Ребекка Маккаи

Запретное чтение

Иэн очень расстраивался, если в книгах не было пролога

В этой истории я, пожалуй, главный злодей. Но вообще трудно сказать, даже теперь.

Там, в библиотеке, из всех книг вообще и тех, что о Древнем Египте, детям больше всего нравилась картинка, изображающая проводника в царство мертвых: он взвешивает сердце умершего, проверяя, чтобы оно было не тяжелее птичьего пера, лежащего на другой чаше весов. Ну что ж, пока буду утешаться этой мыслью: в один прекрасный день я узнаю, насколько тяжела моя вина.

Я оставила всех, кого знала. Я нашла себе другую библиотеку, с дубовыми стенами и железными перилами. Это университетская библиотека, и читатели тут заранее знают, что им нужно. Пока я взглядом сканирую выбранные ими книги, они стоят в этом своем кофеиновом тумане и едва меня замечают. Ничего общего с нашей старенькой кирпичной библиотекой с замызганным ковролином, разве что книги все те же: такие же корешки, такие же желтые наклейки с кодом. Я знаю, что там у них у всех внутри. Они шепчут мне со своих полок все, что думают о моем поступке.

Беглецы и похитители выглядывают из книг и признают меня за свою. Они советуют мне поскорее удрать на индейскую территорию[1] и полагают, что мне, как и им, прямая дорога в ад. Они говорят, что никогда в жизни не видели, чтобы кто-нибудь врал лучше меня. А этот-то, развратник-лепидоптерист с верхней полки с указателем «НАБ», сидит, бормочет что-то нечленораздельное и помешивает коктейль из водки с ананасовым соком. Позвольте мне переврать его слова (можете всегда положиться на библиотекаря в отношении подражательности прозы[2]): «Уважаемые присяжные женского и мужеского пола! Экспонат Номер Первый представляет собой то, чему я так завидовала, то, что надеялась исправить. Полюбуйтесь-ка на, эту книжную тюрьму»[3].

До того как все это началось, я как-то сказала Рокки, что однажды рассортирую свои книги по именам главных героев, в алфавитном порядке. И теперь мне ясно, где оказалась бы я сама: Гулл, втиснутая аккурат между Геком и Гумбертом. Но вообще-то эту историю следует разместить под словом «Дрейк» — это фамилия Иэна, мальчика, которого я похитила. Потому что, даже если главный злодей в этой истории не я, героем меня тоже никак не назовешь. Да что там героем — тут вообще не обо мне речь.

1

Книжный час

Каждую пятницу в половине пятого они рассаживались, скрестив ноги, у стеллажа с иллюстрированными книжками на коричневом мохнатом коврике и задумчиво ковырялись в его корке из грязи, блесток и засохшего клея «Элмерс».

У меня было пятеро постоянных слушателей, причем двое из них являлись все семь дней в неделю, если предоставлялась такая возможность. Иэн Дрейк приходил с ветрянкой, со сломанной ногой. Он приходил даже в те дни, когда чтение вслух отменялось, — сидел на своем привычном месте и читал вслух сам себе. А еще каждую неделю появлялось двое-трое новеньких — из тех, чьим родителям понадобилось заняться своими делами. Эти несчастные ерзали и так и эдак, слушая восьмую и девятую главы из книги, которая была им незнакома, и занимали себя тем, что выдергивали нитки из носков и просовывали их себе между зубов как стоматологическую нить.

В ту осень, пять лет назад, мы были на середине «Матильды»[4]. В один из дней на четвертой неделе чтения Иэн на всех парах подлетел ко мне перед самым началом Книжного часа:

— Я сказал маме, что мы опять читаем «Маленький домик в больших лесах»[5]. Думаю, «Матильде» она не слишком обрадовалась бы. Она даже «Фантастическим мистером Фоксом»[6] была недовольна.

Запустив руку в волосы, он убрал со лба челку и с надеждой посмотрел на меня:

— Capisce — понимаете? — спросил он.

Я кивнула и добавила:

— Не стоит напрасно тревожить твою маму.

Мы еще не добрались до той части, где начинается волшебство, но Иэн уже читал эту книжку — тайно, присев на корточки на полу у полки Роальда Даля. Он знал, что там будет дальше.

Он радостно поскакал от меня вдоль полок с биографической литературой, а потом медленно двинулся обратно мимо научных книг, склонив голову набок, чтобы удобнее было читать названия на корешках.

Тут сзади ко мне подошла Лорейн — Лорейн Бест, старший библиотекарь, которая, к счастью, не услышала ни слова из нашего тайного сговора. Она окинула взглядом первых детей, собравшихся на коврике. Иногда по пятницам она спускалась к нам, чтобы улыбнуться и приветливо кивнуть матерям, которые приводят сюда своих детей, будто она имела какое-то отношение к Книжному часу. Будто после того, как однажды она три минуты почитала «Зеленые яйца и ветчину»[7], половина детей не расплакалась, а вторая не подняла руку, чтобы спросить, добрая она колдунья или злая.

Иэн снова исчез, а потом зашагал вдоль стеллажа с историей Америки, касаясь правой рукой каждой книги на верхней полке.

— Он вообще когда-нибудь отсюда уходит? — шепнула мне Лорейн. — Этот гомосексуальный мальчик?

— Ему десять лет! — возмутилась я. — О какой сексуальности тут вообще может идти речь?

— Прости, Люси! Я ничего не имею против этого мальчика, но, что бы ты ни говорила, он — гей.

Она произнесла эти слова с тем же самодовольным видом, с каким мой отец говорил: «Офелия, моя чернокожая секретарша», всякий раз исполняясь гордости за широту своей души.

Иэн был уже в секции художественной литературы, он стоял на цыпочках и тянул с верхней полки большой зеленый том. Что-то детективное: на корешке голубая наклейка с человечком, который смотрит через увеличительное стекло. Иэн уселся на пол и начал читать с самой первой страницы с таким видом, словно в этой книге заключены все тайны мироздания и каждую из них можно разгадать, дочитав до 132-й страницы. В его очках отражался свет люминесцентных ламп — два желтых диска над раскрытой книгой. Он не сдвинулся с места, пока остальные дети не стали усаживаться и Лорейн не нагнулась к нему со словами: «Все тебя ждут». Никто его не ждал — Тони еще даже не снял куртку, — но Иэн поспешил через весь зал к нам, не вставая с пола и не отрывая глаз от страницы, а просто подтягивая себя ногами.

В тот день детей было пятеро, все — мои постоянные слушатели.

— Ну что ж, — начала я, надеясь, что теперь Лорейн наконец удалится. — На чем мы остановились?

— Мисс Транчбулл кричала, потому что они не знали таблицу умножения, — ответила Мелисса.

— И она кричала на мисс Хани.

— Они учились умножать на три.

Иэн громко вздохнул и поднял руку.

— Да, Иэн?

— Все это было две недели назад. А в последний раз мы оставили нашу героиню в тот момент, когда она узнает об успехах мисс Транчбулл в метании молота и о том, какие орудия пыток хранятся у директрисы в кабинете.

— Спасибо, Иэн, — кивнула я, и он в ответ расплылся в улыбке.

Лорейн закатила глаза — то ли в мой адрес, то ли в адрес Иэна — и, пошатываясь на каблуках, направилась обратно к лестнице. Мне почти всегда приходилось обрывать Иэна, но он не возражал. Не знаю даже, что бы такое мне пришлось сделать, чтобы оттолкнуть его от себя — разве спалить дотла всю библиотеку. Я хранила в столе «Истории неудачника из четвертого класса»[8] и тайком подсовывала ему всякий раз, когда он приходил без няни. Почти каждый день на прошлой неделе он после обеда мчался на наш этаж и, задыхаясь от бега, вытягивал шею, чтобы посмотреть, на месте ли книга.

В те дни, когда долгая зима еще не наступила, Иэн напоминал надутый гелием воздушный шарик. Не только смешным голосом, но еще и манерой разговаривать с высоко поднятой головой, глядя куда-то вверх и подпрыгивая на месте, будто ему с трудом удается не оторваться от земли.

(«А предшественники-то у него были?» — спрашивает Гумберт.

Нет. Не было. Прежде я никогда еще не встречала никого, похожего на Иэна.)

Всякий раз, когда не удавалось найти на книжных полках ничего, что бы ему понравилось, он подходил к моему столу, наваливался на него грудью и спрашивал:

— Что же мне почитать?

— «Как прекратить ныть», — отвечала я ему. — Или «Введение в электронный каталог».

Но он-то знал, что я шучу. Он знал, что это мой самый любимый вопрос на свете. И я каждый раз непременно что-нибудь для него подбирала. То «Мифы Древней Греции»[9], то «Колесо на крыше»[10]. Обычно Иэну нравились выбранные мною книжки, а мифы произвели на него такое сильное впечатление, что он потом еще месяца два бредил мифологией.

Лорейн заранее предупредила меня о сложностях с матерью Иэна, и я внимательно следила, чтобы у книг, которые он читает, были безобидные названия и приятные обложки. Ничего устрашающего, никаких «Игр в Египет»[11] и тому подобного. Когда Иэну было восемь лет, он как-то раз пришел к нам вместе с няней и взял «Театральные туфельки»[12]. На следующий день он вернул книгу в библиотеку, потому что ему разрешали читать только «мальчишеские книги».

К счастью, его мать, похоже, не слишком хорошо разбиралась в детской литературе. Поэтому мимо ее радара проскользнули незамеченными «Моя сторона горы»[13] и «Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер, самого запутанного в мире»[14]. Я только потом сообразила, что в обеих книгах рассказывалось о побегах, но, честное слово, тогда мне это и в голову не пришло.

Мы прочитали две главы, и я стала тянуть время до пяти тридцати, когда половина мам будет вприпрыжку спускаться к нам по лестнице в теннисных юбках, а другая — выбираться с младенцами из отдела книжек для самых маленьких.

— Кто в этой книге положительный герой? — спросила я.

Это был простой вопрос. Положительный герой во всех детских книгах — главное действующее лицо. Тут редко можно встретить антигероя или ненадежного рассказчика.

Аарон отвечал так, будто репетировал ответ несколько дней:

— Положительный герой в этой книге вообще-то Матильда, но и мисс Хани тоже, типа, положительный герой, потому что она очень хорошая.

— А кто здесь главный злодей?

— Миссис Кранчибул! — заорала Тесса. — Хоть она и директорша! А директорши обычно хорошие!

— Да, — сказала я. — Пожалуй, ты права.

Отрицательному персонажу совсем не обязательно быть мужчиной в черной маске: дети все равно за версту чуют злодейство. И самые сообразительные понимают, что злодеи бывают разные.

— Ведь главным злодеем может оказаться кто угодно, — продолжила Тесса. — Например, кролик в огороде — тоже злодей!

— А чьи-нибудь родители могут оказаться злодеями? — спросила я. Мне хотелось намекнуть на никчемных, помешанных на телевизоре маме и папе Матильды, которые в книге также исполняли роли антагонистов.

— Ага, — сказал Джейк. — Например, если у твоей мамы есть пистолет.

Это были мудрые, современные дети, и они прекрасно знали: родная мать может запросто оказаться ведьмой, соседский ребенок — преступником. А библиотекарша — воровкой.

Пускай городок, в котором произошло преступление, называется Ганнибал, штат Миссури. (Конечно, существует и реальный Ганнибал — живет себе потихоньку за счет туристов — поклонников Марка Твена и теплоходных прогулок по реке. Я одолжу у него только название.) В Ганнибале, о котором пойдет речь, никакой реки нет, зато через весь город пролегает автомагистраль, и если вы просто проедете мимо и увидите из окна машины только «Макдоналдс», офис корпорации «Ситго», грязь, кукурузные поля, облако автомобильных выхлопов, вам и в голову не придет, что где-то позади всего этого есть обнесенные живой изгородью газоны, школы, над которыми развеваются еще не истрепанные флаги, большие дома в западной части города и дома поменьше — в восточной, а перед каждым из этих домов — гравийная дорожка и новенький блестящий почтовый ящик.

Ну и неподалеку от главной улицы — библиотека, кирпичное здание безнадежной архитектуры семидесятых годов, украшенное транспарантами «Праздника осени» и тремя литыми белками ростом в полчеловека. Белки стояли с высоко поднятыми головами, будто почетный караул у входа в библиотеку и у ящика возврата книг. Прежде чем толкнуть тяжелую входную дверь, любой ребенок норовил непременно дотронуться до каждой белки, смахнуть снег со всех трех хвостов или даже забраться самой высокой на голову. Все дети были уверены, что делают при этом нечто противозаконное. Они кубарем скатывались по лестнице к нам на цокольный этаж, все, как один, с красными щеками. Они проходили мимо моего стола в ярких дутых куртках. Некоторые улыбались мне, некоторые орали во всю глотку: «Здравствуйте!», а некоторые старались на меня вообще не смотреть.

Мне было двадцать шесть, и я значилась старшим библиотекарем детского отдела лишь потому, что не возражала против более длинного рабочего дня, чем у обеих моих сотрудниц Сары-Энн и Айрин, которые были куда старше меня и к работе в библиотеке относились как к волонтерской деятельности — словно они бесплатно трудились в столовой для бездомных.

— Какое счастье, что они уделяют нам время, — говорила Лорейн.

Они и в самом деле иногда проявляли удивительную активность и принимались переустраивать целые залы от пола до потолка.

К тому времени я уже четыре года как окончила университет, снова начала грызть ногти и сократила число своих взрослых друзей до двух. Я жила одна в квартире, которая находилась через два города от Ганнибала. Самая обыкновенная старая дева — библиотекарша.

А вот, для протокола, состав моих генов, указывающий на легкую склонность к преступному поведению, наследственную тягу к побегам и хромосомную предрасположенность к пожизненному самобичеванию.

Черты, унаследованные от отца

• Страсть к густому кофе.

• Две шишки на лбу, по одной над каждым глазом, чуть ниже линии волос. (Не родовая травма, не падение на пол сразу после рождения: медсестры в роддоме растерянно ощупывали мой лоб, а отец показывал им свой, чтобы немного прояснить ситуацию. И если мы с ним не главные злодеи в этой истории, то с чего бы у нас обоих эти семейные рога?)

• Бунтарский нрав, появившийся в нашем роду еще до рождения моего прадеда-большевика.

• Полфамилии: один нью-йоркский судья сократил Гулькинов до Гулл[15], но удачная шутка оказалась недоступна иммигрантскому слуху моего отца, который стоял перед судьей, устало опустив плечи, и действительно больше походил на пустую кожуру, оставшуюся от того человека, которым он был в России.

• Белесые русские волосы, цвета пустоты или чего-то вроде этого.

• Фамильный герб, который отец пронес от самой Москвы на толстом золотом перстне: изображение человека с книгой в одной руке и с отрубленной головой, насаженной на копье, в другой. (Этот представитель рода Гулькиновых, самый знаменитый из всех нас, был ученым и жил в семнадцатом веке, но, услышав зов трубы с полей сражений, забросил книги и отправился защищать не то честь, не то свободу, не то справедливость. Ну и кто завершает наш славный род? Я — библиотекарь-преступница из двадцать первого века.)

• Глубокое русское чувство вины.

Черты, унаследованные от матери

• Американско-еврейское чувство вины глубиной примерно в милю.

Таковы наши место действия и главные действующие лица. Все уютно устроились на мягких пуфиках? Тогда мы, пожалуй, начнем.

(«А куда папа пошел с топором?» — спросила Ферн[16].)

2

Неприятности в городе на Реке[17]

Как-то раз в начале октября, вскоре после обеда, на лестнице, ведущей на наш нижний этаж, появилась женщина: в строгих брюках, туфлях на каблуке и коричневой шелковой блузке. Это безусловно была чья-то мама — школьные учительницы и няни так хорошо не выглядят. Красивая, с рыжими волосами, собранными в конский хвост (причем хвост этот не сужался печально книзу, как у меня, а заканчивался безупречно ровной линией, как настоящий лошадиный). Она положила на стол книгу. Ее серебряные сережки синхронно качнулись. Я видела эту женщину впервые.

— Вы заняты?

Я закрыла ручку колпачком и улыбнулась:

— Конечно, то есть нет.

— Я — мама Иэна.

— Прошу прощения? — переспросила я.

Она так настойчиво заглядывала мне в глаза, что я с трудом воспринимала ее речь.

— Мой сын — Иэн Дрейк, — разъяснила она.

— Ах, Иэн! Да-да, конечно. Рада познакомиться.

Я смотрела на нее и с изумлением думала, что ведь мы и в самом деле никогда прежде не встречались. Я почему-то никогда этому не удивлялась, хотя мы с Иэном так часто обсуждали, какие книги его мама одобрит, а какие нет. Когда Иэн был помладше, его приводила няня, а теперь он часто приезжал один на велосипеде — с пустым рюкзаком за плечами, чтобы набить его книгами.

— Так вот, — объявила мама Иэна. — Он притащил домой вот этот роман, «Вечный Тук»[18].

Она подтолкнула книжку ко мне, ожидая, что мне захочется рассмотреть ее повнимательнее.

— Я не сомневаюсь, что это прекрасная книга, но для детей постарше. Мы бесконечно благодарны вам за ваши рекомендации, вот только Иэн — он такой впечатлительный.

Она негромко рассмеялась и наклонилась ко мне поближе:

— Вот что сейчас Иэну действительно пригодилось бы, так это книги, наполненные божественным светом.

— Божественным светом, — ошарашенно повторила я.

— Я знаю, вы умеете находить пищу для ума наших детей, но ведь нельзя забывать и о чтении, которое воспитывало бы их души. Нам всем необходимо такое чтение.

Она улыбнулась и вдохновенно вскинула брови:

— Иэн еще совсем ребенок, ему нужна ваша помощь. Я уверена, что вы сделаете это для меня, Сара-Энн.

Наверное, в этот момент я раскрыла рот от удивления, но потом поняла, что оставила на столе табличку с именем Сары-Энн. Мне почему-то было приятно, что Иэн не сказал матери, как меня зовут, и что он никому не рассказывает о наших ежедневных беседах. Ну и не стану ее разубеждать. Пускай думает, что за выбор книг, наполненных божественным светом, отвечает Сара-Энн.

Убедившись, что она сказала все, что собиралась, я улыбнулась и вежливо произнесла:

— Видите ли, это публичная библиотека, и любой наш читатель имеет доступ ко всем книгам, которые здесь есть. Наша работа в том и состоит, чтобы каждый мог найти и прочитать ту книгу, которая ему интересна. Хотя родители, конечно, вправе выбирать за своих детей.

Я могла бы завестись и сказать ей все, что об этом думаю, но сдержалась и замолчала. Не хватало еще напугать ее до такой степени, чтобы она вовсе запретила Иэну ходить в библиотеку или решила лично сопровождать его во время каждого визита сюда и торчать у него за спиной, проверяя, достаточно ли божественного света в произведениях Джуди Блум. Я не очень-то любила, когда дети приходили в библиотеку одни, без взрослых, но в случае с этой конкретной мамой сильно сомневалась, что ее участие в выборе книг поможет Иэну расширить круг его читательских интересов. Поэтому я не стала говорить миссис Дрейк, что Иэну разрешается брать книги не только здесь, но и во взрослой библиотеке наверху, а с наших компьютеров он может зайти практически на любой сайт в мире.

— Иэн просто обожает библиотеку, — сказала миссис Дрейк.

Я подумала, что ей недостает хорошего южного говора — вроде того, с каким говорят жители Кентукки. Он придал бы ее образу завершенности. Мать Иэна достала из сумочки сложенный блокнотный лист цвета жирных сливок с именем «Джанет Маркус Дрейк», выведенным глянцевыми нежно-голубыми буквами.

— Вот список тем, которых ему следует избегать, — произнесла она неожиданно деловым тоном, вдруг перестав быть красавицей с Юга и превратившись в одну из тех властных женщин, что успели поработать по профессии года два-три, а потом отвлеклись на создание семьи и рождение детей и теперь смертельно боятся, что их перестанут воспринимать всерьез. Она протянула мне список и выжидательно замолчала, очевидно предполагая, что я зачитаю его вслух. Список выглядел так:

Колдовство / волшебство

Магия

Сатанизм / оккультные религии и пр.

Взрослая тематика

Оружие

Теория эволюции

Хеллоуин

Роальд Даль, Лоис Лоури, Гарри Поттер и схожие авторы

— Вы понимаете, что подразумевается под взрослой тематикой? — уточнила она, и я нашла в себе силы раскрыть рот и заверить ее в том, что да, я понимаю. — А еще, я не стала вносить это в список… — продолжала миссис Дрейк. — Насколько мне известно, дети в вашей библиотеке имеют доступ к конфетам?

Вопрос был неуместным, потому что ее взгляд в эту минуту устремился на вазу, наполненную леденцами «Джолли Рэнчерс», которая стояла на краю стола.

— Мне бы не хотелось, чтобы он носился тут как сумасшедший, наевшись сладкого, — заявила она и снова рассмеялась, разом превратившись обратно в Скарлетт ОʼХара, стоящую на крыльце своего поместья.

Чтобы не ответить какой-нибудь неприличной грубостью, я решила не отвечать вовсе. Дело тут было не в моих хороших манерах и сдержанности: меня не слушался собственный язык, его как будто парализовало. Мне хотелось спросить ее, слышала ли она когда-нибудь о существовании первой поправки к конституции[19], знает ли она, что Гарри Поттер не писатель, действительно ли она думает, что у нас по всему детскому отделу разложены книги о сатанизме, и кем она меня считает — няней Иэна, его учительницей по литературе или, может, кем-то вроде вожатой-воспитательницы? Но вместо всего этого я взяла ручку и добавила к ее списку еще одну строчку: «Никаких конфет».

— Большое вам спасибо за понимание, Сара-Энн, — улыбнулась она.

Мне не терпелось от нее избавиться и в то же время хотелось вправить ей мозги, но не могла же я усесться тут и читать миссис Дрейк лекцию на тему конституции. Поэтому я ограничилась одной фразой:

— Я могу только пообещать вам не рекомендовать Иэну книги подобного содержания.

— Но вы ведь понимаете, что он может найти их в библиотеке сам? — всполошилась она.

В ответ я кивнула — пускай понимает как хочет — и сказала (ободряюще и убедительно):

— У меня все записано.

Похлопав для наглядности по списку, я встала и протянула руку в знак прощания.

За спиной у матери Иэна появилась девочка со стопкой книг. Миссис Дрейк оглянулась на нее, потом снова повернулась ко мне, подмигнула, пожала мою протянутую руку и наконец ушла.

Девочка обрушила стопку мне на стол. Семь книг, и все — про Марко Поло.

Следующие несколько минут я просидела, откинувшись на спинку стула: выполняла дыхательные упражнения йоги и мучилась вопросом, не поступилась ли я только что своими моральными принципами. В руке я продолжала сжимать список Джанет Дрейк. Оглядевшись по сторонам, я увидела, что по лестнице, покачивая бедрами, спускается Лорейн. Она нависла надо мной, опершись обеими ладонями на край стола. Ее коротко остриженные каштановые волосы растрепались, отдельные пряди приклеились ко лбу и застыли в смеси геля и пота.

— Люси! — воскликнула она не по-библиотечному громко. — Неужели ты смогла угомонить эту женщину?

Я нащупала ногами под столом туфли и влезла в них.

— Да, — ответила я со вздохом. — Она пыталась всучить мне вот это.

Я принялась разворачивать листок со списком, но Лорейн отмахнулась — она его уже видела.

— Просто больше не позволяй ему брать домой книги про волшебство. И оставь записку для Сары-Энн и Айрин.

Я уже почти перестала удивляться Лорейн с ее убеждением, что, если мы хотим, чтобы местная община покупала нам стулья, этой общине необходимо всячески угождать, и к черту гражданские права. Она всегда с готовностью быстро и безвозвратно удаляла из библиотеки любую книгу, на которую пожаловался хотя бы один из читателей. Вместо того чтобы обозвать ее старой безмозглой алкоголичкой или схватить телефон и оповестить Союз гражданских свобод, я избрала путь наименьшего сопротивления и спросила:

— И как ты себе это представляешь?

Лорейн слегка покачнулась и ухватилась за край стола. На ногтях у нее был темно-красный лак, на коже вокруг каждого ногтя — тоже.

— Ну, можно говорить ему, что их нельзя выносить из библиотеки — редкий экземпляр. Или что-нибудь вроде того.

— Ладно.

Я не сомневалась, что Лорейн больше не вернется к этому разговору и через месяц совсем о нем забудет. А если она попытается уволить меня, потому что я выдала на дом читателю книгу из публичной библиотеки, я за десять минут состряпаю себе такое юридическое обоснование, что ее пропитая голова пойдет кругом.

— Люси, ты не заболела? — вдруг поинтересовалась она. — Блузка у тебя сегодня какая-то мятая.

— Спасибо, я в порядке.

— Да-да, я так и думала.

Она наконец выпустила из рук мою столешницу и осторожно двинулась в сторону детского туалета.

Ровно в шесть я выключила компьютер, расставила по полкам книги из тележки и пошла наверх. При виде меня Рокки выкатился из-за своего стола. За толстыми стеклами в черной оправе его глаз почти не было видно — впрочем, они и без очков терялись в его увесистых щеках. Несколько читателей по секрету признавались мне (а я в ответ только ошеломленно кивала), что удивляются, «как он вообще может нормально разговаривать».

— Кофе? — предложил Рокки.

— Ага.

Мы заперли библиотеку и отправились в нашу бутербродную на другой стороне улицы. Рокки подождал снаружи: там на входе была ступенька, и я вынесла ему кофе. Я села на скамейку на тротуаре, он подкатился и остановил свою коляску рядом со мной. Я отхлебнула кофе через дырочку в крышке и обожгла язык.

— Сегодня на меня наорала мать Иэна Дрейка, — начала я.

Это была неправда, но у меня после нашей беседы осталось именно такое ощущение.

— А потом из-за матери Иэна Дрейка на меня наорала Лорейн.

Я, как восьмилетняя девочка, описала ее поведение словом «наорала» просто потому, что оно мне не понравилось.

— Она требует, чтобы я отслеживала, какие книги он читает. Я сейчас не про мать, а про Лорейн!

Рокки снял крышку со своего кофе и подул в стакан. Почему язык все время обжигаю именно я? Почему всем остальным приходит в голову принять элементарные меры предосторожности, а мне нет?

— Ну, ты ведь знаешь, что на нее не надо обращать внимания, — пожав плечами, заметил Рокки. — Или собираешься теперь только об этом и думать?

Рокки был убежден, что я все принимаю слишком близко к сердцу. К тому же он проработал в библиотеке уже двенадцать лет и за это время так привык к Лорейн, что совсем перестал ей удивляться. А еще мне в последнее время казалось, что он с каким-то извращенным наслаждением подчеркивает мою наивность, ведя себя так, будто сам он не только ни капли не потрясен происходящим, но еще и находит все это скучным и обыденным: ну подумаешь, засохшая рвота четырехлетней давности на нашей новой энциклопедии «Британника»; ну мало ли, старая бутылка из-под «Спрайта», в которой Лорейн хранит водку в холодильнике для сотрудников; ну да, президент Соединенных Штатов утверждает, что это Иисус пожелал, чтобы мы вступили в войну.

— У тебя уже есть тема на лето? — спросил он, чтобы не дать мне зациклиться.

— Нет, — ответила я, вздохнув.

Почти всю зиму и весну мне предстояло рисовать листовки и вырезать из картона гоночные машинки и кометы, чтобы развесить на северной стене библиотеки к открытию Летнего книжного клуба. Конечно, можно было купить и магазинные сборные модели, но мне казалось, что в них нет души, а Лорейн казалось, что они слишком дорого стоят.

— Лорейн снова хочет что-нибудь про волшебное путешествие.

Два года назад летний клуб проходил под девизом: «Книга — лучший дромон!», и это была полная катастрофа, потому что ни один ребенок не знал, что такое дромон, а некоторые родители подумали, что это что-то неприличное.

— Может, «Пожирание книг»? — предложил Рокки. — Нарисовать акулу, проглатывающую книжку. Или динозавра.

— Неплохо.

— Все лучше, чем дромон.

Я развернулась вдоль скамейки и забралась на нее с ногами.

— Или так: «Колдовство и сатанинский оккультизм»?

— «Бытие и ничто»! — подхватил Рокки. — Раздашь им значки с портретом Сартра!

— «Недовольство культурой»!

Мы еще какое-то время перебрасывались вариантами, и хотя бы настроение у меня улучшилось. Этим наши отношения ограничивались. Скорее всего, по моей вине. Мы ходили вместе на старые фильмы во время кинофорума (никаких свиданий, просто фильмы, на которые больше никто не хотел идти), а на работе дружно красноречиво закатывали глаза по самым разным поводам — до тех пор пока Рокки не решил, что я все принимаю слишком близко к сердцу, и не сказал мне об этом.

Он подергал меня за рукав:

— Ты просила обругать тебя последними словами, если снова наденешь вязаную кофту.

— Сегодня холодно.

— Я просто выполняю указания.

Я пришла в ужас, когда поняла, что начинаю одеваться как библиотекарша. Это никуда не годилось. В старших классах я курила, причем не только табак; у моей первой машины на бампере были наклейки со злобными надписями. Да у нас в роду все были бунтарями и революционерами!

Я встала, потянулась и тут же испытала безосновательное чувство вины перед Рокки, который встать и потянуться не мог. Я ужасно уставала весь день сидеть на работе и была уверена, что заработаю себе гангрену или геморрой. Я все время придумывала самые разные поводы, чтобы встать и пройтись вдоль книжных полок. В моей тележке с возвращенными книгами редко лежало одновременно хотя бы три, потому что я каждые пять минут вскакивала со стула, чтобы расставить их по местам.

Да и давно ли в жизни человечества появилось такое явление, как сидячая работа? Лет четыреста назад? Четыреста — из четырех миллионов! Ясно ведь, что такой вид деятельности противен нашей природе.

У моего отца была любимая присказка: «Что такое один русский? — Нигилист. Что такое двое русских? — Партия в шахматы. Что такое трое русских? — Революция».

А что такое потенциальный революционер, которого усадили за письменный стол и никуда оттуда не выпускают? Скорее всего, ничего хорошего из этого не выйдет. Он разнервничается и весь извертится. И тогда — берегись.

3

Рука Ничто

В Хеллоуин я сидела за столом и раздавала конфеты детям в карнавальных костюмах — тем, чьи родители считают, что уж лучше посылать их собирать сладости по приличным организациям, чем по сомнительным частным домам Восточного Ганнибала, где хозяева наверняка набросятся на непрошеных гостей с бритвенным лезвием. В ту неделю я повесила на входной двери плакат с объявлением: тот, кто нарядится персонажем из какой-нибудь книги, получит вдвое больше конфет и закладку в придачу. Но пока к нам заглянуло только два Гарри Поттера, одна Дороти и мальчик, который утверждал, что Майкл Джордан тоже считается, потому что про него написано много книг.

Иэн появился на лестнице вместе с матерью, ее рука с аккуратным маникюром лежала у него на плече. Я быстро схватила со стола табличку со своим именем и затолкала ее в верхний ящик. И подумала: интересно, придет ли Иэн еще когда-нибудь один? Никакого костюма на нем не было — обычная синяя куртка. Я вспомнила, что Хеллоуин тоже значился в списке его матери. Иэн замешкался на входе, долго рассматривая сквозь очки двоих ребят, выходивших из библиотеки в скафандрах, и лишь потом спохватился и показал матери, где находится полка с К.-С. Льюисом. Через несколько минут миссис Дрейк уже стояла перед полкой-витриной в разделе романов — я выставила там несколько забытых лауреатов премии Ньюбери — и, нахмурившись, листала «Золотой кубок»[20], а Иэн тем временем прошаркал к моему столу. Он высвободил левую руку, которая пряталась в рукаве куртки, и я увидела, что на его указательном пальце красуется остроконечная шапочка из фольги, под которой несколькими линиями черного маркера обозначено лицо.

— Мисс Гулл! — прошептал он. — У меня карнавального костюма нет, зато мой палец — Железный Дровосек!

— Господи, ну надо же! — воскликнула я тоже шепотом и, смеясь, вручила ему две вафли «Кит Кат» и закладку.

Он запихнул сладости в карман и убрал руку обратно в рукав в тот самый момент, когда к столу подошла его мать с целой охапкой книг. Она выбрала несколько детективов про братьев Харди[21] и кое-какие биографии, но ничего такого, что, на мой взгляд, могло бы понравиться Иэну. Я проставила в книгах штампы — возможно, чересчур энергично — и улыбнулась в ответ на слова миссис Дрейк, пожелавшей мне чудесного вечера.

Вот в такие мгновения, когда меня охватывало ощущение окружающей провинциальности; когда я осознавала, что в церемонии вручения конфет на Хеллоуин я теперь всегда буду только в роли дающего; когда я смотрела на свои ноги и обнаруживала, что на мне удобная обувь, — во все эти мгновения мне бы следовало, наверное, крыть себя последними словами за то, что я очутилась в этом злополучном Ганнибале. Ведь я могла жить в просторном лофте где-нибудь в Бруклине, или путешествовать с рюкзаком за плечами по Испании на деньги отца, или защищать кандидатскую диссертацию. Но я была довольна тем, как сложилась моя жизнь, если и не совершенно довольна, то по крайней мере отчасти. Потому что именно в непредсказуемости — анонимной и холодной — и состояла для меня главная прелесть. Отец устроил бы меня на работу в сотню прекрасных мест, во всяком случае «прекрасных» в денежном отношении. Он оплатил бы защиту самой безумной диссертации на звание магистра искусств в области кино в самом дорогом университете страны.

Но четыре года назад, оканчивая филологический факультет, я упрямо отказывалась говорить ему, есть ли у меня на примете какая-нибудь работа. Тогда, в апреле, я отправилась на другой конец кампуса в отдел трудоустройства, расположенный рядом с медицинским центром, и уселась на пластмассовый стул в коридоре, пока какая-то женщина, которую я никогда раньше не видела (у нее были белые волосы, застывшие под слоем лака), не пригласила меня к себе в кабинет. Она стала задавать мне вопросы о том, что я планирую делать со своей жизнью, и на каждый следующий отвечать мне было все труднее и труднее. Женщина никак не могла поверить, что студентка, оканчивающая университет с отличием, так наплевательски относится к тому, что с ней произойдет в будущем. В конце концов она велела секретарше распечатать мне из базы данных 50-страничный список адресов и должностей всех университетских выпускников, чью теперешнюю работу можно охарактеризовать как «что-то, имеющее отношение к английскому языку и литературе». Все эти люди якобы должны были проявить заботу о «своем» человеке и помочь мне найти работу. Я была немного разочарована: стоило ли намеренно отказываться от помощи отца и его связей, чтобы теперь получить на руки пятьдесят страниц новых связей? Но это, по крайней мере, были мои связи, а не его. Люди в списке работали учителями, техническими авторами, репетиторами, переводчиками и журналистами. Лорейн Бест, выпускница 1965 года, была единственной представительницей библиотечной профессии, но я написала ей не поэтому. Я просто стала отправлять электронные письма каждому адресату из списка по алфавиту, пока у меня не началась промежуточная сессия. Я дошла от Ааронсона до Дербишира, а потом три недели училась, пила пиво, расставалась с бойфрендом и ждала, что мне кто-нибудь ответит. Я писала всем по алфавиту, без разбора, поэтому у меня не было ощущения, что я пытаюсь воспользоваться полезными связями, скорее я просто испытывала удачу. Мы, русские, всегда любили рулетку.

У меня не было ни диплома библиотекаря, ни опыта работы, но Лорейн срочно требовалась сотрудница в детский отдел: у прежней обнаружили рак молочной железы в третьей стадии. Лорейн еще даже не успела опубликовать объявление о новой вакансии, так что, получив мое письмо, сочла его ответом на свои молитвы и наняла меня прямо в процессе телефонного разговора. Я получила предложение о работе, сидя на верхнем ярусе двухэтажной кровати в общежитской комнате — в трусах, футболке Violent Femmes и вязаных носках. Когда в июне того года я приехала в Ганнибал, Кейт Фелбс уже умерла от рака.

И конечно, Лорейн не уставала каждые несколько недель мне об этом напоминать.

— Я наняла тебя не глядя, — говорила она. — Я знала, что получу в сотрудницы выпускницу Маунт-Холиока, и предполагала, что это гарантирует определенный уровень рабочей этики!

Когда я сообщила родителям, что буду работать в детском отделе маленькой библиотеки в небольшом городке в Миссури, отец спросил:

— Это из-за парня? В Чикаго полно отличных парней, и многие из них — русские. Ведь в какой-то момент тебе захочется стать взрослым библиотекарем, правда? Я хочу сказать, что надо ставить перед собой трудные задачи и решать их. У меня есть знакомые в университетских библиотеках, которые наверняка могли бы помочь.

А мать сказала:

— Хорошо, что это не так далеко — сможешь приезжать к нам на машине.

Я ждала, что она что-нибудь добавит, но продолжения так и не последовало, и я поняла: ничего более сердечного в этот момент ей в голову не пришло.

Чуть позже в ту осень Иэн участвовал в конкурсе детской прозы. За пять минут до окончания конкурсного времени он спустился один по лестнице и отдал мне свой рассказ, обернутый в обложку из фиолетового картона и украшенный ярко-желтой рукой, вырезанной из коробки хлопьев «Чириос». Рассказ назывался «Рука Ничто». Иэн смахнул со лба взмокшую челку и стоял, нетерпеливо подпрыгивая на месте, как будто ожидал, что я немедленно прочитаю его произведение.

— Выглядит здорово, — сказала я и, чтобы сделать ему приятное, полистала печатные страницы.

Когда я подняла глаза, Иэн стоял, навалившись грудью на мой стол, его мокрая челка стояла дыбом, и я увидела странные отметины у него над левой бровью, которых никогда раньше не замечала. Это был ряд из четырех небольших розовых вмятин, расположенных в нескольких миллиметрах друг от друга. Очень похоже на отпечаток вилки. Я слышала, что учителя обязаны вести учет всем подозрительным ранам и синякам, которые они замечают на теле учеников, и подумала, не завести ли и мне такой дневник. Я тут же вспомнила и про огромный синяк Эмили Олден, который появился у нее на шее прошлой зимой: она утверждала, что это брат швырнул в нее снежком.

— Тут про руку, — не удержался Иэн. — Она, типа, совершенно невидимая и ни к кому не приделана. Это такой, знаете, как бы греческий миф, но в конце там есть умираль, она на отдельной странице. И в общем, когда история заканчивается, каждый должен сам догадаться, какая тут умираль, а потом перевернуть страницу и посмотреть, правильно он угадал или нет.

— А, ты хотел сказать, что там в конце есть мораль!

— Нет, умираль, потому что это такая трагическая история, навеянная греческими мифами. Понимаете? Это шутка! А еще я забыл проставить номера страниц.

— Ради тебя я немного нарушу правила, — успокоила я Иэна.

Я уже знала, что его рассказ займет первое место в конкурсе среди участников из пятого класса, потому что единственный его соперник-пятиклассник написал что-то про битву ниндзя. Как только Иэн ушел, я прочитала начало его истории. Он напечатал ее темно-синими чернилами:

РУКА НИЧТО

Иэн Алистер Дрейк

5 класс

Жила-была рука, она была сделана из ничего. Она была невидима для всех органов чувств, но могла делать все, что заблагорассудится. Вот как протекала ее жизнь:

День 1: украсть пончики и спрятаться.

День 2: съесть украденные пончики через особый рот, который у нее был.

День 3: применив хитрость, отомстить хулиганам.

День 4: спрятаться под камнями в лесу и ждать неприятностей.

Я пролистнула страницы до конца, чтобы прочитать мораль.

Умираль: даже кроликам нельзя говорить, где прячешься, потому что кролики не умеют хранить секреты.

Интересно, зачем невидимой руке вообще понадобилось прятаться? Когда я проводила этот конкурс в первый раз, один очень толстый мальчик написал рассказ о детях, которые могли уменьшаться до двух дюймов и ездить на игрушечных машинках. Теперь я вспомнила, как тогда подумала, что воображаемые миры детей тесно переплетаются с их заветными желаниями, как, например, в случае с тем несчастным толстым мальчиком, отчаянно мечтавшим стать совсем крошечным. Откуда же у Иэна, от которого всегда столько шума, который находится одновременно повсюду и ото всех требует внимания, — откуда у него это стремление к двойной невидимости? Ну и вообще, если вдуматься, ведь не случайно он проводит все свободное время в тихом полуподвальном помещении, зарывшись с головой в биографии Гудини. Для города Ганнибала он и на самом деле уже был наполовину невидим.

Незадолго до этого я подружилась с одной девушкой. Ее звали Софи Беннетт, она была моей ровесницей и работала учительницей в четвертом классе средней школы Ганнибала. Я решила, что в следующий раз, когда она к нам заглянет, расспрошу ее про Иэна. Она приходила в библиотеку почти каждые выходные и не меньше часа копалась в отделе научно-популярной литературы, набирая груды книг о грибах или ацтеках. В то воскресенье Софи пришла и громко опустилась в одно из детских компьютерных кресел недалеко от моего стола.

— Черт, я просто разваливаюсь, — выдохнула она, пристраивая огромную тряпичную сумку на пол рядом с креслом и внимательно оглядываясь по сторонам: она терпеть не могла натыкаться на своих учеников.

Маленькая девочка, которая пришла одна, сидела за столом, раскрашивая картинку. Мальчик постарше играл в компьютерные игры. Двое школьников тихо занимались с репетиторами.

— По-моему, с тех пор как я пошла работать в школу, я была здорова дней двенадцать, не больше! — воскликнула Софи. — А теперь еще у всех моих детей вши. Нет, правда! Ты смотри никого не трогай. Даже их куртки не трогай!

Я рассмеялась, встала из-за стола и подошла к ней поближе, чтобы мы могли поговорить, не повышая голоса.

— Я хотела тебя кое о чем спросить, — сказала я, устраиваясь в соседнем компьютерном кресле.

Софи достала из сумки большую пластмассовую заколку и, зажав ее в зубах, стала собирать волосы в хвост.

— М-м? — с готовностью промычала она.

— Так вот. Иэн Дрейк. Из пятого класса. В прошлом году он не у тебя учился?

— Не-а, — ответила она. — Кажется, он был в классе у Джули Леонард. Но семейка у него легендарная. Сущий ад.

— Да я тут недавно поцапалась с его матерью. Приходит сюда и заявляет: «Мой сын должен читать только благочестивые книги!» Для таких случаев у меня давно была заготовлена целая речь, в которой я без посторонней помощи защищаю первую поправку к конституции. Но вот является миссис Дрейк, и все это кажется мне таким идиотизмом, что я совершенно теряюсь и ничего не могу сказать в ответ.

— Да нет, они просто чокнутые.

Софи снова посмотрела по сторонам — так, на всякий случай. Маленькая девочка подняла карандаш над головой и теперь рисовала уже не на бумаге, а в воздухе.

— И очень религиозные, как ты уже догадалась, — продолжила Софи. — У матери, если я не ошибаюсь, были какие-то проблемы с психикой, и еще она явно анорексичка.

— Этого я не заметила, — сказала я и попыталась вспомнить, как выглядит миссис Дрейк. Мне казалось, что худоба — просто отражение характера.

— Хорошо, что Иэна, по-моему, все это не слишком волнует, — продолжила Софи. — Он, конечно, бывает весь из себя в тоске и страданиях, но я уверена: он просто рисуется. Да это вообще самый безмятежный ребенок на свете! В прошлом году он участвовал в весеннем мюзикле, и у них там был номер с канканом, можешь себе представить! Ну и он, конечно, танцевал хуже всех, чуть ли не посталкивал народ со сцены, пока махал ногами, но сиял во весь рот от начала до конца — ну прямо звезда! Он был так увлечен! С ним все будет хорошо, что бы они ни делали. На него, конечно, выльется куча дерьма, когда он объявит всем о своем гомосексуализме, но он справится.

— Господи! — воскликнула я, смеясь. — Да вы все как сговорились!

Хотя, по правде сказать, моя уверенность в том, что Иэн никакой не гей, была не такой уж и искренней. Мне самой не раз приходила в голову эта мысль, особенно в тот период, когда он с увлечением читал книги об истории мебели, и я частенько представляла себе, как в один прекрасный день он придет ко мне со своим возлюбленным и удочеренной китайской девочкой и я спрошу его, каково это было — родиться и вырасти в Ганнибале, а он ответит, что книги спасли ему жизнь. И даже если он не голубой, он все равно как-нибудь зайдет ко мне со своей симпатичной женой и их мальчиками-близнецами, которые будут выглядеть точь-в-точь как он сам в детстве, и фразу о том, что книги спасли ему жизнь, он почему-то все равно произнесет.

Тут на лестнице появились три девочки с рюкзаками за плечами и, увидев Софи, захихикали и стали махать ей рукой. Она прикусила губу и сделала большие глаза, показывая мне, что надо срочно прекращать разговор.

— Ну что ж, — сказала она, когда девочки остановились у полки с популярными сериями. — Мне нужны книги про ложь. Сказки, легенды, все, что есть. А то у нас прямо какая-то эпидемия в последнее время.

Я нашла ей несколько любимых историй о Линкольне и китайскую народную сказку «Пустой горшок».

— Нет, правда, — шепнула она мне, пока я проставляла штампы на формулярах, — я думаю, с ним все будет в порядке. Но ты бы видела его папашу! Вот кто уж точно гей. Немудрено, что мать у Иэна такая несчастная. Папаша свой гейский скелет затолкал так глубоко в шкаф, что, наверное, тот добрался уже до чертовой Нарнии! Я что-нибудь должна?

— Ага, — ответила я и протянула ей вместе с книгами чек.

— Спасибо, дорогая.

Она улыбнулась во весь рот, звякнула связкой ключей и побежала вверх по лестнице.

В тот вечер мне позвонил отец, он был на взводе.

— Из Чикаго передают про библиотекарей! — прогремел он в трубку. — Эти ребята орут что-то про антитеррористический закон!

Отец говорит с русским акцентом, которого в личном общении я совсем не замечаю, но слышу, когда мы говорим по телефону или когда он оставляет мне сообщение на автоответчике, а еще когда отец пытается сдобрить свою речь вымученными американскими выражениями вроде «я ел пирог унижения» или еще чем-нибудь таким. Когда мне хочется пропустить мимо ушей то, что он говорит, я от нечего делать прислушиваюсь к его акценту, который, конечно, очень заметен всем остальным.

— Люси, ты мне вот что скажи! — кричала трубка. — Правительство Джорджа Буша задает вам вопросы?

— Вряд ли правительство интересуют книжки с картинками, — успокоила я отца.

— Ну вот если, скажем, к вам заявится загорелый парень с черной бородой и возьмет книгу о том, как изготовить бомбу, твоя начальница позвонит в ФБР? Номер ФБР у вас всегда под рукой?

Я была уверена, что, свяжись правительство с Лорейн, она оказалась бы одним из немногих библиотекарей в этой стране, которые с готовностью пообещали бы правительству всяческое содействие.

— Откуда мне знать? К тому же, если бы они решили выяснить, кто какие книги берет, нам пришлось бы дать пожизненную подписку о неразглашении.

— Люси, послушай, ведь это совершенно советская тактика. Если у тебя есть голова на плечах, беги ты из этой библиотечной клоаки! Именно так и начинаются все беды.

В последнее время я часто слышала, как нашу работу сравнивают с деятельностью КГБ, но обычно на эту тему шутил Рокки, а в исполнении отца с его русским акцентом это было очень похоже на одно из старых выступлений Якова Смирнова[22] («В Советской России не ты берешь книги в библиотеке, а книги — тебя!»).

— Согласна, — ответила я со вздохом. — Но думаю, их мало волнует, кто берет почитать Доктора Сьюза.

— В новостях показывали, как эти библиотекари уничтожали бумаги и стирали компьютерные файлы, — не унимался отец. — Но это тоже не выход. Уж можешь мне поверить, я — жертва советского режима. Начнешь им помогать — ты в дерьме, начнешь с ними бороться — ты все в том же дерьме. Сейчас не лучшее время работать в библиотеке.

— Самое подходящее время, — не согласилась я. — Здесь платят бешеные деньги. Я просто постараюсь не высовываться.

Хотя, честно говоря, мне было бы куда приятнее, если бы мы до сих пор пользовались картонными формулярами, которые вставлялись в бумажные кармашки на переднем форзаце книг. Их в случае чего можно было бы просто сжечь или вытряхнуть в окно при появлении федералов или поменять местами с формуляром из «Туманного Чинкотига»[23]. Я была всеми руками за поимку террористов, но не считала, что ради этого стоит превращать библиотеки в ловушки. У меня не было диплома библиотекаря, и, возможно, я компенсировала недостаток образования тем, что относилась к первой поправке серьезнее, чем многие мои коллеги. Ну и конечно, за долгие годы я переняла у отца умение видеть в любом правительстве страшного Большого Брата.

В моей тоске по книжным формулярам было и что-то ностальгическое. Во многих старых книгах они до сих пор сохранились — остались там с 1991 года, когда мы полностью перешли на компьютерный учет. В них значились имена всех детей, которые читали книгу за последние месяцы, годы или даже десятилетия до того момента, а потом записи вдруг резко обрывались, как будто цивилизации пришел конец. Расставляя книги по полкам, я всегда читала имена в этих старых формулярах и обнаружила, что некоторые фамилии повторялись на сотнях карточек. Например, Элли Ройстон, которой в 1989-м было, наверное, лет десять, прочитала чуть ли не все книги о лошадях, какие только были написаны. Другой ребенок за два года брал книгу «Эллен Теббитс»[24] шесть раз. В этих списках были собраны лучшие умы поколения — целеустремленные, образованные, любознательные, ненасытные. Если бы мы продолжали пользоваться картонными карточками, имя Иэна наверняка было бы на половине формуляров.

— Люси, послушай моего совета. Перво-наперво брось это библиотечное дело и найди себе нормальную работу. А потом начинай писать статьи во все газеты. Ты умнее любого из этих библиотекарей и сможешь написать толковое открытое письмо, в котором объяснишь, что не так с антитеррористическим законом. Свобода прессы!

— Пап, люди это уже делали. Тысячи и тысячи людей.

— Подумаешь! Зато у тебя есть опыт работы библиотекарем, и ты можешь рассказать, каким образом это отразилось на твоей жизни.

— Но вообще-то это никаким образом на ней не отразилось.

— Люси, тебе двадцать шесть лет, так? И скажи-ка мне, многого ты достигла в свои годы? Когда мне было двадцать шесть, я наперекор советскому режиму открыл подпольный капиталистический бизнес, а потом и вовсе сбежал из проклятого Союза, рискуя жизнью и здоровьем, и начал все заново в доме храбрых, понимаешь?! Так если это — дом храбрых, то где же они, эти самые храбрые?

— Они ложатся спать. Они целый божий день выдавали книжки шестилеткам.

— Слушай, мой украинский друг Шапко ищет ассистента для продажи недвижимости. Ты бы отлично справилась.

— Тот самый Шапко, которого арестовали за почтовое мошенничество?

— Присяжные даже не предъявили ему обвинения! Судебная система в Штатах работает как надо, но лишь до тех пор, пока этот ваш Буш не сунет в нее нос.

— Пап, боюсь, это уже произошло.

— Вот и я про что!

Вскоре мы попрощались, и я повесила трубку. Мне хотелось покачать головой, многозначительно закатить глаза и рассмеяться, но вместе с тем я понимала, что отец, рисковавший жизнью, чтобы уехать из России, должно быть, чувствовал себя ужасно: из всех стран в мире он выбрал Америку, а теперь у него на глазах американское правительство закручивало гайки, урезало обещанные свободы, отправляло молодых ребят в Гуантанамо без предъявления обвинения, без адвокатов, без предупреждения. И совершенно не важно, что все это происходило не с ним лично. Одного того, что у людей прослушивают телефоны, было достаточно, чтобы он нутром почуял, как возвращается куда-то туда, в доельцинскую «госбезопасность».

В мае 2002-го я гостила у родителей в Чикаго, и как-то за обедом раздался телефонный звонок. Звонила Магда Джонсон, подруга моей матери, выросшая в Польше во время Второй мировой войны и теперь жившая рядом с Линкольн-парком. Я слышала, как из трубки, которую мать отодвигала все дальше и дальше от уха, раздаются крики:

— На улице взрывы! То ли стреляют, то ли бомбы кидают и все страшно орут!

— Это Синко де Майо[25]! — крикнула я матери. — Скажи ей, чтобы включила новости. Это всего-навсего Синко де Майо!

Но Магда продолжала визжать в телефон, ей снова было пять лет, и она сидела в бомбоубежище, переживая очередную бомбежку. И эта бомбежка длилась у нее в голове вот уже восемь месяцев и, возможно, останется с ней до конца жизни.

Поэтому я напомнила себе, что и с моим отцом произошло примерно то же самое. Не на такую страну он рассчитывал. И был уверен, что все это — в прошлом.

Я взглянула на часы, чтобы убедиться, что репетиция в театре подо мной закончилась, и только после этого врубила музыку и пылесос. У меня подскочило давление, и, поскольку ругать русского старика за идеализм было бессмысленно, я решила отыграться на ковре. Он почему-то никогда не становился по-настоящему чистым, как бы я ни старалась. Где-то он был цвета овсянки, где-то — бежевый, а некоторые пятна напоминали детали фотографий с места преступления. Мне приходилось осторожно обводить щеткой пылесоса вокруг книжных стопок, которые служили мне чем-то вроде дополнительной мебели — подставками для кофейных чашек, писем и журналов. Я не хотела заводить себе книжные полки: боялась, что почувствую необходимость расставить книги по какому-нибудь четкому принципу: по десятичной классификации Дьюи, или в алфавитном порядке, или каким-то еще более ужасным способом. Книги обитали в моем жилище стопками, порой с меня ростом, и порядок, в котором они располагались, был настолько субъективным, насколько хватало моей фантазии.

Набоков у меня находился между Гоголем и Хемингуэем, уютно устроившись между Старым и Новым Светом; Уилла Кэтер, Теодор Драйзер и Томас Гарди лежали вместе не из-за хронологической близости, а потому что все они так или иначе ассоциировались у меня с сухостью (хотя в случае с Драйзером с сухостью было связано, пожалуй, только имя[26]); Джордж Элиот и Джейн Остин разместились в одной стопке с Теккереем, потому что из его книг у меня была только «Ярмарка тщеславия», и мне казалось, что Бекки Шарп будет чувствовать себя лучше в дамском обществе (и в глубине души я тревожилась, что, если поселить ее рядом с Дэвидом Копперфилдом, она может его соблазнить). Дальше шли разные стопки современных авторов, которые, по моему мнению, чувствовали бы себя комфортно в обществе друг друга, окажись они на одной коктейльной вечеринке. Ну и еще у меня было как минимум три стопки книг, которые сама я терпеть не могла, но не избавлялась от них на случай, если кто-нибудь вдруг захочет взять почитать. Например, захватывающий роман о семье цирковых артистов или книга в экспериментальном жанре о путешествующей во времени монахине. Мне было бы ужасно обидно, если бы пришлось кому-то объяснять, что я читала эту книгу, но, к сожалению, недавно ее выбросила. Не то чтобы у меня часто что-нибудь просили. Но время от времени хозяин квартиры Тим или его бойфренд Ленни заходили в гости, чтобы порыться в моих стопках и задать лучший вопрос на свете: «Слушай, не посоветуешь, чего бы такого почитать?» Мне нравилось быть подготовленной.

Стопки с книгами были главным украшением моего дома. Здесь стояло немного красивой мебели, которую мне отдали родители, и кое-какие стандартные прямоугольные вещи из «Икеи», но за три года, которые я прожила в этой квартире, у меня так и не дошли руки до стен — на них не было ни одной картины. А кроватью мне по-прежнему служил брошенный на пол матрас. Наверное, из-за семейных преданий моего отца мысль, что в один прекрасный день мне, вероятно, придется бежать через границу, никогда не казалась мне слишком дикой. Если не считать книг, я никогда не обзаводилась таким количеством вещей, которое нельзя было бы перевезти с места на место на верхнем багажнике автомобиля. Казачьи набеги могут начаться в самый неожиданный момент.?

Неделю спустя я получила от родителей посылку. В свертке обнаружилось два экземпляра брошюры с перечнем выпускниц Маунт-Холиока (я так до сих пор и не попросила поменять в нем мой адрес), коробка конфет «Франго» с мятной начинкой и вырезка из «Чикаго трибьюн» с передовицей об антитеррористическом законе. Если честно, мне было лестно, что отец вдруг начал считать мою работу если и не увлекательной, то по меньшей мере небезопасной. Мне даже почти захотелось, чтобы она и в самом деле была такой. Все свое детство я слушала истории о русских революционерах и эмигрантах и как будто бы готовилась к великой борьбе. И где я теперь? В библиотеке, где и побороться-то не с кем — ну не считая Лорейн Бест. И еще Джанет Дрейк, которая даже имени моего не знает.

Я легла на спину прямо на полу и стала читать брошюру. Моя одногруппница, с которой мы на первом курсе жили в одном общежитском корпусе, славилась тем, что курила благовония и разбавляла вино фруктовым соком. В брошюре было сказано, что она открыла в Мэне приют для женщин, подвергшихся избиению и домашнему насилию, и недавно выступала с речью перед конгрессом. На следующей странице была девушка, которая окончила университет прошлой весной, а теперь измеряла, с какой скоростью тают ледники, в перерывах между всевозможными стипендиями. Выпускница 1984 года боролась за права сексуальных меньшинств в Калифорнии — в брошюре была фотография, на которой они с подругой стояли на фоне деревянного дома девятнадцатого века, который вместе отреставрировали.

Я представила себе, что в этой брошюре могли бы написать обо мне:

Люси Гулл, выпуск 2002, сегодня отважно выдала на руки десятилетнему читателю «Войну тележек»[27], несмотря на засилье в данном произведении игрушечного оружия и тот факт, что книга напрочь лишена так называемого «божественного света».

«У меня не было другого выбора, — объясняет мисс Гулл, которая к своим 26 годам достигла определенных успехов лишь в проставлении штампов в книжных формулярах, в возвращении книг на полки и в чтении вслух смешными голосами. — Дело в том, что мы не имеем права отказывать в выдаче книг, если у человека есть читательский билет. Я даже не вполне понимаю, зачем вы со мной беседуете».

Гулл живет одна, в квартире над театром, часто забывает воспользоваться увлажняющим кремом, и недавно у нее на задней поверхности бедер появилась сыпь из-за аллергии на ткань, которой обит ее библиотечный стул.

В ту ночь мне снились книжные формуляры. Лорейн показывала мне книгу в простом красном переплете и спрашивала, кто из читателей брал ее на руки. И я зачитывала ей имена из формуляра: Иэн Дрейк, Джордж Буш и Господь Бог.

4

Ковчег

Иэн был гениальным ребенком, что правда, то правда. Как-то в ноябре он пришел со своей няней — он уже несколько недель приходил не один и все это время без особой охоты уносил домой разные биографии и сборник мифов и легенд американских аборигенов. («Они все про ворон, — сказал он, возвращая книгу. — Мой отзыв об этой книге такой: с воронами они тут переборщили».) Его няня Соня была забитой филиппинкой с пятилетней дочкой, которая иногда молчаливо их сопровождала и, пока Иэн выбирал книги, сидела в углу и теребила библиотечных кукол. Когда Иэн находил себе какую-нибудь детскую повесть, Соня внимательно вертела книгу в руках и перелистывала страницы, как будто надеялась, что книга подаст ей какой-нибудь знак о своей пригодности или непригодности, и наконец спрашивала:

— А что скажет твоя мама? Я ей это покажу, хорошо?

Иэн в ответ неизменно выхватывал книжку у нее из рук, заталкивал обратно на полку и сердито уходил в отдел научно-популярной литературы.

В ту ноябрьскую субботу они с Соней пришли без ее дочери, и Иэн тут же уселся за один из компьютеров напротив моего стола — раньше он никогда этого не делал, даже если собирался поискать какую-нибудь книгу.

— Слушай, Соня, — сказал он. — Я поиграю в интернете в «Миссию Ноя». Хочешь посмотреть?

— Твоя мама не разрешает играть в видеоигры в библиотеке.

Голос Иэна стал таким пронзительным, что я сразу поняла: Соня согласится на все, лишь бы он замолчал. Это был не голос, а прямо-таки перечный газ.

— Это единственная игра, в которую мне разрешают играть! — кричал Иэн. — Ты же видела, как я играю в нее дома! Она про Ноя! Можешь сама у нее спросить! Можешь позвонить ей прямо сейчас и спросить, она наверняка страшно разозлится, что ты ей звонишь, потому что у нее сейчас совещание, но все равно можешь ей позвонить!

— Ладно, ладно, ладно, — сказала Соня и устроилась в кресле рядом с ним.

Это была игра с графикой 1988 года, самая бессмысленная и медленная из всех, какие мне доводилось видеть. Ной должен был бегать туда-сюда, собирать по паре животных каждого вида и относить у себя на голове обратно в ковчег. Все это время на него падали кокосы и набрасывались орлы, которые пытались отнять добычу. Мне пришлось закашляться, чтобы скрыть приступ хохота, когда Ной умер и свалился куда-то за нижний край монитора в сопровождении неожиданно минорного писка компьютера. Обычно я ужасно злилась, когда дети приходили в библиотеку, только чтобы поиграть, но за этой игрой наблюдать почему-то было очень увлекательно — возможно, как раз потому, что она была настолько ужасна. И я втайне порадовалась, увидев, что у Ноя осталось еще целых девять жизней. Соня, должно быть, тоже это увидела: она наконец не выдержала и объявила, что сходит наверх за журналом.

Иэн пристально вглядывался в монитор, удерживая козу на голове у Ноя, пока Соня не свернула за угол. Как только она скрылась из виду, он выскочил из крутящегося кресла и бросился к моему столу.

— Миссия выполнена! — зашептал он. — Правда, здорово? Я ее совершенно уморил!

Он сбросил со спины рюкзак, который, оказывается, все это время был на нем, и расстегнул молнию.

— Полный бак! — скомандовал он.

Я почувствовала себя как в старом телешоу, где человеку дается три минуты, чтобы обежать супермаркет и отыскать все продукты из списка. Я чуть не наступила на ковылявшего вдоль полок малыша, чтобы дотянуться до «Складки времени»[28], а потом схватила «Игру Уэстинга»[29], «Гаруна и Море Историй»[30] и книжку «Пятеро детей и Оно»[31]. Иэн шел за мной, подставляя раскрытый рюкзак, — я только и успевала забрасывать туда книги. Рюкзак выглядел уже довольно плотно набитым, и мне не хотелось, чтобы Соня заподозрила неладное, но я не удержалась и положила сверху еще и «Принцессу-невесту»[32]. Я понятия не имела, когда Иэну снова представится возможность запастись книгами. Он застегнул рюкзак и побежал обратно к компьютеру, где Ной так и стоял на прежнем месте, тупо глядя перед собой, с козой на голове, не потревоженный ни кокосом, ни орлом. Я вернулась к своему компьютеру и стала вручную вбивать названия книг, которые взял Иэн, и регистрировать их на свое имя. Я не была уверена, что Лорейн (или Сара-Энн, или Айрин) не будет рада доложить миссис Дрейк, какие книги ее сын берет в библиотеке.

Соня вернулась буквально через минуту, с последним Джоном Гришэмом под мышкой.

— Потоп уже начался? — поинтересовалась она.

— Нет, это тупая игра. Пойдем отсюда.

— Ты не хочешь брать себе книжки? — удивленно спросила Соня.

— Да мне что-то разонравилось читать.

(В библиотеке, увитой плющом,

Живут себе книги о том и о сем.

В любую субботу часам к четырем

Мальчик приходит с большим рюкзаком,

Он книги себе выбирает

тайком.)

5

Благотворительный вечер

Я снова увидела Джанет Дрейк раньше, чем мне бы хотелось, — правда, благодаря счастливой способности библиотекарей оставаться невидимыми, сама она меня не заметила. Раз в год все сотрудницы библиотек нашего округа втискивались в туфли на высоком каблуке, силились с помощью малярной ленты очистить кофты от кошачьей шерсти и намазывали губы лежалой помадой ужасного томатно-красного оттенка — все ради того, чтобы убедить местных благотворителей, что библиотекам никогда не помешают стулья, книги и деньги. И вот в конце того самого ноября я зашла в Клуб юнионистской лиги. На мне было маленькое черное платье, оставшееся еще со студенческих лет, и меня с порога ошеломил запах собравшихся в клубе людей — тяжелый, затхлый, мужской. Я уже сто лет не чувствовала запаха одеколона. Я вдохнула его поглубже и вслушалась в негромкое гудение голосов.

Лорейн была одета в бледно-золотое платье — она помахала мне бокалом. Рокки я не увидела, но его легко было не заметить в плотной толпе стоящих людей. Дожидаясь у барной стойки джина с тоником, я наблюдала, как профессиональные вымогатели пособий и благотворительных выплат разогреваются первыми глотками вина, а библиотекарши кучками жмутся по углам, и у каждой волосы расчесаны на прямой пробор. Именно такой, по мнению отца, в скором времени предстояло стать и мне. Тут-то я увидела стоящую всего в нескольких футах Джанет Дрейк. Она выглядела очень эффектно в блестящей зеленой шали, накинутой на плечи, которую, правда, слишком уж судорожно прижимала к себе, и на скулах у нее пульсировали желваки, даже когда она всего-навсего слушала нетрезвую беседу окружавших ее людей. Миссис Дрейк что-то сказала и тут же расхохоталась, будто ей было так смешно, что без смеха никак не обойтись — впрочем, вид у нее при этом был совсем невеселый. Я и сама иногда так делала и называла этот нарочитый смех «смехом Дэзи Бьюкенен[33]». Это был такой легкий, воздушный смешок, который вырывается прямо посреди речи и в случае успеха придает ей живости и остроумия, а в случае неудачи напоминает кашель подавившейся кошки. Я научилась ему у одной маминой подруги, у которой он всегда звучал безупречно и гармонично перекликался со звоном ее серебряных украшений. Наблюдая за Джанет, я вдруг поняла, что прибегаю к помощи такого смеха только в тех случаях, когда чувствую себя ужасно неловко. Я никогда не пользуюсь им сознательно, и он никогда не выходит у меня искренним.

— Похоже, вам сейчас без этого никак, — вдруг произнес кто-то у меня за спиной, и я спохватилась, что так и стою у бара, как заправская пьянчуга, и стакан с джин-тоником у меня в руке уже наполовину пуст.

Мужчина, обратившийся ко мне, оказался жгучим брюнетом: его кудрявые волосы были точь-в-точь того же цвета, что и смокинг, в который он зачем-то вырядился.

— Вы угадали, — сказала я и развела руками.

Он сверкнул крупными зубами и протянул мне руку.

— Меня зовут Гленн, — представился он. — Я онанист.

— Что? — переспросила я, закашлявшись.

— Пианист, — произнес он отчетливее, перекрикивая шум голосов. — Играю здесь сегодня.

И он кивнул в сторону рояля, стоявшего в углу. За клавишами действительно никого не было.

— А! — воскликнула я. Теперь было понятно, почему он в смокинге. — Я Люси.

Он взглянул на мою левую руку — как ему показалось, незаметно для меня.

— Вообще-то в обычное время я работаю ударником в Сент-Луисском симфоническом оркестре. Так сказать, зарываю талант в землю, — рассмеялся он и взял какой-то коричневый напиток со льдом, протянутый ему барменом. — А вы библиотекарь? — спросил он у меня.

— Нас ни с кем не спутаешь!

— Нет, что вы, я совсем не хотел… В смысле, вы выглядите моложе, чем многие здесь.

— Спасибо, — сказала я, и он наконец выдохнул.

Я рассказала Гленну, где работаю и как мало удовольствия доставляют мне подобные мероприятия.

— Когда-то я тоже работал библиотекарем, — вдруг признался он. — В музыкальной библиотеке в Оберлине, подрабатывал, когда учился на последнем курсе. Моя основная работа заключалась в том, чтобы стирать карандашные пометки в оркестровых партитурах, которыми пользовались в прошлом сезоне. Но как только я управлялся со всеми нотами, сезон снова заканчивался, нам возвращали очередные партитуры, и получалось, что работа у меня всегда не сделана.

Я засмеялась:

— А я большую часть рабочего времени стираю в книгах пометки, сделанные цветными мелками.

— Некоторым книгам разноцветные пометки пошли бы только на пользу! — пошутил Гленн не слишком удачно, но я не стала судить его строго, он тоже успел выпить.

— Я люблю разглядывать людей, когда играю, — поделился он. — Но сегодня, я смотрю, они развернули рояль к стене.

Он бросил взгляд на человека в недорогом костюме и фартуке: тот указывал подбородком в сторону фортепиано и стучал пальцем по наручным часам. Гленн поставил бокал и вытер руки салфеткой.

— Вот черт, — выругался он. — Вечно отмораживаю себе пальцы прямо перед тем, как сесть за инструмент.

Он поднес ладони ко рту и подышал на них. Он смотрел мне прямо в глаза, и было очевидно, что он старается очаровать и заворожить, чтобы не дать мне отвести взгляд. Ему это удалось.

— Что для вас сыграть? — спросил он, прежде чем удалиться к роялю.

— Что-нибудь, от чего эти ребята раскошелятся.

— Вверну куда-нибудь «Братишка, не подкинешь десять центов?»[34], — сказал он, смеясь.

Он все не уходил.

— Послушайте… — Гленн замялся и сделал глубокий вдох, как будто я не знала, что принято говорить после этого «Послушайте…». — Меня торопят, и времени пообщаться сегодня уже не будет, но на следующих выходных у меня премьера одной вещи. То есть не у меня премьера, а у оркестра, но они будут играть мою вещь. Это джаз и, знаете, совсем не заунывно. Вам непременно надо прийти.

Я удивленно вскинула брови и кивнула.

— Ну, то есть я там, конечно, буду все время на сцене, но после концерта мы устраиваем вечеринку.

— Может, выберусь, — ответила я.

Он достал из кармана визитку, написал на ней: «Старр Холл, 15.00, суббота, 3 декабря», адрес и свой телефон и вложил карточку мне в руку. Потом он поднес мою ладонь к лицу, и на мгновение мне показалось, что он ее сейчас поцелует.

— Вы умираете? — спросил он вдруг.

— Что? — переспросила я.

— На фортепиано. Играете?

— Да.

— Я так и подумал. Хорошие пальцы.

Он наконец направился к своему круглому табурету, на ходу улыбаясь мне через плечо и сверкая зубами, белоснежными, как его рубашка.

Я развернулась и встретилась глазами с Рокки, который припарковал свое кресло поближе к оливкам. Он как-то сказал мне: «Во всем есть свои плюсы. Поскольку людям неловко подойти ко мне и заговорить, никого не смущает, если на вечеринке я сижу один. Они думают, что это мое естественное состояние. Поэтому мне не надо волноваться, что обо мне подумают, — можно просто спокойно сидеть и за всеми наблюдать». Я тогда возмутилась: «Ты сам понимаешь, что говоришь ерунду! Люди ничего такого про тебя не думают». Но, глядя на него сейчас, я поняла, что он был прав. Но ведь наверняка было время, может, в младшей школе, когда дети постоянно окружали его вниманием, кто по-хорошему, кто по-плохому. Интересно, в какой момент его вдруг перестали замечать?

Мой бокал опустел, и, пока бармен наполнял его снова, я поклялась сбавить обороты. Я незаметно завела руку за спину и яростно почесала зудящие бедра: сыпь в последнее время усилилась, хотя я уже больше месяца не носила ни шортов, ни юбок. И все-таки я не сомневалась, что все дело в стуле, на котором я сижу в библиотеке, потому что теперь у меня и спина была красной, до самых лопаток.

Рядом с Джанет Дрейк находилось четверо мужчин, но тот, что стоял прямо напротив нее, очевидно, был ее мужем. Он был на голову выше остальных, и глаза его, казалось, следили за какой-то бешеной мухой, носившейся по залу. Трое других были широкоплечи, они от души хохотали и громко разговаривали, и ни одного из них нельзя было назвать женоподобным. У мистера Дрейка лицо было как-то странно скомкано: сам-то он, наверное, считал, что изобразил саркастическую улыбку, но, скорее, это выглядело так, будто он пытается втиснуть все свои черты в пространство между глаз. Казалось, он каждые несколько секунд дает короткие ответы на какие-то вопросы или кратко высказывает свое мнение по разным поводам, его голова ритмично покачивалась взад-вперед, как у игрушечной птицы, которая снова и снова окунает клюв в стакан с водой. В этом зале он, несмотря на загар и галстук, разрисованный семафорными флажками, выглядел так же неуместно, как и библиотекарши.

Я подумала: интересно, позволит ли Соня Иэну дочитать перед сном «Остров сокровищ».

Гленн заиграл. Играл он здорово и совсем не так, как обычные профессионалы, которых принято приглашать на вечеринки, чтобы они забацали двадцатиминутное попурри из песен Эндрю Ллойда Вебера. Гленн играл так, будто у него как минимум сорок пальцев.

От моего второго коктейля осталась только половина. Я поспешила покинуть бар и направилась было в сторону Рокки, но тут меня схватила за плечо Лорейн.

— Беседуешь с людьми! Молодец! — воскликнула она.

Если бы в этот момент я сделала шаг, она бы потеряла равновесие и упала.

— Отличная вечеринка! — отозвалась я.

— Да! И надо обязательно быть в ГУЩЕ СОБЫТИЙ! Рассказывай им о наших ПРОГРАММАХ!

— Хорошо, — ответила я и стерла со щеки ее плевок.

Я обернулась, чтобы посмотреть, не видел ли все это Рокки, но он вдруг оказался очень занят оливками.

— И держись подальше от этой сумасшедшей бабы. Выйдет только хуже!

— Ладно.

Я вывернулась из-под ее руки, и, лишившись опоры в виде моего плеча, Лорейн полетела через зал прямо на какую-то женщину в огромном сапфировом колье. Если честно, чем больше я пила, тем сильнее мне хотелось подойти к миссис Дрейк и прочитать ей лекцию о первой поправке к конституции. Я с наслаждением представляла, как на следующий день она придет жаловаться Лорейн на Сару-Энн Драммонд, которая приставала к ней на торжественном вечере.

Все, что происходило дальше, я помню смутно, и все мои воспоминания имеют привкус джина. Сухой стейк из семги с размокшей спаржей за одним столом с девятью ганнибальскими тусовщиками, которые безостановочно говорили о Лейкозном бале; невнятная речь, произнесенная Лорейн, о том, как мы «отдаем городским библиотекам свои бесценные ресурсы»; два часа необъяснимого молчания со стороны Рокки; и моя суперсекретная пьяная слежка за четой Дрейков. В разгар ужина Джанет ответила на телефонный звонок, наморщила лоб, сказала что-то супругу, очаровательным смешком Дэзи Бьюкенен прохохотала соседям по столу объяснение и покинула званый вечер, увлекая за собой мужа. Благодаря незаурядным способностям к чтению по губам мне удалось разобрать только одно слово миссис Дрейк — «няня». Остальную фразу я мысленно достроила: «Наш сын весь изнылся, и няне пришлось позвонить нам и вызвать домой».

Я и сама ушла довольно рано, и раз уж Рокки решил со мной не разговаривать, пускай поищет себе кого-нибудь другого, кто поможет ему после вечеринки забраться в машину. Я хотела спросить у него, в чем дело, но наши взаимоотношения осложнялись тем, что в глубине души я постоянно опасалась, что во время одного из разговоров Рокки вдруг признается мне в любви. Я не знала, влюблен он в меня или нет, и убедила себя, что, наверное, все-таки не влюблен. Но мысль о его возможной влюбленности пришла мне в голову примерно год назад, и, в отличие от большинства воображаемых бесед, которые я разыгрывала, стоя перед зеркалом, этому разговору я никак не могла придумать достойного завершения.

Уходя, я положила на рояль Гленна монету в десять центов и вместе с ней — свой номер телефона.

