Евгений Лукин

Бал

был

бел

Сколько потеряла «большая литература», когда присвоила жанровой прозе ярлык недолитературы, лучше всего понимаешь, читая Евгения Лукина. Лукин — так называемый фантаст. Любимец цеха, лауреат чуть ли не всех жанровых премий. С кем только ни сравнивают его критики: Твен! Зощенко! Салтыков-Щедрин! Гоголь! — невольно выдавая секрет: в фантастических сериях Лукин издаётся по фантастическому же недоразумению.

Поэтическая его ипостась известна меньше: соответствующее сообщество просто-напросто не в курсе. А зря. Стоило Лукину один раз оказаться номинированным на поэтическую Гумилёвскую премию, и он получил гран-при. Так что, как сказал другой фантаст и поэт Олег Ладыженский — «Не мне беда, ребята, вам беда». Впрочем, совсем несложно исправить эту досадную ошибку.

«Бал был бел» — пятый и самый полный поэтический сборник Евгения Лукина. В него вошли песни и стихи, написанные почти за четыре десятилетия. Мы гордимся тем, что именно издательству «БастианBooks» выпало сделать читателям этот подарок.

I. Стихи разных миллениумов

«Глупейшее из положений…»

Глупейшее из положений:

сидишь — и на свою беду

перебираешь череду

былых побед и поражений.

Всё чепуха. Зато грехи,

не послужившие уроком,

подчас припомнишь ненароком —

и получаются стихи.

2005

Проруби зеркал

«Государство, которому я присягал, мертво…»

Государство, которому я присягал, мертво,

а взамен — минимаркеты, храмы, сиянье митр,

не захват заложников — стало быть, взрыв метро.

Ощущение, что попал в параллельный мир.

Нет, не то чтобы я хотел вернуться туда,

где никто тебя не продаст, а всего лишь сдаст,

но понять бы, какого дьявола, господа,

вы при всём при том говорите, что я фантаст!

2004

Ничего нового

Такая оживает мумия,

такие страхи перед нами,

что мы, спасаясь от безумия,

былыми грезим временами.

Как будто бы в грядущем побыли

и возвращаемся к началам,

где Пушкин пишет о Чернобыле,

хотя зовёт его анчаром.

2005

«Правда, хлынувшая сплошь…»

Правда, хлынувшая сплошь,

довела до беспредела,

но уже взялась за дело

созидающая ложь:

будет нравственный подъём,

будут храмы и парады,

а потом во имя правды

всё по новой долбанём.

2005

Круг замкнулся

В итоге Гражданской войны

друг другу мы стали равны —

и начали горько тужить,

что всем одинаково жить.

Тогда мы вождей дорогих,

чтоб каждый стал выше других,

низвергли — и ну горевать,

что каждыми всем не бывать.

2005

«А ты представь, что этот мир…»

А ты представь, что этот мир

никто не создавал.

Торчит какой-нибудь кумир —

Перун или Ваал.

Его уста обагрены,

прищур неумолим —

и никакой на нём вины

за то, что мы творим.

2010

Жанры

Умён или юродив,

в трагедии ты — труп.

В комедии — напротив:

живёхонек и глуп.

И вот с улыбкой Будды

читаю до утра

трагедию Иуды,

комедию Петра.

2004

«Никого не удивит…»

Никого не удивит,

ничему не огорчится

бездуховный индивид,

что на мусорке харчится.

Вязы цвета отрубей.

Тополиные снежинки.

Возле бака воробей

прыгает, как на пружинке.

За оградой купола

на известном учрежденьи —

и гласят колокола

о духовном возрожденьи.

2005

«Добро не выстроит хором…»

Добро не выстроит хором,

не выслужит жезла́,

не назовёт себя добром —

в отличие от зла.

Куда б тебя ни завело,

на сходку, на погром,

пойми, что зло и только зло

зовёт себя добром.

2005

«Господь! Карая по заслугам…»

Господь! Карая по заслугам

наш человечий раскардаш[1],

Ты иногда за недосугом,

ну, скажем так, не довоздашь.

В итоге бед — всего лишь бездна,

а счастья — целая щепоть,

и мне по-прежнему любезна

Твоя рассеянность, Господь.

2007

«Когда Ты говорил: «Да будет свет»…»

Когда Ты говорил: «Да будет свет», —

Ты знал уже, что станется в Беслане?

Прости меня, но это не ответ,

что, дескать, люди виноваты сами, —

их не было ещё под небесами,

когда Ты говорил: «Да будет свет!»

2005

«Всё изменилось. Все сошли с ума…»

Всё изменилось. Все сошли с ума

непроизвольно и одновреме́нно.

И только вам, старинные тома,

до переплёта наши перемены.

Теперь вообразите, как я рад

тому, что те же до последней фразы вы.

Перечитай меня, «Хаджи-Мурат»,

перечитайте, «Братья Карамазовы».

2005

«Живи, земля, покуда я живой…»

Живи, земля, покуда я живой.

И, как бы ты простор ни распластала,

пойми: довольно дырки ножевой

вот здесь, меж рёбер, чтоб тебя не стало.

Живи, земля, покуда я живой.

2006

«Солдаты редко пишут мемуары…»

Солдаты редко пишут мемуары.

Зато их часто пишут полководцы.

Поэтому значенья Божьей кары

нам никогда постичь не удаётся.

2006

«У тебя, драгоценный, мания…»

У тебя, драгоценный, мания:

чуть придумаешь три строки —

и бежишь искать понимания

разумению вопреки.

Ты же всё-таки не в Японии,

где чаи с лепестками пьют.

Вот и радуйся, что не поняли,

потому что поймут — убьют.

2006

«Этакие страхи!»

Этакие страхи! Только, знаешь, страхи

не спасут, не сгубят.

Всё равно зарубят топором на плахе.

Или не зарубят.

Видел, как на бойне пуганая лошадь

сизый глаз таращит?

Всё равно потащат каяться на площадь.

Или не потащат.

Так чего ж ты бьёшься, голубочек белый,

и о чём печёшься?

Что с тобой ни делай, ты ж не отречёшься.

Или отречёшься.

2007

«Ежели не стыдно, покажись мне…»

Ежели не стыдно, покажись мне

из невероятных лабиринтов,

кто меня удерживает в жизни,

дёргая за ниточки инстинктов.

Жить и жить во что бы то ни стало,

жить, хотя развязка очевидна…

Слышь, друган! Из тучки, из астрала —

покажись мне, ежели не стыдно.

2006

«Когда, прощаясь с бытиём…»

Когда, прощаясь с бытиём,

мой друг хрипит, теряет разум,

поверю ли расхожим фразам

о милосердии Твоём?

Пойду поговорю с попом —

пусть убедит красою слога,

что да, помучишь, но немного,

зато помилуешь потом.

2007

Апокалиптическая

Погляжу я на жизнь с горькою усмешкой:

неудачи, долги, творческий облом,

и луна что ни ночь выпадает решкой —

ну хотя бы разок выпала орлом!

Нет, не та, ах, не та сторона медали

обернулась ко мне, всё отобрала.

Видно те, кто умней, решку загадали,

ну а я, дурачок, выдумал орла.

Помню: лето, дворы, майка наизнанку,

потому что нырять бегал на Урал.

Говорили мальцу: не играй в орлянку.

Не послушал малец — вот и проиграл.

Это тем, кто умней, благостная сытость,

это тем, кто умней, знания даны,

что луна никогда не сумеет выпасть

чем-нибудь, окромя этой стороны.

Все коны отданы, но один за мною.

Оберут догола, даже до мослов,

а потом поглядят: что это с луною?

И привет, Иоанн, здравствуй, Богослов!

2007

«Вся жизнь моя, как черновик, поперечёркана…»

Вся жизнь моя, как черновик, поперечёркана.

Не я черкал, свидетель Бог, не я черкал.

Хороним молодость мою, Серёжу Пчёлкина, —

и полотном закрыты проруби зеркал.

А мы-то думали: бессмертны — и ни разу ведь

не усомнились вплоть до этого числа.

Да нам глаза бы завязать и не развязывать,

а мы зачем-то закрываем зеркала.

Ну вот и брошены три при́горшни — и этим вся

враз перечёркнута земная лабуда.

Теперь не встретимся уже, а если встретимся,

то там, где лучше не встречаться никогда.

Какие, к дьяволу, дела, какие принципы,

когда и в скверике не выпьем из горла́?

Такая жизнь, что запереться, затвориться бы

и занавесить простынями зеркала.

1995–2007

Кризисная задорная

Доводилось ли бывать

вам на пилораме?

Суматоха — будто в храме

при царе Хираме[2].

Впрочем, завтра не вставать —

мы уходим бастовать,

перекинувшись херами

со штрейкбрейхерами.

У забора залегла

лужа дождевая.

Зубоскалит душевая,

не переживая,

что не взвизгнет, весела,

циркулярная пила,

древесину, как живая,

пережёвывая.

Шлите Первое Лицо

в нашу глушь лесную —

пусть воссядет одесную,

мать его честную!

Я Лицу скажу в лицо

триединое словцо —

всю программу обосную

антикризисную.

Задолбал, скажу, ети,

громкими речами!

Завтра выйдем с тягачами

да тряхнём плечами,

перекроем все пути —

вот тогда и покрути

ситуацию ночами

с Абрамовичами!

2009

«По стеклу ползёт, как слизень…»

По стеклу ползёт, как слизень,

тусклый дождь. И кто в ответе,

что единственную жиз(е)нь

растранжирил на две трети?

Продремал, проговорил,

прокутил, проволочился.

Все ошибки повторил.

Ничему не научился.

Но пока в запасе треть,

да и мышцы не обдрябли,

дай мне, Господи, успеть

наступить на те же грабли!

2001

Экзистенция

Предположим, кредит исчерпан

или просто накрылась льгота —

и стоишь ты с отверстым гры́злом,

поминая едрёну вошь.

Был ты, надо сказать, ущербен,

а лишили тебя чего-то —

и, гляди-ка, проникся смыслом,

даже знаешь, зачем живёшь.

2004

«О державе, о нас…»

О державе, о нас

и о Господе Боге

размышляя не раз,

обнаружил в итоге,

что владыкам земным

поклоняться не надо,

что до Господа им —

как ГУЛАГу до ада.

2009

«Не выношу естественный отбор…»

Не выношу естественный отбор —

он породил меня и мне подобных.

Не потому ли с юношеских пор

я так люблю зверушек допотопных?

Не за размах длины и ширины —

за те черты, благодаря которым

зверушки эти были сметены

с лица Земли естественным отбором.

2010

«Растолкуй мне, солдат, до того как убьёшь…»

Растолкуй мне, солдат, до того как убьёшь:

почему в Карабахе, в Найроби

ты идёшь на войну, как идут на грабёж, —

в чёрной маске и клоунской робе?

Почему не играют в тебя пацаны,

предпочтенье отдав детективу?

Почему, повествуя о буднях войны,

ты затылком сидишь к объективу?

Впрочем, знаю заранее, что поглядишь,

как бы дуло в упор поглядело,

и, затвор передёрнув, меня убедишь,

что война — благородное дело.

2008

Однако

Ну да, совдеп[3], разгул комбеда[4],

рабочий бос, крестьянин гол,

однако ратная победа —

не Порт-Артур, а Халкин-Гол.

Ну да, штрафбат подобен аду

и позади заградотряд,

однако выстоял блокаду

не Петербург, а Ленинград.

Ну да, святыней мировою

объявлен Николай Второй,

однако слава за Второю,

а не за Первой мировой.

2010

Старые фотографии

— О, что это за милое дитя,

коленопреклонённое во храме?

— Да то же, что десяток лет спустя

тот самый храм кромсало тракторами.

— А это, что плюёт в иконостас,

а образа взирают темнолицо?

— Да то же, блин, что требует сейчас

стереть плевки и вместе помолиться.

— А ты-то, ты! Твоё-то где мурло

среди бесценных фотодокументов?

— Да как-то в головёнку не взбрело —

ни храмов не ломал, ни монументов.

2010

«Сам-то я не видывал воочию…»

Сам-то я не видывал воочию,

но зато слыхал со стороны,

будто войны, кризисы и прочее

бесподобно смотрятся с Луны.

Да, возможно. Что ж тут небывалого?

И природа тоже непроста:

подойдёшь — взаимопожиралово,

чуть отступишь — снова красота.

2010

«Учись у природы»…

«Учись у природы». Что ж я,

не видывал червяка,

которого птичка Божья

уродует, как в ЧК?

Казалось бы: что безгрешней

орешка семи вершков?

Воюет и он с черешней

на уровне корешков.

Не будучи извращенцем,

в суждениях прям и прост,

пернатый приму освенцим

и лиственный холокост.

А вы, болтуны, уроды

и дамочки-травести,

учились бы у природы,

как надо себя вести!

2008

«Жить надо так, как будто смерти нет…»

Жить надо так, как будто смерти нет,

иначе будет вечная агония —

носи тогда браслеты из циркония

и чти расположение планет.

Прикидывай со страхом: в ад ли, в рай?

А ну как нет ни ада и ни рая?

Пока живёшь, живи, не помирая,

и, помирая, слышь, не помирай.

2008

«Чем искушать планиду…»

Чем искушать планиду,

вникая в смысл жизни,

ты лучше цианиду

возьми и дербалызни.

Пойми, что так ли, эдак,

а на своём веку ты

нарвёшься напоследок

на чашечку цикуты.

2008

«Жить осталось — на чём моталось…»

Жить осталось — на чём моталось.

Отнесут — и вся недолга.

Потому-то каждая малость

мне особенно дорога.

Потому-то не так и плохо

житиё моё вытиё.

Взять эпоху. Черна эпоха.

А не будет ведь и её.

2004

Обиженное эхо

«Экой ты взъерошенный, угрюмый…»

Экой ты взъерошенный, угрюмый —

не иначе, рукописи жёг.

Плюнь, оденься, выйди — и подумай:

будет ли ещё такой снежок?

Будет ли ещё такое благо

в нашей южной слякотной глуши?

Целый двор — как белая бумага.

Плюнь, вернись, разденься — и пиши.

2006

Весна ледовитая

В проулках искорка роится,

не отступают холода,

хотя пора бы и пролиться

ручьям расплавленного льда.

Придя с морозу от обедни,

включи камин и не блажи:

твоё ли дело, чем намедни

достали Боженьку бомжи?

2006

«Весна идёт на штурм…»

Весна идёт на штурм. В дырявых маскхалатах

по балкам залегли угрюмые снега.

Они обречены. И нету виноватых,

что так и не пришла на выручку пурга.

Бросалась на прорыв в бессмысленной отваге

и пала вся как есть. Теперь вот их черёд

устало отползать в канавы и овраги.

Весна идёт на штурм. И пленных не берёт.

2009

«Как похожи дача и кладбище!»

Как похожи дача и кла́дбище!

Те же грабельки, тот же прах.

И весна-то не припекла ещё,

а звучит перекличка птах.

И могилки-то схожи с грядками,

и быльё неизвестно чьё,

и горбатится за оградками

старичьё одно, старичьё.

2008

«Прикинешь: чернее сажи…»

Прикинешь: чернее сажи

маячит небытиё.

А вроде весна всё та же —

как прочие до неё.

Пернатые скандалёзы:

«Чивик! — говорят. — Чивик!»

А крона-то у берёзы —

как пушкинский черновик.

2007

«Местность то пасмурна, то ясна…»

Местность то пасмурна, то ясна.

Голого тальника свежий йод.

Поезд идёт на север. Весна

то настигает, то отстаёт.

2005

«Влажные морские небеса…»

Найдёнышу

Влажные морские небеса.

Вставшие на цыпочки леса.

Сталь балтийской медленной волны.

Со стеклянной искрой валуны.

В рощах желторотая листва

голосит о смысле естества.

И, бредя по берегу вдвоём,

понимаем, для чего живём.

2004

Сушь

Подёрнутое ряской озерцо.

Ни дать ни взять — шагреневая кожа.

Так съёжилось, что вскорости, похоже,

сравняется с землёй заподлицо.

Не громыхнёт в превыспренних пророк.

Не упадёт желанная дождинка.

И, может быть, останется ложбинка.

Одно отличье, что не бугорок.

2006

«Не от Творца, не от скупщика душ…»

Не от Творца, не от скупщика душ —

стыдно сказать, от плотины зависим.

Вот и стоит рукотворная сушь

над белизною песчаных залысин.

Волга слепит равнодушней слюды.

Ни рыболова на отмелях этих.

Только цепочкою птичьи следы,

словно гулял одинокий скелетик.

1995

Утро

Идиллическая дрёма.

Дровяной чердачок.

Чёрную дыру проёма

застеклил паучок.

Ни греха ещё, ни страха.

Где тут зло? Где добро?

Расплеснёт шальная птаха

голоска серебро.

А потом проснётся йеху,

врубит музыку, враг,

и обиженное эхо

отбежит за овраг.

2006

Отвычка

Подсекая линька

на прозрачной запруде,

три недолгих денька

я не видел вас, люди.

А теперь повстречал —

и гадаю в печали:

то ли я одичал,

то ли вы одичали.

2004

«Чья незримая рука…»

Чья незримая рука

в небе лепит облака?

И старательно ведь лепит —

не иначе, на века.

1995

«Живу, городской лицедей…»

Живу, городской лицедей,

вдали от больших поселений

среди трясогузок, сиреней

и ржавых до хрупкости крыш.

Чем меньше встречаешь людей,

тем больше от них впечатлений,

и тем впечатленья нетленней,

чем реже о них говоришь.

2004

Ноктюрн

Запруда. Ворох лунных стружек.

Сверкает всё, что встарь сверкало.

По ноготкам прибрежной ряски

бежит серебряная дрожь.

И оратории лягушек

гремят на уровне Ла Скала,

причём гремят по-итальянски —

и ни черта не разберёшь.

2007

Осень живописная

Не таит природа сроду

ни сюжета, ни морали.

Роща — будто о природу

спьяну кисти вытирали.

Рядом пентр[5] в ажиотаже.

Бровь крута, как коромысло.

Видно, вышел по пейзажи —

ищет ракурса и смысла.

2004

«Сумерки бродят врозь…»

Сумерки бродят врозь.

Светится допоздна

розовая насквозь

тёплая желтизна.

Все догорим дотла —

что сожалеть о том!

Осень ещё светла.

Слякоть придёт потом.

2005

«Осенний скверик цвета мышки…»

Осенний скверик цвета мышки —

во всём невзрачном естестве.

И ни души. Лишь воробьишки

в опавшей возятся листве.

Взлетят, как будто грянул в сквере

наоборотный листопад, —

и ты замрёшь, на миг поверя,

что время двинулось в откат.

2005

«Север. Сумерки белёсы…»

Север. Сумерки белёсы.

Не сверкать в ночи Денебу.

Бродя чёрные берёзы

по мутнеющему небу.

И откуда-то берётся,

повторяясь неустанно,

что и я, как те берёзы,

поброжу да перестану.

2009

«Отыскав себе в глуши уголок…»

Отыскав себе в глуши уголок,

завязались две души в узелок.

Сизый в измороси лог. Камыши.

Лето кончилось. Пиши эпилог.

2005

Бал был бел

«Призрачно голубел…»

Призрачно голубел

в окнах вечерний Краков.

За исключеньем фраков

бал был бел.

Люстры поколебал

воздух волной тугою.

Право, пурга пургою

бел был бал.

Бог тебя не забыл —

рёк: «Бери, человече,

дар стихотворной речи:

бал, бел, был…»

2003

«По лексиконам лазаю…»

По лексиконам лазаю

трудолюбивым ёжиком,

трясусь над каждой фразою,

над крохотным предложиком,

а критик не смущается —

и так же обращается

с моим произведением,

как Фрейд со сновидением.

2005

Хорошее отношение к голубям

Когда я вижу, что на мой балкон

опять нагадил некий Голубь Мира,

а может быть, и вовсе Дух Святой,

к чему гаданья: он или не он

сейчас воркует с нежностью эмира,

пленённого невольницей простой?

Когда он, ясно видимый отсель,

то тянет шею типа Нефертити,

то делает из бюста колесо,

я навожу пневматику на цель,

а там — летите, пёрышки, летите

и передайте Пабло Пикассо,

что он — неправ.

2004

«Мечтают все от мала до велика…»

Мечтают все от мала до велика:

кирпич, которым били по морда́м,

для следствия — не больше чем улика,

а в грёзах — составная Нотр-Дам!

Хотя мечта и рушится с годами,

но не рубите, хрупкую, сплеча,

сказав, что нет изъяна в Нотр-Даме —

есть море морд, просящих кирпича!

2006

«Был народ потому…»

Был народ потому

образцом морали,

что тираны ему

воли не давали.

Эка прорва охран!

Я ж себе не ворог…

Тем и дорог тиран,

тем-то он и дорог!

2004

К вопросу духовности

Перестаньте вы о духе!

Тут намедни собачонка,

понимаю, с голодухи,

но прикончила курчонка.

Мы за ней — и на запруде

отобрали еле-еле.

Я смотрю, не только люди

даже звери озверели!

2004

«Стрижка ли, брижка, примерка ли…»

Стрижка ли, брижка, примерка ли

злобен, морщинистолик,

что ты там делаешь в зеркале,

мумия, зомби, старик?

Судя по шортикам, маечкам,

пёстреньким более чем,

жил бы и жил себе мальчиком,

но отражаться зачем?

2007

«Сплошь и рядом говорю сгоряча…»

Сплошь и рядом говорю сгоряча.

Вот, пожалуйста, хандрой обуян,

я обидел моего палача —

я сказал ему, что он грубиян.

Понимаете, несдержанный нрав

у меня ещё с младенческих пор.

Объясниться бы, сказать, что неправ.

Поздно, батенька, пора под топор.

2007

«За что её мы судим, ваша честь?»

За что её мы судим, ваша честь?

За то ли, что любовью воспылала

и не смогла, наивная, учесть,

насколько хрупки интеллектуалы?

Прижав его к колонне животом,

расстёгивая пуговки, она там

такого натворила, что потом

остолбенел патологоанатом.

И пусть интеллигент как таковой

весьма не одобряется народом —

куда страшнее то, что ненароком

случается по страсти роковой.

2006

«Ощущаю протест…»

Ощущаю протест,

не въезжаю в упор,

то есть напрочь и начисто:

если мир — это текст,

то каков же забор,

на котором он значится?

2006

Паломник

Кириллу Еськову[6]

Брошу всё, немного похудею

и отправлюсь в дальние места,

где когда-то злые иудеи

заказали римлянам Христа.

Возле храма старого побуду,

вспоминая древний детектив,

где конкретно кинули Иуду,

смехотворно мало заплатив.

И в церковном пении услышу,

глубоко вникая в тропари[7]:

«Сё обрёл ты истину и крышу,

только беспредела не твори!»

2004

«Для меня разделяются люди…»

Для меня разделяются люди

не по званию, не по лицу:

продаёшь — уподоблю Иуде,

создаёшь — уподоблю Творцу.

