Мария Лоди

Мечта

Глава первая

Тома Бек уже собирался покинуть Париж, когда в его руки попали эти письма. В 1868 году французская столица не была безопасным местом для оппозиционной газеты, и когда его друг Шапталь предложил перенести редакцию «Сюрен» в Брюссель, Тома нехотя согласился, хотя и понимал, что этот шаг должен был окончательно поставить его маленькую газету вне закона.

Брюссель в те несчастные годы разложившейся и уже разваливающейся империи Наполеона Третьего стал центром колонии французских эмигрантов. Были моменты, когда Тома и его друзьям казалось, будто все, что было лучшего в Париже, переместилось сюда, собравшись вокруг возвышающейся над всеми личностью — вокруг Виктора Гюго, который обосновался на площади Баррикад после долгих лет изгнания, проведенных на островах Джерси и Гернси. И теперь «Сюрен» тоже уходила в изгнание, чтобы тайно проникать через границу, неся семена мятежа во Францию.

Бек не был утонченным человеком. Несмотря на то, что у него не было одной руки, в нем чувствовалась необычайная сила, которая и определяла его характер. Блестящий и удачливый журналист, он был человеком из народа. Насилие и бедность, которые он ненавидел, преследовали его с раннего детства. В его гневных, страстных статьях присущая ему упорная настойчивость, казалось, переходила в борьбу против человеческих страданий. Тайны и уловки вызывали у него отвращение. До сих пор он всегда вел борьбу открыто, с радостью принимая сопутствующий этой борьбе риск как еще одно доказательство своей преданности делу. Но, помимо него, в «Сюрен» сотрудничали и другие журналисты. Возникновение у него неприятностей означало, что он навлек их на всех: на Шапталя, на Бушера, остроумного автора колонки сплетен, и, хуже всего, на Марийера, которым он восхищался больше, чем всеми остальными, потому что тот был полной противоположностью ему самому — хрупкий, аристократичный и, подобно святому, снедаемый пламенным идеализмом. Сам Тома мог бы вынести тюремное заключение, однако знал, что оно могло убить Марийера.

Но даже понимая это, он мог бы не согласиться уехать, если бы не его любовь к Шарлотте. Он любил ее тогда, когда она была Шарлоттой Морель, и любил ничуть не меньше сейчас, когда она стала Шарлоттой Флоке, замужней женщиной с ребенком. Теперь Тома каждым своим нервом чувствовал, что Шарлотта любит его, но хорошо понимал: она никогда не пожертвует ради него такой банальной вещью, как провинциальная респектабельность, дававшая ей чувство безопасности, и не уедет с ним.

Долгое время он не позволял укрепиться этой уверенности, но, когда не смог более с ней бороться, принял твердое решение: надо переехать в Брюссель и порвать с Шарлоттой. Из этого естественно следовало, что он должен будет жениться на Мари, девушке-калеке из трущоб, которая обожала его. Ему нравилась Мари, и он чувствовал некоторую ответственность за ее судьбу. Поскольку Шарлотта ушла из его жизни, он мог по крайней мере найти утешение в том, чтобы дать счастье Мари.

Однажды решившись, Тома не стал терять времени и сразу сказал Мари о своих планах. Был назначен день свадьбы, сразу после которой они должны были уехать в Брюссель и начать новую жизнь. Нежное детское лицо Мари вспыхнуло от радости и тревоги, но Тома быстро нашел слова, чтобы успокоить ее. Он рисовал яркую картину их совместной жизни до тех пор, пока наконец сам почти не поверил в нее.

Но если сам Тома и принял решение о женитьбе, то его друзья питали мало надежд по этому поводу. Они знали о его глубокой любви к Шарлотте, и им казалось невероятным, что Мари сможет принести ему счастье. Но один только Марийер знал, что в действительности скрывается за показным оптимизмом Тома.

Незадолго до намеченной даты отъезда Тома раздобыл пачку писем от одной из любовниц Наполеона — писем, в которых упоминались большие суммы денег, подаренные ей императором, и пенсион, который она получала от него. Со злобной радостью он показал их своим друзьям.

— Тома! — в тревоге запротестовал Шапталь. — Не собираетесь ли вы их опубликовать?

— Конечно, собираюсь.

Глаза Поля Бушера загорелись от предвкушения сенсации.

— Почему бы нет! Какая история! Наши читатели будут очень рады узнать, куда идут их деньги.

— Тома, — сказал Марийер, — не делай этого. Это шантаж.

— О нет, — возразил Тома. — Не говори так. Это честная война, а не шантаж. Наш долг — предостеречь людей. Народ должен знать.

— Они больше не дадут вам работать, если ты это сделаешь.

— Интересно, каким образом, — усмехнулся Тома. — Нападая на меня, они только признают свою собственную вину и еще более потеряют свое лицо.

Тщетно пытались друзья разубедить Тома. Марийер, который ненавидел такие приемы, был глубоко обижен, но Тома не хотел слышать возражений. Он был преисполнен решимости без оглядки бить врага всеми способами, которые были в его распоряжении.

— Он сошел с ума, — мрачно сказал Шапталь. — Если он хочет, чтобы его убили, то это самый верный путь.

Письма появились в номере от пятнадцатого августа. Тома написал язвительно-остроумную статью, в которой представлял любовные письма как выдающийся образец прозы одной из наиболее знаменитых светских львиц Парижа. Он не называл имен, а лишь упоминал людей, имеющих к этой истории отношение.

Было напечатано пятьдесят тысяч экземпляров, и газета разошлась, как горячие пироги.

В течение нескольких дней письма этой мадам, ее пенсион от императора за «оказанные услуги» были на устах у всего Парижа. Люди смеялись, но их возмущало, что общественные деньги тратятся на любовниц императора.

На следующий день секретарь министра, хотя и не названный в статье по имени, но легко узнаваемый по множеству намеков, был вынужден подать в отставку.

Редакционный состав «Сюрен» был как на иголках.

Владелец «Клерон» Адольф Кенн пригласил к себе Тома.

— Вы заходите чересчур далеко, Бек, — сказал он. — Мы рискуем большим штрафом из-за этой истории.

— Вы мне говорили, что заплатите, если у нас будут неприятности, — ответил Тома.

— Не злоупотребляйте моим предложением. Я не Крез.

— Не беспокойтесь, они не вызовут нас в суд, так как это будет означать, что их имена станут известны, и скандал только усилится. В их собственных интересах держаться в стороне.

Он был совершенно убежден, что его «жертвы» из осторожности не раскроют себя, останутся анонимными, и был в восторге, что нанес режиму такой удар.

— Вот видишь, — сказал он Марийеру.

— Пожалуйста, Тома, будь осторожен. Если они ничего не делают, то это только хуже. Они доберутся до тебя каким-нибудь другим путем.

— Тебе не нравятся мои методы, не так ли?

— Да, но, возможно, ты прав. Со всеми моими красивыми теориями и принципами я и за десять лет не сделал бы того, что ты сделал за неделю.

— Ты думаешь, они испытывают какие-нибудь сомнения при выборе методов? Они злоупотребляют властью, бросают людей в тюрьмы, незаконно и даже преступно задерживают их. Ты одобряешь такие методы?

— Нет, — мрачно ответил Марийер. — Но это не делает меня более спокойным за тебя.

— Они ничего не сделают со мной.

— Дай Бог, чтобы ты был прав, — сказал Марийер.

В тот же вечер Тома взял кабриолет и поехал навестить Мари. Он посвящал ей все свободное время и приезжал к ней, если только у него не было какой-либо срочной работы, требующей его присутствия в редакции. Казалось, он всячески старался избавиться от беспокоящих его мыслей. По просьбе Тома Мари оставила свою работу на фабрике, так как приближалось время их свадьбы и отъезда из Парижа. Тома дал ей денег, чтобы она могла содержать себя и купить себе приданое, хотя Мари считала, что это уже чересчур.

— Ну что же, — сказал он ей. — Когда ты будешь моей женой, тебе придется привыкнуть к тому, что за все будет платить муж, поэтому не надо так волноваться.

Тем не менее Тома был достаточно умен, чтобы понять: его участившиеся визиты к Мари изменили их отношения. Теперь, когда он видел ее три раза в неделю, он больше не испытывал того удовольствия, которое привык ощущать, когда видел ее только раз в неделю.

В те дни каждую субботу Мари рассказывала ему сотню маленьких историй, произошедших в ее жизни за неделю. Ее непосредственность и слегка вульгарное остроумие забавляли его, и, зная это, она отшлифовывала заранее в своей голове эти рассказы о событиях на фабрике. Теперь же Мари говорила лишь о своих ежедневных заботах, еще кипя гневом после какой-нибудь несправедливости: она возмущалась соседкой, которая сделала то или другое, торговцем, обманувшим ее при расчетах, делала страшную драму из засорившейся раковины или обгоревшего носового платка. Тома старался быть терпеливым, но она повторяла свои истории снова и снова целыми часами, пока в конце концов он не был вынужден сделать замечание:

— Не думай об этом так много. Это не имеет значения. Ты не должна портить целый день такой глупостью.

Но это было сильнее ее. Мари от рождения была человеком беспокойным, особенно в мелочах. Она могла сидеть, мрачно размышляя о чем-то, и Тома не мог придумать, о чем бы с ней поговорить. Кроме того, Мари вообще не испытывала особой потребности в разговоре. «Прекрасно и так, — бывало, говорила она, — совсем как у женатых людей».

Именно так она видела семейную жизнь — вместе жить, вместе питаться, просто зная, что другой рядом, и не надо никаких разговоров.

Тома пытался уклоняться от проведения вечеров с нею наедине, приглашая ее пообедать в маленьком ресторанчике на бульваре Гар или на улице Гобеленов. Ему хотелось создать свой мир, без Шарлотты и даже без памяти о ней, ведь все равно прошлого не вернуть.

Время от времени, когда Мари сидела, положив локти на стол и бесцельно уставясь в пространство, он спрашивал ее:

— О чем ты думаешь?

И каждый раз она отвечала:

— Ни о чем. Я вообще не думаю.

Мари стала раздражать его, и Тома все чаще подумывал о том, как бы ее слова не оказались правдой.

К тому же она была ревнива. Однажды она заметила:

— У тебя светлый волос на костюме.

— Странно, — сказал Тома, — должно быть, я подцепил его в омнибусе…

— Но ты же знаком с другими женщинами…

— Естественно, как и любой мужчина.

— Ты мог бы полюбить кого-нибудь еще?

— Мог бы, конечно. — Он изо всех сил старался сохранить спокойствие.

— Но может случиться так, что однажды ты станешь стыдиться меня, ведь я хромаю…

Тут Тома потерял терпение и сразу вспомнил о своем собственном увечье.

— Не говори глупостей. Почему я должен стыдиться тебя? — Он поднял свой пустой рукав к ее лицу. — Без одной руки, как могу я обращать внимание на недостатки других?

— О, у вас, мужчин, все по-другому.

— Перестань нести чепуху, — сказал он, явно раздражаясь.

Понимая, что она рассердила его, Мари попыталась засмеяться:

— Хорошо, забудь об этом.

Они заговорили о чем-то другом. Тома заставлял себя быть мягким в обращении с ней, хотя ему было нелегко сдерживать свой горячий темперамент. Он все еще был настороже. Мари также была озабочена, ее преследовали мысли об ее хромоте и плохих манерах. Она вела себя так из боязни огорчить его. А Тома в конце концов решил, что она беспокоилась только о себе и ни о чем другом.

Сегодня, когда кабриолет почти проехал улицу Муффетар, Тома дал знак извозчику и попросил его повернуть на улицу Пти-Жантийи. Это был более длинный кружной путь, и вскоре он приехал на улицу Доре, где жила Мари, но с другой стороны. Это был район, где Тома жил ребенком, и ему захотелось увидеть его.

С улицы Пти-Жантийи открывался вид вниз, на долину Бьевры. Поскольку было слишком далеко, чтобы чувствовать зловоние речной воды, густой от отвратительных стоков фабрик и кожевенных мастерских, могло показаться, что смотришь на очаровательную сельскую местность. Отсюда даже кожевенные мастерские выглядели, как итальянские домики, с их навесами и слуховыми окнами; вдали на лугах паслись стада коров.

Секунду Тома любовался зрелищем, но он хорошо знал этот район. Именно здесь прошло его нищее детство, и он запомнил вонь и грязь реки с ее застойной, отравленной водой. И все же для него с этим местом было связано много трогательных воспоминаний…

Наконец кабриолет подъехал к поселку Доре. Всякий раз, когда Тома оказывался в этом злосчастном районе, он гневно спрашивал себя, почему Мари и ее брат до сих пор не уехали отсюда. Найти жилье было нелегко, но они могли подыскать что-нибудь недалеко от бульвара Сен-Марсель. Мари настаивала, что поселок удобен для ее брата Ипполита, который работал поблизости, а низкая стоимость аренды позволяла им кое-что откладывать.

Их жилище, скорее лачуга, чем дом, находилось в одном из наименее ужасных переулков поселка, но, чтобы добраться до него, надо было пересечь весь поселок с одного конца в другой. Доре часто называли сточной канавой Парижа. В прежние времена эта Территория была собственностью месье Доре, который построил здесь сельскую усадьбу. После революции 1848 года бригада рабочих из национальных мастерских, производившая реконструкцию бульвара Гар, снесла заборы и погубила парк, после чего самому Доре не оставалось ничего другого, как поделить землю на участки и сдать их в аренду.

Этой земле не повезло, так как первыми обосновавшимися здесь людьми были сборщики тряпья, вслед за которыми переселились и остальные представители подобных профессий. За несколько лет тесные и неудобные дома превратились в настоящие лачуги. Кровля из просмоленной парусины трескалась от дождя, по стенам текла вода. В поселке царила грязь, немощеные улицы изобиловали рытвинами и глубокими канавами.

Сборщики тряпья презирали тех немногих рабочих, которые жили в поселке, и смеялись, когда видели, как те на рассвете отправлялись на фабрики. Сами они каждый день предавались развлечениям, после того как кончали обшаривать мусорные ящики Парижа в поисках средств для пропитания. Крошечные садики возле домов становились скопищами отбросов, которые они приносили с собой из своих «экспедиций» и нагромождали огромными кучами. Грязь была повсюду. Грязное тряпье гнило под дождем, бесчисленная рухлядь, от старых кастрюль до изорванных матрацев, возвышалась до неба.

Тома отпустил кабриолет и пошел по переулку, направляясь к дому Мари. В этом районе жили рабочие, и он был наиболее чистой частью поселка. Дома здесь содержались лучше, а в садиках кое-где даже росли цветы.

Дом Мари был одним из наиболее приличных. Ипполит весной побелил стены, посадил кусты роз — по одному на каждой стороне маленькой дорожки, ведущей к выкрашенной зеленой краской двери.

Мари гладила на кухне. Комната была маленькой и сырой, хотя безупречно чистой; от влажных стен отставали обои.

Мари поставила утюг и поцеловала Тома.

— Я не ждала тебя, ты сказал, что, вероятно, придешь завтра. Я гладила.

— Продолжай, — сказал он, — я не тороплюсь.

Он присел около плиты, на которой стоял кофейник. Мари продолжала заниматься своей работой, не обращая на него внимания. Он некоторое время смотрел, как она всем телом нажимает на утюг; ее лицо покраснело, и время от времени она останавливалась, чтобы вытереть со лба пот. То и дело она делала несколько неуклюжих шагов, чтобы взять нагревшийся утюг.

Ее хромота была более заметна, когда она передвигалась на короткое расстояние. Она не ждала его и была одета в старое платье с дырой под мышкой. Ее волосы не были причесаны, и, приглядевшись к ней более внимательно, Тома заметил, что она выглядит не так, как обычно. Когда она ждала его, то придавала своему лицу оживленное выражение, которое не было ей свойственно.

Он понял, что думать так глупо и жестоко, и бесцельно перевел взгляд на стены комнаты. Однако не смог скрыть сквозившего в нем отчуждения. Все жизненные помыслы Тома, его любовь были где-то в другом месте. Он видел жалкую, убогую комнату, возможно, еще более отвратительную из-за попытки скрыть нищету. Комната была украшена картинками, вырезанными из журналов, и цветными пейзажами с коробок из-под шоколада, и все они коробились от влаги.

Внезапно Том почувствовал невыразимую тоску от всего этого. Он отвел глаза и посмотрел на Мари.

— Ты наблюдаешь за мной, — спустя мгновение сказала она.

— Да. Разве нельзя?

Он улыбнулся, пытаясь скрыть подавленное настроение, которое неизбежно появлялось у него в этом убогом месте. Тома ненавидел себя за это. Все в его прошлой жизни должно было бы привязывать его к Мари, но, возможно, именно потому, что лачуги поселка Доре были очень похожи на хижины Жантийи, где он родился, он не мог больше выносить их вида. Его обидел отказ Мари переехать к нему на несколько оставшихся до свадьбы недель.

— Все трущобы следовало бы снести, — сказал он неожиданно, — и на их месте построить новые поселки. Люди не должны жить в таких условиях.

— Нет, все хорошо, — сказала Мари, слабо улыбаясь.

— Вот тут ты и ошибаешься! Смирение — худшая разновидность уступок. Было бы лучше, если люди бунтовали. Мари, — продолжал он возбужденно, — как можешь ты выносить такое убожество вокруг себя? Неужели это все, чего ты хочешь от жизни? Неужели ты не хотела бы изменить все в лучшую сторону?

— Как могло бы быть иначе? — сказала она, пожимая плечами. — Люди и так уже должны работать тринадцать часов в день, а иногда и больше.

Апатия Мари только еще больше подогрела его возмущение.

— А если бы люди работали не по тринадцать часов, а всего по десять или даже меньше? Разве жизнь не стала бы лучше? Надо только бороться за это.

— Меньше десяти часов! — произнесла Мари, уставившись на него как на сумасшедшего. — Но это очень мало. Мне было бы, наверное, стыдно, работай я не больше десяти часов. — И она добавила с оттенком гордости: — Конечно, моя работа тяжелая, но все же это жизнь. Только лентяи могут думать иначе.

Это было последней каплей. Она готова загнать себя работой в гроб, да еще и гордится этим. Да еще, пожалуй, в штыки встретит всякого, кто попытается облегчить ей жизнь.

— Подумаешь, героизм, — сказал Тома яростно.

Мари грустно посмотрела на него. Она поставила утюг, подошла к нему и положила руки ему на плечи — совсем по-матерински, что всегда раздражало его.

— Бедный Тома, — сказала она. — Ты так расстраиваешься! Так нельзя. У тебя много прекрасных идей, и это великолепно, но я знаю, что это только идеи. Ты работаешь головой, — добавила она уважительно, но с оттенком презрения. — Тебе не суждено понять нас. Ты здесь чужак.

Маленькие руки сочувственно обняли его, но он вырвался из объятий.

— Какая глупость, — взорвался он. — Чужак! Ну уж! Ты знаешь, где я родился? Где жил? Я ведь говорил тебе, не так ли?

— Да, может быть… Но ты изменился, Тома. Ты уже не прежний.

— Я такой, каким должен быть любой нормальный человек, оказавшийся в лучших условиях жизни, вот и все.

Его болезненно раздражало самоотречение, которое он хорошо чувствовал, это всегда жило в ней, как и во многих других рабочих.

Мари в молчании пристально смотрела на него.

Тома, конечно, стал чужаком в их среде. Нравилось ему это или нет, он принадлежит иному миру. Он хотел вытащить ее отсюда, открыть перед ней широкие жизненные просторы, освободить ее от тревоги за завтрашний день, но Мари сомневалась, сможет ли она приспособиться к новой жизни.

Привычка к бедности вошла в ее плоть и кровь, и в конце концов она стала даже получать от нее удовольствие. Тома хотел расшевелить ее, заставить посмотреть на жизнь другими глазами, чтобы она поняла, как богат и разнообразен мир, но это оказалось ей не по силам.

Поняв, что пропасть разделяет их во взглядах на жизнь, она с отчаянием бросилась к нему:

— Тома, ты в самом деле любишь меня, правда? Скажи мне, что любишь. Мне нужно знать. Мне так страшно, так страшно, ты же видишь.

Тома погладил ее волосы, пытаясь воскресить свое былое чувство к ней. Ему следовало бы успокоить ее, сказать, что они будут счастливы, но не имел храбрости солгать.

Он рисовал себе их совместную будущую жизнь во всей ее скуке и убожестве. Было бесполезно убеждать себя, что у них с Мари много общего: она, как и он, родилась в трущобе, и детство их было схоже. Впервые за две недели он понял, как глупо было бы ему жениться на ней.

Тома мечтал о другой судьбе, — судьбе, которую он мог бы разделить с Шарлоттой.

Стать свободным, снова увидеть Шарлотту, целиком насладиться тем счастьем, которое она могла бы дать ему, несмотря на поцелуи украдкой и даже низкий обман супруга. Не стоила ли минута, проведенная с ней, целой жизни с Мари? Ведь он любит Шарлотту и это самое главное! Какое умозрительное счастье с Мари пытался он построить?

«Бежать! — подумал он. — Скорее бежать отсюда к дьяволу!»

— Что такое? — тревожно спросила Мари.

Его рот изогнулся в горькой ухмылке. Теперь его единственной мыслью было бежать и броситься на улицу Месье-ле-Принс, чтобы увидеть Шарлотту, чтобы жить своей собственной жизнью, какой бы она ни была.

Его нервы были натянуты до предела, когда дверь неожиданно открылась. По ступеням протопали подбитые гвоздями башмаки, и мужской голос весело произнес:

— Ах, вы здесь, месье Бек! Добрый вечер. Надеюсь, я не помешал.

Пришел Ипполит, брат Мари; он громко смеялся и протягивал руку Тома.

Было слишком поздно. Бунт Тома сменился огромной усталостью. Он словно очнулся от сна и огляделся вокруг: его окружали знакомая обстановка и знакомые лица.

Спустя два дня после визита к Мари Тома отправился с Марийером и Жозефом Дагерраном, который писал о театральных и общих новостях для «Сюрен», в «Театр Франсе». По настоянию Марийера они отправились в театр, чтобы увидеть Жюстину в роли Андромахи в новой постановке, которая потрясла весь Париж.

Жюстина была актрисой этого театра, прежде чем вышла замуж за академика Поля Эбрара. Он умер, оставив ей значительное состояние, и она снова вернулась на сцену, зная, что только работа может заглушить ее страсть к Тома Беку.

С того момента, как они мирно разошлись, Тома видел Жюстину лишь случайно, в театре или на ее вечерах. Он догадывался о причине ее возвращения на сцену и одобрял этот шаг. Тома знал, что она смирилась со своей потерей, и совсем успокоился, когда услышал сплетни о ее связях, особенно с Жюлем Дельбрезом, журналистом из «Пти-Журналь», который ухаживал за ней еще до того, как прекратились ее отношения с Тома.

Сегодня Жюстина была великолепна. Тома хотел пригласить своих друзей за кулисы, в гримерную актрисы, но они, стремясь избежать неловкости, предпочли, чтобы он пошел один, и ждали его в фойе.

В ответ на его стук она весело сказала:

— Войдите.

Он застал ее за туалетным столиком, загроможденным горшочками и баночками: она снимала грим. Ее волосы были схвачены сеточкой.

Жюстина протянула ему руку:

— Тома, дорогой мой. Чему я обязана такой радостью?

Ей уже не было больно видеть его. Она пыталась смотреть на него просто как друг, хотя встречи с ним всегда заставляли ее почувствовать некоторую уязвимость.

— Я пришел сказать до свидания, дорогая Жюстина, потому что скоро уезжаю и не знаю, увижу ли вас до отъезда.

— Я слышала, что вы женитесь. О да, как видите, эта новость известна всему Парижу. Чего вы ждете? Вы знаменитый человек, и люди разбирают вас по косточкам и даже сплетничают в ваш адрес. Но это — цена славы.

— Славы! Вы преувеличиваете.

— О да, славы. Вы же знаете, ваша газета очень популярна. О вас говорят как о ниспровергателе нынешнего режима.

— Если режим не ниспровергнет меня раньше, чем я его.

Она припудрила лицо, сняла с волос сеточку и вгляделась в свое отражение в зеркале.

— Итак, это правда, — сказала она. — Вы собираетесь жениться на этой девушке из трущоб?

— Вижу, вы хорошо информированы.

— Вы забываете, что три месяца назад сказали мне о ней сами же у меня на вечеринке.

— Неужели? Вполне возможно… — согласился он.

Она повернула к нему свое лицо:

— Вы счастливы?

Ее глубокий чувственный голос до сих пор волновал его кровь.

— Не знаю, — сказал он.

— Надеюсь, вы будете счастливы, Тома.

Она не ревновала его к этой женщине. Само известие, что он собирается связать свою жизнь с Мари, а не с Шарлоттой, в которой она видела настоящую соперницу, означало, что он стал прежним, как бы снова с ней, Жюстиной.

Тома не осмелился спросить, была ли она счастлива, боясь услышать об ее отношениях с Дельбрезом, которого он не любил. Не придумав другой темы для беседы, он заговорил о Мари.

В этот момент ему послышались шаги в маленькой смежной комнате, которая служила гардеробом и кладовой.

Тома сделал Жюстине знак оставаться на месте, подкрался на цыпочках к двери и резко распахнул ее. Послышался стук падающих предметов, ругательство, а затем мужская фигура буквально выпрыгнула из-за одежды и ворвалась в гримерную.

Прежде чем Тома смог сделать хотя бы одно движение, человек открыл дверь в коридор и моментально исчез.

— Святые небеса! — воскликнула Жюстина.

— Я знаю его, — вскричал Тома. — Это один из негодяев, которые следили за мной на прошлой неделе. Подождите, я ему покажу!

Он прыгнул в коридор, но человек уже исчез, и не было никакой надежды найти его в узком проходе, забитом декорациями и кишащем снующими туда-сюда актерами.

— Он, должно быть, ускользнул через служебную дверь, — сказал Тома, вернувшись. — Теперь его не поймать.

— Можете сказать мне, в чем дело? — поинтересовалась Жюстина.

Тома сказал, что за ним несколько недель подряд следят его враги.

— Но тогда, совершенно очевидно, шпионят за нами, — сказала Жюстина. — Бог знает какую ложь могут придумать эти мерзавцы.

— Они могут говорить что угодно. Мне все равно.

Не желая расстраивать его, она прекратила разговор. Через минуту он покинул гримерную.

Жюстина была права. Два дня спустя в скандальной газетке, издаваемой под оптимистичным названием «Жюстисье», появилась в высшей степени клеветническая статья о Тома Беке.

Автор, журналист по имени Вандерфель, заполнил три колонки обвинениями Тома во всех смертных грехах и закончил тем, что он опасный авантюрист и мерзавец. По его данным, Тома соблазнил бедную рабочую девушку из поселка Доре, а когда у нее родился ребенок, отказался его признать. Не желая жениться на скромной девушке и воспитывать ее ребенка, он предпочел предаваться развлечениям со знаменитой актрисой, от которой получал деньги.

Когда Марийер принес экземпляр газеты в редакцию на улице Круа-де-Пти, на Елисейских полях, Тома побелел от гнева.

— Негодяи! — сказал он. — Как они посмели?

— Эта газета, должно быть, была специально основана для подобных гнусных статеек, — сказал Марийер. — Ведь это только второй номер. Готов поклясться, что Вандерфель — просто псевдоним, за которым скрывается кто-то другой.

— Чего они добиваются? — подавленно спросил Тома, огорченный грязной клеветой, брошенной в адрес Мари и Жюстины.

— Они хотят спровоцировать тебя на какую-нибудь глупость, чтобы потом разделаться с тобой в суде.

— Дай Бог мне только узнать, кто они, и я уничтожу их, — сказал Тома вне себя от гнева.

— Конечно, ты этого не сделаешь. Лучше затаись. Не суйся в ловушку, — посоветовал Марийер.

— Ты думаешь, я позволю им позорить моих друзей?

В ближайший день «Жюстисье» не вышла, но на следующее утро появилась, и с другой непристойной статьей о Тома. В ней Тома был представлен чудовищным ловеласом, который не только соблазнял чужих жен, но и жил за их счет.

Была состряпана гнусная история о краже, которую Тома якобы совершил в возрасте восемнадцати лет и за которую он был посажен в тюрьму.

На этот раз Тома было не удержать.

— Я раздавлю этого писаку, разделаюсь с ним навсегда, — поклялся он.

— Тома, подожди, послушай… — просил Марийер, но это был глас вопиющего в пустыне.

В тот день Тома ухитрился узнать адрес, по которому была напечатана газета, и решил туда идти. Марийер сопровождал его, и им обоим пришлось вступить в схватку с печатником и его работниками. Тома, забыв о сдержанности, пустил в ход свою огромную силу и чуть было не убил троих, пока не был ранен Марийер и Тома не увел его в ближайшее кафе. Тома заказал два стакана спиртного. Марийер, смертельно бледный, сидел с запрокинутой головой, тоненькая струйка крови текла из угла его рта.

Вскоре он немного оправился, но пить не захотел ничего. Тома смотрел на него, и страшное предчувствие все больше овладевало им. Однако он не осмелился высказать свои опасения.

— Я стал плевать кровью, когда тот, другой, ударил меня, — сказал наконец Марийер.

— Знаю. — Тома посмотрел на запачканный кровью носовой платок друга, и сердце его сжалось от боли. Наклонившись через стол, он обратился к другу: — Марийер, ты должен сразу пойти к врачу. Идем, мы возьмем кабриолет. Я знаю одного доктора, Бенуа, он живет поблизости от меня. Я хорошо его знаю, он умный человек и знает толк в таких вещах. Он позаботится о тебе.

Марийер смотрел куда-то вдаль.

— Боюсь, уже ничем не помочь, — сказал он.

— Прошу тебя, Антуан. Ты не имеешь права так относиться к себе. Нужно сделать что-нибудь…

— Да, конечно, — устало сказал Марийер. — Он пошлет меня в деревню дышать свежим воздухом, и я умру там от скуки, вдалеке от всех вас. Так дело не пойдет. Что, по-твоему, он сможет сделать для меня теперь? Думаю, ничего.

— Ты хочешь умереть? — сказал Тома волнуясь.

— Не знаю, — спокойно ответил Марийер. — Возможно, это было бы лучшим выходом. Я как-то не сумел постичь смысла существования на этом свете.

Тома не нашелся что ответить. Отчаяние Марийера, его покорность судьбе обезоруживали Тома. У него не было доводов, которые могли бы убедить Марийера в том, что жизнь стоит того, чтобы за нее бороться.

— Все равно пойдем. Если ты не хочешь сделать это для себя, сделай это для меня, для всех твоих друзей.

— Очень хорошо, — сказал Марийер. — Я попытаюсь полечиться. Пойдем к твоему доктору.

Они не смогли найти свободный кабриолет на площади Бурс, и им пришлось сесть на омнибус. Он высадил их на площади Дофин. Марийер всю дорогу стоял и дрожал от лихорадки и усталости. Тома был рядом и поддерживал его.

Оба молчали. Тома был слишком озабочен здоровьем своего друга, чтобы думать о последствиях сражения в типографии на улице Вивьен. Однако Марийера это беспокоило больше, чем собственное кровохаркание. Он знал, что драка обязательно вызовет неприятные последствия. Вне всякого сомнения, бесчестные статьи, подписанные Вандерфелем, были направлены единственно на то, чтобы спровоцировать Тома Бека на какое-либо насилие. Если это так, то они достигли цели. Недаром, вместо того чтобы обратиться в полицию, печатник просто позвал еще четырех хулиганов. Их задачей было получить максимальный ущерб. Они знали, чего хотели, и это событие могло принести только неприятности.

Доктор жил недалеко, на улице Гран-Огюстен. Это был солидный мужчина, около шестидесяти лет, с белой козлиной бородкой и мягкими близорукими глазами. Он провел Марийера в кабинет, в то время как Тома остался сидеть в приемной, чувствуя себя как медведь в клетке.

Исследование заняло немало времени, но наконец доктор Бенуа открыл дверь:

— Теперь можете войти, месье Бек.

Когда Тома вошел внутрь, Марийер спокойно застегивал жилет. Он улыбнулся, увидев друга.

— Присядьте, дорогой Бек, пока я запишу рекомендации. Вы также можете послушать то, что я должен сказать, потому что ваш друг не принимает это всерьез.

Тома сразу почувствовал, что под внешним спокойствием доктора скрывается тревога.

— Да, — согласился он. — Антуан все знает, но не понимает, насколько все серьезно.

— Я вижу. Тогда вы выслушайте все, что я могу сказать относительно его здоровья.

Марийер, улыбаясь, надевал куртку. Тома пытался скрыть свою тревогу.

— Ему нужен отдых, я имею в виду длительный отдых, — продолжал Бенуа. — И он знает это. Я ничего не скрыл от него. Много времени в постели, хорошее питание. Если бы он мог уехать…

— Исключается, — вставил Марийер.

— Тогда по крайней мере делайте то, что я вам сказал.

— Конечно, доктор.

— Никакого напряжения, никакой спешки, никакого алкоголя и много сна.

— Буду образцовым пациентом, уверяю вас, — сказал Марийер.

Он выглядел счастливым и неожиданно очень молодым. Тома почувствовал себя не в своей тарелке, будто разыгрывался какой-то спектакль. Он не мог представить Марийера лежащим в постели и принимающим лекарства. Марийер обманывал обоих, изображая покорность, главным для него было побыстрее уйти. Что касается доктора Бенуа, Тома мог поклясться в этом, он тоже обманывал их, не раскрывая до конца серьезности состояния больного: доктор не хотел слишком сильно волновать его.

Бенуа проводил их до двери, крепко пожал руку сначала Марийеру, потом Тома.

— Ты позаботишься о себе, да? — сказал Тома, когда они уже были на улице.

Марийер некоторое время шел молча, сосредоточенно размышляя о чем-то. Затем он повернул к Тома свое бледное красивое лицо с грустными серыми глазами.

— Я думаю, он понял, что уже ничего нельзя сделать, — спокойно сказал он. — Он даже не попытался отправить меня отдохнуть где-нибудь на чертовом Средиземноморье.

— Не говори глупостей, — резко сказал Тома.

— Ты знаешь, — задумчиво продолжал Марийер, — мысль о том, что человек должен умереть, даже успокаивает. Я сожалею только, что не сделал ничего полезного.

Тома зло выругался. Гнев оказался единственным, что он мог противопоставить страху и печали.

— Хорошо, — сказал он. — А пока я собираюсь отвезти тебя домой и уложить в постель. Ты должен отдохнуть.

Четыре дня спустя Бек и Марийер были арестованы по обвинению в нападении на печатную мастерскую и оскорблении действием ее хозяина. Суд должен был состояться через два дня. События развивались быстро. Все сотрудники «Сюрен» пришли в ужас. Шапталь был особенно озабочен.

— Вы знаете репутацию Шестой палаты, которая занимается политическими делами. Судьи там подчиняются указаниям свыше, их низость вознаграждается быстрым продвижением. Они не остановятся ни перед чем.

Двадцатого августа Бек и Марийер предстали перед Шестой палатой. Председателем суда был маленький, чисто выбритый человек с моноклем — типичный бюрократ, с резкими самоуверенными манерами и чрезмерным чувством собственного достоинства.

Какое-то время у Шапталя была странная надежда, что на процессе будет соблюдаться справедливость и правда восторжествует.

Ничего подобного не произошло. Показания были безмерно искажены. Три представленных свидетеля показали, будто Марийер и Бек вломились в помещение печатника Немура с дубинками, явно намереваясь прикончить его. Свидетели — это были не кто иные как хулиганы, вызванные Немуром для участия в стычке, — заявили, что два журналиста намеренно разрушали машины и портили материалы, используемые в типографии. Немур даже добавил для большего эффекта, что из его конторы исчезли некоторые важные документы.

Журналист Вандерфель — он же Шоффман — вышел на свидетельское место весь забинтованный и предъявил медицинское свидетельство, которое, как и было рассчитано, еще больше подкрепило обвинение.

Адвокат журналистов делал все возможное, чтобы исправить ситуацию, приводил неопровержимые факты, но все было бесполезно. Хорошо подстроенная ловушка сработала. Фальшивые свидетели, ложные показания — все было пущено в ход. Бек и Марийер были приговорены к двум месяцам заключения и штрафу в двести франков.

После суда Шапталь дождался председателя и подошел к нему, когда тот собирался сесть в свою карету.

— Что угодно, месье? — спросил судья, нервно отпрянув от возвышавшегося над ним грузного журналиста, полное лицо которого пылало от гнева.

— Я только хочу спросить вас, месье, — сказал Шапталь скрежещущим голосом, — не стыдились ли вы когда-нибудь вашего ремесла?

— Я только выполняю свой долг, месье, и это все, — напыщенно сказал маленький человечек, отводя в сторону глаза.

— Если это ваш долг и разыгранный спектакль вы называете правосудием — тогда я больше не удивляюсь тому состоянию, в котором находится наше общество.

— По-видимому, вы отрицаете вину ваших друзей в нападении на месье Немура и причинении ему прискорбных телесных повреждений…

Он тщетно цеплялся за факты в жалкой попытке передернуть их.

— Мои друзья искали не печатника, а Вандерфеля, — возразил Шапталь. — Со своей стороны Немур сделал все, чтобы спровоцировать общую драку. Вы знаете, кто такой Вандерфель? Уголовник, готовый взяться за любое грязное дело. Вы не очень разборчивы в выборе свидетелей.

— Я вижу факты, месье, и это все. Я не обязан объяснять действие закона незнакомым людям. Видит Бог, я лишь выполнил свой долг и больше не желаю выслушивать оскорблений.

— Хочу надеяться, совесть не даст вам покоя, — пробормотал журналист.

На этом и закончился неприятный разговор.

— Что толку, — рассуждал Шапталь, — разговаривать с этим истуканом. В любом случае я не могу ничего сделать для Тома и Марийера.

Двумя днями позже Бек и его друг снова предстали перед той же Шестой палатой. На этот раз Тома обвинялся в оскорблении личности монарха, возбуждении ненависти и презрения к правительству и в клевете на друзей императора.

Публикация компрометирующих писем куртизанки, которую Тома поместил в «Сюрен», дала свои плоды. Даже тот, кто прежде не осмеливался действовать из страха вызвать скандал, теперь без опасений атаковал раненого зверя. Ведь Бек уже осужден, значит, можно не бояться общественного мнения. На этот раз два друга были приговорены к шести месяцам заключения, штрафу в восемь тысяч франков и к шести месяцам лишения гражданских и политических прав. Тома напрасно убеждал суд, что он один в ответе за публикацию писем, Марийер был приговорен как сообщник.

Тома и Марийер оказались в тюрьме Маза. Шапталь пошел к Кенну, с которым обсудил вопрос о наложенном штрафе. Кенн заплатил. Шапталь был этим крайне удивлен: он не любил Кенна и не доверял этому коренастому человеку с жесткими глазами.

— Нет нужды публиковать факт, что я стою за «Сюрен», — как бы небрежно сказал он Шапталю, когда последний прощался с ним. — Официально это неизвестно, и я не жажду, чтобы это дело связывали с «Клерон».

— Не думаете ли вы, что факты такого рода от прессы все равно невозможно скрыть? — горячо возразил Шапталь. Большинство людей знали, что именно Кенн, — хотя он и не хотел, чтобы революционная проза Бека повредила безопасности «Клерон», — финансировал новую газету.

— Думаю, что возможно, — ответил эльзасец, — но до тех пор, пока они не будут признаны официально…

Шапталь смотрел на него и пытался понять мотивы поступков этого загадочного человека. Ему трудно было поверить, что Кенн мог быть хотя бы в малой степени революционером. Кенн слишком дорожил своей репутацией, своим общественным положением. Он не терпел возражений. В нем не было ничего демократичного. Тогда почему же он рисковал своими деньгами в таком предприятии, как издание газеты «Сюрен»? Разве он не жил в роскоши в своем похожем на дворец особняке на Елисейских полях?

В тот момент Шапталь стал понимать, что Кенн даже сам мог не осознавать истинные мотивы своих действий.

«Это, конечно, игра, — рассуждал Шапталь. — Для него это как карточная игра. Ему нравится, что именно его деньги управляют общественным мнением. У. него нет настоящих убеждений, есть только тайная жажда власти».

Прежде чем уйти, Шапталь снова повернулся к Кенну:

— Бек и Марийер в тюрьме. Для них это не будет большим развлечением. Они могут рассчитывать на вас, когда выйдут оттуда?

— Конечно, да, то есть… посмотрим… — сказал Кенн, вдруг занявшийся бумагами на столе. — Впереди еще много времени. — Он подался вперед. — А теперь, если можете, извините меня, у меня встреча…

Шапталь несколько секунд неподвижно стоял на ковре. Кенн вдруг по-мальчишески рассмеялся, что совершенно не вязалось с его хищной внешностью.

— Ну, ну, не надо так беспокоиться о них. Тюрьма часто закаляет человека, и она, конечно, не усмирит этого быка Бека. Об этом не следует забывать.

Шапталь вышел. Он хотел бы рассердиться, но не мог. Он устал, от встречи с Кенном осталось только странное чувство покорности. Кенн не был единственным в своем роде. Все они были отчасти похожи на него, эти заправилы прессы. Шапталь вдруг почувствовал уверенность, что он прав, для эльзасца это было просто игрой в борьбе за власть. Он надеялся получить ее с помощью своих денег и газет, направленных на подрыв режима. Для этой цели он мог рискнуть всем своим состоянием и будущим своей семьи.

Но, если вникнуть глубже, именно деньги таких людей, как Кенн, создавали и разрушали режимы, опрокидывали троны и давали толчок революциям. А ставкой таких людей, как Тома, Марийер, да и сам Шапталь, в борьбе за свои идеалы были собственные жизнь и свобода.

Глава вторая

Было прекрасное сентябрьское воскресное утро, очень теплое и солнечное для этого времени года. На тихой дороге около Сены было особенно жарко.

Узкая тропинка с одной стороны была ограничена живой изгородью из боярышника, с другой — рекой, с ее зеленоватой водой, заросшей тростником и травой.

Жюль Серио убрал парус низко сидящей в воде белой шлюпки, спрыгнул на тропинку и привязал свое суденышко к маленькой пристани, у которой плескалась вода. Это был невысокий, мускулистый, но кряжистый мужчина, одетый в полосатую, черную с белым, хлопчатобумажную фуфайку и запачканные парусиновые брюки. Потрепанная большая соломенная шляпа-канотье, которую он носил для защиты лица от солнца, не скрывала копну рыжеватых волос. У него было энергичное лицо со слегка покрасневшей от солнца кожей и внимательными выразительными карими глазами.

Серио потянулся, снял шляпу, чтобы пригладить волосы, и приложил носовой платок к толстой, как у быка, шее. Внезапно он застыл на месте от звука голосов — решительного мужского и перемежающегося со смехом женского.

Звуки доносились из расположенного рядом сада, зелень которого мелькала за оградой.

Жюль подошел к ограде, приподнялся на цыпочки, чтобы посмотреть, что там, и остановился как вкопанный. На качелях, кое-как подвешенных к двум большим ветвям крупного вишневого дерева, сидела женщина. Жюль Серио узнал в ней одну из молодых особ, живущих в соседнем доме.

В летние месяцы Жюль Серио жил с матерью в маленьком доме на берегу Сены. Дом стоял рядом с участком, принадлежавшим Анри Габе, его школьному товарищу.

— Я решил продать дом мелким буржуа с небольшим достатком, — поделился как-то Габе с Серио. — Это женщина, лет около сорока пяти. Она недавно овдовела и все еще хороша. Кажется, у нее две дочери, хотя я видел только одну, и какая же она красавица! Смешно, но именно из-за нее я решил продать им дом, хотя едва ли когда-нибудь увижу ее еще раз. К несчастью, она уже замужем за каким-то напыщенным олухом, который умудрился три раза в течение получаса сказать мне, что он дипломированный юрист, и все время повторял, что пишет критические статьи о всякой всячине в какую-то парижскую газету. Но что касается красавицы жены — она очень неглупа. У нее есть голова на плечах.

Серио очень хотелось хоть мельком увидеть красавицу, описанную его другом. Однажды он уже видел Шарлотту — в воскресенье вскоре после их приезда, но она была довольно далеко, чтобы он мог убедиться, что Габе не преувеличивал.

Жюль пристально смотрел на молодую женщину в белом, сидевшую на качелях. Худой темноволосый мужчина стоял сзади нее, раскачивая качели. Женщина мягко смеялась, радостно откидывая голову и подбрасывая вверх ворох нижних юбок, открывающих пару стройных ножек, затянутых в розовые чулки.

На солнце было жарко, но Жюль не двигался, хотя и был слегка обескуражен тем, что женщина на качелях была не та, которую он надеялся увидеть.

Это, должно быть, сестра, о которой упоминал Габе, и она, несомненно, менее привлекательна. Серио было любопытно, кто такой этот мужчина в голубом, который раскачивал ее с такой заботой. Может быть, ее муж, хотя это казалось маловероятным. Он был слишком внимателен. Изучая молодого человека, его щегольский голубой костюм из легкой ткани, туго накрахмаленный воротничок, Жюль решил, что только тщеславный дурак может так наряжаться в деревне.

Он уже собирался отвернуться, когда порвалась одна из веревок, на которых висели качели. Молодая женщина, пронзительно вскрикнув, пролетела по воздуху и приземлилась на соседнюю грядку салата. Она была явно обижена. Жюль Серио увидел, как молодой человек испуганно бросился к ней.

— Луиза, вы не ушиблись?

Он помог ей подняться, и она крепко вцепилась в отвороты его костюма.

— Луиза, Луиза, дорогая моя, скажи что-нибудь. Ничего не сломано? Как ты меня напугала…

«Он пользуется случаем, чтобы обнять ее», — решил Жюль Серио. Ему понравилась мужская хватка спасителя, однако по тому, как беспокоился тот, он понял, что женщина не могла быть его женой. Любой нормальный муж был бы более склонен поворчать над неуклюжестью жены.

Жюль Серио внутренне рассмеялся и поздравил себя с тем, что не женат. Он придерживался весьма пессимистических взглядов на женскую верность и оставался тверд в своем убеждении.

«Готов держать пари, он сейчас попытается покрепче обнять ее», — предположил он.

Однако по тому, как молодая женщина вцепилась в своего кавалера среди салатной грядки, можно было сделать вывод, что она действительно пострадала. Мужчина шептал:

— Луиза, моя бедная маленькая Луиза, ты могла сломать ногу. Ты уверена, что все в порядке?

В похвальном стремлении убедиться в этом, он пальцами тщательно обследовал ее руки, грудь и ноги. Он тяжело дышал и, конечно, извлекал максимум возможного из этого случая, целуя лоб, щеки и наконец губы девушки.

Негромко вскрикнув, девушка отпрянула от него и побежала прочь. Голубой костюм бросился за ней, и они исчезли из поля зрения Серио.

Жюль немного потянулся — у него затекли конечности — и, бросив последний любящий взгляд на свою шлюпку, легко танцующую на воде, решил идти домой.

— О чем ты думаешь, Жюль? — спросила его мать, когда они сели за стол. — Ты не сказал мне и двух слов с тех пор, как вошел. Должна сказать, для матери просто прекрасно иметь такого сына, как ты. Когда ты не пропадаешь на воде, то сидишь молча и о чем-то мечтаешь. Неужели тебе нечего мне сказать?

Жюль уставился на мать, которую очень любил. Он никогда не чувствовал необходимости разговаривать дома, и, на его взгляд, в этом состояло преимущество матерей перед другими женщинами. Ему нравилась эта жизнь без обязанностей, хотя ему и приходилось скрывать от матери любовные приключения, в которые он часто попадал из-за своих чувственных наклонностей. В жизни главным для него были женщины — хорошенькие женщины, — любовь, вода, река, хорошая еда и друзья.

— Ничего не случилось, тебя ничто не беспокоит? — допытывалась мадам Серио, проницательно глядя на своего рыжеголового отпрыска.

— Нет, — ответил он ей со смехом. Он поднялся и погладил ее по щеке. — Не волнуйся.

Пока он попыхивал своей трубкой, она вынесла ему кофе на воздух под навес.

— Что бы ты сказал по поводу визита к нашим новым соседям? — неожиданно сказала она. — Я сегодня утром встретила мадам Морель после мессы. Очаровательная женщина. Она пригласила нас к чаю, и я приняла приглашение, но тебе, конечно, идти не обязательно.

Он рассмеялся, показывая здоровые белые зубы под закрученными усами:

— Ну почему же, я пойду, если ты хочешь.

Шарлотте не особенно хотелось присутствовать на чае, который устраивала ее мать ради знакомства с соседями. Но Тереза Морель, проведшая всю неделю в деревне с ребенком, соскучилась по обществу, и Шарлотте пришлось уступить.