Припарковав машину рядом с домом, я сразу определила, что репетиция еще не закончилась: в верхних этажах все окна темные, а на стоянке лишние автомобили. В этом здании (выстроенном из красного кирпича и расположенном в двух городах от Ганнибала) размещался театр Джорджа Спелвина[35], и моими соседями были пятеро постоянных членов труппы, люди сомнительного душевного здоровья.

Один из первых актеров театра Джорджа Спелвина был хозяином этого здания и завещал его труппе. Поэтому официального домовладельца здесь не было, был только художник-постановщик Тим, блондин с коротким хвостиком на затылке. Однажды утром я увидела, как он прикрепляет объявление о сдаче жилья к доске в библиотечном вестибюле. Я к тому времени уже год жила в дорогущей квартире в Вудворде, пропахшей кислым молоком. Ему я ничего не сказала, но, уходя с работы, оторвала один из оранжевых корешков внизу объявления. Первые три Тим в то утро оторвал сам, я застала его за этим занятием. На следующий день я позвонила, и в тот же вечер он показал мне квартиру.

— Стены тут супертонкие, — говорил Тим, пока мы поднимались по самой узкой в мире лестнице. — Но у нас каждый вечер либо спектакль, либо репетиция, так что, когда вы будете приходить с работы, тут уже должно быть тихо.

Тим остановился на одной из ступенек, оглянулся, почесал затылок и улыбнулся, обнажив желтые зубы:

— Правда, я не знаю, насколько хорошо здесь слышно то, что происходит внизу, в зале…

У него было загорелое лицо с тонкими линиями, не тронутыми загаром, которые расходились от глаз и губ, как будто он дни напролет улыбался, стоя на солнцепеке; со временем они превратятся в морщины. Тим продолжил восхождение.

— Моя квартира как раз соседняя, — говорил он, — и мой бойфренд, Ленни, обычно по вечерам сидит дома, но он очень тихий. Из нас всех он один не играет в театре. Только не спрашивайте меня, чем он занимается, я понятия не имею, как это называется. Что-то, связанное с числами.

— Я не возражаю против шума, — сказала я.

Я уже успела сплоховать и признаться, что работаю библиотекарем.

— В детском отделе, — объяснила я, когда мы подошли к двери моего будущего жилища. — Так что нельзя сказать, что я привыкла к тишине и покою.

Квартирка оказалась крошечной и старинной, с визгливыми дверными петлями и тяжелыми деревянными шкафами в кухне. Кругом стоял сигаретный запах. Зеркало в ванной было просто зеркалом, а не зеркальной дверцей шкафчика. Я тут же выписала Тиму чек, прижав чековую книжку к стене, потому что больше расположиться было негде. Он так обрадовался, что подхватил меня и вынес из квартиры на руках.

Жить здесь оказалось просто здорово. Мне разрешалось пользоваться стиральной машиной в костюмерной, бесплатно ходить на все спектакли театра и даже приводить с собой друзей. Правда, я не могла включать посудомоечную машину и спускать воду в туалете с шести до одиннадцати вечера, и еще мне не дозволялось ходить по кухне в туфлях, потому что прямо под ней находилась сцена. Время от времени я волновалась, что у Тима и Ленни какая-то жуткая семейная ссора, но потом понимала: они всего-навсего работают над ролью.

В тот вечер, свалившись как была, в одежде, на матрас, я сразу почувствовала: что-то не так. Репетировали так громко, что было слышно у меня в квартире. До меня и раньше иногда доносились звуки из театра, но это бывало только в теплое время года, когда я открывала окна, и шум просачивался сквозь старые изношенные вентиляционные решетки и, ударившись в стену булочной напротив, рикошетом долетал до меня. Но сейчас был ноябрь. И слишком поздно. К тому же репетировали «Дядю Ваню» — не самая шумная пьеса, если не считать выстрелов. Прошло полчаса, а я по-прежнему не спала, и шум становился все громче, он приближался, и наконец кто-то забарабанил в мою дверь.

Когда я открыла, Тим в буквальном смысле слова ввалился ко мне в квартиру. За ним толпилось не меньше двенадцати человек: наши актеры, те, что играли у нас время от времени, рабочие сцены и Ленни. Все они истерически хохотали, но инстинктивно старались делать это потише, как будто в здании еще остался хоть один человек, которого можно было ненароком разбудить.

— О господи, Люси! — воскликнул Тим. — Ты спала? Прости нас, ради бога!

— Нет-нет! Я только что пришла.

Не знаю, почему мне так хотелось доказать, что я не одна из тех библиотекарш, которые уходят с благотворительного вечера пораньше, чтобы покормить кошек.

— Нам нужна твоя помощь! Ты, и только ты можешь нас спасти! Но, чур, никому ни слова!

Он бросился на пол и принял позу морской звезды, широко раскинув в стороны руки, а остальные хлынули в дверь вслед за ним, причем у одного в руках было истрепанное свадебное платье.

Насколько я смогла разобрать, Бет Хопкинс, рыжеволосая актриса, живущая прямо надо мной, сразу после репетиции уехала из города, а всем непременно нужно было отомстить ей за какую-то старую выходку с реквизитным столом. Последние два часа актеры провели в квартире у Бет, копируя все фотографии, которые были там развешаны и расставлены: они заменяли участников снимков самими собой и принимали те же позы. Так, вместо фотографии, на которой брат Бет пожимает руку сенатору Глассу, в рамке должен был появиться снимок, где Тим жмет руку помощнику оформителя сцены. Тим показал мне этот кадр на дисплее цифровой камеры — они оба оделись в торжественные костюмы и стояли на сцене.

— А фон Ленни подправит на компьютере! — объяснял мне Тим.

На другом снимке актриса, которая играла в спектакле Елену Андреевну, укачивала игрушечного младенца. Они сделали уже пятнадцать фотографий — и все же надеялись, что Бет заметит подмену только через несколько дней.

Ленни показал мне рамку с фотографией, которую принес с собой:

— Вот это ты, ладно?

На снимке были изображены танцующие жених и невеста.

— Вы с этой женщиной похожи как две капли воды! Разве нет? В вас обеих есть что-то такое миниатюрное от Одри Хепбёрн, но с длинными волосами, понимаешь?

В общем-то, мне не оставили выбора, да я и сама уже хохотала, увлеченная театральностью происходящего, поэтому тут же бросилась в ванную надевать платье, еще немного затхлое после очередной постановки «Много шума из ничего», для которой его в последний раз стирали. Выйдя из ванной, я почувствовала себя эдакой мисс Хэвишем — по правде, жутковатое ощущение. Артисты к тому времени успели отодвинуть журнальный столик и телевизор, чтобы освободить пространство для массовки. Я позировала перед фотоаппаратом, танцуя с Ленни, который больше других походил цветом лица на азиатского жениха с оригинальной фотографии. Кто-то поставил диск Эллы Фицджеральд. Тим держал фотоаппарат и всеми нами руководил: командовал, чтобы липовые гости выглядели посчастливее и по возможности прятали лица, а мне велел подойти поближе к Ленни и пристально смотреть ему в глаза.

Вышло три или четыре удачных снимка, и актеры убежали фотографировать какую-то ночную сцену на крыше. Оставшись одна, я почувствовала странную опустошенность. Я не решилась попросить, чтобы они взяли меня с собой, к тому же утром мне надо было на работу. Но я не могла отделаться от ощущения, что именно это — моя компания; вот эти сумасшедшие, бесстрашные и бесцеремонные люди. И все-таки, хоть я и пригодилась им в качестве реквизита, они не подхватили меня, не забрали с собой, не узнали во мне родственную душу.

Они приняли меня за библиотекаршу.

6

Луна из бумаги, только и всего[36]

В декабре Иэн преподнес мне подарок, которому могло быть два объяснения: либо он не понимал, что делает, и это был неосознанный порыв, либо он намеренно подавал сигнал бедствия. Мне не верится, что это могло произойти случайно. Кажется, это Фрейд говорил, что случайностей на свете не бывает?

Было первое декабря («Начинается адвент[37]!» — объявил Иэн), и он с громким топотом сбежал по лестнице и бросился к моему столу, разбрасывая по полу комья снега и соли. Он засунул руку в карман пальто и протянул мне хитроумную поделку-оригами, сложенную из белой бумаги и разукрашенную по краям красным и зеленым маркером.

Я поднесла поделку к глазам и попыталась догадаться, что именно она изображает, но вслух высказывать предположения не стала, у меня уже был кое-какой опыт. Последнее оригами, которое Иэн мне подарил, задумывалось как бумажное изображение головы Элвиса.

— Это Иисус! — сообщил Иэн. — В яслях!

Очки у Иэна запотели, и я совсем не видела его глаз — только улыбку во весь рот.

Я покрутила бумажное творение в руках и наконец нашла положение, в котором оно стало похоже на маленький сверток, лежащий на перевернутой трапеции.

— А, вижу! — воскликнула я. — Очень красиво, спасибо!

— С Рождеством! — закричал Иэн и побежал обратно вверх по лестнице. Видимо, там его ждала мать.

Младенец Иисус лежал у меня на столе до следующей субботы, пока я не решила заняться уборкой. Я развернула бумагу, чтобы запустить ее в шредер и потом сдать вместе с другим бумажным мусором на переработку, и тут увидела на обратной стороне листа какой-то текст. Это была распечатка электронного письма от jmdrake68 адресату rita_mclaughlin. Конечно, я его прочитала. Письмо было следующего содержания:

Дорогая Рита, я надеюсь, что это именно такой отзыв, о котором вы просили, можете смело размещать его на сайте!!!

Друзья,

Наш сын — прекрасный десятилетний мальчик, наша радость и гордость. Вскоре после того как ему исполнилось восемь, нас стали серьезно беспокоить его интересы и поведение, не свойственные большинству мальчиков его возраста. Некоторое время мы отказывались в это верить. Разве мог Господь Бог, даруя нам сына, обременить свой дар такой непосильной ношей? Мы снова и снова задавались вопросом, где же мы ошиблись, что сделали не так. Но, проведя много часов в молитвах, наконец осознали, что величайшие дары Господа нашего порой оказываются и величайшими испытаниями.

Месяц назад мы записали Иэна в юношескую группу общества МСС Боба Лоусона и можем сказать, что Боб — воплощение боговдохновения. От дома до места, где проходят занятия, больше часа езды на машине, но мы с таким удовольствием проводим время в компании других родителей, пока наши мальчики занимаются с пастором Бобом! Родители, чьи дети посещают занятия уже давно, помогают нам рассказами о собственном опыте и вселяют в нас надежду! Отец одного мальчика сказал нам: «Наш сын словно заново родился!» А ведь именно этого ждет от нас Иисус Христос, чтобы мы родились заново к вечной жизни.

Жизнь — это большое путешествие, и мы тешим себя иллюзиями, что решение можно найти мгновенно. Нам предстоит проделать серьезную работу и потрудиться над своими отношениями с Господом и друг с другом, и только после этого наше исцеление станет возможным. Мы просим ваших молитв, в ближайшие месяцы они нам очень помогут. А мы, в свою очередь, помолимся за вас.

В Его объятиях,

Джанет и Ларри Д.

Я побежала наверх и показала письмо Рокки.

— Это то, что я думаю? — спросила я. — И что такое «В Его объятиях»?

Рокки читал письмо, посмеиваясь и качая головой.

— Они что, пятидесятники? — спросил он, дочитав до конца.

— Скорее какие-нибудь фундаменталисты. Мне кажется, тут речь о такой, знаешь, большой евангелической церкви, у которой есть собственная рок-группа.

Он перечитал письмо.

— Слушай, ну это просто какая-то клиника, — сказал он с искренним изумлением, чем очень меня удивил. За день до этого я рассказала ему, что в Ганнибале закрывается один независимый книжный магазин, на что он ответил: «Ну а чего ты ожидала? Ты ведь и сама пользуешься «Амазоном», такова сегодняшняя реальность». Выразить гнев? Тут его не надо было долго упрашивать, но вот удивляться — это было ниже его достоинства.

— И что мне делать? — спросила я.

— Ничего, — сказал он и снова рассмеялся. — Или что, ты собиралась позвонить в полицию? Хотел бы я послушать ваш разговор. «Знаете, мне тут подарили поделку-оригами…» Никто ведь не нарушал закона. Кроме разве что тебя самой: читаешь чужую частную переписку.

— Я не это имела в виду. Вот вечно ты подозреваешь, что я сейчас начну городить огород, даже когда у меня этого и в мыслях нет. Но я ведь могу сообщить в школу, правильно? Его учителя должны знать, что происходит?

— Не делай этого, Люси, — попросил меня Рокки. — Не вмешивайся. Ты всегда так яростно защищаешь неприкосновенность частной жизни и первую поправку — ну так, выходит, ты не должна была это прочесть.

Он сложил бумагу вчетверо и занес руку над мусорной корзиной.

— Я его выброшу, хорошо? — спросил он. — Чтобы ты не напорола чего-нибудь сгоряча.

— Давай, — сказала я и кивнула.

Позже я, конечно, выкопала письмо из корзины и спрятала в надежное место.

Отыскать необходимую информацию в интернете оказалось несложно — количество обнаруженных ссылок по этой теме меня даже напугало. Боб Лоусон оказался лысеющим краснолицым основателем общества «Миссия счастливых сердец» — организации, чья деятельность была «направлена на восстановление во Христе сексуально заблудших братьев и сестер». В ходе двухдневного семинара стоимостью пятьсот долларов «оступившиеся взрослые» могли вернуться к естественному и здоровому состоянию гетеросексуальности, но должны были еженедельно посещать дополнительные консультации, чтобы удержаться от повторного впадения во грех. Общество было основано всего пять лет назад, но успело обзавестись отделениями в шести штатах. Что же до пастора Боба, то сам он по-прежнему возглавлял отделение в Сент-Луисе. Иэна, очевидно, записали в юношескую группу, состоящую из детей в возрасте от десяти до тринадцати лет, чьи родители заподозрили, что их чада «ступили на ложный путь». В этой группе дети с помощью молитв и упражнений из специальной книги учились вести «здоровую богообразную жизнь» и должны были, благодаря занятиям, осознать, что «сексуальную ориентацию мы выбираем себе сами». Детей постарше отправляли в лагерь «Перезагрузка», но главной установкой юношеской группы было «провести с детьми беседу, прежде чем им запудрят мозги бездуховные средства массовой информации».

На странице с биографией было написано:

Пастор Боб Лоусон прожил семнадцать лет гомосексуалистом, пока не пришел ко Христу и не обнаружил, что Его непреходящая любовь способна заполнить вакуум, который он так долго в себе носил. С 1994 года Боб женат на ДеЛинде Риз-Лоусон, бывшей лесбиянке. У них трое детей. Брак Боба и ДеЛинды — наглядное доказательство того, что семью сохраняет не что иное, как любовь Христа, и что земная любовь — всего лишь одно из проявлений той, высшей любви. Если мы чисты в своих отношениях с Господом Богом, то будем чисты и в отношениях с земными рабами Божьими.

На других сайтах я нашла отзывы членов МСС, а также статьи об этой организации в христианских и светских изданиях. Восемь месяцев назад пастор Боб был сфотографирован выходящим из ночного гей-клуба, после чего заявил, что находился в этом заведении не просто так, а для «наставления заблудших душ».

У меня подскочило давление от одного только взгляда на его жирную физиономию. Не будь я в этот момент на работе, я бы наверняка заорала. Интересно, Иэн вообще понимает, зачем его водят на эти занятия? Они там что-нибудь объясняют детям или стараются держать в неведении, надеясь, что те так никогда и не сообразят, о чем тут шла речь?

Что будет с Иэном, если он станет прислушиваться к каждому слову Боба? Он, как и я, был единственным ребенком в семье: такие цепляются за каждого взрослого, который попадает в их поле зрения. Значит, никакого китайского ребенка, никакого «книги спасли мне жизнь». Как бы он сам теперь не превратился в пастора Боба.

Я прислушалась к совету Рокки и подавила в себе желание немедленно рассказать о письме Софи Беннетт или кому-нибудь еще из школы Иэна — или хоть кому-нибудь вообще. Но мне хотелось кричать об этом на каждом углу, писать об этом во все газеты, занести это в свой воображаемый дневник необъяснимых детских синяков.

Как порядочная русская, я должна была проникнуть в дом к пастору Бобу и отравить его. Как порядочная американка, я должна была подать на кого-нибудь в суд. Но как порядочный библиотекарь я просто сидела за столом и выжидала.

7

Смелый барабанщик

В тот же день мне позвонил пианист Гленн и уговорил поехать с ним назавтра в «Старр Холл», который оказался театром при техническом колледже. Это было дневное представление (пожалуй, не очень хороший знак для премьеры), и, чтобы уйти с работы сразу после обеда, я сказала Лорейн, что ко мне приехал отец. («Я сегодня убегаю, помнишь? — спросила я, направляясь к выходу. — Я говорила тебе на благотворительном вечере». Я соврала наудачу — я часто так делала, зная, что Лорейн всегда старается сделать вид, будто прекрасно помнит все разговоры, которые могла вести в нетрезвом состоянии. Рокки утверждал, что ему таким образом удалось однажды получить повышение.)

На входе обнаружился отложенный для меня билет, я нашла уединенное местечко подальше от сцены и углубилась в чтение дешевой, распечатанной на принтере программки. Там было написано, что Гленн родился в западной части Нью-Йорка и начал сочинять музыку в возрасте девяти лет. Он виртуозно играет почти на тридцати ударных инструментах. Я немедленно задалась вопросом, можно ли стать виртуозом игры на треугольнике.

К моему удивлению, Гленн занял место за дирижерским пультом. Видно, я недостаточно внимательно изучила программку. Впрочем, к счастью, он в этой роли выглядел вполне достойно, в отличие от некоторых дирижеров, которые машут руками так, будто пытаются взлететь. Гленн стоял очень прямо, одетый в смокинг, тот самый, в котором я его уже видела, и чертил в воздухе руками короткие жесткие линии. Музыка была современной и умеренно джазовой. Главная тема показалась мне знакомой, но я никак не могла вспомнить, где ее слышала. Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

За несколько недель до этого Иэн рассказывал мне о своей идее Идеальной Симфонии.

— Вначале на сцену выносят такие огромные напольные часы, знаете, старинные, и вид у них совершенно обычный, но на самом деле там внутри прячется человек. И вот, часы бьют «Биг-Бен», и тогда вступает весь оркестр, и они тоже играют «Биг-Бен» — вместе с часами. Вы знаете эту песню?

— Да, — ответила я и промычала мотив, чтобы он не сомневался.

Иэн стоял, навалившись на мой стол, и тяжело переводил дух: он только что стащил по лестнице целую гору научных книг, чтобы сдать их прямо мне, а не бросать в прорезь ящика возврата у входа. Соня сидела неподалеку на полу и читала дочери какую-то книгу из серии «Артур»[38], время от времени поглядывая в нашу сторону, чтобы убедиться, что Иэн под присмотром.

— Они играют так пятнадцать минут, а если кто-нибудь плохо рассчитает время, парень в часах начинает ускорять колесики в часовом механизме. И вот когда они заканчивают свою часть, часы бьют четверть часа — ну, знаете, только самое начало «Биг-Бена». Тогда оркестр снова начинает играть, каждая часть симфонии заканчивается с боем курантов. Так проходит целый час, и в конце, когда куранты снова целиком выбивают всю песню, оркестр опять играет с ними в унисон, очень громко. Но финальный «Биг-Бен» должен исполняться с замедлением, поэтому парню в часах опять придется подкручивать колесики, чтобы часы тоже били медленнее. Это была бы очень грустная симфония, и она была бы о Второй мировой войне.

— Классная идея! — одобрила я. — Начинай сочинять для нее музыку.

— Я не могу, — сказал Иэн, нахмурившись. — У меня по вторникам футбол, по понедельникам и средам французский, по выходным религиозные собрания, а еще по понедельникам после французского научный кружок, а по четвергам фортепиано, и даже когда я занимаюсь фортепиано, мне не до симфонии, потому что учитель музыки говорит, что самое главное — это работать над левой рукой.

— Прямо какая-то трагедия.

— Да, и кстати, это тоже очень важный момент в моей симфонии. Там все фортепианные партии будут только для правой руки.

…Я открыла глаза и попыталась сосредоточиться на музыке Гленна. Правой рукой я почесала ногу, а левой — спину. Чем больше я чесалась, тем нестерпимее становился зуд. Теперь главная тема перешла к ксилофону, которому вторили духовые, и тут я вдруг ее узнала. Основная тема почти в точности повторяла мелодию из рекламного ролика чистящего средства «Мистер Блеск» — ее знает наизусть всякий, кто хоть раз сидел дома на больничном и смотрел по телевизору дневные ток-шоу. «Мистер БЛЕСК, мистер БЛЕСК, пам-пам-ПА-рам, пам-пам-ПА-рам…» Я закрыла лицо руками, чтобы не расхохотаться, — совершенно напрасно, все равно никто на меня не смотрел.

После концерта я вышла в коридор, похожий на проход за кулисы, и, сделав всего три шага, наткнулась на сияющего Гленна. Спереди его смокинг был покрыт белыми катышками.

— Пытаетесь сбежать или разыскиваете меня? — спросил он.

— Ищу, где тут наливают, — ответила Дэзи Бьюкенен.

На вечеринке Гленн не отходил от меня ни на шаг, смеялся собственным шуткам и рассказывал, как в восемь лет пытался построить самую длинную в мире трассу для игры в гольф. Мне он показался очаровательным, хотя, возможно, я просто не помнила, когда у меня в последний раз было свидание без участия Рокки и без просмотра какого-нибудь забытого фильма Хичкока.

Остальные гости нас не беспокоили, и мы вдвоем забились в угол, где я поведала Гленну историю своей усеченной фамилии, описала ему свою квартиру и попыталась рассказать о ночной фотосъемке, в которой участвовала накануне.

— Что-то я не понял, — признался он.

После четвертого бокала вина я похвасталась, что через открытые окна могу слушать спектакли. Гленн мне не поверил и захотел услышать все собственными ушами. Я понимала, что это всего-навсего отговорка, причем совершенно неприкрытая, но согласилась: хорошо, пускай придет и послушает сам. Было семь, «Ваня» начинался через час. У меня в доме Гленн непременно захотел воспользоваться старинным лифтом, его привели в восторг железная калитка и график техосмотров, на который Тим аккуратно прицепил наклейку «Я без ума от корги[39]». Гленн посмеялся над моими стопками книг, и мы подтащили стулья к открытому окну, чтобы понаблюдать за толпой, которая подтягивалась к дому из ресторанчиков на другой стороне улицы. Мы сидели в куртках и еще накрылись одеялом, одним на двоих. Снизу из театрального фойе поднимался гул голосов, а потом мы отчетливо услышали, как все медленно переместились из-под моей гостиной под кухню и под спальню — там люди отыскивали места, со скрипом опускали сиденья и обрушивали свои недавно пообедавшие тела на древние пружины театральных кресел.

Как-то раз прошлым летом, когда зрители вот так заходили в театр, снизу донесся голос Иэна — у меня не было в этом никаких сомнений. Была суббота, он просидел в библиотеке целый день, с девяти до четырех, и его голос, наверное, попросту застрял у меня в голове. Потом я поняла, что это какая-то женщина обращается к своим друзьям, они обсуждали индийский ресторанчик на той стороне улицы. Я помню, как мне вдруг захотелось, еще до того как начались все эти события, чтобы Иэн был здесь, сидел в первом ряду или за кулисами, смотрел Шекспира, влюблялся, видел, как перед ним распахивается Вселенная. Я могла вложить в его руки книгу, но не могла схватить его за ноги и окунуть головой в другой мир. Но почему-то мне уже тогда было очевидно, что ему это необходимо.

Большую часть первого действия мы с Гленном так и просидели у окна, прислушиваясь к доносившимся снизу приглушенным словам, которые, впрочем, были вполне различимы. Он выкурил три сигареты и все это время не переставал мне улыбаться. Я положила голову ему на плечо, от вина меня разморило.

Когда Гленн поднялся, чтобы сходить в туалет, мне пришлось его остановить.

— Послушай, мне очень неловко, — сказала я, — но во время спектакля нельзя спускать воду.

Он рассмеялся и дернул дверь уборной.

— Я не шучу, — настаивала я. — Трубы прямо над сценой. В туалет сходить можно, если невтерпеж, но спускать нельзя. Часов в одиннадцать они обычно заканчивают.

— Да брось ты! — Он все никак не мог в это поверить.

— Серьезно. У меня в ванной висит расписание. Тим распечатывает его для меня и для своего бой-френда Ленни.

— Разве это законно? — спросил Гленн, продолжая смотреть на меня округленными глазами.

— Не знаю, но я плачу за квартиру всего триста долларов и не возражаю.

— Но утром-то мне можно будет спустить воду? — спросил он.

— Ну и нахальство!

Впрочем, Гленн был прав: воспользоваться моим туалетом с утра ему и в самом деле понадобилось. Я обнаружила, что у него приятный запах изо рта и красивые ресницы, а потом он показал мне, насколько его предплечья сильнее, чем бицепсы, — все от игры на фортепиано. Честно говоря, намерения у мистера Блеска оказались не такими чистыми, как я ожидала.

8

Если дать библиотекарше шкаф

Если дать библиотекарше шкаф, она наверняка набьет его всяким хламом.

Если она набьет его хламом, часть хлама непременно окажется книгами, которые нужно подклеить и подлатать.

Если частью хлама будут книги, а шкаф все равно стоит где-то в глубине помещения для сотрудников, библиотекарша спрячет в нем и другие книги, которые считает полной ерундой, — например, серию «Беспокойные сестрички» и прочую дрянь, которую ее начальница непременно хочет держать в библиотеке.

Если она заставит шкаф дурацкими книгами, то нескоро соберется навести там порядок, чтобы случайно не выдать свой тайник.

Если она целых десять месяцев не будет наводить порядок в шкафу, то станет изо всех сил скрывать его захламленность от эмоционально неуравновешенной начальницы-алкоголички.

Если ей понадобится скрыть захламленность шкафа от начальницы, она привалит книги раскладушками, оставшимися в библиотеке с тех пор, как в 1996-м тут недолгое время устраивали для детей послеобеденный тихий час.

Если она привалит книги раскладушками, они останутся в шкафу, пока в одну судьбоносную ночь некий мальчик их оттуда не вытащит, а до той ночи раскладушки так и будут долгие месяцы лежать в закрытом шкафу.

Если шкаф долгие месяцы будет стоять закрытым, библиотекарша наверняка украсит его дверцу картинками и плакатами, чтобы другим библиотекаршам не пришло в голову его открыть.

Если библиотекарша украсит дверцу шкафа, она использует картинку «Конан-библиотекарь», большую наклейку с надписью «Здесь царит покой»[40], рекламный постер книги «Если дать мышонку печенье»[41], плакат-пособие по сердечно-легочной реанимации и салфетку из библиотечного кафетерия с автографом Майкла Шейбона.

Если она использует все эти вещи, начальница спросит ее: «Это еще что такое — «Здесь царит покой»? Что-то политическое?» А еще начальница спросит: «Я надеюсь, ты не держишь книг Майкла Шейбона в детском отделе?» Зато, разглядывая все эти вещи на дверце, начальница и не подумает ее открыть.

Если начальница так никогда и не подумает открыть дверцу, она забудет, что вообще выделила библиотекарше шкаф, и к концу года предложит ей еще один.

Если она выделит библиотекарше еще один шкаф, она наверняка набьет его всяким хламом.

9

Предшественник

— Меня это просто убивает, — сказала я.

Мы с Рокки сходили на фильм «Эта прекрасная жизнь» — словно нельзя было дождаться, пока его покажут по телевизору — и теперь сидели в «Паста Палас», за столиком в углу. Рокки наматывал на вилку феттучини альфредо большим жирным клубком.

— Выброси это из головы, — говорил он мне. — Никакого насилия тут нет, о помощи он тебя не просил, и вообще — ты с ними даже толком не знакома. Перестань все время об этом думать.

— Знаешь, какое на этих сайтах есть слово? Они называют гомосексуализм РСП — расстройством сексуального предпочтения — типа, это такое заболевание, которое можно побороть, и тогда ты больше никакой и не гей. Они говорят: «У него РСП», как будто у человека дислексия или что-нибудь в этом роде.

— Да, это черт знает что, но ты-то здесь при чем?

— Но ведь я, возможно, единственный человек, который об этом знает, — сказала я.

Мне хотелось рассказать об отметине, похожей на след от вилки, на лбу у Иэна, но я знала, что Рокки на это только многозначительно закатит глаза.

— Ты ведь даже не его учительница, — сказал он, как часто это делал, с набитым ртом.

— Ладно, прости, — согласилась я. — Замолкаю.

Но я знала, что не перестану думать об этом.

— Когда ты разговариваешь, я вижу твои феттучини, — сказала я.

Рокки вытер рот и улыбнулся.

— «Я вижу твои феттучини», автор — Доктор Сьюз, — сказал он, и почему-то нам обоим это показалось ужасно смешным — как и всегда, когда он переделывал мои фразы в названия детских книг. «Слишком много текилы», автор — Маргарет Уайз Браун. «Он явно что-то занюхнул», автор — Эрик Карл. Рокки произносил все эти фразы голосом отца, который знакомит сына с детской классикой.

— Так о чем же нам поговорить? — спросила я.

Обычно мы обсуждали фильм, который только что посмотрели, но «Эта прекрасная жизнь» меня то раздражала, то до слез огорчала, к тому же мы оба видели ее уже раз сто.

(Джордж Бейли, в отчаянии: «Где моя жена?!»

Кларенс, сущий ангел, страшно напуганный и огорченный: «Тебе это не понравится, Джордж. Она закрывает библиотеку!»

И вот она вбегает — в толстых очках, с охапкой книг, прижатой к бесполезной груди. Кошмарная Мери Бейли испортила себе зрение многочасовым чтением в темноте.

Как странно, что из всех профессий на свете лишь эта одна столь неразрывно связана с одиночеством, девственностью и женским отчаянием. Библиотекарша в свитере с высоким горлом. Она никогда не покидала родного города. Она сидит на выдаче книг и мечтает о любви.)

— Вообще-то у меня к тебе просьба, — вдруг произнес Рокки.

— Какая? — спросила я и откусила большой кусок пиццы, чтобы, если понадобится, пожевать подольше.

— Мой двоюродный брат женится, в Канзас-сити. Двадцать пятого марта, если не ошибаюсь. Это суббота.

Мне пришлось проглотить пиццу, чтобы выяснить, правильно ли я понимаю просьбу.

— Тебя нужно туда отвезти или ты меня приглашаешь? — спросила я.

— Я буду благодарен, если ты меня отвезешь, но вообще-то я собирался тебя пригласить.

Я откусила еще кусок. Мне не нравилось тут три вещи: свадьба, на которой я никого не знаю; путешествие на машине до самого Канзаса; размышления о том, что подумает Рокки, если я приму его приглашение.

— Ты вполне можешь отказаться. Я вовсе не обязан появиться там с дамой. Просто было бы весело.

— Я не очень-то сильна в таких делах, — сказала я. — Ты же видел меня на благотворительном вечере — разговаривала с пианистом и с барменом, вместо того чтобы знакомиться со спонсорами.

Не знаю, зачем мне понадобилось подчеркивать, что с тех пор мы с Гленном больше не виделись — на самом-то деле после концерта у нас было еще два свидания.

— Там не будет никого неприятного, — заверил меня Рокки. — Мой брат — владелец блинной, абсолютно нормальный парень. Но не бери в голову — не стоит того.

— Я посмотрю, что там у меня в еженедельнике, — сказала я. — Хотя, знаешь, двадцать пятое марта… По-моему, на тех выходных у меня была запланирована поездка в Чикаго. Но я посмотрю.

Я ведь могу и в самом деле, если что, поехать в Чикаго на выходные. В этот момент наш разговор потонул в крике — за соседним столиком заорал младенец. Прекрасный, благословенный крик.

Я как-то говорила, что никогда не встречала никого, похожего на Иэна. Вообще-то это лишь половина правды, так уж я устроена. Сейчас я поделюсь с вами своим настоящим воспоминанием — тем, которое пыталась вытеснить из сознания. Подумать только, ведь я даже не плачу вам за возможность полежать перед вами на кушетке.

В последнем классе школы мой друг Даррен как-то позвал меня в кинопроекторскую покурить. Вообще-то он не был мне другом, по крайней мере тогда. Он был для меня слишком крут — мешковатые зеленые вельветовые штаны, светлые волосы, выкрашенные в розовый цвет с помощью шипучки «Кул-Эйд», но в школе мы ходили на одни и те же спецкурсы, а значит, могли вести себя как друзья безо всяких там подготовительных этапов. До этого я еще не бывала в кинопроекторской: у меня было много разных странных увлечений, но аудио и видео к ним не относились. Впрочем, там все оказалось так, как я себе и представляла: куча выключателей и лампочек, да еще старая банка из-под краски, полная окурков. Я знала, что Даррен голубой, иначе непременно решила бы, что это у нас такое малобюджетное свидание. Он зажег две сигареты, и мы стали смотреть в окошко, за которым тянулись ряды кресел, и казалось, будто там, в зрительном зале, вот-вот произойдет что-нибудь интересное.

Он спросил, как я поживаю (за несколько недель до этого меня бросил парень, как раз перед встречей выпускников, и я притворялась, будто постепенно прихожу в себя).

— Вот бы и мне стать лесбиянкой! — вдруг воскликнула я.

Даррен раскрыл рот от изумления, он был ошарашен и задет.

— Прости, — поспешила я исправить дело. — Я не хотела… Я понимаю, что это ужасно трудно…

— Ты знаешь, что я голубой? — спросил он.

Конечно же я об этом знала. Об этом знала вся школа. Все говорили о том, какой он храбрый — не скрывает своей ориентации. Слухи о его личной жизни всегда восхищенно обсуждали в школьном кафетерии.

— Ведь я рассказал об этом только двоим. За всю жизнь.

Тогда я решилась на ложь.

— У меня нюх на геев, — сказала я. — Такой необычный талант. Нет, правда, если не получится поступить в университет, я смогу на этом зарабатывать!

— А…

Он вздохнул и стряхнул пепел на какую-то приборную панель.

— Вообще-то, может, это и в самом деле заметно, — произнес он задумчиво. — Моего папу это всегда беспокоило, еще с тех пор как мне было года три или вроде того. Он забрал у меня все раскраски.

— Раскраски? Почему?

— Наверное, я слишком сильно был ими увлечен. Потом он запретил мне играть с девочками, но мама сказала, что мне будет вредно всегда играть только с мальчиками, и тогда мне запретили играть вообще с кем-либо, кроме двоюродных братьев и сестер. Они католики. Ну, мои родители. То есть мои двоюродные братья и сестры тоже католики, но ты понимаешь, о чем я.

Мы разговаривали до тех пор, пока у меня не разболелось горло от сигарет, и, думаю, он был впечатлен, что я не подняла его на смех и разговаривала с ним об этих вещах так, как будто считаю все это совершенно нормальным. Думаю, восемьдесят процентов ребят из нашей школы повели бы себя точно так же — все были бы просто счастливы вот так запросто поболтать с глазу на глаз с самим Дарреном Алкистом, но сам он, похоже, этого не понимал, а я не могла ему об этом рассказать, потому что тогда он узнал бы, насколько знаменит благодаря своей сексуальной ориентации, и это было бы для него слишком неожиданным сюрпризом. К тому же, если притвориться, что я — единственная, кто может его понять, между нами, возможно, завяжется настоящая дружба, а он был куда интереснее и куда популярнее, чем остальные мои приятели. Я уже представляла себе, как мы сидим вместе в школьном кафетерии и обсуждаем проходящих мимо мальчишек.

— С самого рождения, — начал рассказывать Даррен, — мне казалось, будто от меня отрывают разные части и вставляют на их место фальшивки. Ну, вот как в тот раз, когда папа унес все мои раскраски и подарил вместо них «Лего», а еще потом в школе ребята смеялись над тем, как я хожу, и я придумал себе фальшивую походку, про которую все время надо помнить. А потом еще эта наша школа, господи! У меня как будто вынули сердце и воткнули вместо него кусок свинца.

— Как Железному Дровосеку, — сказала я.

Он недоуменно приподнял одну бровь — без усилий, словно только тем и занимался, что приподнимал одну бровь.

— Дровосеку из книжки, а не из фильма, — объяснила я. — Там он сначала был настоящим, а потом отрубил себе руку и приделал железную, ну и так далее, пока не стал целиком из железа.

Он кивнул и рассмеялся, и у меня не осталось сомнений, что мы станем друзьями. Так оно и произошло: мы курили и наблюдали за уроками физкультуры, сидя на крыше гуманитарного корпуса; мы вместе готовили проект по литературе — снимали фильм; он нарисовал жирафа на внутренней стороне дверцы моего шкафчика. А в моем школьном альбоме за тот год он написал зеленым фломастером: «Моя дорогая Люси, если солдаты национальной гвардии Боливии когда-нибудь возьмут меня в заложники и подвергнут страшным пыткам, воспоминания о времени, которое мы провели с тобой вместе, помогут мне пережить эту боль».

Я несколько раз писала ему из колледжа, но он не отвечал. Потом до меня дошли слухи, что он бросил университет.

Самое противное, что вы и без меня знаете, что произошло дальше, ведь это так избито. Избито потому, что подобные истории всегда заканчиваются одинаково: бедная мама пытается вычистить дерьмо из штанов своего ребенка до приезда «скорой», и именно эту деталь твои одноклассники, приезжая домой на каникулы из колледжа, обсуждают снова и снова — не то, где он нашел пистолет, не то, почему он это сделал и сколько раз пытался сделать раньше, но именно историю про дерьмо в штанах и про то, как мать отчаянно вытирала его полотенцем, как будто это что-то меняло, как будто ей не хотелось, чтобы их семье пришлось краснеть перед судмедэкспертом.

Вернувшись после похорон в колледж, я извела друзей разговорами о том, что могла предотвратить случившееся, если бы вовремя произнесла нужные слова, и о том, как много было у меня возможностей ему помочь, которыми я так и не воспользовалась. Я просто оказалась в плену этой избитой ситуации — в одном из сценариев, из которых приходится выбирать, когда кто-нибудь умирает. В действительности я не чувствовала ничего подобного. Я с тем же успехом могла бы снова и снова повторять: «Он был так молод, у него вся жизнь была впереди!», или «На его месте должна была быть я!», или «Как же мог Господь Бог допустить такое?». Ни одна из этих фраз не передавала бы того, что я чувствовала на самом деле, просто мне почему-то доставляло удовольствие снова и снова рассказывать всем одно и то же.

Только пять лет спустя меня вдруг как обухом по голове ударило — удар был тяжелый, точь-в-точь как то свинцовое сердце Даррена: а ведь я и в самом деле виновата в том, что произошло, — и все остальные виноваты. Потому что и в самом деле были вещи, которые мне следовало ему сказать. А когда Брайан Уиллис пошутил на математике, что Даррен опоздал, потому что кто-то в душевой уронил мыло, мне бы следовало встать и расквасить его распухшую конопатую рожу.

Вот она — моя тайная мотивация, мое душераздирающее оправдание, мое желание наверстать с Иэном то, что не было сделано тогда. Едва ли мне удалось бы убедить суд присяжных, что одного этого довольно, чтобы оправдать мой поступок. Но, думаю, история с Дарреном сделала меня более злым человеком. Уж с этим-то вы должны согласиться: несмотря на комфортную жизнь и чувство юмора, я все-таки была довольно злой. Мне доставляло удовольствие обвинять других во всех грехах. Когда я слышала об идиотах вроде пастора Боба, меня просто распирало от ярости. У меня внутри все буквально клокотало. Даже недели спустя, сидя за рулем автомобиля, я с такой страстью перемывала кости всем пасторам бобам на свете, что водители ехавших впереди машин, глядя на меня в зеркало заднего вида, наверняка думали, что моя прочувствованная тирада адресована бывшему любовнику.

Каждое утро по дороге на работу моя ругань в адрес пастора Боба прерывалась появлением Джанет Дрейк, бегущей по Воксвинг-авеню в любую погоду — даже когда тротуары были покрыты льдом. Должно быть, я видела ее каждый день два года подряд, просто мне никогда не приходило в голову, что всякий раз это был один человек — в том же розовом спортивном костюме, с теми же острыми локтями, — до тех пор пока я не повстречалась с ней лично. Она всегда бежала в северном направлении — возвращалась откуда-то домой. От их дома можно было пешком дойти до библиотеки, но я каждый раз встречала ее в таком месте, откуда мне оставалось ехать до работы еще минут десять. Интересно, сколько это было в милях? И сколько она уже успевала пробежать до нашей встречи? В спортзале я тоже часто ее встречала: она была там в пятнадцать минут седьмого, когда я приходила в зал после работы; и в семь часов, когда я пулей пролетала мимо ее беговой дорожки, надеясь, что она меня не узнает, она все еще была там. Когда же она успевала портить Иэну жизнь?

— Мисс Гулл?

— Да, Иэн?

Он навалился грудью на мой стол и едва его не опрокинул. Соня была наверху, в последнее время она все чаще оставалась там, пока Иэн выбирал себе книги. Я ломала голову, в чем тут дело: то ли она так безоговорочно доверяет Иэну, то ли ей просто наплевать на указания Джанет Дрейк. Соня по-прежнему наивно полагала, что Иэн здесь у нас каждый раз играет в «Миссию Ноя». С тех пор как установились холода, Иэн разработал новую систему транспортировки книг: одну он заталкивал в штаны спереди и одну — сзади, и под зимней курткой их не было видно.

— Вы будете работать на Рождество?

— На Рождество? — переспросила я. — Нет. С двадцать четвертого по двадцать шестое библиотека закрыта. Так что сегодня последний день, когда можно взять книги.

Он сполз на пол, и теперь мне его не было видно.

— То есть вы не работаете не только на Рождество, но и в два других дня тоже? — произнес он в отчаянии. — То есть библиотека закрыта целых ТРИ дня?

— Боюсь, что да.

Иэн снова стоял, лицо у него было красное и сморщенное, как у младенца, который собрался разрыдаться. Он с намеренной театральностью закрыл лицо руками и отвернулся от меня.

— Иэн, это всего лишь три дня. — Я попыталась его урезонить.

Он громко и часто запыхтел, плечи быстро заходили вверх-вниз в такт учащенному дыханию.

— Иэн? — позвала я.

— Это НЕСПРАВЕДЛИВО! — закричал он во весь голос, и какая-то мама, читавшая своему малышу книжку в углу на ковре, оглянулась посмотреть, что произошло.

— Иэн.

Я вышла из-за стола и положила руки ему на плечи. Он дернулся в сторону и освободился от моих рук. Мне доводилось видеть, как он устраивает сцены Соне, и Софи Беннетт недавно рассказывала, что учителя в этом году жалуются на него больше, чем обычно, но со мной он никогда не позволял себе подобных выходок. Я наклонилась и попыталась в щелке между руками разглядеть его лицо. Он не плакал, просто громко пыхтел и тяжело вздыхал.

— Послушай, Иэн, — сказала я. — Ведь ты же можешь взять побольше книг прямо перед закрытием и принести сразу после праздников.

— Нет, не могу! — крикнул он. — Потому что потом мы уедем! Почти на целую неделю, до самого Нового года, и мама проверит мой чемодан! Поэтому мне придется набрать у вас дурацких книг вроде «Братьев Харди», и потом, мне ведь нельзя брать за один раз больше десяти книг, потому что мне сейчас десять.

Во многих семьях есть такое правило: дети, которым пять лет, берут в библиотеке пять книг, шестилетки — шесть, и так далее. Он прислонился к большому дереву в горшке, стоявшему у стены у него за спиной, и горшок угрожающе пошатнулся.

— По-моему, десять книг — это вполне достаточно, разве нет? Если их будет больше, чемодан станет совсем неподъемным.

— Больше мне мама ни за что бы не разрешила положить, потому что она никогда и ничего мне не разрешает!

— Сурово, — вздохнула я и вернулась за стол.

Иэн выглянул в щелку между пальцами, чтобы убедиться, что я все еще смотрю на него — я смотрела. Около минуты он общипывал листья у несчастного растения и громко дышал, а потом с топотом прошагал к полке с мифологией.

Вернулся он с первыми десятью частями «Близнецов Бобси»[42].

— Там внутри такой же идиотизм, как на обложке? — спросил он.

— В общем, да, — ответила я.

— Превосходно.

В конце рабочего дня перед моим столом возник Гленн с библиотечным экземпляром сборника «Тысяча лучших свиданий».

— Выбирай любое, — предложил он.

Я не приглашала его как-нибудь заглянуть ко мне на работу, и его самоуверенность меня слегка разозлила. Со дня концерта мы встречались уже несколько раз, к тому же он засыпал меня электронными письмами, но в последнее время я отвечала на них очень лаконично. Было в нем все-таки что-то чересчур прилизанное — ну, например, вот эта его манера задавать вопросы из руководства для романтических свиданий, составленного журналом «Джи-кью», типа «Расскажи о своем любимом детском воспоминании». Или привычка появляться откуда ни возьмись и сверкать своими клавишами-зубами.

К счастью, в детском отделе в этот момент никого не было. В тот день у меня было несколько отчаянных и безрезультатных запросов на «Полярный экспресс»[43] и «Рождественскую ночь»[44], но сейчас на нашем этаже было пусто.

— Нам нужно стремиться к спонтанности, — сказал он.

В последнее время Гленн часто это повторял, как будто видел в спонтанности какую-то особую добродетель. Наверное, для джазового музыканта это и в самом деле полезная черта — вот тебе четыре такта, которые надо чем-то наполнить, и вот тебе труба, — но библиотекаря спонтанность до добра не доведет.

Я стала листать его книгу.

— Вариант с кормлением уток мне не нравится, — предупредила я.

— Эй, детка, — сказал он и перегнулся через стол. — Я отвезу тебя на Луну.

Он играл бровями и говорил слащавым голосом Синатры.

С лестницы донесся неровный цокот каблуков.

— Быстро! — прошептала я. — Притворись, как будто что-то ищешь!

Я встала, сорвала со стула белую простыню и затолкала ее под стол. Я пользовалась ею всю неделю, надеясь, что она защитит мою кожу от обивки, но сыпи почему-то стало только больше. Я подумывала пересесть на один из наших пуфиков-мешков, подложив под него несколько стопок книг — получился бы эдакий гигантский оранжевый пуфик-трон.

Лорейн протянула мне запечатанный конверт: там, судя по опыту прошлых лет, вероятнее всего лежал подарочный сертификат на двадцать долларов, по которому можно было пообедать в одном из сетевых ресторанов на главной улице.

— С Рождеством! — сказала она. — Ну и с Ханукой, конечно, тоже. Выспись за выходные. Тебе это не повредит.

Гленн стоял неподалеку и изображал глубокую заинтересованность в книгах про Джуни Би Джонс[45]. Когда Лорейн ушла, я закрыла отдел и мы с Гленном вместе поднялись наверх. Проходя мимо стола Рокки, я хотела было представить Гленна как старого друга, но вовремя вспомнила, что Рокки видел его на благотворительном вечере. Поэтому я сказала только:

— С Рождеством! Созвонимся насчет кино.

Рокки в ответ посмотрел на меня так, будто я его ужасно рассмешила. Точнее, было видно, что ему хочется выглядеть так, будто я его ужасно рассмешила, но у него это не очень хорошо получается.

Мы с Гленном отправились в «Тратторию дель Норте», пили там много вина, и я изо всех сил старалась поддержать разговор. С каждой нашей встречей я все яснее осознавала, что у нас с ним крайне мало общего. И чем больше я об этом думала, тем меньше мне хотелось встречаться с человеком, чье главное произведение непреднамеренно основано на мелодии из рекламы чистящего средства. И мне совсем не улыбалось оказаться рядом с Гленном в тот момент, когда кто-нибудь наконец ему на это укажет. Впрочем, сам он о моих противоречивых чувствах, похоже, не догадывался и продолжал ослепительно улыбаться и весь вечер старательно не сводил с меня глаз. В детстве я столько раз смотрела «Музыканта», что с тех пор всегда с подозрением относилась к представителям этой профессии, если с их лица не сходила улыбка. А эта их манера врываться в библиотеку, вальсируя, помахивая своим мошенничьим чемоданчиком и рассуждая о спонтанности? И увещевания, что весь этот чертов городок можно спасти с помощью небольшого везения и хорошего военного оркестра?

Чтобы хоть чем-то заполнить тишину, я чуть было не принялась рассказывать Гленну о сцене, которую закатил мне Иэн, но в последний момент передумала. Если эта история начинает раздражать уже даже Рокки (ведь он знаком с мальчиком, а еще мы работаем вместе), будет ли она интересна тому, кому до Иэна и вовсе нет дела? И кто знает, возможно, из пяти сотен опрометчивых поступков, которые я совершила в ту зиму, — поступков, чреватых тюрьмой, а то и чем похуже, — именно это пьяное и почти случайное решение впоследствии спасло мне жизнь.

10

Идиотизм

В ту зиму, после истории с письмом-оригами, я изо всех сил старалась относиться к Иэну объективно. И думаю, мне не почудилось, что взгляд у него стал скучным и безрадостным и что он стал как-то по-новому переминаться с ноги на ногу, как будто сердито ждал, пока освободится уборная. Иэн всегда был склонен к быстрой смене настроения, но раньше он часто бывал радостным и иногда даже слишком шумно веселился, теперь же ничего такого в нем не осталось. Как-то в начале января я дала ему «В поисках восхитительного»[46], и на следующий день он принес книгу обратно.

— Ерунда какая-то, — сказал он. — Я не стал дочитывать.

Я была потрясена. «В поисках восхитительного» — да мои лучшие читатели проглатывали эту книгу за день и ради нее были готовы пропустить обед, если потребуется!

— Хорошо, что же тебе дать?

— Еще какого-нибудь идиотизма.

— Идиотизма?

— Ну, тут во всех книгах сплошной идиотизм, так что мне все равно. Дайте мне какую-нибудь детсадовскую книгу.

Он втиснулся в одно из пластиковых кресел, предназначенных для трехлеток, и не глядя схватил «Чернику для Салли»[47]. Он стал так быстро перелистывать страницы, что я забеспокоилась, как бы он их не разорвал.

— Это самая умная книга на свете. Просто гениальная. Мне она не по силам. Тьфу.

Он затолкал книгу горизонтально поверх книжек с картинками.

В другой день он кубарем слетел с лестницы, в еще застегнутой куртке.

— Не говорите ей, что я здесь! — прошептал он, пробежал мимо меня и затерялся среди книжных стеллажей. Я видела его лицо не больше секунды, но успела заметить, что он не выглядел испуганным. На ребенка, который просто решил поиграть, это тоже не было похоже. Скорее это смотрелось так, будто он решил быть плохим.

Через минуту по лестнице спустилась миссис Дрейк — настолько торопливо, насколько позволяли высоченные каблуки, джинсы и серый кашемировый свитер.

— Прошу прощения, Сара-Энн, вы не видели моего сына Иэна? — спросила она.

Господи, какой же она была худой! Локти казались самой полной частью ее рук.

Иэн не видел меня со своего места за стеллажами, поэтому я молча указала в сторону ряда с биографической литературой. Миссис Дрейк исчезла там же, где и он, раздался сдавленный крик Иэна, и я увидела, как она потащила его обратно вверх по лестнице, вцепившись ярко-розовыми ногтями ему в плечо. С лестницы эхом доносился его голос:

— Мама, ну ты ведь зря на меня злишься, потому что — ай! — потому что ведь, когда я там прятался, я уже раскаялся! Мама, я раскаялся, ты не должна на меня злиться!

Мне бы следовало внимательнее отнестись к его скрытности, к желанию спрятаться и стать незаметным. И когда на следующей неделе он заговорил со мной о нашей уборщице, мне бы тоже стоило насторожиться. Он остановился перед моим столом, состроил нарочито безразличное лицо и спросил самым нейтральным голосом, на какой только был способен:

— А кто убирается в этой идиотской библиотеке?

— Прости, Иэн, я не поняла вопроса.

— Я говорю, кто тут в библиотеке убирается?

— Очень хорошая женщина, миссис Макреди.

Она приходит и пылесосит. У нее седые волосы.

— А она каждый день приходит?

— Понятия не имею. Может, и не каждый. Скорее через день.

— А она приходит после того, как вы уходите, или перед тем, как приходите?

— Прости, Иэн, мне надо работать.

— А разве ваша работа заключается не в том, чтобы отвечать на вопросы детей?

— Да, но только если это вопросы о книгах. Ты хочешь спросить о какой-нибудь книге?

Иэн взял в руки лежавшую у меня на столе «Продолжайте, мистер Боудич»[48].

— Да, — ответил он. — Если я сейчас уроню эту книгу и мы будем ждать, пока придет уборщица и положит ее на место, она придет перед открытием библиотеки или после ее закрытия?

— На это я тебе отвечу, что класть книгу на место будешь ты сам, потому что это ты ее уронил.

Он уронил книгу и убежал вверх по лестнице.

После этого я не видела Иэна пять дней — пожалуй, это был для него рекорд. В следующий свой визит он принес мне тарелку печенья, покрытого голубой глазурью, посередине у каждого было по зеленой кляксе. Иэн казался почти таким же, как раньше. Он на цыпочках подкрался к тележке возврата книг, у которой я стояла. Я решила неделю не садиться на свое рабочее место, чтобы посмотреть, не пройдет ли сыпь. Соня помахала мне, подтолкнула дочку к полке с мягкими игрушками и ушла обратно наверх.

— Хотя сейчас еще январь, я испек печенье в честь Дня святого Патрика, потому что это следующий хороший праздник! — сообщил Иэн. — Голубой цвет означает океан, а зеленый — это Ирландия! Я красил глазурь пищевым красителем, и у меня руки до сих пор синие.

Он поставил бумажную тарелку, накрытую целлофановой пленкой, в тележку возврата и показал мне свои бледно-голубые ладони.

— Ты теперь настоящий смурф, — сказала я.

— Настоящий кто? — переспросил он. — И кстати, простите меня за тот случай с книгой, которую я уронил. А не приходил я сюда так долго, потому что у меня было крещение, и мы устраивали праздник, и мне подарили тысяч пять разных книг.

Я стащила с края тарелки целлофан и взяла одно печенье.

— Какие же книги тебе подарили? — спросила я.

— Несколько по оригами и еще пять из серии «К свету». Это про детей, которые живут во время конца света, и большинство людей уже вознеслись в рай, а эти ребята решили остаться, чтобы попытаться спасти всех остальных. Вообще-то это книги для подростков, но там ничего сложного.

— Хм. И что, тебе интересно это читать?

— Да, отличные книжки. По ним и фильм сняли, но мама считает, что он может оказаться страшноватым. Она хочет сначала сама его посмотреть. Может, у вас тоже есть эта серия?

Я пыталась проглотить печенье, которое удивительным образом было одновременно сухим и липким.

— Знаешь, у нас тут не очень много детских приключенческих книг с религиозной тематикой, — сказала я. — Но разные справочные издания и образовательные книги по религии у нас есть.

— А, ну да. Это как та идиотская книга «Своими глазами»[49] про тупых индийских богов с тысячей рук. Я все это уже читал. Вам надо закупить эту серию — «К свету».

Я знала, о каких книгах говорит Иэн. Как-то раз, когда мне было двенадцать, меня на неделю оставили с нашей утвердившейся в вере соседкой, и я прочитала три книги с полки ее дочери, и они мне страшно понравились, до этого я не читала ничего настолько романтичного и захватывающего. Я помнила только одну из этих книг: она начиналась с того, как над Африкой летит самолет и сидящий в нем отступивший от веры христианин замечает, что пилот, прежде чем съесть бутерброд, читает молитву. Он заводит с пилотом беседу о вере, но вскоре самолет падает, и все пассажиры разбросаны по Сахаре, и так далее, и тому подобное, а потом все либо спасаются, либо погибают. Это было очень здорово, но я даже тогда понимала, что это не очень хорошие книги. Как же мог Иэн, ребенок, семь раз прочитавший «Ветер в ивах», купиться на такое?

— Все равно мне очень понравилось, потому что потом ко мне в гости пришли друзья из церкви, а в этом году гостей у меня больше не будет: для празднования дня рождения я уже слишком большой.

День рождения у Иэна был в апреле, я знала это из его библиотечной анкеты.

— Тебе, кажется, одиннадцать исполняется? — спросила я. — По-моему, это совсем не много. Твои одноклассники тоже не празднуют в этом году свои дни рождения?

Иэн вздохнул, приподнял целлофановую пленку и распределил печенье на тарелке так, чтобы заполнить освободившееся место, откуда я взяла одну штуку.

— Не в этом дело, — проговорил он. — Но просто, знаете, в прошлом году… Я отмечал день рождения и пригласил одних только девочек, и праздник получился отличный, в основном мы играли на улице — искали спрятанное сокровище. Но папа сказал, что в этом году мне нужно пригласить либо только мальчиков, либо поровну мальчиков и девочек. Но таких дней рождения никто давным-давно не устраивает! Все устраивают праздники с ночевкой, а с ночевкой мне не хочется никого приглашать. И вот папа сказал, что тогда у меня не будет никакого дня рождения, а я сказал, хорошо, но можно мне в таком случае пригласить друзей из религиозной группы, а он сказал, что, конечно же, нет, но я понятия не имею, почему он так сказал. И еще он потом сказал, что я вообще уже слишком взрослый для дней рождения и что лучше они подарят мне деньги, сэкономленные на празднике, и я смогу себе на них что-нибудь купить.

Иэн выглядел расстроенным, если не сказать безутешным, но у меня сложилось впечатление, что рана эта у него давнишняя. До его дня рождения оставалось еще четыре месяца, а он уже сейчас не мог думать ни о чем другом. Я очень старалась не принимать ничью сторону, быть нейтральным и дружелюбным библиотекарем, который только сидит, как внимательный доктор, слушает и кивает. Но на этот раз я не смогла сдержаться.

— Иэн, — сказала я, — мне кажется, это несправедливо. Ну просто совсем несправедливо.

Он улыбнулся, оглянулся, чтобы убедиться, что по лестнице не спускается Соня, и взял себе одно ирландское печенье. Я тоже взяла еще одно, хотя первое так и висело, прилипнув, у меня в горле.

Нужно было срочно найти для этого мальчика идеальную книгу — такую, которая унесла бы его за пятьдесят тысяч миль от матери, пастора Боба и Ганнибала, штат Миссури. Но вместо этого я сказала только:

— Печенье просто потрясающее.

11

Тыквоголовый

Когда я вернулась домой, художник-постановщик Тим стоял, прислонившись к стене у входа в свою квартиру, со слезами на глазах и абсолютно счастливым видом. В тот вечер я рано сбежала от Гленна, сославшись на утреннюю работу.

— Библиотекарь Люси! — воскликнул Тим и поцеловал меня в щеку. — Я вусмерть пьян! У нас вечеринка в честь ежегодного обращения президента. Меня отправили за костюмами. Пойдем, поможешь мне!

Тим сел на пол, чтобы завязать шнурок. Из его квартиры доносился смех и шум, похожий на звон бьющейся посуды.

— Тим, у меня есть к тебе вопрос, — сказала я, пока мы шли к костюмерной.

Тим отпер дверь и дернул цепочку висящей над головой лампы. В эту комнату я приходила стирать белье и однажды завизжала от ужаса, приняв лежавший на столе парик за спящее животное. Комната представляла собой тщательно организованное пространство с рядами аккуратно подписанных пластмассовых ящиков: «Блестяшки», «Шляпы», «Милитари», «Трико», «Женские туфли, 39–41», «Тенниски». Стены украшали старые театральные афиши и огромная оленья голова, на одном из рогов которой красовалась соломенная шляпа.

— Да! — прокричал Тим. — Вопрос! Задавай!

Он вытащил из-под стола в центре комнаты картонную коробку и принялся в ней копаться.

— Так вот, — начала я. — Какие книги ты бы порекомендовал десятилетнему мальчику, которому необходима ненавязчивая поддержка в кое-каких вопросах сексуальной ориентации, которые его, может быть, беспокоят, а может быть, и нет?

— А, — проговорил Тим задумчиво, после чего достал из коробки красный банный халат и швырнул его на древнюю швейную машинку цвета авокадо, стоявшую в углу комнаты. — Сейчас хороших книг на эту тему целое море, правда, в основном они для детей постарше. Он много читает? Выбирай костюмы. Все сгодится. У нас там человек шестьдесят пять народу, клянусь мамой! Я понятия не имел, что у Ленни есть друзья.

Я сняла с полки ящик с надписью «Шляпы». Верхней оказалась шляпа Авраама Линкольна, и я решила, что она вполне подойдет. Я достала ее и положила на стол.

— Понимаешь, — продолжала я, — важно, чтобы это было не слишком явно. Его родителей хватил бы удар, если бы я дала ему книгу под названием «Дружок, признайся всем, что ты голубой!».

— Насколько я помню, это отличная вещь, — сказал Тим, навешивая себе на плечи груды каких-то ночнушек. — Нет, слушай, я сейчас отвечу на твой вопрос.

Он выбросил вперед руку с вытянутым указательным пальцем и прищурил один глаз.

— «Гадкий утенок»! — победоносно воскликнул он. — Вот что тебе нужно!

— Нет, — покачала я головой. — Мальчику десять лет. К тому же он очень умный. Он надо мной только посмеется.

— Хорошо. Тогда серия про страну Оз. Причем вся целиком, а не только первая книга.

Я уже готова была с ним согласиться, но Тим продолжал:

— А все почему?

Он опрокинул содержимое ящика «Блестяшки» на стол и тут же затолкал все обратно, после чего вручил ящик мне и сверху водрузил шляпу Линкольна.

— Потому что страна Оз — это настоящий гейский культ, — сам ответил он на свой вопрос. — И не только из-за Джуди Гарленд.

Тим сорвал с вешалок две блестящие туники елизаветинской эпохи, подхватил красный халат и открыл дверь.

— Тут целых два интересных факта. Во-первых, во всей серии нет ни одной любовной истории. Тебя не затруднит выключить свет? Если там что и есть про любовь, то только так, цирк сплошной. Короче, это такой особый мир, свободный от гетеросексуальных отношений. И там даже есть один мальчик, который превращается в девочку. Просто р-раз! — и готово.

— Точно, — подтвердила я. — Озма[50].

— Ну и, во-вторых, там все ужасно странные, но люди принимают их такими, какие они есть. Типа, а, хорошо, у тебя тыква вместо головы, а вон тот парень сделан из железа, а ты — говорящая курица, ну да ничего, давайте все равно отправимся все вместе в путешествие!

Ленни встретил нас наверху у входа в квартиру, вид у него был не менее пьяный. Он схватил платья, которыми был увешан Тим, и с криком «Костюмы!» бросился обратно к гостям. Когда мы переступили через порог, в квартире уже вовсю шла примерка. Бет Хопкинс, рыжеволосая актриса, чьи фотографии я помогала инсценировать, подбежала ко мне, выхватила у меня из рук коробку с надписью «Блестяшки» и принялась разбрасывать по комнате сверкающие ободки для волос, шарфы и сережки.

— Народ, тут все знакомы с Люси? — крикнул Тим. — Мы обожаем Люси! Это героически терпеливый человек!

Бет резко развернулась ко мне и схватила за плечо.

— Вы были восхитительной невестой! — воскликнула она. — Настоящей красавицей!

— Вы долго не замечали подмены? — смеясь, спросила я.

— Ой, мамочки, недели две, не меньше!

Все кончилось тем, что я скорее наблюдала за вечеринкой, чем участвовала в ней. В какой-то момент мне на голову нацепили шляпу Линкольна, и я устроилась на диване с пивом, которое мне принес Ленни. Большинство мужчин нарядились в платья и изображали республиканских домохозяек, часть женщин расхаживала по комнате в образе проституток, а остальные играли разных шекспировских персонажей. Тим, одетый в банный халат, развалился в кресле и выкрикивал оттуда расистские оскорбления. Когда президент в телевизоре взошел на подиум и седовласые мужчины у него за спиной поднялись, чтобы ему аплодировать, Ленни сделал погромче. Очевидно, целью сегодняшней вечеринки было отреагировать на обращение президента так, как отреагировал бы тот, в чей костюм ты нарядился. Ленни, одевшийся в одну из елизаветинских туник, при каждом упоминании космической программы взвизгивал и крестился. Тим и республиканские жены отвечали одобряющими возгласами на все намеки на ханжество и нетерпимость в речи президента. А когда глава государства произносил слово «ядерный», всем собравшимся полагалось немедленно выпить.

Я откинула голову на спинку дивана и смотрела на своего президента — на его уши, похожие на спутниковые антенны, колючие глаза. Он говорил в камеру о необходимости сохранить цивилизацию.

— Все мы — посланники, — раздавался голос из телевизора. — Мы несем благую весть Америки за пределы нашей страны. Американские ценности, американские свободы. И мы будем бороться за эти ценности. И будем их сохранять!

— Да, мы — высшая раса! — воскликнул Тим, зашвырнув пустую банку из-под пива куда-то в сторону книжных полок.

— Аве Цезарь! — прокричала одна из проституток.

Кто-то затянул канадский гимн.

Я сидела на диване и думала: интересно, в жизни Тима вообще бывают моменты реальности? Каждый раз, когда я его видела, он был либо пьян, либо одет в театральный костюм, либо и то и другое сразу.

Я перевела взгляд с экрана телевизора на Тима и увидела, что он распустил хвост и расправляет свои длинные светлые волосы вдоль лица.

— Я — Джон Леннон! — кричал он с британским акцентом. — Я совершенно не знаю, как относиться ко всей этой фигне. Что это вообще за ушастый мужик? Хей! Авраам Линкольн! Какого черта ты ничего не говоришь? Что ты, мать твою, думаешь об этом президенте?

Я попыталась придумать ответ в духе Линкольна, у меня в голове мелькали обрывки его Геттисбергской речи, но они вряд ли могли бы кого-нибудь развеселить.

— Ну чего ты пристал к человеку! — крикнул в мою защиту оформитель сцены. — Парень давно помер, оставь его в покое!

— Я и сам помер! — взвыл Леннон. — Мы оба с ним жертвы, черт бы вас побрал!

Президент велел одному из сидевших в переднем ряду подняться. Этот человек два года назад был уволен, но теперь, благодаря росту товарооборота, у него новая работа: он заведует линией поточной сборки и может прокормить своих шестерых детей. Поднявшийся человек вертел головой, оглядываясь по сторонам, и был похож на нервную белку. Казалось, он не знает, в какой момент можно вернуться на свое место. Я всегда терпеть не могла президентские обращения, даже когда мне нравился президент. Меня бесила их жизнерадостная простота. Наш народный артист, нанятый, чтобы рассказывать нам о том, что все будет хорошо.

— Тебе повезло, — часто повторял мой отец. — Ты можешь вот так запросто посмеиваться над президентом. Знаешь, что было, если кто-нибудь позволял себе пошутить над Сталиным? Если кто-то хотел рассказать анекдот о Сталине, сначала он отводил собеседника в темный чулан и проверял, нет ли там прослушивающего устройства. Люди платили жизнью за такие шутки. Большинство из тех, кого уводили по ночам, уводили потому, что кто-то подслушал их дурацкий анекдот. Я тебе рассказывал про кошку и горчицу?

Около полуночи Тим вдруг подошел ко мне, опустился рядом на диван и положил руку мне на плечо.

— Есть и еще кое-что, — неожиданно сказал он, будто продолжая прерванный разговор. — В этом «Волшебнике из страны Оз».

Он выглядел очень пьяным, но на его речи это никак не отражалось.

— По-моему, — продолжал он, — эта книга в первую очередь очаровывает тем, что там есть этот парень, который все может исправить, понимаешь? Вот почему детей эта книжка так увлекает. Правда, потом у него ничего не выходит, и дети получают неслабый удар под дых, обнаруживая, что парень-то — жулик и мошенник. Но это-то и впечатляет детей больше, чем все остальное, ведь они с самого начала в глубине души предчувствовали именно такую развязку!

Тут Тим рыгнул и сам над собой расхохотался.

В ту ночь я заснула очень быстро, несмотря на хлюпанье пива в желудке, и спала в своей обычной позе, подложив под голову выпрямленную правую руку: эдакая статуя Свободы, которая надеется осветить кому-нибудь путь, не имея ни малейшего представления о том, как это делается.

12

За неделю до

Всякий, кто слышал подобные истории — как человек совершает опрометчивый поступок и бросает все, что имел, — будет гадать, от чего же такого я пыталась убежать. Потому что я несомненно от чего-то убегала. Я несомненно была категорически недовольна своей жизнью. Или, может, пережила неудачный роман, который закончился для меня неловкой ситуацией. Или, скажем, мне не хотелось признаваться себе, что в глубине души я влюблена в Рокки. Или, например, я чувствовала себя самозванкой, потому что, верьте или не верьте, была необразованна. В общем, вот вам, пожалуйста. Я, необразованный библиотекарь, вынуждена была спасаться бегством, потому что украла деньги у Рокки после того, как он разбил мне сердце, закрутив роман с Лорейн.

Нет. Ничего такого не было. Я не дошла до точки кипения, я всего лишь тихонько клокотала от недовольства. Ну да, я была не в восторге от своей работы. Я всегда представляла себе, что в двадцать шесть лет буду заниматься чем-то гораздо более увлекательным и восхитительным. Мне не хватало воздуха в Ганнибале. Тут я умирала от тоски. Ни одной из этих причин нельзя объяснить или оправдать мой поступок, среди них нет даже такой, которая всерьез могла бы меня на него сподвигнуть. Если из-за этого у кого-нибудь создастся впечатление, что я действовала из альтруистических побуждений, жертвуя собой ради Иэна, то нет, это впечатление ложное. Мною руководил не альтруизм, а, скорее, фатальное невезение. И все произошло просто по воле случая.

Несобранная, невезучая, неразумная. Готовая пожертвовать собой просто за неимением других дел. Пустой стручок, да и только.

Итак, подведем итог: у меня не было серьезных причин для бегства, серьезных причин для того, чтобы положить конец всей своей прежней жизни. Впрочем, в этой моей жизни не было и ничего такого, что бы меня удерживало.

Сыпь на ногах и спине превратилась в толстую красную корку. После того как уже пятая выписанная мне примочка не принесла никаких результатов, доктор Чен посоветовала получше высыпаться.

— И пейте как можно больше воды, — сказала она. — Бывает так, что организм просто пытается нас о чем-то предупредить.

В тот март на траве лежал хрустящий слой снега, но на стоянке у библиотеки под ногами чавкала коричневая жижа. Каждое утро я думала, не сказаться ли сегодня больной.

Мы с Рокки не были в кино уже два месяца. Когда я спрашивала, как у него дела, он отвечал что-нибудь вроде: «Очень много Норы Роберте».

— Это понятно, но у тебя-то как дела? — настаивала я.

— У меня все отлично.

Как-то после обеда к нам спустился Иэн с красными воспаленными веками — он то ли долго плакал, то ли потерся лицом о кошку. Направившись сразу к новому стенду, посвященному фантастике, который я украсила инопланетянами из фольги, он на ходу поздоровался и чуть погодя добавил:

— Мистер Уолтерс просит передать ему скрепки.

Мистером Уолтерсом был Рокки, и я удивилась, почему он не мог просто позвонить сюда или написать по электронной почте. Десять минут спустя Иэн положил на стол «Маленьких серых человечков»[51], я оформила книгу на свое имя и подождала, пока он затолкает ее себе в штаны. После этого я дала ему коробку скрепок и попросила отнести наверх. В последнее время Иэн не задерживался у нас надолго. Ногти у него были обгрызены чуть ли не до основания.

— Мистер Уолтерс — ваш парень? — спросил он, положив коробку со скрепками на голову и раскинув руки в стороны для равновесия.

— Нет, у меня другой парень, — поспешила я с ответом и тут же устыдилась этой поспешности.

— Лучше бы вашим парнем был мистер Уолтерс. У него есть красный крест.

— Что у него есть? — переспросила я.

Иэн резко повернулся, и скрепки упали на пол. Он снова положил их на голову и пошел к лестнице, придерживая коробку одной рукой.

— Я забыл, как это называется! — крикнул он на ходу. — Красное что-то там. Я — нигерийская женщина, пересекаю пустыню Сахара!

— Удачи тебе в этом! — напутствовала я.

Когда я поднялась наверх, чтобы сходить пообедать в кафе через дорогу, мне хотелось спросить у Рокки, не знает ли он, о каком красном кресте говорил Иэн, но я не застала его на рабочем месте — оба раза, когда я проходила мимо, Рокки был у себя в кабинете. Я чувствовала, что он ждет, чтобы я спросила, что происходит, но мне не хотелось играть в эту игру.

Вот тут бы и закончиться этой истории. Иногда, сидя здесь, подпирая коленом столешницу, прислушиваясь к глухим постукиваниям клавиш студенческих ноутбуков и дожидаясь, пока солнце закатится за оконную раму и ослепит меня красными лучами, я думаю, что именно на этом история и закончилась, а все, что было дальше, мне приснилось. И что, возможно, теперь, оглядываясь назад, я всего лишь представляю себе, что могло бы произойти, решись я тогда что-нибудь сделать. И что на самом деле я так ничего и не сделала. Не сделала ничего — сидела себе тихо-мирно все эти пять лет в Ганнибале и наблюдала, как Иэну исполнилось сначала одиннадцать, а потом двенадцать, а после этого вдруг поняла, что он давно ко мне не заходил, а затем — что вижу его только пару раз в год, когда проезжаю мимо него на машине, и в эти моменты я размышляю, как он там, интересно, поживает, но не решаюсь опустить стекло и окликнуть: как-то не хочется его смущать.

Но нет, все это действительно произошло. Спорным остается лишь вопрос, произошло ли все само по себе, или это было моих рук дело.

13

Из хоббитской норы

— Ми, мэ, ма, мо, му! — запела стена Тима в шесть утра в понедельник.

— Ти-и-ти-и-ти-и-ти-и-ти-и-ти-и-ти-и-ти-и-ти-и-ти-и-ти-и-ти-и!

— На мели мы лениво ловили налима, на мели мы лениво ловили линя, о любви не меня ли вы мило молили, но туманы лимана манили меня!

— ииииииииииИИИИИИИИИИИИИИиииииииии!

— О господи, — сказала я стене Тима через подушку в шесть утра в понедельник. — Умоляю, заткнись!

— Иаааиеуу, аауа, аи, — ответила мне стена: это Тим отрабатывал свои реплики, выбрасывая из них все согласные.

За окном стремительно темнело: надвигалась гроза со Среднего Запада, первая в этом году. Нарастающие громовые раскаты напоминали нечто вроде скрежетания мусорных баков по усыпанной гравием дорожке, или еще можно было подумать, что это Господь Бог грызет камни. Ветер тоже расшумелся, почти под стать грому, и я, как всегда, волновалась, как бы стекла не повылетали из прогнивших рам. Я хотела было включить музыку, чтобы снова уснуть, но решила, что шума вокруг уже и без того более чем достаточно.

Натянув старые джинсы и туристские ботинки, я три минуты, как психованная кошка, чесала спину об угол комода. Еще немного — и я бы разодрала себе кожу, и кто-нибудь подошел бы ко мне на улице и спросил, почему это кофта у меня на спине вся в крови. Я собралась на работу пораньше: нужно было доделать рекламные листовки о летнем читательском клубе и заодно оценить ущерб, нанесенный библиотеке Сарой-Энн, которая вчера сама закрывала детский отдел. Когда к семи часам я добралась до места, уже вовсю лил дождь и по земле были разбросаны отломанные ветром ветки. Войдя внутрь, я отряхнулась, вытерла ноги и заперла за собой дверь. Два часа я буду здесь совершенно одна.