И, как следствие, Искариоту

поклониться готов у крыльца,

если только возьмёт на работу

исхудавшего злого творца.

2010

«У храмовых дверей…»

У храмовых дверей

торчу верстою некою

и мысленно кумекаю

с пасхальным куличом:

«Итак, один еврей

другого продал третьему.

Теперь в аду гореть ему.

Но я-то тут при чём?»

2005

Бездуховное

И всего-то лишь треть проехали,

впереди — двадцать два часа.

За окном играют прорехами

паутинчатые леса.

Бесов, что ли, бы, как при Пушкине,

из-за лесу понаползло…

Но под тучами под припухшими

ни бесёныша — как назло.

Пусто, пусто в окрестном хворосте,

и чего уж там говорить,

если вечные наши горести

даже не на кого свалить!

Взяв на станции пойла тусклого,

воблу-матушку раскроя,

буду слушать, как ступка мускулов

вхолостую толчёт кровя.

16.11.04–10.05.07

«Вместе с колыханием купав…»

Вместе с колыханием купав[8],

берестою, пеньем петуха

сгинешь ты, Россия, прикопав

своего последнего лоха.

Вместе с пятиглавьем золотым,

озерцами, кряканьем утят

вся как есть достанешься крутым,

а они тебя не пощадят.

2006

Возмездие

Увлечённый своим огородом,

то взрыхлю, то из лейки полью.

А не я ли на пару с народом

продал Родину злому жулью!

И никто-то меня не уроет,

потому что такой же урод.

Впрочем — видишь? — летит астероид.

Это камешек в мой огород.

2005

Творческий кризис

«Что стоишь, как на́долба[9]?

Бережёшь штаны?

Тему, что ли, надобно?

Все разрешены!»

Не втолкуешь неучам:

то-то и оно,

что писать-то не о чем —

всё разрешено.

2005

Скептик

Бородёнка моя озимая

будто в заморозки седа.

Я не верю уже в незримое,

да и в зримое не всегда.

Вникнешь более или менее

и — тудыть твою растудыть! —

зарождается разумение,

что не может такого быть.

2005

Мажорное

Понапрасну говорят,

что гордиться нечем:

вон космический снаряд

приинопланечен!

Возгордимся же судьбой,

рыжая собака,

возле нашего с тобой

мусорного бака!

2004

Луковки (2004–2011)

«Чёрт знает что начертано судьбою!»

Чёрт знает что начертано судьбою!

Какое тут возможно торжество

в борьбе и с миром, и с самим собою?

Их — двое, а меня — ни одного.

«Я потому сижу под вязом…»

Я потому сижу под вязом,

а не под крымским кипарисом,

что гражданином быть обязан

не где хочу, а где прописан.

«Ничего не тонет в Лете…»

Ничего не тонет в Лете —

аж в глазах рябит.

Всё в отцов играют дети,

всё кричат: «Убит!»

Отмазка

Жил бездумно и бестолково

наподобие Хлестакова.

Кто же создал Тебя такого,

что меня Ты создал такого?

Антиалкогольное

Прикроет Правительство наши гулянки.

Никак не вколотишь в торец ему,

что это жене изменяют по пьянке,

а Родине — только по-трезвому.

«Я советскую власть, господа…»

Я советскую власть, господа,

обожаю, поскольку тогда

денег не было ни у кого,

а теперь — у меня одного.

«Молодой провозвестник идей…»

Молодой провозвестник идей

говорит, что он верит в людей.

Сколько ж нужно бабла огрести,

чтобы веру в людей обрести?

«Говорят, «совок» был пошлым…»

Говорят, «совок» был пошлым,

неприятности таящим,

но, когда пугают прошлым,

значит страшно в настоящем.

«Отстроим последний храм…»

Отстроим последний храм,

спалим последнюю ГЭС —

и сгинет советский срам

из-под родных небес.

Проповедникам

Как вы там сладкоголосо

ни трактуйте белый свет,

вера — это не ответ,

а отсутствие вопроса.

«Ну куда ни сунешься — везде…»

Ну куда ни сунешься — везде

ротозеи, жаждущие чуда,

и любому — что Христос, что Будда,

лишь бы прогулялся по воде!

Что в итоге

Питая туземцев дебелых,

снабжая часами, трусами,

устали от бремени белых —

и стали туземцами сами.

«Свойство праведного гнева…»

Свойство праведного гнева

таково,

что убьёшь, а скажут: «Эва!

Не того!»

«Устремившись к западным вершинам…»

Устремившись к западным вершинам

и достигши западных вершин,

смерим нашу Родину аршином —

и как раз получится аршин.

Тавтология

Занимаясь тем

сам не знаю чем

я живу затем

чтоб понять зачем.

Всевышнему

Коридоры амбулаторий.

Скоро, видимо, убывать.

Объявил бы Ты мораторий,

прекратил бы нас убивать.

«Жируй, Европа толстокожая…»

Жируй, Европа толстокожая,

а мы — на внутренних весах —

уже достойны Царства Божия

в отдельно взятых небесах.

«В головёнку ржаву…»

В головёнку ржаву

не приходит, видно,

что за сверхдержаву

будет сверхобидно.

Предвыборное

Пропаганда, пропаганда…

Сплю — и вижу старину,

где единственная банда

контролирует страну.

«Дураки и дороги, что мы выбираем…»

Дураки и дороги, что мы выбираем,

даже если они беда,

всё равно неразрывны с отеческим краем,

как берёзка и лебеда.

Частушка

Прилетит метеорит,

о планету грянется.

Всё, естественно, сгорит,

а Чубайс останется.

Орально-этическое

Мадам, не прячьте чувств!

По мнению Христа,

не оскверняет уст

входящее в уста.

Правдоискателям

На суету сует,

прошу вас ради бога,

не проливайте свет —

его и так не много.

Чисто филологическое

Таинственный родительный падеж,

приют внезапных множественных чисел!

Вот, скажем, зло. Ему, подозреваю,

так одиноко в прочих падежах…

Современник

Опять скулит! А не его ли

освободили от неволи?

Уймись, дурашка: ми́нут годы —

освободят и от свободы.

Победителям

Разъяв страну, вы были говорливы:

ну слава богу, скинули обузу!

Примите же с восторгом эти взрывы —

поминки по Советскому Союзу.

Глас народа

Да огнём они гори,

эти добрые цари!

Обожаемый злодей,

приходи и володей!

Дамы

Флакончик с приворотцем у Таиски,

рунические знаки на Татьянке…

Хреновые вы были атеистки —

хреновые вы стали христианки.

«То, что мы построим мир иной…»

То, что мы построим мир иной

и достигнем европейских уровней,

слышал я при партии родной

и при демократии двоюродной.

Осеннее утро

Такой туман, что не видать

ни губернатора, ни мэра,

ни президента, ни премьера…

Такая, братцы, благодать.

Поиски вагона

Нумерация проста —

начинается с хвоста

и при этом крайне редко

простирается до ста.

«Пару строк сложил…»

Пару строк сложил

на мемориал:

«Умирал — как жил.

Жил — как умирал».

Страдание

Помолюся у кивота[10],

попою на крылосе[11] —

и забудется, что льгота

Родиной накрыласи.

«Спасут ли нас нефть и уран…»

Спасут ли нас нефть и уран,

когда с перекосом основа:

при этакой прорве дворян —

и ни одного крепостного?

«Вот уложит меня на матрас…»

Вот уложит меня на матрас

карачун неминучий —

Боже правый, уверую враз,

только долго не мучай!

Очевидцы

Так порой напрягут

эти братья по разуму!

И не лгут ведь, не лгут —

просто помнят по-разному.

«Ты не поздно ли, Володя…»

Ты не поздно ли, Володя,

начал думать о народе?

Это раньше был народ,

а теперь — наоборот.

«Вот полыхнёт оно огнём…»

Вот полыхнёт оно огнём —

и в окончательном развале

не сразу даже и поймём,

что Президента Митькой звали[12].

«Покажите-ка грядущее…»

Покажите-ка грядущее…

как-то сшито бестолково…

и расцветочка гнетущая…

А другого никакого?

«Добро должно быть с кулаками…»

Куняеву[13]

Добро должно быть с кулаками

до той поры, пока народ

у них рабочими руками

своё добро не отберёт.

«Когда во храме Артемиды…»

Когда во храме Артемиды

вдруг обнаружится растрата,

взамен служителей Фемиды

разумней вызвать Герострата.

Царскосельская статуя

(подражание)

Урну из рук изронив, об утёс её дева разбила —

видно, тогда и пропал триста один бюллетень.

Размышления на стрежне

То ли мало было водки,

то ли Стенька не таков,

чтобы выбросить из лодки

недовольных казаков…

Перспектива

Снова станет населенье

из бандитского советским

и пойдёт на поселенье

по местам по соловецким.

У истоков веры, или Трудное детство человечества

Сама растила мальца

Природа-Мать-Одиночка —

и трудно винить сыночка,

что выдумал он Отца.

«Мэры, губернаторы, премьеры…»

Мэры, губернаторы, премьеры

устремили взоры в небеси.

Сколько веры, столько и карьеры

на святой чиновничьей Руси.

Безродный

От Камчатки до Экибастуза

всюду я презрением облит,

гражданин Советского Союза,

проще говоря, космополит.

«Оду? Оды не осилю…»

А. П.

Оду? Оды не осилю.

Где нам, сиволапым!

Чтобы так любить Россию,

надо быть арапом.

Медведосокол

Жирику

Полюбила сокола,

стройного, высокого.

Добралася до мудей —

а они от ведмедей.

Куриный грипп

Был бульончик в обычай,

а ныне — чаёвничай…

Почему же он птичий?

Почему не чиновничий?

Обыватель

Не убил ни одного душмана,

не бомбил ни одного Кабула…

Так теперь мучительно и больно

за бесцельно прожитые годы!

Прикол

Ни волов, ни ослов.

Детки умерли. Горбишься каменно.

— Улыбнитесь, Иов!

Вон туда. Это скрытая камера.

И тут обули

Думала б ты заранее,

лапотная Евразия!

Платят за вымирание

мало до безобразия.

Совет

Поскольку власти

во власти власти,

скажите: «Здрасьте», —

и не вылазьте!

«Пытаюсь вникнуть в существо…»

Пытаюсь вникнуть в существо

задачи этакого рода:

как уничтожить воровство,

не уничтоживши народа?

«То ли у них, ребята, этакая харизма…»

То ли у них, ребята, этакая харизма,

то ли в башках дуплисто у пресловутой братии:

глянешь на демократа — хочется коммунизма,

глянешь на коммуниста — хочется демократии.

«К бритым ли прибиться мне или к седым?»

К бритым ли прибиться мне или к седым?

Как теперь вести себя и при ком?

Не хватало глупости быть молодым —

не хватает мудрости стать стариком.

«Заходя во храм со свитою…»

Заходя во храм со свитою,

в колокольном звоне плавая,

что ж вы все такие сытые,

если все такие правые?

Цензура

Вопрошал Пилат Христа:

«Что есть истина?»

Дальше — пропуск в три листа,

что естественно.

Отцы и дети

Ты, распятый в терновом своём венце

за чужие грехи и горе,

да о том ли Ты говорил Отце,

что младенчика жёг в Гоморре?

«Я похож на кирпич…»

Я похож на кирпич

из какого-то зданья —

он его очертанья

пытался постичь.

«Ни бабок не срубя…»

Ни бабок не срубя,

ни почестей, ни вилл,

всю жизнь искал себя.

Нашёл — и удавил.

Завещание

Во лжи и фальши

иного дня

живите дальше,

но без меня.

II. Из сборника «Чёртова сова» (2004)

«Ты перед тем, как вешаться, сперва…»

Ты перед тем, как вешаться, сперва

поговори (живём-то однова!) —

и выйдет, что ни в чём ты, если честно,

не виноват — планида такова…

За то, что жив, спасибо вам, слова,

слова, слова, а совесть бессловесна —

молчит и смотрит, чёртова сова!

2001

Скажи, что ты жива…

«Прав Ты, о Господи, трижды прав…»

Прав Ты, о Господи, трижды прав

в этом обвале бед,

но разреши обратиться в прах —

сил моих больше нет.

Прав Ты, и кара Твоя проста:

в белый смертельный сплав

слиты время лёгких растрат

и время тяжких расплат.

Трижды прав Ты, но в муке дня,

который там, впереди,

Господи, убивая меня,

любимую пощади!

1976

Пруд. Зима

В глубоком чёрном льду

ветвистые расколы

прозрачно-известковы,

и я по ним иду.

А было — шли вдвоём,

ещё живые оба,

и завитком сугроба

кончался водоём.

2003

«Скорлупка бигуди…»

Скорлупка бигуди.

Пылятся кружева.

Послушай, разбуди,

скажи, что ты жива.

Такой подробный бред —

до складочки по шву.

И пачка сигарет

лежит — как наяву.

1996

«Вот и осень с позолотцей…»

Вот и осень с позолотцей.

Всюду тонкий запах тленья.

Крашу крестик, правлю тризну,

разговариваю с твердью.

Самому ещё придётся

отвечать за преступленье,

именуемое жизнью

и караемое смертью.

2002

«Ах, какого защитника дал тебе добрый Господь!»

Ах, какого защитника дал тебе добрый Господь!

В беспощадные ночи, когда подбиваешь итоги,

вновь приходит на помощь весёлая сильная плоть,

и убийца по имени совесть уходит с дороги.

Но когда твою плоть на глазах твоих скормят земле

и шагнёт к тебе совесть с застывшей усмешкой безумца,

ты ещё затоскуешь, дружок, о кипящей смоле,

раскалённых щипцах и зазубренных тяжких трезубцах.

1995

«Над рекой, над кручей яра…»

Над рекой, над кручей яра,

начиная клокотать,

шла гроза — как Божья кара

или Божья благодать.

Полыхая белокрыло,

шла по сутолоке вод —

и уже не важно было:

воскресит или убьёт.

2003

«Вот и кончен поединок…»

Вот и кончен поединок. Навсегда.

Впереди ещё какие-то года,

слёзы пьяные да карканье ворон.

На зубах скрипит песчинка с похорон.

1996

Теперь уже недолго…

«Будут ли тому причиной войны…»

Будут ли тому причиной войны

или наступленье тяжких льдов —

мы уйдём. Земля вздохнет спокойно,

распрямляя шрамы городов.

Разве это не издёвка злая:

пробуя на ноготь остриё,

взрывами и плугами терзая,

люди звали матушкой её!

Из окна — запруженная Волга.

Берега в строительной пыли.

Ждёт Земля. Теперь уже недолго.

Мы уходим. Мы почти ушли.

1978

«Мне снятся сны, где всё — как наяву…»

Мне снятся сны, где всё — как наяву:

иду проспектом, что-то покупаю.

На кой я чёрт, скажите, засыпаю —

и снова, получается, живу?

Я эту явь когда-нибудь взорву,

но не за то, что тесно в ней и тошно,

и даже не за подлость, а за то, что

мне снятся сны, где всё — как наяву!

1997

«Когда ты предаёшься хлопотам…»

Когда ты предаёшься хлопотам

в толпе таких же человечин,

внутри нашёптывает кто-то там:

«Ты, парень, случаем, не вечен?

Со страхом или с умилением,

но пережил ты, спору нету,

любовь, Отечество, миллениум…

Осталось пережить планету».

2003

«Забавно сознавать, но Робинзон-то…»

Забавно сознавать, но Робинзон-то —

в тебе. Не на рисунке. Не в строке.

Куда ни глянь, враньё до горизонта,

и ты один на малом островке.

Что остаётся? Верить в милость Божью,

когда волна пугающе близка,

да подбирать обкатанные ложью

обломки истин с белого песка.

1998

«Ужасен русский Бог…»

Ужасен русский Бог. Услужлив русский бес.

Один — молчит, другой — не умолкает,

словами сыплет, локотком толкает —

по долгу службы, что ли, отвлекает

от грозного молчания небес?

2004

«Ничего мы не обрящем…»

Ничего мы не обрящем —

только темечко расплющим,

пребывая в настоящем

и мечтая о грядущем.

Не дури, едрёна вошь!

Рок тебя не проворонит.

Здесь ты все-таки живёшь,

а в грядущем — похоронят.

2002

«Когда возвратишься в пустую…»

Когда возвратишься в пустую

бетонную гулкую клеть,

где лампа горит вхолостую

и где предстоит околеть,

ты лепет воды в туалете

прими за журчанье ручья —

и нет уже каменной клети,

и вновь боевая ничья!

2002

Белая усадьба

«Неба серое болотце…»

Неба серое болотце.

Влажная стена.

У балкона чайка бьётся,

будто простыня.

Бедолага, шаромыга[14],

марлевый испод.

Это утро. Это Рига.

Это Новый год.

1995

Белая усадьба

Людмиле Козинец

Ох, упрям! Сижу в кабаке.

Сыт и пьян, и нос в табаке.

То ли песня вдалеке,

то ли где-то свадьба…

Штоф вина на столе пустом

у окна, а в окошке том —

над господским над прудом

белая усадьба.

Сыр да бор да негромкий сказ,

мол, недобр у барыни глаз —

привораживает враз,

хуже не сказать бы…

Черти пьяные, вы о ком?

Я-то с барыней не знаком!

Ну а сам взгляну тайком

в сторону усадьбы.

Что ж, колдунья, твоя взяла!

Грош кладу я на край стола.

Углядела, повела…

Век тебя не знать бы!

Волшебством ты и впрямь сильна:

я в шестом кабаке спьяна́,

а в окошке вновь она —

белая усадьба…

1992

«Я к тебе уже не приду…»

Я к тебе уже не приду.

Никогда тебе не спою.

Оставайся в своём раю —

я останусь в своём аду.

Иногда лишь приснится сон:

позолота старинных книг,

за окошком — прибоя стон

и раскинувший крылья бриг.

Я бы мог за тобой пойти

в чёрный ад под вороний грай.

Только в рай не могу, прости,

потому что не верю в рай.

Наша жизнь — как прокля́тый круг

из предательств и суеты.

Иногда лишь приснится вдруг

всё, о чём говорила ты.

Выбирай тут, не выбирай —

не раздвинутся створки врат.

Да и рай твой — лишь с виду рай,

а присмотришься — тот же ад.

Я к тебе уже не приду.

Не бывать нам с тобой вдвоём.

Я останусь в своём аду.

Оставайся и ты в своём.

Иногда лишь приснится сон…

1993

«Как ты там, за рубежом…»

Далии Трускиновской

Как ты там, за рубежом,

у стеклянных побережий,

где февральский ветер свежий

так и лезет на рожон…

Та ли прежняя зима

в городках, где даже тюрьмы

до того миниатюрны,

что уж лучше Колыма…

Ты в моём проходишь сне

мостовой черногранитной

за новёхонькой границей

в новорожденной стране.

Взять нагрянуть невпопад

в город вычурный и тесный

под готически отвесный

прибалтийский снегопад.

Ты откинешь капюшон,

на меня с улыбкой глядя.

Растолкуй мне, бога ради:

кто из нас за рубежом?

1994

«Так неистово светла…»

Далии Трускиновской

Так неистово светла

грань весеннего стекла,

что хотел бы жизнь растратить —

да растрачена дотла!

Четвертованная грусть.

Четвертованная Русь.

Я к тебе через границу

и ползком не проберусь.

Кружевные берега

да непрочные снега —

всё как есть перечеркнула

полосатая слега[15].

Вот и водка налита,

да какая-то не та:

вроде пробую напиться —

не выходит ни черта.

Колобродит у окна

одичалая весна.

Впору гибнуть за Отчизну,

хоть и бывшая она…

1993

«Счастье, выглянув едва…»

Счастье, выглянув едва,

обернулось пьяным бредом.

То ли предали слова,

то ли я кого-то предал.

Цве́та крови и чернил

грязь и ржавчина в горниле.

То ль кого похоронил,

то ль меня похоронили.

Безнадёжное «зеро».

Где же адская бумага,

петушиное перо,

опереточная шпага?

Год любви любой ценой —

вот и всё, о чём просил бы.

Как ты выдуман, Хромой,

беспощадно и красиво!

1980

Найдёныш

«Точно не твою судьбу, но чью-то…»

Точно не твою судьбу, но чью-то

одарил Господь, попутал бес.

Краткое, свершившееся чудо.

Больше не предвидится чудес.

Говори что надо и не надо,

только о случившемся молчи.

В чёрном кофе кубик рафинада —

белый домик раствори в ночи.

1997

«Пересыпан городок…»

Пересыпан городок

снегом, будто нафталином.

Утро зимнее, пошли нам

лучезарный колобок.

После вьюжных веретён

пусть мигнёт румяным веком,

по заоблачным сусекам

добрым Боженькой метён.

2003

Иней

Идите к чёрту, господа,

прямыми стройными рядами —

и возраст вашими годами

не измеряйте никогда!

Нам, слава богу, не до вас,

когда мы, рук не разнимая,

глазеем на январский вяз,

а он цветёт, как вишня в мае.

2002

«И постигаешь в размышленьи праздном…»

И постигаешь в размышленьи праздном,

что чувство, полыхнувшее из тьмы,

сравнимо лишь со старческим маразмом,

когда и впрямь становимся детьми.

Прилично ли, скажите, в наши годы

по скверу, взявшись за руки, брести,

где скалят зубы взрослые уроды,

которым часто нет и двадцати?

2008

«Нет, никогда уж нам не стать…»

Нет, никогда уж нам не стать

ни патриархом, ни матроной:

пропустишь миг определённый —

и возраста не наверстать.

Нужна особенная стать,

авторитет, по крайней мере,

учить на собственном примере,

как можно этакими стать.

2004

«Ещё жива отзывчивая плоть…»

Ещё жива отзывчивая плоть.

Ещё чудит, петляет колея.

Поистине всемилостив Господь,

когда щадит такую тварь, как я.

Самовлюблённый жадный упырёк,

что я творил! И что я говорил!

А Он меня не только уберёг —

Он мне с тобою встречу подарил.

1997

Фарфоровая речь

«Моя пятидесятая весна…»

Моя пятидесятая весна

перебирает ивовые плети,

как будто на пятидесятилетье

неладное задумала она:

«Вот эта розга, — пробует, — длинна,

та — коротка, а тоненькие эти

и вовсе не откликнутся в поэте…

Когда бы в молодые времена!»

2000

«Метафора — намёк…»

Метафора — намёк

на то, что всё похоже:

и ветреный денёк,

и рваная рогожа,

и рожей за пенёк

задевший друг Серёжа

везде одно и то же,

а нам и невдомёк.

2009

«Человек интересен, когда ему нечего делать…»

Человек интересен, когда ему нечего делать,

а иначе он скучен и прост, как деталь агрегата:

вычитает из ста восемнадцати семьдесят девять,

отправляется спать поздновато, встаёт рановато,

исправляет косилку, поскольку грядёт косовица[16],

сочиняет статью о полезных сортах маринада.

И кончается жизнь. И не то чтобы там удавиться,

а подумать-то некогда: «На фиг мне всё это надо?»

2010

«Согласно индийским гультяям…»

Согласно индийским гультяям[17],

любое деяние — зло.