Фактически мадам Морель была в Жувизи всю неделю одна, не считая малышки Элизы и горничной Люси. Проведя несколько дней на берегу реки в созерцании сельских красот, ее дочь Луиза, изнывая от смертельной скуки, умоляла мать разрешить ей уехать и пожить с сестрой на улице Месье-ле-Принс. Луизе исполнилось двадцать два года, и теперь она получила некоторую независимость.

Мадам Морель, которая с некоторыми опасениями наблюдала за своей до сих пор незамужней старшей дочерью, подумала, что в Париже у Луизы было бы больше знакомств и, может быть в конце концов, она там быстрее найдет себе мужа. Обе сестры вместе с Этьеном, мужем Шарлотты, приезжали каждую неделю вечерним субботним поездом и оставались до утра вторника.

Кроме мадам Серио, Тереза Морель пригласила также своего соседа справа, человека по имени Эмиль Рослен, который снимал дом на лето ради здоровья своей жены. Мадам Рослен была хрупким, юным созданием с бледным лицом, а ее муж, как говорили, был богатым директором страховой компании.

Рослены пришли первыми. Юная женщина поправилась Шарлотте своей бледностью и мягкой манерой поведения. Эмиль Рослен оказался моложе, чем она ожидала, не старше двадцати пяти. Это был невысокий, худощавый человек, державшийся очень прямо, смуглокожий, с правильными чертами лица. Глаза его маленькой жены никогда не оставляли его, окружая Постоянным сиянием нежности, и это, по-видимому, заставляло Рослена испытывать неясное чувство вины.

— Какой симпатичный дом, — сказал Рослен, — и какая великолепная лужайка. Ты видишь, дорогая, нам следует срубить наши деревья, они закрывают солнце, и на их месте устроить такую лужайку.

— Срубить наши деревья? — сказала маленькая женщина, — я умру без них. — Она боялась солнечного света и предпочитала жить в тени, отгороженная от мира.

Вынесли садовые стулья, Люси, в переднике, накрахмаленном до жесткости картона, принесла поднос и поставила его на маленький зеленый столик. Луиза пригласила мадам Рослен сесть. В ответ юная женщина слегка улыбнулась, несколько ошеломленная солнечным светом, голосами, людьми и криками ребенка, который начал плакать.

В конце дорожки появились мать и сын Серио, и Тереза Морель бросилась встречать мадам Серио, которую после трех встреч начинала уже считать задушевной подругой.

— Мой сын, — проговорила Марта Серио, представляя Жюля. — Вы должны оценить его костюм, поскольку он нечасто надевает одежду, подходящую для визита.

Этот атлетически сложенный молодой человек действительно сменил свою матросскую фуфайку на белую рубашку и бархатную куртку.

— Вы опытный моряк, не правда ли? — сказала Луиза, которая много раз видела, как молодой человек управлял своей шлюпкой на реке.

— Да, мадам, — ответил Жюль Серио, — река — моя обитель. С воды лучше взирать на небеса.

Тереза, несколько смущенная таким ответом, граничащим с ортодоксальной демонстрацией веры, ласково улыбнулась юноше. Однако глаза Жюля Серио уже изучали маленькую группу и вскоре выхватили из нее хорошенькую фигурку в зеленом у ландо.

У него была хорошая возможность понаблюдать за Шарлоттой, и он счел, что она очень привлекательна, хотя и почувствовал некоторое замешательство. Как раз в этот момент она подняла голову и увидела, что всего в нескольких футах от нее находится рыжеволосый юноша и наблюдает за ней.

Мадам Морель представила друг другу всех присутствующих.

Был подан чай. Как обычно, Этьен пытался говорить исключительно сам — он делал так всегда, когда находились слушатели. Луиза слушала и ободряюще смеялась всему, что бы он ни сказал. Шарлотта покачивалась на своем стуле, и ее мысли, очевидно, были где-то далеко. Жюль Серио наблюдал за всеми, особенно за Шарлоттой, ее мужем и его свояченицей. Как многие холостяки, он был очень любопытен.

Мадам Морель увела мадам Серио и мадам Рослен полюбоваться поздними цветами на другой стороне дома, а мужчины начали обсуждать общие вопросы, сперва осторожно, прощупывая мнения друг друга. Выяснилось, что Рослен был крайним консерватором и яростным реакционером.

Жюль Серио, наблюдавший, как он спорит с Этьеном, решил, что он ужасно традиционен, но Этьен упивался своим красноречием и был рад, что нашел подходящее общество.

Рослен, выяснив мнение окружающих и почувствовав, что Этьен его одобряет и поддерживает, набрался смелости изложить одно или два категорических утверждения. Жюль Серио ничего не говорил, а просто сидел, как медведь, в своем тростниковом кресле. Лицо Шарлотты было неподвижным. Две недели назад она услышала от Леона Ферра об аресте Тома и Марийера и заключении их в тюрьму Мазас. Она была в ужасе от этого факта, но все же не могла не прикинуть, что это, может быть, на какое-то время отсрочит женитьбу Бека на Мари. Именно это определяло ее горячую реакцию на сообщение, что Бек находится в тюрьме. Она считала его достаточно сильным человеком, чтобы выдержать тюремное заключение, и слабо себе представляла, как много страданий ожидает его там. На самом деле тюрьма совсем выбила Тома из колеи, его жизнь словно оборвалась.

Новости о заключении Бека в тюрьму вызвали споры в доме Флоке. Шарлотта сильно поссорилась с Этьеном, который считал, что Бек получил по заслугам. С тех пор они старались избегать этой темы. Именно поэтому неожиданная горячность маленького Рослена, когда он перевел разговор на оппозицию и заявил, что некоторым из ее представителей не повредит тюремный срок, Этьен. сильно забеспокоился, а Шарлотта поджала губы. Тут Шарлотта заметила, что Жюль Серио, утомленный скучным для него разговором, встал и предложил прогуляться. Шарлотта согласилась и присоединилась к нему.

— Не хотели бы вы прокатиться по реке? — спросил он.

Что-то привлекало ее в этом юноше, она чувствовала в нем какую-то прочность, надежность.

— Но можем ли мы? — сказала она, не имея в виду ничего определенного, что могло послужить препятствием.

— Почему бы нет? Мы спросим разрешения у вашего мужа, затем я надену свою старую куртку и прокачу вас. Мы не уплывем далеко, просто короткая прогулка. Так вы согласны?

Все как раз повернулись, и Шарлотта сообщила об этом мужу.

— Тебе не будет страшно? — спросил Этьен.

У Шарлотты были свои сомнения, но она сказала нет, и в конце концов все отправились проводить их к причалу.

Жюль, снова надевший свою полосатую куртку, запачканные брюки и поношенную соломенную шляпу, прыгнул в лодку и встал в ней, широко расставив ноги и протягивая руку Шарлотте.

Жюль отчалил и осторожно, с любовью повел лодку вдоль берега. Он прошел на веслах около трети пути через реку, затем подождал, пока ветер наполнит белый парус. Он натянулся мягко и аккуратно, как крыло большой птицы, и лодка задрожала под напором легкого ветра.

Они посмотрели, как удаляется от них группа машущих руками людей на берегу, а потом их поглотили звонкая тишина и свет реки. Шарлотта позволила Сене убаюкать себя, чувствуя, как успокаиваются ее нервы. Жюль сидел на носу и смотрел на нее; его шляпа съехала набок.

Лодка шла наискосок к другому берегу реки, где было более людно и проходила широкая дорога среди луга. Люди, вышедшие на воскресную послеобеденную прогулку, отдыхали в пестрой тени высоких тополей. Некоторые из них уже сидели в маленьком кафе с голубыми ставнями и коричневой дверью.

Жюль махнул рукой в направлении этого заведения:

— Зайдемте к папаше Астье и выпьем по бокалу горячего вина со специями; там вы услышите самые лучшие в мире рассказы об утопленниках. У него это что-то вроде хобби.

И сам начал рассказывать полные ужаса истории об утопленниках, тела которых он видел, плавая по Сене. Потом они погрузились в молчание.

— О чем вы думаете? — спросил Жюль спустя некоторое время. — Мне нравится знать, о чем думают люди, когда я катаю их на лодке.

— Я ни о чем не думаю.

— Конечно, — сказал он, — женщины всегда так говорят. Это один из немногих случаев, когда они не пытаются солгать.

Она взглянула на него. Его лицо выражало смесь открытости и силы, говорило о жизнелюбии и склонности к приключениям. Жюль напомнил ей о Тома, и, закрыв глаза, она отдалась воспоминаниям о другой прогулке в лодке, тогда они с Тома очутились в Булонском лесу…

Сквозь полузакрытые веки она смотрела на плывущие по небу пушистые облака.

— Вы очень привлекательны, — внезапно сказал Жюль Серио.

Шарлотта внимательно посмотрела на него. Карие глаза Серио были устремлены на нее, и она подумала, какая жалость, что он некрасив: у него толстая шея и чересчур мускулистые руки. Она хотела бы, чтобы он был похож на Тома.

— Вы бы могли изменить вашему мужу? — внезапно спросил Жюль.

— Как вы смеете… — начала было она. Однако это негодование Шарлотты было не всерьез. Она замолчала, сделав неопределенный жест. — Не заставляйте меня сердиться, месье Серио, я очень вспыльчива, а погода такая чудесная; во всяком случае, я не расположена злиться.

Он не ответил и повернул лодку по ветру, чтобы вернуться назад.

Их приветствовали так, будто они только что пережили кораблекрушение. Шарлотте пришлось описать в деталях свои впечатления, и затем они расстались со взаимными обещаниями встретиться снова.

Был чудесный тихий вечер, как в середине лета, и все обедали на открытом воздухе при лампе, на свет которой сотнями слетались насекомые, чтобы принести себя в жертву ее яркому пламени.

Затем начала плакать малышка Элиза, и Шарлотта вошла в дом, чтобы успокоить ее. Она поднялась наверх и подошла к окну. Ночь была великолепна. Небо наполнилось звездами, и, прислушавшись, Шарлотта могла различить голоса Этьена и Рослена, разговаривавших внизу. Это был единственный звук, нарушавший всеобщую тишину, но даже он казался чем-то посторонним. Ужасающий покой ночи поглотил Вселенную тысячью и тысячью других миров, он подавлял пустую болтовню людей своим величием.

Шарлотта почувствовала себя невыносимо одинокой. Молодая и красивая женщина стояла как потерянная под этим необъятным небом. Она не понимала, почему судьба обделила ее настоящей любовью, почему она так наказана Богом. Впервые Шарлотта подумала о бесполезности своей жизни, ее трагичности. Казалось, все потеряло смысл. И в то же время она ощущала всепоглощающую реальность своего тела, своей красоты. Она была влюблена в себя, влюблена в ночь, она слилась с бесконечностью, с самой смертью. Ей хотелось убежать из дома, убежать далеко прочь и отдаться первому попавшемуся мужчине, лишь бы забыться.

Шарлотта вышла из дома и направилась к реке. Она шла без туфель, которые сняла минутой раньше. Идти босой по камням было больно. Ее охватило какое-то безумие, смешанное с отчаянием, но голова оставалась ясной. Над нею, медленно перемещаясь, висело звездное небо, а внизу лежала земная твердь, таинственная, полная опасных теней. Шарлотта увидела лодку Серио — мирный ковчег, приткнувшийся у берега среди тростника. Она глубоко вдохнула сырой запах реки и успокоилась. Вдруг Шарлотта почувствовала, что поблизости в темноте кто-то есть. От тени лодки отделилась фигура и чья-то рука схватила ее за руку.

Шарлотта не испугалась, но сердце прыгнуло у нее в груди. На мгновение она по наивности подумала было, что это Этьен. Но рука была твердой, а мужчина — крепкого сложения. Она узнала Жюля Серио.

— Я как раз гуляю здесь, — сказал он извиняющимся голосом, — люблю приходить на реку вечером и смотреть на свою лодку.

Она посмотрела на него, даже без удивления, ошеломленная тем, как быстро ее недавние мысли совпали с реальным появлением мужчины, который теперь держит свою твердую ладонь на ее руке. Она чувствовала себя красивой, но одинокой женщиной, ей необходимо было дать выход этому острому болезненному чувству. С изумлением Серио ощутил, как от нее исходит теплая горькая волна желания, ощутил земную тяжесть своего тела, и подумал, что отказа, вероятно, не будет. Он и не пытался ее понять. Женщины есть женщины — этим все сказано. Она смотрела на него большими, ничего не говорящими глазами, и он понял, что она нуждается в его силе. Тяжело дыша, он обнял ее и жадно отыскал ее губы. Она подчинилась ощущению небытия, впала в состояние полной бесчувственности, отдалась ночи и земле. Она видела над собой только вращающиеся звезды, когда он укладывал ее на траву. Под шеей трава была сырая, и она даже не заметила, как он овладел ею.

Только когда он оставил ее, она вспомнила о Тома. И как только она пришла в себя, ее охватило раскаяние и горькое сожаление. Краткое беспамятство сменилось страшной горечью. Только теперь, впервые испытав такое самоунижение, не без помощи совсем чужого человека, Серио, Шарлотта ясно поняла, что Тома был и остается всем в ее жизни.

Жюль Серио лежал уже на расстоянии нескольких футов, находясь в том странном смиренном состоянии, в каком бывают мужчины, только что испытавшие чувство полового удовлетворения. Он не доставил ей наслаждения, и это не удивило ее. Она уже ненавидела себя за то, что отдалась ему. Ей нестерпимо захотелось сразу же вычеркнуть его из своей жизни. Было бы ужасно, если бы он доставил ей наслаждение! Кто-то шел по дорожке, и Шарлотта вскочила как ужаленная. Серио тоже быстро поднялся.

— Кто-то идет, — тихо сказала она.

— Поговорите со мной. Ну скажите же что-нибудь, — произнес он умоляюще тем же тоном.

— Я должна уйти.

— Скажите мне что-нибудь, что-нибудь доброе. Пожалуйста.

Нескладный и некрасивый, он горестно смотрел ей в лицо. Единственной мыслью Шарлотты было бежать.

— Это нелепо, — сказал Серио раздраженно. — Вы смотрите так, будто ненавидите меня. Почему? Скажите.

Она не могла смотреть на него. Он был просто чужим человеком, и ей нечего было ни говорить, ни объяснять.

Но он ничего не понимал и настаивал:

— Это было неприятно, да?

Он умолял ответить, ища оправдание ее непреклонности. Потом разъярился: она привела его в такое возбуждение, а теперь ведет себя так, словно не имеет к этому никакого отношения.

— Я должна уйти, — снова в отчаянии сказала она.

— Скажите мне что-нибудь, прежде чем уйдете, что угодно. Что-нибудь доброе. Одно доброе слово.

Доброе слово было бы последним, которое она могла сказать ему. Его тупость ужаснула ее, и, коротко пожелав доброй ночи, Шарлотта бросилась назад к дому. Мгновение он стоял на тропинке, открыв рот. Потом яростно ударил ногой по склону.

— Женщины! Проклятые женщины! Но я найду ее снова. Я найду ее. Мы еще не закончили. Я отплачу ей той же монетой.

Он был зол и давно уже не был так несчастен.

В последующие дни Шарлотта прилагала все усилия, чтобы загнать отвратительный случай, произошедший у нее с Жюлем Серио, в самые дальние уголки памяти. Ей не хотелось глубоко задумываться о мотивах того, что заставило ее отдаться совершенно чужому мужчине, к которому она не чувствовала никакого влечения. В конце концов это было несколько мгновений. В ее горьких воспоминаниях таилось сознание вины, предательства и измены. Она старалась восстановить самообладание, полностью изгнав образ мускулистого парня из своей жизни.

В следующее воскресенье семейство Флоке не поехало в Жувизи, и Шарлотта надеялась, что этот перерыв окончательно поставит преграду между ней и Серио. Она боялась, что ей придется увидеть его снова, боялась встретиться с ним глазами или даже его вопросов.

Но через неделю они снова отправились в деревню. Днем все захотели пойти прогуляться, Шарлотта, опасаясь встретить соседа, пошла неохотно. Как нарочно, он первым встретился им на пути. Занятый, как обычно, возней со своей лодкой, он вышел поприветствовать дам. Шарлотта избегала его взгляда. Ей хотелось, чтобы его не существовало, и она не скрыла раздражения, когда мадам Морель пригласила его и его мать на чай.

Шарлотта всячески старалась не оставаться с ним наедине, но он так искусно действовал, что неожиданно она обнаружила себя стоящей рядом с ним под большим вишневым деревом, в то время как остальные ушли вперед.

— Я должен поговорить с вами, — спокойно сказал Серио, внимательно изучая узел на порванной веревке качелей.

— Есть ли в этом смысл? — Голос молодой женщины был холоден.

— Прошу вас. Мы не можем оставить это так.

— Нам нечего сказать друг другу.

Она еле сдерживала себя, чтобы не сказать ему оскорбительных слов. Он был уродлив, туп и самодоволен, и ей ненавистно было думать о том, что произошло между ними. Это он понимал.

— Вы очень жестоки, — сказал он тихо.

Она повернула к нему свое равнодушное, но все еще со следами напряжения лицо.

— Забудьте все, — сказала она. — Больше мне нечего вам сказать.

Она хотела повернуться и уйти, полагая, что он не осмелится ее задерживать, однако не заметила, что остальные, шедшие впереди них, уже скрылись из виду за углом оранжереи. Серио воспользовался этим и схватил Шарлотту за руку.

— Вы думаете, я с этим смирюсь? Неужели вы ничего не чувствуете? Вы должны объяснить мне.

— Отпустите меня.

Он в изумлении уставился на нее.

— Что вы за женщина, Шарлотта Флоке? — выдохнул он. — Вы не какая-нибудь пустышка и не истеричка, а вы отдались мне, как обычная развратница. Что вам от меня было нужно? Неужели вы мне не скажете?

Ее тронула мольба, с которой он смотрел на нее своими выразительными глазами, и она пожалела его.

— Простите меня, — сказала она, — …и не пытайтесь понять. Возможно, я и сама не понимаю себя.

Он все еще держал ее за руку, не желая отпускать ее.

— Будьте великодушны… — попросила она.

Он отпустил ее руку, но продолжал наблюдать за ней, пытаясь прочитать правду на ее маленьком изменчивом лице, в ее прекрасных ускользающих глазах.

На его губах блуждала ухмылка.

— Вы могли бы по крайней мере дать мне возможность взять реванш, — сказал он. — Знаете, я ведь могу быть гораздо более убедительным.

— Умоляю вас, давайте оставим все это.

Ей удалось сдержаться, и она с достоинством удалилась. Жюль, прищурившись, сердито наблюдал за ней, потом двинулся вслед. Они присоединились к остальным.

Серио быстро простился со всеми и бросился к своей лодке. Большими стремительными гребками он отошел от берега и поднял парус. Был сильный ветер, и он стоял на носу так, чтобы при порывах ветра его обдавало брызгами.

Небо затянули тучи — собиралась гроза. Серио мрачно вцепился в трос, заставляя шлюпку идти против течения. Он насквозь промок, и одежда прилипла к его крепкому телу. Очень скоро на реке он остался один; нос шлюпки рассекал волны, а сам он лежал плашмя на ветру, и холодные брызги летели ему в лицо.

Однажды воскресным днем в середине ноября Шарлотта поехала в Жувизи одна. Этьен сказал, что ему необходимо посетить дневной спектакль, чтобы собрать материал для своей газеты, а Луиза была приглашена на праздник в местную церковь. Шарлотта, которая не могла провести неделю, чтобы не повидать свою дочь, села на утренний поезд.

День был унылый с низко висящим небом. Сад выглядел грустным и пустым, и они разожгли большой огонь в камине гостиной на первом этаже. К четырем часам погода стала настолько плохой, что мадам Морель сказала дочери:

— Тебе лучше поехать домой пораньше, дорогая. Ехать с семичасовым поездом, пожалуй, немного поздно для такой погоды.

Шарлотта согласилась, и Тереза собралась проводить ее. Они пошли по тропинке вдоль Сены.

— Может быть, тебе не следовало брать столько фруктов. Наверное, нести их очень тяжело, — сказала Тереза, взглянув на большую дорожную сумку, которую несла Шарлотта.

— Не тяжело, а наши яблоки намного лучше тех, что продаются в лавках…

Она взяла мать под руку. Они шли вдоль реки, над которой уже поднимался туман. Сквозь него они едва могли разглядеть дрожащий круг света с парома, перевозящего пассажиров через реку.

На пароме была веселая компания подвыпивших молодых людей, мужчин и женщин, которые, очевидно, возвращались то ли с пикника, то ли со свадьбы. Они пели, играли на аккордеоне, их силуэты, словно призраки, двигались в тумане. Девушки смеялись и наклонялись к воде, а паромщик стоял у своих весел, ни на кого не обращая внимания.

— Тома, о Тома, не надо, — раздался вдруг крик: простоволосая девушка пыталась надеть свою шаль без помощи стоявшего рядом молодого человека.

Шарлотта почти совсем остановилась, чтобы разглядеть людей на пароме, а затем, не говоря ни слова резко ускорила шаг. Тереза не осмелилась спросить, в чем дело, но она была обеспокоена. Время от времени мать порывалась спросить дочь: счастлива ли она?

Ей очень хотелось, чтобы Шарлотта доверилась ей. Она много думала об Этьене и пришла к выводу, что он холоден и неестественно ведет себя в обращении с Шарлоттой. Она догадывалась, что в жизни ее дочери есть какая-то тайна.

Чтобы прервать молчание, она начала говорить о Луизе и спросила, как шли у нее дела в Париже. Шарлотта ответила, что у Луизы все в порядке, она продолжает брать уроки плетения кружев и игры на фортепиано, а еще очень интересуется делами прихода.

— Как ты думаешь, она выйдет замуж? — вздохнула Тереза. Она спросила это так, будто Шарлотта была не ее младшей дочерью, а очень опытной замужней матроной.

— Не знаю, — ответила Шарлотта.

— Одно время я даже думала о Жюле Серио как о женихе для Луизы, — продолжала Тереза.

Шарлотта вздрогнула:

— Серио? Ты это серьезно?

— Почему бы нет? Он очарователен, и не беден, а его мать моя хорошая приятельница.

— Он едва ли подходит на роль мужа для Луизы, — торопливо сказала Шарлотта.

Сама мысль иметь Жюля в качестве зятя приводила ее в дрожь.

Она попыталась сменить тему, заговорив о своей малышке Элизе, о том, что девочка очень выросла и поздоровела. Тереза с живостью заговорила о проказах ребенка и маленьких бытовых происшествиях за неделю, вскоре обе женщины весело смеялись над ошибками и шалостями своей любимицы.

— Она очень похожа на тебя, — сказала Тереза, — совсем такая же, какой была ты в этом возрасте, только, может быть, чуть поменьше. И такая же быстрая и живая.

Когда они пришли на станцию, оказалось, что поезд скоро отправится.

— Беги быстрее, — сказала Тереза. — Ты как раз успеешь на него. Взяла билет? Беги быстрее, дорогая, скоро увидимся.

Поезд тронулся. Поездка показалась Шарлотте бесконечно долгой. Пейзаж за окном выглядел мрачно, и Шарлотту охватила тяжелая волна грусти. Она думала о Тома. Думать о нем стало больше чем привычкой, это стало смыслом существования. Он словно жил внутри нее, управляя каждым ее действием. Постепенно, по мере того как то короткое время, которое они провели вместе, отдалялось, память все яснее и со все большими подробностями восстанавливала их встречи. Воспоминания мучили ее по ночам, преследовали в течение дня. Невольно, даже зная, что Тома в тюрьме, она искала его глазами на улице и трепетала, если видела в отдалении кого-то, похожего на него. Она дважды носила посылки в тюрьму Мазас, но не осмелилась попросить свидания с ним.

Когда она сошла с поезда на вокзале Орсэ, было уже темно, хотя часы показывали всего половину шестого. Все омнибусы были полны, а редкие кабриолеты, проезжавшие вдоль набережной, оказывались уже занятыми.

Шарлотта решила пройти до дома пешком — свернула на улицу Сены, затем на улицу Бюси. Впереди ее снова ожидали огни и суета большого города.

Глава третья

На улице Месье-ле-Принс Шарлотте пришлось поставить на тротуар сумку с фруктами, чтобы отдохнула ее затекшая рука. Приехав домой раньше, чем намеревалась, она ожидала, что будет дома одна. Этьен еще не должен был вернуться из театра, а Луиза — со своего праздника.

У служанки был выходной день. Шарлотте нужно было разжечь огонь в камине, зажечь лампы и приготовить обед, и эта мысль ужаснула ее. У нее и так было слишком много работы и слишком много беспокойства. В такой вечер ей хотелось бы одеться и поехать в гости. В конце концов жизнь, подчиненная долгу, так же изнурительна, как долгая болезнь, и она с горечью думала, что теперь едва ли что-нибудь в ней изменится. Этьен всегда будет таким же слабым. Она всегда должна будет работать, воспитывая Элизу и пытаясь любой ценой найти в этой жизни какое-то место для себя. Ей нужно будет определить Элизу в хороший дорогой пансион, чтобы она стала настоящей молодой леди. Она хотела, чтобы ее дочь была более образованной и блестящей, чем она сама. Элиза обязательно должна удачно выйти замуж.

Волна ее негодования вдруг обратилась против Луизы. Ее сестра жила в ее доме, разумеется, оплачивая свое содержание, но при этом чувствовала себя независимой молодой леди, занятой своим вышиванием и своей поэзией. Ничто не могло бы раздражать Шарлотту больше. Луиза проводила время в пустых мечтах, переполненная ложными представлениями о жизни. У нее отвратительный вкус, вместе с тем она была ужасным снобом и выписывала все популярные журналы, чтобы не отставать от жизни. Ей было известно о каждом бале в каждом доме, и она даже знала, какими цветами были украшены комнаты, как они были освещены.

«А тем временем, — думала Шарлотта, — ее питание и освещение обходится гораздо дороже, чем то, что она платит мне за свое содержание. И только я забочусь обо всем».

Она прошла мимо лавки торговца углем и оказалась у ворот своего дома. Со двора доносились звуки топора — там какие-то выходцы из Савойи нанялись колоть дрова для домашних очагов.

Шарлотта поднялась на третий этаж, поставила на пол свою сумку и вытащила ключ. Через стенку была слышна скрипка Луи Комбатца, а внизу кричали дети Армана.

В прихожей она ощупью прошла в столовую, нашла в темноте лампу и трутницу на камине. Сначала лампа не зажигалась и коптила, но в конце концов мерцающий огонек тускло осветил комнату.

Неожиданно Шарлотта услышала шум, шорох и слабый звук голосов за стеной. Соседней комнатой была спальня. Неужели там кто-то есть? Может быть, Этьен рано вернулся домой и прилег? Держа лампу в руке, она уверенно подошла к двери и открыла ее.

Раздался сдавленный вскрик и скрип пружин. В затемненной комнате Шарлотта различила две смутные фигуры. Это были Этьен и Луиза.

Сначала она не сообразила, в чем дело. Все было так неожиданно, что казалось наваждением, но сцена была слишком реальной, чтобы ошибиться. Луиза в нижней юбке отпрянула назад к изголовью кровати, словно пыталась с ней слиться. Она натянула на себя простыни и отсутствующим взглядом смотрела на сестру. Этьен вскочил на ноги, держа простыню перед собой, как актер. Их реакция, разобранная постель вместе с нелепым состоянием одежды — все выдавало их вину.

Показавшееся бесконечным мгновение Шарлотта стояла и смотрела на них, не в состоянии поверить своим глазам. Луиза и Этьен! В ее постели! Этьен, ее муж. Луиза, ее сестра.

Ее начало трясти, но не от ревности, а от всепоглощающего несчастья. Несчастья, несомненно, в тысячу раз более сильного, чем если бы она нашла Этьена с любой другой женщиной. Но то была Луиза! Луиза! Именно она, а не кто иной.

Сцена, казалось, длилась очень долго. Застигнутая врасплох пара застыла от стыда и изумления. Наконец их глупый вид заставил Шарлотту прийти в себя. Ее отчаяние сменилось бешеным гневом.

— Ты! — сказала она, угрожающе приближаясь к сестре. — Как ты посмела так поступить со мной! С моим мужем, под крышей моего дома…

В испуге Луиза вскинула руку перед лицом, будто защищаясь от удара.

— Что же, отвечай мне! Почему ты сделала это? Почему?

Шарлотта трясла ее, ухватив за волосы в приступе гнева.

Этьен, поспешно одеваясь, не произнес ни слова. Луиза рывком освободилась и отпрыгнула.

— Хорошо, я отвечу, если ты хочешь знать правду. Мы любим друг друга. И хотим вместе уехать. Мы бы сделали это давным давно, но мы пожалели тебя.

— Ах вот оно что! Вы любите друг друга! — вскричала Шарлотта, разражаясь диким смехом. — Они, видите ли, любят друг друга!

Она накинулась на Луизу и резко ударила ее по лицу сначала ладонью, потом тыльной стороны руки, оставив красные полосы на круглых белых щеках. Голова Луизы дернулась, как у набитой куклы, и она отшатнулась назад.

— Вы любите друг друга! — кричала Шарлотта. — Ты любишь не кого-нибудь, а моего мужа, и не где-нибудь а в моем доме. Ты знаешь, как называют таких девушек, которые обманывают и крадут, как ты? Знаешь, каким словом их называют?

Она подняла руку и ударила Луизу еще раз, та снова отпрянула. В диком порыве ярости и гнева Шарлотта ударила ее ладонью раз, другой, третий. Наконец она схватила Луизу за волосы и выволокла ее из постели.

— Шлюха, вот кто ты такая, шлюха и проститутка. Воровка!

Она отступила назад и встала, тяжело дыша, перед Луизой, которая, раскинув руки, рухнула в постель в ворохе кружевных нижних юбок. Отползая от Шарлотты, Луиза ухватилась за перекладину кровати и поднялась, белая как простыня.

— Ты можешь оскорблять меня, убить меня, если хочешь, но это ничего не изменит. Этьен тебя не любит. Он любит меня. Он бы женился на мне, если бы ты не перехватила его у меня. Ты воровка, и теперь мы уезжаем от тебя навсегда.

Шарлотта начала смеяться. Она упала в кресло, все еще смеясь, и уронила голову, почувствовав страшную усталость.

— Уезжаете, а куда? На какие деньги? На что вы будете жить? На твое наследство, я полагаю? А когда оно будет проедено, как мое? Ты думаешь, Этьен будет содержать тебя? Может ли он заработать хотя бы себе на жизнь? Имели бы мы хоть один сантим, если бы я не переписывала всю работу для него? Хорошо, тогда уезжайте, уезжайте, я буду только рада!

— Да, мы уедем, правда, Этьен? — вскричала Луиза. — Разве не так? Скажи ей, пусть знает.

Она цеплялась за его руку. Этьен смотрел в сторону. Он был очень бледен, с трогательно впалой грудью. Он был подавлен случившимся и запутался в паутине лжи. В течение нескольких месяцев он утешал себя высокими словами, обращенными к Луизе. Она была для него как бы компенсацией за неудачи, он верил, что его понимают, им восхищаются, говорил себе, что именно на ней ему следовало жениться. Она давала ему уверенность в своих силах и убаюкивала его сладкими мечтами о блестящем будущем.

— И куда вы поедете? — язвительно прошипела Шарлотта.

— В Италию, — сказала Луиза с убийственно-торжествующим видом. — Мы устроимся там, подальше от тебя.

— В Италию… — повторила Шарлотта презрительно.

Итак, пока она работала за двоих, они воображали себя в Италии, занимаясь любовью в стиле бельканто, под аккомпанемент воркующих голубок и мандолины. Шарлотта разразилась грубым смехом. Однажды кто-то хотел взять ее в Италию. Тома говорил о Венеции. Но это было очень давно, и она отказалась. Небо Италии не обычное небо: о таком небе только мечтают, его не обязательно нужно видеть. Особенно тем, у кого ни гроша за душой.

— Дураки несчастные — сказала она.

Затем, внезапно устав от этой сцены — хотя Шарлотта имела склонность к трагедии, в ней было достаточно практической трезвости, чтобы не очень быстро устать от нее, — она направилась к тому месту, где Луиза все еще цеплялась за рукав Этьена. Он молниеносно оделся и по-прежнему смотрел в другую сторону. Его лицо выглядело помятым и бледным, как лицо человека, который чересчур предавался чувственным наслаждениям. Шарлотта почувствовала отвращение.

— Ну так скажи же что-нибудь. Ты хочешь уехать, так?

— Да, он хочет уехать, — резко сказала Луиза.

— Пускай он скажет, — приказала Шарлотта. — Я хочу услышать это из его уст.

Этьен сделал слабое движение рукой.

— Шарлотта, послушай… — промямлил он.

Шарлотта смерила его презрительным взглядом, заметив трусливое выражение его лица.

— Видишь ли, моя бедная Луиза, — сказала она решительно, — твой прекрасный любовник уже растерялся. Теперь он вовсе не хочет уезжать. Теперь он ломает голову, как бы ему расквитаться за эти любовные утехи. В уме ты уже подсчитываешь все, не так ли, Этьен? Думаешь: как я буду обходиться без Шарлотты? Откуда буду брать деньги?

Он знал, что это правда. Он не мог позволить себе уехать. Хуже того — он даже не хотел этого. Этьен наслаждался, развлекаясь за спиной жены, но в душе был романтиком. Он любил мечтать о смелых приключениях, будучи совершенно уверен, что у него их никогда не будет. Ему хотелось остаться дома. Ему было приятно ощущать тепло, уют и безопасность квартиры, знать, когда наступит следующая трапеза. Его связывал не столько страх, сколько та привязанность к домашнему очагу, которая обычно свойственна пожилым женщинам. С Шарлоттой он чувствовал себя в безопасности.

— Он любит меня, — завопила Луиза. Она тоже с ужасом чувствовала, что Этьен готов сдаться. — Мы уезжаем отсюда.

— Тогда уезжайте, — ледяным голосом произнесла Шарлотта. — Собирайте свои вещи и убирайтесь, но чтобы я вас больше никогда не видела! Ты мне больше не сестра.

— Этьен, — взмолилась Луиза. — Ты собираешься стоять и смотреть, как я уезжаю? Ты собираешься бросить меня?

— Луиза… — сказал он. На его лице было мучение, но он оставался на месте, будто надеялся, что чудесная сверхъестественная сила никому не даст оторвать его от пола.

— Этьен! — снова закричала Луиза.

Теперь она прицепилась к нему, обращаясь с жалостными нелепыми восклицаниями и рыданиями. Ее сорочка сползла вниз, открывая плоскую грудь и худые ключицы. Она плакала, разбитая несчастьем.

— Убирайся, — снова сказала Шарлотта, раздираемая негодованием и жалостью. — Видишь, ты ему не нужна.

— Скажи ей, что это неправда, Этьен, скажи ей…

Но Этьен молчал. Он смотрел в окно с диким видом человека, размышляющего, не выброситься ли ему. Внезапно Луиза, продрогнув до костей, сдалась.

— Уходи, — снова сказала Шарлотта.

Луиза повернулась к ней. Теперь она очень покраснела, ее глаза сверкали.

— Чудовище! — вскричала она. — Ты не что иное, как чудовище. Ты можешь оставаться с ней, Этьен, но она похитит все твои мысли, украдет все, что у тебя есть. Она чудовище, и я ненавижу ее.

Луиза согнулась, прислонившись к столбику кровати.

Она выглядела так странно, что Шарлотта подошла к ней и попыталась взять ее за плечо и вытолкнуть из комнаты, но Луиза прыгнула на нее с ногтями наготове и вонзила их в ее шею. Шарлотта вскрикнула и сильным ударом отбросила сестру прочь.

— Не прикасайся ко мне! — крикнула Луиза. — Лицемеры! Я презираю вас обоих. Я презираю вас. Ты думаешь, что имеешь право судить меня, тогда как у тебя самой долгое время был любовник.

— Ты дура, — сказала Шарлотта совершенно искренне.

— А ты не забыла Тома Бека, а? Разве не был он с тобой в близких отношениях в тот вечер, когда ты поздно вернулась домой, заняв у него деньги? Видела бы ты себя тогда! Ты была вся исцарапана, и твои прелести искусаны. Меня не обманешь. Только этот дурень Этьен ничего не заметил. Ты спала с ним!

— Да успокоишься ли ты наконец, гадюка! — крикнула Шарлотта.

— Он твой любовник, я знаю. Я наблюдала за тобой, когда ты не подозревала об этом. Знаешь, я не дура.

Шарлотта взглянула на Этьена, который все еще смотрел в окно.

— Ты слышишь, Этьен? Тома Бек был ее любовником, — громко выкрикнула Луиза. Этьен повернулся, посмотрел на нее и сказал голосом, полным печали и сострадания:

— Мне трудно поверить, как можно опускаться до того, чтобы говорить такие вещи, Луиза. Зачем тебе клеветать на Шарлотту, когда виноваты мы!

Луиза издала смешок, похожий на икоту, а потом разрыдалась.

— И ты можешь так говорить! Ты! О, как я презираю вас обоих. Но не беспокойтесь, я ухожу. О да, я ухожу. Я не останусь здесь больше ни минуты.

Она поспешно вышла из комнаты. Шарлотта последовала за ней. Она вытащила чемодан Луизы и начала бросать в него вещи, дрожа от ярости и горя.

— Одевайся, — сказала она Луизе, которая неподвижно стояла около нее.

— Бек был твоим любовником, я знаю, что был, — снова спокойно сказала Луиза, отчаянно цепляясь за эту последнюю надежду, которая могла уменьшить ее собственную вину.

Шарлотта бросила на нее взгляд:

— Даже если он был моим любовником, это не твое дело, и это ничего не меняет. Ты моя сестра, ты жила в моем доме, и ты причинила мне зло. Ты пыталась увести Этьена из его дома. Я никогда не прощу тебя.

Она в самом деле верила этому. Ей казалось, что предательство Луизы никогда не сотрется в памяти, и ее горе было чрезмерным.

— Я думаю, что ты всегда не любила меня, Луиза, с тех пор, как мы были детьми, — продолжала она.

— Да, — сказала Луиза, — ты была мне противна тогда и вызываешь отвращение сейчас. У тебя всегда все было. Ты была самая хорошенькая, самая умная. Ты обращалась со мной, как со служанкой. Я должна была причесывать твоих кукол и делать за тебя домашнюю работу. Ты, бывало, таскала мои конфеты. Ты вообще когда-нибудь думала обо мне? Ты взяла у меня все. Ты взяла Этьена. — Ее слова падали в тишину комнаты с унылым однообразием.

— То же самое было и в монастыре. Тебе прощалось все, в то время как я часами стояла на коленях со сложенными руками за малейший проступок. «Луиза, ты должна быть Наказана! Луиза, покайся». А тем временем что делала ты? Бегала в сад и воровала фрукты, убегала, когда мы гуляли, чтобы увидеться с деревенскими мальчишками. Ты даже смеялась во время мессы. «Шарлотта, Шарлотта, дорогая моя, будь серьезной. Теперь, дитя мое, подумай о спасении своей души»… Монахини часто говорили, что ты красива и это дар Божий. Господь благословил твою красоту! Шарлотта Морель, благословленная Господом… А что касается меня, то я знала, что мне уготованы твердый пол, удары линейкой и чтение «Аве» в часовне. Я раскаиваюсь, о Господи, потому что не так красива, как моя сестра Шарлотта…

Голос Луизы превратился в рыдания. Она прикусила руку, чтобы остановить слезы, и шмыгнула носом.

— Убирайся, — сказала Шарлотта.

Луиза накинула на себя плащ, взяла свою сумку. Шарлотта открыла дверь на лестницу.

Луиза посмотрела на нее диким взглядом, полным испуга, прежде чем Шарлотта захлопнула перед ее лицом дверь.

Шарлотта вернулась в комнату. Ей стало нехорошо. Все, что сестра бросила ей в лицо, мысль, что Луиза всегда ненавидела ее, а теперь ее пришлось даже выгнать из дома, разрывала ее на части. Теперь Луиза, должно быть, остановилась внизу, перед тем как выйти на темную улицу. Где она проведет ночь? Луиза, ее сестра. Почему это случилось, почему? Куда она пойдет? Куда пойдет, унося с собой бремя своего изгнания и одиночества? Есть ли у нее с собой деньги?

Луиза! Подумать только, столько лет ее сестра так ненавидела ее. Шарлотта никогда не подозревала об этом. Эти наказания, о которых Луиза говорила так по-детски! Шарлотта вспомнила Луизу ребенком — маленькую, смуглую и слабенькую девочку с огромными, слишком большими для ее лица глазами. Луизу, часами стоящую на коленях, произносящую молитвы вечером, когда другие дети должны были спать в кроватях их дортуара.

Шарлотта стояла, прислонясь головой к двери и чувствуя невыразимую печаль — ее жизнь была вдребезги разбита. Наконец она собралась с силами. Нужно зажечь все лампы в доме. Она механически двигалась, заученно повторяя действия, выполняемые каждый вечер, затем села в кресло и стала ждать, чего — она и сама не знала.

Время шло, а Шарлотта, казалось, все вглядывалась и вглядывалась в развалины своей жизни, своего мира. Она не чувствовала никакой ревности. Она не могла в действительности себе представить, как могла возникнуть физическая близость между Этьеном и Луизой. Худощавое, незрелое тело Луизы наполняло ее только жалостью. Она не ревновала и Этьена. Хотя она и не могла себе представить картины их любви, она чувствовала отчаяние при мысли, что он лгал ей день за днем, скрывая под улыбками свое предательство. Она работала, чтобы заработать несколько франков, а они все это время мечтали об Италии. Как они, должно быть, презирали и свою скудную жизнь, и ее, Шарлотты, мужество. Шарлотта была по-детски разочарована тем, что за всеми ее ошибками и недостатками они не видели ее яростной решимости поддерживать жизнь в своем доме. Больше всего она винила Этьена — за зло, которое он принес и ей, и Луизе. Именно ему следовало бы уйти. Если бы не Элиза, не их ребенок… Только ради дочери, ради Элизы она хотела, чтобы Этьен остался. Она могла бы неустанно работать, чтобы склеить их семейную жизнь, чтобы она оставалась нормальной хотя бы в глазах людей и не страдала бы Элиза. Но какой могла бы быть их жизнь вместе теперь, когда между ними встало все это? И что будет с Луизой?

С удивлением Шарлотта почувствовала, что Луиза так же прочно, если даже не более, живет в ее памяти, как Габен, ее горячо любимый брат. Луиза, которая, думая о замужестве, отказывала претендентам на ее руку только на том основании, что человек, за которого она выйдет замуж, не будет похож на того или этого. Претенденты исчезли, а Этьен выбрал ее, Шарлотту. Все, что оставалось Луизе, — быть старой девой. Бедная Луиза, ей ничего не удавалось в жизни.

Внезапно в двери комнаты появилась фигура Этьена.

Шарлотта безучастно посмотрела на него. Он стоял как-то очень прямо, слишком прямо, решив использовать позу, которая казалась ему единственно подходящей в этих обстоятельствах, — позу достоинства.

— Что ты собираешься делать? — спросил он резко, стараясь придать своему голосу тот оттенок достоинства, который присущ людям, готовым отвечать за последствия своей ошибки, но не желающим быть неоправданно строго судимыми.

Шарлотта смотрела в пол, не отвечая. Этьен начал шагать по комнате взад и вперед, как моряк на палубе.

— Ты можешь просить о разводе. Ты имеешь на это полное право.

Она все еще молчала. Обеспокоенный этим, он продолжил:

— Что касается Элизы…

Шарлотта сделала неопределенное усталое движение рукой, показывая, что она слишком измучена, чтобы обсуждать теперь этот вопрос. Это был жест усталости, в котором уже не было мести.

— Естественно, развод родителей поставит ребенка в неравное положение по отношению к другим детям, — продолжал он, — но если ты настаиваешь…

Она по-прежнему молчала, и это молчание озадачивало его.

— Ну, скажи что-нибудь, все равно что. Я бы предпочел оскорбление этому молчанию.

— Мой бедный Этьен, что я могу сказать?

Он попытался гневом защититься от ее абсолютного презрения.

— Конечно, презирай меня. Это достаточно просто. Я целиком виноват, и ты можешь полностью воспользоваться этим.

— Успокойся, — сказала она горестно. — Оставь меня одну.

— Но неужели ты не попытаешь понять! Неужели не можешь представить себе, насколько трудно было для меня то, что в нашем доме жила еще одна женщина? Ты тоже была беспечна. Тебе следовало предвидеть, что такое может случиться. Я всего только мужчина.

— Я никогда не думала, что быть мужчиной означает именно это, — сказала Шарлотта утомленно.

— Тогда продолжай, делать из меня посмешище. Ты всегда так поступала. Парижский адвокат Этьен Флоке, — это то, о чем я мечтал с юношеских лет. А что я нашел? Кругом одна посредственность. Я должен подчиняться пошлякам и глупцам. Командует жена. А я ничто, ничто!

Она снова не ответила.

— Все же я любил тебя. Да, любил тебя, — -— сказал он тоном подавленной ярости.

— И Луизу, — сказала она утомленно, — я так понимаю. Ты любил и ее тоже.

— О Луиза, Луиза! — бешено взорвался он. — Ты была безразлична, ты оставляла меня одного, а она всегда была здесь, она понимала меня, она уважительно обращалась со мной. Именно ты швырнула меня в ее объятия.

Шарлотта начала смеяться. На какой-то момент она почти позволила себе смягчиться из-за жалкой искренности Этьена теперь, когда он наконец стал самим собой. Но он не изменился и по-прежнему снимал с себя всякую ответственность.

— Луиза, — сказал он. — Да, но она не так хороша и в сотню раз менее очаровательна, чем ты, Шарлотта! — Он бросился перед ней на колени, пытаясь взять и поцеловать ее руки. И был искрен: она действительно была для него в тысячу раз более желанной, чем ее сестра.

— Так ты уже отказываешься от нее! — с презрением сказала Шарлотта. — Не успела она выйти за дверь, как ты уже вышвыриваешь память о ней, потому что она неудобна. Я бы предпочла, чтобы ты действительно любил ее. Предпочла, чтобы ты уехал с ней, чем видеть, как трусливо ты ведешь себя.

— Шарлотта, — умолял он, — прости меня. Скажи мне, что простишь меня.

Она встала и вырвала у него свои руки.

— Прощение ничего не значит, — медленно сказала она. — Я могла бы простить тебе то, что ты полюбил другую женщину, но не слабость и трусость.

Она без интереса посмотрела на него:

— Я собираюсь немного поспать. Утром будет виднее.

Он думал, что она будет спать в их постели, но она только зашла за простынями и подушкой и постелила себе на диване в кабинете, куда Этьен не посмел за ней последовать.

Шарлотта свернулась калачиком на узкой софе, но спать не могла. Она не плакала, только ворочалась на жесткой кушетке, пытаясь поверить, что от холодного ночного воздуха ее защищает плечо Тома. «Тома, Тома, любовь моя, — измученно бормотала она, — если бы ты только знал, как я несчастна». Слова «любовь моя» она произнесла очень нежно. До сих пор она не осмеливалась называть его так, и только несчастье заставило ее произнести эти слова.

В середине ночи она услышала звук бьющегося стекла в уборной, и прошла туда. Этьен стоял около шкафчика с лекарствами и растерянно смотрел на разбитый пузырек с йодом.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она.

— У меня болит нога. Я повредил ее в прошлое воскресенье, когда походил в узких туфлях.

— Дай посмотрю, — автоматически сказала она. Привычки семейной жизни, привычки, рожденные совместным проживанием, оказались сильнее злости.

Счастливый ее вниманием, он показал ей небольшую, но, как оказалось, глубокую ранку на правой стопе.

— Так, ерунда, — сказал он, — но ранка ныла, и мне пришлось встать.

Ранка действительно была совсем незначительной, Шарлотта, подумав, что это не более чем предлог для попытки примирения, сухо пожелала ему спокойной ночи и вышла.

Доктор Март, преодолев подъем в три пролета лестницы, постучал в дверь Флоке. Он не знал, кто болен. Его вызвала час назад служанка, и он не мог не посетить Флоке, хотя было первое января и у него было слишком много других вызовов. Доктор подумал, что, возможно, молодой женщине стало плохо, хотя у нее не было привычки беспокоить его по пустякам. Он не был с визитом у Флоке с прошлой весны, когда у малышки был бронхит.