Возможно, из-за полной тишины в то утро я особенно отчетливо примечала все мелкие подробности — тревожный знак, ведь, когда в книгах и фильмах внимание акцентируется на незначительных деталях, жди беды. Киногерой отпирает дверь своей квартиры, поднимает с пола почту, включает свет — и ты уже знаешь наверняка, что жить ему осталось не больше тридцати секунд. Словом, в то утро меня терзал бессознательный страх, как и всегда, когда я приходила в библиотеку раньше всех и находилась в здании совсем одна, так что единственными звуками, которые я услышала, были шорох бумаг у меня на столе и глухой стук, с которым падал в ящик тумбочки мой кошелек.

В темноте я села на стул и только спустя несколько мгновений встала, чтобы включить свет на нашем этаже — шесть выключателей, один за другим, театрально оживили все стены и выставочные стенды. Наверное, я двигалась не бесшумно — в тишине я всегда стараюсь как-то себя подбодрить: что-нибудь напеваю, насвистываю или издаю какие-нибудь звуки одними губами. Я вернулась за стол и опустилась обратно в мягкое крутящееся кресло, и в этот момент из глубины стеллажей с художественной литературой раздался звук, похожий на шелест сминаемой бумаги. У меня перехватило дыхание, и я с ногами вскочила на стул. В моей квартире только один раз завелась мышь, и тогда я была совершенно вне себя от мысли, что какая-то малявка вот так запросто захватила мое жилище. Я целую неделю допоздна засиживалась на работе, пока не убедилась, что мышь отравлена и ее больше нет. Итак, я вскочила на стул и хорошенько ударила по столу кулаком, чтобы спугнуть наглое существо. Я дотянулась ногой до тумбочки и несколько раз стукнула по ящикам, а потом прислушалась, не раздастся ли топот убегающих лап.

— Мисс Гулл? — послышался голос Иэна.

Я так привыкла к этому его оклику, что сначала посмотрела не туда, откуда доносился голос, а на то место, где обычно стоял Иэн — у меня перед столом. Не обнаружив его там, я ринулась в проход между стеллажами, спотыкаясь и напоминая себе, что грязные ругательства сейчас недопустимы.

Иэн сидел на корточках у высокой стойки с цветочными горшками, окруженный книгами и расстеленными на полу футболками и одеялами.

Он нервно хихикал и выглядел до смерти испуганным. Он снял очки и протер глаза.

— Пожалуйста, не рассказывайте, — взмолился он. — В смысле родителям. И полиции. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, простите меня!

Я опустилась рядом с ним на ковер и попыталась изобразить безмятежную улыбку и отсутствие энергичной мозговой работы.

— Хорошо.

Я ждала.

Иэн грыз джинсы у себя на коленке и раскачивался взад-вперед, но вроде бы не плакал.

— Смотрите! — вдруг сказал он, точнее, даже не сказал, а очень громко крикнул и закинул руку за спину. — Я сделал себе настоящую котомку!

Он вытащил длинную толстую палку, к концу которой было привязано что-то вроде свернутой в клубок фланелевой рубашки. Иэн протянул узелок мне — он оказался тяжелым.

— Что у тебя там?

Я пощупала комки, которыми была набита рубашка, и аккуратно положила палку на пол. Иэн развязал сверток.

Его дыхание стало ровным, и на лице появилась улыбка; он скрестил ноги и сел, прислонившись к полкам.

— Самое главное — зубная нить, — начал он и вынул нить из кучи вещей, которые обнаружились в свертке.

— Шампунь. Энергетические батончики. Правда, здорово, что я захватил энергетические батончики? В них есть чуть ли не все витамины!

Он показал мне пластмассовый стаканчик:

— Это для воды. И для чистки зубов. А вот мои лекарства. — И он помахал в воздухе ингалятором от астмы и пузырьком с таблетками. — Зубная щетка, зубная паста, пропуск в бассейн, носки.

Спокойно, нормальным голосом:

— Ты собираешься в бассейн?

— Нет. — Он едва не рассмеялся. — Это мое удостоверение личности на случай, если кому-нибудь оно понадобится.

— Очень дальновидно.

Утреннее солнце отражалось в его глазах, и от этого казалось, что они у него желтые, как две луны.

— А знаете, почему я не взял с собой никаких развлечений?

— Нет, не знаю.

— Потому что я шел сюда! Здесь ведь есть книги, и я могу тут что-нибудь писать, а еще я делал оригами. Простите, я ограбил шкаф с цветной бумагой. Смотрите!

Он полез куда-то к цветку, стоявшему у него за спиной, и достал бумажного журавлика. Все горшки были заполнены фигурками, сложенными из цветного картона и листов блокнота. В самом большом горшке Иэн устроил целую деревню с домами, людьми и деревьями. В других были семьи и животные, большие и маленькие, а многие мои растения расцвели яркими бумажными цветами, которые Иэн прицепил к листьям.

— А вот тут у меня авиакатастрофа, — сказал он и указал на горшок, в котором лежал, уткнувшись носом в землю, смятый бумажный самолетик, окруженный красными и оранжевыми треугольниками.

— Это вокруг огонь, — объяснил Иэн.

Он усадил журавлика на листья хлорофитума.

— Ну и ну, — произнесла я. — Выходит, ты здесь уже давно.

Иэн посмотрел на часы:

— Четырнадцать часов.

Следить за языком, никаких ругательств.

— Ты здесь ночевал?

— Понимаете, дело было вот как. Мои родители были очень заняты подготовкой встречи по изучению Библии, которая проходила у нас дома, и я просто взял и пришел сюда. А та другая женщина даже не стала тут ничего осматривать перед уходом, хотя я приготовился прятаться за разными шкафами, следуя за ней, так чтобы она меня не заметила. Потом я взял раскладушку в шкафу в той другой комнате, одеяла и принес все это сюда. Но когда я проснулся, то все убрал на место. И еще я полил цветы.

— Спасибо.

— А то вы потом стали бы их поливать, и все оригами промокли бы.

Иэн снова связал концы своей котомки, затянув на палке узлы из рукавов. Я поднялась с пола и прикатила себе табурет на колесиках.

— Послушай, — сказала я. — Твои мама и папа сходят с ума от беспокойства. Поэтому мы сейчас им позвоним.

Иэн стянул с полки какую-то книгу и раскрыл ее прямо перед лицом.

— Не самая блестящая идея, — пробубнил он в раскрытые страницы.

Я ухватилась за книгу и потянула вниз, но он держал ее очень крепко.

— Ты сам хочешь позвонить или лучше я?

Он ничего не ответил.

— Так что, мне самой звонить?

Я была готова к истерике вроде той, какую Иэн закатил перед Рождеством, и ждала, что он вот-вот отшвырнет книгу и заорет, но этого не произошло.

Я встала и подошла к столу.

— Какой у вас номер? — спросила я.

Голова Иэна — она по-прежнему была на уровне пола — высунулась из-за ближнего шкафа: видимо, он добрался до этого конца стеллажей ползком. Он медленно и громко назвал номер, и я его набрала.

— Вы дозвонились в отдел персонала компании «Миссури электрик», — раздалось в телефоне. — Мы работаем с понедельника по пятницу с девяти до семнадцати тридцати.

— Иэн, — сказала я, вешая трубку, — ты живешь в компании, которая занимается электричеством?

Его голова снова исчезла за стеллажами.

— Иэн, какой твой настоящий номер?

— Я забыл, — произнес он прямо у меня за спиной.

Я подпрыгнула от неожиданности и ударилась коленом о стол.

— Хорошо, — сказала я, вытащила из-под телефона городской телефонный справочник и раскрыла его на букве Д. — Тогда мы просто найдем его в телефонной книге.

— Нас тут нет, — сказал он, улыбаясь.

Он был прав. Никаких Дрейков в Ганнибале не числилось. Я захлопнула справочник и увидела, как лицо Иэна буквально засияло от облегчения. Он теребил нижнюю пуговицу на рубашке, практически отрывал ее от ткани, но при этом очень глубоко и медленно дышал, и ему весьма неплохо удавалось держать себя в руках. Наверное, он планировал все это не одну неделю. Он что же, думал, что сможет жить в библиотеке? Четырнадцать часов — это слишком много для побега, который устраивают, чтобы проучить родителей.

— Ну что ж, — сказала я. — Я очень рада, что ты зашел ко мне в гости, Иэн, но библиотека скоро откроется, и я не могу позволить тебе жить в моих цветочных горшках.

Он хихикнул, но смех получился какой-то удушливый.

— Мы можем позвонить в полицию, или я сама отвезу тебя домой.

Иэн развернулся и пнул ногой мой шкафчик с документами — всего один раз, но сильно. Он двинулся к своему ряду стеллажей, по пунцовому лицу тихо катились слезы. Вернулся Иэн уже в куртке, на плече он держал палку с котомкой и большой синий рюкзак, которого я еще не видела. Рюкзак был чем-то набит — видимо, одеждой. Иэн кивнул мне и стал подниматься по лестнице. Я оставила свет включенным, но заперла все двери и встретилась с ним на стоянке. Я удивилась, увидев, что он не сбежал, а стоит и ждет меня. Возможно, в глубине души мне хотелось, чтобы он убежал. Но он был здесь, стоял под дождем рядом с моей бледно-голубой машиной. Он решил ехать домой.

Я села за руль, отперла дверцу у переднего пассажирского сиденья и только потом сообразила, что Иэн ждет у задней дверцы. Именно тогда до меня вдруг дошло, что ему всего десять лет, что он ездит сзади, что, возможно, он до сих пор принимает ванну вместо душа и, может быть, у него над кроватью даже есть ночник. Он забрался в машину и стал рыться между сиденьями в поисках ремня безопасности, и я попыталась вспомнить, сидел ли кто-нибудь до него на заднем сиденье моего автомобиля. Я завела мотор, и из приемника заорало Эн-пи-ар, что-то о запуске шаттла. Я выключила радио, и мы поехали по Воксвинг-авеню. Я не спрашивала у Иэна адрес, потому что не очень хорошо знала жилые районы города. Но он показывал дорогу, каждый раз громко объявляя мне в самое ухо, когда и в каком месте надо свернуть.

— У следующего знака «стоп» налево! — кричал он. — Теперь одну милю прямо! Здесь налево и сразу направо!

— Иэн, — сказала я через некоторое время, — мне кажется, ты ведешь меня каким-то окольным путем.

Я не была в этом уверена, но мы ехали уже довольно долго, а я знала, что обычно он ходит до библиотеки пешком.

— Нет, нет! — закричал он. — Никаким не окольным, и вообще мы уже приехали, наш дом — последний на левой стороне!

Я всматривалась в дома слева от нас, пока не увидела высокое желтое здание с идеальными конусами невысоких сосен, посаженных вдоль забора. Мы остановились. Газета еще лежала в оранжевой пластмассовой трубке в конце дорожки, ведущей к дому, и от машины к крыльцу бежал невысокий пожилой мужчина, придерживая над головой журнал, чтобы уберечься от дождя.

— Иэн, это не твой папа.

Он выглянул в окно.

— Не мой, точно.

— Но это ведь твой дом?

— Я не уверен.

— Не уверен?!

— Ну, наш дом покрасили совсем недавно, и вид у него какой-то непривычный, я его не очень узнаю.

Я закрыла глаза:

— Ладно, поехали в полицейский участок.

В ответ не донеслось ни звука. Я посмотрела в зеркало заднего вида: Иэна в машине не было. Я выключила мотор и распахнула дверь, чтобы выскочить на улицу и поймать его, куда бы он ни бросился бежать, но тут увидела, что он сидит на полу в салоне машины, свернувшись в клубок и накрыв голову руками, как во время учебной тревоги. Все его тело сотрясалось не то от рыданий, не то от приступов рвоты — мне не было видно. Очки и куртку он оставил на сиденье.

Я открыла заднюю дверцу, опустилась на корточки рядом с машиной и положила руку ему на спину. Его рубашка была вся мокрая и горячая, она прилипла к спине. Он сказал что-то, но я не разобрала.

— Что ты говоришь? — переспросила я.

Он приподнял голову, чтобы вытереть нос рукавом.

— Пожалуйста, — проговорил он сквозь слезы. — Я думал, вы отвезете меня куда-нибудь еще.

В голове у меня помутнело — казалось, будто я сплю или выпила лишнего. Я поняла, что сделаю это, хотя бы просто потому, что мне не хочется насильно везти его в полицию и навсегда лишиться его доверия и не хочется везти его домой и бросать здесь посреди дороги тоже не хочется. Я только несколько часов спустя поняла, что можно было отвезти его обратно в библиотеку и дождаться прихода Рокки. И только спустя несколько дней я вспомнила нечто совсем очевидное: адрес и номер телефона Иэна наверняка хранились у нас в компьютерном файле, рядом с его фамилией и записью о 12-долларовом штрафе. Но из-за его рыданий я совершенно не могла думать. А может, я не могла думать ни о чем, кроме его рыданий. Или, может, где-то в глубине души я только об этом и мечтала — увезти его из Ганнибала, хотя бы на несколько минут. Правда, я не думала, что мои мечты воплотятся так буквально.

— Куда же тебя отвезти? — спросила я.

— Куда-нибудь! — воскликнул он. — К моей бабушке.

Я знала, что у него нет бабушки.

— Хорошо, — ответила я.

14

Вниз по кроличьей норе

И вот наши друзья библиотекарь и румяный мальчуган пустились в путь, и резкие порывы ветра гнули траву в полях и набрасывались на автомобиль, словно желая подхватить его и понести по улице. Когда тучи наконец рассеялись и ветер утих, солнце, продолжая медленно подниматься, бросило в окна машины лучи красного света, и волосы пассажиров засверкали так, что со стороны можно было подумать, будто они загорелись. Поблизости было несколько разных дорог, но нашим друзьям не составило труда отыскать ту, что была размечена желтыми полосами и утыкана потрепанными рекламными щитами. Некоторое время они бодро двигались в западном направлении, согласно указаниям мальчика, которые рождались в прекрасном мире его воображения и не имели отношения ни к какому реальному маршруту. Ярко светило солнце, щебетали птицы, и Библиотечная дама тихо что-то напевала себе под нос, ведя машину по черному сверкающему асфальту, и, хотя (положа руку на сердце) по ее лицу можно было догадаться о некоторой степени беспокойства, которое вызывало у нее предстоящее путешествие, она чувствовала себя далеко не так ужасно, как можно было подумать.

По правде говоря, мы немного заблудились. Игра в ориентирование слишком затянулась, мне следовало остановить ее раньше. А теперь мы оказались на какой-то проселочной дороге, и небо по-прежнему было так плотно затянуто тучами, что я не могла определить, в каком направлении мы движемся. Компаса, встроенного в приборную панель автомобиля, у меня не было, внутренним компасом природа меня тоже не наградила. Вероятно, природа не наградила меня и моральным компасом. Мобильный телефон лежал в двух футах от меня, в сумочке на пассажирском сиденье. Я могла в любой момент позвонить в полицию, машина ехала достаточно быстро — Иэн не стал бы выпрыгивать на ходу. Но, с другой стороны, как бы я объяснила, что ребенок, который всю ночь отсутствовал дома, находится теперь у меня в автомобиле, за много миль от дома, хотя, по правде сказать, господин полицейский, я понятия не имею, где мы, черт возьми, находимся.

Минут через двадцать Иэн оставил попытки показывать дорогу и вместо этого пустился в бесконечное повествование о роботах, которые могут делать за тебя уроки, и о том, как быстро можно съесть целое дерево, если размолоть его до состояния молочного коктейля. Если он пытался таким образом заставить меня потерять счет времени, то ему это прекрасно удалось. Я проголодалась, и когда посмотрела на часы, было 10.22. Я еще даже не завтракала — планировала до открытия библиотеки заскочить в кафе через дорогу и купить себе бублик.

Я свернула на дорогу, которая выглядела поживее, в надежде встретить там заправочную станцию.

— Я не говорил, что здесь надо сворачивать! — закричал Иэн.

— Если бы я не свернула, мы бы поехали по кругу, — солгала я. — Ты ведь не хочешь, чтобы мы кружили без всякой цели?

— Из-за вас мы сейчас заблудимся!

Он, казалось, всерьез разозлился, его паника выглядела так правдоподобно, что я на секунду засомневалась: а что, если он и в самом деле указывал мне дорогу к бабушке? Но нет, он просто испугался, что мы повернули обратно домой.

— Нам нужно заправиться, — сказала я.

Он выглянул у меня из-за спины и увидел, что стрелка на приборной панели показывает пустой бак. Вообще-то стрелка находилась в этом положении уже года два, поэтому мне все время приходилось считать мили между заправками, но теперь-то бензин уж наверняка должен был израсходоваться. Мы заехали в «Тексако», и, пока машина заправлялась, мне пришло в голову, что, когда я зайду заплатить за бензин, внутри можно будет кому-нибудь позвонить, так, чтобы Иэн не услышал. Например, Рокки — рассказать ему, что происходит. Правда, в последнее время он не больно-то дружелюбен и к тому же считает, что я помешалась на Иэне. Вряд ли он поверил бы во все подробности этой истории. Номера Дрейков я не знала. Можно было бы позвонить в полицию и что-нибудь придумать, сказать, что Иэн только что появился у двери моей квартиры, что мне понадобится какое-то время, чтобы его успокоить, но через часок-другой я привезу его в участок. А потом я купила бы карту или спросила у кого-нибудь дорогу и погнала бы на полной скорости обратно в Ганнибал.

Я открыла переднюю дверцу, чтобы поговорить с Иэном.

— Я зайду в магазин, куплю какой-нибудь еды. Чего бы ты хотел?

Он похлопал по рюкзаку:

— У меня тут арахисовое масло, и джем, и крекеры, их хватит штук на сто бутербродиков, хоть и очень маленьких. И еще энергетические батончики.

— Может, хочешь «Сникерс»?

Теперь я даже разговаривала с ним как похититель.

— По-моему, вам не следует заходить внутрь, — сказал Иэн.

Его лицо снова начало наливаться кровью. Разве обычно все происходит не наоборот? Это похитители останавливаются у заправочных станций и запрещают жертве покидать машину, а похищенный сломя голову бросается бежать по шоссе.

— Иэн, мне как минимум нужно заплатить за бензин. Автомат не читает мою кредитку.

Иэн отстегнул ремень безопасности и выпрыгнул из машины.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я пойду с вами. А что касается еды, то я хочу «Твикс».

В магазинчике при заправочной станции я дождалась, пока Иэн не увлекся ассортиментом полки с конфетами, и сообщила ему, что иду в туалет. Он на секунду задумался.

— Сначала дайте мне свой телефон, — сказал он.

— Ты хочешь кому-то позвонить? — спросила я и положила телефон на его протянутую ладонь.

— Нет, — ответил он.

Я купила себе чипсы и сладкой газировки и на выходе сняла в банкомате двести долларов. Мне не нравилось находиться так далеко от дома без надежной суммы наличных в кармане, а двух сотен, по моим расчетам, должно было хватить на непредвиденные дорожные расходы и, если понадобится, даже на обед. Я представляла себе, что, возможно, мы остановимся в каком-нибудь относительно приятном сетевом ресторане и за едой обсудим сложившуюся ситуацию, после чего я смогу наконец отвезти его домой или в полицию.

Когда мы вернулись в машину, я попросила вернуть телефон и почувствовала большое облегчение, когда Иэн протянул мне его. Я успела подумать, что он мог бы запросто выбросить телефон или спустить в унитаз в мужском туалете.

— Послушай, Иэн, — сказала я. — По-моему, мы уже достаточно поваляли дурака. Даю тебе две минуты на то, чтобы ты решил, кому мы будем звонить. Можем позвонить твоим родителям, или в полицию, или любому твоему родственнику.

Иэн молчал.

— Ну, или, может, маме кого-нибудь из твоих друзей?

Я посмотрела на Иэна в зеркало заднего вида: он улыбался во весь рот.

— Угадайте, почему мы не станем никому звонить? — весело произнес он.

— Потому что ты этого не хочешь.

— Нет. Потому что, если вы кому-нибудь позвоните, я скажу, что вчера вечером вы похитили меня из библиотеки и не собираетесь отпускать.

Судя по его улыбке, можно было предположить, что Иэн шутит, но в то же время вид у него был такой, словно он вот-вот расплачется.

— Я не думаю, что ты стал бы так поступать, — сказала я.

(Я всегда представляла себе, что именно так надо разговаривать с вооруженным безумцем, если хочешь его успокоить: «Но ведь ты же хороший человек. Ты ведь не хочешь причинить мне зло».)

Иэн на секунду задумался.

— Нет, я поступил бы именно так, — наконец ответил он. — И я бы описал, как выглядит ваша машина изнутри, и это стало бы доказательством.

— А как бы ты объяснил, почему у тебя с собой рюкзак? — спросила я, выруливая обратно на дорогу и направляясь, как я надеялась, в сторону Ганнибала. Еще я надеялась, что Иэн слишком увлечен нашим разговором, чтобы обратить на это внимание.

— Я бы его выбросил, — сказал он. — А если бы я не успел выбросить, то сказал бы, что вы велели мне упаковать вещи, чтобы устроить увлекательный ночлег в библиотеке, но, когда я туда пришел, вы достали нож и приказали мне лезть в машину, потому что вам всегда хотелось иметь ребенка и теперь он у вас наконец-то будет.

Интересно, он придумал все это прямо сейчас или прошлой ночью в библиотеке? А может, еще несколько месяцев назад?

Не стану кривить душой: я была довольна, что решение принято за меня и что возможности позвать на помощь у меня не остается. На секунду у меня возникло ощущение собственной невиновности в происходящем.

Но тут Иэн снова заплакал, и я даже не смогла на него как следует разозлиться. Он был всего-навсего испуганным десятилетним ребенком.

Он перестал давать мне указания относительно нашего маршрута, и мне казалось разумным продолжать двигаться на восток в сторону Ганнибала — там у меня хотя бы будет больше вариантов выхода из положения.

Двое путников в тот день мало беседовали друг с другом, потому что оба очень устали и были взволнованны и растерянны. Впрочем, в дороге они несколько раз останавливались, чтобы купить еды и воды, а также играли в самые разные игры с использованием дорожных знаков, алфавита и номеров проезжающих мимо машин. В какой-то момент, когда оба уже довольно долго молчали, мальчик вдруг выпрямился на заднем сиденье и громко запел тоненьким голосом:

Лети, наша лодка,

Как птица, лети-и!

Вперед, в наш родимый край!

Того, кому быть Королем, отнеси.

Через моря на Скай-ай-ай-ай-ай-ай!

Библиотечная дама улыбнулась.

— Кто тебя научил этой песне? — поинтересовалась она.

— Это мы в школе пели, — ответил золотоликий мальчик. — У вас нет жвачки?

Библиотечная дама ответила, что жвачки у нее нет, и тогда мальчик начал жевать собственный язык.

— Знаешь, когда ты так делаешь, ты становишься похож на корову, — заметила библиотекарь, и они оба от души расхохотались, а их автомобиль тем временем пересек границу следующего штата.

Я считала, что мы двигаемся в верном направлении, и, если нам и встречались какие-то знаки, указывающие дорогу к ближайшему крупному городу, то я либо их не замечала, либо не могла достаточно сфокусировать зрение, чтобы их прочесть. Я знала, что какое-то время мы ехали на восток, но потом развернулись на запад, и я подумала, что это очень хорошо. Мы переехали через длинный мост, на который я не обратила особого внимания, пока на глаза не попался дорожный щит с приветствием: «Добро пожаловать в Каир, штат Иллинойс!» Уж такую крупную надпись я смогла прочитать. Мы переехали через широченную реку-мать-ее-Миссисипи, и я даже не заметила, как это произошло.

На другой стороне дороги — той, что вела обратно к мосту, — образовался затор из-за трех полицейских машин. Меня чуть не хватил удар при мысли, что они, возможно, разыскивают нас, но я вовремя сообразила, что мы едем в противоположном направлении. Они проверяли, нет ли на дороге пьяных или беглецов или и тех и других сразу, — мы их совершенно не интересовали. По крайней мере пока.

На часах было 13.16. Если мы забрались сюда, кружа и петляя, за шесть часов, то по прямой вернемся обратно часов за пять. А может, понадобится и больше, чем пять, если учесть, что теперь мне придется искать другой мост, чтобы вернуться в Миссури. К тому времени Иэн будет отсутствовать дома целые сутки — срок, достаточный для того, чтобы полиция поставила кордоны на все въезды и выезды из города. Если они увидят, что я подъезжаю к Ганнибалу с Иэном на заднем сиденье, меня схватят прежде, чем я успею что-нибудь объяснить, и обо всем случившемся им будет рассказывать Иэн.

Пожалуй, лучшим выходом из положения было ехать дальше, до тех пор пока Иэну все это не надоест, пока он не заскучает по родителям, пока не раздумает на меня наговаривать. Большинство детей сдаются и бросают идею побега через… сколько дней? Через день? Два? (Правда, я имела в виду детей, которые прячутся в гараже рядом с собственным домом, с банкой маринованных огурцов и плюшевым мишкой, и их родители прекрасно знают, где эти самые дети находятся.) А Иэн за это время хорошенько отдохнет от своей матери и пастора Боба. Я могла бы рассказать ему о знаменитых гомосексуальных персонажах. Могла бы дать ему почитать «Игру в Египет». Мы могли бы вместе отправиться на поиски волшебника.

В голове у меня наконец прояснилось, и я спохватилась, что надо срочно позвонить в библиотеку, иначе у полиции Ганнибала на руках будет уже два заявления о пропаже человека, и им понадобится не так-то много времени, чтобы связать между собой оба случая. Кстати! Приближающаяся суббота была той самой, про которую я наврала Рокки, сказав, что не смогу поехать с ним на свадьбу, — я держала в голове эту дату и все время напоминала себе, что надо хотя бы взять на этот день отгул и потом рассказать, как ездила в Филдовский музей, — можно будет как-то на этом сыграть. (На фоне теперешних событий, по мрачности напоминающих первый акт греческой трагедии, эта неожиданная удача показалась мне почти счастьем.) Когда Иэн будет готов, отправлю его обратно, а сама устрою себе каникулы до конца недели и сделаю вид, что так и было запланировано. Было бы здорово выкроить время, чтобы прийти в себя.

Если позвонить Рокки сейчас — прежде чем в библиотеку придет полиция и прежде чем у него появится повод мне не поверить, — ему может показаться, что он с самого начала знал про эти мои каникулы. А в том, что я не поделилась с ним подробностями, нет ничего удивительного: он в последнее время почти со мной не разговаривал. Когда я позвоню Лорейн и она попросит Рокки подтвердить мои слова, он с радостью меня выгородит. Он и без моего звонка инстинктивно принял бы мою сторону: мы оба всегда так делали, и не столько из чувства локтя, сколько из-за того, что слова любого человека, не пропитанного водкой, вызывали больше доверия, чем память Лорейн.

Я съехала на обочину и выключила двигатель.

— Ты можешь послушать, как я буду звонить, — сказала я, доставая телефон. — Если я сейчас же не свяжусь с библиотекой, они станут ломать голову над тем, куда я подевалась, и заявят о моем исчезновении в полицию. Полиция отследит местоположение машины, и наше с тобой путешествие будет окончено.

Бредовая идея, что полиция станет тратить силы на поиски 26-летней женщины, которая на четыре часа опоздала на работу, в то время как им надо заниматься спасением пропавшего ребенка, удивительным образом сработала — вместе с не менее бредовой идеей про электронное отслеживание машины, в которой не было даже CD-проигрывателя. Иэн медленно кивнул.

— Вам надо сказать, что вы сильно заболели, — посоветовал он. — Знаете хитрый способ, как изобразить больной голос?

— Мне не нужно никаких хитрых способов, — сказала я. — Мне нужно только, чтобы ты сидел как можно тише.

Я знала, что мобильный у Рокки выключен, в здании библиотеки он им не пользовался. Поэтому можно было просто оставить ему голосовое сообщение.

— Рокки! — воскликнула я на октаву выше, чем следовало. — Звоню узнать, как там Сара-Энн и Айрин, не спалили еще наш подвальчик? Только не говори, пожалуйста, что Лорейн забыла про эту мою поездку и в библиотеке творится полный бардак! Она уверяла, что все уладила с Сарой-Энн, но бог ее знает, что там она уладила.

Я перевела дух и приказала себе говорить помедленнее.

— В Чикаго страшный холод, я тут с самого утра. Но в остальном все в порядке. Желаю тебе хорошо повеселиться на свадьбе, если мы до этого не свяжемся! Еще раз прости, что не смогла с тобой поехать, честное слово, мне самой это было бы куда веселее! А, и еще: посмотри, пожалуйста, я не оставила вчера солнечные очки у вас там наверху на столе? Позвони, когда будет время!

Я нажала отбой и тут же отключила телефон. Мне совсем не хотелось отвечать на звонок Рокки, если он вздумает перезванивать, и я не была готова сочинять новое вранье.

— Это было круто! — воскликнул Иэн. — Про солнечные очки!

— Да уж, спасибо.

А здесь я хотела бы уточнить, что, несмотря на все видимые доказательства обратного, у меня все-таки есть совесть. Я представляла себе безутешных мистера и миссис Дрейк, которые беспрестанно молились и не могли ни есть, ни пить. Они рисовали себе страшные картины, думая, что их сын мертв, изнасилован или заблудился в лесу. Но я сама пребывала в состоянии шока и под властью адреналина и понимала, что, если позволю себе думать о Дрейках дольше двух секунд, тут же выеду на встречную полосу. В общем, я не то чтобы не думала о них — я просто не могла о них думать.

Днем Иэн стал молчалив, и я была благодарна за спокойствие и тишину. Он немного поспал, а проснувшись, велел мне сворачивать влево.

— Дорога выглядит очень знакомо, — сказал он, когда мы проезжали мимо знака с информацией о расстоянии до ближайших городов и магазина «Видео-Палас». — Точно, мы правильно едем!

Я осталась на крайней правой полосе. Спешить нам было некуда. Я по-прежнему делала вид, что ищу способ развернуться и переехать обратно через реку. Но в то же время мысль о возвращении в Ганнибал с каждой милей казалась мне все более и более неудачной. Разве это не самая глупая ошибка, на которую способен преступник? Вернуться на место преступления? К тому же чем дальше мы ехали, тем ближе становился Чикаго, а там я все знаю, и еще там никому не придет в голову искать Иэна, и нам даже будет где остановиться. Мои родители были в Аргентине — проводили отпуск и навещали «родственницу», которая на самом деле никому из нас родственницей не приходилась, и вернуться должны были только в пятницу. К сегодняшней ночи мы туда не доберемся, но завтра, если до вечера меня не посадят в тюрьму, у нас будет прекрасный ночлег.

Иэн все спал и спал. Это был необыкновенно глубокий сон — так спят после приступа астмы или эпилептического припадка. Очень может быть, что прошлой ночью он так и не сомкнул глаз. А теперь наконец-то позволил себе расслабиться, и я не могла понять почему. С каждой милей я чувствовала себя все хуже и хуже. Вчера вечером его родители наверняка позвонили в полицию, и в полиции к их звонку отнеслись очень внимательно и тщательно расспросили обо всех подробностях, но самый высокий уровень тревоги еще не объявили. Десятилетние мальчики то и дело сбегают из дома, чтобы поселиться в лесу, и возвращаются, как только проголодаются. Но к этому времени они наверняка уже всерьез всполошились. Добрые жители Ганнибала, вероятно, устроили голосование — какого цвета должны быть ленточки, которые они привяжут к антеннам автомобилей и почтовым ящикам. Мне было любопытно, звонил ли мне Рокки, чтобы рассказать обо всем этом, но я так и не решалась включить телефон.

К десяти часам вечера я стала беспокоиться, как бы не уснуть за рулем. Мы выбрали наиболее удачный съезд с магистрали, и вскоре Иэн заприметил недорогой отель, который с виду производил не самое ужасающее впечатление. Я расплатилась наличными, которые добыла на заправочной станции, и мы сняли два номера на имя Чарли Бакета и Веруки Солт[52]. (Хоть мы и были ограничены в средствах, я сочла необходимым снять именно два отдельных номера, потому что мне страшно было представить, что подумали бы люди — судья, присяжные, родители Иэна, журналисты, если бы когда-нибудь открылось, что мы с ним провели ночь в одной комнате. В свое оправдание я могла бы только кричать: «Нет! Нет! Ведь он, кажется, голубой!») Когда мы поднимались по лестнице, я спросила:

— Ты ведь не оставил родителям записку?

Не знаю, почему мне раньше не пришло в голову спросить об этом.

— Оставил, — сказал он, и я застыла как вкопанная посреди лестницы.

Иэн нацепил рюкзак спереди и тащил его на груди, еле переставляя ноги.

— Я просто написал, чтобы они не волновались, и оставил указания относительно тунца.

— Относительно тунца? — переспросила я.

— Это моя морская свинка. Ее зовут Тунец, она из породы белых хохлатых. Я назвал ее в честь рыбы тунец.

— Ты можешь дословно повторить, как звучала твоя записка?

— Ну, примерно так: «Одна ложка еды каждый день, менять опилки раз в неделю, не забывать про свежую воду». Я оставил ее на клетке.

— Больше там ничего не было?

— Нет. Больше ничего.

Я стала подниматься дальше по лестнице, размышляя над тем, о чем еще, кроме записки, он мне не рассказал.

— А, стойте-ка! — воскликнул он. — Я вспомнил, что еще там было, в этой записке.

Я остановилась и уткнулась лбом в кирпичную стену — в ушах у меня громко заухала кровь.

— Что? — спросила я чуть слышно.

— Да просто я еще написал, чтобы они давали ей витамины. Чего вы так распереживались?

Он развернулся и продолжил идти по лестнице задом наперед.

Остаток ночи я провела как в похмелье. Я быстро уснула таким глубоким сном, будто мое подсознание только и ждало, как бы поскорее объяснить события сегодняшнего дня своей любимой логикой сна. Но в начале четвертого утра я проснулась и стала не мигая смотреть на красные цифры электронных часов, терзаясь вопросом, находится ли Иэн по-прежнему в соседней комнате. Рядом с часами стояла картонная складная табличка, на которой в темноте были едва различимы огромные буквы:

ОЙ! ЧТО-ТО ЗАБЫЛИ?

Наверное, в табличке имелось в виду, что внизу у администратора можно попросить вещи вроде нитки с иголкой или бритвенного станка. Я постаралась не смотреть на табличку. Для надежности закрыла глаза. Плед был колючий — ну да ничего, можно и потерпеть, зато отель недорогой, и у меня хватило наличных, чтобы его оплатить. Я воспользовалась кредиткой только один раз, когда снимала деньги на заправочной станции, но больше так рисковать не хотела.

Я чувствовала себя Алисой, которая прыгнула в кроличью нору, не подумав, как, черт возьми, она будет выбираться обратно. Если бы здесь был Гленн, он бы посоветовал мне довериться течению событий, импровизировать и принимать спонтанные решения. Хотя вообще-то, если бы здесь был Гленн, он, наверное, ничего бы мне не посоветовал, потому что был бы слишком занят попытками связаться с ФБР.

Перед тем как отправиться спать, Иэн выдавил мне немного зубной пасты, но щетки у меня с собой не было, поэтому вкус во рту был теперь отвратительный. Можно было бы раздобыть щетку внизу у администратора. Впрочем, какая теперь разница, все равно меня вот-вот посадят. А после смерти отправят в ад за то, что я беспокоюсь только о себе, вместо того чтобы подумать о несчастных родителях Иэна. Может, за меня вступится какая-нибудь правозащитная организация и все увидят, что я спасла ребенка от страшной участи? И тогда я сбегу в Мексику и буду там дожидаться суда. А Иэн хотя бы запомнит, что кто-то однажды попытался его спасти. До самого восхода солнца я лежала и прокручивала в голове разные полубредовые сценарии, в большинстве из них присутствовала тюрьма, в некоторых — героические подвиги, а в некоторых — люди, которые что-то орали мне на русском. Я выбралась из-под пледа и доковыляла до поросшего плесенью душа. В горле у меня напрочь пересохло.

(Из моего рассказа можно заключить, что у меня не было выбора. Мне самой очень хотелось верить, что у меня его нет. Но выбор у меня, конечно, был — не меньше миллиона разных вариантов решения проблемы. Стоя в душе под горячей водой, я со всей отчетливостью это поняла. Но, наверное, дело было вот в чем: где-то глубоко внутри — там, куда не добирались паника и попытки оправдать себя, — я искренне верила, что правда на нашей стороне. Я искренне верила, что в этой истории хорошие герои — это мы. Хорошие и славные ребята.)

Только теперь, сосредоточенно размышляя над нашим положением, я поняла, какое огромное, чуть ли не физически ощутимое облегчение принесло мне известие о том, что Иэн оставил родителям записку. Конечно, полицию поднимут на ноги, и добрые жители Ганнибала вооружатся фонариками и тоже выйдут на поиски, но, согласитесь, одно дело — обыкновенный побег, и совсем другое — таинственное исчезновение ребенка, который просто растворился в ночи. К тому же благодаря записке искать будут только в пределах города. Обыщут хозяйственные постройки на заднем дворе школы, прочешут лес, заглянут в «Старбакс» и, конечно же, перевернут вверх дном библиотеку, но о том, что десятилетний беглец мог пересечь границу штата на машине, подумают нескоро, потому что десятилетним беглецам это не свойственно: у них нет машин и нет денег. Пройдет как минимум несколько дней, прежде чем полиция начнет разрабатывать версию о взрослых соучастниках. Джанет Дрейк даже не знает, как меня зовут. В идеальном мире подозрение первым делом пало бы на пастора Боба. В идеальном мире ему бы несдобровать: все его темное заведение обыскали бы от пола до потолка. Если бы неделю назад меня спросили, кто бы мог похитить Иэна и увезти его из Ганнибала, я бы не задумываясь поставила на педопастора Бобби.

В семь утра я уселась на краю кровати, закинула ногу на ногу и набрала основной номер библиотеки. После той нашей первой остановки Иэн больше не просил меня сдавать телефон: то ли начал мне доверять, то ли понимал, что я слишком глубоко увязла в этой истории, чтобы выбраться из нее с помощью какого-то там телефонного звонка. Телефон соединил меня с голосовой почтой Лорейн — я очень надеялась, что она помнит, как эту самую голосовую почту прослушивать. Как минимум раз в неделю она просила Рокки помочь ей «достать оттуда сообщения».

— Лорейн! Это Люси, звоню узнать, как дела. Жаль, что нам не удалось поговорить перед моим отъездом, но спасибо тебе большое, что ты все уладила. Насколько я понимаю, на этой неделе меня подменяет Сара-Энн, и она, конечно, в курсе всех дел, но, пожалуйста, напомни ей на всякий случай, что чтение вслух у нас по пятницам в 16.30, мы сейчас читаем «Добываек», они, кажется, лежат у меня на столе. Если она не найдет, то это Мэри Нортон, полка «Н-О-Р». А, еще в среду у нас кружок «умелые ручки», и больше, пожалуй, ничего. В общем… как мы и договаривались, я вернусь к понедельнику. Телефон у меня с собой, еще раз спасибо за заботу! Пока!

Если Лорейн останется верна себе, то через час или два устроит страшный разнос Саре-Энн за то, что та забыла про мой отпуск, который, понятное дело, был запланирован еще несколько недель назад. — Даже Рокки знал, что она уезжает! — будет кричать Лорейн. — А ведь он, в отличие от тебя, не ее подчиненный!

Я нажала кнопку отбоя и взглянула на экран телефона: никаких сообщений не было. Зато было четыре пропущенных звонка: все четыре — из библиотеки, но звонили еще вчера, до того как я оставила сообщение Рокки. Естественно, они забеспокоились, особенно если кто-то обратил внимание, что в библиотеке повсюду горит свет. Но забеспокоились не настолько, чтобы начать в панике забрасывать меня сообщениями, и это уже было неплохим знаком. На домашнем автоответчике меня, наверное, ждало что-то вроде: «Люси, привет, мы просто хотели узнать, где ты».

В дверь постучался Иэн (много-много быстрых и громких ударов), и я пошла открывать. Он стоял на пороге полностью одетый и причесанный и держал в руке тюбик зубной пасты. Глаза у него были красные, но он улыбался и слегка подпрыгивал, поднимаясь и опускаясь на носках.

— Я подумал, что вам не помешает немного освежить дыхание, — сказал он.

15

Гимн

В тот день я разрешила Иэну сесть на переднее сиденье. Я решила, что он уже достаточно высокий для этого, и к тому же мне казалось, что водить машину безопаснее, когда сзади никто не орет.

Я купила Иэну в гостиничном автомате упаковку из шести маленьких пончиков с сахарной пудрой, и теперь он нацепил их себе на пальцы, как кольца, и понемногу обгрызал с разных сторон. На голове у него была бейсболка «Аризона кардиналс», слишком большая и какая-то квадратная — видимо, раньше он ее никогда не носил. Я подумала, что, наверное, он выудил ее откуда-то у себя из-под кровати — посчитал, что это подходящий предмет для побега из дома.

— Ну что, куда поедем? — спросила я у Иэна, снова выезжая на автомагистраль.

Он посмотрел на меня недоуменно, как будто забыл, что путь у нас указывает он.

— А, ну вы пока оставайтесь на этой дороге, — наконец сказал он. — Сворачивать еще не скоро.

— Мы движемся в сторону Чикаго, — предупредила я. — Твоя бабушка случайно не там живет? А то я знаю одно местечко, где мы могли бы остановиться, там намного приятнее, чем в отеле. Правда, ехать туда довольно долго, зато там много еды и книг.

— НАМ НЕ-ПРЕ-МЕН-НО НА-ДО ПРО-Е-ХАТЬ ЧЕ-РЕЗ ЧИ-КА-ГО, — произнес Иэн, который, судя по всему, теперь вдруг стал роботом, — НО ОНА ЖИ-ВЕТ НЕ ТАМ.

— Хорошо.

Я в последний раз подумала, что надо все-таки развернуться и поехать в Ганнибал, а Иэну просто ничего об этом не говорить. Если бы я по-настоящему захотела, мне бы не составило труда отвлечь его от указателей, и к ночи мы были бы в городе, я могла бы высадить его где-нибудь на углу и немедленно уехать обратно в Чикаго. Но я слишком явственно представляла себе, как он закроет лицо руками и станет всхлипывать, приговаривая: «Она пришла в воскресенье, когда библиотека вот-вот должна была закрыться, и заставила меня сесть в машину, сказала, что угостит конфетами! А я люблю конфеты и не подумал, что нельзя к ней садиться, она ведь не какой-нибудь незнакомец! А потом она стала спрашивать, сколько денег зарабатывает мой папа!» Меня объявят в розыск по всей стране, в новостях у моей истории появится собственная музыкальная тема, и у меня не останется ни единого шанса, даже если я успею доехать до Мексики. И кстати говоря, у меня даже нет с собой паспорта. Как ни крути, надо, чтобы Иэн сам захотел вернуться домой. А судя по блаженному выражению лица, с которым он, подобно золотистому ретриверу, высовывает голову из пассажирского окна, до этого еще далеко.

Полчаса спустя и на тридцать миль дальше от дома, чем вчерашним утром, когда я еще не пустила под откос собственную жизнь и не разбила сердце родителям Иэна, он спросил:

— Мисс Гулл, у вас нет каких-нибудь компакт-дисков?

— Здесь можно слушать только кассеты. Но у меня и их нет.

Иэн пошарил пальцем в щели для кассет и нажал на кнопку извлечения. Из проигрывателя выскочила кассета, которой я никогда раньше не видела.

— Это не моя, — сказала я.

Я только сейчас поняла, что с тех пор, как два года назад купила машину, ни разу не пользовалась кассетным проигрывателем. По дороге на работу я слушала Эн-пи-ар, а на обратном пути мне всегда хотелось побыть в тишине. Машину я купила у одного парня в Кентоне, который передал мне ее заваленную обертками из «Макдоналдса», колышками для гольфа и окурками.

— Может, это караоке! — воскликнул Иэн, затолкал кассету обратно в проигрыватель и нажал на перемотку.

Я с удивлением услышала, как проигрыватель со скрежетом принялся отматывать кассету на начало — я и не подозревала, что он на это способен.

— А ТЕПЕРЬ… — заорали колонки, и Иэн нырнул вперед, чтобы убавить громкость, — наш национальный гимн в исполнении… мисс Джины Арены!

Раздался радостный гул огромной толпы — люди, очевидно, знали, кто такая эта Джина. Иэн вдруг выпрямился, сорвал с головы бейсболку и прижал ее к сердцу.

— «Австралийцы, в прекрасной и юной стране мы свободно и мирно живем», — пропел ангельский звенящий голос. Толпа дружно ему подпевала.

— Это еще что такое? — спросил Иэн, нерешительно придерживая бейсболку где-то рядом с грудной клеткой — сомневался в правилах хорошего тона.

— «Нас земля награждает за праведный труд, и моря омывают наш дом».

— Судя по всему, это национальный гимн Австралии, — ответила я.

Я была так сосредоточена на дороге и на миллионе мрачных предзнаменований, которые маячили за лобовым стеклом, что даже не обратила внимания на произношение ведущего, объявившего песню.

— «Как прекрасны природы святые дары, нет таких в целом свете богатств! Пусть же славится, родина, каждый твой день, пусть же славится каждый твой час!»

Мы оба прохохотали до самого финала, но Иэн так и не убрал бейсболку от груди. Когда гимн закончился и началась трансляция какого-то древнего футбольного матча Кубка мира, Иэн снова включил обратную перемотку.

— Давайте его выучим! — воскликнул он, и весь следующий час мы подпевали Джине Арене, не без труда разбирая слова текста. У нас неплохо получалось, правда, когда мы попробовали спеть сами, без кассеты, исполнение вышло не идеальным, но зато «драйвовым», по выражению Иэна.

Глядя на него, прижимающего к груди бейсболку и распевающего гимн чужой страны, я представляла себе, будто Иэн родился где-нибудь в другом месте — в Финляндии или в Сан-Франциско или спустя сотню лет, в мире, где нет пасторов Бобов. Почти вся Америка была такая же, как Ганнибал, штат Миссури, что бы там ни говорили в новостях о больших городах Восточного побережья, чего бы там ни показывали в кино, как бы много ярких гей-персонажей ни появлялось в телесериалах в разгар вечернего эфира. Но справедливости ради надо сказать, что не только вся Америка, но и вся планета была такая же, как Ганнибал, штат Миссури.

Чтобы избавиться от «Славной Австралии», которая застряла у нас в головах, я включила радио и поискала какую-нибудь хорошую музыку. Иэну ничего особенно не нравилось, пока я не наткнулась на какую-то христианскую волну.

— Сделайте погромче! — закричал он. — Обожаю эту песню!

И он стал подпевать:

Вот Иисус пошел, оу-оу!

И на гору взошел, оу-оу!

Но все дальше шел, ше-ол!

Все дальше ше-о-ол!

Это было похоже на что-то из девяностых, композицию какой-нибудь группы из Сиэтла, только почему-то с текстом про Иисуса.

— Откуда ты знаешь эту песню? — спросила я.

— А, ну я хожу в такое место. Занятия, для детей. Нормальное место. И там мы слушаем музыку, а наш руководитель иногда приносит гитару.

Мне не хотелось проявлять слишком большой интерес к этой теме, но я подумала, что Иэну будет полезно об этом поговорить.

— А чем еще вы там занимаетесь? — спросила я.

— Ну так, разным. У нас там всякие учебники с заданиями, книжки читаем… Еще играем во всякие спортивные игры. В основном в футбол, только нам запрещают перехватывать мяч.

Я отвернулась к окну, чтобы Иэн не увидел, как я закусываю губу, чтобы не рассмеяться. Мне стало смешно, в первую очередь из-за того, что я представила себе Иэна играющим в футбол. Как-то у нас в библиотеке проходил День семейного досуга, и я попыталась бросить Иэну воздушный шарик, а он от него увернулся. А еще меня насмешило, что на этих их занятиях игрокам в футбол не разрешают перехватывать мяч у противника.

— Там и уроки какие-то есть?

— Ага, это что-то типа воскресной школы. Только, наверное, повеселее, потому что туда можно ходить в джинсах.

— И что, хорошие вещи вам там преподают? Ты веришь всему, что они говорят?

Он опустил солнцезащитный козырек над своим сиденьем и посмотрел в зеркало, втянув щеки и изобразив рыбу.

— Ну, — сказал он. — Там ведь все из Библии, так что все правда.

С таким утверждением не поспоришь — не нападать же с критикой на всю его религию. Печально в этом признаваться, но главной причиной моего нежелания спорить было не стремление понять чувства Иэна, а чистая стратегия: если он на меня рассердится, ему ничего не стоит воспользоваться первым же телефоном-автоматом, который нам встретится, и выдать меня полиции.

Поэтому, вместо того чтобы вступать с ним в спор, я сказала:

— Я знаю такие школы.

Этим заявлением я предлагала Иэну пропустить неловкую часть объяснений и рассказать мне побольше.

Но он ничего не сказал, а только сидел и молча смотрел в окно.

16

Голова на копье

Иэн снова заговорил, когда ему захотелось спросить про наклейку с российским флагом на заднем стекле моей машины. Ее приклеил туда прошлым летом отец в приступе национальной гордости. Примерно в то же время он начал спрашивать меня, не хочу ли я сменить фамилию обратно на Гулькинову. Сам он и не помышлял о смене фамилии: многочисленные деловые партнеры знали его под именем Гулл и могли запутаться. Ну а в моем случае, говорил он, никто не заметит разницы.

Отец мог подолгу рассказывать о каждом звене рода Гулькиновых, от знаменитого воина-ученого с насаженной на копье головой и дальше по списку. Он носил на указательном пальце правой руки золотой перстень с семейным гербом, как это делают европейцы с длинным списком деловых авантюр.

— Этот парень, — не раз говорил он мне за долгим субботним завтраком, когда я была еще ребенком, — был совершеннейшим сумасбродом, сначала делал, а потом уже думал.

Отец покручивал перстень на пальце, пока тот не соскальзывал с руки — казалось, один из пальцев лишается бронзового сустава. И продолжал:

— Следующий Гулькинов был его сыном: когда враги пришли, чтобы отомстить и убить единственного наследника великого воина, он спрятался в поле пшеницы. Они-то считали, что найдут его дома, а он ушел на поиски счастья и процветания и домой вернулся только через двадцать три года. Следующий Гулькинов ринулся в бой на своем бравом коне и за один день истребил сорок человек. После чего царь сделал его своим фаворитом.

К тому моменту, когда отец добирался до революции большевиков, я обычно уже впадала в ступор, но вскоре начиналась самая интересная часть — о его отце и о нем самом. Мой дед, изнуренный голодом человек с огромными круглыми ушами, чье широкое лицо было едва различимо на мутных фотографиях, сумел хитростью добиться расположения Сталина лишь для того, чтобы совершить в отношении Дядюшки Джо какое-то непростительное преступление, отец никогда не мог толком рассказать, какое именно, и это меня ужасно раздражало. Долгие годы я развлекала себя самыми разными версиями: может, он стащил забытое Романовыми яйцо Фаберже? Или увел у Сталина возлюбленную? Но потом сообразила, что, если бы там действительно произошло что-нибудь настолько увлекательное, мой отец-сказатель давным-давно превратил бы это в прекрасную легенду, приукрасив и преувеличив все, что только можно. На самом же деле речь, вероятно, шла о неуплате налогов или каком-нибудь внутрипартийном конфликте. Так или иначе, дед после этого взял коробку сигар, бутылку водки и смену одежды и сообщил жене и восьмилетнему сыну, что уезжает в Сибирь, прежде чем его отправит туда Сталин. На этом история о нем обрывалась, и все свое детство я представляла себе, как в один прекрасный день в дверь нашей чикагской квартиры постучат и войдет он — в поросшей инеем шубе, с ледяными сосульками в густой бороде. Отец утверждал, что дед спустя несколько лет умер в Новосибирске, но у меня было на этот счет собственное мнение.

Старший брат отца, Юрий, погиб при попытке перебежать через румынскую границу, больше я ничего о нем не знала. На одной из семейных фотографий отец был изображен рядом с братом, и каждый раз, показывая мне этот снимок, отец говорил:

— А это мой брат Юрий, он погиб при попытке перебежать через румынскую границу.

Точка.

Дальше следовал рассказ о судьбе отца: в то лето, когда ему исполнилось двадцать, через неделю после того, как сосед обнаружил его подпольную шоколадную фабрику, отец как-то ночью выглянул в окно и увидел двоих мужчин в коричневых плащах — стояли, склонившись над багажником его машины. Машину собрал из запчастей брат Юрий, и они с отцом пользовались ею по очереди. Когда час спустя отец решился выйти на улицу, он обнаружил в выхлопной трубе автомобиля картофелину. Кто были эти люди и почему они пытались убить отца с помощью заткнутого в трубу овоща, вместо того чтобы увести его из дома посреди ночи, как поступали со всеми остальными, я так до конца и не разобралась. Так или иначе, отец вытащил картофелину кухонными щипцами, упаковал одежду в сумку, поцеловал сморщившиеся от курения губы матери и поехал к Волге, а там спрыгнул с причала на торговое судно, две минуты висел, держась за веревку, свисавшую с борта парохода, а потом сорвался в реку, умудрившись сломать себе ногу. В воде он почти сразу потерял сумку, а затем набрал в легкие как можно больше воздуха, лег на поверхность и недвижимым бревном поплыл по течению.

— Чтобы остаться в живых, мне пришлось изображать плавающий труп, — говорил отец и наслаждался парадоксальностью придуманного им трюка.

Целых два часа он плыл по холодной августовской реке, пока двое братьев на маленькой рыбацкой лодке не втащили его к себе на борт, наглотавшегося воды и уже почти утонувшего. Они уложили его на дно лодки сушиться, как хороший улов. К тому времени как ему удалось наконец пересечь границу и через Румынию и Югославию добраться до итальянского лагеря для беженцев, он похудел на двадцать фунтов и отрастил бороду.

В третьем классе, когда мы проходили остров Эллис, я представляла, как отец проплывает на пароходе мимо статуи Свободы, как он стоит на палубе, кутаясь в одеяло, а затем его проверяют на вшей, помечают мелом его одежду[53] и на несколько недель оставляют в карантинном отделении. Я даже подняла руку и начала об этом рассказывать, но у миссис Херман сделалось такое удивленное лицо, что я замолчала. А вообще-то отец попал в США не через остров Эллис, а через аэропорт Айдлуайлд[54], прилетел в несуразной одежде беженца. Шел 1959 год а он был в желтых штанах, с распутинской бородой и дикими выпученными глазами. Отец рассказывал, что, когда он вцепился в холодный поручень трапа и, спотыкаясь, спустился на посадочное поле, сотрудники «Пан-Американ», встречающие рейс, забыли про тележки с багажом — они рассматривали его и смеялись. Я иногда думаю, не воспринял ли он это как приглашение к действию: с тех пор он обдирал как липку каждого американца, который попадался ему на глаза, и воображал себя воином-ученым, а всех остальных — головой, надетой на копье. С собой у него почти ничего не было, только одежда из итальянского лагеря для беженцев, сто американских долларов и документы, но, помимо всего этого, у него был еще и тот самый перстень с четырехсотлетней историей воинской традиции нашей семьи.

В своих субботних разглагольствованиях отец представлял Гулькиновых героями-авантюристами, бесстрашно отправлявшимися на подвиги, но я лишь сейчас поняла, что для половины Гулькиновых подвиг представлял собой не что иное, как побег. Теперь бежала и я, с каждой милей все глубже и глубже увязая в неприятностях. Неужели на этом мой подвиг и закончится?

Мы остановились на обед в заведении, торгующем бургерами, наш третий фастфуд за два дня. Нам обоим надоела жирная пища, поэтому мы заказали по вялому салату в прозрачных коробочках. Иэн молча сидел за столом, уронив голову на грудь, и топил салатные листья в соусе, а я без особого аппетита ковырялась пластиковой вилкой у себя в лотке. О господи, я становилась похожа на Джанет Дрейк! Иэн принялся рассказывать мне обо всех ужасных травмах, которые получали разные его знакомые. Зубы одной девочки застряли во лбу у другой; у женщины из носа пошла кровь — на карнавале Марди Гра в нее неудачно запустили бусинами; одноклассник поймал себя за ухо рыболовным крючком.

— А твои шрамы на лбу откуда взялись? — спросила я.

— Вот откуда, — сказал он и, держа пластиковую вилку у края стола, сделал вид, будто роняет голову на острые зубцы. Ну что ж, по крайней мере частично я угадала. — Кажется, я тогда на себя разозлился. Не помню.

Это и в самом деле было очень на него похоже: причинить себе боль ради одного только драматического эффекта. Я поверила ему. И тут же поняла, что лишилась единственного возможного доказательства физического насилия, которому он якобы подвергался. Иэн забросил в рот маленький помидорчик и проглотил его целиком.

Вернувшись в машину, я проверила сообщения на телефоне. Из библиотеки по-прежнему не звонили, и мне становилось от этого как-то не по себе, зато был пропущенный звонок от Гленна, который оставил такое послание: «Надо обсудить выходные». На пятницу у нас были планы: поход в мексиканский ресторан и просмотр блокбастера. Когда Иэн уснул, уткнувшись лбом в окно (очки он успел снять и положить себе на колени), я перезвонила Гленну.

— Привет! Я в пути, еду в Чикаго!

Не было никакого смысла притворяться, что я нахожусь в Ганнибале — уже хотя бы потому, что ему могло прийти в голову снова заявиться в библиотеку.

— В Чикаго? — изумленно переспросил он.

— Разве я тебе не говорила? Я была уверена, что ты в курсе. Одна моя школьная подруга серьезно заболела, и я собиралась съездить к ней на пару дней проведать, но, похоже, придется тут немного задержаться.

— Чикаго, — повторил он. — Это так странно.

Тон его голоса показался мне необычным — видимо, он мне не верил. На секунду я даже подумала, уж не прослушивает ли наш разговор полиция. Что, если Гленн сидит сейчас в кабинете следователя, обливается потом и изо всех сил старается изобразить спокойный голос, чтобы как можно дольше продержать меня на линии? Но конечно же это было не так. Такое бывает только в кино. А в Ганнибале дела так быстро не делаются.

— Ну чего же тут странного. Я остановилась у родителей.

Правда, оставаться у родителей дольше, чем на одну ночь, мы не могли: даже если разговор с Гленном не прослушивался, время шло, все больше людей читало газеты, и информация постепенно распространялась. Как только на меня падет подозрение, Гленн расскажет, где надо искать.

— Слушай, ну, надеюсь, опасность миновала?

Я испугалась, что он спрашивает про наш с Иэном побег. Но, к счастью, быстро пришла в себя и поняла, что Гленн имеет в виду болезнь подруги.

— Уже лучше, да. Просто ей сейчас нужна помощь.

— Только не отдавай никаких жизненно важных органов, договорились? Надеюсь, помощь не в этом заключается?

Я рассмеялась.

— Я обо всем тебе расскажу, когда мы вернемся. В смысле, когда я вернусь.

— Жду с нетерпением.

Я превращалась в отпетого лгуна. У меня всегда был талант к приукрашиванию действительности, и по безобидным поводам вроде невыполненной домашней работы я привирала довольно ловко, но с такой серьезной ложью, которая могла иметь необратимые последствия, я еще никогда дела не имела. Удивительно: я даже не вспотела! Я оторвала руки от руля, чтобы в этом убедиться: так и есть, на ладонях ни капли пота. Похоже, я была рождена для преступной жизни. Если меня уволят из библиотеки, можно будет стать профессионалом в криминальных сферах.

На сегодняшний день список преступных деяний, совершенных мною за всю жизнь, выглядел так:

В 4 ГОДА: стоя с матерью в очереди на почте, я получаю от соседнего отделения банка бесплатный леденец на палочке. Мальчик лет трех, стоящий в очереди за мной, во все глаза смотрит на леденец и чуть не плачет. Я поворачиваюсь так, чтобы ему было лучше видно, и хорошенько, всем своим малиновым от леденцового сиропа языком облизываю конфету. Мальчик начинает орать, и его мать не может понять, что произошло. Причина известна только мне одной. Это самый первый осознанно жестокий поступок в моей жизни, который я могу вспомнить. Возможно, именно он лег в основу всех моих дальнейших взаимоотношений с мужчинами, но сейчас не об этом.

В 5 ЛЕТ: по заданию отца я хожу по этажам нашего многоквартирного дома и ворую вещи, которые оставляет консьерж у дверей соседей. Одежду, доставленную из химчистки, посылки и даже бутылки с молоком, которые одной семье, жившей этажом ниже, доставляли с фермы где-то в Висконсине, хотя на дворе стоял 1986 год. И заметьте, мы не были бедны.

Позже отец объяснял мне, что просто ничего не мог с собой поделать: в России, если кому-то хватало ума оставить молоко без присмотра за дверью, его непременно оттуда забирали и рассказывали об этом всему городу, а потом в пивнушке все дружно хохотали над людьми, которые считают себя такими богачами, что могут оставлять молоко на крыльце. Тогда же он просто говорил мне, что наши соседи выставляют за дверь вещи, которые им больше не нужны, и любой может брать оттуда все, что ему нравится. Он примеряет свежевыглаженные оксфордские рубашки и отправляет меня обратно с теми, которые не подошли, и я вешаю их на дверные ручки владельцев.

В 8 ЛЕТ: в супермаркете «Доминикс» отец рассовывает по карманам моего пальто девять баночек икры. Я знаю, что это воровство, но слишком сильно увлечена игрой в маму-рыбу, чтобы задуматься о морали. Я — рыба, а это — миллионы крошечных яиц, которые я несу вверх по течению.

В 15 ЛЕТ: я списываю на выпускном экзамене по алгебре. Это оказывается на удивление просто, и никто ничего не замечает. Я готовлюсь к угрызениям совести, но совесть молчит.

С 17 ДО 20 ЛЕТ: употребление алкоголя в несовершеннолетнем возрасте и прочие серьезные, но и без меня широко распространенные нарушения закона. Ничего такого, от чего стал бы открещиваться кандидат в президенты.

С 23 ДО 26 ЛЕТ: кража из Публичной библиотеки Ганнибала более сотни книг, которые я сочла второсортными, одного степлера, одного десятилетнего мальчика и нескольких стопок бумаги для принтера.

Размышляя над этим теперь, я поняла, что все мои проступки, за исключением употребления алкоголя, были так или иначе связаны с воровством. Ответы для математического теста, икра, накрахмаленные рубашки. Даже в истории с леденцом присутствовало что-то воровское: я как будто тайком высунула руку и ухватила этого мальчика прямо за его глаза, жадно смотревшие на конфету. Возможно, все мы изначально запрограммированы на свой вид преступности. Лжецы всегда будут лгать, воры — воровать, а убийцы жестоки с самого рождения. И конкретная форма наших грехов зависит от обстоятельств: от того, насколько глубоко на дно забросила нас жизнь, от того, насколько плохо воспитали нас родители. И от того, кто войдет к нам в библиотеку и перевернет Вселенную с ног на голову.

17

Рога Дебюсси

Когда мы заправились и купили шоколада, чтобы не клонило в сон, наличные у нас совсем закончились.

— Посчитай мелочь, — попросила я и протянула Иэну пластиковую коробочку с монетами.

Он высыпал деньги себе на колени и стал раскладывать монеты стопочками.

— Угадайте, сколько у нас долларов, — сказал он наконец.

— Около двух?

— Нет, один. И еще двадцать центов. Но можно сказать, что у нас один доллар в миллионной степени. И тогда получится, что мы миллионеры!

Теперь, когда мы определились с пунктом назначения, время шло быстрее, и пейзаж за окном стал гораздо привлекательнее с тех пор, как мы въехали в пригороды Чикаго. Мои родители живут на Лейк-Шор-драйв, в квартире, которая стоит больше, чем я могла бы заработать за пятьдесят лет. Обычно я об этом помалкиваю. И денег у родителей никогда не беру — отчасти из-за того, что точно знаю: большую их часть отец заработал незаконно и вовсе не на торговле недвижимостью. Русская мафия в Чикаго куда могущественнее, чем принято думать.

Вряд ли отец за всю свою жизнь хоть раз причинил кому-либо физический вред, зато он вытворяет очень странные вещи с цифрами. Откуда ни возьмись в числах появляются дополнительные нули, в десятичных дробях перемещаются запятые, пропадают целые банковские счета или, наоборот, обнаруживаются новые. Его друг, владелец туристического агентства, в восьмидесятых сел за решетку за то, что распечатывал друзьям фальшивые документы об оплате билетов. А другой его товарищ, владелец ресторана, несколько лет назад бесследно исчез.

— Ух ты, какое тут все резное! — воскликнул Иэн, когда мы подъехали к дому.

Он имел в виду замысловатый орнамент, вырезанный над центральным входом в дом моих родителей. У меня на лобовом стекле с прошлого раза осталась здешняя наклейка, поэтому охранник сразу махнул рукой в сторону подземного гаража, и я припарковалась на родительском месте, которое как раз пустовало.

— Ты бывал в Чикаго? — спросила я Иэна.

Когда мы въезжали в город, спросить как-то не довелось: я вся ушла в собственные мысли, а Иэн был занят тем, что высовывал голову в окно и, рискуя отморозить уши, высматривал вдали верхушки высотных зданий.

— Нет, но я много раз был в Сент-Луисе. Правда, в неинтересных местах.

Сверкающий новый лифт поднял нас на четырнадцатый этаж, я открыла дверь, и мы вошли в гостиную с белой кожаной мебелью, стеклянным журнальным столиком и окном во всю стену, за которым виднелось наполовину замерзшее озеро.

— Круто! — закричал Иэн.

Он перегнулся через спинку белоснежного дивана и прижался лицом и ладонями к стеклу.

— А можно, мы будем есть на балконе? — спросил он.

Приближалось время обеда.

— Слишком холодно, — ответила я. — Чикаго — Город ветров.

Я показала Иэну, как пользоваться телевизором, и тут же в ужасе об этом пожалела: а что, если он увидит себя в новостях?! Но Иэну очень быстро удалось отыскать «Никелодеон», и я успокоилась. Я оставила его в гостиной, а сама приняла душ и надела мамину белую блузку, белый шерстяной свитер и бежевые хлопковые брюки. Мама носила одежду на пару размеров больше, но я так хотела переодеться в чистое, что мне было все равно. Грязные вещи я затолкала в стиральную машину, встроенную в шкаф в стене ванной комнаты. Иэн пожелал стирать свои вещи отдельно и самостоятельно.

Мы обнаружили в морозилке равиоли со шпинатом, и еще я открыла баночку маринованных овощей из кладовки. Для себя я выбрала в баре бутылку шираза — думаю, очень дорогого.

— Вы алкоголик? — спросил Иэн.

— Пока нет, — ответила я.

Мы сидели за длинным стеклянным обеденным столом, и Иэн пришел в неописуемый восторг от того, что сквозь стекло столешницы видны его ноги. Он делал вид, как будто пинает снизу стоящие на столе тарелки.

— Вы здесь выросли? — спросил он.

— Да. Мы поселились в этой квартире, когда мне было два года.

— А где ваша комната?

— Ее переделали в библиотеку. Смешно, правда? Я тебе потом покажу.

За окном стемнело, и я с удовольствием наблюдала, как ночь превращает окна в черные зеркала. Снизу каждые несколько минут доносился вой сирен — звук, который всегда был связан для меня скорее с ощущением домашнего тепла, чем с трагедией, даже сейчас, когда я не могла отделаться от мысли, что это едут за мной. На магистрали в тот день мимо нас проехала «скорая» с включенной сиреной, и я чуть не умерла от страха. Но отсюда, из дома, отдаленные звуки машин экстренных служб казались не более чем непременными атрибутами городского шума, они подбадривали и напоминали, что и без нас жизнь за окном идет своим чередом, равно как и смерть, и большинству людей в мире нет никакого дела до незадачливой библиотекарши и мальчика, которого она, сама того не желая, похитила. Мне нравилось стоять здесь и смотреть на улицу с высоты четырнадцатого этажа. В голову пришли строки из Роберта Фроста: «На время бы покинуть эту землю»[55]. Небоскребы, березы, добрый бокал вина.

— У меня вопрос, — сказал Иэн. — Если вы выросли здесь, как вы занимались спортом?

— Я занималась спортом в школе, — ответила я. — А еще на последнем этаже тут есть тренажерный зал.

— А как же выходные?

— По выходным приходилось обходиться без спорта. Только иногда мы с отцом устраивали себе ворота из табуреток и играли в футбол надувным мячом. В России футбол очень популярен.

Я уже рассказывала ему, как мой отец бежал в Америку.

— А можно нам попробовать? — спросил он.

Я и не думала, что это для него так важно. Я ведь помнила, как Софи Беннетт рассказывала об этом их номере с канканом, когда оказалось, что у Иэна беда с координацией. Но, с другой стороны, он ведь десятилетний мальчик, которому за последние двое суток толком не доводилось подвигаться, если не считать коротких пробежек по тротуару в зонах отдыха на автомагистрали.

— Конечно, — ответила я. — Я, правда, сомневаюсь, что у них сохранился надувной мяч.

— Мяч можно сделать из одежды! — радостно предложил Иэн.

Поев, мы вымыли посуду, и я помогла Иэну отыскать в комоде ящик с белыми отцовскими футболками. Он связал их в мяч с помощью маминой кулинарной нити. Мы поставили по два барных стула в разных концах гостиной, и каждый занял позицию вратаря. Мы по очереди пинали мяч из футболок, защищая ворота и пытаясь забить друг другу гол. Иэн оказался не очень хорошим игроком, но и я играла не лучше. Через каждые пять-шесть ударов мяч слегка разматывался, и Иэну приходилось прерывать игру, чтобы увязать его обратно.

— Ты дома играешь в футбол? — спросила я.

— Не-а, — ответил он. — На переменах я обычно играю в игру «иэн-бол», но сейчас я не смогу вам ее показать, потому что для этого нужен мусорный бак, а тут его нет.

Мы услышали, как в замке входной двери повернулся ключ, и Иэн замер в согнутом положении — он как раз наклонился, чтобы снова перевязать мяч.

— Это уборщица, — объяснила я, но тут же сообразила — еще до того, как услышала голос отца, — что для Кристины было уже поздновато.

— Пап! — крикнула я, прежде чем он успел нас увидеть и умереть от разрыва сердца. — Пап, мы тут!

Первой из-за угла появилась мама, с огромными белыми глазами. На плече у нее висела дорожная кожаная сумка, волосы были примяты после сна в самолете.

— Люси! — воскликнула она и двинулась на меня, раскинув руки для объятий. — Солнышко, что случилось? Мы увидели твою машину. Господи, ты ужасно выглядишь!

— У меня все в порядке, все хорошо, — заверила я ее.

— Мы вернулись домой раньше запланированного, у отца плохо с желудком, даже не спрашивай.

Пока она меня обнимала, в комнату вошел отец, заранее расплывшийся в широкой русской улыбке, обнажившей желтые неровные зубы.

— Господи боже! — воскликнул он, глядя на Иэна. — А это что у тебя за новый ухажер?

И прежде чем Иэн успел ответить что-нибудь нелепое, я поспешила сказать:

— А, вы ведь, наверное, помните Дженну Гласс, из моей школы?

Дженна Гласс действительно когда-то училась в нашей школе и однажды стащила у меня с тарелки всю картошку фри, но это имя я выхватила наобум, просто чтобы это был кто-то, с кем мои родители точно не знакомы. Они оба отрицательно помотали головой.

— Это ее сын, Иэн.

Зачем я сказала, что его зовут Иэн? Почему не назвала любое другое имя?

ИЭН протянул отцу руку.

— Иэн Гласс, — представился он и тут же уточнил: — Иэн Бартоломью Гласс.

— Дженна в больнице, и я решила немного ей помочь. А сюда мы решили заехать, чтобы передохнуть.

— А что с ней произошло? — спросила моя тактичная мать.

Она сняла тяжелое твидовое пальто, и я почувствовала, как от него повеяло холодом.

— Мама пыталась покончить с собой, — произнес Иэн.

Он оказался неплохим вруном, очень спокойным и уверенным.

— Папа сбежал с одной девицей, и мама наглоталась таблеток. Но теперь она снова возьмет себя в руки.

Видимо, Иэн не только много читал, но еще и смотрел чертову прорву телепередач.

— Ах ты бедняжка! — воскликнула мама. — Вы оба должны остаться на ночь. У нас есть диван и надувной матрас.

Когда они убрали из-под ног сумки, мама дала нам кучу одеял и надула матрас с помощью фена.

— Где мы его положим? — спросила она.

— Конечно в библиотеке, — сказал Иэн. — Обожаю спать в библиотеках.

Я наблюдала через коридор, как мама стелет ему постель, укладывая подушки и расправляя простыни, а еще она достала откуда-то из шкафа одного из моих старых плюшевых медведей. Отец хлопнул меня, а заодно и Иэна по спине и спросил:

— Как насчет пивка?

Иэн выглядел до смерти перепуганным.

— Нет, спасибо, — ответил он. — Я в порядке.

Он взглянул на меня, чтобы удостовериться, что поступил правильно, и я еле удержалась, чтобы не рассмеяться. Этот ответ он наверняка выучил на школьном собрании, где им объясняли, как отвечать на навязчивые приглашения товарищей.

— Ты в порядке? — весело улыбаясь, переспросил отец. — Спасибо зарядке?

— Не обращай на него внимания, — подбодрила я Иэна.

Отец налил себе стакан пива, после чего уселся на диван и указал мальчику на стул.

— Садись-ка вот сюда, — сказал он. — Сейчас я покажу тебе такое, что ты глазам своим не поверишь.

Иэн сел на стул, вероятно вздохнув с облегчением, что разговор не дошел до той стадии, когда ему бы предложили выкурить косяк.

Отец откинул с лысеющей головы тонкую прядь волос, прикрывавшую плешь, и продемонстрировал Иэну свой лоб.

— Посмотри повнимательнее, так, чтобы свет хорошо падал, и скажи мне, что ты видишь.

Иэн нагнулся поближе.

— Вы что, упали? — спросил он.

Отец пришел в восторг.

— Нет! Я таким родился! Две шишки, по одной на каждой стороне!

Он потрогал сначала одну, потом другую, а после этого повернулся ко мне:

— А теперь ты покажи свои.

Я неохотно убрала со лба волосы — обычно я скрываю шишки под ними. Не то чтобы они прямо ужасно торчали, но примерно один раз из двадцати, когда я откидываю челку, кто-нибудь спрашивает, где это я так ударилась головой.

— Рога! — объявил отец. — Ты когда-нибудь слышал о таком французском композиторе — Дебюсси?

Иэн кивнул, как будто и в самом деле слышал.

— У Дебюсси тоже такое было — два рога на лбу. А это значит, что рога — признак гениальности. Ведь там освобождается дополнительное пространство для мозга!

Иэн захлопал в ладоши — так ему понравились наши рога.

— Просто отпад! — сказал он.

— Отпад! — повторил отец, не сдерживая смеха. — Люси, слыхала, у тебя, оказывается, отпадный отец!

18

Шоколадная фабрика, Ленинград

Тут отец, конечно, пустился в рассказ о великом роде Гулькиновых, и я, запрокинув голову на спинку кресла, прикрыла глаза. Какое это было облегчение — после трех дней дороги наконец передать кому-то другому обязанность поддерживать разговор с Иэном. Я пыталась привести мысли в порядок и расслабиться, но, конечно, это было невозможно.

В голове у меня беспрерывно прокручивалась немая кинопленка о мистере и миссис Дрейк. Сейчас у них в гостиной наверняка сидит священник. Может, это даже сам пастор Боб. Или трое усердных сотрудников сыскной полиции. Мне хотелось верить, что я беспокоюсь о родителях Иэна больше, чем о себе самой. Но если бы это было так, я бы развернула машину, доставила мальчика к их двери и покорно ждала последствий, которые неминуемо обрушились бы мне на голову. Рога у нас на головах не лгали. Мы с отцом были похожи: помахивали одинаковыми разветвленными хвостами и воровали все, что плохо лежит. Дьявол думает только о себе.

Но нет. Больше всего я тревожилась за Иэна. Иначе разве стала бы я ради него отказываться от всего, что было у меня в жизни?