А я уродился лентяем —

и, стало быть, мне повезло.

И, стало быть, спрошенный небом,

скажу, незапятнанно бел:

«Не брал. Не участвовал. Не был.

Нескладные песенки пел».

2003

Фон

Не давать им пряников!

Отхлестать орешником!

Из-за этих праведников

я считаюсь грешником!

Повстречаешь — тресни-ка

в лоб зелейной скляницей!

Из-за этих трезвенников

я считаюсь пьяницей!

Стих утоплен в вермутах.

Стро́ки — нищета и сушь.

Из-за этих лермонтовых

я и не считаюсь уж!

1995

«Звуки пошли не те…»

Звуки пошли не те —

глу́хи, невнятны, ту́пы.

Яблоки в темноте

падают — словно трупы.

Вот и сижу в саду,

внемля недобрым звукам.

Скоро ведь упаду

с тем же коротким стуком.

2003

Взбаламученный сонет

Н. Л.

Проспект — и ни единого мента,

хотя обычно по менту на рыло.

Остолбенел. Накрыла немота.

Потом надежда робкая накрыла.

Неужто впрямь? Неужто белокрыло

взбурлило небо, и легла, крута,

архангела разящая пята?

Слабо́ легавым против Гавриила.

Его пята — надгробная плита.

А ты мне что намедни говорила?

Мол, не молись, не выйдет ни черта…

Ты погляди, какая лепота!

И улица лежит, не пронята

ни трелию, ни топотом мента.

1997

Складуха

Хуже злого костоеда[18] зарубежный Кастанеда,

и мосол, как кастаньета, жалко щёлкает в коленке,

и черновики нетленки между томом Короленки

и записочкой от Ленки затаились в аккурате

в том бумажном зиккурате, что воздвигся у кровати,

угрожая покарати мощным оползнем культуры —

житием Бонавентуры, редкой книжицей «Уйгуры»

и запиской этой дуры: дескать, где мой Кастанеда?..

1996

«Достаётся нынче правдам…»

Достаётся нынче правдам —

травят как хотят!

Я сижу любуюсь прайдом

рыженьких котят.

Что мне правды! Что мне травли!

Помыслы просты,

как мелькающие в травке

рыжие хвосты.

2003

«Тает жизнь в осеннем шелесте…»

Тает жизнь в осеннем шелесте,

усыхает, как лоза.

У меня вставные челюсти

и безумные глаза.

Скальте, скальте зубы юные!

Нет бы скальда поберечь

за глаза его безумные

и фарфоровую речь!

2001

«Заклубились беды вороньём…»

Заклубились беды вороньём.

Да и ладно!

Съеду я куда-нибудь в район

Таиланда.

Там, в густом тропическом саду,

с загибона

я, пожалуй, как-нибудь сойду

за гиббона.

2003

«Век растрачен…»

Век растрачен. Родина украдена.

В жёлтой прессе — перечень разборок.

Общество — бессмысленная гадина —

давит тех, кто мил тебе и дорог.

Поселить бы их в отдельной рощице

где-нибудь в районе Балашова…

И возникнет маленькое общество —

точное подобие большого.

2003

«Не поймёшь, что с тобою сталось?»

Не поймёшь, что с тобою сталось?

Вынь аптечку. Прими фестал.

Это старость, а не усталость —

не настолько уж ты устал.

Вот и принял. Теперь постой-ка,

вновь живым себя ощути.

Хорошо бы устать настолько,

чтобы сам захотел уйти.

2009

«Не говори, что счастье мнимо…»

Не говори, что счастье мнимо,

сиди и пей себе коньяк

за то, что жизнь проходит мимо,

как невнимательный маньяк.

2003

После обыска

Не дай мне Бог…

А. Пушкин

Была, я знаю, веская причина

сказать: «Не дай мне Бог сойти с ума».

Чудовищна застывшая личина,

и неприятны жёлтые дома.

Зато, когда подобие ГУЛАГа

воссоздаёт Отчизна-Перемать

и в доме шмон, — какое это благо

глядеть и ничего не понимать!

2003

Это кем же мы были…

«Помню: книжки рубили…»

Помню: книжки рубили —

аж плахи трещали.

Это кем же мы были,

если нас запрещали?

Уличали. Свистали.

Политику шили.

Это кем же мы стали,

если нас разрешили?

2002

Ни прозаик, ни поэт…

Ни прозаик, ни поэт.

Ни бунтарь, ни обыватель.

Ни пощёчин, ни объятий.

Ни конфузий, ни побед.

И сидишь — незнамо кто,

биографию итожа,

ну а там одно и то же,

то есть то же, но не то.

2002

Дилетантство

До чего бесцеремонно

осень красок наметала:

от незрелого лимона

до румяного металла!

Этот лист как будто в мыле,

тот коричнево-кукожист.

Вот бы автору вломили

в Академии Художеств!

2002

Мифология

Пегас начинал, к примеру,

простым боевым конём —

помог одолеть Химеру

тому, кто сидел на нём.

Стоптал её с полнаскока,

нахрапом ошеломив.

Сказать не могу, насколько

мне нравится этот миф!

Эллада от нас — далече.

К тому же с теченьем дней

пегасы пошли помельче,

страшилища — покрупней.

Пропорции и размеры

иные, чем в старину:

химеры — так уж химеры,

аж морда на всю страну!

Пугайся их, не пугайся,

но древле, теперь и впредь

иначе как на Пегасе

Химеру не одолеть.

2002

Пловец

Что с классиком меня роднило?

Я гимны звучные слагал

и, правя тяжкое кормило,

челна ветрило напрягал.

Но вихорь злой взревел в фиорде,

и мне, Господнему рабу,

ветрилой хрястнуло по морде,

потом кормилой по горбу…

1984

Памятник

Exegi monumentum

Здесь памятник стоял — превыше пирамиды,

но по нему прошла народная тропа.

Из праха чуть видны чугунные ланиты,

а метрах в двадцати — чугунная стопа.

Здесь памятник стоял — куда прочнее меди,

красуясь на манер известного столпа.

Но что же от меня останется в предмете,

когда по мне пройдёт народная тропа?

1992

Реализм

Проклятый быт, старания утроив,

мне сочинять мешает не впервые.

Не успеваю полюбить героев.

В итоге — падлы. Прямо как живые.

2002

Рифма

Видений дар и жар холодных числ —

невнятно всё, но вот в житейском гаме

два слова перекликнутся слогами —

и мир внезапно обретает смысл.

2003

«Возопишь, ударяя в грудь…»

Возопишь, ударяя в грудь,

или в рот наберёшь воды —

обязательно с кем-нибудь

ненароком сомкнёшь ряды.

И такого наговорят —

не докажешь ведь ни хрена…

У меня один только ряд.

И шеренга — тоже одна.

1995

Классики и современники

Какое счастье: при свече

творить во славу русской речи

и лечь на снег у Чёрной речки

при секунданте и враче!

Ни секунданта, ни врача —

убит каким-то нижним чином

по незначительным причинам,

а то и вовсе сгоряча…

1995

«Слова — достойны, речи — гладки…»

Слова — достойны, речи — гладки,

и всё не врубимся в одно:

что гений — это недостатки,

каких нам сроду не дано.

Дразня, круглятся, что орехи,

из безупречной шелухи

их гениальные огрехи

и гениальные грехи.

1997

Проза

Убить героя — значит пощадить.

Заметьте: чем талантливей прозаик,

тем он героя медленней пронзает

событьями, затем чтоб ощутить

в подробностях и боль его, и трепет.

Так вот: дышу надеждою простой,

что жизнь мою задумывал и лепит

не Достоевский. Даже не Толстой.

2000

«Да, вырождается москаль…»

Да, вырождается москаль:

утрачен стыд, барыш возжаждан.

И мне твердят: «Не зубоскаль,

но исправляй своих сограждан!»

Легко сказать! Грустят в пыли

Крылов, Державин… Если даже

они исправить не смогли —

то мне-то, грешному, куда же!

2000

«В соседней камере спроси…»

В соседней камере спроси

иль у ОМОНов:

писатель, скажут, на Руси —

один Лимонов.

У остальных и стиль, и прыть,

и морды глаже,

но как-то не за что закрыть —

не за слова же!

2002

«На округу пала изморозь…»

На округу пала изморозь,

в том числе — на груду мусора,

превратя в произведение

ювелирного искусства.

Постоял над ней, задумавшись,

член Союза литераторов —

и сложил четверостишие

о призвании поэта.

2004

«Перед книжною горой…»

Перед книжною горой

суетится покупатель —

и забавный показатель

выявляется порой:

чем трусливее герой —

тем отважнее читатель,

чем трусливее читатель —

тем отважнее герой.

2002

Из Книги перемен

«Мир — сотворён. Границы — отвердели…»

Мир — сотворён. Границы — отвердели.

Который раз по счёту сотворён?

И, верно, не на будущей неделе

очередной великий сдвиг времён.

И потому-то думается людям,

что неизменен будничный уклад.

И мы живём. И мы друг друга судим.

И кто-то прав. И кто-то виноват.

Сумеем ли за малое мгновенье

понять, что ни один из нас не прав,

когда Господь для нового творенья

смешает с глиной контуры держав?

1979

Прихожанин

Когда ты в достопамятное лето

бежал до храма полторы версты

и, отрясая пепел партбилета,

учился верно складывать персты,

представил я пришествие ислама,

когда, от пепла нового чумаз,

ты опрометью выскочишь из храма,

прикидывая, как творить намаз.

2004

«Встаёт освобождённое дерьмо…»

Встаёт освобождённое дерьмо

над Родиной моей девятым валом,

смывая монументы и дома.

Теперь уже, конечно, всё равно,

но чем, скажите, жизнь плоха была вам

в стране порабощенного дерьма?

1992

Вольнодумец

Ты за непрочными дверьми

отважно спрашивал: «А на фиг мы?»

Но, раз ни ссылки, ни анафемы, —

хотя бы водочки прими.

Эпоха нынче такова,

что за язвительные вольности

уже не шлют в глухие волости,

зато закусочка-то — а?

2004

«Сменили строй — как имя-отчество…»

Сменили строй — как имя-отчество,

а изменились ненамного:

тогда — обожествляли общество,

теперь — обобществляем Бога.

2002

Неудачник

Сорок лет я прожил сдуру

этаким манером:

собирай макулатуру

юным пионером,

на субботники вылазий

летом и зимою,

никаких внебрачных связей —

спи с одной женою.

«Ни единого прогула!»

«Всё преодолеем!»

Чтоб тебя перевернуло

вместе с мавзолеем!

1993

Защитник

Ты принимаешь новую присягу.

Невольный трепет жил.

Трёхцветному служи отныне стягу,

как красному служил.

Поверя в седовласого мессию

и в святость новых уз,

ты точно так же сбережёшь Россию,

как уберёг Союз.

1996

«Было чувство пустоты…»

Было чувство пустоты,

были разные мытарства,

но зато, казалось, ты

чем-то лучше государства.

А теперь твердишь одно,

пониманьем убиваем:

«Мы не хуже, чем оно,

обуваем, убиваем…»

2003

«Как вышибают клин?..»

Как вышибают клин? Путём иного клина.

А руку моют чем? Как правило, рукой.

Когда во всех полках исчезла дисциплина,

в святых церквах процвёл порядок — и какой!

Вы думаете, зря вощёные полы там?

Вы думаете, зря поются тропари?

Плох тот митрополит, что не был замполитом!

И плох тот замполит, что не митрополит!

1995

«Чёрт становится богом, а чёт превращается в нечет…»

Чёрт становится богом, а чёт превращается в нечет.

Говорили: «оазис», теперь говорят: «солончак».

Или вот саранча… Ну всю жизнь полагал, что кузнечик!

А при виде кузнечика злобно цедил: «Саранча…»

Тут и раньше непросто жилось, а сейчас-то, сейчас-то!

Ты к нему — с кочергой, а тебе говорят: «Со свечой!»

Бизнесмены! Родные! Кузнечики нашего счастья!

Это ж я по незнанию вас называл саранчой…

1993

Судорога памяти

Как подумаешь про то, что

водка только для поминок,

на лотках одна картошка…

А теперь — зайди на рынок!

Друзы жёлтые бананов

прямиком из Гваделупы.

И сияют баклажанов

негритянские ланиты.

Что ни цитрус — пышет жаром

или нежно-фиолетов.

Очевидно, что недаром

продал ты страну Советов.

2004

«Зачем, скажи, крамольну оду…»

А. П.

Зачем, скажи, крамольну оду

слагал ты, дерзостный юнец?

Ну получили мы свободу —

и осознали наконец,

что только будучи рабами

творили славные дела…

И ловим праздными губами

утраченные удила.

2002

Бойцы вспоминают

(декламируется с обидой в голосе)

Вероятно, провал

в головёнке у него —

говорит: не предавал

никогда и никого!

А «телеги» в обком,

подписавши «Краевед»,

кто катал прямиком?

Ну а я уже в ответ…

Ишь цветёт! Анемон!

Хоть бы капельку стыда!

Это я, а не он,

никого и никогда!

2003

Нытик

Вместо Ленина строго

смотрит мученик-царь.

Все поверили в Бога,

остальное — как встарь.

И о чём ни проси я —

нет участья ни в ком.

Как была ты, Россия,

так и будешь совком.

2004

Оптимист

В лоне Божеской любви

не житьё — фантастика!

А попробуй поживи

при советской власти-ка!

Чуть разжился — хвать-похвать! —

в камере потом ищи.

Трудно было воровать

без Господней помощи.

2004

TV

Ты помнишь: смотрели, зверея,

от Нальчика до Волочка

на то, как четыре еврея

пилили в четыре смычка.

А нынче глядишь: Хакамада,

и тет- с нею Познер — а-тет.

Не надо! Не надо!! Не надо!!!

Уж лучше скрипичный квартет…

2004

Причитание

Эпоха, увы, утопла.

Тонула при нас, а мы-то

глазели стозевно, обло,

похмельно и неумыто.

И каждый, с кем нынче квасим

из пластиковых посудин

не Разин и не Герасим —

и, стало быть, неподсуден.

Стрезвею. Мордень умою.

Зерцало протру от пыли.

Княжною или Мумою,

но мы её утопили.

2004

Обломки самовластья

Созерцая граффити

Сограждане! Родимые! Вылазьте!

Мечта воплощена:

одни кругом обломки самовластья —

и наши имена!

2002

«История, достойная Рабле…»

История, достойная Рабле:

бросались крысы в водяную муть.

И столько было их на корабле,

что он внезапно перестал тонуть.

Вокруг меня мильён крысиных морд,

и в зеркале такой же мизерабль[19].

Вот хлынем мы однажды через борт —

тогда, глядишь, и выплывет корабль.

2002

«У меня и у державы…»

У меня и у державы

отношения шершавы,

как наждак или броня.

Рву бородушку скуржаву[20] —

так обидно за державу!

А державе — за меня.

От обиды яснооки,

шлём взаимные упрёки,

как снаряды на Кабул:

кто из нас кого пьянее,

кто из нас кого дурнее,

кто из нас кого обул…

1999

Русская идея

Рынок? Вера? Ни хрена!

Только грозная година

соберёт нас воедино,

как в былые времена.

И, бедою сплочены,

от Европы до Китаю…

Я тебе попричитаю

«Лишь бы не было войны»!

2002

Пожелание

Дорогие мои привереды,

золотые мои правдолюбцы,

дай вам Бог не дожить до победы

долгожданных своих революций!

Лучше вёрсты сибирского тракта,

приговор, пронимающий дрожью,

чем увидеть, как горькая правда,

побеждая, становится ложью.

2001

Патриотическое

В упоении правоты,

коль прикажет Россия-Мать,

буду вспарывать животы,

и стрелять, и хребты ломать.

И без разницы: поп-распоп,

инородец или дебил —

буду всех выводить в расход,

кто не слишком ее любил.

2001

«Покажите идиота…»

Покажите идиота,

чтобы на Руси

ради лжи убил кого-то —

Боже упаси!

Ну и мы, конечно, рады,

что под крик «держи!»

нас убьют во имя правды —

не во имя лжи.

1995

«Когда глядим на гусеничный строй…»

Когда глядим на гусеничный строй

из окон сотрясаемых квартир,

пугающе загадочен герой,

зато вполне понятен дезертир.

Суровым размышленьям предана́,

куда послать, на что употребить,

гори ты синим пламенем, страна!

Мне проще быть убитым, чем убить.

2003

Pro et contra

Кто-то лупит в амбразуру

по небритому брюнету.

Но зато возьмём цензуру —

ведь теперь цензуры нету!

Груды книжного товара

громоздятся офигенно.

Ты достоин гонорара.

И достоин гексогена.

2003

«Если Русь вам дорога…»

Если Русь вам дорога

от природы,

не пускайте дурака

в патриоты!

2002

На будущее противостояние с Америкой

Возвращайся к мирной жизни, чечен.

Шашка требует надёжных ножон.

Был ты с нами воевать обречен,

а теперича ты нам не нужон.

Отдыхай. У нас другой супостат,

о котором и мечтать не моги!

Всё Отечество замрёт на постах,

а шагнёт — так только с левой ноги.

Но не зря тебя мы брали в рожны[21],

разметав непротивленцев-зануд,

ибо, кореш, без войны да вражды

позабудешь, как Отчизну зовут!

Будь лоялен. Ремонтируй трамвай.

В амбразуры забивай пенопласт.

Только больше ничего не взрывай!

Да тебе уже никто и не даст.

2003

Речитатив

— Ой, не верь чеченцу!

Именем Аллаха

он тебе кинжалом

голову отрежет!

— Опасайся русских!

Помолясь во храме,

приползут на танках

и тебя зачистят!

— А ведь было время…

— Замолчи, безумец!

Мы тогда с тобою

были бездуховны!

2002

Как бы хокку

Расстреляю чеченца.

Чеченец отрежет мне голову.

Будет внукам о чём вспоминать.

2002

Ворчун

Жена родная визави,

страна родная.

И обе требуют любви,

меня шмоная.

Мне говорят: «Терпи, дедусь!

Молчи, не сетуй».

Но гадом буду — разведусь

не с той, так с этой.

1995

«Оскорбил, говорите, Великую Русь?..»

Оскорбил, говорите, Великую Русь?

Поцелуйте замочную прорезь!

Я с Отечеством как-нибудь сам разберусь —

помирюсь ещё с ним и поссорюсь.

2003

«Подобием яркой заплаты…»

Подобием яркой заплаты

на рубище ветхой стены —

впритирку — плакаты, плакаты:

прищуры, клыки, слоганы́.

И что-то в груди шевелится

при виде собак городских:

звериные милые лица,

насколько вы лучше людских!

2004

Записки сумасшедшего

1

Сам и праздную, и тризную,

только в церковь не иду —

по диагнозу с Отчизною

всё никак не совпаду.

2

Привычная пайка больничной баланды,

со шприцами хмурые мордоворотины —

и всё понапрасну: отдельные банды

никак не сольются в понятие Родины.

3

Милый мой, действительность не лечится —

это установлено давно.

Данный бред зовётся «человечество» —

и другого, знаешь, не дано.

4

В этот мир мне верится с трудом.

Почему же верю? Если кратко:

по причине шкурного порядка —

очень уж не хочется в дурдом.

2003–2008

Эзотерика

Смешной чудак под своды крипт[22]

проникнет, мифом очарован,

и расшифрует манускрипт,

который не был зашифрован.

Но ты, страницы вороша,

не зубоскаль подобно Плавту:

когда ошибка хороша,

она вполне сойдёт за правду.

Так кладовщик былых времён,

зарплату от жены таящий,

был не взаправдашний шпион,

но отсидел как настоящий.

2003

Индивидуалист

Обезумевши слегка,

я похож на кулака

тем, что в общее безумье

мне не хочется пока.

2003

Упущенные возможности

Как мне вытравить хотелось

за чертой черту:

робость, глупость, мягкотелость —

словом, доброту!

Я бы стал в юдоли оной

прочим не чета:

умный, смелый, непреклонный —

словом, сволота.

2003

К вопросу о КПД

Доктора толкуют неспроста, вишь,

что у нас под черепом ни зги:

умный мозг работать не заставишь —

мыслят только глупые мозги.

2003

«Что ты сделал, Адам!..»

Что ты сделал, Адам! Ты зачем откусил от плода?

Ну-ка выплюнь немедленно… Всё. Проглотил, дурачок.

И прошла от желудка по телу волной теплота.

И ужалила правда огромный от страха зрачок.

Вспоминаешь теперь, как ты утром ломал деревца,

как вчера изобидел супругу, банан отобрав?

Откусил от плода — посмотри на себя, стервеца!

Ах, не знал, что неправ? Но теперь-то узнал, что неправ!

Думал, сладко Богам? Знанье — тяжкое бремя, Адам.

А ведь жил без греха, без оглядки, что твой гамадрил.

Я ж тебе говорил, чтоб не смел прикасаться к плодам!

Говорил или нет? Ты не хнычь, отвечай! Говорил?

Ну так что Мне теперь? За тобою ходить по пятам?

И следить, как бы вдруг ничего на тебя не нашло?

А ступай-ка ты, знаешь, в голодные земли, Адам, —

и трудись до упаду, чтоб не было сил ни на что.

2003

«Он, по-моему, с юмором, Тот…»

Он, по-моему, с юмором, Тот,

чьи пути неизменно таинственны, —

каждый раз, добираясь до истины,

я в конце нахожу анекдот!

2003

«Пуган хыкою, лыком шит…»

Пуган хыкою[23], лыком шит,

заплутавши в добре и зле,

ненавижу всё, что кишит, —

человечество в том числе.

Разве только вот воробьи…

2003

Юности

Раковая клеточка

бегала по тропочке,

а вокруг обширная

опухоль цвела…

«Цыц ты, малолеточка! —

шлёпнули по попочке

да ещё обшикали: —

Стой, пока цела!»

Обижают деточек!

Но сдержи рыдания:

скоро минут сроки и

вырастешь как раз,

чтоб для новых клеточек

в дебрях мироздания

проложить широкие

трассы метастаз!

2003

Этажи

Нескладуха

Мир становится с годами

не яснее, но теснее:

с тем сидел на первой парте,

с этой вовсе переспал…

Вскинешь голову — знакомы

и судья, и заседатель!

Значит, все-таки посадят.

Не стрелять же другана…

1989

Зной (Автобус № 23)

Солнце бьёт отвесно, точно посох,

в бритый череп, как в пяту Ахилла.

И ползёт на четырёх колёсах

братская стеклянная могила.

Как же вы грешили, бедолаги!

Сколько вам ещё столетий надо

проползти в стеклянном саркофаге

энным кругом огненного ада!..

1988

Комариное

Ах, упырчик!

Пара крылышек легка.

Я пупырчат,

словно борт броневика.

По коленям —

как заклёпки, пузыри.

Где ты, Ленин?

Залезай — и говори!

1995

Этажи

Седьмой. Починяют душ.

Шестой. Изменяет муж.

Пятый. Матерный хор.