Дверь открыла сама Шарлотта. Этим утром она заменяла служанку Анник, принимая множество работников, ожидавших рождественских подарков. Уже на рассвете к ним постучалась консьержка, с лучащейся улыбкой и множеством добрых пожеланий. После нее были разносчик воды, продавец древесного угля, почтальон. Шарлотта не была уверена, что больше никого не будет.

— О, это вы, доктор. Спасибо, что пришли так быстро. Мне очень неудобно беспокоить вас именно сегодня.

— Ничего страшного, — сказал доктор Март. Он снял шляпу и перчатки и спросил: — Вы больны, мадам?

— Нет, это мой муж. Уже несколько недель он жаловался на ранку на ноге. О, совсем пустяковая, из тех, что обычно сразу же заживают, но с этой что-то не в порядке. Кажется, она не становится лучше, и уже два дня мужа лихорадит.

— Ну что же, давайте посмотрим, — сказал доктор Март, несколько успокоенный, так как он ожидал худшего. На этой неделе появились случаи заболевания брюшным тифом. А тут всего-навсего ранка на ноге — сущий пустяк, подумал он.

Он последовал за молодой женщиной в спальню, где лежал Этьен. Доктор был поражен, как сильно он похудел. Как всегда, когда он много часов не брился, лицо Этьена было покрыто щетиной и выглядело неопрятным. Его глаза запали и неестественно блестели.

— О, доктор, вы здесь. Рад вас видеть.

Этьен прилагал усилия, чтобы быть приветливым, но его голос звучал напряженно и тревожно.

— Покажите мне ранку, — сказал Март.

Этьен высунул свою ногу из-под одеяла, и Март увидел порез, чуть пониже лодыжки. Это не было приятным зрелищем. Заражение проявилось в том, что ткань вокруг раны была красной и отечной и на самой ноге образовалась бесформенная опухоль.

— Вам следовало пригласить меня раньше, — с участием сказал доктор Март.

— Вы знаете, как это бывает, доктор. Мне казалось, она пройдет. Я делал компрессы и использовал мази, но потом проклятая нога начала опухать.

Март ощупал опухшую ногу, его опытные пальцы поднялись вверх по лодыжке.

— Здесь больно?

— Немного, — сказал Этьен.

Воспаление распространилось далеко вверх по ноге, и боль усиливалась. Мускулы в паху опухли и причиняли ужасную боль. Март прощупал пульс. Флоке лихорадило, кожа у него имела неестественно землистый оттенок.

— Я буду вынужден вскрыть это ланцетом, чтобы прочистить рану, — сказал доктор. — Оставайтесь в постели. Вы не должны ходить и вообще тревожить ее.

Он спросил, как именно была получена рана, и Этьен объяснил, что по глупости ходил в слишком тесных туфлях. Март кивнул, занятый приготовлением своих инструментов, тогда как Этьен опасливо наблюдал за ним.

— Боюсь, будет немного больно, — сказал Март, — но это необходимо сделать.

— Неужели вы не можете сделать как-нибудь иначе, — сказал Этьен, ужасно бледнея.

— Нет. Я сделаю очень быстро. Ничего страшного.

Когда он закончил, Этьену пришлось дать сердечное средство.

— Лихорадка теперь должна уменьшиться, — сказал Март, — но, возможно, было бы полезно использовать пиявки. В некоторых случаях они помогают.

Для этой цели он дал Шарлотте адрес заведения неподалеку. Она последовала за доктором к выходу.

— Надеюсь, с ним будет все в порядке, — сказал он, пожимая ей руку.

— Это скверная рана, — сказала она.

— Не давайте ему больше смазывать ее никакими мазями, это только повредит. Завтра я приду и перевяжу ее.

Шарлотта вернулась к Этьену. Он с трудом приподнялся на подушках.

— Не дергайся так, — сказала она, — иначе лихорадка усилится.

Этьен пожаловался на боль и сказал, что он в ярости, оттого что вынужден беспомощно лежать здесь, в то время как остальные в редакции газеты, конечно, не преминут воспользоваться его отсутствием, чтобы перехватить его работу и попытаться занять его место. Он изо всех сил старался внушить Шарлотте жалость к себе. Он сделал бы что угодно, лишь бы удержать ее возле себя, и, конечно, использовал свою болезнь, чтобы сделать попытку к примирению.

Их совместная жизнь не была простой после ухода Луизы. Когда Этьен слег из-за больной ноги, у нее не было иного выхода, кроме как ухаживать за ним, но она не сделала ничего, чтобы дать Этьену понять, что они снова могут быть вместе. Она не чувствовала раздражения против него и искренне простила его, но все происшедшее было для нее ужасным потрясением, потрясением, которое совершенно охладило ее. Пропасть между ними расширялась с каждым днем.

— Очень мило с твоей стороны, что ты так заботишься обо мне. Ты можешь быть очень нежной, когда хочешь. Ты так мила ко мне, значит ли это, что ты по-прежнему любишь меня? — спросил он вдруг, привлекая ее к кровати. — Скажи мне, я хочу знать, простила ли ты меня.

Его лихорадило, и он крепко вцепился в нее.

— Давай не будем об этом говорить, — сказала она, избегая его взгляда, ей не хватило смелости открыто оттолкнуть его.

— Сядь, — сказал он, потянув ее за руку, чтобы она села. — Послушай, скоро мне станет лучше, приближается весна. Я возьму отпуск, и мы вместе куда-нибудь уедем, только вдвоем.

— В Италию? — цинично спросила она.

— Ну, вот видишь, ты снова за свое. Не забываешь. Ты до сих пор сердишься на меня. Италия всегда будет вставать между нами.

Он сжал ее запястье с такой силой, что ей стало больно.

— Чего же ты ожидаешь, — сказала она, пожимая плечами. — Существуют такие путешествия, которые нельзя забыть.

— Не мучай меня.

— Я ничего не сказала. Ты начал разговор.

— Тебе нужно отдохнуть, ты не должна так много хлопотать.

Она встала.

— Пойду принесу пиявки!

— Не ходи, — вскрикнул он. — Я ненавижу эти мерзкие создания. Не хочу, чтобы они прикасались к моей коже.

— Так велел доктор Март. Это собьет лихорадку и уменьшит заражение в ране.

Игнорируя его протесты, она надела плащ и вышла.

Выйдя на улицу, Шарлотта быстро пошла по направлению к бульвару. Тротуары были переполнены уличными торговцами, предлагающими к Новому году свои товары: куклы, марионетки, дешевый ячменный сахар и муфты из кошачьего меха.

— Купите мои товары, дамы, господа… Купите удовольствие вашим детям и покой себе…

Возгласы торговцев громко звенели в сухом зимнем воздухе, но в это время покупателей было мало. Все торопились домой к обеду или в гости с визитом. Только несколько худых студентов с голодным видом слонялись вместе со своими девушками вокруг прилавков. Богатые студенты, жившие за счет своих родителей или дядей и кузенов, находили для себя иные развлечения в первый день Нового года.

Шарлотта торопилась. Она не любила смотреть на оборванных студентов, потому что они напоминали ей Фредерика, который жил в мансарде над ее квартирой. Он и Валери, независимая маленькая белошвейка, обожавшая Фредерика, были ее первыми друзьями в Париже, хотя Этьен, конечно, не одобрял этих отношений.

— Должно быть, интересно быть человеком богемы, — заметила она однажды Фредерику, когда они разговаривали о «Жизни богемы» Мюрже.

— Мюрже искажал действительность, — мрачно ответил ей молодой человек. — Он писал для галерки, идеализировал жизнь бедных студентов, рисуя ее розовыми красками. Конечно, иногда мы веселимся, но это невеселый смех. Даже не говоря о тех, кто действительно умирает от голода, студенты живут в адских условиях. Поверьте, каждый, кто после детских лет жизни, проведенных в мрачных стенах пансиона, приезжает затем на голодную смерть в Латинский квартал, сначала надеется, что чему-нибудь здесь научится. Но проходят годы, и у человека остается больше плохих воспоминаний, чем хороших.

Думая о Фредерике, Шарлотта ничуть не удивилась, когда вдруг столкнулась с ним лицом к лицу около кафе Суфле. Он выходил из кафе и очень вежливо поклонился ей. Шарлотта с изумлением заметила, что на нем очень элегантный, хотя и несколько ему тесноватый новый костюм, который раньше она никогда не видела.

— Вы блестяще выглядите, — сказала она.

Он выглядел настоящим щеголем в оливково-зеленом сюртуке, сорочке с жестким воротничком и прекрасных саржевых брюках. С этим нарядом гармонировали его светло-каштановые волосы, падающие на шею локонами, и серые глаза.

Улыбаясь, она добавила:

— Вы выглядите, как какой-нибудь принц.

— Увы, — скорбно сказал Фредерик, — мое королевское достоинство несколько страдает от того, что туфли слишком узкие. Эти башмаки изуродуют мне ноги.

— Куда вы идете во всем этом великолепии?

— Пожелать счастливого Нового года тете.

— Правда? Я не знала, что у вас есть родственники в Париже.

— Я сказал тете, а не моей тете. Правда заключается в том, что я собираюсь выразить свое почтение тете моего хорошего приятеля, Филибера Кампиона.

— Как это?

— Филибер ненавидит светскую болтовню и не выносит свою тетю, но он ярый приверженец традиций, поэтому он предложил мне за пять франков вместо себя нанести визит его тете. Все, что я должен сделать, это появиться и сказать: «Наилучшие пожелания, дорогая тетя». Если мне покажется, что она удивилась изменившейся внешности племянника, я должен сказать ей, что Филибер Кампион болен, при смерти, а я лишь послан в качестве замены. Ну что ж, пять франков — деньги немалые! Он одолжил мне свою одежду, включая туфли, которые меня мучают, и вот сейчас я иду с визитом к мадам Аделаиде Кампион на улицу Мартир.

— Так, — сказала Шарлотта, сдерживая желание рассмеяться. — А вы не боитесь, что мадам это может не очень понравиться?

— Конечно, — задумчиво сказал Фредерик, — я очень боюсь этого. Но пять франков заставляют меня придерживаться более оптимистичной точки зрения. В целом из меня получается вполне приличный племянник.

Он прошел с ней до конца улицы, ступая в своих туфлях так, будто шел по лезвиям ножей. Шарлотта коротко рассказала ему, что Этьен болен и что ей нужны пиявки, однако она не была расположена много говорить о своем муже и своих заботах. Встреча с Фредериком ее ободрила, будто беззаботность и молодость юноши воскресили ее собственную былую жизнь.

Женщина, сдававшая внаем пиявки, жила на первом этаже полуразвалившегося дома на улице Гарп. Когда Шарлотта увидела, как она вынимает из воды больших слизняков и кладет их в коробку, аккуратно закрывая ее, она содрогнулась. Вместе с этой женщиной она вернулась на квартиру.

Увидев пиявки, Этьен побелел и устроил ужасную суматоху, но старуха привыкла к таким сценам и решительно толкнула его обратно на подушки. Она умела обращаться с больными. Этьен снова впал в молчание и не спуская глаз наблюдал, как властная женщина ставила пиявки на его здоровую лодыжку и бедро. Потом она отбыла, сказав, что вернется за своей собственностью после обеда.

Этьен был спокоен и настолько бледен, что это насторожило Шарлотту. Его лицо кривилось от отвращения. Он вцепился в Шарлотту.

— Останься со мной, — попросил он. — Не оставляй меня одного.

Шарлотта неохотно села. Этьен держал ее руку, и она не осмеливалась ее отнять. Комната неприятно пахла болезнью. Шарлотта чувствовала себя одинокой и покинутой. Ей не на что было больше надеяться. Неожиданно она услышала за стеной скрипку Луи Комбатца и отдалась игре воображения. Она видела себя на балу с привлекательным Фредериком в оливково-зеленом сюртуке. Они танцевали вальс, Фредерик и она, только вдвоем, очень далеко отсюда, наедине с меланхоличной красотой юности.

На улице Месье-ле-Принс был кафешантан, известный под названием «У Юбера», где тон всему задавала бойкая женщина, отзывавшаяся на имя Ребекка. Это кафе было местом встречи многих республиканцев и бланкистов. Там постоянно видели Жюля Валле, жившего неподалеку на улице Турнон. Он приходил одетый всегда в один и тот же серый вельветовый пиджак с большими металлическими пуговицами в форме оленьей головы. Из-за этой охотничьей одежды он всегда производил впечатление человека, только что вернувшегося с охоты на кабана. Большой, сильный человек с драчливым выражением лица, непослушными волосами и благородной бородкой, Валле был вечным мятежником, приходившим в кафе насладиться жизнью между сроками заключения в тюрьме, где он провел значительную часть своей жизни из-за своих опасных воззрений.

В тот вечер в конце января случайных посетителей было больше, чем обычно. Постоянные клиенты, прервав разговор, изучали вновь прибывших. Этими последними оказалась группа журналистов, которые, в высшей степени плотно пообедав, заканчивали здесь свое турне по различным барам Латинского квартала.

Они производили значительный шум, тяжело ставя бутылки на отделанный мрамором столик и требуя от Ребекки все новых непристойных анекдотов. За соседним столиком сидела группа студентов-медиков. Расслабившись после вечерних занятий, они изо всех сил старались перекрыть общий шум, распевая громким хором застольные песни.

— Нам уже не слышно самих себя, — сказал один из журналистов, — все бутылки пусты. — Он принялся декламировать непристойное стихотворение, но остальные тут же заставили его замолчать.

Низенький круглолицый человек внезапно повернулся к своему соседу.

— Я говорю, Дельбрез, не на улице ли Месье-ле-Принс обитает этот дурак Флоке?

— Рош прав, — вставил кто-то еще. — Флоке живет где-то поблизости. А что, если мы пойдем и нанесем ему неожиданный визит?

Пятеро из группы сотрудничали с газетой «Пти-Журналь», для которой работал Флоке. Жюль Дельбрез, которому был адресован вопрос, беззаботно пожал плечами и стряхнул пепел с сигареты.

— Зайти к этой твари? Нет уж, спасибо. С меня достаточно того, что приходится видеть его в редакции. Никогда в жизни не встречал более скучного педанта.

— Вы забываете, что он болен, — возразил первый собеседник. — Мы уже довольно долго не видели его рожи в нашей конторе.

— Если его болезнь протянется и дальше, его, вероятно, совсем выгонят. А его колонку, между прочим, приходится писать Веркору, и он, бедняга, наверное, поставил бы Богу свечку в случае его ранней кончины.

— Я слышал, жена у этого Флоке — просто небесное создание, — добавил кто-то еще.

— Не была ли она приятельницей Бека или что-то в этом роде?

— Ба, — сказал Рош, — в конце концов никто из нас не видел своими глазами это чудо. Я не доверяю такой репутации.

— Между прочим, я видел ее, — заметил Дельбрез, который до сих пор не принимал участия в дискуссии.

Последовало общее восклицание:

— Что она собой представляет? Расскажите нам!

— Она прекраснее всего, что вы можете представить.

— Не может быть!

— Вы шутите!

— Одну минутку! — крикнул кто-то, взбираясь на стул. — Мы не можем доверять словам Дельбреза: ложь — его вторая натура. Расскажите нам все в точности. Где вы видели ее?

— Я встретил ее однажды в кафе «Робеспьер», куда она зашла в поисках Бека, — с готовностью ответил тот.

— Она в самом деле так хороша? — спросил кто-то еще со сладострастным блеском в глазах.

— Она очень красива и очень молода.

Дельбрез описал мадам Флоке такой, какой видел ее в тот день. Ему было весьма забавно слышать, как его друзья говорят о ней, ведь в действительности он знал о прекрасной мадам Флоке гораздо больше, чем любой из них мог себе представить. Правда, он встречался с ней только однажды, но он слышал, что рассказывала о ней Жюстина Эбрар. Дельбрез сделал Жюстину своей любовницей отчасти потому, что находил ее привлекательной, но еще в большей степени из желания одержать верх над Тома Беком, по отношению к которому он испытывал чувство ревности и зависти. Жюстина была одинока и сблизилась с ним в страстном порыве покинутой женщины. Условием его обладания ею было то, что он выслушивал ее откровенные излияния и тем самым утешал ее. Жюстина постоянно и бесстыдно говорила о Шарлотте Флоке, которую ненавидела за то, что она была моложе и увела у нее Тома.

Связь с Жюстиной начинала немного тяготить Дельбреза. Он уже устал от нее, но ему все еще льстило, что на него падали лучи славы ее театрального успеха. Дельбрезу быстро надоедали женщины. Он старался делать все, чтобы преодолеть любовную скуку. Эта связь уже перестала развлекать его, и он с приятным предвкушением думал, что было бы интересно снова встретить Шарлотту Флоке и, если ветер будет дуть в его сторону, может быть, изменить с ней Жюстине. Но, конечно, ему бы не хотелось, чтобы об этом узнала Жюстина.

Все с удовольствием поддержали мысль о визите к Флоке.

— Давайте пойдем и заглянем просто так — вскричал Рош. — В конце концов Флоке наш коллега, не так ли?

— Великолепная идея! Мы будем делегацией. Кто-нибудь знает номер его квартиры?

— Все, что нам нужно сделать, это спросить любого консьержа на улице. И таким образом найдем его.

— Вы пойдете с нами, Дельбрез?

Он посмотрел на энтузиастов предприятия с некоторым презрением, но даже его захватила мысль еще раз увидеть эту женщину.

— Почему бы нет? — сказал он.

— Тогда вперед!

Они направились к выходу, расталкивая толпу локтями, и шумно двинулись по улице. Их первые попытки были неудачными, но затем Дельбрез вошел в дом под номером двадцать шесть и постучал в дверь комнаты консьержки. Мадам Казенг высунула голову из двери, как призрак:

— Что вам нужно?

— Здесь живет месье Флоке? — спросил Дельбрез.

— Да. Третий этаж налево, — пробормотала консьержка.

Дельбрез позвал остальных, и они, как заговорщики, стали подниматься наверх.

— Что будет, когда он увидит нас!

— Будьте серьезными. Это респектабельный дом!

— А что мы скажем ему? Дельбрез, приготовьте подходящую речь.

Запыхавшись, они остановились на лестничной площадке.

— Давайте, — сказал кто-то, подталкивая Роша. — Вы можете начать с маленькой речи о том, что все его друзья пришли навестить его… думали, что в таких тяжелых обстоятельствах… журналистская солидарность и все такое. Давайте, звоните.

Они позвонили. За пронзительным звонком последовала тишина. Они не осмеливались смеяться. Дом казался похожим на морг.

— Боже мой, они все спят.

В прихожей послышались легкие шаги, дверь открылась, и на темном фоне показалось женское лицо. Это была Шарлотта. Она изумленно смотрела на группу людей у двери.

— Вы, должно быть, ошиблись, — сказала она, пытаясь снова закрыть дверь.

— Мадам Флоке? — сказал Дельбрез, искусно отталкивая онемевшего толстяка, стоявшего на его пути.

— Да. С кем я имею честь говорить?

— Мы друзья и коллеги вашего мужа. Мы были по соседству и, зная, что он болен, подумали…

Он оставил фразу неоконченной, так как и на самом деле трудно было найти разумное оправдание такому внезапному визиту — без предупреждения в девять часов вечера. Шарлотта растерянно смотрела на них большими тревожными глазами.

— Мое имя Жюль Дельбрез, и мы с вами встречались, мадам. Я видел вас в кафе «Робеспьер». Как коллега вашего мужа…

— Он болен и…

— Мы можем увидеть его? — сказал кто-то сзади.

— Он будет рад услышать, что вы заходили, но в это позднее время…

Ее охватила паника при мысли о неубранной спальне, о своем собственном виде, и она не хотела впускать их. Даже ее прическа и та была не совсем в порядке.

Но остальные сзади проталкивались вперед, решившись довести дело до конца.

— Очень хорошо, входите. Но вы знаете, он очень болен. Только на пять минут. Если бы вы только предупредили меня. Пожалуйста, извините за беспорядок.

— Нет, нет, мы вполне понимаем.

Они вошли внутрь. Шарлотта поспешила в спальню.

— Этьен, несколько твоих друзей пришли навестить тебя. Они пришли пожелать тебе скорого выздоровления. Как видишь, они беспокоятся о тебе.

Посетители оглядывали квартиру, решив получить полное представление о жилище Флоке, чтобы иметь возможность потом рассказать об этом в своей газете на следующий день. Они никогда не любили Этьена и решили как можно лучше использовать представившуюся возможность.

Этьен, в сильной лихорадке, пробормотал, заикаясь, несколько бессвязных слов и натянул на себя простыни, причем лицо его было алым от смущения и удовольствия.

Все остальные также вошли.

— Мой дорогой Флоке, — начал Дельбрез, — мы хотели…

Вдруг он резко остановился, пораженный неприятным запахом, стоявшим в комнате больного. Слова застряли у него в горле. Посетители были шокированы бледным видом Этьена, лежащего на подушках. Он был настолько худ, что кожа туго натянулась на скулах, отросшая борода, казалось, закрыла все его лицо. Глубоко запавшие глаза Этьена лихорадочно блестели.

— Как мило, что вы пришли, — проговорил Этьен. — Я никогда не думал, в самом деле… никогда не думал… Это говорит о том, как сильно можно ошибаться. Я думал, у меня нет друзей, и вот вы здесь. Спасибо, большое спасибо…

Гости неловко закашлялись, шутка обернулась против них. Они смущенно переминались, и Рош пробормотал:

— Что же, уже прошло много времени, мой дорогой Флоке, с тех пор, как мы видели вас в редакции. Ничего серьезного, я надеюсь?

— Нет, нет, совсем ничего, — сказал Этьен. — На самом деле это ерунда, но отнимает много времени. Скоро я буду на ногах.

— Сейчас вашу колонку пишет Веркор, но, как только вы снова встанете на ноги, вы получите ее назад, — сказал Дельбрез, чувствуя большую неловкость. — Вы знаете, босс предпочитает ваши заметки. Он сам сказал вчера, не так ли? — обратился он к остальным.

— Он так сказал! — сказал Этьен, его глаза сияли. — О, спасибо вам, друзья, спасибо, что пришли.

Все смущенно молчали. Посетители ощущали неудобство, граничащее со стыдом. Этьен оживился, он говорил об отсутствующих коллегах, расспрашивал о других сотрудниках, на которых никогда не обращал внимания и о которых неожиданно вспомнил просто потому, что пришли эти коллеги. Потом он начал говорить о владельце газеты, которого сотрудники газеты между собой фамильярно называли стариком. Этьен никогда не осмеливался использовать это прозвище, но сейчас он сделал это. Он чувствовал, что наконец стал одним из них.

Все наперебой отвечали. Постепенно разговор исчерпался. Кто-то кашлянул. Кто-то шумно вздохнул.

Этьен сжал руку Шарлотты.

— Дорогая моя, проводи моих друзей в другую комнату и предложи им что-нибудь выпить. Да, конечно, вы должны что-нибудь выпить. Чтобы доставить мне удовольствие…

Измотанный разговором, он откинулся на подушки. Визитеры отступили поближе к двери.

— Пожалуйста, сюда, господа, — сказала Шарлотта.

Вдруг все сразу торопливо заговорили:

— Быстрее поправляйтесь.

— Доброго здоровья.

— С вашим крепким сложением скоро все пойдет на поправку.

— Да, да, конечно. Спасибо, — сказал Этьен.

В столовой они стояли, скованные смущением, не зная, как себя вести. Шарлотта достала бокалы и напитки. Они смотрели на нее, такую молодую и бледную, и чувствовали только одно желание — скорее убежать и никогда не возвращаться.

Шарлотта поддерживала беседу, говоря об Этьене, о том, как он жалеет, что не может поехать в редакцию. Они кивали.

— Но мы не должны беспокоить…

— Уже очень поздно… Мы рады, что увидели его…

Они понеслись к двери, Дельбрез замыкал шествие. Остальные были уже на полпути вниз по лестнице, когда в дверях он снова повернулся к молодой женщине.

— Могу ли я чем-нибудь помочь? — спросил он.

Посмотрев на нее, он заметил, что губы ее дрожат, а глаза наполнились слезами.

— Простите меня, — сказала она. — Я очень тронута. Мне следовало поблагодарить вас за то, что вы пришли.

Дельбрез чувствовал себя очень неудобно. Ему вовсе не нравилась сыгранная им роль, и сейчас он искренне желал что-нибудь сделать для этой женщины.

— Вам, должно быть, очень одиноко сейчас, очень тревожно, — сказал он.

— Давайте не будем говорить об этом, — торопливо сказала она.

Она сделала слабое движение, пытаясь скрыть запачканное место на своем платье, отчего показалась такой беспомощной, что сердце Дельбреза дрогнуло.

— Простите мне мой вид. Я не одета для приема гостей. Если бы я знала…

— Вы не должны беспокоиться, вы выглядите очень хорошо. Нам не следовало бы…

— Ничего. Это сделало его очень счастливым.

Она откинула назад случайный локон и украдкой разгладила руками юбку.

— Оставайтесь такой, какая вы есть, — сказал он совершенно искренне. — Так вы очень хорошо выглядите.

Шарлотта подняла глаза на высокого, стройного человека со странными, острыми чертами лица и красивыми, хотя и слегка бегающими, глазами и не смогла ничего придумать в ответ.

— Мы, его друзья, мы подумали… поскольку ваш муж болен… то есть это обычное дело, мы собрали немного денег, вот…

Он протянул пачку денег, и Шарлотта в изумлении взяла их. Дельбрез не смог бы объяснить, почему вид ее страданий заставил его дать деньги для Флоке. Другим это не пришло бы в голову.

— Как мне отблагодарить вас?

— Пустяки.

— Послушайте, — внезапно сказала она, — раз уж вы здесь и были так добры, я хотела… то есть я не знаю… Может быть, пока мой муж болен, я могла бы заменить его, попробовать писать заметки вместо него. Я и раньше, ну, скажем так, привыкла работать вместе с ним, в сотрудничестве, вы могли бы там сказать…

Она говорила быстро, пользуясь представившейся возможностью, отчаянно цепляясь за свою идею.

— Это была бы такая помощь для нас, — умоляла она. — Видите ли, я имею представление о его работе… Я могла бы писать под псевдонимом.

Ее большие глаза пристально и горячо смотрели вверх на него. Она выглядела такой красивой и умоляющей, она просила его о помощи. Неожиданно Дельбрезу захотелось помочь ей. Это было новое, ранее незнакомое ему ощущение. До сих пор он брал женщин без всяких угрызений совести. «Должно быть я старею», — подумал он. Его развращенное воображение на мгновение унесло его куда-то, и он уже видел Шарлотту полуобнаженной в своей комнате и себя самого, сующего банкноты у ее грудей.

Он ушел в некотором возбуждении, раздумывая, все ли он сделал для ее совращения, но хорошо понимая, что дальше разыгрывать из себя благодетеля семейства Флоке он не расположен.

Глава четвертая

Состояние Этьена ухудшалось. Доктор Март, понимая, что случай слишком сложен, пригласил коллег. Они пришли к заключению, что это «злокачественная лихорадка» — зловещий диагноз, скрытый смысл которого означал полную беспомощность медицины. У врачей не было средств против болезни. Компрессы, кровопускания и пиявки были лишь слабой защитой.

Этьен забеспокоился.

— Что же это со мной? Это серьезно? — спрашивал он Шарлотту снова и снова.

— Конечно, нет, — успокаивающе отвечала она, хотя тоже понимала серьезность его состояния. Теперь ей было страшно входить в комнату Этьена и встречать его взгляд, тревожно ищущий ее глаза. Но он был требовательным больным и настаивал, чтобы она все время была с ним, не позволяя никому другому ухаживать за собой.

Сегодня, когда она вошла в комнату, он окликнул ее:

— Шарлотта!

— Да?

— Доктор что-нибудь сказал тебе?

— Нет, конечно, нет. Что, по-твоему, он должен был сказать?

— Я слышал, как вы шептались.

— Ну, не будь таким глупым.

— Поклянись мне, что он ничего не сказал.

— Клянусь. Теперь ты удовлетворен?

Она попыталась беззаботно рассмеяться, чтобы убедить его, но он продолжал смотреть на нее.

— Больше не беспокойся. Попытайся уснуть.

Он заставил ее снова поклясться, что доктор ничего не сказал, затем успокоился.

Когда она выходила из комнаты, чтобы позаботиться о ленче, в дверь позвонили. Это была консьержка с почтой. Для Шарлотты было письмо.

Она с удивлением открыла его. Письмо было из дома для девушек-сирот, опекаемого доминиканскими монахинями из монастыря св. Фомы Аквинского на улице Бак.

Ошеломленная Шарлотта прочитала письмо:

«Мадам,

Желая сообщить вам о деле серьезного и конфиденциального характера, касающегося члена вашей семьи, который по своей воле попросил убежища в нашей общине, я была бы благодарна, если бы в интересах ваших собственных и вашей родственницы вы зашли к нам при самой первой возможности. Заверяю вас в нашем искреннем уважении».

Письмо было подписано сестрой Сент-Мари де Джезус, настоятельницей монастыря св. Фомы Аквинского.

Шарлотта с изумлением несколько раз перечитала письмо. Несомненно, речь шла о Луизе. Но почему сестры обратились к ней? Следует ли ей идти? Она живо вспомнила, насколько чисты бывают монахини — такими она запомнила их еще с детства. Может быть, Луиза рассказала им только часть правды, и они хотят попытаться примирить ее с Луизой.

Сначала, повинуясь чувству гордости, она решила, что ехать не следует. Затем начала размышлять и почувствовала внезапный приступ страха.

«Сообщить о деле серьезного и конфиденциального характера». Что это могло означать?

По мере того как проходило утро, любопытство брало над ней верх, и в одиннадцать часов она сказала Анник, что идет за покупками, Надела плащ и вышла из дома.

Очутившись на улице, Шарлотта с изумлением ощутила охватившее город праздничное волнение. Она забыла, что начиналось время карнавала, и на улицах уже было полно детей в масках. Бульвары были украшены. Шарлотта с горечью вспомнила, что с начала болезни Этьена она жила, словно отшельник, забыв об окружающем мире.

Всю дорогу до улицы Бак она прошла пешком.

Послушница провела ее в белую гостиную, единственным украшением которой была статуя пресвятой богородицы. Стояла полная тишина. Вдруг Шарлотту охватил страх. Переполненная нахлынувшими воспоминаниями детства, она захотела убежать, но тут дверь отворилась и вошла монахиня.

Это была старая женщина, одетая в монашескую одежду доминиканского ордена, состоящую из белой мантии и черного покрывала, с изборожденным морщинами лицом, с глазами, в которых светился ум, и твердым, но добрым ртом.

— Я мадам Флоке, — сказала Шарлотта.

— Садитесь, мадам, — сказала сестра.

Они сели у окна с синим стеклом. Монахиня сложила руки внутри широких рукавов и скромно наклонила голову.

— Спасибо, что вы так быстро откликнулись на наше письмо, мадам. То, что я должна сказать вам, касается вашей сестры, Луизы Морель, которая живет у нас уже несколько недель. Пожалуйста, поверьте, мадам: я никогда бы не предала оказанное мне доверие и хранила тайну, если бы… ну, если бы я не чувствовала необходимости предупредить вас.

Она разжала руки.

— Ваша сестра пришла к нам, можно сказать, в состоянии полного изнеможения. Бедная, сломленная душа. Мы приняли ее и не задавали вопросов. Она просила о постриге. Ввиду ее крайне болезненного состояния я посоветовала ей подождать и отложить принятие решения. Мы стараемся, чтобы люди не ошибались в своем призвании. Что-то ее мучило, однако, она не хотела говорить об этом. Я с уважением отнеслась к ее стремлению сохранить тайну, пока однажды она сама не попросила разрешения поговорить со мной. Очень жаль, но она сказала, что не может настаивать на своем желании посвятить себя религии, так как проступок, в котором она была виновна, принес плод.

Шарлотта слушала, не понимая. Но еще до того, как произнесенные слова полностью проникли в ее затуманенный мозг, она уже почувствовала всю тяжесть горя.

— В конце концов, — продолжала монахиня, — ваша сестра в состоянии страха и отчаяния призналась, что ожидает ребенка. Больше я ничего не смогла из нее вытянуть. Она впала в состояние болезненного изнеможения. Однако она была вынуждена дать ваш адрес, в то же время заставив нас пообещать, что мы не будем сообщать вам о происшедшем. Я нарушила это обещание, так как чувствовала необходимость поставить в известность ее семью.

Шарлотта не отвечала. Она сидела с плотно сжатыми губами, пристально глядя в пол, и ее глаза внимательно рассматривали изъеденную червями доску, которая казалась уже остальных.

— Всевышний не велит нам осуждать наших ближних, — сказала монахиня. — Он велит нам прощать. Ваша сестра жила в грехе, но мы не чувствуем за собой права осуждать ее, ибо все мы грешны.

Шарлотта не двигалась, в то время как горькая истина, смешанная со стыдом и отчаянием медленно проникала в ее сознание.

— Я знаю, у вас были какие-то разногласия. Ваша сестра сказала мне, что вы поссорились. Но неужели вы покинете ее в таком отчаянном положении, мадам? Ведь не покинете, не правда ли? Я верю, вы будете первой, кто протянет ей руку.

Шарлотта взглянула на морщинистое лицо настоятельницы и на мгновение почувствовала дикое желание крикнуть, что отец ребенка ее собственный муж.

Она быстро встала: ее апатия и постоянная усталость последних недель сменилась вспышкой протеста.

Однако, повернувшись, она встретила взгляд монахини. Ее охватила жалость к старой женщине, как если бы та была ее матерью, и у нее не хватило храбрости разрушить устремления чистой души.

— Где Луиза? — тихо спросила она.

— Дитя мое, — сказала монахиня. — Она поднялась и положила руку на плечо Шарлотты. — Я знала, что вы воспримете это именно так. Да поможет вам Бог.

— Где Луиза? — снова спросила Шарлотта.

— Я расскажу ей. Она не знает, что вы здесь. Я должна подготовить ее. Теперь ей нужна ваша помощь.

Она сделала движение, будто собираясь сказать что-то еще, но передумала и вышла.

Шарлотта ждала, уставившись в цветное стекло окна. Она не хотела ни о чем думать: ей претила мысль о том, что Луиза носит в себе дитя Этьена и она, Шарлотта, собирается взять ее с собой домой. Но она заберет ее. Потом будет видно, что делать. Да, будет видно. Она не может решать все проблемы сразу, не то можно сойти с ума.

Она ждала долго, около часа. Наконец дверь отворилась и вошла Луиза в сопровождении настоятельницы.

Луиза была очень бледна. Покрасневшими от слез глазами она посмотрела на Шарлотту, которая, стоя очень прямо и напряженно, также пристально смотрела на нее.

Монахиня оставила их вдвоем. Шарлотта, чувствуя в сердце леденящий холод, отчаянно пыталась что-нибудь сказать, но не находила слов. Луиза снова начала громко и мучительно рыдать.

Слабость и несчастье других всегда придавали Шарлотте свежие силы. Она распрямила плечи.

— Идем, — сказала она Луизе. — Мы сейчас уходим.

— Ты действительно хочешь забрать меня? — спросила Луиза задыхающимся голосом, пытаясь взять сестру за руку.

— Пойдем домой, — настойчиво повторила Шарлотта. — Обдумаем все позже. Не плачь. Сейчас это не поможет.

Она помогла сестре вытереть глаза и поправила ее воротник.

— Ну пойдем же, — в третий раз сказала она.

Теперь Шарлотта очень торопилась домой, ведь там она будет в безопасности и недоступна для чужой жалости. Она взваливала на себя новое бремя, испытывая легкое содрогание, будто оказалась под ударами холодного ветра.

Когда они добрались до улицы Месье-ле-Принс и поднялись по лестнице, Шарлотте пришлось просто втолкнуть Луизу в квартиру. Все еще плачущую и оцепеневшую от горя и страданий сестру она оставила на кухне, сказав ей, что Этьен уже несколько недель болен и отчасти из-за этого она привезла ее домой, где та пробудет, пока ему не станет лучше. То, что Этьен лежал в постели больной, делало ситуацию чуть менее неприятной. Для Шарлотты он уже не был любовником Луизы и отцом ребенка, которого Луиза носила теперь в себе.

Шарлотта распахнула дверь в комнату Этьена. Он дремал. Она прошла, чтобы задвинуть шторы.

— Это ты? — слабо пробормотал он, протягивая руку. По привычке она опустилась в кресло у кровати и взяла протянутую руку. Он сильно сжал ее. — Тебя долго не было.

— Да.

— Ты ходила за покупками?

— Нет.

— Тогда что же ты делала?

Она расправила простыни, охваченная жалостью при виде заострившихся черт его лица и горящих от лихорадки глаз.

— Я привезла Луизу, — спокойно сказала она.

— Луизу?

Он с трудом приподнялся и в замешательстве взглянул на Шарлотту, поняв по ее странно спокойному голосу, что произошло что-то крайне опасное для него.

— Луизу? Почему Луизу? — снова спросил он, слегка задохнувшись.

— Потому что она одинока и несчастна и у нее будет ребенок, — медленно произнесла Шарлотта. Ее глаза, полные упрека, все еще удерживали его взгляд, когда она добавила: — Твой ребенок, Этьен.

Он напряженно рассмеялся:

— Ты шутишь. Ты не должна говорить такие вещи.

— Я говорю правду, — спокойно сказала Шарлотта.

Он видел, что она не лжет, но по-прежнему отказывался верить, чувствуя, что над его безопасностью нависла смертельная угроза.

— Нет, — простонал он, — это неправда. Ты выдумываешь, чтобы помучить меня. Ты хочешь сделать мне больно.

Он покрылся потом, целиком отдавая себя своей болезни, словно ища спасения от ответственности.

Некоторое время, тяжело дыша, он лежал с закрытыми глазами. Шарлотта молчала. Она очень устала и чувствовала себя посторонней, будто в другом мире. Он попросил пить и она принесла воды. Этьен снова сжал ее руку.

— Это неправда, — прошептал он, — скажи мне, что это неправда.

— Нет, — сказала она, — это правда. Луиза здесь, на кухне.

— Тебе не следовало привозить ее обратно. Знаешь, пойдут разговоры… Все будут показывать на нас. Отошли ее куда-нибудь прочь, Шарлотта. Я не хочу ее видеть. Во всем виновата только она. Это ее вина, что я болен. — Он повернулся к Шарлотте, хватая ее за руки. — Ты не понимаешь. Это было бы слишком легко. У нее будет ребенок, и она вернулась назад в поисках убежища. Но кто может сказать, что ребенок мой?.. — Он тяжело дышал, хватаясь за жену как за спасательный круг во время шторма. — Послушай, ты слишком добра к ней. Ты не знаешь, что такое твоя сестра. Если бы я рассказал тебе… Это все ее проделки, не мои. Она преследовала меня, делала все, чтобы остаться наедине со мной. Испорченная женщина. Она во всем виновата. Отошли ее прочь.

Шарлотта слушала Этьена с ледяной тяжестью на сердце. Она знала, что он трус, но не могла представить, чтобы он мог быть таким малодушным. Она чувствовала его отвращение к постыдным результатам тайной связи, чувствовала, что он убил бы Луизу, если бы мог.

Страх и отвращение — это было именно то, что чувствовал Этьен. Он все ставил в вину Луизе. Он шел с ней, когда повредил себе ногу. Из-за Луизы его разрушала болезнь. Луиза — корень всего зла, демон в женском облике, истинная причина его собственной слабости.

— Послушай, — вскричал он снова, обращаясь к молчавшей Шарлотте. — Ты не должна верить тому, что она говорит. Она лжет. Она рассказывала мне о тебе такие вещи, ужасные вещи. Например, она рассказала мне, что ты и Серио… этим летом в Жувизи… Она говорила, что он ухаживал за тобой, рассказывала ужасные истории. Ты видишь, какая испорченная у нее душа. Взять ее назад означало бы чрезмерную доброту. Она поклялась разрушить нашу жизнь.

Шарлотта не сводила с Этьена своего сурового взгляда. Он прочитал в нем презрение и, поняв, что совершил ошибку, встревожился еще больше. Он и раньше опасался, что Шарлотта покинет его во время болезни, когда она так нужна ему. Если она уедет, он умрет в одиночестве…

Он пытался вызвать ее жалость, запугать ее, чтобы она осталась и никогда больше не пыталась покинуть его. Тяжело дыша, Этьен откинулся назад с искаженным лицом.

— Мне плохо, — с трудом проговорил он, — я задыхаюсь…

Она не шевельнулась, и он хрипло прошептал:

— Я скоро умру, Шарлотта. Ты слышишь, я скоро умру…

Он театрально закатил глаза, как настоящий трагик.

Шарлотта невольно отпрянула к стене. Мгновение она в ужасе смотрела на бледное лицо Этьена. Она испугалась. Ее охватил ужас. Ей хотелось закричать.

Но вскоре она поняла, что это игра, спектакль. Приступ был притворным, и теперь она рассердилась. Схватив подвернувшийся ей под руку стакан с какой-то жидкостью, она выплеснула ее в лицо Этьену.

— Вот, — сдавленным голосом выговорила она, — это приведет тебя в чувство.

Содержимое стакана попало ему прямо в лицо, и он лежал с нелепо открытым ртом.

— Трус, — добавила она, — трус.

Этьен схватил простыню, чтобы вытереть лицо, и вдруг стал кричать, что она злая женщина и Бог накажет ее. Гнев Шарлотты словно испарился. Это было уж чересчур для нее.

Затем он стал звать ее по имени мягким, льстивым голосом.

— Послушай, — сказала она, заставляя себя успокоиться. — Я решила, что Луиза какое-то время останется здесь, и она останется. Ты не увидишь ее. Она будет жить в свободной комнате. Так я решила, и у меня нет намерения изменять свое решение.

— Делай, что хочешь, — покорно ответил он.

В последующие дни Шарлотта с опустошенным сердцем спрашивала себя, как долго она сможет все это выдержать. Денег уже не хватало, и она не видела никакого выхода из трудного положения. Как это уже случалось и раньше, испытывая отчаянное одиночество, она обратилась к Фредерику, который вместе с ней работал над романом об эпохе средних веков, и поделилась с ним своими трудностями. Его было трудно шокировать, и, казалось, он не удивился, узнав, что Луиза беременна от мужа Шарлотты. Он был благожелателен, весел и беззаботен. Он также был влюблен в Шарлотту, но обращался с ней по-братски. Шарлотта обнаружила, что его легкий характер и неспособность смотреть слишком далеко вперед, как ни странно, успокаивали ее.

— Что будет со мной, Фредерик? — спросила она.

— У Луизы будет ребенок. Малыши прелестны, — сказал он, погладив ее по щеке.

— Вы не понимаете. Подумайте о позоре, о том, что скажут люди. Это убьет мою мать.

— Не хотите ли вы, чтобы я женился на Луизе? — нежно спросил Фредерик. — А потом я мог бы устроить себе респектабельную смерть на поле сражения.

— Что за чепуху вы говорите, — нетерпеливо сказала она, поглощенная своими мыслями.

— Я говорю серьезно. Может быть, сам по себе я ничего не представляю, но у меня есть имя. И я охотно могу предложить его бедной девушке, ставшей жертвой первородного греха.

— Нет, — сказала она, — это просто смешно. И поскольку вы влюблены в меня…

— Да, я люблю вас, — пылко сказал он, взяв ее руку и прижав к своей щеке.

— В самом деле, Фредерик? — внезапно спросила Шарлотта, заглядывая ему в глаза. — Вы бы действительно женились на Луизе?

— Нет, — ответил он, целуя кончики ее пальцев. — Я хочу жениться на вас, когда умрет ваш муж.

— Вы говорите чушь. Мне следовало бы знать, что вы не можете быть серьезным.

— Вы хотите выдать ее замуж любой ценой?

— Да, — резко ответила она.

— Тогда дайте мне подумать. Может быть, я смогу найти вам мужа.

— Кого? — вскричала Шарлотта с возникшей надеждой.

— Я думаю… У меня друг в больнице. Он умирает, у него нет никакой надежды выжить. На иждивении у него младший брат, и он очень беспокоится о его будущем.

— Да, но… — сказала она, все еще не понимая, к чему клонит Фредерик.

— Ваша сестра может выйти за него замуж в об мен на приличную денежную сумму, которая обеспечит будущее брата. По существу, это приданое. Она ведь станет вдовой, свободной женщиной, но со спасенной честью.

— Но это аморально, — сказала Шарлотта.

— Да, — согласился он. — Но это все, что я могу предложить.

После минуты молчания она спросила:

— Вы в самом деле имеете в виду то, что сказали, Фредерик?

— Да, — ответил он. — У меня действительно есть друг, который умирает. Жить ему осталось считанные дни. Он голодал годами, жил большей частью почти без рубашки на теле. По ночам работал портье, чтобы заплатить за учебу. Но это не могло долго продолжаться. У него чахотка.

— Вы думаете, он бы согласился? — Теперь она казалась возбужденной и даже торопливой.

— Я не знаю наверняка, но, возможно, согласится. Если только не подумает, что эта сделка слишком отвратительна. Умирающие ужасно чувствительны.

Фредерик обернулся к ней, его спокойствие исчезло, и он потряс ее за плечи.

— Да, он согласится, Шарлотта. Я попрошу его. И ведь это все делается для его брата. Он пошел бы на что угодно, лишь бы достать для него деньги. Он больше ни во что не верит, совсем ни во что! Ни в честь, ни в грех. Он будет рад жениться. Вы знаете, Он всегда мечтал быть респектабельным.

После этого единственной мыслью Шарлотты было выдать Луизу замуж. В ужасе, что эта неожиданная возможность может исчезнуть, она преследовала Фредерика, каждый день просила его пойти повидать своего друга в больнице и поговорить с ним. Боясь, что Фредерик передумает, она стала чрезмерно настойчивой. Но снова и снова студент откладывал посещение больницы на завтра, не связывая себя никакими обязательствами.

Шарлотта хотела немного подождать, прежде чем раскрыть этот план сестре, в согласии которой совсем не была уверена. Но Луиза слонялась по дому, словно измученный призрак, и Шарлотта поняла, что так дальше продолжаться не может. Луиза похудела, стала желчной.

По настоянию Шарлотты Фредерик наконец-то решил, что на следующий день пойдет в больницу. В состоянии крайнего нервного возбуждения она ждала его.

Это ожидание казалось невыносимым. Фредерик не возвращался до четырех часов. Когда раздался звонок, Шарлотта, скользя по ковру в холле, бросилась к двери.

— Ну что? — спросила она, когда они с Фредериком оказались одни в ее комнате. — Вы видели его? Что он сказал?

— Я видел его, — сказал Фредерик.

Он встал перед камином, чтобы согреться. На улице было ужасно холодно, и у него покраснел нос, замерзли ноги.

— Ну что? — снова хрипло спросила она.

— Он согласен, — сказал Фредерик.

Шарлотта упала в кресло, как будто ей не хватало только этих слов, чтобы снова дышать свободно.

— Как это было? — спросила она с несколько запоздалой робостью. — Вы сказали ему… все как есть? — осторожно продолжила она.

— Нет, — сказал Фредерик. — Я сказал ему, что девушка, о которой идет речь, покинута благородным джентльменом, который уехал за границу. Я нарисовал очень трогательную картину того, в каком положении она находится. — Его голос звучал сурово. — А вообще-то в этом не было необходимости. Жан не спаситель, и речь шла только о чисто деловом соглашении.

Он замолчал, думая о Жане Дюрье. Они стали друзьями с первого года студенческой жизни Фредерика. Жан был крепким смуглым юношей, подвижным и шумливым, с живыми черными глазами и кровью горца. Он мог унести дом на своих плечах. Работал за троих — посещал занятия, служил ночным портье, давал уроки. Он был сиротой и должен был зарабатывать достаточно, чтобы обеспечить себя и своего младшего брата Яна, оставшегося в деревне. Жан платил одной семье за то, что его брат там столовался. Маленький Ян учился в школе и делал успехи, но это стоило больших денег. В конце концов Жан совсем измотал себя. Он заболел, но долго отказывался признать это, надеясь, что болезнь пройдет сама по себе.

Однако болезнь одолела его, и теперь, после месяцев, проведенных в больнице, от него осталась лишь тень прежнего Жана Дюрье. Он похудел так, что был похож на скелет, но не потерял своего мужества и чувства юмора и страшно беспокоился о Яне, о том, как мальчик будет жить, когда его не станет.

— Жан, — Фредерик выложил все разом, — мог бы ты жениться на молодой женщине, которая ждет ребенка и нуждается в имени, чтобы спастись от бесчестья? Взамен она принесет тебе приданое. У нее есть деньги. Благодаря им устроится будущее Яна.

Он стоял около окна, напряженно глядя сквозь грязное стекло на голые деревья в унылом садике, окружавшем больницу.