— Так вот, — донесся до меня голос отца. — Я расскажу тебе о шоколадной фабрике.

Иэн выпрямился на стуле и кивнул — усталости как не бывало. Более интригующего начала для поклонника Роальда Даля и придумать было нельзя. Я слышала эту историю много раз, и с годами она видоизменялась, превращаясь из правдивого повествования о подростковом бунте сначала в рассказ в духе позднего Маркеса, а потом и вовсе в ключевое событие российской истории двадцатого века.

— Когда я был маленьким, — начал отец, — Россия называлась СССР. Ты об этом слыхал?

Иэн кивнул.

— Это была очень суровая, очень унылая страна. И у нас не было хорошего шоколада. А шоколад — главная любовь моей жизни.

— И вот результат: теперь у него диабет! — крикнула мама из библиотеки.

— Вместо шоколада у нас были такие светло-коричневые плитки со вкусом мела. Их можно было держать в руках хоть пять часов подряд, и они все равно не таяли. Но когда мне было семнадцать, моему дяде как-то позволили съездить в Швейцарию, и он тайком привез мне оттуда прекрасного настоящего шоколада. Он был совершенно черного цвета и пах лесом. Куда там вашим шоколадным батончикам! Ты ведь тоже любишь шоколад?

Вместо ответа Иэн быстро-быстро задышал, как щенок, почуявший угощение.

— Тогда ты понимаешь, о чем я. Я съел весь шоколад один, ни с кем не поделившись, но в красках рассказал о нем друзьям. Мне никто не поверил! Тогда я решил, что стану продавать всему городу настоящий шоколад. Но знаешь, в чем была проблема?

Иэн помотал головой.

— В СССР нельзя было открыть собственный бизнес! Это нужно было делать тайно. Тогда я отправился к своему другу Сергею, он мог достать на черном рынке любую вещь, включая шоколад. Джазовые пластинки тоже были только у него.

— Что такое черный рынок?

— Черный рынок — это когда люди продают друг другу разные вещи тайно, потому что это незаконно.

— Вещи вроде наркотиков? — уточнил Иэн.

— Нет, вроде джазовых пластинок. Ладно, не важно. В общем, мы с Сергеем устроили в подвале моего дома шоколадную фабрику. Мы сообразили, что выгоднее покупать большие плитки, поэтому стали доставать настоящие шоколадные кирпичи размером с энциклопедический словарь. Мы завозили их в подвал на тележке, брали молоток и деревянный колышек и раскалывали шоколадную плиту на кусочки, а потом разводили огонь и расплавляли все в шоколадный суп.

Иэн в восторге погладил себя по животу.

— Потом мы разливали суп в формочки, которые сделал Сергей, и у нас выходило двести пятьдесят шоколадок размером с палец.

Отец продемонстрировал Иэну свой скрюченный указательный палец и продолжал:

— Должен тебе признаться, идея это была не лучшая. После того как шоколад вот так переплавляешь, он седеет, но все равно наши шоколадки были вкуснее, чем то, что продавали в нашей стране. Мы заворачивали их в обертки, на которых было написано «Шоколадная компания, Ленинград». Мы жили не в Ленинграде, такая надпись нам была нужна для конспирации. И вот мы стали продавать шоколад другим мальчишкам. Девчонкам мы не доверяли. Какие-то ребята давали нам за шоколад деньги, а некоторые обменивали на другие вещи, например на туалетную бумагу.

— На туалетную бумагу? — переспросил Иэн, которому это, конечно, показалось интереснейшей подробностью.

— Плохая бумага была шершавой, как наждак. А хорошая ценилась на вес золота. В итоге мы начали продавать так много шоколада, что люди перестали покупать отвратительные шоколадки, которыми торговали в магазинах. Стоило всего раз попробовать наш шоколад — или хотя бы понюхать — и о старом шоколадном меле не могло быть и речи. Вскоре разговоры о том, что в магазинах залеживается никому не нужный шоколад, дошли до секретаря горкома, и он написал письмо самому Сталину: «Жители моего города счастливы настолько, что больше не испытывают потребности в сладостях!» Сталин был очень доволен. Он подумал: «Ага! Сработало! Мой план по созданию счастливой державы оказался успешным!» Так что кто знает, возможно, не начни я тогда торговать шоколадками, мир был бы сейчас другим.

— И вы так и не попались? — спросил Иэн.

Отец рассмеялся:

— Я довольно скоро сам закрыл фабрику: нужно было готовиться к экзаменам в школе. Но черным рынком я продолжал пользоваться: доставал людям хорошую водку, пиво, сигареты, жвачку, журналы с голыми женщинами. Для мальчишки я был страшно богат.

Я слушала, раскрыв рот от изумления — не потому, что отец рассказал десятилетнему ребенку про голых женщин, а потому, что эта его история успела так сильно измениться с тех пор, как я слышала ее в последний раз. Обычно его рассказы обрастали преувеличениями постепенно, но чтобы вот так, полностью изменить всю суть истории — такого с ним еще не бывало. Наверное, он сделал это ради Иэна: придумал счастливый конец, вместо того чтобы рассказывать про картофелину в выхлопной трубе. А может, просто он почувствовал, что сейчас нам бы не очень понравился рассказ, в котором главный герой попался.

— Почему же вы уехали из России, раз вы были там так богаты? — поинтересовался Иэн.

— В СССР невозможно было стать по-настоящему богатым. Деньги-то потратить было не на что! «Мерседесы» у нас не продавались.

Я снова отвлеклась от рассказа отца, когда в комнату вернулась мать. Встретившись со мной взглядом, она многозначительно закатила глаза и отнесла отцовский пустой стакан из-под пива на кухню.

Вообще-то я никогда толком не знала, было ли в этой истории про шоколад хоть одно слово правды. Иногда отец рассказывал, что по радио передавали ставшую знаменитой речь Сталина о счастливом городе, в котором людям не нужны сладости. А порой вдруг оказывалось, что секретарь горкома на самом-то деле сразу поймал отца с Сергеем, и им пришлось откупиться от него сотней шоколадок, после чего он честно держал слово и не выдавал их, но через два года фабрику рассекретил местный почтальон. В одних версиях рассказа ребята становились сказочными богачами, а в других — раздавали шоколад бесплатно, в знак политического протеста. Но до этого дня мне и в голову не приходило, что выдумкой могла оказаться вся история от начала до конца и что, пожалуй, затея с подпольной шоколадной фабрикой и в самом деле слишком хороша, чтобы быть правдой. Эта догадка на удивление сильно меня встревожила.

Даже теперь, пять лет спустя, я знаю, что вся моя Россия, та, которая существует в моем представлении, — ложь. Моя ментальная карта родины предков усеяна выдумками, как старинные карты Атлантического океана — изображениями русалок и морских чудовищ. Вот здесь, к северу от Москвы, находится шоколадная фабрика отца; вот тут, спускаясь по лестнице, останавливается Раскольников; здесь Иван Ильич перевешивает гардины; тут течет река Волга, кишащая беженцами; там семенит по улицам гоголевский нос; тут отчаянные граждане швыряют камни в памятник Сталину; там убегают в ночь дети Романовых, и их карманы набиты золотом; а вон там, наверху, раскинулась Сибирь, и мой дед пробирается домой сквозь сугробы. Через мою Россию проходит одна-единственная тоненькая линия правды: дорога, по которой наш школьный хор ехал из Перми в Екатеринбург и оттуда — в Челябинск, от концертного зала до собора, мимо бетонных стен, покрытых граффити, и мимо деревенских домиков с развешенным во дворе бельем.

Но, с другой стороны, ведь и Америка была для моего отца и его товарищей ложью, пока они сами не ступили на здешнюю посадочную полосу: туалеты, которые никогда не засоряются; поющие на улицах дети; на каждом углу — по кинозвезде; и сигареты «Мальборо» бесплатно. Возможно, в каком-то смысле они и теперь продолжали жить в Америке своей мечты. В краю молочных рек и кисельных берегов — и, кстати, да, если так, то отчего бы в холле многоквартирного дома не появиться бесплатным бутылкам с молоком? А в магазине — бесплатному меду?

Интересно, а на какую выдумку способна я сама? И что определяет нашу фантазию: природа или воспитание? Оглядываясь на те дни, я задаюсь вопросом, насколько реальным было мое представление об Иэне. А еще я пытаюсь понять, насколько правдиво запомнилось мне наше с ним путешествие и все, что он говорил в дороге. И еще я все думаю, что, возможно, я все-таки видела в зеркале заднего вида, как он плакал, но вытеснила это из памяти.

И вообще иногда я задаюсь вопросом: а произошло ли все это на самом деле? По утрам, прежде чем открыть глаза, я пытаюсь напомнить себе, что на самом деле никуда не уезжала из Ганнибала, и надо только попытаться стряхнуть с себя этот затянувшийся сон. Или пытаюсь вспомнить, что на самом деле нахожусь за решеткой. Но когда я все же решаюсь открыть глаза, то вижу перед собой стену своей новой квартиры, и тут уж ничего не поделаешь. Может быть, поэтому я предпочитаю собственной спальне новую библиотеку, в которой теперь работаю: глядя на миллионы книжных корешков, можно представлять себе миллион разнообразных финалов. Оказывается, это сделал дворецкий, а может, я все-таки вышла замуж за мистера Дарси или отправилась смотреть, как девочка катается на карусели в Центральном парке, или, может, мы на наших утлых суденышках боремся с течением, а проснувшись утром, открываем глаза и обнаруживаем рядом Аттикуса Финча.

Или даже лучше: я ведь могу представить себе, что это рассказ, который еще не написан, и есть время все изменить.

Иэн лег спать рано, уж слишком ему понравилась комната и надувной матрас. Родители сварили кофе и засыпали меня вопросами о Дженне Гласс. Мы перебрались за стол, и я изо всех сил старалась сохранять вертикальное положение, казаться бодрой и абсолютно спокойной.

— Напомни-ка мне, кто это, — попросила мать.

Я с облегчением вспомнила, что в прошлом году увезла все свои школьные альбомы в Ганнибал, и мать не может отыскать там Дженну и увидеть ее кудрявые черные волосы и огромные глаза. С таким же успехом я могла бы сказать родителям, что мать Иэна — я сама.

— Наконец-то у тебя приключение, — похвалил меня отец.

— Ну какое же это приключение, я просто помогаю.

Он посмотрел на меня с видом заговорщика, как бы говоря: «Послушай, мы с тобой вместе таскали у соседей одежду, вернувшуюся из химчистки. Так у тебя появился первый кашемировый свитер».

— Хорошо, хорошо, — сказал отец и сосредоточился на кофе, пока мама расспрашивала меня о попытке самоубийства Дженны Гласс.

— Несчастный мальчик обнаружил ее в таком виде? — спросила она.

Я успела рассказать, что Дженна проглотила целый пузырек таблеток, что я не знаю, какие это были таблетки, и что она вовремя позвонила в 911.

— Нет, — ответила я. — Он в это время был в школе.

— Он ходит в твою Латинскую?

— Нет, в другую.

— А где его отец?

— Никто не знает.

Все мое детство прошло вот так — в попытках отчитаться за обеденным столом о каждом событии прошедшего дня. У меня были пятерки по физике, потому что мать заставляла меня по нескольку раз пересказывать ей во всех подробностях каждый эксперимент, который мы проводили в школьной лаборатории. В конце концов она все-таки ушла спать, и я тоже собиралась пойти, но тут отец перегнулся ко мне через стол и спросил:

— Тебе, наверное, не помешают деньги?

Он произнес эти слова чуть ли не с триумфальным видом, ведь я четыре года отказывалась брать у него деньги, и он знал, что на этот раз я вынуждена буду принять его предложение. Отец совал деньги людям с той же страстью, с какой семья моей матери запихивала во всех еду, и так же смертельно обижался, если ему отказывали.

Я скрестила руки перед собой на холодной стеклянной столешнице и опустила на них подбородок.

— Вообще-то не помешают, — призналась я. — Дело в том, что я была не готова к этой поездке, все произошло очень быстро, и непонятно, как долго мне придется здесь пробыть. Но я, конечно же, все тебе отдам.

Он пошел в библиотеку, где спал Иэн, и минуту спустя вернулся с конвертом, полным купюр по пятьдесят и сто долларов. Позже я сосчитаю деньги — в конверте была тысяча.

— Это моя заначка на экстренные случаи, — объяснил отец. — Отдавать не нужно. «Мерседес» взять не хочешь? Отличная машина. Твоя развалится посреди дороги. Рухлядь — она и есть рухлядь.

— Да нет, спасибо, — отказалась я.

Во-первых, я не собиралась оставаться в Чикаго, а во-вторых, отцовская машина наверняка будет привлекать внимание полиции куда больше, чем моя. Начать с того, что он купил ее у человека по имени дядя Коля, который в действительности не приходился мне никаким дядей и занимался только тем, что оказывал всевозможные услуги русским — другой работы, насколько можно было судить со стороны, у него не было. К тому же отец уже год как потерял свои иллинойсские водительские права и водил машину по другим, которые каким-то хитрым способом добыл в Колорадо — у него там была недвижимость.

— Куда ты после Чикаго? — спросил он.

— Домой, — ответила я. — В Миссури.

Он снова посмотрел на меня взглядом сообщника по делу кражи вещей из химчистки:

— А на самом деле куда?

Кажется, в ответ я покраснела, а что сказать — не знала. Впрочем, бояться было нечего. Не мог же отец обо всем догадаться, а если даже ему это и удалось, было похоже, что мой поступок отчего-то вызывает у него гордость.

— Все зависит от того, как долго будет нужна моя помощь, — наконец произнесла я. — Может, съезжу повидаться с университетскими друзьями.

— А, отлично! — обрадовался отец. — Тогда ты, наверное, будешь проезжать Питтсбург?

Названия американских городов отец произносил так, что казалось, он говорит о каких-то островах в Черном море.

Я чувствовала, что соображаю слишком медленно.

— Возможно, — ответила я.

Отец знал, что там живет моя соседка по общежитию, поэтому даже в менее сонном состоянии мне все равно пришлось бы признать, что я, скорее всего, заеду в Питтсбург.

— Это просто прекрасно, тогда я попрошу тебя кое-что туда забросить. Нужно передать небольшую посылку моему другу Леону, а по почте я ее отправлять не хочу. Ты бы могла завезти ее прямо к нему домой, я дам тебе адрес. Я предупрежу его, что ты приедешь.

— Погоди-ка, — запаниковала я. — Что еще за посылка?

Отец рассмеялся:

— Документы. А ты подумала — наркотики? Считаешь своего отца наркодилером? Или, может, думаешь, что я торгую ураном? Твой отец — русский торговец оружием, так ты считаешь?

— Просто хочу понять, не смогут ли меня за это арестовать.

Отец снова пошел в кабинет и вернулся с обувной коробкой.

— Смотри, — сказал он, открывая крышку.

Внутри лежали бумажки, похожие на чеки, сложенные вдвое.

— Ничего криминального, правда? — спросил отец.

— Мне бы не хотелось впутываться ни во что такое, — сказала я.

Отец закрыл коробку и потер пальцами виски.

— Люси, ну ты совсем! — воскликнул он. — Не говори ерунды. Съездишь в Питтсбург, выполнишь мою просьбу, все наверняка пройдет прекрасно. Яблоко с яблони не падает.

То ли он хотел сказать этой фразой, что я — дочь своего отца, то ли намекал, что у него длинные руки и мне от него не уйти, кто его знает. Ясно было только одно: он сам плохо понимает, о чем говорит.

Я покачала головой и, глубоко вздохнув, сказала:

— Ладно, хорошо.

Мне ужасно хотелось спать. Где-то на задворках сознания я понимала, что, согласившись, обрекаю себя на поездку в Питтсбург, даже если Иэн вдруг решит вернуться домой. Если я не доставлю коробку, это может причинить кому-нибудь незначительное неудобство, а может повлечь за собой убийство. Мне не хотелось обременять свою совесть еще и убийством, уж лучше продлить похищение Иэна еще на несколько дней. Не надо было мне соглашаться. Но я очень устала, настолько, что, моргая, держала глаза закрытыми дольше, чем открытыми.

— Настоящая русская девчонка! — похвалил меня отец. Он скрылся в библиотеке с коробкой в руках, а когда вернулся, крышка была надежно примотана широкой упаковочной лентой. Отец взял конверт и написал на обратной стороне адрес.

— Я предупрежу их, что ты едешь, — сказал он.

19

Смелость, сердце и мозги

Это каша, которую заварила Люси. А это — мальчик, который жил в той самой каше, которую заварила Люси.

Это — мужчина, который рассказывал сказки мальчику, который жил в каше, которую заварила Люси.

Это — шоколад, которым пахли сказки, которые мужчина рассказывал мальчику, который жил в каше, которую заварила Люси.

А это — всеми покинутый секретарь горкома, которого подкупили шоколадом, которым пахли сказки, которые мужчина рассказывал мальчику, который жил в каше, которую заварила Люси.

А это — Россия, которую, возможно, просто выдумали и в которой живет всеми покинутый секретарь горкома, которого подкупили шоколадом, которым пахли сказки, которые мужчина рассказывал мальчику, который жил в каше, которую заварила Люси.

А это — всеми покинутая Люси, которая утром в среду лежит на диване в квартире родителей и размышляет, что же толкнуло ее на похищение мальчика с травмированной психикой, который читал книжки, которые стояли на полках, которые тянулись вдоль стен небольшого кирпичного здания, в котором долго-долго кипела каша, которую заварила Люси.

В то утро мы с Иэном проснулись поздно, но отец проснулся даже позже нас.

— У него с желудком творилось что-то невероятное, — рассказывала мама, размешивая яйца в сковородке. — Странно, что отель не потребовал оплатить им ущерб.

Иэн к своей болтунье почти не притронулся, зато выпил пять стаканов апельсинового сока. Мне хотелось остановить его и сказать, что я не собираюсь каждые десять минут съезжать на обочину, чтобы он мог пописать, но ведь мама считала, что я везу его обратно в больницу.

Перед отъездом я зашла в библиотеку и переступила через надувной матрас, чтобы достать из маминого шкафчика с документами свой паспорт. Мне давным-давно следовало забрать его, но мама настаивала, что паспорт — слишком важная вещь, и уж лучше она будет хранить его у себя, иначе я его непременно потеряю. Наверное, она представляла себе, что моя квартира завалена куклами, альбомами с наклейками и блестками, раз считала, что паспорт может затеряться где-нибудь у меня под кроватью за учебником по математике для четвертого класса. Паспорт лежал на прежнем месте в папке с моими документами, рядом со свидетельством о рождении, результатами вступительных экзаменов и записками от учителей из младшей школы, в которых говорилось о моей неспособности сидеть смирно за партой. На фотографии в паспорте мне было двадцать лет, я смотрела в объектив умными ясными глазами и собиралась лететь с родителями в Италию. Я спрятала паспорт в сумочку. Я брала его с собой не потому, что планировала бежать из страны. Я брала его потому, что он принадлежал мне, и еще потому, что мне хотелось быть готовой к любому повороту событий. Это как Иэн с его нелепым пропуском в бассейн. (А может, мы с ним оба почему-то отчаянно хотели с чем-то себя отождествлять: да-да, я — вот этот улыбающийся и довольный жизнью человек, а не тот беглец, которого вы видите перед собой.) Отцовский ноутбук был открыт и включен, и я поняла, что сейчас неизбежно полезу в интернет. Когда я только решила заехать сюда на ночлег, то успела подумать, что мне не удастся включить компьютер, ведь я не знаю пароля, и эта мысль странным образом меня успокоила. Мне не хотелось знать, что там творится. Мне и теперь не хотелось ничего знать, но компьютер стоял у меня перед носом и был включен, поэтому я ничего не могла с собой поделать — и уже вводила в строку поиска имя Иэна. Мне попалось несколько новостей из региональных газет («Мальчик ушел из дома», «Мальчик из Ганнибала отсутствует с воскресенья»), но, когда я попыталась пройти по ссылкам, все они потребовали от меня пароля. Чтобы прочитать новость, мне нужно было внести абонентскую плату за месяц и ввести свое имя. Я заглянула на главную страницу «Ганнибал дэй», но там висела только одинокая фотография смеющихся детей в разноцветных шапках на фоне снега и устаревшее расписание мероприятий на время зимних каникул. Под конец я поискала новости о пасторе Бобе и выяснила, что последние несколько месяцев он занимался созданием чего-то вроде молитвенного блога, где еженедельно публиковалось по одному пресс-релизу, замаскированному под молитву. На этой неделе его публикация называлась: «По-о-о-ехали! Распространим Божественную Любовь по всей Америке!» Читать запись в блоге было непросто: текст был набран каллиграфическим шрифтом на бледно-голубом фоне. Я вдруг вспомнила, как на последнем курсе мы с моим другом Дарреном Алкистом однажды проходили мимо витрины магазина христианской литературы в большом торговом центре — там были выставлены стихотворения в рамочках и цветочках и книги с закатом на обложках.

— С чего они взяли, что Бог так любит каллиграфию? — возмутился тогда Даррен. — А что, если он ее просто терпеть не может?

Мы потом все время повторяли эти слова, и в его выпускном альбоме я написала: «Бог терпеть не может каллиграфию!» Здесь, на сайте пастора Боба, каллиграфический шрифт выглядел вполне по-христиански, но, возможно, это был все-таки не самый удачный выбор для человека, который изо всех сил старается скрыть свою гомосексуальность.

На середине страницы, после объявления о том, что они с ДеЛиндой отправляются в турне по Восточному побережью «на ʽБобМобилеʼ!», я прочитала вот что:

Прошу вас помолиться за Иэна Д., заблудшую овцу из отделения нашей общины в Сент-Луисе, отпущенную Господом Богом в неприкаянное странствие. Мы просим Господа о возвращении Иэна и молимся за его любящих родителей, которые преданно поддерживают меня во всех моих деяниях. «Дайте перстень на руку его и обувь на ноги. И приведите откормленного теленка, и заколите; станем есть и веселиться! Ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся». Евангелие от Луки, 15:22–24.

Я бы и хотела сказать, что пастора Боба было трудно ненавидеть, когда он был (или казался) таким искренним. Но сказать я такого не могла. Я вгляделась в размытую фотографию Боба и ДеЛинды, садящихся в «БобМобиль» (к моему разочарованию, оказалось, что это всего-навсего большой синий автобус). Его дряблая бледная рука была обтянута коротким рукавом желтого поло и переброшена через плечо жены; на лице ДеЛинды застыла улыбка сидящей на наркотиках жены политика. Мне показалось, что еще чуть-чуть — и я воткну в экран отцовского ноутбука заточенный карандаш.

Я быстро зашла в свой почтовый ящик, там было восемнадцать новых сообщений, но ничего существенного я среди них не нашла. Я написала Рокки:

«Видела сегодня на улице двойника Лорейн! Ты бы просто умер! Не помню, говорила ли я тебе, но я тут дежурю — помогаю заболевшей школьной подруге… В больнице я телефон отключаю, но оставь мне, пожалуйста, сообщение — просто дай знать, что с библиотекой все в порядке!» Мне немного полегчало от того, что удалось худо-бедно связать две мои легенды. Возможно, в письме было слишком много восклицательных знаков, но я не решилась их удалить. Мне хотелось спрятаться за их маниакальным энтузиазмом и дурацкой игривостью.

Когда я вернулась в гостиную, Иэн успел достать свою одежду из сушилки, а мама аккуратно складывала большую отцовскую майку, в которой Иэн провел ночь. Я пошла в спальню попрощаться с отцом. Он, как обычно, спал с пакетом льда на голове. Он не мучился головными болями — просто лед помогал ему почувствовать холод русских ночей, без этого он не мог уснуть. Одеялами пользовалась только мама. Я разбудила отца и поцеловала его в щеку.

— Не влезай в неприятности, — сказал он.

— Не буду, — пообещала я, и мой отец, дай бог ему здоровья, сделал вид, что поверил. Он всегда верит в то, во что хочет верить.

Когда мы вошли в лифт, с восторгом принюхиваясь к рукавам свежевыстиранной одежды, было уже почти одиннадцать. Конверт с деньгами я сложила вдвое и засунула в карман джинсов — карман от этого сильно оттопырился, и я то и дело его ощупывала. У Иэна за спиной был рюкзак, у меня в руках — сумочка, пластиковый пакет из супермаркета и обувная коробка. Коробка была старая, от обуви марки «Хаш Паппис», с крышки смотрел своими невыносимыми глазами бассет-хаунд — их фирменный знак.

— Давайте съездим посмотреть фойе! — попросил Иэн. Вчера мы поднялись в квартиру прямо с подземной парковки.

Я нажала на кнопку нулевого этажа.

— Вообще-то там ничего особенного нет, — предупредила я. — Это ведь не отель.

— А привратник там есть?

— Нет, сюда мало кто приходит через этот вход, в основном люди приезжают на машинах. Но есть охранник.

Однако, когда двери лифта открылись и мы вышли в фойе, столик охранника у входной двери оказался пуст.

— Он что, арестовывает этого парня? — спросил Иэн и указал за стеклянную входную дверь, где охранник беседовал с каким-то человеком. Человек был одет в черные джинсы, в руках он держал дорожную сумку и огромный букет красных роз.

Это был Гленн.

Я не успела затащить Иэна обратно в лифт и сбежать к спасительной машине: Гленн увидел меня через стекло, помахал рукой, поднял над головой букет и, указав на меня пальцем, что-то сказал охраннику. Бежать теперь, когда он меня заметил, было глупо, тем более, скорее всего, он увидел и Иэна. Охранник посмотрел на меня, ища подтверждения словам Гленна, и я, кажется, кивнула. Гленн вместе с потоком холодного воздуха ворвался в дверь и зашагал к нам, неся пресловутый букет над головой.

— Сюрприз! — воскликнул он.

— Да уж!

— Здание я вычислил, но меня не пускали без номера квартиры!

Гленн протянул мне розы и уже собрался было заключить меня в объятия, но тут заметил стоявшего рядом Иэна, который внимательно смотрел на него, задрав голову.

— Что это за чувак? — спросил Иэн. Слово «чувак» в его устах звучало так же странно, как слово «Питтсбург» в исполнении моего отца.

— Да, я задаюсь тем же вопросом, — сказал Гленн и приклеил на лицо широкую улыбку, твердо решив изображать парня, который считает, что дети — это просто прекрасно.

Прежде чем Иэн успел представиться, я сказала:

— Это Джоуи.

Кто знает, чтó рассказывали в новостях в Сент-Луисе о пропавшем мальчике по имени Иэн. К тому же, хоть я и удержалась от упоминания письма-оригами в разговоре с Гленном, раньше я наверняка рассказывала ему об Иэне. Ведь он был главным персонажем большинства моих библиотечных историй.

— Джоуи — сын той самой моей подруги, о которой я тебе говорила. Дженны Гласс. Она попросила меня за ним присмотреть. Мы как раз собирались ехать к его бабушке в Кливленд, чтобы он побыл там, пока мама не поправится.

Иэн протянул Гленну руку.

— Джозеф Майкл Гласс, — представился он.

Гленн пожал руку Иэна, улыбаясь все менее и менее убедительно.

— Пожалуй, я и дальше буду называть вас Чувак, — сообщил Иэн.

— Короче. — Гленн повернулся ко мне, явно довольный тем, что уделил достаточно внимания ребенку. — Помнишь, я вчера тебе звонил? Я хотел сказать, что нашу встречу придется отложить, потому что я еду — угадай куда?!

— В Чикаго? — предположил Иэн.

Гленн сделал вид, что не услышал.

— Я говорил тебе, что иногда подрабатываю в Чикагском симфоническом, и вот утром в понедельник мне позвонили, и я примчался сюда и вчера вечером отыграл концерт — кстати, совершенно убойный, — а сегодня все утро вычислял, где ты находишься. Задачка была не из легких! Но я запомнил, что ты назвала Лейк-Шор-драйв, провел небольшое расследование — и вот я в вашем положении!

— В моем положении? — переспросила я.

— Я говорю: я в вашем распоряжении, моя госпожа! — И Гленн низко поклонился.

В эту секунду я вспомнила, что фойе оснащено камерами видеонаблюдения. Каждая секунда, проведенная нами здесь, была зафиксирована на пленке. Если полиция пойдет по нашему следу, отец меня, конечно же, выгородит, но охранник уж непременно вспомнит нас после спектакля, который мы тут устроили, и видеозапись из фойе станет вещественным доказательством «А» в суде.

— Это так мило! — проворковала я, криво улыбнувшись. — Но проблема в том, что мы уезжаем. Надо доставить Джоуи к бабушке.

— Какая трагическая несостыковка! — воскликнул Гленн.

Впрочем, он не выглядел убитым горем, а, наоборот, смеялся. Его чувствам ничего не грозило — по крайней мере до тех пор, пока меня не бросили за решетку и он не осознал, что крутил роман с сумасшедшей.

Иэн тем временем вертелся вокруг своей оси, удерживая перед собой рюкзак в качестве противовеса.

— А знаете что! — вдруг закричал он. — У нас в машине есть два свободных места! Поехали с нами!

У меня перехватило дыхание и отнялся язык, и Гленн воспользовался моим секундным ступором, чтобы наконец признать Иэна за живого человека.

— Отличная мысль! — крикнул он Иэну. — Я обожаю Кливленд!

А потом снова повернулся ко мне и спросил:

— Ты не против? Я несколько дней свободен, пока они будут записывать струнный квартет. У меня и вещи все с собой!

Гленн указал на сумку у его ног. Он что, так и планировал ночевать — на полу у моих родителей?

Никакого удачного вранья мне в голову не пришло, поэтому не оставалось ничего другого, кроме как кивнуть. Я подумала было немедленно с ним порвать — здесь и сейчас, — но на каком основании? И как? К тому же, если он поедет обратно в Миссури, то может увидеть новости по телевизору. Пока он их явно не смотрел, иначе узнал бы Иэна. Если же он вернется домой через несколько дней, к тому времени об Иэне, возможно, станут хотя бы меньше говорить.

Мы спустились на лифте в подземный гараж. Я придерживала розы, лежавшие на крышке обувной коробки, и изо всех сил старалась подавить подкатившую к горлу тошноту.

Пока Гленн укладывал сумку в багажник, я села на переднее сиденье, а Иэн забрался назад и расположился рядом с цветами и коробкой.

Я обернулась к нему и прошипела:

— О чем ты вообще думал!

— Мне стало его жалко, — объяснил Иэн. — Розы — это ужасно дорого!

Гленн сел на пассажирское сиденье, сжал мое колено, и мы тронулись.

— Слушайте, мисс Гулл! — сказал Иэн, когда мы снова поехали по Лейк-Шор-драйв мимо залитого солнцем озера и полуденных бегунов. — Если вы — Дороти, а я — Страшила, тогда Чувак — Трусливый Лев! А вот эта коробка на заднем сиденье — Железный Дровосек!

— Ты скорее Тотошка, — ответила я, Иэн рассмеялся и принялся лаять.

Он, конечно же, был никакой не Страшила: мозгов у него было хоть отбавляй. Вот смелость ему понадобится в больших количествах. И еще крепкое сердце. Я стала вспоминать, какого жизненно важного органа недоставало самой Дороти. Ах да. Она мечтала вернуться домой.

20

Беглец

Следующие три часа Иэн неустанно снова и снова исполнял для Гленна австралийский гимн — сказал, что выучил его в школе. Я не могла нормально следить за дорогой, потому что смертельно боялась, что Иэн ляпнет что-нибудь про наше долгое путешествие.

— Вчера утром я проснулся очень поздно, — сказал он. — Потому что мой дядя забыл меня разбудить. Мой дядя Хосе. А потом он приготовил мне уэвос-ранчерос — это национальное блюдо его родины.

— Его родина — это…? — уточнил Гленн. Он бросил на меня смеющийся взгляд.

— Венесуэла, — ответил Иэн. — Столица — Каракас, на случай если вы не знали.

— Я действительно не знал, — откликнулся Гленн.

Иэн снова запел, и я с наслаждением слушала гимн Австралии, потому что во время пения Иэн не мог разговаривать с Гленном. Мы проехали знак «Хобарт, Индиана, Дисконт-молл», и я свернула с шоссе. Я чуть было не сказала: «В аэропорту потеряли мой багаж», но вовремя спохватилась, что Гленн знает о моем путешествии в Чикаго на машине. Поэтому я придумала другое:

— Когда я сюда ехала, то не думала, что мне понадобится много вещей. Все произошло как-то очень спонтанно.

Я припарковалась у большого торгового центра и попросила Иэна пойти со мной. Я знала, что Гленн не пойдет в магазин, а останется на улице курить, и мне не хотелось оставлять их наедине, чтобы Иэн выдумал себе еще каких-нибудь экзотических родственников.

Гленн уселся на капот и стал заправляться никотином, а мы с Иэном вошли в магазин верхней одежды — там все выглядело очень теплым, как будто мы уже доехали до штата Мэн — и мне показалось, что там наверняка должно найтись какое-нибудь пальто. Чем дальше мы двигались на север, тем неуместнее выглядела в мартовской прохладе моя зеленая флисовая кофта.

— Почему вы сказали, что меня зовут Джоуи? — спросил Иэн.

Он трогал каждый предмет одежды, мимо которого мы проходили. К счастью, он потащил свой рюкзак с собой, а не оставил его в машине с Гленном, а сонные продавцы-тинейджеры, на нашу удачу, не ругались, что Иэн волочет с собой по магазину доверху набитый рюкзак и цепляется им за манекены и полки с одеждой.

— Потому что я наверняка ему о тебе рассказывала раньше, — ответила я.

— Правда?

Иэн засиял от гордости и удивления.

— И что вы ему рассказывали? — спросил он, просовывая руку в манжету какого-то свитера.

Я собиралась придумать какую-нибудь ерунду — например, что библиотека планирует брать с него плату за проживание, — но тут спохватилась, что, возможно, это хороший шанс сказать Иэну что-то важное.

— Я говорила ему, что ты очень тонко чувствуешь, кто ты такой и чего хочешь от жизни, и еще говорила, что мне бы очень хотелось, чтобы ты никому не позволял сбивать тебя с пути.

— Ну, это прямо как в скучной речи на каком-нибудь собрании. Лучше бы вы ему сказали, что я круто играю в компьютерный пасьянс, и это было бы истинной правдой, потому что я в этом деле настоящий монстр!

— Помоги мне найти теплую рубашку, — попросила я.

Я выбрала целых четыре, а еще дутое оранжевое пальто, и тут ко мне вприпрыжку прискакал Иэн с красным хлопковым платьем в руках — с глубоким круглым вырезом на груди, короткими рукавами и той неопределенной длиной, которую любят учительницы младших классов. Или библиотекарши. Возможно, здесь это вообще было единственное платье.

— Его вам тоже надо купить, — сказал Иэн. — На случай, если мы захотим сходить в приличный ресторан.

— Вроде «Макдоналдса»? — спросила я, но все-таки взяла у него платье.

Иэн бросил рюкзак на пол в моей примерочной кабинке, и мы договорились встретиться через десять минут.

Я примерила вещи, все выбранные мною рубашки были с длинным рукавом и похожи друг на друга, различались они только цветами: красная, синяя, черная и зеленая. В зеркале я заметила, что сыпь на ногах проходит. Я провела ладонями по задней поверхности ног и обнаружила, что на ощупь кожа тоже стала лучше — не такая горячая, и шершавая корка почти совсем сошла. Значит, дело было все-таки в библиотечном стуле. Если удастся вернуться в Ганнибал целой и невредимой, обязательно расскажу об этом доктору Чен. И сама себе куплю новый стул — или большой гимнастический мяч.

А с лицом у меня, наоборот, творился настоящий кошмар: прыщи на нервной почве, под глазами — темные круги, губы сухие и шелушатся. Наверное, именно поэтому в оранжевом пуховике я сразу стала похожа на заключенную женской колонии. Я смотрела в зеркало и пыталась свыкнуться с новым образом, мысленно дополнив его наручниками и кандалами. Когда я наконец сняла пальто, оно уже казалось мне родным, и я решила, что куплю его, хотя оно мне не очень-то и нравится. Я всегда именно так покупала себе одежду. Если, надев какую-то вещь, я думала, что она была у меня всегда, я обязательно ее покупала. Теперь я поняла, что и в похищении детей придерживаюсь того же принципа.

Внезапно у меня потемнело в глазах — от всех этих флуоресцентных ламп и из-за тесноты и духоты в примерочной. Я опустилась на скамеечку и уронила голову между колен. Рядом на полу лежал раздувшийся рюкзак Иэна, набитый необходимыми принадлежностями беглеца. Палочка от разобранной котомки торчала из основного отделения и не позволяла молнии закрыться полностью. Я ждала, пока кровь прильет обратно к голове, и от нечего делать расстегнула рюкзак и порылась в его верхнем слое. Фланелевая рубашка, сборник кроссвордов, три пары сложенных в комочки носков, футляр для зубной пластины. И по обеим сторонам футляра — домашний телефон Иэна, выведенный фиолетовым маркером.

Думаю, я немедленно принялась действовать во многом из-за того, что хотела доказать себе, что поступила бы так давным-давно, если бы только у меня был телефонный номер Дрейков. Это было частью легенды, которую я рассказывала самой себе, чтобы уснуть ночью. Я высунула голову из кабинки — убедиться, что Иэн не стоит где-нибудь поблизости, выхватила из сумочки телефон и как можно быстрее набрала номер. Но, еще не дождавшись соединения, успела сообразить, что звоню с собственного мобильного, по которому полиции ничего не стоит меня обнаружить, и к тому же я понятия не имею, что бы такого сказать Дрейкам, чтобы окончательно не испортить дело, или не огорчить их до смерти, или не оказаться в окружении полиции в ближайшие пятнадцать минут. Я нажала отбой с такой силой, что чуть не сломала большой палец. Убрав телефон в сумочку, я нашла там ручку и переписала номер с футляра на заднюю обложку чековой книжки. Если у меня будет несколько часов на размышление и если в Америке еще остался хоть один телефон-автомат, я наверняка сумею что-нибудь придумать.

Я запихнула футляр от зубной пластины обратно в рюкзак и встала, чтобы рассмотреть в зеркале красное платье. Глядя на свое отражение, я старалась успокоить дыхание и замедлить бешеный пульс. Я повертела бедрами, и юбка взлетела пышным воланом.

В итоге я купила и платье, и все остальное. Возможно, я чувствовала себя богатой. Когда мы с Иэном шли к кассе, я чуть не пошутила вслух, что платье мне пригодится, если вдруг понадобится заняться проституцией. Я вовремя вспомнила, что ему десять.

Вернувшись к машине, мы застали Гленна за курением сигареты — очевидно, третьей подряд.

— Разве это не нарушение закона? — спросил меня Иэн.

— Что? Курение? Нет, — ответила я.

Он быстро помахал рукой у себя перед лицом и, забираясь в машину, задержал дыхание.

Я не курила с университета, но в ту минуту запах дыма казался мне таким сладким, легким и похожим на аромат апельсина, что мне нестерпимо захотелось прижаться губами к противоположному концу сигареты Гленна и вдохнуть в себя пламя, табачные листья и все остальное.

Но вместо этого я вслед за Иэном села в машину и стала терпеливо ждать, пока Гленн докурит. Какая удивительная ответственность, подумала я о самой себе. И вдруг осознала, что, если мне так и не удастся избавиться от Иэна, то впереди меня ждет еще восемь лет вот такой жизни — жизни ответственной одинокой мамаши, которая отказывает себе во всем ради благополучия ребенка. Мне захотелось курить еще нестерпимее.

В машине Гленн рассказал мне историю о приглашенном дирижере, с которым он работал в Чикаго. Это был девяностолетний старик, и за сценой на всякий случай все время стоял дорожный дефибриллятор, и каждый раз, ударяя в басовый барабан, Гленн боялся, что старичок вот-вот отбросит коньки.

— Слушай, это было просто охренительно страшно! — сообщил он.

Я бросила на него многозначительный взгляд.

— Да ладно, парень небось уже слышал это слово, правда, Джоуи? Тебе сколько лет — семь? Восемь?

— Семь, — ответил Иэн.

Я посмотрела в зеркало заднего вида. Он сидел с самым непроницаемым лицом из всех, какие мне только доводилось видеть у детей.

— Ну вот видишь! — воскликнул Гленн. — Совсем большой парень! Когда мне было семь, я обожал чизбургеры. Ты любишь чизбургеры?

— М-м-м! — донеслось с заднего сиденья.

— Ну так вот, — продолжал Гленн свою прерванную историю. — Я, значит, бью в этот самый барабан и тут смотрю на литаврщика, а он пытается мне губами что-то сказать!

Я отключилась от волны Гленна и вместо его рассказа стала слушать, как поет Иэн. Он оставил в покое австралийский гимн и затянул «Хава Нагила», которую, наверное, и в самом деле выучил в школе. Если так пойдет и дальше, то показания Гленна могут хорошенько запутать присяжных. «Клянусь, ваша честь, это был еврейский мальчик, не старше семи лет. А дядя его был родом из Венесуэлы».

Мы остановились заправиться неподалеку от границы Огайо, и хотя на заправочной станции был телефон-автомат, он стоял у всех на виду, и я не могла воспользоваться им так, чтобы Иэн этого не заметил. Зато я совершила инфантильный поступок — купила себе пачку «Кэмел», просто чтобы иметь ее под рукой. Я испытала большое удовольствие, запихивая пачку вместе с новой пластиковой зажигалкой зеленого цвета в карман сумочки, рядом с паспортом: теперь у меня было что-то вроде никотинового спасательного жилета. Иэн ушел в туалет, а Гленн наполнял три стакана коктейлем из фруктовой смеси с дробленым льдом.

Иэн выпил свой коктейль, еще не успев дойти до машины, и теперь скакал вприпрыжку далеко впереди нас.

— Угарный мальчишка этот твой Джоуи, — сказал Гленн.

— Да уж, с ним не соскучишься!

— Это точно. Я только, это, хотел сказать, что надеюсь, в Кливленде нам удастся немного побыть вдвоем. Ты была в Художественном музее?

Сидя в машине, бóльшую часть времени я лихорадочно соображала, как бы избавиться от Гленна прежде, чем мы попадем в Кливленд. Если бы это было кино, мне бы пришлось его убить. Конечно, это повлекло бы за собой три других убийства, одно отчаяннее другого, а под конец меня бы подвела какая-нибудь ерунда вроде не выключенного света в библиотеке. Но в действительности в голове у меня пока не родилось никакого четкого плана. Самым мудрым было бы просто с ним разругаться, причем особенно хорошо получилось бы, если бы он первым захотел со мной порвать и отстал от нас по собственной воле. Если я вдруг заявлю сама, что больше не хочу с ним встречаться, он может что-нибудь заподозрить и к тому же затаит обиду.

— Да нет, я вообще не очень люблю художественные музеи, — соврала я, рискуя попасть в ад. А впрочем, одним грехом больше, одним меньше. — Я не понимаю, зачем они нужны.

— Ну ничего, там есть и другие места.

Мы шли по парковке, и я вдруг остановилась.

— Послушай, я все хотела тебе сказать, — начала я. — На этой твоей премьере, ну на которую ты меня приглашал. Классная, кстати, премьера.

— Так. — Гленн выжидательно поднял брови.

— Ну так вот, знаешь, смешно, конечно, но ты ведь видел такую рекламу — про «Мистера Блеска»? Ну, старая реклама, ей уже лет сто.

— Так, и что?

— Ну вот, слушай, там поется: «Мистер Блеск, мистер Блеск, та-да-ДА-да, та-да-ДА-да…» Понимаешь?

— Нет!

Он смеялся и качал головой, как будто я рассказываю ему что-то веселое и приятное, а вовсе не сообщаю, что вся его карьера — одна сплошная подделка.

— Я говорю: тут точно такой же мотив, как и в твоей песне. Ну, в том твоем произведении. Мелодия та же.

— Понятно.

— Да нет же, ничего тебе не понятно! — рассердилась я.

— Да понятно мне! Та же мелодия.

Он нагнулся и попытался меня поцеловать.

— Да послушай же ты: та-да-ДА-да, та-да-ДА-да… Ты что, не узнаешь?

Тут он посмотрел куда-то вдаль, как будто пытался что-то припомнить.

— Твою мать, — наконец произнес он.

Я дала Иэну ключи, поэтому, когда мы подошли к машине, он уже ждал нас, сидя на заднем сиденье и, словно бубном, потрясал обувной коробкой. Когда мы с Гленном сели, Иэн поставил коробку обратно на сиденье.

— Ну что ж, Чувак, — сказал Иэн, когда мы снова выехали на шоссе. — Расскажите нам, пожалуйста, о своем новом фильме, Чувак.

Он сунул кулак, изображающий микрофон, между двумя передними сиденьями.

— Я слышал, вы влюблены в Джулию Роберте? — приступил он к интервью.

Но Гленну было не до смеха. Вид у него был такой, как будто он находится где-то глубоко в собственной голове, разбираясь в давних воспоминаниях юности, мысленно переслушивая рекламные ролики тех лет и вслед за ними — собственную пьесу. Он вытянул шею и потер рукой подбородок. В то утро он не побрился, и на щеках и подбородке пробивалась седоватая щетина — того же цвета, что и волосы у него на висках.

— Мисс Гулл, расскажите, пожалуйста, как вы познакомились с Чуваком и почему он все время молчит?

Гленн разом вышел из ступора и посмотрел на меня:

— Он, кажется, назвал тебя мисс Гулл?

— Прежде чем Иэн успел что-нибудь изобрести, я сказала:

— У его мамы пунктик насчет уважения к старшим.

Гленн рассмеялся и оглянулся на Иэна.

— Ясно, — сказал он. — С уважением у тебя все в порядке, чувак.

— Только по отношению к женщинам, — уточнил Иэн.

На этом их беседа закончилась, и даже когда мы заехали пообедать в сетевой ресторанчик перед въездом в Кливленд, Гленн не произнес ни слова, если не считать того, что он заказал себе бургер с индейкой и жареные картофельные кольца.

Судя по тому, с каким наслаждением Иэн поглощал шоколадное молоко, в нормальной жизни этот продукт ему не покупали.

— Итак, мистер Чувак, известно ли вам, что у отца мисс Гулл была собственная шоколадная фабрика?

Гленн, похоже, даже не понял, что Иэн обращается к нему.

— Но, мисс Гулл, — повернулся Иэн ко мне. — Ведь ваш отец все это выдумал, да? Не очень-то похоже на правду. Я думаю, он просто пошутил.

— Очень может быть, что ты прав, — сказала я.

Я старалась об этом не думать, но, пожалуй, во многом мое сегодняшнее недомогание и туман в голове были вызваны именно этим: у меня из-под ног выдернули ковер истории моей семьи.

— Но он ведь правда русский? — спросил Иэн. — Акцент у него очень хорошо получается.

Я была до того подавлена и сбита с толку, что даже и на этот вопрос не сразу смогла ответить с уверенностью — пришлось на секунду задуматься и вспомнить, что я действительно не раз слышала, как отец говорит на беглом русском с людьми, которые несомненно были русскими.

Как только нам принесли еду и Иэн увлекся своим гамбургером с беконом и помидорами, я встала из-за стола и сообщила, что иду в туалет. Мои надежды оправдались: в конце коридора обнаружился телефон-автомат. Я затолкала в прорезь сразу несколько четвертаков, достала из сумочки чековую книжку и набрала номер. Я понимала, что это очень рискованно — звонить из того места, где мы остановились на обед, но ведь сразу после обеда мы отъедем отсюда на несколько миль, а до восьми утра полиции вряд ли удастся прочесать всю округу. У меня была заготовлена речь, которая годилась в любом случае, кто бы ни подошел к телефону: мистер Дрейк, миссис Дрейк или кто-то из полиции.

В машине я перебирала в голове разные варианты — например, думала, не сказать ли им, что Иэн находится в Кливлендском художественном музее, а потом оставить его у входа и рвануть вместе с Гленном в аэропорт и оттуда вылететь первым рейсом в Пуэрто-Рико или куда подальше — главное, чтобы Гленна впустили туда без паспорта. А ему я скажу, что стремлюсь к спонтанности и импровизирую. Ну а потом я либо сбегу в какие-нибудь еще более отдаленные края, либо буду сидеть тихонько и дожидаться ареста. Но, положа руку на сердце, все это было несерьезно. Я не была готова садиться в тюрьму, не была готова покинуть родину, и мне не хотелось, чтобы часть вины пала на Гленна. К тому же, если сейчас просто забросить Иэна обратно, никак его к этому не подготовив и не дав ему раздобыть волшебную силу, которая поможет преодолеть ближайшие восемь лет жизни, то чего ради я вообще во все это ввязалась? Конечно, все произошло случайно и неожиданно, но ведь должен быть в этом какой-нибудь смысл!

Поэтому я остановилась на двух тщательно продуманных предложениях, которые должны были утешить родителей Иэна и развеять их страхи. Я была готова даже к тому, что сам пастор Боб подойдет к телефону. Но вот к чему я совсем не была готова, так это к тому, что трубку снимет Иэн. После четырех гудков в телефоне раздался его голос, узнаваемый и аденоидно-гнусавый. «Алло? — сказал Иэн, и я едва не швырнула трубку, но все же удержала ее у уха. — Алло, вы позвонили Дрейкам! Оставьте, пожалуйста, сообщение Дрейкам». И тут я все-таки повесила трубку, но мягко и аккуратно, потому что рука у меня дрожала, от пальцев до плеча. Моему решению повесить трубку можно было найти логическое объяснение: достаточно того, что мне не хотелось, чтобы запись с моим голосом прокручивали туда и обратно, анализировали и передавали в выпусках новостей. Но на самом деле меня смутило даже не это, а то, что, оставляя сообщение самому Иэну (а именно такое у меня было ощущение), я совершила бы куда более серьезное предательство, чем планировала. Я хотела всего-навсего быстро и коротко сказать мистеру Дрейку: «Я видела вашего сына. Он в хороших руках и скоро будет дома». К более серьезному предательству я не была готова.

Возвращаясь к нашему столику, я вопреки здравому смыслу злилась на Дрейков за то, что их не оказалось дома. Они что же, ушли куда-нибудь обедать? Нет, наверное, где-нибудь на собрании, молятся. Всенощное бдение при свечах. И все-таки. А что, если это сам Иэн звонил им, а они упустили возможность с ним поговорить? А может быть, они сначала слушают, кто звонит, и только потом подходят к телефону? Их, наверное, всерьез утомили доброжелатели и люди, предлагающие принести им горячего супа. Но я была довольна, что у меня появился еще один повод на них сердиться (первым поводом была история с пастором Бобом). Я хваталась за любое оправдание, какое только могла найти.

Иэн сидел перед четвертью гамбургера, в которую он воткнул все свои четыре зубочистки с разноцветными бумажными наконечниками, и рассказывал Гленну об Идеальной Симфонии. Вид у Гленна был такой, как будто у него что-то болит.

— И особенно круто будет то, что для этого придется арендовать просто гигантское помещение — ну, или, там, стадион — и все это помещение заполнить сотней «биг-бенов», и они все станут играть одновременно. Но, конечно, управлять ими надо с помощью компьютера, правильно? Потому что ведь, если хотя бы один человек что-нибудь напутает, получится ерунда. Как вы думаете, это противозаконно — использовать мелодию «Биг-Бена»? На меня за это подадут в суд?

Вместо ответа Гленн жестом подозвал официантку и заказал себе мартини.

Я доблестно предприняла попытку сменить тему:

— Со мной в школе училась одна девушка, которая играла в оркестре и однажды уснула прямо посреди концерта. Она играла на флейте и вот прямо взяла и уснула — уронила голову на пюпитр.

Конечно, все дело было в том, что девушка наелась какой-то наркоты, но я считала, что этот факт делал историю менее интересной. Остаток обеда Иэн развлекался тем, что притворялся нарколептиком.

По пути к выходу он выгреб из вазы на прилавке две пригоршни красно-белых леденцов и набил ими карманы. И я подумала: интересно, сможем ли мы в экстренном случае продержаться на его леденцовых запасах.

Гленн пребывал в заблуждении, что мы забросим Иэна к бабушке в тот же вечер, но я объяснила, что мальчик переночует с нами в отеле, потому что бабушка будет готова принять его только на следующее утро. Я попросила у дежурного администратора три номера, и Гленн не стал меня останавливать. Если предположить, что сегодня мне удастся организовать нашу ссору, ему понадобится отдельная комната. Я отправилась к себе, чтобы почистить зубы и составить план нападения, но не успела я выплюнуть зубную пасту, как Гленн постучался в дверь.

— Что? — спросила я, впуская его.

Он прошел мимо меня и опустился на кровать, застеленную пледом персикового цвета.

— Люси, что, черт возьми, происходит? — спросил он.

Я развернула стул, стоявший у письменного стола, и села лицом к Гленну.

— Его мать очень больна, — сказала я. — О чем ты вообще?

Гленн мотнул головой, как будто хотел вытряхнуть воду из ушей.

— Я сидел там у себя и думал, и чем больше я думаю, тем более странной получается картина. Начать с того, что ты едешь в Чикаго и не берешь никаких вещей. А парень собирается жить у бабушки, хорошо, но у него с собой только один рюкзак.

— Он не собирается с ней жить, он пробудет всего неделю-другую.

— И даже не взял с собой учебников? И почему он не звонит маме?

Я встала.

— Это тебе что — детективная история? Все не так увлекательно, как ты думаешь! И я уверена, что он позвонит маме из своего номера.

— И вот еще что, — произнес он, как прокурор, загнавший в угол свидетеля. — За обедом ты сказала: «Со мной в школе училась одна девушка». Ты ведь, кажется, говорила, что его мать училась с тобой в одной школе? Тогда почему ты не сказала «в нашей школе»?

— Ты пытаешься произвести гражданский арест? — спросила я, усмехнувшись. — Что за ерунду ты мелешь?

Гленн откинулся на кровати так, словно она была его собственностью, и посмотрел в потолок.

— Скажи мне, это что — твой ребенок?

Я чуть не закричала на всю комнату, не столько от злости, сколько от облегчения.

— Ты думаешь, он мой сын? — спросила я, давясь от смеха.

— Было бы логично это предположить. Может, он живет с твоими родителями, ты заехала к ним, чтобы его забрать, и теперь везешь к отцу или куда там еще.

Теперь я уже не стала себя сдерживать и расхохоталась. От смеха я едва держалась на ногах и чуть было не плюхнулась на кровать, но, поскольку ложиться рядом с Гленном мне не хотелось, пришлось сесть обратно на стул.

— Значит, ты думаешь, — спросила я, вытирая слезы, — что мои шестидесятилетние родители растят моего сына, а я в это время живу в Ганнибале? Выбрала себе городок по вкусу — Ганнибал, да? То есть ты подумал, что я стала встречаться с тобой и решила скрыть, что у меня есть сын? И он теперь зовет меня мисс Гулл!

Он приподнялся, уперевшись в кровать локтями. У него было лицо маленького разозлившегося мальчика. Господи, да он меня ревновал!

— Тогда какого черта тут происходит? — воскликнул он.

— Гленн, это же не кино, не триллер какой-нибудь. Его мать очень больна, но на этом драматические события заканчиваются. Послушай, если ты так завелся, возможно, нам надо немного отдохнуть друг от друга. Давай завтра я заброшу его к бабушке сама. А ты тем временем сходи без нас в музей.

— Хорошо, — сказал он. — Пожалуй, так будет лучше всего. Ну то есть я бы доехал с вами до города, а потом мне бы лучше побыть одному — проветрить мозги.

Мне придется еще поломать голову, как отделаться от него завтра окончательно, но для начала уже неплохо. Гленн встал с кровати и вышел из комнаты, не пожелав мне спокойной ночи. Я не беспокоилась, что назавтра он может устроить допрос Иэну: наверняка просто будет сидеть и молча дуться, как будто на самом деле десятилетний ребенок у нас он, а не Иэн.

Я попыталась открыть окно, но безуспешно. Зато я вспомнила, что это был номер для курящих, поэтому зажгла первую сигарету из новой пачки и села на стул, отодвинув его как можно дальше от огнеопасного покрывала. Я совсем забыла, что сигаретный дым обжигает горло, ведь ты и в самом деле вдыхаешь горячее. Предметы в комнате стали более отчетливыми, яркими и гладкими, а еще я почувствовала покалывание в пальцах рук и ног. Я включила телевизор, и надо же было мне попасть на полнометражный фильм «Беглец». Я посмотрела его с середины, представляя себе, что было бы, если бы мы с Иэном решили не брать Гленна с собой, а вместо этого бегали бы вдвоем по Чикаго, через выкрашенную в зеленый цвет реку, и прятались в небоскребах. Я уснула и увидела все это во сне.

21

Выбери себе фиаско

Ты совершенно одна в незнакомом отеле. В соседнем номере спит Иэн — ребенок, которого ты невольно похитила. Дальше по коридору — Гленн, который начинает что-то подозревать. У тебя под кроватью — обувная коробка, набитая бог знает чем. Тебя ждут в Питтсбурге. Если ты выбираешь ночной побег, переходи к пункту 1. Если предпочитаешь остаться на месте, переходи к пункту 2.

1. Ты совершаешь побег на своих двоих, оставив машину у отеля, чтобы Гленну было удобнее сдать Иэна властям. Ты находишь кого-то, кто подбрасывает тебя до Кливлендского аэропорта, и покупаешь себе билет на наличные, которые дал тебе отец. Если ты выбираешь побег на Аляску, переходи к пункту 3. Если предпочитаешь Сент-Луис, штат Миссури, переходи к пункту 4.

2. Ты просыпаешься утром оттого, что в дверь колотит Гленн в сопровождении двух полицейских детективов и репортера из местной службы телеканала Эн-би-си. Ты в ловушке. Если ты выбираешь вариант соблазнения репортера Эн-би-си и побег вместе с ним на Аляску, переходи к пункту 3. Если предпочитаешь, чтобы на тебя надели наручники, переходи к пункту 5.

3. На Аляске в марте довольно холодно. Это напоминает тебе о родном деде, канувшем в сибирской глуши. Вдруг ты замечаешь, что по тундре, хромая, навстречу идет какой-то человек. Это и есть твой дед, он обращается к тебе по-русски. Если ты решаешь подойти к нему и обняться, переходи к пункту 6. Если в панике бежишь и садишься на самолет обратно в Миссури, переходи к пункту 4.

4. Аэропорт Сент-Луиса наводнен полицейскими, и на каждой стене висит твоя фотография. За время твоего отсутствия Иэна вернули домой, и теперь он дает интервью телеканалу «Тудэй». На выходе из аэропорта стоит человек в ливрее, у него в руках табличка с надписью «ГУЛЛ». Если ты решаешь пойти с ним, переходи к пункту 7. Если предпочитаешь поднять руки вверх и сдаться, переходи к пункту 5.

5. В обмен на то, что ты сдала своего отца и его обувную коробку, полную плутония, тебе выносят смягченный приговор. Годы тюрьмы — не лучшее время твоей жизни, зато тебе удается много читать, и к тому же рядом нет Лорейн, а значит, некому мучить тебя вопросами, почему у тебя мятая блузка. Все могло бы быть еще хуже. Конец.

6. Твой дед мертв, и ты — тоже. Ты оказываешься в загробном мире, который удивительно похож на большое снежное поле. Как хорошо, что на тебе новый оранжевый пуховик. Конец.

7. Шофер увозит тебя прочь из аэропорта. Когда он снимает фуражку, ты понимаешь, что это самый красивый мужчина во всей Вселенной. Он приглашает тебя к себе на дачу, которая находится на Аляске. Если ты принимаешь приглашение, переходи к пункту 3. Если требуешь, чтобы он отвез тебя к дому Иэна, переходи к пункту 8.

8. Иэн рад встрече с тобой куда меньше, чем ты ожидала. Морская свинка по кличке Тунец показывает тебе клыкастый оскал, а Ларри Дрейк берет тебя на прицел охотничьего ружья. После твоего ареста Джанет Дрейк являет миру христианское милосердие, убедив судью вместо тюремного заключения приговорить тебя к пяти годам исправительной терапии у пастора Боба. Пять лет начинаются с завтрашнего дня. Конец.

9. Судьба щедро наградила тебя за труды. Сокровище, которое ты отыскала во Флориде, стоит многих миллионов, и шум, доносящийся с улицы, — это звуки парада, устроенного в твою честь. Тим и Ленни наконец получили официальное разрешение на усыновление Иэна, и Библиотека имени Гулл вот-вот будет достроена. Поздравляем!

22

Если бы у меня не было языка

На следующее утро мы загрузились в машину вместе с пончиками, кофе и апельсиновым соком, которыми запаслись в фойе отеля. На мне была новая красная кофта, и я чувствовала себя уютно, будто в чистом мягком коконе. Гленн молча смотрел в окно, а Иэн, казалось, сразу же уснул. Впрочем, через несколько миль он сказал:

— Поскорее бы уже Чувак куда-нибудь ушел, тогда я мог бы перебраться вперед.

— Нет, не мог бы, — сказала я, хотя раньше и в самом деле позволяла ему это. Я надеялась, что он не станет сейчас об этом говорить.

— Ты коротковат для переднего сиденья, — сказал Гленн. — Смотри, что будет, если ты здесь сядешь.

Он поднял ремень безопасности повыше и изобразил, как тот врезается ему в шею. Затем он издал страшный звук, имитирующий удушье, и вывалил язык.

— Мама разрешает мне ездить впереди, если я протягиваю ремень за головой. К тому же для своего возраста я очень высокий. Вот смотрите, это у меня еще с прошлого лета, а я уже тогда был четыре фута шесть дюймов!

Мне страшно хотелось посмотреть, что же там такое из прошлого лета он решил показать Гленну, и тут я вспомнила о пропуске в бассейн — том самом, на котором напечатано его имя, сверху крупными буквами выведено название «Городской бассейн Ганнибала», а слева в углу приклеена немного порыжевшая фотография Иэна с мокрыми волосами, запотевшими очками и каплями воды, свисающими с одежды. Он протягивал пропуск Гленну, просунув руку между нашими сиденьями, и ждал, пока тот его возьмет.

Я резко вывернула руль вправо, и мы вылетели в соседний ряд. Я не планировала перестраиваться, это произошло случайно, когда я попыталась махнуть рукой и оттолкнуть пропуск от Гленна, не отпуская при этом руля. Мы ни в кого не врезались, но едва увернулись от джипа, катившегося по правой полосе позади нас, и к тому моменту, когда я вернула машину обратно влево, мы с Гленном покрылись потом и пытались отдышаться, а Иэн истошно орал. Соседние машины в течение пяти секунд злобно нам сигналили, как будто их водители пытались возвести звуковую стену, которая смогла бы удержать нас в пределах нашей полосы.

— Ты охренела? — воскликнул Гленн.

— Я прошу тебя, не ругайся в присутствии Джоуи, — ответила я.

Гленн схватил салфетку и стал тереть ею белую рубашку, на которую пролился кофе. Я посмотрела в зеркало и увидела, что Иэн застегивает молнию на рюкзаке. Он встретился глазами с моим отражением и показал мимикой, что осознал свою оплошность и уже спрятал пропуск.

После этого я включила радио — настолько громко, насколько мне это казалось приличным, ведь было еще совсем раннее утро. Меня уже тошнило от всех радиохитов. Когда мне будет девяносто и кто-нибудь вдруг спросит, какие песни были популярны в марте того года, я не задумываясь отбарабаню их названия.

К Художественному музею мы подъехали примерно в половине двенадцатого, и Гленн выдернул свою сумку из багажника с таким видом, как будто я ее у него украла. Я вышла из машины, чтобы ему помочь, а Иэн остался внутри с книгой головоломок.

Я по-прежнему не знала, как избавиться от Гленна. Откашлявшись (горло все еще саднило после вчерашних сигарет), я сказала:

— Слушай, я не знаю, когда освобожусь.

— Ясно.

— Я это к тому, что, может, мне понадобится остаться вместе с ним у бабушки. А еще, честно говоря, даже если я поеду обратно в Чикаго, я буду там нужна подруге. Возможно, ей потребуется пересадка костного мозга, и я уже думала над тем, не сдать ли мне анализ — может быть, подойдет мой.

Гленн не спрашивал меня, что именно случилось с Дженной Гласс, а драматическую версию с отравлением Иэн ему рассказать не успел.

Гленн вздохнул и посмотрел куда-то мне через плечо.

— Ладно, давай не будем ничего усложнять, — сказал он. — У меня здесь есть друзья — вероятно, я смогу у них остановиться. Я как-то странно себя чувствую. Что, если нам провести романтические выходные, когда ты уже не будешь работать няней?

— Договорились! Позвонишь мне?

Я устроила все самым лучшим образом: он пока не возвращается в Миссури и при этом даже не ненавидит меня.

— Ага.

Гленн закинул сумку на плечо и поцеловал меня в щеку.

— Не влезай в неприятности. И на дороге поосторожнее.

Сказав это, он скрылся за дверями музея.

Когда я вернулась в машину, Иэн спросил:

— Мне что, правда нельзя снова сесть вперед? Я ведь высокий!

Я была слишком измучена, чтобы спорить. К тому же мне было как-то спокойнее от мысли, что он не будет сидеть рядом с обувной коробкой, которую я в то утро затолкала под водительское сиденье, после того как ночь она провела под кроватью в моем номере. Но Иэн ее почти сразу достал и все утро пользовался ею как дорожным столиком — клал на нее книжку с головоломками, а теперь коробка просто лежала посреди заднего сиденья. Возможно, там она выглядела даже менее подозрительно. Меня не столько беспокоила сохранность ее содержимого, сколько пугало, что кто-нибудь увидит на коробке печального старого бассета, нутром почует, что в ней лежит, и нацепит на меня наручники, причем не за то преступление, которое совершила я, а за те, которые совершил мой отец.

Час спустя — на час ближе к Питтсбургу, Иэн во весь голос сочинял песню под названием «Штаты, которые можно назвать, не закрывая рта».

— Оу, Ай-о-уа, О-хай-о, Оа-ху, Ха-уа-йи! — пел он. — У-у, е! А-ха! Хай! Уаа, Ха-уа-йи, уау!

Он снял ноги с приборной панели и посмотрел на меня.

— Как вы думаете, слова с буквой «р» тоже можно использовать? Рот ведь почти не закрывается, и язык ничего не касается. Особенно если говорить с британским акцентом.

— Конечно, — согласилась я. — Слова с «р» вполне подойдут.

— Уэ а ю, О-хай-о? — запел Иэн с британским произношением. — О, хиэ![56] О, Ай-о-уа, О-хай-о, Оа-ху, Ха-уа-йи!

Я сняла одну руку с руля и похлопала ею по джинсам — вместо аплодисментов.

— Здорово! — воскликнул он. — Если бы у меня не было языка, я бы вполне мог без него обойтись!

Это напомнило мне слова Софи Беннетт о том, что Иэн — один из тех детей, с которыми все будет в порядке, что бы ни происходило. Но ведь не может быть, чтобы я действительно в это верила — иначе что я тут вообще делаю?!

Теперь, когда в машине не было Гленна и ко мне вернулась способность рассуждать логически, я почувствовала, что пришло время попытаться провести с Иэном серьезную беседу. Я хотела сказать ему что-нибудь глубокое и значительное, что-нибудь такое, о чем он сможет вспоминать, когда меня посадят за решетку. Пусть даже он разозлится на меня и захочет сдать полиции. Будет куда печальнее, если окажется, что все это было напрасно.

Я открыла рот и почему-то ляпнула:

— Знаешь, первыми настоящими библиотекарями были монахи и монахини. Они вручную переписывали книги и хранили их в монастырях.

— А, да? — произнес Иэн и закинул ноги обратно на приборную панель.

Что мне нравится в десятилетних детях, так это то, что их совершенно не смущают нелогичные смены темы разговора.

— Так вот почему в библиотеках так тихо? Потому что монахам было запрещено разговаривать?

— Возможно. Я об этом никогда не думала.

— А почему монахам нельзя разговаривать?

— Из религиозных соображений. Я точно не знаю.

— Но ведь в Библии ничего не сказано о том, что говорить — это плохо. Это я знаю наверняка!

— Думаю, в каком-то смысле им это просто нравилось, — предположила я. — Нравилось жить в горах, в тишине.

Я была до смешного осторожна и вместо того, чтобы просто разбить банку с червями и вывалить их тут же на дороге, пыталась аккуратно приоткрыть крышку.

— Понимаешь, они, например, никогда не женились. Им больше нравилось жить вместе с другими монахами. Или с монахинями. Люди делают это очень давно: кому-то больше нравится жить с друзьями, чем жениться и жить с одним человеком. Раньше это можно было сделать, только если ты становился монахом, а жизнь в монастыре — тяжелый труд. Теперь же многие люди делают это просто так, потому что для них это счастье.

Иэн до упора опустил спинку кресла.

— А когда люди приходили в библиотеки, им что, совсем не разрешалось говорить?

— Я думаю, тогда в библиотеки никто особенно и не ходил. Монахи просто хранили книги. Иногда они даже приковывали их цепями к полкам, чтобы их никто не украл.

— Потому что книги были очень ценными?

— Да. В них были расписные заглавные буквы, и каждую книгу переписывали по несколько месяцев.

— Если бы я переписывал книгу, я бы обязательно добавил туда что-нибудь от себя или оставил бы какое-нибудь тайное послание. Написал бы там про какой-нибудь страшный секрет! Как думаете, монахи так делали?

— Очень может быть. Наверняка! А про какой секрет ты бы там написал?

— Про сокровища! Думаю, мне бы понравилось быть монахом.

— А я думаю, ты бы слишком много говорил.

Я попыталась сообразить, под каким бы еще углом подойти к серьезному разговору, но через несколько минут обнаружила, что Иэн спит, уютно устроившись на своем откинутом сиденье.

23

Раз огонек, два огонек

Я вела машину и мысленно составляла список людей, которые могут связать исчезновение Иэна со мной. Если у властей появится хотя бы малейший намек на мое участие, хоть один анонимный звонок, в свидетелях недостатка не будет. Отец догадается что-нибудь присочинить и меня не выдать, но вот мать точно все испортит, да и в Гленне я не была уверена. Лорейн, конечно, узнает имя Иэна на плакатах или в газетах, но она не догадывалась, как много времени он проводил со мной. Хозяин квартиры Тим заметит, что я куда-то пропала, но о существовании Иэна он ничего не знал. Я только сейчас сообразила, что надо бы позвонить ему и сказать, что я уехала. Софи Беннетт, учительница из школы Иэна, тоже меня волновала. Она знала, что я беспокоюсь о нем, но в то же время она достаточно хорошо представляла себе его семью, чтобы предположить, что они сами его где-нибудь заперли. Она наверняка не могла дождаться, чтобы обсудить это со мной, и спрашивала в библиотеке, когда я вернусь. Если она заговорит обо мне с Рокки и он скажет ей, что я исчезла, это будет хуже всего. Но с Рокки никто не разговаривает.

Сам Рокки мог легко обо всем догадаться, без чьей-либо подсказки. Возможно, даже уже догадался. Но почему-то его догадки меня не тревожили. Интересно почему? Ответ больно кольнул меня под ребра: «Потому что он в тебя влюблен».

Когда Иэн пошел в туалет на заправочной станции, я завернула за полку с легкими закусками и набрала на мобильном номер детского отдела, зная, что к телефону подойдет Сара-Энн. Так и произошло.

— Звоню проверить, как вы там! — сказала я.

— О! — воскликнула Сара-Энн, и я представила себе, как она сидит, заваленная книгами, которые не в состоянии расставить по местам, и читает журнал, подхваченный в верхней секции. — Ты вернулась?

— Нет, наверное, задержусь еще на несколько дней. Моя подруга очень больна, я присматриваю за ее детьми. Дела хуже, чем я думала.

— О боже, кошмар, но она, наверное, так рада, что ты приехала помочь!

— Ты там справишься?

— Да. Нам, правда, пришлось все переделать в компьютере, потому что он стал показывать задом наперед. Но теперь все отлично и, да, я прекрасно справляюсь!

Я не хотела забивать себе голову попытками представить, что она имеет в виду.

— И не забудь про книжный час в половине пятого в пятницу, — напомнила я.

— Ой, слушай, и правда ведь, в пятницу, да?

— Да. «Добывайки», Мэри Нортон. Это про маленьких человечков, которые воруют у людей вещи. Книга должна лежать в верхнем левом ящике.

— Тут только степлеры!

— Это ты смотришь в правом ящике. Загляни в левый.

— А, отлично! С какого места начинать?

— Там заложено.

— А, слушай, Люси, тебе надо поговорить с Рокки. Он пытался тебя найти. Вы говорили? У него было какое-то ужасно важное дело. Связать тебя с их этажом?

— Нет, передай ему, что я сама скоро позвоню.

Я отключила телефон и купила шоколадного печенья и коробку тампонов.

КАК БЕГАТЬ ТРУСЦОЙ, ЧТОБЫ ПОЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ ДЕСЯТИЛЕТНИМ МАЛЬЧИКОМ

1. Яростно размахивайте руками, как будто боксируете с воображаемым противником.

2. Как можно выше задирайте колени. Помните: продвижение вперед не является вашей главной задачей.

3. Каждый раз, опуская ногу, выкрикивайте слово «БЕГОМ!»

Вернувшись в машину, я сказала Иэну, что нам нужно заехать в Питтсбург, но дальше ему самому придется выбирать дорогу. Мы намазывали моим швейцарским ножом арахисовое масло на крекеры из его рюкзака. Мы хрустели и наблюдали за вереницей путешественников, которые входили в магазин на заправке, потирая отсиженную за долгую дорогу пятую точку.

— Я устал решать, — сказал Иэн.

— Понимаю, но это ведь твое путешествие. Если ты не скажешь мне, куда ехать, я отвезу тебя домой.

Я едва не поверила в то, что эта фраза оправдывает меня перед законом и, возможно, даже поможет мне на суде. Я везла его только туда, куда он сам меня просил, ваша честь! Ну, если не считать недолго визита в Питтсбург для выполнения задания мафии.

Иэн сердито листал дорожный атлас — с тем же видом, с которым несколько месяцев назад перелистывал «Чернику для Салли».

— Почему вы все время считаете меня виноватым? — спросил он.

— Я вовсе не считаю тебя виноватым. Что ты вообще имеешь в виду?

— Вы все время поручаете мне самое неприятное — вот решать, например, куда нам ехать. Как будто вы никогда не делали ничего плохого, только я один!

— Хм-м-м…

— Хотя на самом-то деле плохая тут вы, а не я. Это ведь вы похитили ребенка! — рявкнул Иэн, но я видела, что он едва сдерживает смех.

— Нет, это ты похитил библиотекаря! — ответила я. — И теперь выбирай, куда нам ехать. Иначе выбирать буду я. А выберу я город Ганнибал, штат Миссури.

Он закрыл атлас и распахнул его наугад.

— Вермонт, — сообщил он.

Штат располагался в середине книги, на одном развороте с Нью-Гемпширом.

— По крайней мере, там жили парни с Зеленой горы. Я все про них знаю. Раньше это была отдельная страна. Только Вермонт и Техас были отдельными странами. А, и еще Гавайи!

Я испугалась, как бы он снова не затянул свою песню про штаты, но, видимо, теперь он был настроен на более серьезный лад. Я не планировала уезжать настолько далеко — Вермонт находился чуть ли не на другом конце страны, — но если уж пускаться в безумное путешествие, то почему бы и не в Вермонт? Если просто ехать куда глаза глядят, можно заехать даже дальше.

— Хорошо, — сказала я. — Пристегивайся.

— Ну и к тому же, — добавил Иэн, немного подумав, — как раз там-то и живет моя бабушка.