Четвёртый. Шурует вор.

Третий. Грохочет рок.

Второй. Подгорел пирог.

Первый. Рыдает альт.

Всё. Долетел. Асфальт.

1990

Метеолирика

Пузырьки, легки, как пробки,

скачут по реке,

словно ожили заклёпки

на броневике.

И в промоинах миражных

зришь среди дождя

броневик в стальных мурашках,

а на нём — вождя.

1994

Окраина

Сквозь дыру в облаках,

явно с бодуна

вся, как мы, в синяках

пялится луна.

Погуляем втроём

под собачий лай.

Уж такой тут район:

вломят — и гуляй!

2000

Глубинка

В кадке лёд. Отвердела улица.

Сверху — небо чёрно-лиловое.

У штакетника зябнет курица —

одноногая, безголовая.

Хорошо ей там, в оперении,

под крыло завернувши голову:

ни молений о похмелении,

ни февральского злого олова.

2000

Жертва общения

Ковыляю по аллее,

словно содомит:

влезли в душу без елея —

и теперь саднит.

Клёны влажные, алея,

шепчут: «Не грусти…

Без елея — веселее,

ты уж их прости…»

2004

Баллада

(конспект)

У одного влиятельного дюка

была жена, известная гадюка,

и вот однажды благородный дюк

схватил кинжал, как подобает дюку,

и молча вычел данную гадюку

из общего количества гадюк.

1995

«Люди, люди, скажите, кто вас…»

Люди, люди, скажите, кто́ вас

учит пхаться мешком ребристым?

Попадёшь в городской автобус —

позавидуешь декабристам.

Нет, не ссылке во глубь Сибири,

не гоненьям иного рода —

просто, знаете, страшно были

далеки они от народа.

2001

Там, за Ахероном

Однажды вынесут во двор

мою бесчувственную тушку.

И шестикрылый прокурор

определит на всю катушку.

Сведут в угрюмые места,

где соответствующий климат.

А то, что я любил Христа,

в расчёт, наверное, не примут.

2001

Ноктюрн

Ах, цикады вы, цикады,

насекомые мои!

Ваши трели — как цитаты

из инспектора ГАИ.

По дорогам и посевам

с кочек, веточек, коряг —

трели, трели, будто всем вам

не хватает на коньяк…

1990

«Ракета, если верить интернету…»

Ракета, если верить интернету,

туристов на орбиту подняла.

Угрюмо размышляю с похмела:

«Отмыли всю наличную монету?

Раздели конкурентов догола?

Нам что уже, другого дела нету,

как созерцать из космоса планету

и умиляться, сколь она мала?»

2002

Весна-2003

На скворечьем просторечье

изъясняется ветла.

Дивны Божии дела.

То ли дело человечьи!

Догорает Междуречье.

Скоро выгорит дотла.

2003

Монументальное

Куда судьба тебя ни сватай:

в Торонто или же в Тамбов —

ты вновь вернешься в город статуй,

вооружённых до зубов.

Все изваяния Гранады

стату́ям нашим — до плеча.

В руке разжатой — ни гранаты,

ни автомата, ни меча.

Скучает сердце. Глазу нужен

суровый город вдалеке,

где только Ленин безоружен —

поскольку на броневике.

1999

Гроза

Над перекрестием дорог,

гремя, безумствует пророк.

Он абы как — вдали! вблизи! —

вонзает свой слепящий лом.

Из нас любого порази —

окажется, что поделом.

Илье без разницы, в кого.

Но мне-то, мне-то каково!

1997

Луковки (1991–2004)

«Тот ради славы, тот в избытке мужества…»

Тот ради славы, тот в избытке мужества,

иной в угоду звонкому грошу,

а я который год пишу от ужаса,

что больше ничего не напишу.

«Посмотри: встаёт цунами…»

Посмотри: встаёт цунами

над скорлупками квартир.

Так, разделываясь с нами,

красота спасает мир.

«На дверях сменили код…»

На дверях сменили код.

Не спасло. Звоночек — звяк!

Ладно. Здравствуй, Новый год.

Ты последний или как?

«Новое несчастье накатило…»

Новое несчастье накатило,

повело себя, как Чикатило.

И кричать бессмысленно, понеже

прибегут, помогут, но не мне же!

На паперти

Подай ты нам на прожитво,

страна двуглавого орла,

хотя бы крошечку того,

что ты у нас отобрала!

«Стебли ног отрастя в феврале…»

Стебли ног отрастя в феврале,

вы не рано ль оттаяли, девушка?

Вам бы шейку закутать, да не во что!

Ой, простите, у вас «шевроле»…

«За каким, простите, чёртом…»

За каким, простите, чёртом,

отвергая благодать,

всё воюем да воюем —

нет бы девушек любить!

«Всё грустишь ты о своём, о девичьем…»

Всё грустишь ты о своём, о девичьем,

всё играешь русою косой.

Ночь в окне написана Малевичем,

а сама ты — Паблой Пикассой.

«Заломаю берёзку у брода…»

Заломаю берёзку у брода,

по откосу огнём полыхну.

Ты на мне отдохнула, Природа?

Дай и я на тебе отдохну!

«О чём бы я, ребята, ни трындел…»

О чём бы я, ребята, ни трындел,

меня, как говорит германский гений,

колеблет только звёздный беспредел

и беспредел моих поползновений.

Казнь телевизора

Умри, бормочущая бестия!

Покойся, подлая, во рву!

Куда надёжнее известия,

пропущенные сквозь молву.

Книга джунглей

Солнце — как нао́хрено,

и добычи — до́ хрена:

словит зверя Маугли,

обдерёт — и на угли.

Ночные ламентации

Прикиньте, примерьте — и

стоном застонется:

а ну как бессмертие —

та же бессонница?

«Улучшается память с годами…»

Улучшается память с годами —

мы уже вспоминаем о смерти.

Хоть бы, что ли, кирпич оборвался,

чтобы заново память отшибло!

«Несмотря на вычищенный ствол…»

Несмотря на вычищенный ствол

и на камуфляжную расцветку,

я бы с ним в разведку не пошёл.

Я ж не идиот — ходить в разведку!

Размышления в день независимости

От Петербурга до Оби

никто не сделался безгрешней —

и, как державу ни дроби,

процент мерзавцев будет прежний.

«В нашем нынешнем дерьме…»

Тот — писатель, кто полезен.

Владимир Маяковский

В нашем нынешнем дерьме,

громоздящемся бугристо,

тот писатель, кто в тюрьме.

Остальные — беллетристы.

Попытка к бегству

Эскапизм — стремление уйти от действительности в мир иллюзий или фантазии.

Энциклопедический словарь

Пусть неровен и петлист

путь из нашенского мира:

я не просто эскапист —

я прикончил конвоира.

Объявление

Подвергнув жизнь крутому арбитражу,

но истины в итоге не изведав,

я приглашаю вас на распродажу

изобретённых мной велосипедов.

«Среди разборок и ушу…»

Среди разборок и ушу

в российском тонущем корыте

не я фантастику пишу,

а вы фантастику творите.

Поэзия

Разъявши на случайные слова

себя и мир, мы породили разум —

и вот собрать пытаемся по фразам

всё то, что развалили однова.

«Пожалейте бедолагу…»

Пожалейте бедолагу:

променял житуху целую

на бумагу, на бумагу —

хорошо бы хоть на ценную!

«Оцени оборот…»

Оцени оборот,

интонацию, зык:

чем беднее народ —

тем богаче язык.

Порядок

Разберутся и с ворами:

вышлют на лесоповал

поработать топорами

всех, кто плохо воровал!

«Социализм, возвращайся немедленно…»

Социализм, возвращайся немедленно

в наши места:

лучше травить анекдоты про Ленина,

чем про Христа!

«Не вскрывайте поллитру…»

Не вскрывайте поллитру,

не меняйте программы —

мы продолжим молитву

сразу после рекламы.

Аргумент

Св. Логинову

Безбожник! Пускай ты фразу

отточишь, как багинет[24],

свидетельствую: ни разу

не видел, что Бога нет!

Смыслоискателям

Постигая тору или сутру,

тратишь уйму лишнего труда.

Логика — кратчайший путь к абсурду.

Экономьте время, господа!

«Камера. Тюремный непокой…»

«Свобода есть осознанная необходимость».

Кто-то из классиков.

Камера. Тюремный непокой.

Вроде бы свободы — никакой.

Если ж философски поглядим:

ты — осознан. Ты — необходим.

Праздники

Вроде бы и пить уже невмочь,

но попробуй график поломай:

кончилась Вальпургиева ночь —

а за нею сразу Первомай!

Прохожим

Люди! Осень пришла во дворы,

рдея!

Подскажите же, будьте добры:

где я?

Интервью

— Как вы достигли вершин?

— Признание совершим:

пока я катился на дно,

вершиною стало оно.

Солнечная ванна

Чуть возлёг — и над газоном,

как над головой Дамокла,

что-то лопнуло со звоном,

рухнул дождь, и всё намокло.

Рубаи

Язык кудрявый, матерный, родной,

ты вечен по сравнению со мной:

исчезну я, а ты всё так же будешь

кудрявиться над отчей стороной.

«Не смотри, что я уже седой…»

Не смотри, что я уже седой —

диссида осталась диссидой:

раньше увлекался «Континентом»,

а теперь вот — «Красною звездой».

«Провели бы двести двадцать Митек…»

Провели бы двести двадцать Митек

несанкционированный митинг —

да понабежали из ОМОНа

пятьдесят четыре Парамона…

О путях к сердцу мужчины

Кормит мужа хорошо и много,

никаких превратностей не ждёт…

Да, через желудок есть дорога.

Рассказать, куда она ведёт?

Черни

Вы, в разврате потонувшие,

отойдите, потому что я

не торгую звонкой лирою —

я чулками спекулирую!

«Изрёк Христос, осмеянный жестоко…»

Изрёк Христос, осмеянный жестоко,

что нет в своём отечестве пророка.

Так даже с этим на Руси негладко:

пророки — есть. С Отечеством накладка.

Эстет

Весь во власти мая месяца,

залюбуюсь даже дракою,

при условии что месятся

коммуняка с демокракою.

«Не расстраивайся, старина!»

Не расстраивайся, старина!

Скоро всё опять поменяем.

Сгинут чёрные времена,

станут светлым воспоминаньем.

Объективное

Да, конечно, Стенька Разин

был не слишком куртуазен,

да и пленная княжна

больно, знаете, нежна.

«Голубые наши очи ети!..»

Голубые наши очи ети́!

Удивительная нация мы!

Ну не может Русь без очереди:

не за маслом — так за акциями.

«Не доглядела…»

Не доглядела

Божья благодать:

грешило тело —

а душе страдать?

Голос из динамика

Чего расселся, идиот,

глаза навыкат?

Россия дальше не идёт.

Прошу на выход!

Прокурор

Я бы в строгой сталинской манере

за экономический развал

всем ворам влепил по высшей мере,

ежели бы сам не воровал!

Латинист

Пью в одиннадцать дня

прямо на веранде —

уж такой у меня

модус операнди.

«О Русь! Грядущего росток!..»

О Русь! Грядущего росток!

Взираю на тебя с восторгом.

Здесь Запад снюхался с Востоком

и спился с Западом Восток.

«Поглядите на пахана…»

Поглядите на пахана,

что подносит ко лбу щепоть.

Так за них ещё и Господь?!

Ну тогда нам и впрямь хана!

«Перебирая Борек, Гришек, Вовок…»

Перебирая Борек, Гришек, Вовок,

легко подумать, боже упаси,

что честных главарей преступных группировок

уже и не осталось на Руси.

Уроки тавтологии

Любители анекдота,

поймите мою трагедию:

подходит герой анекдота —

и: «Вставь, — говорит, — в трагедию!»

Назидательное

Ну вот опять пришло чего не ждали.

А ведь фантасты вас предупреждали!

«— Когда в нашем сердце сиял…»

— Когда в нашем сердце сиял

восторг героических дел,

скажи: ты за правду стоял?

— Дурак! Я за правду сидел.

2001

«Брожу и озираюсь допоздна…»

Брожу и озираюсь допоздна:

куда ни плюнь — такие все крутые,

что лучше уж нашествие Батыя,

чем собственная наша крутизна.

«Не брани враля и демагога…»

Не брани враля и демагога,

не кляни державный беспредел:

несть урода, аще не от Бога

нами бы со славой володел.

Итог

Кончилась анархия,

съедена стерлядка.

Думаю: а на хер я

требовал порядка?

III. Из сборника «Дым отечества» (2000)

Золотой застой

Мартен и Расин

(басня)

Под приятную трель клавесина

ежедневно читая Расина,

жил блондин по соседству с мартеном,

по утрам просыпаясь шатеном.

…Ты умойся сперва керосином,

а потом увлекайся Расином.

1988

Строительный этюд

Бухой водитель вывалил вчера

полкузова бетона в бункера.

Никто не всполошился до утра.

Бетон засох. Долбаем бункера.

Растёт обломков сизая гора.

Бетон гудит. Долбаем бункера.

Над нами зной звенит, как мошкара.

В глазах темно. Долбаем бункера.

Глядите все! Поближе, детвора!

Вас это ждёт. Долбаем бункера.

Шло казачьё на нас, шли юнкера…

Разбили их… Долбаем бункера…

1977

Баллада потусторонняя

Невезение фатальное

или чьё-то недомыслие —

только лайнер комфортабельный

пополам переломился.

Из него я с криком выпорхнул,

улетел навстречу моргу.

Жалко только, что не выкрикнул

всё, что думаю, парторгу!

Разумеется, не в курсе я,

где упали наши тушки,

но лежим мы всей экскурсией

на колеблющейся тучке.

Всё кругом белее сахара,

но увидел я — кого же?

Моего парторга с арфою.

С перепугу чуть не ожил!

Тянут ангелы сопранами,

а парторг октавой выше:

мол, на общее собрание,

кто трагически погибши!

Мол, товарищи, попомните:

вы в раю, а не в Ростове,

вы советские покойники —

будьте этого достойны!

Коллектив согласье выразил,

содрогаясь от восторгу.

Ох и мудро ж я не высказал

всё, что думаю, парторгу!

1979

Баллада о браконьере

Строга статья закона и стара:

олень — для королевского стола.

Но вот однажды этого оленя

ударила калёная стрела.

Виновного искали до среды,

но были так запутаны следы,

что встал король и разразился речью

в защиту окружающей среды.

Сказал: «Мы забываемся порой!

Охотой занимается — король.

А если каждый подданый займётся,

то нам придётся завтракать корой!»

А браконьер таился в гуще трав

и думал так: «Король, конечно, прав.

Однажды со стотысячной стрелою

уйдёт олений топот из дубрав…

Но не могу, подлец, жевать мякину,

когда король смакует оленину,

когда кругом такая даль и ширь!..»

Он так решил. Я тоже так решил.

Потом прошли не годы, а века.

Где лес шумел — там плещется река.

А в целом ничего не изменилось:

строга закона старая строка.

И браконьер пиратствует в ночи.

В него ракеты садят скурмачи[25].

А он, родимый, скорчась за мотором,

«казанку» молит: «Падла, проскочи!»

Строга статья закона и стара.

Ему внушает радио с утра,

что по вине таких вот браконьеров

не станет скоро в Волге осетра.

Он думает: «Конечно, это да…

Останется в реке одна вода…

И что печальней может быть на свете

решения народного суда!..

Но как смотреть на голую витрину,

когда обком смакует осетрину,

когда кругом такая даль и ширь!..»

Он так решил. Я тоже так решил.

1980

Песенка впотьмах

(наивная-наивная)

На ГЭС забастовка, полгорода тонет в ночи,

большие турбины вращает вода вхолостую.

Бастуют таксисты. Бастуют зубные врачи.

И только обком никогда-никогда не бастует.

Не пряча обреза, проспектом идет рэкетир,

поскольку менты отказались работать вчистую.

У рынка бастует последний бесплатный сортир.

И только обком никогда-никогда не бастует.

А я, многогрешный, признаться, мечтаю об том,

что как-нибудь утром прочту на воротах листовку:

«Ребята! Свершилось! Бастует родимый обком!»

И все остальные немедля прервут забастовку.

Мы выправим рубль и наладим красивую жизнь,

а если обком осчастливит ещё месячишком,

мы даже построим ему небольшой коммунизм,

посадим туда и показывать будем детишкам.

1990

«Я волнуюсь, читая стихи…»

Василию Макееву[26]

Я волнуюсь, читая стихи:

не слова, а прозрачные слёзы!

Все твердят, что пришли от сохи,

что вчера ещё слезли с берёзы.

О родной вспоминают стезе,

где зады поросли лопухами.

Так и видят себя в картузе

и в рубахе с шестью петухами.

И живут, разрывая сердца

под трамвайно-троллейбусный грохот.

Эх, найти бы того подлеца,

что насильно отправил их в город!

Я найду его. Зол и речист,

я прорвусь через сто кабинетов.

Я в лицо ему брошу: «Садист!

Ты за что же так мучишь поэтов?

Ты же слышишь, как стонет стило!

Здесь их жизнь и больна, и кабальна!

Отпусти ты их с миром в село.

Посади ты их там на комбайны…»

1983

На дачах

Утро. За ночь став лохматее,

выхожу дышать простором.

До рассвета Волга (мать её!)

тарахтела рыбнадзором.

Дачи. Рощи. Степи русские.

И пустые поллитровки.

Сохнут розовые трусики

на капроновой верёвке.

Дунет ветер — затрещат они.

Вот рванулись что есть силы —

и забор, вконец расшатанный,

за собою потащили.

Но прищепка жёсткой чавкою

держит трусики из принципа.

Не лететь им вольной чайкою

над просторами искристыми.

Мысль: судьба у всех почётная.

Не питайте к чайкам зависти,

если призваны подчёркивать

очертанья чьей-то задницы!

1980

Монолог патриота

Что ты смотришь по-разному,

говоришь про топор?..

День Победы я праздновал —

занеси в протокол!

Бормотуха — извергнута.

А напротив, в кустах,

дуб стоит, как из вермахта —

весь в дубовых листах!

А мильтоны[27] застали на

том, что сёк топором…

Так ведь я же за Сталина,

блин, как в сорок втором!

Я и за́ морем Лаптева

их согласен ломать!

Я ж — за Родину-мать его,

в корень с листьями мать!

Я их эники-беники

в три шестёрки трефей!..

А изъятые веники —

это как бы трофей…

1988

Улица Хиросимы

(на известный мотив)

Тротуары выщербились с краю,

на асфальте — выбоины в ряд.

В эту ночь решили самураи

посетить родимый Волгоград.

Но разведка чёртом из шкатулки

подняла уснувший городок —

и пошёл утюжить переулки

броневой асфальтовый каток.

В темноте чернее каракурта

проложили пару автострад —

и себя, родимого, наутро

не узнал родимый Волгоград.

Плыл асфальт, на озеро похожий.

Иногда лишь попадался в ём

ненароком вдавленный прохожий,

потерявший всяческий объём.

Самураи едут на «тойотах»

и, сверкая стёклами очков,

всё глядят на нас на идиотов,

ну а мы — на них на дурачков.

Простывает след от самурая.

В Волгограде стих переполох.

Никакая нынче вражья стая

не застанет Родину врасплох!

1985

Песенка на укушение

Михаилу Шалаеву

От лиловых вершин Копетдага

до жемчужных зубцов Эвереста

раскатилось известие это

над песками шестого помола:

будто члена ЦК комсомола,

делегата двадцатого съезда

и редактора крупной газеты

укусила большая собака.

Было так: возвращались с аванса

вместе с замом дорогой известной,

а зубастая бестия эта

налетела на них косомордо:

«Где тут члены ЦК комсомола,

делегаты двадцатого съезда

и редакторы крупной газеты?»

(А на прочих она не согласна!)

Я прошу вас, товарищи судьи,

точно вычислить время и место,

чтоб она не ушла от ответа,

потому что прямая крамола —

тяпнуть члена ЦК комсомола,

делегата двадцатого съезда

и редактора крупной газеты…

Терроризм неприкрытый, по сути!

Вы заставьте собаку признаться,

с кем в сношеньях была до ареста,

и отправьте на краешек света,

где торосы мерцают у мола,

где ни членов ЦК комсомола,

ни редакторов крупной газеты,

где во сне никому не приснятся

делегаты двадцатого съезда!

1990

Педагогическая поэма

1. Песенка

Тяжёлых туч мохнатая ладонь

накрыла всю окрестность до пригорка.

Дожди, дожди… Деревня — что Лондо́н:

не то Биг-Бэн, не то водонапорка…

Ах, ритмы, рифмы, краски и слова!

Где вы теперь, скажите бога ради?

Я — педагог. И норма такова:

три стопки в день (не водки, а тетрадей)!

В окне — забор, к которому привык.

И вот гляжу с нервической улыбкой,

как пишет непристойность ученик,

причём с орфографической ошибкой.

Понятно всё! Встречал я и не раз

на партах мат в одном и том же стиле.

И пусть не врёт, что это — первый класс!

Там букву «х» ещё не проходили!

Настанет ночь. Я выберусь во двор.

Дрожа рукой, пошарю по карману.

В кромешной тьме нащупаю забор —

и угольком исправлю орфограмму…

2. Хроника

«Итак, начнём! Учебники — открыли…

Отдай фонарь! Отдай. Потом верну…

Итак! За что Тарас убил Андрия

и как нам это Гоголь развернул?

Ответь…» И морды мраморный булыжник

всплывает метра на два предо мной.

Жуёт губами. Ничего не слышно.

Глаза полны собачьею виной.

На предпоследней парте возглас: «Черви!» —

и сдавленный ответ: «Иди ты на!..»

Длинна девица, словно третья четверть,

и столь же безнадёжна, как она.

«Ты будешь отвечать?» Молчит — хоть тресни!

Окаменела, словно истукан.

На предпоследней парте возглас: «Кре́сти!» —

и звяканье бутылки о стакан…

3. Кобыла Майка

Видать, Златая дикая Орда

ударила в крови подковой дробной.

Зачем иначе я ноздрями дрогнул,

узрев явленье этого одра?

Зачем, придав литому телу крен,

я продробил по балке хищной рысью

с одним желаньем: сдвинув шапку рысью,

погнать коня на деревянный кремль?..

Взметнуть клинок и броситься вдогон,

невидимой камчою приударен…

Ах, Майка, друг, зачем я не татарин —

зачем простой советский педагог?..

1972

Если в зону придёт демократия

«Нет, ребята, я считаю, сгоряча…»

Нет, ребята, я считаю, сгоряча

погребли мы Леонида Ильича!

Помер? Мало ли что помер! Что ж с того?

Вон другой Ильич лежит — и ничего.

Тот лежит Ильич, а этот бы — сидел,

оставаясь как бы вроде бы у дел.

И, насупившись, молчал бы, как живой,

покачнёшь его — кивал бы головой…

Я не знаю, что за дурость! Что за прыть!

Лишь бы где-нибудь кого-нибудь зарыть!

Ни носков теперь, ни сахара, ни клизм…

А какой был развитой социализм!

1991

«Всё шло при нём наоборот…»

Всё шло при нём наоборот,

и очень может быть,

что, вздумай он споить народ, —

народ бы бросил пить.

Ещё предположить рискну,

что в те же времена,

затей он развалить страну, —

окрепла бы страна.

Попробуй разорить дотла —

эх, жили бы тогда!..

Но Президент хотел добра.

Вот в том-то и беда.

1992

«Если в зону придёт демократия…»

Если в зону придёт демократия,

как бывало не раз на Руси,

власть возьмёт уголовная братия

с пребольшим уголовным мерси.

1991

«Я лелею пустые бутылки…»

Я лелею пустые бутылки,

я окурки у сердца храню,

я в коробочку прячу обмылки,

сберегая их к чёрному дню.

Но когда проститутке с вокзала

я платил президентский налог,

как-то больно, товарищи, стало

за страну, что любил и берёг!

1990

Диалог

Следователь:

В сарае, где хранится инвентарь,

у вас нашли верёвку из капрона,

большой обмылок и кусок картона

с двумя словами: «Первый секретарь».

Признаетесь, Петров, или помочь?

(пауза)

Не думал я, что вы такой молчальник…

Петров:

А, ладно! Так и быть, колюсь, начальник!

Пишите: выступаем завтра в ночь!

Как раз в канун седьмого ноября…

Сначала — тех, которые с акцентом…

Ребята подзаймутся телецентром…

А нам с Витьком мочить секретаря.

Следователь:

Так что ж ты, падла, морду утюгом?

Который час? Почти двенадцать тридцать!

Витёк уже наверно матерится!

Давай хватай верёвку — и бегом!

1991

Маленькие хитрости

РЕЦЕПТ: берётся коммунист,

отрезанный от аппарата.

Добавить соль, лавровый лист —

и кипятить до демократа.

РЕЦЕПТ: берётся демократ,

замоченный в житейской прозе.

Отбить его пять раз подряд —

и охладить до мафиози.

РЕЦЕПТ: берётся мафио́…

И всё. И боле ничего.

1991

Чисто мужское

1

Гляжу от злобы костяной

на то, что пройдено.

Пока я лаялся с женой,

погибла Родина.

Иду по городу — гляжу:

окопы веером.

Ну я ей, твари, покажу

сегодня вечером!

2

Мне с беседою к Сократу

подойти б!

Пусть не ровня я собрату,

мелкий тип.

Но супруга-то у типа —

а, Сократ? —

хлеще, чем твоя Ксантиппа,

во сто крат.

1993

«Около квартиры…»

Около квартиры

среди бела дня

встретят рэкетиры

бедного меня.

В шествии победном

этих белых дней

стану я не бедным,

а ещё бедней.

1989

В часовой мастерской

Будильник отдавали

с такими вот словами:

«Запчасти — в Ереване,

а там — забастовали…»

Беру его смиренно

и заявляю: «Хрена

получат эти суки

запчасти от базуки!..»

1990

— Бы

Разъединственный раз

ты бы рявкнул: «Вы что там горланите?!» —

и велением масс

очутился бы в нашем Парламенте.

В напряжённые лбы

ты такую речугу им выдал бы,

что хоть на зуб долби,

хоть на мраморе полностью выдолби.

Твой невыспренний слог

изощрила бы правда-скиталица.

Ты бы всё это смог…

Но не сможешь — язык заплетается.

…Мы из глыбы слепой

обязательно памятник вытешем —

всем, ушедшим в запой

и ни разу оттуда не вышедшим!

1991

«Умою физию…»

Я спросил у Язова:

«Где моя дивизия?»

Умою физию,

оглажу пузию.

Мою дивизию

угнали в Грузию.

Жую провизию

и не вылазию.

Увидят физию —

загонят в Азию.

1991

После грозы

Хрустальный мироздания чердак,

построенный из водяных корпускул.

И по асфальту розовый червяк

ползёт, как эмигрировавший мускул.

О Боже мой, какие времена!

Я все прошляпил, про́пил и пролузгал…

Ведь это расползается страна…

И вообще: не мой ли это мускул?!

1991

Отражённый путчист

(басня)

Один путчист,

Плечист,

Речист

И на руку нечист,

Ища, видать, дорогу к магазину,

Забрёл к ручью —

И видит образину

Незнамо чью.

«Эй, — говорит, — ты чья?»

А образина из ручья,

Боясь, видать, людского пересуда:

«Ты! — говорит. — Козёл! А ну чеши отсюда!..»

…Читатель, встретивши его у магазина,

Немедля поступи, как эта образина!

1991

Серый стих

Ты меня сегодня выпер,

ты со мной не выпил старки,

ты, видать, свихнулся, опер,

по причине перестройки!

Я писал тебе о каждом,

я строчил направо слева.

Ночь висела за окошком,

чёрно-сизая, как слива.

Если кто-то грустен, опер,

и тоска в бровях заляжет

(ты ж меня сегодня выпер!) —

кто тебе его заложит?!

Размагнитились магниты

(ты со мной не выпил старки!) —

прибежишь ещё ко мне ты

сразу после перестройки!

1989

Эмигрант

1

Приходило добро с кулаками,

вышибало четыре ребра.

Побреду, упираясь клюками,

в те края, где поменьше добра.

Говорят, что за тем поворотом  —

ни борьбы, ни разбитых оков.

А ещё говорят, будто зло там  —

безо всяких тебе кулаков…

2

Вот он лежит, мурло упрятав

в ладони, мокрые от слёз,

лишён Отчизны и нитратов,

миллирентгенов и берёз.

И в полумгле апартамента,

где каждый гвоздик — эталон,

он видит кепку монумента

и отоваренный талон…

1990–1991

Тост-92

Куранты бьют наотмашь. С Новым годом!

Бутылка водки озаряет стол.

За что мы пьём? За свергнутый народом

семидесятилетний произвол.

За веру в Бога. За свободу слова.

За новый рынок с новою ценой.

За нас. За вас. За гений Горбачёва.

За упокой страны моей родной.

1992

«Нам демократия дала…»

Нам демократия дала

свободу матерного слова,

да и не надобно иного,

дабы воспеть её дела.

1992

Генетическая лирика

1

«Утеплив лапоток онучкою,

дед Ульян вершил пятилетку…» —

И поэтик прозрачной ручкою

ударяет в грудную клетку.

И субтильная грудь поэтика

проминается внутрь от стука…

Ах, генетика ты, генетика!

Буржуазная лженаука!

2

Ну похмелье! Острый нож!

Как ментом, я им заломан!

А газету развернёшь —

и рука ползет за ломом.

Значит я, туды-сюды,

рвусь к прилавку, холка — в мыле!

А тем временем жиды

всю страну уже споили?

То-то Федька-обормот:

морда — чистый рубероид!

Я гадаю, где берёт, —

а его евреи поят!

Не, ребята, чёрный сон!

Зарубежный сектор Газа!

Ну-ка ты, жидомасон,

подойди сюда, зараза!

Ох, достану-доберусь,

за кадык возьму за узкий…

Значит, спаиваешь Русь?

Ну а я тебе — не русский?!

И запомни, Самуил:

у меня два лома дома.

Чтоб сегодня же споил!

А иначе — жди погрома.

3

Ох, доколобродят

те, что по утрам

стороной обходят

православный храм!

Ну-ка поглядели

на таких людей!

Вот на той неделе

некий иудей,

о́б пол синагоги

лоб околотив,

угодил в итоге

под локомотив.

Не хотел растрогать

Господа Христа —

залетел под ноготь

Божьего перста!

Где теперь Гедали[28]?

На сковороде.

Или тот — видали? —

в рыжей бороде:

тору, блин, бормочет,

вовремя постясь…

Всё равно замочит

третья ипостась!

Ну-ка в строй и резвым

шагом в Божий сад!

Кто ещё обрезан —

всё пришить назад!..

4

Кто мы? В нынешней реальности

так решается вопрос:

будут две национальности —

недоросс и переросс.

Тут, лишившись беззаботности,

кто-то, ясно, заблажит.

Мы и их на две народности —

недожид и пережид.

5

Вымирал во время о́но

лютый динозавр —

два, примерно, миллиона

лет тому назад.

Время о́но, время о́но…

(Сердце — стук да стук!)

Ты подумай: два «лимона»[29]!

В каждом — штука штук!

Мне ж расплачиваться завтра!

Слушай, Салимон,

что мы все про динозавра?..

Занял бы «лимон»!

6

Ноги — кривы. Зубы — редки.

Ликом — бюрократ.

Но встают за мною предки,

как заградотряд.

Морды — сизы. Кудри — сивы.

Складки по брылам.

Говорят: «Спасай Россию,

а не то — стрелям!..»

1990–1997

Владимир Ильич Калашников

Поэма

Пролог

Когда эта́жу то, что на́жил,

и роюсь в днях, сердит весьма,

мерещится одна и та же

картина дивного письма:

толпа, студентами влекома,

топочет в сторону обкома,

и кое-где уже смолой

выводят радостно: «Долой!»

Так, необычен и непрост,

пургой бумажною листовок

взлохматив Астраханский мост,

у нас от Рождества Христова

год зачинался девяност…

Глава 1

В каких-то числах января,

презренной прозой говоря,

был в «Огоньке» оттиснут пасквиль

на первого секретаря.

А тот, прости ему Всевышний,

решил послать журнал туда,

откуда все мы с вами вышли,

но не вернёмся никогда.

Центральный орган — в данный орган?

Народ не понял и, крича:

«Мы им покажем, толстомордым!» —

рванул на митинг сгоряча.

И в кабинете Ильича

отчетливо пахну́ло моргом.

Глава 2

Где над фонтаном лепки старой

литые бабоньки парят,

где оборвался Волгоград

ступенчатою Ниагарой

меж белоснежных колоннад,

собрали митинг. Тротуары

продавливались, говорят.

Анипка-воин с аппарата

просил вниманья, лепеча,

что хорошо бы для порядка

почтить молчаньем Ильича.

Толпа же не могла постичь,

который именно Ильич,

и, матюгальники раззявив,

прервали краткий этот спич

штук пятьдесят домохозяек.

Глава 3

Пришёл на митинг демократ.

Привёл с собой родного брата.

Представьте, что у демократа

бывает брат-недемократ.

Недемократ стоял, судача,

а демократ вмешался в гвалт,

но тут случилась незадача:

решили, будто он прибалт.

Никак, бедняги, не прозреем

и вечно путаем, спеша,

обкомовца с архиереем

и с демократом латыша.

Толпа надвинулась, дыша,

и отшвырнула демократа,

и слова, и очков лиша…

Неловко вышло. Грубовато…

Глава 4

Зачем Царицыну театр?

На митинг! Массово! Спонтанно!

Такие сцены у фонтана,

что где ты, дядя-психиатр?

Вот некто в пыжике орёт

о том, что на геройский город

реальный наползает голод, —

а морда шире поперёк…

А вот какая-то супруга,

одна, в отсутствии супруга,

хватает с хрустом микрофон

и, разевая рот упруго,

кричит: «Калашникова — вон!» —

аж известь сыплется с колонн…

Обком! Горком! В отставку! Хором!..

Анипкин, сдвинутый напором

упитанно-голодных дам,

кричит: «Возьму да и подам!..»

Ужо тебе, народный форум!

Глава 5

Созвали пленум. Дивный пленум,

когда в последний свой парад

шёл волгоградский аппарат…

Член переглядывался с членом:

неужто вправду всех подряд

проводят жилистым коленом?..

И оказалось: да. Подряд.

Снуют активные подростки,

многострадальный политпрос

с утра плакатами оброс,

и член бюро на перекрёстке

стоит, безмолвный, как барбос.

И, как положено трибуну,

ступает тяжко на трибуну

Калашников. Его глаза

сокрыты мрачными бровями.

Он жуток. Он бурлит кровями.

Он весь — как Божия гроза.

Глава 6

(отменена)

Глава 7

(и она тоже)

Глава 8

«Уж я ли вас не орошал?

Каких гектаров понастроил!

А если был порою строгим,

то ведь в остроги не сажал!

А вы! Ахти, какой позор!

Меня? Как Стенька персиянку?..

Короче, кончен разговор.

Я ухожу на персоналку.

А вы, продавшие обком,

целуйтесь с вашим «Огоньком»!»

…О телевизора нутро!

Смотри: вчера ещё нетленны,

бледнеют сморщенные члены

осиротевшего бюро.

Глава 9

Ага? Достали? Припекло?..

Но для истории отметим,

что пленум всё же проняло:

в испуге левое крыло

глядит на правое крыло —

и как-то зябко тем и этим.

И мыслит всяк, мурло склоня,

прямому выданный эфиру:

«Занёс же вражий дух меня

на распроклятую квартиру!

А если кто, впадая в раж,

начнёт высчитывать метраж?..»

Глава 10

Очнулись. Начали спрягать,

то дёгтем мазать, то елеем.

Что-что, а это мы умеем —

телегу в лошадь запрягать.

И, обирая с рыльцев пух,

тряся заслугами и каясь,

критиковали, отрекались…

И где-то внятно пел петух.

Эпилог

Итак, ребята, «Огоньком»

обком отправлен целиком

вослед за бренною бюрою,

не вызвав жалости ни в ком…

Вернёмся к нашему герою.

Прости, Ильич! Твои черты

уже тускнеют понемногу,

но не суди нас слишком строго —

ведь мы такие же, как ты.

Мы разеваем рот упруго,

любой из нас красноречив,

и с хрустом кушаем друг друга,

не посолив, не поперчив.

И ты, читатель, извини,

что я, как бабочка, порхая,

недовознёс, недоохаял,

недоосмыслил эти дни,

раздёргал митинг, скомкал пленум,

с героя недоснял штаны…

Но я, ей-богу, не был членом

и видел всё со стороны.

Февраль 1990

Я — твой племянник, Родина!

Русскоязычные песенки

Прогулочка

Вот оплот сепаратизма — детский сад.

Перекрытия лохмотьями висят.

Как в копеечку легли десятки мин —

хорошо с пристрелкой было у румын.

Я бреду через Бендеры наугад

под внимательными взглядами солдат,

а над нами, как изваянная злость,

заводской трубы обглоданная кость.

Нет в округе неисклёванной стены,

а окошки-то уже застеклены.

Страшновато и нелепо вместе с тем —

будто стёкла оказались крепче стен.

Тут и там асфальт расплёскан, тут и там.

А за мною сумасшедший по пятам.

— Ты! Турист! — кричит. — Гляди, куда забрёл!

Где ж ты был, когда бомбили нас, орёл?..

Но послушай, да ведь я ж не виноват,

что ни разу не попал в подобный ад,

не свихнулся и не выгорел дотла, —

просто очередь до Волги не дошла.

По Бендерам, по Бендерам — в никуда,

в предстоящие, пропащие года…

По Бендерам, где грядущее страны

тупо смотрит из проломленной стены.

1992

Зарубежная

Были гулкие куранты

и гранёные стаканы,

ссоры в транспорте до визгу

и купюры цвета беж.

Эмигранты, эмигранты

собирали чемоданы,

выправляли где-то визу

и мотали за рубеж.

Ну а мы шагали в ногу,

не шурша, не возникая,

что кругом дороговизна

и оклад — сто пятьдесят…

Удивительно, ей-богу,

но какая-никакая

у меня была Отчизна

года три тому назад.

КГБ да Первомаи,

Конституция — что дышло,

убежавшим — укоризна

и водяра из горла́…

До сих пор не понимаю,

как же этакое вышло:

я остался, а Отчизна

чемоданы собрала.

Уложила и смоталась

в подмосковные затоны,

в среднерусский конопляник,

где щекочет соловей…

Мне на Родину осталось

посмотреть через кордоны —

я теперь её племянник,

выбыл я из сыновей.

Отреклась, как эмигрантка,

и раскаянье не гложет:

мол, ребята, не взыщите,

а не будет хода вспять…

Но потом, когда, поганка,

продадут тебя за грошик,

ты же скажешь: «Защитите!..» —

и придётся защищать.

1992

Зарубежная-2

Иные — те свалили

в иную благодать.

А мы-то что? Свои мы.

Куда нам убегать?

Остались, невзирая

что страшен отчий дом.

А Родина взяла и

свалила за кордон.

Россия! Эмигрантка!

Взгляни из-за бугра,

как разворотом танка

ровняют хутора.

И это не твои ли

простёрты на песке,

за то что говорили

на русском языке?

Так будь, своих рассеяв,

чужими предана!

Изменница. Расея.

Пропащая страна.

1992

Минорная

Послушай, нас с тобой не пощадят,

когда начнут стрелять на площадях.

Не уцелеть нам при любом раскладе.

Дошлют патрон — и зла не ощутят.

Послушай, нам себя не уберечь.

Как это будет? Вот о том и речь:

вокруг тебя прохожие залягут —

а ты не догадаешься залечь.

Минуя улиц опустевший стык,

ты будешь бормотать последний стих,

наивно веря, что отыщешь рифму —

и все грехи Господь тебе простит.

Живи как жил, как брёл ты до сих пор,

ведя с собой ли, с Богом разговор,

покуда за стволом ближайшей липы

не передёрнут новенький затвор.

1993

Аполитичная

Вам не стыдно, коммунисты?

Что за клоунада?

Ведь и танки были быстры,

и броня — что надо!

Шли армадой по дороге,

траками пылили —

и кого-то там в итоге

насмерть задавили.

Что сказать? Придурковаты.

Да и бестолковы.

То ли дело демократы —

ну хоть из Молдовы!

Не беда, что не картавы!

Во умеют делать!

Как шарахнут по кварталу

с «МиГа-29»!

И — чего-то не хватает

(вроде бы квартала).

Только туфелька порхает

с выпускного бала.

Ой ты, звонкое монисто,

пушки заряжённы…

Сопляки вы, коммунисты.

Мальчики. Пижоны.

1992

Городок

Городок догорает. Кричат безутешные вдовы.

Продолжается бой, и жестоко скрежещет металл.

Вас Господь не простит, господа демократы Молдовы.

Он припомнит ещё вам тот школьный расстрелянный бал.

Подымайся, Днепр! Подымайся, Дон!

Подымайся, Буг! Подымайся, Днестр!

Это вновь горит наш родимый дом!

Это вновь набат загудел окрест!

Городок догорает над речкою красной, не синей.

Это блики пожара играют днестровской волной.

Демократы Молдовы, за вас — демократы России.

Против вас — только Бог да расстрелянный бал выпускной.

Подымайся, Днепр! Подымайся, Дон!

Подымайся, Буг! Подымайся, Днестр!

Это вновь горит наш родимый дом!

Это вновь набат загудел окрест!

Городок догорает. По улицам мечутся пули.

Наши мёртвые братья лежат на разбитой земле.

Два крутых демократа нас продали нынче в Стамбуле

и сейчас продают в это самое время в Кремле.

Подымайся, Днепр! Подымайся, Дон!

Подымайся, Буг! Подымайся, Днестр!

Это вновь горит наш родимый дом!

Это вновь набат загудел окрест!

1992

Аморальная

Пуля щёлкнула. Старуха,

охнув, кинулась к ограде.

И десятая зарубка

не возникла на прикладе.

Слушай, снайпер, ты не спятил?

Удрала — и дьявол с нею!

Ты ж на сдельщине, приятель!

Режь зарубку покрупнее.

Это ж выгодное дело

(нам приписывать не внове):

и старуха уцелела,

и заплатят в Кишинёве.

Снайпер хмурится, бормочет,

вновь берёт винтовку в руки.

Он обманывать не хочет.

Он не сделает зарубки.

…Как напьюсь — пойдут кошмары,

поплывут перед глазами

тротуары, тротуары

в поцелуях «алазани»,

сплошь пристрелянная местность —

и, простите бога ради:

ненавижу слово «честность»,

как зарубку на прикладе.

1993

Вальс по-кучургански, или Как переходить государственную границу

Кучурганский лиман утонул в камышах.

Погранцы Украины стоят на ушах:

тормознули состав, шестерым пассажирам

в зарубежный Тирасполь попасть помешав.

На перроне рыданья и мат-перемат.

Проездной документишко мят-перемят.

Не влезая в разборки, исчезну с перрона

и пойду совершу небольшой променад.

Небо тлеет вполутра. Светлеет лиман.

Как дыханье на зеркале, тает туман.

Угляжу в камышах силуэт рыболова

и любовно оглажу нагрудный карман.

Казначейский билет благородно шершав.

Пять минут разговора — и мы в корешах.

И нигде не возникнет хохол с автоматом,

потому что не водится он в камышах.

По нейтральной воде, над нейтральной травой

поплывём: я — на вёслах, а он — рулевой.

И нейтрально кивнет нам нейтральная чомга[30]

заострённой с обоих концов головой.

Обложили меня идиоты всех стран —

наверстали границ, налепили охран.

Но когда запретят, тормознут, остановят —

подвернись мне опять, Кучурганский лиман!

1994

Заволжская

Дай-ка выпью за своё здоровье!

Повезло мне — вот ведь как бывает:

убивают русских в Приднестровье,

а у нас пока не убивают.

Станет гулкой звонкая посуда.

Я ещё бутылочку достану.

Так что, братцы, будем жить, покуда

не отмежевали к Казахстану…

1992

Жалостная

Две границы пройдено.

Клочьями рубаха.

Здравствуй, тётя Родина,

я — из Карабаха!

Три границы пройдено.

Складками надбровья.

Здравствуй, тётя Родина,

я — из Приднестровья!

Все четыре пройдено.

Упаду — не встану.

Здравствуй, тётя Родина,

я — с Таджикистану!

За подкладкой — сотенка.

Движемся — хромая.

Что ж ты, падла-тётенька?

Али не родная?

1992

Дым Отечества

Дореволюционные песенки

«Ответьте мне, уроду…»

Ответьте мне, уроду:

зачем я отдаю

Россию за свободу,

причём не за свою?

Потом переживаю:

да как же это я?

Свобода-то — чужая.

Россия-то — своя.

1993

Баллада о невидимом райцентре

Год за годом в тихом озерце,

обрамлён пейзажиком исконным,

отражался маленький райцентр

с красным флагом над райисполкомом.

Но однажды вздрогнула вода,

потемнело озеро к ненастью —

передали новость провода,

что пошла борьба с Советской властью!

Изменились жители в лице.

Был намёк неверно истолкован.

Взбунтовался маленький райцентр

с красным флагом над райисполкомом.

Демократов вышвырнули прочь,

возвели в проулках баррикады,

жгли костры и факелы всю ночь,

не боясь ни Бога, ни блокады.

Отдалось в чувствительном крестце —

понял мэр, что быть ему секомым

за мятежный маленький райцентр

с красным флагом над райисполкомом.

А броня-то всё ещё тверда —

и в степных дымящихся просторах

потекла десантная орда

на пятнистых бронетранспортёрах.

Озабочен старший офицер —

уж не заблудился ли с полком он?

— Господа! Да где же здесь райцентр

с красным флагом над райисполкомом?..

Озерцо да роща, благодать,

но нигде ни домика, хоть плюньте!

И пришлось в итоге докладать

о пропавшем населённом пункте.

…Иногда лишь в тихом озерце

вопреки оптическим законам

возникает сгинувший райцентр

с красным флагом над райисполкомом.

(Эту быль под тихий звон монист

в кабаке с названием «Цыганка»

рассказал мне бывший коммунист,

президент коммерческого банка.)

1995

Первая ваучерная

Я согласился на раздел страны,

продался я за ваучер бумажный —

и вот латаю старые штаны,

а кто-то строит дом пятиэтажный.

Зачем на танки с камушком в руках

попёрся я, поверя в жизнь иную!

Был в дураках — остался в дураках.

Не привыкать. Стерплю. Перезимую.

Но что мне делать в случае таком,

когда в окрестной рощице зелёной

берёзка-полоняночка тайком

кивнёт приватизированной кроной?

Я перед ней, дыханье затая,

стою, как пень, и медленно въезжаю:

была ничья и, стало быть, моя;

теперь — его и, стало быть, чужая.

А он возводит львиное крыльцо,

он голубые зафугачил ели.

И уж не бросишь ваучер в лицо —

грешно сказать, не про́пили — проели.

Продам пальто (ещё не холода).

В конце концов не всё ему смеяться!

Ох, посмотрю я на него, когда

наступит год две тысячи семнадцать!

1994

Вторая ваучерная

(исполняется тяжёлым слезливым басом)

Я-то думал, что честно

поделим Россию на части:

хочешь — сам пропивай,

хочешь — внукам оставь на пропой.

Накололи, заразы!

Опять я поверил начальству.

И опять пролетел,

как шрапнель над абхазской тропой.

В сберегательном банке,

куда собрались бедолаги

за своим за родимым

Расеюшки кровным куском,

мне в стеклянном окошке

вручили кусочек бумаги

и сказали, что эта бумага —

моя целиком.

Я хожу до сих пор

со сведёнными тупо бровями.

Пропивал и считал:

как припомню — стыдом опалит!

Всю страну отхватили

с морями её и краями

и за всё уплатили

неполных двенадцать поллитр!

Отдаю обстановку за так

спекулянтам-уродам,

и останутся скоро в дому

простыня да кровать.

Ты прости мне, Россия,

что я тебя дёшево продал!

Мог продать подороже.

А мог бы и не продавать.

1994

Шизофреническая

Не постигну, чёрт возьми, я,

глядя на иных:

у меня шизофрения

или же у них?

Вот во храме, будто равный,

свечку запалит

самый главный православный —

в прошлом замполит.

Залупился и сияет

светочем идей

самый главный россиянин —

в прошлом иудей.

О крутых дегенератах

издаёт роман

самый главный литератор —

в прошлом графоман.

Но гляжу: спокойны лица,

в норме бытиё.

Чье ж сознание двоится?

Стало быть, моё.

Господа, не надо денег,

вам за так поёт

самый главный шизофреник —

в прошлом идиот.

1995

Пролетарский романс

Буржуи идут в ресторан,

колыша неправедным пузом,

а я, пролетарий всех стран,

что были Советским Союзом,

то стыд прикрываю, то срам.

Ликует нетрезвый тиран,

Отечество движется юзом,

а я, пролетарий всех стран,

что были Советским Союзом,

гляжу, кто идёт в ресторан…

А мне бы фургон-ветеран

с каким-нибудь взрывчатым грузом —

и я, пролетарий всех стран,

что были Советским Союзом,

не глядя пойду на таран.

Такой будет «Но пасаран!» —

осколки уйдут к гагаузам[31].

Но я, пролетарий всех стран,

что были Советским Союзом,

нарочно восстану из ран!

Но где тот фургон-ветеран?..

1996

Конспиративная

(вполголоса, с оглядкой на стены)

По военной дороге загрохочет в итоге

что ни век повторяемый год —

и, с народом едины, станут дыбом седины

у виновника наших невзгод!

Возле волжского плёса приржавели колёса

в сорняках, заплетённых плетнём.

Мы в преддверии драки сцепим старые траки,

в бензобаки соляру плеснём.

Грохотать нашим танкам по коммерческим банкам

и по биржам греметь сырьевым,

где сидят, по идее, иудеи-злодеи:

Киллер, Дилер и местный Рувим.

Поползут через пашни орудийные башни

на столицу в тумане слепом.

Трабабахнем, шарахнем, сверху молотом жахнем

и дорежем колхозным серпом!

1996

Параноидальная

Жил сказочник с печальным абрисом,

истории плести мастак.

Ах, Андерсен, мой милый Андерсен,

прости противного, но всё не так.

У сказочки не та концовочка:

мерещится, чуть задремлю,

что девочка Шестидюймовочка

уже шарахнула — да по Кремлю!

Ах, Андерсен, мой милый Андерсен,

что пёрышком скрипел стальным!

Ты, видимо, ошибся адресом,

калибром, имечком и остальным.

У сказочки не та концовочка:

мерещится, чуть задремлю,

что девочка Шестидюймовочка

уже шарахнула — да по Кремлю!

Печален ты, хотя и радостен,

утеха ты моей души,

но, Андерсен, мой милый Андерсен,

прошу по-доброму, перепиши!

У сказочки не та концовочка:

мерещится, чуть задремлю,

что девочка Шестидюймовочка

уже шарахнула — да по Кремлю!

1994–2005

Вневременное

Memento!

Ползёт по отмели рачок

в Карибском море.

Memento mori, дурачок,

memento mori!

Ты волосок нашёл в борще.

Какое горе!

Не тронь жену, и вообще

memento mori!

Кругом на улицах менты

и монументы.

Жестоки рты. Безумен ты.

Окстись! Memento!

Кругом долги и жизни нет —

одни моменты.

Забудь про жизнь. Лови момент.

Шепни: «Memento!»

1981

«Где-то храмы ветхие…»

Где-то храмы ветхие,

Мехико, Калькутта…

«Всё. Слезай-приехали», —

говорит кондуктор.

Рельсы в сизом инее.

Серенькая проза.

Остановка имени

Миши Берлиоза.

1980

«А было прекрасное утро…»

А было прекрасное утро —

лучистое, в полнебосклона.

И город был зеленью убран,

и розовы были колонны.

Смеялся торговец, везущий

на рынок заморскую утварь.

И тихо курился Везувий

в то давнее-давнее утро.

1980

«Раздражённый и злой домосед…»

Раздражённый и злой домосед,

изучаю прорехи кармана.

Мир, искрошенный в строки газет,

чёрно-бел, как в зрачке наркомана.

Вот и в баре закрыли кредит.

Да ещё эта кошка-поганка

заиграла носок — и глядит,

чёрно-белая, как пропаганда…

1997

Хроника одной вечеринки, или Песенка о неприкосновенности личной жизни

Цитировал кто-то кого-то,

слегка искажая строфу.

В цезурах и паузах булькала водка —

а мы целовались в шкафу.

Подглядывал кто-то за кем-то,

слегка накреняя софу.

Какого-то кто-то ругал Президента —

а мы целовались в шкафу.

Показывал кто-то кому-то

приём боевого кун-фу.

Потом тишиною звенела минута —

а мы целовались в шкафу.

Гуляйте, столы накреняя!

Кричите, что лидер неправ!

Я лишь об одном, господа, заклинаю:

не суйтесь, пожалуйста, в шкаф!

1995

В дамском обществе

(декламируется сквозь зубы)

Скаламбурил. Хоть бы хны!

Заманив на чашку чая,

обсуждают свойства хны,

мужика не замечая,

три улыбчивых шахны.

И одной мечтою движим —

кончить этот беспредел,

по причёсочкам по рыжим

тихий ангел пролетел —

как фанера над Парижем.

1996

Лирическая пронзительная

Бьёт меня жизнь, что оглобля,

или пластает, что сабля, —

ежели мне тяжело, бля,

я убегаю в леса, бля.

Не для киношного дубля

с поезда слез — и бреду, бля.

И вместо плача да вопля

тихо шепчу: «Ничего, бля…»

Взмоет из зарослей цапля —

хоть на полотна Констебля.

Я побледнею с лица, бля,

и поражусь красоте, бля.

Не для киношного дубля

мимо болотца бреду, бля.

И вместо плача да вопля

попросту думаю: «Во, бля…»

Нежные кроны колебля,

мелкие лужицы зыбля,

ветер плеснёт по земле, бля,

свежестью первой грозы, бля.

Не для киношного дубля

через опушку бреду, бля.

Но прогремлю до Гренобля,

ежели снять для кино, бля.

1993

«Пропади оно все пропадом!..»

Пропади оно все пропадом!

Бледен, худ, необогрет,

обмотаю шею проводом

и отрину табурет.

Пожуют глазами-жвачками

участковые: «Висить…»

И придет монтёр с кусачками —

провода перекусить.

Снимут, вынесут по дворикам

вдоль таблички «Телеграф»,

а записку бросят дворникам,

ни черта не разобрав…

1988

Противовоздушно-сексуальное

Когда ракета рвёт по вертикали

затем, чтоб гробануть бомбардировщик,

не дав ему сронить ядрёну бомбу

на некий центр, что тянется вдоль Волги

и повторяет все её изгибы,

как мы порой ладонью повторяем

изгиб бедра любимого созданья,

которое немедля говорит:

«Не трожь бедро, на нас уже глазеют!» —

и вы покорно прячете хваталку

в излишне тесный боковой карман,

который вдруг косым своим разрезом

напомнит вам татарских интервентов,

речушку Калку, поле Куликово

и многое другое… Но ракета,

пока вы это пристально читали,

уже бомбардировщик гробанула,

о чём имею счастье доложить!

1978

«Вот ты — в тоске и грусти…»

Вот ты — в тоске и грусти,

а я — навеселе.

Ты найден был в капусте,

а я вот — в конопле.

Тащись себе, мотыжа

капустные поля,

а мне вот как-то ближе

родная конопля…

1989

Дачное

Мысли заплясали,

ёкнуло в груди —

чьи-то грабли сами

просят: «Укради…»

Тягостная повесть.

Пагубная страсть.

Ведь замучит совесть,

если не украсть!

1995

«Ни в кустах, ни у берёзки…»

Льву Вершинину[32]

Ни в кустах, ни у берёзки

никого уже не трахну —

получил (не уберёгся!)

производственную травму.

Не строителем (куда там!),

не пилотом авторалли —

я работал депутатом.

Потому и оторвали.

1996

Казачья раздумчивая

На земле сырой, да,

сидели три сфероида,

ой да,

ехал конный строй…

Ехал конный строй, да,

видять: три сфероида,

ой да,

на земле сырой.

Есаул лихой, да,

с мордой Мейерхольда,

ой да,

говорить: «Постой…»

Говорить: «Постой, да,

окружай сфероида», —

ой да,

есаул лихой…

Сняли первый слой, да,

с первого сфероида,

ой да,

а за ним второй…

А за ним второй, да,

видять гуманоида,

ой да,

с крупной головой.

Смотрить конный строй, да,

а у гуманоида,

ой да,

хоть лягай, хоть стой…

Хоть лягай, хоть стой, да,

морда Мейерхольда,

ой да,

прям хоть в конный строй.

Сняли первый слой, да,

с другого сфероида…

(И так далее, пока степь не кончится.)

1994

Монолог

Алану Кубатиеву

А ты знаешь ли, что вчера,

окажись ты случайно близ,

на тебя в шесть часов утра

мог свободно упасть карниз!

А ты знаешь ли, что потом,

отступи ты на два шажка,

на тебя паровой каток

мог наехать исподтишка!

А ты знаешь ли, дорогой:

наступи ты на ветхий люк —

он под грузной твоей ногой

провалился бы — и каюк!

Не понять тебе, сколько раз

ты избег минут грозовых

до того, как тебя сейчас

переехал мой грузовик.

1984

Шуточка

Не всегда бывает понят

мой словесный цирк:

пошутил, что судно тонет,

а сосед — кувырк!

Вот такие парадоксы,

массовый невроз…

Эй, верните танки в боксы!

Я же не всерьёз!

1995

Буколика

Ах ты, ястреб, феодал пернатый,

ты и на плетне — как на престоле!

С чем, дружок, пожаловать изволил

в наши огородные пенаты?

Грудь в кольчужке. Сверху — плащик тёмный.

Жёлтый глаз безумием окрашен.

Что же ты от гор и мимо башен —

прямо на плетень недоплетённый?

Здесь ни кур, ни кроликов ушастых.

Что ж ты смотришь, птица, в самом деле,

будто бы не я на той неделе —

ты приватизировал участок?

По́том по́лил, выровнял — и нате ж:

созерцают оком ястребиным!

Вот пойду схожу сейчас за дрыном —

моментально выправку утратишь!..

Не найдя ни уток, ни индеек,

на меня поглядывает ястреб,

мысленно скорбя: «В гражданской распре

этот завтрак сильно похудеет…»

1995

«На излёте века…»

На излёте века

взял и ниспроверг

злого человека

добрый человек.

Из гранатомёта

шлёп его, козла!

Стало быть, добро-то

посильнее зла.

1997

«Это март или не март?..»

Это март или не март?

Вымерзаю — и жестоко.

Свесил ледяной кальмар

щупальцы из водостока.

Стекленеющий мосток.

Обмороженные веси.

Заползти бы в водосток —

и обмякнуть, ножки свеся.

1994

Перед разливом

Когда блистательная Волга,

надменно мышцами играя,

как древнегреческий атлет,

войдёт в овраги и надолго

отрежет дачу от сарая

и от калитки туалет —

то что тогда?..

1994

Ах ты, летопись-книга…

«И в том, что сломалась мотыга…»

И в том, что сломалась мотыга,

и в том, что распалась телега,

и что на печи — холодрыга,

а двор не видать из-под снега,

виновны варяги, Расстрига,

хазары, наплыв печенега,

татаро-монгольское иго,

татаро-монгольское эго…

1997

«Ах ты, летопись-книга!..»

Ах ты, летопись-книга!

Что ни век — то напасть:

не татарское иго —

так советская власть!

Всяк охоч да умеюч

кинуть в небушко клич:

не Степан Тимофеич —

так Владимир Ильич…

1990–1991

Неоконченное восклицание

Ах, страна моя страдалица,

где извечны повторения,

где ещё при Святославиче

намечали светлый путь,

где вовеки не состарится

ни одно стихотворение,

ибо ты, богов меняючи,

не меняешься ничуть…

2002

Заповедь

Не позволяй эмоциям

расправиться с умом —

пойми, что подлый социум

сидит в тебе самом.

Бранится по-мужичьему,

до крайности сердит.

Охрану увеличь ему —

и пусть себе сидит.

2003

Допотопно-ностальгическая

Ах какая неудача!

Я не знаю отчего,

но жилось совсем иначе

до рожденья моего.

Ледники вовсю катали

голубые валуны,

а по тундре топотали

волосатые слоны.

Пробирались тростниками

под покровом темноты

с неприятными клыками

здоровенные коты.

А какие были крылья

у летающих мышей!

Только морда крокодилья

и ни шерсти, ни ушей.

И наверное к ненастью

громко щёлкал поутру

экскаваторною пастью

трёхэтажный кенгуру.

Был один у всех обычай

от громад до мелюзги:

если хрумкаешь добычей,

то не пудри ей мозги!

Даже самый головастый

и хитрющий гавиал

не цитировал Блаватской

и на Бога не кивал.

Врубишь ящик — там горилла

про духовность говорит…

Уберите это рыло!

Я хочу в палеолит!

1995

Давняя

Что ты, княже, говорил, когда солнце меркло?

Ты сказал, что лучше смерть, нежели полон.

И стоим, окружены, у речушки мелкой,

и поганые идут с четырёх сторон.

Веют стрелами ветра, жаждой рты спаяло,

тесно сдвинуты щиты, отворён колчан.

Нам отсюда не уйти, с берега Каялы, —

перерезал все пути половец Кончак.

Что ты, княже, говорил в час, когда затменье

пало на твои полки вороным крылом?

Ты сказал, что только смерд верует в знаменья,

и ещё сказал, что смерть — лучше, чем полон.

Так гори, сгорай, трава, под последней битвой!

Бей, пока в руке клинок и в очах светло!..

Вся дружина полегла возле речки быстрой,

ну а князь пошёл в полон — из седла в седло.

Что ты, княже, говорил яростно и гордо?

Дескать, Дону зачерпнуть в золотой шелом…

И лежу на берегу со стрелою в горле,

потому что лучше смерть, нежели полон.

Не оглядывайся, князь, право же, не стоит —

лучше думай, как бы стать сватом Кончаку.

Не обидит свата сват и побег подстроит,

и напишет кто-нибудь «Слово о полку».

1983

«В южной местности гористой…»

В южной местности гористой

на краю пустыни длинной

рассказали гитаристу

про старинные руины.

Рассказали — и гортанным

мёртвым именем назвали.

И ушёл он по барханам

к серым контурам развалин.

Брёл по зыби золотистой —

просто так, из любопытства

поглядеть и возвратиться.

Поглядел — не возвратился.

Он нашел меж серых склепов,

где кончался мёртвый город

оловянный серый слепок

с человеческого горла.

Там, в толпе цветасто-тесной,

там, за белой толщей праха,

кто-то пел не просто песню,

кто-то пел не просто правду.

Значит, слово било в сердце,

убивало, помыкало,

коль одно осталось средство —

ковшик жидкого металла.

Но не знал палач усердный,

запечатав глотку эту,

что отлил в металле сером

первый памятник поэту.

Храмы — рухнули. И ныне

равнодушно смотрят горы:

что осталось от твердыни?

Оловянный слепок с горла.

От прославленной столицы —

слиток серого металла.

Было страшно возвратиться,

страшно было взять гитару —

и начать, как начинали

до тебя, — отважно, скорбно,

точно зная, что в финале —

оловянный слепок с горла.

1982

«О величии идей…»

О величии идей

говорить пока не будем.

Просто жалко мне людей,

что попали в лапы к людям.

Как-нибудь в конце концов

мы сведём концы с концами.

А пока что жаль отцов

арестованных отцами.

Покривив печально рот,

так и ходишь криворотым.

Мол, хороший был народ,

уничтоженный народом.

1989

Сюжет

Допустим, брошу. Белая горячка

дня через два призна́ет пораженье.

Из нежно промываемых извилин

уйдут кошмары скорбной чередой:

пальба из танков, Горби, перестройка,

культ личности, Октябрьское восстанье,

потом — отмена крепостного права

и, может быть, Крещение Руси…

Но тут заголосит дверной звонок.

Открою. И, сердито сдвинув брови,

войдут четыре человека в штатском,

захлопнут дверь, отрежут телефон

и скажут: «Зверь! Ты о других подумал?

Ну хоть о нас — плодах твоей горячки?» —

и, с дребезгом поставив ящик водки,

достанут чисто вымытый стакан.

1995

Песенка о варягах

Говорят, что варяги тоже были славяне:

уходили в запои, залезали в долги;

выражались коряво, да такими словами,

что тряслись-прогибались в теремах потолки.

Ну а мы-то не знали, кто такие варяги.

Мы-то думали: немцы, культурный народ.

Вмиг отучат от браги, уничтожат коряги

и засыплют овраги у широких ворот.

От корявых посадов — неприятный осадок.

Вместо храма — с десяток суковатых полен.

Проживи без варягов, если поле в корягах

и под каждой корягой — нетрезвый словен!

И явились варяги. Там такие ребята…

За версту перегаром и мат-перемат!

И от ихнего мата стало поле горбато

и опасно прогнулись потолки в теремах…

Говорят, что варяги тоже были славяне.

И тогда говорили, и теперь говорят.

И какой тут порядок, если поле — в корягах

и под каждой корягой — нетрезвый варяг!

1987

«Полистаешь наугад…»

Полистаешь наугад —

всё расстрелы да застенки.

От Памира до Карпат

нет невыщербленной стенки.

Вот и думается мне:

до чего же я ничтожен,

если в этакой стране

до сих пор не уничтожен?

1995

Из мемуаров о мятеже

В суровом достопамятном году

удил я рыбу на кронштадтском льду.

Всю леску перепутали, поганцы!

До сей поры мормышку не найду!

2002

«Покончим с прошлым, господа…»

Покончим с прошлым, господа, —

и православною державой,

перекрестясь, пойдём туда,

куда глядит орёл двуглавый!

2000

Луковки (1973–1991)

«Чего бы стоил этот мерный дождь…»

Чего бы стоил этот мерный дождь,

когда бы ничего он не напомнил,

когда бы ты прошедшим не наполнил

апрельской ночью этот мерный дождь…

«В себе раба убил — и пойман был…»

В себе раба убил — и пойман был,

что выглядит жестоко, но логично:

ты человека нужного убил,

а где убил — закону безразлично.

«Растратчика недавно замели…»

Растратчика недавно замели.

Он крал одни железные рубли.

И упекли, в нюансы не войдя.

А он их — ради профиля вождя!

«Ликуйте! На Руси не то что встарь…»

Ликуйте! На Руси не то что встарь —

не царь, но генеральный секретарь!

На благо нам послал его Господь.

Он — плоть народа. Крайняя. Но плоть.

«И грянет голос прадеда сквозь тьму…»

И грянет голос прадеда сквозь тьму:

«А ты ходил на Врангеля босой?»

«Нет, не ходил, — отвечу я ему. —

А ты хоть раз стоял за колбасой?»

«Я бы тоже, как пижон…»

Я бы тоже, как пижон,

погулял за рубежом,

но с купюрой цвета беж

не поедешь за рубеж.

Развивая Барто

Уронили Мишку на пол,

оторвали Мишке лапу…

Так и мы вот понемногу

за ногой теряем ногу.

«Изобличать пороки века?..»

Изобличать пороки века?

Простите. Выдохлось винцо.

Срываешь маску с человека —

а там такое же лицо.

Анатомия

У жены есть сердце,

а у сердца — дверца,

а у дверцы — ключик

(только в дни получек).

«Апостол Пётр, спасаясь от креста…»

Апостол Пётр, спасаясь от креста,

три раза отрекался от Христа.

И всё же ты Петра не презирай —

иначе он тебя не пустит в рай.

Диалектика

Послушен мировым законам

и крупный люд, и мелкий атом.

Пока платили — был Платоном.

Как сократили — стал Сократом.

«И я бы стал лохмат и гениален…»

Карлу М.

И я бы стал лохмат и гениален,

женясь на баронессе фон Вестфален.

Ох

Я вот охаю над эпохою,

а иному эпоха…

Народ — о космосе

(декламируется задумчиво)

Космонавт летить,

мать его етить…

Ну, лети-лети,

мать твою ети…

Перевирая Анненского

Люблю я очернителям назло

Президиум Верховного Совета,

не потому что от него светло,

а потому что с ним не надо света…

Экологическое

В пруду русалки доминировали,

пока его не разминировали.

Объяснительная

Я, проходя по площади Сенатской,

не мог понять, кого там бьют и мнут, —

и опоздал на целых восемнадцать

необходимых Родине минут…

«О рукотворные ручьи…»

О рукотворные ручьи,

берущие начало в люке!

И руки творческие… Чьи?

Найти бы, вырвать эти руки…

Петру

Приветствовать монарха стоя?

Не стукать в землю лбом?

Ты отнял самое святое —

свободу быть рабом.

«За окном белым-бело…»

За окном белым-бело —

входят белые в село.

Поменять бы надо лозунги,

пока не рассвело.

Историческое

Стрелял Гаврила в Фердинанда…

«Пущай себе киногерои…»

Пущай себе киногерои

спасают киночеловечество,

а у тебя своё Отечество —

большое, грязное, сырое…

«Сука. Лох. Козёл. Кащей…»

Человек — мера всех вещей.

Протагор

Сука. Лох. Козёл. Кащей.

Недоносок. Сивый мерин…

Что ж, ты, мера всех вещей?

Сам собою ведь измерен!

«Я тащусь по тебе, Россия…»

Я тащусь по тебе, Россия,

бездорожьем. И всё имение —

в узелочке. Но тем не менее

я тащусь по тебе, Россия!

«Кудрявая, погромная…»

Кудрявая, погромная,

ко всенощной звоня,

вставай, страна огромная,

но только без меня!

Выродок

Мать на стройке надрывается,

и папаша — кочегар!

Отчего ж тебе не ндравится

наш славянский перегар?

Маринистическое

Хлебнул корабль солёных вод,

стесав о камушек скулу, —

всё потому, что эхолот

пропагандировал скалу.

«Пришла зараза-демократия…»

Пришла зараза-демократия,

лишила права на распятие —

и вот бреду глухой обочиной,

усталый, злой, неприколоченный…

Монтень в рифму

Коль не разграбил Божий храм

и не стрелял калек,

то ты по нашим временам —

приличный человек.

Войны холодные

Растопчу плакат. За ним — второй.

Для того ли, Господи, рождался я,

чтобы за холодной мировой

грянула холодная гражданская!

«Гори, твори, пока однажды не…»

Гори, твори, пока однажды не

осуществится гороскоп

и озверелые сограждане

придут и выведут в расход.

«Сорвать броню, как пушкинский Ратмир…»

Сорвать броню, как пушкинский Ратмир,

и приключений новых не искать —

чем дальше я вникаю в этот мир,

тем меньше в него хочется вникать.

«Сыграет нам побудку архангел Гавриил…»

Сыграет нам побудку архангел Гавриил,

и закричу, ослепнув от взмаха белых крыл,

что никогда не говорил того, что говорил,

и не творил того, что натворил.

Разные зверушки (1998–2006)

Песенка про ушки с хвостиком

Найдёнышу

Как на дачке во садочке

около водички

зачирикали цветочки,

распустились птички.

Загуляли по садочкам

разные зверушки.

Это чьи за бугорочком

беленькие ушки?

За штакетником запруда.

Загляну под мостик.

Это чей торчит оттуда

полосатый хвостик?

1998

Первый зуб

У меня во рту зубок.

Я теперь зубастый.

Здравствуй-здравствуй, Колобок,

здравствуй-здравствуй-здравствуй…

2005

Гуляем

1

Интересно Мареку,

малому комарику,

удивляться из коляски

каждому фонарику.

Вот фонарик номер раз,

у него лиловый глаз,

у второго — просто белый,

а у третьего — погас.

2

Это чьи из коляски

любопытные глазки

глядят без опаски

на разные краски?

Там из жёлтого цвета,

зелёного цвета

и синего цвета

получается лето.

3

Здравствуй, розовый листок —

шелесток!

Ты зачем такой резной,

с желтизной?

Ты смотри, не уходи,

погоди.

Мы придём с тобой опять

лопотать.

2004

Назидалки

1

Как-то раз одна минога

укусила осьминога,

и за это осьминог

съел четырнадцать миног.

2

Как-то раз одна «тойота»

переехала койота,

но пришли медведи гризли

и водителя загрызли.

1990–2004

Весна

Смотри! Смотри! Скворцы скворчат

и кормят маленьких скворчат!

А галки — маленьких галчат

и оглушительно галчат!

2006

Лето

На пруду прозрачный пух,

а под ним сидит лягух.

У того у лягуха

в головёнке чепуха.

2008

«Это не кошки, а чёрт-знает-чтошки!..»

Это не кошки, а чёрт-знает-чтошки!

В доме теперь ни единой картошки.

Сбросили крышки с каждой кубышки —

и разогнали в чёрт-знает-кудышки!

2009

«В развесёлый месяц май…»

В развесёлый месяц май

около вокзальчика

проглотил большой незнай

малого незнайчика.

И запрыгал — трам-там-там!

Но не знал незнай ещё,

что крадётся по пятам

во-от такой незнаище.

2009

Про ежей

Как-то вздумалось ежам

погулять по этажам,

и отправились ежи

поглядеть на этажи.

Докатились три ежа

до шестого этажа,

а четвёртый из ежей

на одном из этажей

в лифт запрыгнул — и уже

на девятом этаже.

2008

IV. Из не вошедшего в

Стишки

«Снова ливень, снова хлюпанье подошв…»

Снова ливень, снова хлюпанье подошв.

Что швырнуло тебя из дому под дождь?

Осень плещет вдоль обочин и канав,

объясняя, что никто из нас не прав.

Ты бредёшь, ополоумев от обид,

ты растрёпан, разобижен и разбит.

Чисто мученик, хоть крылышки пришей,

аж сияние встаёт из-за ушей.

Но утешься: и тебя не пустят в рай.

Справа — подлость. Слева — подлость. Выбирай.

Выбрать меньшую решаешь наконец.

Вроде правильно, а всё-таки подлец.

Мир — хорош, но, как наждак, шероховат.

Каждый в чём-то перед кем-то виноват.

Били каждого — за что, не разобрав.

И поэтому никто из нас не прав.

1970

Ноющий Ной

По службе рос. Корпел. И вот

за все старания награда:

сплошная ширь разлитых вод

и в ней огрызок Арарата.

Позавчера улёгся шторм.

Сижу, заткнув окурок за́ ухо.

Играют рыбы. Рыбам — что?

Они зовут потопом засуху.

Просеребрится осетрина

армадой лёгких субмарин.

Сижу и ною комарино

о том, что жизнь была малина.

А тут разгул аквамарина

и никаких тебе малин…

1977

«Бросьте. Это не жестоко…»

Бросьте. Это не жестоко.

Просто будет больше света.

Потому сегодня столько

ампутированных веток.

Потому не хмурьте лица.

И потом — не в этом дело.

Ибо всё должно ветвиться

до известного предела.

И в раздвинутых преддверьях

изумлённого апреля —

что вы, право, о деревьях?

На себя бы посмотрели!

…Запредельно, звонко, резво

полоснёт пила по ветви —

и морозные рассветы

серебрят монету среза…

1976

Числа дробные

По первобытной прерии

брёл человек во мгле —

одна двадцать пятая племени,

единственного на Земле.

Он брёл, счастливый, израненный,

обрадовать свой народ,

что выжил в драке неравной

он, а не махайрод.

Веков череда громадная

затем проползла — и что ж?

Одна четырёхмиллиардная,

ты-то куда идёшь?

Всё размножаешься, возишься,

твердишь: «Люблю», «Не люблю…»

звенит, истончась до волоса,

твоя приближённость к нулю.

31 октября 1980

«Выходит в океан и сёмгу тралит…»

Выходит в океан и сёмгу тралит

лирический герой.

Живёт в палатках, строит магистрали

лирический герой.

Куёт металл, минут не тратя даром,

лирический герой.

Вы думаете, кто придёт за гонораром —

лирический герой?

1980

В защиту коррупции

Если к власти приходит идея

и стремится, о людях радея,

добродея отсечь от злодея,

до небес огород городя, —

как на ярмарке ревностный пристав,

я тогда озираюсь, неистов,

и глазами ищу карьеристов,

в изобилии их находя.

Лизоблюды! Родные! Вылазьте!

Перестройте себя, перекрасьте —

и галопом туда, где у власти

обладатели чистых сердец!

Огородами, путаясь в жите,

добегите! А как добежите —

подсидите их там, разложите!

А иначе нам полный абзац!

2002

Быт

Жизнь страшна, смешна или скучна

Не постигнуть этого пока нам.

Выйдешь в кухню — ну а там жена

с молотком бежит за тараканом.

Яростна, как селевой поток,

и прекрасна, словно божья кара,

занесёт разящий молоток —

и прикончит с третьего удара.

1983

Недоумённое

Кто был никем, тот станет всем.

Эжен Потье

Не пойму я что-то схем

битвы двух систем.

Почему я стал никем,

если не был всем?

И тогда ходил в шмотье,

и сейчас — в шмотье.

Что ты знал, Эжен Потье,

о моём житье?

Ладно. Рябчиков не ем.

Ну а перед тем?

Почему я не был всем,

если стал никем?

1992

Из Генри Лонгфелло

(вольный перевод)

С мандариновых предгорий

отдалённого Эльбруса,

от платанов и плантаций

черноморских побережий

субтропической Колхиды

и зелёной Ленкорани

с тарой, яблоками полной,

в боевых мохнатых кепках

через реки и равнины

к волгоградскому базару

шли чечены и ингуши,

шли грузины и армяне,

отличаясь от команчей

только методом разбоя…

1980

Песенки

Письмо советского еврея Рабиновича Голде Меир

Я — большой патриот, даже очень,

что отмечено в должной графе.

Я, советский еврей Рабинович,

заявляю Израилю «пфе»!

Я имею быть очень неистов.

Как посмели мине предлагать

убегнуть в лагеря сионистов?

Голда Меир, тудыть вашу мать!

Я скажу вам, почтенная Голда:

ваши штучки достойны шпаны.

Что ты знаешь, жидовская морда,

о евреях Советской страны?

Я — еврей от костей и до нервов,

от ушанки до валенок, но

как мне жаль, что на вас, Голда Меир,

нет хорошего батьки Махно!

Мы совсем даже очень не рады,

что Израиль ОАР доконал,

но мы верим, что братья-арабы

отвоюют Суэцкий канал!

Вот ответ вам, мерзавские жабы!

И, как видите, в каждой строфе

мы, евреи Советской державы,

заявляем вам гневное «пфе»!

1969

Песенка про Галилея

Я смотрюсь не совсем натурально

при очках и в седой бороде,

но однако ж устойчив морально

и примерен в быту и труде.

Бью жену по субботам и средам,

а по пятницам вовсе не бью.

Если выпить зайду я к соседу —

больше нормы ни капли не пью.

Встал я утром волка злей.

Во дворе — стоят.

«Кто здесь будет Галилей?»

Это буду я.

Предъявив мне удостоверенья,

некультурно за локти берут,

а в ответ на мои уверенья

заверяют, что шкуру сдерут.

Мама-мамочка! Батюшки-светы!

Не дерзил я властям, не грубил!

Если бил — то в субботы и среды,

а по пятницам вовсе не бил!

Ну, жена, твоя взяла:

взяли, повели!

С кем же ты переспала?

Не с прокурором ли?

Привели меня в гулкое зало,

ну а там от стены до стены —

прокуроры одни, кардиналы,

а ругаются — хуже шпаны:

мол, кого ты привёл, кровопивец?

Ты кого приволок, хулиган?

Да ведь это же однофамилец,

а не тот, кого надобно нам!

Инквизиции майор

взял под козырёк,

а верховный прокурор

обо мне изрёк:

«Поглупели вы, оперы, что ли?

И на морду-то он идиот!

Прост и честен лояльной душою

и по пятницам бабу не бьёт!»

И майор с очарованным рылом

проводил меня аж до дверей.

Кто же знает, чего натворил он,

этот самый бандит Галилей!

Говорят, его — в тюрьму.

Власть — она крута.

Пью с соседом. Бью жену.

Мир на трёх китах.

1972

Объяснительная записка художника волгоградского планетария Виктора Криушенко

Когда он выполз — клянусь вам честью —

меняю облик, роняю челюсть,

хватаю камень и молча целюсь,

не будь я Витей!

Встречал я в наших проулках многое,

однажды видел живого йога я,

но шестиногое членистоногое

ещё не видел.

И что досадно — близ места адского

ни А. Стругацкого, ни Б. Стругацкого.

Никто не даст мне совета братского,

а это значит:

всё растолкую (мол, так и так-то),

постигну сущность любого факта,

плюс бездна такта, всё для контакта —

а не контачит!

Кричу: «Здоро́во!» — не понимает,

кладу червонец — не поднимает,

беру обратно — не отнимает.

Такие факты.

Другой бы плюнул, другой ушёл бы,

другой давно уже вырвал кол бы.

Я хлопнул по лбу и вынул колбу —

промыть контакты.

В момент промыли и повторили,

про их планету поговорили,

ещё купили, ещё открыли —

контакт налажен.

Они гуманны — и мы гуманны.

Они гурманы — и мы гурманы.

У них стаканы — у нас стаканы.

Не из горла́ же!

Общались сутки, а утром ранним

облобызались при расставаньи,

не наше пили, не «ративани»,

а их двуокись —

и понял я, когда принял сотую,

что невзначай прогулял субботу я,

но отработаю с большой охотою.

Число и подпись.

1980

Цыганская чернобыльская

Речка моет берега.

Что, Алёша, бледен?

Не печалься, запрягай —

на восток поедем.

Кони рвутся, дуги гнут

верстовой Россией.

Всё при мне: гитара, кнут,

шапка и дозиметр.

Кто-то там, видать, к дождю,

как ни караульте,

потянул не ту вожжу

на центральном пульте.

Кони мчатся всё быстрей.

На загривках — пена.

Вылетают из ноздрей

три миллирентгена.

Стой, цыган! Куда, цыган,

гонишь так жестоко?

К безопасным берегам

Дальнего Востока,

где волна о край земли

плещется красиво

и виднеется вдали

город Хиросима.

1988

Песенка про каратэ

Времена пошли не те —

переулки — в темноте,

и такая канитель,

что просто ужас:

выйдешь из дому в пальте —

возвратишься в декольте

да ещё клыка во рте

не обнаружишь!

Надерясь «алиготе»,

повстречают в темноте —

и ходи потом в бинте,

шипя от боли!

И пошёл я в простоте,

отрыдавши на тахте,

прямо в школу карате

к сенсею Боре.

Со щитом ли, на щите

четверть года в маяте

бил по каменной плите,

ломал бетоны.

Но зато пошла теперь

жизнь, подобная мечте:

у меня в одной пяте

удар — с полтонны!

Вот статья о карате.

Там слова о красоте.

Я ж добавлю в простоте

такое мненье:

скажем, выйдешь в декольте —

возвращаешься в пальте,

при часах вот, при зонте

и в настроенье!

1980

Ашхабадская весна

(школьная фотография)

Как искать бы стал в золе

драгоценный камень,

пепел выгоревших лет

разгребу руками —

и сверкнёт ясным-ясна

из золы былого

ашхабадская весна

шестьдесят седьмого.

Школьный сад в который раз

солнышком заплатан,

и стоит десятый класс

перед аппаратом,

а вокруг — пьяным-пьяна,

зелена́, рискова —

ашхабадская весна

шестьдесят седьмого.

Не открыт пока что счёт —

всё одни кануны.

Мы не молоды ещё —

мы всего лишь юны.

И глядит, потрясена,

с неба голубого

ашхабадская весна

шестьдесят седьмого.

Вот поманит, как блесна.

Прилечу — узнаю,

что теперь не та весна,

а совсем иная.

Лягу спать — и не усну.

Отпустите снова

в ашхабадскую весну

шестьдесят седьмого!

Ничего не натворю —

лишь пройду вдоль сада

и украдкой посмотрю

я на свой десятый.

Ну хоть издали взгляну

на себя иного…

Отпустите в ту весну

шестьдесят седьмого!

1989

Песенка о Б. Щ

Посвящается Б. Щ.

Возле входа в филиал

референт торговлю клял:

клял базары, гастрономы,

клял торговый филиал.

Чутко носом трепеща,

подходил к нему Б. Щ. —

и топырился «макаров»

из-под серого плаща.

На лужайке Петя Лех

совершал смертельный грех —

он опять писал романы

вдалеке от всех помех.

Буреломами треща,

выходил к нему Б. Щ. —

и топырился «макаров»

из-под серого плаща.

Шёл, нетрезв и светлошерст,

Пчёлкин, тоненький, как шест,

наводя людей на мысли

об отсутствии веществ.

Коверкотами треща,

подбегал к нему Б. Щ. —

и топырился «макаров»

из-под серого плаща.

Я, худой и молодой,

смылся к Волге голубой

и, нырнув, про Куличенку

что-то булькнул под водой.

Мерно ластами плеща,

подплывал ко мне Б. Щ. —

и топырился «макаров»

из-под серого плаща.

1976

Крайняя песенка

Рвётся мат в очередях громче канонады,

рвутся толпы в гастроном, мать его ети!

Но для нас, для россиян, многого не надо —

нам бы только крайнего найти!

…Это всё варяги, немчура высоколобая!

Завели усобицу при русских при людя́х!

Взяли подали пример — а мы теперь расхлёбывай:

до сих пор дерёмся меж собой в очередях…

Рвутся новые штаны только что со склада,

рвётся вдребезги АЭС, мать её ети!

Но для нас, для россиян, многого не надо —

нам бы только крайнего найти!

…Это всё татары, азиаты косоглазые!

Исказили генофонд, как морду на суде!

Навязали узелков — а мы теперь развязывай:

до сих пор в стране бардак, как в Золотой Орде…

Рвутся трубы в феврале в центре Волгограда,

рвётся новый Волгодон, мать его ети!

Но для нас, для россиян, многого не надо —

нам бы только крайнего найти!

…Это всё масоны с иудейской подоплёкою!

Продали Россию, гады, выпили кровя!

Казачков на лошадей — и плёточкою-плёткою

выгнать их обратно, в иудейские края!..

Рвётся мат в очередях громче канонады…

Рвутся новые штаны только что со склада…

Рвутся трубы в феврале в центре Волгограда…

Нам бы только крайнего найти!

1990

Грустный Роджер

Баллада о Пьере Легране

На Мадрид держит курс галион.

На борту — золотой миллион.

На борту, на борту,

а в антильском порту

казначеи подводят черту.

Вот он, лёгкий предутренний бриз.

Как цветок, распускается бриг.

Паруса, паруса,

на канатах — роса,

и прибоя гремит полоса.

И сказал капитан Пьер Легран:

«Вон испанец ползёт по ветрам.

Как досадно, что он —

боевой галион!

У него на борту — миллион».

Пьер, ты прав, он сильней во сто крат.

И какой же антильский пират

нападает на жертв

в сорок пушечных жерл,

чтоб от крови настил порыжел!

Но сказал капитан Пьер Легран:

«Вон испанец ползёт по ветрам.

И плевать мне, что он —

боевой галион!

На борту у него — миллион.

Так решайте же сами, друзья!

Больше ждать нам добычи — нельзя:

ни штаны залатать,

ни долги отквитать,

ни в таверне денёк скоротать».

И ответили мы: «Капитан,

за тобой мы пойдём по пятам!

Хочешь — так, хочешь — вплавь,

хочешь — бриг продырявь,

только нас без гроша не оставь!»

Шлюпка — о́ борт, и кортик под вздох.

Мы испанца застали врасплох.

Оглянись в этот миг

на затопленный бриг —

отступления нет нам, старик!

Полчаса пистолетной пальбы

в клубах дыма и криках мольбы.

Мы не чувствуем ран,

капитан Пьер Легран!

Ты удачлив, как чёрт, капитан!

Флаг на фоке — чернее смолы.

Не поймём, как такое смогли.

Лишь дублоны в горсти,

две скрещенных кости,

прегрешенье нам, Боже, прости!

Но сказал капитан Пьер Легран:

«Нынче каждый богат, словно гранд.

Мы напали на клад

после стольких затрат,

только больше Легран — не пират.

Мы поймали судьбу за вихры —

и пора выходить из игры.

С морем намертво рвать —

смысла нет рисковать.

Двум удачам таким — не бывать».

Ты прости, капитан Пьер Легран,

но не нужно мне сказочных стран.

Ты удачу лови,

ты в Европу плыви,

но меня ты с собой не зови.

Даже если на рею вспорхну,

о решенье своём не вздохну.

Я пойму — проиграл,

но и ты проиграл,

старый друг, капитан Пьер Легран!

Уважаемый всем городком,

ты узнаешь себя стариком,

но однажды, когда

одолеют года,

ты услышишь: клокочет вода.

Вот он, лёгкий предутренний бриз.

Как цветок, распускается бриг.

Паруса, паруса,

на канатах — роса,

и прибоя гремит полоса.

1975

Баллада об Арудже Барбароссе

Грозит окруженье стальным замком.

Кому-то идти в заслон.

Это — войны жестокий закон,

старый, как мир, закон.

Кто отменит его? Когда?

Какой небывалый бой?

Скорее стеклом застынет вода

и песню прервёт прибой.

Взрывая мосты, заступая пути,

простой солдат умирал,

чтоб основные силы спасти,

чтобы ушёл генерал.

…Вёл мавританский шальной отряд

менее тысячи душ

Арудж Барбаросса, рыжий пират,

рыжебородый Арудж.

Не ради веры, но ради вин,

золота, каторжан

он шёл, не щадя ни храмов, ни вилл,

ни грандов, ни горожан.

Испанские части наперехват

двинулись с трёх сторон,

но рыжий дьявол, рыжий пират

в жертву принёс заслон.

Сзади — река. Впереди за леском —

блики испанских лат.

Ну что же, велит умереть закон —

иди и умри, солдат.

Последний удар вслепую обрушь,

проклятья хрипя врагу!

Не правда ли, счастлив ты, что Арудж

уже на том берегу?

А он оглянулся в бегущей толпе,

от остальных отстал —

и вдруг запрокинул в злобной тоске

бешеный свой оскал…

Иди, не оглядываясь, вперёд,

мой гений, мой господин!

Там ждёт тебя твой галерный флот

и младший брат Хайраддин.

Урок переправы ты дал врагу,

ни слитка не потерял.

А это издержки на том берегу,

твой боевой матерьял…

Но ты оглянулся, рыжий пират,

решил свою участь сам.

И испанский наместник, блестящий гранд,

не поверил своим глазам:

словно забыв, что живём лишь раз,

что мертвецам не встать,

Арудж Барбаросса отдал приказ

форсировать реку вспять.

Нет, не застыла стеклом вода,

не смолк прибоя раскат,

но шёл генерал умирать туда,

где умирал солдат.

Неравный бой, беспощадный бой,

безнадёжный короткий бой!

Исход подтверждён испанской трубой —

и день померк голубой…

Погиб. Да главное — не один.

И более — ничего.

А младший брат его Хайраддин

был много умней его.

Он нажил то, что растратил брат,

а главное — твёрдо знал:

должен погибнуть в заслоне солдат,

чтобы ушёл генерал.

…Когда Христа придёт торжество,

то, оттеснив Петра,

сядет по правую руку Его

рыжебородый пират —

за то, что не знал на издержки цен,

наивен, неповторим!

А мы говорим: «компромиссы», «цель»

«жертвы», — мы говорим.

А мы говорим, говорим, говорим,

чёрт бы нас всех побрал!

Пойдём в огонь и в огне сгорим —

уйдёт один генерал.

Приводим примеры из мудрых книг,

из третьих, из сотых рук!

Небо, навеки запомни миг,

когда оглянулся Арудж.

1976

Пират и адмирал

Трёхмачтовый капер захвачен в приз.

Эскадру уносит бриз.

О чём-то вполголоса говорят

адмирал и авантюрист.

Один — Божьей милостью пират,

другой — на свой страх и риск.

Адмирал:

Забудьте на время, что вы в плену.

Как равного, вас приму.

С вами трудно беседу вести

в пороховом дыму.

Вы — бог абордажа (Господь прости!)

И всё-таки — почему?

Карьера! Возможность блестящих мест!

Молодость! Божий дар!

Вы же на всём поставили крест,

дьявол бы вас подрал!

Мне кажется, в ваших глазах — протест?

Пират:

Помилуйте, адмирал…

Желаете знать, почему? Ну что ж!

Выбор у нас хорош:

если ты жертва — ложись под нож,

нет — начинай грабёж.

А я на жертву по всем статьям,

как видите, не похож.

А вам не мерещится порой

бездна и звёздный рой —

и мы бредём в кипящей крови:

вы — первый, а я — второй.

Естественно: я ведь — пират, а вы —

национальный герой.

Адмирал:

Не смейте сравнивать! Ядер стон

карающим был перстом.

Врагов короля обращая в прах,

осенённый Святым Крестом,

я дрался на четырёх морях

за Родину и Престол!

Вот видите! Вам уже нечем крыть.

Вы — грабили. Я — карал.

И я принимал присягу: разить

врагов страны наповал.

Осмелитесь что-нибудь возразить?

Пират:

Попробую, адмирал…

Вы молвить изволили свысока,

Что разница велика.

Но тем, кому посчастливится лечь

от вашего, сэр, клинка, —

чем лучше для них адмиральский меч

пиратского тесака?

Я твёрдо решил умереть в петле,

мне места нет на земле.

Но вы-то зачем кровянили моря

на флагманском корабле?

А если на то был приказ короля —

что думать о короле?

Адмирал:

Оставьте иронию! Флот ваш — на дне.

Хотя бы в прошлой войне:

кто вам мешал, будь вы трижды пират,

эскадрой примкнуть ко мне?

Могли бы в стали и золоте лат

славу добыть стране!

И я уверяю: любой трибунал

немедля бы вас оправдал,

когда б не лоскут, но державный флаг

над вами затрепетал.

Чему улыбаетесь вы, чудак?

Пират:

Условностям, адмирал…

Да, я не поднял британский флаг,

не поднял голландский флаг.

Я поднял не принятый в свете флаг,

честный пиратский флаг.

И вот теперь — кому я не враг?

Да только себе не враг.

Но это и главное, адмирал!

Себе я не враг, адмирал!

Когда города я за горло брал,

даже себе не врал

и откровеннейший разбой

знаменем не покрывал.

…Так значит в лондонскую тюрьму?

Добрый путь кораблю!

Всё, что положено мне, — приму.

О милости — не молю.

Так и доло́жите своему

пиратскому королю.

1976

Фрагмент либретты для оперетты

(автопародия)

(На сцене мягкий полусвет.

В заливе прячется корвет.

Зыбь. На клотике — пираты.)

ХОР ПИРАТОВ (менуэт):

Лихорадочно дрожа,

дыша на лезвие ножа,

поджидаем мы испанца

небольшого тоннажа.

(Водица в бухте — что агат.

В неё вдвигается фрегат.

На корме — дон Педро Лопес,

инквизитор, жлоб и гад.)

ПЕДРО (бас): По тоннажу

я вам совсем не подхожу.

Вот шарахну из орудий —

всех к мамаше уложу.

КАПИТАН ПИРАТОВ ДЖОН:

Шо ты лезешь на рожон?

Мы в гробу тебя видали

с твоим блохастым тоннажом!

(Пользует его ружжом.

Испанец намертво сражён.)

МОРЯКИ (меланхолично):

Не видать нам больше жён…

(Три последующих сцены

сплошь забиты грабежом).

1977

Голый сюр

Пьеса

Занавеса нет. На сцене — голый сюр.

СЮР:

В хрупком остове пламени

всё ещё бьётся пульс.

Золотою брусчаткой лысин

пройду по толпам,

прикурю от тюльпана,

выдохну млечный путь —

и катитесь вы к чёрту

с вашим правдоподобьем!

СЛУГА (входя):

Их правдоподобие, герой труда

Социалистический Реализм!

СЮР:

Хрен с ним, пусть входит,

но пива не давать.

Входит Социалистический Реализм типа сиамских близнецов. Две ипостаси. На грудях — иконостасы. Следом — две комсомолки Настасьи. Одна — с Уренгою, другая — с деревянной ногою (потеряла при героических обстоятельствах).

СОЦРЕАЛИЗМ (хором):

Такие страсти!

Такие дела!

У комсомолки Насти

нога была!

Не голенаста!

Стройна! Быстра!

Строила Настя

в тайге магистраль.

Вёз агитбригаду

на БАМ самосвал.

И это ж надо —

забуксовал!

На БАМе — ненастье,

без лекций — тоска…

И положила Настя

ногу под скат.

— Мне ноги не надо,

дави пополам,

но агитбригада

прибудет на БАМ!

Героизм — профессия.

В конце-то концов,

пойду и на протезе я

дорогой отцов!..

Знают Настю здешние

и вся страна.

И стремятся девушки

быть

как

она!

СЮР (позевывая):

Я каждым геном своим надколотым

сквозь толщу времени чую, как

ступня пророка парит над городом…

(в сторону)

Ещё два баша — и полный кайф!

СЛУГА (ворчливо):

Их правдоподобие, их правдоподобие…

(Соцреализму) Товарищ гвардии сержант

запаса, а что такое — правдоподобие?

СОЦРЕАЛИЗМ (компетентно):

Правдоподобен тот, кто подобен

газете «Правда».

Занавес — падает.

1980

Комментарии

К сожалению, поместить в книгу полный состав комментариев не представляется возможным. В силу особенностей поэзии Евгения Лукина это потребовало бы объёма, равного объёму самой книги. Поэтому составители решили не пояснять большую часть имён собственных, географических названий, устаревших слов, аббревиатур, цитат, аллюзий, упоминаемых исторических событий и советских и российских реалий, а ограничиться лишь некоторыми отдельными пояснениями. Выбор материала для комментирования остаётся на совести составителей.

1

Раскардаш — бардак, суматоха.

2

Хирам — библейский царь, современник Соломона и Давида, правитель финикийских городов Тира и Гебала, живший около X века до н. э.

3

Совдеп — Совет депутатов, орган управления в СССР.

4

Комбед — Комитет бедноты. В годы военного коммунизма — организация, занимавшаяся продразвёрсткой, раскулачиванием, вербовкой в Красную армию и т. д.

5

Пентр — от франц. peintre, художник. Слово имеет ярко выраженный иронический оттенок.

6

Кирилл Еськов — учёный и писатель-фантаст, автор повести-апокрифа «Евангелие от Афрания», где история Христа подана как эпизод в противостоянии римских и иудейских спецслужб.

7

Тропари — молитвенные песнопения (церковн.).

8

Купавы — кувшинки.

9

Надолба — тумба или колода, чаще всего призванная преграждать путь.

10

Кивот — украшенный шкафчик для икон (церковн.).

11

Крылос — то же, что клирос: место, где во время богослужения стоят певчие (церковн.).

12

Митькой звали — с 2008 по 2012 год президентом Российской Федерации был Дмитрий Анатольевич Медведев.

13

Куняев — Станислав Куняев, советский российский поэт, известный своими националистическими взглядами. Автор стихотворения «Добро должно быть с кулаками…»

14

Шаромыга — то же, что шаромыжник: жулик, обманщик.

15

Слега — толстая жердь; здесь — пограничный столб.

16

Косовица — сенокос.

17

Гультяй — пьяница, лодырь, лоботряс.

18

Костоед — то же, что волосянка: панариций, острое воспаление около ногтей на пальцах рук или ног.

19

Мизерабль — от лат. misere: ничтожный, неудачливый.

20

Скуржавый — серебряный (сленг.); здесь — седой.

21

Рожны — здесь: колья.

22

Крипта — сводчатое подземелье.

23

Хыка — персонаж детского фольклора, разновидность мелкой нечисти, живущей под кроватью.

24

Багинет — кинжал-штык XVII века.

25

Скурмач — инспектор рыбнадзора. По одной из версий слово обозначает «живущий с корма», то есть, рэкетир.

26

Василий Макеев — волгоградский поэт-почвенник.

27

Мильтон — милиционер (сленг.).

28

Гедали — герой цикла рассказов Исаака Бабеля «Конармия», маленький старый еврей, знаток талмуда.

29

Лимон — миллион рублей (сленг.).

30

Чомга — некрупная водоплавающая птица.

31

Гагаузы — малая народность тюркского происхождения, живут на территории Молдавии.

32

Лев Вершинин — историк, поэт и писатель-фантаст. В девяностые годы довольно долго был депутатом Одесского городского совета.

Content

Евгений Лукин
Бал
был
бел

I. Стихи разных миллениумов

«Глупейшее из положений…»

Проруби зеркал

«Государство, которому я присягал, мертво…»

Ничего нового

«Правда, хлынувшая сплошь…»

Круг замкнулся

«А ты представь, что этот мир…»

Жанры

«Никого не удивит…»

«Добро не выстроит хором…»

«Господь! Карая по заслугам…»

«Когда Ты говорил: «Да будет свет»…»

«Всё изменилось. Все сошли с ума…»

«Живи, земля, покуда я живой…»

«Солдаты редко пишут мемуары…»

«У тебя, драгоценный, мания…»

«Этакие страхи!»

«Ежели не стыдно, покажись мне…»

«Когда, прощаясь с бытиём…»

Апокалиптическая

«Вся жизнь моя, как черновик, поперечёркана…»

Кризисная задорная

«По стеклу ползёт, как слизень…»

Экзистенция

«О державе, о нас…»

«Не выношу естественный отбор…»

«Растолкуй мне, солдат, до того как убьёшь…»

Однако

Старые фотографии

«Сам-то я не видывал воочию…»

«Учись у природы»…

«Жить надо так, как будто смерти нет…»

«Чем искушать планиду…»

«Жить осталось — на чём моталось…»

Обиженное эхо

«Экой ты взъерошенный, угрюмый…»

Весна ледовитая

«Весна идёт на штурм…»

«Как похожи дача и кладбище!»

«Прикинешь: чернее сажи…»

«Местность то пасмурна, то ясна…»

«Влажные морские небеса…»

Сушь

«Не от Творца, не от скупщика душ…»

Утро

Отвычка

«Чья незримая рука…»

«Живу, городской лицедей…»

Ноктюрн

Осень живописная

«Сумерки бродят врозь…»

«Осенний скверик цвета мышки…»

«Север. Сумерки белёсы…»

«Отыскав себе в глуши уголок…»

Бал был бел

«Призрачно голубел…»

«По лексиконам лазаю…»

Хорошее отношение к голубям

«Мечтают все от мала до велика…»

«Был народ потому…»

К вопросу духовности

«Стрижка ли, брижка, примерка ли…»

«Сплошь и рядом говорю сгоряча…»

«За что её мы судим, ваша честь?»

«Ощущаю протест…»

Паломник

«Для меня разделяются люди…»

«У храмовых дверей…»

Бездуховное

«Вместе с колыханием купав…»

Возмездие

Творческий кризис

Скептик

Мажорное

Луковки (2004–2011)

«Чёрт знает что начертано судьбою!»

«Я потому сижу под вязом…»

«Ничего не тонет в Лете…»

Отмазка

Антиалкогольное

«Я советскую власть, господа…»

«Молодой провозвестник идей…»

«Говорят, «совок» был пошлым…»

«Отстроим последний храм…»

Проповедникам

«Ну куда ни сунешься — везде…»

Что в итоге

«Свойство праведного гнева…»

«Устремившись к западным вершинам…»

Тавтология

Всевышнему

«Жируй, Европа толстокожая…»

«В головёнку ржаву…»

Предвыборное

«Дураки и дороги, что мы выбираем…»

Частушка

Орально-этическое

Правдоискателям

Чисто филологическое

Современник

Победителям

Глас народа

Дамы

«То, что мы построим мир иной…»

Осеннее утро

Поиски вагона

«Пару строк сложил…»

Страдание

«Спасут ли нас нефть и уран…»

«Вот уложит меня на матрас…»

Очевидцы

«Ты не поздно ли, Володя…»

«Вот полыхнёт оно огнём…»

«Покажите-ка грядущее…»

«Добро должно быть с кулаками…»

«Когда во храме Артемиды…»

Царскосельская статуя

Размышления на стрежне

Перспектива

У истоков веры, или Трудное детство человечества

«Мэры, губернаторы, премьеры…»

Безродный

«Оду? Оды не осилю…»

Медведосокол

Куриный грипп

Обыватель

Прикол

И тут обули

Совет

«Пытаюсь вникнуть в существо…»

«То ли у них, ребята, этакая харизма…»

«К бритым ли прибиться мне или к седым?»

«Заходя во храм со свитою…»

Цензура

Отцы и дети

«Я похож на кирпич…»

«Ни бабок не срубя…»

Завещание

II. Из сборника «Чёртова сова» (2004)

«Ты перед тем, как вешаться, сперва…»

Скажи, что ты жива…

«Прав Ты, о Господи, трижды прав…»

Пруд. Зима

«Скорлупка бигуди…»

«Вот и осень с позолотцей…»

«Ах, какого защитника дал тебе добрый Господь!»

«Над рекой, над кручей яра…»

«Вот и кончен поединок…»

Теперь уже недолго…

«Будут ли тому причиной войны…»

«Мне снятся сны, где всё — как наяву…»

«Когда ты предаёшься хлопотам…»

«Забавно сознавать, но Робинзон-то…»

«Ужасен русский Бог…»

«Ничего мы не обрящем…»

«Когда возвратишься в пустую…»

Белая усадьба

«Неба серое болотце…»

Белая усадьба

«Я к тебе уже не приду…»

«Как ты там, за рубежом…»

«Так неистово светла…»

«Счастье, выглянув едва…»

Найдёныш

«Точно не твою судьбу, но чью-то…»

«Пересыпан городок…»

Иней

«И постигаешь в размышленьи праздном…»

«Нет, никогда уж нам не стать…»

«Ещё жива отзывчивая плоть…»

Фарфоровая речь

«Моя пятидесятая весна…»

«Метафора — намёк…»

«Человек интересен, когда ему нечего делать…»

«Согласно индийским гультяям…»

Фон

«Звуки пошли не те…»

Взбаламученный сонет

Складуха

«Достаётся нынче правдам…»

«Тает жизнь в осеннем шелесте…»

«Заклубились беды вороньём…»

«Век растрачен…»

«Не поймёшь, что с тобою сталось?»

«Не говори, что счастье мнимо…»

После обыска

Это кем же мы были…

«Помню: книжки рубили…»

Ни прозаик, ни поэт…

Дилетантство

Мифология

Пловец

Памятник

Реализм

Рифма

«Возопишь, ударяя в грудь…»

Классики и современники

«Слова — достойны, речи — гладки…»

Проза

«Да, вырождается москаль…»

«В соседней камере спроси…»

«На округу пала изморозь…»

«Перед книжною горой…»

Из Книги перемен

«Мир — сотворён. Границы — отвердели…»

Прихожанин

«Встаёт освобождённое дерьмо…»

Вольнодумец

«Сменили строй — как имя-отчество…»

Неудачник

Защитник

«Было чувство пустоты…»

«Как вышибают клин?..»

«Чёрт становится богом, а чёт превращается в нечет…»

Судорога памяти

«Зачем, скажи, крамольну оду…»

Бойцы вспоминают

Нытик

Оптимист

TV

Причитание

Обломки самовластья

Созерцая граффити

«История, достойная Рабле…»

«У меня и у державы…»

Русская идея

Пожелание

Патриотическое

«Покажите идиота…»

«Когда глядим на гусеничный строй…»

Pro et contra

«Если Русь вам дорога…»

На будущее противостояние с Америкой

Речитатив

Как бы хокку

Ворчун

«Оскорбил, говорите, Великую Русь?..»

«Подобием яркой заплаты…»

Записки сумасшедшего

Эзотерика

Индивидуалист

Упущенные возможности

К вопросу о КПД

«Что ты сделал, Адам!..»

«Он, по-моему, с юмором, Тот…»

«Пуган хыкою, лыком шит…»

Юности

Этажи

Нескладуха

Зной (Автобус № 23)

Комариное

Этажи

Метеолирика

Окраина

Глубинка

Жертва общения

Баллада

«Люди, люди, скажите, кто вас…»

Там, за Ахероном

Ноктюрн

«Ракета, если верить интернету…»

Весна-2003

Монументальное

Гроза

Луковки (1991–2004)

«Тот ради славы, тот в избытке мужества…»

«Посмотри: встаёт цунами…»

«На дверях сменили код…»

«Новое несчастье накатило…»

На паперти

«Стебли ног отрастя в феврале…»

«За каким, простите, чёртом…»

«Всё грустишь ты о своём, о девичьем…»

«Заломаю берёзку у брода…»

«О чём бы я, ребята, ни трындел…»

Казнь телевизора

Книга джунглей

Ночные ламентации

«Улучшается память с годами…»

«Несмотря на вычищенный ствол…»

Размышления в день независимости

«В нашем нынешнем дерьме…»

Попытка к бегству

Объявление

«Среди разборок и ушу…»

Поэзия

«Пожалейте бедолагу…»

«Оцени оборот…»

Порядок

«Социализм, возвращайся немедленно…»

«Не вскрывайте поллитру…»

Аргумент

Смыслоискателям

«Камера. Тюремный непокой…»

Праздники

Прохожим

Интервью

Солнечная ванна

Рубаи

«Не смотри, что я уже седой…»

«Провели бы двести двадцать Митек…»

О путях к сердцу мужчины

Черни

«Изрёк Христос, осмеянный жестоко…»

Эстет

«Не расстраивайся, старина!»

Объективное

«Голубые наши очи ети!..»

«Не доглядела…»

Голос из динамика

Прокурор

Латинист

«О Русь! Грядущего росток!..»

«Поглядите на пахана…»

«Перебирая Борек, Гришек, Вовок…»

Уроки тавтологии

Назидательное

«— Когда в нашем сердце сиял…»

«Брожу и озираюсь допоздна…»

«Не брани враля и демагога…»

Итог

III. Из сборника «Дым отечества» (2000)

Золотой застой

Мартен и Расин

Строительный этюд

Баллада потусторонняя

Баллада о браконьере

Песенка впотьмах

«Я волнуюсь, читая стихи…»

На дачах

Монолог патриота

Улица Хиросимы

Песенка на укушение

Педагогическая поэма

Если в зону придёт демократия

«Нет, ребята, я считаю, сгоряча…»

«Всё шло при нём наоборот…»

«Если в зону придёт демократия…»

«Я лелею пустые бутылки…»

Диалог

Маленькие хитрости

Чисто мужское

«Около квартиры…»

В часовой мастерской

— Бы

«Умою физию…»

После грозы

Отражённый путчист

Серый стих

Эмигрант

Тост-92

«Нам демократия дала…»

Генетическая лирика

Владимир Ильич Калашников

Я — твой племянник, Родина!

Прогулочка

Зарубежная

Зарубежная-2

Минорная

Аполитичная

Городок

Аморальная

Вальс по-кучургански, или Как переходить государственную границу

Заволжская

Жалостная

Дым Отечества

«Ответьте мне, уроду…»

Баллада о невидимом райцентре

Первая ваучерная

Вторая ваучерная

Шизофреническая

Пролетарский романс

Конспиративная

Параноидальная

Вневременное

Memento!

«Где-то храмы ветхие…»

«А было прекрасное утро…»

«Раздражённый и злой домосед…»

Хроника одной вечеринки, или Песенка о неприкосновенности личной жизни

В дамском обществе

Лирическая пронзительная

«Пропади оно все пропадом!..»

Противовоздушно-сексуальное

«Вот ты — в тоске и грусти…»

Дачное

«Ни в кустах, ни у берёзки…»

Казачья раздумчивая

Монолог

Шуточка

Буколика

«На излёте века…»

«Это март или не март?..»

Перед разливом

Ах ты, летопись-книга…

«И в том, что сломалась мотыга…»

«Ах ты, летопись-книга!..»

Неоконченное восклицание

Заповедь

Допотопно-ностальгическая

Давняя

«В южной местности гористой…»

«О величии идей…»

Сюжет

Песенка о варягах

«Полистаешь наугад…»

Из мемуаров о мятеже

«Покончим с прошлым, господа…»

Луковки (1973–1991)

«Чего бы стоил этот мерный дождь…»

«В себе раба убил — и пойман был…»

«Растратчика недавно замели…»

«Ликуйте! На Руси не то что встарь…»

«И грянет голос прадеда сквозь тьму…»

«Я бы тоже, как пижон…»

Развивая Барто

«Изобличать пороки века?..»

Анатомия

«Апостол Пётр, спасаясь от креста…»

Диалектика

«И я бы стал лохмат и гениален…»

Ох

Народ — о космосе

Перевирая Анненского

Экологическое

Объяснительная

«О рукотворные ручьи…»

Петру

«За окном белым-бело…»

Историческое

«Пущай себе киногерои…»

«Сука. Лох. Козёл. Кащей…»

«Я тащусь по тебе, Россия…»

«Кудрявая, погромная…»

Выродок

Маринистическое

«Пришла зараза-демократия…»

Монтень в рифму

Войны холодные

«Гори, твори, пока однажды не…»

«Сорвать броню, как пушкинский Ратмир…»

«Сыграет нам побудку архангел Гавриил…»

Разные зверушки (1998–2006)

Песенка про ушки с хвостиком

Первый зуб

Гуляем

Назидалки

Весна

Лето

«Это не кошки, а чёрт-знает-чтошки!..»

«В развесёлый месяц май…»

Про ежей

IV. Из не вошедшего в

Стишки

«Снова ливень, снова хлюпанье подошв…»

Ноющий Ной

«Бросьте. Это не жестоко…»

Числа дробные

«Выходит в океан и сёмгу тралит…»

В защиту коррупции

Быт

Недоумённое

Из Генри Лонгфелло

Песенки

Письмо советского еврея Рабиновича Голде Меир

Песенка про Галилея

Объяснительная записка художника волгоградского планетария Виктора Криушенко

Цыганская чернобыльская

Песенка про каратэ

Ашхабадская весна

Песенка о Б. Щ

Крайняя песенка

Грустный Роджер

Баллада о Пьере Легране

Баллада об Арудже Барбароссе

Пират и адмирал

Фрагмент либретты для оперетты

Голый сюр

Комментарии