Жан ответил не сразу. Фредерик не осмеливался обернуться и посмотреть на него. Видеть угасание других людей было не так просто, как представлялось раньше, и теперь ему казалось отвратительным то, что он делал.

Молчание становилось невыносимым.

— Если ты считаешь это предложение отвратительным, то так и скажи, — быстро произнес Фредерик. — Я тоже так думаю.

— Расскажи мне об этой девушке, — сказал Жан.

Фредерик рассказал ему поучительную историю, в которой Луиза превратилась в трогательную жертву. На душе у него было нехорошо: он ясно ощущал, что его ложь была совершенно бесполезной. Жан был в состоянии понять правду.

— Значит, — сказал наконец Жан, — ты предлагаешь мне сразу жену и ребенка.

— Откажись! — коротко бросил Фредерик.

— Жена, ребенок… Вскоре она станет вдовой и снова свободной. А я получу деньги для брата. Это честная сделка. — Он рассмеялся. — Но я хочу знать, насколько велико приданое! Скажи мадмуазель, что я продам себя, но за хорошую цену!

— Жан, мне это дело не нравится.

— Ты не прав, Фредерик. Ты слишком сентиментален.

Фредерик присел около кровати, и Жан положил руку на его плечо.

— Не смотри так. Я говорю тебе, это блестящая идея. Во всяком случае, не кажется ли тебе забавным, что именно я должен возвратить ей доброе имя? Это окупит все мои греховные похождения. Теперь расскажи мне все точно. Ты знаешь, сколько? Потому что, ты знаешь, имя у меня действительно благородное. Я никогда никому не говорил, но моя полная фамилия Дюрье де Бойн. Подлинное дворянство, разоренное и бесполезное, но тем не менее благородное.

— Успокойся, — попросил Фредерик, глубоко тронутый этой болезненной иронией. — Забудь все это. Скажи нет.

— Нет, — ответил Дюрье. — Я не вижу причин, почему мне надо отказываться. Что касается тебя, то тут дело в том, что тебе горько говорить о моей смерти, как о свершившемся факте. Ну, не стыдись. Огромное число людей спекулирует на чужой смерти в гораздо менее достойных обстоятельствах. Если ты поразмыслишь над этим, то увидишь, что это не более аморально, чем погоня за выгодой или, если пойти еще дальше, брак по расчету между стариком и девушкой. Все наше общество основано на расчетах, связанных со смертью других людей.

Он говорил спокойно, иногда останавливаясь, чтобы сделать тяжелый вдох. Он почти не кашлял, но его дыхание было затруднено.

Вдруг он лукаво посмотрел на своего друга:

— А если, предположим, я не умру?

— Перестань говорить о смерти, — воскликнул Фредерик. Его лицо пылало.

В ответ Дюрье рассмеялся. Юмор ситуации оценил он один.

— Приведи девушку ко мне, когда сможешь. Она по крайней мере хорошенькая? Хотя, правда, для моих целей… ох, ну да это неважно, но мне бы хотелось, чтобы она была хорошенькая.

— Ну вот и все, — заключил Фредерик, поворачиваясь к Шарлотте — Завтра мы должны привести к нему Луизу.

— Как я могу отблагодарить вас? — спросила Шарлотта.

— Не благодарите меня.

Шарлотта поняла, что он в плохом настроении и что его разбирает злость и он испытывает сожаление.

— Вы презираете меня, не так ли? — сказала она и, когда он не ответил, добавила: — Ну что же, ведь это была ваша идея. Теперь вы, кажется, осуждаете меня. Но тем не менее это была ваша собственная идея, не забывайте этого. Разве я была хотя бы знакома с этим Жаном Дюрье?

— Дюрье де Бойном, — горько заметил Фредерик. — У вашей сестры будет благородное имя.

— Какое это может иметь значение?

Она стала шагать взад и вперед по комнате, и мысль о том, что Фредерик может плохо о ней думать, была ей неприятна, но в то же время она чувствовала в этом какую-то несправедливость.

— Да, — снова сказала она, — вы предложили это дело. Не могу понять, почему вы так расстроены. Знаю, вы хотели помочь мне.

Сама она была слишком решительным и целеустремленным человеком, чтобы понять причину сожалений, терзавших измученную душу Фредерика. Он произнес с яростью:

— Я хотел помочь вам, но я не знал, ни на мгновение не представлял, как это ужасно, насколько чудовищна эта торговля у постели умирающего! И все ради чего? Ради пресловутой респектабельности, за которую вы цепляетесь, ради ложной добродетели, в которую вы любите драпировать свою жизнь. О, я думаю, что предпочел бы, чтобы вы были проституткой!

Она была очень бледна.

— Послушайте, — резко сказала она, — то, что я делаю, возможно, не слишком этично, но я взяла за правило никогда не сожалеть о том, что сделано, и принимать все последствия до конца. Я ненавижу людей, которые бездействуют, ждут, пока не станет поздно, а потом начинают чувствовать раскаяние. Мы предложили парню это дело, и моя сестра выйдет за него замуж, и все тут! — Шарлотта пришла в ярость. — Вы можете себе позволить роскошь жить в воображаемом мире. Вы можете распутничать, и люди будут только улыбаться и говорить, что вы типичный мужчина. Но стоит женщине совершить лишь малую часть ваших неосторожных поступков, как она окажется погубленной на всю жизнь. Вы не знаете, что значит ощущать презрение других людей, проклятия дураков. О, Фредерик, вы не знаете, что значит быть женщиной. — Она на секунду замолчала и мрачно добавила: — Я жалею, что у меня не мальчик. Я была бы так рада видеть его свободным! Свободным, как вы!

Они смотрели друг на друга, разделенные непреодолимой бездной. Он, упрямо продолжавший видеть ее такой, какой она рисовалась в его мечтах, — чистой и свободной от всех жизненных компромиссов. Она, угнетенная и сожалеющая, пленница установок, существующих для ее пола.

— Нет, вы не можете понять… — снова сказала она, и ее глаза наполнились слезами.

Фредерик, прощаясь, взял свой берет, и она не остановила его.

«Это просто настроение, — сказала она себе. — Завтра он вернется. В душе он еще ребенок».

Впервые она про кого-то так подумала.

Возбужденная, Шарлотта решила сразу же поговорить с Луизой.

Ей не хотелось заранее думать о реакции сестры, и она не предвидела, каким яростным будет сопротивление.

— Так, значит, ты хочешь распоряжаться мною, моей жизнью и жизнью моего ребенка! Ты решаешь и не спрашиваешь моего мнения. Ты ожидаешь, что я соглашусь.

Ее изменившийся голос звучал напряженно, несчастные глаза светились каким-то безумием. Шарлотта изумленно уставилась на нее. Все эти последние недели ей ни на минуту не приходило в голову, что Луиза тоже думает и переживает. Она воспринимала ее не как женщину, а скорее как предмет меблировки, который следует продать тому, кто предложит наивысшую цену. Шарлотта не была бесчувственной, но она просто не задумывалась о том, что Луиза несчастна из-за Этьена, которого может по-прежнему любить…

— Тебе наплевать на меня, на то, что я думаю, не так ли? — крикнула Луиза. — Ты считаешь себя такой хорошей, потому что спасла и приняла меня. Но чем ты меня утешила? Кто мне посочувствовал?

— Неужели я должна еще и нянчиться с тобой? — бросила Шарлотта и снова ощутила ироничность ситуации; но она все же чувствовала, что сестра права и она не была достаточно великодушной, чтобы предложить ей дружескую поддержку.

— То, что я предлагаю, твоя единственная надежда на спасение, — неуверенно сказала Шарлотта, — и я могла бы добавить, что это единственный способ, которым ты можешь спасти себя и всех нас от бесчестья. Подумай о матери. Стыд и отчаяние могут убить ее, и этого нельзя допустить. Я не позволю сообщить ей, ты слышишь? Она заслуживает того, чтобы дожить свои дни в покое, без тревог, и я сделаю для этого все, что смогу.

Мысль о том, что ее мать и ребенок живут счастливо в деревне, была единственным утешением в ее собственном монотонном существовании.

— Подумай, — сказала она Луизе, — мы не были в Жувизи уже месяц под предлогом болезни Этьена. Я поеду, как только ему станет немного легче. Подумай о том, что мне придется сказать матери при встрече. Если ты выйдешь замуж за этого молодого человека, мы легко убедим ее, что это была внезапная причуда. Мы придумаем какую-нибудь историю о тайной любви. Мать решит, что ты не призналась в своем замужестве из боязни, что она не одобрит твой выбор, так как молодой человек беден и болен. Боюсь, она расстроится, но как только узнает, что ты замужем, простит тебя. Она пожалеет тебя и захочет помочь тебе.

Она вышла из комнаты, не дожидаясь ответа Луизы, уверенная, что в конце концов та уступит, как это было всегда после ее тщетных попыток взбунтоваться.

По молчаливому согласию, не обменявшись ни единым словом, они словно забыли о своей ссоре, и, когда Шарлотта заговорила о поездке в больницу Чарити на улице Сент-Пер, где находился Жан Дюрье, Луиза не возражала.

Фредерик поехал с ними. Они не знали, чего можно ожидать от это первой встречи, но все прошло очень гладко. Они были формально представлены, и потихоньку завязался разговор ни о чем. Говорил больше Жан, и они расстались, чувствуя себя намного увереннее.

В течение следующих трех дней Луиза и Шарлотта ездили туда одни. Теперь они ездили под предлогом посещения больного пожилого родственника, помогать которому их заставляли семейные обязательства. Они привозили фрукты и вино. Жан был в хорошем настроении, он просил сестру принести стулья, и они разговаривали обо всем, кроме того, что волновало их больше всего. То, что они вели себя как старые друзья, смягчало неловкость ситуации.

Но ни один из них не обманывался насчет другого. Шарлотта разглядывала мрачную общую палату с низким потолком, который, казалось, был готов раздавить ряды узких кроватей. Она видела истощенные лица пациентов и любопытные взгляды, устремленные на них. Она изучала Жана Дюрье, сраженного болезнью гиганта, отыскивая со смешанным чувством ужаса и нетерпения признаки смерти, которые с каждым днем все явственнее отражались на его лице.

Жан тоже внимательно смотрел на женщин. Луиза сидела, как монахиня, с опущенными глазами и сложенными на коленях руками, и он не мог заметить никаких следов греха на ее лице, сохранявшем выражение замкнутости. Шарлотта храбро болтала, то и дело посматривая на него своими ослепительными глазами. Он подумал, что она очень красива, даже слишком красива для жалких остатков его силы.

Однажды Луиза пришла одна. Воспользовавшись возможностью видеть ее наедине, Жан пытался заставить ее заговорить, но она оставалась молчаливой и недовольной и попросила:

— Не спрашивайте. Вы меня мучаете.

— Не бойтесь, — сказал он. — Я бы не стал судить вас, я просто хочу лучше знать вас. — Он добавил: — Если бы я собирался жить, вы бы позволили мне узнать вас лучше?

— О, — в ужасе ответила она, — вы, вероятно, не захотели бы. Ведь я совсем обычная женщина и ничего собой не представляю; никто никогда, в сущности, не интересовался мною, и если бы у вас были здоровье и сила, вы бы тоже, конечно, влюбились в мою сестру.

В тот день Жан взял ее руку и убеждал, что на пороге смерти нет места для лжи. И просил ее не бояться жизни.

Тихо, едва слышно, он начал читать ей стихи, в то время как Луиза смотрела через грязные окна на зимний день, только добавлявший этой сцене мрачности, и слушала, успокаиваемая его теплым голосом с почти женскими интонациями.

Жан просил, чтобы при первой возможности она приходила одна. Сила и живость Шарлотты пугали его и, возможно (если только он мог бы признаться себе в этом), вызывали у него слишком много сожалений. Когда она приходила в палату, то напоминала здоровый цветок, приносящий глоток свежего воздуха в мрачное убожество больницы. Она освещала все вокруг. Шелест ее юбок, ее теплый аромат и звучание ее голоса несли в себе всю соль жизни, и Жан не хотел думать о весне, которой он никогда не увидит, о девушках, которых никогда не будет любить. А с Луизой рядом с собой он мог умереть спокойно.

Вскоре Пелу, адвокат из Ниора, написал, что наследство Луизы — различные акции и другие ценные бумаги — уже реализовано. Можно было публиковать сообщение о ее свадьбе с Жаном Дюрье. Примерно в то же самое время Шарлотта внесла окончательные исправления в роман, над которым она работала вместе с Фредериком, и отнесла его Кенну в «Клерон». Бегло просмотрев первые главы, Кенн уже практически обещал принять его, и теперь он без возражений принял роман целиком.

Шарлотта была уверена в его литературных достоинствах. Она вложила в роман все лучшее, на что было способно ее воображение. Она была прирожденным романистом, и сюжет развивался от одной высшей точки к другой. Естественно, она использовала мужской псевдоним, которым очень гордилась. Не ориентируясь в гонорарах, она не знала о том, что Кенн заплатил ей как начинающему писателю лишь половину обычной ставки за страницу. Она так ждала этих денег и действительно очень нуждалась в них: местные лавочники уже собирались отказать ей в дальнейшем кредите. Теперь она призналась самой себе, что, несмотря на обещания Кенна, боялась, как бы он не передумал в последнюю минуту или не запросил за издание книги гораздо большую сумму, чем та, на которую она готова была согласиться.

Наконец она могла вздохнуть более свободно. Возвращалась надежда. Наступала весна, и она пыталась поверить в то, что Этьен поправится. Она будет в безопасности от денежных неприятностей по крайней мере три месяца.

Как только Шарлотта увидела Фредерика, она сообщила ему, что «Клерон» окончательно принял роман, но эта новость, казалось, оставила студента совершенно равнодушным.

— Вы что, не понимаете? Я говорю вам, что мы продали роман и он на самом деле будет напечатан в «Клерон». Неужели вам не приятно?

— Да, конечно, — сказал он.

Мрачное настроение Фредерика обеспокоило ее. Она чувствовала, что он несчастен из-за нее, что, так или иначе, это была ее вина. Она всегда чувствовала себя слегка виноватой по отношению к нему.

— Как мы будем высчитывать вашу часть гонорара? — спросила она.

— Мне все равно.

— Не будьте глупцом.

— Я ничего не хочу. Вы сделали все одна.

— Я не согласна, — сказала Шарлотта. — Думаю, вы должны получить четверть. Вы много помогали. Так что, если я получаю всего четыреста франков, то сотня из них принадлежит вам. Вот они.

Он отказался. Это было слишком много. Он считал, что она проделала всю тяжелую работу. Деньги ей очень нужны. Пусть она получит их все. Фредерик почти покраснел, когда она пыталась силой отдать ему деньги. Шарлотта начинала терять терпение. Отказываясь от денег, он искушал ее, но в таких делах она была очень честна и, во всяком случае, считала, что Фредерик мог бы помогать ей и в дальнейшем. А самое главное, он ей нравился.

— Перестаньте изображать героя, — спокойно сказала она, всовывая деньги в его руку.

Пальцы Фредерика были так плотно сжаты, что ногти впились в ладони и Шарлотта не смогла их разжать.

— Вы что, круглый дурак?

Конечно, она никогда не сможет понять его бессмысленную гордость, восставшую против любого подчинения, его любовь к широким жестам, которые ни на чем не были основаны — ни на убеждении, ни на самоотречении, разве только на абстрактной идее.

Фредерик стоял как вкопанный, его лицо было очень красным, чистые глаза светились, как цветное стекло, и она почувствовала прилив сестринского участия к нему.

Она положила деньги на стол.

— Возьмите их, — мягко сказала она. — Неужели вы не видите: я хочу, чтобы вы взяли их, хочу всем сердцем, потому что я благодарна. Неужели я не могу на самом деле быть вашим другом? Будете ли вы когда-нибудь доверять мне?

Она стояла очень близко к нему. Фредерик грубо схватил ее и, прижав лицом к своему плечу, крепко держал в таком положении. Шарлотта не осмеливалась сделать попытку освободиться, боясь причинить ему боль. Он удерживал ее так довольно долго, и она могла слышать тяжелые удары его сердца против собственной груди.

Затем он мягко освободил ее, взял деньги и сунул их в свой карман.

— Я приглашу Милло на ужасный кутеж. Омары и лягушачьи лапки. Целый месяц мы будем есть, как лорды, пока нам не станет плохо.

Такое проявление преданности лишило Шарлотту дара речи и убедило ее, что она никогда не сможет понять мужчин. Как только вы начинаете думать, что затронули их душу, они начинают говорить о своем желудке.

В этот момент небо Парижа расколол ужасающий взрыв, словно в день Страшного суда. Дом вздрогнул, и Шарлотту отбросило к стене. Посыпались оконные стекла, раздались крики с улицы.

Постепенно эхо от взрыва смолкло. Стекло в одном из окон лопнуло и осыпалось на пол, будто разбитое невидимым молотком.

Этьен, лежавший в соседней комнате, закричал. Шарлотта слышала также пронзительный вопль Луизы, резкие вскрики Анник, людские голоса и хлопанье дверей снаружи. Она стояла, плотно прижавшись к стене, в страхе ожидая, что рухнет весь дом, но тут снова закричал Этьен. Тогда она бросилась в его комнату.

Этьен сидел на краю постели, похожий на призрак-скелет в своей ночной рубашке, и протягивал к ней руки.

— Шарлотта, что это? Это война?

Детский ужас застыл в его расширенных глазах. Она уложила его обратно в постель и заботливо подоткнула одеяло.

— Должно быть, взрыв. Во всяком случае, это было близко. Не волнуйся, все уже кончилось. Пойду выясню, что произошло.

— Нет, останься, не оставляй меня.

— Успокойся сейчас же. Здесь Анник и Луиза. Я должна пойти посмотреть.

Накинув на плечи плащ, она бросилась к двери.

На лестнице она встретила жену Луи Комбатца, которая тоже шла узнать новости. Они слышали спокойный голос Ферра, перекрывавший крики его кузена, и вопли детей Армана, которые воспользовались случаем, чтобы подраться на лестнице.

Скоро все обитатели дома вышли на лестницу; внизу у подъезда тоже разговаривали люди. С улицы вошла Валери и сказала:

— Боже мой, Боже мой…

Они стали проталкиваться на улицу; консьержка, прежде чем броситься вслед за остальными, через окно прихожей запихнула своего любимого кота внутрь помещения. Снаружи во всех направлениях бежали люди.

Валери и Шарлотта начали вместе пробираться через толпу. На бульваре они увидели плотное облако черно-желтого дыма. Воздух наполняли ядовитые запахи химикатов.

Когда они добрались до месте происшествия, то увидели, как полиция выстраивала вокруг него кордон и отталкивала людей прочь.

— Не подходите ближе. Это опасно. Взорвался химический завод. Держитесь подальше.

Кто-то кричал, что много людей погибло и многие пострадавшие выбрасывались из поврежденного здания, охваченные пламенем.

— Бедняги, вы бы их только видели: у них и одежда, и лица — все было в огне, они буквально корчились в агонии! А все эти химикалии… Еще поразительно, что не взлетела на воздух Сорбонна, да и все окрестности вместе с ней. Там какой-то бедняга искал своего сына. Думал, что он жив. Должно быть, он погребен под всей этой горой камня.

Дым становился все гуще, а запах был удушающий. Толпа погрузилась в мертвое молчание.

— Теперь идите домой, пожалуйста. Здесь не на что смотреть, — призывал сержант полиции. — Будьте благоразумны.

— Что с людьми, находившимися в Сорбонне? — спросил кто-то.

— С ними все в порядке. Пострадали только соседние дома. Уходите. Не толкайтесь, вам же сказано: это опасно.

Толпа не двигалась; застыв от ужаса, она стояла, плотная в центре и растекшаяся по краям, как осьминог с тысячью щупалец.

— Пойдемте, — сказала Валери. — Здесь трудно дышать, и мы ничем не можем помочь тем несчастным.

Им удалось протиснуться через толпу и добраться до своей улицы. В доме было тихо, двери распахнуты и все квартиры пусты, будто после страшной катастрофы.

— Поднимитесь и примите сердечное лекарство, — сказала Шарлотта, обращаясь к Валери.

Не успела она это произнести, как тишину дома взорвал долгий воющий крик. Шарлотта узнала голос Луизы и быстро взбежала по лестнице. Ее собственная входная дверь была распахнута, а в проходе рыдала Анник.

— Что? Что случилось? — вскрикнула Шарлотта.

Появилась Луиза, ее волосы были в беспорядке, залитое слезами лицо она вытирала выпачканными сажей руками.

— Этьен, — простонала Луиза, — он пытался подняться. Он все еще там. Он упал в дверях. Он мертв.

Шарлотта бросилась вперед и застыла над Этьеном. Он лежал лицом вниз в дверях своей комнаты. Она перевернула его, засунула руку ему под рубашку в отчаянной попытке услышать биение его сердца и подняла веки его остекленевших глаз.

— Его сердце бьется! Он еще жив! — крикнула она. — Быстро, Анник, беги к доктору Марту. Приведи его сразу же. Быстрее, говорю тебе! Беги или я тебя убью!

Она прошла обратно в комнату и попыталась поднять тело Этьена. Ее охватила дрожь, слезы текли по щекам. Вдруг она почувствовала, что кто-то помогает ей; вместе с Валери они донесли Этьена до кровати и уложили, накрыв одеялом.

Шарлотта пощупала его пульс. Он был очень слабым, едва уловимым.

— Март должен прийти скоро, очень скоро, — продолжала повторять она. Она сильно дрожала и не сводила глаз с лежащего Этьена, страшно бледного и неподвижного. Затем ее глаза встретили мягкий открытый взгляд Валери, стоявшей у кровати и наблюдавшей за ней.

— Он умирает, — тихим голосом сказала Шарлотта.

Она снова начала плакать, и Валери осторожно выскользнула из комнаты. Внезапно Шарлотта поняла, что она одна с Этьеном. Он приходил в себя, и его рука на простыне сдвинулась. Она в ужасе подняла голову. Он смотрел на нее: его глаза казались огромными на бескровном лице, а рот был широко раскрыт.

Она подавила крик, когда рука Этьена поползла по одеялу к ее руке.

Просто для того, чтобы услышать собственный успокаивающий голос и удержаться от крика, она сказала:

— Сейчас придет доктор. Все будет хорошо.

Он попросил пить, и она дала ему в ложке воды. Он лег чуть повыше на своих подушках; его рука свисала с края кровати, как бледный увядающих цветок.

Он хрипло произнес ее имя:

— Шарлотта?

— Да, я здесь. Не волнуйся. Попытайся отдохнуть. Доктор Март скоро будет здесь.

— Мне не удалось, — неожиданно пробормотал он, глядя в стену, — не удалось ничего. Этьен Флоке — неудачник.

У него начиналась истерика. Голова стала кататься по подушке, и Шарлотта попыталась поддержать его Этьен вцепился в нее со страшной силой. Она бы никогда не подумала, что в столь слабом теле может таиться такая сила.

— Я неудачник, Шарлотта, слышишь! — он смотрел на нее горящими глазами. Он почти бредил. — Я хотел завоевать Париж, ты знаешь. Я хотел успеха. Будь у меня деньги, я отдал бы все. Меня бы уважали. А ты была бы самой красивой женщиной в Париже. Я был бы знаменитым, Шарлотта. Но я ничего не сделал, и ты презираешь меня.

Он попытался рассмеяться, — издал пронзительный смех, перешедший в режущий кашель.

— Успокойся, — попросила Шарлотта.

Он тяжело лежал на ее руках, и она чувствовала к нему мучительную жалость. Теперь она отдала бы годы своей жизни за то, чтобы Этьену стало лучше, чтобы дать ему еще один шанс. Если бы он остался жив, она сделала бы все, что в ее силах, чтобы помочь ему, привести его к успеху, потому что это была его единственная надежда. Она принесла бы себя в жертву. Ему нужны были деньги и уважение глупцов, нужны иллюзии славы, чтобы удовлетворить свое трогательное тщеславие, рассеять сомнения и страхи. В тот момент она готова была украсть, продать себя, даже убить кого-нибудь, чтобы претворить в жизнь мечты Этьена. Ее боль за него превосходила то, что она могла вынести. Впервые она поняла, что сама могла бы вынести что угодно — свою неудачу, бедность, даже смерть ради того, чтобы он не страдал.

Этьен опять приподнялся, тряся кулаком в сторону стены:

— Меня убил Париж. Париж — мерзкий город, город смерти… Я ненавижу тебя! Ненавижу тебя!

Он сидел очень прямо: худое, истощенное тело, раскинутые руки, на щеках слезы — трогательная, даже трагическая фигура. Шарлотта ухаживала за ним, как за ребенком, плакала вместе с ним, пока наконец его слова не перешли в бормотание. Теперь он стал спокойнее, попросил ее открыть шторы, чтобы можно было увидеть дневной свет. В таком положении и застал его доктор Март.

«Если он будет жить, — продолжала отчаянно думать Шарлотта, — я сделаю для него все. Ничто не будет для меня слишком трудным».

Она не смогла сделать его счастливым и чувствовала себя виноватой. Она всегда была сильнее его. Она могла бы помочь ему, понять его; ей следовало попытаться полюбить его как ребенка, если она не могла любить его как мужчину. Она должна была бы давать, давать ему все, что могла, до тех пор, пока у нее ничего не осталось бы. Шарлотта пыталась убедить себя, что он не может сейчас умереть, что сила, которую она чувствовала в себе: ее женская храбрость, ее врожденная житейская мудрость и смирение — все должно перейти от нее к больному, чтобы вырвать его из забытья силой ее собственной воли.

Глава пятая

Сборщик тряпья обшарил своим крюком последний мусорный бак и торопливо пошел прочь. Фонарь в его левой руке бледно мерцал в первых проблесках розового рассвета. Нерешительно нарождалось апрельское утро.

Площадь Мобер просыпалась. Лучи восходящего солнца все ярче освещали облупившиеся фасады домов, и даже в этом убогом сплетении узких улиц наступал свой час торжества.

Мрачные дома, сдаваемые в аренду, и развалины вокруг места, предназначенного под новый бульвар, делали площадь Мобер одним из самых непривлекательных кварталов Парижа. Нищета катилась вниз с горы Сент-Женевьев, как зловонная река. Здесь обитали целые колонии бедноты. Безденежные студенты вперемешку с дешевыми проститутками жили в переполненных, плохо освещенных старых домах. Тут были бесплатные столовые, и район насквозь пропах бедностью и болезнями. Это было неподходящее место для ночных визитов. После девяти часов вечера его узкие улицы становились пристанищем головорезов и грабителей.

Те из важных персон, которых беспокоила эта клоака Парижа, где за луидор могли перерезать горло, были убеждены, что только новое строительство, прежде всего прокладка бульвара Сен-Жермен, может изменить положение вещей. Согласно планам барона Османа, весь этот квартал должен был превратиться в открытый просторный район, полный света и воздуха. Пока же добропорядочные люди избегали попадать сюда после наступления темноты.

Этим утром Ла-Моб, как называли этот район, проснулся не более грязным и не более ужасным, чем в любое другое утро. Армия бродяг выбралась наверх с берега реки к изношенным стойкам таверн, точно ко времени своей первой дневной выпивки. Консьержи вышли на ступеньки домов, рабочие быстро шли из предместий. К семи часам утра на площади Мобер уже обосновались уличные торговцы съестным, поношенной одеждой, водой, кружевами, цветочницы со своими корзинами и тысячи других уличных парижских торговцев, чьи резкие крики эхом отдавались в свежем апрельском воздухе.

Полдюжины детей, один оборваннее другого, оглядываясь, высыпали на дорогу. Скоро они облюбовали торговку яблоками, втаскивавшую свой товар на пригорок, и бросились за ней.

— Яблоки! Дешевые яблоки! Полезные яблоки!

— Пожар! — крикнул один из мальчишек за ее спиной.

Женщина повернулась так стремительно, как только позволяла ей солидная комплекция. Мальчишки мгновенно напали на яблоки и начали набивать ими карманы.

— О, негодяи! — вопила женщина. — Негодные бездельники! Вы все плохо кончите! — грозила она кулаком вслед убегающим фигуркам.

Мальчишки снова собрались на дороге и решили пойти дальше, к строительным площадкам, где шли работы по реконструкции улицы Монж. Именно здесь все мальчишки района проводили большую часть своего времени.

Ребята полезли, словно идущее в атаку войско, по крутым переулкам, поднимающимся вверх по склону горы Сент-Женевьев, и выбрались на никому не принадлежащую землю в конце улицы Экль. Они побежали вдоль улицы Буланже, где несколько партий землекопов натужно работали в огромных котлованах глубиной в двадцать пять футов под руководством своего мастера, чистокровного парижанина по имени Симон, известного своими крепкими выражениями.

— А ну катитесь отсюда, — прорычал мастер, увидев, что шестеро мальчишек уселись в ряд на краю котлована.

Мальчишки не очень охотно удалились.

— Проклятые мальчишки, всегда болтаются вокруг площадки, — проворчал мастер. — Стоит позволить им стащить хоть какую-нибудь пустяковину, я выхожу из себя, — погрозил он ребятам кулаком. — Погодите, маленькие паразиты. Дайте мне поймать хотя бы одного из вас. Я похороню его заживо.

— Если бы он только знал о монете, — тяжело дыша, сказал один из мальчишек.

— Смотри, не говори ему, — пригрозил старший из них. — Ты поклялся держать это в тайне, Пти Ренар.

— Само собой!

— Покажи нам монету еще раз, — попросил третий, крошечный, похожий на воробья малыш, жалкий вид которого усугубляла его хромота.

Старший мальчик раскрыл ладонь и показал истертую монету из какого-то тяжелого металла, на которой были видны блеклые очертания чьего-то профиля и неразборчивая надпись. Ребята нашли ее накануне в куче земли из котлована.

— Я говорю вам, это медаль.

— Нет, монета, — сказал другой.

— Убирайтесь прочь, пострелята, — закричал мастер.

Дети мгновенно разбежались.

Мастер Симон посмотрел на куски камня, сдвинутые накануне, вытащил из своего кармана черепок, обнаруженный несколько дней назад в куче мусора, и подверг его внимательному изучению. Такие предметы попадались уже не в первый раз, к восторгу странного пожилого господина, живущего поблизости, на улице кардинала Лемуана. Старый профессор собирал подобные находки и хорошо платил за них. Он был уверен в том, что там, где прокладывалась новая дорога, когда-то был древний театр, но никто не обращал внимания на его слова. Профессор утверждал, что где-то здесь была арена древней Лютеции. Место, где рыли котлованы, говорил он, несколько веков назад было известно как «огороженная арена». Люди смеялись над стариком и его театрами. Ведь если бы здесь, полагали они, когда-то был старинный театр, они знали бы об этом.

Симон задумчиво посмотрел на черепок и пожал плечами. Затем он вернулся к котловану и начал покрикивать на рабочих, которые пытались сдвинуть рычагом огромный камень. Люди толкали и тащили, цветисто ругаясь каждый на своем собственном языке. Симон бросился туда, где они столпились, и выкрикнул что-то ободряющее.

Люди снова взялись за работу.

— Давай, — крикнул Симон.

Когда камень сдвинулся, раздался общий возглас. Один из итальянских рабочих стряхнул мягкую землю со своей кирки. Внезапно он остановился, держа кирку на весу, и побледнел. Затем, испуганно выругавшись по-итальянски, выронил кирку и убежал.

Симон подошел ближе, остальные столпились позади него на почтительном расстоянии. Под землей, сдвинутой ударом кирки, был скелет человеческой руки. Итальянцы смотрели на него, ругаясь и крестясь.

— Пропустите меня, — сказал Симон. Он наклонился. «Этот парень умер уже очень давно», — подумал он про себя, когда осмотрел кости.

— Давайте, ребята, — обратился он к рабочим, — откопаем его целиком и посмотрим на его лицо. Не бойтесь, он не съест вас.

Он подобрал кирку, остальные стали помогать ему.

— Осторожно, не сломайте. Еще немного, и мы вытащим его целиком.

Через четверть часа перед ними лежал полный скелет. Голова была отделена от тела и лежала в футе или двух в стороне. На костях еще держался наполовину прикрытый комком земли кусок ткани, которая когда-то была красной. Когда ее тронули, она рассыпалась в пыль. Рядом один из итальянцев нашел какие-то монеты и радостно размахивал ими.

Находка привлекла прохожих и зевак, в первую очередь мальчишек. Симон, схватив куртку, сказал, что идет за профессором. Старик немедленно пришел. Он сгорал от нетерпения — даже забыл снять свой ночной колпак.

— Изумительно, просто изумительно! Я знал, что-то должны были найти. Я же говорил вам, что там, внизу, развалины. Арена Лютеции.

Словно в прострации он наклонился над находкой и, протерев монеты носовым платком, осмотрел их. Стала видна надпись. Профессор различил буквы — gor, затем — N и цифру III.

— Gor… Гордиан III, — пробормотал старик, — Гордиан III умер в 243 году нашей эры. Это очень интересное открытие, очень интересное… — он наклонился над скелетом. — Как умер этот человек? Хотя, судя по его размерам, можно подумать, что это женщина или ребенок, — пробормотал он себе под нос.

— Профессор, — спросил Симон, указывая на скелет, — что нам делать с этим парнем? Он не может оставаться здесь. Это не публичная выставка.

— Мы должны известить Академию рукописей и изящной словесности, мой друг, а также полицию. Вы знаете, подобная вещь вызовет немалый интерес. И все это время многие думали, что мои теории — чистая глупость. Но самое главное — ничего не трогайте. Вы можете разбить его своими неуклюжими инструментами.

Он суетился вокруг, как неугомонная трупная муха. Симон приложил палец к голове, делая намек, что профессор не совсем в своем уме.

— Я куплю любые похожие на эту монеты, если вы их найдете. Я куплю их все, слышите? — возбужденно говорил профессор.

Шестеро мальчишек, которые ничего не пропускали мимо ушей, сразу намотали это себе на ус.

— Он сказал, что купит их. Дай ему нашу монету, — прошептал Пти Ренар.

— Никогда, — заявил старший мальчик.

— Ты с ума сошел! Мы сможем купить сосиски у мамаши Лакай.

— Монета моя. Я не хочу продавать ее.

— А я скажу ему, если ты этого не сделаешь.

Старший мальчик бросился на Пти Ренара, и они яростно схватились на грязной земле, но никто не обратил на это внимания.

Вокруг собралась толпа, неизвестно каким образом узнавшая о находке. Люди сгрудились вокруг, чтобы посмотреть на нее, в то время как профессор бросался во все стороны, словно его укусила оса, и неустанно повторял, что он обнаружил арену Лютеции.

Толпа была настроена скептически, высказывались самые различные мнения. Вскоре место находки заполнилось людьми, как ярмарочная площадка, причем всем хотелось взглянуть на скелет. Симон яростно пытался сдержать толпу, которая напирала на край котлована, но на этот раз даже его яростного сопротивления оказалось недостаточно. Новость распространилась по всему району, и количество зевак увеличивалось с каждой минутой.

Профессор рассказывал историю своего открытия сотни раз, он потерял ночной колпак, ругался, кричал и орал, пока не охрип. Полиция получила сообщение о беспорядке, и прибывшие полицейские начали поглядывать на всех с подозрением, считая, что таинственные кости — не что иное, как мрачное свидетельство произошедшего когда-то убийства.

К тому времени, когда новость достигла окраин района, она уже сильно трансформировалась. На площади Мобер люди сообщали друг другу о том, что обнаружен труп девушки-подростка, убитой садистом. Этот красочный рассказ в духе домохозяек был с воодушевлением распространен и на улице Монж.

Толпа сразу поглотила вышедших из омнибуса трех мужчин. Это были журналисты Шапталь, Жернак и Дагерран.

— Что происходит? — спросил Шапталь.

Он не любил толпу, и косо смотрел на сборище женщин, загородивших дорогу.

— Кажется, на строительной площадке на улице Буланже обнаружены следы убийства, — ответил ему старый дворник, мрачно размахивавший метлой.

— Мы выбрали не ту дорогу, — сказал Жернак. — Здесь очень трудно пройти.

— А я уверяю, что попасть на площадь Мобер нам будет легче отсюда, — возразил Дагерран. — Мы без труда выйдем на улицу Пюи-дель-Эрмит, у нас есть еще добрых полчаса. Пойдем боковыми улицами.

— Не думаете ли вы провести нас через строительную площадку? Это займет чертовски много времени.

— Пойдемте, — сказал Шапталь, — не надо волноваться, все будет в порядке.

— Шапталь, я призываю вас в свидетели…

— Ради Бога, прекратите этот бесполезный спор. У нас только двадцать минут на дорогу, а еще предстоит длинный путь до Сент-Пелажи. Заявляю, что эти улицы преодолеть труднее, чем честь девственницы.

Бедный Шапталь тяжело дышал: он не привык совершать подобные прогулки рано утром. Трое друзей пошли по улице Эколь. Они дошли до заполненной людьми строительной площадке, пересекли ее и, не пытаясь узнать причину возбуждения толпы, скоро оказались на улице Сент-Виктор.

Шапталь на мгновение остановился у двери, пытаясь отдышаться.

— Не хотите ли вы, чтобы я нес вас? — сказал Жернак с улыбкой.

— К черту! Вы бы не прошли и двух ярдов со мной на спине.

Он вытер себе лицо и шею.

— Успеем, — сказал Дагерран, взглянув на часы. — Еще нет восьми. Раньше этого времени они не выйдут.

Жернак посмотрел на Шапталя, который громко пыхтел, шагая посреди дороги.

— Бек не выдержит, когда при выходе из тюрьмы увидит, что мы ждем его. Он, наверное, расплачется.

— Ему следовало бы это сделать, — сказал Шапталь.

Они двинулись дальше и скоро были на улице Пюи-дель-Эрмит, где находилась тюрьма. После революции монастырь Сент-Пелажи, ранее бывший приютом для раскаявшихся проституток, был превращен в политическую тюрьму. Сюда три месяца назад Тома и Марийер были переведены после предварительного заключения в тюрьме Мазас.

Все трое стояли на противоположной стороне улицы и смотрели на старинную дверь тюрьмы, в которой скоро должны были появиться Тома и Марийер. Солнце освещало потрескавшиеся стены, и в то свежее апрельское утро старая тюрьма казалась почти веселой.

— Тюряга выглядит не так уж плохо, — заключил Дагерран. — И, очевидно, тюремный режим не очень суров.

— Могу рассказать кое-что об этом, — сказал Шапталь. — Я имел честь провести месяц в Сент-Пелажи в начале прошлого года из-за статьи, в которой я, на свое несчастье, плохо отозвался о правительстве. Жизнь там не слишком плоха, если свыкнешься с теснотой камер и маленькими окнами. Мы пользовались некоторой свободой. Я встретил там Курбе и Валле одновременно. Курбе был спокоен и всегда весел, но Валле снедала жажда мести. Было ясно, что он измучен вынужденным бездельем. Он мог бы сдвинуть горы. Не успели его освободить, как он снова вернулся к борьбе и организовал новую газету, оппозиционную властям империи.

Шапталь сел на тумбу у входа в здание.

— Вот почему я так хотел прийти и встретить Бека и Марийера этим утром, — продолжал он, ослабив свой тугой воротничок. — Я знаю, как чувствуют себя люди, когда они снова выходят на свежий воздух. Тома особенно будет грызть удила. Он может быть жестоко разочарован, когда узнает, что Кенн отказался дать деньги на новую газету.

Шапталь думал о проникнутых энтузиазмом письмах Бека из тюрьмы. Несмотря на цензуру, тому удалось отправить на волю несколько писем, в которых он сообщал о своем желании возродить «Сюрен» под другим названием. Он мечтал о газете, которую предполагал назвать «Демейн» и которую, как он надеялся, станет финансировать Кенн. В будущее он смотрел с оптимизмом и был уверен в победе.

Но Шапталь посетил Кенна за неделю до этого. Владелец фирмы заверил Шапталя в своей симпатии и заявил, что вполне готов взять Тома обратно в «Клерон», но отказывается финансировать новое предприятие. Шапталь почувствовал, что ничто не заставит Кенна изменить свое решение. Он с огорчением думал о том, как Тома воспримет эту новость.

— Та молодая женщина, которая только что подошла, — вдруг спросил Дагерран, — не Мари Дюлак?

Ее было нелегко узнать, так как на голове у нее была большая зеленая шаль. Она стояла близко от входа в тюрьму, спиной к журналистам.

— Да, думаю, это она, — продолжал Дагерран.

— Хорошенькая девушка, — одобрительно сказал Жернак, рассматривая ее взглядом знатока. — Ее свадьба с Тома все-таки состоится?

— Полагаю, что да, — сказал Дагерран.

— Спокойно, — сказал Шапталь. — Кажется, ворота открываются.

Действительно, тяжелые створки ворот повернулись. Мари, которая стояла слишком близко, отступила на мостовую. Вскоре появился мужчина средних лет в сопровождении тюремного сторожа, который вручил ему саквояж. Освобожденный из заключения человек стоял, моргая, на весеннем солнышке, будто ослепленный слишком ярким светом. Никто не ждал его, и, казалось, он и не надеялся на это. Двигаясь медленно и нерешительно, будто не зная, что делать с этой его новой свободой, он пошел прочь, сжимая свой саквояж. Затем в воротах внезапно показался Тома. Он также какое-то время постоял, рассматривая улицу полузакрытыми из-за яркого солнца глазами.

Трое мужчин, стоявшие на другой стороне улицы, испытали шок, когда увидели его. Высокая, сильная фигура Тома резко выделялась на фоне темного тюремного двора; пустой рукав был небрежно засунут в карман. Он выглядел мощным и решительным, и в нем, как всегда, чувствовался оттенок легкой беззаботности.

— Боже милостивый, — прошептал Шапталь, — мне всегда нравился этот человек, но я не ожидал, что его вид так поразит меня, когда я снова увижу его. Это большой человек. Настоящая крепость!

Жернак и Дагерран, как и Шапталь, прекрасно понимали, что означает возвращение Бека, но оба они, в особенности Жернак, который был очень молод, чувствовали к нему своего рода мистическую страсть — страсть, которую ученики обычно испытывают по отношению к своему любимому учителю. Жернак не работал в «Сюрен» и присоединился к остальным только после ареста Тома. Теперь он был готов следовать за ним, куда бы он ни повел.

Тома и Мари увидели друг друга. Она подбежала к нему, одной рукой он поднял ее над землей и поцеловал.

Трое друзей подождали, пока пройдет этот первый восторг встречи, прежде чем осмелились пересечь дорогу.

Вдруг Дагерран с удивлением сказал:

— Где же Марийер?

Остальные не обратили внимания на это замечание, так как Тома уже увидел их и шел им навстречу. Они окружили его. Тома положил руку Шапталю на плечо и слегка сжал его. Он был очень бледен. Каждый из встречавших почувствовал комок в горле.

— А Марийер? — спросил Дагерран.

Тома повернулся в ответ; его пронзительно синие глаза блеснули в ярком свете.

— Умер, — сказал он.

— Умер! — тихо произнес Шапталь.

— Три дня тому назад, в своей камере, — добавил Тома, все еще держась за плечо Шапталя, будто желая его раздавить.

— Боже всемогущий, — произнес Дагерран, — это неправда.

Тома сказал, что Марийер серьезно заболел месяц тому назад и был переведен в тюремную больницу. Он вернулся обратно, чувствуя себя немного лучше, и даже несколько прибавил в весе. Затем, несколько дней назад, у него началось кровохаркание, а чуть позднее он умер. С ним был только надзиратель, у которого не было времени хоть как-нибудь помочь.

Наступило мрачное молчание. Они никогда больше не увидят Марийера. Но они быстро смирились с этим, словно Марийер был несколько отдален от них и жил в другом мире, мире своих собственных мечтаний.

Для Тома же все было иначе. Он находился с Марийером до конца. Он имел возможность наблюдать течение его болезни и знал, что тот обречен. Он чувствовал свою ответственность перед другом и считал, что Марийер из-за него попал в тюрьму, где и погиб. Наверное, его можно было спасти. После перевода в Сент-Пелажи Тома сделал все, чтобы добиться освобождения Марийера или перевода его в больницу, но ему пришлось иметь дело с твердолобыми чиновниками.

Все это Тома вкратце рассказал остальным. Он сообщил, что похорон не будет, тело отправлено в Турень по требованию семьи Марийера.

Они неловко стояли на мостовой, пока Шапталь не сделал движение, чтобы уйти.

Из-за дорожных работ уличное движение было перекрыто, и найти кабриолет не представлялось никакой возможности, поэтому они пошли пешком.

Тома неотрывно смотрел на город. Он так мечтал о той минуте, когда снова окажется на его улицах. Ноги у него дрожали, как после болезни, но постепенно он ускорял шаг и затем пошел так быстро, что опиравшаяся на его руку Мари с трудом поспевала за ним.

Остальные трое шли сзади. Мари не осмеливалась болтать и задавать Тома вопросы о том, что ее интересовало. Ей хотелось побыть с ним наедине. Она взглянула на Тома: он изменился. Даже казался более крепким, чем раньше, и она сказала очень мягко, почти шепотом:

— Но вы не слишком сильно пострадали…

На самом деле Мари виделась с ним каждый раз, когда хозяин отпускал ее, чтобы она могла посетить тюрьму. Но свидания всегда происходили в помещении, где их разделяли прутья решетки, и тогда на Тома лежал таинственный отпечаток заключения. А теперь, когда он снова на свободе, ей казалось, что они не виделись несколько месяцев.

Она снова сказала:

— Вы не слишком сильно пострадали…

Возможно, он чуть похудел — об этом говорили его впалые щеки и тени вокруг глаз, но вся фигура, даже рука, к которой она прильнула, производила впечатление огромной силы, будто он был выкован из металла. Она не находила следов нежности, когда-то смягчавшей эту силу и делавшей его мягким и доступным для нее. Мари обиженно надула губы.

— Вы стали каким-то суровым, — прошептала она тихо, так, чтобы не слышали остальные.

Тома взял маленькую руку Мари в свою, не желая ее обижать. Она проявила такую доброту за долгие месяцы его заключения, что он чувствовал себя обязанным ей, но поделиться пережитым, описать ей эти месяцы бессильной злости, горечи и отчаяния ему все же казалось бессмысленным. Даже в обществе троих друзей Тома чувствовал себя потерянным и одиноким — ведь Марийер был мертв. Теперь он знал, что ему всегда будет не хватать Марийера, его тонкого ума, его доброты и величия духа.

Однако он не мог даже попытаться объяснить это Мари, поэтому сделал над собой усилие, чтобы быть с ней нежным и сдержать данные ей обещания, хотя в душе он признавался себе, что был обескуражен, когда при выходе из тюрьмы первое, что он увидел, было ее такое знакомое лицо.

На что же ему было надеяться? Какое чудо может ожидать его по другую сторону решетки? Он видел пьянящие сны… он мечтал о другой свободе. Но это была только Мари. Мари, с ее несколько неуклюжей фигурой и круглым лицом, усыпанным веснушками. Теперь она рядом и опирается на его руку.

Чтобы успокоить ее, он сказал:

— Нет, я не страдал в тюрьме, но вы знаете, что я подцепил? Угадайте. Вшей!

Мари отпрянула в ужасе:

— Этого не может быть!

Тома поклялся, что он в самом деле подцепил вшей, хотя облупленное старое здание Сент-Пелажи было чистым, его постоянно скоблили и красили. Тома был единственным заключенным, жаловавшимся на паразитов, но факт остается фактом.

Это признание разрядило атмосферу. У каждого был собственный рецепт, как следует избавляться от вшей, и весь обратный путь до бульвара разговор вертелся вокруг этого предмета. Тома, мечтавший о горячей ванне, хотел сразу направиться домой, но Шапталь был голоден и хотел перекусить в каком-нибудь кафе.

Они направились в кафе «Андлер» на улице Отфей. Вечером в нем всегда можно было встретить блистательных писателей и артистов, но в тот ранний утренний час там было малолюдно и тихо. Они выбрали столик, а Мари, смущенная тем, что была одна среди мужчин, уселась на скамье у стены. Шапталь заказал кислую капусту, остальные попросили принести кофе — еще не было девяти утра.

Шапталь со страхом ждал момента, когда Тома заговорит о своих журналистских планах, но тот явно думал о чем-то своем, глядя в окно на солнечную улицу. В кафе вошла женщина в сопровождении студента. Она была невысокого роста, изящно одета, и Тома проводил их взглядом, а потом уронил голову на грудь.

— Я чувствую себя как выздоравливающий, — сказал он. — Жизнь завораживает меня. О, вы не можете себе представить, что это такое быть отгороженным от мира в течение восьми месяцев. Когда вы выходите на волю, вы пьянеете.