Когда везешь через всю страну десятилетнего мальчика и коробку нелегальных документов, перед тобой встает несметное количество вопросов. Например: оцениваются ли совершенные тобой преступления по законам того штата, на территории которого ты находишься, или в серьезных делах закон одинаков для всего государства и твое местоположение не играет никакой юридической роли? Или: не оказывает ли длительный стресс и жизнь в бегах еще более разрушительного воздействия на психику ребенка, чем давление со стороны анорексичной матери-фундаменталистки? Ну и много других вопросов. Если бы вы были Циклопом, глаз какого цвета вы бы себе хотели? Если хирург удалит человеку все ногти, они потом вырастут заново? Не может ли оказаться так, что деньги твоего мафиозного отца помечены полицией и ваше перемещение между супермаркетами и автозаправками тщательно отслеживается, чтобы наконец поймать человека по имени Дмитрий-Перчатка? Что получится, если скрестить фрикадельку со слоном?

И вот, в сумерках, всего в двадцати милях от Питтсбурга: красный свет, синий свет и вой сирены, такой неожиданно мягкий и вкрадчивый. Я съехала на обочину и остановилась. Мы ехали не по основной трассе, а по одной из параллельных, более живописных дорог.

— Блин, блин, блин, блин, блин, — шептал Иэн все время, пока мы смотрели в зеркало заднего вида, как женщина-полицейский разговаривает по рации. Иэн, слава богу, снова сидел на заднем сиденье — он перебрался туда еще днем, чтобы вытянуться поудобнее. Я ни разу не ругалась в его присутствии, во всяком случае вслух, и на этот раз тоже сдержалась. Прошло очень много времени, прежде чем женщина подошла наконец к моему окну, широко и уверенно расставляя ноги при ходьбе, как делают все женщины-полицейские. Обычно в такие моменты я сразу честно перечисляла все свои нарушения (в основном они сводятся к тому, что я не успела полностью остановиться на знаке «стоп») и благодаря этой своей честности всякий раз отделывалась предупреждением, и мне еще ни разу не выписывали штрафной квитанции. На этот раз я решила обойтись без чистосердечных признаний.

— Да? — спросила я.

У полицменши были короткие кудрявые волосы, а изо рта пахло мятной жвачкой. Мне ужасно захотелось поменяться с ней жизнями.

— Вы в курсе, что у вас не горит левый тормозной фонарь? — спросила она.

— Нет! — воскликнула я таким голосом, как будто она преподнесла мне бриллиантовое колье. — Нет, я понятия не имела!

— Мамочка, что это за страшная тетя? — проныл Иэн с заднего сиденья голосом шестилетнего малыша. Я попыталась бросить в зеркало суровый взгляд, но Иэн не унимался: — Мамочка, мне страшно!

— Я прошу прощения, — сказала я. — Большое спасибо, что предупредили нас. Это ведь, наверное, легко исправят в ближайшей ремонтной мастерской? Мы, как вы сами видите, не из этого штата, путешествуем, поэтому надо это починить как можно скорее. С утра первым делом поеду в сервис.

Женщина заглянула через мое плечо в машину, не переставая жевать свою мятную жвачку. Но в нас не было ничего подозрительного — даже удивительно, насколько прилично мы выглядели, если учесть, сколько законов мы уже успели нарушить.

— Я выпишу вам предупреждение, — сообщила она. — Добро пожаловать в Пенсильванию.

— Мы едем посмотреть на Колокол Свободы! — закричал Иэн.

Но полицменша уже вернулась к своей машине, чтобы оформить бумагу с предупреждением.

Я с облегчением выпустила из легких воздух — и только тогда сообразила, что теперь у них в компьютере сохранится запись, что в этот день мы находились в Пенсильвании. Интересно, фиксируют ли они в рапорте число и возраст людей, находившихся в автомобиле, точно так же как записывают марку и цвет самого автомобиля? Я снова подумала о том, какое счастье, что мы не взяли отцовский «мерседес». Кто знает, что там сейчас высветилось бы на их мониторах.

Женщина вручила мне предупреждение, и мы поехали дальше. Небо за это время совсем потемнело.

— Она на вас даже не кричала! — восхищенно заметил Иэн. — Моя мама делает мне куда более суровые предупреждения.

За все время пути он впервые напрямую упомянул кого-то из родителей.

— Это другое предупреждение, — объяснила я.

Хотя, пожалуй, было бы неплохо, если бы на меня сейчас кто-нибудь покричал.

24

Лабазников с беконом

Было начало восьмого, когда мы въехали в пригород, где находился дом Леона и Марты Лабазниковых.

— Лабазников, — распевал Иэн на заднем сиденье. — Ла-баз-ни-ков, Ла-баз-ни-ков. Мне один «лабазников», пожалуйста!

Городок выглядел уныло: скопление маленьких домов середины двадцатого века, построенных примерно по пяти разным чертежам в надежде, что никто не заметит, что все они совершенно одинаковые, если не считать положения трубы на крыше.

— Да, мне, пожалуйста, один «лабазников» с двойной горчицей, сэр. Я прострелил ему голову из «лабазникова»!

Я отыскала нужный дом и припарковалась позади двух «БМВ» — черного и красного, сверкающих близнецов, которые выглядели немного неуместно на тесной дорожке между домами. Я знала Лабазниковых по вечеринкам, для которых в детстве меня наряжали в праздничные платья, и я лазила под столами вместе с пятнадцатью другими детьми, которые бегло болтали друг с другом по-русски. Я знала не больше десяти слов, и все они обозначали какую-нибудь еду. Единственным законченным предложением, которое я могла произнести, было: «Я не говорю по-русски».

Я потянулась назад за коробкой и увидела, что Иэн отстегивает ремень безопасности.

— Оставайся в машине, — сказала я. — Я только на полминуты.

— Я хочу писать! — крикнул Иэн, выскакивая на улицу. — И к тому же я всю жизнь мечтал познакомиться с настоящим живым Лабазниковым!

У меня, очевидно, работала теперь только одна половина мозга, и поэтому я запуталась во вранье. Точнее, напрочь забыла про свою первую ложь — ту, которую придумала для родителей и согласно которой присматривала за Иэном только в Чикаго, а дальше ехала на восток одна, чтобы повидаться с университетскими друзьями. Я вспомнила об этом уже перед дверью, когда занесла палец над кнопкой звонка, и уже собралась сказать Иэну, что, если он подождет меня в машине, я остановлюсь у ближайшего дорожного туалета. Но Марта Лабазникова была уже здесь — она рывком распахнула дверь и, раскинув руки в стороны, всем корпусом отогнулась назад, изображая то искреннее радушие, которое ассоциируется исключительно с пожилыми дамами из итальянских фильмов. Чем дольше русские друзья отца жили в США, тем больше они старались походить на европейцев.

— Люси, раньше ты была такой крошечной! — закричала Лабазникова.

Если бы у меня были проблемы с лишним весом, ее замечание меня бы задело, но в данном случае она всего-навсего имела в виду, что я уже не семилетний ребенок.

— А это тот самый несчастный малыш, у которого нет матери!

Она заключила Иэна в объятия, и я испугалась, как бы она его не задушила. Марта была крупной женщиной. Я гадала, как было дело: то ли отец просто рассказал ей про Иэна и она предположила, что это и есть тот самый ребенок; то ли отец догадался, что Иэн и дальше поедет со мной, и предупредил Марту, что мы приедем вдвоем. Так или иначе, мне было понятно, что мы не скоро отсюда вырвемся, и в этом не было бы ничего страшного, если бы не густой химический запах в воздухе, как от кошачьего наполнителя, только сильнее. Я вдруг почувствовала, что мне трудно дышать.

За спиной у Марты наконец появился ее муж, Леон, который немедленно принял ту же самую позу пожилой итальянки. Я была изумлена, сколько морщин и бледно-коричневых пятен появилось на его лице с тех пор, как мы виделись в последний раз. Мне хотелось воскликнуть в духе русской бабушки: «Ну это же надо, как ты постарел!»

Леон вышел вперед, тыча распухшим пальцем в Иэна, которому наконец-то удалось вырваться из объятий Марты.

— У меня есть к тебе вопрос, — сказал Леон.

Иэн выглядел растерянным и, пожалуй, впервые за все время нашего путешествия был всерьез напуган.

— Что общего между алкоголиком и летчиком из группы высшего пилотажа? — спросил Леон.

— А, я помню эту шутку! — сказала я, в основном для того, чтобы успокоить Иэна. Загадки были для Леона главным средством общения с детьми. На праздновании каждого дня рождения моего отца Леон непременно подходил ко мне и спрашивал: «Почему, когда к мистеру Кто приходит в гости его лучший друг, он всегда спрашивает: «Кто там?», но никогда не открывает ему дверь?», а я отвечала: «Потому что его лучшего друга зовут Никто!» Леон каждый раз изумлялся, как это мне удалось сразу найти ответ. Теперь Иэн смотрел на меня уже не испуганно, а растерянно. С одной стороны, он вздохнул с облегчением, обнаружив, что Леон не собирается его допрашивать, а с другой — понятия не имел, чего от него ждут.

— Они оба не могут жить без штопора! — подсказала я.

Иэн рассмеялся.

— А, я понял! — воскликнул он. — Штопор — это такая фигура, которую выполняют самолеты!

Наверное, он был первым ребенком в истории, который понял эту шутку.

Я неловко обнялась с Леоном.

Как только мы сняли куртки, я протянула Леону коробку из-под «Хаш Паппис», и, вместо того чтобы ее открыть, он уставился на собаку, нарисованную на крышке.

— И кому приятно смотреть на такую грустную собаку? — спросил он, похлопал по крышке ладонью и поставил коробку на журнальный столик в гостиной.

— Ну ладно, — объявила Марта. — Сейчас будем обедать! Леон, ты пока покажи гостям дом, а я буду накрывать на стол.

Я поймала себя на том, что даже не пытаюсь отказаться от приглашения.

Леон проводил нас в столовую, и каждый раз, когда он делал шаг левой ногой, колено все больше сгибалось, как будто было сделано из проржавевшего металла.

— Это Аня, — сказал он, остановившись перед столиком с фотографиями в серебряных рамках и взяв в руки одну из них, на которой была изображена девушка-подросток с прической из восьмидесятых и в бирюзовой кофточке. — Помнишь нашу красавицу?

Я ее помнила. Она была моей ровесницей, и родители что-то рассказывали мне о том, что она увлеклась наркотиками и сбежала из дома.

— У нее уже двое детей! Одному пять, другому два. Оба мальчики! И без мужа!

Иэн, прищурившись, смотрел на фотографию, стоявшую на самом краю столика.

— А это малышка Дора! — объявил Леон.

Иэн взял фотографию в руки. Это был студийный портрет хорька, его мордочка занимала почти весь кадр; фон был мраморно-синим. Я отвела глаза от снимка и стала смотреть в стену, чтобы не расхохотаться.

— Она ваша? — спросил Иэн, прижимая фотографию чуть ли не к самому носу.

— Она умерла в 1998-м. А вот эта все еще жива! Ее зовут Клара. — И Леон указал на другую фотографию, на этот раз любительский снимок, на котором к хорьку прижималась щекой Марта. — Это — Леви, а это — Валентина.

Я только сейчас разглядела, что почти половина фотографий на столике были портретами хорьков или семейными снимками, на которых хорьки присутствовали в виде мохнатых комочков, свернувшихся на коленях у Леона. Так вот что это за запах. Запах хорьков и продуктов их жизнедеятельности.

— Аня полюбила хорьков, когда ей было тринадцать, и с тех пор мы всегда их держали, — объяснил Леон. — Когда Ане было тринадцать, она много грустила и писала прекрасные стихи. Я могу вам попозже показать. Нам очень хотелось сделать ее счастливой, и вот поэтому у нас в доме появились хорьки.

— Подростки очень опасны! — со знанием дела ввернул Иэн.

Леон хлопнул его по спине.

— А ты классный парень! — воскликнул он.

Произношение у Леона было гораздо мягче, чем у отца, хотя они приехали в Америку примерно в одно и то же время и были родом из одного и того же города. Старшая сестра Леона часто оставалась присмотреть за моим отцом, когда он был маленьким, и была его первой (и неразделенной) любовью.

После того как мы осмотрели первый этаж, Леон повел Иэна в подвал знакомиться с хорьками. Я этой экскурсии избежала, вызвавшись помочь Марте на кухне. Она готовила спагетти с фрикадельками и пекла чесночный хлеб. Теперь для полного соответствия образу ей оставалось только воскликнуть, какая же я стала худющая, и назвать меня cara[57].

— Твой отец рассказал нам, что мальчик потерял мать! — крикнула Марта сквозь шум воды — она мыла под краном листья салата.

— Нет, не совсем, — ответила я. — Она пыталась покончить с собой, но сейчас с ней все в порядке.

Марта покачала головой.

— Рано или поздно попытка может оказаться успешной, — сказала она. — Не так уж это и трудно! До чего же безумной должна быть страна, чтобы людям хотелось покончить с собой! В других странах люди каждый день борются за жизнь, уворачиваются от пуль, едят по пять комочков риса в день, а тут говорят: «Ах, что вы, остаться в живых в стране, где так много еды? Нет уж, спасибо, это не для меня!»

Я подозревала, что в стране, в которой была изобретена русская рулетка, тоже хватает самоубийц, но понимала, что сейчас не время об этом говорить.

— Это так грустно, — сказала она. — Остаться сиротой в Америке… Но его обязательно усыновят. Люди с радостью усыновляют белых детей.

Я ошеломленно помешивала спагетти в кастрюле. Наконец мне удалось объяснить, что я везу Иэна в Вермонт, где он пока поживет у своей бабушки.

— Планы немного изменились, — сказала я. — Мои родители об этом ничего не знали. Но я уверена, что все наладится. Его бабушка — хорошая женщина, уравновешенная, она вполне в состоянии о нем позаботиться.

Минуту спустя в кухне появился Иэн, он гордо продемонстрировал мне три красные отметины у себя на большом пальце — укус Валентины.

— Хорошенько промой рану, — посоветовала я. — С мылом.

Мне не хотелось даже думать, каким станет Иэн, если заразится бешенством.

Вскоре мы все сидели за большим обеденным столом, и запах чеснока милосердно перекрывал запах хорька. Мы все замолчали, когда Леон торжественно воздел руки над едой и закрыл глаза.

— Как говорят у нас в Старом Свете, — произнес он нараспев, совсем как священник, — кушайте — не подавитесь!

Иэн расхохотался и в ту же секунду коршуном набросился на чесночный хлеб, стоявший на противоположном краю стола. Прежде он всегда исправно склонял голову перед едой, и мне казалось, что с каждым разом его молитвы становились все длиннее и длиннее. Правда, я не была уверена, что он молится по-настоящему, уж больно торжественное у него становилось лицо, и к тому же он все время приоткрывал один глаз, чтобы проверить, смотрю я на него или нет. Но сегодня мне показалось, что он остался вполне удовлетворен шуточным благословением Леона.

Он впечатлил Лабазниковых бесконечным перечислением мировых столиц и особенно тем, что ему были известны даже самые новые — Ташкент, Душанбе, Загреб. Марта хлопала в ладоши и подкладывала ему салат.

После чая с печеньем Марта объявила:

— Я покажу вам ваши комнаты.

Я не собиралась оставаться здесь на ночь, но возможность сэкономить на гостинице была соблазнительна. Марта уложила Иэна в маленькой гостевой, а мне постелила в старой комнате Ани, которую сохранили в точности в том виде, в каком девочка ее оставила, когда ей было семнадцать. К стенам были приклеены карандашные наброски рук и ног, на полках рядом со школьными учебниками и любовными романами лежал стеклянный шар со снежным пейзажем внутри, африканская маска и бутылка со слоями разноцветного песка. Я подумала, что Аня, возможно, так ни разу и не возвращалась в эту комнату с тех пор, как из нее сбежала.

Я с любопытством все тут рассмотрела: заглянула в шкаф, где до сих пор висела подростковая одежда, порылась в школьных работах, которыми оказался набит ящик стола: «Использование стилистического приема гипербола в романе Сэлинджера ʽНад пропастью во ржиʼ». Я вспомнила, как однажды мы с Аней играли у кого-то в подвале в «Монополию», пока взрослые пили и ели наверху. Когда я забрала ее последнюю пятисотдолларовую купюру, Аня заплакала, а потом утверждала, что это был приступ аллергии. «Наверное, раньше у них была кошка», — объясняла она.

Тут мне пришло в голову, что никто не заметит, если из этой комнаты что-нибудь вдруг пропадет. Я снова открыла шкаф и отобрала немного вещей, не слишком мешковатых и не черных: несколько футболок, три приличных свитера и пару драных джинсов. В ящике с носками обнаружились только непарные, но я все равно взяла несколько штук. Потом я достала с полки две книги для Иэна — «Джонни Тремейна»[58] и биографию Генриха VIII. На обложке красовалось улыбающееся лицо Анны Болейн в окружении других жен короля, и голова Анны уже была отрублена и должна была вот-вот отвалиться. Иэн будет в восторге. Все это я сложила в пакет из супермаркета, который служил мне чемоданом, и добавила к трофею штопор, блокнот, мочалку, фонарик, пластиковый контейнер для еды, флакон старых духов (забрызгивать запах жареной картошки в машине) и десять кассет с музыкальными сборниками, на которых наверняка хотя бы не было национального гимна Австралии. Я открыла копилку в форме пчелы, стоявшую на тумбочке у кровати, и с удивлением обнаружила там пригоршню монет — разве человек, решивший сбежать из дома, оставит в копилке деньги? — но тут разглядела, что монеты канадские. Я живо представила себе, как Аня сидит на кровати вечером накануне побега, аккуратно отсортировывает американские монеты и, сосчитав их, прикидывает, насколько далеко сможет уехать на эти деньги на автобусе. Я ссыпала монеты себе в карман. Если придется бежать в Канаду, хотя бы смогу заплатить за въезд на автомагистраль.

Я переоделась в белую ночную рубашку, которую нашла в комоде, и сверху надела серую футболку с длинным рукавом. От обеих вещей веяло затхлостью, но все равно это было лучше, чем снова спать в своей одежде. Я забралась в постель и позвонила Тиму. Чем дольше тянулось наше путешествие, тем больше писем скапливалось у меня в почтовом ящике, и в конце концов настанет день, когда почтальон начнет оставлять их на полу у лестницы. К тому же рано или поздно местные газетчики наверняка придут к моим соседям, чтобы поинтересоваться, действительно ли я была таким уж тихим и безобидным человеком. Я, затаив дыхание, слушала длинные гудки в трубке и на всякий случай готовила себя к тому, что к телефону подойдет не Тим, а полицейский.

— ¡Hola! — закричал в трубку Тим по-испански. — ¿Quién es?[59]

Его голос был едва различим из-за громкой музыки.

— Это Люси, — сказала я.

— Кто? — прокричал он.

— Люси! — повторила я как можно громче, еле сдерживаясь, чтобы тоже не заорать во весь голос.

— Люси! — закричал Тим. — Прости, дорогая! Сейчас мы сделаем потише.

— Что?

— Ты уж прости! У Ленни день рождения! Приходи тоже, если хочешь!

— А… нет. Нет, я себя неважно чувствую.

— О, бедняжка! Прости нас, ради бога. Сейчас мы сделаем потише, тебе надо выспаться. Может, тебе чего-нибудь принести?

— Нет-нет, спасибо. Нет. У меня все есть.

— Ну хорошо! Чао, белла!

Мне на мгновение почудилось — правда, на самом деле, — что, возможно, настоящая Люси Гулл находится сейчас в Ганнибале, лежит у себя дома в постели, читает Вудхауса, Хайсмит или Остин, прислушивается к испанско-итальянской фиесте в квартире у Тима и пытается уснуть. А настоящий Иэн Дрейк сидит на полу у себя в комнате и складывает из страницы учебника пастора Боба оригами в виде африканского трубкозуба.

А те, другие мы — Иэн и Люси, которые несутся по стране на восток, это лишь призраки, разыгрывающие то, что могло бы произойти, или то, чему следовало бы произойти. А может, мы были кошмаром в воспаленном сознании реальной Люси Гулл.

Но нет, в действительности все было наоборот. Призраком была та Люси, которая находилась сейчас в Ганнибале. Призраком, как и все в этой печальной комнате…

В комнате, куда сто лет не заходили,

Живут тетради и бутылка с песком,

Рука, нарисованная на листе бумаги,

Три матрешки и ящик с одиноким носком,

Африканские маски,

Карандаши и краски,

Пыль на окне,

Джонни Тремейн в огне,

А за окном — только дождь во тьме.

Спокойной ночи, Анина постель.

Спокойной ночи, голова Анны Болейн.

Спокойной ночи, нервный мальчик десяти лет.

Спокойной ночи, копилка иностранных монет.

Спокойной ночи, обувная коробка.

Спокойной ночи, сигареты и зажигалка.

Спокойной ночи, хорьки.

Спокойной ночи, огоньки.

Спокойной ночи, сирены и проблесковые маячки…

25

Нация беглецов?

Я три часа пыталась уснуть, но в комнате было очень холодно, к тому же я мало поела за ужином, а еще меня мучила мысль об обувной коробке. Марта оставила в коридоре ночной свет, с его помощью я добралась до лестницы и некоторое время постояла на верхней ступеньке, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте.

Я подумала, что ведь можно прямо сейчас взять и уехать: Иэн проснется, а меня уже нет. Лабазниковы доставят его домой. Правда, им придется рассказать полиции, как они с ним познакомились, и я вынуждена буду скрываться в бегах и жить в Канаде на свои 2 доллара 35 центов мелочью. Ну и вообще, если уж я не отвезла его домой в первый же вечер, не бросила в музее в Кливленде, не сбежала от него на заправочной станции и до сих пор не позвонила в полицию, то и теперь не оставлю его одного.

Я стала осторожно спускаться по лестнице, чувствуя, как с каждым шагом запах хорьков бьет в нос все сильнее. Коробка так и лежала на журнальном столике. Мне показалось странным, что Леон оставил ее там — нелегальную посылку, которую я с такой тщательностью прятала под кроватью в гостинице, нашего четвертого товарища на дороге из желтого кирпича. Упаковочная лента, которой отец приклеил крышку, тоже была на месте. Я только теперь поняла, что не видела, как он ее приклеивал. Кто знает, что он мог подложить туда в самый последний момент? Я подняла коробку со стола и легонько потрясла. Коробка была тяжеловата для стопки чеков, которые показывал мне отец, к тому же в ней перекатывалось что-то более твердое, чем отдельные листочки бумаги, — связанная резинкой пачка купюр или, может, еще одна коробка, поменьше? Отклеить ленту незаметно было невозможно, поэтому я нашла на кухне карандаш и проткнула в одном из нижних углов коробки дырку — такую маленькую, что Леон вполне мог внушить себе, что сначала он ее просто не заметил. Я засунула палец в дырку и попыталась нащупать содержимое. Там и в самом деле было что-то твердое. Я вспомнила, что наверху у меня есть фонарик, и пошла за ним.

Когда я вернулась в комнату Ани, на пороге меня ждал Иэн.

— Я не могу дышать, — сказал он. — Он втянул голову в плечи, и я слышала его сипящее дыхание даже с того места, где стояла.

— Я принял лекарство, но это не помогло. Как думаете, может, принять еще?

— Нет, это плохая мысль.

— Но я… НЕ МОГУ… ДЫШАТЬ! — закричал он, уже совсем часто хватая воздух ртом.

Если бы я сама сто раз не переживала подобные приступы в детстве, я бы подумала, что он умирает. На другом конце коридора мелькнул свет, и из спальни вышел Леон, протирая рукой глаза. На нем была пижама в голубую полоску. Он включил свет в коридоре, и Иэн мешком рухнул на пол, обхватив себя за плечи и рыдая. Вслед за Леоном в коридор вышла и Марта, накинувшая на ночную рубашку халат.

Лабазниковы увлекли Иэна вниз, Марта кудахтала, а Леон хлопал его по спине и приговаривал:

— Сейчас мы тебя починим, будешь как новенький! И воздуха будет сколько хочешь!

Я поспешила за ними, радуясь тому, что поставила коробку на место.

Мы сидели на кухне, и Марта варила на плите кофе. Я думала, он варится для взрослых, чтобы мы смогли окончательно проснуться, но тут Марта налила кофе в большую кружку, добавила туда молока и сахара и поставила ее перед Иэном. Когда я была маленькой, отец во время приступов астмы всякий раз норовил напоить меня кофе, но мать ему не позволяла.

— Ты что, хочешь, чтобы она стала карликом?! — возмущалась она.

Иэн начал дуть на кофе и отхлебывать его маленькими глотками.

— Я пью… — проговорил он еле слышно между тяжелыми вдохами, — мамин… в «Старбакс»… все время.

Ну да, наверное, мать выпивала свою десятикалориевую дозу, а остатки отдавала сыну. Впрочем, сейчас был неподходящий момент, чтобы плохо думать о его матери. Я со всей силы наступила под столом сама себе на ногу.

Кухня Лабазниковых была выкрашена в бледно-желтый цвет, на полке над мойкой стояли горшочки с травами. Часы на стене показывали десять минут четвертого. Иэн допил кофе, и плечи его немного расслабились.

— Это все из-за стресса, — шепнула мне Марта. — Из-за его бедной матери.

Конечно, она имела в виду вымышленную, суицидальную мать, а не ту, настоящую, анорексичную фундаменталистку. Я кивнула. Она налила Иэну еще одну кружку, потом дала три кружки взрослым и поставила варить новую порцию.

— Это, конечно, не настоящий русский кофе, — посетовал Леон. — От настоящего русского кофе вены чернеют! Твой отец, Люси, варил такой кофе — чистая нефть!

Иэн с влажным сипом втянул в себя побольше воздуха, чтобы осилить фразу:

— Вы были… знакомы с мистером Гуллом… еще в России? — спросил он.

— Ха! — воскликнул Леон. — Ярик Гулькинов учился со мной в одном классе! У него здорово шла математика, и я объясню тебе почему. Вот, например, спрашивает нас учительница: сколько будет семью восемь, а Ярик отвечает: сорок два. Учительница тогда говорит: нет, неправильно. И Ярик начинает объяснять, почему семью восемь — это именно сорок два, и объясняет до тех пор, пока учительница не признает, что это действительно так. А потом еще и заставлял извиняться за ошибку!

— А вы работали… на шоколадной фабрике?

Марта приложила ко лбу Иэна влажное бумажное полотенце.

— Вот подержи-ка так, — сказала она. — И перестань разговаривать.

У Леона был растерянный вид.

— На шоколадной фабрике? — переспросил он. — Нет…

— Но она правда была?

Марта и Леон посмотрели друг на друга поверх головы Иэна и некоторое время продолжали молча переглядываться, будто советовались, как повести себя в этой непростой ситуации — они были похожи на поставленных в тупик встревоженных персонажей какого-то фильма.

Но тут, к моему удивлению, Леон произнес:

— Конечно. Ленинградская шоколадная фабрика. Еще как была. Я открою вам секрет: такого вкусного шоколада я не ел больше никогда в жизни. В подвале у Гулькинова день и ночь трудились люди, причем работали они бесплатно — просто ради того, чтобы получить этот самый шоколад. Прямо как умпа-лумпы[60]. Это был настоящий триумф капитализма!

Тут Леон увидел, что Иэн снова готовится собраться с силами — очевидно, чтобы спросить, что такое капитализм.

— Но Марта права, — поспешил сказать он. — Тебе не надо сейчас разговаривать. Знаешь что: я, пожалуй, отведу Люси в подвал, познакомлю ее с хорьками, а ты пока посиди здесь тихонько с Мартой.

Мне не хотелось оставлять Иэна с кем-нибудь наедине, но у меня совсем не было сил, чтобы спорить, к тому же я была совершенно раздавлена мыслью, что с утра Иэна придется везти в больницу, а у нас даже нет с собой его страхового полиса. И вот я уже была на лестнице, ведущей в подвал и обтянутой ярко-зеленым ковровым покрытием, которое с каждой ступенькой становилось все мягче и мокрее — и под конец мои босые ноги вообще стали в нем утопать, как в болоте. Внизу в трех длинных проволочных клетках нас ждали хорьки — кстати говоря, наиболее вероятная причина приступа астмы у Иэна. Подвал был обшит деревом, здесь была барная стойка и допотопная атлетическая скамья, но все же главное место в помещении занимали клетки: они находились в самом центре подвала, и три изящных зверька элегантно потягивались в свете ламп — их одну за другой включал Леон. Первый, к которому я протянула руку, был персикового цвета с белой мордочкой, а другие два щеголяли в шубках цвета темного ореха. Леон опустился на атлетическую скамью, а я тем временем вежливо уделяла внимание Кларе, Валентине и Леви (к каждой клетке была приделана медная табличка с именем). Чем дольше я на них смотрела, тем больше меня восхищало, как по-змеиному ловко им удается изгибать позвоночник — прямо настоящая йога для грызунов.

Леон у меня за спиной произнес:

— Люси, я уже слышал эту историю. О шоколадной фабрике. Твой отец и Ане ее рассказывал.

Я рассмеялась.

— Да ничего страшного, он просто хотел развлечь Иэна, — сказала я и просунула палец между прутьев клетки, чтобы погладить персиковую Клару, которая казалась самой спокойной из троих. — Отличная история, но я прекрасно понимаю, что она выдуманная, не беспокойтесь!

Леон молчал, и мне стало от этого немного не по себе. Я обернулась, и мне в глаза бросилось странное несоответствие между атлетической скамьей и усталым стариком в пижаме, со слабыми мышцами и больными суставами — трудно было представить, что когда-нибудь он еще решит ею воспользоваться.

— Люси, — наконец заговорил он, — меня всегда беспокоила эта его история про фабрику. Даже когда он рассказывал ее Ане. Но он продолжает ее рассказывать и сейчас, когда прошло столько лет.

Я пожала плечами, рассмеялась и почувствовала себя ужасно неловко.

— Да нет же, я понимаю, что он выдумывает, — сказала я. — Ничего страшного.

— Ленинградская шоколадная фабрика действительно существовала, когда мы с Яриком были маленькими — нам было лет шесть-семь, а может, восемь. Но ее основал не твой отец, а твой дед. Он устроил ее в подвале своего дома, как я и говорил сейчас за кофе.

— Но я всегда думала, что дед работал на правительство.

— Да. Да! В том-то и дело! Он работал в министерстве культуры, а по выходным отправлялся в свой загородный дом, и там у него в подвале работала чуть ли не половина Москвы. И единственной мерой предосторожности, которую он предпринял, было слово «Ленинградская» на шоколадных обертках. Но эта хитрость сработала! Идиоты из правительства обыскали вдоль и поперек весь Ленинград. А Роман Гулькинов каждое утро является на работу, изо рта несет шоколадом, но никому, конечно, и в голову не приходит подумать на него!

Кофеин, недостаток сна и запах хорьков смешались и накатывали на меня огромной тошнотворной волной, но мне было слишком интересно то, что рассказывал Леон, поэтому, вместо того чтобы извиниться и отпроситься в уборную, я опустилась на сырой зеленый ковер и продолжила слушать, вдыхая воздух ртом. Я пыталась связать воедино разрозненные куски.

— Но ведь в конце концов его поймали? — уточнила я.

— Ну да. Поймали. Я расскажу тебе кое-что о себе самом: лично я не верю, что нужно продолжать хранить секреты из давнего прошлого. Мне кажется, что, когда человек имеет неверное представление о мире, он принимает неправильные решения. Когда Аня была маленькой, я никогда не рассказывал ей неприятных подробностей своей жизни — о том, как непросто было мне бежать из страны, как я бросил семью, как оставил сестру одну и позволил ей выйти замуж за пьяницу. Я состряпал для нее красивую историю со счастливым концом. И что в итоге она сделала? Она сбежала. Потому что считала, что это весело. Потому что у нее с рождения было об этом искаженное представление.

Я не знала, как к этому относиться — как к обвинению, как к предупреждению или как к оправданию чего-то, о чем он собирался мне рассказать. И еще мне было очень трудно оставаться сосредоточенной из-за тошноты, которая настойчиво пульсировала у меня в горле, лице и груди. Я попыталась спрятать нос в Анином свитере, но в ноздри тут же ударил запах плесени, и мне стало казаться, будто нос у меня забит пылью.

— Вот почему я хочу тебе об этом рассказать — потому что мне кажется, что это полезно. Понимаешь?

Наверное, мне удалось в ответ кивнуть.

— У нас с твоим отцом была учительница, Софья Алексеева. Нам было по восемь лет, и мы оба были в нее влюблены. У нее была длинная коса — вот почему мы так ее любили. Она учила нас песням про Павлика Морозова. Это был такой тринадцатилетний мальчишка, который сдал своего отца властям, и тогда его самого убил его же собственный дед. Павлик Морозов был главным советским мучеником. Ему ставили памятники, в театрах показывали о нем пьесы, писали о нем книги. Я уверен, что Софья Алексеева учила нас этим песням, потому что все учителя обязаны были это делать. Но твой отец — он-то считал, что ей по-настоящему нравится этот самый Павлик.

Я уже видела, к чему клонит Леон, но страшное осознание правды произвело на меня совершенно неожиданное действие: туман в голове вдруг рассеялся, тошнота ушла, и даже забитый лежалой пылью нос как-то резко прочистился.

— Я поняла, — сказала я, что означало: хватит.

Леону не следовало продолжать — не столько ради меня, сколько ради себя самого. Он сидел на скамье, уперев ладони в колени, и выглядел очень несчастным, бледным и старым.

— Хорошо. Спасибо, я все поняла.

— Как-то после уроков он оставил ей записку. Я видел, как он положил ее на учительский стол, но не стал его останавливать, потому что думал, что это любовное письмо. Впрочем, в каком-то смысле это и было любовное письмо. По дороге домой я все подтрунивал над ним из-за этой записки, пока он не рассказал мне, что там в ней было. Он подробно описал учительнице весь производственный процесс. И, поскольку ему тогда было всего восемь, он это свое письмо даже проиллюстрировал. Нарисовал подробный план подвала со всем оборудованием, которое там находилось, и отца тоже нарисовал — как тот стоит рядом с горой шоколадок. Сам я этого письма не видел, но я всегда так отчетливо представлял себе его рисунок! Вообще-то это был такой невинный детский поступок — написать учительнице письмо да еще и нарисовать к нему картинки. Почему-то из-за картинок мне всегда особенно грустно об этом вспоминать.

— И тогда он убежал в Сибирь, — закончила я рассказ за Леона.

Он посмотрел на меня с недоумением.

— Мой дед, — пояснила я.

— Да нет, что ты! Нет. — Леон покачал головой. — Твоего деда арестовали, был нелепый суд, после которого его сослали в лагерь. Он умер там полгода спустя.

— ОХ.

— Ну то есть да, ты права, это было в Сибири. Все лагеря тогда находились в Сибири.

— Понятно.

— Конечно, о Ярике Гулькинове не стали слагать песен, и памятников ему не воздвигали, и даже после того, как его отец был арестован, учительница так ничего и не сказала о той записке. К нему приходили с расспросами и все такое, но в доме было достаточно доказательств, так что в суде ему давать показаний не пришлось. Я думаю, что даже мать Ярика не знала, что он натворил. Я почти уверен, что про письмо знал только я один.

На стене под лестницей кружили разноцветные пятна, которых, я точно знала, на самом деле там не было. И еще я чувствовала спазмы в горле из-за хорьков, хотя приступов астмы у меня не было с пятнадцати лет. Я чувствовала, что теперь мне придется отмотать назад всю свою жизнь и пересмотреть ее заново, чтобы увидеть все, что я пропустила в первый раз. Например, историю отцовского побега из страны. Теперь было очевидно, что картофелина в выхлопной трубе — ложь, такая же, как и шоколадная фабрика. Я знала наверняка только то, что в Америку отец приехал, когда ему было двадцать лет, потому что… А впрочем, нет, даже в этом я не могла быть уверена. Поэтому я спросила у Леона.

— Да, твоему отцу было двадцать, ну, или, может, двадцать один. Он был в ужасе от того, что наделал. Теперь-то ты понимаешь, что бежал он вовсе не от СССР. Я приехал на три года позже. Так что да, примерно двадцать. Люси, ты как-то неважно выглядишь.

— Все в порядке.

— Знаешь, вообще-то эта история не такая уж и необычная, — сказал он, будто пытаясь меня в чем-то заверить, я только не знала в чем. — Американцы — нация беглецов. Здесь все откуда-то. Даже индейцы и те когда-то перебежали сюда с Аляски по перешейку через пролив. Черные — они да, они, может, и не бежали сюда из Африки, зато они бежали от рабовладельцев. Мы все тут от чего-нибудь бежали. Кто от церкви, кто от государства, кто от родителей, кто от ирландского картофельного жука[61]. Я думаю, что именно поэтому американцы — такой беспокойный народ. Взять, к примеру, Аню — у нее бегство вообще в крови. Вот только плохо, что в Америке совсем не осталось мест, куда можно было бы убежать. Люси, подними-ка голову. У тебя совсем нездоровый вид.

— Я бы, пожалуй, выпила еще немного кофе, — призналась я.

Мы поднялись наверх и увидели, что Иэн дышит уже гораздо лучше, плечи его наконец вернулись на место, и Марта рассказывает ему про удивительные вещи под названием babka, kissel и paskha.

— Мы все это время говорили только про сладкое! — воскликнул счастливый Иэн, и я испытала огромное облегчение, услышав, что он снова в состоянии произнести целое предложение от начала до конца. Мы с Леоном подсели к ним за стол, и Марта опять налила всем кофе. Я обожгла язык и потом целый час старательно фокусировала притуплённое сознание на странном ощущении во рту. Я прижимала язык к зубам и ничего не чувствовала. Я прижимала его к шершавому небу — и снова ничего не чувствовала. Я попробовала его укусить, и укус получился ощутимый. Тогда я вернулась к зубам и стала повторять этот цикл снова и снова.

В половине пятого утра мы все наконец-то пошли спать. Иэна обложили шестью подушками и устроили в постели в полусидячем положении.

— Ты как принц в паланкине! — сказал Леон.

— В паланкине? — переспросил Иэн.

Лабазниковы засмеялись и не стали ничего объяснять, но Иэну, похоже, было уже ни до чего. Я слишком сильно хотела спать, чтобы снова спускаться за обувной коробкой, но успокоила себя тем, что, если встать пораньше, до того как проснутся остальные, можно будет предпринять еще одну попытку.

26

Гласс — зоркий глаз

Предпринять еще одну попытку не удалось. Когда Иэн меня разбудил, было уже полдевятого, из кухни доносилось позвякивание и шипение; пахло беконом. Иэн открыл дверь без стука, он был полностью одет, но на голове у него красовался тюрбан из полотенца.

— Мисс Гулл! — воскликнул он.

Лицо у него снова приобрело здоровый цвет, и дышал он как будто совершенно нормально. — То-то вы удивитесь, когда будете принимать душ!

— Почему? — спросила я.

— Это сюрприз!

Когда я, пошатываясь, добралась по коридору до гостевой ванной комнаты, я внимательно изучила дно ванны, ощупала полотенца, проверила мыло и не обнаружила ничего удивительного, если не считать зелено-оранжевых узоров на стенах. Было очень приятно мыться простым, не гостиничным мылом. Напор воды здесь тоже был лучше, и хотя ванна была оливкового цвета, она казалась вполне чистой. Потянувшись за единственной бутылкой шампуня, которая стояла на полочке с присосками, я наконец поняла, что имел в виду Иэн. Шампунь был желтый и жидкий, как средство для купания младенцев, и из-под застарелой мыльной корки проглядывала бумажная этикетка с ярко-красными буквами названия: «Хорек-суперблеск!» Из-под логотипа на меня смотрел глазами-бусинами хорек, потускневший от многолетнего стояния под душем у Лабазниковых. Я выдавила на ладонь небольшую желтую лужицу и понюхала ее. Жидкость пахла как шампунь для щенков, не слишком отвратительно. Я провела ладонью с «Хорьком-суперблеском» по волосам и быстро помассировала голову, но в пену шампунь так и не взбился. Когда я прополоскала волосы и попробовала расчесать их ладонью, у меня ничего не вышло — голова была липкая и вся в колтунах.

Выбравшись из ванны, я вытерла зеркало и некоторое время рассматривала свои слипшиеся волосы, а потом перевела взгляд на тело. За четыре дня путешествия я похудела как минимум фунтов на пять — достаточно, чтобы это отразилось на внешности. Я только теперь вспомнила то, что рассказал мне Леон об отце, и в некотором тумане пыталась разобраться, что из его рассказа я действительно услышала, а что привиделось мне во сне. Я уже стала привыкать к этому ощущению: по утрам я просыпалась с чувством облегчения, думая, как же хорошо, что на самом деле я не увозила Иэна из Ганнибала, но через мгновение понимала, что нет, я все-таки его увезла. Но почему-то смириться с историей об отце мне было еще тяжелее, чем с этим ежедневным откровением. Я услышала вчера нечто такое, чего не должна была знать, чего не должна была помнить.

Я быстро оделась, обмотала волосы полотенцем и проскользнула в гостевую комнату, в которой ночевал Иэн. Я слышала, что все уже собрались внизу — едят и разговаривают. На письменном столе в комнате находилось то, что, как мне показалось, я заметила здесь в половине пятого утра: толстый серый компьютер «Делл», старый, но не безнадежно древний, с равномерным слоем пыли на мониторе и телефонным шнуром, тянущимся от системного блока к стене. Я включила компьютер и умудрилась выйти в интернет — раздался громкий звук набора телефонного номера, от которого я совсем отвыкла за несколько лет прямого доступа в библиотеке, — пришлось вскочить, чтобы поскорее закрыть дверь. Затем я ввела в строку поиска слова «Иэн Дрейк», «Ганнибал» и «подозреваемый».

Когда компьютер выдал целых восемь ссылок, у меня внутри все похолодело, но, приглядевшись внимательнее, я поняла, что везде вместо слова «подозреваемый» использован глагол «подозревается», и к тому же ссылки со второй по восьмую являются копиями первой — статьи на сайте loloblog.com, опубликованной вечером в среду. «Лолоблог» был крайне либеральным онлайн-журналом с претензией на художественность, в университете я иногда его почитывала, а потом напрочь о нем забыла. Всем авторам там было года по двадцать три, все они жили в одном и том же квартале Бруклина и все были безнадежно уверены в себе. Они кичились собственным снобизмом и, судя по всему, совершенно не боялись, что в один прекрасный день кто-нибудь подаст на них в суд. А еще они всегда славились чудовищно плохой осведомленностью в том, о чем пишут. Правда, не на этот раз:

ФАНАТИК И БЕГЛЕЦ

Автор: Артур Левитт

Улика недели

В неустанной охоте «Лолоблога» за пастором Бобом Лоусоном, основателем и руководителем «Миссии счастливых сердец», одной из самых отпетых организаций, утверждающих, что они в состоянии обратить гомосексуальных детей и взрослых в традиционную сексуальную ориентацию, был обнаружен следующий документ, опубликованный в среду: «Прошу вас помолиться за Иэна Д., заблудшую овцу из отделения нашей общины в Сент-Луисе, отпущенную Господом Богом в неприкаянное странствие. Мы просим Господа Бога о возвращении Иэна и молимся за его любящих родителей, которые преданно поддерживают меня во всех моих деяниях».

Ладно, закроем глаза на необычный синтаксис. Не будем шутить про овец. Лучше приступим к сбору косвенных доказательств.

1 Нашим неутомимым корреспондентам удалось обнаружить, что во вторник в «Сент-Луис Пост-Диспэтч» появилось сообщение об исчезновении Иэна Дрейка, 10-летнего жителя Ганнибала, штат Миссури. В полиции не рассматривается версия преступного сценария пропажи ребенка (читайте: ребенок попросту сбежал). Экстренные меры по спасению пропавшего ребенка полицией пока не предпринимались, никто из родителей ни в чем не подозревается и не арестован (читайте: ребенок попросту сбежал).

ВЫВОД: пока любой вывод будет слишком поспешным. Давайте зафиксируем это любопытное совпадение. А также отметим: «Миссия счастливых сердец» всегда больше других подобных организаций вызывала у нас раздражение, потому что начинает промывать людям мозги, как только тем исполнится десять лет.

2 Статья в «Пост-Диспэтч» и все другие материалы, которые нам удалось обнаружить, упоминают вовлеченность семьи Дрейков в «Оливковую ветвь», которая на самом деле не является церковью — это всего лишь бывший ангар, оборудованный киноэкранами и всевозможными изображениями «огня и серы». (Восхитительную статью Блейка Андерсена о мегацерквях и мегацерковной литературе можно почитать здесь.) Внештатный корреспондент «Лолоблога» Андреа Д. позвонила в «Оливковую ветвь» и, назвавшись молодой лесбиянкой, спросила, может ли она вступить в общину. Представитель организации, чье имя нам неизвестно, ответил ей: «Наши двери открыты для всех. Мы убеждены, что можно ненавидеть грех, но любить грешника. У нас есть несколько групп, которые оказывают поддержку и облегчают процесс выздоровления». Хм-м, процесс выздоровления? Отлично.

ВЫВОД: убеждения семьи Дрейк, по всей вероятности, соответствуют убеждениям тех, кто способен отправить собственного сына на процедуру «восстановления гетеросексуальности».

3 Иэн — довольно необычное имя для десятилетнего ребенка. Смотрите, о чем я. На сайте администрации социальной безопасности имя Иэн занимает 74-е место в списке популярных имен среди мальчиков, рожденных десять лет назад, и его популярность оставалась примерно одинаковой с середины 70-х до конца 90-х (а «заблудшая овца» наверняка родилась в пределах этого временного отрезка). Другими словами, это довольно редкое имя. Если же прибавить к имени первую букву фамилии — «Д.», да еще сопоставить даты размещения новости о пропаже мальчика и поста на сайте Боба Лоусона, а также учесть фактор географической близости, картина сложится вполне отчетливая.

ВЫВОД: если в обоих случаях речь не идет об одном и том же ребенке, то это просто чертовски странное совпадение.

Мы согласны, путь от Ганнибала до Сент-Луиса — не самый близкий (сайт «Поиск маршрута» измеряет его двумя часами), но что такое двухчасовое путешествие для любящего родителя, который заботится о «разгомосексуализации» ребенка?

Доктор Кен Вашингтон, руководитель частного детского психиатрического центра в Нью-Йорке, сегодня утром написал в своем письме в «Лолоблог»:

«Последние исследования показали, что около 42 процентов бездомных тинейджеров считают себя геями, лесбиянками или транссексуалами. Если учесть, что в Америке насчитывается 1,6 миллиона детей, сбежавших из дома, число подростков с нетрадиционной сексуальной ориентацией впечатляет».

В большинстве случаев дети убегают из дома потому, что их оттуда попросту вышвыривают, но Иэн Дрейк — определенно другая история. Впрочем, доктор Вашингтон пишет, что «желание убежать из враждебной семейной среды и психологическое давление сексуального «перепрограммирования», безусловно, мало чем отличается от той модели «отсутствия чувства дома», которую мы наблюдаем у юных беглецов, хотя в большинстве случаев мы, конечно, имеем дело с подростками».

Дальше в статье говорилось об истории и философии феномена пастора Боба и о других подобных программах, а также о том, что за последние сутки несчастные корреспонденты «Лолоблога» набирали номер «Миссии счастливых сердец» не меньше ста раз, но им так никто и не ответил. Статья занимала восемь страниц, и дальше об Иэне в ней почти не говорилось.

Я откинулась на спинку стула и попыталась как-то отреагировать на прочитанное. Никаких отчетливых мыслей у меня пока не было, если не считать того, что 1) после этой статьи никто не начнет показывать пальцем в мою сторону; 2) она, возможно, разбудит повышенный интерес к делу о пропавшем мальчике, и это совсем нехорошо; и 3) если у Дрейков есть хоть немного мозгов и хороший адвокат, они могут до последней рубашки засудить и сам «Лолоблог», и лично Артура Левитта за клевету.

Я вернулась в Анину комнату, попыталась расчесать волосы щеткой, но быстро махнула на эту затею рукой.

Внизу Иэн сидел за обеденным столом как настоящий король. Марта стояла у плиты, уже совсем по-итальянски обвязавшись передником, а Леон вальяжно развалился на стуле, потягивал пиво и курил сигару, дым от которой он милосердно выдыхал в сторону от Иэна, через каждые несколько секунд поворачивая голову вбок и выпуская дым сквозь дверь в столовую. Иэн, похоже, ничего не имел против дыма. Настроение у него определенно было приподнятое. На столе стояло блюдо нарезанного толстыми ломтями канадского бекона, яичница-болтунья со сладким перцем и луком, две целые палки салями, полный кофейник кофе, тарелка нарезанного хлеба, кирпичик мюнстерского сыра, несколько видов джема, горчицы, арахисовое масло и еще три непочатые бутылки пива. Иэн улыбнулся мне во весь рот и отправил туда же полную вилку яичницы. Волосы у него на голове застыли четырьми отдельными прядями, склеенными «Хорьком-суперблеском».

— Обожаю русские завтраки! — воскликнул он.

— Это не русский завтрак! — закричал Леон. — Это завтрак, который русские едят в Америке!

С тех пор как мы уехали из Ганнибала, мы еще ни разу так хорошо не ели. Леон заставил меня выпить две бутылки пива, и теперь было ясно, что за руль в ближайшее время я сесть не смогу. А Иэн и не хотел уезжать. Он снова пошел в подвал смотреть на хорьков, а еще спросил у Марты, нет ли у нее каких-нибудь фотографий из России (они у нее, конечно, были), и попросил Леона объяснить ему поподробнее, что такое коммунизм. Ответ растянулся на монолог не меньше часа длиной, но, по крайней мере, в нем не было отцовского анекдота про кошку и горчицу. Я помогла Марте вымыть посуду, Леон выкурил еще одну сигару, и Марта начала накрывать на стол к обеду, хотя, если не считать вылазки Иэна в подвал, мы еще даже не успели выйти из кухни. Я вдруг вспомнила об обувной коробке — интересно, она так и лежит на прежнем месте? По дороге на кухню я ее не заметила.

Марта поставила перед Иэном стакан молока, и он расплылся в благодарной улыбке. Наверное, примерно так в его представлении выглядел рай.

— Молоко — это для детей первая вещь! — одобрительно прогремел Леон. — Будешь Гласс — зоркий глаз!

— Что? — не понял Иэн.

— Гласс — зоркий глаз, — повторила я, надеясь, что он расслышит сдвоенную «с» в конце первого слова.

— Не понимаю.

— Твоя фамилия. Гласс, — произнесла я, еще надеясь выкрутиться, но Марта и Леон уже недоуменно переглядывались друг с другом.

Впрочем, я знала, что беспокоиться не о чем. У людей, которые выручали друг друга и передавали по ночам криминальные обувные коробки, было такое правило: если ты не задаешь вопросов, то и тебя ни о чем не спросят. А если тебя вдруг явится разыскивать человек в форме, они не станут говорить чего-нибудь вроде: «О боже, с ней все в порядке? Подождите, подождите, у меня тут где-то был конверт с ее новым адресом!» Они скажут так: «Мы не говорить хороший английский. Нет, о такой молодой даме мы никогда не слышать. Мы — как говорить? — никогда не встречался».

Мы выбрались из-за стола в два часа дня. Я напомнила Иэну, что бабушка уже совсем его заждалась, и поблагодарила Лабазниковых за гостеприимство. Вернувшись в гостиную, я увидела, что обувной коробки на прежнем месте нет.

Конечно же нет, вдруг поняла я. В ней были всего-навсего сигары, которые Леон курил за завтраком. Кубинские сигары, которые отец привез из Аргентины — подарок Леону в благодарность за какую-то услугу, будущую или прошлую. Возможно, какие-то деньги отец тоже туда положил, чтобы сигары не слишком гремели, ну и да, разве что еще немного криминальных чеков. У меня больше не было сил продолжать и дальше ломать голову над содержимым коробки. И вообще, кто я такая, чтобы винить его за сигары и незаконно добытые деньги, когда сама незаконно добыла целого ребенка!

Мы оба были уже в пальто и с сумками в руках стояли на пороге, как вдруг Марта всплеснула руками:

— Нам надо сфотографироваться!

С этими словами она побежала наверх за фотоаппаратом, и долю секунды я размышляла, не выскочить ли нам с Иэном за дверь, прежде чем наше присутствие здесь запечатлеют на пленке. Если бы рядом не было Леона, мы бы, наверное, так и сделали. Я пыталась встретиться с Иэном глазами, но он методично ощупывал листья всех растений в гостиной, чтобы убедиться, что они настоящие.

— Люси, ну-ка давай проверим, помнишь ли ты, — вдруг сказал мне Леон — Если русские соберутся втроем — что будет?

— Революция, — ответила я.

— Молодец! А нас тут сейчас как раз трое русских!

Марта вернулась с фотоаппаратом, построила всех нас в ряд — меня, Иэна и Леона — и отошла немного назад, чтобы сделать снимок. Как только она закончила считать до трех, Иэн закрыл лицо руками и посмотрел в камеру в щелочки между пальцев.

Фотоаппарат щелкнул, и Марта сказала:

— А теперь еще разок, чтобы и тебя было видно!

— Я очень стесняюсь фотографироваться, — объяснил Иэн.

Из тридцати с лишним фотографий с Зимней книжной тусовки, которые висели в данный момент на новостном стенде в публичной библиотеке Ганнибала, примерно на двадцати был изображен Иэн Дрейк, который просовывал физиономию к самой камере, загораживая других детей, и улыбался всеми крючками своей зубной пластины.

— Я боюсь, что фотоаппарат украдет у меня душу! — добавил Иэн для полной убедительности.

— Да нет, он просто стесняется, — ввернула я, прежде чем Лабазниковы успели поинтересоваться, чему теперь детей учат в школе.

Я подумала, как странно будет выглядеть этот наш снимок в газетах, если нас когда-нибудь поймают. «Гулл, Дрейк (закрывает лицо руками) и неизвестный русский мужчина в частном доме недалеко от Питтсбурга. Обратите внимание на подозрительные вихры на голове у похитительницы и ее жертвы».

На этом Марта решила оставить нас в покое, и после того, как нас обоих едва не задушили в русско-итальянских объятиях и вручили нам коричневый бумажный пакет с бутербродами, мы наконец вышли из дома.

— Сколько лететь от Земли до Марса? — крикнул с порога Леон, когда мы были на полпути к машине.

— Столько же, сколько от Марса до Земли! — крикнул Иэн в ответ и радостно мне улыбнулся. Это определенно был один из счастливейших моментов в его жизни.

— Рока! — кричали нам Лабазниковы по-русски. — Udachi!

Выводя машину с дорожки между домами обратно на улицу, я посмотрелась в зеркало заднего вида. Волосы у меня выглядели куда хуже, чем я предполагала, с головы во все стороны торчали какие-то жирные клочья.

— Ну у нас с тобой и вид, — выдохнула я.

— Мы — близнецы-суперблеск! — обрадовался Иэн и тут же принялся сочинять на эту тему песню.

27

БДВ

Было ужасно снова оказаться в машине. С каждой милей наш автомобиль все больше и больше становился похож на подводную лодку, на что-то такое, откуда нельзя высунуться даже ненадолго. За пределами нашей маленькой капсулы находилось некое чужеродное вещество, субстанция, из которой наши легкие не способны получать кислород. А внутри нам было тесно до немоты в мышцах, мы были покрыты слоем грязи и крошек от крекера, и наши тела повторяли контуры автомобильных кресел.

Я понимала, что мне надо набраться смелости и позвонить Рокки в такое время, когда он наверняка подойдет к телефону. Он никогда не работал в пятницу днем, даже если у нас не хватало сотрудников, и даже в те редкие случаи, когда библиотекарь из детского отдела исчезала, чтобы совершить похищение. Мы с Иэном заехали в «Макдоналдс» выпить по молочному коктейлю. Рядом с кафе была детская площадка, и я присела на скамейку для пикника, чтобы позвонить Рокки, пока Иэн поболтается на рукоходах. Перемещаться с помощью рук по перекладинам он не умел, поэтому просто висел на одной из них, пока хватало сил, а потом срывался и приземлялся на опилки. После этого он забирался обратно и повторял все сначала.

— Рокки! — сказала я, когда он подошел к телефону.

— Да?

— Это Люси.

Раньше он всегда сразу узнавал мой голос — неужели он так быстро изгнал меня из своего подсознания? Или, может, сердится, что я до сих пор не звонила?

— А. У тебя охрипший голос. Не заболела?

— Нет, все в порядке, разве что немного выбилась из сил. Я все еще в Чикаго.

Я снова рассказала ему о больной подруге и даже о том, что ее зовут Дженна Гласс, и описала все так, чтобы казалось, будто эта моя поездка была заранее спланирована. Болезнь давняя и затянувшаяся. Я сказала, что вчера поделилась с ней костным мозгом, но о ее сыне и о том, что еду на восток, говорить не стала. Я почувствовала, что мне пора начать записывать, кому и что я говорила.

— Было жутко больно, — сказала я.

— Ясно.

— Там у нас внизу все в порядке?

Он не отвечал, и я поняла, что надо воспользоваться возможностью и изобразить тревогу и удивление, но мне не хватило смелости. Я выдавила из себя лишь короткое:

— Что-то случилось?

— Послушай, — сказал он. — Мне надо тебя спросить кое о чем. Иэн Дрейк. Парень, который все время у вас околачивается.

— Так?

— Он… Никто не знает, где он.

— В каком смысле?

— Он пропал.

— Ты хочешь сказать, в библиотеке никто не знает, где он, или его родители не знают?

— Никто не знает. Он, типа, официально объявлен пропавшим. Делом занимается полиция, и все такое.

— Черт. Он что — убежал?

— Ну, он оставил какую-то записку, но они не говорят, что в ней было.

— И о чем ты хотел меня спросить?

— В каком смысле?

— Ты начал с того, что у тебя ко мне какой-то вопрос.

— А. Наверное, я имел в виду, что мне надо тебе это сказать. Ты там в порядке?

— Нет, не совсем. Это просто ужасно. Сколько его уже нет?

— Несколько дней. Думаю, он исчез еще до того, как ты уехала. Ты в воскресенье его видела?

Я честно попыталась вспомнить. Я обнаружила его в понедельник. Он, очевидно, пришел в библиотеку днем в воскресенье, чтобы спрятаться, но в тот день закрывала не я, а Сара-Энн.

— Нет. Кажется, он приходил в пятницу. Только вернул книги и ничего нового не взял, и это вообще-то совсем на него не похоже. В компьютере должна быть запись, что он сдавал книги.

На этот раз там и в самом деле должна была сохраниться запись на имя Иэна, потому что он возвращал книги, которые брал для подготовки школьного доклада о племени чероки.

— Ты не смотрел?

— Смотрел. Просто я подумал, мало ли, может, ты с ним в тот день говорила.

— Нет. Он зашел только на минуту. Но если он собирался бежать из дома, наверное, он бы взял с собой что-нибудь почитать. Они не приходили в библиотеку? В смысле, из полиции? Ты с ними разговаривал?

— Они как-то странно себя повели. Пару минут поговорили с Лорейн, а потом почему-то непременно захотели пообщаться лично с Сарой-Энн. Сказали, что мать Иэна просила их с ней поговорить.

— Бред какой. И что — они поговорили?

— Да так, десять секунд. Если бы я мог скатиться вниз и подслушать, я бы непременно это сделал. Они, видимо, быстро сообразили, что Сара-Энн туповата, и просто махнули на нее рукой. Нет, правда, я бы заплатил наличными, чтобы послушать эту их беседу!

Я хотела засмеяться, но вовремя напомнила себе, что по сценарию должна быть в глубоком потрясении.

— Они считают, что он убежал?

— Я не знаю, что они думают. Но если кому интересно мое мнение, то да, я считаю, он убежал.

— Почему?.

— Не знаю. Просто такое ощущение. Ты ведь сама говорила, что они ужасно с ним обращаются. Родители. Ну и еще то странное письмо, которое ты нашла.

Я некоторое время помолчала, предположив, что так у меня меньше шансов чем-нибудь себя выдать.

— Люси? — окликнул меня Рокки.

— Все в порядке.

— Я знаю, что он тебе очень дорог.

— Мне надо бежать, — сказала я и отключила телефон, пока Рокки не успел задать еще какой-нибудь вопрос.

Раньше Иэн все время заставлял меня кружить и петлять, но теперь он прокладывал маршрут по прямой, и мы ехали, никуда не сворачивая, по магистрали, соединяющей штаты. На коленях он держал раскрытый атлас.

Когда мы проехали не меньше сорока миль и мне начало казаться, что правая нога у меня вот-вот отвалится, Иэн затеял игру.

— Вы знаете, что белая лошадь стоит пятьдесят очков?

— Где? — не поняла я.

— Когда едешь на машине. Пятьдесят очков. Это самое большое количество, которое можно заработать за один раз. И розовый «кадиллак» — тоже пятьдесят.

— Хорошо, — сказала я, смутно припоминая что-то такое из детства.

— Машина с одной разбитой фарой — десять. Но очки дают, только если увидишь первым. Нужно громко сказать об этом.

— Ладно.

— Ну вот, но в моих правилах есть еще несколько похожих штук. За каждое слово, которое рифмуется с моим или вашим именем или фамилией, дается тридцать очков. И еще сорок пять, если увидишь точно такую же машину, как у нас. Но только она должна быть абсолютно такой же, а не просто такого же цвета.

Он говорил так быстро, что я его с трудом понимала.

— Что с тобой? — спросила я. — Почему ты так сидишь?

Он сидел, скрестив руки на груди и обхватив себя за плечи.

— Дышать все еще трудновато, — объяснил он. — Думаю, дело было не только в хорьках. А еще у меня заканчивается лекарство.

— Это альбутерол? Такой ингалятор, которым пользуются в экстренных случаях?

Я поняла, что даже ни разу не взглянула на его лекарство и не поинтересовалась, чем еще он болеет, и вообще от самого Питтсбурга ни разу не послушала его дыхание. И еще позволила ему болтаться на рукоходах. Да мне вообще нельзя доверять детей.

— Я им пользуюсь, только когда мне очень нужно, но в последнее время я довольно часто это делал.

Несколько секунд я в панике смотрела вперед на дорогу, а потом попыталась здраво оценить положение. По крайней мере, это не такое лекарство, которое нужно принимать постоянно и без которого состояние может резко ухудшиться. Можно купить ему в аптеке что-нибудь, на что не требуется рецепта, а в худшем случае можно отвезти в пункт скорой помощи, объяснить, что у нас нет с собой страховки и, возможно, позвонить отцу — попросить, чтобы он оплатил счет. А еще можно воспользоваться этим как удачным предлогом, чтобы отвезти Иэна домой.

— И что, очень тяжелые бывают приступы? — спросила я.

— Такие же, как прошлой ночью. Доктор мне говорил, что мне нужен фиолетовый ингалятор, которым пользуются каждый день, но папа сказал, что у меня выработается от него зависимость, поэтому мне не разрешают пользоваться фиолетовым.

— О боже.

— Что?

— Я сказала: ну что же.

— Просто, понимаете, нельзя произносить религиозных слов, если вы имеете в виду что-то другое. Это одна из десяти заповедей.

— Да, хорошо. Прости меня, пожалуйста.

Следующие десять миль я занималась мысленным заполнением собственной оценочной таблицы на тему Десяти заповедей, и выглядело это примерно так:

ЗАПОВЕДЬНАРУШЕНА

НЕ НАРУШЕНА

Не убий

X

Помни день субботний

X

Не кради

X

Не лжесвидетельствуй

X

Не прелюбодействуй (смотря что понимать под этим словом)

X

Почитай отца твоего и мать твою

X

Не возжелай имущества ближнего твоего (смотря что понимать под словами «возжелать» и «имущество»)

X

Не сотвори себе кумира

X

Не поклоняйся языческим богам

X

Не произноси имени Господа всуе

X

[62]

Я с большим трудом вспомнила их все, да и то лишь благодаря тому, что в детстве часами помогала своей туповатой подружке Брук готовиться к занятиям в воскресной школе. Оказывается, долгие часы совместной зубрежки повысили мой общекультурный уровень (но никак не отразились на моем моральном облике). Для ровного счета я прибавила еще и семь смертных грехов:

ГРЕХЕДИНИЦА ИЗМЕРЕНИЯ

СОВЕРШЕН

НЕ СОВЕРШЕН

Лень

не сожженные калории

X

Блуд

бесталанные музыканты, с которыми я переспала

X

Алчность

ощущение, что все мне должны

Х

Чревоугодие

пачки шоколадного печенья «Орео»

Х

Гордыня

уверенность в своей правоте

Х

Гнев

горячность обличительных монологов в адрес пастора Боба

Х

Зависть

желание поменяться жизнями со всеми, кто попадается мне на глаза, включая мужчину, который за два доллара вымыл нам, стекла, пока мы стояли под эстакадой

Х

[63]

Что и требовалось доказать. Неудивительно, что у меня на лбу имеются рога. Но, с другой стороны, какой преступник в разгар преступления честно и откровенно признает, что им движут злые намерения? В своих помыслах все мы Жаны Вальжаны, Мартины Лютеры Кинги и Генри Дэвиды Торо. Я, например, была Махатмой Ганди, шагающим к морю за солью для своих людей[64]. Вы только взгляните на мои бедные босые ноги, они же сплошь покрыты волдырями!

Где-то на трассе 80 Иэн сказал:

— Давайте поговорим о книгах!

— Отличная мысль! Значит, о книгах. Что ты планируешь в ближайшее время прочитать?

— Ну, наверное, «Хоббита». Один парень, Майкл, мы познакомились на занятиях, куда я хожу, он сказал, что это классная книжка. Вы ее читали?

— Ты не читал «Хоббита»?! — Я буквально закричала на него, упустив удачную возможность поговорить об этих «занятиях».

Впрочем, я тут же сообразила, что, конечно же, он его не читал. Ему ведь не дозволялось читать книги о волшебниках. Или, по меньшей мере, о настоящих волшебниках. Великий и ужасный правитель страны Оз, видимо, был исключением, потому что в конце оказывался обманщиком.

— Как только вернемся в Ганнибал, я возьму ее для тебя в библиотеке, — сказала я, хотя на самом деле уже не могла вообразить себе сценарий, при котором мы оба возвращаемся в Ганнибал и я работаю все там же в библиотеке, а Иэн ежедневно скатывается кубарем по лестнице к нам на этаж, чтобы увидеться со мной. — Так ты говоришь, твоего друга зовут Майкл? Он твой ровесник?

— Ага. Но вообще-то я не это имел в виду, когда сказал, что хочу поговорить о книгах. Я имел в виду что-нибудь веселое — ну, например, если вы попадете в рай и обнаружите, что там можно превращаться в любого героя из любой книги, но выбрать разрешается только один раз, кем вы станете?

— Ух ты! Понятия не имею. А ты?

— Я точно выберу БДВ[65]. Потому что тогда мне можно будет попадать сразу в две книги Роальда Даля! Ведь Большой и Добрый Великан появляется еще и в одной главе «Дэнни, чемпиона мира», правильно? Мне, правда, не разрешили его прочитать, но я помню, как вы показывали нам этот кусок, когда прочитали «БДВ». Помните? Вы еще подняли книгу, чтобы всем было видно.

Я с удовольствием представила себе Иэна в образе дружелюбного великана, который с грохотом проходит по улицам Миссури и одним ударом ноги превращает пастора Боба в лепешку.

Я ненадолго задумалась и сказала:

— В таком случае я, пожалуй, буду Тезеем. Помнишь такого?

— Это тот парень с Минотавром? У него еще был клубок?

— Да, он самый. И выберу я его потому, что про него есть штук сто разных книг. Он есть и в пьесе у Шекспира, и у всех греческих и римских писателей. Может, конечно, некоторые сцены сражений для меня жестковаты, но это не важно — я ведь в любом случае большую часть времени проводила бы у Шекспира.

— И в «Мифы Древней Греции» вы бы могли заглядывать! — подсказал Иэн.

— Обязательно!

Тут и без психоаналитика все было понятно: мне хотелось стать тем парнем, который находит выход из лабиринта, парнем, который может смотать нить обратно в клубок и вернуться к тому месту, откуда начал.

— Ну так вот, а еще, если ты, например, сам писатель, то в раю для тебя другие правила. Писатель может попадать в любую историю, которую сам написал, и ему разрешается становиться то одним персонажем, то другим. Поэтому Роальд Даль мог бы сначала немного побыть БДВ, а потом Чарли, а потом, например, Сороконожкой в «Персике».

— Расскажи мне об этом своем друге Майкле.

— Да он мне не то чтобы друг. Он ковыряется в носу.

— А другие друзья на этих занятиях у тебя есть?

— У нас там совсем нет свободного времени. И нам вообще-то не разрешается много болтать о чем угодно. Зато иногда там дают пончики. Знаете, что классно? Если вас когда-нибудь посадят в тюрьму, вы сможете заниматься своей прежней работой. Ведь в тюрьмах есть библиотеки, правильно? Ого, через десять секунд Нью-Йорк!

Впереди показались плакаты с туристической информацией и уведомлением о местных правилах дорожного движения. Иэн снял кепку и запел «Эри-Канал»[66].

Я размышляла, добавляется ли к обвинению новый пункт каждый раз, когда мы пересекаем границу нового штата, или нет ничего более преступного, чем выехать один раз за пределы своего? Я почувствовала, что гудрон под колесами стал более ровным и гладким, как только мы въехали в пригороды Нью-Йорка. Создавалось ощущение какой-то торжественности и монументальности, хотя, по правде сказать, мне всегда хотелось, чтобы при въезде в Нью-Йорк стояла огромная арка. Все-таки одно дело, когда начинаешь замечать на дороге знаки «Пристегнитесь!», и совсем другое — когда проезжаешь через городские ворота или контрольно-пропускные посты. Я попыталась представить, как персидские посланники въезжают по Аппиевой дороге в Рим, а великий город встречает их знаком «Проверьте сбрую». Вышла бы полная ерунда. Жаль, что теперь все так просто. Хотя в настоящий момент контрольно-пропускной пункт нам был конечно же ни к чему.

Когда мы пересекали границу России, направляясь туда с университетским хором уже в посткоммунистические времена, я испытывала какое-то нелепое чувство превосходства и изо всех сил старалась думать о дяде, который погиб, пытаясь оттуда выбраться, и об отце, которому удалось бежать, проплыв по реке со сломанной ногой. А я — смотрите-ка — просто показываю паспорт какому-то пограничнику, который забрался к нам в автобус и едва взглянул на мои документы. Разве мог он догадаться, что я — с этой своей сокращенной фамилией, ровными зубами и кроссовками на ногах — считаю себя русской? Что из-за одежды, украденной из химчистки, головы, надетой на копье, и ужасной шутки о кошке я чувствую себя русской даже больше, чем американкой? В то время я пыталась всерьез задуматься об эмиграции.

Теперь, став старше, я бежала сама — пускай не из своей страны, но от всего, что было мне знакомо, — и происходящее казалось мне куда более реальным, чем те юношеские мечты о России. По правде сказать, в наш век дешевых перелетов, электронной почты и международных звонков непросто представить себе, каково это было для моего отца и его брата — собраться и уехать, понимая, что все, кого они знали двадцать лет жизни, навеки из нее исчезают; что теперь им предстоит либо умереть в этих самых свитерах, которые на них надеты, либо прожить в них следующие три месяца; что они, так прекрасно говорившие на русском, отныне навсегда превратятся в иностранцев с нелепым акцентом; что их дети будут людьми из чужого мира.

Я размышляла, смогу ли и в самом деле (когда меня начнут искать и развешивать повсюду мои портреты) уехать из родной страны: отправить Иэна домой, убежать в Канаду с Аниными монетами и больше никогда оттуда не возвращаться. Возможно, это будет не так уж и плохо. Взглянуть на Америку со стороны, почувствовать себя неудачником, а не хозяином жизни. Или перебраться в Австралию, страну преступников и изгнанников. Тем более что их гимн я уже знаю.

Когда мы подъезжали к очередной заправочной станции, у меня зазвонил мобильный.

— Не надо, — сказала я, потому что Иэн уже потянулся к приборной панели, на которой я неловко пристроила телефон. Я ответила на звонок сама, одновременно подводя машину поближе к колонке.

— Это я, — раздался в трубке голос Гленна.

Я сунула Иэну в руку пять долларов и кивнула в сторону магазина и кассы. Он вприпрыжку поскакал к дверям.

— Ну и денек у меня сегодня был, — начала я, выбираясь из машины и на автомате вставляя шланг в отверстие бака.

— Когда ты возвращаешься домой?

Голос у Гленна был какой-то чересчур громкий и низкий — если бы это я позвонила ему, то подумала бы, что разбудила. Я с трудом вспомнила, что, по его сведениям, должна все еще быть в Кливленде.

— Думаю, скоро. В смысле я смогу захватить тебя, когда поеду обратно, но пока точно не знаю когда.

— Я нашел проститутку.

— Что? — переспросила я.

— Я говорю: нашел себе попутку.

— А, ну отлично. В смысле ладно, хорошо.

Он то ли застонал, то ли зевнул — я толком не разобрала.

— Я правильно понимаю, на следующих выходных тебя можно не приглашать? — спросил он.

У него был очередной концерт, второе исполнение ремикса «Мистер Блеск», который, похоже, хвалили в малотиражках, что освещали музыкальные новости и рецензировали оркестровые пьесы, впервые выносимые на суд публики Сент-Луиса.

— В смысле, ты ведь сказала, что моя пьеса похожа на песенку из мультфильма, так что…

— Я приеду, если получится, — перебила его я. — Возможно, мне придется ненадолго вернуться в Чикаго, помочь подруге. Проблема только в этом.

— Не сомневаюсь, — сказал он. — Кстати, хорошо, что ты мне напомнила: звонил этот парень.

Я сразу решила, что речь о полиции.

— Парень? — переспросила я.

— Ну, твой умственно отсталый друг. Рэмбо, или как его там. Спрашивал у меня про какого-то ребенка из библиотеки.

Я ничего не понимала, и мне необходимо было узнать подробности: например, когда именно он звонил? Но больше всего на свете мне хотелось поскорее отключить телефон, который выскальзывал из мокрой от пота ладони. Я не придумала более удачного вопроса, чем вот такой:

— Откуда у него твой номер?

— Твою мать, да мне-то откуда знать! Потому что он в тебя влюблен и следит за тобой! Слушай, Люси, может, мне пора заявить на тебя в полицию?

— Интересно, по какому поводу?!

— Ну, это ты мне сама скажи по какому.

— Из-за того, что не иду на твой идиотский концерт? За то, что помогаю больной подруге? Я знаю о мальчике из библиотеки. Я разговаривала с Рокки, и я ужасно расстроена тем, что произошло.

— Просто все как-то не складывается. В том смысле, что этот парень сказал мне, что ты уже пожертвовала подруге костный мозг.

Ага, выходит, Рокки позвонил Гленну после нашего разговора, который произошел всего несколько часов назад. Это очень плохой знак.

— Он меня неправильно понял.

Счетчик на колонке щелкнул, сообщая, что заправка окончена. С минуты на минуту должен был вернуться Иэн.

— Ты плохо умеешь врать, — сказал Гленн.

— Нет, я прекрасно умею врать! Ведь ты мне поверил, когда я похвалила твое оркестровое переложение рекламного джингла!

Я выпалила это инстинктивно, наверное, просто чтобы поскорее от него избавиться. Было бы неплохо, если бы он на несколько дней исчез и не разговаривал со мной, а еще лучше, если бы он разозлился настолько, что, если Рокки снова ему позвонит, сказал бы ему, что уже несколько дней ничего обо мне не слышал и надеется, что я горю в аду.

И тут Гленн вдруг сам рявкнул мне:

— Никогда мне больше не звони!

Я подогнала машину поближе к выходу из магазина и стала дожидаться Иэна. Несмотря на подкатывающие к горлу необъяснимые и какие-то невнятные слезы, я испытывала облегчение. Гленна больше не было, Рокки наверняка начинал осознавать, какой я ужасный человек, и из всего этого выходило, что возвращаться домой теперь нет никакого смысла, потому что в Ганнибале у меня больше нет ни одной близкой души, если не считать Иэна, да и тот ведь уже не там, а здесь, вот же он выходит из магазина, нацепив куртку задом наперед и просунув руки в рукава так, чтобы казалось, будто кисти растут у него прямо из плеч. Называть Ганнибал домом было теперь как-то совсем странно. Чикаго был мне домом, жилище Лабазниковых тоже стало нам с Иэном чем-то вроде дома, моя машина несомненно была нам домом. А вот Ганнибал — он был всего-навсего далеким воспоминанием.

Мы проехали по магистрали мимо еще нескольких съездов, и Иэн читал мне вслух журнал, который купил на собственные пять долларов — какую-то низкопробную ерунду про подростковых кумиров с полуобнаженной кинозвездой на обложке (я не помнила, как зовут этого парня, но узнала его неряшливую козлиную бородку и подозрительно прозрачные глаза). Иэн то и дело прерывал чтение, чтобы задать мне вопрос: «Что такое матримониальный?», «Что такое детокс?». Каждый автомобиль на дороге стал казаться мне полицейской машиной, каждый громкий звук — ревом сирены. Я гадала, сообщил ли Рокки о своих подозрениях в полицию или решил расследовать дело в одиночку, самостоятельно сопоставляя факты и выстраивая собственные догадки. Наверняка именно он обнаружил оставленный включенным свет в библиотеке, и только он один знал о том, в каких близких отношениях мы были с Иэном.

Иэн заработал тридцать очков за то, что срифмовал имя «Люси» со словом «гуси», и еще тридцать, когда настоял, что «Иэн» рифмуется со словом «ми-ни-вэн». Сразу после этого он уснул, запрокинув голову назад, отчего очки сползли с носа и повисли где-то на середине лица. Каждые несколько минут я наклонялась к нему, чтобы проверить, не слышно ли в его дыхании свистящих хрипов, но он дышал совершенно нормально, издавая горлом булькающие звуки, как и любой человек, уснувший с открытым ртом.

Спустя некоторое время я заметила позади нас на дороге машину, которая была точной копией моей: бледно-голубая, слегка проржавевшая, японская. Я хотела было разбудить Иэна, чтобы потребовать свои заслуженные сорок пять очков, но уж слишком приятно было хоть немного побыть в тишине, да и ему был нужен отдых. Я не разобрала, кто сидел за рулем машины-близнеца — мужчина или женщина, заходящее солнце отражалось в лобовом стекле автомобиля, и лица за ним совсем не было видно, так что в итоге мне стало казаться, что за рулем голубой машины сидит какая-то женщина, очень похожая на меня. Моя точная копия — с той лишь разницей, что главная вина ее жизни не ехала рядом с ней на соседнем сиденье автомобиля, в голове у нее не прокручивались образы скорбящих родителей и мстительных бывших бойфрендов и она не играла главную роль в очередной серии семейной саги о побегах, позорных провалах и дурацком идеализме.

Когда солнце опустилось к самому горизонту, я снова поискала глазами бледно-голубую машину, но так и не смогла определить, ей ли принадлежит пара маленьких ярких фар, следующих сразу за нами. Иэна я разбудила только у самого въезда на парковку мотеля.

28

Изумрудный штат

На следующее утро астма у Иэна почти прошла. Перед тем как сесть в машину, я прослушала его легкие, приложив ухо к спине. Все время, пока я вслушивалась, он не переставая смеялся, но в том, что мне удалось услышать, никаких подозрительных шумов не было.

Сначала мы направились не к той машине. Перед нами, припаркованная удачнее, чем мой автомобиль, была та самая его копия — бледно-голубая, японская. За рулем сидел, откинувшись на спинку кресла, темноволосый мужчина в солнцезащитных очках. Когда мы выехали на шоссе, он последовал за нами. Я молча прочитала себе лекцию о вреде паранойи, и мы несколько часов двигались на восток, пока не проехали под знаком с надписью «Добро пожаловать в штат Зеленых гор!»

— Ну и в каком же городе живет твоя бабушка? — спросила я.

Это было не очень-то мило с моей стороны, и я понятия не имею, зачем я это сделала. Вероятно, каверзный вопрос можно было объяснить дурным расположением духа или тем, что я всю ночь не спала, размышляя об отце и разрываясь между противоречивыми чувствами: я то кипела от ярости из-за совершенного им предательства, то чувствовала себя раздавленной, когда представляла, какая страшная вина всю жизнь лежит у него на плечах, то терялась в догадках, зачем Леону Лабазникову вздумалось посвящать меня в курс дела.

Мы давно не упоминали бабушку Иэна вне легенды о Дженне Гласс, и он не сразу вспомнил, о чем я вообще говорю.

— А! — наконец воскликнул он. — Я сначала не понял, потому что я называю ее бабулей. Бабушкой я называю мамину маму, а папину маму зову бабулей.

— Хорошо. И в каком же городе живет твоя бабуля?

Тут Иэн вдруг ужасно покраснел и заорал во все горло:

— ЕСЛИ Я ВАМ СКАЖУ, ВЫ МЕНЯ СРАЗУ ТУДА ОТВЕЗЕТЕ И ДАЖЕ НЕ ДАДИТЕ МНЕ ОСМОТРЕТЬ ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТИ!

Это была фальшивая истерика, очень похожая на тот скандал, который Иэн устроил мне в библиотеке, но в десять раз менее пугающая. Он зарылся лицом в колени, а потом поднял голову и захныкал:

— Ну пожалуйста, давайте посмотрим что-нибудь про парней с Зеленых гор!

— Хорошо, — согласилась я.

Его крик, по крайней мере, вернул меня на землю и заставил сосредоточиться на насущных проблемах, вместо того чтобы ломать голову над тем, что случилось пятьдесят пять лет назад и было мне совершенно неподвластно.

— Ну и где же живут эти парни с Зеленых гор? — спросила я.

— Жили, — поправил меня Иэн. — В восемнадцатом веке. А где именно, я не знаю.

— А почему они тебе так нравятся?

— Нам в школе задавали сделать доклад. Что-нибудь про Войну за независимость. Я хотел рассказать про Бетси Росс[67], но ее уже взяли.

Иэн пил смузи из шпината и яблока и делал вид, что напиток ему по душе. Нам удалось отыскать посреди безнадежной глуши магазин здоровой еды — эдакий оазис для любителей плодов гинкго и бобов мунг. Польза оказалась ощутимой: я впервые за несколько дней почувствовала себя потрясающе здоровой.

Мы проезжали через небольшие городки, состоящие из двух- и трехэтажных домиков, покосившихся и с облупившейся краской. Из окон свешивались простыни с прикрепленными к ним самодельными плакатами. Плакаты гласили: «Вернем Вермонт себе!», и я вспомнила, что совсем недавно слышала по Эн-пи-ар сообщение о волне протестов, прокатившихся по штату в связи с принятием закона о гражданском браке. Они тогда передавали телефонное интервью с жителем Берлингтона[68], который, судя по голосу, был молод, энергичен и изрешечен пирсингом.

— Во всей стране, — сказал энергичный житель, — вы не найдете другого штата, в котором так мирно сосуществовали бы такие разные взгляды. Половина местных жителей крайне либеральны, а другая половина — консервативны до такой степени, что получается нечто вроде «Оʼкей, пускай они будут голубыми, если мне разрешат и дальше держать дома оружие». Вот такой мирный союз противоположностей.

По правде сказать, озлобленные сгустки краски на истрепанных ветром и дождем простынях можно было принять за что угодно, но уж никак не за проявление мирного союза. И еще я вспомнила, что этот человек, у которого брали интервью, сказал, что к бамперу его машины приклеена табличка «Возьмем Вермонт сзади!».

В ту же секунду Иэн спросил меня, что означают все эти плакаты. Я хотела было выдумать что-нибудь о борьбе с загрязнением окружающей среды, но решила, что будет лучше сказать правду. Я так долго искала повод, чтобы поговорить с Иэном на эту тему, что глупо было бы теперь не воспользоваться таким удачным случаем.

— В Вермонте хорошо жить таким людям, которые называются голубыми, — объяснила я. — Ну, это когда, например, мужчина влюблен в другого мужчину. И здесь им даже разрешается в определенном смысле вступать в брак друг с другом. Но некоторым сердитым людям это не по душе. Они-то и развешивают такие плакаты.

— Это, наверное, дома добрых христиан, — сказал Иэн.

Я оглянулась на него и увидела, что он испытывает гордость за эти самые дома добрых христиан, и еще поняла по его виду, что он считает наш разговор оконченным.

— Знаешь, — попыталась я спасти положение, — может, эти люди и в самом деле добрые христиане, но большинство христиан не вывешивают из своих окон таких плакатов. Большинство христиан считают, что люди должны быть счастливы такими, какие они есть. А авторы этих плакатов исполнены ненависти. Они совсем как нацисты. Нацисты тоже не любили гомосексуалистов и отправляли их в концентрационные лагеря вместе с евреями.

Прокрутив в голове сказанное, я сообразила, что поступила не слишком правильно, намекнув на сходство родителей Иэна с нацистами.

Иэн секунду молчал, а потом вдруг спросил:

— А вы знали, что Гитлер хотел быть художником, но не смог поступить в художественную школу и поэтому стал нацистом?

— Да, я об этом слышала.

— Представляете, если бы он поступил в художественную школу, весь мир был бы другим!

— Это лишь еще раз доказывает, — подхватила я, — что людям нужно позволять быть самими собой. Когда их лишают такой возможности, они становятся несчастными и отвратительными.

Иэн расхохотался:

— Представляете, приходите вы в музей, а экскурсовод такой: «Здесь вы видите прекрасного Моне, а там, слева от вас, — ранний Гитлер». Вот прикольно было бы, правда?

Я не могла придумать, как бы незаметно снова вернуться к нашей теме.

— А потом вы заходите в магазин сувениров при музее, — продолжал фантазировать Иэн, — и такая: «О, взгляните на этого прекрасного Гитлера! Я повешу его у себя в спальне!» И люди носили бы футболки с Гитлером.

— Да, — согласилась я. — Это было бы куда лучше.

Глядя на далекие поросшие зеленью горы, я размышляла о словах Леона про «нацию беглецов» и думала, что в детстве как-то упустила ритуал бегства из дома, когда рассерженный ребенок прячется в домике на дереве с рюкзаком, набитым шоколадными батончиками, и вдруг вспомнила, что однажды я все-таки убежала, ну, или, по крайней мере, совершила нечто очень похожее на побег. Я много лет не вспоминала об этом случае, а сейчас передо мной вдруг отчетливо возник забытый образ: мне десять лет, и я сижу на корточках под своим письменным столом. В то утро я долго была в гостях этажом ниже — у Тамары Финч, а когда вернулась домой, в прихожей стояла такая тишина, что казалось, весь дом погрузился в глубокий сон, и мне захотелось стать частью этого забытья. Я вошла в квартиру как можно тише и свернулась калачиком у себя под столом — оттуда мне видно было окно, за которым падали огромные снежные хлопья. Я держала перед собой раскрытую книгу, но не читала ее. Я представляла себе своего дедушку, исчезающего в бескрайних сибирских снегах. Я не сердилась на родителей, мне даже не было грустно, просто не хотелось разрушать опустившееся на дом волшебство. Даже когда родители принялись спрашивать друг у друга, вернулась ли я домой, и даже когда они позвонили мистеру Финчу, я продолжала сидеть словно парализованная и не желала возвращаться к жизни. Только когда мать подняла трубку телефона, чтобы позвонить в полицию, я наконец вышла из комнаты и, зевая, объяснила, что уснула у себя под столом. За это они не могли на меня разозлиться — и действительно не разозлились.

Возможно, если бы тогда мою выходку обнаружили, если бы усадили меня за стол и как следует пропесочили, накричали или даже отлупили, сейчас я бы не попала в эту передрягу. Я бы еще в детстве усвоила этот урок: человек не может исчезнуть. По крайней мере, не в Америке и не в наши дни. Раньше я думала, что можно исчезнуть в заснеженных русских полях. (Может быть, именно поэтому я согласилась везти Иэна на север, с каждыми двадцатью милями температура падала на градус, и каждый день мы наблюдали вдоль дороги все более застарелые снежные сугробы.) Но нет, даже это оказалось неправдой. Никакой Сибири больше не существовало. И исчезнуть с лица земли теперь было совершенно невозможно.

Уже в сумерках мы остановились в Беннингтоне, потому что Иэн вспомнил, что читал о битве при Беннингтоне, когда готовил доклад. В центре все было закрыто, и спросить было не у кого. Раскладная брошюра, которую мы подобрали на заправке, сообщала, что в городе есть музей Войны за независимость, но, когда я предложила Иэну заночевать здесь, чтобы посетить музей наутро, это не вызвало у него большого энтузиазма.

— Я не очень-то люблю музеи, потому что все время боюсь нечаянно включить сигнализацию, — сказал он.

Я даже стала сомневаться, что ему действительно так уж интересны эти парни с Зеленых гор — возможно, они просто были единственным, что он знал о Вермонте. Мы взяли брошюру, запаслись сладостями в дорогу, и еще Иэн купил на свои последние деньги очки в зеленой оправе и с зелеными стеклами, на которых было написано «Я ♥ Вермонт».

Мы проехали еще немного на север и остановились в отеле на короткой центральной улице городка, название которого мы так и не узнали. Полы в отеле были перекошены, и шаги отзывались таким гулом, словно под досками ничего не было. Иэн убедил себя, что здесь водятся привидения. Мы были единственными постояльцами, но пока мы ужинали в кафе на первом этаже, оно постепенно стало заполняться местными жителями. Все с интересом на нас поглядывали, но, наверное, просто потому, что мы были приезжими, а может, потому, что Иэн непременно решил весь ужин не снимать зеленых очков, которые нацепил поверх обычных, чтобы молоко в стакане казалось зеленым.

Впервые с тех пор, как мы побывали у Лабазниковых, я почувствовала, что проголодалась. Проголодалась, устала и намерзлась, несмотря на огромное количество неполезной еды, которую мы съели за все время путешествия, несмотря на то что каждый вечер я врубала на полную мощь гостиничные обогреватели, несмотря на адреналин и кофеин, которые теперь текли в моих венах вместо крови. Мне хотелось наесться теплого хлеба, закутаться в одеяло и лечь спать. Мне хотелось съесть целый черничный пирог. Наверное, я тосковала по дому, непонятно только, по какому такому дому. По дому, которого не было.

В понедельник сбитая с толку библиотекарша и очень странный ребенок съели шоколадный батончик, немного чипсов «Принглс», жирную пиццу пепперони, два чизбургера и выпили банку колы. Но продолжали ехать вперед.

Во вторник они съели шесть пончиков с сахарной пудрой, два бледных салата из фастфуда, равиоли с соусом маринара и выпили украденную бутылку дорогого шираза. Но продолжали ехать вперед.

В среду они съели две тарелки яичницы, один сэндвич с помидорами, салатом и беконом с воткнутыми в него кудрявыми зубочистками, одну кесадилью, несколько прихваченных в ресторане мятных леденцов, а также выпили шесть стаканов апельсинового сока, два больших стакана колотого льда со вкусом вишни и выкурили одну сигарету. Но продолжали ехать вперед.

В четверг они съели два пончика, двенадцать шоколадных печений «Орео», два сэндвича с индейкой, спагетти с фрикадельками и чесночный хлеб Марты Лабазниковой и выпили стаканчик апельсинового сока с двумя пакетиками сухих сливок «для консистенции» и очень много кофе. Но продолжали ехать вперед.

В пятницу они съели немного канадского бекона, яичницу-болтунью с овощами, сыр, хлеб, джем, арахисовое масло, салями, горчицу, а также выпили молоко и пиво (очевидно, именно так завтракают русские люди, когда попадают в Америку) и чуть позже добавили к этому два молочных коктейля, четыре тайленола и немного «эм-энд-эмсов». В ту ночь они чувствовали себя препаршиво.

На следующий день была суббота. Они выпили два натуральных смузи из свежей зелени и почувствовали себя немного более здоровыми, чем накануне.

Вот, собственно, и все. Они так и не смастерили себе непробиваемый кокон.

И не сумели превратиться во что-нибудь другое.

И улететь куда-нибудь далеко-далеко им тоже не удалось.

Мы договорились чуть раньше, что на этот раз в целях экономии снимем одну комнату на двоих, но для этого мне пришлось пообещать Иэну, что я не буду заставлять его выключать свет на прикроватном столике и ложиться спать. Я быстро убедила себя, что, если я предстану перед судом, будет не так уж и важно, ночевали ли мы в отелях вместе или порознь. К тому же оказалось, что снимать одну комнату на двоих намного проще: разговорчивая женщина за стойкой регистрации решила, что Иэн приходится мне сыном, и спросила у него, в каком он классе и как называется его школа. («Школа Святой Марии при Церкви Бога», — ответил Иэн и долго гордился своим ответом, приговаривая: «Вот это круто! Теперь она подумает, что я католик!»)

В восемь тридцать, когда мы поужинали и съели две полные корзинки бесплатного хлеба, я отвела Иэна в номер, а потом решила, что больше всего на свете сейчас мне хочется спуститься обратно и напиться. Конечно, не до такого состояния, чтобы начать рассказывать всем подряд, чем я здесь занимаюсь, но до такого, чтобы хотя бы на минуту-другую перестать думать, что происходит сейчас в Ганнибале, зачем Рокки звонил Гленну, что Лорейн сказала полиции и сидят ли у нас на хвосте Дрейки в полицейской машине. Иэну я сказала, что отлучусь, чтобы воспользоваться местным телефоном и сделать важные звонки.

Я села у дальнего края барной стойки, достала из сумочки небольшой блокнот на пружине и ручку и положила их перед собой — верный способ отгородиться от дружелюбных незнакомцев. Я развернула табурет так, чтобы видеть весь зал. Мужчины здесь были ужасно худыми, а женщины носили кофты из флиса чуть ли не до колен. За барной стойкой стояла та же самая дама, которая нас регистрировала. Она была одета в просторную синюю кофту с вышитой на левой груди желтой птицей. Я заказала водку с тоником и сразу попросила повторить. В дальнем углу бара сидел человек, который казался нездешним. Мне не было видно его лица — только зализанные назад черные волосы и темный пиджак. Я попыталась наклониться немного вбок, чтобы рассмотреть его получше, но лица все равно не увидела, а увидела только тарелку с куриными палочками, которая стояла перед ним нетронутая, и лежавшую рядом с тарелкой очень дорогую модель мобильного телефона. Я как можно медленнее повернулась к окну, выходившему на освещенную уличным фонарем стоянку, посыпанную гравием. Там стояла моя машина, но не на том месте, где я ее оставила. И номера у нее тоже были не мои. Номера были штата Пенсильвания, с этим их изображением краеугольного камня посередине[69].

Мне захотелось убежать, сесть за руль и умчаться в другой штат, в другую страну или на другую планету, но, пожалуй, трудно было придумать что-нибудь глупее, чем отправиться будить Иэна и у всех на глазах вместе с ним поспешно покинуть гостиницу. Чего-то более умного я придумать не смогла, поэтому решила закурить. Я дрожащей рукой поднесла зажигалку к сигарете, но тут ко мне суетливо подбежала барменша.

— Дорогуша, прошу прощения, — сказала она. — Мы теперь в списке объектов исторического наследия, и у нас тут запретили курить.

Мужчина, сидевший рядом со мной, заговорил заплетающимся языком:

— Прям начнешь мечтать, чтобы нас все-таки захватили эти аферисты.

Пробормотав это, мужчина очень странно посмотрел на меня. Что означал его взгляд? «Я офицер полиции в штатском, и под пиджаком у меня оружие»? Или: «Я видел вашу фотографию на стене в почтовом отделении»?

— Я тут слышал про одного из этих аферистов — не про вас ли? — спросил он.

Конечно про меня. Я вынула незажженную сигарету изо рта, испугавшись, что сейчас ее проглочу.

— Ты слышал про анархистов, а не про аферистов, Джейк. — Барменша улыбнулась мне и пошла к другому концу барной стойки. Она уже слыхала эту пьяную болтовню.

У Джейка была густая борода, и он был единственным толстым человеком в этом помещении. Одет он был натуральным образом в рубашку лесоруба, как будто играл в массовке фильма про Вермонт, и его роль заключалась в том, чтобы бесконечно стоять на заднем плане и врезать в кленовые деревья краники для добычи сока.

— Я тут проездом, — сказала я, решив не вызывать подозрений слишком длинными объяснениями.

Джейк хмыкнул.

— К нам тут в город заявился кто-то из анархистов, — сказал он. — У них пару лет назад родился план перебраться сюда и вроде как захватить весь штат. Но выбрали Нью-Гемпшир. Правильное решение. Здесь их бы всех к черту перестреляли. Им надо всей своей оравой перебраться в Нью-Гемпшир и отделиться, к черту, от нашей страны. Будет у них Народная Республика Нью-Гемпшира, мать их.

— Анархисты, — согласилась я, кивая.

Я снова посмотрела в окно, но на этот раз обратила внимание на отражение в стекле. Черноволосый мужчина по-прежнему сидел за столом, слишком далеко, чтобы слышать наш разговор. Я могла бы сказать Джейку, что вон тот парень в стильном пиджачке и есть анархист, о котором он говорит, и пускай бы он набросился на врага и утолил жажду крови, а я бы тем временем дала деру. Но Джейк был слишком пьян, глупо было рассчитывать на его помощь.

— Всем охота приехать в Вермонт и сделать из него что-нибудь такое, чем он никогда не был. В шестидесятые к нам валили хиппи, строили тут всякую хрень на солнечных батареях, пытались разводить лам. Видали эти их коммуны?

Мы и в самом деле проезжали мимо деревянной конструкции в форме звезды, от которой во все стороны тянулись веревки для сушки белья, и вокруг было припарковано несколько стареньких «вольво».

— Ага, — сказала я. — По дороге видели одну.

— А теперь к нам сюда геи едут жениться, и еще студентики приезжают со своими лыжами. Каждый прется сюда, думает, что он вроде как сам открыл это место, как будто он, мать его, Христофор Колумб. Воткнули свой флаг в Монпелье, говорят теперь, что город принадлежит Калифорнии. Превратили нас в чертов Диснейленд!

Барменша вернулась с дальнего конца бара.

— Джейк, — попросила она, — отстань от девушки, а?

Джейк снова фыркнул и допил пиво. Пивная пена повисла у него на усах. Я поспешила вернуться к блокноту, пока Джейк снова не начал разглагольствовать, и принялась составлять список — единственный, который пришел мне в этот момент в голову Вот как он выглядел:

Рокки

Лорейн

Гленн

Софи Беннетт

Лабазниковы

мама, папа

Дрейки

Мужчина

Я и сама толком не понимала, что это за список. Люди, которые могут меня предать? Люди, которых я боюсь? Перечитав его несколько раз, я добавила еще одно имя — Иэн. Спустя добрых полчаса черноволосый мужчина оплатил счет, так и не притронувшись к тарелке куриных палочек. Он положил телефон в карман и вышел через дверь, которая вела в отель, а не на стоянку. Он оставался здесь на ночь. Прежде чем за ним закрылась дверь, он обернулся, посмотрел мне прямо в глаза и решительно кивнул. К этому моменту я выпила уже четыре водки с тоником — больше, чем могла себе позволить, зато это успокоило мне нервы. Я умудрилась удержаться на барном стуле еще часа полтора — по моим подсчетам, этого времени было достаточно, чтобы мужчина, даже если он и дожидался меня по ту сторону двери с ломом, телекамерой или полицейским удостоверением, сдался и ушел спать.

Наверх я поднималась неверными шагами и на каждом повороте высматривала нашего таинственного преследователя, попутно беспокоясь, как бы не переломать себе ноги на прогнивших деревянных ступеньках. Иэн спал, и в его дыхании снова слышался свист. Я сумела выключить лампочку у него над головой, не разбудив его. Я сосчитала, сколько дней мы уже путешествуем (почти шесть), и вдруг поняла, что сегодня у моего отца день рождения. Точнее, у него был день рождения все прошедшие сутки, а я его прозевала. Но в Чикаго было на час раньше, отец славился бессонницей, а еще (и это, пожалуй, главное) в этом разболтанном проспиртованном состоянии я очень обрадовалась, что у меня есть такой удачный повод ему позвонить. Одним из пунктов в моем списке необходимых дел, который становился все более безрассудным и беспорядочным, была задача объяснить отцу, почему Иэн доехал со мной до самого дома Лабазниковых, о чем он, отец, конечно, уже знал. И еще: по какой-то необъяснимой причине мне хотелось прощупать его на тему того, что рассказал мне Леон Лабазников, чтобы понять, узнаю ли я в нем человека, которого оставила в постели с пакетом льда на лбу, или же теперь, спустя несколько дней, когда мне стала известна нелицеприятная правда о его прошлом, голос отца покажется мне каким-то другим. Мне не терпелось узнать, расслышу ли я теперь за его русским акцентом отголосок вины, почувствую ли страшную тень отцеубийства.

Но отец оказался чрезвычайно веселым, ничуть не сонным и совершенно таким же, как и всегда.

— Люси! — радостно закричал он. — Ну рассказывай, что там у тебя!

Я сидела на жесткой замшелой кровати и разговаривала почти совсем шепотом, потому что выходить в коридор не решилась. Я рассказала отцу, что в итоге повезла Иэна в Вермонт, чтобы оставить его у бабушки по отцовской линии. Это в городе Вудсток, уточнила я, потому что была совершенно уверена в существовании такого места, а еще добавила, что бабушке нет шестидесяти, что она художник по мозаике и вполне может присмотреть за Иэном.

— Зато он познакомился с Лабазниковыми! — сказала я. — Это было весело! Правда, у него случился небольшой приступ астмы, но все кончилось хорошо.

— Да-да, я кое-что слышал об этом.

— Значит, Леон тебе рассказал. А, слушай, с днем рождения! — спохватилась я. — Я ведь за этим тебе и звоню!

Я вдруг поняла, что по моему голосу наверняка слышно, сколько я выпила, и попыталась говорить медленнее и отчетливее, как будто этот трюк удавался хоть кому-нибудь во всей печальной истории.

— Точно! — воскликнул отец. — Подарок не обязателен!

Я решила взять быка за рога. Я была в том состоянии работоспособного опьянения, когда принятые решения проносятся мимо как телеграфные столбы на скоростной трассе.

— Дядя Леон рассказал мне настоящую историю шоколадной фабрики, — сказала я. — Наконец-то я ее узнала.

— А, да, — откликнулся отец без тени удивления в голосе. Его тон можно было описать как безразличный.

— Он рассказал, как все было на самом деле, — уточнила я. — Мама знает?

— Послушай, что я тебе скажу, — начал отец вместо ответа на мой вопрос. — Ты вот считаешь, что тебе не нужна отцовская помощь, но это не так. Тебе нужны деньги, и мою машину тебе тоже надо бы взять.

— Пап, я в Вермонте. Я не могу взять твою машину.

— Ты напрасно так этому удивляешься. — Отец вдруг вернулся к прежней теме. — Дети совершают глупости, это всем известно. Это-то и есть мораль истории про шоколадную фабрику, понимаешь? Дети думают, что они все понимают, а что они понимают? Уж поменьше, чем их родители, в любом случае.

Я не могла переставить его слова так, чтобы до меня дошел их смысл. Он как будто сердился, но непонятно было на кого: на меня за то, что не сумела чудесным образом прознать раньше, как все произошло на самом деле, на себя самого или, может, как это ни удивительно, на Иэна за то, что он предал родителей и решил, что понимает в жизни больше, чем они.

— Чушь собачья, — сказал он, и я услышала звон разбившегося стакана.

Мне только теперь стало понятно, что отец-то и сам пьян, что уже почти полночь, что сегодня ему исполнилось шестьдесят четыре года и что я — самый трезвый участник этого телефонного разговора.

— Пап, мы можем поговорить об этом позже, — сказала я и услышала, как Иэн повернулся на другой бок и тихонько пискнул во сне.

— Нет, я тебе прямо сейчас расскажу, какие глупости совершают взрослые. Про восьмилетних идиотов мы уже знаем, так? И вот этот самый мальчик, про которого рассказал тебе дядя Леон, дорастает до двадцати лет и понимает, что натворил. В первый раз это понимаешь в девять лет, потом еще раз — в десять, потом в одиннадцать, в двенадцать, но каждый раз оказывается, что то, что ты понял год назад, было ерундой, на самом деле все в сто раз хуже. И тогда у тебя сердце наливается свинцом.

Отец почти кричал в трубку, и мне казалось нестерпимо печальным, что он так старательно избегает говорить от первого лица. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы он остановился, но остановить его теперь было бы еще более жестоко с моей стороны, чем затевать весь этот разговор.

— А когда тебе исполняется двадцать, ты оказываешься перед выбором: то ли покончить с собой, то ли отомстить всему миру. И вот я пишу книжечку толщиной в восемь страниц о том, как русским детям промываются мозги, и посреди ночи проталкиваю ее под дверь каждой московской квартиры. Ну хорошо, не каждой квартиры, но всего книжечек было пятьсот штук. А потом я беру картошку и забиваю ее в выхлопные трубы автомобилей, ждущих партийных лидеров у правительственных зданий. Не для того, чтобы убить их, потому что в СССР всем хватает ума осматривать машину, прежде чем ее завести. Но я просовываю в ручку автомобиля свою книжечку и заталкиваю в трубу картофелину, вполне прозрачное послание, правда? Я таскаю за собой огромный мешок картошки, и никто не задает мне никаких вопросов. Никто не обращает внимания на молодого человека с мешком картошки. Для меня это большой сюрприз, потому что я-то был уверен, что меня подстрелят. Люси, понимаешь, я думал, что меня убьют, и мне было на это плевать. Не потому что я хотел расстаться с жизнью, а потому что был уверен в своей правоте.

Я легла на кровать и постаралась сфокусировать взгляд так, чтобы вместо двух окон на дальней стене увидеть одно. Я пыталась осмыслить последнюю фразу отца. Если мы с ним и унаследовали какую-то черту у великих воинов и беглецов из рода Гулькиновых, то этой чертой была отчаянная уверенность в том, что ты всегда поступаешь правильно. И кстати, не такая уж это и плохая черта. Мы ведь и в самом деле были правы. А о том, чтобы еще и поступать правильно, мы беспокоились куда меньше. Мы были правы, и осознание этого было нам дороже жизни.

— Поэтому ты и убежал, — догадалась я.

— Нет.

Из трубки донесся шум — у отца что-то падало, ломалось, разбивалось, слышно было, как он шагает по комнате, расшвыривая предметы, попадавшиеся под ноги.

— Из-за этого убежал Юрий, — сказал он. — Твой родной дядя Юрий, настоящий, не какой-нибудь там фальшивый, понимаешь? Кто-то сказал полиции, не знаю, что-нибудь вроде «это сделал мальчишка Гулькиновых». А может, они даже имя его назвали, мы ведь были похожи как две капли воды. И вот он спит с какой-то девчонкой в лесу, а к нам в пять утра заявляется полиция и спрашивает Юрия, и мать доказывает им, что я не Юрий, и они, слава богу, ее не арестовывают. Они часто поступали именно так — забирали матерей. И вот один из них, тот, который помоложе и поглупее, говорит, что они придут на следующую ночь, и тогда тот, что постарше, дает ему оплеуху — шарах!

— И тогда Юрий убежал в Румынию, — подсказала я.

— Его подстрелили на границе. Шесть выстрелов в грудь. Двоюродный брат Антон узнал об этом и рассказал нашей матери.

— Ты в этом не виноват, — поспешила я утешить отца.

— Решила стать моим психологом? Я скажу тебе кое-что из области психологии: мы в Америке. Здесь не от чего бежать. Вот почему я забрался в такую даль.

Наверное, мне бы следовало притвориться, что он говорит не обо мне, но сил не было.

— Я не бегу, — попробовала я возразить.

— Вот что бывает, когда мы не доверяем родителям. Дети понятия не имеют, что для них ценнее всего.

— Это ты меня называешь ребенком? — спросила я, в основном для того, чтобы убедиться, не об Иэне ли он говорит.

— Конечно. Ты — ребенок, а я — очень старый человек, и у меня сегодня день рождения. Я ложусь спать. На боковую.

Я дождалась, чтобы он первым положил трубку, и понадеялась, что мама еще не спит и проследит, чтобы он нормально добрался до постели. Но мамы рядом с ним конечно же не было, иначе я бы слышала, как она пытается его утихомирить и просит отдать ей стакан.

В ту ночь мне снилось, что Леон Лабазников тонет в реке и что-то кричит, но слова уносит течение. Мне пришлось подойти к самой воде, чтобы его услышать, а побежать за помощью я почему-то не подумала. «Люси! — кричал он. — Что такое половина русского? Половина русского, а?»

Я проснулась вся мокрая под тремя тяжелыми одеялами, которыми с вечера завалила постель, и, часто дыша, огляделась по сторонам. Комнату освещало красное мерцание цифр 4.24 на электронном будильнике. Половина русского — это половина нигилиста, четвертая часть партии в шахматы, одна шестая революции. Мне показалось, что все делится очень удачно. Половина русского — это тот, кто среди ночи таскает за собой непонятные коробки из-под обуви, кто играет, не продумав стратегию. Чья революция состоит лишь в том, чтобы бежать.

29

Мошенники

ЕСЛИ ВЫ ХОТИТЕ ПОЧИСТИТЬ ЗУБЫ КАК ДЕСЯТИЛЕТНИЙ МАЛЬЧИК

1. Попытайтесь выдавить зубную пасту «Зеленое яблоко» на щетку идеальной колбаской с красиво загнутыми кончиками, как это делают в рекламе. Когда это вам не удастся, соскребите пасту со щетки в раковину и выдавите новую колбаску. Повторите это действие три раза, пока не добьетесь идеального результата.

2. Спросите находящегося поблизости взрослого, нет ли у него с собой фотоаппарата, чтобы снять на пленку ваш шедевр.

3. Спойте зубной пасте на щетке песню «Прощаться жаль» из «Звуков музыки».

4. Чистите зубы с таким рвением, чтобы во рту образовалась пышная бледно-зеленая пена.

5. Спросите у находящегося поблизости взрослого, похожи ли вы теперь на бешеную собаку.

6. Отступите от умывальника на пару шагов и объявите, что сейчас плюнете как настоящий верблюд.

7. Как следует прополоскав рот, намеренно уроните тюбик с зубной пастой на пол и скажите: «Яблоко от яблони недалеко падает! Дошло?»

8. Воспользуйтесь зубной нитью.

В тот день было воскресенье, и мы ехали в Берлингтон. Я уже бывала там, когда накануне поступления в университет мы с мамой ездили по разным колледжам, и я еще с тех пор запомнила местные книжные на Черч-стрит. Я рассказала о них Иэну и пообещала, что мы купим там каких-нибудь книг по истории Вермонта, а потом пообедаем в итальянском ресторане. Меня мучило похмелье, но пульсирующая боль в голове казалась очень уместной и даже необходимой. Именно так мне и следовало чувствовать себя с самой первой минуты, как только мы вышли из библиотеки. А если бы меня сейчас еще и вырвало, было бы только лучше.

Мы припарковались, и я разрешила Иэну бросить монеты в счетчик на стоянке.

— Я за всю свою жизнь ни разу этого не делал! — воскликнул он с таким отчаянием, как будто это было главное упущение со стороны его родителей.

Мы дошли пешком до Черч-стрит, на которую было запрещено въезжать на машинах и где даже посреди глухой зимы, сковавшей всю Новую Англию, мощеную аркаду между магазинами наводняли люди, раскрашивающие пасмурную улицу разноцветными куртками и шапками с кисточками, и укутанный торговец продавал с тележки кофе и горячий шоколад. Мы купили по стаканчику того и другого и стали заглядывать поочередно во все магазины. Иэн выбрал себе в художественной лавке альбом для рисования и цветные карандаши.

— Только смотри не рисуй меня, — попросила я, отчетливо вообразив, как окружной прокурор держит в руках вещественное доказательство «К» — изображение женщины с моим лицом и всклокоченными волосами неопределенного цвета, еще не окончательно оправившимися от «Хорька-суперблеска».

— Я нарисую несколько рисунков для бабушки, — объяснил Иэн. — Подарю ей, когда мы встретимся. Я забыл захватить для нее подарок.

Он сказал, что с дыханием у него все в порядке, и на слух мне тоже так казалось, но он опять вжимал голову в плечи и был очень бледным. Хотя, возможно, это было из-за стресса, кто знает.

Иэн воспользовался уборной в цокольном этаже здания суда (и, похоже, не заметил в этом иронии), после чего мы направились к частным книжным лавкам у большой унитарианской церкви. Мы купили книгу по истории Вермонта, которая, вероятно, принадлежала школьной библиотеке и была сдана букинисту каким-то семиклассником еще в семидесятых годах. За каждой главой следовала страница с вопросами вроде «Чем занимается вице-губернатор?» и «Назовите три главных типа поселений». Еще мы нашли путеводитель под названием «Большие и малые дороги штата Зеленых гор», а потом я купила Иэну обе книги Лоис Лоури, которые в Ганнибале он боялся пронести домой даже тайно. Однажды он сказал мне, что его мать прочитала где-то, что Лоис Лоури верит в Сатану. Милейшая седовласая Лоис Лоури, лауреат премии Ньюбери из штата Мэн. («А твоя мама что, не верит в Сатану?» — «Верит, но он ей не нравится!»)

Иэн принялся за «Сосчитай звезды»[70] немедленно, даже не успев выйти из магазина.

— Проблема только в том, что я знаю, чем она кончается, — посетовал он. — Я как-то листал ее у нас в библиотеке и заглянул в конец.

— Я тоже так делаю, — призналась я. — Это дурная привычка.

— Но у меня это получается не нарочно! — сказал он, одновременно шагая по улице и читая. — Просто мне всегда бывает интересно посмотреть, сколько в книге страниц, чтобы знать, на какой будет ровно половина, но, когда я вижу перед собой последнюю страницу, глаза как будто сами всасывают все, что там написано!

— Ну, по крайней мере, ты уже знаешь, что все кончится хорошо, — утешила его я.

Я была очень рада, что Иэн видит здесь множество людей, на которых в Ганнибале, штат Миссури, все таращились бы, разинув рты. Панковские гребни, пирсинг, мужчина в саронге, две девушки-подружки в похожих зеленых шляпах, держащиеся за руки. Университетский семестр был в самом разгаре, и по улице неспешно вышагивали в сторону кофеен девятнадцатилетние парни с дредами и похожими на улиткин дом рюкзаками за спиной. Они шли и кивали в такт музыке, гремевшей у них в наушниках.

Через некоторое время Иэн отметил:

— Здесь у всех грязные волосы.

— Это просто такой стиль, — объяснила я.

— Да нет же, вон у того парня из волос вообще торчит какая-то ветка!

— Да, действительно.

Когда мы увидели ирландский паб, Иэн решил, что это даже лучше, чем итальянский ресторан. Мы расположились в кабинке, устроенной, как мне показалось, из старинных церковных скамеек. Я сказала Иэну, что не голодна.

— Моя мама все время ест одни помидоры, — заметил он.

Я заказала себе кофе, зная, что чашку будут наполнять столько раз, сколько мне захочется, и я смогу получить калорий из сливок и сахара. Когда Иэну принесли еду, он подозрительно долго сидел, склонив голову над тарелкой с супом из сыра чеддер. Я решила не обращать на это внимания и продолжала пить кофе — никогда не знаешь, сколько времени он вот так просидит.

Когда он наконец поднял глаза, я сказала:

— Знаешь, я должна тебе признаться: у нас почти совсем не осталось денег. Я отложила немного на обратную дорогу — нам ведь нужно будет как-то добираться домой, когда мы повидаемся с твоей бабушкой. Но кроме этих денег у нас осталось не больше сотни долларов.

— А как же ваши кредитки? — спросил Иэн.

Он так сильно дул на суп, что тот выплескивался из ложки и разлетался брызгами по всему столу.

— Я не хочу ими пользоваться, — ответила я. — Потому что тогда нас будет легко обнаружить.

— Не беспокойтесь из-за этого слишком сильно, — утешил меня Иэн. — У меня есть идея.

Он достал из пакета книги о Вермонте и положил перед собой на столе.

— А пока нам просто необходимо выяснить, где жили парни с Зеленых гор, — серьезно произнес он.

Я раскрыла книгу по истории, а Иэн взял путеводитель. Пробежав глазами несколько первых глав, я поняла, что Джейк, пьяный дровосек, похоже, был прав. В Вермонте беспрестанно велись бои: то ирокезы прогоняли отсюда другие племена, то французы требовали отдать здешнюю землю Новой Франции, то приходили голландцы, то англичане, то опять французы и опять англичане, то Массачусетс, то Нью-Йорк, то Нью-Гемпшир. Вермонт был самостоятельным государством четырнадцать лет — достаточно долго, чтобы напечатать собственные деньги, достаточно долго, чтобы его отважные жители заслуженно начали поздравлять себя с победой и полагать, что спустя столетия школьники Вермонта станут считать парней с Зеленых гор отцами-основателями и строителями счастливого будущего. Они были достаточно самостоятельны, чтобы собрать собственную армию для участия в Войне за независимость и сражаться за еще чью-то свободу.

А потом они вдруг сдали позиции, присоединились к остальным и превратились в штат номер четырнадцать. Слишком поздно для того, чтобы стать одной из первых белоснежных звезд на флаге, слишком рано для того, чтобы стать пограничным штатом. Но и после этого поток людей не прекратился — Джейк-дровосек ничего не выдумывал. Фермеры пытались что-то здесь выращивать, но без особого успеха. В шестидесятых были хиппи, в семидесятых — коммуны, и хотя на этом книга заканчивалась, выражая «надежду на новое светлое будущее штата Вермонт», Черч-стрит была прекрасной иллюстрацией того, что произошло дальше: лыжники, художники, путешественники с рюкзаками за плечами, политические идеалисты, беглецы прибывали в свободный штат, чтобы противостоять всем Джейкам мира. Вот и мы явились сюда, потому что нам тоже понадобился Вермонт. В качестве чего? Наверное, убежища.

Иэн опустошил тарелку, но попросил официантку, чтобы она принесла еще белого хрустящего хлеба, который полагался к супу. Он положил два кусочка на блюдце рядом с моей кофейной чашкой, а оставшиеся два принялся намазывать маслом и заталкивать себе в рот, как будто собрался впадать в спячку.

— Мисс Гулл, — сказал он, когда рот у него наконец освободился. — Мне нужно задать вам один вопрос.

— Спрашивай все, что хочешь, — отважно отозвалась я, почувствовав, как всплеск адреналина разом смыл все мое похмелье.

— Так вот, — начал он, снова набив рот хлебом. — Вы вкусили Иисуса с перцем?

— Знаешь, я смогу ответить на твой вопрос, но только если разберу, что ты говоришь.

Иэн старательно проглотил все, что было у него во рту, и повторил глотательное движение еще несколько раз, словно старался избавиться даже от самых маленьких крошек.

— Я говорю, вы впустили Иисуса в сердце? — спросил он.

— Нет.

У меня снова разболелась голова. Мне не хотелось напрасно обнадеживать Иэна, но и сердить его не хотелось.

— Но я все об этом знаю, — поспешила объяснить я. — Не трать время на убеждения — скорее всего, из этого ничего не выйдет.

Он пожал плечами.

— Да ничего страшного, — сказал он. — Просто нам в этой нашей субботней школе дали такое задание: я должен посвидетельствовать о Христе трем разным людям.

Похоже, он и в самом деле совсем не расстроился. Я вздохнула с облегчением: я успела было подумать, что, возможно, именно за этим он и завез меня в такую даль и что это был какой-то извращенный замысловатый план, одобренный его родителями.

— Ну и как, это считается? — поинтересовалась я.

— Наверное. Тем более что перед едой я помолился за спасение вашей души.

— Прекрасно.

— Вообще-то надо было, чтобы мы молились вместе, но я подумал, что вы, наверное, не захотите.

— Ты угадал, — согласилась я и, на секунду задумавшись, обвела рукой разрисованные граффити церковные скамьи и витраж за спиной у бармена. — Может, тебе зачтутся дополнительные очки за то, что ты привел меня в этот чудесный собор?

Иэн в ответ только насмешливо закатил глаза.

— Ладно, а теперь ты ответь мне на вопрос, — решилась я. — Тебе нравится ходить на эти занятия? По субботам.

— Там в одном учебнике есть комиксы.

— Хорошо. Но как ты себя чувствуешь после этих уроков? Лучше? Или хуже?

Он снял очки и вытер их салфеткой.

— Вы, наверное, не совсем правильно понимаете, что это за уроки, — сказал он наконец. — Мы вообще-то там ничему не учимся. Я бы лучше ходил на какое-нибудь, не знаю, рисование или там лепку.

— Кажется, я знаю, что это за уроки, — возразила я. — Это ведь пастор Боб, правильно?

На лице Иэна отразились поочередно удивление, радость и, под конец, неприкрытый ужас.

— Это занятия для мальчиков, которые как бы еще недостаточно выросли. Ну, типа, для тех, кто ростом ниже остальных.

— Вообще-то ты для своего возраста довольно высокий.

— Это да, но у меня, типа, со спортом плоховато. И эти занятия вроде как должны мне с этим помочь. Ну и еще чтобы научиться ладить с людьми.

— И как, уже помогает?

Иэн достал из кармана пустой ингалятор и впрыснул себе в рот последние молекулы лекарства, приставшие к дну баллончика. Он на десять секунд задержал дыхание, загибая по одному пальцу в секунду, пока не сложил обе ладошки в кулаки. Затем он медленно, но шумно струей выпустил воздух из щек и сказал:

— Вообще-то я их ненавижу, эти занятия.

Наконец, спустя шесть дней, просвет, которого я так ждала.

— Знаешь, — произнесла я очень серьезно, — об этом вашем пасторе Бобе ходит дурная слава.

— Дурная слава — это ведь про преступников? Он что — преступник?

— Нет, — ответила я, хотя кто мог знать наверняка? — Дурная слава — это когда человек очень известен, но известен в плохом смысле. Очень многие люди — журналисты, адвокаты и другие священники — считают, что он учит людей неправильным вещам.

Иэн указал на меня суповой ложкой и сказал голосом телеведущего:

— Это очень любопытное наблюдение, мадам!

Я бросилась в наступление, не дожидаясь, пока он начнет примерять на себя новые голоса или превратит разговор в беседу об адвокатах. Я собиралась сформулировать свою мысль как можно более расплывчато, чтобы она прозвучала потактичнее, — сказать что-нибудь о том, как люди любят друг друга. Но я так устала от осторожных разговоров, к тому же у меня болела голова после вчерашнего, а еще я, как выяснилось, происходила из рода суицидальных борцов за свободу, так с чего же мне было нарушать традицию? Я сказала так:

— Он ведь чему учит? Тому, что если человек гей, то гореть ему в аду. И вдалбливает людям, что каждый в силах сам выбирать, быть ему геем или не быть. Но почти все ученые в мире уверены, что вторая мысль ошибочна, а первая основана на двух несчастных строчках в Библии, а ведь там помимо них написано много других вещей, на которые никто не обращает внимания. Потому что, если кому интересно, там буквально на той же странице сказано, что верующему человеку нельзя есть свинину и ракообразных, а женщины обязаны покрывать голову, и еще нельзя засеивать одно и то же поле двумя разными культурами. Но до всего этого пастору Бобу нет дела, он посвятил свою жизнь тому, чтобы донести до людей, что нельзя быть гомосексуалистами.

Иэн мотал головой. Он выглядел слегка раздраженным, но в остальном невозможно было понять, о чем он сейчас думает.

— Мы вообще-то не говорим о таких вещах — ну, о гомосексуалистах, или как их там, — произнес он шепотом. — Мы в основном разговариваем про семьи и про то, как однажды всем нам предстоит стать отцами и как себя вести на танцах, но вообще-то у нас в школе танцы начинаются только через два года. Но мне там очень скучно, просто умереть можно, а потом мама просит, чтобы я ей рассказал про все, что мы там делали, и кричит на меня, если я не могу вспомнить. А по дороге домой она каждый раз плачет.

— М-да, — только и сказала я.

Конечно, если пастор Боб хочет, чтобы «бездуховные средства массовой информации» не дотянулись до этих ребят раньше, чем он, он не станет напрямую касаться темы гомосексуализма. И если я начну развивать эту тему, то не пастор Боб заставит Иэна испытывать чувство неловкости, а я сама. Я потеряю его. И вообще, было бы не очень приятно стать первой, кто сообщит ему эту новость: а ты в курсе, что твои родители считают тебя геем? И они, скорее всего, правы. Следующие восемь-десять лет твоей жизни будут настоящим адом.

Поэтому я решила не давить.

— Проблема в том, что он внушает людям, будто они в состоянии изменить свою природу, перестать быть такими, какими они родились на свет, — сказала я. — Но это неправда.

Я поймала себя на том, что говорю эти слова, исходя из предположения, что Иэн вернется в Ганнибал и продолжит проходить реабилитационную программу «Счастливых сердец» до тех пор, пока либо не станет гетеросексуалом, либо не сбежит, либо не застрелится, либо не умрет от передозировки наркотиков, либо не женится на какой-нибудь несчастной одинокой женщине. Мысль об этом меня убивала, и, по крайней мере, теперь я хоть что-то ему сказала. У нас было еще немного времени, пусть даже до моего ареста осталось всего пять минут. Если бы не мое сильнейшее обезвоживание, я бы наверняка разрыдалась. Вместо этого я повторила:

— Это неправда.

Иэн сидел весь пунцовый и испуганно оглядывался по сторонам. Я говорила слишком громко и, должно быть, смутила его так сильно, что он не запомнил ни слова из того, что я сказала. Он затолкал салфетку в пустую миску из-под супа и теперь ковырял бумажный комочек вилкой. Я подумала было извиниться, но вместо этого просто оплатила счет.

Когда мы вставали из-за стола, он спросил:

— А креветки — это ракообразные?

— Да.

— Я видел, как он ел креветку на рождественской вечеринке. Пастор Боб.

— Ну вот, я тебе про что и говорю.

Оказавшись на улице и вдохнув холодного воздуха, Иэн неожиданно стал радостно-прыгучим и дышать начал медленнее и глубже. Он протянул мне свои зеленые очки и, зажимая руками карманы, набитые мятными леденцами и зубочистками, которые он прихватил на выходе из ресторана, скомандовал:

— Значит, так. Стойте как можно дальше от меня, как будто мы не знакомы. Подойдете ко мне, только если увидите, что у меня неприятности.

Я прислонилась к стене сбоку от ресторана. Кофе разбудил меня, зато обезвоживание усилилось, и я чувствовала себя совершенно опустошенной и взвинченной. Иэн направился к студенту — тому самому парню, которого мы уже видели, с торчащей из дредов веткой. Они о чем-то поговорили несколько секунд, слов я разобрать не могла, но голос Иэна звучал очень искренне и взволнованно и убедительно изображал интонации человека, попавшего в беду. После этого студент снял с плеч рюкзак, опустил его на землю и присел рядом, чтобы расстегнуть небольшой боковой карман. Он вручил Иэну что-то похожее на бумажные деньги, легонько толкнул его в плечо и отправился восвояси. Иэн спрятал подарок студента в карман и подошел к двум девочкам-подросткам, которые вместе возвращались из магазина с покупками в руках. Я понятия не имела, каким образом он отбирал людей, откуда знал, что надо, к примеру, избегать матерей, которые непременно попытаются проводить его до дома, но догадывалась, что дело здесь не столько в знании законов улицы, сколько в инстинктивном детском умении манипулировать людьми. Он обратился к мужчине, похожему на молодого профессора, к девушке на скейте и к двум официантам, устроившим себе перекур. Минут через двадцать я расслабилась настолько, что даже закрыла глаза, не сомневаясь, что узнаю его голос, если что-нибудь пойдет не так.

Когда я снова их открыла, Иэн все еще стоял на площади и беседовал с укуренного вида женщиной, державшей в руках гитару. А на противоположной стороне улицы, прислонившись к витрине магазина детской одежды, стоял тот самый мужчина. Конечно, отыскать глазами его машину здесь я не могла, но темный пиджак с джинсами, щедро смазанные гелем волосы, солнечные очки, закрывающие пол-лица, — все совпадало. В руке он вертел, словно бусины четок, телефон. Он не сделал ни шага в мою сторону и к Иэну тоже не стал подходить, хотя стоял достаточно близко, чтобы схватить его прежде, чем я успею к ним подбежать. Поэтому я осталась на прежнем месте, поплотнее прижавшись к стене, чтобы не упасть, и надеясь, что тусклые косые лучи солнца хоть немного выпарят из моего организма алкоголь. Я нащупала в кармане ключи от машины и сжала их в руке, чтобы в случае чего иметь наготове оружие. Впрочем, мистер Гель выглядел вполне безмятежно. В голове у меня закрутилась песня про мистера Блеска, только с новыми словами.

Раз уж стало ясно, что паранойей я не страдаю, я попыталась понять, кто же это такой. Будь он из полиции, он давным-давно отнял бы у меня Иэна. Возможно, это частный сыщик, нанятый Рокки или Гленном. Или же Рокки и Гленном вместе. А может, это агент пастора Боба, который следит за Иэном и отсылает тому подробные отчеты, и привлекать к себе внимание ему невыгодно, потому что это вызвало бы нелестные отзывы в прессе. Или же это сотрудник «Лолоблога», правда, для этой роли тип в очках недостаточно молод и крут. Волосы под гелем вообще-то уже начали редеть. Может, это и вовсе мой дядя Юрий — наблюдает за мной с того света, следит, чтобы я расплатилась за все отцовские грехи.

Человек в темных очках посмотрел на часы, затем вошел в магазин и сделал вид, будто изучает висящие в витрине куртки и комбинезоны. Я оглянулась на дорогу и увидела, что Иэн вприпрыжку бежит ко мне.

— Угадайте сколько! — выкрикнул он.

— Надеюсь, на ужин хватит, — ответила я, хотя на самом деле думала, что там не больше долларов двадцати пяти. Мальчик с веточкой в голове не производил впечатления богача.

— Сто шестьдесят с чем-то!

Иэн выгреб из кармана скомканные купюры и отдал всю эту кучу мне. В основном там были бумажки по одному доллару.

— Мне повезло, что тот парень с грязными волосами дал сразу сотню и еще немного. Я всем говорил, что мне нужно поехать на поезде к бабушке в Бостон, а если спрашивали зачем, объяснял, что моя мать пыталась покончить с собой. Я, наверное, и больше могу насобирать!

Только теперь сквозь похмельный туман я вдруг осознала, что главная улица крупнейшего города в Вермонте, пожалуй, не лучшее место, чтобы попрошайничать. Тут наверняка полно полицейских.

— Лучше остановиться, пока мы в выигрыше, — заметила я.

Двое официантов, к которым подходил Иэн, вообще-то уже смотрели на нас и о чем-то говорили. Очевидно, они приняли нас за мошенников. Впрочем, я тут же напомнила себе, что мы и есть мошенники. Мы нырнули за угол и быстрым шагом двинулись к машине, время на парковочном счетчике как раз истекало. Если нашему преследователю вздумается поехать за нами, ему придется снова выискивать нас на шоссе. Его машина стояла в нескольких ярдах от нашей, но самого мистера Геля нигде не было.

Я не видела его весь день. Его не было ни на дороге, по которой мы промчали тридцать миль, чтобы отъехать подальше от Берлингтона, ни в дешевом отеле с сырыми коврами, где я то и дело смотрела на стоянку через окно, ни в дешевом ресторанчике, в котором мы запаслись бесплатными хлебными палочками и съели на двоих тарелку спагетти.

Вечером я воспользовалась компьютером в фойе гостиницы, чтобы проверить почту, предварительно взяв с себя обещание не искать в Сети имя Иэна. Писем у меня скопилось на удивление мало, но верхним в списке стояло сообщение от Рокки, присланное вчера. В нем была всего одна строчка: «Я подумал, что тебе это будет интересно. Береги себя». Дальше шли ссылки на три статьи. Первая — та, которую я уже видела в «Лолоблоге», только на этот раз под статьей обнаружилось целых 273 комментария. Я не стала тратить время и читать их — и без того было понятно, что это одни сплошные тирады рассерженных и плохо информированных людей противоположных политических взглядов, постепенно переходящие в личные оскорбления. По второй ссылке оказалась статья из «Сент-Луис Пост-Диспэтч», которая упоминалась в «Лолоблоге»: «Полиция Ганнибала просит всех, кто знает что-нибудь о местонахождении 10-летнего мальчика, пропавшего днем в воскресенье…», и так далее, и тому подобное. В статье приводился домашний адрес Иэна, который мог бы мне пригодиться шесть дней назад, а еще автор сообщал, что в настоящий момент Иэн одет в красную футболку, и я с облегчением отметила, что это не так.

Третья статья тоже была опубликована в «Пост-Диспэтч», но совсем недавно — утром в субботу. «В наши дни, — прочитала я, — когда на каждом перекрестке кричат о жестоком обращении с детьми, священнослужитель поддерживает миссионерскую организацию, занимающуюся «реабилитацией гомосексуалистов»». Мне стоило большого труда сосредоточиться на материале — не потому что в нем говорилось о чем-то совсем ужасном, а потому что степень моей усталости и уровень стресса были уже настолько велики, что слова просто отказывались связываться в единый текст. Я перечитывала каждое предложение по пять раз и большинство из них так и бросила, не ухватив смысла. Я смогла разобрать только тот отрывок, в котором говорилось о пикете, устроенном гей-сообществом перед «бывшим офисным зданием в три этажа», где расположился штаб «Миссии счастливых сердец». Поводом для пикета послужила та самая статья в «Лолоблоге», после которой гей-активисты организовали сразу две акции — вот этот пикет и еще телефонную кампанию, в ходе которой участники-волонтеры через каждые десять минут набирали номер горячей линии комиссии по делам несовершеннолетних и сообщали диспетчеру, что пастор Боб подозревается в вербальном и сексуальном надругательстве над детьми. (Президент гей-сообщества заявил: «Конечно же мы не имеем в виду сексуальное надругательство в физическом смысле — по крайней мере, нам об этом ничего не известно. Но мы убеждены, что любая пропаганда, вызывающая серьезные расстройства сексуальной идентификации у ребенка, способна причинить детской психике вред не меньший, чем физические домогательства. Поэтому мы считаем, что, передав это дело в суд, общественность создаст очень важный прецедент в деле защиты детей и подростков».) Конечно же дело никогда не будет передано в суд. Это признавал даже автор текста — хотя статья, безусловно, вышла бы куда острее, допусти он возможность такого развития событий.

Зато автору удалось подтвердить предположение «Лолоблога», что пропавший Иэн Дрейк и «Иэн Д.» из блога пастора Боба — один и тот же человек. Еще в статье было небольшое заявление от Дрейков, они сказали, что желают лишь одного — чтобы их сын был в безопасности. «Мы продолжаем поддерживать «Миссию счастливых сердец» во всех ее благих начинаниях», — добавили они.

Только перечитав последний абзац в шестой раз, я поняла, что пастор Боб ответил на происходящее тем, что «расширил маршрут своего турне по Восточному побережью» и, очевидно, пытался выжать из этой истории как можно больше внимания прессы, даже если речь шла о совсем незаметных местных газетенках. Изначальная же цель поездки пастора Боба, видимо, заключалась в посещении штатов Восточного побережья, в которых дело шло к узакониванию однополых браков, и в разжигании страстей среди той катастрофически уменьшающейся части населения, которая продолжала активно порицать гомосексуальные брачные связи. Я подумала, что он все-таки удивительно смелый человек, раз решился заявиться в Бостон со своим флагом ненависти наперевес. Конечно, очень может быть, что он отправился туда только ради гей-баров. «Мы связались с Лоусоном по телефону, — было сказано в конце статьи. — Он находился в этот момент в Брэттлборо, штат Вермонт, где утром в воскресенье у него запланировано посещение богослужения, а вечером — лекция». Воскресенье — это сегодня.

Я выругалась в адрес компьютера, достаточно громко, чтобы девочки-подростки в баскетбольной форме, бравшие ключ от номера на стойке регистрации у меня за спиной, захихикали. По вермонтским стандартам Берлингтон находился достаточно далеко от Брэттлборо, но все-таки расстояние было не слишком большим, и я задумалась, что же в действительности заставило Иэна привезти меня в Вермонт. Но нет, не мог же он убежать от человека лишь для того, чтобы потом побежать обратно к этому же самому человеку?

Я снова взглянула на сообщение Рокки и еще раз прочла его оскорбительно сухое «Береги себя». Раньше он даже не подписывал своих писем, а теперь не просто подписался, но еще и использовал эту не свойственную ему форму прощания, из-за чего в записке послышалась какая-то жутковатая угроза. «Береги себя» — в смысле «Берегись!». В смысле «Тебе не уйти».

Вернувшись в комнату, я увидела, что Иэн аккуратно распаковал все свои вещи. Неужели он делает это каждый вечер? Прошлой ночью, когда мы впервые остановились в одном номере, я была в баре, пока Иэн устраивался. Теперь же я наблюдала своими глазами, как он кладет ингалятор в ящик прикроватной тумбочки, а потом вытаскивает из рюкзака стопку рекламных брошюр и ресторанных флаеров, которые он, судя по всему, собирал в течение всего нашего путешествия, и раскладывает их полукругом на комоде вместе с романами Лоури, книгами о Вермонте и «Игрой в Египет», помеченной наклейкой публичной библиотеки Ганнибала.

— Простите, я ее не зарегистрировал, — сказал он, когда я увидела книгу. — Мне бы все равно не разрешили такое взять. Я пытался почитать ее, когда ночевал в библиотеке, но мне стало страшно. Не знаю, как днем, но по ночам у вас там точно слоняются призраки!

— И чьи же это призраки?

— Наверное, мертвых библиотекарш. Не таких, как вы, а всяких старушек, которые так и не вышли замуж.

Лежа в кровати в ту ночь, я думала о том, какая прекрасная детская книга могла бы из этого получиться: библиотека, где обитают дружелюбные привидения-библиотекарши. Они бы летали вокруг стеллажей и оставляли подсказки в пыльных книгах, чтобы помочь трем детям отыскать сокровище, спрятанное где-то в полу. А разве можно придумать более удачное место для тайн и секретов, чем библиотека? Тысячи закрытых книг, сотни полок..

А может, этим займусь и я сама — после того как меня подстрелят или я умру от горя. Я бы летала вдоль стеллажей, подсматривала и пугала и, как снежные хлопья, разбрасывала подсказки. А если бы дети затеяли игру в прятки, я бы произносила заклинание, и они бы могли заползать в книжку с картинками. И если бы полицейские, репортеры или пасторы явились искать детей, я бы выскочила из своего кукольного балаганчика, зашевелила призрачными пальцами и всех распугала.

30

Где Иэн?

Все ищут Иэна. Помоги его найти!

Может, он под кроватью? Подними картонную заслонку!

Нет! Это кошка!

А что если он в «БобМобиле»?

Нет! Это пустозвон-фундаменталист.

Может быть, он пьет кофе с украинцем по фамилии Шапко в квартире в многоэтажном доме?

Нет! Это отец семейства и по совместительству отцеубийца.

Может, он находится в мужском туалете и звонит оттуда в ФБР со своего мобильного?

Нет! Это Рокки — дружелюбный библиотекарь.

А не он ли кружит рядом с отелем в ржавой голубой машине с пенсильванскими номерами?

Нет! Это странный человек с уложенными гелем волосами и нагоняющими ужас темными очками!

А может, он мотается зигзагом по северному Вермонту в компании потенциальной революционерки и время от времени принимается изображать из себя Джули Эндрюс[71].

Ура! Ты нашел Иэна!

31

Север

Здесь, в горах, мой телефон не работал, а то я бы позвонила Рокки на следующее утро, чтобы сказать, что получила его письмо, и спросить, нет ли каких новостей об Иэне. Вместо этого мы поехали еще дальше на север по трассе 89. Иэн снова указывал путь.

— Хорошо бы твоя бабушка не жила в Канаде, — прошептала я, когда мы стояли между полок с товарами в деревенском магазинчике, в который заехали купить какой-нибудь еды для завтрака. — Мы направляемся прямо туда.

— А почему мы не можем увидеть Канаду?

— У нас нет с собой паспортов. Ничего не выйдет.

Я не стала признаваться, что мой у меня с собой — лежит в застегнутом на молнию карманчике сумки.

— А с пропуском в бассейн через границу не пропустят, — добавила я.

— Я имел в виду, что хотел бы просто увидеть Канаду. Ну, понимаете, увидеть, глазами. Это ведь мы можем сделать?

— Думаю, на границе всегда скапливается очень много машин. Непонятно, насколько близко к границе нам удастся подъехать.

Не хотелось бы подкатить прямиком к полицейскому кордону.

Вместо печенья «Поп Тартс» Иэн выбрал более дешевую коробочку кукурузных хлопьев, рассчитанную на одну порцию, чтобы на сэкономленные деньги купить себе упаковку влажных салфеток и оттереть с их помощью белые кроссовки. Он опустился на колени посреди магазина перед стеной из почтовых ящиков и скреб кроссовки до тех пор, пока они не засверкали как новенькие — их возраст теперь выдавали только шнурки.

— Ну вот, — объявил он с гордостью, вставая и аккуратно складывая использованную салфетку. — Совсем другое дело!

Бородатый мужчина за прилавком, он же — почтальон, продавец мюсли, бензина и порножурналов, посмотрел на меня, удивленно приподняв бровь.

«С этим парнем что-то не то», — словно бы говорил он мне.

Мы ехали дальше на север и слушали один из сборников Ани Лабазниковой из девяностых: Nirvana, Pearl Jam и The Cure. Я минут пять тщетно пыталась изложить Иэну концепцию гранжа, но он в ответ только шумно, с присвистыванием, дышал. У нас оставалось сотни три долларов, включая те деньги, которые я отложила на обратную дорогу, а просить милостыню в этой части штата — не самое прибыльное дело. Я понимала, что если мы наткнемся на потерянную кем-то пачку наличных, денег нам хватит еще на день — не больше. Перед фермерскими домиками стояли грузовики, хотя домики эти следовало бы покинуть еще лет пятьдесят тому назад: стены у них были такие прогнившие и покосившиеся, будто домики сошли с картин Дали.

— Я очень скучаю по библиотеке, — пожаловался Иэн.

— Я тебя понимаю.

— Мистер Уолтерс обещал мне показать свое «Пурпурное сердце», но так и не успел.

Я не поняла, о чем он.

— Рокки Уолтерс, из библиотеки? — переспросила я. — Что-что он обещал тебе показать?

— «Пурпурное сердце» — награду за ранение, которое он получил на войне.

— Иэн, — произнесла я, снимая ногу с педали газа, чтобы успеть обернуться и посмотреть на него. — Что ты такое говоришь? На какой еще войне? Мистер Уолтерс из библиотеки?!

— Ну да, он участвовал в первой войне в Ираке или в чем-то таком. Я думал, вы с ним дружите.

Я смотрела прямо перед собой на пустую дорогу, на сухой лист, который бежал, перебирая по асфальту острыми уголками, и был похож на мультяшного краба.

— То есть ты хочешь сказать, — медленно произнесла я, — что инвалидное кресло — это у него из-за ранения?

Вероятно, именно это Иэн и хотел сказать — еще несколько недель назад, когда он упоминал «красный крест» Рокки. Но мне все это казалось каким-то бредом.

— Ну да. До этого он был совершенно нормальным. Мама училась с ним в одной школе, и еще он косил газон моему дедушке, когда был маленьким, так что наверняка тогда он был нормальным.

— Что за херню ты несешь? — не выдержала я.

Ну вот, я все-таки сделала это. Ругнулась при десятилетнем ребенке. Отлично. Высший класс. Иэн замолчал и, раскрыв книгу о Генрихе VIII, спрятал за ней лицо и быстро задышал. Он испугался, что я причиню ему зло. А может, подумал, что сейчас меня поразит удар божьей десницы, и решил сделать вид, что мы незнакомы.

Я никогда не спрашивала у Рокки, что с ним произошло, но не делала этого исключительно из чувства такта. Я думала, что веду себя очень естественно и проявляю высокую степень понимания, просто принимая его состояние как должное и не затевая по этому поводу неловких и бессмысленных разговоров. Я попыталась вспомнить все, что он когда-либо говорил о своем детстве, школе, поездках в лагеря и играх с братом. Однажды, когда мы готовились к проведению в библиотеке Семейного дня, он рассказал, как в детстве участвовал в спортивной эстафете, которую устраивали у них в лагере. Но я тогда представила себе двадцать мальчиков в одинаковых инвалидных колясках с бейсбольными коллекционными карточками, вставленными в колеса, чтобы при езде они хлопали по дороге и производили веселый шум. Казалось, он намеренно избегал историй о спорте или о том, как учился плавать, или о том, как спал в лагере на двухэтажной кровати, как ломал себе в детстве ноги и катался на каких-то других машинах кроме фургонов, оборудованных въездом для коляски. И обо всей американской армии. Интересно, он делал это, чтобы наказать меня за то, что я не спрашиваю, что с ним произошло, или просто ему было слишком больно говорить о тех временах, когда он мог передвигаться по городу так, чтобы видеть вокруг себя лица людей, а не их колени, о тех временах, когда он мог жить один, без матери?

Мы ехали дальше, и я, как полная идиотка, каждые пять минут спрашивала у Иэна, уверен ли он в том, что мне рассказал, и он настаивал, что уверен, и говорил, что даже видел фотографию Рокки в мамином выпускном альбоме, и еще мама рассказывала ему, что Рокки играл в школьной бейсбольной команде. У меня потемнело в глазах. Возможно, от голода, но скорее всего — от осознания того, что мы с Рокки, оказывается, вовсе не были так близки, как я привыкла думать. Мои ночные кошмары о том, что Рокки захочет сыграть в детектива и разгадать мое преступление, все это время скрашивала робкая надежда, что, даже разоблачив, он все равно меня защитит. Все это время я считала, что Рокки в меня влюблен, а теперь выяснялось, что мы с ним даже едва ли были друзьями. Дорога расплывалась у меня перед глазами. Он учился в одной школе с Джанет Дрейк! Что, если он с ней близко знаком? Что, если они когда-то встречались? Почему он ничего не сказал мне об этом?

Было и еще кое-что. Да, я была ошарашена, да, я больше не могла быть уверена, что Рокки — на моей стороне, но теперь меня посетила догадка пострашнее: раз оказалось, что я ровным счетом ничего не знала о Рокки и ровным счетом ничего не знала о родном отце — короче говоря, раз оказалось, что мои представления о мире были настолько неверными, может быть, все, что я думаю об Иэне и его семье, тоже неправда? Единственное, что я видела собственными глазами, — это та сцена в библиотеке, когда Джанет Дрейк волокла сына по лестнице, а он кричал, что уже раскаялся. Но мало ли что он натворил в тот день? Может, он задушил кошку! А про отметины вилки на лбу Иэн сказал, что это он сам себе сделал. Так от чего же, интересно знать, я его спасаю? Он просто десятилетний мальчик, который считает, что родители не всегда к нему справедливы. Велика беда.

Но, с другой стороны, пастор Боб действительно существует, и я сама видела, как Иэн в ту зиму расклеился. Ведь это-то я не придумывала. Мне, во всяком случае, казалось, что это-то я не придумываю.

Одной из немногих мыслей, которые я ухитрялась удержать в голове, было то, как хорошо, что мы уезжаем из Брэттлборо, подальше от места, где пастор Боб вот-вот проснется и примется поздравлять себя с успехом вчерашней речи, а потом устремится на своем «БобМобиле» в следующий город Новой Англии, нуждающийся в избавлении от терпимости. Куда бы он ни поехал, вряд ли его занесет так далеко на север, если, конечно, в его планы не входит читать проповеди коровам. И тут у меня тоже возникал повод для беспокойства: если до сих пор я так ошибалась во всем остальном, возможно, и причина визита Иэна в Вермонт была иной? Что, если Боб, человек не вполне стабильный в психическом отношении, начал манипулировать юными мальчиками, заставляя их встречаться с ним где-нибудь далеко от дома и самим придумывать способы добраться до условленного места? Что, если он угрожал им расправой и они вынуждены были бежать из дома и делать все возможное, чтобы молодые наивные библиотекарши помимо собственной воли брались их подвезти? Какой-то бред. Впрочем, я давно перестала искать логику в событиях, происходящих в моем мире.

С тех пор как я выругалась в присутствии Иэна, он почти все время молчал. Я, с одной стороны, хотела загладить вину перед ним, а с другой надеялась уехать как можно дальше от пастора Боба.

— Давай договоримся, — предложила я. — Мы посмотрим на Канаду. Может, через границу удастся разглядеть их гусей, бекон и хоккей. И бесплатную медицину.

Иэн посмотрел на меня без особого восторга. Неудивительно. Я и в самом деле вела себя отвратительно. Я страдала от обезвоживания, давно не ела ничего существенного и функционировала на голом адреналине, но, конечно, все это не означало, что надо демонстрировать Иэну свое интеллектуальное превосходство. Я сделала глубокий вдох — первый за несколько дней.

— Но для начала нам надо раздобыть тебе лекарство, — сказала я. — В какую аптеку ты обычно ходишь?

— В «Уолгринс», — ответил Иэн. — В Ганнибале.

— Отлично.

Накануне на меня снизошло нечто вроде не свойственного мне провидческого озарения — я нашла сеть «Уолгринс» в интернете и выяснила, что во всем Вермонте всего три такие аптеки. Одна находилась далеко на юге, в Ратланде, другая — в Брэттлборо, где нам ничего не стоило наткнуться на пастора Боба, а третья — в полнейшей глуши, милях в сорока к востоку отсюда.

Я поняла, что уже приняла решение: мы не задержимся в Вермонте дольше чем на день-два, даже если у нас появятся на это деньги. Вряд ли данные из компьютера сети «Уолгринс» поступают в полицейское отделение Ганнибала, но все равно, если со страховки Дрейков снимут сумму за лекарство, для кого-то это станет подсказкой. Но мы ведь в любом случае собирались уезжать из Вермонта, так что подсказка их только запутает.

Меньше чем через час мы стояли в аптеке, и я называла женщине за прилавком настоящую фамилию Иэна. Нас попросили посидеть и подождать, и, пока Иэн листал журнал «Бон аппети», оценивая каждую фотографию возгласами «Ням-ням!» или «Бе-е!», я тихо паниковала, почему к нам так долго не выходят — возможно, нас просто держали здесь, чтобы к аптеке успела подъехать полиция. Да и вообще, сколько времени нужно, чтобы просто принести готовый ингалятор с лекарством? Тут ведь не надо дожидаться, пока автомат отсчитает нужное количество таблеток.

Через двадцать минут нас все-таки подозвали к прилавку, доплатить сверх страховки понадобилось всего тридцать долларов плюс семьдесят девять центов за шоколадный батончик, которому, вероятно, предстояло стать моим обедом. Женщина за прилавком спросила, нет ли у меня вопросов к фармацевту. У меня их не было. У меня была масса вопросов к консультанту по части этики, но к фармацевту — ни одного.

Мы не успели выйти из аптеки, как Иэн уже снял крышку с баллончика с ингалятором, пшикнул из него три раза в воздух, а потом вставил в рот и надул щеки, как рыба-еж. Теперь, когда мы получили лекарство и это оказалось так легко, я злилась на себя, что так долго с этим тянула. Я подумала, что моему революционному складу сознания, пожалуй, не помешала бы равная доля русской отваги или, по крайней мере, немного безбашенности вместо унаследованной по материнской линии еврейско-американской осторожности. Представьте себе Вуди Аллена, который возглавляет Атаку легкой бригады[72]. Вот такой я была.

Я не смогла открыть дверь машины: ключ не подходил. Я попробовала еще раз, а Иэн подергал ручку со стороны пассажира. Я снова и снова, как идиотка, тыкала ключ в замок.

— А почему у нас на заднем сиденье пятьдесят стаканчиков из-под кофе? — спросил Иэн.

Мы сломя голову бросились к машине, которая на самом деле была моей и стояла через три парковочных места от своего двойника. Иэн нырнул в заднюю дверцу, я поспешно вырулила на главную улицу и поехала на север прочь из города. Иэн, наверное, подумал, что мы убегаем, потому что попали в неловкое положение, ведь владелец машины мог увидеть нас из окна аптеки. Я тоже беспокоилась, что он мог нас заметить, но не потому, что мне было неловко, мои причины для беспокойства были куда более мрачными. Меня немного согрела мысль о не профессионализме нашего преследователя: выбрался из машины и пошел покупать себе туалетные принадлежности, вместо того чтобы сидеть и следить, куда мы двинемся дальше. Может, конечно, он зашел в аптеку, чтобы арестовать нас, или сфотографировать, или схватить и увезти Иэна. Но нет, я с облегчением представляла себе, как мистер Гель бродит по аптеке с зеленой корзинкой и наполняет ее ватными шариками и новым гелем для волос — и понятия не имеет, что мы уже уехали.

Я радовалась, что теперь у нас есть план: поскорее уехать из Вермонта. С другой стороны, я немного беспокоилась, что у меня не осталось серьезного медицинского обоснования, чтобы отвезти Иэна домой, и теперь мне нечем будет оправдаться, если понадобится срочно от него избавляться. В какой-то момент можно будет попробовать спросить — так, между делом, — не готов ли он повернуть обратно в Ганнибал. Но очень важно выбрать удачный момент. Если я буду задавать вопрос несколько раз, он упрется и ни за что не ответит утвердительно. К тому же мы еще не закончили. Что именно мы не закончили, я толком и сама не знала. Наверное, не закончили менять представление Иэна о жизни. Не спасли его окончательно.

Я отломала от шоколадного батончика половину и протянула ему. Откусив от оставшейся части крошечный кусочек, совсем как Чарли Бакет, я позволила шоколаду раствориться на языке и испытала высочайшее наслаждение от этого лакомства, ставшего проклятием нашего рода. («В Советской России не ты ешь шоколад, а шоколад — тебя!»)

Иэн проглотил свою половину в два укуса.

— Прямо как заново родился! — объявил он. — Но знаете что?

— Что?

— Я себя прекрасно чувствую, меня смущает только одно: я не знаю почему, но от вас пахнет как-то… Типа, дымом.

32

Обманщики

Около одиннадцати часов, когда имена мелькавших за окном городов стали французскими, Иэн протянул руку с заднего сиденья и положил мне на плечо 50-долларовую купюру.

— Вы, наверное, уронили, — сказал он.

— Где ты это нашел?

— Торчало вот из этого карманчика, — ответил он, имея в виду карман на спинке моего кресла.

Я взяла купюру и вгляделась в лицо Улисса Гранта, как будто надеялась, что президент-полководец честно расскажет мне, откуда он тут взялся.

— Это, наверное, из тех денег, которые ты добыл на Черч-стрит, — предположила я.

— Нет. Мне только тот парень с веточкой дал стодолларовую купюру, а остальные давали обычную мелочь.

Я успела было подумать, что Иэн, возможно, стянул эти деньги из кассы в деревенском магазине, а может, они с самого начала хранились у него в рюкзаке, но это была самая хрустящая и чистая купюра из всех, какие мне доводилось видеть, у нее даже уголки были острые. Если бы десятилетний ребенок подержал ее в руках хотя бы пять минут, она бы уже так не выглядела. Предположить, что эта бумажка пролежала у меня в машине два года, никем не замеченная, тоже было бы странно, тем более что для бывшего хозяина, любителя фастфуда и австралийского футбола, она была уж слишком безупречно чистая. Значит, ее оставил здесь Гленн — другого объяснения у меня не было. Я запирала машину даже на самых глухих стоянках Вермонта. Я прикрепила купюру на приборную панель как амулет на счастье.

Трасса, которая вела к Канаде, оказалась узкой сельской дорогой, вдоль которой тянулись фермы, но машин на ней было так много, что даже образовалось что-то вроде пробки. Я чувствовала, что Иэн заскучал там у себя на заднем сиденье, но он не желал это признавать и продолжал утверждать, что вид Канады за окном стоит того, чтобы лишних двадцать минут просидеть в машине. Вдруг он ткнул пальцем четко на восток, в сторону от дороги, где вдали виднелась высокая белая церковь.

— Большая зеленая церковь! — закричал он, потому что на нем снова были его зеленые очки. — Давайте съездим туда!

— Ладно, — согласилась я и нашла съезд с трассы, по которому можно было подъехать к церкви напрямик. Очень может быть, что это был последний съезд перед границей, и я вздохнула с облегчением: если мы не поедем дальше, нам не придется в последний момент съезжать на обочину или разворачиваться в запрещенном месте под носом у пограничников, которые наверняка уже о нас проинформированы.

— К тому же сегодня воскресенье! — воскликнул Иэн. — Может, мы даже застанем окончание службы!

— Сегодня понедельник. Мы в пути уже неделю.

Иэн возмущенно втянул в себя воздух.

— Вы позволили мне пропустить службу! — закричал он, но не с радостным изумлением, как это сделал бы любой другой ребенок, а с ужасом в голосе. Можно было подумать, я дала ему яда.

— Ну вот сейчас и съездим.

Мы нашли церковь не сразу: я несколько раз свернула не там, где надо. Вблизи здание оказалось не таким уж высоким и не таким уж белым. Церковь была грязной, почти серой, и до сих пор увешанной рождественскими украшениями, хотя с Рождества прошло уже три месяца. Коричневые трухлявые венки и гирлянды были перевязаны кричаще-красными лентами, слишком яркими на фоне выцветших иголок. Сбоку к церкви пристроилось небольшое кладбище из тех, где надгробия стесались ветром и временем до толщины хрустящей вафли и куда давно никто не приходит. Табличка у входа гласила: «Приход св. Береники. Мы открыты для всех!» Ну и молодец же я: протащить ребенка с этими его особенными проблемами через полстраны лишь для того, чтобы в итоге привести его в католическую церковь. Я принялась лихорадочно разрабатывать пути к отступлению, но Иэн был так рад, что даже подпрыгивал от восторга и нетерпеливо выглядывал в окно, пока я заводила машину на пустую стоянку между церковью и кладбищем. Пока я выключала двигатель и надевала куртку, Иэн уже выскочил из машины — как был, в своих зеленых очках — и теперь перелезал через остатки снежного сугроба к боковому входу в здание. Он нажал на кнопку звонка и что-то сказал в домофон, так что, когда я подошла к двери, она уже гостеприимно жужжала, и Иэн обеими руками тянул ее на себя. Мы вошли, и он громко затопал, чтобы стряхнуть с ботинок снег.

По коридору к нам направлялся бледный худощавый мужчина в джинсах, красном свитере и с белой полоской пасторского воротника на шее. Вид у него был немного удивленный. Приближаясь к нам, он прищурился, чтобы получше рассмотреть, кого это он к себе впустил, а когда до нас оставалось ярда три, протянул Иэну руку.

— Отец Диггс, — представился мужчина, рьяно потряхивая руку мальчика, после чего схватил и мою безвольную ладонь и потряс ее тоже. — Или отец Оскар, как вам удобнее. А можно просто Оскар!

Человек по фамилии Диггс, живущий рядом с кладбищем, — никогда бы не поверила, что такое можно встретить где-нибудь еще, кроме как в романах Диккенса[73], но он тем не менее действительно стоял перед нами — долговязый, неуклюжий, с отметинами оспы на лице.

— Простите, что я так неформально одет, — сказал отец Диггс, пытаясь расправить свитер на угловатых плечах. — В будни у нас редко бывают посетители, приход совсем небольшой. Думаю, не ошибусь, если скажу, что вы прибыли к нам, чтобы взглянуть на палец.

Иэн посмотрел на меня — и опять на священника. Я протянула руку и стянула зеленые очки с его носа.

— Да, — сказал он. — Мы во что бы то ни стало хотели взглянуть на палец.

Я растерянно кивнула, радуясь, что Иэн взял дело в свои руки. Сама я слишком боялась, что отец Диггс может предложить Иэну исповедоваться, и тогда мальчик зайдет в кабинку и расскажет священнику, кто мы такие.

Отец Диггс улыбнулся мне поверх головы Иэна.

— Я сразу догадался, — сказал он. — Я всегда с радостью показываю его всем желающим. Вы прочитали о нем в путеводителе? Кому-то вздумалось о нем написать, уже давно. Проходите, пожалуйста, в алтарь, осмотритесь там пока, а я схожу за ключами.

Мы пошли за отцом Диггсом и свернули за угол. Он щелкнул четырьмя выключателями, и притвор, в котором мы оказались, осветился яркими лампами.

— Вы из здешних краев? — спросил священник.

— Да, — ответил Иэн. — Мы из Конкорда, это столица Нью-Гемпшира. Но мы не католики. Мы из протестантской семьи. Нам просто очень хотелось взглянуть на палец — из любопытства.

Отец Диггс подошел к длинному столу и отодвинул в сторону две стопки брошюр и листовок. Он протянул нам два розовых листа бумаги. Я прочла заголовок: «Легенда о св. Беренике». Это была ксерокопия ксерокопии, с бледными, едва различимыми буквами.

— Лично я мало что знаю об этой реликвии, — сказал отец Диггс, обращаясь скорее ко мне, чем к Иэну. — Я здесь с девяносто второго года, к тому времени это уже была старая история. Я приехал сюда из самой Небраски, можете себе представить? Из города Омаха. До сих пор не могу понять, как меня занесло в славный штат Вермонт. Значит, говорите, Конкорд? Конкорд — прекрасный город.

Он распахнул большие двойные двери, и нам открылись ряды скамеек из темного дерева, широкие витражи на передней стене и стояния крестного пути по бокам.

— Церковь получила его в подарок в начале двадцатого века. Один богатый прихожанин путешествовал по Европе, и где-то во Франции ему показали этот палец.

Я едва удержалась от смеха, живо представив себе, как во Франции ему показывали палец.

— Ну, и я хочу сказать, что, раз французы согласились его продать, вряд ли они считали палец большой ценностью. Хотя, возможно, они голодали и сильно нуждались в деньгах. Честно говоря, для нас это теперь что-то вроде медвежьей услуги — ну, знаете, такой подарок, от которого потом не знаешь куда деваться, — но наши самые старые прихожане выросли с этим пальцем. Он очень важен для них.

Мы дошли до передней стены церкви, и отец Диггс попросил нас минутку подождать, пока он все подготовит.

— Можете тут все порассматривать, — предложил он, открыл дверь за кафедрой и, согнувшись чуть ли не пополам, исчез в низком проеме. Я посмотрела на Иэна, его лицо было развернуто к витражу и залито разноцветными полосами света. Щеки у него были желтыми, голубыми и оранжевыми, а между цветными полосками проходили темные линии теней от рамок витража. Я оставила его одного и пошла вдоль боковой стены.

Я не знала, где начинаются стояния, поэтому просто смотрела на каждую картину, мимо которой проходила. Иисус встречает Мать. Иисус падает в первый раз. Картины были плохо написаны, и на некоторых Христос получился неуместно похожим на Джона Леннона. Иэн наблюдал за мной. Я заволновалась: вдруг он надеется, что на меня снизойдет какое-нибудь религиозное откровение?

Моя сумочка громко пискнула два раза, и стены церкви откликнулись звонким эхом. Иэн подпрыгнул и отдернул руку от алтаря — видимо, он подумал, что из-за него сработала сигнализация. Взглянув на экран, я увидела, что мне пришло голосовое сообщение и что телефон плохо ловит. Я шагнула вперед, и связь пропала вообще. Я сделала несколько шагов назад, но связь так и не вернулась. Я перемещалась с места на место, держа телефон перед собой, как современную волшебную лозу, пока связь наконец не появилась. Я замерла под аркой в небольшом алькове в задней части алтаря, чуть ли не присев на корточки. Иэн был занят тем, что ходил по рядам и опускал откидные скамеечки для колен. Я ввела в телефон пароль от ящика голосовой почты и стала слушать.

— Люси, привет! Уже понедельник, а тебя все нет. Насколько я понимаю, это твой автоответчик. Ты даже представить себе не можешь, что мне пришлось пережить, чтобы раздобыть этот номер! Рокки откопал его из-под миллиона файлов и бумажек, это создало страшные неудобства! Для нас всех!

Я отодвинула трубку с голосом Лорейн подальше от уха, точнее, я отодвинула от трубки голову, а телефон продолжала держать на том же месте, чтобы связь опять не пропала.

— Мне необходимо знать, какого числа ты возвращаешься, потому что внизу полнейший хаос. Вчера приходил человек, который надувает шарики, а никто понятия не имел, что он должен прийти. Так, дальше. Насколько я понимаю, Рокки рассказал тебе о ситуации с семьей Дрейков? Эта самая Джанет Дрейк сказала в полиции, что им нужно побеседовать с Сарой-Энн, одному богу известно зачем. Когда они явились, я сказала, что это ты у нас заведуешь детским отделом, а вовсе не Сара-Энн, но теперь-то получается, что тебя тут и вовсе нет, и это ставит всех нас в очень неловкое положение. Сара-Энн категорически отказывается вести книжный час в эту пятницу, потому что в прошлый раз дети ее чуть не убили! Так что, если ты не вернешься, придется мне самой им читать. Мне, конечно, доставляет огромное удовольствие работать с нашими милыми карапузиками, но ты ведь знаешь — у меня столько дел!

На этом голосовое сообщение обрывалось. Ни прощальной фразы, ни ультиматума, если, конечно, не воспринимать как угрозу обещание Лорейн самостоятельно почитать детям в пятницу. Я была так сильно озабочена, чтобы мои разнообразные легенды не противоречили друг другу, что совсем забыла о главной легенде — самой простой из всех: я возвращаюсь в Ганнибал в понедельник. Я хотела было перезвонить Лорейн, но так и не придумала, что ей сказать. Решив воспользоваться связью, пока она еще была и обещала возможность контакта с внешним миром, я набрала номер Тима.

— Люси! — воскликнул он. — Где ты?

Я рассказала ему ту же историю, которую рассказывала Рокки и Гленну: костный мозг, Чикаго. И добавила, что вернусь на выходных.

— У тебя телефон вчера чуть не разорвался! Я в итоге не выдержал и зашел его отключить. Иначе мы бы тут все с ума посходили.

— Ох, простите меня, пожалуйста!

— А еще вчера приходил какой-то тип. Спрашивал тебя.

— Тип на инвалидной коляске?

— Нет, и не тот парень, с которым ты встречаешься. Это был какой-то старый тип, похожий на Чарлтона Хестона[74]. Назвал твое полное имя, все дела. Слушай, с тобой вообще все в порядке?

— Он не сказал, кто он такой? У него не черные волосы?

— Нет, седые. Как у Чарлтона Хестона в старости. Он оставил мне свое имя и телефон, но я выбросил карточку. Решил, что это какой-нибудь маньяк, который тебя преследует.

— Наверное, это просто кто-нибудь из друзей моего отца, — предположила я, хотя была уверена, что это не так. — У него есть очень странные друзья.

— Но с тобой точно все в порядке? — снова спросил Тим.

— Да. Он приходил только один раз?

— Да, только один. У тебя неприятности?

Рассуждая логически, можно было заключить, что это был тот же самый детектив, который приходил в библиотеку. Ему нужно было проверить все возможные зацепки, а адрес ему наверняка дала Лорейн. Если бы Рокки и в самом деле обо всем догадался и рассказал полиции, об этом говорили бы в новостях, по стране объявили бы розыск — в общем, дело не ограничилось бы одиноким парнем, который всего раз зашел, чтобы со мной поговорить. Но все это означало, что я попала в зону их внимания, и это мне совсем не нравилось.

— Нет-нет, никаких неприятностей, — заверила я Тима. — Просто все получилось очень неожиданно. Я имею в виду эту свою поездку.

— Ну круто. Если вернешься на днях, предупреждаю: нас все выходные не будет. Отменили репетицию в пятницу, чтобы поехать на эту их затею в Сент-Луис. Посчитали, что это важнее, чем репетиция. Едем всей труппой.

— Что за затея?

— Ну ты ведь видела листовки внизу? Про мальчика, который ушел из дома? Ну, пикеты, помнишь?

— Ах да.

Через секунду связь прервалась и больше не возвращалась — впрочем, я не очень-то этого и хотела. Мне казалось, что стены алькова пульсируют, что они холодные и влажные. Вот вам, пожалуйста: я забралась на самый край страны, никто не знает, где я, никому меня здесь не достать, и все равно кольцо вокруг меня сужается. Детективы шарят по библиотеке и по моей квартире, а единственный человек, на которого я рассчитывала, который должен был находиться за стеной моей гостиной, душа и громкий голос нашего здания, отправляется на пикет, который устраивают в поддержку сбежавшего, а на самом деле похищенного мною мальчика, и, наверное, будет его подбадривать и кричать «Беги быстрей!». Я огляделась по сторонам, отыскала глазами Иэна и вдруг почувствовала, что совсем не удивлюсь, если увижу на одной из скамеек отца, а рядом с ним — Рокки и Гленна, и еще Чарлтона Хестона, мистера Геля и Лорейн.

— Это твоя жизнь, — скажут мне они. — Ты имеешь право сидеть тихо и не высовываться.

— Мисс Гулл! — громко прошептал Иэн с другого конца здания, помахивая в воздухе розовой ксерокопией. — Тут сказано, что это единственная официально признанная священная реликвия во всей Новой Англии! И ведь мы оказались здесь совершенно случайно!

— Да, поразительная удача.

— А что такое реликвия?

Отец Диггс просунул голову в дверь и нарочито вежливо кашлянул. Иэн поднял глаза к потолку, перекрестился (мне показалось, что не в том направлении) и торжественно прошествовал в низкий дверной проем.

— А за что отвечает эта святая Береника? — спросил Иэн, когда я к ним присоединилась.

— Ну, не всякий святой должен непременно за что-то отвечать, — ответил отец Диггс. — Но ты можешь считать ее святой покровительницей этого прихода и французской деревни, где она жила.

Мы прошли по коридору, заставленному картонными коробками, и оказались в маленькой комнатке, где стояла вешалка с мантиями хористов, а в углу лежала груда чего-то, похожего на хлам, оставшийся после рождественского шествия: ангельские крылья, пастушьи посохи, скомканные куски белой материи. Отец Диггс почтительно отступал к дальней кирпичной стене, у которой стояло нечто вроде аквариума. Спереди аквариум прикрывала фиолетовая занавеска. Священник взволнованно потер руки.

— Ну, вот и он, — сказал он, отдернул занавеску и включил синеватую флуоресцентную лампу, которая мерно загудела над аквариумом.

Иэн прижался носом к стеклу, и мне пришлось выглядывать из-за его наэлектризовавшихся волос, чтобы увидеть, что же там такое внутри. В центре аквариума лежала выцветшая голубая подушечка, а на ней — нечто, напоминающее маленькую сосиску, белую и сморщенную.

— У него даже ноготь сохранился! — взвизгнул Иэн.

Отец Диггс наклонился над стеклянным ящиком и стал рассматривать палец вместе с Иэном. У меня потемнело в глазах, и я быстро прижалась щекой к прохладной кирпичной стене.

— Нет, — возразил отец Диггс. — Вряд ли это ноготь. По-моему, верхушка у него с другой стороны, он указывает вон туда.

— Почему вы так думаете? — поинтересовался Иэн, я закрыла глаза и услышала собственный пульс.

Отец Диггс ненадолго задумался и произнес:

— Если мне не изменяет память, он указывает вон туда. По-моему, палец клали таким образом, чтобы он указывал на юго-восток, то есть на Святую землю.

— Ну, если палец будет повернут на северо-запад, тоже получится, что он указывает на Святую землю, просто тогда до нее будет дальше, — отстаивал свою точку зрения Иэн.

Отец Диггс усмехнулся.

— Тоже верно, — сказал он с одобрением.

— Потому что я почти уверен, что это все-таки ноготь, — настаивал Иэн. — Мисс Гулл, посмотрите! Ведь это же ноготь, правда?

Я открыла глаза — в основном для того, чтобы проверить, заметил ли отец Диггс, что Иэн не назвал меня мамой. Они оба внимательно вглядывались в предмет за стеклом, слегка запотевшим от дыхания Иэна. Я подумала, что палец может указывать куда угодно — в сторону Канады, Мексики, России или Иерусалима, все равно никакой разницы не будет. На всем белом свете не нашлось бы такого места, куда можно было бы убежать, где можно было бы почувствовать себя в безопасности. Но что еще может означать указующий перст, кроме очевидного: «Беги! Беги! Беги!»?

— Ну ведь ноготь? — настаивал Иэн.

— Я понятия не имею, — проговорила я из последних сил, и отец Диггс оторвал взгляд от пальца, чтобы посмотреть на меня.

— Так-так, — произнес он встревоженно и взял меня за локоть. — Молодой человек, думаю, вашей спутнице лучше выйти на воздух.

Иэн щелкнул выключателем, еще раз перекрестился и подобрал с пола мою сумочку — в какой-то момент я ее уронила.

— Простите меня, пожалуйста, — сказала я отцу Диггсу, пока он помогал мне выйти из комнаты, где хранилась реликвия, и вел по центральному проходу между скамьями.

— Ничего страшного, — заверил меня он. — По правде говоря, мы именно поэтому и не выставляем его на всеобщее обозрение. Большинству просто нравится знать, что палец находится здесь, у нас, но смотреть на него еженедельно они не рвутся, понимаете?

Мы вышли за порог, и от холодного воздуха я сразу почувствовала себя лучше.

— Может, вам полежать на снегу? — предложил Иэн.

Он надел ремешок сумочки себе на шею и продел в него одну руку — сумочка висела у него на бедре и при каждом шаге подпрыгивала.

— Мне уже лучше, — заверила его я, надеясь, что лицо у меня постепенно приобретает нормальный цвет.

— Возможно, вам пока не стоит садиться за руль? — спросил отец Диггс, продолжая придерживать меня за локоть.

— Давайте я поведу машину! — воскликнул Иэн.

Я обнаружила, что прислонилась к ограде кладбища.

— Нет! — как можно более сурово ответила я и закрыла глаза.

Когда я снова их открыла, священник стоял передо мной и улыбался.

— Может, вам все-таки задержаться и немного отдышаться? — спросил он. — Вы уверены, что чувствуете себя лучше? Глядите-ка, я покажу вам кое-что забавное. Видите вон те домики — там, внизу?

Он указал куда-то вниз, и я только тогда поняла, что мы находимся на холме, а внизу — та самая трасса, по которой мы ехали. Примерно в миле к северу от нас виднелся в дымке комплекс высотных зданий, которые стояли у самой дороги и явно не имели ничего общего с фермерскими постройками. С обеих сторон шоссе к ним подъезжали и останавливались легковые машины и грузовики-лесовозы.

— Это контрольно-пропускной пункт канадской границы, — объяснил отец Диггс. — Америка заканчивается прямо здесь!

Иэн во все глаза разглядывал пограничную заставу сквозь зеленые очки, которые он, видимо, выудил из моей сумочки.

— Так странно, — сказал он наконец. — Я всегда считал, что тут что-то вроде стены.

— Это еще не самое странное! — развеселился отец Диггс. — Вы бы видели, что происходит вот с этой дорогой, по которой вы ехали! Если проехать по ней еще примерно милю на север, то в один прекрасный момент она просто оборвется — прямо посреди поля. Дальше начинается густая полоса деревьев, а уже за ней — сама граница, на которой регулярно косят траву и кустарник, чтобы был хороший обзор, и вот только после этого скошенного участка дорога начинается снова. Только на той стороне она уже называется «рю де ля что-то там». Тут все дороги такие. Просто обрываются вдруг ни с того ни с сего — и все. У нас в Небраске дороги никогда не кончались. Я никак не привыкну, что бывает и по-другому.

— Мне вроде бы уже получше, — сказала я. — Просто нервы оказались слабоваты. Но все равно, большое вам спасибо, что уделили нам столько времени.

Я знала, что мне станет еще лучше, когда он наконец снова скроется за дверью и оставит нас наедине с холодным ветром, бледным солнцем и мертвой травой.

— Пожалуйста, присматривай за своей дамой, — с улыбкой обратился отец Диггс к Иэну. — И буду рад когда-нибудь снова увидеть вас здесь. Во время службы мы палец не показываем.

— Мы — протестанты! — крикнул Иэн ему вслед. — Но спасибо!

33

О, Канада!

Через несколько минут я почувствовала, что держусь на ногах уже достаточно твердо, чтобы направиться к машине, однако, дойдя до нее, я нашла в себе силы лишь на то, чтобы усесться на капот. На улице постепенно теплело, и можно было сидеть вот так, впитывая солнечные лучи и глядя на границу, и не бояться замерзнуть.

Мы молчали, и лично я ничего против этого не имела. Я малодушно желала, чтобы мои ноги направились на север, но они ничего такого не делали, и меня это нисколько не удивляло. Они застыли как вкопанные на переднем бампере моего автомобиля, а мне тем временем представлялось сразу несколько картин, одна нелепее другой. В одной мы с Иэном убегали на север, к холмам — в духе «Звуков музыки», и хор монашек пел нам вслед что-то о том, чтобы мы нашли свою мечту. Во второй я перебегала через границу, предоставив Иэну самому сдаться полиции на пограничном контрольном пункте. В третьей офицеры канадской конной полиции складывали из мечей нечто вроде арки, пропуская нас в свои владения. Но в то же самое время я на полном серьезе размышляла: а что, если нам и в самом деле сесть в машину и поехать к заставе? Иэну придется спрятаться в багажнике. А мне — приготовиться к тому, что они начнут обыскивать машину и найдут его. Понадобится какая-нибудь новая легенда — к примеру, что мы бежим от моего мужа-тирана, что у моего сына нет паспорта, что мы едем к моему дяде Юрию переждать у него пару недель, пока суд не вынесет мужу запретительное постановление.

Я не могла объяснить, чем меня так привлекала Канада, что такого особенного я в ней видела. Закон об экстрадиции у них тоже существовал, люди там не были ни свободнее, ни счастливее американцев. Возможно, с религиозным экстремизмом у них дело обстояло полегче. И к таким, как Иэн, они относились лучше, а к таким, как пастор Боб, — хуже. Но не намного. Возможно, наслушавшись в детстве историй об эмиграции, о пересечении границ налегке, когда с собой несешь только то, во что одет, я создала себе какое-то странное, романтическое представление о взрослении: когда тебе переваливает за двадцать, нужно бросить все, что имел, и начать жизнь с чистого листа. Желательно, чтобы в этом процессе обновления были задействованы пулеметный огонь и мины. Твоя мать должна остаться одна и горько плакать. Вот только, как справедливо заметил Леон Лабазников, «в Америке не осталось мест, куда можно было бы убежать». Я родилась слишком поздно.

Мимо нас проехала одинокая машина: бледно-голубая, ржавая, японская. Черные волосы, темные очки. Наш преследователь ехал со скоростью не больше двадцати миль в час и, даже не взглянув на нас, исчез за холмом.

— Я чуть не подумал, что этот парень украл у нас машину, — сказал Иэн. — Но потом сообразил, что мы ведь на ней сидим!

Минуту спустя голубая машина снова показалась из-за холмов и опять проехала мимо нас, после чего умчалась по шоссе в сторону юга. Если мистер Гель собирался схватить Иэна или подстрелить меня, то более удобного момента для этого и придумать было нельзя. Что бы он там ни замышлял, мне уже почти хотелось, чтобы он поскорее осуществил свои планы.

— Наверное, он нашел конец дороги, — предположила я и откинулась на капот, прижавшись спиной к еще теплому металлу — по крайней мере, он был теплее, чем воздух.

Я лежала и наблюдала за движением автомобилей по трассе. После повторного избрания Буша народ стал поговаривать, что надо перебираться в Канаду — правда, из моих знакомых никто так этого и не сделал. Тим и его друзья-актеры тоже кричали об этом, когда напивались. Я представляла себе, что все эти люди в «субару» и трейлерах едут навстречу новой жизни — карманы у них набиты канадскими монетами, а в колонках гремят песни свободы. Они будто новые поселенцы, отправляющиеся в Канаду, чтобы сделать ее своей новой Америкой, землей бесконечных возможностей. Они будут питаться одной треской и чайками. И я стану одной из них. Я оставлю Иэна — возможно, не у полицейских на границе, а, скажем, у порога дома приходского священника. А потом присоединюсь к своим друзьям-пилигримам.

Но из нас из всех лишь мне одной будет известен секрет — тот, что открыл мне отец: куда бы ты ни убежал, ты всегда забираешь с собой свою страну. Ты думал, что Россия останется где-то там, позади? И вот посмотри на себя: воруешь чужую одежду, присланную из химчистки, покупаешь сигары на черном рынке, поддерживая тем самым коммунизм на Кубе. Ты думаешь, что Америка останется где-то там, позади? Ну что ж, давай, проверь на себе.

Что такое три американца? Революция. Что такое два американца? Разобщенная нация. Что такое одна американка? Беглянка, которая не знает, куда бежать.

Я никому не открою свой секрет и буду знать, что и в какой последовательности произойдет, — мне останется только наблюдать. Мы, поселенцы, займем город на холме. Постепенно мы оттесним всех коренных канадцев в Юкон — там появятся их резервации. Самые дружелюбные из них научат нас качать из земли нефть. За пригоршню бусин они отдадут нам Монреаль.

Через несколько поколений настоящий канадец станет большой редкостью. Наши дети будут наряжаться канадцами на Хеллоуин. Именами их поверженных вождей мы станем называть загородные клубы.

Наша славная маленькая нация станет расти. Глобальное потепление превратит наш климат в тропический. Америка, выжженная пожарами и морально устаревшая, придет в упадок. Другие страны начнут завидовать Новой Канаде. Но разве мы виноваты, что у наших детей такие прекрасные зубы? Что огонь нашей славы горит так ярко и свет его достигает всех народов земли? Кто-то ведь должен господствовать над миром.

А потом наш президент возомнит себя помазанником Божьим и начнет разбрасывать бомбы. И тогда мы исполнимся ненависти к самим себе.

Все покатится к чертям собачьим. А еще у нас закончатся деревья.

Некоторые из нас, мечтатели, усядутся в шлюпки и поплывут к берегам Гренландии. Гренландия, земля бесконечных возможностей. Первые двести лет все будет просто восхитительно.

За последние несколько дней у меня создалось обманчивое ощущение, будто я все держу под контролем. Мне казалось, что от моего решения зависит, поедем мы дальше или останемся, ввяжемся в драку или убежим. А на самом-то деле всем здесь заправлял Иэн. И естественным окончанием нашего путешествия предстояло стать не тупику, которым заканчивалась эта петляющая вермонтская дорога, а тому месту, которое выберет Иэн.

— Скажи-ка мне, как называется город, где живет твоя бабушка? — спросила я после долгих размышлений и приготовилась к взрыву.

— Мэнксон, — не задумываясь ответил Иэн.

Он соскользнул с капота на бампер и повернулся ко мне с таким ликующим видом, будто занял первое место в какой-то игре, хотя лично я понятия не имела, что он будет делать, когда мы доберемся до этого самого Мэнксона.

— Хорошо, — ответила я, — поехали.

— А мы уже приехали! — радостно закричал он и начал клацать зубами, как макака. — Я жду не дождусь наконец увидеть бабушку!

— Приехали?

— На дороге был знак! Вы что, не видели? Там было написано: «Мэнксон, зона обитания Великого Мэнксонского Лося!» Я запомнил слово в слово!

— И какой же у нее адрес?

— Знаете, я забыл вам кое-что сказать. Она умерла. Я хотел просто побывать у нее на могиле. И угадайте, где ее могила!

— Вот на этом кладбище?

— Да! Наверняка!

Иэн соскочил с капота и, театрально вышагивая, направился обратно к ограде, где принялся старательно оглядывать могильные плиты, не слишком талантливо изображая, словно пытается что-то вспомнить, — на этот спектакль не купилась бы даже самая недогадливая школьная учительница.

Я уже достаточно твердо стояла на ногах, чтобы последовать за ним, но чувствовала, что мне все-таки необходимо поесть. Я вслед за Иэном подошла к ограде и толкнула створку распашных ворот. Мы ступили на мертвую замерзшую траву и бороздки полурастаявшего снега. Это было совсем маленькое кладбище, могил на нем насчитывалось не больше тридцати или сорока. Иэн, прищурившись, вглядывался в надпись на каждой плите, хотя среди них не было ни одной, которая выглядела бы так, словно ее установили недавно. Буквы, которые когда-то были четко выгравированы в камне, с годами стерлись и превратились в размытые неглубокие отпечатки, будто начерченные пальцем на песке.

— И как же звали твою бедную бабушку, Иэн?

— Элеонор Дрейк, — ответил он и тут же снова открыл рот, как будто хотел поменять имя на какое-нибудь другое. — Но у нее была еще эта, как ее, девичья фамилия. И она совершенно точно похоронена именно здесь, потому что меня привозили сюда, когда я был маленьким.

Мне хотелось остановить его, сказать, что весь этот обман ни к чему, но у него, казалось, был разработан какой-то план, и у меня не складывалось ощущения, будто он напуган и судорожно пытается выкрутиться. Я говорила себе, что надо позволить ему довести эту игру до конца, но понимала, что на самом-то деле мною движет исключительно эгоистичное любопытство. Словно дочитываешь ужасную детскую книжку только потому, что хочешь узнать, каким образом автор спасет от пиратов запертых в трюме няню и ее собаку. Иэн переходил от одной плиты к другой, зачитывая вслух те имена, которые еще можно было разобрать.

— Томас Фенстер! 1830–1888! Это точно не моя бабушка!

Остановившись перед следующей могилой, он что-то сосчитал на пальцах.

— Эта девочка умерла в шесть лет! — крикнул он мне. — Наверное, погибла при пожаре!

Неужели он и в самом деле может вычислить разницу в шесть лет только на пальцах? Я всегда считала, что он очень хорошо учится, ведь он так много читал, но, возможно, с математикой все было иначе. Математика, логика, решение задач — все это и в самом деле не слишком вписывалось в мир Иэна.

Я шла за ним и внимательно ждала первых признаков поражения, чтобы сразу же его остановить и сказать, что я все равно отвезла бы его куда угодно, хоть на край земли.

Прошло минут пять, Иэн остановился перед плоским каменным прямоугольником и прищурился. Я встала у него за спиной и тоже попыталась прочесть надпись. Буквы почти совсем стерлись, особенно наверху — там, где должно было быть имя.

— Наверное, вот это ее могила, — сказал Иэн.

— Почему ты так решил? Ведь здесь не видно имени.

— Да, но дело в том, что мне как-то показывали фотографию ее могилы. К тому же я здесь уже бывал, пусть и совсем маленьким. И даты совпадают.

Он указал на единственную строчку на могильном камне, которую можно было прочитать без труда: «1792–1809».

— Знаешь, Иэн, это очень-очень давние даты, — сказала я. — Этот человек умер почти двести лет назад.

— Ну да, конечно, — не растерялся он. — Я ведь забыл вам сказать, что это моя какая-то там прапрапрапрапрабабушка!

— Угу… — промычала я и почувствовала, что больше всего на свете мне хочется спать.

Иэн опустился перед могилой на корточки. Я бы села с ним рядом — я бы даже легла прямо на землю, — если бы не каша из талого льда, снега и грязи.

— А что тут дальше написано? — спросил он.

— Дальше неразборчиво.

Под датами было три коротких слова, причем то, что посередине, состояло чуть ли не из одной-единственной буквы. Строчкой ниже шли еще три: первое тоже очень короткое, а второе похожее на слово «город».

— У меня идея! — сообщил Иэн. — Мисс Гулл, если вы встанете вот тут, чтобы ваша тень падала на плиту, читать будет легче.

Он был прав. Солнечные лучи падали прямо на могилу, и слова, выбитые в камне, становились почти невидимыми. Я загородила собою солнце, и Иэн, опустившись на корточки, козырьком приложил ко лбу ладонь.

— Кажется, первое слово — «Пал», — сказал он. — По смыслу подходит, правильно? Потому что она ведь как раз пала — умерла. Просто последняя буква могла с годами стереться. Дальше, кажется, буква «в». А потом еще одно слово — какой-то «бок».

Я вдруг догадалась — даже прежде, чем взглянула на плиту.

— В бою! — прочитала я. — Видимо, это был солдат.

— Круто! — воскликнул Иэн.

— Твоя бабушка была семнадцатилетним солдатом?

Иэн не ответил.

— Стойте здесь, не двигайтесь! — вдруг снова крикнул он. — Последнюю строчку я никак не разберу, зато у меня появилась отличная мысль!

Он отбежал к большому голому дереву, стоявшему в нескольких футах от могилы, между крайним рядом плит и церковью, и полез вверх по стволу.

— Думаю, отсюда будет лучше видно! — сообщил Иэн с дерева.

«И с этими словами он сорвался вниз и разбился насмерть», — произнес голос за кадром у меня в голове, но с Иэном все было в порядке, через несколько секунд он уже сидел на нижних ветвях.

— Нет, — помотал он головой. — Все равно ничего не видно! Может, вам попробовать? А я пока загорожу солнце.

— На дерево я не полезу, — предупредила я. — А посмотреть могу.

Мы поменялись местами. Я уже была уверена в первых двух словах, и вместе со словом «город» в следующей строчке надпись, очевидно, гласила: «Пал в бою за город». Я смотрела на буквы долго-долго, и, когда все остальные предметы стали расплываться перед глазами, буквы вдруг собрались в размытое, но читаемое слово.

— Похоже, тут написано «Говр», — сказала я. — Но я думаю, что это Гавр. Наверное, он погиб, защищая город Гавр.

— Она, — поправил меня Иэн. — Моя бабушка была девушкой!

Он заучил надпись на могильной плите — по крайней мере, в том виде, в каком мы ее прочитали, — и спросил, нельзя ли нам найти библиотеку, чтобы узнать там про этот город и даты. Мы вернулись в машину и поехали сначала на запад, а дальше — на юг. Мы могли бы еще раз попрощаться с отцом Диггсом, но не сделали этого. Мы могли бы пересечь границу и начать новую жизнь, но и этого не сделали.

Впрочем, такая возможность все еще оставалась. Я могла спрятать Иэна в багажник и рвануть в Канаду. Могла высадить его у церкви и опять же рвануть в Канаду. Но я понимала, что не стану этого делать. Для этого нужны были решимость и дерзость, которых я больше не чувствовала — момент был упущен. Впрочем, он никогда и не наступал — момент, когда я поняла бы, что готова бежать. Я стыдилась себя самой — за неспособность оторваться от Америки, в которой мне и держаться-то толком не за что. Конечно, у меня были родители, но они бы приехали ко мне в гости, где бы я ни оказалась. У меня был Иэн, но ненадолго. Друзей у меня не было. Даже те немногие, кого я считала друзьями, оказались кем-то другим. Что такое половина русского? Половина американца. Что такое половина американца? Лишь половина беглеца.

34

Битва при Гавре

В двух городах от церкви, в месте под названием Линтон, мы нашли библиотеку из белого кирпича, на пороге которой спал золотистый ретривер. Я рассказала библиотекарю о могильной плите (избегая личных местоимений на случай, если Иэну вздумается устроить скандал) и спросила, не знает ли она о каких-нибудь местных сражениях, происходивших в самом начале XIX века. У библиотекаря было ничего не выражающее лицо и невзрачные волосы. Разговаривая, она сонно смотрела куда-то мне в плечо.

— Я только знаю, что тут местные всю дорогу сражались с канадцами — решали, где будет проходить граница, — рассказала она. — Некоторые стычки были совсем несерьезными, так, семья на семью. Об этом мало написано, но попробуйте, может, найдете что-нибудь.

— А вы никогда не слышали о городе под названием Гавр? — спросила я. — Или, может быть, Говр? Он, вероятно, был где-то здесь, в Вермонте.

Она вздохнула и перевела взгляд на плечо Иэна.

— Ну, все эти названия сто раз менялись. Иногда, если наши прогоняли французов, они давали городу английское название. Так что теперь он может называться как угодно, а может, его и вовсе уже не существует. Сюда все время приходили разные поселенцы, пытались обрабатывать землю, но потом понимали, как тяжело здесь зимой, и уходили. Могли вот так запросто оставить целый город.

— Мы об этом читали, — деловито заметил Иэн.

— Но это я не к тому, что и искать не надо, — пожалела нас библиотекарь. — Просто, если вы не найдете город на карте, скорее всего, его больше нет.

С этими словами она оставила нас наедине со стопкой книг.

Мы рылись в них полдня, но так ничего и не нашли, если не считать того, что и книги и интернет, похоже, подтверждали слова библиотекаря о стычках на границе. Мы искали не только Говр и Гавр, но и вообще любой город с названием примерно той же длины, начинающимся на букву Г. Мы попробовали отыскать город Грот — я была почти уверена, что именно так переводится с французского слово «гавр». И еще поискали Гавань, потому что «гавр», по-моему, могло переводиться и так. Встать и сходить за французским словарем мне было лень. Самое близкое, что нам попалось, — это крошечный городок с громким названием Нью-Гавана. Правда, до Нью-Гаваны было отсюда миль сорок ходу, но ничего более похожего не обнаружилось.

— Давай все-таки остановимся на этом, — сказала я, показывая Иэну карту. — Вполне логично предположить, что, победив, они дали ему красивое экзотическое название. Ну и еще добавили слово «Новый», чтобы отпраздновать победу.

Я понимала, что все это как-то притянуто за уши, но мне было куда важнее, чтобы Иэн получил ответ, который его удовлетворит, чем непременно докопаться от истины. Но он только помотал головой и, не отрывая глаз от страницы, поднял палец, будто собираясь что-то сказать, но так ничего и не сказал.

— У меня есть гипотеза, — произнес он часа в четыре дня, снимая очки и протирая их подолом рубашки. — Я думаю, что Мэнксон и Гавр были одним и тем же городом. Это было бы очень логично. Ведь, когда они победили, они наверняка захотели дать городу новое название — ну, типа, отпраздновать. Как вы и говорили. Но ваш город никогда не стоял рядом с границей, поэтому непонятно, зачем им было за него сражаться. А еще я думаю, что, если моя бабушка погибла, защищая город, вряд ли они стали бы нести ее так далеко. Скорее всего, ее похоронили рядом с тем местом, где она умерла. Наверняка она истекала кровью, и, возможно, у нее даже была ампутирована рука или нога.

Я закрыла книгу. У меня больше не было идей — настолько, что я даже полезла в алфавитный указатель и стала искать там Дрейк, Элеонор.

— Возможно, — только и смогла ответить я.

— Так или иначе, она была героем войны, — заключил Иэн. — А все остальное не важно. Она погибла, защищая родной город.

Я была рада, что Иэн счастлив, а он и в самом деле так и сиял от гордости за своего вымышленного предка. Он откинул со лба волосы и сидел с такой довольной улыбкой, какая бывает у Тима, когда ему удается довести до абсурдного конца какой-нибудь нелепый сценарий, напрочь забыв, что все это не более чем выдумка.

Мы вернули книги на пыльные полки справочного отдела и взяли несколько на руки — так, просто для удовольствия.

(КАК ВЗЯТЬ В БИБЛИОТЕКЕ КНИГУ, НЕ ИМЕЯ ЧИТАТЕЛЬСКОГО БИЛЕТА

1. Скажите девушке-практикантке в отделе выдачи книг: «Простите, мы, похоже, забыли дома билеты. Моя фамилия — Андерсон».

2. Практикантка сосредоточится на том, чтобы не промахнуться мимо нужных клавиш, и спросит: «Джоан или Дженнифер Андерсон?»

3. Безмятежно тряхнув волосами, скажите: «Дженнифер».

4. «Назовите, пожалуйста, домашний адрес», — попросит практикантка.

5. «Ах, знаете, мы ведь переехали! Давайте я продиктую вам новый!»

6. Дженнифер Андерсон потом как-нибудь с этим разберется.)

В машине Иэн со счастливым видом откинул голову на подголовник и, блаженно улыбаясь, стал смотреть в окно. Я бесцельно ехала куда-то на юго-восток и думала о надписи на могильной плите. Теперь, когда Иэн построил собственную теорию, мне нужно было придумать свою. Прочтений здесь могло быть несколько. Я должна пасть в бою. Должна до последнего вздоха сражаться за то, во что верю. Защищать свою страну от пасторов Бобов всего мира. Ну почему же я все время это делала? Почему искала личное послание даже в полустершейся надписи на могиле какого-то подростка, погибшего почти двести лет назад?

Возможно, проблема была в том, что до сих пор мне никто не подавал знаков. Во всяком случае, таких, которые я могла уловить и понять. Мой семейный герб с его противоречивыми символами был уж слишком неоднозначным. Может быть, его следовало толковать так: даешь голову, насаженную на копье! А может, по-другому: сиди дома и читай книгу! Палец в церкви указывал на запад и на восток, на север и на юг: домой, прочь, в Канаду, к черту! И вот теперь — такое ясное наставление, даже если не очень понятно, к кому именно оно обращено. Пади в бою. Не возвращайся домой. Не сдавайся. Не оставляй этого ребенка на лестнице публичной библиотеки Линтона. Бежать нельзя, надо сражаться.

Мы остановились в обветшалом мотеле в двадцати милях к югу от Мэнкстона — ничего дешевле нам найти не удалось. Денег практически не осталось, я даже не была уверена, что нам хватит на бензин, чтобы вернуться обратно, или хотя бы на билеты на автобус. Пока я платила за номер, Иэн вертелся вокруг столика с разложенными товарами — конфетами, картами, французско-английскими словарями, газированной водой и жевательной резинкой. Он поковырял пальцем в щели для монет телефона-автомата. Я обернулась и посмотрела на него, пока менеджер возился с компьютером, и меня потрясло, насколько естественно мы выглядим вместе и насколько у нас все уже отработано: Иэн прижимается носом к стеклу прилавка, под которым разложены батончики «Сникерс», мой локоть лежит на деревянной стойке регистрации, шнурок на левом ботинке у Иэна с одного конца совсем растрепался, так что теперь его уже не затолкать обратно в дырочку. Да, вот так мы и живем. Это происходит с нами каждый вечер. Я с невозмутимым видом снимаю номер. Он смотрит на сладости. Его ботинок еле держится на ноге.

Мы рухнули на кровати с книгами, которые взяли в библиотеке, и я почувствовала одновременно прилив энергии и страшную опустошенность. Я думала о том, что Тим и все его друзья в эти выходные отправятся на пикет, и интересно, что бы они сказали обо мне, если бы узнали. Если бы они увидели только мои поступки, без сомнений и чувства ненависти к самой себе, которые их сопровождали, они бы, наверное, сочли меня героем. А еще я думала о побеге отца — о том, первом побеге, когда он считал себя правым, когда заталкивал картошку в выхлопные трубы, когда писал манифест, когда Юрий был еще жив и когда революция еще не переросла в отчаяние. Потребность в борьбе была у меня в крови, текла по толстым венам рода Гулькиновых. Когда меня посадят за решетку, я сделаю у себя на спине татуировку со словами: «Защищать до последнего вздоха».

Я посмотрела на Иэна, который лежал на спине и держал над головой на вытянутых руках книгу «Двадцать один воздушный шар»[75]. Я увидела на его руках разводы грязи, а ступни у него выглядели так, будто их не мыли несколько недель.

— Иэн, ты не обидишься, если я спрошу, когда ты в последний раз принимал душ? — поинтересовалась я.

В ответ он состроил страшную гримасу.

— Я не люблю душевые в гостиницах, — объяснил он. — Там может быть скользко, а это очень опасно — упасть в душевой кабине. Но я принимал душ в доме у тех людей, с хорьками, помните?

— Давай мы с тобой договоримся. Сейчас ты пойдешь в душ, и если через полчаса не вернешься, я вызову «скорую».

— Я только дочитаю главу.

Против этого я возражать не могла. Когда он наконец ушел в ванную, я позвонила отцу с гостиничного телефона, заказав разговор за его счет.

— У тебя кончились деньги? — с ходу спросил отец. — Послушай, я сейчас велю Офелии, моей чернокожей секретарше, положить тысячу долларов тебе на счет, годится?

— Мне не нужны деньги.

Я совсем не была в этом уверена, но в любой момент можно было передумать, и отец пришел бы на помощь, стоило мне только заикнуться.

— Ха! — рассмеялся он. — Да ты ведь уже просишь денег, раз звонишь мне за мой счет! Кто будет платить за этот разговор?

Я спросила, как у него дела, и извинилась, что вчера расстроила его.

— Никогда не звони людям, которые напились! — посоветовал отец.

— Я считаю, что ты поступил очень смело, и мне хотелось убедиться, что я не забыла тебе об этом сказать. Ведь ты мог воспользоваться своим прошлым, чтобы наладить отношения с партией, но ты не стал этого делать. Вчера как-то не успела про это с тобой поговорить.

Отец вдруг понизил голос — во всяком случае, для него это было по-настоящему тихо, — и я поняла, что в соседней комнате находится мама.

— Люси, ты думаешь, что все это героические поступки? Сумасшедшая беготня с картошкой и нелепыми книжками? Твоя проблема в том, что ты все время только читаешь и читаешь и никогда не слушаешь, что тебе говорят живые люди! И не понимаешь, что говорю тебе я: вся эта наша борьба была идиотизмом. Чего мы добились? Юрий убит, а я лишился килограмма картошки. И что — я положил конец коммунизму? Или, может быть, заставил Хрущева официально извиниться перед моей бедной матерью? Зато моя мать лишилась обоих сыновей! Потому что после того, что произошло, я не мог вернуться туда, а она не могла выехать оттуда.

Бабушка умерла, когда мне было два года, мы с ней так и не увиделись. Я никогда не придавала большого значения этой части нашей семейной истории — о женщине, которая потеряла мужа, а потом — сына, а за ним — второго сына. Наверное, я была слишком занята, чтобы об этом подумать. А может, успешно законопатила ту часть мозга, которая имеет дело с родителями, лишившимися детей.

Я не могла придумать ответа, который не прозвучал бы невежественно и не ухудшил бы ситуацию. Поэтому я сказала:

— У меня к тебе одна просьба. Если меня будут искать, забудь, пожалуйста, что я проезжала через Чикаго, хорошо? Мне очень нужно побыть одной, чтобы никто меня не беспокоил, и я не хочу, чтобы меня смогли отыскать. Ну, кто-нибудь с работы или еще откуда.

— Я уже это сделал! — похвастался отец. — Какой-то твой дружок уже сюда звонил и спрашивал, где ты! Мне не понравился его тон.

— Рокки Уолтерс?

— Да-да, какое-то дурацкое имя вроде этого.

— Большое спасибо.

Иэн вышел из ванной с мокрым ирокезом на голове. Он надел красную футболку — ту самую, которая упоминалась в сообщении полиции о его пропаже. Я не могла попросить его переодеться, по-тому что пришлось бы объяснять почему. К тому же я еще не остыла после разговора с отцом, так безжалостно проткнувшим мой крошечный воздушный шарик. Но он наверняка ошибается. А может, просто забыл, каково это. Ведь не зря же революционерами становятся в молодости. Три молодых русских — революция. Три старых русских — всего лишь кучка людей, которые сидят на кухне и спорят, сколько капусты положить в щи.

Иэн снова устроился на кровати и взялся за книгу, но через несколько минут положил ее на живот и уставился в потолок с разводами от протечек.

— Мисс Гулл, вы не могли бы дать мне немного монет?

— Для конфет уже поздновато.

— Нет, мне не для конфет. Для кое-чего другого. Я не могу вам сказать. Это секрет.

— Сколько тебе нужно?

— Наверное, пару долларов.

Я вспомнила о телефоне-автомате в фойе мотеля, и сердце у меня провалилось сквозь кровать прямо на пол. Несмотря на это я бросила Иэну кошелек с мелочью, а потом откинулась на спину и закрыла глаза. Я услышала, как он отсчитал себе столбик монет и вышел из номера.

Итак, все кончено.

Он пошел звонить не в полицию: для этого ему не понадобились бы монеты. Хотя, возможно, он просто не знает, что это бесплатно. Скорее всего, он позвонит учительнице, или родителям, или какой-нибудь тетушке или дяде. Или, кто знает, может, даже в библиотеку. Пастору Бобу. Мне оставалось только глубоко дышать, и следующие пять минут я не занималась ничем другим. Все кончено. Если сейчас он вернется и скажет, что все кончено, что кто-то уже едет, чтобы забрать его отсюда, значит, так тому и быть. Не стану же я похищать его в буквальном смысле слова.

Когда он вернулся, держа в руках какую-то книжечку, я подумала, что это небольшой телефонный справочник. Даже когда он развернул большой лист бумаги у себя на кровати, я долго не могла понять, что это за линии, крошечные озера и слова. Это была повестка в суд, изображение тюрьмы, рисунок розово-зеленого ада. А на самом деле это была карта Квебека.

— Нет, — сказала я, усаживаясь на кровати. — В Канаду мы не поедем. Эта тема уже закрыта.

Иэн возмущенно закатил глаза:

— Вы что думаете, я идиот? Нас арестовали бы прямо на границе. Мне просто кажется, я кое-что понял.

— Что?

— Нет-нет, вы пока читайте. Я еще чуть-чуть посмотрю и скажу.

Я легла на кровать и подняла книгу над головой, свободной рукой играя похожей на губку полиэстеровой тканью покрывала. Мне нужно было время, чтобы свыкнуться с этой мыслью: пока ничего не кончено. Книгой, которую я держала в руке, была «Анна Каренина», из библиотеки Линтона. Наверное, мне хотелось почитать что-нибудь такое, где с первой страницы ясно, что финал может быть только ужасным; что-нибудь такое, где я не стану тешить себя надеждой на счастливую развязку, которой в итоге так и не случится.

— Есть! — воскликнул Иэн и принялся хихикать, весь красный от удовольствия.

Он подхватил подушку и, водрузив ее себе на голову, обхватил обеими руками. Хихиканье переросло в радостный хохот, и очки свалились у него снос.

Я подошла, чтобы посмотреть, что он там такое нашел, и он указал мизинцем на маленькую точку у большого зеленого массива, в нескольких милях к северу от границы Вермонта. Рядом с точкой стояло название города — «Гавр».

Я на секунду задумалась.

— Значит, ты считаешь, что все это произошло… То есть ты думаешь, что твоя бабушка была канадкой?

— Да нет же!

Он хохотал так, как будто выиграл что-то невероятное — королевский титул или приз в лотерее. А еще люди хохочут так, когда узнают, что у них сгорел дом.

— Ну какая же вы недогадливая! — воскликнул он между приступами хохота. — Они проиграли!

Когда он ушел в ванную чистить зубы, я почувствовала, что вот-вот расплачусь. Тут было всего понемногу: голод, усталость, стресс, но самое главное — полученное мною предзнаменование. Я все ждала какого-нибудь знака, надеялась, что мертвая бабушка-солдат подаст нам сигнал, и вот пожалуйста, сигнал получен. Она не сказала нам: «Бегите, ребятки!», не сказала: «Не сомневайся, с ним все будет в порядке» или «Сражайся до конца!». Вместо этого она сказала: «Ты проиграешь». И это была правда, даже мой отец был с ней согласен, и теперь мне было очевидно, что по-другому и быть не могло. Рисунок на обоях расплылся, цифры на электронных часах превратились в одну красную полосу, зеркало замерцало желтым пятном, но от этого было никуда не деться: идти вперед нельзя, возвращаться назад нельзя, оставаться здесь тоже нельзя. А о чем ты думала, взваливая на плечи мешок, полный картошки? Какой финал себе представляла?

Иэн вышел из ванной с зубной щеткой в руке.

— И что самое смешное, никто не угадал! — сказал он. — Правда странно? Я подумал, что это город, которым раньше был Мэнксон, вы решили, что это Нью-Гавана, а библиотекарь сказала, что городок, наверное, просто перестал существовать. А ответ-то был совсем другой! Я-то, типа, подумал, что вы, наверное, правы, ведь вы такая умная, и про библиотекаря я тоже подумал, что она, наверное, права, ведь она здесь живет и все такое. Но на самом деле никто не был прав!

— Кроме тебя, — подытожила я.

Он немного подумал, а потом победоносно поднял над головой щетку и поклонился.

Когда Иэн снова лег на кровать, он даже не потянулся за «Двадцатью одним воздушным шаром», и это меня немного удивило. Судя по тому, в каком месте он заложил книгу гостиничной телепрограммой, он, вероятнее всего, дошел до самого драматического места, где чайка проделывает в воздушном шаре дыру и профессор приземляется на таинственный остров. Однако Иэн не продолжил читать, а вместо этого лежал и смотрел по сторонам, как будто надеялся разгадать еще несколько тайн и развернуть еще парочку карт, в которых найдется ответ на новые загадки.

Я почувствовала себя опустошенной — не могла подобрать нужных слов, не была в состоянии двинуться с места, не представляла, как дальше принимать решения. Я лежала вся разбитая, грохнувшись с высоты революционного запала, а Иэн сидел на соседней кровати и сиял от радости из-за своего открытия. Я решила переложить ответственность на его плечи — уже не в первый раз. Позволяя ему принимать решения, я снимала с себя хотя бы часть вины — и перед лицом правосудия, и перед собственной совестью. Ну а в этот раз мне было это необходимо просто для того, чтобы выйти из состояния паралича.

— Раз ты у нас человек, у которого есть ответы на все вопросы, придется тебе решить: что мы делаем дальше? Денег у нас почти не осталось. Я могу добыть еще, если они будут нам совершенно необходимы, но сегодня мы на мели. Нам едва хватит на обратную дорогу. А попрошайничать мы больше не станем.

Я не собиралась подсказывать ему ответ на мой вопрос, но мне хотелось предоставить ему оправдание на случай, если он готов вернуться домой. Весь этот день, если не считать моего кратковременного энтузиазма, вызванного могильной плитой, меня не оставляло ощущение, что все заканчивается. Заканчивались деньги, заканчивалась страна. И разве же Иэн сам не намекнул мне, что все заканчивается, раз мы наконец-то отыскали его бабушку? Он мог бы заставить нас кружить по Вермонту еще несколько дней, если бы только захотел. А мог бы сказать: «Ой, я что, сказал «Вермонт»? Я имел в виду «Виргиния»!»

Иэн посмотрел на потолок, словно решал, чего бы ему хотелось съесть на завтрак.

— Проблема в том, что на следующей неделе будут отбирать ребят для весеннего спектакля, а мне бы очень хотелось участвовать.

— Так.

— Главные роли дают только восьмиклассникам, но мне все равно хочется сыграть, даже если меня просто поставят в хор. Так что, наверное, надо ехать обратно.

Он продолжал смотреть на потолок, и я подумала, что он не хочет встречаться со мной глазами.

— Мисс Гулл, простите, что немного меняю тему, но почему волынки всегда играют одну и ту же песню? Ну, знаете, ту, которую исполняют на парадах?

Он принялся очень неплохо изображать звуки волынки, по-прежнему не глядя на меня.

— Понятия не имею, — ответила я. — Мало кто из композиторов пишет мелодии для волынки.

— В моей симфонии волынки обязательно будут, — решил Иэн. — Я, пожалуй, выделю для них в оркестре целую группу. А может, волынщики затеряются среди зрителей и спрячут волынки под креслами, а потом вдруг неожиданно вытащат их и заиграют и все вокруг ужасно удивятся! Правда, им придется обойтись без килтов, потому что клетчатая юбка — это слишком заметно, их сразу раскусят!

— Да, клетчатые юбки будут выглядеть подозрительно.

Я пошла в ванную и приложила к лицу мокрое полотенце.

То, что произошло, оказалось для меня сюрпризом, хотя я сама не понимала почему и спрашивала себя, чего же еще я ждала. Я что, в самом деле собиралась воспитать его сама и записать где-нибудь в школу? Или, может, хотела перевести его на домашнее обучение? Поступить вместе с ним в бродячий цирк? Где-то в глубине души все это время я вынашивала некое фантастическое и противоречащее логике окончание этой истории, не менее безумное, чем выдумка Иэна про бабушку, и если бы я потрудилась с самого начала как следует обдумать этот безумный финал, нас бы сейчас здесь не было. Я напрочь забыла, что все истории о побегах заканчиваются именно так. Все возвращаются домой. Дороти трижды стучит каблуком и возвращается в Канзас, Одиссей плывет назад к жене, Холден Колфилд тайком пробирается в собственную квартиру. Ну да, Гек домой не вернулся, это правда, но что случилось с Джимом из «Острова сокровищ»? Наверняка что-нибудь ужасное. Я даже не могла вспомнить, что именно.

Что это за счастливый финал, который я воображала все это время? Он, будто сон, терялся в дымке, я уже почти забыла, каким его себе рисовала. У меня в голове осталась картинка какого-то места, куда я хотела отвезти Иэна, — возможно, это было место из какой-нибудь книги: залитый солнечным светом дом с белыми стенами, где люди заботятся о детях и все им объясняют и где ему разрешат остаться навсегда — или до тех пор, пока он не наберется сил, чтобы снова встретиться с родителями. А может быть, мы все вместе погрузимся на маленький счастливый кораблик и отправимся к далеким берегам, где из океанской пены возникнет новое государство — идеальная Америка, наконец-то. Или уже в который раз.

35

За задержку книг взимается штраф

Я проснулась в четыре часа утра, подушки были нестерпимо жесткими, и сердце колотилось, как у напуганного хомяка. Хорошо это или плохо, но Иэн отправляется домой. Это решено окончательно и бесповоротно. А куда же отправляюсь я? В номере, за плотно зашторенными окнами, было темно, как в бочке, я встала и отдернула занавески, чтобы впустить в комнату свет с автомобильной стоянки. Там бок о бок с нашей машиной стоял ее двойник. Я уже перестала этому удивляться. Но все равно была впечатлена. Интересно, он поедет за нами до самого Ганнибала? И что потом? Сдаст меня и получит награду? А если я так и не вернусь в Ганнибал — что тогда? За кем он поедет — за Иэном или за мной? Кого из нас он на самом деле преследует?

Даже если я отправлюсь домой и даже если мистер Гель уберется обратно в свой мрачный арендованный подвальчик, из которого выполз, я знала, что рано или поздно Иэн проговорится. Или, что еще вероятнее, пастор Боб вытянет из него правду. И тогда мне останется только смирно сидеть за библиотечным столом в Ганнибале и готовиться к аресту.

Но помимо всего этого было и кое-что еще: мне совсем не хотелось возвращаться. Иэна я больше не увижу, это я прекрасно понимала. Родители теперь на пушечный выстрел не подпустят его к библиотеке, даже если лично меня ни в чем подозревать не станут. Я не могла представить себе, что будет, если в один прекрасный день мы случайно наткнемся друг на друга, если я вдруг увижу его на параде в честь Дня независимости. Все будет не так, нас обоих эта встреча только расстроит. А теперь еще и Рокки перестал быть моим другом — или, может, никогда им и не был. А если вычесть Рокки и Иэна, мне и работа-то моя совсем не нравилась.

Я снова легла и стала дожидаться утра. Иэну придется поехать домой одному. Если я повезу его сама, нас остановят за двадцать миль до Ганнибала за тормозной фонарь, который я так и не починила. Полицейские опознают Иэна, и тогда даже моему отцу не удастся состряпать достоверную историю, чтобы меня спасти.

Я пересчитала сто двадцать долларов, оставшихся в кошельке, и включила телевизор, полностью убрав звук. Я попала на канал, по которому круглосуточно передают прогноз погоды, и как завороженная наблюдала, как по всей нашей стране снова и снова пробегают разноцветные полосы — с запада на восток. Я выключила телевизор только в семь утра, когда проснулся Иэн.

— Ты когда-нибудь ездил на автобусе «Грейхаунд»[76]? — спросила я.

Нет, он не ездил, но видел эти автобусы, и его определенно обрадовала перспектива прокатиться на таком, даже когда я сказала, что ему придется ехать одному и что рейс будет ночной. Вероятно, ему придется доехать до Сент-Луиса, а оттуда позвонить домой или в полицию. Я буду добираться до города отдельно — так я сказала Иэну. Меня очень беспокоила его безопасность в течение этих двух дней. Я хотела было отдать ему свой телефон, чтобы он выбросил его в окно, как только автобус пересечет Миссисипи, но это было уж слишком рискованно. Оставалось надеяться, что Иэн найдет самого заботливого взрослого в автобусе, какую-нибудь старушку, направляющуюся в Сент-Луис, и на время пути пристроится к ней. Я ведь помнила, как он очаровал половину Черч-стрит. С ним все будет в порядке.

Как только я нашла в телефонном справочнике адрес станции «Грейхаунд» в Берлингтоне, мы начали собирать вещи. Я не хотела звонить на станцию с гостиничного телефона — уж слишком это облегчит задачу прокурору. А интернета в гостинице, понятное дело, не было. Плесени — сколько угодно, а вот интернета — нет. Оставалось только ехать на станцию, смотреть расписание прямо там и дожидаться ближайшего автобуса.

По дороге обратно в Берлингтон мы разрабатывали детали нашего плана. Иэн весь издергался и постоянно втягивал голову в плечи. Под глазами у него были темные круги, и я гадала, сколько часов он проспал. С четырех до семи утра он выглядел крепко спящим, но, кто знает, возможно, до четырех он только беспокойно вертелся в кровати.

— Ты уверен, что хочешь ехать? — спросила я.

Я понятия не имела, что бы стала делать, если бы он ответил «нет».

— Я, наверное, уже пропустил кучу контрольных, — сказал он, и я посчитала, что это означает «да». Хотя мне совсем не обязательно было считать именно так.

Я решила сменить тему.

— Возможно, меня будут искать, — сказала я. — Может быть, уже ищут, а может, начнут потом. Даже если ты ничего никому не скажешь.

Говоря это, я увидела, как машина мистера Геля обогнала автомобиль, шедший за нами, и теперь ехала откровенно у нас на хвосте. Его шпионаж становился совсем беспардонным — если, конечно, это был шпионаж. То ли он готовился к прыжку, то ли понял, что я его раскусила, и больше не считал необходимым прятаться.

Иэн задумчиво расковыривал дырку на коленке бежевых штанов — она становилась все больше и больше.

— Я клянусь, что никому ничего не скажу, — пообещал он. — Но они могли найти какую-нибудь улику. Ну, может, я что-нибудь обронил в библиотеке, носок там или что-нибудь вроде этого. Они могли сделать анализ ДНК.

О боже.

Руки у меня вдруг онемели, и я испугалась, что выпущу руль.

— Иэн, ты убрал оригами? — спросила я, честно стараясь не орать во все горло.

— Какое оригами?

— Оригами, в горшке! Ну, помнишь? Разбившийся самолет и людей. Ты их сделал, пока прятался.

Иэн в смятении закусил губу.

— Ты убрал их, когда мы уходили?

Он мотнул головой — нет, не убрал.

Грузовик перед нами притормозил на повороте, и я едва в него не влетела. А мистер Гель едва не влетел в меня. Когда мы с Иэном отдышались и ремни безопасности снова вернулись в нормальное ослабленное положение, я сказала:

— Может, они подумают, что это осталось от занятий художественной группы. Там ведь нигде не было твоего имени, правда?

— А те две женщины, которые работают в вашем отделе, ни о чем не догадаются. Они обе глуповатые.

— Хорошо.

Не станут же они снимать отпечатки пальцев с оригами! А Рокки спуститься вниз не мог. Было чудовищно радоваться такому, но все-таки слава богу, что Рокки не умеет спускаться на своей коляске по ступенькам.

Мы оба немного успокоились, и Иэн принялся считать всех коров, которых мы проезжали.

— В общем, когда ты вернешься, мы вряд ли сможем часто видеться в Ганнибале, — сказала я.

— Та другая библиотекарь постоянно забывает, где остановилась в прошлый раз, когда читает нам вслух.

Мы еще не придумали, что скажет Иэн, когда вернется домой, поэтому, когда он до упора опустил пассажирское кресло и закрыл глаза, я обрадовалась, что можно наконец спокойно подумать. Наверное, в Берлингтоне у нас будет еще немного времени — неизвестно, легко ли купить билет на ближайший рейс «Грейхаунда». Может, нам даже придется провести там несколько дней — разобьем лагерь посреди Черч-стрит и будем воровать крошки со столиков на террасах кафе.

Мы уже подъехали к станции, а никакой блестящей идеи у меня так и не появилось. Я припарковала машину и собралась было будить Иэна, но он уже сам открыл глаза и занялся рюкзаком и пластиковым пакетом, который уже некоторое время носил с собой, потому что вещей было слишком много. Пока он перекладывал часть вещей из рюкзака в пакет и обратно, я увидела, что книги о Вермонте и те, что мы взяли в библиотеке Линтона, по-прежнему у него. Я попросила его отдать их мне.

— Потому что это что-то вроде улик? — спросил он.

Он начинал неплохо в этом разбираться.

— «Двадцать один воздушный шар» ты сможешь дочитать в библиотеке, — сказала я. — У нас точно есть два экземпляра. И еще обещай мне, что прочтешь «Хоббита». А «Джонни Тремейна» можешь прочитать в автобусе.

Когда мы вышли из машины, он спросил:

— Знаете, вся эта история с креветками… Ведь получается, что омары и все такое — это тоже ракообразные? Но разве первые поселенцы не ели омаров, из Атлантического океана? А первые поселенцы, по-моему, были очень даже христиане.

Мистер Гель вдруг исчез из виду, но я не сомневалась, что это ненадолго.

— Ну так уж там сказано.

— Вы уверены?

— Посмотри сам, когда вернешься. Кажется, это в книге Левит.

Иэн открыл заднюю дверцу и заглянул под сиденье, чтобы проверить, не забыл ли он чего. Его голос раздался с пола машины:

— Но ведь это… Типа… Это какая-то глупость!

Это была совсем маленькая победа, но я чувствовала себя невероятно счастливой. Возможно, эти несчастные креветки и омары в конечном итоге станут последней соломинкой, которая переломит отношения Иэна с пастором Бобом. Мы пошли по стоянке в сторону небольшого тихого здания.

Я снова подумала, как радовался Иэн вчера, что это он, а не кто-нибудь другой разгадал тайну города Гавр. Это было откровение, которое в определенный момент переживает каждый подросток, обнаруживающий, что у окружающих его взрослых нет ответов на все вопросы. Как и все дети, тяжело и болезненно проходящие этап взросления, он будет еще несколько лет снова и снова это осознавать. Но в случае с Иэном это было больше, чем просто крах иллюзий. Возможно, это откровение спасет ему жизнь. Оно спасало жизни тысяч людей до него, тех, которые, в отличие от моего друга Даррена, смотрели на устаревшие правила морали, на суждения родителей, теть и священников и произносили точно такие же слова: «Погодите-ка, нет. Это какая-то глупость!»

Я не допускала релятивизма в вопросах морали. Это понятно и так, ведь иначе я бы считала, что пастор Боб имеет право на собственное мнение, что Дрейки должны воспитывать Иэна так, как считают нужным. Меня всегда выводило из себя то, что фундаменталисты, когда с ними споришь о правах сексуальных меньшинств, абортах или эвтаназии, делают вывод, что ты, дескать, не допускаешь существования абсолютного права. Но на самом-то деле я верю в абсолютное право, просто я не верю в их абсолютное право! Я не верю, что непреложные истины заключены в своде арамейских правил о шляпах, менструальной крови и чередовании сельскохозяйственных культур.

Мы подошли к окошку билетной кассы, и Иэн сам обратился к служащему «Грейхаунд» — пожилому человеку с приятной улыбкой, который, казалось, пришел в восторг, что с ним заговорил ребенок. Автобус отходит в 10.45 уже через полтора часа, и если сделать всего две пересадки, Иэн окажется прямо в Ганнибале, и да, места в автобусе еще есть. Иэн нисколько не удивился — конечно, ведь Ганнибал был центром мироздания! — а я была потрясена до глубины души. И даже немного оскорблена, как будто сама Вселенная дала мне пощечину. Она не просто хотела отнять Иэна у меня и отправить обратно домой — она хотела сделать все это немедленно!

— Сколько мне должно быть лет, чтобы я мог поехать на автобусе один? — спросил Иэн. Я была впечатлена: мне бы такой вопрос просто в голову не пришел.

— Если поездка длится дольше пяти часов, тебе должно быть не меньше пятнадцати.

— Слава богу, — со вздохом облегчения произнес Иэн. — Мне как раз в прошлый вторник исполнилось пятнадцать! И я получил учебное разрешение на вождение автомобиля!

Мужчина недоверчиво приподнял бровь и посмотрел на меня. Я кивнула. Да, мол, пятнадцать, можете не сомневаться.

— Возможно, вам кажется, что я мог бы быть повыше ростом, — не унимался Иэн. Как же мне хотелось, чтобы он замолчал! — Так это все оттого, что я пил слишком много кофе. От кофе дети плохо растут.

Мужчина перебирал пальцами по прилавку, теперь вид у него был уже не такой радостный.

— Мне необходимо взглянуть на документ, подтверждающий ваш возраст, — объявил он сурово.

Мы с Иэном переглянулись. Если бы я даже захотела поехать с ним, у меня не хватило бы денег на второй билет. К тому же мне пришлось бы бросить машину. И сойти с автобуса раньше — где-нибудь в Иллинойсе, не имея с собой ни денег, ни машины, ни Чикаго под боком.

— Послушайте, — попробовала я изменить тактику. — Ситуация действительно чрезвычайная. Его мать (я — не его мать), его мать очень больна.

Мужчина в ответ помотал головой.

— Эй! — вдруг раздался голос у нас за спиной. — Нет проблем! Я приехал как раз вовремя!

Я услышала в голосе сильный русский акцент.

Это был мистер Гель. Он и сейчас был в темных очках и с гладко зализанными волосами.

Я уставилась на него, на лоб, отделяющий смазанные гелем волосы от темных очков, на скулы, щетину и узкие губы, но в его лице не было ничего знакомого. Он не был ни родственником, ни другом семьи, ни партнером по темным отцовским делам в русском Чикаго.

— Я еду с мальчиком, — сказал он мужчине за прилавком. — Мы едем в Миссури, да, хорошо?

Мне хотелось схватить Иэна, заскочить в дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен» и запереться там, но левую руку мистер Гель держал во внутреннем кармане пиджака, и я вполне допускала, что там у него может быть пистолет.

— Ну хорошо, — произнес мужчина за прилавком и взглянул на меня, чтобы убедиться, что все в порядке, и я, вероятно, каким-то образом изобразила, что, мол, да, в порядке. — Один детский билет и один взрослый.

Он пробил билеты, и мистер Гель достал из левого кармана бумажник из крокодиловой кожи. Он расплатился тремя хрустящими стодолларовыми бумажками. Иэн выглядел еще более перепуганным, чем я, а деньги произвели на него не такое уж сильное впечатление. Я опустила ладони ему на плечи.

Как только мужчина на кассе выдал нашему русскому незваному гостю билеты и чек, мы втроем двинулись к дальней стене автостанции — медленно, нерешительно, и каждый из нас то и дело поглядывал на остальных двоих, чтобы убедиться, что мы смотримся как единая группа. От билетной кассы нас теперь отделяла шумная троица немолодых женщин в похожих зеленых футболках.

— Слушайте, — сказал мистер Гель. — Я ему не навредить. Они мне говорят, мистер Гулл меня убьет, если я его тронул. А я его и не собираюсь тронуть, хорошо? Я просто сижу в конце автобуса. Я как Роза Паркс[77], хорошо? Да? В конце автобуса. Я не хотеть иметь проблемы с мистером Гуллом, вы поверьте мне.

— Вы знаете мистера Гулла? — спросил Иэн. — Того парня с рогами на лбу?

— Так это вы оставили нам пятьдесят долларов, — поделилась я неожиданной догадкой. — Тогда, у аптеки.

Я только теперь сообразила, что все это время держу Иэна за плечи и вонзаю в него ногти. Мистер Гель наконец-то снял темные очки. У него были маленькие зеленые глазки.

— Слушайте, я не имею в виду вас напугать! — сказал он. — Вы очень красивая девушка, хорошо, и я не имел желания страшно пугать!

С этими словами он протянул мне визитку, на которой стояло его имя — Алексей Андреев, а чуть ниже — там, где принято указывать должность, — было написано: «Надежно и незаметно».

— Раньше я много раз работаю с мистером Леоном Лабазниковым и никогда не ошибаюсь.

Каким же неверным оказалось мое предположение, что сигары в коробке из-под обуви — подарок в благодарность за какую-нибудь прошлую или будущую услугу. Это была благодарность за услугу, которую окажут прямо сейчас. Наверное, там и стопка денег тоже лежала. А в то утро в доме у Лабазниковых нас, вероятно, не отпускали так долго потому, что должны были дождаться появления мистера Геля. Но вот каким образом мой отец обо всем узнал, мне оставалось только догадываться. Как так вышло, что я верила его выдумкам двадцать шесть лет, а он мою раскусил меньше чем за десять минут?

Алексей засунул руку в другой карман пиджака и вручил Иэну блестящий мобильный телефон, одну из последних, плоских моделей.

— И еще вот это, хорошо? — сказал он. — Мальчик может проверить, вы увидеть, что оно работает, он может все время держать телефон в руке.

— А что же будет с вашей машиной? — поинтересовалась я.

Алексей рассмеялся.

— Она одноразовая, — сказал он.

Я чувствовала себя уже гораздо спокойнее. Кем бы ни был этот человек, где бы он ни проходил обучение и какие бы преступления за ним ни числились, он твердо и бесповоротно был на моей стороне. И хотя я терпеть не могла принимать от отца деньги, заработанные на незаконных сделках русско-чикагского черного рынка, отказываться от помощи в такой ситуации я не собиралась. Преступники должны помогать друг другу.

— Выходите на улицу, — сказал Алексей. — На хорошую погоду. Проверять телефон, хорошо, и сказать «пока», и покурить. Я буду здесь, когда автобус отправляется.

Медленно, не веря своей удаче, мы вышли на улицу и, поеживаясь от холода, стали окончательно прорабатывать наш план. Теперь, когда пути назад не было, когда билеты были куплены, конец нашего путешествия казался каким-то уж слишком неожиданным. Но тянуть дальше было бессмысленно, да и поводов для этого не осталось. Чем раньше Иэн вернется домой, тем скорее полиция перестанет его разыскивать и собирать улики. И переключится на более важные дела.

— Все в порядке? — спросила я.

— Этот парень такой крутой! — с восхищением сказал Иэн. — Почему он боится вашего папу? Думаете, эта штука правда работает?

Он протянул мне телефон, и я набрала на нем собственный номер. Мой мобильный зазвонил. Я сохранила свой номер в телефоне Иэна под именем Лора Инглз[78], и мы уселись на обклеенную жвачкой скамейку, подальше от четырех людей с чемоданами, тоже дожидавшихся автобуса. — Нам нужна легенда, — начала я. — И обязательно хорошая.

— Я вспомнила, как однажды в старшей школе на уроке испанского у нас было такое задание: нам надо было разбиться на пары и разыграть историю о том, что нас обвиняют в убийстве и нам с партнером нужно придумать себе надежное алиби на испанском языке. Потом один из партнеров выходил в коридор, а другой оставался в классе, и вся группа его допрашивала: «Что это был за ресторан?», «Какую воду вы пили?», «Какая была погода?». Мы с Радживом Гуптой были уверены, что придумали идеальную легенду: в то время, когда произошло убийство, мы ездили на пляж и любовались волнами. Ничего не происходило, мы ни о чем не разговаривали, была приятная погода, потом мы вернулись в город на красном «феррари», и все. Мы подробно обсудили свою одежду, мою прическу и даже то, достаточно ли было в баке бензина. Я отвечала на вопросы первая и справилась с задачей безупречно, а потом вышла в коридор и занялась математикой. Но не успела я включить калькулятор, как класс взорвался хохотом и сеньора Вальдес пригласила меня войти. Отчетливо выговаривая испанские слова, она объяснила мне, что я дала на первый вопрос («Какой это был водоем?») ответ, который был вполне логичен с географической точки зрения («эль лаго Мичиган»), а вот Раджив ответил: «Эль осеано Атлантико». Все время, пока мы придумывали свою историю, он представлял себе семейные поездки в Мэн, а я воображала порт с его разрисованными граффити постройками из бетона, неподалеку от которых жила моя семья.

Нам с Иэном по крайней мере не надо было заботиться, чтобы наши истории совпадали, потому что мою версию, я очень на это надеялась, никто спрашивать не будет.

— Что ты собираешься им рассказать?

— Я подумал, что можно будет сказать, что я убежал в Метрополитен-музей, как в «Архиве миссис Базиль Э. Франквайлер». Потому что ребенок вполне мог так поступить, особенно если он много читает.

В такое никто не поверит. С тех пор как была написана эта книга, они наверняка улучшили систему охраны. Ну и вообще это была выдумка. Не думаю, что кто-нибудь когда-нибудь на самом деле мог бы так долго прятаться в музее.

С другой стороны, сидя сейчас в холодной тени автобусной станции где-то в Вермонте, не выспавшись и зная, что дома меня дожидается детектив, а в здании автовокзала Иэна караулит русский наемник, ничего более правдоподобного я придумать и не смогла бы.

— Я могу рассказать, что делал все точно так же, как ребята из книжки. Конечно, я не буду говорить, что спал среди тех же экспонатов — с тех пор наверняка сменилась экспозиция, — но можно сказать, например, что я прятался в туалетной кабинке, когда мимо проходил охранник. И еще про то, что я мылся в фонтане!

— А как ты туда попал?

— На автобусе «Грейхаунд»! Ведь когда я вернусь домой, я буду уже специалистом в этой области! Я могу сказать, что копил деньги, которые мне давали на карманные расходы. И что парень, который торгует билетами, поверил, что мне пятнадцать лет. Я могу подробно описать им весь свой маршрут, просто задом наперед! Я запомню все города, которые мы будем проезжать!

Я похлопала себя по щекам, чтобы проснуться и как следует подумать, но это не помогло. Время шло, и пора было на чем-нибудь остановиться.

— Знаешь, думаю, они тебе в любом случае не поверят, что бы ты ни сказал, — вдруг поняла я. — Но если ты будешь упорно твердить про Метрополитен, и повторять одно и то же снова и снова, и ничего не менять в своем рассказе, и ни разу не обмолвишься о библиотеке, о Чикаго или о Вермонте, тогда они по крайней мере никогда не узнают правды. Просто отнесись к этому с юмором. Если даже тебя уличат во лжи, если скажут, что Метрополитен на прошлой неделе сгорел, просто смейся им в лицо и продолжай стоять на своем. Повторяй историю про музей снова, и снова, и снова. Даже если тебе будут угрожать. И в конце концов они сдадутся. Главное, не говори им ничего о том, как все было на самом деле.

— Из-за вас. Потому что тогда вас уволят.

— Да.

Я задумалась, стоит ли сказать ему, что, скорее всего, я уже не вернусь в библиотеку. Если спустя какое-то время он узнает, что я навсегда уехала из города, он может подумать, что теперь нет причин скрывать правду, или почувствует себя преданным и сделает это от злости.

— Даже если я не вернусь, все равно ничего не меняй в своей истории, — сказала я. — Меня не просто уволят, меня посадят в тюрьму. Очень-очень надолго.

Я вдруг задумалась, насколько это вообще было правдой. Так ли уж страшно было то, что произошло? Я пыталась отвезти его в дом его бабушки. Она оказалась погибшим солдатом. Тогда я отправила его домой. За такое меня, конечно, посадили бы, но вот надолго ли? Мы ведь все-таки не в России. Никто не станет увозить меня в черной машине под покровом ночи. Никто не подсыплет мне в водку яда.

Я вдруг неожиданно для себя принялась хохотать. Это был безумный смех вроде того, который пробрал вчера вечером Иэна, и сначала он посмотрел на меня с тревогой, а потом тоже начал смеяться. Несмотря на ветер, носившийся по автобусной станции, несмотря на огромный рюкзак, который Иэн прижимал к груди, чтобы согреться, мы от души хохотали — и это не был смех облегчения или смех, за которым скрывается грусть. Мы смеялись над абсурдностью нашей жизни. Так твоя бабушка — семнадцатилетний мальчишка? А тот жутковатый русский парень что, правда купил тебе билет на автобус? «Хорек-суперблеск»?

В конце концов нас отпустило, и несколько минут мы сидели молча, а потом я стала гонять Иэна по нашей легенде. («Что ты видел в Метрополитен-музее?» — «Ну, самое интересное было, конечно, в отделе древностей». — «Иэн, мы знаем, что ты говоришь неправду. Там по всему музею развешены детекторы движения». — «Боюсь, когда я там был, они не работали — наверное, сломались».) План был такой: он выходит в Ганнибале и по дороге в центр старается как можно меньше попадаться людям на глаза, а потом идет сдаваться в библиотеку. Эта мудрая мысль тоже пришла в голову Иэну, ведь беглец вряд ли станет возвращаться в то же самое место, откуда убежал. Да и вообще: куда еще прийти заплутавшему Иэну Дрейку, как не в публичную библиотеку Ганнибала? Я представила, как он ныряет в прорезь ящика возврата книг, Рокки сканирует его, и компьютер мигает тревожными буквами: «ПРОСРОЧЕНО!»

Я сказала Иэну, что звонить мне можно только в случае крайней необходимости, а, добравшись до Ганнибала, нужно вернуть телефон мистеру Андрееву. А еще лучше — выбросить, предварительно стерев из памяти мой номер.

Автобус приехал как-то невероятно быстро и теперь стоял и шумно отдувался, пыльный и будто куда-то опаздывающий. Я отдала Иэну все наличные, которые у меня оставались, чтобы он мог на остановках покупать себе еду, не обращаясь за помощью к своему жутковатому провожатому. Алексей вышел из здания автовокзала и стоял на почтительном расстоянии от нас, сложив руки на груди и глядя прямо перед собой, как сотрудник секретной службы.

— Я звоню вам, когда он сдан, — сказал он.

Иэн сосчитал деньги и убрал их в карман, после чего протянул мне руку, и я ее пожала. Я подумала, не обнять ли его. Но решила, что, пожалуй, не стоит: ему все-таки только десять. Я толкнула его в плечо на удачу, и мы весело улыбнулись друг другу — так, будто собирались встретиться через неделю или две, чтобы, смеясь, вспомнить это путешествие, а вовсе не так, будто нам уже никогда не суждено было увидеться. Настал идеальный момент сказать Иэну нечто очень важное, произнести такие слова, которые будут ему подспорьем в ближайшие десять лет.

Я так и не придумала какие.

КАК ПОПРОЩАТЬСЯ В СТИЛЕ ИЭНА ДРЕЙКА

1. Станцуйте чарльстон или что-нибудь отдаленно на него похожее.

2. Скажите: «Сайонара!»

3. Поклонитесь как гейша.

4. Спросите у своего жутковатого русского провожатого, нет ли у него гигиенической помады.

5. Дойдите до автобуса, кружась вокруг своей оси и широко раскинув руки.

6. Поднимитесь по ступенькам задом наперед, подняв глаза к небу.

Иэн и мистер Гель вместе исчезли за дверью автобуса, и я высматривала в окнах лицо Иэна, чтобы отблеск его очков каким-то непостижимым образом убедил меня, что с ним все будет в порядке. Но лицо его так и не показалось — наверное, он нашел себе место на другой стороне.

Автобус отъехал, я развернулась и быстрым шагом пошла к машине. Даже теперь, когда автобус почти скрылся из виду, мое сознание наполовину было занято мыслью, что здесь наверняка где-нибудь установлены камеры слежения. Впрочем, я надеялась, что никому никогда не придет в голову просмотреть эти пленки на предмет того, не появлялся ли здесь Иэн.

Я с минуту посидела не двигаясь на промерзшем водительском сиденье и наконец повернула ключ зажигания. Я думала, что расплачусь, но вместо этого обнаружила, что улыбаюсь. Я вдруг почувствовала себя такой свободной, что казалось, вот-вот оторвусь от сиденья и вылечу через крышу машины наружу. Это было для меня совершенно новое ощущение. Я не чувствовала себя такой свободной даже в университете, где свобода пугала меня и я не знала, что еще с ней можно делать, кроме как пить пиво. И, окончив университет, я тоже не ощущала свободы, потому что нужно было устраиваться на работу, и отказываться от родительских денег, и искать квартиру, которая была бы мне по карману. Возможно, именно так, если закрыть глаза на его вину, чувствовал себя мой отец, когда прыгал в холодную реку или спускался по трапу самолета: ни к чему и ни к кому не привязанным, бездомным и исполненным необъяснимого ликования.

36

Люси трижды стучит каблуком о каблук

Я вернулась на Черч-стрит, зашла в кафе-бутербродную и заказала чашку кофе, хотя понятия не имела, как буду за нее расплачиваться. Я думала, как провести остаток дня. Может, еще раз пройтись по книжным лавкам и посмотреть, что там есть интересного. Поприсутствовать на занятиях художественного факультета. Найти каких-нибудь отзывчивых второкурсников, склонных к авантюризму, и попроситься к ним на ночлег.

Я знала, что, как только у меня появится план, ощущение безграничных возможностей пройдет. Но для меня, с моим библиотекарским благоразумием, пятнадцати минут полной свободы было, пожалуй, более чем достаточно. У меня мелькнула смутная мысль, не удрать ли на индейскую территорию или вообще сделать что-нибудь непоправимое. Я посмотрела в окно, и вдруг меня осенило, будто теплый нимб опустился мне на голову: я открою детский книжный магазин, чудесное место с диванчиками, собакой и гадальным печеньем, прямо здесь, на Черч-стрит. Правда, денег у меня абсолютный ноль — ноль в миллионной степени, как сказал бы Иэн, — поэтому магазин придется открывать в картонной коробке в парке. Можно продать книги из библиотеки Линтона и книги о Вермонте. После этого магазин придется закрыть. Устрою большую распродажу.

Я выложила на стол содержимое сумочки, как будто это могло подбросить идею. Наверное, со стороны я была похожа на безумную. Бальзам для губ, бумажник, швейцарский нож, жвачка, ручка, паспорт, бесполезный ежедневник. Хорошо хоть хватило ума оставить тампоны в карманчике сумки. Я заглянула в кошелек с мелочью. Там по-прежнему были одни только канадские монеты. Тогда я открыла бумажник. Водительские права. Чеки из отелей и с бензоколонок — вообще-то надо бы от них избавиться. Кредитки, которыми, конечно, в случае необходимости можно будет воспользоваться, но тогда у суда будет доказательство, что в этот самый день я находилась в Вермонте: «Виза», на которой я копила авиамили, моя банковская карточка и поблескивающая платиновая кредитка родителей. Отец всучил мне ее год назад, и она так весь год и пролежала у меня в бумажнике. И кстати говоря, вот она-то ничего не скажет суду о том, что в этот день именно я была в Вермонте. Стоило подумать об этом раньше. Я попыталась пожалеть, что не подумала об этом раньше, что Иэна уже нет рядом, что мы не можем вместе воспользоваться этим бесконечным запасом денег. Но я не могла об этом пожалеть, уж слишком велика была радость освобождения, в которой я купалась, как в горячей ванне. Я заказала себе клаб-сэндвич и жареную картошку, чтобы не расплачиваться за двухдолларовую чашечку платиновой картой. Я умирала от голода (я поняла это, только когда мне принесли сэндвич) и набросилась на еду с такой жадностью, что уколола губу зубочисткой, которой был скреплен многоэтажный бутерброд.

Я отдала кредитку официантке и смотрела, как она уносит с собой черную книжку с моим счетом, из которой выглядывает тонкая серебряная полоска, принадлежащая моему отцу. В этот момент я поняла, что мои бунтарство и независимость не имеют ничего общего с прыжком в реку, с картошкой в выхлопной трубе и с побегом через румынскую границу. Моя история куда больше похожа на душераздирающий побег в Лондон накачавшейся наркотиками Ани Лабазниковой. Меня избаловали. Я родилась слишком поздно, в слишком комфортной среде. И теперь сидела со своим кофе и платиновой кредиткой на расстоянии телефонного звонка от родителей. Я взяла мобильный и набрала их номер. Пошло оно все к черту.

Когда я сказала отцу, что хочу побыть у них недельку-другую, он обрадовался: — Наконец-то ты поняла, что Ганнибал — никчемный городишко! Мозговитым вроде тебя место в Чикаго! Ты пользуешься кредиткой, да? Купи себе билет на самолет.

Но я не хотела покупать билет, на котором будет мое имя, и, хотя я от всей души ненавидела сейчас свою машину, я с радостью предвкушала возможность спокойно посидеть за рулем, любуясь красотами за окном. Ехать придется всего два дня. По дороге я остановлюсь в Линтоне, чтобы вернуть книги в библиотеку, как и подобает ответственному члену общества.

— Твой Алексей — это нечто! — сказала я.

— Ага! — гордо отозвался отец. — Он молодец! Я никогда с ним не встречался, но он каждый день звонит мне, чтобы рассказать, как идут дела. Он говорит, что ты очень красивая и что, если ты когда-нибудь будешь в Питтсбурге, он бы пригласил тебя на свидание!

— Папа, он меня до смерти перепугал! Ты бы мог меня предупредить.

— Я же не знал, что ты его увидишь! Когда-то он служил в КГБ, но он неплохой парень. Молдаванин, умный, талантливый. Но ребятам из КГБ нелегко найти работу. Путин может держать при себе только нескольких человек, иначе это будет выглядеть не очень красиво. А остальные их боятся как огня. Так что здесь, в США, кагэбэшников можно нанимать по дешевке!

— Как ты обо всем догадался? — спросила я, хотя так до конца и не знала, о чем именно он догадался.

— Ну, слушай. Тебе двадцать шесть лет. Значит, и этой твоей однокласснице Дженне Гласс наверняка тоже двадцать шесть. А у нас тут десятилетний мальчик. Это не невозможно. У Опры в шоу показывают иногда беременных девочек-подростков, но твоя мать говорит: хорошо, но почему же она ничего не рассказывала нам о беременной однокласснице, когда училась в школе? И я тогда думаю: да, и в самом деле, это невозможно, потому что когда что-нибудь у вас в школе происходило, твоя мать обязательно была в курсе. Твоя мать — городской глашатай Чикаго! Она как ходячая парикмахерская: через нее проходят все сплетни. И если твоя мать не знает о беременной школьнице Дженне Гласс, значит, никакой беременной школьницы и не было. Тогда она звонит в школу, и выясняется, что эта твоя Дженна теперь живет в Праге.

— И тогда ты позвонил Лабазниковым.

— Да, я попросил Леона за тобой присмотреть, а он звонит и говорит, что ты все еще с этим мальчиком, и тогда я говорю, хорошо, чем ты можешь помочь?

Я огляделась по сторонам. Два мальчика играли в карты со своим отцом, женщина читала книгу с немецким названием. У всех был счастливый, спокойный вид. Я попыталась тоже почувствовать себя счастливой и спокойной.

— Меня больше никто не искал? — спросила я.

— Нет, больше никто. Послушай, я вот что хотел тебе сказать: если у тебя неприятности, мы можем напечатать чек, как будто ты была с нами в Аргентине. Помнишь моего друга Степана — туристического агента? Он может это сделать. Он напечатает чеки, корешки от билетов, даже квитанции на получение багажа и все такое. В компьютер «Юнайтед Эйрлайнс» у него доступа больше нет, но это все из-за чертовой защиты от терроризма, которая все равно не работает. Ну так что, попросить его все это напечатать, да?

— Может, это не такая уж и плохая мысль, — ответила я, подумав, что полиция Ганнибала вряд ли начнет копать так глубоко, а если начнет, то мне все равно кранты.

— Слушай, я сказал твоей матери, что ты поссорилась с молодым человеком, ничего? Она ни о чем не знает.

— Ну ведь и ты тоже ничего не знаешь, правда?

— Даже не догадываюсь! Я глуп как пробка!

Я вышла на Черч-стрит, наполненную сверкающим послеполуденным светом. Был один из тех зимних дней, которые из окна выглядят теплыми и лучистыми, но стоит выйти на улицу, как сразу понимаешь, что воздух до того хрупок, морозен и прозрачен, что кажется, будто земля посбрасывала с себя все покрывала атмосферы, а солнце светит так ярко лишь потому, что хочет попрощаться. Я бродила по улице взад-вперед, пока не разболелись ноги и щеки не запылали от жгучего ветра. Теперь, когда я поняла, что возвращаюсь домой и, возможно, навсегда, мне стало казаться, что время, проведенное в университете и в Ганнибале, и было моим настоящим побегом. А теперь я, так же как Иэн, Дороти и все остальные, наконец отправлялась обратно. Причем что до меня, то я отправлялась под опеку русской мафии, от которой, видимо, и убегала. Вы думаете, обратного пути домой нет? Наоборот, только туда и ведут все пути.

Я упустила из виду и еще кое-что, помимо того, что двадцать шесть минус десять будет шестнадцать: я ведь всегда понимала, что слова пастора Боба о том, что человек в состоянии изменить свою природу, — это ужасная, опаснейшая глупость. Но разве не пыталась я изменить Иэна, изменив условия его жизни? Я не понимала, что человек не в состоянии изменить себя в первую очередь потому, что он не в состоянии изменить своего происхождения и среды, в которой он появился на свет. Я могла бы отвезти Иэна на Плутон, но его мать по-прежнему осталась бы его матерью, а отец — отцом, и голос пастора Боба звучал бы у него в голове до глубокой старости.

Вернувшись в машину, я обнаружила, что Иэн оставил на сиденье кассету с австралийским гимном — как будто хотел, чтобы кассета заменила в машине его самого, а может, надеялся этим меня насмешить. Я не стала ее включать. Мне больше хотелось послушать русский гимн с его героической грустью или американский, который своим помпезным мотивом и уверенным ритмом всякий раз — на парадах и спортивных соревнованиях — заставлял меня забыть, что, вообще-то, заканчивается он вопросительным знаком.

37

На время бы покинуть эту землю

Через два дня я была дома, в Чикаго, в нашей квартире под облаками. Я не выходила на улицу целую неделю, и мне нравилось осознавать, что все это время моя нога не ступала на планету Земля. Мама постоянно говорила что-нибудь вроде: «Кем бы он ни был, ты скоро его забудешь. Поверь мне, они того не стоят!» — и приносила мне бутерброды. Отец подмигивал мне у нее за спиной. Я много смотрела в окно на озеро. И долго спала по утрам.

Прошло десять дней, а из Ганнибала по-прежнему не было ни звонков, ни писем, ни повесток в суд. По дороге в Чикаго, когда я пересекла уже половину Индианы, мне позвонил Алексей.

— Мальчик сошел с автобуса в Ганнибале, штат Миссури, — сообщил он. — Этот город назван в честь великого завоевателя Ганнибала?

Я ответила, что, вероятнее всего, да, и добавила, что расскажу отцу, как хорошо он, Алексей, выполнил свое задание. Я была очень рада, что он не стал просить меня выйти за него замуж. Иэн так и не позвонил мне с запасного телефона Алексея — наверное, это был хороший знак. Хотя это означало и то, что я, видимо, больше никогда не услышу его голос.

В Сети я нашла только одно, до обидного короткое сообщение: «Десятилетний житель Ганнибала, сбежавший из дома, вернулся в семью. В последний раз Иэна Дрейка видели в воскресенье 19 марта, а в среду 29 марта он сам вернулся в Ганнибал». Я ожидала возмущенной реакции от «Лолоблога» и групп активистов, организовавших пикет в поддержку Иэна, но сообщение о его возвращении не вызвало почти никакого отклика, если не считать нескольких комментариев, которые добавились к обсуждениям прошлых статей на эту тему. С другой стороны, борьба против пастора Боба продолжалась, и хотя свежие сообщения упоминали Иэна лишь вскользь («начало движению было положено исчезновением десятилетнего мальчика, участвующего в детской программе ʽСчастливых сердецʼ» и т. д.), было понятно, что его побег сконцентрировал внимание активистов исключительно на фигуре пастора Боба. Ну что ж, это уже было кое-что. Они по-прежнему надеялись сформировать против него судебное дело, но затея по-прежнему была безнадежной. Я была немного разочарована, что судьба самого ребенка их ничуть не интересовала, особенно теперь, когда он вернулся домой и драма была окончена. С другой стороны, не хотела же я, чтобы они высадили десант в Ганнибале и окружили дом Иэна, размахивая плакатами. Достаточно было того, что его одноклассники — те, что посообразительнее, — наверняка прочитали эти статьи и рассказали всей школе, что Иэн убегал из дома из-за того, что он, оказывается, гей, но скрывает это. Ни к чему было привлекать к нему еще больше внимания. Наверное, я просто хотела, чтобы кто-нибудь волновался за него так же, как я.

Ну а на сайте пастора Боба, как я и предполагала, появилось лишь очень туманное и самодовольное сообщение: «Исчезновение и благословенное возвращение одного из юных членов нашей паствы вызвало большой интерес к нам со стороны прессы. Мы всегда радуемся возможности донести слово Божье до более широкой публики, в особенности если речь идет о людях, чьи взгляды отличаются от наших и которым еще только предстоит увидеть Божественный свет. Господь испытывает нас, в этом нет никаких сомнений, но мы знаем, что возвращение нашей драгоценнейшей овцы — знак Свыше и что точно так же, как Блудный Сын вернулся к отцу своему, обретя знание, покорность и благодать, так и наш юный друг вернулся к своему Божественному отцу и ко всем нам со Счастливым Сердцем». Я закатила глаза и показала монитору средний палец, как будто кто-то мог меня в этот момент увидеть и кому-то вообще было дело до того, что я по этому поводу думаю. Никто на меня не смотрел, и никому не было до меня дела.

Мне наконец хватило духу перерыть весь интернет в поисках имени «Иэн Дрейк». Я просмотрела каждую страницу, прошла по каждому ложному следу, по каждой ссылке, которая приводила меня к Иэну Дрейку, который работал водопроводчиком на Кейп-Коде, побывала в каждом списке выпускников, где значилось это имя: Иэн Дрейк, университет Колгейт 1985 года, Иэн Дрейк, университет Беркли, выпуск 2000-го. Я обнаружила Иэна Дрейка, который женился на Элизабет Уэстбридж в 1888 году. За Иэном Дрейком значилась судимость в Амарилло, штат Техас. Дни напролет, пока отец ходил на встречи в пустынные греческие рестораны, а мать помогала то одним, то другим знакомым, я лежала на диване и читала журналы, не в состоянии взяться за такую основательную вещь, как книга, а когда это занятие мне надоедало, я делала себе бутерброд с арахисовым маслом и усаживалась перед отцовским компьютером.

Вообще-то я все это время ждала, что за мной придут. Каждый новый день я воспринимала как знак того, что Иэн пока что не выдал меня, что он продолжает рассказывать всем про Метрополитен-музей. Я выдержала десять дней, после чего заставила себя позвонить в библиотеку.

— Лорейн спрашивает, искать ли замену на твое место, — сказал Рокки, едва услышал в трубке мой голос.

— Видимо, да.

Я не успела подумать над ответом, да мне это было и не нужно. Я не могла представить себе своего возвращения.

— Мне сейчас надо побыть здесь, с родителями, — сказала я. — Отец попал в аварию, и я здесь с ним. Очень много лекарств.

— «Очень много лекарств», автор — Роберт Макклоски, — сказал Рокки, хотя сам понимал, что получилось не смешно. — В общем, Иэн Дрейк вернулся.

— Правда? — спросила я совершенно искренне. — В смысле, я прочитала об этом в интернете, но не знала… Так он правда вернулся?

— Просто взял и пришел, пару недель назад.

Рокки не сказал, что Иэн пришел именно в библиотеку, и я решила, что, возможно, он передумал и просто пошел домой и нажал на родной звонок. А скорее всего, кто-нибудь увидел его, пока он шел от станции «Грейхаунда».

— Где он был? С ним все в порядке?

— Никто ничего не говорит — известно только, что он убегал из дома. Не такая уж это история, чтобы в «Ганнибал геральд» опубликовали большую статью. Это тебе не ярмарка печенья и не присуждение звания бойскаута.

— Понимаю. Что же ты мне не позвонил?

— Ну и потом, насколько я знаю, родители забрали его из школы, и никто его не видел с тех пор, как он вернулся. У нас он ни разу не появлялся. Я разговаривал с учительницей из его школы — той, которая все время сюда приходит.

— Софи?

— Возможно. Она сказала, что на следующий день после его возвращения родители забрали из школы документы и сказали, что будут обучать сына самостоятельно. Она вся прямо тряслась. Думаю, она боится, что они запирают его в чулане.

Рокки остановился, но я побоялась отреагировать как-нибудь не так, поэтому промолчала. А он тем временем продолжал:

— Она рассказала, что в прошлом году он как-то раз пришел в школу с отметиной на лбу, потому что его заставили всю ночь стоять на коленях на ковре, опустив голову, чтобы он в чем-то там раскаялся. Боюсь, ты была права насчет его родителей.

Я засомневалась, действительно ли это была Софи, ведь она всегда говорила, что с ним все будет в порядке. Но это было давно — когда у него еще была школа и библиотека.

Я молчала. Я вдруг поняла, что не могу мириться с тем, что не знаю, где Иэн и что он делает. Я представляла себе, как он стоит на коленях в чулане или пакует вещи, чтобы на год уехать в лагерь пастора Боба. И больше всего меня пугало то, что если бы подобное происходило с Иэном два месяца назад, это было бы неправильно и ужасно, но теперь все это было не просто неправильно и ужасно — теперь во всем этом была виновата я сама, потому что позволила ему вернуться домой.

Вот тут-то мне бы и сдаться. Рассказать бы Рокки, и полиции, и Дрейкам, что Иэн ни в чем не виноват, что я увезла его помимо его воли. Но я не смогла этого сделать — во всяком случае, не сделала. Я искренне считаю, что это бы мало что изменило. Наверное, Иэн даже не поддержал бы эту новую легенду. Из всего, что произошло, я только в этом одном своем поступке отказываюсь признать себя виновной. Но, возможно, именно из-за этого одного поступка я и попаду в ад.

— Честно говоря, — сказал Рокки, откашлявшись, — пока Иэн не вернулся, я думал, что он с тобой.

— Что?!

— Люси, ты исчезла как раз на следующий день. И к тому же ты так о нем беспокоилась.

— Рокки, я не похититель детей, — сказала я.

— Я знаю, — ответил он не вполне уверенным голосом.

— Возможно, он был у этого их пастора. Тип и в самом деле отвратительный. Послушай, завтра я пошлю Лорейн инструкции на лето — тебе придется помочь ей залезть в почту. И скажи ей, чтобы она смело искала кого-нибудь на мое место. Я как-нибудь заеду за своим хламом.

— Звони, когда будешь в городе, — сказал он так, как будто не был уверен, что это когда-нибудь произойдет.

38

Жара не спадала

Прошло два месяца, прежде чем я решилась вернуться. Все это время отец посылал Тиму плату за квартиру, чтобы тот не выставил мои вещи на улицу и не пустил мой гардероб на театральные костюмы. Был июнь, семь часов вечера, и после холодных зимы и весны наконец-то пришло долгожданное тепло. Я медленно въехала в город, вглядываясь в лицо каждому человеку, мимо которого проезжала, каждому ребенку у ларька с мороженым, но никого не узнавала.

А вообще-то теперь я знала адрес Иэна, благодаря славным журналистам из «Сент-Луис Пост-Диспэтч». Я поехала по его улице — медленно, но не слишком. Я не знала, что он станет делать, если выглянет в окно и узнает мою машину. Он мог рассмеяться, мог с криком побежать к матери, а мог вылететь на улицу и броситься ко мне на капот. Дом был очень миленький, белого цвета, а перед ним на лужайке цвели пионы и ирисы. На первом этаже было большое окно, но занавески были задернуты. На дорожке рядом с домом стоял белый внедорожник. Я развернулась в конце квартала и проехала мимо дома еще раз. Во дворе не было никаких митингующих с плакатами, на крыльце не разбили лагерь группы молящихся граждан, и дразнящиеся одноклассники не швырялись в окна камнями. Не было слышно ни криков, ни возгласов «Аллилуйя!», ни грохота христианской рок-музыки. У обочины стоял пакет с мусором. Я просто поехала дальше. Что еще мне оставалось делать?

Я припарковалась у библиотеки, которая уже час как была закрыта. Замок еще не сменили, и мой ключ подошел. Солнце уже клонилось к горизонту и било в окна густыми желтыми лучами. Внутри многое изменилось: новые обложки на переднем плане, тележка с книгами по пять центов переставлена на другое место. Спускаясь по лестнице в детский отдел, я сбросила обувь — отчего-то мне было приятнее не производить шума. Мягкие пуфики-мешки тоже лежали не там, где прежде. В желтом солнечном свете хорошо был виден тонкий слой пыли, покрывающей все вокруг. Я взяла из коробки с игрушками коричневого мишку и провела им по краям полок, а потом притащила табуретку на колесиках и, забравшись на нее, дотянулась до самого верха, где стояла художественная литература и где, казалось, пыль не стирали уже очень давно. Я бы не удивилась, если бы снизу, из отдела фантастики, вдруг раздался шепот Иэна, который сказал бы мне:

— Я живу здесь уже несколько месяцев! Почему вы так долго не приходили?

Я увидела, что у «Хайди»[79] совсем разваливается переплет. Я достала из ящика в столе рулон клейкой ленты для ремонта книг и уселась посреди старенького голубого ковра. Было приятно вот так сидеть здесь и делать полезное дело. В нижнем зале было почти темно, свет я не включила, а солнце в расположенные под самым потолком окна уже едва заглядывало. Подняв голову, я увидела, что от деревянных балок под потолком к окнам тянутся сотни паутинок, которые, вероятно, днем бывают совсем не видны. Паучьи нити блестели на фоне верхних полок и простирались на невероятные расстояния — казалось, паук бросался с верхушки оконной рамы в отчаянной попытке самоубийства и повисал на собственной нитке, как на стропах неудачно раскрывшегося парашюта. Мне вспомнилась паутина Шарлотты и шелкопряд из «Джеймса и персика-великана». Я, пожалуй, понимала, почему Иэну захотелось переночевать в библиотеке. Наверное, он чувствовал себя здесь как в раю.

В тот вечер, в темном библиотечном зале, где вокруг не было ни звука, ни движения, я вдруг впервые осознала, что распрощалась с куда большей частью своей жизни, чем планировала. Я поняла, что никогда не смогу обзавестись собственными детьми, потому что, если они у меня появятся, я буду отчетливо представлять, каково это — их потерять. Чем сильнее я стану любить их, тем нестерпимее будет боль утраты, и я уже знала, что не смогу жить в кошмаре, который перенесли родители Иэна. И дело не в том, что я не хочу терпеть боль, выпавшую на их долю, а в том, что я ее попросту не переживу.

В тридцать пять лет я стану одной из тех женщин, с которыми не уживаются мужчины. На вечеринках заботливые друзья станут исправно напоминать мне о тиканье биологических часов. Я напишу книгу «Чего ждать, когда не ждешь ребенка».

А может, и в самом деле будет не так уж плохо наконец-то положить конец великому роду Гулькиновых. Мой отец — последний представитель славной фамилии, по крайней мере в Америке, а я — его единственный ребенок. Больше нам некому будет передать по наследству страсть к побегам, предательству и придумыванию мифов. Пускай эти качества культивируют в каких-нибудь других семьях. Итак, Гулькинов для начала съежилась до односложного Гулл, а теперь и вовсе исчезнет. Тысячи лет русских зим, русской борьбы за выживание, и вот в один прекрасный день в Америке на свет появляется ребенок. Занавес.

Я наконец заставила себя встать и порыться в ящиках стола в поисках напоминаний о своей жизни здесь. Половина ящиков была пуста, а другая половина забита чужими папками и свитерами. Свои вещи я в конце концов отыскала в картонной коробке в нижнем шкафчике. Списки важных дел, ручки, термос, рождественское оригами Иэна, сложенное из распечатанного электронного письма (я тогда сложила его заново по линиям сгиба), тайленол. Я бросила в коробку еще несколько вещей из шкафа, а потом, прежде чем уйти, взяла ручку и отыскала наш самый древний экземпляр «Хоббита». Он был в твердой обложке, обернутой прозрачной пластиковой пленкой, которая от старости пожелтела, местами разорвалась и была подклеена скотчем. Я не сомневалась, что из всех изданий «Хоббита», которые хранились в нашей библиотеке, Иэн выбрал бы себе именно это. Оно больше других походило на книгу, в которой обитают призраки. На старом, всеми забытом формуляре, вложенном в кармашек на переднем форзаце книги, под строчкой «Мэттью Ллойд, 04.02.91» я написала «Иэн Дрейк» и указала дату того дня, когда мы с ним уехали из города. Я сама толком не понимала, зачем это делаю, и уже почти почувствовала себя серийным убийцей, который оставляет полицейским записку — можно подумать, что он издевается над ними, а на самом-то деле умоляет поскорее его поймать. Но я точно знала, что это — не мой случай. И посланием к Иэну это тоже не было: он не мог его получить, ведь в библиотеку его больше не отпускали.

Я представляла себе, как он найдет эту запись лет в тридцать, когда приедет в город на похороны отца и будет навещать любимые убежища своего детства. К тому времени он, я надеялась, уже прочитает эту книгу, и, возможно, запись в формуляре напомнит ему, что я неспроста навела его когда-то на этот роман о маленьком человечке, который отправляется в путешествие и побеждает всех чудовищ. Но, по правде говоря, к Иэну эта метафора не очень подходила. Скорее уж я сама была похожа на этого грабителя поневоле, которому навязали приключение, не спросив его мнения на этот счет. Я краем глаза взглянула на заглавную страницу и увидела подзаголовок, который наверняка когда-то знала: «Туда и обратно». Ну конечно. Все непременно возвращаются обратно. А некоторым даже не удается по дороге убить дракона.

Из библиотеки я поехала в свою квартиру. Прошло уже почти два месяца с тех пор, как Тим рассказал мне о визите Чарлтона Хестона, но я все равно не рискнула входить в ту дверь, которой обычно пользовалась. Вместо этого я проникла в здание через вход в театр, прошла по пустынному фойе, устеленному красным ковром, мимо рамок со старыми афишами и корзинки с леденцами от кашля.

Я собрала кое-какие вещи — всего несколько коробок. Отец пообещал купить мне новую мебель и новую одежду. Я не хотела знать, где он возьмет на это деньги, но отказываться не собиралась. Мне не хотелось забирать старые вещи. Они покрылись пылью и лежали так неподвижно, и к тому же к ним уже несколько месяцев никто не прикасался. Квартира была теперь похожа на дом с привидениями: когда-то здесь жила женщина, но она давно уехала. От бывшего жильца остался только призрак, смотрите не потревожьте его.

Я носила коробки по одной через театральное фойе и складывала в машину. Спектакля в этот вечер не было, но из зала доносился гул репетиции. Проходя мимо двери в зал в последний раз, я остановилась на пороге и стала наблюдать за актерами на сцене, зная, что они меня оттуда не увидят. Они не играли, а сидели на корточках и смотрели куда-то вниз. Когда глаза привыкли к темноте, я разглядела, что перед актерами на полу разложено штук пять манекенов для обучения первой медицинской помощи. Здоровенный лысый мужик в куртке «Чикаго Блэкхоукс» расхаживал перед сценой с папкой в руках и выкрикивал инструкции:

— Зажимайте им носы, не то воздух опять выйдет наружу! Носы зажимайте!

Я стала гадать, что это: обучение первой помощи по требованию ганнибальской общины с ее пузатыми беби-бумерами, большими любителями театра; или, может, это нужно для новой пьесы. А может, это и есть пьеса! Или очередная идея для вечеринки, пришедшая в голову Тиму. Тим стоял на коленях на авансцене и, пыхтя, вдувал воздух в рот манекену, отчего тот увеличивался в размерах и приподнимался над полом. Тим снова и снова надавливал руками на резиновую грудь, и от усердия волосы выбились из его хвостика и светлыми прядями спадали на лицо.

На другой стороне сцены рыжая актриса смеялась, пытаясь нащупать на шее у манекена несуществующий пульс. Она схватила манекен за плечи и встряхнула его.

— Черт возьми, Клайд! — закричала она. — Не оставляй меня! Прошу тебя, не оставляй меня! Что же будет с нашим ребенком?!

— Ладно-ладно, — перебил ее лысый тренер. — Трясти пострадавшего нельзя. Теперь надо проверить проходимость дыхательных путей. Давайте-ка положите его обратно.

Но актрису было не остановить. Ведь у нее были зрители.

— Послушайте, вы! — крикнула она, обращаясь к пустым рядам. — Ну не стойте же, вызовите «скорую»! Этот человек — мой возлюбленный! Я не хотела в тебя стрелять, любимый! Ведь ты же знаешь, я не смогу без тебя жить!

Остальные актеры побросали манекены и окружили актрису — они рыдали, хохотали и катались по сцене. Только Тим остался на прежнем месте. Я стояла и смотрела, как он ползает на коленях в желтом свете рампы и продолжает откачивать пострадавшего с таким рвением, будто может вернуть к жизни эту пластиковую оболочку, будто еще немного — и по венам манекена снова побежит кровь. И на мгновение мне показалось, что ему это и в самом деле по силам.

39

Тим из машины

Снова оказавшись за рулем, под мощной струей кондиционера, я вдруг резко проснулась — мне показалось, что это произошло со мной впервые за долгие месяцы. Ощущение было похожим на то, как однажды летом, в колледже, я сломала ногу, и только когда прекратила принимать викодин, поняла, в какой отключке я была всю последнюю неделю и даже не подозревала об этом.

О чем я забыла на этот раз и чего не замечала из-за тумана, долгое время застилавшего мне глаза, было не то, что я натворила, и не последствия моего поступка, и даже не окоченевшая реальность Ганнибала, в который я так ненадолго вернулась. Я напрочь забыла, что умею строить планы. Или, если говорить на языке ужасных книг из серии «Помоги себе сам», которые мы с Рокки театрально читали вслух, занимаясь описью библиотечного фонда, я была рыбой, которую так долго несло течение, что она забыла, что умеет плавать.

Итак, я набрала в легкие побольше воздуха, составила план и поехала в торговый центр, где магазины наверняка были еще открыты. Как я и думала, мне удалось отыскать там христианский книжный (мы с Дарреном Алкистом порадовались бы здешнему количеству каллиграфии), а в нем я нашла журнал под названием «Возрожденный тинейджер», на обложке которого был запечатлен исступленный скейтбордист в прыжке. Журнал подходил как нельзя лучше — я купила два одинаковых экземпляра, мило улыбнувшись розоволицей женщине за прилавком. После этого я поехала обратно к дому, где актеры продолжали спасать манекенов. Я зашла к себе, уселась за стол и составила список. А потом еще семь. Отыскав в верхнем ящике стола клеящий карандаш, я приклеила списки на разные страницы журнала, следя за тем, чтобы края листочков не высовывались наружу. Потом я придавила журнал словарем. А затем — намеренно и с удовольствием — зашла в туалет и спустила воду.

Через две минуты Тим стоял у моей двери — широко раскрыв глаза, широко улыбаясь и широко раскинув руки. Он обнял меня так крепко, что даже оторвал от пола.

— Я думал, тебя похитили! — сказал он.

— Так и было. Проходи.

— Я услышал твой унитаз и, такой: «Мамочки, неужели это привидение?» Все отправили меня сюда — проверить. А это ты! Ты здесь! Мы не репетировали, а то я бы голову тебе открутил!

— Я знаю, — сказала я, кивнув. — Это я так подала тебе сигнал. Мне нужна твоя помощь.

Тим уселся на подлокотник дивана и принялся подпрыгивать. Он был весь мокрый после тренировки искусственного дыхания, и, когда зачесал пальцами волосы, в них остались влажные бороздки.

— Ты помнишь того пропавшего мальчика? Ну, из истории про пастора Боба Лоусона?

— Конечно, — ответил Тим и начал было еще что-то говорить, но запнулся и уставился на меня.

На моем лице, вероятно, была написана целая повесть, но мне было плевать. Я с ногами забралась на диван, развернувшись лицом к Тиму. Мне хотелось начать с самого начала, но я не могла решить, когда же все началось. В тот день, когда я познакомилась с Иэном, или в то утро, когда обнаружила его сидящим на корточках за стеллажами? Поэтому я начала с середины.

— Однажды он принес мне оригами в виде младенца Иисуса, — сказала я — и без передышки поведала Тиму всю историю целиком. Ну, в сокращенном виде.

Я понятия не имела, почему решила, что ему можно доверять — возможно, потому что он любил театр, а может, просто потому что он был Тимом, или потому что я могла легко представить его ребенком, сидящим на корточках на полу в библиотеке и читающим «Кроликулу»[80], подпрыгивая точно так же, как сейчас. Но я была права. Ему можно было доверять. Ему можно было бы доверять, даже если бы Иэн все еще был со мной, если бы он до сих пор не нашелся, если бы так и шел со мной рядом, сгибаясь под тяжестью раздутого рюкзака.

— Порясающе, — повторял Тим. — Просто потрясающе! В смысле, мы-то считали, что ты вся из себя приличная библиотекарша. А ты, оказывается, борец за права человека и кто там еще, и даже рискуешь жизнью, мать твою!

Почему-то меня раздражало, что у Тима сложилось такое лестное представление обо мне, поэтому я прервала его тираду.

— Мне нужна твоя помощь, — сказала я. — Твоя, и только твоя, и, прошу тебя, никому ни слова.

Я показала ему журнал и свои списки и объяснила, чего я от него хочу.

— Можешь взять себе все, что есть в квартире, — добавила я. — Все, что осталось. В качестве платы за услугу. Можешь оставить себе или использовать как реквизит — мне не важно. А можешь продать.

Тим обвел взглядом журнальный столик, лампы, восточный ковер, который отец прислал мне на Рождество. Такой замечательной вещи в реквизите нашего театра точно не было.

— Я ничего не возьму, — сказал Тим, и было видно, что он не врет.

Он расхаживал по комнате с видом победителя — именно так он, должно быть, выглядел за кулисами, когда готовился к очередному выходу на сцену.

— Это будет лучшая роль в моей жизни, — произнес он с сияющими глазами.

В ту ночь я спала у себя в квартире — так крепко, как не спала уже несколько месяцев. Тим постучал ко мне в дверь в десять часов утра и сообщил, что «готов к бою».

— Слушай, Люси, я серьезно, — сказал он. — Если этот пастор там и я пырну его ключом, я все испорчу?

— Да, — ответила я, не в силах сдержать смех. — Придерживайся сценария, Тим. К тому же никакого пастора там не будет. Но видок у тебя отличный.

Тим и в самом деле выглядел на все сто. Серый костюм из театральной костюмерной, белая рубашка без галстука, начищенные туфли. Волосы убраны в аккуратный хвостик. В руках — портфель и планшет, к которому прикреплена ручка и что-то вроде анкеты. Я присмотрелась и поняла, что это бланк заявки на театральный абонемент — такие бланки лежали стопкой в фойе театра. Тим только загнул верхний край, чтобы не видно было заголовка. Оба журнала он держал под мышкой.

— Ты разберешься, где какой?

— Непременно, — ответил Тим.

— Ну, ни пуха.

— К черту.

Следующий час я посвятила уборке — не потому, что считала, будто Тим или будущий жилец с большим вниманием отнесется к тому, насколько тщательно вычищен ковер, а потому, что это было единственное занятие, которое я смогла себе придумать. Я протерла уксусом окна, отскребла крутящийся круг из микроволновки и освободила аптечку.

Наконец Тим вернулся, он обеими ладонями забарабанил в дверь и вихрем влетел в квартиру — задыхающийся, раскрасневшийся и абсолютно счастливый.

— Я был великолепен! — кричал он, описывая бешеные круги вокруг журнального столика. — Люси, я был просто охрененно крут, а там, как назло, не оказалось ни одного театрального критика! Впрочем, это не важно! Я был сногсшибателен! И кстати, хочу заметить для протокола: этот мальчишка, конечно, стопроцентный гей. У него это на лбу написано. Но, Люси, ты бы видела меня! Я такой: «Мэм, я хочу предложить вам бесплатную пробную подписку», и она уже хочет взять у меня журнал, но я говорю: «Видите ли, мы обязаны вручать издание исключительно людям из нашей целевой аудитории» — и дальше рассказываю ей, что видел у них во дворе баскетбольное кольцо, и у нее, мол, наверное, есть сын-подросток, тогда она такая: «Нет-нет, моему сыну всего одиннадцать лет», но в этот момент он появляется на пороге у нее за спиной и выглядывает такой: «Что там? Что?» В общем, все получилось просто идеально!

— Он нормально выглядел? — спросила я.

— В смысле? Типа здоров ли он? Вполне! Но немного такой, знаешь, на взводе. Взбудораженный какой-то. Но кровавых ран на нем не было, ничего такого. Они даже пригласили меня в дом. И вот я, значит, стою у них в прихожей, и мамаша спрашивает, какая у нашего журнала направленность. Я сказал: евангелическая. Подумал еще, что, может, сморозил глупость, но, видимо, ничего, нормально. Ну и дальше я уже сказал эту твою фразу, как договаривались. Такой: «Журнал издается в Вермонте, но у нас есть отделения в Айове, Огайо и на Оаху, Гавайи». Ты бы видела лицо парня в этот момент! По-моему, он подумал, что сейчас я его выдам. Уставился на меня вот такенными глазами из-за ее плеча. И тут я вижу — у него прямо как будто колесики закрутились, сообразил, что единственный человек, который знает фразу про штаты, — это ты. А мамаша тем временем все задает и задает мне вопросы — про то, какая у нас философия и кто нас издает. Тогда я протягиваю ей экземпляр — чистый — и говорю: «У вас случайно нет котов? У меня что-то глаза слезятся». Парень такой: «Нет, у нас только морская свинка!», а я на это: «О, а у меня в детстве были хорьки». Мамаша занята — читает журнал, и тогда мне удается как-то ему подмигнуть или что-то вроде этого, и тут до него доходит — вот прямо видно, что до человека наконец по-настоящему дошло! Тогда я и ему протягиваю экземпляр. И говорю: «Изучи внимательно — возможно, здесь найдется для тебя кое-что любопытное. Не пожалей времени, полистай, когда будет свободная минута, и очень может быть, что журнал поведает тебе много полезного и важного». Он выхватил у меня журнал и чуть ли не под майку себе затолкал, чтобы мамаша не перехватила. Кстати, тетка — абсолютная анорексичка.

Тим продолжал кружить по комнате, а я продолжала нервно трястись, сидя на диване и наблюдая за удивительной заводной игрушкой, которую сама запустила.

— Расскажи мне, какой у них дом, — попросила я.

— Да вроде бы нормальный. Никаких гигантских распятий, ничего такого, если ты об этом. Идеальная чистота. В гостиной я разглядел пианино. Все такое, знаешь, в безупречном вкусе, но добавлено немного игривости. В таких домах попадаются разные там вышитые подушки с корабликами — что-нибудь вроде того. Правда, сам я у них никаких корабликов не увидел, но они там вполне могли быть.

Почему-то мне грел душу этот образ нормальности. А может, было попросту приятно хоть как-то представлять себе дом Иэна.

— Ну а потом что? — спросила я.

— Ну а потом вот что. Я говорю: «Так как, оформить вам пробную подписку сейчас, или вы потом самостоятельно заполните карточку, вложенную в журнал?» Мамаша уже собирается придумать какую-нибудь отговорку, чтобы получше изучить журнал, но Иэн кричит: «Мам, можно, я поднимусь к себе и почитаю это?» Мне уже показалось, что она вот-вот скажет «нет», потому что захочет все-таки для начала проверить, все ли в журнале в порядке, но я стоял там такой, полный надежд, и в итоге она все-таки разрешила ему уйти наверх и пошла меня провожать. Парень взлетел по лестнице раньше, чем я дошел до входной двери. Я уверен, что он сразу же ринулся к себе в комнату и заперся там на замок. Если, конечно, у него голова варит.

Тим наконец перестал кружить и, остановившись, раскинул руки в стороны.

— Ну так как? — спросил он. — Здорово я выполнил задание?

Он, наверное, ждал от меня всего-навсего аплодисментов, но я встала и обняла его.

— Ты восхитительный! — сказала я. — И никогда никому об этом не расскажешь.

Когда Тим ушел, я подхватила еще несколько вещей и, как в тумане, спустилась вниз и пошла к машине. Пока я катила по городу, начался дождь. Я еще раз проехала мимо тихого дома Дрейков, трижды посигналила и навсегда покинула Ганнибал. Я представила, как Иэн сидит у себя в комнате и нетерпеливо листает страницы журнала. Он наверняка сразу узнает мой неряшливый почерк.

На листках, вклеенных в журнал, были списки, которые я составила, сидя в своей перевернутой вверх дном квартире. «Книги, которые нужно прочитать в 11 лет» — так назывался первый из них. Первым пунктом в этом списке шел «Дэнни — чемпион мира»[81] — очаровательная ода гражданскому неповиновению, а за ним следовала вся серия про волшебника из страны Оз («Только смотри, чтобы книги были написаны настоящим Л. Фрэнком Баумом! — приписала я. — А не просто Фрэнком без «Л.»») и еще десять книг — мне страшно было подумать, что Иэн их НЕ прочитает, и я стопкой выложила бы их на его протянутые руки, если бы по-прежнему оставалась библиотекарем.

Список «Книги, которые нужно прочитать в 12 лет» начинался с «Дающего» и «Золотого компаса» и заканчивался «Повелителем мух».

Мне трудно было представить себе четырнадцатилетнего Иэна или Иэна шестнадцатилетнего, но по мере того как составлялись мои списки, я видела, как его сознание растет и приобретает форму, и у меня не оставалось сомнений в том, что Иэн, который только что пришел в восторг от книги «Над пропастью во ржи», готов приступить к «Сепаратному миру»[82], «Вещам, которые они несли с собой»[83] и большим дозам Уитмена.

Восемнадцатилетнему Иэну я советовала прочитать «Дэвида Копперфилда» («Стану ли я героем повествования о своей собственной жизни, или это место займет кто-нибудь другой, должны показать последующие страницы»[84]), «Средний пол»[85], Альфреда Хаусмана и Джанет Уинтерсон[86].

Мне бы очень хотелось включить в эти более поздние списки нечто такое, от чего была бы прямая польза, — книги, которые научили бы шестнадцатилетнего мальчика, как урезонить отца, который собирается вышвырнуть его из дома, или что ответить матери, которая утверждает, что ему прямая дорога в ад, — но я была знакома лишь с художественной литературой. Я даже на мгновение запнулась, остановилась и призадумалась: ведь выходило, что все мои ориентиры — выдумка, все известные мне повествования — ложь.

Покончив со списками, я пыталась написать Иэну что-нибудь от себя — послать весточку, сказать слова поддержки, да что угодно, — но у меня так ничего и не получилось. Ручка просто отказывалась выводить буквы.

Потому что в итоге, после безумия этой весны и терзаний этого лета, после всех долгих дней, которые прошли с тех пор, я поняла вот что: я больше не верю, что способна кого-нибудь спасти. Я попыталась, мне это не удалось, и хотя я убеждена, что на свете существуют люди, обладающие этим чудесным даром, я не вхожу в их число. Я слишком все запутываю и только все порчу. А вот книги — другое дело, я и по сей день уверена, что книги могут спасти человеку жизнь.

Я не сомневалась, что Иэн Дрейк сможет добывать себе книги — точно так же, как добывают наркотики наркоманы. Он пойдет на подкуп няни, он станет тайком ночами выскальзывать из дома, он разобьет окно в библиотеке. Он продаст морскую свинку, чтобы купить себе книг. Он будет читать с фонариком под одеялом. Он выпотрошит матрас и набьет его книгами в мягких обложках. Сколько бы его ни запирали в четырех стенах, он будет знать, что за этими стенами есть огромный мир. Они станут удивляться, почему им не удалось его сломить. Станут гадать, чему это он улыбается, когда его отправляют к себе в комнату.

Я знала, что книги смогут его спасти, потому что видела, что до сих пор они всегда его спасали, а еще потому, что я была знакома с людьми, которых тоже спасли книги. Университетские профессора, актеры, ученые и поэты — все они в один прекрасный день попадали в колледж, садились на полу в общежитской спальне, пили кофе и с изумлением понимали, что наконец-то нашли своих братьев по духу. Они всегда одевались немного не по погоде. Их имена хранились на розовых карточках в бумажных карманах всех забытых книг в твердой обложке, в каждом библиотечном подвале по всей Америке. И если библиотекари окажутся достаточно ленивы, достаточно сентиментальны или попросту достаточно умны, имена этих людей останутся в книгах навечно.

Если в книге не было эпилога, Иэн часто сам придумывал его

Я — умираль в конце этой истории. Я — чудище из финала этой книги. Я осталась здесь одна — специально, чтобы хорошенько все взвесить, но у меня не очень получается. На какую полку все это поставить? Какую наклейку прилепить на корешок переплета? Иэн как-то раз предложил использовать помимо наклеек, обозначающих детективные истории, научную фантастику и книги о животных, еще и такие, которые предупреждали бы, счастливый у книги конец или печальный, и отмечали бы особенно захватывающие книжки, после которых невозможно остановиться и хочется перечитать всю серию.

— А еще нужны наклейки с такой огромной слезой, — говорил он. — Чтобы приделывать на корешок книг вроде «Цветка красного папоротника»[87]. А то это ведь несправедливо. Ну, например, вдруг так случилось, что ты читаешь эту книгу где-нибудь в людном месте — понятное дело, все будут над тобой смеяться, потому что ты плачешь.

Но какую же наклейку мне прилепить на корешок этой удивительной и запутанной истории об Иэне Дрейке? Возможно, просто маленький синий квадратик с большим знаком вопроса. Подкову на счастье. Монету, брошенную в фонтан.

Вот только в реальной жизни я больше никогда не буду отвечать за синие наклейки на книжных корешках. Мне больше не доведется решать, какая из книг относится к жанру фэнтези, а какая — нет. И определять, какие книги подходят неокрепшим юным умам из Ганнибала. Лето я провела у родителей, а потом нашла себе новую работу — подальше от Ганнибала и подальше от Чикаго, а остальное мне было не так уж важно. Здесь двадцатилетние студенты берут домой книги о феминистических теориях вегетарианства и современной критике творчества Хемингуэя и никто из них не зовет меня на помощь, не просит спасти. Здесь моя миссия заключается лишь в том, чтобы считывать сканером код с книг и ставить штампы. И я вполне довольна своей работой. Я крепко стою на ногах. По крайней мере, никуда не пытаюсь убежать.

Если я когда-нибудь и вернусь в библиотеку Ганнибала, то только в виде призрака. Иэн всегда верил, что там водятся привидения, и, возможно, он был прав. Разве не к этому стремятся все библиотекари — по крайней мере, в кино и в расхожем представлении людей? К тому, чтобы их не видели и не слышали, чтобы быть всего лишь блуждающим облачком книжной пыли. У меня в руках по-прежнему будет книга, я стану переносить ее по кругу, по часовой стрелке, чтобы все дети смогли рассмотреть картинку, но за спиной у них при этом никого не будет. Я — Рука Ничто. (Не говорите кроликам, где я прячусь.)

Вот они — картинки. Садитесь в кружок и посмотрите внимательно: вот беглецы и читатели, вот ангелы и актеры, вот хитроумные злодеи и маленькие растерянные герои. Можете пожаловаться на ту девочку в первом ряду, которая загородила вам картинку. Прищурьтесь, чтобы рассмотреть подробности, и спросите, почему у художника все нарисовано неправильно.

Вообще-то я уже и сейчас почти что призрак — сижу, бледная и терзаемая размышлениями, за своим новым столом и давно поняла, что то же самое происходит со всеми персонажами, которые уже сыграли свою роль в истории и чье главное приключение позади. Это произошло и с Безумным Шляпником, и со злыми сестрами, и с джинном, который исполнил все желания своего повелителя. Они сидят за пустым столом и вспоминают тот день, когда в их жизнь ворвалось нечто невероятное.

В тот октябрь мне однажды на миг почудилось, что я снова стала частью этой истории — или что история сама меня настигла. Я ехала домой, и меня остановили за превышение скорости. Я на секунду подумала, что все кончено и Иэн все-таки сдал меня. — Вы знаете, с какой скоростью ехали? — спросил меня полицейский.

«Вы даже представить себе не можете с какой,» — хотелось ответить мне.

Я ехала так быстро, что вот уже несколько месяцев не могла остановиться и продолжала мчаться куда-то даже во сне. Я открыла бардачок, и оттуда на пол, на пассажирское сиденье и мне на колени вывалился миллион бесплатных мятных леденцов. Так значит, Иэн готовился к долгой дороге. Мы могли бы продержаться еще неделю, могли перебраться полями в Канаду — умирающие от голода, но по крайней мере со свежим дыханием. Я протянула полицейскому документы и почувствовала, как сжалось сердце в груди и как раздробились на тысячу острых осколков кости: значит, какое-то время Иэн все-таки верил, что мы справимся и не станем поворачивать назад.

Садитесь поближе, книга заканчивается, вот уже последняя страница. Оттолкните эту противную девчонку, которая все время мешает вам рассмотреть картинки. Спросите заранее, что там на последней странице — счастливый конец или печальный, будут ли хорошие вознаграждены, а плохие наказаны. Загляните в самый конец, прочитайте последнюю фразу. Может, вы сразу догадаетесь, чем все заканчивается. И спросите еще раз: ну в конце-то все будет хорошо?

Ну а что вы меня спрашиваете? Я не знаю. Не знаю. Смотря что вы называете концом. Вам интересно, чем заканчивается моя история — или его? Я знаю только вот что: я по-прежнему ищу его в глубинах компьютера и по-прежнему нахожу лишь водопроводчика с Кейп-Кода. Но если когда-нибудь ему удастся вырваться, когда наконец ему удастся вырваться, я смогу узнать, кем он стал. Все может обернуться для него удачно — все может сложиться очень плохо. И то и другое — одинаково вероятно. Сейчас ему, наверное, уже пятнадцать, и, возможно, мне осталось ждать не так уж долго. Я не устаю напоминать себе, что в наши дни люди не теряют друг друга навсегда. Сибири больше не существует.

Начните нетерпеливо елозить по ковру и поглядывать на часы. Спросите, произошла ли эта история на самом деле.

Вот — картинки на последней странице. Вот — подписи к этим картинкам, они очень помогают. Вот — слова, которые дадут подсказку тем, кто любит заглядывать в конец книги, тем, кто, как и мы с Иэном, не может удержаться и всегда первым делом читает самые последние предложения. (Возможно, я ввела их в заблуждение, точно так же как позволила ввести в заблуждение саму себя — в том смысле, что в глубине души все время полагала, что наша отвага — это нечто вроде гарантии, что в конце нас ждет счастливая развязка, надо только до нее добраться. А может, ни в какое заблуждение я никого и не вводила. Ведь кто может знать наверняка, что счастливой развязки не будет?)

Итак, специально для вас, терпеливые слушатели, утешительный эпилог. Представьте себе Иэна счастливым. Представьте, как он вращается вокруг своей оси, раскинув руки в стороны. Если бы я не верила в это, я не смогла бы по утрам подниматься с постели. Представьте себе, как все эти долгие восемь лет он прячет составленные мною списки. Представьте себе его рай, в котором он парит среди букв и книг столько, сколько пожелает. (Пусть в наших мечтах он будет королем, великаном, мальчиком, который умеет летать.) Представьте себе, что он уже там, в вечной жизни: с фонариком, под одеялом. Лучшей вечной жизни для Иэна и не придумать. А на земле фонарик и книги нужны для того, чтобы его спасти.

Давайте напишем, что им это удалось.

Примечания

1

Автор отсылает к одной из последних фраз в романе Марка Твена «Приключения Гекльберри Финна» (1884). В оригинале: «Я, должно быть, удеру на индейскую территорию раньше Тома с Джимом, потому что тетя Салли собирается меня усыновить и воспитывать, а мне этого не стерпеть». Цит. по: Твен М. Приключения Гекльберри Финна. М., 1977 — Перевод Н. Дарузес.

2

Автор переиначивает цитату из романа Владимира Набокова «Лолита» (1955) — В оригинале: «Можете всегда положиться на убийцу в отношении затейливости прозы».

3

Автор переиначивает цитату из романа Владимира Набокова «Лолита» (1955) В оригинале: «Уважаемые присяжные женского и мужеского пола! Экспонат Номер Первый представляет собой то, чему так завидовали Эдгаровы серафимы — худо осведомленные, простодушные, благороднокрылые серафимы… Полюбуйтесь-ка на этот клубок терний».

4

«Матильда» (1988) — детская книга британского писателя Роальда Даля.

5

«Маленький домик в больших лесах» (1932) — детская книга американской писательницы Лоры Инглз Уайлдер.

6

«Фантастический мистер Фокс» (1970) — детская книга Роальда Даля.

7

«Зеленые яйца и ветчина» (1960) — книга американского писателя Доктора Сьюза.

8

«Истории неудачника из четвертого класса» (1972) — детская книга американской писательницы Джуди Блюм.

9

«Мифы Древней Греции дʼОлэр» (1961) — собрание древнегреческих мифов, подготовленное супругами Ингри и Эдгаром Парен дʼОлэр. Книга стала для американских детей чем-то вроде «Мифов Древней Греции» Н. А. Куна для русских.

10

«Колесо на крыше» (1954) — роман нидерландско-американского писателя Мейндерта Дейонга.

11

«Игра в Египет» (1967) — роман американской писательницы Зилфы Китли Снайдер.

12

«Театральные туфельки» (1944) — детская книга английской писательницы Ноэль Стритфилд.

13

«Моя сторона горы» (1959) — роман американского писателя Джина Крейгхеда Джорджа.

14

«Из архива миссис Базиль Э. Франквайлер, самого запутанного в мире» (1967) — роман американской писательницы Элейн Л. Конигсбург.

15

От англ. hull — пустой стручок, шелуха.

16

Цит. по: Уайт Э.-Б. Паутина Шарлотты. Перевод С. Черфаса.

17

Слова из песни Ya Got Trouble (…trouble right here, in the River City), звучащей в мюзикле The Music Man (1957).

18

«Вечный Тук» (1975) — детская книга американской писательницы Натали Бэббит.

19

Первая поправка к конституции США провозглашает свободу слова, свободу религии, свободу прессы, свободу собраний, право на подачу петиции. В библиотеках США первая поправка строго соблюдается в значении «свобода доступа к информации».

20

«Золотой кубок» (1961) — роман американской писательницы Элоизы Джарвис Мак-Гроу.

21

«Братья Харди» — серия детских детективов, написанных разными людьми под псевдонимом Франклин У. Диксон. Выходит в США с 1927 года.

22

Яков Смирнов (р. 1951) — американский комик, советский эмигрант.

23

«Туманный Чинкотиг» (1947) — детская книга американской писательницы Маргерит Генри.

24

«Эллен Теббитс» (1951) — детская книга американской писательницы Беверли Клири.

25

Cinco de mayo (ucn.) — Пятое мая, национальный мексиканский праздник.

26

Начало фамилии Драйзер по-английски звучит так же, как dry (англ. — «сухой»).

27

«Война тележек» (1964) — детская книга американской писательницы Джин Меррилл.

28

«Складка времени» (1962) — фантастическая повесть-сказка американской писательницы Мадлен ЛʼЭнгл.

29

«Игра Уэстинга» (1979) — роман американской писательницы Эллен Раскин.

30

«Гарун и Море Историй» (1990) — детская книга британского писателя Салмана Рушди.

31

«Пятеро детей и Оно» (1902) — роман английской писательницы Эдит Несбит.

32

«Принцесса-невеста» (1973) — роман американского писателя Уильяма Голдмана.

33

Дэзи Бьюкенен — персонаж романа Фрэнсиса Скотта Фицджеральда «Великий Гэтсби».

34

Brother, Can You Spare a Dime? (19З1) — самая известная песня времен Великой депрессии.

35

Джордж Спелвин — общепринятый псевдоним, который используют в США в театральных программках для обозначения исполнителя, который либо хочет остаться неузнанным, либо уже играет другую роль в этом же спектакле.

36

Itʼs Only an Origami Moon (англ.). Здесь обыгрывается название песни Itʼs Only a Paper Moon (1933).

37

Адвент — название периода Рождественского поста, принятое среди католиков и некоторых протестантов.

38

«Артур» — американская серия образовательных книг. Выходит с 1976 года.

39

Корги — порода собак, выведенная в Уэльсе.

40

Отсылка к роману Лемони Сникета «Скользкий склон» (2003).

41

«Если дать мышонку печенье» (1985) — детская книга американской писательницы Лауры Нумерофф. В данной главе книги Маккаи повествование построено по тому же принципу, что и у Нумерофф.

42

«Близнецы Бобси» — серия детских книг, написанная разными американскими авторами под единым псевдонимом Лаура Ли Хоуп. С 1904 по 1979 год вышло 72 книги.

43

«Полярный экспресс» (1985) — детская книга американского писателя Криса ван Олсбурга.

44

«Рождественская ночь» (1823) — поэма американского писателя Клемента Кларка Мура.

45

Джуни Би Джонс — героиня одноименной серии детских книг американской писательницы Барбары Парк. Серия выходит с 1992 года.

46

«В поисках восхитительного» (1969) — детская книга Натали Бэббит.

47

«Черника для Салли» (1948) — детская книга американского писателя Роберта Макклоски.

48

«Продолжайте, мистер Боудич» (1955) — биография моряка и математика Натаниэля Боудича, написанная американской писательницей Джин Ли Лэтэм.

49

«Своими глазами» — серия подростковых нон-фикшн книг, посвященных самым разным темам (динозавры, химия, Древний Египет, Шекспир и т. д.). Серия выходит с 1988 года.

50

Принцесса Озма появляется во всех книгах цикла Лаймена Фрэнка Баума о стране Оз, кроме первой. Ее сначала превращают в мальчика по имени Тип, а потом обратно в девочку.

51

«Маленькие серые человечки» (1942) — детская книга британского писателя Дениса Джеймса Уоткинс-Питчфорда.

52

Чарли Бакет и Верука Солт — персонажи детской книги Роальда Даля «Чарли и шоколадная фабрика» (1964).

53

Врачи, осматривавшие прибывавших в Америку иммигрантов, делали условные буквенные меловые пометки на одежде тех, чье состояние здоровья вызывало у них сомнения. Чтобы избежать более тщательного медицинского осмотра, в результате которого иммиграционная служба могла отправить человека обратно на родину, многие иммигранты проникали в страну, вывернув помеченную мелом одежду наизнанку или оттерев от нее меловую букву.

54

Позже переименован в аэропорт Джона Ф. Кеннеди.

55

Цит. по: Фрост Р. Березы / Неизбранная дорога. СПб., 2000. Перевод С. Степанова.

56

«Где ты, Огайо? — Ах, вот ты где!» (искаж. англ.).

57

Дорогая (ит.).

58

«Джонни Тремейн» (1943) — детская книга американской писательницы Эстер Форбс.

59

Алло! Кто это? (исп.).

60

Умпа-лумпы — маленькие человечки, персонажи детской книги Роальда Даля «Чарли и шоколадная фабрика».

61

В середине XIX века четверть населения Ирландии эмигрировала в США из-за Картофельного голода: в 1846 году занесенный ветром на ирландские поля вредитель уничтожил почти весь урожай картофеля, и 600 тысяч человек погибли, так как картофель в XIX веке был основой экономики страны и главным продуктом питания большинства населения.

62

Для тех читателей, чьи устройства неверно отображают таблицы, они даются в виде картинки.

63

Для тех читателей, чьи устройства неверно отображают таблицы, они даются в виде картинки.

64

Весной 1930 года Махатма Ганди возглавил «соляной поход» против монополии английской империи на производство соли в колониальной Индии. Поход длился больше трех недель и стал важнейшим эпизодом в истории гражданского неповиновения в Индии.

65

«БДВ, или Большой и Добрый Великан» (1982) — детская книга Роальда Даля.

66

Erie Canal (1905) — песня о канале Эри (штат Нью-Йорк), соединяющем озеро Эри с рекой Гудзон.

67

Бетси Росс (1752–1836) — швея из Филадельфии, согласно легенде, создательница первого американского флага, а также косвенная участница (согласно другой легенде) Войны за независимость США.

68

Берлингтон — самый большой город штата Вермонт.

69

Одно из прозвищ Пенсильвании — штат Краеугольный Камень. Прозвище досталось штату и из-за географического положения (он занимал центральное место среди тринадцати британских колоний, с которых начались Соединенные Штаты Америки), и из-за исторической значимости.

70

«Сосчитай звезды» (1989) — детская книга о Холокосте американской писательницы Лоис Лоури.

71

Джули Эндрюс (р. 1935) — британская актриса.

72

Атака легкой бригады (The Charge of the Light Brigade) — катастрофическая по последствиям атака британской кавалерии под командованием лорда Кардигана на позиции русской армии во время балаклавского сражения 25 октября 1854 года, во время Крымской войны. Она вошла в историю также благодаря стихотворению Альфреда Теннисона «Атака легкой бригады».

73

Фамилия Diggs на слух похожа на слово diggers (англ. — «могильщики»).

74

Чарлтон Хестон (1923–2008) — американский актер.

75

«Двадцать один воздушный шар» (1947) — роман американского писателя Уильяма Пена дю Буа.

76

«Грейхаунд лайнз» (Greyhound Lines) — крупнейшая компания междугородных автобусных перевозок в США. Основана в 1914 году.

77

Роза Паркс (1913–2005) — американская общественная деятельница, борец за права чернокожих жителей Америки. Легендарную славу ей принесла история с автобусом: Роза отказалась уступить место в первой половине автобуса белому пассажиру, как того требовали правила (чернокожим выделялись места дальше десятого ряда).

78

Автор имеет в виду писательницу Лору Инглз Уайлдер (1867–1957).

79

«Хайди» (1880) — детская книга швейцарской писательницы Иоганны Шпири.

80

«Кроликула» — серия детских книг о кролике-вампире, написанных американцами Джеймсом и Деборой Хоуи. Первая книга вышла в 1979 году, последняя на сегодняшний день — в 2008-м.

81

«Дэнни — чемпион мира» (1975) — детская книга Роальда Даля.

82

«Сепаратный мир» (1959) — роман американского писателя Джона Ноулза.

83

«Вещи, которые они несли с собой» (1990) — сборник рассказов о войне во Вьетнаме американского писателя Тима ОʼБрайена.

84

Цит. по: Диккенс Ч. Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим. М., 2010. Перевод А. Кривцовой, Е. Ланна.

85

«Средний пол» (2002) — роман американского писателя Джеффри Евгинидиса.

86

Джанет Уинтерсон (p. 1959) — английская писательница-лесбиянка, прославилась книгами о сексуальной самоидентификации.

87

«Цветок красного папоротника» (1961) — роман американского писателя Уилсона Роулса.

Content

Ребекка Маккаи
Запретное чтение

Иэн очень расстраивался, если в книгах не было пролога

1 Книжный час

2 Неприятности в городе на Реке

3 Рука Ничто

4 Ковчег

5 Благотворительный вечер

6 Луна из бумаги, только и всего

7 Смелый барабанщик

8 Если дать библиотекарше шкаф

9 Предшественник

10 Идиотизм

11 Тыквоголовый

12 За неделю до

13 Из хоббитской норы

14 Вниз по кроличьей норе

15 Гимн

16 Голова на копье

17 Рога Дебюсси

18 Шоколадная фабрика, Ленинград

19 Смелость, сердце и мозги

20 Беглец

21 Выбери себе фиаско

22 Если бы у меня не было языка

23 Раз огонек, два огонек

24 Лабазников с беконом

25 Нация беглецов?

26 Гласс — зоркий глаз

27 БДВ

28 Изумрудный штат

29 Мошенники

30 Где Иэн?

31 Север

32 Обманщики

33 О, Канада!

34 Битва при Гавре

35 За задержку книг взимается штраф

36 Люси трижды стучит каблуком о каблук

37 На время бы покинуть эту землю

38 Жара не спадала

39 Тим из машины

Если в книге не было эпилога, Иэн часто сам придумывал его

Примечания