Возвращение к жизни вместе с весной и солнечным светом ударило ему в голову как вино.

— У меня есть идея, — сказал Шапталь. — Вы знаете, что моя жена живет в нашем доме в Ансьере с марта. Давайте поедем туда на весь день. Глоток деревенского воздуха для вас сейчас полезнее всего на свете.

— Ну что же… — Тома смотрел на Мари, думая, что она может быть недовольна тем, что придется делить с кем-то этот первый день, но искушение было слишком велико.

— Вам хочется, Мари? Небольшая прогулка в Ансьер? — он нежно погладил ее шею. — Немного времени на природе не повредит вашим щечкам.

— Я согласна на все, чего хотите вы, — сказала она, не в состоянии скрыть разочарования в голосе.

— Что вы сказали хозяину?

Мари теперь работала в пошивочной мастерской.

— Что я должна идти на похороны. Я отпросилась на весь день.

— Ну что ж, тогда решено. Дайте мне время, чтобы заехать домой, увидеть мою добрую Леону и переодеться.

Они договорились встретиться в одиннадцать. Тома снова отвез Мари на площадь Фюрстенберг. Леона расплакалась при виде Тома и казалась такой расстроенной, что он решил пока не говорить ей о смерти Марийера.

Тома принял ванну, вымылся, побрился и оделся во все чистое, испытывая безграничное удовольствие. Мари ждала его в гостиной. Они с Леоной были не в лучших отношениях, и им нечего было сказать друг другу.

Тома и Мари встретились с остальными в кафе, и все вместе отправились на поезд, чтобы добраться до Ансьера. Стоящий в лесу маленький домик Шапталя им очень понравился. Деревья были окутаны нежной дымкой молодой зелени, солнце уже хорошо грело и можно было устроить завтрак на воздухе. Мадам Шапталь оказалась спокойной, полноватой матроной, к тому же искусной поварихой. Она подала им омлет с зеленью, огромный пирог и молодое розовое вино.

После завтрака они пошли прогуляться вдоль Сены, и Тома ощущал себя почти таким, каким был прежде. Впервые за три дня он смог спокойно подумать о смерти Мариейра. Мари семенила рядом с ним, то цепляясь за его руку, то бросая камешки в воду.

— Летом по воскресеньям здесь полно парижан, — сказал Шапталь, — но в это время года они оставляют нас в покое. Вы только посмотрите на небо. Таким оно бывает над морем.

К шести часам воздух стал холоднее, и, оставив Шапталя с женой, все стали собираться в город. Они сели на обратный поезд в Париж. Шапталь проводил их до самой станции, но так и не сказал Тома ничего о Кенне, не желая портить ему первый день.

Тома, Мари и два журналиста скоро были снова в Париже. Жернак предложил пойти куда-нибудь пообедать. Тома хотел отказаться, не желая досаждать Мари постоянным присутствием своих друзей. Однако, к его удивлению, она приняла идею с энтузиазмом, так что он тоже согласился, и они выбрали ресторан с оркестром.

Когда они вошли в залу, оркестр играл неистовые венгерские танцы. Они выбрали столик, и Мари принялась внимательно разглядывать посетителей. Жернак был в приподнятом настроении и дурачился, пытаясь всех развлечь. Мари без удержу смеялась, Тома, не перестававший думать о Марийере, много пил и вслед за выпитой бутылкой заказал еще одну.

— Тома, не пейте так много, — сказал Дагерран.

— Напротив, — возразил Тома, поднимая бокал, — мы все будем пить, пить за добрую жизнь, за молодость и любовь, а также за равенство и братство между людьми.

Его взгляд был суров, а в голосе звучала горькая нотка. Вино всколыхнуло горькие воспоминания.

Дагерран видел, что его друг расстроен и все больше углубляется в свои переживания. В отчаянной попытке отвлечь Тома от его мыслей он предложил:

— А что, если вы расскажете нам о своих планах?

Он понял, какая опасность таится в этом вопросе, лишь когда увидел, как сузились глаза Тома. Тот поставил свой бокал и спокойно сказал:

— Шапталь, должно быть, говорил вам. Я собираюсь основать новую газету. Мы назовем ее «Демейн». Название предложил Марийер. Кенн вложит капитал.

— Он согласится? Вы уверены? — спросил с некоторым удивлением Дагерран. Ранее Шапталь говорил ему об отказе Кенна.

— Конечно. Кенн сам написал об этом. Он вложит достаточно денег. — Видя выражение сомнения на лице Дагеррана, Тома добавил: — Почему вы спрашиваете?

Дагерран уже пожалел, что задал вопрос, но, зная, что нельзя дальше скрывать правду, с горечью сказал:

— Шапталь позавчера был у Кенна. Когда вы написали ему о своей газете, он начал искать с ним встречи…

— Ну и что? — сказал Тома, неожиданно почувствовав комок в горле.

— Кенн сдался. Он больше не хочет иметь с этим ничего общего.

— Кенн, должно быть, испугался, — вставил Жернак. — Никогда еще за оппозиционной прессой так не следили. Полиция охотится за журналистами, следит за ними в каждом кафе.

Тома сильно побледнел.

— Но как раз сейчас, когда империя разваливается и совесть нации, наконец, просыпается, сейчас неподходящее время для измены делу, — сказал он. — Кенн рисковал так же, если не больше, когда финансировал «Сюрен» в прошлом году.

— Вы бы лучше пошли и сказали это Кенну, — сказал Дагерран. — Послушайте, — продолжал он с беспокойством, — не волнуйтесь. По крайней мере Кенн возьмет вас обратно в «Клерон».

Жернак фыркнул:

— Но ему, вероятно, дадут строгие указания и не позволят писать то, что он хочет. «Клерон» сильно изменился, пока Тома не было. Почти всем командует Фремон, а вы знаете, какой он трус. Он повлиял на босса…

— То есть я должен писать статейки для юных девиц и рецепты заодно, как я полагаю, — воскликнул Тома. — Для чего Кенн берет меня?

Он с негодованием швырнул свою салфетку, вскочил из-за стола и направился к двери. Дагерран догнал его в гардеробной.

— Тома, не будьте ослом. Вы только сделаете хуже.

— Я собираюсь сейчас же поговорить с ним.

— Сейчас не время. Вы в неподходящем состоянии.

— Наоборот, — сказал Тома, — у меня совершенно ясная голова.

— Подумайте.

— Я уже подумал.

Он набросил на плечи плащ и большими шагами вышел из кафе, совсем забыв про Мари, которая догнала его на улице.

— Тома, — умоляла она, — не делайте этого.

— Попросите Дагеррана отвезти вас ко мне домой, Мари, — мягко сказал он. — Я вернусь.

— Нет, я не оставлю вас.

— Делайте, как я говорю.

— Я думала, это больше не повторится, — сказала она, слабо застонав. — Я думала, мы могли бы жить спокойно, а теперь все опять как всегда.

Он погладил ее по щеке. Мысль о том, что ей нужно объяснять причины своих поступков, заставила его почувствовать сильное утомление. Империя висела на волоске. На следующих выборах в первый раз могут быть выдвинуты кандидаты республиканцев. Мог ли любой свободный в душе гражданин не опьяниться этой перспективой? Завтра рабство и угнетение окажутся в прошлом, наконец появится свобода писать, свобода жить.

— Если бы вы только захотели, — простонала она, — мы могли бы быть так счастливы.

— Восемь месяцев, — сказал Тома, еле подавляя свою ярость. — Восемь месяцев ада! Марийер и многие другие мертвы. Разве можно забыть тех, кто был убит или выслан в Новую Шотландию? Неужели вы думаете, что после всех испытаний мы имеем право сдаваться?

— Если бы вы не сделали всего этого, — сказала она упрямо, — Марийер не умер бы; в конце концов и вы тоже умрете — это все, чего вы добьетесь! Неужели вы не хотите быть счастливы?

Тома ответил не сразу. Его глаза, казавшиеся ночью черными, невидяще остановились на ней. Он пробормотал:

— Я могу быть счастлив только тогда, когда свободен.

Резко вырвавшись из ее маленькой руки, он исчез в глубине темной улицы.

Тома бросился в проезжающий кабриолет, за ним последовал Дагерран и сел рядом. Оба молчали. Тома, напряженный, готовый к сражению, неподвижно сидел в углу кабриолета.

Он испытывал глубокое негодование по отношению к Кенну. Тома помнил содержание письма, написанного эльзасцем, которое ему тайно передал Оннегер во время свидания в тюрьме. В письме Кенн поддержал его планы, и этот обман Тома переживал теперь более остро, чем само дезертирство Кенна. Почему, почему тот так поступил?

Тома подумал о Марийере и его недавней кончине. Свои последние дни в тюрьме молодой человек прожил поддерживаемый исключительно мыслью о новой газете.

— Вы знаете, — сказал он как-то Тома, — в «Сюрен» нас погубил чрезмерный призыв к насилию. Я вижу новую газету как более умеренную. Но мы будем пропагандировать великие идеи, старина. Мы дадим людям надежду.

И Тома, чувствовавший свою вину в крушении «Сюрен» — ведь причиной были именно его острые опрометчивые атаки на правительство, — поклялся следовать совету Марийера. А теперь Кенн отказался финансировать их. Марийер умер, опаленный надеждой, опьяненный мыслью о свободе. Восемь месяцев в тюрьме! Особенно ужасны были месяцы в тюрьме Мазас, этой пустыне одиночества и безумия. Her, он не мог смириться.

Кабриолет остановился около дома Кенна. Тротуар был залит светом газовых фонарей, и у дома стояли собственные экипажи приехавших гостей.

— У него званый вечер, — сказал Дагерран. — Но это не ежегодный банкет. Тот должен состояться пятнадцатого.

Не отвечая, Тома пробрался к парадному входу. Дверь открыл слуга в расшитой золотом ливрее. Оба мужчины назвали свои имена.

— Месье Кенн принимает гостей, — сказал слуга. — Я узнаю, сможет ли месье Кенн принять вас, господа. Но я буду очень удивлен…

— Скажите месье Кенну, что мы желаем немедленно видеть его, — холодно сказал Тома.

Слуга долго не возвращался. Тома шагал взад и вперед по холлу. Затем слуга возвратился в сопровождении мажордома, сияющего улыбкой и великолепием.

— Месье Кенн глубоко сожалеет… Месье Кенн был бы в восторге… К несчастью, сегодня день рождения мадмуазель Алисы, и…

— Если месье Кенн не примет нас, — угрожающе сказал Тома, — я пойду и найду его сам.

— В таком случае… я пойду и посмотрю… если месье…

Мажордом удалился с кислым лицом и через мгновение появился снова, чтобы сказать, что месье Кенн ожидает их в большой гостиной.

Это был большой отделанный позолотой салон, который вызывал гордость у хозяев и удивление у посетителей. Для вечера, который только что начался, очевидно, была отведена малая гостиная или столовая, так как Кенн стоял один посреди пустой комнаты. Он стоял на квадратах великолепного паркета в виде шахматной доски и выглядел, как шахматная фигура.

Тома остановился в пятнадцати футах от Кенна, Дагерран встал несколько позади, около двери.

— Вы хотели видеть меня, Бек? Должен признаться, это несколько несвоевременно. У нас семейный праздник. Не могли бы мы…

Что-то в облике Тома заставило эльзасца остановиться. Однорукий человек возвышался перед ним, расставив ноги. Он казался огромным. Выражение его лица было непреклонным, из-под сдвинутых черных бровей, слившихся в одну суровую линию, на него смотрели проницательные глаза.

Кенн с опаской глядел на Тома. Своей силой тот напомнил ему грубых обитателей трущоб, которых он, правда, никогда не посещал. Сегодня Бек отбросил внешний лоск цивилизации, и Кенну казалось, что его единственная рука размахивает красным флагом с кровавыми пятнами.

— Вот я перед вами, месье Кенн, — вежливо заявил Бек. — Я вышел из тюрьмы.

Кенн пытался сохранить спокойствие. Он полез в карман за портсигаром и, не сдвинувшись с места, предложил сигару непрошенному гостю. Тома отказался, качнув головой. Он не шелохнулся и все еще стоял, будто приготовившись к схватке.

— Я вышел из тюрьмы, — снова сказал Тома, с трудом сдерживаясь, — но наш друг Марийер никогда не выйдет. Он мертв, месье Кенн.

— Я знаю, — проговорил Кенн, отыскивая свой платок. — Мне сказали, очень жаль…

— Я никогда не думал, что вы можете отнестись к смерти человека так холодно.

— Послушайте, Бек, — сказал Кенн с неловкой улыбкой, — вы не можете считать меня виновным в смерти Марийера. Вы так же хорошо, как и я, знали, что он серьезно болен.

— Да, но тюремные условия добили его.

— Ну, ну, — сказал Кенн, — они были не такими уж тяжелыми, как вы их стараетесь представить. Вы знаете, я слышал о Сент-Пелажи. Известно, что тамошние заключенные не находят эту тюрьму слишком суровой.

Дагерран с тревогой смотрел на Тома, опасаясь, как бы тот не набросился на эльзасца. Но Тома не сделал ни одного движения. Он справился с собой и только горько заметил:

— В Сент-Пелажи наши камеры были такими узкими, что, помимо места для матрацев, там негде было даже повернуться. Через крошечные окна никогда не проникали солнечные лучи. По стенам бежала вода. Можете вы представить себе, что значит такая нездоровая обстановка для человека со слабыми легкими? А пищи не могло бы хватить даже ребенку.

— В любом случае, что я мог сделать? — сказал Кенн, пожимая плечами.

— Для Марийера — ничего. Для нас — все! У вас есть долг перед нами.

— Послушайте, — сказал Кенн, подходя к окну. — Позавчера я видел Шапталя. Он должен был сказать вам…

— Он сказал мне…

— Мне хотелось бы помочь вам с этой новой газетой, но я не в состоянии.

— Могу я узнать, почему?

— Причины вас не касаются.

— В самом деле?

Кенн нервно раздавил свою сигару в пепельнице, стоявшей на маленьком столике.

— Я беру вас обратно в «Клерон», Бек. Поймите меня правильно. Я говорю вам, у меня есть причины.

— Вы боитесь потерять деньги?

— Нет, — сказал Кенн. — Я… Допустим, это результат моих размышлений… моей эволюции, если хотите.

— Нет, — сказал Тома. — На самом деле вы изменили свои намерения не по какой-то серьезной причине, а просто потому, что уже получили свое удовольствие. Очень хорошо, у вас есть право выбросить нас. Но я предупреждаю вас, Кенн: я не вернусь обратно в «Клерон», чтобы писать всякие глупости. И скажу вам одно: вы трус и обманщик. Вы играли, не рискуя ни одним дюймом своей шкуры, делали ставки, подвергая опасности только жизни и честь других. Вы позволяли себе иметь оппозиционную газету точно так же, как могли бы позволить себе иметь связь с танцовщицей.

Он сделал шаг в сторону Кенна, который, однако, не дрогнул.

— Оставьте себе свои деньги, Кенн! Свободный мир не будет построен такими людьми, как вы.

«Он блефует, — подумал Дагерран. — У нас нет ни гроша, а без денег наша газета и наши идеи совершенно бесполезны».

Тома круто повернулся на каблуках и направился к двери.

— Бек, — спокойно позвал Кенн.

На самом пороге комнаты Тома быстро обернулся.

— Вы предали нас, Кенн, — отчеканил он. — Вы не имели права дать людям поверить, что вы с ними, когда на самом деле это не так.

— Я предупредил вас… — неуверенно сказал эльзасец.

— Может быть, — сердито бросил ему Тома, — но я не поверил вам. Я не мог представить себе человека, который может тратить деньги во имя идеалов, в которые не верит. Я переоценил вас.

Дверь была открыта, и он уже хотел уйти, когда в дверях позади Кенна показалась девушка, вышедшая из соседней комнаты. Это была Алиса Кенн. Ей должен был быть слышен конец разговора.

Она выглядела очень бледной. Тома быстро взглянул на нее и вышел вместе с Дагерраном.

— Папа, — сказала Алиса, выходя вперед.

— Это пустяки, — пробормотал Кенн. Он не смог больше ничего сказать ей.

Она хотела, чтобы он оправдал свои действия, а он знал, что у него нет аргументов. Да и всегда ли знал он мотивы своих поступков? Может быть, это прихоти и капризы богатого человека?

Больше он не хотел помогать Беку, но почему? Ему трудно было объяснить это Алисе. Он зашагал взад и вперед по огромной комнате, Кенна переполняло чувство сожаления, вызванное появлением Бека, его мятежностью. Он завидовал Беку. Ему нравился мятежный дух в других людях.

Алиса смотрела, как отец отмеривает шаги на шахматном полу, как человек, обреченный играть одинокую роль в театре своей жизни. Что он любил? Женщин? Он не любил даже их. Может быть, искусство? Да, но это было искусство других людей. И талант других людей. Он их грабил.

— Месье Бек ушел, — тихо сказала Алиса, глядя в пол. — Он никогда не вернется назад.

Она посмотрела на своего отца. Он тоже смотрел на нее, некрасивую и бледную, но с прекрасными печальными глазами.

— Я люблю Тома Бека, — медленно произнесла она. — Он один из немногих людей вокруг тебя, кто достоин восхищения. Я была бы более чем счастлива, если бы была нужна ему.

Кенн ничего не ответил. Она взяла его за руку и повела обратно в столовую, где праздновали ее двадцатидвухлетие и ее помолвку с пятидесятилетним человеком, который был намного более полным, чем ее отец, но и намного более богатым. Это был крупный финансист…

Глава шестая

Покинув «Клерон», Тома серьезно поставил под угрозу свое будущее. У него было немного денег в банке, которые он держал на случай неожиданных трудностей, но их могло хватить не более чем на несколько месяцев. Плата за квартиру на площади Фюрстенберг была довольно высока, и в настоящее время не могло быть даже речи о том, чтобы отпустить экономку.

Он решил, что лучше отложить свадьбу с Мари, чем вовлечь ее в его неопределенное будущее. Сначала она настаивала, что они должны пожениться сразу, однако Тома отказался. Он искренне хотел уберечь ее, но это дало Мари новую причину для беспокойства, и она жила в постоянном страхе, что он может снова увидеть Флокс, а может быть, уже увидел.

Она оставила свою работу в пошивочной мастерской и переехала жить к Тома. Между тем ее брат Ипполит сошелся с женщиной с двумя детьми и подумывал о том, чтобы жениться на ней. Он больше не нуждался в сестре, которая присматривала за ним. Привыкшей жить в бедности Мари оказалось трудно приспособиться к вынужденному безделью в ее новой жизни. Она была бы рада занять себя домашней работой, но Леона ревниво охраняла свое положение экономки. Женщины не поладили: Мари чувствовала неприязнь к доброй, спокойной Леоне, а Леона считала Мари слишком уж простой.

Тома с тревогой смотрел на Мари, понимая, что она чувствует себя несчастной и неустроенной. Он неопределенно обещал ей, что, когда они поженятся, они переедут и будут жить в маленьком домике на окраине Парижа, с большим садом, и будут держать цыплят. Это привело Мари в бурный восторг. А что, если Тома оставит журналистику и будет писать книги? Один издатель уже просил его описать тюремные впечатления, и профессия писателя хорошо бы подошла к жизни в деревне. Они были бы вместе целыми днями.

Тома подавляла мысль о том, что ему придется проводить все свое время с Мари. С тех пор как Мари переехала к нему, он был уверен, что не любит ее. Прежде, когда они виделись от случая к случаю, чувство, которое он испытывал к ней, все же давало ему какие-то надежды. В будущем это чувство могло перейти в любовь. Живя вместе с ней, Тома не мог не понять, насколько они были несовместимы, хуже того, они совершенно не гармонировали друг с другом. Жить вместе означало лишь быть вместе, мириться с существованием друг друга. Необходимо было все время сознавать пределы взаимной уступчивости.

Для Тома Мари была человеком неуживчивым, эгоистичным. Ей не хватало широты и терпимости, она была ревнивой и неспособной сдерживать свои чувства. Очень скоро она начала контролировать его приходы и уходы, а он ненавидел это. Он верил, что для ее счастья вполне достаточно жить вместе с ним, но не хотел отдавать ей ничего, кроме своего физического присутствия. Наконец она, не удержавшись, упомянула имя Шарлотты. Тома успокоил ее, сказав, что больше не видел Шарлотту и не ищет встречи с ней.

Однажды днем в конце апреля Тома навестила Жюстина Эбрар. Он был очень тронут и рад видеть ее. Жюстина выглядела невероятно элегантной, своей внешностью она просто сражала наповал. Они беседовали о театре и ее успехе, о котором говорил весь Париж.

Неожиданно Жюстина серьезно сказала:

— Тома, я пришла не только затем, чтобы поговорить о театре. Я слышала, что у вас неприятности, а у меня есть идея. У меня куча денег. Вы знаете, что в результате процесса по опротестованию завещания все состояние Поля было оставлено мне. Если не считать необходимых расходов на содержание моего дома на улице Бак, эти деньги мне не нужны. Поэтому я передаю их в ваше распоряжение, и вы можете основать такую газету, какую хотите. Вот моя идея. Что вы на это скажете?

— Нет, Жюстина, дорогая, об этом не может быть и речи.

— Очень даже может быть. Эта мысль пришла ко мне, как откровение. Я удивлена, что не подумала об этом раньше.

Все еще сомневаясь, Тома почувствовал искушение и, помимо своей воли, взвешивал преимущества, риск и вообще все последствия такой сделки.

— Но, допустим, газета провалится, Жюстина? Ведь вы потеряете очень много денег! Предположим, нас оштрафуют? Это может разорить вас.

— Нет, — сказала она. — Я доверяю вам.

— Это чересчур большой риск, дорогая.

— Я хочу помочь вам, Тома. Скажем, в память о… о наших воспоминаниях.

Они сидели напротив друг друга. Жюстина выжидающе смотрела на Тома. Он знал, что ее чувство к нему было глубоким и бескорыстным. Последние восемь месяцев Жюстина вела в театре бурную жизнь, у нее были романы. Ее связь с Дельбрезом еще продолжалась. Однако все ее увлечения этого периода бледнели перед тем, что она испытывала в присутствии Тома. Несомненно, за всю свою жизнь она не встречала человека, который оказывал бы на нее такое сильное и глубокое влияние.

Она взглянула на красивое лицо Тома с несколько неестественным румянцем, на его ясные синие глаза и нежно провела рукой по складкам между его бровями.

— Скажите да, — мягко сказала она. — По крайней мере скажите, что подумаете об этом.

— Очень хорошо, — ответил он. — Мы обсудим это позднее. Я расскажу вам обо всех обстоятельствах дела. Вы должны знать, какие могут быть последствия.

— Да, да, — подтвердила она.

Но ей было все равно. Она приняла такое решение под влиянием вдохновения, и уже ничто на свете не могло заставить ее отказаться.

— Вы не однажды спасали мне жизнь, Жюстина, — сказал он серьезно. — В первый раз вы накормили меня, когда я не ел два дня. И вот сегодня, когда у меня ничего не осталось и я лишился всякой поддержки. Как я смогу хоть когда-нибудь отплатить вам за все это?

— Я и сама в долгу у вас, — отвечала она, — так что мы квиты. — Она думала о той любви, которую он дал ей.

— Моя дорогая, — сказал он, — я люблю вас, люблю всей силой моих дружеских чувств. Вы так великодушны, я никогда не смогу расплатиться с вами.

Он поцеловал кончики ее пальцев. Они договорились, что на следующий вечер он придет к ней домой, чтобы они могли обсудить свои планы. Уйдя от Тома, Жюстина направилась к перекрестку, прошла узкую улицу и вошла в маленькую, сомнительного вида гостиницу, где они иногда встречались с Жюлем Дельбрезом.

Жюлю нравилось встречаться в таких подозрительных местах, и она мирилась с этой его причудой. Как любовник, Дельбрез был капризным, почти порочным, и были моменты, когда он пугал ее. Но он привязал ее к себе чуждой ее натуре извращенной чувственностью, какими-то особыми привычками в любовных утехах, которые сперва отталкивали ее, но затем она стала принимать их со все возрастающим желанием. И все же она знала, что не любит его.

Когда Тома сказал Мари, что Жюстина предложила ему деньги для того, чтобы основать собственную газету, та неожиданно устроила сцену. Поняв, что он собирается пойти на улицу Бак и ни за что не возьмет ее с собой на деловой обед, она с горечью заявила, что он не должен волочиться за женщинами, не принадлежащими к их классу.

Он хотел мило отшутиться, как это бывало раньше, когда мягкая ласка заставляла Мари растаять, но та потеряла терпение и с отчаянием заявила, что она ждала этого и знала, что он никуда не будет брать ее с собой, так как стыдится ее.

Тома изо всех сил старался успокоить ее:

— Не говори так, Мари, не говори.

Он почувствовал, как сильно измотались его нервы. Он делал все возможное, чтобы укрепить их привязанность друг к другу. Почему ей хочется понапрасну принижать себя таким образом? Ей трудно было простить ему то, что она беднее его. Но будет ли она когда-нибудь достаточно великодушна, чтобы позволить ему дать ей хоть что-то? Его усталость перерастала в раздражение.

— Что же, — проронил он, — у тебя нет причины упрекать меня. Я даю тебе все, что могу. Я живу с тобой. Никуда не хожу с другими женщинами. Я не видел ни одной другой женщины с тех пор, как ты здесь. Единственная, кто навестил меня, это Жюстина Эбрар.

Мари отвернулась.

— Можешь ты поклясться, что не виделся снова с Шарлоттой Флоке?

— Перестань упоминать о ней, — взревел Тома. — Почему ты всегда швыряешь это обвинение мне в лицо?

Она знала, что ей не следовало вновь называть это имя, ее женский инстинкт удерживал ее, но она не смогла остановиться и выдала свои тайные опасения.

— Мари! — воскликнул он, не в силах больше владеть собой. — Почему я должен был броситься к ней, как только вышел из тюрьмы? Разве она сделала для меня хотя бы что-нибудь, пока я там был? Разве она написала мне, послала мне передачу? Ничего этого не было, и ты это прекрасно знаешь. Неужели ты думаешь, будто я настолько себя не уважаю, что могу пойти к женщине, которой безразличен? Я мог бы преспокойно умереть в тюрьме, и это, конечно, взволновало бы ее меньше всего.

С этими словами у него вырвалась затаенная горечь, обида на Шарлотту — он ужасно страдал от мысли, что та совсем отказалась от него.

— Вот как? — сказала Мари. — Для чего же тебе были нужны ее передачи? Разве не было меня, чтобы позаботиться о тебе?

— Ей не было до меня никакого дела, — не отвечая, продолжал он.

— Неужели тебе так сильно хотелось встретиться с ней? — спросила Мари, быстро взглянув на него снизу вверх.

— Меня это нисколько не заботит, ты слышишь? Нисколько не заботит!

— Возможно, тебя это заботит больше, чем ты хочешь себе признаться.

— Успокойся.

— А что, если я скажу тебе, что она дважды приходила в тюрьму Мазас с передачами для тебя…

Его лицо побелело.

— Мари, — быстро сказал он, — перестань играть со мной. Это неправда.

Но теперь она не могла остановиться. Из-за злого желания узнать все наверняка она теперь хотела заставить его выдать себя.

— Она приходила в Мазас дважды. Она оставляла посылки при входе. Но на той неделе случились беспорядки, и передачи были конфискованы. Эти свиньи из охраны съели половину и потом не осмелились показать тебе посылки, так что оставшиеся там вещи были перемешаны с моими подарками и подарками твоих друзей, ты и не догадался, но я все знала, потому что подружилась с сынишкой привратника. Я видела посылки и, если хочешь знать, видела и саму Флокс в тот день, когда она приходила в Мазас. Но она не собиралась пачкать свои наряды в тюремной приемной. Она быстро ушла, не дожидаясь. Поэтому я решила, что тебе незачем знать, от кого посылка, и ничего не сказала.

Тома смотрел на нее, открыв рот. Эта новая сторона характера Мари лишила его дара речи. Затем его охватил гнев.

— Почему ты ничего не сказала мне? Как ты посмела так поступить?

Именно такой реакции она и ожидала. Мари почти хотела, чтобы он ударил ее, так отчаянно она желала доказать, что ее ревность обоснованна.

— И после всего этого ты еще можешь говорить, что не любишь ее! — воскликнула она почти торжествующе.

Ему нечего было сказать в ответ. Тома видел, что выхода нет. Он подошел к окну, широко распахнул его, сделал глубокий вдох и понемногу начал успокаиваться.

Мари не плакала, она только чувствовала горечь победы. Тома стало жаль ее. Он подошел, сел на подлокотник кресла и погладил ее по волосам.

— Успокойся, — сказал он, — успокойся. Это все моя вина. Возможно, мне не следовало привозить тебя к себе.

Он долго говорил какие-то слова, и наконец буря улеглась.

На следующий день, ничего не сказав Мари, Тома направился на улицу Месье-ле-Принс. На углу улицы Расина он замедлил шаг, почувствовав, как внутри сжалось сердце. Он не знал точно, что ему делать дальше. Не знал, хочет ли он пойти прямо на квартиру Шарлотты, чтобы попытаться увидеть ее. Он шел, будто его вела чья-то невидимая рука. Откровения Мари накануне вечером взволновали его. Как он мог подумать, будто безразличен Шарлотте, бранил он себя. И все же ему не хотелось признаться, что он испытал большое облегчение, узнав про посылки.

Он настолько запутался в своих мыслях, что сначала даже не заметил группу людей, стоящих на мостовой около одного из домов. Когда он подошел поближе, то удивился их напряженным, неестественным позам, их черной одежде, будто люди собрались на похороны. Раздавались тихие голоса, и Тома увидел черное полотнище с вышитой буквой «Ф», подвешенное, словно занавес, над парадным.

Он не смог ни заметить номер дома, ни прочитать надписи на венках, загораживавших вход, пока не показались гробовщики, которые вынесли покрытый черным гроб. За ними шли женщины в трауре; их лица под черной вуалью показались ему знакомыми.

В этот момент самая изящная из женщин подняла свою вуаль. Тома был потрясен — то была Шарлотта…

Ошеломленный, Тома мгновение стоял посреди дороги. Теперь его утомленный мозг сумел ухватить смысл надписей на венках, качавшихся наверху катафалка: «Моему любимому мужу», «Моему дорогому сыну». Был слышен шепот:

— Бедный Флоке… Такой молодой. И она так преданно ухаживала за ним. Какая ужасная смерть. Бедняжка, это подорвало ее здоровье.

Умер Флоке. Тома застыл на месте. Процессия двинулась вперед, он двинулся вслед, едва ли понимая, что делает. В глазах стояло лицо бледной Шарлотты под вдовьей вуалью.

Он смотрел на склоненные головы родственников покойного, на заднюю часть удаляющегося катафалка, театрально украшенного дрожащими гирляндами бессмертников. Процессия замедлила ход на небольшом уклоне улицы при выезде на бульвар. Прохожие на улице замолкли и, чтобы уступить дорогу, отодвинулись назад, тесня друг друга.

Тома продолжал следовать за печальной процессией, еще не вполне осознавая значение этой смерти. Он даже не знал, что Этьен был болен, и вот теперь его хоронят. Шарлотта стала вдовой.

Мысль о том, что она стала свободной, пронзила его. Тома боялся поверить в возможность счастья, которое еще пять минут назад казалось неправдоподобным, чудом. Счастье? Еще нет. Сам по себе факт, что она свободна, вовсе не означал счастье или надежду на него. Тома должен был хотеть его, а он уже не хотел. Смерть Этьена опечалила его, как могла бы опечалить любая оборвавшаяся жизнь.

Скромные похороны делали мертвого Флоке таким же заурядным, каким он был при жизни. На этом последнем его пути люди проявляли к нему лишь внешнее сочувствие, ведь они знали его отдаленно, только как соседа. Казалось, не было ни одного истинного друга, который бы поплакал у его гроба. Но так только казалось. Поддерживаемая близкими женщина под вуалью отчаянно рыдала, вытирая платочком слезы. Это была не Шарлотта, а мать Флоке, приехавшая из Ниора проводить покойного сына.

Люди шептались между собой.

— Вы хорошо его знали, месье? — услышал он вдруг.

Вопрос задал невысокий пожилой человек.

— Да, я знал его, — ответил Тома и мысленно добавил: «Я почти отобрал у него жену. Я хотел взять все, что у него было. Я никогда не любил его. Он не любил никого, но он умер. Теперь я не могу ненавидеть его. Бедный Флоке! Во всей твоей жизни не было ничего, кроме поражений, теперь я прошу у тебя прощения».

На углу бульвара они были задержаны демонстрацией студентов, выступавших против увольнения одного из профессоров. На мгновение мрачный кортеж был изолирован и потерялся среди кричавших молодых людей.

Затем сопровождающие собрались снова, и Тома увидел Леона Фера с его кузиной Амелией, идущего сразу за семьей Флоке. Тома не стал присоединяться к ним, а пошел позади, замыкая шествие. Процессия достигла церкви Сент-Этьен-дю-Монт, и гроб с телом Этьена оказался в окружении горящих свечей под сводами храма, наполненного громовыми звуками органа. Тома не мог заставить себя войти внутрь.

В начале июня 1869 года общественная жизнь Франции была сконцентрирована на проблеме грядущих выборов в законодательное собрание. Впервые после долгих лет диктатуры избиратели могли почти свободно выразить свою волю.

Наполеон Третий согласился с принципом всеобщего избирательного права, но до сих пор никому не было позволено выставить свою кандидатуру без молчаливого одобрения правительства и администрации. Это обстоятельство, а также то, что пресса до 1868 года была не более чем рупором правительства, означало, что режим мог спать спокойно. Никакая оппозиция не могла стать препятствием для проведения его политики.

До настоящего момента императорская корона, омытая кровью мучеников, погибших на баррикадах 2 декабря 1851 года, казалось, крепко сидела на голове человека, которого Виктор Гюго заклеймил как узурпатора. Тем не менее Наполеон Третий был вынужден ослабить намордник на прессе, и, хотя весной 1869 года газеты более чем когда-либо подвергались штрафам и запрещениям, а журналисты — тюремному заключению и высылке, правительство было вынуждено сдать оппозиции еще один рубеж. Было позволено выдвигать кандидатов на выборы без одобрения дворца Тюильри. В результате оппозиционные и республиканские кандидаты, как в Париже, так и в провинциях противостояли кандидатам, непосредственно представляющим режим.

В первом избирательном округе знаменитый адвокат Леон Гамбетта соперничал с Карно, в третьем — Рошфор выступал против Жюля Фавра, в седьмом — высылавшийся в прошлом по политическим мотивам Дансель противостоял Эмилю Оливье.

Рошфор, живший со времени своего осуждения в изгнании в Бельгии, продолжал редактировать там свою газету «Лантерн», нелегально переправлявшуюся через границу для ее распространения по всей стране. Выдвигая свою кандидатуру на выборах при поддержке бесчисленных влиятельных друзей, он надеялся в случае успеха добиться амнистии, которая позволила бы ему вернуться в Париж.

Случай Эмиля Оливье в третьем избирательном округе был более сложным. Оливье, один из императорских министров, променял республиканские симпатии своей юности на оппортунизм, заставлявший теперь пуристов смотреть на него с сомнением. Его обвиняли в том, что он смиренно следовал имперской политике, предал свои принципы и своих друзей. Эмиль Оливье понятия не имел о том, насколько он непопулярен, и надеялся одержать легкую победу над Данселем, фанатичным оппозиционером, на годы высланным за пределы страны за свои республиканские взгляды.

Отказываясь прислушаться к советам своих хорошо информированных друзей, Эмиль Оливье был настроен на то, чтобы победить любой ценой. На свои деньги он арендовал обширный зал театра Шатле, отведенный для предвыборных митингов, и разослал приглашения своим сторонникам.

Но это не принесло ему успех. Толпа, прослышав о митинге, ворвалась в зал и вытолкала приглашенных. Оливье был окружен возбужденными людьми, и пришлось вызвать полицию. Журналисты Тома Бек, Шапталь и Дагерран достали разрешение присутствовать на этом митинге, чтобы услышать, что скажет Оливье. Тома собирался полностью описать митинг в следующем номере своей газеты.

Небольшая газета, выходящая дважды в неделю под предложенным Марийером названием «Демейн», впервые появилась больше недели назад. Чтобы сохранять расходы на ее выпуск на невысоком уровне, материал компоновался очень кратко и газета выходила всего на четырех страницах, занятых живым и едким текстом. Такой и хотел ее видеть Тома. Персонал редакции работал весь день в кафе «Саламандра» на площади Сент-Мишель. Официальный офис представлял собой не более чем мансарду в одном из старых зданий на улице Сент-Андре-дез-Арт, где составлялись планы и хранились архивы.

В тот вечер все трое, Шапталь, Дагерран и Тома, пошли на митинг. Вторжение толпы не слишком удивило их.

— Этого следовало ожидать, — сказал Шапталь. — Беднягу Оливье съедят живьем.

Публика поднималась со своих мест, все более возбуждаясь, и министр торопливо ретировался. Было много крика, люди пели «Марсельезу».

— Это может скверно обернуться, — сказал Тома, наблюдая, как люди потоком вливаются в зал и собираются толпой вокруг авансцены, служившей трибуной для ораторов.

Трое журналистов проложили себе путь к запасному выходу и оказались на узкой боковой улице. Со всех сторон прибывали полицейские, и комиссар прошел внутрь, чтобы потребовать немедленного закрытия театра. Толпа проталкивалась обратно, атмосфера, и без того напряженная, становилась угрожающей.

Обычная полиция была бессильна совладать с враждебной толпой, и в помощь ей прислали одну из центральных бригад. Их посылали только в случае серьезных беспорядков. Удары жесткими жгутами, скрученными из полицейских накидок, тяжело падали на подставленные спины и бока. В панике значительное число бесчувственных тел было растоптано под ногами толпы.

Дагерран взглянул на Тома, который с побледневшим лицом и стиснутыми губами издали смотрел на побоище. Он коснулся его руки:

— Пойдемте. Сейчас мы не должны допустить, чтобы нас могли арестовать. У нас есть более важные дела.

На обратном пути они прошли боковыми улицами позади театра по направлению к Сене. Тома, кратко пожелав доброго вечера своим друзьям, сказал, что должен идти домой.

— Что с ним такое? — спросил Шапталь, когда Тома покинул их.

— Вы имеете в виду Бека? — сказал Дагерран.

— Да, — ответил Шапталь. — Что случилось с ним? Разве вы не заметили, какой он нервный и раздражительный? То он проявляет бурную деятельность, то вдруг сразу его ничего не интересует. Никогда не видел его таким.

— Возможно, повлияло пребывание в тюрьме.

— Ба! — воскликнул Шапталь, пожав плечами. — Бек никогда не был человеком, которого могли бы изменить несколько месяцев тюрьмы. Я говорю вам, он человек твердый. Это настоящая крепость.

— Может быть, смерть Марийера… — предположил Дагерран.

— Это, конечно, повлияло на него, но не в такой степени. Есть что-то еще, мой друг, о чем он не сказал нам. И если вы захотите знать мое мнение, то я думаю, что здесь, вероятно, замешана женщина…

— Мари?

— Нет, — сказал Шапталь, — едва ли.

— Смотрите, — сказал Дагерран, — он остановился на другой стороне набережной и смотрит на Сену. А говорил, что торопится: видно, только затем, чтобы избавиться от нас.

— Идите к нему, Дагерран. Попытайтесь отвлечь его от себя самого. Возможно, ему станет лучше.

Оставив Шапталя, Дагерран быстро перешел набережную. Погруженный в свои мрачные мысли Тома курил и не слышал, как тот подошел.

— Нет ли у вас огонька? — произнес Дагерран.

Тома быстро повернулся и, узнав его, молча протянул коробок спичек. Они постояли рядом.

— Кажется, здесь спокойно, — заметил Тома, оглядываясь на опустевшую площадь Шатле. — Этих легавых отозвали.

— Да, они вернулись в свою конуру, — подтвердил Дагерран. Он подождал и добавил: — Вам бы хотелось остаться одному? Может быть, мне лучше уйти?

— Нет, — ответил Тома, продолжая спокойно курить. Его суровый профиль четко вырисовывался на фоне темноты. Долгое время оба молчали.

— Вы так быстро оставили Шапталя, — вдруг сказал Тома, — и пошли прямо сюда. Вам хочется поговорить со мной?

Они не смотрели друг на друга.

— Нет, не в этом дело, — сказал Дагерран. И после короткого молчания добавил: — Послушайте, я вполне могу довериться вам. Шапталь беспокоится о вас. Он считает, что вы находитесь в слишком напряженном нервном состоянии. Он наблюдает за вами, как настоящая наседка. Послал меня, чтобы я попытался выяснить, что с вами. — Дагерран рассмеялся и хлопнул Тома по спине. — Ничего серьезного, не правда ли, Бек? Вас беспокоит новая газета? Я понимаю. Чувствую то же самое. Надежда может иногда причинять боль. Шапталь старше. И он слишком толстый, чтобы испытывать энтузиазм, поэтому он и не понимает.

Не говоря ни слова, Тома раздавил каблуком свою сигару.

— Иногда я думаю, — сказал он наконец, — не слишком ли и я стар для такого энтузиазма. — Он устало посмотрел на Дагеррана. — Да, иногда я думаю, не является ли надежда, о которой мы говорим, надежда на лучшую, свободную жизнь, основанную на равенстве и совести всех людей, иллюзией, порожденной нашими собственными умами. Чего мы добились? Упразднили некоторые виды рабства только для того, чтобы завести новые. Наш образ действий не более, если не менее, передовой, чем раньше. Мы утратили культ красоты и заменили его бессмысленными табу. Что же изменилось в реальности? Те же силы делят между собой мир. Бедные зарабатывают на жизнь тяжелым трудом. И если мы больше те бросаем преступников львам, то вместо этого посылаем своих молодых людей погибать под пулями ради притязаний на величие в интересах немногих спекулянтов.

Они смотрели друг другу в лицо. Дагерран чувствовал, что Бек страдает не только от идейного разочарования, ко и еще от какой-то боли, причину которой он не может раскрыть.

— Бек, — сказал Дагерран, — я никогда раньше не видел вас таким. Вы никогда не отступали. Всегда у вас была ясная голова. Вам все было известно вчера, и вы надеялись, несмотря ни на что. Так почему же сегодня все изменилось? Что случилось? Вы несчастливы, не так ли? Человек, который несчастен в личной жизни, не может со спокойным сердцем работать ради своих идеалов. Вы несчастны?

— Нет! — резко ответил Тома.

Он отвернулся, еще плотнее стиснув зубы. Дагерран наблюдал в темноте за своим другом: мощная фигура, широкие плечи и пустой рукав. Он видел Тома в полупрофиль, и ему казалось, что этот человек может свернуть горы. Впервые он смотрел на Тома не только как на друга, который вел его за собой, но и как на обычного человека. Он думал о том, какой могла быть у него личная жизнь, думал о его отсутствующей руке. Потом он мягко спросил:

— Все из-за женщины, Бек?

— Какая польза говорить об этом? — устало сказал Тома.

— Я ваш друг.

Бек тоже словно впервые посмотрел на Дагеррана. До сих пор они были объединены только общими идеалами. Теперь Тома обратил внимание на умное лицо и яркие глаза друга. У Дагеррана был чудесный тонкий профиль, и в его глазах светилась жизнь.

Тома вспомнил о смерти Марийера. Сердце защемила глубокая тоска, и он подумал, не мог ли стать ему настоящим другом Жозеф Дагерран.

— Женщина, не так ли? — снова спросил Жозеф.

— Да, — сказал Тома.

— И это Мари!

— Да, — снова сказал Тома, — Мари.

— Оставьте ее, идите к другой, — сказал Дагерран.

— Не могу, не имею права.

— Это не причина, — сказал Дагерран. — Вы сделаете несчастной Мари, так же как и себя.

— Нет, вы понимаете, я не хочу все снова разрушить. Это вызвало бы столько неприятностей, чего я не могу и не хочу допустить.

Он быстро повернулся и пошел по направлению к улице, словно ему хотелось как можно скорее оказаться на освещенных улицах города.

Тома начал оживленно говорить о газете, но этот поток слов не мог скрыть его отчаяния. Дагерран ни разу не осмелился упомянуть о своей жене и детях: ведь он был счастливым человеком или по крайней мере верил, что это так.

Выборы в законодательное собрание нарушили обычное течение жизни Парижа. Все были в волнении. Люди с энтузиазмом шли голосовать. Правительство, настроенное оптимистично (без всяких на то оснований), истратило три миллиона франков на кампанию по обработке общественного мнения. На практике это означало, что покупалась каждая газета, настроенная более или менее благоприятно к режиму и срывались предвыборные митинги оппозиции. Убежденный, что кампания такого рода привлечет на его сторону большинство избирателей, Наполеон Третий спокойно ожидал первых результатов голосования.

Вечером в день выборов, двадцать третьего мая, Париж был охвачен всеобщим возбуждением. Каждый стремился на улицу, где можно было обсудить последние новости и купить свежие газеты.

Царила атмосфера веселости и возбуждения. Тома Бек и Жозеф Дагерран задержались, работая над корректурой, в маленькой типографии на боковой улочке позади рынка Мадлен. Это было довольно далеко от их офиса на улице Сент-Андре-дез-Арт, но старый печатник был другом Шапталя и установил для них льготную цену.

Около десяти часов они закончили работу над последним вечерним выпуском. Окончательных результатов еще не было, и они должны были ждать до рассвета, чтобы узнать последние сообщения. Примерно в десять часов вечера Жернак и Шапталь зашли за своими друзьями, которые еще не обедали.

— Все идет очень хорошо, — сказал Шапталь, потирая руки. — Мы одержим победу практически во всех этих избирательных округах.

Победа Гамбетты была почти очевидна, но все же Тома не мог быть спокойным. Его газета поддерживала кандидатуру Рошфора в третьем избирательном округе. Соперником Рошфора был Жюль Фавр, явный кандидат правительства.

— Рошфор выиграет, — с оптимизмом продолжал Шапталь.

— Это будет нелегким делом, — предсказал Тома, — остальные сделают все возможное, чтобы не пропустить его, увидите. Они согласятся на любой избирательный блок.

— Оппозиция будет иметь некоторый успех в Париже, — сказал Дагерран, — но в провинции нас ждет разочарование. Администрация снова будет манипулировать голосами избирателей.

— А как насчет того, — громким голосом произнес Шапталь, — чтобы хорошо пообедать вам обоим, а? Голодание не принесет ничего хорошего, только сделает несчастными.

Как обычно, он превосходно пообедал и был в отличном расположении духа. Дагерран улыбнулся и потянул Тома за рукав.

— Мы так и поступим. Я страшно устал, это факт.

Оба направились к бульвару, по которому в обе стороны прогуливался народ, как во время карнавала. Присутствие на улицах такого большого количества людей, гуляющих целыми семьями, стайки молодых девушек с лентами в волосах и в нарядных шляпках говорило о том, что все ожидают важных событий. Страна пробуждалась, и, хотя окончательных результатов выборов еще никто не знал, люди верили в неизбежность перемен. После восемнадцати лет политического бездействия внезапно, в один вечер, парижане проявили свой темперамент и свое свободолюбие, казалось, утраченное.

Группы возбужденных молодых людей шли с пением «Марсельезы», и буржуа смотрели на них со снисходительными улыбками. Около рынка Мадлен человек, обращаясь к толпе, выкрикивал: «Да здравствует республика!», — нимало не заботясь о полиции, которая могла подойти и арестовать его в любую минуту.

— Его же посадят, — сказал Тома Дагеррану, увидев оратора, выступающего с речью. — Они пугают меня, — добавил он мгновение спустя. — Эта толпа… Годами люди спокойно подчинялись, терпели тиранию, их нельзя было заставить сказать хотя бы одно слово против власти. И вот сразу, в один день, все отвернулись от порядков, которые раньше признавали, и готовы даже повесить своих прежних идолов. Я нахожу это ужасным.

— Чего же вы хотите, — философски заметил Дагерран. — Люди встают на сторону сильнейшего. Толпа — как женщина: она нуждается в повелителе. Она может вытерпеть очень многое, прежде чем поднимется против притеснителей, но после этого ее не удержать.

Они начали искать какой-нибудь ресторан, но все подобные заведения на бульваре в это время вечера уже были заполнены. Единственное место со свободными столиками, которое они нашли, было дешевой столовой на старой улице, куда обычно заходили пообедать уличные торговцы с рынка Мадлен. Не имея иного выбора, они решили зайти, и там, вопреки ожиданиям, им подали вкусное тушеное мясо, которое они запили неплохим вином.

— Вы всегда приходите обедать вечером, — сказал им рабочий, который, как и они, ел, стоя у прилавка. — Кухарка знает, что извозчики — люди голодные и не любят чересчур жидкую пищу. Днем посетители не так разборчивы, и тогда она разбавляет и суп, и вино.

Разговорчивый рабочий пустился рассказывать историю своей жизни, потом перешел к теме выборов. Некоторое время спустя позабавленные и слегка раздраженные его болтовней Тома и Дагерран вышли из столовой. Не желая идти по боковым улицам, они направились в обратный путь по людным бульварам. Им не хотелось идти домой.

— Может быть, зайдем выпить в «Мабиль»? — предложил Дагерран. — Там можно посмотреть танцы, а это интереснее, чем извозчики.

Тома все это не особенно волновало, но зараженный возбуждением необычного вечера, он последовал за Дагерраном, нырнувшим в толпу. «Мабиль» находилась на улице Вев.

Весной и летом здесь танцевали на открытом воздухе при свете больших газовых фонарей. Гирлянда огней вилась вокруг танцевальной площадки, а над входом красовалась яркая вывеска. Внутри площадка была заполнена людьми. Они танцевали и в саду, и в огромном красном танцевальном зале, на стенах которого висели массивные красивые зеркала. В середине этого утопающего в огнях царства стояло круглое возвышение, на котором разместился оркестр, им дирижировал знаменитый Оливье Этра.

Вход стоил пять франков для мужчин и один франк для женщин. Тома колебался, его отпугивала чрезмерная веселость публики.

— Пойдемте, — сказал Дагерран. — Это развлечет вас.

Они купили билеты и вошли внутрь. Все пространство было заполнено людьми: одни танцевали на площадке или на вымощенных алтеях, другие ходили взад и вперед, наблюдая за танцующими. Ведущие танцоры были платными профессионалами, и некоторые из них, такие как Селест Могадор, Помаре и Ригольбош, были очень знамениты. Они начинали свою карьеру с того, что вскидывали ноги несколько выше, чем все остальные, и постепенно их имена стали широко известны. Многие же просто растрачивали здесь свою молодость, танцуя все вечера напролет для удовольствия толпы. Сидя в одиночестве в беседках или прогуливаясь в поисках клиентов, здесь находили себе место и женщины легкого поведения — «Лоретты», как их называли по обычному местонахождению на улице Нотр-Дам-де-Лоретт. Они цеплялись за это название, будто оно проводило какую-то грань между ними и другими подобного рода несчастными женщинами, фланирующими по улицам, которые были объектом полицейского наблюдения.

Тома был поражен молодостью этих женщин. Он оторопел от вида такого количества молодых людей, проводящих свои ночи в танцах, вместо того чтобы просто спать или, например, выпекать хлеб. В то время танцы были повальным увлечением во всех слоях французского общества. Великолепные и не очень великолепные гостиные были заполнены людьми, кружащимися в восхитительном вальсе; этот танец был популярен даже в районах трущоб.

Сюда, в «Мабиль», каждую ночь приходили одни и те же посетители. Как правило, это была молодежь, многим не было и двадцати. Они танцевали до упаду, в то время как снобы наблюдали за ними.

В атмосфере какой-то таинственности танцующие пары казались персонажами жуткого балета, поставленного в самом чистилище. В свете газовых фонарей лица отсвечивали зеленым, а когда пары пролетали мимо в водовороте танца, расширенные черные глаза сверкали неживым блеском карнавальных масок. Тома охватило вдруг такое ощущение, будто они танцуют на кладбище среди могильных плит, и на мгновение его пробрала дрожь.

— Пойдем, — сказал Дагерран, — пойдем туда. Там можно что-нибудь выпить, и там не так тесно. Это отделение для благородных посетителей.

Они прошли в менее многолюдную и более приятную часть «Мабиля», где голоса звучали не столь пронзительно. Соседи даже не подняли головы, когда они заняли места за столиком. Оркестр заиграл очередной вальс, и музыка отдавалась эхом среди высоких деревьев.

Глаза Тома блуждали по лицам людей, сидевших за столиками, задерживаясь на обнаженных плечах женщин. Внезапно Дагерран, наблюдавший за ним, увидел, как Тома резко поставил на стол бокал.

— Что случилось? — спросил он. — Призрак увидели, что ли?

Тома не ответил. Он пристально разглядывал молодую женщину в розовом платье. Это была Шарлотта Флоке. Она сидела за столиком с мужчиной, который был обращен к ним спиной.

Мужчина повернулся, и Тома узнал Жюля Дельбреза.

Пара не видела их. Они были слишком поглощены друг другом. Шарлотта, нервно махавшая веером, вдруг уронила его; Дельбрез, рассмеявшись, поднял веер, взял ее руку и запечатлел на удлиненном запястье долгий поцелуй.

Застывший на месте, Тома мрачно наблюдал за ними. Он никак не мог заставить себя поверить, что это Шарлотта Флоке. Ведь он считал, что она в глубоком трауре и оплакивает недавнюю утрату. Не может быть, чтобы она сидела тут, в «Мабиле», спустя всего пять недель после смерти Этьена. И наедине с Дельбрезом.

Дельбрез! Его связь с Жюстиной не была тайной для Тома. Дельбрез пользовался репутацией абсолютного циника с порочными наклонностями. Среди журналистов о нем ходили скандальные рассказы. Тома не был моралистом и всегда выслушивал их с безразличием, хотя не мог подавить антипатии, которую этот человек в нем вызывал.

Когда он услышал о его отношениях с Жюстиной, то не осмелился спросить ее об этом, решив, что она взрослый человек и сама решает, как ей жить.

Теперь, увидев с Дельбрезом Шарлотту, он неожиданно почувствовал, как в нем просыпаются ненависть и отвращение. Он всегда испытывал это к людям такого типа — извращенцам, культивировавшим разврат как религию. Чего Шарлотте надо от этой акулы? В каких она отношениях с ним?

Тома пристально смотрел на них. Его лицо побледнело, брови нахмурились. Ни он, ни она не почувствовали этого пристального взгляда. Шарлотта смеялась, откинув назад голову, и ее веер закрывал нижнюю часть лица. Дельбрез слегка развернулся в своем кресле, и Тома смог разглядеть его лицо с тонкими лукавыми чертами, обладавшее тем не менее своеобразной красотой. Иссиня-черные волосы были, как всегда, коротко подстрижены и разделены боковым пробором. Губы Дельбреза растянулись в улыбке, и черная полоска усов аркой поднялась над надменным ртом.

Шарлотта была обольстительна в своем розовом платье с глубоким вырезом, оставлявшим обнаженными верхнюю часть рук и плавные выпуклости груди. Вблизи каждое ее движение, несомненно, не оставляло места воображению.

Тома ни к кому не испытывал ревности, исключая тех глупышек, с которыми он встречался, когда был еще совсем молодым. С тех пор он навсегда защитил себя от того, что обычно называл «поражением здравого смысла». Он боялся ревности, полагая, что она унижает достоинство человека, и всегда боролся с ней. Теперь же, увидев Дельбреза рядом с Шарлоттой, увидев, как тот прикоснулся к ней, Тома вдруг почувствовал физическую ревность, невыносимую, почти смертельную.

Он закрыл глаза, с бессильной яростью и горечью вспоминая о долгих месяцах, когда мысль о Шарлотте ни на миг не оставляла его. Он мечтал о ней в своем одиночестве, пока у него голова не начинала идти кругом. Каким же дураком он был!

Он открыл глаза и взглянул на нее. Она была мила, как никогда, более женственна, чем когда-либо, а на ее губах играла новая ускользающая улыбка.

«Мужчины, должно быть, слетаются на нее, как мухи на мед», — подумал Тома.

— Что с вами, Тома? — услышал он голос Дагеррана.

— Ничего, — ответил он. — Совсем ничего.

Ему необходимо было уйти. Если бы он остался, то не смог бы отвечать за себя. Он сам был изумлен своим приступом бешенства. Тома был готов броситься на Дельбреза и разорвать его на части. Но всему этому не было никакого оправдания. Ведь Шарлотта свободна и не принадлежит ему. Тома поднялся.

— Пойдем, — резко сказал он.

Дагерран подозвал официанта, ища деньги, чтобы заплатить по счету. Шарлотта и Дельбрез разом повернулись и увидели собирающихся уходить мужчин.

Увидев Тома, Шарлотта, казалось, обомлела. Ее глаза расширились и стали казаться слишком большими для лица, черты которого сразу заострились, словно от боли. Дельбрез некоторое время колебался, затем поднялся и с неохотой слабо кивнул им в знак приглашения.

— Нет, — сказал почти беззвучно Тома. — Пойдем.

Сухо ответив на приветствие, он большими шагами пошел к выходу, и сбитый с толку Дагерран последовал за ним.

— Бек, — неуверенно окликнул Дельбрез.

Тома не оглянулся. Дагерран с трудом поспевал за ним, пока они не вышли на улицу.

— Куда мы идем? — задыхаясь, спросил он.

— Куда угодно! — коротко бросил Тома.

— Вон там кабриолет, может быть, остановить его? Мы могли бы поехать обратно в редакцию.

Дагерран бросился на мостовую, стараясь догнать удаляющийся кабриолет. Тома остался на тротуаре, вглядываясь в мрачные дома трущобы. Его воспаленный мозг кипел. Когда подъехал кабриолет с Дагерраном, он быстро забрался в него и крикнул вознице свой адрес на площади Фюрстенберг. Извозчик проворчал, что ему уже дали другой адрес, и крепко хлестнул лошадей.

— Поедете домой? — поинтересовался Дагерран.

— Да, — сказал Тома.

Дагерран промолчал, чувствуя, что сейчас не время для спора с другом, и попросил высадить его в ближайшем к его дому месте.

Тома остался один.

Он чувствовал себя одиноким и никому не нужным. Брошенным наедине с самим собой, со своей искалеченной рукой и с горькими мыслями. Перед его взором стояли Шарлотта и Дельбрез. Элегантная пара. А он, Тома, однорук и одинок. Его переполняла болезненная ревность, и вместе с тем он испытывал отвращение к самому себе, что вливало новые порции яда в его голову.

Он рисовал себе их вдвоем наедине. Вот обнаженная Шарлотта стоит перед растленным Дельбрезом. Боль от этого видения почти заставила его закричать.

Он был один и от этого чувствовал себя особенно беспомощным. Высокомерие, которое поддерживало его в противостоянии с окружающим миром и позволяло преодолевать свое увечье, растаяло, и он казался себе сломанным и никому не нужным. Он откинулся на сиденье, чувствуя глухую боль в левом плече.

Теперь он один. Вокруг никого, перед кем нужно было бы изображать силу или гордость. Пусть будет так. Он вспоминал свою жизнь. Снова увидел себя неуклюжим одноруким уличным мальчишкой. Затем обозленным на весь мир подростком, всеми силами старающимся завоевать место под солнцем, ожесточенным, ищущим справедливость юношей. Позже, став взрослым, в целях самозащиты он научился скрывать свою неутолимую злость, боролся с жизненными невзгодами, готов был взяться за любую работу. Должно быть, он представлял собой довольно жалкую фигуру — лишенный руки, с ввалившимися щеками и вечно подозрительным взглядом. Так какое право имел он судить мир и других людей?

Волны злости и жалости к самому себе накатывались на него, пока он сидел в поскрипывающем кабриолете. Он спрашивал себя, действительно ли то, за что он боролся, было идеалом, был ли он когда-нибудь на самом деле хорош или великодушен, или весь его мятеж был не более чем недовольством калеки окружающим миром? Эта мысль ужаснула его.

Кабриолет остановился у дома. Тома вышел, расплатился и вошел в темный холл. Почти крадучись он поднялся наверх и вставил ключ в замочную скважину.

Только открывая дверь, он вспомнил о Мари, о том, что жил с ней, и глубокая усталость завладела его сердцем. Он хотел найти дома покой, как раненое животное находит его в своем логове, а теперь ему стало ясно, что он не может просто броситься на свою кровать и погрузиться в сон, как делал всегда в минуты депрессии. Мари может услышать его и проснуться.

Так и случилось. Как только Мари услышала, что он пришел, она тут же вскочила.

— Ложись снова в постель, — сказал Тома, делая усилие, чтобы говорить спокойно. Ему хотелось кричать.

— Нет. Ты, должно быть, голоден. Я приготовлю тебе кофе и сэндвичи.

Она сопроводила свои слова слабым пожатием плеч, в котором смешались усталость и раздражение: как может она оставить без еды мужчину, если он вернулся домой так поздно!

— Уверяю тебя, я отлично пообедал.

— Позволь мне это сделать. Я знаю, что тебе нужно.

Она прошла на кухню и достала кастрюлю, нарушая тишину грохотом посуды. Затем, пока вода не закипела, она вернулась в столовую. Как все столовые, в которых никто не обедает, эта комната казалась мрачной и заброшенной.

Он безучастно наблюдал, как Мари с опухшими от сна глазами повязала фартук и откинула назад упавший на лоб локон.

Он знал, что не сможет пить кофе, не сможет спать или даже остаться с ней и облегчить свои страдания. Теперь, когда он вернулся домой, он почувствовал непреодолимое желание снова уйти.

— Что с тобой? — спросила она. — Ты выглядишь таким расстроенным.

— Мне нужно вернуться в редакцию.

Он произнес это почти невольно, но тут же ухватился за такой повод.

— Сейчас? — с подозрением спросила Мари.

— Я забыл, мне надо было дать Шапталю кое-какие указания. Он должен быть в офисе.

— Неужели это действительно стоит того, чтобы снова проделать весь путь в редакцию, — сказала она, — теперь, когда ты уже приехал домой?

— Не знаю. Возможно, я дождусь утреннего выпуска. — Он избегал ее взгляда, зная, что не способен притворяться.

Он уже подошел к двери, когда услышал:

— Тома…

Она подбежала к нему.

Его охватила беспричинная злость. Ее круглое веснушчатое лицо находилось слишком близко, чтобы он мог скрыть свое ожесточение. Он ненавидел ее за то, что она своей болтовней вырывала его из одиночества, в котором он так нуждался и которое, возможно, спасло бы его от самого себя. Взяв Мари рукой за подбородок, чтобы отодвинуть ее лицо, он безжалостно отшвырнул ее. Затем открыл дверь и бросился наружу.

— А как же твой кофе? Он, должно быть, кипит! — жалобно крикнула она ему вслед, будто он мог все-таки остаться, чтобы выпить кофе.

Тома слышал ее как бы издалека, из другого мира. Он даже не захлопнул дверь, а бросился вниз по лестнице, зная, что ненавидит Мари и уже ничего не может с этим сделать. Он сломан, убит. Несчастный и больной, уверенный, что жизнь кончена.

Глава седьмая

Когда Тома исчез за углом «Мабили», Шарлотта, вскочившая, чтобы последовать за ним, некоторое время оставалась стоять все в той же нетерпеливой позе.

Потрясенная, она неожиданно обнаружила, что стоит, беспомощно уставившись туда, где он только что растворился в толпе. Ей были видны только чужие спины да незнакомые лица. Тома исчез. Теперь он, должно быть, уже где-то далеко.

Бегство Тома настолько обескуражило ее, что она чуть не побежала за ним, просто для того, чтобы поговорить и потребовать объяснений. Но каких объяснений? По какому праву потребовать? Она почувствовала, насколько глупо выглядел бы такой поступок.

— Мне ужасно жаль, — говорил Дельбрез, — не могу представить себе, почему он так быстро ушел. Но в конце концов кто знает? Возможно, он не хочет, чтобы его здесь видели. Мне жаль, потому что вы, кажется, расстроились.

Пытаясь вернуть самообладание, Шарлотта посмотрела на Дельбреза с безразличным выражением лица, как она научилась делать, когда хотела скрыть свои чувства.

— Вовсе нет, — сказала она. — Мне в общем-то нечего сказать ему. Просто я давно его не видела.

— Конечно. Я понимаю.

Дельбрез не стал продолжать разговор, но его холодные серые глаза изучали ее в поисках малейших следов каких-то чувств. Сам он нашел неожиданное появление Бека определенно неприятным.

Новость об утрате, постигшей молодую мадам Флоке, подала Дельбрезу мысль, что, может быть, наступил благоприятный момент для возобновления знакомства, начатого тем несвоевременным визитом к Флоке. Он послал записку с выражением сочувствия и затем, тремя неделями позже, письмо, очень корректное и деловое по тону, в котором совершенно серьезно предлагал ей писать для его газеты, разумеется, под псевдонимом. Это была его собственная идея, и он изложил ее своему редактору. Дельбрез задумал колонку для женщин, посвященную теме моды и красоты. Это была новая идея, и она понравилась редактору. Ободренный Дельбрез через два дня после своего письма решил нанести Шарлотте визит.

Он нашел ее одну в мрачной квартире. Шарлотта объяснила, что ее сестра уехала жить с их матерью в Жувизи, тогда как сама она, прожив неделю или две в деревне, вернулась в Париж, где было все необходимое для ее работы. Она поблагодарила его и обещала попытаться создать такую колонку. Шарлотта выглядела похудевшей и очень нервной. Дельбрез посоветовал ей побольше выезжать и не позволять себе быть раздавленной горем и одиночеством. Затем очень вежливо, по-дружески он пригласил ее пообедать с ним.

Он не ожидал, что она так быстро согласится, но она, находясь в отчаянии, была готова согласиться на что угодно, только бы на час или два уйти из дома. Чтобы не дать повода к возникновению сплетен из-за ее вдовства, она попросила его не заезжать за ней, а встретиться в маленьком ресторанчике. Во время трапезы Дельбрез вел себя образцово, дружески разговаривал об их совместной работе и демонстрировал живой ум, который он мог, когда хотел, проявлять без привычного сухого цинизма.

После обеда он повел ее в «Мабиль». Сначала Шарлотта возражала, ссылаясь на свою недавнюю утрату, но когда они подошли ближе, музыка, веселье и танцы ударили ей в голову.

— Пойдемте же, моя дорогая. Никто никогда не узнает. И вы так много плакали… Вы теряете свою молодость. Дайте ей немного солнечного света. Не думаете же вы, что музыка изменит ваши чувства по отношению к вашему бедному мужу…

Он был умен, корректен и вел себя намеренно дружественно.

— Бедный Этьен, — вздохнул он. — Бедный Этьен… — Но ее маленькая ручка уже нетерпеливо тянула его к освещенному входу.

Он пригласил ее на танец, его глаза упивались теплой женственной красотой ее лица. Она была искушающе близко, он чувствовал ритмичные движения ее тела. Какая из нее получится любовница, подумал он, если у него хватит терпения сломить ее сопротивление, а она в какой-то момент потеряет голову и сможет преодолеть свою естественную скромность.

Они прошли обратно к своему столику. Шарлотта торопилась уйти, но Дельбрез уже начал живой разговор.

— Пойдемте, — нервно сказала Шарлотта через минуту. — Пожалуйста, простите меня, но я очень устала…

— Конечно, — сразу сказал Дельбрез, не сумев скрыть разочарования в голосе. — Как вам угодно.

Шарлотта ждала в дверях, пока Дельбрез искал кабриолет. Он скоро вернулся и придержал дверь, пока она забиралась внутрь. По ее торопливости он понял, что все его попытки разыгрывать незаинтересованного друга пропали даром. Понял, что она торопится избавиться от него, и это задело его за живое. Когда она поднялась по ступенькам, он взял ее за руку и тихо спросил:

— Неужели вы действительно хотите уехать домой так рано? Вы не хотели бы закончить вечер у меня дома?

Их глаза встретились, Шарлотта слабо улыбнулась в ответ на его изменившийся тон, но у нее хватило присутствия духа, чтобы не показать обиды.

— У вас дома? — сказала она с притворным негодованием. — Дорогой друг, вы, конечно, шутите. Это было бы едва ли подобающим для вдовы.

Дельбрез с вытянутым лицом забрался в кабриолет и сел рядом с ней. Он поставил на карту все и, хотя был уверен в проигрыше, подумал, что для новой попытки у него осталось еще двадцать минут поездки. Отбросив личину старого друга семьи, он перешел к привычной наглости с примесью цинизма.

— Жаль, что наш вечер так быстро закончился, — сказал он. — Мне бы так хотелось подольше удержать вас около себя. Как другу, конечно. Но в конце концов что такое дружба? Неужели вы верите, что она может существовать между мужчиной и женщиной?

— Порой верю, — отвечала она, — хотя, имея дело с вами, я бы посчитала дружеские отношения рискованными.

— Ну что же, вы правы. Дружба действительно кажется мне чуточку пресной. Любовь, конечно, более стоящая штука! Но люди обычно так робки в любви. Любовь это искусство, бесконечно огромное королевство неизведанного. Мне бы хотелось посетить его вместе с вами.

Он быстро посмотрел на нее, как игрок, бросающий последние козыри на зеленое сукно стола. Так быстро пустив в ход все свои средства, он надеялся озадачить, сбить ее с толку. Женщинам обычно трудно сопротивляться смеси цинизма и страсти.

— Боюсь, у нас разные понятия о том, что такое искусство, дорогой Дельбрез, — холодно сказала она.

— Жаль, — коротко откликнулся он. — Стать вашим учителем в любви было бы наслаждением для меня.

Она одарила его ослепительной улыбкой:

— Не уверена, что мне хотелось бы стать вашей любовницей.

Ее холодность и демонстративное безразличие казались чувствами слишком зрелыми для ее лет.

«Она так молода, — подумал он, — едва за двадцать, а уже какое мастерство в выражении безразличия! О, какая бы из нее получилась любовница!»

Он чувствовал неистовое желание подчинить ее своей воле.

— Вы очень холодно рассуждаете о страстях, — заявил он ей. — Но были бы вы так же безразличны в практике?

Своим большим и указательным пальцами он с еле скрываемой похотью ласкал ее запястье. Шарлотта отдернула руку и отстраненно заметила:

— Такие вопросы меня мало интересуют.

Она глядела в окно, притопывая ногой от нетерпения.

Шарлотта почти не слушала болтовню Дельбреза. Страстное желание увидеть Тома, почувствовать, что он снова принадлежит ей, росло с каждой минутой. Уже сегодня! Почему нет? Она не задумывалась о побудительных мотивах, просто ей всеми силами хотелось осуществить свое желание видеть его именно сегодня, все равно в какое время.

Как любая женщина, Шарлотта была готова поддаться мгновенному импульсу. Все эти долгие прошедшие недели она стремилась к нему, ждала его. Она знала, что он вышел из тюрьмы, и ожидала, что он нанесет ей визит вежливости по поводу ее утраты. Но он не пришел. И сегодня он просто убежал, увидев ее. Откуда такое презрение в его глазах? Она должна его увидеть! Когда она будет с ним, все будет в порядке.

Затем у нее возникла мысль, что он, вероятно, женился на своей Мари и живет с ней, и она вдруг почувствовала огромное сожаление. И одновременно она была на волоске от того, чтобы решиться поехать на площадь Фюрстенберг.

Дельбрез наблюдал за ней.

— Вы, кажется, нервничаете, — сказал он.

— Боже сохрани, нет.

— Смею ли я надеяться, что из-за меня?

— Ну что же, давайте считать, что из-за вас.

— Если бы я был уверен в этом, то направил бы кабриолет прямо к моему дому.

— Вы забываете, что я в трауре.

Он схватил ее за руку.

— Маленькая обманщица, — сказал он.

Шарлотта не возражала. Ее мысли были с Тома. Через некоторое время она поинтересовалась, почему на улицах до сих пор так много людей. Дельбрез объяснил, что жители Парижа были возбуждены выборами и это вывело их на улицу так поздно.

— Страна охвачена волнениями, дорогая моя. Мы, журналисты, будем сегодня работать допоздна. Очень вероятно, что ваш друг Бек был на пути в редакцию своей газеты, когда в такой спешке выскочил из «Мабиля».

— Да, конечно, — выдохнула Шарлотта, и у нее подпрыгнуло сердце.

— Знаете, его маленькую газету финансирует женщина, наш общий друг. У нее щедрая душа, и она ужасная идеалистка. Она может выбросить целое состояние, только бы предоставить вашему дорогому Тома возможность печататься.

«Кто же такая эта богатая женщина?» — подумала Шарлотта.

— Вы работаете с ними? — спросила она, отлично сознавая, что вряд ли это так.

— Сейчас нет. Но сотрудничество возможно.

— И где обитает их знаменитая газета?

— О, она обходится малым. Редакция занимает мансарду на улице Сент-Андре-дез-Арт. Я только вчера проходил мимо этого дома с нашим общим другом. Большую часть времени они работают в кафе.

— Покажите мне где, — сказала Шарлотта, когда кабриолет повернул на мост Сент-Мишель. — Мне бы хотелось увидеть это место.

— Так вот чего вы хотите! — его голос неожиданно зазвучал жестко.

— Вы предпочитаете отказать мне в просьбе? — мило улыбнулась Шарлотта.

— Очень хорошо, — коротко ответил Дельбрез. Он высунулся, чтобы поговорить с возницей; кабриолет пересек старую мощеную площадь и повернул на темную узкую улицу.

— Должно быть, где-то здесь… Вот этот дом или следующий, я не уверен, какой именно… — сказал Дельбрез, указывая рукой на обветшалые старые дома.

Высунувшись в окно, Шарлотта увидела свет в окне мансарды.

— Может быть, этот?

— Может быть.

Она холодно посмотрела на него.

— Я пойду туда.

— Да, — сказал он. — Я это предвидел.

Его лицо ничего не выражало, лишь рот исказила кривая усмешка.

— Я должна увидеть месье Бека, — объяснила она.

— Конечно. — Его глаза насмешливо блеснули.

Его терзала не столько ревность, сколько сожаление о зря потраченных в тот вечер усилиях. Дельбрез не любил, когда женщины ставили его в глупое положение. И тогда насмешкой можно было сильно его ранить. В тот момент Дельбрез почувствовал себя словно выставленным на посмешище.

— Очень хорошо, — с нескрываемой горечью сказал он. — Бегите, моя милая, и позвольте ему поцеловать вас. Но в следующий раз выбирайте себе другого проводника.

— Вот те на! — легко отпарировала она и пораженная такой вульгарностью добавила: — Куда же делось ваше хваленое бесстрастие?

— Ну и дурака вы из меня сделали, — взорвался Дельбрез. — Но, осмелюсь сказать, это будет для меня уроком. Ну, чего же вы ждете? Ваш калека будет счастлив видеть вас. Желаю приятно провести время и думать обо мне.

— Не подождете ли вы меня? — вдруг сказала она, положив ладонь на его руку.

Дельбрез гадко улыбнулся.

— Неужели вы не боитесь, что я потребую плату за ожидание? — спросил он с грубой иронией.

Его зубы бело блеснули под тонкими усами. Он привлекателен, подумала она, и даже очень. Она знала, что, когда она вернется, он приложит все усилия, чтобы провести с ней ночь, и ей будет нелегко избежать этого. Но она не боялась рискнуть, ибо была уверена, что найдет выход. Она не боялась потому, что его обаяние не имело над ней власти.

— Тогда идите, — коротко сказал он. — И не задерживайтесь. Ненавижу ждать женщин.

Он зажег сигару и наблюдал, как она на мгновение задержалась на тротуаре перед облупившейся дверью. Он был слишком игрок, чтобы так легко сдаться.

Шарлотта толкнула тяжелую дверь и скользнула в узкий грязный проход, освещенный единственным мерцающим газовым фонарем. При виде замусоренной лестницы она чуть не повернула обратно, однако начала подниматься, опасаясь, что за освещенным окном совсем не обязательно находится редакция газеты Тома. Но ей хотелось проверить. В случае ошибки она могла бы придумать какое-то извинение.

На старой обшарпанной лестнице было темно и стоял прогорклый запах кухни. Взбираясь, Шарлотта придерживалась одной рукой за грязные перила.

«Должно быть, я сумасшедшая, — подумала она, — что так бегаю за мужчиной, ищу его в темном старом доме посреди ночи». Но желание увидеть Тома было настолько горячим, что все окружающее перестало иметь значение: она думала только о предстоящей встрече. Шарлотта никогда не была способна сопротивляться собственным сильным желаниям. Ни сама жизнь, ни вдовство или просто тревога не смогли излечить ее от детского стремления к немедленному удовлетворению своих желаний.

Она не помнила, как дошла до верха этой мрачной лестницы, но в конце концов она очутилась на уровне мансарды, где газовая лампа, висящая рядом с разбитым окном, бросала тонкий луч света. Все двери были одинаково узкими и грязными, и все были закрыты.

Именно в тот момент Тома, работавшему в комнате, показалось, что пришел Шапталь, и он открыл дверь.

Прямо перед ним была Шарлотта.

Они стояли совершенно неподвижно, глядя друг на друга.

Шарлотта не решалась шагнуть вперед. После ее долгого восхождения по лестнице, когда она нашла его наконец стоящим именно в таком состоянии, как и ожидала, она, казалось, потеряла дар речи. Не могла даже посмотреть на него. Между тем его лицо превратилось в какую-то застывшую маску. Он даже не попытался сказать что-нибудь или улыбнуться.

Все прежние сомнения Шарлотты относительно причин его бегства из кафе вернулись к ней. Ее охватила паника. Она безуспешно старалась найти слова, которые вернули бы их к прежним дружеским отношениям. С ужасом глядела она на Тома, а он все с той же неприязнью смотрел на нее. Перед возвращением в офис он выпил вина.

— Тома… — наконец пробормотала она, так слабо, что он скорее догадался, чем услышал, как она произнесла его имя. — Тома, — снова сказала она, силясь не обращать внимания на его ужасный взгляд. — Я узнала ваш адрес у Дельбреза. Я… я увидела свет и поднялась… под влиянием момента.

— Вам не стоило беспокоиться, — проскрежетал Тома.

— Я хотела увидеть вас, Тома… Я хотела… Вы ушли так быстро, только что, в «Мабиле»…

— Мне нечего сказать вам.

Было так глупо стоять на продуваемой насквозь лестничной площадке и обмениваться недружелюбными словами. Тома не пригласил ее в комнату. Напротив, он, казалось, всеми средствами старался преградить ей путь. Шарлотта пыталась отыскать хоть какую-нибудь причину его враждебности. Последний раз они расстались не врагами.

— Тома, почему? Почему вы такой? Вы так суровы. Разве вы не были когда-то моим другом?

— Когда-то, возможно, был, — сказал он, — но времена изменились.

— Почему? Что я сделала?

Она не могла смириться с тем, что он отказывается от нее. Тома был ее другом, а дружба не переходит в свою противоположность. Какой-то след уважения всегда остается.

Постепенно она начала терять терпение. Тома смотрел на нее почти с отвращением, явно желая, чтобы она исчезла. Но она была здесь и требовала объяснений, в то время как он, Тома, по ее вине только что пережил одни из худших в своей жизни минут. Он считал ее ответственной за все — и за его ревность, и за горькое убеждение, что вся его жизнь была неудачей.

Она шагнула к нему:

— Тома, скажите мне, почему?

— Не будьте такой скучной, моя дорогая. Почему? Всегда почему. Вы не ребенок, и мне нечего сказать вам. Я не хочу вас видеть, вот и все. Этого вам достаточно?

Она недоверчиво уставилась на него.

— Ладно, идите к дьяволу, — грубо добавил он. — Неужели вы не видите, что становитесь смешной?

Она по-прежнему не двинулась и стояла, выпрямившись в полный рост. Он угрожающе двинулся к ней.

— Вы понимаете?

— Вы ревнуете? — выдохнула она. — Ревнуете, потому что я была в кафе с Дельбрезом.

— Мне жаль разочаровывать вас, но мне наплевать, с кем вы ходите, моя милая. А теперь бегите к своему замечательному поклоннику и оставьте меня в покое.

Теперь она должна была уйти, но не могла. Она думала о темной лестнице, по которой должна была спускаться одна, оскорбленная до смерти. Она знала, что сама не сможет двинуться с места. Она униженно стояла, зная, что с каждой секундой он презирает ее все сильнее.

— Я пришла… пришла к вам… к вам, Тома, потому что вы когда-то поклялись мне в вечной дружбе.

Она говорила с каким-то горьким отчаянием, вдруг осознав, что то, за чем она пришла, было гораздо больше того, о чем она осмеливалась сказать.

— Вы пришли, чтобы увидеть меня? Но теперь вы увидели меня, так что, надеюсь, удовлетворены. Вы любите меня! Вы думаете, я добрый и обаятельный. Я даже скажу, вы находите меня привлекательным. Ну что же, все понятно, теперь уходите.

Он рассерженно двинулся к ней, но, хотя Шарлотта была напугана, она осталась на месте. Его синие глаза были так близко, что она могла разглядеть темные зрачки. Она видела, что он не выбрит. Их глаза встретились, и словно какая-то мистическая сила притянула их друг к другу. Вопреки самим себе, вопреки всей своей лжи.

— Тома! — Шарлотта слабо застонала.

— Уходите, — повторил он. — У меня ничего нет для вас. Идите назад к своему любовнику. Мне кажется, он ждет внизу.

— Он не мой любовник, — яростно сказала она, — но может стать им, если вы настаиваете.

— Почему нет?

Они поглядели друг на друга. Лицо Шарлотты было смертельно бледным.

— Если я снова сяду с ним в кабриолет, — сказала она, — он попытается увезти меня к себе домой. Я могу поехать. Я поеду. Мне нечего терять. Я поеду с ним. Тома, вы этого хотите?

— Не ждите, что я поверю в то, будто вы дожидались моего разрешения.

— Вы этого хотите? — снова сказала она со страшным спокойствием.

Тома отступил назад и начал смеяться.

— Продолжайте, — сказал он. — Идите обратно к своему пижону и оставьте меня в покое. Я потерял уже достаточно времени.

Он стоял на площадке, слегка раскачиваясь. Его голова гудела, как наковальня. Выпитое им спиртное, должно быть, было просто отравой. Заметив оцинкованную раковину рядом на стене Тома поднял ковш с солоноватой водой и намеренно опрокинул его себе на голову.

Он вытер лицо платком. Шарлотта все еще стояла позади. Ее присутствие привело его в ярость. Тома вызывающе встал перед испачканной раковиной и сделал вид, будто готовится помочиться в нее.

— Что вы теперь скажете? — Ее присутствие причиняло ему физическую боль. — Ради Бога, уйдете вы или нет? Или вы наслаждаетесь этим зрелищем?

Он хрипло рассмеялся, презрительно дразня ее своим пренебрежением к условностям. Он был мужчиной, высшим существом, способным мочиться прямо перед лицом всех других созданий. Молчание позади него затягивалось. Наконец Тома услышал, как застучали легкие шаги Шарлотты, спускающейся вниз по лестнице.

Долгое время звук ее шагов отдавался эхом в старом доме. Тома прошел обратно в комнату и лег на стол, оставив дверь открытой.

Она ушла.

Теперь он не был пьян, он был абсолютно трезв и сознавал, что он разрушил. Любовь, выросшую несмотря ни на что за последние месяцы, он раздавил своим каблуком и швырнул ей в лицо. Это был жалкий конец, без всякого величия, с одним только казарменным юмором, таким же низким и вульгарным, каким выглядел он сам. Тома испытывал отвращение к самому себе.

Он больше не был пьян. С каждой секундой он все более сознавал, что наделал. Он бросил Шарлотту в объятия Дельбреза. Возможно, она еще не стала его любовницей, но сегодня станет, и по его собственной вине.

Тома быстро вскочил на ноги, прижался лбом к холодному оконному стеклу. Почему ему хотелось разрушить и осквернить все, что было между ними? Он знал, что причиной была трусость. У него больше не было сил смотреть любви в лицо. Было бы в тысячу раз лучше, если бы он за эти прошедшие недели решился пойти к ней и осмелился любить ее, жить с ней, наконец. Но он боялся. И не предполагаемая верность по отношению к Мари удерживала его, он знал это теперь, а боязнь страданий.

У него больше не было иллюзий. Он посмотрел на себя со стороны и понял, что слабость, как и храбрость, может привести к тому, что мужчина отвергнет любовь. Он был слишком слабым, чтобы противостоять жизни. Он вовсе не был героем. Он просто сдался.

Шарлотта пришла в эту мансарду посреди ночи, чтобы найти его. Это был сумасшедший, нелепый поступок, женский порыв. Она пришла, чтобы напомнить ему об их дружбе и о том, что он когда-то поклялся ей в вечной привязанности. Но и тут он лгал. Он никогда не был ее другом. Он был ее любовником однажды, и он не забыл этого. Кабриолет с Дельбрезом, должно быть, отъезжал в этот момент. Он вообразил, как Шарлотта сидит рядом с Дельбрезом.

Дверь позади него мягко открылась, и вошел Шапталь. Тома не слышал, как он поднимался по лестнице.

— Ах, вот вы где! Боже мой, что здесь за пекло. Вы пили. Что с вами? Вы выглядите ужасно.

Толстяк открыл окно, затем поставил на стол дымящийся кофейник и вручил Тома стакан.

— В чем дело? — снова спросил Шапталь. — Вы выглядите страшнее смерти.

— Со мною? Ничего, — наконец ответил Тома.

Шапталь на мгновение остановился, обжегшись кофе, потом заметил:

— Кстати, я встретил у входа хорошенькую женщину; это была, конечно, мадам Флоке?

Тома молчал.

— Она приходила к вам?

Тома кивнул.

— Ну что же, вы вели себя просто замечательно! Вы могли хотя бы проводить ее. Позволить женщине уйти совершенно одной среди ночи, да еще именно сегодня…

— Не стоит беспокоиться, — медленно проговорил Тома. — У нее был провожатый. Этот мерзавец Дельбрез ждал ее на улице в кабриолете.

— Не думаю, — сказал Шапталь. — Там не было никакого экипажа, и могу сказать вам, у мадам Флоке, когда она шла к площади, был очень неуверенный вид.

— Он, должно быть, ждал ее дальше.

— Едва ли. Я не видел ни одного кабриолета, когда подходил.

— Тогда забудьте об этом, — сказал Тома, пытаясь совладать с растущим раздражением. — Она достаточно взрослая, чтобы знать, что делает.

Шапталь сразу же оставил эту тему и начал рассказывать о стычках, которые он наблюдал на бульваре.

— Полицейские в штатском получили приказ спровоцировать беспорядки, — сказал Шапталь с тревогой. — Уже было несколько инцидентов около избирательного участка. Они выдают себя за республиканцев и подстрекают к восстанию.

Он поднялся и встал, прислушиваясь, у открытого окна.

— Вы слышите этот шум? Когда я вышел из ресторана, то заметил на бульваре несколько отвратительных компаний. Если это фараоны в штатском, быть беде. Они спровоцируют толпу.

Он повернулся, чтобы посмотреть на Тома.

— Серьезно, вы должны попытаться догнать эту молодую женщину. Было бы в высшей степени неразумно, если не сказать дико, отпустить ее одну.

Тома не ответил, но слова Шапталя задели его. Он действительно думал, что Дельбрез ждал ее чуть дальше, но теперь понял, что снова обманывает себя. По той или иной причине Дельбрез, вероятно, уехал, и Шарлотта оказалась глубокой ночью одна на пустых улицах.

Шум снаружи усиливался. Все еще не желая воспринимать ситуацию всерьез, он начинал все же чувствовать серьезное беспокойство.

Резкие крики донеслись с бульвара.

— Очень хорошо, — сказал Шапталь. — Если вы не хотите, я пойду сам. Я никогда не простил бы себе, если бы что-нибудь случилось с этой маленькой женщиной.

Он вышел из комнаты. Тома по-прежнему не двигался, он стоял у окна, прислушиваясь к реву толпы.

«Этот дурак Шапталь, — подумал он, — изображает Дон Кихота. Ему понадобится целых десять минут, чтобы спуститься вниз. Маленькую дурочку могут разрезать на куски несколько раз, прежде чем он доберется до нее. Если ее уже не изнасиловали. Или не убили. Тома! Это может случиться, ты знаешь. Все возможно, когда хулиганы распояшутся».

Тома ринулся к двери и с головокружительной скоростью слетел вниз по темным ступенькам. Оказавшись на улице, он побежал.

Он добрался до бульвара, так и не увидев Шарлотты. Дальше, рядом с развалинами Клюни, были смутно видны темная масса людей и огни. Тома направился туда, держась противоположной стороны улицы.

Приблизившись он увидел, что толпа перевернула кабриолет, который лежал поперек дороги. Вокруг двигались тени, и какой-то человек с фонарем попытался преградить Тома дорогу. Это бы плотный мужчина в одежде рабочего, но его блуза была слишком новой, а воротник слишком чистым.

— Сколько вам платят за то, что вы подстрекаете к беспорядкам? — прошипел Тома ему в лицо.

Парень попытался ударить его в живот, но Тома увернулся и побежал с криком «Предатели! Провокаторы!».

Перед ним на тротуаре дрались люди. Четыре или пять человек молотили друг друга руками и ногами. Они скатились в сточную канаву. Какая-то девушка с дикими глазами и упавшими на лицо волосами с ужасом глядела на них, придерживая разорванные остатки своего кринолина.

Тома схватил ее за руку.

— Идите домой сейчас же, — сказал он. — Не оставайтесь здесь, вас убьют.

Она повернула к нему бледное, ошеломленное лицо.

— Где вы живете? — спросил ее Тома.

Девушка неопределенным жестом указала куда-то за бульвар.

— Тогда идите домой сейчас же, — настаивал Тома, встряхивая ее за плечо. — Неужели вы не можете понять, что я говорю? Вы хотите, чтобы вас убили?

— Я должна подождать Леона, — беспомощно сказала она. — Он дерется из-за меня.

Она указала на мужественную фигуру в центре этого клубка из рук и ног.

— А, идите к дьяволу, — раздраженно выругался Тома.

Он пошел дальше. В дальнем конце бульвара ему встретилась другая группа, состоявшая из студентов, возвращавшихся вместе со своими девушками из танцевального зала Булье.

Светловолосый юноша подошел к Тома.

— Что происходит, месье? — спросил он. — Кажется, там, на улице Эколь, баррикада?

— Не ходите туда, — сказал Тома. — Более чем вероятно, что это дело рук платных полицейских провокаторов.

Он пошел дальше, но обернулся и увидел, как студенты, несмотря на его предупреждение, нырнули в боковую улицу.

— Дураки, — подумал Тома. — Не могут пройти мимо схватки. Идиоты, добьются того, что их убьют.

Он заторопился и прошел дальше вперед, несмотря на препятствия. Затем он увидел Шарлотту.

В несколько прыжков он нагнал ее; она обернулась, слабо вскрикнув:

— Вы!

С облегчением, к которому примешивалось изумление, он убедился, что Шарлотта невредима, даже без слез на лице. Он недоумевал, как ей удалось так спокойно пройти по бурлящему бульвару: у нее был такой вид, будто она возвращалась домой из церкви. Но время для вопросов было неподходящее. Она была цела и невредима, и он вздохнул с облегчением. Он был недалек от того, чтобы засмеяться.

Тома властно взял ее за руку, совершенно забыв, что десять минут назад оскорблял ее.

— Пойдемте, — сказал он.

Шарлотта яростно пыталась освободиться:

— Отпустите меня!

Даже в темноте он смог заметить выражение ужаса на ее лице. Это пристыдило его, и он сказал более мягко, однако не отпуская ее:

— Не упрямьтесь. Мой друг Шапталь видел, как вы ушли пешком. Я прошел весь этот путь по бульвару, чтобы удостовериться, не случилось ли чего с вами. Теперь я позабочусь о том, чтобы и дальше ничего не случилось.

Шарлотта по-прежнему с диким выражением лица смотрела на него. Она снова потребовала, чтобы он отпустил ее, не в силах сдержать рыданий в голосе.

Когда она вышла из редакции Тома и поняла, что Дельбрез уехал, не дожидаясь ее, она отправилась одна и прошла весь путь от улицы Сент-Андре-дез-Арт. Ее самолюбию была нанесена нестерпимая рана, в голове гудело, как от похоронного звона. Тома разрушил ее уверенность в себе, ее жизненную веру, лучшую ее часть, и она поклялась, что никогда не простит его. Она шла по бульвару, словно в забытьи, безразличная к тому, что может с ней случиться.

Как большинство мужчин, Тома быстро забывал раны, нанесенные другим, тем более быстро, что он сознавал грубость и несправедливость своего поступка. Кроме того, он совершенно искренне считал, что его нынешнее беспокойство за Шарлотту искупало его вину.

— Пойдемте же, — сказал он сердито.

Шарлотта судорожно попыталась освободиться, холодно заявив, что не нуждается в его помощи.

— Вас могли убить или серьезно ранить, — сказал он, пытаясь сохранить спокойствие. — Я должен проводить вас домой, чтобы убедиться, что вы в безопасности. Я не получил бы никакого удовлетворения от вашей смерти.

— А может быть, я хочу, чтобы меня убили? — горячо сказала она, чувствуя себя несчастной, — Мне кажется, вы воображаете, что я хочу жить. Зачем мне желать этого? Неужели это стоящая жизнь: ничего, кроме работы, забот и мужчин-скотов? О, я чуть не забыла про любовь и дружбу! Великолепная жизнь, о да, конечно…

Она подумала об ожидающей ее заброшенной квартире, о завтрашнем утре, когда снова начнется такая же безотрадная жизнь. Мужество оставило ее.

Тома посмотрел на нее, испытывая неловкость, ему захотелось, чтобы Шарлотта не произносила больше таких слов. Их горечь задела его за живое. Всего минуту назад он верил, что ненавидит ее, так как считал ее счастливой, а сейчас он был ошеломлен, будто только что обнаружил, что его собственное дитя несчастно.

— Пойдемте, — сказал он, увлекая ее за собой.

Она была вынуждена пойти рядом с ним. Тома даже не сознавал, что идет слишком быстро для нее, так что ей приходилось иногда бежать, чтобы успеть за ним. Такими смешными перебежками она и продолжала свой путь рядом с ним по пустынной улице. Собственное положение стало казаться ей унизительным, и Шарлотте захотелось, чтобы Тома оставил ее, а она могла бы лечь на тротуар и умереть. Но Тома продолжал широко шагать по улице, таща ее за собой. Она откинулась назад, как ребенок, волоча ноги по земле и издавая слабые нервные смешки.

Вдруг она остановилась, чтобы завязать шнурок на ботинке. Сначала Тома пытался помочь ей, но она не позволила; ему пришлось встать прямо перед ней и ждать, пока она, присев, завяжет шнурок. Все, что могла видеть в это время Шарлотта, это длинные ноги Тома, уходящие вверх как две крепкие колонны, обтянутые мягкой тканью серых брюк. Ноги загораживали от нее улицу, и она испытала внезапное дикое желание броситься на них, повалить Тома на землю и убежать от него.

Но она ничего не сделала. Трусость или какая-то женская пассивность заставила ее остаться на месте. Она пыталась распалить свою злость, но чувствовала, что она уже убывает, вытесняемая теплым ощущением покорности: ведь он рядом, он не боится ночи.

— Пойдемте же, — скомандовал он, когда ему показалось, что она потратила слишком много времени. Они пошли дальше. Внезапно вдалеке прозвучал выстрел, и наступила ужасная тишина.

Шарлотта прижалась спиной к стене.

— Это далеко, — сказал Тома. — Не бойтесь.

Она неотрывно всматривалась вперед, изучая темноту.

— Должно быть, это не очень плохо — умереть от шальной пули весенней ночью… — сказала она странным голосом. — Пуля в сердце. Всего лишь одно красное отверстие в груди. Как вы думаете, месье Бек? Лучше, чем умереть в своей постели, измученным лихорадкой и болезнью, придавленным постыдными долгами и презрением своих соседей. Смерть Этьена была именно такой. Не слишком славной, не так ли, дорогой Тома? Не такой прекрасной, как смерть за свободу.

Тома почувствовал, как его сердце сжалось, и он снова взял ее за руку, коротко сказав:

— Теперь пойдемте.

Он продолжал вести ее. На улице Месье-ле-Принс было спокойно, все спали. Когда они подошли к дому номер двадцать шесть, Тома заметил мужскую фигуру, которая так сливалась со стеной, что казалась ее частью.

Он напрягся, готовый обороняться, если на них нападут. Фигура отделилась от стены, и Тома с удивлением увидел, что это был студент Фредерик.

Фредерик сидел на тумбе рядом с дверью. Посмотрев на них долгим, пристальным взглядом, он поднялся, распрямил свое долговязое тело и медленно пошел прочь.

Шарлотта остановилась и сделала движение, будто собираясь позвать молодого человека обратно. Но она так и не решилась. Вместо этого Шарлотта быстро шагнула внутрь.

Тома последовал за ней вверх по лестнице. Она быстро открыла свою входную дверь, и он вошел вслед за ней, захлопнул дверь и прислонился к ней, словно для того, чтобы она не могла снова открыть ее и ускользнуть.

— Уходите, — сказала она.

В холле было темно, и она ощупью пошла вдоль стены, чтобы найти лампу и трутницу. Ей не сразу удалось зажечь огонь, и Тома пришлось чиркнуть трутницей по стенке.

В конце концов лампа была зажжена. Шарлотта подняла ее, и неровный свет упал на ее лицо, черты которого были искажены отбрасываемыми лампой тенями. Тома увидел, что оно было усталым и измученным. Ее волосы свисали беспорядочными прядями. Она выглядела почти безобразной. Лицо, казалось, было исчерчено преждевременными морщинами. Вот так она, возможно, будет выглядеть через десять или двадцать лет.

У Тома перехватило дыхание. Может быть, впервые он увидел в ней живую женщину, ранимую, чья ослепительная красота может поблекнуть. Короче, он увидел в ней человеческое существо. Он почувствовал щемящее желание, чтобы она всегда могла быть такой, как сейчас, чтобы ей было не двадцать лет, а за тридцать, как ему самому, и чтобы она была так же, как он, помята жизнью.

— Уходите, — тихо повторила она. — Здесь нет мятежников. Никто не убьет меня.

Но он не мог уйти, оставив у них обоих только чувство горечи.

— Я хочу извиниться, — неуклюже сказал он. — Я очень плохо вел себя по отношению к вам. Вы должны простить меня.

Он не привык извиняться, и ему это не нравилось. Он хотел, чтобы все было быстро забыто, чтобы они могли поговорить о чем-нибудь другом.

Когда она не ответила, он настойчиво добавил:

— Пожалуйста…

Она не хотела прощать его. Прощение ничего не значило. Она хотела напугать его так, как испугалась сама, заставить его страдать — возможно, только это могло стереть кровоточащую память об их неожиданной встрече в том отвратительном коридоре.

— Вы не хотите, — яростно вскричал он, когда она продолжала упрямо молчать. — Неужели вы не можете забыть ту нелепую сцену?

Это было так по-мужски. Этьен тоже, когда был не прав, выходил из себя, если его не прощали достаточно быстро, изо всех сил старался свалить вину на нее и заставить ее чувствовать себя виноватой.

— Я прощаю вас, — сказала она почти нежно. — Я прощаю вас, дорогой мой.

Тома стоял совершенно неподвижно, пожирая ее глазами. Она была более женственна и в тысячу раз менее беззащитна, чем раньше. Теперь вокруг нее была какая-то тайна, сложное и лишающее покоя обаяние человека, который страдал и которого гордость или стыд принудили скрывать свои слезы под улыбкой.

Ее улыбка, когда она наблюдала за ним теперь, уже не была прежней беззаботной девичьей улыбкой, и Тома видел в ней примесь грусти и насмешки, видел вызов и гордость. Какое-то понимание, почти симпатию. Что бы ни случилось с ней теперь в жизни, у нее всегда будет эта улыбка.

Шарлотта сняла свой плащ, положила его на подставку для шляп и теперь стояла в своем слишком открытом платье, беззаботно показывая себя ему. Она носила платье со смелым вырезом на груди с непринужденностью женщины, которая научилась защищаться от мужчин и больше не боится их. Тома почувствовал ревность.

— Кажется, я попросила вас уйти? — снова повторила она, спокойно смотря на него.

Его поведение изменилось, он шагнул к ней.

— Тот студент, — мрачно сказал он, — он ждал снаружи вас?

— Разве вас это касается?

Она говорила со спокойным безразличием, повернувшись к нему спиной, чтобы поставить лампу на маленький столик в гостиной. В ее сердце была пустота. Тома был здесь, а ей теперь было все равно, если он уйдет. Такова жизнь.

Он последовал за ней в гостиную, подошел к окну и смотрел в темноту ночи, пока она зажигала еще одну лампу, стоявшую на каминной полке.

Долгое время они оставались на месте. Шарлотта стояла у камина, наблюдая за Тома. Она могла видеть его массивные плечи и неясные бледные очертания шеи под большой копной вьющихся волос.

Почему она не сделала так, чтобы он ушел? Она знала слова, которые заставили бы его уйти и никогда не возвращаться. Это было так просто. Чувство собственного достоинства призывало ее произнести их — тогда она с Тома была бы в расчете.

Однако она не могла произнести их. Вероятно, она слишком устала.

Тома прислонил голову к оконному стеклу. Он по-прежнему пристально смотрел на небо, и Шарлотте стало интересно, о чем он думает. Затем его плечи дернулись, и, не оборачиваясь, он спросил изменившимся голосом:

— Фредерик — ваш любовник?

Увидев минуту назад там, внизу, студента, он догадался, что тот ждал именно Шарлотту, и понял, что их связывало нечто большее, чем добрососедские отношения. Чем больше он об этом думал, тем сильнее становилась его уверенность. Она причиняла боль. Это было совершенно иначе, чем при мысли о том, что Шарлотта могла быть любовницей Дельбреза. Мысль о предполагаемой ее связи с Дельбрезом уязвляла его в основном потому, что оскорбляла чистоту его чувства. Он ощущал лишь отвращение и злость. Однако связь с Фредериком могла причинить бесконечно большие мучения, так как в этом случае ему трудно было бы найти себе убежище в презрении: ведь любовь между этими двумя была бы только естественной. Возможно, впервые он почувствовал ревность, которая прежде была неизвестна ему.

— Вы нескромны, — безразлично сказала она.

Тома только резко повторил:

— Он ваш любовник?

Выражение его глаз испугало Шарлотту, и она отвела свои глаза от его требовательного взгляда.

— Я не обязана говорить вам.

— Ответьте мне, — попросил он мягко. — Я хочу знать.

Ее смятенный ум попытался найти защиту в нападении.

— Почему я должна отвечать вам? Разве я задаю вам вопросы о вашей жизни, о вашей женитьбе, например?

— Моей женитьбе? — сказал он, чувствуя внезапную острую боль в сердце.

— Разве вы не собирались жениться на Мари? Ведь вы же сами говорили мне об этом.

— Я живу с Мари. Я просто должен жениться на ней, — отрывисто произнес он, остро чувствуя смехотворность такого объяснения, даваемого при подобных обстоятельствах спустя почти год после того, как он поставил Шарлотту в известность о своем предстоящем браке.

— Так возвращайтесь к ней! Что вы делаете в моем доме посреди ночи, если Мари живет с вами? Какое вы имеете право совать нос в мою жизнь, когда сами не свободны?

Она сама не понимала: почему так кричала на него, почему была охвачена этой горячей волной ревности?

— Успокойтесь, — попросил он ее и снова повторил сурово: — Успокойтесь.

Теперь он даже не пытался скрыть свое несчастье. Она бросила ему в лицо те самые вопросы, которые и он сам задавал себе. Это было признание его слабости, его страсти.

Ей по-прежнему хотелось причинить ему боль. Она дрожала от желания сделать ему больно, насладиться видом его страданий. Она хотела увидеть, когда он дрогнет, как долго он сможет терпеть. Неужели он рухнет, он. Тома, которого она всегда считала таким неуязвимым?

Она двинулась к нему, удерживая его взгляд своими мерцающими глазами.

— Вы хотите знать, не правда ли? — сказала она. — Очень хорошо, тогда Фредерик действительно мой любовник. Теперь вы удовлетворены?

Она имела право сказать это, так как в конце концов, это было очень недалеко от истины, и, возможно, именно на следующий день он мог бы стать им. Они были объединены своей юностью, одинаковым одиночеством.

Тома ничего не сказал. Он не знал, верить ли ей, но чувствовал, что у них есть свой мир, в который ему не было доступа. Он мог бы уйти в этот момент, но он очень устал и был настроен решительно: надо любым способом положить конец такому противостоянию. Этот вечер исчерпал его чувства, сломал его гордость, не оставив ничего, кроме робкого и страстного желания обладать ею. Теперь это уже не имело значения, был ли ее любовником Фредерик или кто другой. В любом случае Тома страдал. Он придвинулся к ней очень близко.

— Уходите, — беспомощно прошептала она.

— Не беспокойтесь, я не буду ничего просить, — сказал он. — Оставьте своих любовников себе. Мне все равно. Но давайте проведем эту ночь вместе. — Его рука обвилась вокруг ее талии, крепко сжав ее. — Дайте мне счастье любить вас по крайней мере на несколько часов… Милая, разрешите мне это. Вы тоже этого хотите, я знаю. Вспомните тот день, в моем доме… — Его голос звучал тихо и настойчиво.

Шарлотта отпрянула:

— Нет!

— Не беспокойтесь, вы будете свободны. Я не буду говорить ни о любви, ни о верности. Мы будем встречаться, когда почувствуем желание, когда вы захотите…

Он стал искать ее губы, но она высвободилась.

— Нет! Нет!

— Почему нет? — спросил он.

— Нет! — снова сказала она. — Нет, только не так.

— Почему?

Его глаза изучали ее лицо, с мукой слабой надежды. Он остался, готовый молить ее об этой единственной ночи любви, готовый забыть свое истинно глубокое чувство и разрушить великолепный храм, построенный ими вместе, только для того, чтобы в чувственном удовольствии найти удовлетворение. Несчастный, лишенный иллюзий и мучимый ревностью, он говорил себе, что в ее жизни были и другие мужчины, что нет ничего общего между этой физически красивой женщиной и той духовной красотой, которую он вообразил сам. Несмотря на это, он хотел овладеть ею, может быть, только для того, чтобы суметь потом освободиться от нее, скорее забыть ее. Но почему она так отчаянно отталкивает его?

— Почему? — повторил он. — Я хочу получить ответ.

Она дрожала, в ее глазах стояли слезы.

— Уходите… Я никогда больше не хочу вас видеть, никогда… Вы не любите меня. Вы похожи на всех остальных. Вы не любите меня.

— А вы! Вы меня любите? — Он удерживал ее, пытаясь найти ответ в коричнево-желтой глубине ее глаз. — Вы меня любите?

— Нет, — вскрикнула она, яростно изгибаясь, чтобы вырваться. — Я не люблю вас. И никогда не любила.

Не говоря ни слова он прижал ее к себе, сдавив в кольце своей руки так, что она не могла больше бороться, и губы их слились в долгом поцелуе.

Она все еще слабо сопротивлялась, когда он открыл украшенный тесьмой перед ее платья, расстегнув его до пояса, и его рука нашла мягкую упругую плоть под ним.

Он держал ее прижав к стене, как какую-то безумную летучую мышь, и в то же время нежно ласкал. Щеки Шарлотты были залиты слезами, она умоляла отпустить ее, но Тома был безжалостен.

Он видел, как она побледнела, и его сердце дико забилось. Затем своим ртом он снова нашел ее губы и вдруг почувствовал, что она ответила ему с неожиданной страстью.

Напуганный этой переменой, он оторвался от нее.

— Ты любишь меня? Смотри мне в глаза.

Но она только обняла его снова, нежно называя по имени. Тома вглядывался в ее глаза, будто пытаясь увидеть в их глубине саму ее душу.

— Тома… останься, останься со мной, пожалуйста… я люблю тебя… я люблю тебя…

Это был только шепот, но в ее голосе было такое напряжение, что Тома показалось, что, услышав это, он вырвал из ее сердца драгоценность, слишком дорогую и прекрасную, чтобы подвергать ее действию света.

Шарлотта прижималась к нему с закрытыми глазами, впервые вверяя ему себя этим признанием.

— Останься, о, останься. Я люблю тебя, люблю тебя. Я люблю тебя. О, я так люблю тебя! Не уходи или я умру.

Тогда он отпустил ее и откинулся назад. Его лицо было очень бледным.

«Я сошел с ума, как мог я хотеть лишь только несколько часов любви, без будущего. Я уже не смогу вернуться утром к Мари. Это невозможно».

Он жалел ее всей душой, но он слишком долго ждал и страдал. Уже невозможен был легкий флирт: он должен обладать ею целиком и навсегда. Должен увести ее так далеко, чтобы она уже никогда не смогла оставить его.

Он поднял ее лицо, изучая глаза.

— Послушай. Если я останусь сегодня, то не просто на одну ночь. Из-за тебя, для тебя я буду вынужден причинить боль Мари, которая этого не заслужила. Это будет недостойно с моей стороны, но я брошу ее. Она будет страдать, но я сделаю это ради нашего будущего, но не ради одной ночи. — Прижимая ее к себе, он продолжал: — Ты понимаешь? Если я останусь, то приду снова. Ты будешь моя, и только моя. Подумай хорошенько. Еще есть возможность выбирать. Я не Этьен. Если я отдам тебе всего себя, я не буду мириться с существованием в твоей жизни никого другого. Тебе придется порвать с Дельбрезом, Фредериком. Я отдам тебе свою жизнь, но ты должна быть моей полностью и до конца. Хочешь ли ты этого?

Ее глаза светились, как топазы.

— Если ты попросишь, чтобы я ушел, я сейчас же уйду, но клянусь, на этот раз это будет концом наших маленьких игр. Я никогда не вернусь.

Шарлотта едва понимала, о чем он говорит, ошеломленная счастьем и изнемогающая. Она хотела только одного — чтобы Тома остался.

Невольно она вспомнила те бессчетные ночи, когда она ждала его, не признаваясь себе в этом. Он был сама любовь.

— Останься! — воскликнула она.

Она ожидала, что он прижмет ее крепче и отнесет ее в спальню, но он отступил назад и пристально посмотрел на нее. Затем увлек ее в холл и достал с вешалки ее плащ.

— Надень это.

— Для чего?

Тома уверенно прошел через холл к двери спальни Шарлотты, которая была рядом, и открыл ее. Ничего не изменилось. Все тот же альков, те же пузырьки с лекарствами на столике у кровати.

— Ты ведь не хочешь, чтобы смертное ложе Этьена стало ложем нашей любви. Мы достаточно предавали его, пока он был жив, и я не хочу, чтобы между нами вставал кто-то третий. — Он взял ее за руку. — Идем.

Шарлотта застонала. Она смертельно устала, но Тома вывел ее на улицу.

— Предупреждаю тебя, это маленький, пользующийся дурной славой отель. Совершенно безнравственное место, но он открыт всю ночь. Там найдется для нас комната.

Он шел рядом с ней, поддерживая ее — она валилась с ног от усталости. Пошатываясь, они шли по улицам, пьяные друг от друга и от ощущения неизбывного счастья. Ночь все еще продолжалась, но Тома казалось, что она длится вечность.

Отель находился на небольшой улице. На пороге Шарлотта заколебалась. Дом был старый, и узкая дверь открывалась в длинный коридор, пол которого был устлан растрескавшимися черными и белыми плитками, лежавшими неровными рядами, напоминающими старый беззубый рот. Тома провел Шарлотту в коридор, не обращая внимания на ее невольное сопротивление.

Она растерянно оглядывалась вокруг. Он слегка постучал в окно комнаты, очевидно, служившей чем-то вроде конторки. Через минуту появился лысый человек. Он вылез из смятой постели, край которой можно было увидеть через полуоткрытую дверь.

Тома что-то быстро сказал ему, человек кивнул, взглянув на Шарлотту. Она быстро отвернулась. Человек снял с доски ключ и, тяжело ступая, повел их вверх по лестнице. Тома крепко прижимал к себе Шарлотту, пока они поднимались на второй этаж. Ему хотелось ободрить ее, заставить забыть окружающую обстановку. Самому-то ему было безразлично, где они находятся, главное — побыстрее захлопнуть за собой дверь комнаты.

Ему пришлось дать человеку приличные чаевые, прежде чем тот зашаркал вниз по лестнице, чрезмерно рассыпаясь в благодарностях. Тома закрыл дверь.

Долгое время он стоял у двери, сотрясаемый приступами дрожи, стоило ему только взглянуть на Шарлотту, нервно стоявшую у кровати.

— Любима, — прошептал он.

Она попыталась улыбнуться ему. Сегодня, подумал он, она будет принадлежать ему, Наконец-то наступила эта безумная ночь, после которой не будет пути назад.

Как ненужную оболочку он сбросит с нее остатки ненужного теперь стыда, для того чтобы раскрылся самый лучший на свете цветок — цветок любви. Его охватывал какой-то страх от избытка чувственности, возникающей при мысли, что она будет принадлежать ему. Возможно, в других обстоятельствах он вел бы себя с ней по-другому. Но они были в конце долгой дороги, и он хотел навсегда стереть память о других женщинах, отметить клеймом, что она навеки принадлежит ему.

Боясь оскорбить ее врожденную стыдливость, он хотел ободрить ее, и, когда он смотрел на нее, в глазах его светилась бесконечная нежность. Он улыбнулся ей.

Она почувствовала тепло и покой. Протянула к нему руки, ее сердце переполняла радость, она шептала ласковые слова и была готова к спокойному путешествию в мир наслаждения.

Тома подошел к ней и медленно снял с ее плеч плащ. Затем отошел, чтобы задвинуть шторы, и вернулся к ней. Она по-прежнему стояла посреди комнаты.

Он бросил свою куртку на кровать, привлек ее к себе и своей одной рукой начал расстегивать пуговицы на воротнике ее платья. Затем сказал ей:

— Расстегни. Сними платье.

Она вздрогнула, он дотронулся до ее волос, погладил их теплой, нежной рукой.

— Сделай, как я прошу, — попросил он.

Она хотела, чтобы он погасил свет, но он и не собирался этого делать. В полном замешательстве она повиновалась ему, сняла платье, отбросила его от себя ногой. Тома развязал ее нижнюю юбку.

— Сними ее.

— Нет, Тома. Нет, нет!

Она бросила на постель отчаянный взгляд, словно надеясь скрыться под спасительной защитой простыни, но он заставил ее стоять спокойно, в то время как сам медленно раздевал ее.

Она снова слабым голосом попросила его погасить свет.

— Любовь моя, — пробормотал он и начал рассказывать, как он любит ее.

Его рука нашла верх ее сорочки и стащила ее вниз к талии, затем он тихо опустился перед ней не колени.

Шарлотта стояла перед ним обнаженная, по-детски прося его остановиться и закрывая лицо своими длинными волосами. Она опустилась на колени рядом с ним.

— Я ненавижу тебя, — простонала она, когда он поднял ее. Она все еще вскрикивала, оплакивая свою честь, когда он, крепко прижав ее к себе, гордо и счастливо засмеялся.

— Моя милая маленькая глупышка… моя самая целомудренная лицемерка. Посмотри на меня… не прячь свое лицо. Дай мне увидеть твои глаза, моя любовь, моя маленькая… — Он поднял ее лицо к своему. — Послушай, я не хочу, чтобы ты пряталась от меня, не хочу, чтобы ты испытывала стыд. Любовь проста и чиста. Ты красива. Ты сама красота. Я люблю твое тело. Люблю в тебе все, и я хочу это все, все без исключения.

Он поднял ее своей одной рукой и положил на край большой кровати.

— Я хочу, чтобы ты знала все, — сказал он горячо. — Ничто не запрещено. Ничто не дурно. Это нищие в любви, безобразные и отвергнутые, изобретают всякие проклятия. Я хочу, чтобы ты была свободной женщиной, имеющей смелость любить. — Его рука ласкала изгибы ее тела. — Ты красива, ты знаешь это? — Его голос сломался. — О, я люблю тебя. Будь моя целиком.

Он опустился на колени рядом с ней.

Шарлотта перестала сопротивляться. Она только слабо извивалась, как движущееся под водой растение, когда его горящие губы скользили по ее телу, извлекая из него тайны, о существовании которых она не знала. Его поцелуи заставили ее более полно познать самое себя.

Ее крики оборвались, и она начала произносить его имя страстным шепотом. Обхватив рукой ее тонкую талию, Тома положил Шарлотту поперек кровати. Затем плотно прижал ее и наконец овладел ею.

Их губы встретились, когда он взял ее, сначала мягко, а затем со всей своей силой, подчиняя ее, увлекая ее за собой в бурный восторг страсти.

Она забыла все, прошлое и будущее, детство и друзей, не ощущала ничего, кроме Тома и его тела, слившегося в единое целое с ее телом, отдавая ему себя целиком с болезненной покорностью.

— Тома, Тома…

Они вместе перекатились по кровати, и она все шептала его имя, побежденная им навеки. Они сливались друг с другом, превращаясь в единое целое, распахнув свои души навстречу друг другу.

Им показалось, что они вместе умерли, перестали существовать на земле, что нет ни грязной комнаты, ни убогой кровати. Полные восторга, они уносились в звездное небо, оставляя где-то далеко-далеко тот груз отчаяния, который так долго означал для них саму жизнь.

Тома очнулся первым. Он увидел, что Шарлотта спит, и некоторое время лежал, любуясь ею, ее милой непринужденной позой, придающей прекрасному телу еще большую прелесть.

Но время шло, и он встряхнулся. Нельзя допустить, чтобы эта первая ночь была растрачена на сон, похожий на краткую смерть. Он разбудил ее.

Разбудил ее нежно, шепча, что ночь слишком коротка, итак она началась для них слишком поздно. Его рука снова обнимала ее; они говорили шепотом, как воры, со слабыми вспышками смеха. Дрожа в счастливой лихорадке, слишком усталые и счастливые, они не могли оторваться друг от друга.

Тома был ненасытен, его желание было сильнее, чем когда-либо. Он стал, как безумный, покрывать ее тело поцелуями, словно стремясь утопить ее в наслаждении, заколдовать ее своей исступленной чувственной любовью. Хотя он устал, он чувствовал, как по его телу пробегает трепет гордости, придающей ему новые силы, чтобы преодолевать все доводы рассудка и увлекать ее за собой в это исступление.

Он укладывал ее, отметая прочь все ее запреты, не обращая внимания на протесты, на гладкую спину, и, смеясь, крепко держал, пока пировали его глаза и губы.

Он был ее хозяином и ее рабом, возносил на небеса, как в своих благословенных эротических снах, и возвращал на землю, достигая следующих рубежей блаженства; ему так хотелось, чтобы никогда потом она уже не смогла бы ни жить, ни дышать, ни ходить, не помня о нем.

Он любил ее и должен был заставить полюбить в ответ.

Но даже теперь у нее прорывались последние мучительные приступы целомудрия. Наконец Тома печально спросил, действительно ли она любит его.

Она заплакала. Она умоляла дать ей время, ласкала и целовала его, но он не хотел слушать. Он противостоял ей, требовал ее любви, пока она не попыталась спастись среди смятых простыней. Но он держал ее пленницей между своими сильными бедрами, и наконец она уступила его настойчивости, милой и горькой силе его желания. Она упала назад, сломанная, измученная ужасом и обожанием.

Наконец они заснули на огромной смятой постели, лежа бок о бок, как первые ростки жизни на земле, сплетенные и неподвижные, как две водоросли на дне моря.

Глава восьмая

Наступал рассвет, серый дождливый рассвет. Он наползал на пропитанное влагой небо Парижа, но Тома и Шарлотта не видели его. Они продолжали спать.

Началось утро, а дождь все еще шел. Тома проснулся первым. Он смотрел, как спала Шарлотта, и ему хотелось, чтобы день никогда не начинался: его страшили мысли о будущем.

Шарлотта продолжала безмятежно спать, в то время как он с ужасом пытался представить себе, что их ожидает. Когда она проснулась, он лежал совсем рядом, чтобы ей было спокойнее, и они почти бессознательно потянулись друг к другу, будто оставаясь в спокойном сне. Потом они тихо лежали голова к голове и некоторое время испытывали необычайно радостное для человека состояние, когда он сознает, что совершенно счастлив.

Но это ощущение прошло, и на смену ему пришел страх. Они лежали, безнадежно уставясь вверх, на мрачный потолок.

— Надо идти, — наконец сказал Тома.

Шарлотта только глубоко вздохнула. Оба знали, что волшебство скоро исчезнет.

— Давай, — сказал он.

Ему пришлось буквально вытащить ее из постели и затем оставить ее одну, чтобы она могла совершить поспешный туалет. Она торопливо оделась и пошла искать его, ее платье сидело косо, а волосы были подобраны кое-как. Тома взял ее за руку, и они молча спустились вниз. Оба выглядели бледными и истощенными.

Они отыскали маленький бар, вошли внутрь, заказали кофе и рогалики и молча съели их, продрогшие от промозглой сырости необычно холодного майского утра. Солнце исчезло, и все вокруг стало странно грустным.

Немного восстановив силы, они почувствовали, как к ним вернулось прежнее беспокойство. Шарлотта смотрела на Тома и думала, что же он скажет. Он показался ей каким-то отчужденным, и она еще больше погрустнела, стала такой же печальной и мрачной, как это утро.

Дальняя стена кафе была украшена большим зеркалом в золоченой раме, покрытым отвратительными пятнами и оспинами от влаги. Неожиданно подняв головы, Тома и Шарлотта увидели себя в его отражении: нелепые, жалкие карлики.

Они одновременно повернулись, их глаза встретились. Во взглядах обоих было страдание, рожденное боязнью потерять друг друга, боязнью жизни.

Шарлотта выглядела бледной и изможденной, ее платье имело такой несвежий и измятый вид, как если бы она совершила долгое путешествие в поезде. У Тома были усталые глаза, и отросшая за ночь щетина старила его, но он после событий этой ночи, выглядел лучше, чем она, и, чувствуя это, Шарлотта торопилась уйти.

Она пристально смотрела в окно на проходящий омнибус, набитый людьми. Лошади пошатывались на скользких камнях. В кафе входили люди с незнакомыми лицами, привнося вместе с собой мелкие заботы повседневной жизни. Волна грусти охватила Шарлотту, и она закрыла глаза руками.

Тома сидел лицом к ней на противоположной стороне столика, но теперь он неожиданно поднялся и перешел к ней, чтобы сесть рядом, на истертую плюшевую скамью. Его рука защищающе легла на ее плечи, притягивая ее к нему, и она почувствовала влажный запах его плаща и запах самого Тома, который теперь был не только его, но и ее тоже. Он одновременно и раздражал и успокаивал ее — настолько она была им пресыщена.

Он заставил ее посмотреть на себя, понимая ее грусть и ее страхи.

— Я приду еще, ты ведь хочешь меня, не так ли? Вечером. Жди меня. Не грусти. Я люблю тебя. Не хочу, чтобы ты боялась.

— А Мари? — спросила она.

Тома все время думал о ней, как только они покинули отель. Он печально погладил ее по волосам.

— Пойду навестить ее.

— Сейчас?

— Чем раньше, тем лучше. Она должна знать.

— Да, конечно, — тихо сказала она.

Он подумал о предстоящей неприятной обязанности и крепко сжал руку Шарлотты, чтобы передать силу этой любви, которой Мари должна была быть принесена в жертву.

— Жди меня дома сегодня во второй половине дня. Я приду. Ты ведь знаешь, что я приду?

Из-за Мари он был сдержанным в выражении своей огромной надежды, и множество слов осталось невысказанными.

— Будешь ждать? — только и сказал он, еще настойчивее сжав ее руку.

Шарлотта надула губы и смотрела отсутствующим взглядом. Ей была неприятна мысль, что он должен просить позволения любить ее у другой женщины. Эта мысль ранила ее гордость и вызывала ревность, в чем Шарлотта ни за что не призналась бы себе, и у нее испортилось настроение.

— Я буду ждать, — сказала она. — Но… что, если ты не придешь?

— Ничто не может остановить меня! — сказал он, пытаясь удержать ее взгляд, который она отводила в сторону.

В своем унылом настроении она почти испытывала наслаждение от мысли, что он мог бы ее бросить, не вернуться…

Напористым тоном она спросила:

— А если, предположим, ты не вернешься?

Теперь, при свете утра, она чувствовала себя смущенной, неуверенной и странно нервной.

— Давай заключим соглашение, — сказала она, пытаясь изобразить веселость. — Если ты не придешь, скажем, к восьми часам, я буду знать, что ты не придешь никогда… и я буду считать себя свободной!

Тома взял ее за волосы и повернул лицом к себе, не думая о том, что это могут видеть и другие посетители кафе.

— Ты хочешь быть свободной? — серьезно спросил он.

Неожиданное движение и сильная рука, держащая ее, заставили ее страсть вспыхнуть снова. Она опустила глаза, и Тома увидел, что ее губы мелко задрожали.

— Ты хочешь быть свободной? — сказал он снова грубым шепотом, и, побежденная, она мягко ответила:

— Нет. О, нет!

Он отпустил ее, но продолжал оставаться очень близко к ней, проникая своим взглядом в глубину ее глаз.

— Ты будешь ждать меня? Ты доверяешь мне? Нам? Ты знаешь, что это означает, и не боишься?

Она покачала головой. Ее горло сжалось, и она ощутила острое чувство удовольствия.

— Улыбнись мне, — скомандовал он.

Шарлотта заставила себя расслабить мускулы лица, которые уже застыли в маску. В конце концов она выдавила из себя слабую, дрожащую улыбку.

— Я люблю тебя, — нежно сказал Тома. — Я хотел сказать тебе это еще раз сегодня утром.

Он был вынужден отпустить ее. Он уходил. Посмотрев на себя в зеркало, Шарлотта ужаснулась своему виду. Она выглядела, как поденщица.

Она сделала гримасу.

— Как ты можешь любить меня? — сказала она. — Ты думаешь, что любишь меня, но это не так, это не правда. Во-первых, я уродлива.

— Не будь ребенком, — попросил Тома, чувствуя, что весь он напрягся в ожидании болезненного момента расставания.

— Уходи быстрее, — резко сказала она, все еще глядя в зеркало. — Я всегда терпеть не могла, когда люди уходят.

Он поднялся и стал пересекать зал. Наблюдая за ним в зеркало, она чувствовала странное смущение при виде того, как ее возлюбленный проходит среди других посетителей. Она быстро отметила отсутствие руки, но сразу же отвела взгляд, будто вдруг испугавшись увидеть нечто такое, что могло бы испортить ее воспоминания. Она знала, что это трусость, и поспешно отшвырнула от себя эту мысль.

Чтобы избежать разговоров, на должна была вернуться на улицу Месье-ле-Принс одна. Она шла вдоль улицы, чувствуя себя странно потерянной, неспособной осознать, что эта ночь действительно была. Даже мысль о том, что Тома должен был вскоре прийти к ней, оставила ее почти безразличной.

Она вошла в дом и увидела Анник, которая суетилась по дому, повязав фартук на свою тщедушную фигуру.

Шарлотта уклончиво отвечала на все вопросы и слонялась из комнаты в комнату, как беспокойный путешественник на железнодорожном вокзале. Наконец она укрылась в своем кабинете и заснула на софе. Когда она проснулась, был почти полдень.

Она была голодна. Она снова вернулась к жизни, вырвавшись из того летаргического состояния, в которое ее ввергла любовь. Она была изумлена, обнаружив, что испытывает сильный голод и смертельно устала. В ее сознании вновь возникали и обрастали подробностями воспоминания. Овладевшие ею образы вызывали внезапный румянец на щеках и заставляли погрузиться в неопределенные мечтания.

День подходил к концу, и ей пришло в голову надеть новое платье для Тома. Она одевалась как на праздник; сидя перед зеркалом, Шарлотта любовалась собой и пыталась снова возродить свой прежний облик — облик прекрасной, всеми обожаемой женщины.

Когда она закончила, ей больше нечем было заняться. Имя Тома звучало у нее в голове, словно колокол, и, когда она села ждать его, она чувствовала себя так, будто у нее выросли крылья.

После того как он оставил Шарлотту, Тома решил первым делом поехать в офис, где у него могли возникнуть некоторые трудности в связи с его внезапным исчезновением, которое надо было как-то объяснить остальным, особенно Шапталю. Он купил в киоске номер своей газеты и просмотрел последние результаты выборов, заметив, что оппозиция добилась значительных успехов в столице, хотя по избирательному округу Рошфора результатов еще не было. Провинции, кроме крупных индустриальных городов, все же проголосовали в основном за имперский режим.

Этот частичный успех, и особенно почти что провал именно его кандидата, Рошфора, опровергли прежнее убеждение Тома в том, что произошел перевес республиканских взглядов. Он был не в том настроении, чтобы представить себе даже возможность компромисса.

Он вошел в кафе, где он и его друзья устроили себе штаб-квартиру, с мрачным выражением лица. Шапталь, Дагерран и Поль Бушер приветствовали его возгласами:

— Вот он идет, дезертир!

— Вы змей! Покинуть своих друзей в трудный час!

— Оставьте его в покое. Вы же видите, от него разит запахом дорогих женщин.

— Ну что, Тома, вы видели… последние цифры. Хорошо, а? Гамбетта проскочил с легкостью телеграммы, и все остальные… удар для правительства…

— Вы называете это успехом! — огрызнулся Тома. — Поражение, да, вот что это такое.

Все уставились друг на друга в некотором замешательстве, тогда как Тома разразился мрачной маленькой речью, рисуя угнетающую картину будущего. Он был огорчен и разочарован, как ребенок.

— Но вы же не могли ожидать, что нам удастся все сразу, — бодро сказал Дагерран. — Терпение, старина. Придет день, когда даже самая лучшая их пропаганда не сможет никого убедить.

Тома смерил его испепеляющим взглядом, потом повернулся и скорбно уставился в окно.

— Не трогайте его, — сказал Шапталь. — Он, вероятно, голоден. Официант, принесите месье Беку омлет. У него была трудная ночь.

Это вызвало общий смех, но Тома молча слушал их поддразнивания. Друзья заставили его сесть и съесть омлет, запивая некоторым количеством кларета, и стали ждать, когда на его лице появятся признаки возвращающегося оптимизма.

Он определенно начинал чувствовать себя лучше. Он громко постучал по столу, приказывая принести еще омлет и еще один графин розового вина, к большому удовольствию своих друзей, полностью осведомленных о том, что он был с мадам Флоке. Шапталь видел, как он догнал ее на бульваре предыдущей ночью, и, когда Тома не вернулся, он быстро сделал соответствующие выводы. Шапталь не отличался свободой обращения, и друзья просто забросали Тома вопросами.

Тома сосредоточенно ел, не обращая внимания на их добродушное подшучивание. Затем он поднялся из-за стола.

— Куда же вы?

— Неужели уже покидаете нас?

Тома оглядел всех и положил руку на плечо Шапталя.

— Мне нужно кое-что сделать… кое-что очень важное. Я должен идти. Я приеду в редакцию во второй половине дня.

Ему предстояло сделать неприятный визит на площади Фюрстенберг. Эта мысль вызывала у него тошноту, она преследовала его целый день, и именно этим была вызвала его раздражительность.

Когда он ушел, трое мужчин за столиком молчали.

— Бедняжка Мари, — неожиданно сказал Бушер с нарочитым безразличием.

— Почему вы так говорите?

— Почему? Послушайте, Бек провел эту ночь с женщиной. С очень красивой женщиной. На следующее утро он появляется здесь с таким видом, будто только что похоронил свою мать, и затем снова срывается с места, словно собирается броситься в реку. Поэтому я и говорю: бедняжка Мари. Это будет тяжелым ударом для бедной девушки! Если, конечно, Бек не сохранит их обеих, — заключил Бушер.

— Нет, — сказал задумчиво Дагерран. — Тома не будет делать этого. Он выберет. Он уже выбрал.

Он вспомнил полупризнания Бека у реки в один апрельский вечер, его подавленность, разговор о женщине, которую он любил.

— Ну что же, — бодро сказал Бушер, — кто выпьет со мной за здоровье бедняжки Мари? Ей будет не слишком весело снова вернуться в свою лачугу в поселке Доре после того, как она попробовала лучшей жизни. Со стороны Бека это было в высшей степени опрометчивое решение поселить ее в своем доме. Девушки такого типа очень хороши на вечер или два, и следует быть осторожными и не вытаскивать их из трущоб!

— Поль, — спокойно сказал Шапталь, — у вас нет никакой морали.

— О, что касается морали! — Бушер рассмеялся его маленькое обезьянье лицо исказилось в горькой усмешке. — Что такое мораль, друг мой? Разве это не аморально — вытащить девушку из трущоб и затем, когда она больше не нужна, швырнуть ее обратно?

— Может ли кто-нибудь из нас, — сказал Дагерран, — или любой другой человек похвастать, что мы никогда не наносили кому-то ран, тому кто любил нас, в угоду другому чувству или, еще хуже, просто из-за лени? Любовь жестока, потому что она делает свой выбор и отвергает все, что стоит у нее на пути. Она требует жертв.

— Да, от других людей, — сказал с нажимом Бушер.

— Согласен. Но иногда нужна большая храбрость, чтобы сделать больно тем, кто вас любит. — И он добавил самому себе: — Это самый тяжелый удар для гордости. Это настоящий героизм. Подвергнуться забвению, отказаться от ложного удовлетворения, когда вы знаете, что причиняете страдания, и видеть, как другой человек приходит в себя и снова начинает жить.

— Как громко! — засмеялся над ним Поль. — Вы говорите, как священник. Теперь разрешите мне признаться: я никогда не любил женщину настолько, чтобы приносить такие жертвы, и давайте забудем этот предмет. Давайте выпьем. Мы не собираемся допускать, чтобы день нашей победы был испорчен из-за одной брошенной девушки. В конце концов она будет не первой. — Он поднял свой бокал.

Шапталь откинулся назад на своей скамье.

— Жизнь ужасна, — сказал он.

Никто не смог ничего добавить к этому выводу.

Площадь Фюрстенберг была точно такой же, как накануне, когда Тома ушел отсюда. Он бы не удивился, если бы обнаружил, что она полностью исчезла. Тома приостановился на ступенях своего дома. Он сильно нервничал, с каждой минутой все лучше понимая, какую чудовищную весть он принес Мари.

«Я больше не люблю тебя. Я хочу быть свободным. Ты должна уйти», он не мог сказать так, просто невозможно было произнести эти слова. Они должны были быть смягчены добротой, горькой сладостью жалости. Не столько для того, чтобы защитить ее, сколько для того, чтобы оправдать себя.

Что следует сказать? Нужно ли что-то солгать?

«Мари, я любил тебя и, возможно, все еще люблю. Но ты несчастна. Я вижу это. И, если быть честным, я тоже несчастен. Мы сделали ошибку. Давай расстанемся». Ложь! Он никогда по-настоящему не любил ее. Он взял ее, так как она оказалась под рукой, в пределах досягания его одиночества. Вначале, вспомнил он, именно она отыскала его, именно она хотела близости. Она предложила себя. Он колебался, будто предвидел, что может причинить ей боль. Он хотел жениться на ней вопреки всем советам. Это был своего рода долг, поскольку она ему нравилась и ему казалось, что он обязан это сделать.

Разве мог бы он сказать Мари: «То, что я чувствовал к тебе, было просто дружбой». Она рассмеялась бы ему в лицо. Он заранее был обречен на поражение от ее непобедимого здравого смысла, который становился главным во всем, к чему бы она ни прикасалась, и все придавливал, как тяжелый надгробный камень. Никогда раньше Тома так остро не чувствовал пропасть, которая разделяла их. Эмоциональные тонкости недоступны Мари. Она просто выведет свои собственные заключения, осудит и проклянет его. Он заслужил это, он только отчаянно сожалел, что ему надо было рвать именно с этой женщиной, а не с какой-нибудь другой. С такой женщиной, например, как Жюстина, чей разум, опыт и такт смягчили бы приговор, который не допускал помилования, некоторой долей искусного женского притворства.

Но это была Мари. Тревога усиливалась, и Тома твердо решил быстро пойти и покончить с этим.

В кухне он наткнулся на Леону. Она сказала ему, что Мари ушла за покупками, но она скоро вернется, и эта небольшая отсрочка еще сильнее заставила его нервничать.

— Вы не знаете, куда она могла бы пойти? — спросил он у Леоны.

— Я думаю, она пошла к белошвейке на улицу Сены. Вы знаете, там есть маленькая лавка, где продают еще и шляпки, рядом с булочной.

Тома вышел. На улице Сены никого не оказалось. Мари уже ушла. Он снова пошел домой, чувствуя глухую боль в сердце. Он столкнулся с ней у рыбного прилавка на улице Бюси, где она торговалась с продавцом рыбы.

Мари счастливо вздрогнула:

— Тома, это ты! Откуда ты появился?

Он взял ее за руку, и она позволила ему увести себя прочь, ошеломленная его торопливостью и все еще пытаясь получше уложить свертки в своей корзинке.

— Ты не пришел домой прошлой ночью. Я подумала, что ты, должно быть, работаешь. Я беспокоилась. Я уже почти решила надеть плащ и пойти в редакцию искать тебя. Можешь себе представить, в середине ночи! На кого была бы я похожа, а?

Тома торопил ее, едва отвечая.

— Где ты был? — снова спросила Мари, оглядываясь назад. — Не на улице Сент-Андре-дез-Арт, иначе я бы встретила тебя, когда ты возвращался назад.

— Разве это имеет значение?

Он посмотрел на ее розовое лицо. Ее шляпка сидела криво, и на ней было пышное платье, в котором она всегда выглядела так, будто только что со свадьбы.

— Я собираюсь приготовить рыбу. Ты согласен?

— Мари, — резко сказал он. — Забудь об этом. Может быть, пойдем и поедим в ресторане. Как ты к этому относишься?

Они зашли в небольшое заведение у самой реки. Там было полно народу и очень шумно. Тома стало не по себе. Но все равно они сели за столик.

Люди, сидевшие рядом с ними, наконец ушли. Шум стих. Мари выпила слишком много и громко смеялась.

— Ты ведешь себя очень странно, — с подозрением сказала она. — Что случилось?

— Ничего, Мари, ничего.

Он, должно быть, очень пристально смотрел на нее и, сам того не сознавая, с каждым мгновением все глубже погружался в болезненную апатию.

Он видел круглое лицо, вздернутый нос и большой смеющийся рот, придающий Мари вид дерзкого уличного мальчишки. Ее подвижные черты были освещены смекалкой, которая, казалось, играла под кожей вместе с волной горячей крови.

Тома боялся, что отступит, утонув в охватившей его жалости, но мысль о Шарлотте настойчиво сверлила где-то внутри него. Он знал, что никогда не сможет предать ее.

— Ну же, — сказала наконец Мари, встревоженная его молчанием. — Что случилось? Скажи мне.

Тома сидел, погруженный в свое несчастье. Мари нежно посмотрела на него.

— Бедный Тома, — сказала она мягко. — Ты так устал.

— Нет! — яростно взорвался он. — Нет! Не жалей меня. — Он поднялся, потянув ее за собой с неожиданной жестокостью. — Идем.

Выглянуло солнце, и они пошли вдоль набережной.

— Давай спустимся к воде, — предложила Мари.

Она начала бегать, как ребенок, скользя на камнях мостовой, наклонялась над водой, бросала камни. Тома держался сзади и с горечью наблюдал, заранее зная, как она будет вести себя дальше. Он обнаружил, что осуждает ее, к тому же недобро. Он никогда не любил ее и не имел никакого права давать ей повод думать, что это не так.

— Скажи мне прямо сейчас: действительно ничего не случилось?

Тома стоял и глядел на нее. Над их головами пролетела птица.

— Мы не можем пожениться, — неожиданно сказал он, избегая ее глаз, его взгляд был устремлен на точку, находящуюся далеко по реке. — Не можем, потому что я больше не хочу этого. Я хочу остаться свободным, Мари, и вернуть свободу тебе. Нет, стой, подожди… послушай меня. Ты должна знать… Я видел Шарлотту Флоке. Именно из-за нее я хочу порвать с тобой. Не говори ничего — подожди немного, — я должен сказать тебе правду, как бы тяжела она ни была. Я виноват. Это самая подлая вещь, которую мне когда-либо приходилось делать. Мне стыдно, я ненавижу себя за то, что должен причинить тебе боль, но тем не менее должен это сделать. Потому что ничто, ничто, ты понимаешь, не может заставить меня изменить решение…

При ее первом движении, выражающем отвращение, он схватил ее, принуждая выслушать.

— Я сделаю для тебя все, что смогу, Мари. Я не брошу тебя, не оставлю ни с чем. Я всегда буду твоим другом. Я люблю тебя, как свою сестру. Не смотри на меня так. Я не единственный мужчина на свете. Ты должна забыть меня. Презирать меня. Я не стою твоих страданий. Неужели ты не понимаешь, что я не могу, не могу предать ту, другую. Не смотри на меня с таким ужасом в глазах. Говори со мной, скажи что-нибудь.

— Я знала это, — сказала Мари безо всякого выражения. — Я всегда знала, что однажды ты уйдешь к этой женщине, что она украдет тебя. Лжец, вот ты кто. Лжец!

Она начала плакать с резкими задыхающимися всхлипами, как ребенок.

— Ублюдок! Ублюдок! Ублюдок! Какой же я была дурой, какой слепой, ничего не замечающей дурой. И все это время ты крутил любовь со своей прекрасной дамой. Думал, что замечательно все это устроил, не так ли! Ну что же, возвращайся к своей любовнице, если ты так к ней относишься!

Тома попытался взять ее за руку, однако она мучительно вскрикнула и бросилась бежать от него, оборачиваясь, чтобы выкрикивать брань в выражениях, вынесенных ею из трущобного детства, непристойные, уличные оскорбления.

Тома слушал ее; его лицо было белым, как простыня. Презрение Мари насквозь пронзило его. Выслушивая поток непристойностей, подобранных Бог знает в каких мерзких местах, он горько упрекал себя.

Он пытался дать ей денег, но она взяла их только для того, чтобы тут же швырнуть наземь. Говоря себе, что он не может позволить ей уйти таким образом, он двинулся к ней, надеясь заставить ее прислушаться к голосу рассудка, но она схватила камень и неистово закричала — точно так, как она могла кричать очень давно, маленьким ребенком:

— Не подходи ко мне!

Когда Тома все же шагнул вперед, она швырнула камень, и он в удивлении остановился, чувствуя, как по его виску, там, где ударил камень течет кровь. Мари уронила руку и стояла, глядя на него расширенными от ужаса глазами. Затем она в истерике подбежала и бросилась в его протянутые руки, размазывая по лицу слезы.

— Моя бедная, бедная малышка, — сказал он, — прости меня за то, что я причиняю тебе такую боль.

— Это ты должен меня простить.

Мари вцепилась в него, и он не осмеливался оттолкнуть ее. Они пошли, рука в руке, вдоль Сены.

Шли долго. Тома говорил. Он снова сказал ей все, и на этот раз она, казалось, поняла и приняла сказанное. Ее бунт кончился. Она стала смирной и тихой. Храбрость Тома убывала по мере того, как он повторял те же аргументы.

Часы пробили шесть. Тома подумал о Шарлотте. Она, должно быть, ждет его, ждет, начиная с полудня. Он хотел сорваться и бежать к ней, но не мог.

Он очень устал, устал от попыток убедить Мари. Счастье было ему не по силам. Зачем же пытаться? Почему не остаться с Мари на всю жизнь? Это было бы так просто и покойно, так безнадежно…

Он оглянулся вокруг на тесные трущобы, забитые бурлящей человеческой массой, и ему показалось, что никакие силы не смогли бы даже вытащить его отсюда.

— Тома, — говорила Мари, — может быть ты не пойдешь?.. О, останься со мной. Конечно, мы могли бы быть счастливы? Пойми, вся твоя жизнь здесь, с нами… ты, как слепой…

Тома неожиданно остановился.

— Я ухожу, Мари.

— Нет, нет, подожди! Подожди минуту… — Она взглянула на него. Она плакала. — Дойдем хотя бы до поселка. После этого я отпущу тебя, обещаю. Обещаю, Тома.

Когда они дошли до места, откуда был виден поселок, ею снова овладел страх, она вцепилась в Тома, умоляя его еще о нескольких минутах. Они продолжили свою душераздирающую прогулку. Мари двигалась рядом с ним с пустыми глазами. Он не мог больше говорить. Это затянувшееся прощание было ужасно. Тома чувствовал, что словами ничего не сделать; он уже не знал, что хорошо, что плохо и где правда, а где ложь.

Мари повернула на боковую улочку, и Тома последовал за ней. Он подумал, который мог быть теперь час. Почти стемнело. Они даже не подумали о еде.

На крутой маленькой улочке был танцевальный зал, и через открытые окна была видна прокуренная комната, наполненная танцующими. Тома невольно остановился и заглянул внутрь. Шумом и безвкусным шиком зал напомнил ему бал цеха кожевенников в Ниоре, где он впервые встретил Мари.

Мари тоже остановилась. Они наблюдали за танцами, оба погруженные в свои воспоминания.

— Мари, — умоляюще сказал наконец Тома. — Я должен вернуться.

Она подняла голову, как будто перед ней было видение.

— Она тебе надоест. Ты увидишь. Она выест твое сердце. А я всегда буду здесь. Ты вернешься. Скажи мне, что придешь хотя бы для того, чтобы сказать «привет»? В этом не будет ничего плохого.

— Я приду. Да, я обещаю тебе это, — сказал он устало.

— Мне бы хотелось выпить, Тома, — сказала Мари просящим тоном. — Не купишь ли ты мне хотя бы что-нибудь выпить?

Он не посмел отказать.

Он опаздывал, и это сводило его с ума. Мари все еще висела на нем. Тома бросил на стойку монеты и, когда она выпила, вывел ее на улицу, твердо решив покончить с этим.

— Я отведу тебя домой. Мы не можем продолжать так, Мари.

— Отпусти меня, — сказала она вдруг. — Я хочу идти одна.

Тома понял, что она наконец смирилась. Ее злость ушла, и осталось только достоинство.

— Послушай…

— Ты можешь теперь идти. Не беспокойся, я не буду топиться. Ни один мужчина не стоит этого, даже ты.

И все же ему ненавистна была мысль о том, чтобы оставить ее на пустой улице, зная, что она будет возвращаться одна в этот ужасный поселок Доре.

— Иди, — снова сказала она, — ведь ты любишь другую. Уходи.

Нет, он не хотел оставлять ее таким образом на улице, но не смел вести ее назад к себе домой, даже на одну ночь. Он знал, что утром все начнется сначала. Ни за что на свете не согласился бы он прожить еще один такой день, как этот.

— Иди, — снова сказала Мари.

Теперь она отталкивала, и Тома почувствовал, что она почти рада заставить его уйти.

Все же он заколебался при виде убогой улицы, на которой должен был оставить ее. Он чувствовал, что, отказываясь от Мари, предает свое собственное прошлое, свое собственное детство.

«Хотя бы и так, — секунду размышлял он, — ведь она сама нашла его два года назад. Конечно, он позаботится о том, чтобы у нее были деньги, но даже это не уменьшает его ответственность».

Он страшно устал. Ему было не до жалости.

— До свидания, — сказал он.

Он оставлял за своей спиной бедность и печаль. Он никогда не забудет, какое насилие совершил над собой, чтобы получить право быть свободным, чтобы быть с Шарлоттой. Мари неподвижно стояла и смотрела, как он уходит.

Часы пробили полночь. Шарлотта, стоя у окна, услышала бой и вздрогнула. Тома не пришел. Она ждала его уже не один час. Теперь он уже не придет. Он остался с Мари. Он солгал ей.

Эта ночь счастья была только иллюзией. Любовь оказалась ловушкой.

Она стояла замерзшая как ледышка, отказываясь страдать. Она не должна больше испытывать страдания ни из-за кого. Особенно из-за мужчины. Когда-то она поклялась самой себе в этом и теперь повторила эту клятву.

Потом она услышала, как часы пробили четверть. Она не должна испытывать страдания. Нет, в жизни есть и другие вещи, кроме любви. Она уже взрослая. Она свободна. Она не должна больше никогда плакать.

Она достала свое зеленое платье и начала надевать его. Ее руки дрожали, когда она прибирала свои волосы. Она поедет куда-нибудь. Поедет к Булье и будет танцевать до рассвета.

Какое это имеет значение, если кто-нибудь увидит ее и будет скандал? Она не могла больше испытывать страдания. По крайней мере из-за смерти Этьена или ухода Тома. Ей все равно. Она поедет туда, где должны быть музыка, и танцы, и руки, чтобы поддержать ее, и лица, и шум. Она должна все забыть. У нее больше не должно быть сердца, не должно быть разума. Она должна истратить всю себя в танце, сжечь себя, как в пламени.

Она вздрогнула и заскрежетала зубами. Затем она взяла свою накидку, побежала в холл, открыла дверь и помчалась вниз по лестнице.

Этажом ниже она наткнулась на Тома.

Они стояли лицом к лицу, не говоря ни слова. Лицо Тома было напряженным.

Он взял ее за руку, заставил пойти вместе с ним вверх по ступенькам и захлопнул за собой дверь.

— В это время ночи, — бросила ему Шарлотта, — ты можешь с тем же успехом уйти туда, откуда пришел.

— Ты уходила? Куда ты собиралась идти?

Его глаза наблюдали за ней, неподвижно и бесстрастно.

— Я шла куда-нибудь, дорогой мой, туда, где можно приятно провести время. Я свободна, разве нет? Я не обязана отчитываться перед тобой. Слава Богу, по крайней мере это единственное, что я приобрела, когда овдовела. Право ни перед кем не отчитываться. И, как видишь, я решила не обращать внимания и на то, что будут говорить люди.

Шарлотта изо всех сил старалась, чтобы ее слова звучали холодно и иронично, притворяясь, будто ей все равно, что он все-таки пришел и теперь стоит здесь. Она не желала замечать, насколько он бледен и какой пораженческий имеет вид. Ей казалось ненавистным это человеческое лицо, носившее следы какой-то ужасной внутренней борьбы. Она хотела ненавидеть его бледность, его ввалившиеся щеки, его глаза, наполненные почти осязаемым несчастьем. В этот момент она отвергала его. Он был нелеп, и она не чувствовала ничего, кроме презрения к страданиям, которые он перенес ради нее.

Она вызывающе уставилась на него. Если бы у нее в руке был хлыст, она бы хлестнула его по лицу изо всех своих сил. Она ненавидела его так сильно, что могла бы убить его. Когда он не двинулся, а продолжал вместо этого стоять в жалкой позе человека, потерпевшего поражение, она сказала жестоко:

— Зачем ты так смотришь? Неужели ты хочешь, чтобы я тратила свою жизнь, ожидая тебя, молча страдая в этом мрачном доме? Неужели ты думаешь, что я собираюсь умереть от тоски по тебе?

Ее глаза сверкали яростью.

— Разреши мне сказать тебе одну вещь, — горько добавила она. — Я не собираюсь больше ждать кого-либо или страдать из-за кого-либо. Я не верю в любовь. Любовь не интересует меня.

Массивная и широкоплечая фигура Тома закрывала узкий проход. Он смотрел на нее полузакрытыми глазами, его рот был жестко сжат. Он без слов знал, что творилось в ее сердце, и у него не было никаких сомнений в том, что он никогда не должен позволять ей видеть его слабость, что он всегда должен быть сильнейшим. Он должен быть сильным и безжалостным, потому что только тогда она будет уважать его. Стоит ему показать малейший признак поражения, и она истерзает его душу.

Шарлотта снова засмеялась резким пронзительным смехом, а он шагнул вперед и ударил ее, один и другой раз. Она пошатнулась и отскочила, схватившись рукой за щеку. Тома видел ее глаза, огромные и непонимающие. Не дав ей ни на мгновение опомниться, он схватил ее и сильно прижал к себе и держал так до тех пор, пока не почувствовал, что сломал ее.

Он безжалостно потащил ее по проходу. Шарлотта не пыталась сопротивляться, она покорилась без звука и позволила его сильной руке увлечь себя как гальку, подхваченную приливом. Вся ее мятежная злость и гордость растаяли в жутком пламени наслаждения, которое заставило ее полностью принадлежать ему.

Тома отступил назад и стал внимательно изучать ее лицо, держа ее за поднятые вверх локоны, — как он привык делать, когда хотел, чтобы она посмотрела на него.

— Ты принадлежишь мне, — сказал он ей сурово. — Никогда не забывай этого. Ты не имеешь права сомневаться, как ты это сделала сегодня. Нет права отрицать нашу любовь. Жизнь дала нам ее, что бы она ни повлекла за собой; и я хочу, чтобы ты приняла это, понимаешь? Я хочу, чтобы ты это сделала. Я не позволю тебе погубить наше счастье.

Шарлотта смотрела на него снизу вверх, ее глаза тревожно всматривались в его лицо.

— Я знаю тебя, до глубины твоей обманчивой маленькой души. Ты только выслушай меня. С нами случилось нечто огромное и прекрасное. Нам выпало счастье любви, любви такой, какая достается только немногим. И я говорю тебе, я буду сражаться, чтобы вырвать с корнем все твои глупые понятия о жизни. Не думай, что ты можешь провести со мной ночь, а на следующий день пренебрегать мной.

Его хватка причиняла ей боль, но она не осмеливалась протестовать.

— И еще одно, — неистово продолжал Тома. — Никогда больше не упоминай о Мари. Никогда. Я причинил ей невыносимую боль. И я сделал это ради тебя, ради нас обоих. Мы больше не имеем права не быть счастливыми.

Шарлотта застонала:

— Нет, не оставляй меня снова одну, никогда; когда тебя нет, мне так страшно, так холодно. Держи меня крепче.

Тома тщательно погасил лампу. Его рука снова обвилась вокруг нее в темноте, и наполовину на весу он увлек ее в маленькую заднюю комнату, где была только узкая софа.

Они лежали рядом на большом ковре, затерявшись в раю и в аду, которые сами для себя создали.

Глава девятая

Лето 1869 года осталось в памяти как всеобщий летаргический сон. Люди пытались забыть несчастья, кровопролития и забастовки, которыми были отмечены эти солнечные месяцы, и помнили только радость от наслаждения мирной жизнью.

Июль начался тропической жарой. Под лучами по-африкански жаркого солнца Париж выглядел, как мавританский город, и листья на деревьях в общественных парках преждевременно пожелтели.

В тот вечер жара была особенно невыносимой, и окна дома на улице Месье-ле-Принс были распахнуты. Но это почти не приносило облегчения. Улица, казалось, плавилась между почерневшими стенами домов. Шарлотта распустила свой корсет и шлепала по дому босиком, в одной нижней юбке, пытаясь таким образом немного охладиться.

— Не тратьте эту воду, мадам, — воскликнула Анник, увидев, что ее хозяйка берет кувшин. — Это все, что у нас осталось для завтрака. Кажется, воды не хватает, а разносчик приходил только один раз. Говорят, резервуары пусты и колодцы тоже.

Шарлотта раздраженно пожала плечами. Казалось, девушка испытывает странное удовольствие от ежедневных несчастий, и Шарлотте приходилось тратить время на то, чтобы по кусочкам собирать реальные факты из слухов, которые приносила домой Анник. Она тщетно пыталась избавить девушку от переполнявших ее голову предрассудков, но ужасам Анник не было конца. Она обязательно крестилась при кажущемся возникновении малейшей опасности, причем осеняла себя крестом так быстро, что это было очень похоже на кабалистический ритуал.

Тем не менее была какая-то доля правды в том, что она говорила по поводу нехватки воды. Голубоглазый гигант из Оверни, доставлявший свои бадьи на разные этажи домов, в тот день предлагал воду только один раз.

Шарлотта бесцельно бродила по квартире, наконец вошла в комнату, которую использовала как кабинет, и повалилась на софу. Она намеревалась провести вечер за работой, так как трудилась над новым романом, историей девочки-сиротки, которая оказалась побочной дочерью принца королевской крови. Действие разворачивалось на фоне романтического семнадцатого века, в период правления Людовика Тринадцатого.

Шарлотта села было за стол, вертя в руках карандаш и уставясь на пустой лист бумаги, но потом решила, что подождет до темноты, прежде чем серьезно возьмется за работу. Она любила покой и одиночество вечерних часов. Особенно она оценила их, обнаружив, что, когда бывает отрезана от окружающего мира, ее воображение работает безо всяких усилий, будто под влиянием магического света лампы.

Она думала о Тома. Он обиделся вчера, потому что она не захотела отдать ему этот вечер. Он, казалось, никогда не понимал, что она должна работать, и она считала это проявлением эгоизма и непонимания с его стороны. В конце концов она должна была зарабатывать на жизнь. Шарлотта раздраженно вздохнула, думая о своих постоянных усилиях, направленных на то, чтобы преодолевать жесткость Тома и его погруженность в себя. Она виделась с ним не чаще трех раз в неделю, и когда это происходило, он вел ее куда-нибудь пообедать или же они проводили время у него дома на площади Фюрстенберг. Не могло быть и речи о том, чтобы он мог прийти на улицу Месье-ле-Принс. И без того Шарлотта была вынуждена прибегать к разным ухищрениям, чтобы скрыть свои выходы от соседей. Она слишком хорошо представляла себе, какие кошмарные слухи о ней могли бы вскоре поползти вокруг.

«Какова вдова! Она похоронила не только тело мужа, но и память о нем. Ах, как быстро наставляют человеку рога, стоит только умереть. Вы знаете, выигрывает тот, кто начинает первым».

Шарлотта пыталась писать, но не могла сосредоточиться. На нее наползала депрессия, которая бывала всегда, когда она не могла работать, и Шарлотта попыталась убедить себя, что это от жары.

Слова не приходили, и она все более расстраивалась. Ее воображение умерло; перед ней словно закрылась дверь, ведущая в непостижимый мир, и ей стало страшно при мысли о бесконечных часах напрасных страданий.

Такое состояние она испытывала не раз, и тогда Шарлотта вспоминала об Этьене. Она думала о том, какой пыткой для него было писательское ремесло. На самом деле у него никогда не было настоящих способностей к нему. Каждая его попытка кончалась неудачей, была обречена на провал. Вспоминая о том, что он выстрадал, Шарлотта жалела его от всего сердца.

Она внезапно поднялась и подошла к окну. Это было нервное инстинктивное движение городского жителя, запертого в четырех стенах и подбегающего к окну как бы в поисках свободы и облегчения. Сколько раз уже она прижималась к стеклу, позволявшему видеть лишь маленький квадрат неба, в который она всматривалась, как будто это была земля обетованная.

На мгновение Шарлотту охватило сожаление о том, что она настояла на сохранении за собой этой квартиры, тогда как могла бы постоянно жить с матерью в Жувизи. Ей отчаянно не хватало зелени деревьев и запаха влажной земли.

Вечер все еще не кончался. Она знала, что нужно взять себя в руки и заняться работой. Мысли могли появиться так же неожиданно, как из-за тучи чудесным образом может появиться солнце. В ее распоряжении были еще целые часы. Она была почти счастлива.

Вдруг она услышала шаги снаружи на лестничной площадке. Она прислушалась. Должно быть, Анник заперла входную дверь, так как шаги остановились перед дверью, и раздался звонок. Шарлотта неподвижно сидела, слушая, как Анник быстро побежала к двери. Энергичный, степенный голос заставил ее сердце подпрыгнуть. Это был Тома.

Она услышала, как Анник сказала:

— Мадам в своем кабинете. Сказать ей, что вы здесь?

— Нет, спасибо, не стоит.

Шаги приблизились, послышался легкий стук в дверь, и она почти сразу открылась. Застигнутая врасплох, Шарлотта быстро подняла голову, на мгновение почувствовав досаду. Он же знал, что она не любит, когда он приходит на улицу Месье-ле-Принс; а теперь у нее вечер пропадет. Так постепенно он может захватить всю ее жизнь.

Тома закрыл дверь и стоял, слегка улыбаясь уголком рта.

— Зачем ты пришел? Я же сказала, что хочу поработать! Соседи, наверное, видели тебя!

— Я хотел увидеть тебя. Ты действительно работала?

Он задал вопрос безо всякого интереса, оглядывая комнату в поисках, куда можно сесть.

— Мне нужен был этот вечер, — сказала Шарлотта. Но, несмотря на досаду, она не могла по-настоящему рассердиться на него.

— Ты хочешь сказать, я мешаю тебе?

Он встал. Его огромная фигура казалась неуместной в этой крошечной комнате, рассчитанной на субтильных городских жителей, с самого детства воспитанных городом. Глаза Тома горячо смотрели на нее.

— Нет, не мешаешь. Но пойми, мне же нужен покой для работы.

Это не прозвучало убедительно, особенно если учесть, что за весь вечер она не написала ни слова.

Ей хотелось, чтобы он заговорил о ее романе, поинтересовался его содержанием и, может быть, даже попросил посмотреть рукопись, лежащую в ящике стола. Она бы показала ее ему, с тем же волнением, какое испытывала и раньше при подобных обстоятельствах.

— Неужели тебе действительно необходимо писать, чтобы зарабатывать на жизнь? — резко спросил Тома, садясь или, скорее, проваливаясь в глубине потертой софы.

— Как же еще я могла бы жить? — уязвленная, возразила она.

Она еще раньше сказала ему о своем соглашении с Кенном, о его обещании опубликовать любые романы, которые она напишет.

— Это работа не для женщины, — сердито сказал Тома.

— Ну конечно! И чем же нам следует заниматься?

Раздраженная непониманием Тома, она помимо воли вела себя вызывающе.

— Писательское ремесло — нелегкое занятие, — горячился Тома. — Я знал людей, которых оно в гроб вогнало. Гении и те гибнут от такой работы, не говоря уже о тех, кому явно не хватает гениальности. Те, кто пишет романы с продолжениями, умирают от страха перед завтрашним днем. И ты называешь это профессией: систематически писать, чтобы иметь возможность систематически покупать себе мясо, систематически платить за квартиру, систематически заниматься любовью?..

Он уже не впервые задумывался о том, что Шарлотта зря так изводит себя работой. Он с огорчением замечал, что она теряет цвет лица, часто засыпает стоя и очень опасался, что так она растратит свою молодость и вся ее беззаботная веселость в конце концов покинет ее.

Шарлотта молча насупилась.

— Ты не понимаешь, — сказала она.

Тома раздраженно встал.

— Нет, понимаю. Я знаю, что говорю. Такая жизнь — словно неуловимый блуждающий огонек, который хотя и светит, а его не видно. Ты растратишь на это свое сердце. Думаешь, можешь завоевать весь мир, и лопнешь, как проколотый воздушный шарик.

Он говорил ей это со всей горячностью убежденного в своей правоте человека.

— Никто, никто, ты слышишь, не может быть писателем, если не верит в свой талант и пишет только из-за денег. Его уделом обязательно будут неудачи и страдание.

— Что значит страдание, если результат того стоит? — отпарировала она.

Чувствуя, что с ней несогласны, она стала как чужая; ее глаза были прикованы к картине Габена, висевшей над камином. В этот момент она ощущала мистические узы, связывающие ее с братом, с его творческими мечтами и муками.

Она продолжала:

— Ты так уверен, что у меня нет таланта?

— Если даже он у тебя был, то ты уже его погубила писанием всей этой сентиментальной дребедени.

— Оставь меня одну, — медленно сказала Шарлотта. — Тебе лучше уйти. Мы разговариваем на разных языках.

Она намеренно оборвала разговор, испытывая странное злорадство от сознания, что он ее не понимает, и убеждая себя, что, как только он уйдет, она сядет и будет работать до рассвета, а все остальное не имеет значения.

Вспомнив примитивный сюжет своего романа, она вдруг вспыхнула. Шарлотта не обманывала себя и понимала, что это не большое искусство; это рождало горечь и сожаления.

Она страдала от ломки своего внутреннего, скрытого от глаз посторонних тайного мира, сотканного из надежд и сомнений в своих силах. Она хотела бы холодно отпустить Тома и остаться одной, уверенной в собственном величии, но не могла. Тем более что было ясно — Тома не собирается уходить. Он молча наблюдал за ней, и вдруг она ощутила, как сильно устала от борьбы с самой собой.

— Почему все-таки ты пришел сегодня? — снова бесстрастно спросила она.

— Чтобы увидеть тебя. — Он подошел к ней. — Я хотел увидеть тебя. Я не видел тебя два дня. Ты могла этого не заметить, но я заметил. И я бы не вынес, если бы провел этот вечер один, зная, что ты здесь.

Шарлотта почувствовала, как ее безопасный, разумный маленький мир разлетается на кусочки, уничтожая все ее большие замыслы, которые были минутой раньше.

— Уходи, — сказала она не очень уверенным тоном.

— Заставь меня уйти.

Он подошел очень близко, и их противостояние угасло. Его глаза снова смеялись, но он был напряжен, как зверь перед прыжком.

— Какой ты противный. Это все, о чем ты думаешь. Женщина не может всегда быть… О, ты не любишь меня! Это все, что тебе нужно.

Она почти теряла сознание, когда он наконец коснулся ее своей рукой.

— Это? — насмешливо отозвался он. — «Это» — подходящее слово. И, что самое восхитительное, не правда ли, совершенно незабываемое! Неужели ты не согласна, мое милое замечательное создание? Такое очаровательное маленькое иносказание. Ты не можешь назвать это любовью, правда? Это слово обжигает тебя. Ты скорее скажешь «это». Как «это» похоже на тебя!

Он нежно ласкал ее грудь через легкую муслиновую кофточку. Он не обнимал ее, а только стоял очень близко, слегка касаясь ее своим телом. Шарлотта прислонилась спиной к каминной полке, ощущая внезапную ошеломляющую усталость. Тома привлек ее поближе, медленно прижимая к себе, поглаживая нежную кожу на ее плече. Оба молчали, слушая удары своих бешено колотящихся сердец и прерывистое дыхание. Прислонившись к холодному мраморному камину, Шарлотта слышала резкие, доносящиеся со двора голоса, мяуканье кота и приглушенные звуки улицы. В соседней комнате, через стену, раздался шум, производимый горничной. «Ее можно позвать», — подумала, ища от себя спасения, Шарлотта.

— Анник… — слабо сказала она.

— К дьяволу Анник.

Он по-прежнему был рядом с ней, но так близко, что внезапно в ней проснулось желание, мягкое, но настойчивое и влекущее, как при прикосновении пушистого меха или бархата. Желание лежало между ними как нечто материальное, странное и осязаемое, то чужое, то вторгающееся в самые глубины сердца, когда чувства не начинают пылать. В конце концов именно Шарлотта, измученная долгим приступом дрожи, протянула руки, чтобы привлечь его к себе.

Обращаясь с ней мягко и уверенно, как с необъезженной молодой кобылой, Тома уложил ее на пол, прямо на ковер, на котором они лежали в ту безумную ночь, на второй день их любви. Грубая шерстяная ткань натирала их кожу, когда они слились воедино, но они не чувствовали этого.

О, это бесславное поражение! Еще минуту назад она верила в свою гениальность, а теперь она была заключена в жесткое кольцо мужской руки, упивалась приятным вкусом его рта, не ощущала ничего, кроме наслаждения от того, что они вместе.

Приближался момент, когда он снова должен был удовлетворить ее, должен был царствовать в ней, как главная опора дома, как мировая ось, вокруг которой вращалось ее безумное сердце. Зная это, она ожидала момента освобождения, ждала, чтобы он приколол ее к небесам, как звезду.

Поздней ночью, среди тишины спящего дома они снова пришли в себя. Шарлотта лежала, полностью расслабившись, тогда как Тома перебирал в своем сознании слова, произнесенные ею в порыве любви — робкие, таинственные слова. Помнила ли их она сама? Теперь ее глаза отражали только свет лампы. Он подумал, что сможет взять ее снова, когда захочет, и она никогда не сможет сопротивляться ему. Теперь он знал это. Он был ее властелином, и это чувство должно было бы сделать его счастливым, но почему-то этого не произошло.

Сидя среди разбросанных диванных подушек, Шарлотта дотронулась до его щеки и сказала, что он должен поскорее уйти, пока еще темно и никто не сможет его увидеть. Люди так быстро разносят сплетни.

Тома не ответил. Краем глаза он наблюдал за ней. Он знал, как ценит она престиж благородной вдовы, как стремится сохранить свою репутацию добропорядочной женщины в глазах окружающих. Защищенная вдовьей траурной одеждой и лицемерной скорбью, она создала себе в обществе безопасное положение, недосягаемое доя любопытных глаз, тогда как под маской респектабельности, как двухлетний ребенок, наслаждалась новообретенной свободой.

— Безбрежное величие вашей вдовьей скорби… — пробормотал он.

— Что это такое? — спросила Шарлотта.

— Цитата из Бодлера. Она не была предназначена для тебя.

Она подумала, не смеется ли он над ней.

— Но ты сказал это мне.

— Да. Ты вдова, не так ли, а что до скорбного величия…

Она не знала, как отнестись к его фразе. Что это — ободрение или осуждение?

Он встал и начал одеваться безо всяких комментариев по поводу своего поспешного ухода. Шарлотта выглядела удивленной и обескураженной.

— Останься ненадолго. Тебе нет необходимости так торопиться.

— Спасибо, — сказал он, слегка подталкивая ее ногу кончиками пальцев своей ноги, — но я уже не голоден.

— Ты страшный человек. Ненавижу тебя.

Он одевался, не глядя на нее. Шарлотта не любила, когда он одевался у нее на глазах. Она также не любила, когда ее оставляли одну. Он надел куртку, которая внезапно сделала его чужим для нее, как если бы он облачился в средневековые доспехи; впечатление это только усиливалось оттого, что она по-прежнему лежала обнаженная среди подушек.

Чувствуя себя все более нелепо, Шарлотта огляделась в поисках чего-нибудь, чем можно было бы укрыться. Она обнаружила только старую шаль, в которую и закуталась.

— Таким образом, ты удовлетворена, — вдруг сказал Тома.

— Что ты имеешь в виду?

Он стоял к ней спиной и поправлял перед зеркалом галстук. Он уже торопился, будто в большей степени принадлежит другому миру.

— Этой жизнью, — продолжал он холодно. — Удовлетворена ли ты этой жизнью?

— Но…

Он подошел к ней, и она подтянула под себя ноги из страха, что он может наступить на них своими туфлями. Он уверенно, по-хозяйски взял ее за плечи.

— Я вижу тебя три раза в неделю. Я должен покидать тебя в полночь, потому что ты боишься людской молвы. Я должен приходить, как вор, брать тебя за шиворот и принуждать тебя к любви.

Шаль соскользнула у нее с плеч и пуговицы куртки Тома больно давили на кожу.

— Это не совпадает с моими понятиями о жизни, — горько сказал Тома. — Я хочу жить с тобой вместе. Не терять тебя каждую ночь под каким-нибудь абсурдным предлогом. Я ни во что не ставлю твою работу. Приходи и живи со мной. Я дам тебе деньги. У нас будет жизнь такая, как надо.

— Это несерьезно. Ты знаешь, я не могу.

Она притворялась, что не принимает его предложение всерьез. Он знал заранее все, что она скажет по поводу своей репутации, своей матери, местных консьержек. На кончике языка у него вертелось «Давай поженимся».

Но он знал, что она выдвинет свой траур в качестве непреодолимого препятствия. Она была напугана браком, так как смотрела на него сквозь серый туман своих воспоминаний об Этьене. От брака, как образа жизни, у нее осталась лишь горечь, подобная той, какую иногда оставляет в памяти болезнь, излеченная горькими лекарствами.

— Возьми меня с собой в Жувизи в воскресенье, — неожиданно попросил он.

Она немного подалась назад.

— Пока нет. Подожди. Видишь ли, я должна подготовить мать… Еще слишком рано. Но скоро приедешь, обещаю.

Он терпеть не мог свои одинокие воскресенья, когда она уезжала в Жувизи, и ревновал ко всем, с кем она там проводила время, даже к ее дочери.

— Очень хорошо, — сказал он холодно.

— Ты уходишь? — спросила она, видя, что он двинулся к двери.

— Когда я тебя увижу? — вопрос вырвался у нее помимо ее воли.

— Не знаю. Думаю, в начале следующей недели. В понедельник или вторник…

Его тон был небрежен, безразличен.

— Еще не скоро, — грустно сказала она.

— Почему? У тебя же есть семья, не правда ли?

Шарлотта схватила его за руку.

— Ты не любишь меня, — сказала она печально.

— Разве? Правда?

— Останься со мной…

— Нет, дорогая. Ты не можешь говорить это всерьез. А как же консьержки, соседи?

Минуту он смотрел на нее, розовую и румяную в свете лампы, и горькая улыбка тронула его губы. Затем он пожелал ей спокойной ночи и вышел.

Шарлотта подождала, Пока не раздастся звук закрывающейся двери, потом прислушалась, как захрипела лестница под уверенными шагами Тома. Она стояла посередине комнаты и глядела на свой рабочий стол, который неожиданно перестал что-нибудь значить для нее.

Со времени смерти Этьена у Шарлотты вошло в привычку каждое воскресенье ездить в Жувизи, где жили ее мать, маленькая Элиза и Луиза, которая жила там с тех пор, как тоже овдовела. Несчастный Жан де Бойн умер меньше чем через неделю после заключения их фиктивного брака.

Луиза носила траур, выставляя напоказ свою утрату, и Шарлотта часто сомневалась, оплакивала ли она в действительности Жана де Бойн или Этьена. Шарлотта не могла без неловкости вспоминать о тех уловках, к которым ей пришлось прибегать, чтобы убедить мать в том, что Луиза увлеклась бедным и больным студентом.

Мадам Морель сначала очень горевала о том, что ей своевременно не сообщили о бракосочетании младшей дочери, но в конце концов она дала согласие на нетрадиционный брак, хотя он и разрушал ее понятия о благопристойности. Шарлотта отчаянно лгала, фантазировала, напирая на то, что болезненное состояние Жана не позволяло провести надлежащую церемонию. Мало того, еще пришлось проявить большую изворотливость, чтобы предотвратить приезд мадам Морель на свадьбу.

А для неудачливого Жана де Войн затея со свадьбой оказалась никуда не годной. Освящение брака состоялось в больнице, а гражданская церемония — в городской ратуше, где Фредерик выступал в качестве свидетеля со стороны своего друга. Фактически Луиза выходила замуж за тень, оставшуюся от человека. После свадьбы она постоянно дежурила у постели больного, приносила ему фрукты и вино, Но не прошло и шести дней, как неизлечимый рак унес Жана в могилу.

До самого конца он улыбался и говорил о весне, которую, он это знал, ему уже не суждено было увидеть. В глубине своей холодной души Луиза таила надежду, что Жан поправится, что официальный акт брака волей-неволей возвратит его в мир живых. Но однажды в сумерках вечера, сделав слабый вздох и судорожную попытку вздохнуть, Жан тихо скончался. Лежавший на соседней кровати больной даже не заметил этого. Жан заснул навеки; с рукой на сердце и красными капельками крови на губах. Тело сразу же увезли, и на следующий день печальную весть сообщили Луизе.

Мадам Морель осталась с двумя овдовевшими дочерьми, и тут Луиза наконец призналась, что готовится стать матерью. Сестры были вынуждены прибегнуть к небольшой хитрости, чтобы уменьшить срок беременности, которая якобы наступила после заключения брака. Эта ложь преследовала Луизу и мучила Шарлотту. Поставленная перед лицом двойной трагедии в жизни ее дочерей, мадам Морель держалась храбро. Она была здравомыслящей, хотя и несколько наивной, женщиной, видевшей жизнь других в таком же прямолинейном свете, как свою собственную, поэтому она энергично справлялась с неудачами. Возможно, она не испытывала также слишком сильного раздражения, обнаружив себя снова центральной фигурой в семье. Она думала, что Луиза с ребенком будет жить дома и составит ей компанию. Кроме того, она не строила больших планов ни в отношении бедного больного юноши, за которого Луиза вышла замуж, ни в отношении Этьена, о котором она всегда была не слишком высокого мнения.

В то воскресенье все три женщины рано позавтракали вместе с маленькой Элизой, которой было уже восемнадцать месяцев. Девочка рано научилась ходить и теперь могла ковылять по дому, исследуя новый для нее мир. Она всех очаровала своей живостью, невероятной энергией и огромной фантазией. Шарлотта ее обожала, постоянно брала на руки и ласкала.

Завтрак на веранде прошел довольно вяло. Кроме повседневных бытовых новостей, женщинам нечего было сказать друг другу. Луиза держалась замкнуто и, несмотря на связывающую сестер общую тайну, казалась Шарлотте совершенно чужим человеком.

Позавтракав, Шарлотта решила просто посидеть за столом и подышать воздухом. Она смотрела на Луизу в ее старомодном кринолине и находила ее похожей на огромный кочан капусты. Шарлотта с беспокойством думала о том, как Луизе удалось так сильно себя затянуть, чтобы уменьшить размеры живота. Она ничего не могла с собой поделать, и загадка души Луизы, ее постоянное притворство и скрытность, которые, возможно, кроме пустоты, ничего ни скрывали, мучили ее беспрестанно.

Неожиданно с дорожки донесся звук голосов и сквозь ветки деревьев показались две фигуры. Шарлотта резко выпрямилась в кресле. Ее сердце дико забилось. Это был Тома, он шел с мадам Морель! Как он сюда попал, в дом, в воскресенье? Она должна была догадаться о его планах. Что же теперь она скажет матери и Луизе?

Она сжала зубы и выдавила улыбку, когда ее мать и Тома вышли из-за угла. Затем она спустилась со ступенек, чтобы встретить их, все с той же неподвижной улыбкой на лице.

— Подойди сюда, моя дорогая, — позвала Тереза, — и посмотри, кто пришел навестить нас. Это дорогой месье Бек. Как приятно увидеть его.

Тома сделал официальный поклон, еле скрывая язвительный огонек в глазах. По мере своих сил он играл роль старого друга семьи.

— Только подумай, — продолжала Тереза, — месье Бек навещал своих друзей по соседству и неожиданно вспомнил, что наш дом стоит у самой реки. Нас очень легко найти. Все здесь нас знают…

— Я спросил про вас в кафе, там знали вашу семью. Однако какой приятный старинный дом! А какой вид из сада! Это настоящий рай, мадам Морель…

— Мы имеем его отчасти благодаря вам, месье Бек, — добрая Тереза жеманно улыбнулась. — И, поверьте мне, я этого не забыла. Если бы вы не ссудили тогда нас этими деньгами…

— Очень небольшая услуга… пожалуйста, не упоминайте о ней. Для меня это было удовольствием.

Он разглядывал Шарлотту с плутовским выражением лица, и ее щеки запылали румянцем.

Мадам Морель провела гостя на веранду с беспорядочно стоящими плетеными креслами и парусиновым диваном. По колоннам взбиралась глициния, и дом, сплошь увитый насквозь промокшим диким виноградом, был похож на огромное мохнатое животное. Он был расположен в приятном месте, затененном двумя громадными старыми вязами с бочкообразными стволами и плакучей ивой. Зеленая лужайка, плавно понижаясь, вела от дома вниз, к берегу реки. Редкая живая изгородь скрывала обитателей дома от нескромных взглядов посторонних людей.

Потревоженный нежданным визитом дом оживился. Появилась маленькая Элиза.

— Вы как-то видели Элизу, — с усилием сказала Шарлотта. — С тех пор она очень выросла.

Малышка сквозь свисающие над личиком локоны во все глаза смотрела на однорукого дядю, и сердце Тома радостно подскочило, когда он заметил, как сильно она похожа на свою мать.

— Подойди сюда, — мягко сказал он. — Я не ем маленьких девочек.

А когда мадам Морель отошла, чтобы увести девочку за руку, он добавил вполголоса;

— Я ем только больших.

Шарлотта ударила его ногой под низким столиком и пробормотала:

— Как ты смеешь! Зачем приехал?

— Я хотел посмотреть дом. Я подумал, он будет мой, когда мы поженимся, а у меня неутомимая страсть к собственности.

Тереза вернулась, держа девочку, которая держалась позади нее. Она шлепнулась на землю и, взяв палец в рот, серьезно уставилась на Тома.

— Восхитительная маленькая женщина, — сказал он с улыбкой.

Разговор перешел на Элизу и ее бесчисленные достоинства, которые, по словам бабушки, были почти безупречны. Шарлотта с удовольствием слушала и потихоньку начинала расслабляться. По некоторым размышлениям ей показалось даже забавным, что Тома приехал таким образом. По крайней мере она не будет скучать оставшуюся часть дня, а мадам Морель, кажется, просто наслаждалась его обществом.

Вышла Луиза в своем черном платье, стараясь не обращать на себя внимания. Она достала рукоделие и занялась шитьем, изредка, когда знала, что на нее никто не смотрит, поднимая на Тома свои острые черные глаза.

Все начали ощущать легкое затруднение в разговоре, которое часто следует за первым всеобщим возбуждением при появлении нового гостя, когда с реки донеслись вдруг отчаянные крики.

И хозяева, и гость побежали вниз по дорожке. Раздался крик:

— Человек тонет!

На берегу уже собралась группа людей. Луиза была впереди всех. Она всегда оживлялась, когда случалось несчастье. Ее хроническая неврастения находила разрядку в атмосфере беды.

Несчастный случай произошел немного поодаль, у моста, Тереза Морель оставила Элизу на попечение Люси и побежала туда вместе с Луизой. Тома и Шарлотта спокойно пошли вслед на ними.

Неожиданно они остановились: оказалось у Шарлотты отломился каблук на туфле.

— Подойди сюда, — сказал Тома, — я посмотрю, можно ли прибить.

Они отошли поближе к воде, где росли деревья, и Шарлотта опустилась на траву. Тома поставил каблук на место, прочно прибив его камнем. Она снова надела туфлю, но они по-прежнему сидели, охваченные внезапным нежеланием идти дальше.

Они были наполовину скрыты листьями. Их спутники ушли к самому причалу, где кучка людей суетилась возле утопленника.

— О, мой Бог, — сказала Шарлотта, — ты видел его ноги?

— Не надо было смотреть.

Он притянул Шарлотту к себе, поглаживая ее волосы, и она уткнулась лицом в его куртку. Было очень жарко, воздух был напоен запахом воды и ила. У ног, шелестя галькой, несла свои воды река, и несколько рыбачьих лодок проплывали мимо, влекомые легким ветром, равнодушные к тому, что происходит на берегу.

Трагедия у причала была так некстати в этот чудесный день с его теплыми ароматами, с ветвями нежной зелени и маленькими лодками, плывущими по реке.

Шарлотта подняла голову. На ярком свете стали видны веснушки у нее на носу, в ее глазах стояли слезы.

— Ты плачешь? Не надо плакать.

Она несколько раз всхлипнула и почувствовала облегчение от плача.

— Этот бедняга…

Тома поцеловал ее шею и маленькие завитки волос на теплой коже. Она была подавлена увиденным и к его поцелую осталась равнодушной.

— Ты недовольна тем, что я приехал? — спросил он.

— Нет, уже нет.

Она растянулась на траве. Солнечный свет придавал листве узор леопардовой шкуры. Тома сидел рядом с ней, глядя своими синими глазами в ее глаза.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

Он завороженно смотрел на нее.

— Я люблю тебя, — повторил он.

Шарлотта оглянулась. Он сидел, подобрав под себя ноги, и его пустой рукав падал, как свинцовый отвес. Кудрявая голова делала его похожим на античного воина.

— Посмотри на меня, — сказал он, когда она отвернулась.

Их глаза встретились. Они были одни, отгороженные от мира рекой и почти непроницаемой зеленью, на залитой солнцем крошечной лужайке. И он и она ощущали растущую неловкость.

Шарлотта внезапно сделала ленивое кошачье движение, расправляя тело и разглаживая траву. Тома быстро положил руку ей на плечо.

— Нет, не здесь, — попросила она.

Она попыталась встать, но он быстро схватил ее и прижал к себе.

— Нет, Тома. Здесь же кругом люди. Они могут увидеть нас. И тот бедняга…

Но его губы уже прижались к ее губам, мягко поддразнивая ее, их ноги заскользили по влажной траве, и они упали на траву. Ловким движением ноги Тома оттолкнулся от кочки, и оба они покатились вниз. Кончилось тем, что они лежали рядом среди камышей и серого речного ила, и над их головами бесшумно летали стрекозы.

Он поцеловал ее долгим поцелуем, не обращая внимания на журчащую под их головами воду, и не разрешал ей подняться из их укрытия до тех пор, пока случайно забредшие сюда люди не прошли мимо них по тропинке. Шарлотта отряхнулась, проводя руками по своему платью, как будто только для того, чтобы стряхнуть колючки репейника, а Тома тем временем выбирал травинки из ее волос. Она побежала с пылающим лицом и растрепанными волосами к остальным. Некоторое время Тома наблюдал смеющимися глазами, как она бежала к своей семье, изображая оскорбленную добродетель.

Вечером он отправился на поезд, но не раньше, чем получил приглашение от мадам Морель приехать в следующее воскресенье, и вообще в любое воскресенье, какое ему захочется провести с ними.

Так что в следующее воскресенье утренний поезд вез его вместе с Шарлоттой за город. От станции им пришлось ехать в старом дилижансе, который когда-то ездил до самого Парижа, а теперь использовался только для местных нужд. Они оказались зажатыми между едущей на пикник парижской семьей, вцепившейся в огромные корзины, и возвращающимися с городских рынков фермерами, нарядившимися в черные воскресные костюмы.

Все время путешествия Шарлотта была сильно прижата к Тома, но ему как-то удалось не выдавать себя. Их глаза сияли, когда они сталкивались и расходились при покачивании древнего экипажа. Тома держал руку на ее талии, чтобы она не падала на обширную грудь крупной женщины, из-под складок юбки которой виднелась внушавшая жалость утка со связанными лапками.

Доехав до нужного места, они направились по дорожке, ведущей к маленькому деревянному мостику. Пройдя по нему, они оказались на противоположном берегу реки, где и стоял дом Морелей. От реки поднималась легкая дымка испарений, придававшая пейзажу нежные оттенки акварели.

Мадам Морель поспешила их встретить, бурно выражая удовольствие от вторичного визита Тома. Вышла Люси; она посуетилась вокруг и снова исчезла; затем поковыляла им навстречу маленькая Элиза в порванном платье и с испачканным лицом. Шарлотта крепко прижала ребенка к себе, шепча ласковые слова. Тщательно рассчитав свое появление, на середине лестницы появилась Луиза; в своем черном платье она выглядела, как испанская монахиня.

— Вдова выглядит не слишком плохо, — пробормотал Тома в спину Шарлотте.

В ответ она шлепнула его по руке. Вместе они вышли на веранду, где их ожидали прохладительные напитки. Мадам Морель начала обсуждать предстоявший завтрак. Она спросила Тома, любит ли он курятину, и извинилась, что не может подать к столу ничего, кроме дичи, так как мясник забивает скот раз в неделю, а в такую жару мясо нельзя хранить дольше одного или двух дней.

Завтрак прошел именно так, как и ожидала Шарлотта. Тома взял на себя основное бремя беседы; его пассажи прерывались лишь взрывами смеха мадам Морель. Луиза, так хорошо справлявшаяся с ролью вдовы, перенесшей тяжелый удар, чопорно улыбалась и рассматривала то Тома, с явным подозрением, то Шарлотту, не скрывая неприязни. Она подозревала, что между ними что-то есть, и, поскольку не выносила вида влюбленных людей, вскоре попросила разрешения удалиться на отдых. Шарлотта знала, что сестра едва дождалась возможности уйти, чтобы, оставшись одной, освободиться от тисков корсета.

Затем Элиза не захотела идти спать. Четверть часа ее умоляла Люси, а мадам Морель вовсе потеряла терпение, уговаривая ее. Неугомонная малышка бегала вокруг плетеного кресла, пока не шлепнулась на каменный пол террасы.

— Иди сюда, — сказал Тома. — У меня кое-что есть для тебя.

Из кусочка хлеба он сделал смешного маленького человечка с растопыренными ручками и ножками. Девочка подползла к нему, и он поднял ее к себе на колени.

— Он тебе нравится? Я дам его тебе. Смотри, давай сделаем ему глазки! — Он наколол вилкой дырочки, и Элиза залилась смехом, ерзая от удовольствия по его колену. Она была привлекательна, как котенок, и очень похожа на Шарлотту, хотя лицо у нее было более круглым и смешливым. У девочки был милый маленький носик и пухлый рот, который, казалось, был всегда открыт в смехе. Только ее каштановые волнистые волосы напоминали Этьена.

Тома мгновенно привязался к ребенку. Конечно, отчасти из-за того, что она была похожа на Шарлотту, но еще и потому, что это была уже индивидуальность, с более развитым, чем обычно бывает в этом возрасте, чувством юмора. Ему нравились ее круглое личико с ямочками и красивые золотисто-карие глаза, в которых проказливо поблескивало лукавство. Ему нравилось пухленькое маленькое тельце, мягкое, как у пушистого зверька.

Малышка играла с маленьким хлебным человечком, пока тот не стал совсем черным, и потом заснула на плече Тома. Мадам Морель хотела взять девочку и уложить ее в кроватку, но Тома боялся ее разбудить и продолжал сидеть в плетеном кресле, держа Элизу на коленях.

День был теплым и тихим. Шарлотта куда-то ушла, и некоторое время Тома сидел один со спящим ребенком. Он впервые так держал ребенка и едва осмеливался дышать, рассматривая его с острым интересом.

В конце концов у него затекла рука, и он сам заснул, как ребенок. Вскоре осторожно подошла Люси и сказала, что месье не должен так неудобно сидеть, держа ребенка и не шевелясь. Она ловко взяла малышку и подняла ее своими сильными руками.

— Она немного медленно растет, — сказала Люси. — Ей следовало бы быть потяжелее.

Она стала рассказывать о том, какой маленькой и слабой была малышка, когда она только поступила на службу, и о том, как полезен для Элизы оказался деревенский воздух, хотя она до сих пор плохо ест.

Тома слушал и улыбался. Это была симпатичная девушка, высокая и стройная, с темными глазами на смуглом итальянском лице и с кудрявыми, как овечья шерсть, волосами.

Наконец она ушла с малышкой, которая так и не проснулась. Вернулась Шарлотта и сказала, что ей хочется пойти погулять.

Тома встал и подождал, пока она не взяла свой зонтик от солнца. Она была в розовато-лиловом платье; его черная отделка должна была, по-видимому, напоминать о трауре. Они выбрали тропинку вдоль Сены. Сегодня никто не тонул, и в этот тихий час местность была почти пустынной.

Они прошли вдоль реки и легли под ветвями деревьев у самой воды. Тома пощекотал лицо Шарлотты травинкой, и если бы даже у нее была надежда на внезапные дикие объятия, то она не оправдалась бы. Он сидел, опираясь на ствол дерева, погруженный в дремотное состояние нежности и семейного удовлетворения. Он думал об Элизе.

Они сидели молча, наблюдая за изменчивыми очертаниями облаков, которые, как гордые галеоны, плыли в небе над рекой. Мимо проплыл, раздвигая тростник, рыбак в лодке и остановился поодаль посередине реки, чтобы закинуть удочку. Он казался подвешенным между небом и землей.

Время шло, и Шарлотта стала проявлять беспокойство. Тома, развалившись на траве, казалось, забыл о ней. Впервые она обнаружила у Тома способность забывать о ее существовании, как и о существовании окружающего мира, и погружаться в полное молчание. Он бы слился с природой, ее травой и камнями.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— Ни о чем.

Она знала, что он так скажет. Он не сделал попытки продолжить разговор, и она снова вернулась к своему беспокойству и к своим мыслям.

Безо всякой видимой причины Шарлотта вдруг почувствовала себя очень несчастной. У нее в горле встал комок. Неужели именно так проявляются мужские дружеские чувства? Относился ли он к ней по-настоящему, глубоко уважая ее как личность, или только удовлетворялся своими любовными атаками? Он не захотел узнать, о чем она думает, что она чувствует, он вел себя так, будто она была мебелью или собакой, которую следовало иногда ласкать.

Она хотела говорить, говорить о чем угодно. Она жаждала слов и красивых фраз. Она хотела, чтобы он собрал свои мысли в роскошный букет и осыпал бы всю ее цветами.

Она ненавидела долгие молчаливые вечера с Этьеном и ту стену отчуждения, которая как будто вырастала между ними камень за камнем, порой на долгие часы. «Этьен был дурак, — думала она. — Тома не дурак, но также молчалив. И так будет всегда?» В этот момент она ненавидела его.

— Скажи что-нибудь, — прошептала она неожиданно.

Тома открыл один глаз. Он выглядел неуклюжим и смешным с одной рукой.

— Скажи что-нибудь. Поговори со мной.

Она сидела очень прямо. Ее голос звучал твердо, глаза горели диким блеском.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал тебе, крошка? — спросил он заигрывающе, уже проснувшись и пытаясь схватить ее за коленку.

Она высвободилась, толкнув его пяткой в грудь, и вскочила на ноги. Тома с любопытством наблюдал за ней.

— Ненавижу тебя. Ненавижу всех мужчин, — сказала она сдавленным голосом и бросилась к дороге. Через секунду до Тома дошло, что она уходит. Он с трудом поднялся и пошел следом за ней.

— Что с тобой случилось? Оса укусила?

— Оставь меня. Зачем мне быть с человеком, которому нечего мне сказать? Я ухожу. Если хочешь, можешь оставаться здесь. Так приятно валяться на траве у реки. Оставайся, не беспокойся обо мне.

Полная негодования, она оттолкнула его.

— Очень хорошо, — сказал Тома с каменным лицом, — мы возвращаемся.

Они вернулись домой в напряженном молчании. Он ничего так и не понял. У Шарлотты же слова застряли в горле.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Мария Лоди
Мечта

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая