Сабина Тислер

Обитель зла

Моим друзьям Рози и Петеру, живущим за плотиной, и Пиеле и Тото из Леса Убийц

Часть первая

Il delitto – Преступление

Тоскана, 21 октября 2005 года

1

Еще никогда в жизни он не видел столько крови. Он прислонился к дверному косяку и попытался успокоиться. Вдох-выдох, вдох-выдох. Только бы не сбиться, только бы не закружилась голова. Он моргнул, крепко зажмурился, потом медленно открыл глаза. Все было четко видно, глаза тут не при чем, как и его рассудок. То, что он видел, однозначно было кровью. Хотя он и не в состоянии был это осмыслить.

Этим утром он отправился в путь еще затемно, поставил машину в Солате, под каштаном посреди села и, сопровождаемый бешеным лаем собак, пошел дальше пешком. Сейчас двадцать минут восьмого, и солнце уже взошло. Через четверть часа он будет за Вольпано, но в чаще леса, где стоял дом Сары Симонетти, было еще довольно темно. Сара любила темноту и тишину, как будто ей нужно было укромное место.

Марчелло шел медленно. После перенесенного больше двух лет назад инфаркта он регулярно совершал продолжительные спокойные пешеходные прогулки, особенно ценные сейчас, осенью, потому что можно было собирать грибы. В левой руке он нес корзину, дно которой тщательно застелил листьями, а в правой держал палку, с помощью которой ощупывал лесную почву, раздвигал вереск, подлесок и густой кустарник. До сих пор он нашел всего лишь две мелкие лисички и один белый гриб средней величины, но до обеда было еще много времени, а тут как раз начинались места, где росло больше всего белых грибов.

Сара никогда не собирала грибы. «Я не собираюсь рисковать жизнью из-за какого-то грибного блюда, которое мне не очень-то и по вкусу», – говорила она. Он еще в прошлом году говорил, что будет пересматривать ее грибы, но она все равно отказалась.

«Собирай, если это доставляет тебе удовольствие, – сказала она, – и приятного аппетита. Я в этом не участвую».

Он знал, что не помешает Саре, если осмотрит устроенный в форме террасы участок вокруг дома, но все же старался идти как можно тише, чтобы не испугать ее.

Этим утром что-то здесь было не так. Он почувствовал это, посмотрев сверху на видневшуюся между деревьями и метровой высоты боярышником крышу дома, прилепившегося к скале и почти исчезнувшего в ней.

Он остановился и прислушался. Было необычайно тихо. Ни дуновения ветерка, ни шороха в кроне дубов. Не слышно даже пения птиц.

Он уже несколько месяцев не был здесь. Не решался, все еще боялся. Но в последние дни он часто думал о Саре, и тоска по ней, тоска, которую он успешно подавлял уже два с половиной года, снова вернулась. Ему просто захотелось пройти разок возле ее дома. Ничего больше. Как бы там ни было, сбор грибов – это и причина, и отговорка на случай, если она удивится. Он знал, что она просыпается очень рано, и ему просто захотелось увидеть ее. Может быть, она даже пригласит его на чашечку эспрессо. И ничего больше. Всего лишь один эспрессо на маленькой террасе перед кухней. Он даже не зайдет с ней в дом. И ничего не будет. Ничего не будет этим ранним утром, теперь, два с половиной года спустя, за которые он научился забывать все.

Осторожно, чтобы не поскользнуться, он спустился вниз по крутому склону. «Сары, возможно, нет дома, – подумал он. – В конце концов, она ведь приезжает сюда всего раз-два в неделю».

Тишина обеспокоила его. Вздрогнув, он подтянул застежку-молнию куртки под подбородок. Когда он скорее прокрался, чем зашел, за угол дома, держась одной рукой за узловатый ствол дуба, то увидел, что дверь распахнута настежь.

– Сара! – позвал он сначала тихонько, а затем несколько громче: – Синьора Симонетти!

Ничего. Тишина, как и раньше. Он подумал, что Сара вряд ли бы ушла, не заперев дверь. Еще меньше ему верилось, что она спала с открытой дверью.

Марчелло почувствовал, как страх сжимает сердце, и подумал, не поискать ли грибы где-нибудь в другом месте, но тревога за Сару удержала его.

Он хорошо знал этот дом. Он когда-то тщательно осматривал его, чтобы определиться со страховой суммой, кроме того Сара дополнительно предоставляла фотографию каждой комнаты. Она застраховала дом только от пожара, отклонив все остальные виды страховки.

– Зачем? – спросила она тогда. – Сюда, в лес, никто не придет, чтобы украсть меня, или старый стул, или мою теплую куртку. Этот дом не найдет человек, который о нем не знает…

Это бесстрашие и уверенность, что с ней ничего не случится, просто очаровывали Марчелло. Его жена и дочери не решались одни отправиться в лес даже на короткую прогулку, а Сара жила здесь с беззаботностью, которую вряд ли понимал хоть кто-то в деревне.

Тихонько пробормотав «Permesso» [1], он вошел. И отметил, что затаил дыхание, осматриваясь по сторонам. В кухне не было ничего необычного. Там царили чистота и порядок. Несколько вымытых чашек и тарелок были сложены на подносе, чтобы с них стекала вода, на столе стоял маленький букет кустовых роз, а на плите не было ни единого, даже мельчайшего, следа от брызг жира. Уникальной здесь была каменная отвесная скала – кусок горы, ставший стеной кухни, который Сара оставила в его первозданном виде.

Рядом с кухней располагалась небольшая кладовая, где Сара хранила кое-какие предметы обихода и съестные припасы. Здесь был такой же порядок, как и в кухне.

Марчелло поставил корзину рядом с мойкой и, не выпуская палку из рук, поднялся по лестнице на второй этаж. Маленькая гостиная с небольшим камином была темной и пустой, потому что Сара закрывала ставни на окнах. На ее письменном столе лежал набросок, изображавший танцующие друг с другом деревья в лесу. Марчелло знал, что Сара иллюстрирует детские книги. На столе горела лампа, слабо освещавшая комнату. К стене были прислонены листы с рисунками разных форматов, и на всех были изображены очеловеченные растения и звери, которые праздновали, ели, пили или мечтали о чем-то.

Марчелло слышал, как в висках стучит кровь, словно раскаты грома надвигающейся бури. Его рука дрожала, когда он медленно нажал на ручку двери, ведущей в спальню.

– Сара! – прошептал он.

Ответа не было.

Сара оставила стены спальни, сложенные из тяжелого природного камня, неоштукатуренными. Вместе со старыми, изъеденными древоточцами потолочными балками они делали комнату похожей на грот. В качестве контраста к грубоватой отделке помещения Сара заказала в флорентийском мебельном магазине филигранную медную кровать, похожую на золотую, на которой всегда лежало белое кружевное покрывало. Кроме этого в комнате были лишь кресло у окна, золотой подсвечник и венецианское зеркало в помпезной позолоченной раме, висевшее на стене напротив кровати.

И теперь Сара с перерезанным горлом лежала на своей золотой кровати. Ее голова была слегка откинута в сторону, и Марчелло видел глубокий разрез, почти отделивший ее от туловища. Дорогое покрывало и шелковый сиреневый халат были пропитаны темно-красной кровью. Полы легкого халата разошлись, открывая ее наготу. На полу, сложенном из маттони [2], растеклась коричневато-красная лужа.

Кровь Сары брызнула даже на стену, образовав на горбатых грубых камнях странный узор.

Марчелло медленно сделал несколько шагов вперед и увидел, что в луже крови на полу лежит еще что-то. Глаза Каро, белого терьера, вылезли из орбит и печально уставились в потолок. Вид у пса был такой, словно он так и не смог поверить в то, что с ним произошло. Каро, которого целый день целовали, гладили, чесали, носили на руках и почти круглосуточно кормили разными лакомствами, в первый и последний раз почувствовал руку, которая не сделала ему ничего хорошего, а перерезала горло, как и его хозяйке.

Видимо, какой-то безумец проник в одинокий дом в лесу и зарезал Сару и ее собаку, как скот.

Длинные светлые волосы Сары в беспорядке лежали на подушке и казались жирными. Она выглядела такой чужой, такой неухоженной… «Она начинает попахивать, – подумал Марчелло. – О боже, скоро появятся мухи! Они заползут ей в глаза и в нос, чтобы отложить там яйца».

Марчелло затошнило. Он машинально проверил пульс. Сердце его бешено билось. «Надо сесть, – подумал он, – иначе инфаркт у меня случится прямо перед трупом».

Держась руками за стену, он направился к креслу, открыл окно и сделал глубокий вздох. На улице дул легкий ветерок, и теперь ему был слышен легкий шорох листвы.

Марчелло охватила дрожь. От нервного возбуждения он принялся грызть ногти, лихорадочно соображая, что же делать.

Он заставил себя дышать спокойно и посидел еще пару минут, время от времени открывая и закрывая глаза, чтобы не смотреть на окровавленное тело постоянно.

Убедившись, что сердце успокоилось, Марчелло встал и закрыл окно. Он бросил последний взгляд на мертвую Сару, и только в этот момент до него дошло, что он уже никогда больше ее не увидит. Он покинул комнату, схватил свою корзину и вышел из дома. В какой-то момент он задумался, не закрыть ли дверь, но все же оставил ее открытой.

Марчелло пустился в обратный путь. Он шел быстрее, чем обычно, но даже не замечал этого. Мысли его путались. Он был приличным человеком, который никогда, ни перед кем и ни в чем не провинился. Он всегда был пунктуален и корректен. У него никогда не бывало беспорядка и грязи. Он не ругался и был вежлив с каждым, с кем встречался. У него был четкий, каллиграфический почерк, где не было ни единой неясной буквы, а написанные им строчки были такими прямыми, словно он выстраивал слова по невидимой линии. На Марчелло можно было положиться. Если он находил набитый деньгами бумажник, то относил его в полицию, не взяв себе ни единого евро. Своих клиентов он тоже не обманывал и не раздумывая выплачивал любую причитающуюся им сумму страховки. Марчелло был абсолютно законопослушным человеком.

Было лишь одно исключение, одна ошибка в его жизни, но о ней никто и никогда не должен был узнать. Тайна, которую он хотел унести с собой в могилу.

Сара.

Именно поэтому этим осенним утром он принял решение сделать что-то заведомо неправильное. Он чувствовал, что не в состоянии ни продолжать искать грибы, ни отправиться прямо домой. Поэтому он решил купить на рынке паруporcini, белых грибов, которые особенно любила Пиа, выпить в баре двойную порцию граппы [3] и никому не говорить о том, что видел. Ни carabinieri [4], и уж ни в коем случае – своей жене.

Он с колотящимся сердцем чуть ли не бежал по лесу, молясь, чтобы его никто не встретил и не увидел.

Было без двух минут девять в ту пятницу, 21 октября 2005 года.

2

Накануне ночью последние посетители убрались из траттории, принадлежавшей Романо, лишь в половине первого. В двенадцать ночи Романо демонстративно налил им по рюмке граппы за счет заведения и подготовил счета, заставив кассу шумно считать деньги и выбивать чеки. Однако парочка пила граппу мелкими глоточками. Молодые люди переплели руки на столе, неотрывно глядели друг другу в глаза и тихо шептали любовные клятвы. Это было все, что смог понять Романо. За годы жизни с Сарой он научился бегло говорить по-немецки и был в состоянии разобрать все, о чем говорят его посетители.

Тереза, его мать, попрощалась с ним в одиннадцать, после того как навела, насколько это было возможно, порядок в кухне.

– Все хорошо? – спросила она как обычно.

И Романо, как всегда, кивнул.

– Если бы что-то случилось, я бы тебе сказал.

Часто бывало, что Сара по вечерам не приходила в тратторию обслуживать посетителей, а проводила вечер и ночь в Casa dйlia strega, своем «доме ведьмы», как она его называла. Она время от времени отправлялась туда, чтобы отдохнуть или без помех поработать над своими рисунками.

– Я просто не могу целый день смотреть, как Тереза перебирает свои четки, – как-то сказала она Романо. – Это сводит меня с ума. А когда она не молится, то болтает разные глупости или осыпает меня упреками. Мне нужно место, где я смогу побыть одна и где никто не будет мне мешать. Ты же меня понимаешь, правда?

Романо только кивнул, но вид у него при этом был несчастный.

Сара часто уезжала, особенно перед началом и после туристического сезона, когда по вечерам в траттории было мало посетителей. Так что и в этот вечер ни Романо, ни его мать Тереза ни о чем не беспокоились.

Когда молодая пара, обнявшись, покинула ресторан, Романо подсчитал выручку. Дневной оборот составил более пятисот евро, и Романо был доволен. Для вечера в четверг в конце октября это было удивительно.

Он погасил свет и запер тратторию. В это время в маленьком городке на улицах уже никого не остается. Было слышно, как вдали кто-то заводит машину, – наверное, молодая пара отправляется домой. Лишь кое-где в окнах еще горел свет. В основном в домах пожилых людей, которые не могли уснуть и проводили половину ночи перед телевизором.

Уличные фонари заливали узкие переулки теплым желтоватым светом, и Романо в который раз испытал радость от мысли, что может жить и работать здесь, хотя ему, конечно, и хотелось зайти сейчас в какой-нибудь бар, где можно было бы выпить вина в компании.

Прямо над тратторией жили его мать Тереза и отчим Энцо, который женился на ней двадцать лет назад. Родной отец Романо был на тридцать пять лет старше Терезы и умер от старческой слабости, когда Романо было двадцать лет. Но и со вторым мужем, с Энцо, Терезе тоже не очень повезло. Хотя он был старше Терезы всего лишь на пять лет, но уже несколько лет страдал хроническим ревматизмом и почти не мог двигаться, а если и мог, то ощущал при этом сильнейшую боль. Большую часть времени он сидел у окна, уставясь на деревенскую улицу, на которой даже на протяжении дня мало чего происходило. Когда ему нужно было общество, он звонил не Терезе или Романо, а Саре. Если она была неподалеку и у нее было время, она сразу же шла к нему. Романо не имел ни малейшего понятия, о чем они могли беседовать часами. Но он знал, что именно Сара придавала Энцо силы выносить ужасную боль и не терять вкус к жизни.

Над Терезой и Энцо жили Романо и Сара с их общим сыном Эдуардо. Внебрачная дочь Сары Эльза, которой было уже три года, когда Сара познакомилась с Романо, училась в Сиене и вместе с подругой снимала там небольшую квартиру. После ссоры с матерью Эльза очень редко приезжала домой.

Романо медленно поднялся по лестнице и открыл дверь квартиры. В доме было тихо. Наверное, Эдуардо давно уже спал. Романо включил телевизор в гостиной и настроил его едва слышно, опасаясь разбудить Эди, как все называли Эдуардо. Он открыл бутылку красного вина и уселся в кресло перед телевизором. Времени у него было достаточно. Как и каждую ночь, потому что до четырех утра ему редко удавалось уснуть.

В половине второго – он как раз смотрел американский триллер «Игра» с Майклом Дугласом – он выключил звук телевизора и позвонил жене. Она ответила через какое-то время, и голос у нее был сонный.

– Сара, – сказал он, – надеюсь, я тебя не разбудил. У тебя все в порядке?

– Да, – ответила она коротко и раздраженно. – Извини, но у меня сейчас нет желания говорить по телефону.

– У тебя гости?

Задавая этот вопрос, он чувствоват себя таким жалким… Он презирал себя, но должен был спросить об этом. И ничего не мог с собой поделать.

– Нет, – сказала она. – Но я устала.

– Когда ты приедешь?

– Завтра утром, – со вздохом сказала она. – Завтра утром в девять. Можешь не вставать, я сама приготовлю Эди завтрак.

И отключила телефон.

Романо нерешительно повертел трубку в руке. Он не верил ни одному ее слову. Такой немногословной она становилась лишь тогда, когда была не одна. Значит, все-таки… Значит, опять.

Он положил трубку и одним глотком осушил бокал вина.

3

В десять часов тридцать две минуты следующего утра Романо проснулся от крика Энцо. Это был крик на высокой ноте, долгий, оглушительный и одновременно похожий на причитание старухи-плакальщицы. Энцо кричал и кричал без перерыва. Романо вскочил с постели, сорвал с крючка халат и босиком побежал вниз. Энцо сидел в инвалидном кресле посреди комнаты с лицом, залитым слезами. Его руки дергались и бились о подлокотники кресла, отчего содрогалось все тело.

Между тумбочкой у кушетки и телевизором стояли два карабинера. Романо уже несколько раз видел их в Амбре, но не знал, как их зовут. Оба молчали. Один время от времени покашливал, а другой все время прикусывал нижнюю губу и прищелкивал языком. Тереза прислонилась к окну, перебирая четки и еле слышно бормоча себе под нос «Аве Мария».

Романо похолодел от страха.

– Святая Мария, Богородица, молись за нас, грешных, ныне и в час нашей смерти… – бормотала Тереза.

– Что такое? Что случилось? – спросил Романо.

Один из карабинеров сделал шаг в его сторону и хотел что-то сказать, но крик Энцо был таким пронзительным, что говорить было просто невозможно.

– Прекрати! – заорал Романо.

Он схватил отчима за плечи и принялся трясти. Голова старика болталась из стороны в сторону. Казалось, он вот-вот сломает Энцо шею, но тот продолжал кричать. Просто вопль теперь доносился волнообразно, в такт грубым рывкам.

– Оставь его, – сказала Тереза. – Пусть он придет в себя.

В этот момент Энцо замолчал. Он сжался в кресле, лишь плечи его время от времени вздрагивали.

– Сара мертва, – сказала Тереза в наступившей тишине. – Ее нашли в Casa dйlia strega. Кто-то перерезал ей горло. И собаке тоже.

Романо растерянно посмотрел на мать.

– Не может быть…

– Да, так оно и есть. – Ни печали, ни ужаса по поводу случившегося в ее голосе не было.

– Синьор Симонетти… – начал старший из карабинеров, в душе проклиная этот день, уже принесший множество неприятностей и предвещающий кучу работы в будущем. – Синьор Симонетти, мне очень жаль, но…

Романо перебил его:

– Кто ее нашел? – На его щеках от возбуждения появились красные пятна.

– Один охотник. Охотник из Бучине. Он случайно оказался там, и ему показалось странным, что дверь дома распахнута настежь.

– Но что… – пробормотал Романо. – Я имею в виду, что он там искал? И кто это сделал? Кто мог перерезать горло женщине, которая не сделала ничего плохого ни одной живой душе?

Старший карабинер не помнил, чтобы он когда-либо попадал в такую ситуацию. А допрос вообще не был его сильной стороной. Лучше пусть этим занимается комиссарио, которому поручили вести дело. И тем не менее скрепя сердце он решился перейти в наступление:

– Синьор Симонетти, а где вы были сегодня ночью?

Романо не ответил. Он сел к столу и закрыл лицо руками. Тереза снова отвернулась к окну и посмотрела на улицу. Еще никто ничего не знал. На площади пока что не было ни одного человека.

Карабинеры поняли друг друга с одного взгляда: «Позже, не сейчас».

– Mi displace [5], – пробормотал младший и последовал за своим коллегой, который молча вышел из комнаты.

Еще пару минут Романо сидел не двигаясь, закрыв лицо руками. Потом поднял голову. Его глаза горели. Он встал, и только сейчас до него дошло, что он стоит босой, в одном купальном халате.

– А где Эди? – спросил он мать и провел руками по волосам.

– В кухне. Он вынул всю посуду из буфетов и моет ее. С восьми утра.

Романо кивнул.

– Свари мне крепкий кофе, мать, – попросил он и отправился наверх, чтобы умыться и одеться.

Энцо снова начал кричать.

– Несчастный дурак! – презрительно сказала Тереза и тоже вышла из комнаты, чтобы включить кофеварку в кухне.

Энцо был настолько занят собой и своей болью, что не услышал, что сказала жена.

4

Романо понадобилось всего несколько минут, чтобы почистить зубы, умыться ледяной водой и одеться.

– У тебя хорошо получается, – сказал он своему семнадцатилетнему сыну Эди, который сидел на полу, широко раздвинув ноги, толстый, как Будда, и складывал стопкой блюдца для компота. – Будь молодцом! Бабушка останется здесь, а я скоро вернусь.

Он одним глотком выпил эспрессо, который подала Тереза, кивнул ей в знак благодарности, налил прямо из-под крана стакан воды, выпил его и выскочил из дома.

– Где она? – спросил он карабинеров, которые стояли внизу и на все вопросы соседей давали осторожные уклончивые ответы.

– В доме. Трассологам нужно еще некоторое время. Идемте с нами.

Старший из карабинеров пошел вперед. Романо последовал за ними и сел в полицейский «дефендер». Он чувствовал на себе сверлящие взгляды соседей, когда вымытая до блеска полицейская машина отъезжала от дома.

Примерно через двадцать минут Романо стоял в дверном проеме спальни Casa dйlia strega и смотрел на тело своей жены. Ему не разрешили войти в комнату, чтобы не мешать работе следственной группы. Ему не понравилось, что специалисты-трассологи закрыли ей глаза, ощупали и обследовали все ее тело, заглянули под ее сиреневый халат и тщательно почистили ей ногти, сложив содержимое из-под ногтей в специальные маленькие пластиковые пакетики. Они залезали пальцами ей в рот и исследовали полость рта, вытаскивали ее язык и что-то записывали. Они не давали ей покоя, а Сара не могла защитить себя. Ее кожа была воскового цвета, а там, где не была испачкана кровью, – серой и бледной. Ее закрытые глаза глубоко запали в орбитах, а под ними были черные тени – тени, которых он не замечал, пока она была жива.

Сара… Это имя было воплощением всех его мечтаний, его тоски и его желания. И это было нехорошо – видеть ее сейчас в таком виде. Ему вдруг стало страшно, что он забудет, какой она была.

Берлин, 1987 год – за восемнадцать лет до смерти Сары

5

Это началось восемнадцать лет назад в Берлине. Романо работал тогда в одном итальянском ресторане в Шёнеберге. Всего лишь несколько дней назад он нашел себе небольшую, но достаточно просторную квартиру возле Клейст-парка, откуда мог ходить пешком до пиццерии, не тратя деньги ни на машину, ни на общественный транспорт. Квартира находилась на пятом этаже старого берлинского дома, потертый паркет на полу был весь в выбоинах, лепнина на потолке, перекрашенная и перештукатуренная бесчисленное количество раз, давно потеряла свои очертания, но Романо был счастлив, что нашел это жилье. Он экономил каждый пфенниг, чтобы поскорее вернуться в Италию, в родную деревню, и открыть там собственную тратторию. Для этого он работал по тринадцать-четырнадцать часов в сутки, но и это его не смущало, потому что друзей он не завел, а квартира ему нужна была, собственно, для того, чтобы было где выспаться или написать письма в Италию.

Однако сразу же после вселения он понял, что выспаться в новом жилье будет не так-то просто. В соседней квартире кричал ребенок. С утра до вечера и, конечно же, ночью. Если он не засыпал, измучившись, то обязательно вопил. Либо колотил столовыми ложками в стену или же крышками от кастрюль друг о друга.

Романо любил детей, однако через неделю, когда крик ребенка стал просто оглушительным, он не выдержал и нажал на звонок двери соседней квартиры. Там внезапно наступила тишина.

Дверь открыла молодая светловолосая женщина. Ее яркую красоту не портили даже прищуренные глаза, превратившиеся в узкие щелочки оттого, что в них попал дым от сигареты, торчавшей в уголке рта и уже почти догоревшей. На руках у нее сидел ребенок, которому на вид было года три, и по коротко остриженным волосам цвета льна было невозможно определить, мальчик это или девочка. Глаза у ребенка не были заплаканы, и он, крепко сжав губы, с интересом уставился на Романо.

– Да? – спросила женщина.

– Извините, – запинаясь, пробормотал Романо. – Я сосед. Там. – Он указал на широко открытую дверь своей квартиры. – Ребенок кричит много. Должен работать много. Не могу спать.

– Сожалею, – сказала женщина. – Но тут уж ничего изменить нельзя. Дети всегда кричат.

– Он не болен?

– Нет. Она чувствует себя великолепно. Просто Эльза любит пошуметь. Она от природы такая, вот и все. Приятного вам дня.

Какое-то время она смотрела ему в глаза. Потом закрыла дверь.

Романо стоял в коридоре вне себя от ярости. Значит, это маленькое чудовище – девочка.

В следующие дни абсолютно ничего не изменилось. Неизменный крик продолжался. Романо спрашивал себя, как женщина выдерживает все это. Любой нормальный человек уже через три дня был бы на грани нервного срыва.

Время о времени он слышал, как она ссорилась с мужем. Они кричали друг на друга, а когда скандал прекращался, начинал орать ребенок.

Романо понял, что долго он так не выдержит. Скрепя сердце он пытался приучить себя к мысли, что снова придется искать жилье.

Пока однажды ночью не раздался звонок в дверь его квартиры.

Романо проснулся, вскрикнул от испуга, ничего не соображая, сонно заморгал и посмотрел на часы. Четверть третьего. Он уже решил, что ему почудилось, но тут звонок раздался снова. Долгий и настойчивый. Романо влез в джинсы, валявшиеся на полу рядом с кроватью, натянул футболку, вышел в коридор и посмотрел в дверной глазок.

Перед его дверью стояла женщина из соседней квартиры, но узнал он ее с трудом. У нее были заплывшие глаза, разбитая губа и ссадина на лбу. На руках у нее сидела девочка-крикунья. Маленькое чудовище прислонилось головкой к шеке матери и выглядело так, что, кажется, и воды не замутит.

Романо открыл дверь. Женщина сразу же вошла в квартиру и сказала:

– Спасибо.

Романо открыл дверь в гостиную:

– Здесь.

Она кивнула и уселась с ребенком на кушетку. В комнате были только телевизор, дешевый стереоприемник, так называемый гетто-бластер, и штабель итальянских спортивных газет. Больше ничего. На стене – две фотографии с пейзажами Тосканы. Снимок Пьяцца дель Кампо с высоты птичьего полета и тосканский сельский домик с кипарисом на холме в тумане.

– Меня зовут Сара, – с трудом выговорила она и языком попробовала, не шатаются ли зубы. – А тебя?

– Романо.

Она кивнула.

– Мне нравится твоя квартира. Все выглядит так мирно… По крайней мере, у тебя нет никаких проблем.

Романо лишь пожал плечами.

– Хочешь пить?

– С удовольствием. Что-нибудь алкогольное. Пиво, вино или даже шнапс, если у тебя есть.

Романо ушел в кухню и вернулся с бутылкой вина и двумя бокалами.

– Что случилось?

Он открыл вино и налил. Сара положила Эльзу на кушетку, сняла куртку, укрыла девочку, вытащила из кармана джинсов смятую пачку сигарет и протянула ее Романо.

Романо отрицательно покачал головой. Сара, глубоко и шумно затянувшись, закурила.

– Мой друг [6] там, в квартире. Он музыкант, и обычно с ним можно ладить, но время от времени он словно с цепи срывается.

Романо вспомнил, что часто слышал музыку в соседней квартире. Эту музыку он даже находил приятной, потому что тогда маленькое чудовище щадило свои легкие.

– Возможно, его приступы бешенства связаны еще и с Эльзой, – продолжала Сара. – И такое может быть. Сегодня он пришел домой пьяный в доску. Полностью никакой. Он избил меня. – Она осторожно потрогала свое обезображенное лицо. – Пока он буянил в спальне и резал постель в клочья, я удрала с Эльзой. Он никогда не догадается, что я здесь. Он с тобой незнаком. Да и я тебя, собственно, еще недавно не знала.

Она вымученно улыбнулась.

Романо улыбнулся в ответ, хотя из всего сказанного понял в лучшем случае треть. «Мой друг» он понял, «избил» – тоже. Об остальном смог догадаться.

Он подал Саре бокал с вином.

– Здесь безопасно, – сказал он.

– Я боюсь, – прошептала она, мелкими глотками прихлебывая вино. – Я боюсь показаться ему на глаза. Когда-нибудь он нас убьет. Он теряет над собой контроль сразу. Без предупреждения. И мне приходится думать, как спастись. Ты можешь себе представить, какое это дерьмо?

Романо кивнул. Он понял слова «боюсь», «контроль» и «дерьмо», и ему стало совершенно ясно, что она хотела объяснить.

– Здесь безопасно, – повторил он. – Ты можешь здесь быть так долго, как захочешь. Но когда ребенок кричит, он тебя находит.

Сара стала бледной как смерть.

– Об этом я не подумала.

– Дай ей глоток вина, когда проснется. Затем она спит хорошо. – Он улыбнулся. – Так делают в Италии. И дети все здоровы.

Сара улыбнулась.

– Ты голодная? – спросил Романо.

Сара покачала головой:

– Нет, но я устала как собака. Можно Эльза поспит здесь?

Романо кивнул.

– О'кей. Ты действительно парень что надо. – Она запнулась. – Только я забыла, как тебя зовут.

– Романо.

– Ты хороший парень, Романо.

Сара встала и отправилась в спальню. Не прошло и пяти секунд, как она сняла с себя обувь, джинсы, футболку, трусики и голая, в чем мать родила, исчезла под одеялом. Романо нерешительно стоял в дверях, не зная, что делать.

– Иди сюда! – позвала она и от души зевнула. – Или ты всю ночь собираешься простоять там?

Романо отрицательно покачал головой, словно школьник, которого поймали за списыванием задачи, но который, тем не менее, все упорно отрицает. Он медленно подошел к постели, разделся и нырнул под одеяло.

– Доброй ночи, – сказал он и повернулся к Саре спиной, давая понять, что у него нет никакого злого умысла.

Сара прижалась к его спине, обняла его и уткнулась лицом в его затылок.

– Теперь все в порядке, – прошептала она и через секунду уснула.

Романо за всю ночь так и не решился сделать ни единого движения.

Сара и Романо проснулись почти одновременно, когда из гетто-бластера оглушительно загремело «In the army now» группы «Статус Кво». Эльза, которая играла с кнопками радиоприемника, сама испугалась этого «музыкального взрыва», да так, что тут же начала вопить. Сара моментально очутилась возле дочери, выключила приемник и обняла ее. Эльза отбивалась изо всех сил, и Сара позвала Романо на помощь.

Романо к этому времени уже оделся, и ему удалось успокоить Эльзу, пока Сара поспешно влезала в свою одежду.

– Десять минут, – сказала она. – Если после этого крика он не появится здесь, я могу зайти в квартиру. Значит, его там уже нет.

– А где он может быть?

– У друзей, у знакомых, у своего дилера – если бы я знала! Я никогда не интересовалась этими типами. Проблема в том, что Фрэнки сейчас просто не может быть один. Ему легче провести ночь у стойки какой-нибудь мрачной забегаловки на углу, чем оказаться одному в постели в квартире, где, кроме него, никого нет.

– Хочешь кофе? Я приготовлю эспрессо!

– Нет, спасибо.

Сара уже была в ванной. Она умылась, жадно выпила несколько глотков холодной воды из-под крана и причесалась щеткой Романо.

– Ты знаешь, в принципе Фрэнки – несчастный неудачник. Но мне все это уже осточертело. Я уйду от него. И лучше сегодня, чем завтра.

– Lentamente [7]. Я работаю, ты – здесь. Нет проблем.

Он дал ей визитку пиццерии, где его можно было найти почти постоянно.

Сара засунула визитку в задний карман джинсов.

– Очень мило с твоей стороны. Спасибо. Я появлюсь, точно.

Она взяла Эльзу за руку и потащила ее за собой.

Романо слышал, как она отпирала свою квартиру. Когда за ней захлопнулась дверь, он вдруг почувствовал невыносимое одиночество.

В этот момент он понял, что покоя ему больше не будет. Что Сара уже никогда не исчезнет из его мыслей и снов. И он впервые увидел, какая у него голая и пустая квартира, что в ней нет ничего лично его, ничего, что говорило бы о его жизни. Он жил не в квартире, а в пристанище, и ему очень захотелось показать ей, как он жил в Италии. В старинном доме на окраине средневекового городка, в саду которого разрослись оливковые деревья, кусты лаванды и заросли шалфея и где круглый год пахнет розмарином.

Он стоял у окна и смотрел на улицу, по которой сновали машины, наблюдал, как водители ссорились из-за мест на автостоянке, и про себя отмечал, что на противоположной стороне улицы каждые тридцать секунд кто-то входил в банк. И он не знал, что хуже: его тоска по родине или тот факт, что он влюбился в свою соседку, которая, наверное, никогда больше не придет к нему и не будет спать у него.

Романо снова лег в постель – лишь для того, чтобы положить голову на подушку, где, может быть, сохранился хоть след ее запаха.

6

Сара облегченно вздохнула. Действительно, в квартире никого не было. Фрэнки исчез.

Она сварила какао для Эльзы, сделала ей бутерброды с «Нутеллой» и включила телевизор. Там как раз показывали мультфильм «Викки и сильные мужчины», который нравился девочке. Она с аппетитом ела, смотрела как завороженная в телевизор и на пару минут притихла.

Сара быстро нанесла на свое распухшее лицо чуть-чуть косметики и принялась бегом укладываться. Самые необходимые вещи девочки поместились в два чемодана. Закончив собираться, она подошла к Эльзе, сказала «Все, конец», забрала у нее пульт и выключила телевизор. Эльза моментально начала кричать. Она со временем научилась вопить с силой, которую никто бы не заподозрил в таком маленьком теле.

– Заткнись и надень туфли! – прошипела Сара. – Мы поедем к бабушке и дедушке.

Она злилась на Фрэнки и срывала свое раздражение на Эльзе. Она сама это понимала, но ничего не могла изменить. В какой-то момент в ней заговорила совесть, но когда Эльза не отреагировала на ее слова, продолжая тупо вопить, она сочла свою ярость вполне обоснованной. Сара подошла, подняла девочку с пола и от души влепила ей звонкую пощечину. Эльза на какой-то момент прекратила и орать, и дышать, с ужасом посмотрела на мать и начала все снова. Только еще пронзительнее, тоньше и громче, чем раньше.

«Я больше не выдержу этого, – подумала Сара, – я сойду с ума! Я больше не в состоянии терпеть этого ребенка. Когда-нибудь я убью ее».

Она принесла туфли Эльзы, обула ее, прижав синие застежки-липучки так сильно, как только могла, запихнула ее маленькие ручки в курточку, пытаясь не слышать ее крика, что, однако, было невозможно. Лицо Сары покраснело и было таким же, как и у Эльзы. Эльза, к тому же, еще и отбивалась ногами. Саре очень хотелось схватить дочку за волосы и трясти до тех пор, пока она не прекратит вопить.

Она влезла в свою джинсовую куртку, держа орущего ребенка одной рукой, другой повесила на плечо сумку, схватила связку ключей и поволокла Эльзу, которая не соглашалась сделать и шага, из квартиры.

Ее красный «фольксваген» стоял в нескольких шагах от дома. Сара проволокла Эльзу, как мешок, по брусчатке, открыла дверцу машины и засунула ребенка на заднее сиденье. Лишь ценой невероятных усилий ей удалось пристегнуть дочь ремнем безопасности, поскольку Эльза протестовала против всего, что бы с ней ни делали. Сара оставила ее в машине и еще раз вернулась в дом, чтобы забрать чемоданы.

Когда машина тронулась с места, Эльза, как всегда, в знак протеста подняла крик, но Саре было все равно. Она уже привыкла водить машину в таком шуме.

С рождения Эльза была ужасным ребенком, а когда подросла, то стала еще более невыносимой, сильно осложняя жизнь Сары и Фрэнки. Маленькой она вопила, когда пачкала пеленки или хотела есть, а теперь орала просто со скуки. В те редкие моменты, когда она чему-то радовалась, Эльза визжала так пронзительно, что закладывало уши. Но чаще она вопила от злости, если ей что-то не нравилось. А не нравилось ей почти все и почти постоянно. Когда она чуть подросла, то начала подкреплять свой яростный вой шумными знаками протеста, изо всей силы лупя погремушками по кроватке. Позже она стала колотить ложками и вилками по столу, а любым предметом, попавшим ей в руки, била по дверям, шкафам или по полу, причем до тех пор, пока этот предмет не капитулировал и не рассыпался на тысячу частей. Она пыталась еще топать своими маленькими ножками, но это не возымело успеха, поскольку Сара пускала ее бегать по квартире только в одних носках.

Она пищала от удовольствия, когда звонил телефон, и орала от злости, когда Сара снимала трубку и прекрасный громкий, пронзительный звонок умолкал. Она очень быстро обнаружила на телевизоре ручку, с помощью которой можно было регулировать звук, и как только Сара теряла бдительность, тут же прибавляла громкость до оглушающей силы, так что телевизор чуть ли не вибрировал.

Сара сходила с ней к врачу-отиатру, поскольку подозревала, что дочь плохо слышит, но со слухом у Эльзы было все в порядке. Врачи называли это гиперактивностью, об агрессивности в таком возрасте они пока что не хотели говорить.

Сара была в отчаянии. Она не знала, что делать с этим ребенком, и была на грани нервного срыва. Ее все чаще терзали острые приступы головной боли. Тогда она лежала в своей комнате и слушала ужасный злобный крик, который мог продолжаться часами. Даже когда она закрывала все двери, спрятаться от этих воплей было невозможно, они проникали в самый отдаленный утолок квартиры. Сара впадала в депрессию и уже подумывала, не проглотить ли несколько пачек таблеток, только бы избавиться от всего этого ужаса.

– Надо связать ее, засунуть кляп в рот и выставить на пару часов на балкон, – сказал как-то Фрэнки. – Тогда у нас наступит покой.

В ответ Сара с ужасом посмотрела на него, потому что не знала, говорит он всерьез или шутит…

Начался моросящий дождь. Сара включила стеклоочистители, но они только размазывали грязь по стеклу. Она тихо ругнулась и поехала по Клай-аллее вниз, в направлении Целендорфа, где жили ее родители. Сразу же после Розенекка Эльза наконец перестала реветь, но зато теперь без остановки лупила дорожной картой по стеклу машины.

– Прекрати! – взмолилась Сара. – Неужели ты не можешь хотя бы секунду посидеть спокойно?

Но ритмичные удары продолжались. Собственно, Эльза никогда не отвечала, когда ее о чем-то спрашивали, никогда не выполняла того, чего от нее добивались, лишь ухмылялась и тупо продолжала делать то, что ей в тот момент взбрело в голову и что всегда было связано с шумом и грохотом. Отбирать предметы, которые она при этом использовала, было без толку, а дать ей затрещину – еще хуже, потому что это становилось поводом для крика, который мог длиться часами. «У нее, должно быть, легкие, как у лошади», – думала Сара.

Она свернула в узкую улицу среди жилых домов, в конце которой в ухоженном особняке жили ее родители – с геранями перед окнами и с английским газоном, посреди которого была установлена пестрая голландская мельница высотой в восемьдесят сантиметров.

Эльза заорала, когда машина остановилась перед домом. Сара вышла из машины, захлопнула дверь и сделала пару шагов к забору, ограждавшему сад. Когда она нажала на кнопку звонка, на втором этаже открылось окно и оттуда выглянула ее мать.

– Сара, – сказала она, – это ты? Заходи!

Сара, держа Эльзу за руку, вошла в гостиную, обняла отца, одетого в легкий домашний халат, и уселась на диван напротив родителей.

– Боже мой, – сказала мать, – я только сейчас увидела… Что с твоим лицом?

– Это все милый Фрэнки, – раздраженно ответила Сара. – У него опять снесло крышу.

Регина кивнула. И эта тема для нее была уже закрыта.

– Ты хочешь что-нибудь скушать, моя сладенькая? – спросила она внучку.

Эльза отрицательно покачала головой и уставилась на свои кулаки. Сара почувствовала легкую панику, потому что спокойствие Эльзы предвещало опасность. Если такое состояние продолжалось более получаса, то чаще всего за ним следовал взрыв бешенства.

Регина подскочила и помчалась в кухню.

– Она ничего не хочет, мама! – крикнула Сара ей вслед. – Она же покачала головой. Не надо ее кормить!

– У любимой бабушки всегда найдется что-нибудь для своей душеньки! – пропела Регина из кухни, и Сара вздохнула.

– Ну, что нового? – спросил Герберт, набивая трубку табаком. – Ты, конечно, приехала не без причины. Это как-то связано с Фрэнки? Я имею в виду… – Он прокашлялся. – Это имеет какое-то отношение к твоему лицу?

– Да, имеет.

Сара потерла лоб, раздумывая, с чего бы лучше начать. В эту минуту из кухни вышла Регина с чашкой для компота, где в сиропе плавали кусочки абрикосов, и поставила ее перед Эльзой.

– Это тебе, воробушек. Приятного аппетита!

А потом все произошло очень быстро. Эльза схватила чашку и изо всех сил швырнула ее через себя. Чашка попала в висевший на стене ценный оттиск литографии, изображавшей битву под Ватерлоо. Стеклянное обрамление разбилось, осколки посыпались на ковровое покрытие пола, а абрикосы вместе со сладким липким сиропом поползли по светлому узору обоев вниз.

– Что ты делаешь? – закричала Сара и дала Эльзе подзатыльник, чем вызвала обычный рев.

– Это все из-за тебя! – заорал Герберт и зло уставился на жену. – Чего ты лезешь со своим дурацким компотом? Ребенок же ничего не хотел!

– Значит, это я виновата? – возмутилась Регина и побежала в кухню за тряпкой, чтобы хоть как-то уменьшить ущерб, нанесенный обоям.

– А кто же еще? – ответил Герберт и зажег свою трубку.

Когда Регина вернулась с тряпкой в руках, она плакала.

– О'кей, тогда не будем затягивать. Мама, пожалуйста, сядь на минуту. Оставь компот в покое. Потом все уберем. – Сара пыталась говорить спокойно и как-то заглушить рев Эльзы.

Регина вытерла покрасневшие от слез глаза, бросила на мужа исполненный ненависти взгляд и села.

Сара сглотнула комок в горле. Хуже и быть не могло. В принципе, это был идиотизм – сейчас, в такой ситуации пытаться как-то сформулировать свою просьбу. И все же она это сделала.

– Мне и правда очень жаль, – сказала Сара. – Я хочу попросить вас взять Эльзу на пару дней к себе. Я ухожу от Фрэнки… Собственно, я сегодня уже забрала вещи. Мне нужно найти новую квартиру, переехать, сделать ремонт и все такое. Я не смогу этого сделать, если Эльза целый день будет со мной.

– Силы небесные! – сказала Регина, и ее лицо стало таким испуганным, как будто это ее бросил муж. – Что это тебе в голову взбрело?

– Ты же сама знаешь, – раздраженно ответила Сара. – Я тебе рассказывала тысячу раз. Вчера он опять избил меня. Все, с меня хватит. Я больше не выдержу.

Регина в ужасе закрыла рот рукой.

– Фрэнки, Фрэнки… – тихо пробормотала она. – О боже, как жалко!

– Эльза не может остаться здесь, – сказал отец Сары тихо, но очень решительно. – Я тоже кое-что не могу выдержать. Например, крики Эльзы. Они выводят меня из себя. И я становлюсь агрессивным. Мне уже не двадцать лет, и я не знаю, что с этим делать. Мне нужен покой.

– Ну что ты, Герберт! – снова возмутилась Регина. – Что ты такое говоришь? В конце концов, Эльза – твоя внучка, и если нашей дочери нужна помощь, то не вопрос, мы готовы помочь! – Она повернулась к Саре: – Конечно, ты можешь оставить Эльзу у нас. На столько, на сколько понадобится. И как по мне, то сразу, если хочешь.

Эльза все еще орала.

– Без меня! – заорал теперь уже и Герберт. – Если этот ребенок останется, я выселюсь отсюда. Эти вопли невыносимы, и никто не может требовать, чтобы я их терпел. В своем собственном доме!

Регина успокаивающе махнула Саре рукой, словно говоря: «Оставь его, не воспринимай всерьез. Когда он успокоится, то не будет возражать. В конце концов, он всегда делает то, чего хочу я».

Но Сара была настроена скептически. Она уже не знала, что ей теперь делать. Стоит ли оставлять Эльзу здесь или лучше не надо?

Регина встала и пошла в кухню.

– Принеси бутылку воды! – крикнул ей вслед Герберт.

Регина вернулась с бутылкой воды и двумя столовыми ложками, которые немедленно сунула Эльзе. Та прекратила кричать, но сразу же принялась лупить ложками по столу.

Герберт открыл воду и налил себе в стакан.

– Фрэнки, в принципе, хороший парень. У него, наверное, сейчас просто какие-то проблемы.

– Как прекрасно, что вы так спокойно можете говорить об этом! – Сара была на грани отчаяния.

Регина тут же присоединилась к мнению Герберта.

– Деточка, – сказала она, – не надо торопиться. Я не знаю, что случилось, но ссоры происходят сплошь и рядом. Такое бывает в самых лучших семьях, как принято говорить. Ты не должна воспринимать это слишком серьезно, и, прежде всего, не надо чрезмерно реагировать. Подумай хорошенько, действительно ли ты хочешь бросить Фрэнки. В конце концов, он отец Эльзы!

Сару охватила ярость.

– Посмотри, на кого я похожа! Это что – чрезмерная реакция, если я говорю, что хочу уйти от типа, который меня избивает?

Она села рядом с дочкой, обняла ее за плечи и придержала барабанящие по столу руки. Эльза с быстротой молнии нагнула голову и укусила мать за руку. Сара отшатнулась и принялась тереть укушенное место. Молочные зубы Эльзы оставили кровавый отпечаток на тыльной стороне ее руки. Эльза продолжала барабанить ложками по столу. Сара заметила, что родители внимательно наблюдают за ней. Ей стало стыдно, и она быстро сказала:

– Только на пару дней. Пожалуйста! Я точно скоро найду новую квартиру.

Герберт встал и большими шагами начал ходить по комнате, что страшно раздражало Сару.

– Ладно. Оставляй Эльзу здесь. На две недели. Но ни днем больше.

– Спасибо, папа.

– Что ты собираешься делать? – спросил Герберт.

– Не знаю, папа. Просто хочу попробовать начать все сначала. – Сара заплетала косички из бахромы скатерти.

– Мне нечего сказать на это, – заявила мать Сары.

– Оно и лучше. – Герберт внимательно рассматривал ногти на руках, тщательно отодвигая кожу с каждого на миллиметр назад, и это тоже действовало Саре на нервы.

Слава богу, Эльза опять начала барабанить ложками по столу. Странным образом этот убийственный грохот разрядил ситуацию.

Герберт взял пульт дистанционного управления и включил телевизор.

– Я хочу есть. Ты приготовишь что-нибудь?

– Конечно. – Регина моментально вскочила на ноги. – Ты поешь с нами, Сара?

– Нет, спасибо. – Сара тоже встала. – Я поеду домой. Надо еще упаковать вещи.

Она едва прикоснулась к щеке барабанящей ложками Эльзы, поцеловала ее, помахала рукой родителям, пропела «Спасибо за все!» и покинула дом.

На обратном пути на нее навалилась неописуемая тоска. Она сбросила скорость и ехала, вспоминая ночь на Балтийском море, пять лет назад, которая перевернула всю ее жизнь. Тогда она тоже уверенно, как лунатик, сделала все не так, как надо. Наверное, решение уйти от Фрэнки было первым правильным решением в ее жизни.

Балтийское море, 1983 год – за двадцать два года до смерти Сары

7

Поезд остановился, двери открылись, и Сара протиснулась с чемоданом и сумками из купе. В этот момент прозвучал характерный приветственный клич Катрин, что-то среднее между йодлем и криком радости, который разнесся по всей платформе. Через пару секунд она подбежала, бросилась на Сару, обняла ее и начала целовать как сумасшедшая.

– Сладкая моя! – кричала она. – Ты здесь, ты действительно приехала! Я просто не могу поверить!

Катрин была маленького роста толстенькой особой с великолепным, пропорционально сложенным телом, просто в ней было лишних килограммов пятнадцать. И тем не менее она шла по жизни с уверенностью королевы красоты.

– Мужчины вообще не замечают, толстая ты или худая, – как-то сказала она Саре, заказывая себе огромную порцию мороженого. – Главное, ты должна уметь терпеть себя сама, и тогда они будут считать тебя неотразимой!

Летом она любила носить короткие узкие брючки или вызывающие мини-юбки, а к ним – лучше всего туфли на платформе и носки разного цвета, а задницей она виляла, как Мэрилин Монро. Она еще несколько лет назад махнула рукой на то, чтобы после стирки выбирать пару одинаковых носков. Поэтому один из ящиков ее шкафа был доверху забит носками различных цветов и узоров, которые она комбинировала в зависимости от настроения и желания. Точно также без всякой меры она увешивала себя цепочками, кольцами, браслетами, серьгами, и если даже она молчала, то уже по звону украшений было слышно, что она где-то вблизи.

– Что ты сделала со своими волосами? – спросила в ужасе Сара. Она привыкла, что Катрин каждую неделю меняет цвет прически, но таких ярких, оранжевых волос она у нее еще не видала.

– Я малость поэкспериментировала, – засмеялась Катрин, – и опять чуть-чуть не получилось. Но я считаю, что это умопомрачительно сексуально! Фрэнки это не мешает, а это самое главное. Фрэнки – такой милый парень, скажу тебе, настоящее сокровище! Да ты с ним познакомишься. Он целый день занимается музыкой и сочиняет новые мелодии. Знаешь, я так втюрилась в него, просто сил нет! Но ты тоже классно выглядишь, дорогая! И ты такая худая! – Она снова засмеялась. – Идем! Я такая голодная, что съела бы ведро спагетти!

И она, схватив чемодан Сары, потащила его к лестнице. Сара чуть ли не бежала рядом с ней, держа в руке сумку, в которую упаковала маленькую одноместную палатку.

– А твой друг не против, что я пару дней буду надоедать вам? – спросила она.

Катрин остановилась.

– Без понятия! Я его не спрашивала. Кто задает глупые вопросы, тот получает идиотские ответы. Наверное, ему это понравится, потому что он намекал, что тогда ему реже придется мыть посуду. – Она засмеялась. – Не беспокойся, дорогая!

Сара уже не могла вспомнить, когда Катрин в последний раз называла ее по имени, наверное, это было много лет назад. Наверное, она уже его и забыла.

Неделю назад Катрин позвонила Саре.

– Сокровище, – сказала она, – мы сейчас как раз живем в палатке на берегу Балтийского моря. Об этом можно только мечтать, скажу я тебе. Ты не хочешь приехать на пару дней к нам? Знаешь, я очень по тебе соскучилась, сладкая моя. Фрэнки, я уверена, это тоже понравится.

Сара раздумывала недолго. У нее не было никаких планов на отпуск, а в Берлине ей уже медленно, но верно потолок начинал давить на голову. Если быть честной, ей тоже не хватало Катрин. Они еще с седьмого класса были лучшими подругами и никогда не расставались больше чем на пару дней. Они встречались несколько раз в неделю, звонили друг другу два-три раза в день, и ни одна не могла представить себя без другой.

И Сара купила себе билет на поезд, упаковала вещи и поехала.

Фрэнки и Катрин отвоевали под свою палатку очень удобное место, на которое зарились многие, – на краю площадки для кемпинга, откуда открывался прекрасный вид на луга и поля. На горизонте виднелась серая полоска моря.

– Великолепно, – сказала Сара с восторгом, – но где мне поставить палатку? Вас же заставили со всех сторон!

Слева рядом с палаткой Фрэнки и Катрин рос толстый дуб, который давал тень и защищал от ветра, а перед ним был забор, за которым пара пенсионеров поставила свой прицеп. Справа от палатки была припаркована машина Фрэнки.

– Глупый вопрос, – сказала Катрин. – Ты, конечно же, будешь спать у нас в палатке. Это само собой разумеется.

Сара положила свои вещи, Катрин вскипятила на газовой горелке воду для спагетти, а Фрэнки нарезал чеснок для томатного соуса. До сих пор он, кроме пары приветственных фраз, не сказал ни слова.

Сара пригляделась к нему.

У него были черные волосы до плеч, такие тонкие, что, казалось, они обрамляют лицо, словно вуаль, и худощавое тело. Когда он на миг прекратил резать чеснок и поднял глаза, всматриваясь вдаль, Сара заметила легкий серебристый взгляд, который ей показался неотразимым и каким-то таинственным. «Он прекрасен, – подумала она, – великолепен, совершенен… Какого парня отхватила Катрин!»

– Катрин говорила, ты пишешь музыку? – спросила Сара.

– Хм… – Фрэнки даже не посмотрел на нее. Его отстраненность была уже почти невежливой.

– И что ты пишешь?

– А, так… Все, что угодно.

– За машиной стоит таз с холодной водой, а в нем пара бутылок вина. Открой одну в честь праздника, – сказала Катрин, почувствовав, что разговор между Сарой и Фрэнки совсем забуксовал.

Сара встала и пошла к машине. Она точно знала, что Фрэнки смотрит ей вслед. Его взгляд в буквальном смысле слова жег ей спину, она даже споткнулась о корень дерева.

Когда она разлила вино в три пластиковых стаканчика, Фрэнки наклонился и поцеловал Катрин в губы. После этого ему удалось, по-прежнему не глядя на Сару, поприветствовать ее, подняв свой стаканчик.

«Что с ним такое? – подумала Сара. – Он что, боится меня?»

Ситуация начинала ее раздражать.

Когда чеснок был нарезан, Фрэнки с гитарой отправился под дуб.

Катрин расслабленно сидела, скрестив ноги, перед пропановой газовой плитой, добавляя в томатный соус пряности.

– Как он тебе? Нравится? – спросила она шепотом, что было совершенно бессмысленно, поскольку Фрэнки был занят только собой и даже не пытался уловить хоть что-то из их разговора.

– Очень. Я понимаю, почему ты в него втюрилась.

– Я не втюрилась, – ответила Катрин и мечтательно вздохнула. – Я люблю его. Я больше ни о чем не могу думать и благодарю Создателя за каждую секунду, когда он со мной.

– И долго вы еще собираетесь здесь жить?

Катрин пожала плечами.

– Четыре недели… Шесть недель… Пока не закончатся деньги или не начнется семестр. Бесконечное божественное время! О чем еще можно мечтать? А потом мы собираемся добраться до островов… Или, может быть, нам захочется на ту сторону моря, в Швецию. Там мы поставим себе деревянную хижину и никогда больше не вернемся сюда…

Она рассмеялась так громко, что Фрэнки удивленно уставился на них.

Катрин обняла Сару и поцеловала ее в щеку.

– Нет, я так не смогу! Я была бы слишком далеко от тебя.

Сара ответила на ее объятия и, прижимая подругу к себе, украдкой посмотрела на Фрэнки, полностью погруженного в игру на гитаре. И вдруг ей в голову пришла мысль, что, наверное, самое лучшее для нее – уехать сейчас же, в этот же вечер.

Спагетти с пикантной приправой и чесночным томатным соусом были просто мечтой. Катрин проглотила три полные тарелки, и настроение у нее заметно улучшилось. Фрэнки же, наоборот, тыкал вилкой в свои спагетти без всякой охоты и не съел даже половину порции.

После еды Сара и Катрин вымыли посуду. Потом они отправились на прогулку, а Фрэнки в это время дремал на надувном матрасе перед палаткой.

От кемпинга к морю вела тропинка длиной приблизительно с километр, которая проходила через поля и луга прямо к пляжу. Когда они вышли к морю, солнце как раз садилось за горизонт, простирая последние оранжевые лучи над водой.

– Классно! Вид – с ума сойти! – сказала Катрин, сорвала с себя одежду и голая прыгнула в море.

Громко отфыркиваясь, она проплыла кролем метров двадцать, развернулась, поплыла назад, вышла из воды, температура которой была не больше семнадцати градусов, вытерлась футболкой и снова оделась.

– У меня впервые такое чувство, что я живу по-настоящему, – сияя, сказала она, переводя дух. – Ты можешь себе это представить, дорогая? Ведь мне уже скоро двадцать лет!

«Я желаю ей огромного счастья с Фрэнки», – подумала Сара и твердо решила, что завтра же как можно раньше уедет в Берлин.

Когда Сара и Катрин вернулись к палатке, Фрэнки сидел под дубом и курил марихуану. Он улыбался, но был не в состоянии контролировать свои глаза. Они у него буквально вращались и периодически закатывались под лоб.

Сара и Катрин зажгли факел, и при его свете пили красное вино и разговаривали. В половине двенадцатого они набрали воды из двадцатилитровой канистры, стоявшей за машиной, почистили зубы, сбегали в кукурузу и подготовили палатку на ночь. Фрэнки молча смотрел на них, задирая голову, чтобы выпустить дым.

Они залезли в палатку, а Фрэнки сидел под дубом и молча курил.

Около трех часов утра Сара проснулась. Катрин спала глубоко и крепко, тихонько посвистывая. Место возле нее по-прежнему было пустым. Сара выбралась из палатки, чтобы посмотреть, где Фрэнки.

Он сидел, прислонившись к дереву и закрыв глаза. Саре было холодно. Она взяла одеяло из палатки, завернулась в него и села рядом. Оказалось, что Фрэнки не спит. Он смотрел на нее.

– Что случилось? – спросила она. – Ты что, собираешься всю ночь сидеть здесь?

– Может быть, да. А может, нет.

– Неужели ты не устал?

– Еще нет. – Он протянул ей бутылку пива. – Хочешь глоток?

Сара кивнула и выпила. Когда она протянула Фрэнки бутылку, он взял ее за руку.

– Пойдем к морю!

От его прикосновения Сару будто током пронзило. А сердце ее забилось так, словно готово было выскочить из груди. Накинув одеяло на плечи, она пошла по темной тропинке вслед за Фрэнки.

И теперь, спустя много лет, Сара не раз думала, кто же в ту ночь начал первым. Может, виной всему была рука, которую она положила ему на плечи, когда ее сандалии утонули в песке. А может, его взгляд – то, как он смотрел на нее, стоя на берегу. Или решимость, с которой он притянул ее к себе и обнял. Как бы то ни было, она страстно ответила на его поцелуй. И ответила так, что в конце концов они вместе упали на песок.

– Я так и знала… – простонала Сара. – Поэтому ты весь день не мог смотреть на меня.

Катрин проснулась, потому что у нее зачесалась левая щиколотка. Она осторожно повернулась, чтобы никого не побеспокоить, и увидела, что палатка пуста. Ничего не поняв, она включила карманный фонарик и посмотрела на часы. Чуть больше половины четвертого. Только через два часа наступит рассвет. Она выбралась из палатки. Ни следа Фрэнки и Сары.

– Эй! – тихонько позвала она. – Где вы, мои сладенькие?

Ей никто не ответил. Дурное предчувствие превратилось в страх, и Катрин, прихватив фонарик, отправилась к морю.

Прибой с тихим шорохом бился о песок, мутная луна заливала пляж серым холодным светом. Безлюдная местность казалась призрачной, но совсем уж нереальными выглядели два обнаженных тела. До Катрин, которая остановилась на песчаном холме, доносились их стоны.

Сара и Фрэнки чувствовали себя свободными, словно были одни в целом свете. В этот час весь мир принадлежал им, и они даже не подумали о том, чтобы где-то укрыться.

У Катрин подкосились ноги, и она упала на колени. Несколько минут она не могла сдвинуться с места и словно загипнотизированная смотрела на то, что происходило на берегу.

Когда взошло солнце и Фрэнки с Сарой вернулись, она уже упаковала свои вещи.

– Я все видела. И не хочу ничего слышать, – сказала она.

– Проклятье! – прорычал Фрэнки и от ярости изо всех сил ударил по дубу, поранив ногу.

Сара хотела что-то сказать, но не могла. Словно сквозь плотный туман, она слышала звуки просыпающегося кемпинга: где-то плакал ребенок, хлопала дверь жилого вагончика-прицепа, гремела посуда, из пока еще закрытых палаток доносились приглушенные голоса, вдали слышались звуки радио. Она была не в состоянии обнять подругу и объяснить ей, что случилось. Она была не в состоянии просить у нее прощения. Она просто стояла и хотела, чтобы земля разверзлась и поглотила ее.

– О'кей, Фрэнки, – сказала Катрин, и голос у нее был мягким, как бархат, и более глубоким, чем обычно, – я ошиблась в тебе, вот и все. Никогда больше не попадайся мне на глаза.

Она обернулась к Саре и долго смотрела на нее.

– Жаль, – сказала она, – жаль нас.

Еще никогда Сара не видела столько печали и разочарования в глазах подруги.

Катрин схватила дорожную сумку. Ни Сара, ни Фрэнки не просили у нее прощения. Они не сказали ей «останься». Они не сказали вообще ничего, просто смотрели ей вслед – не двигаясь, молча, пока она не исчезла между палатками и жилыми вагончиками.

8

Уже полтора года Фрэнки жил в четырехкомнатной квартире в старом доме в Шёнеберге, рядом с парком Клейста. Фрэнки и его брат унаследовали квартиру своей тетки Ольги. Она была незамужней одинокой дамой лет пятидесяти, которая никогда не выходила из дому не накрасившись, сходила с ума от «Битлз», преподавала английский язык ученикам профтехучилища и однажды воскресным утром перерезала себе вены, слушая поставленную на бесконечный повтор песню «Yesterday». Фрэнки и его брат Уве после смерти Ольги отремонтировали квартиру, содрали со стен тяжелые матерчатые обои с золотым орнаментом и пристроили дешевую, но новую – с иголочки – кухню. С балкона открывался прекрасный вид на парк.

Три месяца назад на университетском празднике Уве влюбился в девушку из Новой Зеландии, у которой была годичная стипендия в Германии, и последовал за ней на ее родину. Он изучал машиностроение, но бросил учебу и теперь хотел испытать себя в разведении рыбы.

С тех пор Фрэнки жил один на ста пятидесяти двух квадратных метрах в четырех комнатах. На счастье, у него были терпеливые соседи, которых целыми днями не было дома и которые вечерами терпеливо сносили его многочасовую игру на рояле. Собственно, все было идеально, вот только денег катастрофически не хватало.

– Если ты не против, я буду жить у тебя, – сказала Сара. – Я все равно даже представить не могу, что выдержу разлуку с тобой больше чем двенадцать часов.

Спустя два месяца Сара отказалась от своей квартиры в Кройцберге и переселилась к Фрэнки. Места для двоих было более чем достаточно, а у Фрэнки больше не было проблем с оплатой. Того, что могла доплатить Сара, хватало на квартиру. Хотя у Фрэнки было мало времени и он с утра до вечера сидел либо за книгами, либо за роялем, чтобы подготовиться к экзаменам, Сара все равно была счастлива. Она наслаждалась тем, что сидела в своей комнате, изучала «Симплициссимус» для курса германистики и слушала через закрытую дверь музыку Фрэнки. Рояль был его единственной ценной и горячо любимой собственностью, которую он холил и лелеял, и на его гладкой, как зеркало, поверхности нельзя было найти ни пылинки.

В последнюю неделю перед экзаменом в консерватории Фрэнки не скрутил ни одной самокрутки с травкой и не выпил ни бутылки пива. Он работал практически круглосуточно, делая лишь короткие перерывы на сон и на кофе, и эти перерывы никогда не превышали трех-четырех часов.

– Ты подрываешь свое здоровье, – озабоченно сказала Сара, массируя ему затекшую спину.

Фрэнки лишь улыбнулся.

– Ты еще не знаешь, как это бывает, когда я по-настоящему убиваю себя.

Сара не обратила внимания на его слова. Она хотела только одного: чтобы экзамен состоялся как можно скорее и Фрэнки смог наконец выспаться как следует.

В день экзамена Фрэнки напоминал сверхнервное привидение. Он встал в семь утра, принял душ и выпил несколько чашек черного кофе. Он двигался по комнате, как лунатик, и Сара не могла представить, как он сможет написать хоть одно осмысленное предложение или без ошибок сыграть свои композиции, которые она считала великолепными и даже была растрогана до слез, когда он исполнял их.

– Скажешь, если какой-то пассаж тебе не понравится, – требовал он все чаще и чаще. А ей нравилось все. У нее начинало чаще биться сердце, когда он играл, и даже волоски на руках и ногах вставали дыбом… При этом она не отличала его произведения одно от другого, не говоря уже об отдельных пассажах.

В то утро он ничего не ел, только сидел за роялем, время от времени проигрывая какой-нибудь аккорд, задумываясь над ним на одну-две минуты, словно пытаясь глубоко запечатлеть этот звук в своем мозгу. Она спрашивала себя, почему он не делал этого раньше, но ничего не говорила. В половину девятого он прекратил это занятие, взял свои бумаги, папку, набитую нотными тетрадями, куртку и собрался уходить. Она на прощание крепко обняла его и символически плюнула на счастье через его левое плечо. Он устало улыбнулся и исчез. В половину шестого Фрэнки пришел домой. По тому, как поворачивался ключ в замке, она поняла, что он выдержал экзамен. Он бросился к ней, обнял, поднял на руки и закружился по комнате.

– Детские игрушки, – сказал он вне себя от счастья. – Если бы я знал, то не изводил бы себя так. Давай пойдем куда-нибудь, это надо отпраздновать.

Они засели в маленьком ресторанчике «Вельтлатерне», съели два огромных бифштекса с кровью с жареной картошкой и салатом, а к ним выпили две бутылки вина. Сара так устала, что с трудом поднялась по лестнице. Фрэнки почти донес ее на руках до кровати, где она моментально уснула. Сам он засел в своей комнате и выкурил три сигареты с травкой подряд, так что вскоре уже не мог отличать, где пол, а где потолок, упал под рояль и уснул.

Фрэнки занялся поиском работы. Первым, что ему предложили, было место органиста в церкви Святой Агнессы, но работать там у него не было никакого желания. Ему не хотелось по воскресеньям вставать бог знает в какую рань, чтобы в восемь утра уже сидеть в холодной церкви и играть церковные песни для кучки старых женщин. Проводившиеся время от времени органные концерты были бесплатными, а как пианист он еще не сделал себе имени.

Сара предложила ему попытаться поработать пианистом в баре гостиницы, но Фрэнки отказался. Каждый вечер играть «журчащую музыку», на которую никто не обращает внимания и которую никто по-настоящему не слушает, – нет, не для этого он получал высшее образование.

Итак, он оставался дома, часами сидел за роялем и без перерыва сочинял музыку. Горы листов заполнялись нотами, а Фрэнки неутомимо работал, хотя у него не было ни малейшего шанса продать хотя бы пару своих композиций.

Иногда он сочинял музыку ночами напролет. Когда Сара на следующее утро приходила в комнату, он чаще всего лежал головой на клавишах рояля и спал. Тяжелый сладковатый запах марихуаны наполнял комнату, горы пивных бутылок валялись вокруг, а расставленные по всей комнате пепельницы были до краев забиты окурками.

– Отстань, – говорил он Саре, стоило лишь ей затронуть эту тему. – Мне время от времени нужно это для вдохновения. Ты не представляешь, какие мелодии рождаются, когда я выкурю пару сигарет с марихуаной! Они гениальные. Я убежден в этом. Они сами по себе возникают в голове, и мне остается только записать их на бумаге. Не нужно считать, комбинировать, искать гармонию – они совершенны сами по себе. Это дар, Сара, так что оставь меня в покое. Я же никому ничего плохого не делаю.

Сара оставила его в покое. Она больше ничего не говорила, но ночи, когда он не ложился в постель и она находила его где-нибудь в квартире, случались все чаще.

В тот вечер в пятницу, после семинара по Бюхнеру, Сара пришла из университета в шесть часов и оглушительную музыку услышала еще на лестничной площадке. Она открыла дверь, и в нос ей ударил резкий запах марихуаны. Возле рояля как сумасшедший танцевал Фрэнки. Он вздымал руки вверх, задирал голову и вращал бедрами.

– Ты что, ненормальный? – закричала Сара. – Перестань!

Взмахом руки Фрэнки смел книги с полки.

– Ты что, совсем рехнулся? – крикнула она еще громче, но Фрэнки продолжал буянить.

Сара скрылась в своей комнате и заперла дверь.

Среди ночи она встала и пошла в кухню. Выпила стакан молока и сгрызла кусочек пармезана. «Чудесная ситуация, – подумала она, – просто великолепная!» И от всего этого ей стало просто тошно.

Сара ждала, что ей в голову придет какая-нибудь идея, как изменить жизнь, но вместо этого в кухню пришел Фрэнки, взял бутылку пива и уселся рядом с ней.

Он ничего не говорил, только смотрел на нее. После бесконечно долгого молчания он сказал:

– Давай выкладывай.

– Дерьмово, Фрэнки. Я беременна, – пробормотала она, указательным пальцем собирая крошки сыра на столе.

– Хей! – закричал он. – Это фантастика! Классно!

Он подхватил ее на руки и принялся танцевать. В конце концов у нее закружилась голова и она попросила снова посадить ее на стул.

– Ты давно об этом знаешь?

– Со вчерашнего дня.

– У меня в голове не укладывается…

Он вынул из холодильника бутылку шампанского, поцеловал Сару в губы и выстрелил пробкой в потолок.

На следующее утро он накрыл стол не просто прекрасно, а что называется по-праздничному, раздобыл цветы и поставил на стол маленькую коробочку с сережками, которые собирался подарить ей только на Рождество. Когда Сара с растрепанными волосами и в его пижаме босиком вышла к столу, он сказал, что она неотразима. Глаза ее засияли, когда она увидела сюрприз.

Она была ему бесконечно благодарна и чувствовала себя в полной безопасности. Фрэнки усадил ее к себе на колени.

– Я люблю тебя, – прошептал он ей на ухо. – И перед Богом клянусь, что никогда тебя не отпущу. Я буду с тобой и буду жить для тебя до конца своих дней.

9

С этого дня Фрэнки прекратил сочинять музыку и интенсивно занялся своим трудоустройством. Он согласен был на любую работу, имеющую хоть отдаленное отношение к музыке. Теперь ему надо было содержать семью, и он перестал быть привередливым. Вскоре он получил предложение – играть на аккордеоне в маленьком французском ресторане. Не на сцене, а просто в качестве музыкального фона для ужинающих гостей. Шесть раз в неделю, с восьми вечера до часа ночи. Фрэнки принял предложение.

Сара теперь все вечера проводила дома одна. Она много читала, но совсем забросила учебу. У нее было ощущение, что все ее силы сконцентрировались в животе и это стало причиной того, что в голове образовался вакуум. Ей не удавалось ничего запомнить, она потеряла ко всему интерес и все чаще впадала в депрессию.

Фрэнки должен был приходить домой после часа ночи, но никогда не возвращался раньше четырех. А иногда даже в пять или в шесть.

Сара лежала на диване и читала. Зазвонил телефон. Она взглянула на часы. Десять минут двенадцатого. Это могла быть только мать, она часто звонила в такое время.

– Добрый вечер, дитя мое, – сказала Регина. – Надеюсь, я тебя не разбудила?

– Нет, я читала.

– Это меня радует.

– У вас все в порядке?

– Да. А у вас?

– У нас тоже.

– Как дела у Фрэнки?

Этим вопросом Регина регулярно приводила Сару в бешенство.

– Спроси его сама, – холодно ответила она. – Позвони ему около четырех утра, может быть, он как раз вернется домой. Или в час дня. Он в это время чаще всего завтракает и, не считая перегара, бывает относительно трезвым.

– Как ты можешь так отзываться о нем? – обиженно спросила мать. – Фрэнки – человек искусства. Жаль, что он еще не нашел работы, которая соответствовала бы его дарованию.

– Ты даже не спросишь, как у меня дела?

– Я и спрашиваю, как у тебя дела.

– Нет, не спрашиваешь.

– Так как у тебя дела?

– Плохо.

– Боже, дитя мое! А что такое?

– У меня болит живот, мама. Постоянно болит живот. Разве это нормально?

– "Нет, это ненормально. – Мать вдруг стала не раздраженной и обиженной, а необычно спокойной и сдержанной. – Ты была у врача?

– Конечно, я была у врача! – Сара снова разозлилась. – Я хожу к врачу чаще, чем к булочнику.

– И что он говорит?

– Что я должна себя беречь. Баста. И поэтому я валяюсь здесь и медленно, но верно схожу с ума. В квартире хаос, я хочу что-нибудь сделать, но не могу, потому что постоянно боюсь, что с ребенком что-то не в порядке.

– А разве Фрэнки тебе не помогает?

– Практически нет. Он делает только то, что считает нужным. А это не так уж много. Если он сотрет пыль с рояля, то думает, что осилил грандиозную уборку.

– Я не могу поверить, что Фрэнки такой.

Сара положила трубку. У нее было такое чувство, что ее покинули Бог и весь мир.

Полтора часа спустя она надела шубу из искусственного меха, взяла перчатки и шарф и вышла из квартиры.

На улице было не меньше пятнадцати градусов мороза, свистел резкий, порывистый ветер. Сара не стала заходить в ресторан: она решила сделать Фрэнки сюрприз, когда он выйдет на улицу. Она встала за деревьями, откуда был хорошо виден вход. Было уже около часу ночи, и она ужасно замерзла, когда услышала грустные звуки аккордеона. «Non, je ne regrette rien» [8] Эдит Пиаф.

Обычно это была заключительная песня. Ее сердце забилось чаще. Ждать осталось недолго. Сара поплотнее завернулась в толстую пушистую шубу и засунула руки под мышки. Ее лицо до самого носа было закутано широким шарфом, который она несколько раз обернула вокруг шеи. «Выходи же, – молила она мысленно, – выходи скорее, пока я не получила воспаление мочевого пузыря. Все будет чудесно, мы так давно не проводили вечер вместе».

Прошло минут двадцать пять, пока появился Фрэнки. Он был пьян, а с ним – какая-то темноволосая женщина, тоже навеселе. На лестнице он что-то сказал ей, но Сара не разобрала, что именно. Она направилась прямо к ним.

Фрэнки уставился на нее так, словно она только что прилетела с Марса, и моментально протрезвел.

– Ты ее знаешь? – спросила брюнетка.

Вместо ответа Фрэнки только кивнул.

– Ну ладно, – сказала она, – мне надо домой. Я спешу. Желаю приятного вечера.

И она исчезла между припаркованными машинами.

Сара представляла себе задуманный сюрприз несколько иначе. Рядом с темноволосой женщиной, на которой были облегающие джинсы, короткая блуза и небрежно наброшенная на плечи шубка, она со своим огромным животом и в шубе из искусственного меха чувствовала себя неуклюжей и непривлекательной, но храбро улыбнулась:

– Привет, Фрэнки!

Фрэнки не поздоровался, не поцеловал и не обнял ее, а сразу же раскричался:

– Ты что о себе вообразила, что появляешься здесь среди ночи, а? Мне не нужен ни охранник, ни контролер, и толстый живот не дает тебе права вести себя так, будто ты – моя мать.

Сара была ошеломлена.

– Но я же… – робко попыталась объяснить она, но Фрэнки ее перебил:

– Это дерьмово и стыдно, ты это понимаешь? Что подумают обо мне коллеги? – Он закричал еще громче, передразнивая въедливый женский голос: – Мамочка придет и заберет маленького Фрэнки домой, чтобы он, не дай бог, не зашел попить пива. Давай, уже пора! Бегом в кровать! Как будто я нуждаюсь в няньке!

– Я раньше никогда не заходила за тобой, – тихо заметила Сара.

– Нет! Зато ты зашла за мной сегодня, и этого уже достаточно. Мне что, еще и спасибо сказать, что ты не каждую ночь торчишь здесь под дверью?

– Извини меня, Фрэнки, я ведь только хотела тебя…

– Дерьмо! Да мне насрать, что ты хотела!

Он бросился к машине. Она бежала за ним, как ребенок, которого отругали и который униженно молит о любви и прощении.

Фрэнки впустил ее в машину, захлопнул дверцу так, что автомобиль задрожал, и погнал по городу как бешеный. Оба молчали. За весь вечер они больше не сказали друг другу ни слова.

Почему он приходит из ресторана только в пять часов утра, больше не обсуждалось.

10

Ледяной порыв ветра коснулся лица Сары, и она проснулась. В первый момент она не поняла, что происходит, а потом увидела настежь распахнутое окно. На подоконнике, словно призрачная темная гора, стоял Фрэнки. Он шатался и явно не соображал, где находится. Сара спрыгнула с дивана, бросилась к окну и обхватила Фрэнки руками. «Только не упади! – умоляла она. – Держись, иначе мы упадем вместе». Упершись одной ногой в батарею отопления, она попыталась затащить его в комнату.

Фрэнки сопротивлялся, вцепившись в раму окна. В отчаянии Сара укусила его за ногу. Фрэнки на мгновение ослабил хватку и вместе с Сарой рухнул в комнату.

У Сары потемнело в глазах. В животе пульсировала тупая боль.

– Вызывай врача, – прошептала она. – Мне надо в больницу. Скорее!

Фрэнки, похоже, медленно, но все же начал соображать. Он уставился на лежащую на полу Сару, пытаясь вспомнить, где находится телефон, и побрел по комнате, держась за стену, чтобы не упасть.

– Дай мне телефон! Ну давай же!

Сара поняла, что Фрэнки не в состоянии даже позвонить.

Команда врачей через пятнадцать минут уже бежала по лестнице. Фрэнки открыл дверь, трясясь всем телом. Они на носилках понесли Сару вниз и попросили Фрэнки следовать за ними. Он, спотыкаясь, побрел вниз по лестнице.

– Похоже, придется заниматься ими обоими, – сказал один из врачей своему коллеге.

В больнице Сару тщательно осмотрели. Фрэнки наотрез отказался от обследования. Он, притихший и бледный, сидел в коридоре и ждал.

– Я пока не могу сказать, мальчик это или девочка, – сказала врач-гинеколог Саре несколько часов спустя. – Но в любом случае ребенок очень крепкий. Он перенес все очень хорошо. Вы можете вернуться домой, но, если кровотечение не прекратится, вам и дальше придется соблюдать строгий постельный режим. Позвоните, если снова начнутся боли.

Было уже десять утра, когда они поехали на такси домой. Сара сразу же легла на диван в гостиной. Фрэнки спустился вниз, чтобы купить булочки к завтраку.

Когда он вернулся, в руках у него был огромный букет роз.

– Ты что, рехнулся? – Сара в уме прикинула, сколько могли стоить цветы. Она не знала цен, но за эти деньги точно можно было купить несколько граммов гашиша.

Она обняла Фрэнки, и у нее было только одно желание – чтобы это примирение продолжалось вечно.

После завтрака Фрэнки торжественно сжег на тарелке гашиш, который был в доме. Саре хотелось верить, что он сделал это искренне и ничего не припрятал.

За четыре недели до назначенного срока родов кровотечение усилилось, и Сара вынуждена была лечь в больницу. Фрэнки приходил к ней каждый день и производил впечатление довольно уравновешенного человека, но круги вокруг его глаз с каждым днем становились все темнее.

Через две недели сердцебиение ребенка стало едва слышным, и врачи решились на кесарево сечение. Рука врача-анестезиолога успокаивающе лежала на запястье Сары, когда он медленно вводил иглу ей в вену.

– Только не отрежьте ему нос, – успела пробормотать она заплетающимся языком и увидела, как врач улыбнулся. Его лицо было последним, что она успела запомнить, перед тем как погрузилась в темноту.

Когда врач вынула кровавый комочек из живота Сары, он сначала захрипел, а потом начал кричать. Высоким тонким голосом и необычайно громко.

– О, да у нас роскошная девочка! – сказала акушерка. Она пересчитала пальчики на руках и ногах ребенка, взвесила и искупала его, а потом упаковала в розовый комбинезончик с белыми лебедями на животе.

Когда Сара проснулась после наркоза, первое, что она увидела, были эти лебеди. Она обняла младенца и поцеловала его в крохотный носик, чем снова вызвала громкий крик. Только потом она заметила Фрэнки, который сидел за маленьким столиком в углу комнаты, и своих родителей, с торжественными лицами стоявших в дверях.

– Мы назовем ее Эльзой, – сказала Сара и засунула мизинец в рот дочери, которая моментально перестала кричать и принялась сосать палец. – Ты не против, Фрэнки?

Фрэнки подошел и поцеловал ее.

– Эльза – прекрасное имя, – прошептал он, а у матери Сары на лице появилось кислое выражение, словно ее внучка только что получила клеймо на всю жизнь.

11

Эльза развивалась великолепно. Она обладала прекрасным аппетитом, необузданным желанием движения, минимальной потребностью в отдыхе и несокрушимым здоровьем. Даже когда Сара и Фрэнки одновременно заболели тяжелой формой гриппа, Эльза осталась единственной, кто в полном здравии и с розовыми щеками прыгал в кроватке и неутомимо орал, как петух.

Саре приходилось вставать не менее трех раз за ночь, чтобы успокаивать кричащую Эльзу, но ни бутылочка с молоком, ни свежие пеленки, ни многочасовое ношение на руках, ни песенки не помогали.

Сара, шатаясь от усталости, стояла рядом с кроваткой.

– Пожалуйста, замолчи, – всхлипывала она. – Пожалуйста, спи наконец!

Но Эльза продолжала орать.

Через десять минут непрерывного крика в комнату ворвался Фрэнки.

– Ты, в конце концов, сходишь с ней к врачу? Это же ненормально!

– Я была у врача. У нее все в порядке.

– Этот врач – полный идиот!

– Тогда сам сходи с ней к врачу!

– Когда-нибудь я сверну ей шею. Клянусь тебе! Этого же не выдержит ни один нормальный человек!

Громко ругаясь, он исчез в спальне, а Сара поймала себя на том, что ей очень хочется заткнуть этот беззубый, широко распахнутый и беспрерывно орущий маленький ротик тугим розовым плюшевым зайцем, лежавшим на подушке.

Она не сделала этого, но мысленно спросила себя, надолго ли у нее хватит сил.

Однажды холодным ноябрьским вечером лил сильный дождь. На улице было уже темно, Эльза прыгала в кроватке и вопила изо всех сил. Фрэнки хотелось послушать концерт по радио, и крик ребенка доводил его до бешенства. Он, сжимая кулаки, метался по комнате, как зверь в клетке, и был готов вот-вот взорваться. Внезапно он рванул стеклянную панель стереоустановки так сильно, что она сорвалась с креплений, упала на пол и разбилась. Потом он повернул регулятор громкости до отказа. Квартиру заполнил невообразимый рев и грохот, колонки вибрировали так, что, казалось, подпрыгивали. Сара ожидала, что в любой момент рухнет люстра. Даже Эльза не могла переорать эту невыносимо громкую музыку.

– Ты что, рехнулся?

Сара попыталась оттащить Фрэнки от стереоустановки, но он схватил ее за руку и отшвырнул в сторону. Она упала на осколки и порезала руку, на которую пыталась опереться, чтобы не удариться.

– Пошла вон! – заорал он изо всех сил, так что почти сорвал голос. – Убирайся вон!

Сара по-настоящему перепугалась. Колючий, безумный взгляд Фрэнки внушал ей ужас. Она прижала салфетку к окровавленной ладони, набросила на плечи пальто, схватила плачущую Эльзу и выскочила из квартиры.

Детская коляска стояла в коридоре. На Эльзе был только комбинезончик, но Сара надеялась, что одеяльце защитит ее от холода, ветра и дождя. Однако уже через десять минут одеяло промокло насквозь, дождь бил Эльзе в лицо, да и на Саре не осталось ни одной сухой нитки.

– Боже мой, вы насквозь промокли! – воскликнул какой-то мужчина с зонтом в руке, достававший пачку сигарет из автомата. – Ребенок простудится! Почему вы не идете домой?

«Хороший вопрос, – подумала Сара. – Проклятье! У меня больше нет дома».

Она выдержала целых два часа на улице, потом сдалась и пошла назад.

– Ну у вас и вид! – сказал Фрэнки, обнимая Сару. – Ты совсем промокла!

Сара дрожала всем телом. Фрэнки приготовил ей теплую ванну, снял с Эльзы мокрые вещи и посадил ее к матери. Довольная Эльза плескалась в воде, а Фрэнки сидел на краю ванны и тер ее мягкой мочалкой.

– Извини, но у каждого человека иногда сдают нервы, – сказал он тихо. – Это нормально. Ты тоже не всегда бываешь милой и уравновешенной.

Сара ничего не ответила.

«Опять упрек, – подумала она. – Он не может извиниться, не упрекнув меня».

Она закрыла глаза и попыталась хотя бы на несколько минут забыть о своей безнадежной ситуации. А Фрэнки вытер Эльзу, надел на нее теплую пижаму и сварил ей манную кашу с бананом. Эльза уснула абсолютно довольная.

На следующее утро Фрэнки был еще нежнее, чем накануне вечером.

– Любимая моя, – прошептал он, когда принес Саре чашку кофе в постель, – ты уже целую вечность не была в университете. Тебе нужно посещать занятия. Я позабочусь об Эльзе, не волнуйся.

Сара подумала, что ей это снится, и широко раскрыла глаза от удивления. Что случилось с Фрэнки? Она медленно пила горячий кофе и думала о том, что предложение его не такое уж и плохое. Следовало обязательно воспользоваться тем, что Фрэнки настроен спокойно и доброжелательно.

Хотя Сара и чувствовала, что вчерашний вечер не обойдется без последствий и простуда вот-вот настигнет ее, она быстро оделась и поехала в университет. Наконец-то у нее была пара часов свободного времени, и она запретила себе думать о том, как там сейчас Эльза.

Фрэнки не собирался сидеть целый день на полу и играть в кубики. Он засунул Эльзу в машину и поехал к Регине и Герберту.

Когда он приехал, Герберт уже был в аптеке. Регина пришла в восторг от его визита.

– Как прекрасно, что ты заехал! – заахала она. – Я уже тысячу раз просила Сару, чтобы она хоть показалась у нас, но у нее все нет времени! По крайней мере, она так говорит. Сварить тебе кофе? У меня есть замороженный яблочный пирог, могу приготовить его для тебя.

– С удовольствием, – сладким голосом ответил Фрэнки – С большим удовольствием. Но только если вас это не затруднит…

Регина моталась по кухне, а Эльза прыгала у него на коленях.

– У вас такая чудесная дочь… – начал он. – Она очень хорошо заботится об Эльзе, но у нее есть и другие дела. Один только университет забирает массу времени и сил.

– Без твоей помощи она бы ничего не смогла.

– Я с удовольствием помогаю ей. Для меня это само собой разумеется. Очень важно, чтобы она закончила университет.

Регина никогда не говорила этого, но в душе была уверена, что Фрэнки – самое лучшее, что есть у ее дочери в жизни.

– А Сара тоже так считает?

– Мне кажется, что она тоже склоняется к этому. Я постоянно пытаюсь втолковать ей, что сейчас она должна полностью сконцентрироваться на учебе. Ну да, теперь, когда я потерял работу, мне нужно время от времени сочинять музыку…

– Ну конечно, это же логично! – перебила его Регина почти возмущенно, и микроволновая печь просигналила словно в ответ.

– …но я делаю, что могу. Дома по хозяйству, с Эльзой… Я пытаюсь, как могу, помогать ей.

Фрэнки улыбнулся, в душе надеясь, что над его головой еще не появился нимб святого.

На Регину его слова произвели огромное впечатление.

– Я могу чем-то помочь? Скажи.

– Спасибо. Я очень ценю ваше отношение.

Регина поставила на стол теплый яблочный пирог. Фрэнки кормил Ельзу, давая ей маленькие кусочки, и та была в восторге. Время от времени он целовал ее в щечку и говорил «куколка моя».

Регина села рядом с ними и положила руку на плечо Фрэнки.

– Какое счастье, что у моей дочери есть такой мужчина! А почему вы, собственно, не поженитесь?

На этот вопрос у Фрэнки ответа не было.

12

Эльзе исполнилось два года. Фрэнки обычно спал до двух часов дня, хотя Эльза в своей комнате изо всех сил старалась не вести себя тихо. Сара ждала до обеда, надеясь, они вместе сядут за стол, когда Фрэнки будет пить утренний кофе. У него был довольно похмельный вид, и он молча прошел через гостиную в ванную. Сара слышала, что он вернулся домой около трех часов ночи.

Эльза сидела за столом перед своим гороховым супом и с отвращением смотрела в тарелку, словно там кишели черви. Когда Фрэнки, уже одетый, вошел в комнату и уселся за стол, она схватила маленького игрушечного жирафа и принялась размешивать им суп. Она измазала игрушку полностью, облизала ее, а потом запустила жирафом в свою тарелку, так что брызги супа попали на ковер и в чашку Фрэнки. Сара ничего не сказала, она к этому привыкла. Она вытерла салфеткой все, что смогла, и подняла Эльзу со стула.

– Иди играй, – сказала она. – Если тебе невкусно, не хочется есть, то здесь тебе делать нечего.

Эльза со скоростью молнии унеслась в свою комнату.

– Сегодня Троица, – сказала Сара Фрэнки, который читал газету. – И такая прекрасная погода! Давай поедем куда-нибудь вместе, мы уже целую вечность никуда не выбирались. А то мне уже потолок давит на голову.

Фрэнки ненадолго выглянул из-за газеты.

– Праздники действуют мне на нервы. У меня нет ни малейшего желания ехать в лес, где гуляют все, кому не лень.

Он выпил кофе и уселся с газетой возле окна, где было светлее.

Сара не подала виду, что разочарована, и присела перед стереоустановкой, чтобы найти музыку, которая нравилась Фрэнки. Поэтому она и не заметила, что Эльза снова пришла к ним, держа в руках плюшевого медведя. Она выпустила медвежонка из рук, схватила полную окурков пепельницу и швырнула ее через всю комнату. Она уже научилось удивительно ловко это делать и едва не попала в Фрэнки. Пепельница угадила в окно, и на стекле образовался рисунок вроде паутины с дыркой посредине, но стекло не выпало.

– Ты что, с ума сошла? – закричал Фрэнки и зло уставился на Эльзу.

– Дерьмовый папа, – сказала Эльза.

«Дерьмо» было ее любимым словом. Она подхватила его на игровой площадке для детей и называла так все – независимо от того, было это хорошим или плохим. Эльза заметила, что когда она употребляла это слово, то вызывала у окружающих бурную реакцию, поэтому любила говорить его. Она и сейчас не поняла, что сказала, но Фрэнки все равно влепил ей пощечину. Голова Эльзы дернулась так сильно, что Саре на какой-то миг показалось, что у дочки сломана шея, и она почувствовала огромное облегчение, когда раздался оглушительный рев.

– Ты что, рехнулся? – заорала Сара еще громче, чем Эльза. – Ты ненормальный, что так ее бьешь? Она же не понимает, что говорит!

– Она говорит то, чему ты ее учишь. Она повторяет то, что слышит от тебя.

– У тебя точно не все в порядке с головой!

Сара не знала, что сказать в свою защиту, он бы все равно ей не поверил. Она подошла к дочери, взяла ее на руки и принялась гладить по голове. Но Эльза не прекращала кричать.

Фрэнки молча смотрел на них. Потом он свернул газету, швырнул ее на стол, взял куртку, ключи от машины и вышел из квартиры.

Еще в тот момент, когда он ушел, у Сары появилось нехорошее предчувствие. Она побежала в гостиную и распахнула окно во двор, где стояли припаркованные машины, чтобы окликнуть его. Но она не видела, чтобы он выходил из дома. Наверное, он все-таки вышел на улицу, но как – она не могла понять. Или же он ждал на лестничной клетке, чтобы через несколько минут вернуться и обнять ее.

Прошло несколько часов. Фрэнки не вернулся. Около пяти часов Сара, которая варила кофе, поглядывая во двор, заметила, что машины нет.

Около шести часов шум постепенно стих, потому что Эльза от усталости уснула. Сара вздохнула и села за письменный стол.

Необычная тишина царила в квартире. Такая, какой она давно уже не слышала. И Сара поймала себя на мысли, что действительно ли это будет конец света, если с Фрэнки что-то приключится.

Фрэнки появился в час ночи. У него был бандаж на шее, бровь рассечена и распухла, и вел он себя тихо, как нашкодивший ребенок.

– Мне очень жаль, – пробормотал он, – но я разбил машину.

– Великолепно! И где она сейчас?

На Саре были только футболка и трусики, потому что она уже легла спать. Она машинально пыталась нащупать сигареты.

– Без понятия. Наверное, на площадке для металлолома. Или полиция оттащит ее туда. Там нечего больше спасать.

Он подошел к роялю, сел и проиграл аккорд. Сара подошла и ударила ладонью по клавишам.

– Это все, что ты можешь сказать? Там нечего больше спасать? А я скажу так: тебя больше нечего спасать. Ты куришь гашиш и напиваешься, а значит, уничтожаешь не только себя, но и нас, Эльзу и меня. Эльза орет целый день. Да, это так, но почему? Потому что ее отец – наркоман, который наградил ее гнилой кровью и отравленными наркотиком генами. Но тебе же все равно! Главное, чтобы ты спокойно мог свернуть себе очередной косячок!

– Прекрати орать, дура, идиотка!

– А машина? Может, скажешь, за какие деньги мы купим новую машину? Или тебе хочется каждое утро возить Эльзу в детский сад на метро? А покупки? Теперь нам придется все в руках таскать или как? Но ты не можешь думать своими обкуренными воробьиными мозгами так масштабно!

Фрэнки встал и изо всех сил ударил ее в лицо. Сара упала.

– Знаешь что, Франк Шворм? Ты действительно настоящий говнюк, – прошептала она. – Иногда я думаю, что лучше бы я тебя никогда не встречала.

Берлин, 1987 год – за восемнадцать лет до смерти Сары

13

– Наверное, у меня есть квартира для тебя, – сказал Романо и был счастлив, как еще никогда в жизни. Весь свой свободный день он посвятил тому, чтобы убрать квартиру, застелить постель свежим бельем, повесить пару фотографий со своей родины, сделать покупки, побриться, вымыться в душе и ожидать ее. И она действительно приехала. Она стояла перед его дверью, как будто это было самой нормальной вещью в жизни, и улыбалась. Без Эльзы, зато со множеством чемоданов.

– Не бойся, – сказала она. – Я не буду надоедать тебе. Это всего лишь на пару дней, пока я что-нибудь найду. А потом ты от меня избавишься.

Сначала она пошла под душ. Он сидел в гостиной, слушал, как журчит вода, и чувствовал себя в раю.

Когда она вышла из ванной, на ней был только его купальный халат. Она уселась на ковер и принялась вытирать волосы полотенцем.

– Две комнаты, – сказала она. – Больше мне не нужно. Одна комната для меня, одна – для Эльзы.

– Мой коллега как раз выселился из квартиры, – сказал Романо. – Он уезжает назад в Италию. Ты, наверное, можешь получить эту квартиру. Недорого и недалеко.

– Это было бы классно!

Потом они сидели напротив друг друга, улыбались и молчали.

– Чем ты занимаешься? – спросил Романо.

– Я студентка, изучаю германистику.

Романо кивнул.

– Когда я накоплю достаточно денег, я открою маленькую тратторию. В доме моих родителей. Там достаточно места.

– А где это?

– В Монтефиере. Это маленький городок в Тоскане.

– Классно, – сказала Сара. – Я о таком только мечтала.

Романо посмотрел на нее, но ничего не сказал.

Вечером он сварил спагетти трапанезе с тунцом, оливками, чесноком, помидорами и маслом, а после ужина она села к нему на колени. Ее рука блуждала по его телу, и Романо не знал, находится он на пути в рай или в ад.

В конце концов он не выдержал и отнес ее в постель.

Через час он голышом прошел через комнату и принес ей пепельницу, хотя ненавидел, когда в квартире, а что еще хуже – в его постели, курили.

Она прижалась к нему, выпуская дрожащие кольца дыма.

– Я люблю Италию, – сказала она тихо, гася сигарету в пепельнице. – И мне кажется, я люблю тебя тоже.

Романо искал слова, чтобы выразить свои чувства, что по-итальянски было таким легким делом и таким непростым на немецком языке. Но прежде чем он смог что-то сказать, он увидел, что она уже уснула.

14

У Фрэнки случился настоящий приступ бешенства, когда он пришел домой и увидел, что Сара забрала свои вещи и вещи Эльзы. Он швырнул полный бокал пива в зеркало в ванной, потому что видел в нем Сару – как она чистила зубы и улыбалась ему. Он слышал, как она говорила: «Фрэнки, тебе не мешало бы побриться». Или: «У тебя слишком длинные волосы, ты ужасно выглядишь». Или: «Лучше надень темно-синий пуловер, в этом ты похож на утопленника». Пуловер на нем был цвета беж, и он без раздумий выбросил его в мусорное ведро.

Зеркало вылетело из рамы, моментально уничтожив всякие иллюзии.

Теперь никто не стоял позади него. Сара не брызгала водой ему в лицо, не щипала его за задницу. Ее просто не было. И это приводило его в бешенство.

Он направился в гостиную, сорвал трубку телефона и позвонил ее родителям.

– Сара у вас? – спросил он.

– Нет, – ответила Регина, и голос у нее был удивленный. – Что случилось? Почему ты спрашиваешь? Вы что, поссорились?

– Нет, но у меня ее нет. А где еще она может быть?

– Не знаю. Извини, Фрэнки, но я ничем не могу тебе помочь.

В этот момент Эльза начала вопить.

– Ага, – сказал он, – значит, Эльза у вас. Уже легче. Поэтому прекратите врать и скажите, где Сара.

– Послушай, – сказала Регина, четко выговаривая слова, словно учительница, которая хочет успокоить разбушевавшийся класс. – Я не знаю, что случилось и что у вас там произошло. Это, собственно, меня и не касается. Могу тебе сказать, что Сара привезла Эльзу к нам на пару дней. Может, на пару недель. Посмотрим. Она сказала, что у нее есть какие-то дела. Переселиться, найти новую квартиру… Не знаю. Думаю, ты скорее, чем я, выяснишь, где она.

Фрэнки ничего не ответил, только хмыкнул.

– Ты знаешь, я всегда помогала вам. Еще ты знаешь, что нравишься мне и что я на твоей стороне. Но ты должен рассказать мне, что случилось, иначе я ничего не смогу сделать.

– Ничего не случилось. Я только хочу знать, где она.

– Она собирается уйти от тебя.

Фрэнки положил трубку.

– Дурная корова, – пробормотал он и пошел в кухню, чтобы открыть новую бутылку пива.

Хоть Регина и была дурной коровой, но врала она очень умело, Фрэнки был убежден в этом. Матери всегда знают, где их дочери и что они делают. Если бы они этого не знали, то искали бы и звонили до тех пор, пока не узнают. Не может быть, чтобы Регина не имела представления, где Сара. Ему захотелось пойти к ним и заставить ее сказать правду, действовать ей на нервы до тех пор, пока она не развяжет язык. Но мысль об Эльзе сдерживала его. Он был рад хоть на время избавиться от ее крика.

Фрэнки тщательно обыскал всю квартиру. Он хотел понять причину ее ухода. Возможно, обнаружится какой-то намек на другого мужчину. Какое-то личное письмо, какая-то запись в дневнике, необдуманно написанная фраза, фотография, непонятный счет из ресторана или со стоянки – то, что он не мог бы объяснить себе. В общем, хоть что-нибудь. Но не нашел ничего. Ни одной мелочи, которая могла бы насторожить его.

Он сидел больше в недоумении, чем в отчаянии, не понимая ничего, думал о Саре и пил четвертую бутылку пива. Он ужасно тосковал по ней, так тосковал, что даже живот сводило. Он попытался выразить свое настроение в музыке, но это ему не удалось. Он нервно захлопнул крышку рояля и решил ждать здесь до тех пор, пока она не придет, чтобы забрать свои вещи и любимую пишущую машинку. Ему было обидно, что он изрезал простыни в спальне и ни за что ни про что разбил зеркало в ванной. В конце концов он уснул.

Она пришла через три дня в половине седьмого утра. У Фрэнки на лице была трехдневная щетина, темные круги под глазами – и ни одной бутылки пива в холодильнике. Он так долго ждал и так долго повторял то, что хотел сказать ей, что сразу все забыл. Его мозг словно кто-то вычистил, ему было почти стыдно. А когда он, три дня не умывавшийся, пьяный и голодный, увидел ее, настроенную столь решительно, то просто впал в отчаяние. Она ходила из комнаты в комнату, осматривала вещи критическим взглядом, брала то одну, то другую книжку с полки, уложила в сумку скатерть, которую вышила ее бабушка, и фигурку из алебастра, изображавшую голую женщину, которая собиралась купаться в озере и брызгала на себя холодной водой. Фигурку, которую они несколько месяцев назад купили на блошином рынке на улице 17 июня, потому что одновременно влюбились в эту статуэтку.

– Это нет! – сказал он громко в полной тишине. – Все, что угодно, но ее не трогай.

– Хорошо, – сказала Сара. Это было первое слово, которое, она произнесла. – Хорошо, я от нее отказываюсь.

Ему стало немного легче, но потом он увидел на ее лице какую-то странную улыбку. Она с фигуркой в руках прошла через комнату, открыла дверь, вышла на балкон и протянула руку вперед. И ее улыбка стала еще радостнее.

– Пожалуйста, не надо, – умоляющим голосом сказал он.

– Ни тебе, ни мне, никому, – сказала она нежно и торжественно. Ее голос прозвучал так, словно она собиралась не уничтожить статуэтку, а благословить ее. Она выпустила алебастровую купальщицу из рук. Фигурка была очень крепкой, но пять этажей не выдержала даже она. На тротуаре прекрасная обнаженная женщина превратилась в кучу обломков.

– Посиди со мной, – почти умолял он, когда она вернулась в комнату, – не уходи, не объяснив, что значит весь этот театр.

– Хватит, Фрэнки, – сказала она, – действительно хватит. Думаю, тебе не надо рассказывать, что происходило в последние годы. Когда-нибудь наступает день, когда все заканчивается. Вот он и наступил. Все закончилось. Я ухожу. Фрэнки молчал.

– Кто он? – наконец спросил он бесцветным голосом. – Я его знаю?

– Зачем тебе это?

– Чтобы я мог выбить ему зубы.

– Вот это типично для тебя.

– Но почему? – Фрэнки вскочил и изо всех сил ударил кулаком в стену. – Кто он?

– Ты его не знаешь.

– Кто-то из университета?

– Нет. Пожалуйста, Фрэнки, прекрати. Не спрашивай меня, ты все равно никогда этого не узнаешь. Я познакомилась с ним совершенно случайно. Он стал последним толчком, чтобы закончить отношения с тобой, но не он был причиной.

– А что же? – Фрэнки стал красным как рак. – Что тогда? Мои волосы в ванной? Я что, храплю? Или я слишком много ем? Я слишком много пью? Я слишком много курю? Я работаю слишком часто? Я что, недостаточно часто носил тебя на руках? Я тебе изменял? Я тебя обманывал? Я недостаточно интересен для тебя? Я плохой любовник? Я забывал твои дни рождения? Я что, был недостаточно мил с твоей мамой? Я недостаточно занимался Эльзой? Ну? Что тогда? Выбери что-нибудь из этого.

– Оставь меня в покое, Фрэнки, пожалуйста. Я не хочу об этом говорить. Через пару недель, может быть, но не сейчас.

– Еще чего! – заорал Фрэнки. – Ты оставляешь за собой право просто бросить меня! Ты уходишь и оставляешь меня, как надоевшую собаку, и даже не говоришь, кто этот парень, который тебя сейчас трахает?

– Прекрати, Фрэнки. – Она встала и направилась к двери. – Ты поможешь мне вынести вещи?

Фрэнки демонстративно скрестил руки на груди и сжал губы. Он еле дышал.

– Ну хорошо, – вздохнула Сара и отнесла оба ящика вниз. Когда она вернулась, чтобы забрать пишущую машинку, Фрэнки в комнате уже не было. Сару это не обеспокоило. Она решила, что он в ванной. Но когда она уже была на пороге, он внезапно появился сзади.

– Не уходи! – попросил он. – Пожалуйста, не бросай меня. Пожалуйста, Сара. Мы можем все изменить. Все, что тебе не нравится. Я перестану пить, я больше не буду курить, я буду заботиться об Эльзе, я сделаю все, что ты захочешь… Прошу тебя, останься со мной.

У Фрэнки был такой вид, словно он в любой момент разразится слезами, и это тронуло Сару. Но ей было настолько трудно решиться подвести черту в их отношениях, что сейчас она не хотела сдаваться.

– Всего хорошего, – прошептала она – Береги себя. Мы можем созваниваться время от времени. Если я найду квартиру и у меня будет телефон, я позвоню.

Она ушла. Фрэнки замер посреди комнаты. Только когда Сара вышла из дома, он подошел к двери, пнул ее и несколько раз ударился головой о стену так, что не устоял на ногах.

15

Романо нашел для Сары квартиру на Прагерштрассе в хорошо сохранившемся старом доме на третьем этаже. С правой стороны дома был внутренний дворик, где с утра сияло солнце. В квартире были две просторные комнаты, маленькая кухня возле заднего входа и узенькая каморка для слуг рядом с тесной ванной комнатой. Раньше здесь жил его коллега Мауро. Он тосковал по жене и детям, хотел вернуться в Сицилию и мечтал о том, чтобы наконец увидеть, как солнце садится в море, а не исчезает за съемными домами. Два месяца назад, проработав пять лет в Германии, он вернулся домой.

В квартире Сара обнаружила полбутылки оливкового масла, две бутылки кьянти, которое уже превратилось в уксус, и четыре банки самодельного томатного соуса, которые Мауро по каким-то причинам оставил здесь. Скорее всего, он их просто забыл.

Романо взял отпуск на неделю, выкрасил квартиру в охрово-желтый цвет, потому что Сара так захотела, повесил лампы и полки, в спальне поставил кровать с балдахином, а в соседней комнате – кроватку для Эльзы.

Сара была на седьмом небе от счастья. Все ее проблемы, казалось, разрешились.

На новоселье Романо подарил ей маленькое оливковое дерево, которое Сара поставила перед большим эркерным окном гостиной. В душе она молилась, чтобы утреннего солнца оказалось достаточно и деревцо выжило в условиях холодной немецкой зимы в отапливаемой квартире с очень сухим воздухом. Сара пообещала Романо при первой же возможности поехать с ним в Италию, и он написал домой: «Мама, ты можешь не поверить, но у меня есть жена. Она красивая, как ангел, и добрая сердцем, как Мадонна. Ты полюбишь ее, как и я».

Мать Романо, Тереза, в ответном письме никак не затронула эту тему. Она молчала, словно и не прочла эти слова, и Романо это обидело. В своих письмах он больше не упоминал о Саре, но в душе надеялся, что его мать при первой же встрече всем сердцем полюбит ее.

Эльза днем была в детском саду, а Сара посещала занятия в университете. Каждое утро, когда Сара сдавала Эльзу воспитательнице Кирстен, та стонала, словно ночами лелеяла надежду, что Эльза наконец заболеет ветрянкой, корью или свинкой и несколько недель не будет появляться в детском саду. Но Эльза не доставляла Кирстен такого удовольствия. Даже если детский сад наполовину пустовал, потому что многие дети были простужены, болели гриппом или какой-то еще инфекционной болезнью, она, розовощекая и довольная, сидела за столиком, стуча кубиками друг о друга и время от времени от всей души вопя от удовольствия, или часами таскала ta собой пожарную машину с сиреной, единственную в детском саду, пока у Кирстен не лопалось терпение и она не отбирала игрушку. После чего Эльза орала уже без остановки. Когда Сара приходила после обеда, чтобы забрать дочь, Кирстен не удостаивала ее даже взгляда, а только кивала на прощание. Но Сара видела по бледному пятну на лбу Кирстен, что та на грани нервного срыва.

Когда Сара приходила домой, то надевала наушники и читала Катерину фон Георгиен, Бюхнера или Гауптмана, писала рефераты и с нетерпением ожидала Романо, который каждый вечер после работы приезжал к ней и оставался на ночь.

Это продолжалось недолго. Вскоре Романо отказался от своей квартиры и переехал к Саре. Сара все равно не могла бы приезжать к нему, боясь встретить Фрэнки, а Романо говорил, что заходит в свою квартиру лишь для того, чтобы переодеться.

Прошло шесть недель. Романо и Сара жили как супружеская пара, у которой был постоянно орущий ребенок. У Романо нервы были, как стальные тросы. Он баюкал кричащую Эльзу до тех пор, пока та не засыпала от усталости. Сара восхищалась им и была счастлива. Все в ее жизни начинало изменяться в лучшую сторону. О Фрэнки она ничего не знала и не думала, что когда-нибудь еще услышит о нем. Она попросила родителей ни в коем случае не давать ему ее новый адрес и номер телефона, и Регина поклялась ей в этом.

Сара полагала, что находится в полной безопасности и думала, что спокойно сможет закончить учебу, чтобы потом вместе с Романо и Эльзой уехать в Италию.

Тоскана, октябрь 2005 года – через несколько часов после смерти Сары

16

Романо не знал, сколько он уже стоит у двери. Никто, казалось, не замечал его, никто им не занимался. «Весь дом забрызган ее кровью, – думал он. – Кровью, которая текла в ней… Я снесу этот дом, я сровняю его с землей! Люди забудут, что здесь когда-то был дом, в котором убили мою жену… Сегодня, – думал он, – сегодня, двадцать первого октября, моя жизнь закончилась. Моя жизнь закончилась. У меня больше нет будущего».

Эльза и Эди, наверное, уже обо всем знают. Конечно, Тереза позаботится о них, это не проблема. Главная же проблема состояла в том, чтобы жить дальше, когда земля уходит из-под ног. Специалисты-трассологи закончили свою работу, и Иво из местного похоронного бюро зашел с одним из своих сотрудников в дом. Они занесли в комнату серый гроб и раскрыли его рядом с кроватью.

– Ч-ч-а-о, Романо, – заикаясь сказал Иво, – я о-о-очень с-с-о-болезную!

«Не верю я ни одному твоему слову, – подумал Романо. – Ты целыми сутками сидишь в своем магазинчике напротив пьяццы и только и ждешь, что наконец кто-то умрет и его надо будет хоронить. Трижды в день ты ходишь в бар, где выпиваешь одну чашку кофе за другой. Ты бледен как смерть, ты еле таскаешь ноги, и многие в деревне выглядят здоровее тебя. Каждое воскресенье ты молишь смерть о милости, но только не к себе, а к своим согражданам, однако она слышит тебя нечасто. А сейчас ты пришел сюда, в дом Сары, забираешь ее тело и говоришь, что тебе очень жаль. Ни черта тебе не жаль, Иво! Но я не обижаюсь на тебя, потому что в принципе ты хороший парень. Неудачник, но приличный человек».

Романо отрешенно смотрел, как Иво и его помощник подняли тело Сары и уложили в фоб. Иво искоса взглянул на Романо и закрыл крышку гроба.

Наверное, только сейчас, в этот момент, Романо понял, что не сделает ничего противозаконного, если прикоснется к жене. Комиссары и их коллеги не будут кричать на него, ругаться и спрашивать, что это взбрело ему в голову. Поэтому он бросился к Иво, оттолкнул его в сторону и открыл гроб. Он упал на колени, поцеловал испачканное кровью лицо Сары и прошептал что-то, чего не понял никто из находившихся в комнате, потому что он шептал только ей в уши, нос, глаза: «Я скоро приду к тебе, здесь меня ничего не держит, я люблю тебя, слышишь? Ti amo, carissima» [9].

Он неподвижно стоял перед гробом на коленях и смотрел на жену так, словно хотел, чтобы эта страшная картина запечатлелась в его душе. Прошло несколько мучительных секунд. Никто не сказал ни слова. Наконец чья-то рука легла на плечо Романо. Прикосновение было легким, словно перышко, но Романо вздрогнул.

– Синьор Симонетти, – медленно произнес чей-то низкий голос, – пойдемте с нами, вставайте.

Романо медленно поднялся. Иво и его помощник снова закрыли крышку гроба и вынесли Сару. Романо через окно смотрел, как серый гроб задвигали в катафалк. Иво закрыл машину, и Романо больше не видел гроба, потому что стекла автомобиля были затемнены. Сара исчезла.

– Синьор Симонетти, – повторил низкий глубокий голос, – можно с вами поговорить? Меня зовут Нери. Донато Hери. Я комиссарио.

Романо удивленно уставился на мужчину, который взял его под руку и вывел из комнаты. На вид комиссару было лет пятьдесят, и у него была прическа ежиком, которая делала круглое лицо еще круглее. В его усах, которые скорее можно было отнести на счет небрежности в уходе, чем моды, было несколько седых волосков. Романо был уверен, что никогда прежде не видел Донато Нери.

– Куда вы ее увозите?

– В патологоанатомический институт в Ареццо, – ответил Нери. – На вскрытие. Мы пока не знаем, что здесь могло произойти. Мы обследуем ее и, я уверен, получим важную информацию.

– Я смогу еще увидеть ее? Я должен так много сказать ей. Я не могу просто так отпустить ее… – У Романо сорвался голос.

– Я посмотрю, что можно сделать, – сказал Нери, на которого этот человек произвел трогательное впечатление, хотя он и знал, что следует остерегаться таких чувств. Слишком много убийц оказывались великолепными лжецами и еще лучшими актерами.

– Где мы можем спокойно поговорить? – спросил Нери.

– Не здесь. Здесь я не выдержу.

– Я понимаю.

– Я хочу домой. Я нужен детям.

– Хорошо, – сказал Нери. – Не возражаете, если я провожу вас? Я поеду за вами в своей машине.

– Как хотите.

Конечно, Романо был против, но он знал, что не сможет долго избегать разговора с комиссаром.

Они отправились не через лес, поскольку машина Нери не была внедорожником, а выбрали гораздо более длинный путь через Ченнину и Амбру. Когда они приехали в Монтефиеру, дом выглядел вымершим. Эльзы и Терезы нигде не было видно, Эди тоже не показывался на глаза.

Романо пригласил комиссара в свою квартиру.

Нери осмотрелся, уселся в кресло и поблагодарил за стакан воды, который Романо поставил перед ним. Какое-то время он, потирая руки, рассматривал сидящего напротив Романо, как будто не знал, что сказать.

– Синьор Симонетти, – начал он подчеркнуто спокойным голосом, – вашу жену сегодня ночью убили. Мы пока не знаем точного времени смерти. Вы можете сказать, где провели вчерашний вечер и ночь?

Романо кивнул.

– Я работал в траттории. Последние посетители ушли только в половине первого. Молодая пара, я их ни разу здесь не видел… Это туристы, но я не знаю, где они живут.

– Это мы узнаем. А потом?

– Потом я пошел в нашу квартиру. Эди был в своей комнате и спал, а Эльза больше не живет с нами.

– Вы посмотрели, дома ли Эди, когда поднялись из траттории наверх?

– Нет. Все было тихо, и я не хотел будить его. Он спит очень чутко. Иногда достаточно открыть дверь, чтобы он испугался и проснулся.

– А почему вы так уверены, что он был в постели?

– Проклятье, а где же он должен быть? У него нет друга, нет подруги, и он еще никогда не ночевал вне дома. Кроме того, он инвалид.

– Что значит «инвалид»?

– Ему семнадцать, но его умственное развитие на уровне пятилетнего ребенка.

Нери кивнул, но Романо видел, что абсолютно не убедил его.

– А ваша дочь Эльза? Может быть, она приехала домой и была в своей комнате? – продолжал докапываться Нери.

Романо решительно покачал головой.

– Нет. Она с подругой уехала на неделю на термальные воды в Сатурнию.

– Ваши жена и дочь хорошо понимали друг друга?

Романо помедлил.

– В некоторой степени.

– Что это значит?

– Ничего не значит. Время от времени они расходились во взглядах. Эльза еще очень молода и любит поспорить с матерью. Вот и все.

– Сколько ей лет?

– Двадцать один год.

– Хм… – Нери что-то записал.

Романо разозлился на себя за то, что просто не сказал, будто мать и дочь прекрасно понимали друг друга. Это было глупостью. Теперь Нери наверняка за это ухватится.

Нери, наоборот, решил пока оставить эту тему. Однако на его лице появилась скептическая улыбка, и Романо понял, что комиссар не удовлетворен его ответом.

– А у вас были сердечные отношения с дочерью? – подчеркнуто дружелюбно спросил Нери.

– С моей приемной дочерью? Да. Я не родной ее отец, но мы понимаем друг друга очень хорошо.

– А кто ее родной отец?

– Немец. Он умер.

– Ага.

Эта тема была для Нери исчерпана, и он снова принялся за вчерашний вечер.

– А что вы делали потом?

– Я включил телевизор и сделал громкость потише, чтобы Эди не проснулся. Чтобы быстрее заснуть, я всегда выпиваю один-два стакана красного вина. Я открыл бутылку, а в половине второго поговорил с Сарой по телефону.

– Откуда вы знаете, что было половина второго? Вы посмотрели на часы?

– Да. Я смотрел американский триллер, и там как раз был перерыв на рекламу, которую я терпеть не могу. Я посмотрел на часы, чтобы узнать, сколько еще будет идти фильм.

– А часто бывает, что вы среди ночи говорите с женой по телефону?

– Не часто, но периодически.

– О чем вы с ней говорили?

– Ни о чем конкретно. Она сказала, что утром приедет домой, чтобы приготовить Эди завтрак. А потом мы пожелали друг другу спокойной ночи.

Нери записывал ключевые слова карандашом в маленьком блокноте в клеточку. Для человека, который пару минут назад целовал труп своей жены, Романо казался ему на удивление спокойным и собранным.

– Что, собственно, ваша жена делала в лесу? В одиноко стоящем доме без телевизора и других удобств?

– Она рисовала. Картинки для детей. Сара иллюстрировала детские книги, а для этого ей нужно было место. И время от времени – просто покой.

Романо посмотрел прямо в глаза Нери. Похоже, он был горд, что дает жене такую свободу.

– И вас не смущало, что ваша жена предпочитает уединение? – ни с того ни с сего спросил Нери и подумал, что развелся бы, если бы его жена выставляла подобные требования.

– Нет, – ответил Романо. – Она была необыкновенной женщиной, и у нее были необыкновенные идеи. Если бы она не была такой необыкновенной, я бы ее так не любил.

Нери поперхнулся и, как ему показалось, покраснел.

– Понимаю, – пробормотал он. – А что вы делали после того, как поговорили с женой по телефону?

– Ничего. Я улегся в постель и спал до утра. До тех пор, пока мой отчим не начал кричать.

– Это кто-нибудь может подтвердить?

– Я думаю, нет, – вздохнул Романо. – Разве у кого-то есть человек, который наблюдает, как он спит?

Нери чувствовал, насколько сильно этот разговор его утомил. Ситуация была для него пока что непонятной. Он не мог поставить себя на место этих людей, и ему трудно было следить за ходом их мыслей. Внезапно он почувствовал голод, и ему захотелось вегетарианской лазаньи, которую так великолепно готовила его жена Габриэлла. Ему захотелось чокнуться с ней бокалом красного вина в знак благодарности за хорошую еду и чтобы возникло ощущение, что все в порядке. Но ничего не было в порядке. Ничего. Абсолютно ничего. И это его угнетало.

– Разрешите вопрос? – тихо спросил Романо, и Нери удивленно кивнул. – Кто ее нашел?

– Алессио Казини. Охотник из Бучине.

Романо покачал головой.

– Я его знаю. А что ему нужно было возле дома моей жены? В радиусе ста метров вокруг дома охота запрещена!

– К сожалению, я не могу ответить на этот вопрос. Во всяком случае, он был там с собакой, охотился на зайцев и фазанов. Когда он проходил мимо дома вашей жены, то удивился, что дверь распахнута. Его собака начала лаять как сумасшедшая, и он зашел в дом, чтобы посмотреть, все ли в порядке.

«Что я, собственно, делаю? – подумал Донато Нери. – Подозреваемый расспрашивает меня о подробностях дела, и я добровольно даю информацию. У меня, наверно, что-то с головой не в порядке».

– Скажите, синьор Симонетти, были ли какие-то изменения в поведении вашей жены в последние дни? Она о чем-то беспокоилась? Чего-то боялась?

– Нет, – уверенно ответил Романо. – Если бы она боялась, то сказала бы мне. И она точно не поехала бы в тот дом. Она осталась бы со мной, там, где с ней ничего не могло случиться.

«Ну, мы еще посмотрим, соответствует ли это действительности», – подумал Нери, и вдруг Романо перестал быть ему симпатичен.

– А когда вы видели жену в последний раз?

– После обеда, в четыре часа. Незадолго до того, как она уехала и я начал готовить ужин в траттории.

– Разве жена не помогала вам в ресторане?

– Почему же, помогала. Если случалось много работы. Но сейчас, в конце сезона, было не так уж важно, чтобы она работала. Поэтому после напряженного лета я дал ей возможность отдохнуть.

– Как благородно! – Нери не смог скрыть насмешки.

– Да. – Романо почувствовал, как на лбу выступили капельки пота. – Я уже говорил вам, что любил ее. А птицу, которую любят, не закрывают в клетке. Ее отпускают полетать.

– А ваша жена? – задал Нери провокационный вопрос. – Она вас так же сильно любила?

Романо сжал руку в кармане брюк в кулак.

– Вы закончили? – спросил он бесцветным голосом.

– Сейчас, – сказал Нери. – У меня только одна просьба. Я хотел бы осмотреть тратторию, вернее, кухню.

Романо пожал плечами и встал.

– Пожалуйста.

«Идеально прибранная кухня», – с удивлением констатировал про себя Нери. С блестящим хромированным рабочим столом, с газовой плитой, на которой не осталось ни пятнышка жира, с вычищенной до блеска раковиной для посуды, с висящими на стене сверкающими сковородками, рассортированными по размерам. Стеклянные дверцы шкафа для посуды сияли на солнце, на них не было и следа брызг. И такими же безукоризненно чистыми выглядели гладкие плиты кафеля на полу. «Здесь действительно можно есть с пола, – подумал Нери, – а вот у Габриэллы дома сплошной свинюшник».

Однако все внимание Нери было приковано к большой подставке для ножей, которая стояла слева, рядом с машинкой для нарезания колбасы.

Обычно в этой подставке торчали пятнадцать высококачественных, крепких и, очевидно, очень дорогих ножей – друг возле друга, в чистоте и порядке, рядом с ножницами.

Сегодня их было только четырнадцать. Самый большой нож отсутствовал. Предусмотренное для него место пустовало. Даже Нери был удивлен. Такого попадания в яблочко он не ожидал. Романо потрясение смотрел на подставку для ножей.

– Здесь не хватает одного ножа, – сказал Нери, что, впрочем, было излишним. – Вы не знаете, где он может быть?

– Нет.

Собственный голос показался Романо чужим, будто он слышал себя впервые. Механически, ни о чем не думая, он открыл посудомоечную машину. Она была пуста.

– Моя мать убирает в кухне по вечерам, – пробормотал он. – Может быть, она взяла нож с собой, чтобы что-то нарезать.

– Она часто так делает?

Романо лишь дернул шеей.

– Мы ее спросим.

Нери в душе торжествовал.

Романо открыл все шкафчики и ящики. Ему не понадобилось много времени, чтобы убедиться, что огромный нож для мяса отсутствует.

– Не понимаю. Я действительно ничего не понимаю. Не может быть, чтобы он исчез.

– Кто, кроме вас, мог его взять?

– Не знаю.

Романо почувствовал, как по спине пополз холодок страха. Нери вытащил из кармана мобильный телефон.

– Полагаю, что вы не будете возражать против обыска в доме. Я предупрежу коллег, и сегодня вечером, возможно, мы будем знать больше.

Романо покачал головой и сгорбившись вышел из кухни. Кто-то сейчас занимался тем, что вытаскивал камень за камнем из пирамиды, которая когда-то была его жизнью.

17

После обеда приехала Эльза. Она, как только вошла в дом, молча бросилась отчиму на шею. Романо тоже не сказал ни слова. Какую-то минуту он держал ее в объятиях и просто нежно гладил по голове.

– Откуда ты узнала? – наконец спросил он.

– Norma [10] позвонила мне.

Конечно. Еще в тот момент, когда задал этот вопрос, Романо понял, насколько он излишен. Его мать, конечно же, позвонила не только Эльзе, но и всем своим подругам и знакомым, которые только пришли ей в голову, так что в настоящий момент, наверное, не было в селе и окрестностях человека, который не был бы самым лучшим образом информирован о том, что случилось.

Эльза бросилась в свою бывшую комнату и захлопнула за собой дверь.

Романо пошел в кухню, чтобы посмотреть, что делает Эди.

Эди с самого утра сидел на корточках на полу, окруженный горами посуды. Он пытался по-новому скомплектовать сервизы и расставить все в кухонном шкафу, но это ему не удавалось, поскольку требовало намного больше места. Он строил из плоских тарелок, суповых тарелок, тарелок для завтрака, тарелок для десерта, из блюдечек для компота, из чайных чашек и чашек для эспрессо башенки и ставил их в ряд на полку. Если рядом помещалось не более трех башенок, он впадал в отчаяние, снова вынимал их, мыл, сушил в десятый раз и строил новые, но в каких-то мелочах уже измененные башенки.

Тереза сидела за столом, читала молитвы, как всегда, перебирала четки и при этом смотрела на Эди.

– Как хорошо ты это делаешь, – сказала она в тот момент, когда Романо зашел в кухню. Она устало посмотрела на сына.

– Что нового? – спросил он.

– Ничего.

Обыск дома не дал результата. Полиция не нашла ни ножа, ни окровавленной одежды или чего-то подобного.

У Нери был разочарованный и сердитый вид, и он уехал, сказав лапидарное:

– Мы еще позвоним. Будьте готовы, что мы вас вызовем. Тереза в очередной раз бормотала молитву «Аве Мария».

Эди сосредоточенно складывал посуду и что-то довольно шептал. Ему было семнадцать лет, он весил сто двадцать килограммов и обладал медвежьей силой, которую едва ли мог контролировать. Еще в пятилетнем возрасте у него после тяжелой аллергии выпали волосы, и сейчас по-прежнему не было ни одного волоска на теле. Отсутствие ресниц и бровей придавало ему какой-то своеобразный голый и мягкий вид. У него были толстые кривые ноги, и передвигаться он мог только медленно. Если же он пытался бежать, то раскачивался из стороны в сторону, как корабль, борющийся с волнами. Романо обнял его за плечи.

– С тобой все о'кей, Эди?

Эди, продолжая громоздить тарелки друг на друга, кивнул и улыбнулся. Он настолько увлекся, что, похоже, не слышал ничего из того, о чем говорили Тереза и Романо. Романо налил остатки эспрессо в маленькую чашку. Кофе был холодным, но его это не смутило. Он сел возле матери, которая взяла его за руку и прошептала:

– Чем я могу помочь тебе, Романо? Я готова сказать, что ночью приходила и будила тебя, чтобы попросить таблетки от мигрени. Ты можешь полностью на меня положиться. В конце концов, я твоя мать.

Романо обескураженно посмотрел на нее.

– Что ты вообразила? – тоже шепотом ответил он. – Ты думаешь, что это я убил Сару? Неужели ты всерьез веришь, что я мог поехать ночью к тому дому и перерезать ей горло?

Тереза подняла брови.

– Я ничего не вообразила, ничего не думаю и ничему не верю. И прежде всего, я вообще ничего не знаю. Я просто хотела тебе помочь, вот и все.

Романо встал и не говоря ни слова вышел из комнаты. На первом этаже он увидел Энцо в инвалидном кресле, в котором он обычно смотрел телевизор и из которого не мог выбраться без посторонней помощи. Казалось, он спал с открытыми глазами.

– Тебе лучше? – спросил Романо и взял холодную как лед руку Энцо.

Энцо вырвал ее так резко, как будто к нему прикоснулась рептилия. Он посмотрел на Романо взглядом, исполненным страха и одновременно ненависти.

– Исчезни и не показывайся мне на глаза, – прошипел он.

18

Было без четверти час, когда Марчелло вошел в свой дом в Сан Мартино. Его жена закрывала страховое бюро в двенадцать часов, и обычно без нескольких минут час в семье Ванноцци обед уже стоял на столе. До обеда в страховое бюро приходили лишь те, кому необходимо было заявить о каком-то ущербе. Настоящие прибыльные договоры заключались в пятницу вечером либо в субботу с утра, когда крестьяне не работали в поле, а занимались своими делами. Тогда они вместе с женами отправлялись в супермаркет, делали срочные покупки или заказы, отдавали инструменты в ремонт, платили за страховку или заключали новую. И в большинстве случаев это происходило тогда, когда что-то уже случилось. Марчелло обычно не отказывался оплатить старый ущерб, если в качестве встречного хода заключалась новая страховка. По этой причине он по пятницам и субботам был в бюро постоянно, зато в остальные дни появлялся там изредка.

Сейчас его жена Пиа и дочери Джина и Мария сидели в кухне, но пахло там не жареным чесноком и луком, не тушеной vitello [11] и вареной рыбой, а дымом, потому что Джина курила одну сигарету за другой и пепельница была уже набита окурками до отказа.

Он поставил корзину посередине кухонного стола, но белые грибы, которые он купил у уличного продавца в Ливане, остались без внимания. Даже если бы у каждого гриба на шляпке была табличка с ценой, его женщинам это не бросилось бы в глаза.

– Ты уже слышал? – выдохнула Пиа.

– Что? – спросил Марчелло, и сердце у него забилось так, что готово было выскочить из груди, потому что он сразу понял, что так взволновало женщин.

– Сара Симонетти мертва, – сказала Пиа. – Какой-то сумасшедший перерезал ей горло в доме в лесу. Алессио нашел ее. Представляешь?

Марчелло упал на стул, который стоял к нему поближе.

– Нет, – выдохнул он, – этого не может быть.

Что это произойдет так скоро, что ее так быстро найдут – об этом он даже не подумал.

Джине и Марии было соответственно двадцать и двадцать два года. Две прекрасные молодые женщины, которые притягивали к себе взгляды, когда заходили в бар на Пьяцца. У них был только один недостаток: их голоса были пронзительными и острыми, как терки.

– Всю жизнь я была спокойна и довольна, я чувствовала себя в полной безопасности, но сейчас я боюсь, – заявила Джина. – Это невыносимо – знать, что где-то рядом бродит сумасшедший.

– У него на примете была Сара, до тебя ему нет дела, – заявила Пиа.

– Откуда тебе знать? – возмутилась Мария.

– Убийца, в конце концов, не случайно встретил ее в лесу, а проник в дом, чтобы убить ее. Именно ее, Сару Симонетти. И никого другого.

– Когда это случилось? – прошептал Марчелло.

– Наверное, сегодня ночью. Мы знаем об этом только от Джульетты, а она узнала от своей подруги Терезы из Монтефиеры. – Пиа встала. – Переоденься, – сказала она. – Мы поедем к Романо, чтобы выразить соболезнование.

«Я этого не выдержу, – подумал Марчелло, – я не смогу».

В этот момент ему стало ясно, что он сделал очень большую ошибку, которую уже невозможно исправить. Ему нужно было сразу пойти в полицию, тогда он был бы просто человеком, который нашел труп, и ничего бы не произошло. А сейчас у него была тайна, которая повисла на нем тяжким бременем, словно невозвращенный долг. Нечистая совесть владела каждой его мыслью. Ему нет покоя и никогда больше не будет, потому что если обнаружится, что до Алессио в доме побывал он, то у него будут проблемы. Он никогда не сможет объяснить жене, почему ничего не сказал ей, почему не сообщил в полицию. Он обманул ее доверие. Во всяком случае, она воспримет это именно так. И будет предполагать больше, чем было на самом деле, и не поверит ни одному его объяснению. Из-за идиотизма он поставил под угрозу свой брак! Теперь в деревне будут неделями говорить о нем и высказывать разные предположения. И даже имидж порядочного человека он сегодня утром легкомысленно поставил под угрозу. Не говоря уже о проблемах с полицией. Полицейские возьмут его под подозрение, потому что его поведение необъяснимо. Ни один человек, и уж тем более ни один полицейский, не поймет, почему он нашел труп и промолчал. Собственно, было только одно объяснение: он молчал не потому, что нашел Сару, а потому что это он убил ее.

Марчелло бросило в пот. Он встал, подошел к кухонному шкафу и проглотил две таблетки от боли в сердце.

– Что случилось, папа? – спросила Мария. – У тебя проблемы с сердцем из-за того, что убили синьору Симонетти?

Марчелло кивнул.

Пиа пришла в недоумение и призадумалась. Потом она встала, подошла к Марчелло, который стоял к ним спиной, взяла его за плечи и повернула к себе, так что он вынужден был посмотреть ей в лицо.

– Что с тобой, Марчелло? Ты хотел что-то сказать?

Марчелло покачал головой, но на душе у него было скверно. В какой-то момент он подумал, что можно еще исправить ситуацию, если подробно и детально все рассказать и признать свою глупость. Может быть, жена поверит ему и даст какой-нибудь совет. Вместе было бы легче молчать перед полицией. Было еще не слишком поздно. Он мог еще сделать Пиу своей сообщницей и уменьшить тяжесть, свалившуюся на его плечи… Но Марчелло ничего не сказал. У него не хватало мужества, и он приходил в отчаяние от собственной трусости, потому что чувствовал, что не в состоянии бороться с водоворотом, который неотвратимо затягивал его в пучину.

– А ну-ка оставьте нас на минуточку вдвоем, – сказала Пиа дочерям, и обе молча вышли из кухни, хотя им очень хотелось узнать, что же творится с отцом. – Ты что-то скрываешь от меня, Марчелло? Есть что-то, связанное с этой синьорой, чего я не знаю?

Марчелло снова покачал головой.

– С каких это пор у нас появились тайны друг от друга?

– Ничего, действительно ничего. У меня нет тайн от тебя, Пиа. Просто я чувствую себя сегодня не очень хорошо. Еще с утра в лесу у меня кружилась голова. Мне, похоже, нужно прилечь.

Он оставил жену в кухне и пошел в спальню, чтобы лечь в постель. Обстановка в кухне была невыносимой. Но сейчас все закончилось. Возврата назад уже не было. Он упустил свой шанс. Он совершенно точно знал, что Пиа ему не поверила. Она была чрезвычайно чувствительна к его настроению. Он никогда не умел врать, а обмануть Пиу вообще было крайне тяжело. Ему придется действовать в одиночку и стараться, чтобы по его виду никто ничего не заметил. Оставалось только надеяться, что он, возможно, излишне беспокоится – все-таки существовала возможность, что никогда не всплывет то, что произошло сегодня утром.

Раздеваясь и укладываясь в постель, он пытался убедить себя в этом. Он не совершал никакого преступления, он ни в чем не виноват, он не убивал Сару, почему же ему, собственно, так волноваться? Конечно, это все из-за той истории, что произошла два года назад и которую он уже успешно вытеснил из памяти. Теперь она во всех деталях стояла у него перед глазами, и было ясно, что именно по этой причине он сегодня ударился в бегство. Он больше не хотел, чтобы что-то связывало его с Сарой. И чтобы это ни в коем случае не выяснилось в столь щекотливой ситуации, а именно – при обнаружении ее трупа.

Был теплый майский вечер две тысячи второго года. Пиа уже давно была дома, а Марчелло еще оставался в бюро, когда зазвонил телефон.

– Это Сара Симонетти, – сказала синьора мягким голосом. – Извините, что беспокою, но не могли бы вы приехать в мой дом? Ремонт закончен пару дней назад. Я хотела бы застраховать дом, но будет мало толку, если я приду к вам, потому что вы не будете знать, о чем мы говорим. В конце концов, вы сами должны это увидеть.

– Да, – сказал Марчелло, – в принципе, это, конечно, возможно. Вам удобно завтра около трех или послезавтра в десять утра?

– Ни то ни другое, – уверенно сказала Сара. – Я в это время не могу. Я только изредка бываю в лесу и очень волнуюсь, что дом не застрахован. Если вас это интересует, вы должны приехать немедленно.

– Немедленно? – спросил он, не веря своим ушам – Но уже почти девять!

– Немедленно, – повторила Сара. – Мне и вправду ужасно жаль…

– О'кей, приеду, – решительно ответил Марчелло, хотя ему стало как-то не по себе. – Вы можете объяснить, как найти ваш дом?

– Конечно. – Ее голос снова был теплым и нежным, как раньше. – У вас джип? – Марчелло только кивнул. – Хорошо. Вы доедете до Солаты, проедете через село и дальше в направлении Нусенны. Прямо перед кладбищем дорога возле небольшого пруда поворачивает влево, она там довольно ухабистая. Приблизительно через двести метров влево уходит широкая дорога. Но вы должны ехать не по ней, а по узкой дороге, которая ответвляется от широкой снова влево. Если вы будете внимательны, то заметите ее. По этой узкой лесной дороге вы проедете приблизительно километр. Вблизи того места, где дорога делает поворот направо, вы оставите машину и пойдете пешком по правой дороге в гору. Вам придется идти по дороге, которая довольно сильно заросла. Я надеюсь, что у вас достаточно крепкая обувь, потому что в это время года в лесу много змей. Через пятьсот метров вы должны увидеть крышу моего дома. – Она сделала паузу и глубоко вздохнула. – Приезжайте. Я жду вас. И возьмите с собой карманный фонарик, иначе вы не найдете дорогу обратно. – И она положила трубку.

Марчелло позвонил Пие и сказал, что должен поработать подольше и что не хочет есть. Когда он закончит, то зайдет еще выпить вина в баре на Пьяцца, где геометр хотел поговорить с ним по поводу страховки второй машины своей жены. Пиа не должна ждать его, потому что это будет довольно поздно. Она же знает геометра, тот не ограничится одним бокалом вина.

Марчелло пытался говорить обыденным тоном, но увидел, что карандаш в руке дрожит.

Пиа сказала пару раз «Va bene» [12], и голос ее звучал вполне спокойно. Марчелло надеялся, что она не заметила его неуверенность.

Потом он закрыл бюро, оставив свет включенным. Все должны думать, что он еще работает.

Узкую полевую дорогу, которая вела к дому синьоры, он нашел сразу. Было двадцать минут десятого, когда он припарковался. Марчелло загнал машину как можно дальше в кусты, чтобы никто не заметил ее с дороги. Стемнело, но у него был карманный фонарик. В туфлях на тонкой кожаной подошве ему приходилось идти медленно и осторожно. Несколько раз он наступал на колючки, разорвал брюки о заросли ежевики, ветки деревьев били его по лицу. «Что я здесь делаю? – спрашивал он себя. – Я ночью пробираюсь через лес к клиентке и обманываю свою жену? Зачем все это, собственно?»

Чувство недовольства собой еще усилилось, когда ниже террасы, на которой он сейчас стоял, Марчелло заметил крышу небольшого дома.

Он глубоко вздохнул и начал спускаться. Из окна кухни пробивался слабый луч света. Марчелло видел, что синьора сидит возле стола и читает книгу. На ней был тонкий шелковый утренний халат, и она сидела, закинув ногу за ногу. Марчелло заметил, что под халатом на ней ничего не было.

Он затаил дыхание. Сердце его билось как бешеное. Еще было время повернуть назад, а утром позвонить ей, извиниться за то, что не пришел, и согласовать новый срок визита. Но ситуация будоражила его. Все было абсурдным и нереальным. Темный лес вокруг, тишина, одиночество и почти голая женщина, которая пригласила его под каким-то предлогом. У Марчелло возникло ощущение, что перед ним открывается самое большое приключение в жизни, и он постучал в дверь.

– Войдите! – воскликнула она высоким радостным голосом.

– Permesso? [13] – сказал он и вошел в дом.

– Как мило, что вы пришли! – Она подала ему руку. – Садитесь и выпейте бокал вина со мной. Потом я покажу вам дом.

Она наполнила два бокала из уже открытой бутылки и подала ему один.

– Salute! [14]

– Salute, – прошептал Марчелло и выпил. Его руки дрожали.

– Какой прекрасный май! – сказала она и покрутила бокал в руках. – Вы слышите, как стрекочут цикады? Даже сейчас, в темноте. И это в мае! Как удивительно! Обычно пение цикад начинается в конце июня, когда уже летают светлячки. Вы тоже обратили на это внимание?

– Нет, – сказал он, и сам себе показался глупым мальчишкой. – Я не обращаю внимания на такие вещи, даже когда вечером сижу на своей террасе. Нет, мне это не бросилось в глаза.

– Ничего, – ответила она улыбаясь. – Зато здесь, в тишине, очень хорошо слышны звуки природы.

– А вы не боитесь? Одна… А если что-то случится? Здесь вам никто не сможет помочь.

– А что может случиться? – Она засмеялась. – Я боюсь лесного пожара. Если лето снова будет жарким и сухим, а гуляющие будут всюду бросать окурки… Вот этого я боюсь. Поэтому и хочу как можно скорее застраховать дом. А так… Нет, я не боюсь. Наоборот, мне кажется, что этот спрятанный в лесу дом – самое безопасное место на земле. Мне больше нравится здесь, чем в маленькой квартире в Риме, Палермо или Неаполе.

– Возможно, вы правы, – сказал он, – но для женщины это все же необычно.

– Может быть. – Она одним глотком выпила свое вино, поставила бокал и встала. – Идемте. Давайте проведем маленькую экскурсию. Значит, здесь кухня, как вы сами видите. У меня тут всего немного. Плита, маленькая печка, посуда. Я здесь не для того, чтобы готовить. И конечно, не буду приглашать сюда гостей на обед. А здесь, – она открыла дверь в соседнюю комнату, – мой маленький склад. Немножко инструментов, чуть-чуть продуктов, больше ничего. В конце концов, мне нужно иметь хоть небольшой запас, поскольку отсюда до следующего магазина Alimentari [15] довольно далеко.

– Это точно. – Марчелло постепенно расслабился.

– Идемте наверх.

Она пошла впереди него по узкой винтовой лестнице, и у него закружилась голова от аромата, когда он направился следом.

В гостиной были только два удобных кресла, полка для книг, маленький письменный стол и мольберт, перед которым она и остановилась.

– Это моя рабочая комната. Здесь спокойно, и в голову приходят свежие идеи.

Он некоторое время рассматривал картину, которая стояла на мольберте. На ней был изображен большой кролик в халате, который показывал маленькому кролику в пижаме, как надо чистить зубы.

– Как мило, – сказал он, – и как реалистично.

Это он сказал совершенно искренне, потому что ее способность рисовать действительно произвела на него большое впечатление. Женщина нравилась ему все больше. И вечерами на своей террасе он будет думать о том, что она сидит здесь и рисует кроликов.

– А это моя спальня, – сказала она и открыла дверь. – Идемте.

Сара Симонетти не давала никаких объяснений по поводу этой комнаты, а сразу же легла в постель.

– Ты это знал и все же приехал, – сказала она, улыбаясь. – Это мне нравится.

Марчелло стоял в дверях и медлил. Его лицо горело, его кожа горела, как будто ее смазали пастой из перца чили, удары сердца гремели в ушах так, что он едва понимал, что она говорит.

– Иди сюда, – прошептала она. – Забудь мир, который остался снаружи. Просто не думай хотя бы минуту о своей семье, о своем доме, о своей работе. Здесь все по-другому. Эта маленькая хижина – своеобразный космос, и ничего из того, что здесь происходит, никогда не выйдет в нормальную жизнь. Никто не знает, что ты здесь, и никто никогда об этом не узнает. В поселках, в деревнях и городах действуют иные правила игры. Здесь никаких правил нет. Если мы встретим друг друга случайно, ничего не будет иначе, чем было раньше. Ты синьор Ванноцци, я синьора Симонетти. И если мы увидимся, так только в ufficio [16] в Монтеварки, чтобы подписать страховой полис или внести деньги. Понимаешь?

Марчелло медленно кивнул. Он верил ей и чувствовал, что действительно готов забыть все, что значила его жизнь за стенами этого дома. Она всего лишь парой слов устранила его сомнения и успокоила его совесть. Кровь, которая до этого момента, казалось, собралась в голове, потекла вниз, наполняя его теплом и силой. Уважаемый гражданин, верный супруг, любящий отец, который до сих пор даже в фантазиях не решался представить себе подобную ситуацию, был готов на все. Он не мог понять, что с ним происходит, но он верил ей. Его рот наполнился слюной, и приходилось постоянно ее сглатывать.

Он глубоко вздохнул и начал раздеваться. Он сам удивлялся, как легко это получалось. Она наблюдала за ним, но его это не стесняло. Он чувствовал себя почти великим. «Я, Марчелло Ванноцци, сорока восьми лет, бросаюсь в самое большое приключение в своей жизни, причем не знаю, как оно закончится. Но мне все равно. Хочешь чувствовать себя живым – нужно идти на риск. Это тоже какая-то степень свободы».

Обо всем, что произошло потом, Марчелло позже мог вспоминать лишь с большим трудом, потому что месяцами, и днем, и ночью, при каждой возможности он, если не говорил с кем-то, пытался забыть случившееся, – так ему было стыдно. Он совершенно точно знал, что той ночью в нем проснулась исчезнувшая, казалось, с годами чувственность. Жадно, как изнывающий от голода щенок, он сосал ее грудь, глотал сок ее тела и сжимал ее так крепко, как не обнимал еще ни одну женщину. Она стонала от наслаждения и требовала, чтобы он взял ее еще крепче, еще грубее, и он потерял контроль над собой. Он обвил длинные светлые волосы Сары вокруг спинки кровати, так что она не могла двинуться с места, и легонько шлепнул ее. Сначала как бы в шутку, потом все сильнее и сильнее. Сара, закрыв глаза, дышала коротко и быстро. Удары становились все сильнее, он словно сошел с ума. Наконец рассудок приказал ему остановиться, чтобы не произошло несчастье. И тогда он так мощно, с криком вошел в нее, что даже собака, заскулив, убежала в гостиную.

После этого повисло невыносимое молчание. Сара набросила халат и завернулась в него. После, не говоря ни слова, зажгла сигарету и принялась смотреть в окно, выпуская дым в ночное небо. Марчелло молча оделся. Ему было так плохо, как еще никогда в жизни. Ему хотелось обнять ее, попросить прощения и в первый раз за этот вечер нежно погладить, но он этого не сделал.

И он ушел, сказав дежурное:

– До вторника я подготовлю полисы.

Она ничего не ответила, не предложила ему бокал вина, не попросила остаться еще на пару минут. Но она улыбнулась, когда он уходил.

Несколько минут спустя он бродил в темном, хоть глаз выколи лесу, натыкаясь на дикие розы, вереск и корни деревьев, и с помощью карманного фонарика, который давал жалкий свет, искал свою машину.

– Прости меня, Сара, – бормотал он. – Мне очень жаль.

Ему было дурно от осознания того, какие темные инстинкты, оказывается, таились в его душе, чего он раньше не знал, не говоря уже о том, чтобы ощущать их в жизни.

И с того дня он старался убедить себя в том, что это Сара соблазнила его, что она совратила его, а он сделал только то, что миллионы людей делают каждый день, считая, что это вполне нормально. Это был обычный неуклюжий «квики», быстрый секс, как он пытался для себя это сформулировать, ничего особенного – не стоять же ему было в сторонке, как закомплексованному идиоту. И больше он не собирался ломать голову над этим.

Но вот это ему как раз и не удавалось. Он был идиотом и чувствовал себя, как идиот. Несколько недель он не мог смотреть жене в глаза, и нечистая совесть причиняла ему почти телесные страдания. С того дня он стал ходить пригнувшись, чтобы хоть чуть-чуть уменьшить колющую боль в груди, которую он стал ощущать почти ежедневно после ночи в доме Сары.

Однажды теплым, солнечным июньским утром около девяти часов тридцати минут он поехал в Сиену к клиенту. Дорога была узкой, изобиловала поворотами и частично очень сильными уклонами. Кроме того жаркое, яркое, почти белое солнце слепило Марчелло, хотя на нем были темные очки. Машина еле ползла, потому что из-за яркого света он не мог сразу уловить поворот дороги. Возможно, это обстоятельство и спасло ему жизнь. Марчелло был в дороге приблизительно пятнадцать минут, когда ему вдруг показалось, что колеса потеряли контакт с дорогой и машина едет словно по вате. У него начало мелькать в глазах, он был не в состоянии различать повороты. Он потерял всякое чувство скорости: она никак не могла быть высокой, а ему казалось, что машина буквально летит. Колющая боль в груди вернулась и стала намного сильнее – такой, что у него перехватило дыхание. Сердце словно сдавило в тисках. Марчелло охватила паника. Он попытался затормозить, но не смог шевельнуть ногами – такой резкой была боль в груди. Страх смерти был самым сильным чувством, которое он когда-либо испытывал, но продолжалось это всего лишь миг, затем все стало черным.

Когда он потерял сознание, машина вместо поворота направо поехала прямо, съехала по склону и ударилась об кедр, который и остановил ее.

Марчелло повезло. Водитель машины, ехавшей вслед за ним, все видел и тут же вызвал «скорую помощь». Марчелло вернули к жизни прямо на месте происшествия и отвезли в больницу в Сиену, где ему наложили два байпаса на сердце.

Через три недели после того, как Марчелло выписали из больницы, в его бюро в Монтеварки появилась Сара.

– Buona sera, синьор Ванноцци, comme va? [17] – дружески приветствовала она его.

– Bene. Grazie [18].

– Я слышала, вы были больны?

– Да, но сейчас мне уже лучше.

– О, я так рада. Как дела у вашей жены и дочерей?

– Очень хорошо. Спасибо. А как ваши дела, синьора? Вы уже освоились в своем доме?

– Да, конечно. С каждым днем я чувствую себя все лучше и лучше. Теперь мне для полного счастья не хватает только страхового полиса. Он готов?

– Конечно.

Она по-деловому прочла полис пункт за пунктом, при этом не посмотрев ему в глаза ни разу, но и не избегая его взгляда. Она была нормальной, какой вообще может быть нормальный человек. Он нервничал, наблюдая за ней, и ожидал хотя бы малейшего раздражения, но ничего подобного не было.

И с этого дня он старательно приучал себя к мысли, что все это случилось только в его воображении, что это был всего лишь сон. После инфаркта ему была подарена новая жизнь, и пришла пора стряхнуть с себя призраки прошлого. Через пару недель ему это удалось. Воспоминания, которые он больше не допускал к себе, бледнели все сильнее и сильнее. В конце концов, он был человеком – служителем права, который до сих пор не сделал ничего плохого, и никто ни в чем не мог упрекнуть его. С каждым днем ему становилось все легче и легче. Наконец он смог снова смотреть жене в глаза, а она была с ним нежной, исполненной любви, как никогда прежде. Дело в том, что все эти недели она спрашивала себя, что случилось с Марчелло. Пару раз она даже высказывала свои подозрения, но никогда не получала ответа. Поскольку она была убеждена, что состоит в браке с самым верным мужем, который только может быть под солнцем, то списала его изменившееся поведение на больное сердце. Кроме того, она утешала себя мыслью, что у мужчин тоже бывает переходный возраст и тогда они не могут держать свои чувства под контролем.

Теперь он стал таким, как прежде, и она пыталась начать все сначала, ничего не говоря об этом мужу.

А синьора, когда случайно встречала Марчелло в супермаркете, и дальше вела себя совершенно обычно. Они пережили сдержанно-дружеский роман, и Марчелло вздохнул с облегчением. Так что не было ничего необычного в том, что он разговаривал с ней о грибах или собирал грибы вокруг ее дома, где их было очень много.

Но когда он увидел ее труп, лежавший там, где произошло все то, что он так успешно вытеснил из головы, воспоминания нахлынули снова. И у него возникло ощущение, что все, что случилось тогда, станет явным, если он признается, что нашел ее тело. Полиция начнет копаться в его прошлом, все раскроет, и его жизнь закончится.

Постепенно до него стало доходить, что прошлое выплывет наружу именно потому, что он снова солгал, промолчал, что-то утаил. Страх, как колющая боль, пронзил его. Марчелло закрыл глаза и подумал, что лучше бы в то июньское утро два с половиной года назад врач «скорой помощи» не заставил его сердце биться снова.

19

На следующий день дом Симонетти в Монтефиере превратился в настоящий сумасшедший дом. Телефон и дверной звонок звонили наперебой – друзья, родственники, знакомые приходили, чтобы высказать хозяевам свои соболезнования. Романо видел у себя людей, с которыми даже не здоровался при встрече. Энцо закрылся в своей комнате и не хотел никого видеть. Тереза при каждом выражении сочувствия снова и снова разражалась слезами и неутомимо подавала на стол кростини, сыр, оливки, холодную воду и легкое домашнее вино. Комиссар Донато Нери воспользовался подвернувшейся возможностью и поговорил о Саре почти с каждым из присутствующих.

Романо был взбешен. Он считал, что этим репутацию его жены просто попирают ногами. Из-за того что Нери упорно расспрашивал всех о связях Сары и ее прошлом, у каждого человека, с виду печального, возникало подозрение, что с синьорой связана какая-то мрачная тайна. Никто ничего толком не знал, но у людей могло сложиться впечатление, что она сама виновата в том, что ее убили.

Романо ничего не хотелось больше, чем выгнать всех из своего дома и остаться одному, но этого ему в деревне никто бы не простил. Уже из-за одного только поведения его стали бы считать убийцей, и это понятно. Никого в деревне не интересовала правда. Речь шла лишь о том, чтобы поддерживать слухи, которые могли дать пищу для обсуждения в следующие недели. И то, насколько все это соответствовало действительности, имело уже второстепенное значение.

– Когда похороны? – спросила Эльза Романо, когда они сидели вечером перед большим камином в гостиной.

Эльза давно уже потягивала из бокала с красным вином, Романо пил вторую бутылку. Посетители разошлись, Донато Нери тоже ушел. На входной двери траттории висела табличка «Закрыто на неопределенное время по причине траура».

– Наверное, дня через три-четыре. В зависимости от того, когда будут известны результаты вскрытия и найдут ли они что-нибудь.

– А что там еще искать? – спросила Эльза. – Она же однозначно была зарезана ножом, а не отравлена или еще что-нибудь.

– Не спрашивай меня, я тоже ничего не знаю.

– Я не могу так долго не ходить в университет! – Эльза вела себя очень нервно. – Мы на следующей неделе пишем важную контрольную работу. Я не могу пропустить ее, иначе не получу свидетельство, а оно мне нужно для экзаменов в феврале.

– Не усложняй дело, оно и без того сложное. – Романо потребовалось взять себя в руки, чтобы голос не звучал слишком раздраженно. – Переговори с деканом. Эта ситуация хуже самой плохой. Он наверняка отнесется с пониманием, и контрольную ты напишешь позже. Если это самая большая проблема, то это еще ничего.

Разговор с комиссаром Нери тяжким грузом лежал у него на душе. Романо считал Нери неприятным типом, который докапывается до всего, недоверчив, бестактен и подозревает самое плохое. Он изначально считал каждого виноватым, а не наоборот.

– Зачем мать обеспечивает вам такое тупое и примитивное алиби? – спросил Нери напрямую и без всякого предупреждения. – Что среди ночи она якобы хотела взять у вас таблетки от головной боли. Синьор Симонетти, при всем моем уважении… Если вы пытаетесь сделать из меня дурака, то могу сказать, что ожидал чего-то более оригинального.

Романо словно окатили ледяной водой. Значит, мать все-таки имела глупость рассказать комиссару эту сказку. Ее никто не просил об этом, скорее всего, никто даже и не спрашивал. Она сделала это только потому, что думала, что так будет более убедительно. Хотя и знала, что он этого не хотел. Она даже не поняла, что этим поставила сына в трудное положение.

– Что вы скажете на это? – спросил Нери.

– Ничего.

Романо хотел выйти из комнаты, но Нери остановил его.

– У меня к вам еще один вопрос, синьор. Это очень быстро. Романо остановился и холодно посмотрел на него.

– У вашей жены был любовник?

– Не знаю, – сказал Романо, но голос его звучал малоубедительно.

– Ну ладно, – сказал Нери, улыбаясь. – На сегодня я оставлю вас в покое, но, если не возражаете, завтра снова приеду. Buonasera [19].

– Кто же убил ее? – спросила Эльза тихо. – Как ты думаешь?

– Я вообще ни о чем не думаю. И у меня нет даже предположения, кто мог это сделать.

Внезапно ему стало очень плохо. В углу комнаты на полу сидел Эди, лепил из пластилина и время от времени повизгивал от удовольствия. Он как раз вылепил четвертую кровать, на которой кто-то лежал. Над кроватью возвышался шар. Было непонятно, что он означает – подушку или голову. «Так он борется со смертью матери, – подумал Романо. – Надеюсь, он справится». После обеда Эди бродил по окрестностям. Он пришел с огромной охапкой травы, сорняков, луговых цветов, сломанных веток и пробормотал «могила». «Наверно, он хочет положить все это на гроб, – подумал Романо. – Мне все равно, пусть делает, что хочет». Сара была его матерью, и ему ее не хватало. Всего лишь несколько дней назад Романо счел бы это невозможным, но сейчас ему было все равно, что скажут или подумают люди.

Эльза встала.

– Здесь я всю ночь не сомкну глаз, – заявила она. – Я еду в Сиену. Если я тебе понадоблюсь, то завтра утром вернусь.

– Ты мне нужна, – сказал Романо. Он подошел и обнял ее. – Это мог быть только ненормальный, – прошептал он, – случайно проходивший мимо. Любитель грибов. Или охотник, который еще до рассвета оказался там. Может быть, бродяга или уголовник, который проводил ночь в лесу. Или кто-то, сбежавший из сумасшедшего дома. Да мало ли… Она сидела за письменным столом или рисовала. Время от времени ходила по комнате… Этот человек увидел ее и вошел. Она же никогда не закрывалась на ключ. И когда он появился перед ней, она от страха закричала. Тогда он озверел и убил ее. Ей просто не повезло. Она оказалась в неподходящее время в неподходящем месте. Она не заслужила такого конца. Наверное, так оно и было, Эльза. Ничего другого я себе представить не могу.

– Наверное, ты прав, – сказала Эльза и впервые за весь день улыбнулась. – Они найдут этого типа, я абсолютно уверена.

Она поцеловала Романо в щеку и ушла. Он подбросил дров в камин и уставился на языки пламени. Саре никогда не было легко. Почему-то все в ее жизни складывалось не так, как надо.

Берлин, 1987 год – за восемнадцать лет до смерти Сары

20

В начале ноября Фрэнки позвонил ей в первый раз. Номер телефона он узнал у Регины, матери Сары. Он объяснил, что потерял бумажку с новым адресом и номером телефона Сары, и Регина с готовностью продиктовала ему и адрес, и номер телефона.

– Как было бы чудесно, если бы вы снова были вместе… – сказала она. – Вы были такой прекрасной парой и так подходили друг другу. Я не понимаю, почему вы разошлись.

Она глубоко вздохнула. Пробормотав «Я тоже этого не понимаю», Фрэнки положил трубку.

– Привет, сладкая, – сказал он, когда Сара взяла трубку. – Мы уже целую вечность ничего не слышали друг о друге. Как твои дела?

– Спасибо, хорошо.

Сара насторожилась. Этот звонок был для нее полной неожиданностью, и она не ждала от него ничего хорошего. Без причины Фрэнки не позвонил бы.

– Я хотел пригласить тебя поужинать. Когда у тебя найдется время?

– Фрэнки, к чему это?

– Я хочу поговорить с тобой.

– Но я не хочу говорить с тобой.

– Как насчет завтрашнего вечера? В восемь часов. Я зайду за тобой.

– Нет, нет! – Она положила трубку.

Следующий звонок был сделан около пяти часов из телефонной будки всего в нескольких шагах от дома Сары.

– Выходи, – сказал Фрэнки. – Я стою перед домом и жду тебя. Выходи и поговори со мной. Потом я оставлю тебя в покое.

– Нет, – ответила Сара. – Можешь стоять на улице хоть целую вечность. Мне все равно. Нам больше не о чем говорить.

В следующие два часа Фрэнки звонил еще четыре раза, но Сара молча клала трубку.

Она позвонила в пиццерию и рассказала Романо о Фрэнки.

– Начинается террор, – сказал Романо. – Porkamiseria! [20] Я приеду, как только смогу. Не беспокойся. Если он попытается ворваться в квартиру, вызови полицию.

Фрэнки ходил взад-вперед по улице. Сара стояла за гардиной, дрожала от страха и надеялась, что Романо положит конец этому кошмару. Но когда Романо пришел, Фрэнки уже исчез.

Несколько дней спустя пришло письмо:

Сара, любимая моя, солнце моей жизни, которое зашло, когда ты покинула меня. Я живу в вечной тьме, я тоскую по тебе, как по хлебу насущному. Только сейчас, окруженный постоянной ночью, я понял, что ты была светом моей жизни и давала мне радость. Только сейчас я начинаю понимать, что я делал неправильно. Во мне погас огонь жизни, и его не будет до тех пор, пока я не смогу наконец обнять тебя. Яна коленях прошу у тебя прощения. Я бедный грешник, который слишком поздно это понял, но возвращается к тебе исполненный раскаяния.

Я понимаю твои сомнения. Я понимаю твою сдержанность, твои опасения, что мне, возможно, не удалось изменить себя. Яне сержусь на то, что ты до сих пор не встретила меня с распростертыми объятиями. У меня хватит терпения. Я буду ждать. Я только прошу: вспомни, как мы у моря на безлюдной площадке кемпинга ставили палатку; как мы любили друг друга в теплых волнах прибоя, а потом съедали целые горы спагетти со свежим чесноком; как спали, держась за руки, на дырявом надувном матраце; как за стенами палатки бушевал шторм и ты просила, чтобы я никогда не покидал тебя, чтобы всегда крепко держал тебя, в какой бы ураган жизни мы не попали. Как мы целыми днями сидели перед входом в палатку и смотрели на потоки ливня, как ты клала свою голову на мое плечо и говорила, что, с тех пор как мы вместе, каждый твой день прекрасен, даже при такой плохой погоде. Как мы вместе стояли у моря, как ты брала меня за руку и говорила: «Давай улетим, и тогда ничто в мире не сможет разлучить нас…» Любимая, я не могу поверить, что тогда ты говорила не то, что думала. Я могу только предполагать, что новый друг не дает тебе вернуться ко мне. Каждый делает ошибки. Я признал свои ошибки, сожалею о них и готов начать все сначала.

Я и дальше постоянно буду рядом, буду ждать от тебя знака, чтобы наша вечная любовь получила новый шанс.

Любящий тебя всегда, навеки и после смерти Фрэнки.

– Что мне делать? – спросила Сара Романо.

– Ничего. Игнорировать. Когда-нибудь ему это надоест. Но это было ошибкой.

– Любимая, – жарко дыша, говорил он в телефонную трубку вечером, когда Романо не было дома. – Я здесь, совсем рядом, и жду тебя. Если ты не выйдешь ко мне, я приду к тебе.

Сара выглянула в окно. На противоположной стороне улицы стоял Фрэнки. Огонек сигареты освещал его лицо. Сара увидела, что он ухмыляется.

Через десять минут он бешено звонил в дверь, а затем принялся бить по ней кулаками. Сара тряслась от страха, глядя через дверной глазок на его искаженное гневом лицо.

– Пошел вон! – прошипела она. – Пошел вон, или я вызову полицию!

– В этой игре проиграешь ты, мой ангел, – прошептал он, повернулся и сбежал вниз по лестнице.

Сара подала заявление в полицию. Она объяснила, что к ней пристают, ей угрожают, и показала полицейским письмо. Она думала, что тем самым докажет, что этот человек не просто сумасшедший, он преследует ее. Однако полицейский только рассмеялся и сказал, что она должна чувствовать себя счастливой. Он сам ни разу не получал такого прекрасного любовного письма.

– Честно говоря, – заметил он, – такого любовника не прогоняют в пустыню!

Сара всегда избегала ссор, но сейчас она позвонила матери и принялась осыпать ее упреками за то, что она дала Фрэнки ее номер телефона и адрес, хотя она просила мать этого не делать.

– Он был таким вежливым, таким любезным, – защищалась Регина. – И он так мило говорил о тебе, что я даже не могла заподозрить…

Сара сделала глубокий вдох, чтобы не закричать на мать.

– Ты думаешь, я просила тебя в шутку или просто чтобы подурачиться, чтобы ты не давала никому мой адрес? У меня есть на то свои причины. Но нет, ты всегда все делаешь, как хочешь. И ты всегда лучше всех все знаешь.

– Я не намерена выслушивать такое…

– Нет, тебе придется меня выслушать. Фрэнки – больной, когда же наконец до тебя это дойдет? Я думала, что достаточно рассказала тебе о нем. Он устроил мне настоящую осаду, он не спускает с меня глаз, он угрожает мне, потому что хочет возобновить наши отношения. И он однажды сорвется, если не добьется своей цели. Клянусь тебе, он начнет применять силу!

– Я даже не могу себе такого представить…

– Ты не можешь себе представить? – Сара сорвалась на крик. – Почему ты никогда не веришь тому, что я говорю? Мне действует на нервы то, что ты видишь везде только хорошее и просто не хочешь видеть реальность. Ведь существуют же убийцы, бандиты, мошенники, грабители… Да каких только преступников на свете нет! Но ты просто отключаешь здравомыслие!

– Я его не отключаю! И Фрэнки не такой!

– Проклятье, Фрэнки именно такой! Черт возьми, почему нет? Кто знает его лучше? Я или ты?

– Давай закончим этот разговор.

Невозможно было не понять, насколько оскорбленной чувствовала себя Регина.

– Конечно, если тебе что-то не нравится или тебя кто-то критикует, ты сразу же обижаешься. Тебе вообще ничего нельзя говорить.

Регина прекратила разговор. Сара швырнула трубку, кипя от злости, но уже через несколько минут ей стало стыдно, что она так говорила с Региной. Она подумала, не перезвонить ли матери, но тут как раз начала буянить Эльза и она оставила все как есть.

В половине пятого после кофе Регина пришла к Саре, чтобы восстановить мир. Сара была рада ее приходу и в знак примирения крепко обняла мать. На прикроватном столике лежала книжка «Сталкинг». Регина с интересом посмотрела на нее и наугад открыла страницу. Ей сразу бросилась в глаза фраза, которую Сара подчеркнула красным карандашом, и она прочла ее вслух: «Преследование является предварительным этапом умерщвления!»

– Боже, дитя мое! – сказала Регина и опустилась на диван. – Тебе не кажется, что ты несколько преувеличиваешь?

Регина принесла с собой конфеты – мишек из желе, которые Эльза любила больше всего на свете. Та сразу же разорвала пакетик и запихнула себе в рот целую пригоршню конфет.

– Не так много! – сказала Сара. – Ешь медленно, или я отберу у тебя кулек!

Угроза подействовала. Эльза с ужасом посмотрела на Сару и принялась сортировать желейных мишек на столе перед собой. Она положила рядом две красные, две желтые, две белые и одну зеленую конфету и сказала: «Семь».

Саре показалось, что она ослышалась.

– Что ты сказала?

– Семь, – повторила Эльза с набитым ртом. – Можно я съем семь штук?

– Можешь съесть даже больше. – Сара добавила к конфетам еще двух красных желейных мишек. – Сколько их у тебя сейчас?

– Девять, – ответила Эльза.

– Ты смотри, ребенок уже умеет считать! В три года это что-то невероятное! Видишь, что значит, когда у ребенка двое умных родителей!

– Да я же ее вообще этому не учила! – Сара в пол-уха слушала, что говорит мать, ее внимание было сосредоточено на Эльзе. – А сколько красных мишек сейчас на столе?

– Четыре, – ответила Эльза быстро, словно выстрелила из пистолета. Она засунула одного мишку в рот, улыбнулась и добавила победным голосом: – А сейчас осталось только три!

– Фантастика! – пробормотала Сара. – Это просто фантастика!

Эльза с энтузиазмом продолжала считать, она не хотела останавливаться. Она без труда складывала и вычитала в пределах пятнадцати.

– Откуда ты все это знаешь? Кто тебя научил?

Эльза пожала плечами:

– Не знаю. Просто умею и все.

– А почему именно до пятнадцати?

– В детском саду пятнадцать детей, – объяснила Эльза. – И пятнадцать коробочек для туши, и пятнадцать чашек. Но нет пятнадцать спагетти.

Она рассмеялась и сунула в рот еще несколько желейных мишек.

Регина ушла, а Сара целый вечер занималась с Эльзой.

– Сколько будет, если от четырнадцати отнять шесть?

– Восемь.

– Семь и пять?

– Двенадцать.

– Три и пять, и два, и три?

– Тринадцать.

Это не было случайностью. Эльза считала просто великолепно, сияла, хлопала в ладоши и ни разу не раскричалась.

– Иди сюда, – сказала Сара, – садись рядом со мной. Посмотрим, умеешь ли ты читать, а потом я научу тебя писать свое имя.

Эльза была самым счастливым ребенком на свете. Она прижималась к матери и произносила слова по слогам. Через несколько дней она уже самостоятельно читала «Мальвину в ванной» и «Маленького хомяка Ганса».

21

Она нашла место на автостоянке на расстоянии всего лишь четырех машин от двери своего дома и посмотрела на ее часы. Без двадцати пяти десять. Эльза целый вечер у родителей Сары складывала слова с помощью старой игры «скрабл», а потом настояла на том, чтобы дедушка сыграл с ней, и он, естественно, сразу же проиграл. Эльза несколько раз громко вскрикнула, но уже от радости. А сейчас в машине она от усталости заснула.

Сара вынула ее из детского сиденья и взяла на руки. Скорее по привычке она осмотрелась по сторонам, но кроме пары прохожих, которые куда-то торопились, на улице никого не было.

Сара держала Эльзу на левой руке, а правой старалась выудить из кармана пальто ключи от дома. Через три часа Романо должен прийти домой, и она вдруг почувствовала, как скучает по нему.

Голова Эльзы лежала на ее плече, она спала, и Сара чувствовала ее теплое дыхание на своей шее. Она открыла дверь дома, вошла в коридор и нащупала включатель, который был слева от двери. Она нажала на кнопку, но свет не зажегся.

У Сары перехватило дыхание от страха.

– Проклятье! – пробормотала она и задумалась, идти ли в темноте на следующий этаж или вернуться назад.

Сладковатый запах, который показался ей знакомым, но которому неоткуда было взяться в коридоре этого дома, ударил ей в ноздри. Раздался тихий шорох. «Это просто деревянная лестница», – пыталась успокоить себя Сара. Она поднималась медленно, на ощупь, и ее нервы были напряжены до предела. Она как раз пыталась вспомнить, как выглядела лестничная площадка при свете, когда вместо холодного камня стены почувствовала что-то теплое. Она отпрянула, и в этот момент чья-то ледяная рука схватила ее за лицо так, что нечем стало дышать. Второй рукой руку Сары рванули вверх. Ключи упали на пол, и Фрэнки всем своим весом прижал ее к стене.

И тут Эльза закричала. Так, как не кричала еще никогда в жизни. Во всяком случае Саре так показалось. Ее пронзительный голосок был таким громким, что даже заболело в ушах, – казалось, он доходил до самого мозга костей. Где-то открылась дверь квартиры.

– Что там происходит?

Сара почувствовала холодное дуновение воздуха, и Фрэнки исчез в темноте ночи. Так быстро, как только могла, она спотыкаясь поднялась с Эльзой по темной лестнице наверх. На третьем этаже зажегся свет, и Эльза успокоилась.

– Я могу вам чем-то помочь? – спросил герр Зееманн. Он стоял в пижаме на лестничной клетке, держа в руке бутылку пива.

– Кто-то напал на меня. Спасибо, что вы вышли.

– Вызовите полицию.

– Я так и сделаю.

– Если я нужен как свидетель, то никаких проблем.

– Очень любезно с вашей стороны. Спасибо.

Сара кивнула ему и пошла дальше.

– Ваша дочка, – крикнул ей вслед сосед, – лучше любой сирены! Она может и мертвого поднять. Иногда я слышу ее через весь дом.

Сара не ответила, но она знала, чем обязана Эльзе.

В квартире шок прошел, и Сара начала рыдать. Она сидела в кресле, и у нее даже не было сил снять пальто.

– Перестань, мама! – умоляла Эльза, но Сара не могла остановиться. Она дрожала и всхлипывала так, что Эльза испугалась, что она задохнется. Она решительно подошла к телефону и набрала номер 110.

– Говорит Эльза Климанн, – сказала она тонким детским голосом. – Я живу на улице Прагерштрассе, семнадцать, на четвертом этаже. На мою маму и на меня только что напали. Это был мой папа. Мама плачет. Вы можете приехать к нам?

Сара прекратила всхлипывать и испуганно посмотрела на Эльзу. Потом взяла трубку из ее руки.

– Климанн, – сказала она слабым голосом, – да, я мать. То, что сказала моя дочка, правда. Ей три года. Нет, не имеет смысла. Я уже подавала заявление. Вы ничего не делаете! Вы дождетесь, что он убьет меня, а потом поднимете шум. Но от этого уже не будет толку.

Она положила трубку, снова села в кресло и обняла Эльзу.

– Моя большая, храбрая девочка, – прошептала она. – Не волнуйся, мы с этим справимся.

– Я люблю тебя, мама, – выдохнула Эльза и поцеловала ее в щеку мокрыми губами.

22

– Отдай мне Эльзу, и я оставлю тебя в покое.

– Ты, наверное, рехнулся!

– Она и моя дочь тоже.

– Ты забыл, что уже десяток раз собирался открутить ей голову? Она кричит, не забывай, и ты последний, кто может это вынести.

– Я хочу забрать Эльзу. Иначе я превращу твою жизнь в ад! С этими словами Фрэнки бросил трубку.

Сара решила пока не возить Эльзу в детский сад, чем привела воспитательницу Керстин в полный восторг.

– Не беспокойтесь, – ответила она по телефону, – вы можете оставить Эльзу дома, никаких проблем, ведь я знаю, в чем дело. А если решите снова привести ее, пожалуйста, позвоните заранее, и все будет в порядке.

В ее голосе снова слышался торжествующий смешок, что привело Сару в бешенство, потому что теперь Эльза будет у нее на шее целый день.

О том, чтобы учиться дальше, не могло быть и речи. Сара бросила писать свою магистерскую работу, и потолок буквально рушился ей на голову.

Утром Эльза не спала дольше чем до половины седьмого. Она сразу же отправлялась в спальню родителей, трясла Сару и спрашивала:

– У тебя есть что посчитать?

Сара с трудом поднималась. Она придумывала для дочки задачки, просила, чтобы та почитала вслух, или задавала ей маленькие письменные упражнения. Стоя под душем, Сара спрашивала Эльзу, которая сидела на крышке унитаза и с нетерпением смотрела на нее:

– Если у тебя на день рождения торт, который состоит из двенадцати частей, и к тебе приходят трое гостей, сколько штук получит каждый ребенок?

– Три, – быстро выпалила Эльза.

– Почему три?

– Потому что я тоже буду есть торт. Это же логично! А значит, нас четверо и каждый получит по три кусочка.

Эльза была непобедима.

В то время как она ежедневно делала огромные успехи и впитывала как губка все, чему учила ее мать, самой Саре было трудно выдержать постоянное сидение в квартире. Она считала ситуацию невыносимой и с трудом могла заставить себя хоть что-то приготовить. Для нее стоило огромных усилий даже разогреть для Эльзы равиоли.

– Слушай, – однажды после обеда сказала она Эльзе. – Мне нужно ненадолго выйти. Чтобы кое-что купить.

– Отлично! Я пойду с тобой, – сказала Эльза, захлопнула книгу и вскочила на ноги.

– Нет. Ты останешься здесь.

– Почему?

– Потому.

– Как это «потому»?

– Ах, Эльза! – вздохнула Сара. – Неужели ты не понимаешь? Я не хочу, чтобы Фрэнки подстерег нас и украл тебя. Вот этого я боюсь. Поэтому ты должна остаться дома. Здесь, по крайней мере, ты в безопасности.

– Я укушу его, если он придет.

– Нет. Но если ты что-то услышишь у двери, то сразу же звонишь в полицию, о'кей?

Эльза кивнула:

– О'кей.

Сара ушла. С улицы она увидела, что Эльза стоит около окна и машет ей рукой.

«Моя умница», – подумала она, и у нее чуть ли не разорвалось сердце при мысли, что приходится держать дочку взаперти.

Она купила детские книжки, игры и загадки для Эльзы, а себе немного бумаги для рисования и карандаши. Если уж у нее нет возможности учиться, она хотела хоть чуть-чуть порисовать. Потом она побродила по универсаму «KaDeWe», поборола искушение купить пуловер, который показался ей красивым, как мечта, долго ковырялась в книжном отделе и в конце концов выпила чашку кофе в ресторане. Она сидела за маленьким столом у окна, смотрела на город и думала о том, что не может вспомнить, когда в последний раз проводила послеобеденное время одна. И в этот момент в ней проснулся страх, и она почувствовала угрызения совести. Все это обрушилось на нее, словно лавина, которая хоронит под собой ничего не подозревающего лыжника.

Эльза была одна. Ей всего три года, вернее, почти четыре, но разница была не столь уж большой. Она была умной, но не знала всех опасностей этого мира. В квартире могло случиться что угодно. И кроме того, существовал еще Фрэнки. Фрэнки, который, наверное, только и ждет такой возможности.

Сара вскочила, побежала через универмаг и с трудом нашла лифт, на котором могла попасть на этаж, где припарковала машину. На пятом этаже дверь лифта почти бесшумно открылась. Сара попыталась вспомнить, где оставила свою машину. Она должна быть где-то на противоположной стороне. Куда ей идти – направо или налево, чтобы обойти центральную часть, по которой проезжали машины?

И вдруг она сообразила, что парковка выглядит иначе, чем несколько часов назад. Она была практически пустой. Через четверть часа универмаг закроется, в нем почти не осталось посетителей, и на этом, верхнем, этаже парковки уже никто не ставил машины. Сара была одна.

Она пошла налево. Быстро, твердыми шагами, хотя еще никогда в жизни не чувствовала себя такой беспомощной. Было тихо, как на кладбище, только ее шаги гулко раздавались в пустом помещении.

Связка ключей упала на пол. Сара вздрогнула и остановилась. Здесь кто-то был. Она была не одна. Кто-то наблюдал за ней, ждал ее. Наверное, возле ее машины. Где-то хлопнула дверца автомобиля. Сара осмотрелась по сторонам.

Никого.

Ее охватила паника. Она почувствовала себя в ловушке и, повинуясь невольному порыву, поспешила назад к лифту. Если ей повезет и лифт еще здесь, она сможет уехать до того, как этот «кто-то», прятавшийся за колонной, успеет выскочить на лестничную площадку.

Лифта не было. Она начала бить рукой по кнопке, молясь, чтобы ей хоть чуть-чуть повезло, чтобы ее спасли в последнюю секунду. Ее бросило в холодный пот. Секунды проходили, словно бесконечные минуты. Подъехал лифт, дверь открылась. Сара бросилась в него и нажала на кнопку какого-то этажа. «Ну давай же, – мысленно умоляла она, – ну давай, дверь, закрывайся, закрывайся быстрее!» Лифт закрывался бесконечно долго, как в замедленной съемке, и когда Сара подумала, что все уже позади, кто-то вставил ногу в дверь.

Сара вскрикнула, когда дверь лифта открылась.

В руке у Фрэнки был нож.

Сара стояла неподвижно и боялась даже дышать. Дверь снова закрылась, лифт поехал. Но Фрэнки нажал кнопку аварийной остановки, и он остановился между этажами.

– Теперь у нас есть немного времени, ангел мой, а то ты со мной совсем не разговариваешь.

Он приставил нож к горлу Сары и всем телом прижался к ней. Она даже не могла рассмотреть его лица, настолько он был близко.

«Он убьет меня…» – вертелась у нее в голове одна-единственная мысль.

– Возвращайся ко мне, Сара, – прошептал он. – Мы все изменим. Я брошу наркотики и перестану пить. Мы снова будем жить вместе, как нормальная семья.

– Нет, – ответила она и удивилась, откуда у нее взялись силы и мужество, чтобы сказать это.

Прикосновение холодного лезвия ножа пугало ее. Она попыталась вытянуть шею, чтобы не чувствовать его, но ей это не удалось.

– Я не могу жить без тебя! Я только сейчас понял, как ты мне нужна! – выдохнул Фрэнки ей в лицо. Его дыхание было кислым, словно блевотина.

– Не получится, Фрэнки, это невозможно, – прохрипела она.

«Он убьет меня… Он убьет меня…» Она не могла думать ни о чем другом.

– Я прошу прощения, ты слышишь? Я извиняюсь! Я прошу прощения!

– С ножом в руке? – Она даже засмеялась.

– Я сожалею! Неужели этого недостаточно? Может, мне упасть перед тобой на колени?

– Ты должен оставить меня в покое. Вот и все.

Сара увидела, как в его глазах блеснула ярость, и поняла, что сейчас последует взрыв.

– О'кей! – Он ухмыльнулся. – Как хочешь. Мне терять нечего.

– Помогите! – закричала Сара. – На помощь!

Фрэнки зажал ей рот рукой.

– Проклятье! Заткни пасть!

Этажом ниже послышались голоса. В лифте что-то щелкнуло, и он поехал вниз. Фрэнки понял, что времени у него не осталось, и пригрозил Саре ножом.

– Не особенно радуйся! Я еще доберусь до тебя!

Когда дверь открылась, он с быстротою молнии проскочил мимо изумленных людей, стоящих перед лифтом, и исчез в универмаге.

Сара упала без сознания.

Позже она узнала, что ее забрала машина «скорой помощи». Чье-то незнакомое лицо склонилось над ней, кто-то спросил, как ее зовут и что, собственно, произошло. Это, очевидно, был врач, который держал ее за руку и сделал ей какой-то укол. Он хотел знать, не плохо ли ей, и попросил ее громко считать до десяти. Пока они ехали, он подключил ее к электрокардиографу и посветил фонариком ей в зрачки. Больше она ничего не помнила.

Когда Сара открыла глаза, Романо сидел рядом и гладил ее по щеке.

– Что с Эльзой? – прошептала она. – Где Эльза?

– Эльза здорова. Все в порядке. Ничего не случилось. Не нужно беспокоиться.

– Где она?

– У дедушки и бабушки.

– Что случилось?

– У тебя был коллапс. Нервы, сердечно-сосудистая система, все. Тебе нужен покой. Очень много покоя.

– Романо, он был в лифте! Фрэнки поймал меня на парковке. Он преследует меня. Я нигде не могу чувствовать себя в безопасности.

– Здесь ты в безопасности. Не бойся.

И все же она испытывала страх. Смертельный страх. Для Фрэнки не представляло труда узнать, что она в больнице. Пара звонков – и он уже будет знать, в какой именно. Он придет, выберет момент, когда ночная медсестра будет в одной из палат, и… Здесь она не могла закрыться на замок, здесь она была полностью в его власти.

Сара рывком поднялась, но тут же вынуждена была сесть, так сильно у нее закружилась голова.

– Забери меня с собой, Романо. Я хочу домой!

– Но ты больна! Врачи сказали, что нужна, как минимум, неделя…

– Забери меня! Здесь я не выздоровею, мне страшно здесь.

Она решительно вытащила иглу капельницы из руки, встала с кровати, босиком прошла к шкафу и поспешно оделась.

– Но тебе нельзя… – Романо не знал, что делать.

– Нет, можно! Я же не в тюрьме.

Врач объяснил Саре, что она покидает больницу под свою ответственность и что он настоятельно советует ей этого не делать, потому что коллапс может повториться в любой момент, а в настоящее время ее состояние чрезвычайно нестабильное.

Сара кивнула и заявила, что она это знает.

Потом она оформила расписку и попросила медсестру вызвать такси.

Розы, которые принес Романо, она оставила в комнате.

– Забирать цветы из больницы домой – это к несчастью, – заявила она и с облегчением села в такси, уже ожидавшее перед клиникой.

Дома Сара сразу же легла в постель.

– Давай оставим Эльзу еще ненадолго у твоих родителей, – предложил Романо. – Тогда у тебя будет покой. Потом ты будешь здорова.

Сара тосковала по дочери, но все же согласилась.

На следующее утро Регина позвонила ей и начала разговор с упрека.

– Я специально испекла мраморные пирожные, ты же так их любишь! Потом я битый час ехала до больницы, а в итоге тебя там нет! Медсестра сказала, что ты сама себя выписала. Это правда?

– Да, это правда.

– Ты что, не в своем уме?

– Я знаю, что делаю, мама. Выздороветь я могу только дома. Регина громко вздохнула.

– А кто будет ухаживать за тобой, когда Романо на работе?

– Никто. Мне просто нужен покой.

– Ага.

– Да.

– Ладно, выспись хорошенько, и мир станет выглядеть иначе. Тогда тебе не будут везде мерещиться привидения.

У Сары перехватило дух.

– Ты хочешь сказать, что это просто истерика? Что я придумала весь тот террор, который организовал Фрэнки?

– Я ничего не хочу сказать. Я только думаю, что ты не будешь видеть все в черном свете, если расслабишься.

– Я не психически больная, мама.

– Да, я знаю, дитя мое.

– Тогда хотя бы раз постарайся воспринять меня всерьез и поверить, что мой страх имеет под собой основания.

– Прекрати думать об этом, дорогая. Все будет хорошо, поверь мне.

– О'кей. Давай созвонимся в другой раз. Я очень устала. Она положила трубку и послала мать ко всем чертям.

23

Обычно Сара уже спала, когда Романо около часа ночи приходил из пиццерии, однако в эту ночь она ждала его.

– Что случилось? – испуганно спросил он, когда увидел Сару сидящей в кресле.

– Он сегодня вечером звонил восемь раз. Вот и все. И больше ничего не случилось.

– У Эльзы все хорошо?

– Блестяще. Сегодня она целый день играла в продавщицу колбасы и сосчитала в уме, сколько стоят двести пятьдесят граммов мортаделлы при цене двадцать четыре марки за килограмм. – Сара улыбнулась. – Думаю, найдется немало продавщиц колбасы, которые не смогут этого сделать.

Телефон зазвонил. Сара сняла трубку, но не назвала себя.

– Скажи что-нибудь, любимая моя, – хриплым голосом сказал Фрэнки. – Я не могу заснуть, не услышав твоего голоса.

Сара протянула трубку Романо.

– Это тебя.

– Pronto [21].

– Извините, пожалуйста, что так поздно беспокою вас, но я попал к господину Виганду? Вальтеру Виганду? – Голос Фрэнки звучал чрезвычайно любезно и приятно.

– Нет. Неправильно соединили.

Романо положил трубку и улыбнулся.

– Это не меня. Кто-то неправильно набрал номер.

– Он чертовски хитер, Романо. Он играет в невидимку.

– Нет, Сара, просто неправильно соединили, и больше ничего.

– Это был он, Романо. Просто когда ты берешь трубку, он делает вид, что неправильно соединили.

– Я тебе все верить, carissima [22], но очень тяжело. Я его еще никогда не видел, не слышал по телефону, я не был в лифте или в коридоре. Никто ничего не знает. Только ты. А письмо не злое.

– Значит, ты думаешь, что я сошла с ума.

– Нет, не думаю, – ответил Романо, понимая, что именно так он должен сказать. Но прозвучало это не очень убедительно.

– Романо, я должна с тобой поговорить… Ты хочешь поесть?

Романо покачал головой.

– Grazie [23].

– Мы должны изменить свою жизнь, Романо. Дело в том, что я беременна. У нас будет ребенок.

Романо был настолько потрясен и ошарашен, что поначалу вообще никак не отреагировал на ее слова. Потом его лицо просияло, и он заключил Сару в объятия.

– Это фантастично! Cara, carissima, это самая большая радость в моей жизни! Скажи, пожалуйста, еще раз, чтобы я мог поверить.

– Да, это правда. У нас будет ребенок, Романо. Но это не все, что я хотела тебе сказать.

Романо, услышав, каким серьезным стал ее голос, взял Сару за руку, сел напротив и внимательно посмотрел на нее.

– Романо, – сказала она, – мы не можем оставаться здесь. Это не жизнь. Я больше не выдержу. Я не могу выносить страх, который с каждым днем становится все сильнее и сильнее. Однажды что-то случится, я уверена. Я слишком хорошо знаю Фрэнки. Я не могу еще несколько лет отсиживаться в квартире, пока ты соберешь достаточно денег, чтобы вернуться в Италию.

– Capito [24], – пробормотал Романо.

– Нет, я не верю, что ты меня понимаешь. Мы с Эльзой похоронены здесь заживо. А скоро у нас будет двое детей. Это невыносимо! Мы погибнем.

– Да, но что делать?

Сара налила себе стакан воды и улыбнулась.

– Salute, Романо, – сказала она мягким голосом. – Ты не должен сомневаться в том, что я тебя люблю.

Он нагнулся и поцеловал ее.

– Я тоже тебя люблю.

Романо очень хотелось быть счастливым, но это ему не удалось. Слишком много страха у него было перед тем, что она собиралась сказать.

Сара положила руку ему на плечо.

– Нам нужно убираться отсюда, Романо. И чем быстрее, тем лучше.

– Si, si, si [25], но куда?

– В Италию, amico [26], к тебе домой. Это же понятно!

– Ничего не получится!

– Почему не получится? Мы будем жить у твоих родителей и начнем с малого. С маленькой траттории, с небольшого бара, не знаю. Я могу тоже найти работу. Возможно, в качестве учительницы немецкого языка. Я что-нибудь да найду. Как ты думаешь, твоя мать сможет присматривать за детьми, пока я буду работать? А ты тем временем откроешь тратторию. Я уверена, у тебя это получится очень быстро. Еще я поговорю со своими родителями. У них определенно есть какие-то средства, и, возможно, они окажут нам небольшую помощь. Наши дети станут настоящими итальянцами. И будут жить в городке посреди Тосканы, где еда здоровая, а погода прекрасная, в окружении людей, которые любят детей, и где с ними ничего не случится. Разве это не чудесно?

Романо молча кивнул.

– Они будут просыпаться без страха. И я наконец смогу вздохнуть свободно.

Романо по-прежнему молчал.

– Ты не представляешь, как я себя чувствую. Ты не знаешь, что такое Фрэнки. Во всяком случае, такая как сейчас, я не человек.

Романо потер лоб. Сара увидела, что его рука дрожит.

– Ну? В чем дело? Скажи же хоть что-нибудь!

– А что с твоей учебой?

Сара махнула рукой, словно что-то отбросила.

– Ничего. Забудь. Я не могу получать высшее образование, когда за дверью меня подстерегает Фрэнки. Не могу учиться, когда беременна. Это уже при Эльзе не получилось. А с двумя маленькими детьми я и вовсе не смогу учиться.

– Но разве ты не хочешь закончить учебу?

– Я хочу уехать с тобой в Италию. Я хочу жить с тобой и с детьми в мире и спокойствии. И больше ничего.

Романо не отвечал, только молча ходил по кухне взад-вперед. Мысли его путались. Сара допила воду и тихо сказала:

– Я уйду, Романо. В любом случае я уйду. Куда-нибудь, где снова смогу жить, не испытывая страха. С Эльзой на руках и с твоим ребенком в животе. И я не знаю, увидимся ли мы еще когда-нибудь.

Когда Романо повернулся к ней, он выглядел необычно серьезно. Он подошел к Саре и крепко обнял ее. Так они стояли несколько долгих секунд.

– Две недели, – сказал он тихо, – две недели. Больше мне не надо. А потом на моей родине мы начнем новую жизнь.

24

– Как мило, что ты решила представить нам своего нового спутника! – пропела Регина сладким как сахар голосом, когда в следующее воскресенье Сара и Романо с чем-то разозленной Эльзой и пакетом с пирогом стояли перед дверью. Она сказала «спутник», что сразу же неприятно поразило Сару. Романо протянул руку и вежливо поклонился.

– Piacere [27], – сказал он. – Я очень рад.

Когда они пили кофе, Регина настояла, чтобы все ели испеченный ею пирог, а не покупной, который принесли Сара и Романо. Когда она говорила «покупной пирог», это звучало как «отравленный пирог».

Герберт вел себя крайне сдержанно. Обсуждение пирога было ему абсолютно не интересно, и он почти не прислушивался к разговору. Он сосредоточил все свое внимание на Романо, несмотря на то что Эльза визжала на частотах, которые должны были продырявить нормальные барабанные перепонки, и смотрел на него, как смотрит энтомолог на мотылька, перед тем как нанизать его на иголку.

– А вы чем занимаетесь, молодой человек? – спросил он. – Что вы изучали?

– Я умею готовить, – сказал Романо. – Я научился у матери. Типичная тосканская кухня. Cucina casa lingua [28]. Здесь я работаю в итальянском ресторане. Кухня не очень хорошая, очень простая, чуть-чуть немецкая, но немцы думают, что она итальянская. Но это все равно. Здесь больше денег, чем в Италии.

Герберт кивнул. Пекарь, который готовит пиццу… Это было совсем не то, о чем он мечтал для своей дочери.

– Есть две вещи, которые мы хотим вам сказать… – начала Сара.

Эльза завизжала еще сильнее и невыносимее.

– Идем, – сказал Герберт, встал и протянул Эльзе руку. – Пойдем немножко посчитаем.

Эльза просияла, схватилась за его руку, спрыгнула с дивана и с восторгом последовала за дедушкой. Герберт уселся за письменный стол в противоположном углу гостиной.

– Сегодня мы выучим числа до пятидесяти, – сказал он.

– Я их уже знаю. – Эльза сделала рукой типично итальянское движение, как будто бросая что-то через левое плечо.

– Хорошо, тогда до сотни.

– Больше всего мне нравится умножать и делить, – заявила Эльза.

Герберт улыбнулся, прижал девочку к себе и спросил:

– А что идет после сорока семи?

Эльза принялась мурлыкать следующие цифры. Похоже, она была довольна абсолютно всем.

– Хорошо бы папа послушал то, что мы хотим сказать, – заметила Сара. Ее нервировало то, что их кофейное застолье разваливалось на глазах.

– Я все слышу, – отозвался Герберт из другого угла комнаты. – Не волнуйся.

Сара глубоко вздохнула, посмотрела на Романо и взяла его за руку.

– У Романо и меня… У нас будет ребенок.

Это сообщение ни у кого не вызвало восторга. Повисла продолжительная пауза. Потом Регина сказала:

– Да, быстро получилось.

– Отлично, – сказал Герберт в своем углу, – а сколько будет тридцать три разделить на три?

У Сары моментально испортилось настроение.

– Раз вы так сильно обрадовались, сразу же скажу вторую новость: мы все вместе уезжаем в Италию. И уже скоро. Возможно, через несколько недель. Если получится, то даже в этом месяце.

Это возымело действие. Несколько долгих секунд все молчали.

– А чем вы собираетесь жить? Воздухом и любовью?

– Романо хочет открыть там тратторию.

Сара даже немного возгордилась, произнося эти слова, хотя сама еще толком не знала, как все это будет выглядеть.

– А что будет с твоей учебой? – У Герберта даже стекла очков запотели.

– Я брошу учебу. Я хочу помогать Романо в траттории.

Герберт судорожно хватал ртом воздух. Ситуация становилась чем дальше, тем веселее.

У Регины был такой вид, будто она молится, чтобы погода стала лучше.

– А для чего мы платили за твою учебу? Для того чтобы ты все бросила незадолго до окончания и осталась с пустыми руками? Ты что, с ума сошла?

– Наверное, – ответила Сара сухо.

– А дети? Как ты себе это представляешь?

– Наш ребенок родится в Италии, а Эльза, я думаю, там быстро сориентируется. Она такая умненькая, что мигом выучит язык.

Регина всхлипнула, вскочила и принялась искать носовой платок. Герберт ударил ладонью по письменному столу.

– За всю свою жизнь не слышал большей глупости! – рявкнул он.

– Дедушка! Считать! – кричала Эльза.

– Дети! В Италии! О боже мой! – охала мать.

Но Сара даже не хотела знать, что творится в голове у Регины.

– Мама, мы же переселяемся не в Тимбукту. Италия – цивилизованная страна. У Романо там родители, друзья и знакомые. Дети будут расти в чудесной семье, на природе, среди виноградников и оливковых садов, в теплом и здоровом климате…

– А у тебя здесь родители, друзья и знакомые. И ты отбираешь у нас внуков, – по-деловому подвел итог Герберт.

– Вы всегда можете приехать к нам в гости.

– На край света! Туда же просто так не приедешь. – Шок прошел, и Регина вступила в борьбу.

– Где это сказано, что нужно жить с детьми рядом с дедушкой и бабушкой?

– А что будет с нами, когда мы состаримся? А если нам понадобится помощь? У папы не совсем в порядке с сердцем.

У Регины закончились аргументы. Она замолчала и только качала головой. Романо сидел, скрестив руки и выпрямившись, и не знал, что сказать. «Это ужасно, – думал он, – они всегда будут ненавидеть меня».

Герберт написал для Эльзы несколько сложных арифметических задач и вернулся к столу.

– Я считаю, – сказал он, – это решение абсолютно необдуманным. Не могу поверить, что моя дочь будет счастлива в маленьком итальянском городке, в глуши. И еще меньше я могу себе представить, что мои внуки будут расти там в такой же безопасности, в таком же комфорте и культурном окружении, как здесь, в Германии.

Сара почувствовала, что ей становится плохо.

А Герберт продолжал:

– Конечно, я не хочу лезть в ваши дела, господин Симони…

– Симонетти, – осторожно поправил его Романо.

– Хорошо, допустим. Как уже было сказано, я не хочу лезть в ваши дела, но ни моя дочь, ни моя жена, ни я не знаем вашу семью. И конечно, у меня в этом отношении свои предрассудки. Для моей дочери, и в принципе для нас, это все равно что прыжок в ледяную воду.

– Мои родители любят детей. Сара и Эльза – желанные гости. Даже очень. – У Романо был очень грустный вид.

– Я в этом не сомневаюсь. Тем не менее здесь, у нас, совершенно другая система опеки над детьми, чем в Южной Европе. Насколько я знаю, дети там предоставлены самим себе намного больше. Здесь круглые сутки заботятся об их физическом и душевном здоровье. Там они должны заботиться о себе сами. Шансы на образование даже и близко нельзя сравнить с теми, что в Германии. И тем более в глубинке. Пятьдесят процентов итальянцев – неграмотные. В селах процветают браки между близкими родственниками, душевнобольные бегают там на свободе…

– Папа! – возмутилась Сара. – Ну что ты говоришь?

– Я беспокоюсь о своей дочери и о внуках, а ты собираешься переселиться в эту страну, так что слушай. В Италии правит мафия. Воровство там совершенно обыденное дело, а дети спят на улицах, как бродячие собаки. Что я должен думать обо всем этом?

У Регины перехватило дыхание, а Сара от злости прикусила нижнюю губу.

– Дети будут еле-еле говорить по-итальянски и не выучат хорошо немецкий язык, пусть даже их отец говорит на ломаном немецком. Это асоциально. Это начало конца. Из них ничего не получится. Это преступление по отношению к маленьким, ни в чем не повинным людям.

Сара вскочила и выбежала из комнаты. Она закрылась в ванной и умылась ледяной водой. Она видела в зеркале свое бледное лицо со впавшими щеками и думала о том, что самое лучшее – это уехать отсюда, подальше от деда-расиста и от бабушки, которая путает любовь с кормлением.

Когда она вернулась в комнату, Регина спросила:

– Тебе что, плохо?

– Немного, – сказала Сара и улыбнулась. – Но на первых месяцах беременности в этом нет ничего необычного.

Первым прошла злость у Герберта. Он носил Эльзу на руках и шептал ей в ухо задачки. Эльза в ответ шептала ему решения и хихикала каждый раз, когда ответ был верным. А считала она всегда правильно.

– Я бы посоветовал вам просто провести в Италии отпуск. Сара должна сначала познакомиться со страной, с людьми, с семьей, с домом, не знаю… Ей нужно познакомиться со всем, и тогда она сможет решить, действительно ли хочет там жить. Меня выводит из себя то, что вы принимаете такое важное решение сломя голову.

– Мы так решили, папа, и я хочу, чтобы все это произошло быстро.

– Тогда вам действительно ничем не поможешь.

Он с раздраженным видом посадил Эльзу на диван, и она тут же принялась рыдать. Романо встал и взял ее на руки. Она отбивалась, но успокоилась, как только он заговорил с ней по-итальянски.

– Ты моя милая, – шептал он, – mia cara [29].

– Mia сага, – повторила Эльза.

– У вас хоть денег достаточно? – спросила Регина.

– Вот в этом-то и проблема, – ответила Сара. – Мы хотели попросить у вас немного взаймы. Для начала. Когда траттория начнет работать, мы все вернем.

– Нет, – отрезал Герберт, – об этом не может быть и речи! Я не швыряю деньги на ветер. Достаточно уже того, что я без толку финансировал твою учебу.

– Пожалуйста, папа… – упрашивала Сара.

– Нет!

Сара встала.

– Пойдем, Романо. Пока, папа, до свидания, мама. Может, еще созвонимся, до того как мы уедем.

Они сели в машину. Регина стояла одна возле калитки сада и махала им рукой. Герберт не пожелал им счастья, не сказал даже «пока». Он остался в доме.

Когда машина повернула за ближайший угол и исчезла, Регина заплакала.

Тоскана, октябрь 2005 года – через сень дней после смерти Сары

25

Со дня смерти синьоры Симонетти прошла уже неделя, и комиссар Донато Нери все это время практически не спал. А потому был нервным и раздражительным.

Он сидел в кухне и читал утреннюю газету. Его жена Габриэлла взбивала молоко для капуччино. Джанни зашел в кухню и направился к холодильнику.

– Buon giomo, tesoro [30], – сказала Габриэлла своему шестнадцатилетнему сыну, но ответа не получила.

Джанни взял апельсиновый сок, жадно выпил несколько глотков прямо из пакета и только собрался уйти, как Нери опустил газету.

– Ты к обеду вернешься?

Джанни только хрюкнул, а это могло означать все, что угодно.

– Ты что, с нами больше не разговариваешь?

– Чао, – только и сказал Джанни, почесал под мышками и исчез.

– Я уже не помню, когда он в последний раз произнес целую фразу, – пробурчал Нери. – И приветственные слова, и слова на прощание, похоже, выходят из моды.

– Это возрастное. Оставь его в покое. – Габриэлла взяла капуччино и села за стол. – Как дела с расследованием смерти Сары Симонетти?

– Так себе.

– Звучит малообещающе.

Нери снова развернул газету.

– Пожалуйста, Габриэлла, не начинай все снова.

– Я же имею право спросить. Ты мне ничего не рассказываешь.

– Я делаю свою работу, а такое дело требует времени. Я должен изучить окружение синьоры, а люди не очень-то разговорчивы.

– Может, тебе просто нужно быть чуть полюбезнее. Ты так смотришь, что я бы тебе тоже ничего не рассказала.

Нери нервно скомкал газету и ударил ею по столу.

– Почему бы тебе не делать мою работу? Возможно, ты уже давно арестовала бы убийцу. Ты же все знаешь лучше всех!

– Вполне может быть, – въедливо ответила Габриэлла, прекрасно понимая, что снова на пустом месте, как почти ежедневно, разожгла ссору, которая, похоже, будет отравлять атмосферу в доме до завтрашнего утра. Но она ничего не могла изменить. Нери просто провоцировал ее своей пассивностью.

– Арест в любом случае произвел бы на твое начальство не самое плохое впечатление.

Пять лет назад Нери потерял должность ведущего комиссара в Риме. Расследуя исчезновение маленькой девочки, он делал запросы в центральный компьютер полиции только под ключевыми словами «детоубийцы», «маньяки», «педофилы», «насильники детей», но не использовал слова «похитители» и «эксгибиционисты». Иначе он обнаружил бы, что на улице, где жила исчезнувшая девочки, всего тремя домами дальше жил ранее судимый подсобный рабочий, который был известен как эксгибиционист. Несколько лет назад он похитил двенадцатилетнюю девочку и потребовал от ее родителей выкуп. При передаче денег он был арестован, отсидел четыре года в тюрьме и освободился условно.

По делу об исчезнувшей девочке по заявлению соседки произвели обыск в его квартире и в ящике под диваном обнаружили ее труп. Нери был поставлен перед выбором: увольнение или перевод в Монтеварки.

В маленьком городке между Сиеной и Монтеварки происходили главным образом взломы, угоны автомобилей, воровство в магазинах или драки. Изредка случались самоубийства, семейные скандалы с применением насилия или несчастные случаи на охоте со смертельным исходом.

Хотя загонщики при облаве были одеты в ярко-оранжевые светоотражающие жилеты, периодически случалось так, что один принимал другого за дикого кабана и стрелял наугад. После Нери производил расследование – чаще всего безуспешно, – было это умышленное убийство или нет.

Правда, около года назад огромное волнение вызвало дело детоубийцы из Германии, который не только у себя на родине, но и в этой местности убивал мальчиков, пока в конце концов не был арестован вблизи Амбры. Нери только слышал об этом случае, поскольку ввиду срочности и неординарности на высшем уровне было принято решение передать его непосредственно маресчиалло Альбано Лоренцо из Ареццо.

Габриэлла не могла простить ему перевод в Монтеварки. Она любила жизнь в Риме. Это был ее родной город, и она ощущала себя гордой римлянкой, а не сельской простушкой. Жизнь в провинциальном тосканском городке наскучила ей до смерти, и она лелеяла надежду, что Нери благодаря какой-то чрезвычайной заслуге получит возможность вернуться в Рим.

Убийство Сары Симонетти было шансом для Нери. Единственным и, возможно, последним шансом.

– Что ты собираешься делать сегодня? – примирительным тоном спросил Нери. Он не хотел целый день думать об утренней ссоре.

– Я с наслаждением проведу время в культурном центре этого города – на рынке. Это будет до умопомрачения волнительно, и я просто жду не дождусь, когда наконец смогу пойти купить к ужину кусок porchetta [31], a потом пофланировать вдоль прилавков рынка, дабы насладиться зрелищем дешевых пуловеров, пестрых одеял и розовых лифчиков, которые уже полгода ждут своего покупателя. А потом приготовлю что-нибудь расчудесное и стану ждать тебя и Джанни. И буду снова и снова разогревать еду в микроволновке, если вы опоздаете. Но я не хотела бы поменяться местом ни с одной женщиной в мире, потому что ни у кого из них нет такой волнующей жизни, как у меня.

Все обычно начиналось с въедливого сарказма, но потом она распалялась все больше и больше, а время от времени даже становилась агрессивной. Нери знал эти игры. Посему в такой ситуации вообще не имело смысла что-либо говорить.

Он молча вымыл руки, избегая смотреть на жену, которая, скрестив руки на груди, стояла перед окном.

– Ciao, bella [32], – сказал он негромко и вышел из кухни.

Еще в коридоре полицейского управления Нери услышал ужасную икоту своего ассистента Томмасо Гротти, которая появлялась у него при любом душевном волнении: когда он радовался, стеснялся, волновался, не знал, что делать, когда врал, когда пытался скрыть что-то… Из-за этой своей особенности Томмасо был все равно что открытая книга.

– Что случилось? – спросил Нери вместо приветствия.

– Только что поступили результаты вскрытия, – ответил Томмасо, прерывая эту довольно простую фразу двукратным иканием.

– Наконец! – сказал Нери. – Давай, я слушаю.

– Итак, во-первых, – сказал Томмасо, – горло синьоры Симонетти было перерезано длинным ножом с гладким лезвием. Возможно, большим кухонным ножом, которым пользуются в магазинах, в ресторанах и в частных домах.

– Боже мой, Томмасо, мы это знали еще неделю назад!

– Да, но сейчас это подтвердило вскрытие, – обиженно икнул Томмасо.

– Но все это вряд ли нам поможет. Пока что мы не нашли орудие убийства! – рявкнул Нери.

– А сейчас самое неожиданное, синьор Нери.

Интервалы между икотой стали короче.

– Ладно, не мучай.

– Звонила синьора Симонетти. Она утверждает, что нашла нож в траттории за посудомоечной машиной, и говорит, что он туда, наверное, упал. Коллега Марони поехал туда, привез нож, и в отделе криминалистики его сразу же обследовали.

– Что? Разве они работают и по ночам?

– Когда срочно нужно, то да.

– Черт возьми! – сказал Нери с уважением. – Ну и?…

– Это совершенно новый нож. Не хватает только наклейки с ценой. – Томмасо улыбнулся и на какой-то момент забыл про икоту. – Во всяком случае, его еще ни разу не точили. Довольно необычно для кухни ресторана. Возможно, им даже не пользовались.

Нери тяжело опустился на стул.

– Что, эта Тереза совсем с ума сошла? Она просто пошла и купила новый нож. К чему весь этот идиотизм?

– Не представляю. Но она, без сомнения, умом не блещет.

– Она хочет помочь сыну, но на самом деле втягивает его в эту истории все больше и больше. В принципе, теперь нам нужен только мотив.

– И доказательства. Это было бы неплохо.

– Да, – пробурчал Нери. – Есть что-то еще?

Томмасо заглянул в отчет.

– Разрез на шее проходит слева направо, от левого уха к правому. Убийца мог стоять как слева, так и справа от жертвы. Но возможно также, что жертва стояла или сидела на кровати. Тогда он мог подойти к ней как спереди, так и сзади, то есть мог быть как правшой, так и левшой.

– Фантастика! Значит, возможно все, что угодно.

– Да. Возможно все, – подтвердил Томмасо.

– Тогда это нам тоже не поможет.

– Жертва не сопротивлялась, – продолжал Томмасо. – Не было обнаружено никаких следов борьбы. Под ногтями ничего. Да и вообще нигде ничего.

– Следовательно, Сара знала преступника. И это снова говорит о том, что это был Романо. – Нери рисовал на листе бумаги кошачьи головы со слишком длинными усами. – Теорию относительно бедного сумасшедшего, который блуждал по лесам, случайно наткнулся на этот дом и синьору и которому внезапно пришла в голову идея перерезать ей горло, мы можем забыть.

– Кроме того, – продолжал Томмасо, – были обнаружены следы спермы. В последние двенадцать часов перед смертью у нее был половой акт.

– Дай-ка я угадаю… С Романо?

– Точно, – ухмыльнулся Томмасо.

– Ага! – сказал Нери. – Ну, во-первых, в этом нет ничего необычного. Но интересно знать, был ли у нее любовник.

Томмасо встал и включил кофеварку.

– И еще кое-что, синьор Нери. Синьора до момента своей смерти, а это произошло около четырех утра, на протяжении приблизительно пятнадцати часов ничего не ела. В последний раз она ела, таким образом, в обед, около часа или двух. Это была вегетарианская лазанья с грибами, а на десерт napa cantucci [33]с винсанто. Грибы, которые были у нее в желудке, однозначно не ядовитые.

– Что является не столь важным, когда кому-то перерезают горло, – сухо заметил Нери.

Томмасо пожал плечами и засмеялся.

Нери хлопнул ладонью по столу и поднялся.

– Идем, Томмасо! Нам некогда рассиживаться здесь и распивать кофе. У нас уйма работы!

26

Романо, Эльза и Эди стояли перед открытым гробом Сары, держась за руки. Романо слева, Эльза справа, а Эди в середине. Романо железной хваткой держал мясистую руку Эди, который раскачивался из стороны в сторону и периодически подпрыгивал. Эльза тоже пыталась успокоить брата, крепко сжимая его руку.

Прыжки и раскачивания служили у Эди выражением радости. Его лицо сияло, глаза превратились в щелочки и почти полностью исчезли между толстыми щеками. Время от времени он громко смеялся. И каждый раз похоронная процессия вздрагивала.

Дон Матео, сельский пастор, не обращал ни на что внимания. Он благословил гроб, вознес пару молитв, заключительные слова которых «Молись за всех нас…» громко произнесли вслед за ним все присутствующие. Потом он сказал, что Сара была очень хорошей женой, которая жила для семьи, оказывала поддержку мужу и в тяжелые времена не теряла веры.

Эди вырвался и, смеясь, принялся хлопать себя по толстым ногам.

– Эди, перестань! – прошипел Романо. – Ты должен вести себя тихо, иначе я посажу тебя в машину.

– Тихо, Эди, потому что я так хочу! – прикрикнула на брата Эльза, и Эди моментально замолчал. Он выпятил нижнюю губу, и вид у него стал обиженный.

Романо и Эльза снова взяли его за руки. Напротив них по другую сторону ямы за кустом гибискуса, опустив глаза и скрестив руки на груди, стоял Антонио. Мужчина, который был причиной всего. Тот, кого любила Сара.

Антонио Грациани, двадцати девяти лет. У него была фигура матадора, выразительные черты Давида и глаза Мадонны. Полтора года назад он купил небольшой магазин канцелярских принадлежностей в Сиене, недалеко от Пьяцца дель Кампо на Виа ди Читта, золотую мечту каждого хозяина, потому что туристы с восторгом покупали дорогие авторучки, которые заправлялись чернилами, шикарную бумагу для письма и прекрасные книги в кожаных переплетах с пустыми страницами, хотя и не знали, что туда записывать. Сару этот магазин притягивал как магнитом. Она могла бесконечно любоваться вещами, которыми никогда бы не воспользовалась.

На Антонио был черный костюм, белая рубашка и черный галстук, а поверх этого – развевающийся на ветру широкий темно-лиловый плащ. Он не отрывал окаменевшего взгляда от гроба и стоял неподвижно, словно не чувствовал, что Романо сверлит его взглядом.

У Романо было огромное желание швырнуть Антонио в яму и собственноручно зарыть могилу, чтобы эта мрачная глава его жизни наконец закончилась. Но сейчас он стоял перед соперником совершенно бессильный, и ему хотелось оказаться подальше от этого места, в другом времени и в другой жизни.

Эльза в черном платье выглядела хрупкой и нежной, словно семнадцатилетняя девушка, и напоминала фарфоровую куклу. Ее лицо было восково-прозрачным и отрешенным. В глазах не было ни слезинки. Казалось, что она не замечает того, что происходит вокруг. Лишь однажды она прикусила бескровные губы – когда ее взгляд случайно встретился со взглядом Антонио. Второго раза не было.

Наконец все стали бросать в яму землю. Романо был первым. Потом Эльза бросила на гроб белую лилию, а Эди – целую гору сорняков, цветов и веток, которые он собрал несколько дней назад и которые большей частью уже завяли. Цветам он вдобавок поотрывал или пооткусывал головки.

– Было мало – все пропало, – сказал он.

Было уже темно и холодно, а Эди по-прежнему сидел в своем тайнике. Между старой частью дома, в которой жила семья Симонетти, и складом, где Романо держал запасы вина и продуктов для траттории, было небольшое помещение, приблизительно сто двадцать сантиметров в ширину и два метра в глубину. Романо не знал, появилось оно случайно или из-за халатности во время строительства и имело ли вообще какое-то предназначение. Его отец хранил там нераспиленные дрова, поскольку под крышей они оставались сухими. С тех пор как появился Эдуардо, оно стало его царством, его логовом, хотя каждый знал о нем. Если кто-то разыскивал Эди, то сначала непременно шел туда. И если Эди не бродил по оливковым рощам, виноградникам или лесу, то можно было с уверенностью сказать, что он в этом укрытии. В своей комнате Эди только спал, да и то если его к этому принуждали. Ему очень хотелось даже ночевать в своей нише, в своем nido, в своем гнезде, но Сара этого никогда не позволяла.

– Вы что, с ума сошли! – несколько лет назад раздраженно сказала она Романо. – Сами пришли к такой мысли? С меня хватает физической и умственной неполноценности Эди. Не хватало еще, чтобы он набрался клешей, заболел воспалением легких или чтобы его искусали змеи и скорпионы, когда он будет спать там, на улице.

Романо ничего не сказал. Дискуссия была закончена. Эди целыми днями бормотал «злая мама», когда видел Сару. Она не обращала на него внимания, хотя все это ее страшно злило, и через неделю Эди прекратил свои разговоры. Наверное, он за это время забыл, почему мама злая.

Эди исполнилось уже семнадцать лет, но он по-прежнему с утра до вечера сидел в своем логове и играл с кроликом, которого постоянно таскал с собой. Он называл кролика Тигром и был убежден, что у кролика не может быть другого желания, кроме как однажды превратиться в тигра.

Романо, приближаясь к логову Эди, еще издали услышал, как он что-то бормочет себе под нос. У Эди была привычка разговаривать с самим собой. Правда, в его речах трудно было уловить хоть какой-то смысл, порой он просто рифмовал слова. На вопросы он отвечал очень редко и только тогда, когда был в хорошем настроении. Обычно он разговаривал только с Эльзой.

Романо присел на землю перед укрытием Эди, потому что он. страшно сердился, если кто-то заходил туда. Эди даже не взглянул на Романо, продолжая гладить своего кролика, причем так сильно, что Романо удивился, как маленькое животное это выдерживает.

– Тебе хорошо, мое сокровище? – спросил он тихо.

– Сегодня хорошо, завтра так себе, – ответил Эди и поднял отсутствующие брови.

– Мама сейчас спит в земле, а душа ее на небе. Ты это понимаешь?

Эди серьезно кивнул:

– По лестнице все выше.

– Она сейчас высоко, над облаками, и смотрит на тебя. Разве это не прекрасно?

– Прима балерина, – ответил Эди и захихикал.

Он поднял кролика и несколько раз смачно поцеловал его мокрыми губами прямо в нос. Кролик чихнул.

– Ты расстроился, что мама больше не вернется?

Эди задумался на минуту, а потом медленно повторил свою фразу, но уже наоборот:

– Сегодня так себе, а завтра – хорошо.

Романо знал, что больше он ничего не услышит. У Эди был ограниченный запас слов. Большинство он забывал сразу, потому что не понимал их значения, однако те, что можно было срифмовать, запоминал. Иногда он придумывал какую-нибудь поговорку, но вкладывал ли он в нее какой-то смысл, Романо не знал.

Проблема состояла в том, что Эди очень серьезно слушал все, что ему рассказывали. Но насколько он понимал услышанное, узнать было невозможно. Если ему давали какое-нибудь задание, он редко выполнял его. Не потому, что не мог сообразить, чего от него хотят, а потому что моментально забывал о нем, если хоть что-то отвлекало его внимание, будь то жук, ползущий по столу, с которого он должен был убрать посуду, или облако, появившееся на небе и заинтересовавшее его, когда он должен был принести дрова.

При этом у Эди была очень хорошая память и ярко выраженное чувство справедливости, как у собаки, которая никогда не забывает руку, ударившую ее. Он мог неожиданно столкнуть в канаву ребенка, потому что тот несколько месяцев назад смеялся над ним и дразнил его. Подобное навсегда запечатлевалось в его мозгу.

– Нужно вести себя с ним, как с любимой собакой, – сказал однажды Романо Саре. – Тогда ничего не сделаешь неправильно, и он будет любить тебя.

– Ты что, всерьез предлагаешь, чтобы я обращалась со своим сыном, как с собакой? – саркастически спросила Сара. – У тебя что, не все дома?

– Да, только так, – сказал Романо. – Это единственная возможность.

Дискуссия была закончена. Сара так и не поняла, что ей делать с советом Романо.

Иногда она говорила Эди:

– Ты хочешь убрать со стола, а потом посмотреть телевизор, или сразу пойти в свою комнату и лечь спать?

На такое Эди вообще не реагировал. Он не делал ни того ни другого. Просто убегал на улицу, прятался в своем логове, смотрел в вечернее небо и беспрерывно потирал руки.

– Мне не хочется раздражать тебя, – сказал как-то Романо, – но собаку тоже нельзя ставить перед выбором: ты хочешь сейчас лечь на подстилку или лучше пойдешь в конуру? Она никогда не сможет дать тебе ответ, она просто не понимает, чего ты от нее хочешь. Может быть, она выбежит во двор и станет гонять кур. И Эди точно такой же…

Романо сидел на земле перед логовом Эди и чувствовал влажный холод, поднимающийся по ногам. Он взял руку Эди и нежно погладил ее.

– Все снова будет хорошо, поверь мне.

– Заря взошла – мама умерла, – сказал Эди.

27

Энцо знал, что со смертью Сары изменилась вся его жизнь. Хотя он по-прежнему сидел в своем инвалидном кресле в знакомой комнате возле окна, хотя Тереза готовила ему еду и ухаживала за ним, хотя его приемный сын Романо жил с Эди и Эльзой всего лишь этажом выше, он чувствовал, как одиночество, словно мощная волна, захлестывает его и уносит с собой, и он должен признать свое поражение. Никогда больше волна не выбросит его на берег, откуда смыла. Он был самым одиноким человеком на свете, пусть даже жил под крылом семьи.

Такой женщины, как Сара, никогда больше не будет.

– Не валяй дурака! – набросилась на него Тереза, войдя, как всегда, без стука в комнату и увидев слезы, беззвучно катившиеся по его щекам. – Ты ведешь себя как любовник, потерявший подругу, а не как старый человек, у которого умерла невестка. Что за черт, Энцо? Что с тобой такое?

Он ничего не мог на это ответить. Ему хотелось только одного – чтобы она наконец оставила его в покое. Но она и не думала уходить, а уселась возле окна и, как всегда, начала молиться, перебирая четки. Монотонное бормотание действовало ему на нервы, потому что он знал, что она делала все, что угодно, только не молилась. Губы Терезы двигались, а рот механически что-то бормотал, в то время как ее мысли устремлялись в совершенно ином направлении. Энцо подозревал, что она молилась только потому, что ей казалось глупым молча сидеть напротив и просто смотреть на него.

Прошло, наверное, минут пять, как вдруг она сказала:

– Она тебя прямо околдовала. Я и представить себе такого не могла.

Энцо закрыл глаза, вспоминая, как она впервые появилась перед ним. Молодая, стройная, с маленькой девочкой на руках, которая орала изо всех сил.

– Buono sera, sono Сара! [34] – прокричала она, чтобы перекрыть вопли дочери, и Романо положил руку ей на плечо.

Повинуясь какому-то импульсу, Энцо протянул руки, чтобы обнять ее, но она неправильно поняла его и отдала ему Эльзу, словно он просил разрешения взять девочку на руки. Эльза перестала вопить и удивленно уставилась на него.

– Ciao, cara [35], – сказал он и поцеловал Эльзу. – Я Энцо, твой дедушка.

Он очень хорошо помнил тот холодный зимний день в середине января, когда Романо, Сара и Эльза приехали в Тоскану. Ночью температура снова упала почти до десяти градусов мороза. Над горами висели темные облака, но заходящее солнце нашло просвет между ними, чтобы показать свое слабое оранжевое сияние хотя бы на несколько минут. Наверное, будет снег, он это видел и чувствовал. И был рад за Эльзу. Все дети любят снег, и даже если малышка приехала из более холодной страны, он покажет ей, как прекрасна может быть Италия зимой. Холмов в этой местности было достаточно, но пускай у него и не было санок для Эльзы, зато в чулане лежала огромная плоская железная сковорода, на которой можно прекрасно съезжать с горок.

Он был рад Эльзе и снегу, Саре и Романо, которые привнесли жизнь в их тихий дом, где прежде был слышен исключительно голос Терезы, которая отдавала приказы прислуге или ему, молилась, перебирая четки, или ругалась, поминая святую деву Марию.

Энцо женился на Терезе, потому что ему казалось, что у них родственные души. На тот момент они оба уже прошли середину жизненного пути, потеряли своих супругов по причине их ранней смерти и даже настроились на одинокую старость. Смысл жизни Энцо состоял в том, чтобы работать на своих виноградниках и в оливковых садах, но он хотел знать зачем. У него не было детей, и он мечтал о семье, для которой мог бы вкалывать и зарабатывать деньги. С Терезой они были знакомы уже давно и периодически встречались на деревенских праздниках. Она была здоровой, хваткой женщиной, и ему это нравилось. Ему не нужна была любовница на последнюю треть жизни, скорее – приятельница. Пятидесятилетняя Тереза казалась ему именно той, что надо. Еще до того как поцеловать ее в первый раз, Энцо спросил, не хочет ли она стать его женой, и Тереза недолго думая сказала «да». Энцо был крепким и все еще привлекательным мужчиной. Для нее не было ничего лучше, как иметь рядом сильное плечо, к которому она могла бы иногда прислониться и почувствовать себя слабой. То, что его ревматизм разрушит их жизненные планы, в то время никто и подумать не мог.

Сдержанность, с которой Тереза в тот январский день встретила подругу Романо, привела Энцо в недоумение. Эта молодая женщина еще и десяти минут не была в их доме, не сказала ни одного плохого слова, ничего не сделала, как уже натолкнулась на стену холода со стороны Терезы. А потом он заметил нежность во взгляде Романо, когда тот смотрел на Сару, его счастье от того, что она рядом, его любовь к ней, которая читалась в каждом слове и жесте…

«Этого не может быть, – подумал Энцо, – это было бы глупо».

Но именно так оно и было. Уже в первые минуты встречи Тереза почувствовала, что потеряла своего сына, что эта женщина забрала его. Для него всегда на первом месте будет Сара, и лишь потом мать, а не наоборот. Обида жгла грудь Терезы, словно она хлебнула кислоты.

Тереза пыталась взять себя в руки, как-то приспособиться, она хотела любить Сару, но это ей не удалось. Слишком глубоко сидела в ней ревность, разрывавшая сердце. И она начала бороться против Сары, потому что так чувствовала себя лучше. Но настоящий мир и покой она нашла только сейчас, после смерти Сары.

Той ночью, в январе, когда Романо и Сара почти семнадцать лет назад приехали сюда, выпал снег. Толстые плотные хлопья беспрерывно падали с неба и накрыли оливковые деревья, виноградники, дубовые леса, поместья, дороги и улицы тридцатисантиметровым прекрасным снежным одеялом.

Эльза, выглянув в окно, пришла в восторг. Ее ликование выразилось в диком йодле и, похоже, разнеслось на всю Монтефиеру. Когда Тереза, Сара и Романо занялись приготовлением трех комнат на втором этаже, Энцо с Эльзой отправились на горку, и он научил ее кататься на железной сковороде. Эльзa боготворила своего деда. Она смотрела на него широко открытыми глазами и ни разу не закричала.

Звонок в дверь вырвал Энцо из воспоминаний. Было начало четвертого. Окно было широко открыто, а воздух сегодня, В конце октября, был почти по-летнему теплым. Тереза обещала принести эспрессо, но он тщетно ждал ее. Он попытался заснуть, но ему это не удалось. Сара была мертва, и он никогда уже не сможет заснуть.

Он слышал, как в дом зашли карабинеры, Донато Нери и Томмасо Гротти. Тереза прошла с ними в гостиную. Энцо знал, что разговоры подобного рода доставляли ей колоссальное удовольствие. Она расскажет им больше, чем знает и нужно для дела.

Энцо закрыл окно. Наверное, послеобеденного эспрессо он сегодня не дождется. Он переехал в инвалидном кресле в угол рядом с камином, где в это время дня всегда было солнце, сложил руки на животе, закрыл глаза и снова отдался воспоминаниям.

Саре он понравился с первого взгляда. Она была очень занята обустройством квартиры, а у Энцо в это время выдалось свободное время. На улице лежал снег, и ни в оливковых садах, ни на виноградниках, ни в лесу не было работы. Энцо всегда оказывался там, где в нем нуждались. Он помогал Романе в ремонте или присматривал за Эльзой, причем делал все ненавязчиво, как само собой разумеющееся, так что Сара не испытывала никаких сложностей в отношениях с ним. У нее никогда не возникало чувства, что она обязана по двадцать раз на день благодарить его, он просто был рядом. В противоположность Энцо Тереза любила подчеркнуть, сколько у нее работы и как много она делает, чтобы помочь Романо и Саре. Когда бы она ни попадалась им на глаза, она всегда вытирала пот со лба или утомленно вздыхала, рассказывая, сколько дел уже переделала, при этом не давая никому возможности обнять ее и сказать:

– Хочешь выпить кофе? Похоже, мы заслужили отдых.

С Энцо это было возможно, хотя он работал не меньше. Саре нравилось бывать у него в комнате. Энцо с огромным терпением учил ее итальянскому языку, и она делала большие успехи. Это, однако, не смягчило сердце Терезы, скорее наоборот. Она боялась, что соперница, а таковой она считала Сару, захватит все поле боя. Завоюет не только ее сына, но и мужа.

– Ты мне нравишься, Энцо, – спустя несколько недель сказала Сара, пожала ему руку и поцеловала в щеку. – Для меня ты как отец, о каком я всегда мечтала. При котором я могу позволить себе быть ребенком, слабым и беспомощным, и которому могу все рассказать…

Он испуганно вздрогнул, когда Нери и Гротти постучали в дверь. После едва слышного «permesso» они вошли в комнату.

– Mi scusi [36], – сказал Нери и подошел поближе. – Разрешите задать вам пару вопросов.

– Конечно, – ответил Энцо. – Но разве вы не поговорили с моей женой? В любом случае она знает больше, чем я.

– Может быть. Но мы хотели бы поговорить и с вами.

Энцо кивнул.

– Вы не могли бы принести мне стакан воды? Я сегодня еще не пил кофе, и у меня неприятный привкус во рту.

Томмасо молча вышел из комнаты и через минуту вернулся с чашкой эспрессо и большим стаканом воды.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Нери.

– Нехорошо. Собственно говоря, очень плохо. Моя жизнь не имеет смысла без Сары.

– То, что вы говорите, необычно для свекра.

– Может быть, но так оно и есть.

– Вы ее любили?

Энцо кивнул и снова чуть не заплакал.

– Как дочку. И больше, чем могу описать.

Нери и Томмасо обменялись многозначительными взглядами, чего не заметил Энцо, который как раз вытирал глаза.

– У вас был контакт друг с другом?

– Мы много разговаривали. Ежедневно. Собственно говоря, постоянно.

– О чем?

– Обо всем. – Энцо впервые за все время улыбнулся. – О жизни и о любви, о заботах, о маленьких радостях… Она рассказывала мне обо всем, что ее волновало.

И в тот момент, когда он это произнес, в его голове мелькнула мысль, что такая откровенность, возможно, была ошибкой.

Нери тут же ухватился за его слова.

– Значит, вы можете нам помочь. Скажите, у синьоры Симонетти был любовник?

От страха Энцо перестал дышать.

– Вы можете дать мне еще воды?

Томмасо взял пустой стакан и вышел.

– Спросите мою жену, – пробормотал Энцо. – Она знает лучше, чем я.

– Она ответила отрицательно. Она сказала, что у Сары не было любовника.

– Значит, так оно и есть.

– Синьор, я занимаюсь этим уже двадцать шесть лет. Я немного разбираюсь в людях и понял, что она лжет. Что знаете вы? Мы не хотим лишних разговоров, не хотим никого стереть в порошок, мы просто хотим знать правду и раскрыть убийство. Такт и деликатность в данной ситуации неуместны.

Нери встал и подошел к окну.

Энцо воспользовался небольшой паузой, чтобы подумать. Рано или поздно, но они все равно докопаются до правды. Если сейчас он скажет «нет», а потом полицейские узнают, что он, как и Тереза, соврал, то снова придут, чтобы спросить его, почему он это сделал. И кого теперь защищать? Этот вопрос он сейчас задавал себе.

Даже если он будет молчать, Саре это уже не поможет и только осложнит расследование. Может быть, ее убийство связано с любовником. В глубине души Энцо был убежден в этом. Неужели он должен покрывать убийцу, который забрал у него самое дорогое? Он не видел причин для этого. Он скажет то, что знает, а выводы пусть делает полиция. Сара была мертва. Он уже не мог предать ее. Он мог только помочь найти убийцу, которого возненавидел с тех пор, как узнал, что случилось.

Томмасо вернулся со стаканом воды.

– Ну? – спросил Нери. – Вы можете ответить на мой вопрос?

– Да. – Энцо запрокинул голову и посмотрел в потолок. – Антонио Грациани из Сиены. У него писчебумажный магазин на улице Виа ди Читта. Антонио был ее любовником. Уже приблизительно полтора года. Антонио на тринадцать лет моложе Сары, и она была полностью в его власти. Но семью она не хотела бросать. Она не хотела отказываться от Романо, она хотела, чтобы у нее был и тот и другой.

– А они знали друг о друге?

Энцо кивнул:

– Оба знали. Больше я ничего не могу вам сказать.

– А Романо? – Нери нагнулся и заглянул Энцо в глаза. – Как он это переносил?

– Больше я ничего не могу вам сказать, – повторил Энцо и закрыл глаза.

28

Донато Нери очень редко ездил в Сиену. Все необходимое он предпочитал покупать в Монтеварки, в Сан Джованни или в Террануова Браччиолини. Это была не красивая местность, а промышленный район, тем не менее там можно было найти все, что понадобится. Хотя довольно утомительно выискивать нужные вещи в разных магазинах.

Для повседневных закупок существовал хороший супермаркет в Монтеварки и намного больший из той же сети – в Ареццо. Нери этого вполне хватало. Он не любил ходить за покупками, считал это время потерянным и каждый раз, возвращаясь домой, был в состоянии стресса.

Таким образом, жизнь Нери проходила между Монтеварки и Ареццо. Поездка в Сиену каждый раз была для него путешествием в другой мир. Соответственно, Нери плохо ориентировался там. От Томмасо, который во время поездки был даже не в состоянии посмотреть на карту, чтобы его при этом не стошнило, толку было мало.

Нери проехал первые городские ворота, и ему понадобилось еще добрых полчаса, чтобы сориентироваться в путанице маленьких переулков, зачастую внезапно заканчивающихся лестницей, найти улицу Виа ди Читта и маленький магазин канцелярских принадлежностей.

Нери припарковал машину прямо перед дверью, и они с Томмасо вошли.

Мужчине за прилавком было примерно лет тридцать. Он был высоким, очень худым, но мускулистым. Его темные волосы, разделенные пробором, были строго и очень прилично уложены с помощью геля. Костюм цвета антрацита сидел на нем великолепно, галстук благородного бежево-зеленоватого тона был сдержанным и со вкусом подобранным. Внимание сразу привлекали его светло-голубые глаза, являющие собой резкий контраст с темными волосами и коричневатым загаром. Голубые, как вода, светлые глаза, какие редко встречаются в Италии.

Поначалу Нери собирался незаметно осмотреть магазин и его хозяина, а заодно купить авторучку с чернилами или красивую шариковую ручку для Габриэллы, которая любила такие вещи, а в следующем месяце у нее как раз был день рождения, но потом изменил свой план и направился к мужчине за прилавком.

– Извините, – начал он осторожно. – Это вы Антонио Грациани, владелец магазина?

Глубокая складка разрезала лоб Антонио пополам.

– Да, – ответил он подчеркнуто спокойно. – Это я. Позволите узнать, кто вы?

– Естественно. – Нери с наигранной рассеянностью начал искать свой бумажник. – Извините, что не представился. Я комиссар Донато Нери из Монтеварки. Это мой коллега Томмасо Гротти. У вас найдется место, где мы могли бы поговорить без помех?

– Можно здесь, – сказал Антонио, закрыл входную дверь и повесил на окно табличку «Ritorno subito» [37].

– Va bene. – Нери улыбнулся. – Я вас не задержу.

Нери и Антонио уселись на плетеные стулья, стоявшие за высоким прилавком.

– Синьор Грациани, как вы узнали, что синьора Симонетти убита?

– Мне позвонил один друг из Бадия а Риотти. Сразу после того, как ее нашли.

– Какой друг?

– Массимилиано Бинди. Архитектор.

– Вы были на похоронах синьоры?

Антонио кивнул.

– Вы на кладбище говорили с Романо Симонетти или с кем-то из семьи? Может быть, с матерью Романо, Терезой?

– Нет, ни с кем. Я не думаю, что кому-то хотелось, чтобы я с ними заговорил.

– У вас была любовная связь с Сарой Симонетти?

– Да.

– Тереза Симонетти знала об этом?

– Да.

«С ума сойти, – подумал Нери. – Эта женщина врет, как только открывает рот».

– Когда вы видели синьору в последний раз?

– Той ночью, когда ее убили.

Нери онемел. Он ожидал чего угодно, но только не этого ответа. Антонио же сидел совершенно спокойно, небрежно закинув ногу на ногу и сложив руки на коленях. Нери смотрел в его ясные голубые глаза и пытался найти в них хотя бы след неуверенности или страха, но там ничего этого не было. Ему даже показалось, что на губах Антонио промелькнула улыбка.

Томмасо стоял в стороне и внимательно их слушал, пытаясь подавить начинающуюся икоту.

– Расскажите, что произошло в ту ночь.

– Я приехал около двадцати трех часов к Саре. Она открыла бутылку красного вина, но сама пила только воду. Когда я спросил почему, она сказала, что чувствует себя не очень хорошо. Потом мы пошли наверх, в спальню. Около часа мы заснули, а в половине второго проснулись, потому что зазвонил телефон. Это был Романо. Он часто звонил, чтобы проконтролировать ее. Но в тот вечер она была неразговорчивой и быстро отшила его. Может быть, потому что еще толком нe проснулась. Возможно, из-за этого у него и зародилось подозрение.

– Что значит «подозрение»? Вы сказали, что Романо знал о вашей связи?

– Да, это так. Но она обещала ему, что будет встречаться со мной как можно реже и предупреждать о каждой такой встрече. Чего она, конечно, не делала. Мы встречались чаще, чем думал Романо.

– Почему она пообещала это?

– Потому что Романо угрожал ей. – Антонио улыбнулся, и это показалось Нери совершенно неуместным. – Он инсценировал нервные приступы, хотел бросить ее или заявлял, что что-нибудь сделает с собой и с детьми. Каждый раз это было в высшей мере драматично. Наконец она не выдержала и дала ему это обещание, чтобы успокоить.

– Хорошо. И что той ночью было дальше?

– В четверть третьего Романо позвонил еще раз. Похоже, он был абсолютно пьян. Он ругался, плакал и орал в телефон, что она его обманула, он чувствует, что она не одна, что он приедет и заберет ее домой. Но сначала он хотел поджечь дом.

Томмасо делал пометки в блокноте. Нери спрашивал дальше.

– Как она на это отреагировала?

– Спокойно. Как я уже говорил, она привыкла к угрозам. Но мне это надоело. Мне надоел весь этот театр, я оделся и ушел. У меня не было ни малейшего желания встречаться с Романо, и я хотел поспать хотя бы пару часов.

– Когда вы покинули дом?

– В половине третьего.

– А когда вы были у себя?

– Где-то в четверть четвертого. Может быть, в половине четвертого.

– Это кто-нибудь может подтвердить?

Антонио пожал плечами.

– Нет, я живу один. Может быть, моя кошка, но вам это вряд ли поможет.

– Как же вы правы!

Утонченная манера поведения Антонио и его высокомерие начинали действовать Нери на нервы. «Он скользкий как угорь, – подумал Нери, – и холодный как рыба. И вообще это не тот мужчина, который нужен зрелой, страстной женщине, какой была Сара Симонетти».

– Большое спасибо, – сказал Нери и встал.

Томмасо тоже поднялся и захлопнул свой блокнот.

– Для начала хватит, – заявил Нери. – Но в ближайшие дни у меня будут к вам еще вопросы.

– Никаких проблем.

Антонио подошел к двери, чтобы открыть ее.

– Вы можете завтра в десять приехать в полицейское управление в Монтеварки? Нам нужен образец вашей ДНК.

– Разумеется, – Антонио улыбнулся, показав свои безупречные зубы. – Arividerci, comissario, buona sera [38].

Нери сухо попрощался и вместе с Томмасо вышел.

– Что это за тип? – садясь в машину и запуская двигатель, спросил он больше себя, чем ассистента.

Томмасо ухмыльнулся:

– Артист. Вся его жизнь – сплошная эффектная инсценировка. А за аплодисменты он продаст даже родную бабушку.

– В этом что-то есть, – ответил Нери, медленно и осторожно ведя машину мимо многочисленных прохожих на Виа ди Читта. – Действительно, в этом что-то есть.

– И вот что еще, шеф…

– Да?

– Почему он свидетельствует против себя? Я этого не понимаю. Получается, он был последним, кто видел синьору незадолго до ее смерти. И никто не может подтвердить, что он в половине третьего уехал домой. Если бы он сам не сказал, мы, скорее всего, никогда бы этого не узнали.

– Наверное, у него есть на то причина, потому что дураком он мне не показался. Возможно, он рассказал нам все это лишь потому, что хочет свидетельствовать против Романо. Может быть и такое. – Нери сделал важное лицо.

– В любом случае он был у синьоры той ночью. Иначе бы не знал о звонке Романо.

– Правильно.

Нери благодарно кивнул, наконец-то выехал к городским воротам и облегченно вздохнул. Потом посмотрел на Томмасо:

– Ты подозреваешь Антонио?

– Нет. Вовсе нет. – Томмасо громко высморкался. – У него нет ни малейшего мотива, чтобы убивать свою любовницу. К тому же, если нож из траттории является орудием убийства, для него было бы проблематично раздобыть его.

– Да, я тоже так считаю.

– Но почему Романо, – спросил Томмасо, приоткрывая окно, – если это был действительно он, просто не вымыл нож и не поставил его на место?

Нери даже вспотел. Вот об этом он как раз и не подумал. Все складывалось как нельзя лучше: у Романо был побудительный мотив и никакого намека на алиби, сперма была его, а не какого-то другого человека, да и орудие преступления, похоже, было из его дома. Правда, оно до сегодняшнего дня так и не было найдено.

Он уже заранее радовался, что отпразднует с Габриэллой разгадку этого дела, и тут Томмасо некстати задал такой идиотский вопрос.

29

Романо, заспанный и небритый, стоял в кухне и готовил для Эди мюсли, что было делом сложным. Эди любил овсяные хлопья, но не любил отрубей. Он любил орехи, но не миндаль. Он с удовольствием ел яблоки, но не ел бананы. Он любил все, что было похоже на апельсины, но ненавидел лимоны. Запеченные сливы он считал отвратительными и без всякого предупреждения выплевывал их на стол, зато изюм был его страстью. Он мог поглощать его в огромных количествах. Так что с Эди все обстояло не так-то просто, и его темные глаза, окруженные призрачными веками без ресниц, очень внимательно следили за тем, что Романо накладывал в тарелку. Но, как обычно, он молчал, и только по мимике можно было понять, доволен он или нет.

На Романо был серо-черно-синий полосатый купальный халат, который Сара подарила ему десять лет назад. У нее была собственная философия в отношении купальных халатов.

– Одноцветные халаты скучны, – заявила она. – Хуже всего белые: я тут же вижу санатории и восьмидесятилетних стариков и старух, которые с открытыми язвами на ногах лезут в термальные ванны. Купальные халаты с цветами, орнаментом, в клеточку или с какими-нибудь другими узорами годятся для обезьян, для гомосексуалистов, для много о себе мнящих аристократов, которые делают из этого культ и целый день ходят в халате. А вот полосатые купальные халаты ужасно сексуальны. Но они не должны быть слишком пестрыми. Этот то, что надо.

Романо сразу же позволил убедить себя и носил этот халат каждый день. Он чувствовал себя в нем как дома, а когда халат стирали и он два дня висел на веревке, Романо казался себе беззащитным. За годы рукава поистрепались, на спине появилась пара дырочек, кое-где повытягивались нитки. Романо уже несколько лет пытался подобрать ему в магазине достойную замену, но не находил ничего похожего, такого же красивого. Теперь, когда Сара была мертва, он еще больше любил свой халат и вспоминал, что всегда надевал его, когда она выходила из душа. Она прижималась к нему и обнимала его. Он распахивал халат так, чтобы полы прикрывали ей спину, а места в халате хватало на двоих…

Донато Нери не позвонил в дверь. Просто внезапно появился в кухне, где Эди, чавкая, поглощал мюсли.

– Сожалею, – сказал Нери, – но вы арестованы, господин Симонетти. До тех пор, пока однозначно не будут выяснены некоторые нестыковки. А пока вынужден просить вас следовать за мной.

Романо сразу понял, что это надолго.

– Я могу хотя бы одеться и умыться? – спросил он.

Нери кивнул.

– Да. И соберите самое необходимое. Предметы личной гигиены, которые вам могут понадобиться. Но, пожалуйста, поторопитесь.

Романо встал.

– Я могу взять с собой купальный халат? – Он, словно защищаясь, положил руку на грудь и сильнее запахнул халат.

– Нет. – Нери с выражением сожаления поджал губы. – Извините, но одежду вам выдадут в тюрьме.

«Это кошмарный сон, – думал Романо, одеваясь в спальне так поспешно, словно боялся опоздать на самолет. – Кошмар, который никак не закончится. Все нагромождается больше и больше, я попадаю из одной катастрофы в другую, падаю в пропасть и нет возможности уцепиться за что-нибудь, чтобы замедлить падение».

Когда он вернулся в кухню с небольшой сумкой в руке, Эди уже закончил есть и ковырялся в зубах. Нери, заложив руки за спину и раскачиваясь взад-вперед, стоял возле стола и смотрел на него.

– Вверх и вниз – всегда бодрись, – сказал Эди и расплылся в широкой ухмылке.

– Я буду бороться за тебя, – со слезами в голосе сказала Тереза, стоя в дверях. – Я вытащу тебя оттуда, обещаю. Если ты думаешь, что я не переверну небо и землю, то плохо знаешь свою мать! – добавила она совсем уже некстати и погладила его по голове, как ребенка. – И я, конечно, позабочусь об Эльзе и Эди. Ты можешь положиться на меня.

Романо кивнул:

– Спасибо, мама.

Он подошел к Эди, обнял его и поцеловал в безволосую розовую голову.

– Я должен ненадолго уехать, – прошептал он. – Не волнуйся, я скоро вернусь, и тогда мы пойдем на рыбалку.

Эди кивнул.

– Не забывай, что я люблю тебя, – быстро сказал Романо и отвернулся, потому что чувствовал, что вот-вот потеряет самообладание.

– Не ау – только чао, – сказал Эди.

Нери надел на Романо наручники, что тот воспринял как чудовищное унижение. Он знал, что в Монтефиере не только Энцо наблюдал за этой сценой из окна.

До того как Романо сел в машину карабинеров, он увидел Эди, стоящего у окна. Он изо всех сил махал ему рукой, которая болталась так, словно в ней не было костей.

Часть вторая

La colpa – Вина

Тоскана, 22 сентября 1988 года – за семнадцать лет до смерти Сары

30

Острая боль пронзила ее так внезапно, что у Сары подкосились ноги. Она оперлась на кухонный стол, глубоко дыша и ожидая, пока пройдет схватка. Потом спокойно домыла посуду, пошла в спальню и упаковала сумку. Из суеверного страха, что ребенок может родиться раньше времени, она не стала заранее укладывать вещи, которые могли ей понадобиться. Но сейчас оставалось всего лишь три дня до назначенного срока родов, и Сара была рада, что на этот раз ей удалось справиться с беременностью без проблем и осложнений.

Она чуть-чуть подкрасилась и пошла вниз, чтобы предупредить Терезу и передать Эльзу под ее опеку.

Романо работал за домом вместе с Энцо. Пескоструйной машиной они очищали старые mattoni [39] от остатков краски и цемента.

– Пора, – сказала она Романо. – Поедем в Монтеварки, в больницу.

Романо побледнел и уронил на землю все, что держал в руках. Энцо по-дружески похлопал его по плечу.

– Ничего, справитесь. Каждый день рождаются тысячи здоровых детей, почему бы вашему не быть одним из них? У вас родится чудесный ребенок, я в этом абсолютно уверен.

Энцо обнял Романо и Сару на прощание и проводил их до машины. Тереза, перебирая четки, стояла перед домом. Саре показалось, что она молится быстрее, чем обычно. Но, возможно, ей это только показалось, потому что Тереза дрожала всем телом и у нее были слезы на глазах, когда они уезжали.

– Мать очень растрогалась, – сказал Романо, когда они ехали вниз по извилистой дороге. – Этого я никак не ожидал. Когда родится ребенок, то да, но сейчас…

Сара воздержалась от комментариев. Она, в отличие от Романо, опасалась, что предубеждение Терезы станет сильнее, когда все внимание семьи будет приковано к ребенку и Тереза отодвинется на задний план еще дальше.

Между Бучине и Леване им пришлось ехать за седельным тягачом, и у них не было никаких шансов обогнать его. Сара больше не разговаривала. Она закрыла глаза и глубоко дышала, чтобы выдержать схватки, которые следовали все чаще. Романо бросило в пот.

– Accidenti! Madonna mia! Vai! [40] – кричал он и бил рукой по рулю. – Что за stronzo! [41] Maledetto! [42] Я сейчас с ума сойду! Как ты, Сара?

– Все хорошо. Не волнуйся.

– Porcamiseria! Madonna, aiuta! [43]

Романо сигналил как сумасшедший, но на водителя тягача это не произвело ни малейшего впечатления.

– Не обгоняй, Романо! Езжай осторожно. Лучше мы приедем в больницу на десять минут позже, чем не приедем никогда.

– Si, si,si, carissima. Да, дорогая. Я знаю.

Сара никогда не видела Романо таким взбудораженным и любила его за это еще больше.

Через двадцать минут Романо, взвизгнув тормозами, остановил машину перед больницей в Монтеварки. Схватки повторялись уже каждые две с половиной минуты, и Сару сразу же повезли в родильный зал. Романо был рядом, держал ее за руку и вытирал ей пот со лба, когда ее лицо искажалось от боли.

– Ты справишься, amore. Sto qui. Я с тобой.

Он никогда еще не был ей так близок.

Врач, стоя перед ее раздвинутыми ногами, вынул из нее маленький окровавленный и измазанный слизью комок плоти. Романо захотелось, чтобы врач и акушерка убрались на край света и наконец дали ему побыть с Сарой наедине.

Акушерка схватила ребенка за ножки и подняла вверх.

– Это мальчик, – сказала она. – Прекрасный парень, а вот если бы он сейчас еще и закричал…

Но малыш издавал лишь какие-то булькающие и хрипящие звуки.

Акушерка бросилась к столику, засунула ребенку в рот шланг и отсосала слизь. Младенец начал кричать. Сначала тихо и робко, потом несколько громче. Но его крик был приятнее любой мелодии.

– И то хорошо, – довольно сказала акушерка и положила крохотного младенца Саре на живот. Маленькое тельце почти исчезло под пальцами Сары, которые нежно гладили хрупкую спинку. Романо поцеловал ее.

«Oh, Dio, – мысленно молился он, – я благодарю тебя. Я так благодарен тебе. Madonna mia, grazie per tutto!» [44]

31

Такой необычно теплой и прекрасной осени еще никогда не было. По крайней мере, на памяти жителей Монтеварки. А они помнили все, как минимум, на два поколения назад.

Оводы в эти теплые дни, как кара небесная, тучами сидели на крышах домов, на кустах и деревьях и нападали на каждого, кто решался выйти в лес или в поле.

Эльза, как и каждый день в послеполуденное время, везла в коляске через городок своего маленького брата, которого родители назвали Эдуардо. Эдуардо звали деда Романо, который погиб во время сбора оливок, когда Романо было десять лет. Он упал с дерева и сорвался в ущелье, где его нашли через два часа с переломанным позвоночником. Романо любил своего деда и был счастлив, что его сын носит имя Эдуардо.

Эльза боялась оводов. Ее ноги покрывали бесчисленные толстые зудящие волдыри, из которых сочились сукровица и гной и которые не заживали добрые две недели. Она ненавидела прогулки с Эди и ненавидела Эди, который с момента своего рождения стал центром мира в доме Симонетти. Каждый его вздох был под наблюдением и контролем, ему ничего не нужно было делать – просто быть здесь и спать. Он сам по себе был сенсацией. И он с каждым днем все больше и больше действовал Эльзе на нервы.

Эльзе исполнилось пять лет. Она могла уже свободно говорить по-итальянски и умножать двадцать семь на шестьдесят пять, знала, что девятнадцать умножить на девятнадцать будет триста шестьдесят один и могла в уме разделить четырнадцать тысяч семьсот восемьдесят девять на двадцать три, что не удавалось никому в их семье. Она считала без ошибок и быстрее, чем жена пекаря в Амбре, где она по субботам покупала panе и panini, пироги и кексы. Когда она оказывалась в мясной лавке, то быстрее, чем срабатывал кассовый аппарат, говорила продавщице, что при цене восемнадцать тысяч шестьсот лир за килограмм двести сорок пять граммов prosciutto crudo [45] стоили четыре тысячи пятьсот десять лир. Но это никого не интересовало. Эльза больше не была чудом семьи, им стал Эди. Просто потому, что он был.

Если Эльза в младенчестве кричала почти беспрерывно, то Эди не плакал почти никогда. Он тихо лежал в своей кроватке, довольный собой и окружающим миром.

– Все дело в том, что он – дитя любви, – гордо сказала как-то Сара. – Такие дети от природы счастливее.

Эта фраза, словно выжженная огнем, запечатлелась в душе Эльзы.

Когда родители или дедушка с бабушкой находились поблизости, она целовала брата в лобик и нежно щекотала его ножки, пока он не начинал дрыгать ими и булькать от удовольствия. Когда она оставалась с ним одна, то больно щипала его за лодыжки или за щеки, а пеленая, дергала за маленький пенис, пока ребенок не начинал кричать.

Но этого никто не замечал.

Эльза толкала детскую коляску по Монтефиере. Оводы сотнями кружились вокруг нее, садились ей на спину, на ноги, влетали в ее волосы и с громким жужжанием бились о ее лицо. Отбиваться от них не было толку, их было слишком много. Эльза чувствовала, как эти твари кусали ее.

А в это время Эди благополучно лежал под противомоскитной сеткой, натянутой над коляской. По сетке ползали бесчисленные оводы и искали, как забраться внутрь.

Когда Эльза заметила, что ее уже не видно из дома родителей, то отбросила сетку в сторону.

Уже через несколько минут оводы сидели на голых руках и ногах Эди, на котором были только пеленка и тонкая распашонка. Эди кричал, а Эльза старалась успокоить его ласковыми словами, которые слышал в селе каждый, кто сидел в тени на площади или под фикусами у себя в саду. «Какая у него любящая сестра!» – думали люди и дружелюбно махали ей руками.

Вечером Эди кричал невыносимо громко и долго. «Дитя любви…» – подумала Эльза, и его рев звучал в ее ушах музыкой.

Сара и Романо повезли Эди в Pronto Soccorso [46], где ему смазали многочисленные укусы охлаждающей мазью и сделали укол кальция.

– Разве на коляске не было противомоскитной сетки? – спросил Романо.

– Как же, конечно, была. Ума не приложу, откуда на нем столько укусов.

Романо больше вопросов не задавал.

Тоскана, июнь 1990 года – за пятнадцать с половиной лет до смерти Сары

32

Был летний праздник семьи Бенедетти в июне тысяча девятьсот девяностого года, два с половиной года спустя после приезда Романо и Сары в Италию, когда начали происходить таинственные вещи.

Фредерико Бенедетти был аристократом из Палермо, который вместе со своей третьей женой Лизой удалился в уединение тосканских гор и лесов, чтобы заниматься охотой и наслаждаться жизнью. Его усадьба была окружена забором и охранялась злобными сторожевыми собаками, но один раз в году Фредерико открывал ворота поместья, чтобы провести летний праздник, на который приглашал тех жителей из окружающих сел, Монтефиеры, Амбры, даже из городков Дуддовы и Ченнины, с кем хотя бы бегло соприкасался в течение этого времени.

Фредерико пригласил всю семью Симонетти, но Тереза осталась дома. Она изъявила готовность присмотреть за Эльзой и почти уже двухлетним Эди, который целыми днями предавался играм и так уставал, что после ужина и сказки на ночь чаще всего уже блаженно спал.

Поскольку до дома семьи Бенедетти можно было добраться лишь по каменистой, крутой и частично топкой грунтовой дороге, по которой на обычном легковом автомобиле проехать невозможно, Романо на своем просторном внедорожнике взялся перевозить тех жителей Монтефиеры, у кого не было «фиата» или хотя бы небольшого джипа.

Траттория в этот день была закрыта: когда Бенедетти устраивал у себя праздник, в ней почти не было посетителей. Сара ждала дома. Она хотела поехать с Романо последней, когда он уже отвезет остальных гостей.

Было без четверти девять, когда Романо, Энцо и Сара приехали в Монте Кальма.

Фредерико Бенедетти уже произнес приветственную речь, которая каждый год звучала одинаково, и сделал знак обслуживающему персоналу, чтобы подавали первое блюдо, состоявшее из crostini [47] с печеночным паштетом, грибным кремом, кусочками помидоров и соуса с пряными травами.

Гости сидели за столами, открывались первые бутылки красного вина, когда появилась Сара в сопровождении Романо и Энцо. Примерно в пяти метрах от столов она на секунду остановилась, смахнула шелковистые мягкие волосы со лба и улыбнулась.

И все посмотрели на нее. На какой-то момент все, казалось, перестали есть и замерли, потому что такая красавица не появлялась на летнем празднике в Вальдамбре с незапамятных времен.

Во время беременности и в следующие месяцы Сара редко показывалась среди людей, Романо почти все покупки делал сам, да и Саре было неинтересно ходить по барам лишь для того, чтобы выпить чашечку эспрессо. Она довольствовалась тем, что скрывала свое все более округлявшееся тело дома, училась у Энцо итальянскому языку и помогала Эльзе, которая буквально проглатывала все интересное, причем неважно на каком языке. А когда родился Эди, она посчитала, что ее важнейшая задача – забота о нем.

Так что многие в Монтефиере до сих пор видели Сару только мельком, а большинство гостей из Амбры или окрестных сел вообще ее не знали.

Ее появление в Монте Кальма стало настоящей сенсацией. Роберта Стокки сидела рядом со своим сыном Рико и как раз перекладывала на его тарелку кростини с печеночным паштетом, который не любила, когда увидела подходившую к ним Сару Симонетти и почти одновременно почувствовала, как напряглось тело Рико. Роберта успокаивающе положила руку на колено сына и легонько сжала его. Она могла считать себя счастливой, ведь у нее такой прекрасный сын.

Рико уже исполнилось тридцать четыре года. Он все еще не нашел себе жену и жил вместе с матерью в покрашенном в белый цвет доме на развилке дороги на Ченнину. Участок земли там был неудобным, каменистым и требовал очень много ухода, как любила подчеркивать Роберта. Рико жил в задней части дома, где в его распоряжении находились комната и маленькая душевая, а кухня ему была не нужна – так считала Роберта, она ведь все равно готовила на двоих. Рико работал санитаром в больнице Сан Джованни. Он был грузным, неуклюжим, зато добродушным и терпеливым, и мог одним нажатием своих мясистых пальцев успокоить любого нервного пациента. Зачастую он работал в ночную смену и тогда выходил из дому в три часа дня и возвращался только около полуночи. Иногда, если не хотелось спать, Роберта ждала его и за компанию недолго смотрела с ним телевизор, но в это время он никогда не был особенно разговорчивым. Каждое утро ровно в шесть он вставал, в шесть тридцать ехал в больницу, в шестнадцать тридцать возвращался домой. Потом он работал в саду, ремонтировал дом или ехал в Монтеварки в супермаркет, чтобы сделать покупки на неделю. Время от времени он отвозил Роберту в Леване к парикмахеру и терпеливо ждал два часа, пока она будет готова.

Он был чертовски хорошим мальчиком, страховым полисом жизни и старости Роберты. Она была абсолютно уверена, что ей не придется умирать в одиночестве.

Роберта сразу же заметила, как Рико уставился на Сару, чуть ли не молился на нее на глазах у всех, хотя совершенно точно знал, что у него нет никаких шансов, ведь она была женой Романо Симонетти.

Сара легкой походкой подошла к накрытым столам. Она двигалась, словно артистка, которая в следующий же момент может сесть на шпагат и коснуться губами своих коленей. Мужчины не отрываясь смотрели на нее. И женщины моментально засекли, куда смотрят их мужья.

Прежде всего, ее одежда… Вот от чего у всех захватило дух. На Саре были белые узкие брюки и короткая, плотно облегающая голубая блузка, которая отсвечивала серебряным сиянием при каждом ее движении. Но не блузка свела с ума мужчин, и не распущенные светлые волосы Сары, а ее почти прозрачные брюки, не оставлявшие ни капли сомнения в том, что под ними ничего не было. Она выставляла свою легко угадываемую наготу на всеобщее обозрение, и жители Вальдамбры зачарованно смотрели на нее.

Во время подачи следующих блюд Рико сидел красный как рак, чувствуя близость Сары, сидевшей наискось от него и улыбавшейся, когда он случайно встречал ее взгляд. Он смущенно ковырял вилкой в тарелке, в горле у него пересохло, и при каждом глотке Рико боялся, что подавится. Ему было все равно, что он накалывал на вилку – утку, перепелку или говядину, он не чувствовал их вкуса, хотя в его жизни вообще-то не было ничего лучшего, чем вкусная и обильная еда. В присутствии Сары он чувствовал себя совсем беспомощным, и ему не удалось обменяться с ней хотя бы одной фразой.

После застолья начала играть музыкальная группа из четырех человек. Гости не заставили долго себя упрашивать и вышли на террасу, служившую танцплощадкой. Романо танцевал с женой. Завистливые взгляды мужчин будили в нем гордость, и он чувствовал себя почти счастливым. Больше всего ему хотелось прямо сейчас уехать с Сарой домой или хотя бы запретить ей танцевать с другими и выставлять себя на всеобщее обозрение, но это было невозможно. Сара просто расцвела. Она от души наслаждалась праздником и танцевала без перерыва.

Не обращая внимания на укоризненный взгляд матери, Рико выпил три рюмки граппы одну за одной, спотыкаясь, подошел к Саре и поклонился.

– Вы доставите мне радость потанцевать с вами? – с трудом произнес он, и Сара улыбнулась.

– Конечно, и с большим удовольствием, – ответила она и пошла с ним на танцплощадку.

Рико танцевал, как медведь на горящих углях. Ему было трудно координировать движения, и, когда зазвучала песня на простой ритм в четыре четверти, Сара притянула его к себе. С последовательностью движений Рико еще мог справиться, но не с близостью Сары.

Его бросило в пот.

Роберта не спускала с танцующей пары глаз. Она покрылась гусиной кожей, ее знобило, хотя ночь была необычайно теплой. На секунду взгляд Роберты встретился со взглядом синьоры. У Сары был довольный и сытый взгляд хищницы, поймавшей добычу.

– Отвези меня домой, – потребовала Роберта, когда Рико вернулся к столу. – У меня ужасно разболелась голова.

Рико молча кивнул, бросил на Сару разочарованный взгляд, потому что с удовольствием потанцевал бы еще, и повез мать в Ченнину на своем маленьком джипе «сузуки», на котором обычно ездил в лес на охоту.

Дома Роберта предупредила сына, что нужно позвонить в «скорую помощь», если ей станет хуже.

– Побудь со мной, – причитала она, – у меня раскалывается голова. Рикки, ты представляешь, какая это боль?

Рико вскипятил чай, уложил мать в постель и держал за руку, пока она не уснула. И хотя его грызла совесть, поехал снова на праздник. В надежде на еще один танец с Сарой.

Когда он вернулся, танцевали всего несколько пар. Сары нигде не было видно. Рико уселся за один из столов и начал пить. Одну рюмку граппы за другой.

Через полчаса он забыл о матери, забыл, что у него лишний вес, что, несмотря на то что ему всего тридцать четыре года, у него начали выпадать волосы и уже образовались глубокие залысины. Он забыл, что еще не провел ни одной ночи с женщиной, только однажды в церкви Сан Антонио в Лоро Куифенна возле двери ризницы залез в блузку Кароле, дочке дьячка, и получил болезненный удар ногой в пах. С тех пор он не делал подобных попыток. Когда время от времени мать отправлялась на обед к подругам, он смотрел порнофильмы, которые брал напрокат в маленькой грязной видеотеке в Ареццо, где его никто не знал. Так он знакомился с таинственным миром, который был ему чужд и в котором искать ему было нечего.

И вот теперь он сидел на скамейке за одним из больших деревянных столов, за которыми всего пару часов назад пировали гости, и эта женщина подошла к нему. Улыбка Сары, когда она села рядом с ним, скорее напоминала ухмылку. Она придвинулась к Рико так близко, что ее бедро прижалось к его бедру, хотя кроме них на длинной скамье больше никто не сидел.

– А мне нальешь? – спросила она и посмотрела на бутылку граппы, стоявшую перед Рико.

Он кивнул, взял из горки посуды чистую рюмку и налил ей граппы. Себе он тоже налил порцию, хотя знал, что ему уже давно достаточно и что завтра придется работать с головной болью.

Сара взяла свою рюмку, подмигнула и выпила за его здоровье. Он смотрел на ее длинные тонкие пальцы, на покрытые светло-розовым лаком ногти, которые подчеркивали нежность ее кожи, и думал, сколько же ей может быть лет.

– Мне ужасно жарко, – сказала она. – Это от танцев. Рико кивнул и решил, что надо быть полюбезнее. Но только уставился на ее брови и не знал, что сказать.

– Меня зовут Сара, – сказала она после долгой паузы. – А тебя?

– Рико, – выдохнул он. – Рико Стоки.

К ним подошел Энцо и улыбнулся Саре.

– А где Романо? – спросил он. – Я не видел его уже целую вечность.

– Он развозит людей по домам. А жаль… Он не может насладиться праздником, потому что все время сидит в машине.

Энцо кивнул и пошел к другим гостям.

– Мы, мой муж и я, владельцы траттории в Монтефиере. – Она снова взяла нить разговора в свои руки.

– Я знаю, – робко улыбнулся Рико.

– Странно. Я ни разу не видела тебя в Монтефиере.

– Может быть. Я нечасто там бываю. Собственно, почти никогда. Но я знаю, кто ты. – Он уставился на скатерть и рисовал круги вокруг своей рюмки. – Думаю, каждый знает.

Почти незаметно для Рико и совсем незаметно для остальных гостей она положила руку на его бедро, словно это было само собой разумеющимся и делала она это уже тысячу раз.

Рико вздрогнул. Нежная рука, которая легко, как перышко, лежала на его ноге, жгла его, словно огонь.

– А где ты работаешь? – спросила она и стала медленно водить рукой по его бедру.

Словно укол пронзил его тело, и он не понял, было это вожделением или болью. У него закружилась голова. Ему стало так жарко, что, казалось, он стоит посреди пламени.

– Я санитар в больнице Сан Джованни, – выдохнул он, стараясь не утратить рассудок.

– Фантастика! Я в восторге от санитаров.

Ее пальцы начали едва заметную игру на его бедре. Они постукивали и кружились с такой легкостью, что Рико не знал, происходит это в действительности или он сейчас проснется и попадет в реальность своей комнаты.

– Идем! – Сара убрала руку и встала. – Идем!

Он последовал за ней.

Энцо видел, как они поднялись на земляной вал за домом, а потом исчезли в темном лесу.

Часом спустя, когда Романо отвез большинство гостей к их машинам, оставленным в лесу или на стоянке в Монтефиере, и вернулся на праздник, за столами сидели только Бенедетти и отдельные гости, пьющие очередной «самый последний» тост. Среди них была Сара, очень тихая и выглядевшая усталой. Рико уже не было. Его машина, без труда поднимавшаяся на гору, исчезла, и никто не видел, как он уехал. С семьей Бенедетти он не попрощался.

Энцо сидел за столом, мял в руках пустые пластиковые стаканчики, а потом рвал их на тонкие полоски, так что они напоминали пальмы для декорации стола.

Романо сел рядом с Сарой и положил руку ей на плечо.

– Извини, что так надолго оставил тебя одну, но я должен был оказать услугу старому Бенедетти. Кто знает, может, и мне когда-нибудь понадобится его помощь.

Сара улыбнулась и прикоснулась к щеке Романо кончиками пальцев.

– Нет проблем. Не беспокойся. Я хорошо развлеклась.

– Я только выпью маленькую рюмку грапполино, а потом уедем. Согласна?

Сара лишь кивнула.

«Она, наверное, устала, – подумал Романо, – устала до смерти».

Через десять минут Романо, Сара и Энцо уже ехали домой. Сара молчала. На повороте на Монтефиеру, где-то метров через десять после большой опоры линии электропередач, она тихо сказала:

– Это был чудесный вечер.

Романо положил руку на колено Сары и поехал медленнее. У него было такое чувство, что он каким-то образом причастен к тому, что она счастлива. Может быть, лишь потому, что он в хороших отношениях с Бенедетти и его всегда приглашают на эти праздники.

– Ты была самой прекрасной!

Сара засмеялась и ничего не ответила.

– Я люблю тебя больше всех на свете, – сказал он. – И я уверен, что у нас с тобой в Италии прекрасное будущее.

Сара благодарно пожала руку Романо.

Энцо сидел на заднем сиденье и слышал каждое слово. И не ночной холод, не усталость стали причиной того, что его бросило в дрожь.

33

На следующий день после летнего праздника Рико не пошел на работу. Он лежал в кровати как мертвый и не мог шевельнуться. Ему казалось, что если он хотя бы попытается сесть, то череп у него взорвется.

Около двенадцати в комнату зашла мать.

– Бедный мой мальчик… – сказала она, села на кровать и положила ему руку на лоб. – Тебе плохо?

Рико едва заметно кивнул.

– Я не знал, что бывает такая страшная головная боль, – прошептал он, не открывая глаз.

Роберта воздержалась от каких-либо комментариев, положила ему мокрое холодное полотенце на лоб, влила в него две порции аспирина и поставила рядом с кроватью ведро. На всякий случай. Через два часа она принесла ему горячий соленый бульон, который Рико с благодарностью шумно выпил. К вечеру он уже был в состоянии самостоятельно сесть.

Постепенно к нему возвращались воспоминания. Воспоминания, которым он не мог поверить. Все было нереальным, словно сон.

Поздним вечером он выпил еще чашку бульона, после чего уснул глубоким спокойным сном без сновидений.

На следующий день головная боль прошла, зато в памяти стало всплывать все больше и больше подробностей. Подробностей, которые стояли перед глазами так живо, что он едва это выдержал. Он позвонил в больницу и сказал, что заболел.

Мать сердито наблюдала за ним.

– Что с тобой? – допытывалась она. – Все из-за этой шлюхи, из-за этой ведьмы из Монтефиеры, которая вскружила тебе голову?

Она не ждала ответа, она и так знала его.

– Выкинь ее из головы, – сказала она. – У этой сучки есть муж, и она не будет ждать такого, как ты. Можешь быть уверен. К такой ты не подберешься, но это и к лучшему. Нечего валяться тут и распускать сопли. Завтра пойдешь на работу. Баста.

Рико кивнул, вышел из дому и поехал в Монтефиеру.

На нем были слишком широкие застиранные джинсы, обвисавшие на заднице, особенно из-за того, что он носил бумажник в правом заднем кармане. У него было с собой пятьдесят тысяч лир, более чем достаточно для графина вина и обеда.

Когда он зашел на террасу траттории, мужество покинуло его, но он все же сел за столик, откуда открывался фантастический вид на Монте Кальма. Со дня праздника прошло пять дней, а его жизнь стала похожа на надетый наизнанку пуловер.

Но не Сара, улыбаясь, вышла через несколько минут из двери. Это был Романо.

– Рико! – удивленно сказал он. – Каким ветром тебя сюда занесло?

– Я хотел бы что-нибудь съесть, – ответил Рико. – Ты открыл тратторию уже два месяца назад, а я еще ни разу здесь не был…

– Хорошая идея, – улыбнулся Романе – Как видишь, в обеденное время тут пока что мало народу. Вечером дела идут намного лучше. Для начала нужно, чтобы посетители рассказали о траттории, чтобы она была на слуху. А почему ТЫ не взял с собой мать?

– Она чувствует себя не очень хорошо, – поспешно ответил Рико, – поэтому сегодня ничего не приготовила.

Он рассердился на себя за то, что оказался не подготовленным к такому вопросу, хотя мог бы и догадаться, что Романо спросит нечто подобное.

– А что ты хотел бы съесть? У меня как раз готова пара порций fusilli [48] с тунцом и оливками.

– Прекрасно.

– Закуску тоже? Есть mozzarella [49] с помидорами и базиликом.

– Фантастика!

– Вино красное или белое?

– Красное.

– Вода naturale? [50] Или frizzante? [51]

– Naturale.

Романо кивнул:

– Все ясно. А в остальном? Как твои дела? Все в порядке?

– Все tutto bene [52].

Рико глубоко вздохнул и постарался выглядеть бодрее.

– А у тебя? Как твой маленький сын? У вас же родился сын. Или я ошибаюсь?

– Нет, нет, ты не ошибся. Он настоящее сокровище, скажу я тебе!

Глаза Романо загорелись. Когда он говорил об Эдуардо, то не мог скрыть свою гордость. Поскольку Рико ничего больше не сказал, Романо поправил скатерть и ушел в дом.

«Ты такой хороший человек, – подумал Рико, – а у меня было с твоей женой кое-что. У тебя нет об этом ни малейшего понятия, ты себе, наверное, даже представить такого не можешь. Твоя жена не такая, как ты думаешь. Она совсем другая. И если бы я мог, то все бы повторил с ней. Даже если бы ты меня за это убил».

В этот момент Сара вышла на террасу. На руках у нее был маленький Эдуардо, крепко державшийся за ее длинные светлые волосы.

– Buongiorno [53], Рико! – улыбаясь, сказала она. – Прекрасно, что ты зашел. Ты знаком с Эди? Ему уже год, девять месяцев и двенадцать дней.

– Какой милый! Он очарователен, – сказал он, не сводя глаз с ее губ.

– Я рада, что ты так говоришь. Но мне нужно вернуться в дом, приготовить Эди поесть. – Она чуть наклонилась и прошептала: – Завтра в пять вечера у старой часовни, если хочешь.

Не дожидаясь ответа, она повернулась и ушла в дом.

Рико ожидал чего угодно, только не этого. Он принялся постукивать ногой по полу, не замечая этого. «Черт возьми, действительно будет повторение». Такого с ним еще не бывало.

Романо вышел на террасу с моцареллой и напитками, налил Рико вина.

– Сара была здесь…

Рико испугался. Он не знал, что из сказанного на террасе, можно было услышать через открытую дверь в траттории.

– Она показала мне вашего сына. Прекрасный малыш!

– Правда? – Романо просиял. – Хорошо, что ты его увидел. Приятного аппетита!

И он исчез, оставив Рико наедине с закуской.

34

Часовня находилась недалеко от Монтефиеры, на краю оливковой рощи. Пешком туда было не больше десяти минут. Часовня уже не использовалась добрых двадцать лет и, соответственно, пришла в запущение. Выбитые окна, дыра в потолке приблизительно с квадратный метр величиной, через которую можно увидеть небо, и трава, которая выросла на полу, там, где недоставало камней, придавали ей вид руины. В часовне больше не было скамеек, алтаря и исповедальни, но сохранился подиум высотой тридцать сантиметров, зрительно отделявший пространство алтаря от прихожан.

Высокий каменный забор с деревянными воротами огибал небольшое заросшее травой и кустарником кладбище, поэтому вход в часовню со стороны улицы не просматривался.

Сара ни разу не видела, чтобы кто-нибудь входил туда, поэтому чувствовала себя относительно уверенно.

Она была уже там, когда Рико ровно в пять часов зашел в часовню. Его мать считала, что он на работе, но он еще на один день сказался больным.

На Саре было облегающее платье в цветочек в пастельных тонах, распущенные волосы падали до талии, и на ней не было ни грамма косметики. Рико захотелось немедленно повалить ее на пол часовни.

– Как твои дела? – спросила она с улыбкой. – Прекрасный был праздник в Монте Кальма, правда? Надеюсь, у тебя остались такие же чудесные воспоминания, как и у меня.

– Сара… – сказал он.

Только ее имя. Только одно это слово, на большее он не был способен.

Ему очень хотелось использовать эту уникальную ситуацию, чтобы она не прошла бесследно, но он не знал как.

– Я думал только о тебе. День и ночь. И я не пошел на работу, – прошептал он.

Это было неплохо для начала. Он почувствовал себя лучше и немного расслабился, потому что, как минимум, смог сказать ей, что чувствует.

Она весело улыбнулась, облокотилась на церковную ограду и принялась наматывать длинные локоны на указательные пальцы.

– Так я и думала. Послушай, Рико, я должна поговорить с тобой. Ты с кем-нибудь говорил о нас?

Рико покачал головой, словно маленький мальчик, которого спрашивают, не ел ли он тайком сладости.

– И с матерью тоже?

– Нет. Ни слова. Я бы никогда так не поступил.

– Это хорошо. Об этом никто не должен знать, слышишь? Никто.

Рико кивнул и постарался придать себе серьезный и внушающий доверие вид.

– Я ведь не сошел с ума. Я же не буду ставить все на карту.

Он медленно приблизился и попытался осторожно обнять ее за плечи. Она отстранилась и облокотилась на ограду в паре метров от него.

– Рико, – начала она, – все намного сложнее, чем ты думаешь. Ты хороший парень, по-своему очень милый, но так нельзя. Мы не можем встречаться. Этого никогда больше не повторится.

– Почему? – заикаясь, пробормотал он. – Почему, почему, почему? Я клянусь тебе святой Матерью Божьей, что никому ничего не скажу. Никто ничего не узнает. Никогда!

– Нет, – повторила она. – Может быть, это и так, но это невозможно.

В этот момент для Рико мир перевернулся. Он никогда больше не встретит женщину, которая была бы такой, как Сара. Он каждую будет сравнивать с ней, и ни одна не сможет тягаться с ней. Он обречен на одиночество, и все только потому, что пережил с ней тот краткий миг в лесу в Монте Кальма. Она играла с ним, не воспринимая его всерьез. Она просто не верила его обещаниям, потому что не было никакой иной причины, почему им нельзя встречаться. Сейчас, например, была такая удобная возможность… Никто не знал, что они в церкви. Ему было жаль тратить время на разговоры.

– Извини меня, Рико, – сказала она.

В нем вспыхнула ярость, готовая выплеснуться наружу.

Сара, ничего не подозревая, стояла рядом с разбитым церковным окном. Она уже начинала скучать и думала только о том, как бы побыстрее закончить этот неприятный разговор вежливыми, но однозначными словами. Неожиданно Рико в несколько шагов – такой быстроты она никак не ожидала – подскочил к ней, прижал ее к неровной стене из камня и поцеловал, запустив левую руку к ней под юбку. Его рука была требовательной и грубой. Камни с острыми краями впились ей в спину, причиняя боль. Он сжимал ее все сильнее. Все его чувства – страсть, тоска, обида, но прежде всего разочарование и ярость – вырвались наружу и придали ему сил.

– Нет! – вскрикнула она и вырвалась из его объятий. – Черт возьми, прекрати! Нельзя, Рико, я не хочу этого! Не мучай себя!

Ее слова были подобны ведру воды, которая заливает бушующее пламя и с шипением превращается в пар. Рико вдруг показался смешным самому себе.

– Что я сделал не так? – заикаясь, прошептал он.

– Ничего, – ответила она и вздохнула. – Дело в том, что это был всего лишь раз. Один вечер. Особая ситуация, и ничего больше. Такое не повторяется. Когда ты, в конце концов, поймешь это?

– Ладно. – Он чуть не плакал. – Ладно, – повторил он, потому что не знал, что еще должен сказать.

– Chiao, bello [54], – нежно сказала она и поцеловала Рико в щеку.

Потом она исчезла.

Рико взял больничный и целую неделю пролежал в постели. Роберта не знала точно, но подозревала, что его болезнь, которая выражалась не в симптомах простуды, не в боли, не в высыпании на коже и не в повышении температуры, была связана с этой стервой из Монтефиеры. Мать ухаживала за ним, но Рико был ко всему равнодушен. Он без возражения, безучастно глотал лекарства и еду, а остальное время тихо, с отсутствующим видом лежал на спине, как больной, находящийся в коме и не воспринимающий ничего из окружающего мира. Он молчал, ни о чем не спрашивал, ничего не отвечал.

Через неделю он встал, принял душ, ни слова не говоря оделся и поехал на работу в больницу. Возвращаясь домой, он был замкнутым и тихим. Его матери казалось, будто на ней надета шапка-невидимка, поскольку он вообще с ней не разговаривал. Он был живым с виду, но омертвевшим внутри.

Роберта не пропускала ни заутренние молитвы, ни воскресные богослужения. Она стояла на коленях на жесткой и неудобной церковной скамейке, хотя ноги невыносимо болели, проклинала Сару Симонетти и молила Бога о справедливой, но, главное, жестокой каре для этой ведьмы и о прощении для сына, чтобы он обрел покой и вернулся в этот мир.

35

Тереза и Эльза сидели за домом на солнце перед широко открытой кухонной дверью и чистили помидоры. Как и каждый год, они созрели в конце июня и стоили сейчас на рынке всего лишь пару лир за ящик. Каждое утро Романо привозил четыре-шесть ящиков, которые Тереза перерабатывала на соус. Помидоры обдавали кипятком, снимали с них кожицу, мелко нарезали, а потом варили с чесноком, перцем, солью, базиликом и порошком паприки на медленном огне, пока сок не загустевал и его уже можно было заливать в банки. В эти дни Тереза готовила запас соуса на зиму для траттории и обеих семей.

У Эльзы в руках был огромный нож, которым она нарезала очищенные помидоры маленькими кубиками. Если у нее заканчивалось терпение, она больше портила помидоры, чем резала. Тогда Тереза строго смотрела на нее поверх очков, но ничего не говорила.

– А что такое «дитя любви»? – вдруг спросила Эльза.

Тереза ошеломленно замерла и на миг даже перестала чистить помидоры.

– А с чего это ты вдруг спросила?

– Потому что мама иногда говорит, что Эди – дитя любви.

– Ах, это… – Тереза не любила разговоры подобного рода.

– Так что это такое? – упорно допытывалась Эльза.

– Если двое очень любят друг друга, а потом у них рождается ребенок, то это дитя любви.

– А я тоже дитя любви?

Тереза нервно вздохнула:

– Я так полагаю.

– А почему ты этого не знаешь?

– Потому что я не ясновидящая.

– Но мама и папа ведь любят друг друга.

– Эльза, пожалуйста, не мучай меня. Мне нужно залить помидоры кипятком.

Она встала и пошла в кухню. Эльза направилась за ней.

– А почему мама говорит, что только Эди – дитя любви, а я – нет? И поэтому он счастливее, чем я? А я как же? – Эльза все больше волновалась.

– Черт подери, о Dio mio, porcamiseria! [55] Потому что Романе тебе не отец, Эльза! Madonna, неужели это так важно? Возможно, Сара и твой отец не очень хорошо понимали друг друга. Я этого не знаю. А сейчас оставь меня в покое.

Не говоря больше ни слова, Эльза выскочила из кухни, схватила нож, одним ударом вогнала его в грубый деревянный стол и помчалась по деревенской улице.

Эльза знала, где находится оливковая роща, в которой Романо убирал траву между деревьями. Ее лицо раскраснелось, она задыхалась, когда выскочила навстречу трактору Романо. Романе затормозил и остановился.

– Tesoro [56], – воскликнул он и улыбнулся. – Иди сюда, я дам тебе порулить.

Эльза ничего не ответила. Она стояла, уперев руки в бока, и с ненавистью смотрела на него.

– Лжец! – закричала она. – Ты не мой отец! Ты обманщик! – И разрыдалась.

Романо выключил двигатель и подошел к ней. Он хотел обнять ее, но Эльза ударила его по руке.

– Не прикасайся ко мне!

– Кто тебе это сказал? – спросил он тихо.

– Nonna [57].

Он снова попытался ее обнять.

– Воробушек, садись ко мне. Я тебе сейчас все объясню.

– Vafanculo! – крикнула она и побежала обратно в село. Романо вздрогнул. Такого грубого ругательства он еще никогда от Эльзы не слышал.

– Иди сюда, Эльза! – закричал он. – Вернись!

Она остановилась, обернулась и прошипела:

– Нечего командовать, ты мне не отец!

И исчезла между оливковыми деревьями.

– Ты что, собственно, себе позволяешь? – кричал Романо на мать, которая помешивала помидоры в двадцатилитровой кастрюле. – О чем ты думаешь, когда так нагло вмешиваешься в наши дела?

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду! – крикнул Романо, вырвал ложку у нее из рук и швырнул через всю кухню. – Эльза ужасно расстроена. Тебе что, обязательно нужно все испортить? Ты действительно дура или просто ненавидишь нас?

– Ну-ну… – ответила Тереза, подняла ложку и нарочито медленно и основательно вымыла ее под струей воды. – Думай, что говоришь. Когда-нибудь ребенок все равно должен был узнать правду.

– Да, конечно. Но не от тебя! Это дело исключительно Сары.

Тереза подчеркнуто спокойно ответила:

– Боже мой, только не усложняйте ничего! Объясните малышке, кто ее отец, и все. И она успокоится.

– А я? – В глазах Романо был страх.

Тереза выключила плиту.

– Если она тебя любит, то и дальше будет любить. Ничего не случилось!

Романо стоял в дверях. Его глаза блестели.

– Ты знаешь, кто ты? – прошептал он. – Я тебя ненавижу. Ты просто урод.

И он оставил ее одну. Тереза вытащила из-под кухонного стола следующий ящик помидоров и шумно высморкалась в фартук.

Сара, обняв Эльзу, сидела на диване.

– Твоего отца звали Фрэнки, – сказала она. – Ты его помнишь?

Эльза покачала головой.

– Я влюбилась в него во время отпуска на Балтийском море. И вскоре у нас появилась ты.

Эльза тихонько улыбалась и уже почти успокоилась. Она посильнее прижалась к матери и шепотом попросила:

– Расскажи.

– Через пару лет я заметила, что он вовсе не так мил. Ни по отношению к тебе, ни ко мне. Он был злым, даже очень злым. А потом я влюбилась в Романо и вместе с тобой и с ним уехала в Италию. Сейчас Романо твой папа, потому что он заботится о тебе. И потому что он милый и ласковый.

Эльза кивнула.

– А у тебя есть фотография моего настоящего папы?

Сара покачала головой.

– Нет. Ни одной. Сама не знаю почему, но я никогда не фотографировала его. Давай больше никогда не будем говорить о нем, хорошо? Не люблю, когда мне напоминают о прошлом.

– Я тоже не люблю.

– Молчим?

Эльза только кивнула. Сара протянула руку, и Эльза шлепнула по ней своей маленькой ладонью. Да так сильно, что Сара даже вздрогнула.

Тоскана, 22 сентября 1990 года – за пятнадцать лет до смерти Сары

36

В день, когда Эди исполнилось два года, Сара и Романо проснулись раньше, чем обычно.

Тереза приготовила торт с земляничным кремом. В сахарной глазури торчала красная свечка, к которой были приклеены маленькие золотистые ангелочки с пухлыми щечками. Рядом с тортом на большом кухонном столе в квартире Терезы и Энцо именинника ожидал плюшевый медведь такой же величины, как сам Эди. Романо подумал, что малыш может испугаться этого монстра, но ничего не сказал, чтобы не обидеть мать.

Конь-качалка, которого Энцо вырезал из дерева и раскрасил, настоящий цирковой конь, был уже готов и ожидал маленького всадника. Шестилетняя Эльза перебрала всю свою библиотеку, состоявшую из книг с картинками, и выбрала несколько для брата, пусть даже он пока не умел читать. Она уже осваивала мировую литературу и потеряла всякий интерес к детским книжкам. В настоящий момент она с все возрастающим энтузиазмом читала «Сказания классической древности».

Романо и Сара купили для Эди маленький игрушечный парусник, который работал на батарейках и мог плавать кругами.

Когда Эди вместе с Романо и Сарой пришел в квартиру дедушки и бабушки, то с радостным криком бросился к огромному медведю, схватил его со стола и, снова и снова целуя, прижал к себе.

Столь буйное проявление чувств удивило всех. Эди не видел и не слышал ничего вокруг, не обращал внимания на другие подарки и даже не захотел попробовать праздничный торт. Он не выпускал медведя из рук, уселся в углу и что-то шептал ему на ухо.

– Мне кажется, рановато дарить ему игрушечную лодку, – не могла удержаться Тереза, чтобы не ущипнуть Сару. – А вот медведь ему нравится. Это именно то, что надо. Будучи бабушкой, знаешь, чему обрадуется маленький ребенок.

– А будучи матерью, знаешь, насколько вредным для здоровья является кремовый торт, – отбрила ее Сара.

Тереза оскорбленно замолчала.

На ужин Тереза и Энцо пригласили соседей, друзей и родственников. Сразу после завтрака Тереза занялась подготовкой меню из пяти блюд и одновременно накрывала стол в гостиной. Эльза помогала бабушке. Ей нравилось месить тесто для лапши, помешивать томатный соус и время от времени пробовать его.

Энцо и Романо поехали в деревню. Они обещали своему соседу, Джанлуке, что помогут ему связать срезанный вереск и загрузить тяжелые тюки на прицеп, но собирались вернуться около двенадцати часов на обед.

Сара пошла с Эди в сад. Она постелила несколько одеял, принесла подушку для медведя и все остальные подарки на случай, если Эди ими заинтересуется.

Битый час Сара наблюдала, как сын играет с медведем, потом у нее начали слипаться глаза. Она ужасно скучала и хотела только одного – прилечь на одеяло и вздремнуть хотя бы пару минут. В конце концов она улеглась на бок. Эди решил, что для медведя тоже наступил тихий час, и уложил его на подушку.

В этот момент в двери появилась Тереза.

– Иди к телефону! – позвала она. – Это твои родители из Германии.

Сара встала.

– Сиди здесь, – приказала она Эди. – Не двигайся с места, слышишь? Мама сейчас вернется.

Когда Сара вбежала в дом, Терезы в дверях уже не было. У нее на печке стояла грибная запеканка, поэтому она вернулась в кухню. Сара прошла в коридор к телефону. Это был аппарат с диском для набора номеров, закрепленный на стене. Она прижала трубку к уху.

– Да?

– Алло, дитя мое! – сказала ее мать. – Мы не хотели упустить возможность поздравить тебя с днем рождения Эдуардо и пожелать прекрасного дня.

Регина ставила ударение в слове «Эдуардо» довольно странным образом. Она произносила «ар» очень высоко, почти пела, а само слово растягивала так, словно у нее между зубами была липкая жевательная резинка. Наверное, для нее не было ничего хуже этого имени. Если уж имя «Эльза» шокировало ее, то «Эдуардо» было просто вершиной всего, а вместе имена ее внуков были просто невыносимыми.

– Это очень мило с вашей стороны, – сказала Сара.

С тех пор как они уехали из Германии, Сара мало поддерживала отношения, причем довольно прохладные, с родителями, поэтому боялась каждого телефонного разговора. Мать звонила им только на Рождество, Пасху и на дни рождения. А с отцом она с тех пор больше не разговаривала. Сегодня снова был день, в который Регина считала своим долгом позвонить дочери.

– Как у вас дела? – спросила Сара и подумала об Эди, который, как она надеялась, все еще играл на одеяле с медведем. – Вы здоровы? Как у папы с сердцем?

– Иногда дает сбои, – ответила ее мать. – Как всегда. В этом смысле ничего не изменилось. Таблетки уже слабо помогают, так что скоро придется ставить прибор для поддержания сердечного ритма. Но неужели тебя это интересует?

– Иначе я бы не спрашивала.

Они снова принялись за старое. У обеих не хватало терпения хотя бы две минуты поддерживать необязательный и почти дружеский разговор.

– А у вас? Все в порядке? Как дела у Эльзы и у малыша?

– Хорошо. Даже очень хорошо. Эльза почти прекратила кричать. Она счастлива. Но я уже тебе об этом рассказывала.

– Ну что же, я рада.

Тон Регины стал резким. Ясно, что она имела в виду совсем противоположное. Слова, что Эльза счастлива, она воспринимала как критику в свой адрес. Пока этот ребенок был на попечении бабушки в Германии, он только и делал, что постоянно орал. Как только Эльза попала к итальянцам, то якобы стала счастливой. Регина не могла этому поверить, было просто бессовестно со стороны Сары говорить такое своей матери.

– Мама, извини, но мне пора заканчивать разговор. Эди остался один в саду. Мне нужно вернуться к нему.

– Жаль. Я думала, что ты найдешь для матери хотя бы пять минут времени. В конце концов, мы достаточно редко звоним друг другу.

– Так звони мне чаще, мама. Лучше всего вечером, когда дети уже в постели, тогда у меня больше времени. Пока, мама. И передай привет папе. Я надеюсь, что у него станет лучше с сердцем.

Мать положила трубку. Совершенно неожиданно, не сказав ни слова на прощание. Ей всегда удавалось повернуть разговор таким образом или оборвать его так, что Сара оставалась наедине с укорами совести.

«Сегодня день рождения Эди, – подумала она и глубоко вздохнула. – Сегодня праздник. Сегодня я не дам себя разозлить».

Она вернулась в сад. Эди там не было.

37

Медведь все так же лежал на подушке, как и несколько минут назад, когда она ушла в дом. Сара сразу поняла, что произошло нечто ужасное. Она не кричала, не бежала. Она стояла словно парализованная и пыталась осознать, что на одеяле пусто и Эди здесь уже нет. Она окинула взглядом сад, который достаточно хорошо просматривался, но малыша нигде не было видно.

Примерно через три секунды она пришла в себя, и ее оцепенение превратилось в панику.

– Эди! – закричала она. – Тереза, быстрей сюда, Эди исчез!

Тереза не отзывалась. Наверное, она была в кухне и у нее работало радио или телевизор. Тогда она не слышала, что происходит на улице.

Сара с криками обежала весь сад. «Боже, пожалуйста, не допусти, чтобы что-то случилось! Пожалуйста, пожалуйста, Боже мой, Боже, не допусти этого! Романо никогда меня не простит». Она подбежала к невысокому ограждению из камня и посмотрела вниз. Если бы он упал с террасы, поросшей оливами, вниз, то должен был лежать где-то внизу, а это место просматривалось хорошо. Но Эди там не было. И в этот момент Сара заметила, что игрушечный парусник, которого Эди до сих пор не удостоил даже взглядом, исчез.

Между сараем и домом был проход шириной приблизительно в метр, за которым находился огород, принадлежавший Энцо и Терезе, и фруктовый сад. Там же был маленький заиленный пруд, берега которого заросли камышом и травой. Парусник колыхался на воде.

Пруд был мелким, и дно там было покатым, но он оказался слишком глубоким для двухлетнего малыша, который лежал в воде головой вперед и не двигался.

Сара бросилась к пруду и вытащила из воды Эди, который мягко обвис на ее руках. Его бледное мокрое личико было спокойным, глаза закрыты, в волосах ил.

– Тереза! – закричала Сара изо всех сил. Она положила Эди на землю и стала ритмично нажимать на его грудную клетку. – Проснись, воробушек мой, мое самое любимое сокровище, проснись! – Она пыталась делать ему искусственное дыхание.

Прибежала Эльза.

– Скажи бабушке, чтобы позвонила в «скорую помощь»! – крикнула Сара. – Эди умирает! Скорее!

Эльза все поняла и бросилась к дому. Через несколько секунд появилась Тереза.

– Что случилось?

– Он лежал в воде. Позвони в «скорую помощь», быстро! Может, вертолет… Я не знаю, что… Я не знаю, жив ли он!

Тереза больше ничего не сказала и побежала в дом.

Сара взяла сына на руки. Она хлопала его по спине, снова и снова прижималась ртом к его маленькому носику, вдувала свое дыхание в его тело.

– Дыши, Эди, ради Бога, ты должен дышать!

Через пятнадцать минут приехала машина «скорой помощи» с оборудованием для реанимации. Эди была оказана лучшая медицинская помощь, какая только могла быть в его состоянии, и врачи добились невозможного: они вернули Эди к жизни.

Когда Романо и Энцо в половине первого вернулись в Монтефиеру, их ожидал не праздничный обед, посвященный дню рождения, а заплаканная Тереза, которую утешала маленькая Эльза.

Тереза была едва в состоянии говорить. Романо и Энцо не смогли понять из ее рассказа, что произошло, она даже не могла сказать, жив ли Эди. Энцо хотелось хорошенько встряхнуть жену и ударить о стену так, чтобы она прекратила истерику, но он взял себя в руки и сказал Романо:

– Едем скорее туда. В больнице все узнаем.

Сара решила сказать правду. Пока Эди в реанимации боролся за жизнь, она была не в состоянии собраться с мыслями, не говоря уже о том, чтобы придумать какую-нибудь историю, которая, возможно, сняла бы с нее вину и могла ее оправдать. Она сидела, словно окаменев, на деревянном стуле, привинченном к стене, и смотрела на плакат, который предупреждал о вреде курения. «Vuoi smettere di fumare? – было написано там. – Tuo medico ti aiuta». Она снова и снова тупо читала эти слова, не понимая, что они значат. Потом она произнесла их про себя по-немецки: «Ты хочешь бросить курить? Твой врач поможет тебе». Но по-прежнему не понимала их значения. Ее голова была пустой, как длинный белый коридор, по которому время от времени, не обращая на нее внимания, пробегали медсестры.

«Меня здесь нет, – думала Сара, – ничего не случилось, все в порядке. Сейчас этот кошмар закончится».

Она хотела рассказать Романо все, до мельчайших подробностей, все, что только сможет вспомнить. Не одна она была виновата, все были немножко виноваты тоже. Может, он согласится с ней, а может, и нет. Возможно, он бросит ее, вышвырнет из своего дома. Она не будет защищаться, не будет просить пощады, не будет плакать. Она просто уйдет, уедет домой. И скажет родителям: «Я снова здесь. Все пропало, Эди мертв. Теперь вы довольны?»

Она обратила внимание на большой красно-белый плакат, который висел над стеклянной матовой дверью. «Terapia intensiva | Reanimazione» было написано там.

«Что он видел, когда умирал? – думала она. – Ангелов? Облака?»

Снова и снова она читала табличку на двери.

«Может быть, не все потеряно…»

Саре казалось, что прошла целая вечность, когда она заметила Романо и Энцо, идущих по коридору. Оба шли очень медленно, словно боялись того, что их ожидает.

Когда Романо подошел, она встала и посмотрела ему в глаза. Ее лицо было красным от стыда и страха.

– Прости меня, – сказала она – Я так сожалею… Мне хочется повернуть время вспять, чтобы ничего не случилось.

Она ожидала, что Романо ударит ее, закричит или обольет ее презрением, но ничего подобного не случилось.

Он смотрел через окно клиники на пологие холмы, леса и виноградники, гладил ее по голове и молчал.

Прошло пять дней после несчастного случая. Эди все еще был в больнице. Однажды вечером Романо сказал Саре:

– Я знаю, что ты никогда бы не сделала ничего, что могло навредить Эди. Нет ничего, что ты сделала бы нарочно. Я не буду ломать себе голову над тем, как все произошло и что можно было предотвратить… Случилось то, что случилось. А поскольку ты этого не хотела, на тебе вины нет. Но я не должен был покупать этот парусник! Я идиот! Нельзя дарить кораблик маленькому ребенку! Игрушка понравилась мне, поэтому я ее и купил. Я купил ее для себя, Сара! Я хотел играть с ним и с парусником! Я виноват! Если бы не кораблик, он бы никогда не упал в пруд!

Он закрыл лицо руками. Сара подошла и обняла его.

38

Врачи спасли Эди жизнь. Но он какое-то время находился в состоянии клинической смерти, и никто не мог точно сказать, как долго. Сара тоже не имела понятия, сколько на самом деле продолжался ее телефонный разговор с матерью. Кровообращение в мозгу Эди было нарушено, некоторые его области бесповоротно погибли. Врачи объяснили Романо и Саре, что их сын инвалид и всю жизнь будет пребывать на стадии развития ребенка. Полное выздоровление исключено, но с помощью любви и специальных занятий можно достичь некоторых успехов.

– С тех пор как это случилось, я не могу ночами спать, – сказала мать Сары Регина по телефону. – Это так ужасно, дитя мое! Как ты только это выдерживаешь?

– Да никак, мама. Прежде всего потому, что этого бы не случилось, если бы мы в то время не говорили с тобой по телефону.

Голос Регины стал пронзительным:

– Ты хочешь сказать, что виновата я? И лишь потому, что позвонила тебе?

– С тех пор как я в Италии, наши телефонные разговоры стали далеко не дружественными. Ты звонишь не тогда, когда хочешь поговорить со мной или узнать, как у нас дела, а только если у кого-нибудь день рождения и ты чувствуешь себя обязанной…

– О чем это ты? – Регина чуть не поперхнулась.

– Если бы я сказала «Мама, я сейчас не могу говорить», ты бы обиделась. Вот я этого и не сказала. И случилось то, что случилось.

– Я же хотела как лучше! Я не могла знать, что у тебя нет времени! – закричала мать. – Бессовестно с твоей стороны пытаться переложить всю вину на меня!

Она разрыдалась и положила трубку.

«Спасибо, мама, – горько подумала Сара, – спасибо за любовь и понимание».

Когда Эди вернулся домой, он был совершенно другим. Его жизнерадостность уступила место апатии, а любопытство – полной безучастности. Он послушно сидел на стульчике, ничего не просил, не плакал и почти ничем не интересовался. Когда к нему приближалась наполненная едой ложка, он послушно открывал рот, как птенец, и глотал все, что дают. Он не отказывался от пищи, он ел столько, сколько давали. Сара узнала, какое количество пищи нужно его маленькому телу, и просила Терезу не давать больше, чем необходимо. Но Тереза этого не придерживалась. Она знала все лучше всех.

– Если он открывает рот и ест, значит, голоден, – сказала она строго. – Он знает, что для него хорошо. Сытые дети не едят, они выплевывают все или сжимают губы, так что между ними невозможно просунуть лист бумаги, не то что ложку.

– Здоровые дети – возможно, – парировала Сара, – но Эди больной. Когда ты наконец это поймешь? Он не знает меры, он потерял контроль над своим телом. Может быть, он даже утратил некоторые инстинкты.

– Sciocchezze! – пренебрежительно сказала Тереза, что означало не что иное, как «глупости».

– Почему в день рождения, когда все это случилось, ты не осталась на пару минут с Эди, когда мне нужно было подойти к телефону? Неужели дурацкая грибная запеканка была для тебя важнее, чем внук?

– Ты что, хочешь сказать, что это я виновата?

– Я спросила, почему ты на пару минут не осталась с Эди и не присмотрела за ним, черт возьми! Ты сама позвала меня к телефону, ты знала, что я не смогу проследить за ним!

– Мне и в голову не пришло, что ты будешь болтать по телефону так долго!

– Это было всего лишь пару минут!

– Почему ты не перезвонила позже? Ты же знала, что я занята!

– Значит, тебе говняная запеканка была важнее, чем твой внук?

– А тебе телефонный разговор был важнее, чем твой сын?

– Что ты только за человек, Тереза!

– А что ты только за мать, Сара!

– Я тебе этого никогда не прощу! – заявила Сара.

– Я буду молиться за тебя, – снисходительно ответила Тереза, вышла из комнаты и громко захлопнула за собой дверь.

Хотя Тереза старалась отходить ко сну в мире с собой, окружающим миром и прежде всего с Энцо, который спал рядом с ней, в этот вечер она не смогла удержаться от того, чтобы не упрекнуть его. Слова Сары, что лучше бы она вместо грибной запеканки проследила за Эди, грызли ее душу, и у Терезы было такое чувство, что она лучше будет спать, если найдет следующего виноватого.

– Даже не могу сказать, сколько мы с тобой об этом говорили и сколько раз я просила тебя засыпать эту лужу! Ты десять раз обещал мне это сделать. И что? Да ничего! Если бы ты послушался меня, Эди был бы здоров.

Тереза в ночной рубашке сидела на краю крепкой дубовой кровати, на которой спали еще ее родители. За кроватью висело аляповатое изображение Святой Девы Марии с ребенком, Иисусом Христосом, на руках. У обоих были сияющие сердца в груди и тяжелые золотые нимбы святых. Тереза энергично смазывала кремом свои сухие локти, покрытые толстой коркой, напоминающей кожу рептилии.

Энцо, который лежал на спине, пытаясь заснуть, открыл глаза, но увидел только круглую спину жены, крепкую и согнутую, словно она последние двадцать лет изо дня в день таскала на себе вязанки дров. Длинные седые волосы, которые днем были заплетены в косу или собраны на затылке в пучок, неаккуратными прядями падали ей на плечи.

«Ведьма, – подумал он, – старая злобная ведьма».

– Почему ты не отвечаешь? – никак не могла успокоиться Тереза.

– Что я должен сказать? Животные пьют из этой лужи, поэтому я ее и не трогал.

Тереза рассмеялась коротким сухим смехом.

– Тебе что, животные дороже, чем внук?

И вдруг на Энцо навалилась страшная тоска. Сколько времени он уже не имел близости с женщиной? Годы. Он даже не помнил, когда это было. Его жизнь закончилась.

Тереза откинула одеяло, улеглась и прикрыла ноги. Она, как и Энцо, лежала на спине, сложив руки на груди.

Он никогда больше не найдет в себе силы прикоснуться к ней!

– Я же не ясновидящий, – прошептал он. – Каждая лестница может стать опасной, каждый нож, каждая кастрюля, каждое окно… Да что угодно! Мы не можем отказаться от всего этого только потому, что в доме маленький ребенок.

– Ты, я вижу, не хочешь говорить по делу, сразу же начинаешь язвить, – продолжала она. – Хотя уже со вторым человеком из-за твоей халатности происходит несчастный случай. С той только разницей, что Эди, в отличие от Розы, выжил.

– Тебе что, доставляет удовольствие быть такой мерзавкой?

– Я только говорю вслух то, о чем ты даже подумать боишься. Тебе просто страшно посмотреть правде в лицо.

– Заткнись, Тереза, не выводи меня из себя!

Хотя голос Энцо звучал слабо, он с трудом подавил в себе желание наброситься на жену, схватить ее за горло и держать до тех пор, пока наконец не наступит покой.

– Все так и есть. Если бы ты вовремя засыпал пруд, ничего бы не случилось.

Тереза, конечно, права, но совсем необязательно травить ему душу. Иногда он думал, что не засыпал пруд именно потому, что она очень много говорила об этом, зудела и постоянно доставала его. Он хотел позлить ее, прикидываясь бестолковым. И сейчас она праздновала триумф, пусть даже проклятый и горький.

Он отвернулся и натянул одеяло на голову, хотя у него болело бедро, когда он лежал на боку. Тем самым он недвусмысленно давал понять, что у него нет желания говорить с ней.

– Да простит тебя Бог! – пробормотала Тереза, тоже повернулась на бок и решила, что она слишком устала, чтобы читать вечернюю молитву. Не прошло и трех минут, как она уже храпела.

39

Эди становился все толще, и Терезе нравилось называть его «легким в обслуживании». Если она сажала его перед домом на солнышке, то уже не надо было бояться, что он убежит. Он сидел там, где его посадили, ему было трудно вставать и вообще двигаться. Если ему давали в руки ложку, камень или игрушку, он мог заниматься ими целыми часами. Книжка с картинками под названием «Мальвина в ванной» приводила его в восхищение, причем каждый раз по-новому. Маленький, величиной с ноготь, дракончик по имени Мальвина рос с невиданной скоростью. Вскоре он уже жил в ванной, но благодаря поглощению бутербродов с сыром становился все больше и в конце концов смог поместиться только в общественный бассейн для плавания. Эди перелистывал книжку десятки раз надень, и на каждой картинке заливался смехом, будто видел ее впервые.

Если с ним заговаривали, он слушал, улыбался, но не отвечал. И похвалу, и наказание он воспринимал одинаково равнодушно. Например, если Сара говорила: «Как ты хорошо вытер стол!» – Эди тихонько хихикал. Но когда Тереза кричала на него за то, что он вымазал пол в кухне вареньем, он хихикал тоже. Только если его обнимали, он прижимался и мурлыкал, словно котенок.

Тереза не обнималась с ним, ей было некогда. Она говорила, что не может целыми часами сидеть в саду и ублажать Эди, – в конце концов, у нее хватает дел и без него. Ей больше нравилось кормить его. Она была удовлетворена и довольна собой, особенно когда Эди позволял запихивать в себя все, ну абсолютно все, до последней крошки, и при этом громко чавкал от удовольствия, а под конец одаривал ее широкой улыбкой на толстом лице.

Энцо не переставал осыпать себя упреками:

– Зачем только мы отправились помогать Джанлуке! Porkamiseria, что за глупость! Как нам могла прийти в голову эта идея, Романо? Скажи мне, черт возьми! Если бы мы были здесь, ничего бы не случилось! Я бы играл с ним, и он был бы здоров и счастлив! Проклятье! Боже, почему ты нас покинул?

И он бил кулаком по столу так, что свечка вылетала из подсвечника.

– Перестань ругаться! – кричала Тереза из кухни. – Или ты хочешь, чтобы несчастья в этом доме никогда не прекратились?

Эди подрос и стал очень послушным. Безотказным. Что ему говорили, то он и выполнял. Очевидно, он был не в состоянии думать о том, хорошо или плохо то, что он делает. Он тихо сидел в углу, смотрел на всех широко распахнутыми глазами и просто ждал приказов. Если Сара говорила «Поставь тарелку в шкаф», он ставил тарелку в шкаф. Если Эльза говорила «Выбрось тарелку в мусор», он выбрасывал ее в мусор. Он разбил бы ее об стену, если бы сестра потребовала этого. Если задание было слишком сложным для него, он выполнял только часть. Если Романо просил «Принеси хлеб из кухни и закрой дверь», он приносил хлеб. О том, что нужно еще и закрыть дверь, он уже забыл.

Однажды в дождливый день Эди вывалялся в жидком иле прямо рядом с прудом. Он барахтался в грязи, как поросенок, и повизгивал от удовольствия. Наконец Тереза позвала его обедать. Но когда Эди появился в кухне, она вскрикнула от ужаса и выгнала его за дверь:

– Таким грязным детям нельзя заходить в мой дом!

Перепуганный Эди долго стоял во дворе. В конце концов он разделся догола и засунул свои вещи в старый мусорный контейнер, где сжигали мусор. Потом пробрался в свою комнату и надел пижаму. Тереза была очень довольна и в награду за обедом вывалила в его тарелку огромную порцию макарон. Эди сиял от гордости.

Раньше Эльза часто сидела на маленькой каменной ограде под фикусом, смотрела в воздух и сочиняла сказки. Сара, если случайно проходила мимо, обычно замечала:

– Если тебе скучно, почитай что-нибудь.

Сейчас она постоянно твердила:

– Не сиди без толку. Лучше присмотри за своим бедным больным братом!

А поскольку Эльза справлялась с домашним заданием за рекордно короткое время, потому что ей удавалось, пробежав глазами один-единственный раз, все запомнить, каждый день после обеда ей приходилось заниматься Эди. И она воспринимала это как наказание и вопиющую несправедливость. Она же ничего плохого не делала! Она просто была умнее других, вот и все.

Она учила Эди отдельным словам, которые пыталась вдолбить ему путем постоянного монотонного повторения. Если брат не понимал, чего она хочет, Эльза щипала его за толстые руки или била мухобойкой, пока он не начинал плакать. Но когда он впервые сказал слово «авто», она от радости стала прыгать в саду как сумасшедшая, так что Сара, увидев все это из окна и не поняв, в чем дело, подумала, что Эльзу укусила оса.

А Эди смеялся и любил всех. Строгую мать, проявлявшую по отношению к нему мало терпения. Бабушку, кормившую его. Дедушку, который постоянно пытался что-нибудь ему объяснить. Отца, который часами играл с ним. Даже свою сестру, которая его постоянно донимала.

Эльза тоже часто вспоминала то утро, когда с Эди случилось несчастье. Иногда она даже задумывалась о том, что у нее, собственно, тоже есть грех на совести. Но только «собственно».

В то время, когда все это случилось, она была у Терезы в кухне и возилась с вафельным тестом. Когда зазвонил телефон, она хотела побежать к нему, но Тереза ее остановила.

– Не надо, – сказала она. – Я возьму трубку.

Тереза всегда хотела знать, кто звонит. Всегда. Она не могла уснуть всю ночь, если чего-то не знала, что-то не услышала или прозевала. Тереза сняла трубку, сказала «Subito. Un attimo, per favore» [58], позвала Сару из сада и вернулась в кухню.

Чуть позже Эльза услышала, как мать побежала по коридору к телефону. Без Эди.

Она многое не поняла из того, что говорила Сара, но это было не так уж важно, потому что по тону матери она догадалась, что та говорит с бабушкой из Германии. В этом случае она всегда говорила кратко и раздражалась с самого начала разговора.

Эльза знала, что Эди остался в саду один. Еще она увидела из окна кухни, как Эди встал с одеяла и побежал к пруду. Она могла побежать за ним. Но Тереза оставалась в кухне и месила тесто. И она тоже осталась в кухне, рядом с бабушкой, хотя у нее было очень нехорошо на душе.

Лишь когда Сара закричала, Эльза выбежала из дома.

И когда потом мать, отец, дедушка, в общем, когда все были в больнице возле Эди, а она осталась с бабушкой дома, Тереза сунула ей в руку полторы тысячи лир и попросила пойти в церковь, поставить три свечи за своего бедного брата и помолиться за него. Сама она сидела за кухонным столом и плакала. Эльзе вся эта ситуация показалась жуткой, потому что она еще никогда не видела бабушку плачущей, к тому же без четок в руке. Этого Эльза вообще не могла понять. Ведь именно сейчас ей нужно было бы прочесть за Эди одну или даже несколько молитв.

Церковь была пуста. Это оказалось очень кстати. Эльза взяла три свечи из ящика возле кружки для пожертвований, воткнула их в подсвечники и зажгла.

– Милый Боже, пожалуйста, сделай так, чтобы мой брат снова стал здоровым, – послушно помолилась она. – Мне очень жаль, но я думала, что маленькие дети умеют плавать и задерживать дыхание в воде.

Потом она выскочила из церкви, забежала в продуктовый магазин старой Франки и купила себе на полторы тысячи лир желатиновых змей, чертиков и мышей, которых очень любила. За такие большие деньги она получила их целый пакет.

Она сидела под толстым кедром за старой крепостью, жевала желатиновые конфеты и пребывала в полной уверенности, что ей себя не в чем – ну абсолютно не в чем! – упрекнуть.

Тоскана, 1998 год – за семь лет до смерти Сары

40

– У тебя найдется немного свободного времени? – спросил Энцо. – Я хотел бы тебе кое-что показать.

Сара как раз подметала террасу траттории и удивленно остановилась.

– Да, конечно. А о чем речь?

– Это трудно объяснить. Поедем со мной. Это ненадолго, может быть, на час.

Сара кивнула и отставила веник.

– Только я что-нибудь накину.

Она зашла в дом и посмотрела на часы. Чуть больше половины десятого. Эльза уже была на пути к школьному автобусу, а Эди еще спал.

Сара открыла дверь кухни. Тереза стояла возле раковины и мыла посуду после завтрака.

– Я ненадолго уеду, Тереза. Энцо хочет мне что-то показать. Ты сваришь для Эди овсянку, когда он проснется?

– А что тебе хочет показать Энцо?

– Не знаю. Ты присмотришь за Эди?

– Да, да, конечно. Но все же, что он хочет тебе показать?

– Я не знаю. Чао, Тереза!

Сара схватила с вешалки куртку, выскочила из дома и села в джип-пикап, которому было добрых двадцать пять лет, но который заводился без проблем.

Был один из первых прекрасных весенних дней. Небо было необычайно синим, но воздух пока оставался пронзительно холодным. Только на солнце было приятно и тепло. Со времени несчастья с Эди восемь лет назад Сара не могла вспомнить ни одного дня без забот. Но прекрасная погода этого утра дала ей возможность вздохнуть свободно и глубоко.

Они поехали по лесной дороге в направлении Дуддовы. Приблизительно через два километра дорога раздвоилась, и они свернули налево. Дорога была ухабистая, и Сара заметила, что у Энцо болит спина. Он в последнее время все чаще жаловался на позвоночник. За заброшенным домом с заложенными кирпичами окнами дорога стала просто ужасной. Она превратилась в сплошную грязь, и хотя Энцо ехал очень медленно, ему с трудом удавалось удерживать джип. Несколько раз казалось, что машина вот-вот перевернется.

– Наверное, следовало подождать с поездкой, пока погода установится и дорога станет чуть суше, – осторожно заметила Сара, которая боялась каждого поворота.

– Возможно, – односложно ответил Энцо и сосредоточился на управлении болтающейся из стороны в сторону машиной.

Приблизительно через пятьсот метров начался подъем, уже довольно хорошо подсохший, и Сара успокоилась. В конце подъема им пришлось повернуть направо так резко, что Энцо был вынужден несколько раз подавать машину вперед и назад, чтобы вписаться в поворот. Дорога, на которую они выехали, почти полностью заросла кустарником и была очень узкой. Ветки и сучья бились в окна, застревали под стеклоочистителями, на дороге лежали камни и стволы деревьев, которые Энцо, громко ругаясь, распиливал бензопилой и оттаскивал в сторону.

– Похоже, здесь уже много лет никто не ездил, – заметила Сара тихо.

Неожиданно дорога, уткнувшись в заросли, закончилась. Энцо остановил машину.

– Дальше придется пройтись пешком.

– Скажи наконец, куда мы вообще идем!

– Сейчас увидишь.

Эта была трудная работа – пробираться через лес, где не было ни дороги, ни даже тропинки, по которой можно было пройти. Но Энцо прекрасно ориентировался среди старых деревьев, заросших каменных террас и кустарника, который разросся там, где раньше была дорога. Время от времени он расчищал тропу своей penata [59].

Через десять минут, совершенно неожиданно, в чаще леса показалась крыша дома.

– Мадонна! – воскликнула Сара. – Это еще что такое?

Энцо молчал, пока они не подошли поближе.

– Вот он, – сказал он. – Это мой дом. Здесь я когда-то жил. С первой женой.

Сара недоверчиво посмотрела на него.

– Почему ты никогда ничего об этом не рассказывал? Я почти десять лет живу здесь, но никогда не слышала об этом доме. Ни Тереза, ни Романо ничего мне не говорили.

– Я хотел, чтобы его забыли. Я хотел, чтобы никто больше не помнил о нем. Его просто не должно было существовать.

Он вытащил из кармана брюк ключ и открыл дверь. Застоявшийся сырой воздух ударил им в лицо.

– Я сам много лет не был здесь, – сказал Энцо извиняющимся тоном.

Он открыл затянутые паутиной ставни кухни. Через дверь и окно попадало достаточно света, чтобы рассмотреть все, что было в маленькой кухне: старую печку с бронзовыми ручками, которую нужно было топить дровами, каменную раковину для посуды, старый кухонный шкаф со стеклянными дверцами и, как нечто особенное, часть скалы, блестевшую от влаги и образующую заднюю стену дома.

Сара не спеша осмотрела дом. Маленькая спальня с крепкой деревянной кроватью, которую смастерил сам Энцо, гостиная с грубо сколоченным деревянным столом и небольшая комната с разрисованными цветочками эмалированной раковиной и каменной ванной.

Сара осмотрела все помещения, а потом остановилась возле окна и выглянула наружу. Лес. Целое море зелени. Деревья стояли так тесно, что солнце почти не попадало в дом.

– Это дом ведьмы, Энцо.

Энцо вздрогнул.

– Прекрасный дом ведьмы. Просто потрясающий! Почему он стоит закрытый? Ты же мог его продать. Так жалко, когда такой дом пустует. Он разрушится, исчезнет, и природа заберет его себе.

– Это для тебя, Сара. Я дарю его тебе.

Сара в изумлении уставилась на него. Ее бросило в жар, и она просто не знала, как себя вести.

– Я не понимаю… – неуверенно пробормотала она.

– В Монтефиере у тебя нет места, чтобы рисовать, и там довольно беспокойно. Ты можешь уединяться в этом доме. Здесь есть все, что нужно.

То, что сказал Энцо, было правдой. После несчастья с Эди и депрессию, и чувство вины она старалась перебороть, рисуя картины. С тех пор она рисовала для Эди, в основном кроликов. Он бурно радовался картинкам, не мог насмотреться на них, и к Саре частично вернулась уверенность в себе. Наконец-то появилось занятие, доставлявшее ей удовольствие и заполнявшее ее жизнь. Она поставила мольберт перед окном спальни. Это место было, конечно, далеко не самым подходящим. В комнате царил беспорядок, как в студии художника, а вечером, когда они ложились спать, в ней пахло краской, терпентином и нитрорастворителем. Но для нее, по крайней мере, это был какой-то просвет и отдушина.

Энцо был совершенно прав: для занятий рисованием этот дом был настоящим раем.

– Что-то ты ничего не говоришь.

– Ох, Энцо… – Она крепко обняла его. – Я просто не могу в это поверить.

– Да что ты, это мелочи. Устройся здесь так, как тебе хочется. Было бы прекрасно, если бы ты была здесь счастлива. А сейчас поедем домой, мне очень нужен двойной эспрессо.

Когда они шли к машине, Сара спросила:

– Ты сказал, что жил когда-то в этом доме с женой?

Энцо молча кивнул.

– Что с ней случилось? Она умерла?

Энцо снова кивнул и сжал губы так, что его рот напоминал узкую полоску.

– Ты не хочешь говорить об этом?

– Нет, – тихо ответил Энцо, – не хочу. Это скверная история. Я годами не вспоминал о случившемся и сейчас не хочу вспоминать.

Сара сжала его руку. До самой Монтефиеры они молчали. Только потом Сара тихо сказала:

– Спасибо, Энцо, mille grazie. Я даже не могу передать, как счастлива!

Она нагнулась к нему и поцеловала его в щеку.

Когда они остановились перед тратторией, Тереза уже стояла у окна, поджидая их.

– Вы что делали в лесу в такое время? – укоризненно спросила она.

– Прогулялись на машине.

Энцо, не глядя на Терезу, припарковал джип и направился к дому. Этого времени Терезе хватило, чтобы выйти и встать в двери.

– Да что ты говоришь! Прогулялись? Просто так? И куда же? Энцо остановился и раздраженно ответил:

– Тебе что, все нужно знать? Есть хоть что-нибудь, куда бы ты не совала свой нос? Я что, должен давать тебе отчет о каждой минуте?

Тереза въедливо усмехнулась:

– Вы были у дома Энцо, да? Он что, наконец показал его тебе?

– Он мне его подарил.

Сара знала, что этими словами только подлила масла в огонь, но ей было все равно. Поведение самой Терезы было сплошной провокацией.

– Santo cielo! – взвизгнула Тереза, что означало «Ах ты, Боже мой!» – Он и на тебя хочет навлечь несчастье!

– Закрой рот, Тереза. – Энцо покраснел как рак, едва сдерживая злость.

– Почему? Она ведь не слышала, что произошло в том доме. Ты хочешь утаить это от нее? Тот дом проклят, и она должна знать об этом!

– Я не хочу этого знать. – У Сары на душе становилось все неспокойнее. – Давайте зайдем в дом и выпьем кофе.

– Энцо вообще любит прятать голову в песок, – продолжала Тереза, пока закипала вода для эспрессо. – Он просто не хочет смотреть правде в глаза и отвечать за то, что сделал. Вот в чем проблема.

– Stai zitto e chiudi il becco, – прошипел Энцо. – Затихни, заткнись! Это было давно. Что случилось, то случилось, и никто не может вернуть все назад.

– Сара теперь член нашей семьи. Она должна знать эту историю. Знать, что произошло в кухне, в той самой кухне, где она будет варить себе кофе. Вот и все. Мы же разговариваем не на площади. Мы здесь все свои.

Эспрессо был готов, и Тереза поставила перед каждым чашку. У нее было ангельское, милосердное выражение лица, доводившее Энцо до бешенства.

– Энцо и его жена жили в этой богом забытой хижине, и были уже три года женаты, когда…

– Тереза, я тебя предупреждаю!

– Если Энцо не хочет, чтобы я знала эту историю, то и я не хочу ее слышать, – сказала Сара, хотя буквально сгорала от любопытства.

– Они были женаты уже пять лет, и Роза первый раз забеременела, – упорно продолжала Тереза. – Ни один человек не знает, почему у них так долго не получалось. Ну да ладно, наконец пришла пора.

Энцо вскочил и выбежал из кухни, громко хлопнув дверью.

– Ты что делаешь, Тереза? – испуганно спросила Сара. – К чему это? Почему ты всегда стараешься нарваться на ссору?

Вместо ответа Тереза скрестила руки на груди. Сара разозлилась, выскочила из кухни и побежала за Энцо.

Три чашки эспрессо, к которым никто не прикоснулся, остывали на кухонном столе.

Сара нашла Энцо в мастерской, где он наводил порядок среди инструментов. Он расставлял отвертки и гаечные ключи по размерам в держатели на стенке, сортировал винты, гвозди и дюбеля в маленьких ящичках, укладывал рабочие рукавицы в комод, а изоленты и шнуры – в выдвижные ящики шкафа. Она положила руку ему на плечо, но он не смотрел на нее.

– Расскажи мне, – сказала она тихо. – Или я должна выслушивать версию Терезы?

– Нет. Не надо.

– Пожалуйста, расскажи мне все.

Энцо швырнул рулетку в ящик для инструментов.

– Я не знаю, почему Тереза все время копается в этой истории… Да, правда, мы чего только не делали за эти пять лет, чтобы Роза забеременела. Но хуже всего было то, что соседи, друзья, мать Розы постоянно допытывались: «Что такое? Почему у вас не получается? Кто виноват – она или ты?» Это было ужасно и страшно действовало нам на нервы. Поверь мне, Сара, я был счастлив с Розой, даже если она и не беременела. С Розой вообще невозможно было быть несчастным.

Энцо замолчал, и Сара также ничего не говорила, пока он не продолжил свой рассказ.

– А затем она забеременела. Grazie a Dio! [60]И скажу тебе, ее невозможно было узнать. Она была так счастлива! Она порхала и пела весь день, энергия буквально разрывала ее на части. Невероятно! Каждый день она строила новые планы, стала вдруг интересоваться природой, растениями, целебными травами, приправами для кухни, накупила терракотовых горшков, хотела сделать грядки… Да я просто не могу тебе все описать! Раньше она спала до девяти часов, а сейчас вставала в шесть утра и гуляла по лесу. Ее словно подменили. Я всегда думал, что у женщин бывает депрессия, когда они беременны, а с Розой было все наоборот.

– А потом?

– Ты себе просто представить не можешь… Она целыми днями копалась в земле, что-то сажала… Вокруг дома все зеленело и цвело, и Роза была счастлива. Но каждая тля выводила ее из себя. Розы были поражены, и помидоры тоже. Миллионы зеленых гусениц пожирали дубовые листья, и деревья погибали. Но хуже всего были большие белые гусеницы, которые уничтожали хвойные деревья и были вообще опасны. Роза выливала на растения огромное количество воды, настоянной на чесноке и луке, но безуспешно. И тогда я поехал в Consorzio [61] и купил средство для уничтожения насекомых. Две канистры. Что мне еще оставалось?

Сара кивнула. Энцо расставлял резиновые сапоги на полке, приводил в порядок доски и продолжал рассказывать. При этом он не смотрел на Сару, словно разговаривал сам с собой.

– Одна из двух канистр протекала. Я не хотел, чтобы эта гадость попала в дом, и поэтому, Сара, перелил яд в бутылки из-под минеральной воды. Будь оно все проклято и еще раз проклято, но именно я разлил яд в эти проклятые бутылки! А потом я пошел в гостиную и стал искать бумажные наклейки, чтобы надписать их и прицепить на бутылки. Но не нашел ни одной. В письменном столе Розы были только очень старые наклейки, которые не держались на бутылках. «Ладно, – подумал я, – ничего страшного, завтра прицеплю». Я еще хотел предупредить Розу, чтобы она была осторожнее, но забыл. Какая-то ерунда помешала. Она мне что-то рассказывала, уже не помню что. Как бы то ни было, я ничего ей не сказал.

Энцо перестал наводить порядок, облокотился на верстак и посмотрел на Сару.

– Если в дело вмешался черт, то тут уже ничего не сделаешь, клянусь тебе! На следующий день я обрезал оливковые деревья недалеко от Вольпаио. Роза хотела поехать на рынок в Монтеварки. Была ли она там действительно, я так и не знаю. Да это уже все равно. Где-то около четырех часов я вдруг вспомнил об этих проклятых бутылках из-под минеральной воды. Я бросил обрезать деревья и поехал в Амбру, чтобы купить этикетки. Но в магазине их не было, и мне пришлось ехать в Ламанеллу. Там я их купил, а когда шел к машине, встретил Джорджио. Он пригласил меня на кофе и спросил, не мог бы я дать ему на несколько дней газонокосилку. «Конечно, – сказал я, – никаких проблем, приезжай в субботу и забирай». Только около семи вечера я добрался домой. Было уже темно. Обычно в доме горел свет, и я видел его еще из Вольпаио. Но в тот вечер в доме было темно. Темно, хоть глаз выколи. «Да где же она? – подумал я, и мне стало страшно. – Неужели в это время она куда-то отправилась?» К тому же у Розы не было машины, и она никогда не ходила по лесу в темноте. В тот момент я понял, что значит, когда говорят, что холодная как лед рука сжимает сердце, хотя прежде считал это выражение преувеличением.

Энцо заплакал. Потом вытер глаза и с трудом продолжил:

– Она его выпила, Сара. Она выпила этот проклятый яд! Наверное, после работы в саду она захотела пить и сделала большой глоток из одной из бутылок из-под минеральной воды. А когда заметила, что выпила, было уже слишком поздно. Она умерла в страшных мучениях, Сара. В страшных.

У Энцо на глазах снова выступили слезы.

– Когда я нашел ее, она уже окоченела. И все только потому, что я, идиот, вовремя не открыл рот! Потому что я, идиот, налил яд в эти бутылки! И как после этого жить дальше?

Энцо всхлипнул. Сара подошла, обняла его и не отпускала до тех пор, пока он не успокоился. Потом она вышла из мастерской.

Тереза уже поджидала ее.

– Ну? Теперь ты знаешь, что случилось? Надеюсь, он рассказал тебе правду. Да, конечно, Энцо милый человек, но он никогда не делает того, что нужно и важно. Он говорит «Si, si, va bene, faccio subito» [62], но ничего не делает. А другие потом вынуждены это расхлебывать. Как Роза и Эди.

Сара остановилась. И хотя внутри все кипело, она выглядела спокойной.

– У тебя Богом проклятый рот, поливающий всех грязью, Тереза! – заявила она. – И я больше не хочу об этом слышать. Молись, перебирай свои четки, но избавь меня от твоей ненависти.

Она оставила Терезу и пошла наверх, чтобы заняться Эди.

41

Романо расчистил дорогу от парковки до Casa della Strega и на тракторе с прицепом перевез вещи: латунную кровать, которую Сара, собственно, и купила для этого дома, матрасы, комод, старый сундук, ее картины, мольберт и другие принадлежности для рисования, лампы, белье, посуду, книги, ковры и прочие мелочи. Гардины она сшила на швейной машинке Розы, которая стояла на комоде в гостиной, а потом спрятала се в кладовку. Она поставила свечи, повесила картины, включила свою любимую музыку и была бесконечно счастлива.

– Это мой маленький рай, мое сокровище! – сказала она и пылко обняла Романо. – Здесь я буду собой, буду дома. Буду скучать по тебе и любить тебя еще сильнее.

Два-три раза в неделю она уходила туда. Романо даже представить не мог, как она проводит вечера и ночи, и пару раз приезжал без предупреждения. Ему при этом было не по себе, словно он проверяет ее, но Сара улыбалась, открывая дверь, и, похоже, была ему даже рада.

– Заходи, – говорила она. – Как прекрасно, что ты здесь! Я как раз начала чувствовать себя одинокой.

Она наливала ему бокал вина и гладила по голове, пока он пил, улыбалась и многообещающе смотрела ему в глаза. А он испытывал какое-то странное чувство. Словно школьник, которому кажется, что его уносит течение, когда его впервые касается женская рука.

И наконец она брала его за руку и увлекала за собой… Он видел картины на мольберте, написанные в последние дни. Она выключала свет. В постели Сара вела себя необузданно, чего он не замечал за ней в супружеской спальне в Монтефиере. Он чувствовал себя женатым мужчиной и тайным любовником одновременно. И для него она была почти чужой женщиной, которая доводила его до исступления.

Он пытался взять себя в руки, сдерживал себя, чтобы не испугать ее и не выйти за рамки дозволенного. И твердо верил, что делает ее счастливой.

Романо любил эротические приключения в ее маленькой хижине. Он не хотел упускать эти ночи, но ему было неудобно и стыдно, и он больше не приезжал к ней внезапно. Когда он хотел приехать, то заранее звонил ей на мобильный. И они договаривались о встрече в Casa della Strega, как пара любовников о тайной встрече в гостинице.

Наконец-то у Сары было свободное пространство, которое ей было так необходимо.

42

Сара лежала в гамаке на террасе в Монтефиере и дремала, когда около пяти часов в гости к ней неожиданно пришла Мариса из Рапалы. Они познакомились три года назад на встрече немецких женщин, которые собирались раз в месяц, чтобы обменяться опытом жизни в Тоскане, подружились и иногда встречались.

Мариса привезла ricciarelli, мягкие овальные кексы из марципана, поскольку знала, что Сара ради них бросит все, хотя обычно относилась к сладостям без интереса. Мариса жила в Италии уже двадцать лет. Ей было семьдесят три года, и два года назад она стала вдовой. Ее муж Сальваторе жил с удовольствием, не ощущая боли в теле, безнадежно изъеденном раком. Когда его забрали в больницу на обследование из-за проблем с сердечно-сосудистой системой, ему оставалось жить только три дня. До последнего вздоха он твердо верил, что быстро преодолеет случившиеся неприятности и доживет, как минимум, до ста лет. Смерть настигла Сальваторе так внезапно, что у него даже не осталось времени, чтобы попрощаться с Марисой, которая сидела возле кровати и держала его за руку. Он улыбнулся и умер.

И Мариса точно так же продолжала жить дальше. С улыбкой и всегда в хорошем настроении.

– Я не хочу, чтобы он сердился, видя со своего облака, что я пребываю в унынии, – говорила Мариса. – Нам всегда было хорошо вместе, у нас всегда было хорошее настроение, и так должно продолжаться. И когда я уйду к нему, чего не придется ждать слишком долго, мы начнем с того, на чем остановились.

Мариса, хотя у нее не было и капли лишнего веса, была неисправимой любительницей сладостей. Она поглощала сладости в любой форме, в любом виде и в любое время суток. Но послеобеденный кофе она не любила пить в одиночестве. Тут ей действительно очень не хватало Сальваторе, царство ему небесное!

Итак, Мариса и Сара сидели на террасе и пили кофе. Романо работал вместе с сантехником в траттории, потому что там забился слив воды в посудомоечной машине. Мариса как раз рассказывала свежий анекдот, который запомнила, чтобы передать Сальваторе в подходящее время на облаке, когда произошло следующее. Сара надкусила кекс, и вдруг острая боль в зубе пронизала ее насквозь. Она вскрикнула и с ужасом посмотрела на Марису, потому что боль не прекращалась и зуб не успокаивался.

Энцо предложил взять на себя заботу об Эди и Эльзе, и Мариса повезла Сару в Ареццо к знакомому зубному врачу. С тех пор как Сара жила в Италии, у нее никогда не возникало проблем с зубами, и она была рада, что Мариса может кого-то посоветовать.

– Это немец, – сказала Мариса, улыбаясь, – и, по-моему, самый лучший зубной врач в мире.

Это было настоящее потрясение, когда он вошел в стоматологический кабинет. Белый халат прекрасно сочетался с его светлыми, слегка волнистыми волосами и очень молодо выглядевшим лицом. Сара прикинула, что ему лет сорок пять, не больше.

Она показалась себе маленькой и беспомощной, когда пришлось поздороваться с ним из зубоврачебного кресла, где она лежала. Когда он подал ей руку, легким нажатием ноги поправил кресло, а затем нагнулся, чтобы более детально обследовать больной зуб, все ее тело было уже словно наэлектризовано. Она больше не чувствовала зубной боли, лишь невыносимое напряжение между ними. Он был высокого роста, выше, чем Романо, и очень худой. У нее всегда была какая-то непонятная тяга к таким лептосоматическим типам. Она закрыла глаза и сконцентрировалась на его дыхании, которое время от времени, словно лаская, касалось ее лица. Она думала уже не о зубе, а мысленно желала, чтобы медсестра, стоявшая рядом с креслом со своим отвратительным шлангом, которым время от времени отсасывала слюну из ее рта, чье лицо время от времени появлялось между его лицом и лицом Сары, убралась отсюда к черту. Она посмотрела на его красивые руки, которые спокойными и уверенными движениями делали ей местный наркоз.

– Больно? – спросил он, и Сара отрицательно покачала головой.

Когда он нечаянно коснулся ее руки, она так вздрогнула, что он тут же извинился. Но она только улыбнулась и попыталась удержать его взгляд. Ей показалось, что он что-то понял.

Сара прополоскала рот и поглядела на часы. Без двадцати восемь. Приемная была пуста, только Мариса сидела там и ждала ее.

«Черт побери, Мариса… – подумала она. – А я ведь уже так близка к цели».

– Придется поставить на зуб коронку, – сказал он, моя руки. – Временная долго не продержится. Через две недели мы увидимся снова.

Две недели! В ее ушах они прозвучали как два года, но она с благодарностью кивнула.

– Он чертовски хорошо выглядит, – сказала Мариса на обратном пути, – ты не находишь? Женщины сходят по нему с ума, он еле успевает отбиваться.

– Да ну? – Сара сделала вид, что ее это мало интересует.

– Он был женат на итальянке, но два года назад она его бросила. Ей надоели его измены.

«Значит, он легкая добыча. По крайней мере, не крепкий орешек, спрятанный под горой моральных терзаний».

– Его показатели в качестве жеребца меня не интересуют, – заверила она Марису. – Самое главное, чтобы он был хорош как врач.

Мариса покосилась на подругу, словно хотела сказать «Не верю ни одному твоему слову», но Саре было все равно. Пока ведь ничего еще не произошло, и Мариса могла смотреть каким угодно многозначительным взглядом, что она делала всегда, когда по причине легкой глухоты чего-то не понимала.

В следующие дни Сара только и думала, как бы поделикатнее обставить возобновление контактов с доктором Хольцнером. Маттиасом Хольцнером, как она прочитала на его визитной карточке. Через четыре дня она ему позвонила. Вечером, в половине восьмого, в его частную зубоврачебную клинику.

– Мне больно, – сказала она. – Что-то не в порядке с временной коронкой. Я не выдержу эту ночь. Можно я приеду?

– Хорошо, – сказал он, и его голос совершенно не был раздраженным. – Приезжайте.

Обычно поездка в Ареццо длилась сорок пять минут, но в этот раз она домчалась за тридцать пять.

Когда Сара приехала, медсестра уже ушла домой. И на докторе тоже не было белого халата. Он улыбнулся, и Сара ответила на его улыбку. Скорее всего, у нее был далеко не вид пациентки, которая сходит с ума от зубной боли.

– Что желаете? – спросил он. – Шампанское?

Она ожидала чего угодно, но только не этого.

Значит, вот как просто все бывает. Он или умел читать мысли, или обладал способностями экстрасенса. Ей не надо было напрягаться, что-то сложно и обстоятельно объяснять, может быть, выставлять себя на посмешище. Все было и так понятно.

Все произошло на зубоврачебном кресле. И это возбудило ее намного сильнее, чем то, что она сотни раз представляла в своих фантазиях.

Маттиас вскоре стал постоянным гостем в Casa della Strega. Он верил, что он – единственный. И Романо, который любил жену и желал ее, как никогда раньше, думал о себе так же.

43

Эди любил чистить зубы и иногда занимался этим делом целых полчаса, пока кто-нибудь не отнимал у него зубную щетку. Он потом расстроенно плевался в зеркало, но прекращал свою бесконечную чистку. А в это время Сара варила ему «здоровый суп», как она это называла, – овсянку с апельсинами, медом и изюмом. После завтрака она наводила порядок в кухне, вытирала овсянку со стола и стула, с пола и с кухонных шкафчиков. Она вытирала Эди лицо и руки, кроме того приходилось надевать ему чистую футболку, потому что во время еды он пачкал любую одежду. И Эди исчезал с Тигром в своем укрытии. Если была плохая погода, Сара усаживала Эди в его комнате или гостиной и давала ему какой-нибудь предмет. Книжку с картинками, старый телефон, вышедшую из строя кофемолку или поломанный приемник, которые ему разрешалось разбирать.

– Поиграй, – говорила она, гладила его по голове и уезжала, чтобы сделать покупки для траттории или провести день в Casa della Strega.

Придуманное ею название «Casa della Strega» уже прижилось в семье и даже частично в городке.

Эди был как будто предметом мебели, который она каждый день ставила в угол, тут же о нем забывая.

Романо вставал позже всех, потому что каждый вечер очень долго работал. Он не завтракал, а только пил кофе в кухне Терезы. Потом он шел к Эди, чтобы немного поиграть с ним, и приступал к приготовлению еды в траттории, где в разгар туристического сезона на обед подавали горячие блюда.

В обеденное время Тереза кормила Эди, а в остальном он был полностью предоставлен самому себе. Иногда он отправлялся на прогулку. Он бродил по оливковым рощам и виноградникам, и никто не знал, где он. Случалось, никто на протяжении нескольких часов не замечал, что Эди нет дома. Но он обязательно возвращался, когда уставал, испытывал голод или жажду.

– У него хотя бы есть чувство ориентировки, – сказала однажды Сара, когда он вернулся уже затемно. Ее грызла совесть, что Эди в свои одиннадцать лет часами в одиночку бродит по лесу, но она не хотела запирать его, как собаку в вольере. В конце концов, он был большим и крепким, как пятнадцатилетний подросток. – По крайней мере, пусть у него будет хоть это. Если бы он еще и терялся, у нас был бы кошмар каждый день. Тогда хоть сажай его на цепь!

То, что Эди ужасно скучал, никому, похоже, не приходило в голову.

Но Эльза знала, что такое скука.

Время от времени она после обеда присоединялась к Эди.

Ей не нужно было готовить домашнее задание, она и так все знала. У нее только по физкультуре было «хорошо», а отличные оценки по остальным предметам сами сыпались на нее.

– Подай мне ведро, Эди, – сказала Эльза, и Эди тут же выполнил ее просьбу.

Потом она отставила ведро в сторону и приказала:

– Снова принеси мне ведро, Эди, но сначала налей в него воды.

Это было уже труднее. Она каждый день занималась с ним, но Эди понадобилось две недели, чтобы запомнить, что нужно пойти к крану с водой на углу дома, открыть кран, налить в ведро воды, закрыть кран и вернуться с ведром к Эльзе. Когда он выполнил это задание в первый раз, она обняла его, почесала ему живот и накормила карамельками. Эди был бесконечно счастлив и постоянно хотел таскать ей воду в ведрах.

Эльза была неутомима в изобретении все новых и новых заданий. Если она была в гостиной, то говорила Эди:

– Сходи на кухню и принеси мне масло.

Когда Эди приносил масло, она посылала его за хлебом. Потом приказывала отнести то и другое назад и положить на место. Для Эди было сложно решить, куда положить масло, а куда – хлеб, и он старательно запихивал хлеб в буфет для посуды, а масло – в ящик для ножей и вилок. Но он старался. Конечно, лучше, когда тебя кормят карамельками, чем щипают.

Через неделю он уже мог правильно положить хлеб в корзину для хлеба, а масло – в холодильник. Еще через две недели он научился доставать масло из холодильника, хлеб из корзины для хлеба, вынимать из ящика для посуды нож, намазывать масло на хлеб и снова укладывать все обратно. Еще через неделю он понял, что нож, которым воспользовались, нужно класть в мойку или в посудомоечную машину. Эльзе понадобилось четыре недели, чтобы научить брата намазывать масло на хлеб. Когда она попробовала проделать то же самое с вареньем из апельсинов, Эди усвоил это намного быстрее, потому что ему хотелось побыстрее съесть хлеб с намазанным на него вареньем.

И после каждой победы она чесала ему живот и запихивала в рот конфету. «Хитрый Эди – tutti paletti» [63], – говорила она каждый раз, и Эди с восторгом повторял эту фразу. «Tutti paletti» стало его любимым выражением, и он бормотал эту фразу по двадцать раз, когда гордился собой, потому что что-то удавалось.

Когда Эди исполнилось десять лет, они с Эльзой придумали особый язык, чтобы понимать друг друга, и этот язык был очень своеобразным. Достаточно было Эльзе сделать определенный намек, как Эди точно знал, что нужно делать. Когда она говорила «ванная», он тут же бежал в ванную комнату, садился в ванну и крутил краны, пока не подбирал подходящую температуру. Потом он брал щепотку соли для ванн из желтой бутылки в форме медвежонка и от души плескался в воде. А Эльза рассказывала ему истории о медведях и кроликах. И только когда она запрещала ему брать с собой в ванну кролика, которого каждые пару месяцев приходилось заменять новым, поскольку ни один зверек долго не выдерживал общества Эди, он плакал. Он не хотел понять, что для кролика нет ничего хорошего в том, что ему доставляло такое огромное удовольствие. «Без лодки вода – для кролика беда», – говорила Эльза каждый раз, и однажды до Эди дошло, что кролик не умеет плавать и боится большой ванны, как он боится озера и даже маленького пруда в дедушкином саду.

Эльза стала для Эди смыслом всей жизни. Когда она была в школе, он нервно бегал перед домом туда и обратно, сидел в своем укрытии и качал ногой, двадцать раз приносил ведро с водой, говорил «tutti paletti» и верещал от радости, как обезьяна в лесу, когда она возвращалась домой. Стоило Саре или Романо отругать Эльзу или просто покритиковать ее, он начинал скалить зубы и угрожал родителям кулаками. Днем и ночью он мечтал о том, чтобы Эльза почесала ему живот, и она даже снилась ему. Он не знал, что то, что он чувствовал, называется любовью.

Даже если у нее не было времени для него, он бегал за ней, как тень. Обычно она старалась его не замечать, а когда он слишком сильно действовал ей на нервы, кричала на него. Тогда Эди на две секунды замирал, а потом падал на землю.

– Я все равно вижу тебя, Эди. Я вижу тебя всегда. Ты не можешь стать невидимым. Вставай и иди в свою берлогу, играй там с Тигром. С Тигром игра – лучшая пора…

После этого Эди немедленно вставал и уходил в свое укрытие. И ждал, когда Эльза найдет время для него.

Постепенно она начала приучать Эди к вещам, которые требовали больших усилий над собой. Она хотела знать, действительно ли он полностью доверяет ей и будет слушаться безоговорочно.

– Съешь это, – потребовала как-то она, положив дождевого червяка ему на ладонь.

Эди испуганно посмотрел на нее и отрицательно покачал головой.

– Сделай это, иначе я поссорюсь с тобой.

Глаза Эди расширились от страха, но он продолжал качать головой.

– Он ничего тебе не сделает. Он не ядовитый. И на вкус как макароны.

Эди по-прежнему качал головой.

– Ты мне не веришь?

Эди не прекращал качать головой.

– Ага. Эди злой. Эльза уходит.

Она повернулась и убежала в дом.

Эди стоял, как облитый водой пудель, и трясся всем телом. Он неотрывно смотрел на извивающегося в руке червяка и даже понюхал его. Примерно десять минут он просто стоял и боролся с собой.

Затем он крикнул во все горло:

– Эльза!

Эльза подошла к окну.

– Что такое, Эди?

Эди засунул червяка в рот, быстро прожевал его и с трудом проглотил. Но он не сказал «Tutti paletti», не засиял от гордости, а сел и заплакал.

Эльза вышла из дома и почесала ему живот.

– Эди храбрый – Эди хороший, – прошептала она и сунула ему в рот карамельку.

Все же Эльза была недовольна, что Эди пока что не справлялся с тем, что она требовала, потому что хотела знать, сделает ли он все, абсолютно все, что она ему прикажет. И тут начались мучения Эди.

Понадобилось пятнадцать мучительных попыток, пока он стал добровольно, не сопротивляясь, глотать червяков.

Она требовала от него отрывать у богомолов ножки и медленно разжевывать тараканов. Если он немедленно не исполнял то, что она приказывала, она била его, оставляла одного и не заботилась о нем.

Эди боролся. И каждый раз ему удавалось преодолеть себя. Его любовь к Эльзе была сильнее, чем отвращение. Слишком большим был его страх потерять ее.

Тоскана, май 2000 года – за пять лет до смерти Сары

44

Франческо Росси неделю назад исполнилось семнадцать лет. Он, погруженный в свои мысли, пинал ногами камешки, стараясь попасть ими в контейнер для мусора, который стоял возле автобусной остановки. Каждый раз, когда камень ударялся о пластиковую стенку, раздавался громкий щелчок. Еще семнадцать минут. Потом должен подъехать автобус – если он сегодня, в порядке исключения, прибудет точно по расписанию.

Он прекратил бессмысленное пинание камешков, присел на корточки и еще раз перебрал сверху донизу свою огромную спортивную сумку в поисках чего-нибудь, что можно выпить, затерявшегося между брюками, кроссовками, футболками, тренировочным костюмом и полотенцем. После двух часов игры в футбол на спортивной площадке в Бучине его горло пересохло. Время от времени случалось, что он забывал взять с собой две бутылки минеральной воды. Ничего. Nulla e niente [64]. Он со злостью запихнул вещи назад в сумку и закрыл ее на застежку-молнию.

Уже сейчас, в конце мая, солнце после обеда палило беспощадно. Нигде никакой тени. Даже остановка была ничем иным, как обыкновенным шестом в широком поле с табличкой «Fermata» [65] и расписанием движения на весь летний сезон. Франческо ненавидел поездки в автобусе, связанные с постоянным ожиданием, но ничего другого ему не оставалось. У него не было мопеда «Vespa», как у большинства мальчиков из его класса, потому что он экономил каждый цент из своих карманных денег для операции. У него был огромный, слишком длинный острый нос, а уши торчали по обеим сторонам головы, как подставки для пивных кружек. Он выглядел как какая-то карикатурная фигура, крыса или летучая мышь, и поэтому, с тех пор как он помнил себя, над ним постоянно смеялись. Стоило ему появиться в школьном дворе, как одноклассники начинали кричать: «Внимание, мышиная полиция!»

Утром в зеркале он видел не свое лицо, а физиономию «самолет, идущий на посадку», «Пиноккио» или «большую операцию по подслушиванию населения». Он был так несчастен, что в четырнадцать лет уже пытался повеситься на яблоне, но сук обломился и тем самым спас ему жизнь.

Он уже навел справки в Кареджи, большой клинике во Флоренции. Операция по уменьшению носа и подшиванию ушей стоила два миллиона лир, а таких денег у его родителей не было. Его отец работал водителем грузовика местного коммунального хозяйства, мать занималась домом и его тремя братьями и сестрами. Семья жила вместе с двумя кошками и худым, как веретено, псом не поддающейся определению случайной помеси пород в невзрачном домике в Террануово Браччиолини прямо возле автострады.

Франческо отпрыгнул в сторону, когда легковой автомобиль резко затормозил и остановился возле него.

– Buona sera, – сказала светловолосая женщина и улыбнулась.

Она была в машине одна.

– Может, подвезти? Куда тебе нужно?

– В Террануово.

– Никаких проблем. Я еду в Монтеварки. Садись.

Населенные пункты Террануово Браччиолини и Монтеварки уже почти срослись друг с другом. По расстоянию это было почти одно и то же.

Франческо от изумления не двигался с места.

– Ну давай, садись уже! Багажник открыт, можешь поставить туда свою сумку.

Франческо кивнул, и на лице его наконец появилась улыбка. Вот класс! Эта женщина просто так остановилась и взяла его с собой! Может быть, она даже отвезет его прямо к дому. Он поспешно забросил сумку в багажник и сел в машину. Как только он захлопнул дверцу, женщина рванула машину с места так быстро, что взвизгнули шины.

Он посмотрел на нее. «Она выглядит прекрасно», – подумал он. Но она была намного старше его. Ей определенно было лет тридцать. Для него оказалось сложным определить ее возраст, поскольку на женщине были солнечные очки. Боковое окно было открыто, и ветер постоянно бросал светлые полосы ей в лицо. Она пыталась левой рукой уложить их за ухо, но это помогало ненадолго.

– Ужасно мило, что вы взяли меня с собой! – робко сказал он и оперся на спинку кресла так, чтобы прижать левое ухо к голове. Иногда по ночам ему снилось, что ухо просто приклеилось к голове и он выглядит как нормальный человек, а не как мышь-самец из идиотского комикса.

Между сиденьями стояла бутылка с минеральной водой. Он невольно покосился на нее и подумал, удобно ли попросить у этой женщины, чтобы она позволила ему сделать глоток, как вдруг она сказала:

– Если хочешь пить, можешь взять воду. У меня там сзади, в сумке, есть еще.

Франческо одним глотком осушил бутылку, и у него даже перехватило дух.

– Черт возьми! – сказала женщина и улыбнулась. – А как насчет небольшой прогулки на машине? – вдруг спросила она. – Погода просто чудесная. У меня есть немного времени, а у тебя?

– У меня тоже, – заикаясь, ответил он не раздумывая.

В Леване она повернула направо и поехала в горы по направлению к Ареццо.

– Как тебя зовут?

– Франческо.

– Какое прекрасное имя!

Такого еще никто никогда ему не говорил. Франческо почувствовал, как лицо залилось краской.

– Ты ехал домой?

Франческо кивнул.

– Ты был у друзей?

Франческо снова кивнул и ответил:

– На футболе. Я играю в societa calcistica di Bucine [66].

Он очень гордился этим, но ему показалось, что женщину его слова не заинтересовали, потому что она никак на них не отреагировала.

Машина свернула с главной дороги и поехала в направлении Чивителлы.

– Куда вы едете?

– Я еще не знаю, – улыбнулась она. – Куда-нибудь, где хорошо.

Франческо стало не по себе.

– Думаю, у меня не так уж много времени.

– Да ладно… – Она положила руку ему на колено. – Или твоя мама будет беспокоиться?

Франческо покачал головой. Его сердце билось как бешеное. Она убрала руку с его ноги и за Чивителлой повернула на дорогу, усыпанную щебенкой.

– Я знаю неподалеку одну фантастическую руину, откуда открывается захватывающий вид. Вот это я и хотела тебе показать. А потом мы сделаем небольшой перерыв и выпьем по глоточку.

– Зачем? Вы же меня совсем не знаете!

– А просто так.

Она снова улыбнулась, и Франческо вдруг охватила дрожь. К тому же он видел себя в зеркале. Его огромные уши горели, как два разрезанных апельсина-королька, на фоне бледных щек. А когда он сидел перед окном, то можно было видеть даже разветвление жилок в них, совсем как на копченых поросячьих ушах, которые он время от времени давал своей собаке. Он прижался ухом к плечу и почувствовал, как оно полыхает.

Тряская дорога, по которой машина ехала, как по доскам, то резко поднималась вверх, то шла мимо одиноких домов. Машина дважды свернула влево, затем вправо и начала спускаться вниз. Франческо уже давно перестал запоминать дорогу, но до руины было, наверное, еще далеко.

За оградой, окружавшей пастбище, машина пересекла луг и остановилась за обветренной и поросшей ежевикой оградой из природного камня. Женщина выключила двигатель, подняла на лоб солнечные очки, так что он впервые увидел ее глаза, положила руку на колено Франческо и наклонилась к нему. Ее лицо было настолько близко к его лицу, что ему не оставалось ничего другого, кроме как поцеловать ее. «Значит, вот так оно и бывает, – подумал он. Так просто».

Тело его пылало.

Привычным движением она потянула рычаг сбоку его кресла. Оно откинулось, и он почти лег на спину. Потом она снова поцеловала его. Дольше и более страстно, чем раньше. В это время ее рука нежно скользила по его голове, по его лицу, по ногам и в конце концов расстегнула застежку-молнию на его брюках.

Франческо задрожал. Он закрыл глаза и впервые в жизни забыл про свой нос и огромные торчащие уши…

– Так куда тебе нужно? – спросила она через полчаса. – Скажи точный адрес, и я отвезу тебя домой.

Франческо чувствовал себя на седьмом небе, легким и счастливым, как никогда. Но одновременно ему было стыдно и он не решался взглянуть на нее. Она стояла перед открытой дверцей машины и одевалась, а ему очень хотелось обнять ее и больше не отпускать.

– Террануова Браччиолли, – сказал он. – Сразу же налево после площади с круговым движением, туда, где поворот на Лоро Чиуфенну, бежевый дом с маркизой желтого цвета.

– Все понятно, – сказала она.

Только после Каппаноле он решился задать единственный вопрос, который горел у него в душе:

– Я увижу тебя снова?

– Может быть, – улыбаясь, сказала она. – Дай мне свой номер телефона. Я потом тебе позвоню.

Она протянула ему маленький блокнот, который крепился магнитом к приборной доске.

– По средам я всегда играю в футбол, – заметил он, пока писал, и услышал, как жалко прозвучал его голос.

– Не беспокойся. Если захочу, я найду тебя.

– Как тебя зовут?

– Мария, – сказала она. – Но это неважно. Можешь спокойно забыть это имя.

Четверть часа спустя она высадила его почти возле дома. Не прямо перед дверью, но достаточно близко, чтобы видеть, куда он войдет.

После она на полной скорости помчалась в Монтеварки. У нее было мало времени, типография закрывалась через двадцать минут, а ей еще надо было забрать настольные карточки на свою свадьбу, которая должна была состояться в ближайшую субботу.

«Я выхожу замуж, – подумала она и чуть не сошла с ума от радости. – Я выхожу замуж за Романо. За мужчину, которого люблю. Наконец-то…»

45

Особенными были запахи, царившие в доме в эти дни. Пахло розмарином, шалфеем и лавандой, а также корицей и ванилью. Но все перекрывал сладкий запах марципана. Сара всегда думала, что человек не в состоянии унюхать марципан. Но это было не так.

Тереза была в своей стихии. Вместе с тремя женщинами, помогавшими ей, она руководила подготовкой небольшого обеда после венчания, а также помпезного свадебного ужина и небольших закусок в полночь или для раннего утра, когда размягченные алкоголем желудки будут требовать чего-то кислого и соленого.

В пятницу были поставлены столы, скамейки и палатки в саду и на лужайке перед домом, проложены электропровода для освещения, установлены громкоговорители, вставлены в держатели факелы, закреплены на столах бумажные скатерти, разложены ножи, вилки и салфетки, распределены свечи и украшения на столы, а в стратегически важных местах расставлены столы для холодных закусок. Музыкальная группа из Амбры устанавливала инструменты и проверяла звук.

Эди уже несколько дней собирал цветы, у которых, придя домой, обрывал головки. «Раз, два – голова», – бормотал он себе под нос.

Сара лежала в постели с мокрым холодным полотенцем на голове. У нее было ощущение, словно ее мозг все туже сворачивается внутри головы и не может снова развернуться. Необычно сильная сверлящая боль пугала ее. «Это наказание», – подумала она.

– Может быть, я вызову доктора? – спросил Романо, зайдя в комнату.

Сара кивнула.

Он на минутку присел и взял ее за руку.

– Привезли твое платье. Изабелла сказала, что нужно его еще раз примерить, чтобы убедиться, все ли в порядке.

– Я не могу. Я не могу пошевельнуться, Романо. У меня лопается голова.

Романо вышел из комнаты, подержал полотенце под струей воды и снова положил его, свежее и холодное, ей на лоб.

– Доктор сейчас приедет, – прошептал он. – Успокойся, любимая, скоро тебе будет лучше.

«Жаль, – подумала она, когда Романо вышел из комнаты. – Я бы действительно с удовольствием вышла за него замуж. Как же по-другому доказать ему, что я его люблю?»

– Это очень острый приступ, – сказала доктор. – Я могу только немного снять боль. Остается надеяться, что до завтрашнего утра приступ пройдет.

– А если нет? – На лбу Романо выступил пот.

– Тогда вам придется перенести свадьбу. В таком состоянии она не должна вставать с постели, иначе начнется рвота.

Романо бессильно опустился на стул.

– Не может быть, – пробормотал он. – Мы уже несколько месяцев готовимся к этому дню, а тут такое…

Доктор кивнула, ей было жалко Романо. Она сделала Саре укол, который та, казалось, даже не заметила. Она даже не вздрогнула.

– Боль настолько сильная, что частично перекрывает сознание. Она сейчас вряд ли что-то понимает.

– Она что, без сознания?

– Не совсем. Ее можно разбудить. Просто она сейчас спит, очень глубоко спит.

– Если завтра утром ей не станет лучше, свадьбы не будет, – сказал расстроенный Романо в кухне.

– Еще чего! – Тереза, которая как раз наполняла помидоры пастой из сыра и оливок, сохраняла полное спокойствие. – Это у нее от волнения. Ни одна женщина из-за какой-то мелочи не позволит себе пропустить собственную свадьбу.

Романо смотрел на жирные пальцы матери, которые впихивали пасту в помидоры, что каждый раз вызывало чавкающие звуки, как будто кто-то вытаскивал ногу из болота, и ему хотелось заорать на нее.

«Вымой руки! Посмотри, что ты делаешь! Сыр забивается тебе под ногти, мне плохо уже от их вида. Я не притронусь ни к одному из этих помидоров, если вообще свадьба состоится», – подумал он.

Тереза облизала пальцы и улыбнулась.

– Прекрасный вкус. Хочешь попробовать?

Она протянула ему миску с пастой.

Романо с отвращением отвернулся и, ничего не сказав, вышел из кухни, чтобы поехать во Флоренцию и забрать родителей Сары из аэропорта.

– Вот так сюрприз! – обиженно заявила Регина, узнав об остром приступе мигрени у Сары. – Мы за столько лет впервые приезжаем в Италию, и вдруг такое… С ней это часто бывает?

– Нет. Я вообще не помню, чтобы она когда-нибудь болела.

У Романо было нехорошее ощущение, что ему приходится извиняться или оправдываться.

Герберт молча поставил вещи на багажную тележку. Он был очень бледен, и на лбу у него выступил холодный пот.

– А что будет, если ей завтра не станет лучше? – сказала Регина укоризненным тоном.

– Значит, свадьба не состоится.

Как ему самому не было страшно, но сейчас он наслаждался этой фразой, потому что увидел, как Регина вздрогнула.

– Я же тебе говорил, что все это путешествие – идиотизм! – Герберту пришлось ухватиться за тележку, так как у него внезапно закружилась голова.

– Кто же мог предположить, что свадьбы не будет? – Регина все больше и больше выходила из себя.

– Ну, до этого пока что далеко, – успокоил ее Романо.

– Но вероятность этого возрастает. Настоящие приступы мигрени длятся обычно три дня. Если это действительно приступ мигрени.

– А что же еще? Доктор была у нас, обследовала Сару и сразу сказала, что это мигрень.

– Многие женщины перед свадьбой впадают в истерику, – пробормотал Герберт. – И в этом случае это было бы не так уж плохо.

Романо медленно толкал переполненную тележку с багажом к выходу. Регина и Герберт последовали за ним.

Машина стояла прямо перед аэропортом на огромной стоянке. Романо уложил вещи, усадил Герберта с Региной и пошел к кассе, чтобы заплатить за стоянку.

– Тебе все это не кажется несколько странным? – прошептала Регина.

– Что странного в том, что у человека болит голова? – нервно ответил Герберт. – Не надо быть такой мнительной. Мы здесь и постараемся, чтобы все было хорошо.

– Ну, если ты так считаешь… – Она недовольно провела рукой по приборной доске и заметила пыль на пальцах. – Здесь можно было бы и навести чистоту, – сказала она именно в тот момент, когда Романо вернулся.

– Да, извините, – сказал Романо. – Но было столько работы по подготовке свадьбы, что я просто не успел.

– Вы что, все делаете сами?

Романо запустил двигатель.

– Пара подруг моей матери помогают ей, а в остальном мы все делаем сами.

– И угощение?

– Да, конечно. Это дело чести для моей матери.

– А сколько человек придет на свадьбу?

– Приблизительно пятьдесят.

Регина замолчала и посмотрела в окно.

– Я представляла Флоренцию более красивой. Не так много промышленности, не такие современные дома…

– По-моему, ни один город вблизи аэропорта не выглядит прекрасным. Зато центральная часть Флоренции очень необычна, – принялся защищать город Романо.

– Ага.

В следующие десять минут никто не сказал ни слова. Герберт на заднем сиденье уснул.

– Надеюсь, я не буду виновата, если свадьба не состоится, – ни с того ни с сего заметила Регина.

Герберт изумленно открыл глаза, Романо тоже расстроенно посмотрел на нее.

– О чем речь? Я чего-то не понимаю!

– Ну, я же всегда виновата, если у вас что-то случается. В несчастном случае с Эди я тогда была виновата только потому, что позвонила. Это очень просто – перекладывать всю вину на мать.

– Но при чем тут ты, если у Сары болит голова?!

– Может быть, она не хочет, чтобы мы были здесь. Может быть, она так разволновалась из-за нашего приезда, что у нее началась мигрень. И я опять виновата.

– Регина, давай поставь точку и прекрати болтать глупости! В конце концов, она же нас пригласила! – Герберт постепенно начал выходить из себя.

– Ты же не знаешь, что она наговорила мне по телефону. Ты ведь никогда с ней не разговаривал!

– Все рады, что вы приехали. Все! И особенно Сара.

– Ну, я надеюсь.

С этого момента в машине все молчали. И лишь когда они съехали с автострады, Романо сказал:

– Сейчас мы приедем.

И это было все.

– Benvenuti! [67] – воскликнула Тереза, когда Регина с Гербертом вышли из машины перед домом. Она подошла к Регине и обняла ее. – La mama di Sara, una donna belissima! [68]

Регине хватило знания итальянского языка, чтобы почувствовать себя польщенной, и у нее моментально улучшилось настроение.

– Как дела у Сары? – спросил Романо.

– Я не знаю. Она очень крепко спит.

Романо перевел, что сказала мать, и проводил родителей Сары в дом. Эльза и Эди вежливо сказали «здравствуйте» бабушке и дедушке, которые, в принципе, были для них чужими людьми, и так же вежливо приняли подарки. Разговорник для Эльзы, пижаму и мягкого кенгуру для Эди.

– О, кролик с длинным хвостом! – сказал Эди.

– Нет, это кенгуру, – поправила его Регина.

– Кролик – кенгуру, – засмеялся Эди и засунул кенгуру себе под пуловер.

За собранным на скорую руку ужином Эди сидел напротив Герберта и громко чавкал, чего, казалось, никто не слышал. Когда вилка трижды выпала у него из рук и в конце концов оказалась под столом, он, разозлившись, воткнул ее в сыр и начал есть все руками, запихивая в рот огромное количество еды.

Романо рассказывал о траттории, пытаясь не обращать внимания на поведение Эди. Только Герберт не сводил с Эди заинтересованного взгляда, в котором застыло выражение внимания и отвращения одновременно, и не мог поверить, что это творит его внук. Когда Эди встречал его взгляд, то широко ухмылялся, так что изо рта у него текла слюна и на стол выпадали остатки пищи.

Когда Герберт хотел взять солонку, Эди внезапно выбросил вперед свою огромную руку и схватил его за запястье. Герберт испуганно вздрогнул и хотел убрать руку, но у него не было на это никаких шансов. Хватка у Эди была как тиски, а когда он заметил, что Герберт хочет освободиться, то громко и пронзительно рассмеялся.

– Отпусти его, – спокойно сказал Романо, словно подобные ситуации случались по сто раз на дню, но Эди никак не отреагировал. Он смеялся, а Герберт чувствовал себя так, будто кто-то дробит его кости.

– Эди отпустит – иначе получит, – сказала Эльза, и Эди тут же отпустил руку.

Герберт помассировал запястье. Эди было всего двенадцать лет, но сила у него была, как у медведя. Этого Герберт никак не ожидал.

В конце концов Эди надоела еда, и он принялся ритмично бить ножом по столу. И к тому же беспрерывно повторять «омама и опапа – траляля и хопсаса».

– Как это все ужасно! – тихо сказала Регина Герберту, но Романо все же услышал.

– Прекрати, Эди! – взорвался он. – Ты или немедленно затихнешь, или отправишься в свое убежище.

Эди с рыданием выскочил из комнаты. Эльза ничего не сказала. Она тихо сидела за столом и неотрывно смотрела на завивку своей бабушки и на белые волосы своего деда. Потом она встала.

– Я пойду к нему. Бедняжка! Он ведь не понимает, в чем дело. Он просто хотел порадоваться.

Эльза ушла, и у всех на душе стало тяжело.

– Но я же этого не хотела, Романо! – расстроилась Регина.

– Эди милый мальчик, просто он другой, не такой, как здоровые дети. И из-за этого иногда возникают очень непростые ситуации.

Регина сладко, как сахар, улыбнулась:

– А может быть, у всех здесь слишком повышенная чувствительность?

Романо ничего не ответил, но в полной мере понял проблемы, которые время от времени возникали у Сары с матерью.

Оставшийся вечер Романо, Герберт и Энцо провели вместе, распивая граппу перед камином. Регина помогала Терезе в кухне. Обе женщины были в своей стихии и, хотя одна из них не говорила по-немецки, а вторая – по-итальянски, прекрасно поняли друг друга.

– Нам, наверное, надо было раньше приехать сюда, – сказала Регина вечером в постели Герберту. – Тереза очень трогательная. После того что Сара рассказывала по телефону, я всегда думала, что она – старая швабра.

– Ты еще не знаешь, что она рассказывает о тебе здесь, – сказал Герберт, но Регина сделала вид, что не обратила внимания на его замечание.

– А наша бедная Сара… – пробормотала Регина, намазывая ноги кремом. – Что у нее за судьба такая! С этим ребенком-инвалидом… Но я считаю, что она очень храбрая. И великолепно со всем справляется. Неудивительно, что время от времени у нее бывают головные боли.

– Боже мой! – Герберт громко рассмеялся. – Ребенок-инвалид! – передразнил он Регину. – Какая милая, мягкая оценка! Я тебе скажу, что такое Эди. Это отвратительное слюнявое чудовище, у которого из пасти выпадает еда. Это кусок мяса, который не может сосчитать до трех, идиотски улыбается и рушит все, что попадается на пути. Своим бесконечным идиотизмом он терроризирует всю семью. Этот милый Эди – не ребенок-инвалид, это кошмар. Это жирная бомба замедленного действия, которую нужно засунуть в смирительную рубашку и посадить в палату с резиновыми стенами. Там он сможет петь детские песни и считать свои пальцы, но не сможет доводить близких до состояния умопомешательства, а мою дочь – до болезни.

После этого эмоционального выступления Герберт устало замолчал. Обескураженная Регина улеглась в постель и выключила свет.

– Боже мой, Герберт, – сказала она тихо, – я и не знала, что ты такой! Я никогда не слышала, чтобы ты говорил так.

И она попыталась не думать больше о том, что сказал Герберт, а радоваться завтрашнему дню. Она сосредоточилась на сияющей невесте в белом свадебном платье, чтобы и ей приснилось что-то приятное.

Сара проснулась среди ночи. В доме было тихо. Ее окружала абсолютная темнота, и ей было трудно сориентироваться. Но ей стало легче. Боль исчезла. Осталось только какое-то тупое давление в голове. Это была ночь перед свадьбой. Завтра она выйдет замуж за Романо. Бог оставил ее в живых.

Она встала, включила свет и проскользнула в ванную комнату. Она выпила воды прямо из крана, и так жадно, что ей чуть снова не стало плохо. Потом она умылась холодной водой. Когда она выпрямилась, чтобы вытереть лицо, то увидела в зеркале, что он стоит сзади.

Хотя это был Романо, она испугалась так сильно, что пришлось ухватиться за раковину, чтобы не упасть.

– Чего ты боишься? – спросил он нежно и обнял ее.

Вместо ответа она покачала головой и прижалась к его груди.

– Тебе лучше?

– Да, – вздохнула она. – Намного лучше.

Она пошла за ним в спальню, легла, прижавшись к его спине, и спала до тех пор, пока в семь утра не зазвонил будильник.

46

– Я же тебе говорила! – победно заявила Тереза, когда Романо забирал свой кофе из кухни. – Собственную свадьбу никто не упустит. Этого еще не хватало!

Эльза ходила с Эди, когда он собирал цветы, и заставляла его повторять поздравление, которое пыталась вдолбить ему в голову уже несколько дней: «Я сегодня вам желаю, чтобы всегда светило солнце».

– Всегда солнцу светить – и не грустить, – пел себе под нос Эди.

– Почти получилось, – сказала Эльза, – ты почти что смог, Эди. Тоже неплохо, но другое предложение еще красивее. Давай скажем его еще раз вместе.

Она взяла его за руку и стала поднимать и опускать ее в такт словам: «Я сегодня вам желаю, чтобы всегда светило солнце».

– Все прекрасно – солнце ясно, – сказал Эди.

– О'кей, – сказала Эльза. – У тебя получится. Мама и папа поймут.

Эди кивнул и просиял. Потом он одним движением оторвал головки всем цветам, которые собрал до того. Эльза вздохнула.

– Пойдем домой.

Она быстро пошла вперед, Эди неуклюже поспешил за ней.

– Как хорошо, что тебе стало лучше! – сказала Регина за завтраком Саре. – Мы уже боялись, что придется отменить свадьбу.

Сара кивнула. Она почти не слушала, что говорила мать, потому что ее беспокоило состояние Герберта. У него запали щеки, в глазах исчез блеск, и он был белый как стена.

– Папа, тебе плохо?

– Нет, нет, ничего, все в порядке, – ответил он еле слышно.

– Как у тебя с сердцем?

– Да немного прыгает. Ничего страшного.

– Ему с утра нужна пара часов, чтобы прийти в себя. – У Регины сейчас не было желания говорить о болезни Герберта. – Лучше скажи, Сара, что это за головные боли? Они часто у тебя бывают? Ты обследовалась?

– Нет. Просто последние дни было слишком много всего. У меня был сплошной стресс, и я довольно сильно устала.

– О боже! Ты, похоже, очень сильно заболела, если даже не встретила нас в аэропорту. Через тринадцать-то лет!

– Да. Мне было очень плохо.

– Мне очень жаль, – сказала Регина, медленно помешивая капуччино.

– Что-то не похоже, что ты об этом сожалеешь.

– О боже, дитя мое, ты опять начинаешь?

Сара готова была расплакаться. Она представляла завтрак с родителями в день своей свадьбы совершенно по-иному.

– Что ты себе думаешь? Ты приезжаешь сюда за день до свадьбы, как госпожа графиня, в последний момент, и удивляешься, что у меня разболелась голова.

– Вопрос о твоем здоровье, собственно, возник потому, что я же хотела как лучше. В конце концов, я ведь тоже беспокоюсь о тебе.

– Почему же вы тогда не приехали на пару дней раньше? Времени у вас предостаточно. Тогда для меня кое-что было бы проще. Для меня и для Терезы тоже.

«Я так и знала, – подумала Регина. – Ей всегда удается свалить вину на меня».

Сара встала:

– Мне нужно готовиться. Я хочу вымыть голову.

Она вышла из комнаты. Регина сидела на стуле как приклеенная. Она не спросила Сару, нужно ли ей помочь. Хотя ей как матери невесты положено было перед свадьбой быть рядом с дочерью.

В пятнадцать часов в церкви Монтефиеры Сара сказала «Да, я согласна», в то время как дон Матео смотрел ей в глаза, а Романо держал ее руку. Она улыбнулась ему и подумала: «Если я в жизни действительно любила кого-то, то только тебя, Романо Симонетти».

Лучшей свадьбы невозможно было себе и представить. Тереза со своими подружками приготовили фантастические холодные закуски, гости были довольны, а Романо и Сара часами принимали поздравления. Когда начала играть музыкальная группа, настроение стало еще лучше. Сара и Романо станцевали первый танец, и она сняла свою длинную фату. Так она чувствовала себя свободнее и ей было легче двигаться.

Неожиданно перед ней появился Эди с цветком с оторванной головкой, улыбнулся и сказал: «Свадьба рада – так и надо».

Сара встала и прижала его к себе.

– Мой маленький, – сказала она, – спасибо! Это очень мило с твоей стороны.

И она поцеловала его. Эди тут же вытер щеки, просиял, заявил: «Пожалуйста – на здоровье!» – и, неуклюже покачиваясь, ушел в дом, где принялся бросать пробки от винных бутылок в ванну, чтобы они там плавали.

– Я не могу вынести, что ты живешь здесь, – сказал Герберт дрожащим голосом. – Я просто не могу этого вынести! – Хотя он целый день пил только воду, у него заплетался язык. – Здесь край света, Сара. Я вижу, как твоя жизнь рушится буквально на глазах.

– Ты говоришь это, пробыв здесь всего сутки, да еще и в день моей свадьбы?

– Да. А когда бы я еще тебе это сказал? Есть вещи, которые не терпят отлагательства.

Сара и Герберт сидели довольно далеко, в стороне от гостей, за последним столом на лужайке. Музыка доносилась издалека и звучала не так громко, как в непосредственной близости от исполнителей. За соседним столом сидел Энцо в компании старых друзей из села. Он смотрел на скатерть на столе, но Сара была уверена, что он слышит все, что говорит Герберт. За это время он уже довольно хорошо научился понимать по-немецки.

– Сара, ты хоть на минутку задумалась, как будет идти твоя жизнь дальше? Ты вышла замуж за мужчину, который целый день чистит салат и варит макароны. Твоя дочь необычайно умна, но недостаточно загружена, а ей нужно очень много нагрузок, которые ты в этом сырном гнезде не можешь ей дать. Твой сын – слабоумный монстр и никогда не получит здесь помощи, которая ему требуется. Твоя свекровь – это дракон, который целый день только и делает, что командует всеми и молится Матери Божьей. – Герберт закатил глаза. – Все пляшут под ее дудку. И эта ужасная женщина говорит тебе, что нужно делать. Ты это себе представляла, когда уезжала из Берлина?

Сара молчала.

– Энцо очень хороший, – продолжал Герберт, – но толку с него, как от ружья в запертом шкафу, к которому давно потерян ключ. Если ты зазеваешься, то когда-нибудь станешь такой же потерянной, как он.

Сара посмотрела на Энцо. Услышал ли он эти слова, неизвестно, но выражение его лица не изменилось.

– Папа, перестань! – взмолилась Сара. – Люди могут нас услышать.

– А мне все равно. Когда еще у меня будет возможность поговорить с тобой? Собственно, уже никогда. Я ни разу не говорил с тобой по телефону, это так. Но я все равно думал о тебе. Поэтому сейчас выскажу все, что меня гнетет, чтобы больше не возвращаться к этому.

Он одним глотком выпил стакан воды. Его руки дрожали так, что ему пришлось держать стакан обеими руками, чтобы не пролить воду.

– Посмотри вокруг себя! Что здесь есть? Ни кино, ни театра, ни даже магазинов. Пара оливковых деревьев, несколько виноградников, прекрасный вид! И это все, Сара! Меньше, чем ничего! Ты зачахнешь здесь, дитя мое! Когда-нибудь ты станешь такой же тупой, озлобленной и глупой, как эти крестьяне вокруг нас, которые не умеют сосчитать до трех.

Сара увидела, как Энцо поднял глаза.

– Все, хватит! – резко сказала она. – Прекрати! Не хочу это слушать, тем более сегодня. Кроме того, все это не имеет смысла. Я живу здесь, и ты ничего не можешь в этом изменить.

– Нет, я могу кое-что изменить, – эхом ответил Герберт. – Иначе бы я сюда не приехал. И сэкономил бы и на полете, и на переезде, и на этом празднике, который меня уже вот так достал… – Он провел рукой над головой. – Можешь мне поверить. Я приехал, чтобы убедиться, действительно ли здесь все так, как я думал. И чтобы поговорить со своей дочерью.

– Ну и?… Все так, как ты себе представлял?

– Нет. Еще хуже. Намного хуже! – Его глаза сверкнули.

– Давай поговорим об этом завтра, папа. Не сегодня. Не на моем празднике.

– Нет! – Герберт попытался вскочить, но снова упал на стул.

Болезненная бледность на его лице сменилась лилово-красным румянцем. И у него вдруг появились силы говорить громче, чем прежде.

– Ты деградируешь в этой глуши, в которой только и есть, что три дома и одна церковь, в которой по безлюдным закоулкам гуляет ветер, а лица людей, которые пялятся на тебя из окон, похожи друг на друга, потому что за сотни лет внутриродственных браков все они стали родственниками.

– Прекрати сейчас же! – прошипела Сара. – Заткнись, наконец! Или ты хочешь опозорить меня и себя перед этими людьми?

– А какое мне дело до этих людей? – горько рассмеялся он.

– Тебе, может, дела и нет, а мне есть. Я живу здесь и должна каждый день общаться с ними.

Сара поднялась и хотела уйти, но Герберт схватил ее железной хваткой за руку и силой усадил на стул.

– Я не для того оплачивал твою учебу, – процедил Герберт сквозь зубы, – и не для того связывал с тобой все свои надежды, чтобы ты пряталась где-то в тосканских горах, в старом доме с кривыми стенами и изъеденными червями деревянными балками, в котором воняет чесноком и луком и нет ни одной книги! Я не для того растил свою дочь и заставлял ее учиться, чтобы она таскала тарелки с макаронами и салатницы, жила на чаевые и проявляла свой талант в мытье посуды!

Голос его сорвался, глаза влажно заблестели. Сара еще пыталась сдерживаться.

– А что я, по-твоему, должна делать? Чего ты хочешь от меня?

– Вернись домой! Закончи учебу и живи цивилизованно! Найди себе нормальную работу, а не существуй, как асоциальный элемент! То, что ты делаешь, может делать любая слабоумная, которая даже не закончила начальную школу!

Сара вздрогнула от возмущения.

– Ты что себе, собственно, позволяешь, папа? Думаешь, можно приехать сюда и не только поставить под сомнение всю мою жизнь, но еще и облить ее грязью? Ты что, приехал сюда только для того, чтобы осыпать меня упреками? Неужели ты не можешь хоть один раз в жизни обнять меня и сказать: то, что ты делаешь, – это хорошо; я люблю тебя, что бы ни случилось, и всегда буду с тобой, какую бы ошибку ты ни сделала?

Герберт наклонил голову и покачал ею, что еще больше вывело Сару из себя.

– Ты никогда не говорил, что любишь меня и готов мне помочь! Никогда за всю мою жизнь! Ты никогда не интересовался тем, что я делаю! Ты не читал мои сочинения, за которые я получала отличные оценки, и не хотел знакомиться с моими друзьями. Для тебя всегда был важен только покой. Я не была дочерью, которую ты для себя хотел! Может быть, ты был бы доволен, если бы я изучала юриспруденцию и стала адвокатом в известной конторе, но, к сожалению, это не получилось, папочка. Сейчас я сижу здесь, в пампе, и деградирую, как ты потрясающе выразился. Но я люблю людей, которые окружают меня. Больше, чем тебя, папа. Может быть, я тебя никогда не любила, потому что ты просто не воспринимал меня такой, какая я есть!

– Ты не понимаешь… – прохрипел Герберт.

– О нет, я все очень хорошо понимаю! Я понимаю, что ты хотел бы иметь совсем другую дочь, но такого удовольствия и не могу тебе доставить. И не могу искать себе нового отца, черт возьми!

Герберт вдруг застыл, а потом в ужасе широко открыл глаза. Тело его надломилось и согнулось.

– Сара! – пробормотал он. И упал со скамейки в пыль.

– Папа! – закричала Сара. – Что случилось? Что с тобой? Скажи же что-нибудь! Папа, дыши, ради бога, дыши!

Энцо вскочил из-за стола.

– Вызови «скорую», Энцо! – крикнула Сара. – Быстро! У него приступ… инфаркт… я не знаю что!

Энцо убежал.

Сара гладила отца по щеке и плакала.

– Мне так жаль, папа… Я сожалею обо всем, что сказала. Пожалуйста, не умирай! Я приеду к тебе, я сделаю все, что ты хочешь, только, пожалуйста, пожалуйста, не умирай!

«Скорая помощь» приехала через двадцать минут. Герберт уже ни на что не реагировал. Сара держала его за руку, а Регина не сказала ни слова, когда он умирал.

Часть третья

Il tradimento – Предательство

Тоскана, июнь 2004 года – за один год и четыре месяца до смерти Сары

47

«Resta qui, resta qui, tu che sei mia. Un attimo e noi, voleremo la dove tutto e il paradiso» [69], – пел Андреа Бочелли на площади Пьяцца дель Кампо в Сиене. Он стоял, прикрыв незрячие глаза, неподвижно, как скала, на огромной сцене, сооруженной перед Палаццо Пубблико специально для этого концерта. Его сопровождал оркестр из сорока музыкантов.

На площади, тесно сгрудившись, стояли около тридцати тысяч человек. Многие из них держали в руках включенные мобильные телефоны, чтобы дать возможность послушать концерт друзьям, оставшимся дома. Некоторые только слушали, другие тихонько подпевали.

Было почти одиннадцать часов вечера, но огромную площадь заливал теплый свет. Пышно украшенные дома и дворцы, окружавшие площадь, были освещены оранжево-желтым светом, у окон стояли люди и желали друг другу здоровья, поднимая бокалы с шампанским.

Мощный голос Бочелли заполнял площадь. Казалось, артист полностью погружен в себя и в музыку, которой подпекали люди на площади. И вместе это напоминало звучание грегорианского хора.

Эльза любила музыку. Она как бы уравновешивала другую ее страсть – математику. Если бы она могла, то не пропускала бы ни одного концерта их тех, что проходили летом на площадях города.

Она стояла почти на середине площади, и ей было жаль Бочелли, который не мог видеть, а только слышал и чувствовал, сколь огромная человеческая масса была загипнотизирована и опьянена его музыкой. Эльза не ожидала, что на площади будет такая масса зрителей, и взяла с собой бутылку воды и подушечку, чтобы поудобнее устроиться на теплых камнях и наслаждаться музыкой. Она стояла уже два с половиной часа, зажатая со всех сторон людьми, которых не знала, но которые, как и она, зачарованно смотрели на сцену.

Концерт подходил к концу. В заключение Бочелли начал петь свои самые популярные песни, которых итальянцы ждали целый вечер. Когда он запел «Con te partiro» [70], в руках у людей появились зажигалки и на площади вспыхнуло целое море огней.

Любители песен Бочелли больше не выдержали – они уже и так долго только слушали – и начали петь уже не сдерживаясь, громко. Бочелли был едва слышен среди десятков тысяч голосов, но он, как и раньше, стоял на сцене, пел и улыбался.

Эльзе казалось, что она переживает один из самых прекрасных и ярких моментов в жизни. Она тайком молилась, чтобы эта песня, это настроение, эта ночь никогда не заканчивались. Она удивилась, когда вдруг какая-то женщина, стоящая перед ней, расталкивая толпу, направилась к переулку, чтобы выйти с площади. Во всяком случае она пробивалась явно не в сторону сцены.

«Наверное, хочет побыстрее добраться до машины», – подумала Эльза, и ей стало обидно.

Эльза какой-то момент наслаждалась тем, что стало чуть просторнее, но через несколько минут все опять стояли, тесно прижавшись друг к другу, как раньше. Место, которое оставила женщина, моментально оказалось занятым.

Она почувствовала это уже через несколько секунд… Запах одеколона, запах огня и чуть-чуть ладана. Она представила себе мужской монастырь среди цветущих олеандров, и ей показалось, что так пахнет борода, хотя мужчина, который повернулся к ней, потому что она, зачарованная запахом, подошла к нему слишком близко, был без бороды и выбрит так гладко, словно на его чистом, нежном лице никогда и не было ни единого волоска.

Она смущенно отшатнулась. Он ничего не сказал, улыбнулся и снова повернулся к сцене.

Эльза больше ничего не слышала. Ни музыки, ни песен, которые Бочелли пел на бис, ни ликования публики. Она была околдована запахом этого мужчины и смотрела ему в затылок словно завороженная. Ей казалось, что она видит, как бьется жилка у него на шее, и даже попыталась сосчитать его пульс. Она уставилась на его черные блестящие волосы и ни о чем не думала.

Она не заметила, как закончился концерт. Аплодисменты звучали в ее ушах, словно шум прибоя, который слышен, но осознанно не воспринимается. Когда человеческая масса бесконечно медленно пришла в движение, вокруг стало свободнее, и она не задумываясь пошла за мужчиной. Прошло долгих полчаса, пока толпа рассосалась настолько, что они смогли покинуть площадь.

Перед часовым магазином на улице Виа Римальдине он вдруг остановился.

– В чем дело? – неожиданно спросил он, и Эльза вздрогнула. – Почему ты идешь за мной?

Его голос звучал не рассерженно, но холодно.

Она ничего не сказала. Она не могла ничего сказать. Она просто смотрела на него и думала, что еще никогда не встречала такого красивого человека.

– На концерте ты стояла позади меня и уже полчаса идешь следом. В толпе ты постоянно была рядом со мной… Наверное, этому есть какая-то причина?

– Ты так хорошо пахнешь, – сказала она шепотом и покраснела.

– Идем, – сказал он и насмешливо улыбнулся. – Пойдем, выпьем по бокалу вина.

Они прошли на две улицы дальше. На улице Виа Саллюстио Бандини они попытались найти место в баре и в двух маленьких остериях, однако в этот вечер невозможно было отыскать ни одного свободного столика. После этого он купил в каком-то баре вино, два бумажных стаканчика и попросил открыть бутылку.

Они уселись на лестнице перед Палаццо Толомеи и начали медленно пить вино.

– А чем я пахну? – спросил он.

– Кафедральным собором и ладаном, криптой и холодным камнем, цветущим олеандром, ванилью и теплой землей.

Такого ему еще никто не говорил, и на мгновение он даже потерял дар речи. Он внимательно посмотрел на эту странную девушку. У нее была необычайно светлая кожа, бледное лицо, слишком нежное и прозрачное для итальянки. А волосы ее были темными и абсолютно гладкими. Ему нравились гладкие волосы, падающие, словно вода, на плечи. На вид ей было лет семнадцать, возможно, восемнадцать. Он не думал, что она может быть старше. У нее были карие глаза, придававшие беззащитному лицу необычайно глубокое выражение.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Элизабетта. Элизабетта Симонетти.

Она сама испугалась, когда произнесла это имя, потому что оно вырвалось спонтанно, но прозвучало наконец правильно.

Она всегда ненавидела свое имя «Эльза», считая его отталкивающим. А «Элизабетта» было так похоже на ее настоящее имя, было таким близким и прекрасным. Она даже рассердилась на себя за то, что раньше до этого не додумалась.

– Ты живешь в Сиене? – спросил он, и Эльза перестала думать об Элизабетте.

– Нет. В Монтефиере. Это маленький населенный пункт приблизительно в получасе езды отсюда.

На улицах Сиены даже сейчас, незадолго до полуночи, было оживленно. Все больше пар, групп и отдельных полуночников садились на лестнице, и почти у всех было с собой что-нибудь выпить. Какой-то студент начал под гитару петь песни Цуккеро.

– А как ты попадешь домой?

– На машине. Два месяца назад я сдала на водительские права.

Ага, значит, ей не меньше восемнадцати.

– Идем, – сказал он, поднялся и взял ее за руку. – Мы пойдем ко мне. Я живу рядом. Здесь слишком много людей, слишком шумно и бестолково.

Сердце Эльзы чуть не выскочило из груди. Она не была знакома с этим мужчиной. Она знала только, что он пользуется одеколоном, который возбуждает ее фантазию, и выглядит так, что у нее захватывает дух. Больше ничего. Она даже не знала, как его зовут. Ситуация была опасной, и она это понимала. Но она чувствовала и то, что начинает влюбляться в этого мужчину, образ которого до сих пор существовал только в ее мечтах. И это чувство было сильнее всего.

– О'кей, – сказала она. – А как тебя зовут?

– Антонио.

В часовне Монтефиеры была одна фигура – скульптура, изображавшая святого Антония Падуанского. Он стоял в длинном ниспадающем облачении, но босой, на скале, держа в одной руке Библию, а в другой руке – лилию. Святой Антоний считался помощником в поиске потерянных вещей. Всегда, когда Эльза что-то искала, что происходило постоянно, она шла в церковь и молилась святому Антонию, который имел поразительное сходство с доном Матео, священником из Монтефиеры. Это ее смущало. Она не хотела молиться дону Матео. Она не хотела, чтобы он узнал, к примеру, что она уже две недели разыскивает ключи и всегда старается вернуться домой в такое время, чтобы там был кто-то, кто открыл бы дверь. До сих пор никто не знал, что ее ключи исчезли, и святой Антоний был ее последней надеждой. В конце концов у нее сдали нервы и она спросила про ключи у Эди. Тот только ухмыльнулся и повел ее в лес. Они шли почти час, когда Эди вдруг опустился на колени, принялся рыть землю под серебристым кедром и в руках у него появились ключи.

Несколько месяцев назад его любимым занятием стало закапывать предметы домашнего обихода в радиусе нескольких километров. Обычно пропажа никому не бросалась в глаза, потому что в большинстве случаев это были открывалки для бутылок, зубочистки, кухонные ножи, булавки, ножницы, шариковые ручки, стаканы, пустые пузырьки из-под чернил, маленькая терракотовая фигурка, старый календарь или другие бесполезные мелочи, до которых никому не было дела. Эльзе никогда бы и в голову не пришло, что ключи мог взять Эди. Она считала, что это просто одна из его игр, когда он убегал в лес, чтобы рыться в земле, как собака.

Тот факт, что Эди раскопал ключи и они снова вернулись к ней, что это все прошло незамеченным для ее родителей, она приписывала единственно помощи святого Антония.

Антонио… Возможно, она потеряла рассудок, потому что пошла с этим мужчиной через ночную Сиену к нему домой.

Ночной воздух был прохладен, однако в квартире их встретила невыносимая духота, и Эльзе пришлось даже расстегнуть одну пуговицу на блузке.

Антонио включил освещение в коридоре, и у нее уже во второй раз захватило дух. Темно-красное ковровое покрытие на весь коридор, без единой ворсинки, без единой пылинки. На стене идеально ровно висели написанные маслом картины различных стилей и размеров, но все они изображали только Пап Римских. От Иннокентия Третьего до Гонория Четвертого и Григория Одиннадцатого, вплоть до Александра Восьмого и Пия Двенадцатого. Всего там было около двадцати картин. Их безукоризненный ряд прерывался лишь похожими на свечи лампами, которые создавали почти праздничное освещение.

Кухню Антонио Эльза не увидела. Он сразу же проводил ее в гостиную, одновременно служившую спальней. Это была похожая на салон комната с тяжелым, отполированным до блеска угловым столом, в центре которой стояла огромная кровать. Эльза увидела зеркала на стенах, узорную лепку на потолке, вычурную люстру из муранского стекла. Эта душная атмосфера, кич и помпезность во всем, стразы, золото и украшения, насыщенный красный цвет, праздничное, но приглушенное освещение, подушки, одеяла, гардины, скатерти и ковры – все наполняло Эльзу восторгом и ужасом одновременно.

Личный дворец этого мужчины заставлял ее чувствовать себя еще меньше и незначительнее, чем она и без того себе казалась. Она очутилась в потрясающем мире, который был ей чужд, и подумала, не лучше ли просто исчезнуть, пока еще есть время, пока еще не поздно… Однако она осталась, потому что в этот момент в комнату вошел Антонио с двумя наполненными шампанским бокалами.

– Добро пожаловать в мою скромную хижину! – сказал он совершенно не к месту и с улыбкой прикоснулся своим бокалом к ее бокалу.

Он лишь пригубил шампанское, а Эльза выпила свое одним глотком.

Антонио налил еще, поставил на стол подсвечник, зажег свечу и включил тихую музыку, которую Эльза никогда не слышала. Тяжелые шторы из парчи закрылись, как только он нажал на кнопку. Эльзе они показались железными решетками тюрьмы, в которую она зашла сама, добровольно и без всякой необходимости. Но она пыталась не подать виду, что ей страшно.

Несколько минут они пили молча.

– У тебя красивые глаза, – сказал он, – и красивые руки. Мне нравится, как ты держишь бокал.

Эльза только кивнула, и Антонио продолжил:

– Так как же пахнет кафедральный собор и холодный камень в крипте?

– Так, как ты.

Эльза осушила уже второй бокал, и ей казалось, что лицо горит огнем. Наверное, она была красная как рак.

– Что я здесь делаю? – честно спросила она. – Я тебя не знаю, но сижу у тебя дома и пью с тобой шампанское.

Ей стало стыдно.

Антонио улыбнулся:

– Бывают моменты, которые нельзя упускать. Бывают смешные мысли, которые нужно допускать, и абсурдные ситуации, которые нужно пережить. Иначе дальше не продвинешься. При отливе нет смысла работать рулем, но когда поднимается сильный ветер, то есть шанс изменить направление.

Он подошел и поднял ее со стула. Она испуганно посмотрела ему в глаза. Его запах стал необычно сильным. «Когда он ходил за шампанским, то надушился еще раз, – подумала она. – И сделал это только для меня, потому что от запаха мужского монастыря у меня подкашиваются ноги».

Он обнял ее и поцеловал в шею. Потом взял на руки и отнес в постель.

Эльза закрыла глаза, готовая на все, что должно случиться. Она выбросила страх из своих мыслей и безраздельно отдалась этому совершенно чужому человеку, который медленно раздевал ее, как раздевают очень дорогую куклу, полученную в подарок на Рождество. Которую не хочется поломать в первый же день.

В эту ночь она потеряла не только свое сердце, но и невинность.

На рассвете она, раздвинув тяжелую парчовую штору, стояла у окна. Слишком взволнованная, чтобы уснуть, она прислушивалась к спокойному дыханию Антонио и смотрела на улицу, где пекарь загружал первый в этот день хлеб в свою машину. Впервые в жизни она чувствовала себя совершенно свободной, счастливой, взрослой. И совершенно довольной. Жизнь была волнующей, и для Эльзы она началась этой ночью.

48

Вместо завтрака они допили остатки шампанского. Эльза в отчаянии искала свой мобильный телефон, перерыла всю одежду, пересмотрела сумку, но безрезультатно. Наверное, она потеряла его на площади или его вытащили из сумки. В любом случае он исчез навсегда, и Эльза дала Антонио номер домашнего телефона в Монтефиере.

Он не позвонил. Она сидела дома, не решаясь выйти на улицу. Если Романо или Сара долго разговаривали по телефону, она выходила из себя.

– Что с тобой? – спросила Сара. – Какого, черт возьми, звонка ты ждешь? Может быть, снизойдешь и объяснишь нам, из-за чего ты сходишь с ума?

– Нет, не могу.

– А почему?

– Потому что не хочу!

Сара насмешливо улыбнулась.

– О боже, моя маленькая Эльза влюбилась! Почему бы тебе не рассказать, кто этот счастливец? Когда об этом говоришь, чувство становится еще прекраснее. А если у человека любовная тоска, то переносить ее становится легче вдвойне.

– Прибереги свои прибаутки для себя и оставь меня в покое! – рявкнула Эльза и, хлопнув дверью, вышла из комнаты.

– Это невыносимо, – сказала Сара Романо. – Надеюсь, этот тип скоро позвонит и она опять станет нормальной.

Прошло три дня, а Эльза так и не дождалась звонка от Антонио.

Ей некогда было заниматься Эди. Она сидела в своей комнате и изливала душу дневнику, записывая туда свою тоску, надежды и романтическую безответную любовь.

Она пошла в кухню, чтобы взять стакан сока, когда увидела Эди, сидевшего в гостиной и играющего с телефоном. Он как раз разбирал трубку. Эльза словно фурия налетела на него и толкнула так, что он упал со стула. Она вырвала телефон у него из рук и трясущимися руками попыталась собрать трубку.

– Ты что, совсем рехнулся? – закричала она. – Телефон – не игрушка, идиот! Он жизненно необходимая вещь!

Эди печально уставился на нее. Он не понял, почему сестра разбушевалась.

– Давай, пошел вон отсюда! – продолжала кричать она. – Уходи! Пошел в задницу! Исчезни в своей комнате и займись чем-нибудь идиотским. Считай узоры на ковре, учи наизусть книжки с картинками или рисуй квадратики. Посмотрим, сколько их ты нарисуешь до вечера. Мне до лампочки, главное, чтобы тебя здесь не было!

Эди держался за голову, словно обезьяна, которая чешет в затылке и не знает, что ей делать. Он не мог понять, что же сделал плохого, и чувствовал, как в нем растет отчаяние, которое, в прямом смысле этого слова, сбило его с ног. Он бросился на пол, принялся колотить по нему руками и ногами и отчаянно зарыдал.

Обычно в такие моменты Эльза обнимала его и утешала, пока он не успокаивался, но сегодня у нее не было для этого сил. Она сама была в отчаянии.

– Этот сумасшедший дом достал меня! – пробормотала она, выходя из комнаты и оставляя Эди бушевать и рыдать в одиночестве.

Она села в свой маленький «фиат» и поехала прямо в Сиену. Снова и снова она вспоминала ночь с Антонио, вспоминала каждую мелочь в его квартире, каждую из немногих фраз, что он тогда сказал. Но безрезультатно. Она слишком мало знала об этом мужчине. Она не знала ни его фамилии, ни номера телефона. Не знала, где и в качестве кого он работает. Она предполагала, что он жил один, но не была в этом уверена. В конце концов, кроме гостиной и спальни она не видела ничего. Портреты произвели на нее такое огромное впечатление, что она даже не запомнила количество дверей, выходящих в коридор.

Антонио жил на улице Виа дель Пеллегрини, совсем близко от кафедрального собора. Было чуть больше семи вечера, когда Эльза начала прохаживаться перед его домом. Большинство магазинов в это время закрывались, лишь некоторые работали до восьми и дольше.

«Что я буду делать, если он уже дома и сегодня больше не выйдет? – думала Эльза. – Я же не могу ждать всю ночь! Придется прийти завтра. Но во сколько? Какое время будет самым подходящим?»

Вся эта ситуация казалась ей крайне неприятной, а чувство голода только усиливало это ощущение. Уже несколько дней Эльза почти ничего не ела, и сейчас живот у нее болел так, что даже кружилось голова. Она решила зайти в ближайший бар и съесть panino, чтобы как-то скрасить ожидание.

В этот момент Антонио вышел из-за угла и столкнулся с ней.

– Чао, – сказала она.

– Чао.

У Антонио был удивленный и ошеломленный вид, и выглядел он так, словно совесть у него была нечиста.

– Ты не позвонил, – сказала она.

Он утвердительно кивнул.

– Нет.

– Почему нет?

– Пойдем, – сказал он, – пойдем со мной. Тут слишком много людей.

Они снова шли по ступенькам, как и несколько дней назад. Эльза испытывала что-то похожее на триумф. Она встретила его, он был готов поговорить с ней, и они шли к нему в квартиру. Это было больше, чем она ожидала.

В этот раз Антонио направился не в спальню, а в кухню. Эльза шла за ним, бормоча «permesso» и оглядываясь по сторонам. Кухня, в отличие от гостиной, не имела шарма венецианского дворца, а скорее напоминала чайную кухню школы для сестер-монахинь. Неоновые лампы освещали чистую, как в клинике, плиту, на которой не было абсолютно ничего. Круглая лампа висела над пустым, безукоризненно чистым столом. Эта лампа с большим успехом могла бы освещать анатомический зал – ее холодный свет абсолютно не подходил для квартиры. Нигде не было видно приправ и приборов, на стене не висели заплетенные в косы гирлянды чеснока, а над печкой не было сковородок. Кухня была безукоризненной в клиническом смысле, словно здесь после монтажа шкафов и оборудования еще никто ничего не готовил.

Тем не менее Антонио умудрился приготовить в этом филиале клиники два эспрессо и даже предложил к нему молоко с пенкой, за которое Эльза поблагодарила, но отказалась.

– Сахар? – спросил он.

– Да, спасибо. – Она казалась себе посторонним человеком, перепутавшим дверь.

– Ты ошибаешься во мне, – сказал Антонио, придвигая эспрессо поближе к Эльзе. – Я не тот, за кого ты меня принимаешь.

– Как я могу принимать тебя за кого-то, если вообще тебя не знаю? Мне ничего о тебе не известно, – сказала Эльза почти с насмешкой. Ей казалось, что Антонио просто хочет набить себе цену. – А ты как думаешь, за кого я тебя принимаю?

– Я чудак, я эгоистичен и заносчив. Собственно говоря, другие люди меня вообще не интересуют, и я никоим образом не влюблен в тебя. Почему у меня должен быть интерес звонить тебе?

– После концерта ты казался мне совершенно другим…

– Я всегда живу по настроению. И иногда делаю вещи, которые через десять минут уже бы не совершил. Не хочу делать тебе больно, но и не хочу, чтобы ты на что-то надеялась. Я не способен на близкие отношения. Поэтому не трать на меня время. Поищи себе молодого человека попроще, чем я.

Для Эльзы то, что он сказал, прозвучало почти как утешение. Значит, это никак не связано с ней, а только с ним самим. Он безнадежно запутался в собственных проблемах.

Эспрессо был уже давно выпит. Антонио пошел в гостиную, и она последовала за ним. Он открыл бутылку вина.

– Я влюблена в тебя, – тихо сказала она, понимая, что эти слова говорит впервые в жизни. – И я тоже не хочу длительных отношений. В сентябре я начинаю изучать математику в университете Сиены. Я просто хочу видеть тебя время от времени, вот и все.

Нажатие кнопки, и парчовые портьеры закрылись.

– Никогда не пытайся узнать обо мне больше, чем я сам расскажу, я тебе этого не прощу, – сказал Антонио.

Потом он взял ее на руки и отнес в постель.

Они встречались от случая к случаю, нечасто, тем не менее Эльза словно плыла по жизни на пушистом облаке. Нельзя было не заметить, как она влюблена. И уж тем более не могла не заметить этого Сара.

– Чем занимается твой друг? – спросила она Элыу. – Он тоже студент?

– Нет. Он владелец магазина канцелярских принадлежностей на улице Виа ди Читта.

Эльза гордилась тем, что знает о нем хотя бы это.

– Так приведи его сюда! Я бы с удовольствием с ним но знакомилась, – сказала Сара, но Эльза знала, что этою никогда не будет.

Такого мужчину, как Антонио, невозможно было привести к себе домой на pranzo [71] или cena [72] и представить своим родителям.

Сара беспокоилась об Эльзе. Таинственность, которой окружал себя ее друг, которого Сара и в глаза не видела, a знала лишь его имя, и с которым Эльза встречалась только два раза в неделю – во вторник и в пятницу, вызывала в ней со мнения. У нее не было ощущения, что у Эльзы, как и у любой молодой девушки, случилась обычная любовь. Эльза по вторникам всегда уходила в пять часов пополудни и не позже полуночи возвращалась домой. Она никогда не оставалась с ним на ночь. Если свидание во вторник или в пятницу отменялось, она закрывалась на ключ в своей комнате, молча сидела там и не выходила к ужину. Она больше не сидела возле телефона, потому что таинственный друг все равно не звонил. И Саре очень хотелось хотя бы раз услышать его голос.

Она чувствовала, что Эльза постепенно становится другой. Она больше не жила нормальной жизнью, весь ее интерес сосредоточился на этом мужчине. По средам и субботам она была счастлива, вспоминая прошлый вечер, а день спустя снова пребывала в ожидании. По ее глазам было видно, как она тосковала.

49

Было жарко и сухо. Уже несколько недель подряд горели леса. Все, кто мог позволить себе не выходить на улицу, оставались в прохладе комнат. Вентиляторы во всех универмагах были распроданы, а в бассейнах возле домов уже давно нельзя было освежиться.

Эльза лежала в своей комнате и читала. Через четыре недели она станет студенткой в Сиене, и Сара знала, что уже не сможет контролировать, когда, как часто, как долго и с кем встречается ее дочь.

Романо спал. Через полтора часа он проснется и начнет приготовления к ужину в траттории.

В доме и в саду было тихо, лишь раздавался стрекот цикад. Эди сидел в своем логове и гладил кролика. Сара ходила по затененной террасе, срывала увядшие цветы герани и думала о дочери, с которой уже несколько недель не могла нормально поговорить. С тех пор как она познакомилась с этим мужчиной.

Собственно говоря, ситуация была удобной. Сара глубоко вздохнула, надела сандалии и пошла в кухню, дверь которой была постоянно открыта – занавеска из бусинок не давала мухам залетать туда и садиться на продукты. Сара взяла свою сумочку, которая всегда стояла на холодильнике рядом с корзинкой для хлеба, проверила содержимое кошелька и вышла из дома.

Когда она ехала по извилистой дороге вниз, по направлению к Сиене, то знала: то, что она хотела сделать, было правильным.

Сиена была словно парализована. На улицах почти никого не было, жители ее при такой жаре выходили из домов только в случае крайней необходимости. Раскаленные квадраты брусчатки, казалось, дополняли неутомимо палящее солнце. Сара шла переулками, где не осталось, похоже, ни одного живого деревца, и ей казалось, что она вдыхает раскаленную пыль.

На Виа ди Читта она быстро отыскала нужный магазин канцелярских принадлежностей.

Она вошла внутрь, в живительную прохладу, и была приятно удивлена со вкусом подобранной обстановкой небольшого магазина. Делая вид, что рассматривает авторучки, она наблюдала за молодым элегантным мужчиной за прилавком, моментально определив, что это и есть человек, которого полюбила ее дочь.

Она долго рассматривала его, потом подошла к прилавку. Он любезно улыбнулся.

– Вы что-нибудь выбрали?

– Нет, – ответила она. – Да я, честно говоря, и не искала. Меня зовут Сара. Сара Симонетти. Я мать Эльзы.

На какую-то долю секунды он, казалось, растерялся, но потом изобразил на лице свою самую очаровательную улыбку:

– Мать Элизабетты… Прекрасно, что мы наконец познакомились, – сказал он. – Разрешите предложить вам кофе?

Сара сразу же обратила внимание на имя «Элизабетта» и нашла это маленькое изменение крайне симпатичным.

В этот момент в магазин зашли две покупательницы и начали громко обсуждать предметы, выставленные на полках.

– Не здесь, – ответила она. – Когда у вас найдется пара свободных минут?

Антонио взглянул на часы.

– Через час в баре «Агостино» на Виа Санта Катерина?

– Va bene. Жду вас.

И она вышла из магазина, надеясь, что последняя фраза не прозвучала слишком строго. Ей не хотелось, чтобы у Антонио сложилось впечатление, что ему придется в чем-то оправдываться.

Целый час… Она как потерянная стояла на улице, не в состоянии решить, куда идти – направо или налево: на улицу Виа Санта Катерина можно было попасть как с одной, так и с другой стороны. Через несколько домов справа какой-то человек сидел на корточках перед витриной магазина «Беннетон» и звенел монетами в пустой банке из-под равиоли. И она пошла налево, чтобы избежать укоризненного взгляда нищего, если ничего не бросить ему в банку.

В магазине тканей Сара купила шелковый шарф цвета лосося, который очень подходил к ее бледному лицу и светлым волосам. Она заметила, что думает о том, понравится ли Антонио этот шарф, и ее нервозность усилилась. Приблизительно так она чувствовала себя, когда пригласила в дом в лесу Марчелло – представителя страховой компании.

Сара медленно пошла дальше. В книжном магазине она пролистала несколько иллюстрированных журналов, даже не видя фотографий, которые разглядывала. В конце концов она заставила себя пойти на Виа Санта Катерина и вошла в бар «Агостино». Там она заказала минеральную воду и выбрала столик в самом дальнем углу, откуда хорошо была видна входная дверь.

Еще двадцать пять минут.

Ее так трясло, что пришлось ухватиться левой рукой за правую, чтобы унять дрожь. «Не делай ошибку! – кричал ее разум. – Пока еще не поздно и ничего не потеряно. Нужно просто встать, заплатить за воду и уйти. Ничего не случится. Может быть, ты больше никогда его не увидишь. Допустим, у твоей дочки любовная связь с ним. Но она не будет тянуться вечно – может быть, через пару месяцев у нее появится другой. И вообще, какое тебе дело до мелкого торговца канцелярскими принадлежностями с Виа ди Читта?»

Но с первой секунды, как Сара увидела Антонио, она поняла, что сделает все, чтобы заполучить его. Может быть, ее привлекла прозрачная синева его глаз. Может, холодная, несколько отстраненная манера поведения. Его свободные, но не расслабленные движения, его безукоризненная внешность. Он не был крестьянином, contadino [73]. Он был настоящим жителем Сиены, человеком со вкусом и изысканными манерами.

Он выглядел ухоженным, элегантным и, естественно, до ужаса умеющим контролировать себя. И тем интереснее ей было узнать, что станет, если пробить эту скользкую, как угорь, оболочку. Это была игра. Конечно, он был намного моложе ее, но это тоже входило в условия игры. Не упрощало дело, а повышало сложность игры.

Еще пятнадцать минут.

Воду она уже выпила и теперь раздумывала, следует ли подождать или заказать себе prosecco [74].

«Иди домой, – тревожно говорил ей заботливый внутренний голос. – У тебя и так хватает проблем, не создавай себе новых».

А-а, все равно. В этот момент ей было абсолютно все равно. Она была охотницей, а он – жертвой, которая через десять минут примчится в западню.

И только сейчас она вспомнила об Эльзе. Это осложняло дело. «Боже мой, – подумала Сара, – если до этого действительно дойдет, ей совсем не обязательно что-то знать. Пусть будет, что будет».

О чем она, собственно, собиралась поговорить, если он придет? Она не имела ни малейшей идеи на этот счет. Не говорить же ему, что она приходила в магазин из чистого любопытства.

У нее оставалось еще две минуты, чтобы уйти из бара. Но она этого не сделала.

Час прошел. «Может быть, он вообще не придет, – подумала она. – Возможно, он не появится здесь, потому что у него вообще нет желания разговаривать с матерью Эльзы. А может, он думает, что придется выслушивать проповедь на темы морали».

Ее охватила легкая паника. Ей не хотелось отступать. Она уже прыгнула в ледяную воду и не хотела обратно на берег.

На девять минут позже условленного времени он вошел и бар.

Прошел всего лишь один час с тех пор, как Сара видела Антонио в последний раз, но уже, похоже, забыла его. Ага, вот, значит, как он выглядит. Такой высокий, такой изящный, такой красивый… С волнистыми темными волосами, которые приходится укрощать с помощью геля и зачесывать назад. С прекрасными глазами голубовато-стального цвета, который ей удалось рассмотреть даже в сумраке бара.

И еще до того, как он, улыбаясь, подошел к столику, Сара решила, что он будет ее следующей и, возможно, самой большой целью в жизни. И никто не удержит ее от этого. Ни Романо, и уж тем более ни ее дочь Эльза.

Говорили они мало. Выпили два бокала просекко, а затем пошли на Виа делле Ломбарде, чтобы поужинать в маленьком ресторане, специализировавшемся на приготовлении блюд по средневековым рецептам. Они ели minestrone [75] из тарелок, выпеченных из хлеба, и просто смотрели друг на друга. Не отрываясь. И никто из них не чувствовал себя неловко.

– Что ты знаешь обо мне? – спросил Антонио, когда они приступили к pasta [76].

Сара с начала ужина обращалась к нему на «ты», и Антонио с удовольствием отвечал ей тем же.

– Что у тебя магазин канцелярских принадлежностей и там можно купить самые дорогие и красивые авторучки во всей Сиене. Больше ничего. С тех пор как Элизабетта познакомилась с тобой, она вообще перестала разговаривать. Она говорит только самое необходимое. «Buongiorno» и «не ждите меня», «мне опять нужно ехать», «нет, я не хочу есть», «пожалуйста, не буди меня, я хочу спать». И тому подобное.

Сара сама удивилась тому, насколько легко имя «Элизабетта» сорвалось с ее языка.

Антонио улыбнулся.

– Я не очень хорошо ее знаю, но могу такое себе представить. Пожалуйста, ответь мне только на один вопрос: зачем ты пришла?

– Я хотела посмотреть, как выглядит мужчина, в которого влюблена моя дочь и которого она от меня скрывает.

Антонио кивнул.

– И все? Это была единственная причина?

– Да.

Антонио промолчал и посмотрел ей в глаза. Она почувствовала, как его колено прикоснулось к ее ноге, но не отодвинулась, а взглядом дала понять, что очень хорошо чувствует, что он делает.

– Ты любишь мою дочь? – спросила она.

– Нет, – ответил он честно.

Он незаметно придвинулся ближе, и его правое колено протиснулось между ее ног.

– Зато она любит меня.

– Я знаю.

Она нежно сжала его колено ногами.

– Зачем же ты спишь с ней?

Он отодвинулся немного назад. Его нога выскользнула из туфли и нашла дорогу к ее лону. Ее ноги слегка раздвинулись.

– Не знаю. Наверное, мне льстило, что она так влюблена в меня.

Она закрыла глаза, чтобы он не увидел, как они начали закатываться от наслаждения. Ей казалось, что все вокруг кружится.

– Значит, из жалости? Или из тщеславия?

– Похоже, и по первой причине, и по второй. Не спрашивай меня. Я никогда не задумывался над этим.

К столу подошел официант. Наверное, увидел, что они уже не едят. Он спросил:

– Posso? [77]

Антонио кивнул, и официант удалился, унося наполовину полные тарелки.

– Отмени заказ на второе блюдо, и давай уйдем отсюда, – сказала Сара, и ее голос звучал так, словно она задыхалась.

Антонио кивнул официанту, который тут же подошел к ним. Сара подумала, не заметил ли он того, что происходило под столом, но тут же отбросила эту мысль: ей было все равно. Она сосредоточилась на ноге, которая ласкала ее, и представила, что еще может быть сегодня вечером.

– Il conto, per favore, – сказал Антонио официанту. – Tutta era buonissimo, ma basta [78].

Официант кивнул и снова удалился. Он не задавал вопросов – видимо, сообразил, что для этих двоих сейчас важнее нечто иное.

– Прекрати, – сказала она, тяжело дыша.

Антонио вздрогнул:

– Что прекратить?

– Прекрати спать с ней, – сказала Сара.

– Хорошо. – Антонио взял ее руки в свои.

Сара была настолько возбуждена, что с трудом заставила себя открыть глаза.

– Давай уйдем, – сказала она, – и чем быстрее, тем лучше. Я больше не выдержу.

Антонио положил пару купюр на стол, взял ее за руку, и они вместе вышли из ресторана.

Они прошли лишь несколько метров. В каком-то подъезде он удовлетворил ее. Ему очень хотелось взять ее на руки и отнести к себе, но она чуть ли не бежала и несколько раз спросила, как далеко еще идти…

Сара, в отличие от своей дочери, не обратила внимания на портреты на стене, она их даже не заметила. Она не видела украшения на потолке, люстру из муранского стекла, антиквариат, серебряные подсвечники. Она видела только Антонио. Она запоминала его движения, словно хотела, чтобы они всегда были с ней. Она как будто спала с открытыми глазами, когда раздевалась, брала бокал с крепким красным вином и кивала ему.

Потом она сунула ему в руки шарф цвета лосося, который купила незадолго до этого рядом с его магазином.

Он сразу же все понял.

Когда он привязывал ее к стойкам латунной кровати, то был уже полностью во власти этой женщины и совсем забыл про Элизабетту, которая мечтала о нем и так в нем ошибалась.

«Я знал… – подумал он, завязывая Саре глаза. – Я знал, что так будет, сразу же, как только она вошла в магазин».

50

– Mi displace [79], – сказал Антонио, – но кое-что изменилось.

Эльза вздрогнула. Это было то, чего она все время боялась. Целыми днями она надеялась, и молилась, и даже поставила в церкви Кастельфранко три свечи.

Две недели подряд он успокаивал ее, рассказывая о своем друге, которого приходится посещать в больнице, о матери, которая приехала из Милана и сейчас гостит у него, о налоговой инспекции в магазине, из-за которой он постоянно занят… Она и верила, и не верила, однако неприятное предчувствие изо дня в день росло.

Сегодня с утра он позвонил и попросил зайти. Как всегда. По вторникам в пять часов вечера в его квартире. Сердце Эльзы чуть не выпрыгнуло из груди от радости, но страх, тем не менее, все так же грыз ее, словно червь, который неудержимо прокладывает себе путь.

Она искупалась, вымыла голову, тщательно намазалась кремом, надушилась, подкрасилась и выехала намного раньше, чем было необходимо, боясь оказаться в пробке и опоздать.

Возле собора она зашла в маленький бар, съела мороженое, со скучающим видом полистала газету и занялась тем, что считала черные поперечные полосы на башне собора, пока наконец не наступило время идти к Антонио. С точностью до минуты она подошла к его дому. Он стоял перед дверью и ждал ее. Ей не удалось скрыть своего разочарования. Вечер в постели отодвинулся на неопределенное время.

– Я подумал, что мы можем немного прогуляться, – сказал он и легонько поцеловал ее в щеку. – Я сегодня занимался бухгалтерией и много сидел, так что нужно немножко подвигаться.

– Va bene [80].

Немножко подвигаться. Может, где-нибудь эспрессо, а потом к нему. Может быть, все еще будет хорошо.

Он нежно обнял ее рукой за плечи. Так легко, что она едва чувствовала его объятия. Из-за темных солнечных очков она не могла видеть его глаз.

И уже через двадцать метров он сказал ей это.

«Кое-что изменилось…»

– Что? – спросила она еле слышно, глядя на лица прохожих, которые шли мимо, как будто ничего не случилось, как будто этих слов не существовало.

Антонио засунул руки в карманы светлого льняного пиджака и шел, опустив голову и сосредоточившись на носках своих туфлях.

– Я тут кое с кем познакомился, cara [81]. У меня появилась знакомая.

В первый момент ей совсем не было больно. Может быть, потому что она ждала чего-то подобного или потому что была в шоке. Столяр, отпиливший себе руку, в первые секунды тоже не чувствует боли. Она чуть не рассмеялась. Наверное, на свете бывают вещи и похуже.

– Это мне не помешает, – сказала она улыбаясь. – Если только я смогу видеть тебя время от времени. Пусть даже раз в неделю. Я выдержу.

– Не получится, Элизабетта. Женщина, которую я встретил… Нет, она ничего не требует, все дело во мне. И это никак не связано с тобой. Просто я не могу думать ни о ком другом, только о ней. И не хочу проводить время ни с кем другим, только с ней.

Эльза смотрела на него и не знала, что ответить. И ей невольно бросилось в глаза, что у него нос совсем не такой прямой и правильный, как она думала.

Небо покрылось облаками. Антонио сдвинул солнечные очки вверх, так что они оказались на волосах, и от этого выглядел моложе. Эльза увидела жалость в его взгляде, а его глаза показались ей бесцветными и колючими.

Повинуясь порыву, она отвернулась от него и бросилась бежать.

Эльза, словно слепая, мчалась по городу. Она не обращала внимания на детские коляски, попадавшиеся на пути, опрокинула мопед «Веспу», наскочила на пожилую даму, которая чуть не упала, оттолкнула маленькую девочку, которая попалась ей под ноги, обозвала «задницей» какого-то пекаря, который именно в тот момент, когда она бежала мимо, открывал дверцу своей машины. Она не обращала внимания на светофоры и, совсем выбившись из сил, добралась наконец до своей машины.

Она запрыгнула в нее, рванула с места и на полной скорости помчалась домой. Так же неосторожно, как когда шла пешком.

Перед домом она затормозила так, что щебенка брызнула во все стороны. Сара уже догадалась, что произошло, и открыла дверь.

– Topolino, мышонок! – воскликнула она. – Что случилось?

Эльза медленно вышла из машины и теперь стояла рядом с матерью, напоминая привидение, которого застал утренний рассвет. Она была невероятно бледна, и у нее даже не осталось сил закрыть дверцу автомобиля.

– Что-то случилось? – спросила Сара. – Ты так рано вернулась… Разве ты не собиралась встретиться с Антонио?

Эльза кивнула, подошла к Саре, бросилась ей на шею и наконец разрыдалась.

51

В следующие дни Эльза вела себя с Эди исключительно мило. Она гладила его по голове, читала ему истории о зверях, которые он любил больше всего, особенно если в них рассказывалось о кроликах. У Эльзы не было никаких проблем с тем, чтобы по ходу изменять эти рассказы. Так рассказ о маленькой собачке превращался в историю о зайчонке, бобер становился папой-кроликом, крокодил превращался в кролика, который больше всего любил сидеть в воде и воображать, что он крокодил.

Сара изо всех сил заботилась о дочери. Она готовила ее любимые кушанья, хотя Эльза почти ничего не ела, уговаривала ее пойти прогуляться и делала все, чтобы дочь видела в ней подругу, а не мать. Она внимательно слушала, когда Эльза что-то рассказывала, и молча обнимала, когда она снова и снова заливалась слезами. Ее бесконечная тоска никак не хотела утихать.

– Забудь этого Антонио, – говорила Сара осторожно, как только могла. – Есть много других мужчин на свете. Лучше него, милее, красивее…

– Ты не знаешь, что говоришь! – стонала Эльза. – Ты не можешь себе представить, какой он. Такого, как он, больше нет.

– Такого нет, это точно, но есть другие. Всегда существуют варианты.

– А папа? Разве он не был для тебя самым лучшим? Сара улыбнулась.

– Самым лучшим, он, конечно, не был, потому что я просто не знала о других возможностях. Но он был тем, кто мне нужен. Это сразу же понимаешь, в первый момент. И ты сама еще это почувствуешь.

– Ты вообще ничего не понимаешь! – разозлилась Эльза. – Я это уже давно почувствовала. Он с первой секунды был тем, кто мне нужен!

Романо сочувствовал Эльзе, но старался держаться подальше от дискуссий по поводу ее любовной тоски. Однако он хотел решить вопрос относительно учебы и квартиры.

– Ты должна хорошенько подумать, – сказал он. – При таких великолепных оценках ты можешь учиться и в Риме, и во Флоренции, и в Болонье, и в Милане – где только захочешь. Я представляю, как ты себя чувствуешь… Может, лучше исключить возможность встречи с ним на улице, на площади, на рынке?

– Нет, – сказала Эльза.

– Значит, тебе все равно, что ты будешь недалеко от него? Я имею в виду, что мы еще пока не сняли квартиру…

– Нет. Для меня это ничего не значит.

– Но, Эльза… – осторожно начала Сара.

– Нет. Меня волнует то, что я буду жить в городе, в котором живет он. И я считаю, что это здорово – заходить в бары, где может быть он. Меня согревает мысль, что я, возможно, когда-нибудь встречу его на Пьяцце или в каком-нибудь другом месте… Может быть, он уже пожалел о своем решении, и мы посмотрим друг на друга и пойдем к нему. И снова все будет так, как раньше. Может быть, может быть, может быть… Может быть, это просто глупое воображение, но я не хочу лишать себя такой возможности.

«Бедное мое сокровище, – подумала Сара, – он никогда не вернется к тебе. Никогда. Но я не могу объяснить почему, иначе ты убьешь меня».

– О'кей, – резюмировал Романо. – Значит, мы будем искать тебе квартиру в Сиене.

Они очень быстро нашли кое-что подходящее на окраине города. Три комнаты, кухня и ванная за четыреста евро без учета платы за отопление. Идеальная квартира для Эльзы и ее подруги Анны, которая изучала биологию.

Сара почти ежедневно помогала Эльзе в ремонте. Они вместе красили стены, окна и двери. Сара подключала лампы, крепила дюбелями полки к стенам и шила гардины. Они вдвоем прочесали мебельные магазины, магазины для новоселов, строительные рынки и закупили все, что было нужно Эльзе для начала самостоятельной жизни.

Сара и Эльза заказывали пиццу на дом, между ведрами с краской и клеем для обоев хлопали пробками просекко, дурачились, иногда даже потешались над мужчинами, которых нужно посылать к черту, чтобы вести беззаботную жизнь.

Все это очень хорошо действовало на Эльзу, помогало легче перенести боль от разлуки. Она восхищалась своей красивой матерью, которая крепко стояла на ногах, умела посмеяться над собой и, похоже, любую ситуацию могла держать под контролем даже без мужчины. Уму непостижимо, как умело она обращалась с дрелью, с электрической пилой и даже со шлифовальными машинами фирмы «Флекс».

А по вечерам Сара еще и помогала в траттории. Эльза не могла понять, откуда у матери столько энергии, тем более что по вторникам и пятницам она ездила в Монтеварки в студию фитнеса.

– Поедем со мной, – говорила она Эльзе. – Я час занимаюсь аэробикой, а потом, перед тем как идти на тренажеры, немного плаваю. Велосипед, беговая дорожка, силовая тренировка – в зависимости от того, к чему у меня есть настроение. А если остается время, я еще захожу в сауну. Все без принуждения и без давления. От этого действительно получаешь удовольствие, это расслабляет. И частенько некоторые из нас поздно вечером встречаются, чтобы пойти куда-нибудь выпить.

Было относительно безопасно делать Эльзе подобные предложения. Сара знала, что ее дочь с глубоким отвращением относится к фитнесу, сауне и всему, что с этим связано. Она просто физически не могла находиться в одном помещении с потеющими людьми, плавать в бассейне, где плавают и другие, те, кто, может быть, еще и тайком выпускает в воду пару капель мочи, или сидеть голой в тесной сауне и вдыхать испарения чужих тел. От одной только мысли об этом Эльзу начинало трясти от отвращения и ужаса. Поэтому, как и следовало ожидать, она с благодарностью и негодованием отказывалась. Естественно, по вторникам и пятницам Сара ездила не в Монтеварки, а в совершенно противоположном направлении – в Сиену. И там она лежала в объятиях мужчины, по которому все еще тосковала ее дочь.

52

Десятого сентября Эльза и Анна вселились в новую квартиру, пятнадцатого сентября у Эльзы начались занятия, а в конце месяца они отметили новоселье. Анну мучила совесть, что Эльза и Сара самостоятельно отремонтировали почти всю квартиру, и в качестве компенсации она взяла на себя организацию праздника.

Эльзе не очень-то хотелось веселиться – без Антонио все казалось ей не имеющим смысла. Поэтому она пригласила только родителей, Сару и Романо. Когда Эди услышал о празднике, то от радости запрыгал по дому и принялся подбрасывать своего кролика, напевая тонким срывающимся голоском: «Эди идет на новоселье – будет веселье».

– Ты не можешь пойти с нами, – сказала Сара, пытаясь поймать бедного кролика, который снова и снова взлетал в воздух и вообще не понимал, что с ним происходит. – Такой праздник не для тебя. Там будет множество людей, которые станут много говорить и много пить. Тебе будет ужасно скучно.

– Эди хочет танцевать, – сказал он и снова подбросил кролика.

– На этом празднике не танцуют. Люди придут только для того, чтобы посмотреть квартиру и сказать Эльзе «добрый день».

– Танцы вечером – это весело, – не соглашался Эди.

Бедный кролик находился в состоянии, близком к коллапсу.

– Прекрати! – закричала Сара. – Неужели ты хочешь убить своего Тигра?

Эди энергично закрутил головой, засунул животное себе под пуловер и шлепнул ладонью по кухонному шкафу с такой силой, что посуда угрожающе зазвенела. Потом он сел на пол и разразился рыданиями. Потоки слез заливали безволосое рыхлое лицо, покрывая его мокрой пленкой, блестевшей в лучах вечернего солнца.

– О'кей, Эди, – сказала Эльза, которая как раз зашла в кухню и услышала его рев. – Мне все равно, ты можешь поехать с нами. Я разрешаю тебе быть на моем празднике, и если хочешь, то можешь даже танцевать.

– Ты знаешь, что это будет? – тихо спросила Сара.

– Да. Но мне все равно.

– Глупая мама! – сказал Эди, моментально прекратил рыдать и до противного громко втянул сопли.

Сара пожала плечами и вышла из комнаты.

Множество людей в тесном помещении, шум голосов, музыка и прокуренный воздух – всего этого, как и предвидела Сара, оказалось для Эди слишком много. Он испуганно забился в угол и только громко вскрикивал, когда к нему обращались. Время от времени он испуганно, как побитая собака, ходил по комнате, собирал все соленые палочки, какие только мог найти, и жадно поедал их. К счастью, Эльзе удалось убедить Эди оставить кролика дома, чтобы он поспал, и не брать его на праздник, предназначенный только для людей. Поэтому Эди под своим пуловером давил плюшевого зайца по кличке Том.

Романо в этот вечер был необычайно тихим и умышленно держался на заднем плане. Чужие люди, которые с бокалами стояли вокруг, обмениваясь комплиментами или рассказывая анекдоты, вызывали у него невыносимое чувство одиночества.

Когда Эльза пробилась сквозь толпу, он остановил ее, взял за руку и на секунду прижался головой к ее плечу.

Эльза провела рукой по его волосам.

– Папа, что с тобой?

– Я не знаю. – Он сглотнул, чтобы не расплакаться. – Я желаю тебе счастья, вот и все.

Эльза посмотрела на него и улыбнулась. Потом крепко прижала Романо к себе, поцеловала и снова исчезла между гостями.

Сара стояла возле буфета и, насыпая на тарелки risotto, pasta и insalata mista [82], одаривала совершенно чужих ragazzi [83]и едва знакомых девушек очаровательной улыбкой.

Единственным, кто, казалось, понимал всю бессмысленность этого вечера, был Эди. От страха он вскрикивал, ел все подряд, прятался по углам и сжимал своего плюшевого зайца. Романо подошел, вытащил его из ниши и обнял.

– Идем, – сказал он, – давай уйдем. Нам тут делать нечего. Дома ждет твой кролик.

Он взял Эди за руку, и они вместе покинули квартиру.

У Сары было такое ощущение, что присутствующие почувствовали освобождение, когда кричащий, слюнявый и все пожирающий клубок страха в человеческом облике наконец исчез. Атмосфера стала более расслабленной, разговоры спокойнее, и даже Эльза, похоже, наслаждалась вечером.

– Что вы хотите выпить? – спросил Сауро, молодой ассистент врача и знакомый Анны. – Вино, просекко или шампанское?

– Все, – ответила Сара и рассмеялась. – Но только не сейчас, потому что я уже и так выпила слишком много и хочу только одного – быстрее попасть в постель.

– Тоже неплохая идея.

Сауро вдруг подмигнул ей, что выглядело очень глупо. Напорное, он сделал это впервые в жизни.

Сара лишь вздохнула и ничего не ответила. Она мыла бокалы и втайне надеялась, что гости наконец-то уйдут. В комнате Эльзы еще сидела парочка самых стойких гостей, которые пили совершенно бесконтрольно и вели спор о том, являются palio [84] аттракционом для туристов или издевательством над животными и надо их запретить или нет.

Саре было неприятно слушать болтовню пьяных молодых людей, которые с каждым бокалом казались себе все важнее и важнее и считали свою аргументацию все убедительнее и убедительнее, не замечая того, что повторяются и говорят ерунду. Эльза была еще относительно трезвой, и Сара надеялась, что она выберет подходящий момент и найдет правильные слова, чтобы выпроводить последних гостей.

– Я хотел бы похитить вас в маленький бар на последний бокал… – не сдавался Сауро.

Сара рассмеялась. Уже было без четверти три.

– Вы знаете в Сиене бар, который до сих пор открыт? Я вот нет.

Сауро взял бутылку кьянти, которая стояла поблизости, и принялся жадно пить прямо из горлышка, словно за целый вечер не выпил ни глотка. Когда он оторвался от бутылки, то глупо ухмылялся и лицо у него было красное.

– Ты мне нравишься, – выдохнул он на всю кухню, – ты мне очень даже нравишься!

Эльза зашла как раз в тот момент, когда Сауро подошел к Саре сзади и обхватил ее за талию. Сара умело выскользнула у него из рук.

– Иди домой, – усталым голосом решительно сказала она. – Иди спать, иначе, когда проспишься, ты пожалеешь обо всем, что сейчас скажешь. И я не хочу завтра утром выслушивать извинения.

Эльза стояла в дверях и улыбалась.

Сауро взял почти пустую бутылку кьянти и молча, с несчастным видом, вышел из кухни.

– Классно! – сказала Эльза. – Мне бы такое даже в голову не пришло.

Сара выпустила воду из мойки.

– Все, конец. Закончим завтра. Сколько народу еще осталось?

– Кроме Сауро, никого.

Слышно было, как захлопнулась дверь.

– Ага, наверное, это он.

– Твой диван уже занят или я могу остаться? Я боюсь сейчас ехать в Монтефиеру.

– Конечно, ты можешь остаться здесь, – сказала Эльза и обняла мать. – Что за вопрос…

Сара даже не стала смывать косметику и чистить зубы, просто рухнула на диван, усталая до смерти.

Эльза с любовью укрыла ее одеялом и подвернула его ей под спину. Сара дышала глубоко и размеренно.

– Спасибо, мама, – прошептала Эльза тихо. – Спасибо за все.

По тому, как дрогнули веки, она поняла, что Сара услышала, что она сказала. Это был словно кивок ресницами.

– Я люблю тебя, – прошептала Эльза, и слезы полились у нее из глаз. – Я люблю тебя больше всех. И я так рада, что ты у меня есть.

Последнюю фразу Сара уже не слышала. Она заснула, когда Эльза поцеловала ее в щеку.

53

В следующие три недели Эльза ни разу не приезжала в Монтефиеру. Она была занята тем, что записывалась на различные семинары и посещала лекции, которые сортировала по степени важности и своей заинтересованности в них, составляла план занятий и приобретала необходимые книги.

Тем не менее ее душу бередил образ женщины, которую онa не знала, но которая отняла у нее любимого. В ее воображении эта женщина становилась все привлекательнее и желаннее, и у нее было все, что так страстно желала для себя Эльза. Если она встречала на улице очень красивую женщинy, то думала «Это она» и шла за ней, представляя, как Антонио гладит длинные стройные ноги этой женщины, и с трудом сдерживая боль в сердце.

Это происходило иногда раз по пять за день, и Эльза чувствовала, что постепенно сходит с ума. Если она не прекратит эти глупости, то в конце концов потеряет контроль над своей жизнью. На самом деле все очень просто. Ей нужно только подождать перед его квартирой, чтобы посмотреть, как выглядит та, которая выйдет оттуда. А кто она такая, можно узнать потом.

Эльза выяснила, что рядом с пошивочной мастерской есть небольшая ниша, откуда можно, сидя на ступеньках, наблюдать за дверью дома Антонио, тогда как ее, вероятнее всего, из окна квартиры заметить будет невозможно.

Она прождала субботу, воскресенье и даже понедельник. Ничего. Она не видела, чтобы он приходил или уходил. Может быть, он вообще был не дома, а у нее. Но она продолжала ждать. Когда-нибудь Антонио все равно должен вернуться.

И наконец она его увидела. В понедельник вечером, около половины восьмого, когда он возвращался из магазина.

У него было загорелое лицо, выглядел он великолепно и легко поднялся по ступенькам. Сердце Эльзы забилось быстрее, во рту появился металлический привкус, и она почувствовала зуд внизу живота – так ей его не хватало. Она просидела в нише еще час, но он не вышел. Скорее всего, он решил провести вечер дома.

Во вторник вечером она снова пришла сюда. Ради того, каким она увидела его в понедельник вечером, стоило посидеть еще на холодных камнях.

И снова в половине восьмого он вернулся, и снова в ее глазах он выглядел божественно… Но сегодня он нес пакет с покупками. Она увидела листья сельдерея, похожие на листья петрушки, которые выглядывали из бумажной обертки. В правой руке он держал две бутылки шампанского. Для того чтобы открыть дверь, ему пришлось поставить их на землю.

Эльзу начала бить дрожь. Она не могла контролировать себя, у нее начали стучать зубы. Антонио исчез в доме. Две бутылки шампанского… С ней он всегда пил только одну бутылку.

Она почувствовала, что наступил этот момент, что женщина, которой он подаст бокал шампанского и улыбнется, находится где-то поблизости. Эльзе даже показалось, что она улавливает запах ее духов, тяжелый сладковатый запах, который, когда Антонио задернет парчовые портьеры, создаст в комнате душную, наполненную сексом атмосферу.

И совсем не такими были ее духи, с которыми ассоциировались свежий летний воздух, цветущие луга и легкость. И впервые ей в голову пришла мысль, что ее девичьи духи были, наверное, ошибкой.

По улицам Сиены дул теплый вечерний ветер, который сопровождал почти каждый закат солнца и исчезал не позже чем через полчаса после наступления темноты. Эльза хорошо знала этот ветер. На высоте Монтефиеры он был таким сильным, что сдувал бокалы со стола на террасе. Здесь, на этих улицах, он был едва заметным, но Эльза чувствовала его, и это только разжигало ее фантазии. Она закрыла глаза.

Она едва не прозевала решающий момент, потому что когда через несколько секунд снова открыла глаза, то увидела женщину, которая спешила к двери Антонио.

Бледно-розовое платье, в которое она была одета, Эльза знала хорошо. Прошлым летом она сама надевала его, когда один из друзей пригласил ее на домашнюю вечеринку во Флоренции.

Женщина нажала кнопку звонка, и дверь сразу же открылась. Но Эльза успела увидеть радость на лице Сары, которая исчезла в доме.

Тело Эльзы сковала судорога, ее пальцы вцепились в грубую каменную стену ниши. Она уставилась на закрытую дверь не в состоянии сдвинуться с места. Кончики ее пальцев намертво впились в камень.

«Мама… – подумала она. – Мама, какая же ты тварь!»

Потом у нее закружилась голова, и она упала лицом вниз.

Она пришла в себя оттого, что какая-то старуха трясла ее за плечо.

– Вам плохо? Вам нужна помощь?

Эльза испуганно подняла на нее глаза. Ей понадобилось некоторое время, чтобы понять, где она и что с ней случилось. Потом она отрицательно покачала головой и вымученно улыбнулась.

– Спасибо, все в порядке. Спасибо.

Старуху это не особенно убедило, тем не менее она, пару раз недоуменно обернувшись, ушла.

Эльза с трудом встала. Когда она хотела застегнуть куртку, то почувствовала боль. У нее были сорваны ногти. Кончики ее пальцев представляли собой сплошные раны, а на стене дома остались следы ее крови.

54

Эльза вела себя тихо, была сдержанной и вежливой с Сарой. Никто в семье не подозревал, что творится у нее в душе.

– Что ты сделала со своими ногтями? – спросила Сара неделю спустя. – Ты что, начала их грызть?

Только на миг во взгляде Эльзы промелькнула ненависть. Потом она снова взяла себя в руки и улыбнулась.

– Как ты можешь так думать обо мне? Нет, я просто зацепилась за выступ стены, хотела удержаться, поскользнулась и ободрала себе пальцы. Выглядит хуже, чем есть на самом деле.

Сара кивнула. Тем самым вопрос для нее был решен.

В тот день ситуация была очень удобной. Сара отправилась в Casa della Strega, чтобы спокойно заниматься медитацией и упражнениями по системе йогов. Уже несколько месяцев она твердила о том, что благодаря йоге чувствует себя намного моложе.

Эльза знала, почему ее мать чувствует себя моложе. Конечно же, не благодаря йоге. Она предполагала, что это Антонио регулярно посещает Сару в Casa della Strega.

Романо сидел перед домом, греясь под октябрьским солнцем, и читал ежедневную газету «La Repubblica». Эльза подошла сзади и обняла его.

– Тебе не хотелось бы прогуляться, папочка? Погода сегодня прекрасная.

Романо опустил газету.

– Прогуляться? С чего это тебе взбрело в голову?

Обычно Эльза не любила гулять и отказывалась от предложений Романо и Сары сопровождать их на прогулках по тосканским горам.

– Просто так, – пожала Эльза плечами.

Романо испытующе посмотрел на нее. Ему показалось, что у нее что-то тяжким камнем лежит на сердце. Что-то, о чем она хочет с ним поговорить.

Он сложил газету и встал.

– Va bene. Пойдем. А где Эди?

– В своей комнате. Я думаю, он спит. Он сегодня целое утро охотился за ящерицами и очень устал.

Пять минут спустя Эльза и Романо брели по дороге в Розенанно.

Первые триста метров они шли молча, потом Романо принялся рассказывать, что собирается немножко изменить меню в траттории и включить в него bistecca fiorentina [85], поскольку все больше и больше туристов спрашивают это блюдо.

– Я считаю, это великолепная идея, – сказала Эльза. – Но я всегда думала, что ты не любишь готовить мясо, из которого сочится кровь.

– Да, правда, терпеть не могу, – скривился Романо. – Но что же делать, если люди хотят именно такое.

И они снова замолчали на несколько минут, пока Романо не сказал:

– Что случилось, Эльза? Ты хотела мне что-то сказать?

– Да ничего! Просто я хотела немного побыть с тобой, и чтобы нам никто не мешал.

– Да, такое редко случается.

Эльза взяла его под руку и прижалась щекой к его плечу.

– Ты такой хороший, Романо. Честно. Такой классный!

Романо удивленно остановился.

– Что это ты вдруг?

– Просто так. Не могу себе представить лучшего отца, чем ты.

– Мне приятно, что ты так говоришь. – Романо был тронут.

– Я вообще считаю, что очень здорово то, как ты ведешь себя по отношению к маме. Не знаю, смогла бы я так. Что я воспринимала бы все так же хладнокровно, как ты.

– О чем ты? – Романо был крайне удивлен.

– Ну, я имею в виду, как ты все это выдерживаешь. Что ты ее не выгоняешь и не разводишься. Я считаю, это классно. Потому что иначе наша семья развалилась бы.

– А почему это я должен разводиться? – осторожно спросил Романо и уставился на носки своих туфлей, которые с каждым шагом все больше покрывались пылью.

– Ну, из-за этого дурака…

– Какого дурака, Эльза? Что ты имеешь в виду, черт возьми?

Эльза остановилась и сделала удивленное лицо.

– Ну, я имею в виду этого Антонио, любовника мамы. Я думала, ты знаешь… – Она посмотрела на него невинными глазами. – В конце концов, она каждый вторник и пятницу бывает у него, а кроме того устраивает свидания с ним в своем доме. И поэтому я считаю, что ты ведешь себя очень прилично.

Романо сел на выступ ограды и перевел дух.

– Так, а теперь давай помедленнее, Эльза. Обо всем, что ты сказала, я слышу впервые. Поэтому прекрати свои намеки и, будь добра, расскажи конкретно, что случилось.

– О боже, я этого не хотела! Лучше бы я ничего не говорила, папа! Забудь! Может, я и ошиблась!

– Уже слишком поздно. Итак, Эльза, с кем она встречается?

– Мне так жаль.

– Пожалуйста!

– Мне кажется, его зовут Антонио Грациани и у него магазин канцелярских принадлежностей на Виа ди Читта, но я не совсем уверена.

– Откуда ты это знаешь?

– Я видела их вместе.

– Ну, это еще ни о чем не говорит.

– Правда, это не обязательно должно что-то означать. Но выглядит он действительно классно. И он довольно молодой. Определенно не старше двадцати пяти лет.

«А Саре сорок лет…» – пронеслось у Романо в голове.

– Разве твоего друга не звали тоже Антонио?

– Да.

Эльза говорила так тихо, что Романо с трудом понимал ее.

– И разве у него не было магазина канцелярских принадлежностей в Сиене?

– Да.

– И ты видела его вместе с мамой?

– Да.

– При каких обстоятельствах?

– Она зашла в его квартиру.

Романо кивнул и прикусил губу.

– Понятно.

С его лица исчезли все краски. Оно стало бледным, как у покойника.

– Конечно, это нелегко для тебя. – Он обнял Эльзу за плечи. – Ладно, идем домой.

Он больше не мог вынести ни минуты этой прогулки.

55

Романо молчал. Он ничего не сказал Саре, только наблюдал за ней и внимательно прислушивался к тому, что она говорила. Он пытался осмыслить то, что узнал от Эльзы, пытался представить себе, что там было, но это ему не удавалось. Он чувствовал себя инопланетянином, который не понимает ничего из того, что происходит вокруг него.

Проснувшись, он лежал и слушал через закрытую дверь ванной комнаты шум воды, когда она принимала душ. Он думал, не пойти ли туда, не встать ли рядом под душ, не прикоснуться ли к ней, чего он уже давно не делал. Он думал так долго, что шум воды прекратился, и он понял, что она уже вытирается полотенцем. Через несколько минут она в банном халате зашла в спальню и принялась искать в шкафу свежее белье. Ему очень хотелось протянуть руку, почувствовать ее голую кожу, которая была еще теплой и влажной после душа, но он этого не сделал.

Он знал, что вот сейчас она пьет кофе в кухне, и думал, не стоит ли подсесть к ней, чтобы сказать, насколько бессмысленной была бы его жизнь без нее, но он этого не сделал.

Он стоял возле двери, когда она варила для Эди полную кастрюлю «здорового супа», и слушал, как она рассказывает ему историю о кролике Раббиа, который вообразил, что он лев, и хотел сожрать своего маленького брата. Всегда, когда напряжение нарастало, Эди визжал, а когда она высыпала из картонки достаточное количество изюма в его тарелку, булькал от радости.

Когда Эди наелся, она сунула ему в руки старый будильник, чтобы он играл с ним, и отослала в его логово. Потом она села в машину и уехала.

Он не сказал ей «buon giorno», не обнял ее, не заверил, что любит ее больше, чем жизнь. Было воскресенье, и он не знал, куда она поехала. Он был идиотом.

Когда она вернулась, он как раз готовил ризотто в траттории и смог только улыбнуться ей. Она исчезла в доме. Через десять минут она вышла, и он заметил, что она полностью переоделась. Она поздоровалась, поцеловав его в щеку. Это был первый поцелуй за целый день, хотя была уже половина пятого. А потом она уселась с газетой за один из столов на террасе, потому что еще не было посетителей.

– Тебе чем-нибудь помочь? – из вежливости спросила она, но он ответил отрицательно.

Хотя на Саре были солнечные очки, он долго всматривался в нее через окно кухни. Он изучал ее лицо, ее движения, пытаясь обнаружить хоть что-то, что позволило бы сделать вывод, что сегодня с утра она была у любовника. Но не увидел ничего.

Вскоре после этого она зашла в кухню.

– Сколько заказов у нас на сегодняшний вечер?

– Двенадцать.

– Ну, это немного. Я тебе нужна или могу уехать в свой дом?

Наверное, он посмотрел на нее, как раненая косуля, потому что она поспешно добавила:

– У меня сегодня целый день в голове крутится сюжет, который я очень хотела бы нарисовать. Он не выходит у меня из головы. Я хочу сконцентрироваться на нем и посмотреть, что из этого получится. Действительно ли у меня творческий подъем и подходящее настроение. Может быть, я скоро вернусь.

Романо кивнул.

– Ладно, иди. Я сам справлюсь.

Тем не менее она сняла фартук с крючка, надела его и приготовила салаты на вечер, потом вымыла стол и руки.

– Мы уже давно не были во Флоренции, – заметил он, чтобы как-то задержать ее.

– Да, это правда, – улыбнулась она. – Поэтому нужно как можно скорее туда съездить.

Она поцеловала его в лоб, повернулась и исчезла.

В семь вечера пришли первые посетители, а Романо все не мог сосредоточиться. Ему никак не удавалось вспомнить, поставил он в духовку куропаток, которых уже сотни раз готовил, с чесноком и без него, полил их растительным маслом или бульоном, или вообще отправил в духовку без ничего. Он чувствовал себя, как ученик повара, впервые попавший на кухню. В восемь часов вечера три стола на четыре персоны были заняты. Незаявленные посетители не появлялись. Словно в трансе, он готовил закуски, разогревал соусы, ставил в духовку мясо и рыбу и поливал ванильное мороженое горячим соусом с корицей.

– Да что с тобой такое? – спросила Тереза скорее сердито, чем заботливо. – Ты какой-то рассеянный! Возьми себя в руки!

– Ничего не случилось. Просто мне нужно отлучиться. Надо решить важный вопрос.

– Тогда исчезай. Остальное я сделаю сама. В теперешнем состоянии ты больше мешаешь, чем помогаешь.

Романо ничего ей не ответил. Было двадцать два часа тридцать минут. Он проверил, действительно ли Эди мирно спит в своей постели, и уехал.

Как обычно, Романо поставил машину наверху, на краю леса, но впервые там была не одна его машина. «Лэндровер» серебристого цвета уже стоял там. «Он здесь. Значит, все-таки правда», – подумал Романо и вытер со лба холодный пот.

Он медленно пробирался по темному лесу. Он сам расчистил эту дорогу, поэтому мог пройти ее вслепую. Он хотел подготовиться к тому, что его ожидало, но не мог. Это было слишком нереально, слишком абсурдно.

Дом был почти полностью погружен в темноту, лишь из спальни пробивался слабый свет.

Колющая боль внизу его живота стала сильнее.

Спальня располагалась прямо над кладовой, в которую можно было войти только пригнувшись. Кроме того, пол здесь был немного углублен в скалу, так что окна спальни находилась ниже, чем обычно бывают окна на втором этаже.

Романо знал, что рядом с маленькой capanna, пристройкой, которая была в полуразрушенном состоянии, с левой стороны в кустах лежит не очень длинная алюминиевая лестница, с помощью которой он чистил водосточные трубы. Она без проблем достанет до окна.

Света, пробивавшегося из спальни, было достаточно для того, чтобы найти лестницу и тихонько прислонить ее к стене дома. Он чувствовал себя вором, когда медленно и осторожно поднимался по лестнице.

Антонио, широко расставив ноги, сидел в кресле совершенно голый и более чем расслабленный. Скорее, утомленный любовью. Его руки свешивались с подлокотников кресла и, казалось, парили в воздухе. В одной он держал бокал красного вина, причем так, что вино в любой момент могло вылиться. Романо бросилась в глаза его мускулистая, загорелая шея с выступающим вперед адамовым яблоком. На губах Антонио играла легкая улыбка, и он выглядел, словно мужчина, который только что сказал: «Bay, жизнь прекрасна! Придумай что-нибудь, малышка».

На Саре был один из любимых шелковых утренних халатов, который она время от времени носила и в Монтефиере. По воскресеньям, например, когда с книгой в руках уютно лежала на кушетке и изъявляла желание, чтобы ей как минимум два часа никто не мешал. Такой же утренний халат был на ней и за несколько часов до свадьбы. Когда он в тот день вошел в ее комнату, то ожидал увидеть ее в свадебном платье и поэтому так хорошо запомнил его. Он еще подумал, что она даже в этом халате могла бы пойти под венец – настолько фантастически красиво в нем выглядела.

Сейчас на ней был халат цвета шампанского, полупрозрачный, сотканный чуть ли не из воздуха, который, подчеркивая формы ее тела, позволял только угадывать их.

Она ходила по комнате и что-то говорила, чего Романо не мог понять. Антонио только смеялся. Она на ходу вылила остатки красного вина из бутылки в свой бокал и одним глотком осушила его. Потом она поставила бокал и бутылку на маленький круглый столик и, широко расставив ноги, села на колени к Антонио.

Романо увидел, что Антонио поднял голову, и невольно отшатнулся. И все же он был уверен, что Антонио его не заметил. У Антонио в голове сейчас было совершенно другое, уж никак не окно. Сару он видел только со спины, но было понятно, что ее утренний халат распахнут. По движениям под тонкой материей Романо догадался, что руки Антонио гуляют по ее телу. Когда Сара от наслаждения запрокинула голову и приподнялась, потому что Антонио нашел нужное место, Романо медленно и тихо, как и раньше, спустился вниз.

Он не ворвался в дом, не прогнал Антонио и не устроил Саре допрос, а просто положил лестницу в бурьян недалеко от пристройки, туда, где взял раньше. Никто ничего не заметит.

А потом тихо пошел назад к машине.

56

В три часа ночи он услышал шум машины перед домом. Он несколько часов сидел на диване, не чувствуя усталости, и ждал. Ему было все равно, когда она приедет – среди ночи или только завтра, он все равно не мог уснуть. Ему казалось, что он больше никогда в жизни не сможет заснуть.

Она, разувшись, на цыпочках поднялась по лестнице и прошла мимо открытой двери в гостиную. Романо сидел в темноте. Она уже хотела зайти в ванную, когда он заговорил:

– Иди сюда, я не сплю.

У него был глухой глубокий голос.

Сара испуганно вздрогнула, вошла в гостиную и включила свет.

– Что случилось? Почему ты сидишь в темноте?

– Заходи и садись, – улыбнулся Романо.

Сара села. Романо сунул ей в руку бокал с вином.

– Выпей глоток со мной, я так долго ждал тебя.

У Сары было очень неспокойно на душе. Что произошло? Романо был таким чужим. Его спокойствие и улыбка нагоняли на нее страх.

Романо видел, как задрожала ее нижняя губа, и успокаивающе положил руку ей на колено.

– Сара, ты меня вообще любишь? – Он еще никогда не задавал этого вопроса в такой резкой форме, как сейчас.

– Да. А почему ты спрашиваешь? – Она почувствовала, что краснеет. – Конечно, я люблю тебя, Романо, даже очень. Иначе бы не вышла за тебя замуж.

– Ну, тогда хорошо. – Он снова улыбнулся и погладил ее по колену.

Было около половины четвертого утра. Сара выпила две бутылки красного вина с Антонио, она выдохлась и чувствовала себя так, словно пробежала дистанцию в пять тысяч метров. Она была пьяна и устала до смерти, и ей хотелось лишь одного – лечь в постель. Романо был ей неприятен. Она попыталась встать, но он силой усадил ее обратно.

– Пожалуйста, останься еще на минуту.

Романо подошел к окну. Он стоял, повернувшись к ней спиной, и говорил спокойно и медленно:

– Не надо игры в прятки, Сара. И лжи. Давай будем откровенны друг с другом. Большего я не требую.

– Я не понимаю… – Ее сердце бешено забилось.

– Нет, ты понимаешь. Его зовут Антонио Грациани, ему двадцать пять лет, он живет на Виа дель Пеллегрини и выглядит чертовски хорошо. Он работает в магазине на улице Виа ди Чита, и у тебя с ним любовная связь. Вы регулярно встречаетесь у него или в Casa della Strega. Как и сегодня вечером.

Сара молчала. Перед глазами у нее все плыло.

– Мне тяжело смириться с этим. Я еще не знаю, что буду делать, но тебя я не брошу.

Он надолго замолчал, не глядя на нее.

Сара не проронила ни звука и боялась даже дышать.

Романо глубоко вздохнул и сказал:

– Но я хочу знать, где ты и когда ты встречаешься с ним. Больше не надо таинственности. Я не слишком многого требую?

Сара покачала головой, но он этого не видел, поскольку по-прежнему стоял спиной к ней и смотрел на ночную, словно вымершую, улицу, где горел один-единственный фонарь. Потом он повторил свой вопрос:

– Я не слишком многого требую?

– Нет, – выдохнула Сара.

– Хорошо. – Только сейчас он повернулся к ней лицом. – Мне изменяют, и я не хочу, чтобы меня еще и обманывали. Этого я не вынесу. Я должен знать, что происходит.

– Да.

– Иначе наши отношения закончатся.

– Да.

– Спокойной ночи, Сара.

– Спокойной ночи, Романо.

Он очень бережно поставил свой бокал на стол и вышел из комнаты. Наступил тяжелый и болезненный момент в его жизни, которого он просто не мог себе представить.

Тоскана, ноябрь 2004 года – за одиннадцать месяцев до смерти Сары

57

Еще три четверти часа до приземления во Флоренции. В небольшом самолете «Люфтганзы» было прохладно, но он потел так, словно находился в джунглях, где влажность воздуха составляет девяносто восемь процентов. Пот стекал тонкими струйками у него по спине, рубашка прилипла к телу, даже на ресницах дрожали капельки пота.

Ему было трудно дышать, и он с трудом втягивал воздух, чтобы преодолеть тошноту и головокружение. Его дрожащие руки оставляли влажные пятна на маленьком откидном столике, прикрепленном к спинке кресла впереди.

– Вам плохо?

Стюардесса нагнулась к нему, и ее глаза показались ему похожими на шарообразные глаза какой-то рептилии. Ее лицо было зеленым. Он испуганно отшатнулся, но потом заметил, что все вокруг было зеленым. «Это конец, – подумал он. – Проклятье, теперь мне конец!»

– Принесите мне двойной виски, – с трудом выговорил он. – Или нет, лучше тройной.

Стюардесса кивнула, с подозрением посмотрела на него и удалилась.

В кабине пилотов она сказала, что одному из пассажиров очень плохо, но он потребовал алкоголь.

– Значит, отнеси ему виски, – ответил второй пилот. – Через полчаса мы будем во Флоренции, раньше возможности приземлиться нет. Может, у него turkey [86].

Она принесла ему стакан для воды, полный виски, который он выпил маленькими глотками, но очень поспешно. Через несколько минут краски постепенно снова пришли в норму, и все вокруг него уже не было зеленым. Однако расслабляющее действие по-прежнему не наступало, и ему все еще было очень плохо. Мужчина рядом читал газету «La Natione», очевидно, был итальянцем. На носу у него были очки в дешевой оправе, модные в семидесятых годах, да и серый костюм выглядел так, словно с тех пор он не мог позволить себе купить новый. При этом у него были ухоженные, с маникюром руки, а лицо было выбрито так, что кожа напоминала кожу ребенка. Он сочувственно улыбнулся.

– Meglio? [87] – спросил мужчина.

Он кивнул в ответ, не зная, о чем его спросили, и вдруг почувствовал огромное желание наблевать на серый костюм соседа.

Ему вообще не надо было ввязываться в это проклятое путешествие. Сейчас ему все действовало на нервы, и прежде всего то, что он чувствовал себя узником в этом самолете. Ситуацию осложняло также то, что у него в кармане брюк был пакетик с марихуаной. Если он попадется с ним в аэропорту, все будет кончено. Он будет медленно гнить и подыхать в какой-нибудь итальянской тюрьме, потому что без наркотиков уже давно не может жить. Ему сейчас обязательно нужен был joint [88].

Или чуть-чуть кокаина. Где-нибудь в аэропорту, до того как опять начнутся галлюцинации. Он в который раз спросил себя, какой в него вселился дьявол, что он ради какого-то идиотского кинофестиваля согласился лететь в Сиену.

Перед ним сидел Тобиас. Тридцатилетний выскочка, который после затяжного изучения философии и психологии закончил также двухлетний курс киноискусства в школе средств массовой информации в Гамбурге и после этого вообразил, что будет величайшим режиссером в мире. Тобиас жил вместе с сестрой, у него всегда были жирные волосы, а рубашку он принципиально выпускал поверх брюк. Особенно он любил придумывать бренды для своего имиджа. Так, например, у него на шее вечно болтался секундомер – все равно, было это во время работы или нет, – и он постоянно пользовался им. Большинство людей выходили из себя, когда он во время разговора нажимал на секундомер и засекал, как долго говорит собеседник, но Тобиаса это не смущало. Он утверждал, что таким образом развивает чувство диалога и его продолжительности.

В этом году в Сиене впервые проводился «Festival di profes-sionisti giovani del cinema», кинофестиваль молодых режиссеров, победителям которого вручался приз «Campanile». Приз этот был золотого, серебряного и бронзового цвета и выполнен в виде колокольни, у которой сверху находился маленький колокольчик, звонивший, если взять его в руки и потрясти. Тобиас был режиссером фильма, который выступал в номинации немецкого вклада в кинофестиваль. Это был его первый фильм со звучным названием «Дорога на пляж», и он был убежден, что непременно завоюет золотую колокольню. Он вообще считал себя величайшим режиссером всех времен, полагая, что никто ему и в подметки не годится. Любую критику он, разумеется, категорически отклонял, и если даже изображал из себя чуткого к мнению других человека, то это был чистый театр. Очевидно, Тобиасу было скучно, потому что он приподнялся и обернулся назад.

– Эй, Амадеус, – улыбаясь, сказал он, – вот что я хотел сказать… Ты, конечно, можешь делать все, что хочешь, но почему ты отказываешься остановиться в гостинице?

– Я ненавижу гостиницы, – ответил он слабым голосом. – Гостиницы – это самое глупое, скучное и некреативное, что только существует на свете. Самых разных людей со всего мира, как в детском саду, запихивают в одинаковую мебель. Избавь меня от гостиниц!

Он написал музыку к этому фильму. Это была его самая большая и удачная работа, возможно, гениальная. Конечно, Тобиас этого не заметил, он вообще не терпел гениев возле себя. Но он и сам знал, что создал то в светлые, то в туманные периоды жизни.

Тобиас больше ничего не сказал и уселся на свое место.

Амадеус хотел спросить, на какое время заказан автобус, на котором часть группы должна выехать в Сиену, однако передумал. Пусть будет так, как будет. Изменить он все равно ничего не мог, но в душе надеялся, что найдет время на пару затяжек, до того как придется трястись долгих два часа в автобусе.

Через двадцать минут они приземлились во Флоренции. Он спустился по трапу из самолета, боясь потерять равновесие и рухнуть головой вниз на летное поле. Он шел, как старик, тщательно рассчитывая каждый шаг и сосредоточившись на том, чтобы не упасть. Небо Флоренции затянули тучи, но воздух был слишком теплым для ноября. Его снова бросило В пот – теперь уже когда он шел к ожидавшему автобусу для пассажиров самолета. Времени принять наркотик не было, но его хотя бы не проверили итальянские таможенники.

Воздух в салоне был спертый, и ему стало так скверно, как уже давно не бывало. Не все окна в автобусе открывались, и у него возникло огромное желание повыбивать стекла.

На свободное место возле него уселся Тим, режиссер-оформитель фильма. Они уже работали вместе над многими проектами и успели подружиться.

– О боже, Амадеус, – сказал Тим и ухмыльнулся. – Как же дерьмово ты выглядишь!

Он лишь пожал плечами.

Тиму было известно, что Амадеус с удовольствием и регулярно напивается сверх меры, но он не знал, что тот еще и наркоман. Как композитору, пишущему музыку к фильму, Амадеусу полагалось иметь благопристойный вид. Пару раз, когда чувствовал себя достаточно хорошо, он показывался на съемочной площадке и разговаривал с Тобиасом. Но только тогда, когда уровень наркотика в его крови был на достаточном уровне и он мог спокойно и разумно аргументировать свое мнение. И так же осторожно он вел себя, когда требовалось его присутствие в помещении для монтажа фильма.

А в остальное время он работал дома, чаще всего по ночам. Он снова и снова смотрел фильм, пока ему не начинали сниться эпизоды из него, пока он мысленно не оказывался в нем и пока в его голове не начинала звучать музыка к этому фильму. Когда становилось темно и тихо, когда дым марихуаны уносил его из этих мест, в его мозгу гремели оркестры. Одурманенный, он записывал ноты, пока слышал музыку. А слышал он ее ночами напролет.

Он написал музыку к фильму, и у него получилось произведение, превратившее незатейливые картинки Тобиаса в фейерверк чувств. Его музыка настолько глубоко проникала в подсознание зрителей, что большинство из тех, кто смотрел фильм, даже этого не замечали. Он, лишь он один, был волшебником, поднявшим на Олимп какого-то Тобиаса, который не был достоин того, чтобы попасть туда.

Два месяца он жил только образами и музыкой. Он похудел на несколько килограммов, заработал общее переутомление и нервное истощение и не жил, а существовал в квартире, которую ничем, кроме как мусорной свалкой, назвать было нельзя. Монтажист Сибилла, которая считала его очень привлекательным, однажды без предупреждения заглянула к нему в гости, но увидев, как он живет, сбежала уже через пятнадцать минут.

Для Тима поездка в Сиену была своего рода игрой на своем поле. Этот город был второй родиной Тима. У него была там небольшая квартира, и он жил в Германии только тогда, когда по работе этого просто невозможно было избежать. Поскольку Тим знал, как неуютно Амадеусу в гостинице, он пригласил его на пару дней к себе. В гостиницах с их комнатами для некурящих, с маленьким мини-баром, где можно найти только воду и фруктовые соки, такой музыкант, как он, сошел бы с ума. К чему ему завтрак, если он просыпался тогда, когда столы были давно убраны? А горничные, бесцеремонно входившие в номер в девять утра, доводили его до белого каления.

В итоге великодушное предложение Тима стало решающим аргументом, и он согласился принять участие в поездке в Сиену.

Автобус остановился перед гостиницей «Nuove Donzelle», где размещалась съемочная группа. Отсюда пешком было максимум шесть минут до улицы Виа делле Терме, где жил Тим. Дом переживал не лучшие времена: грязная штукатурка бежевого цвета осыпалась с фасада, почти все темно-коричневые, мрачно выглядевшие ставни на окнах были закрыты. Небольшие выступы с железными коваными ограждениями заменяли балконы, которые и без того были редким явлением в Сиене.

– Benvenutto [89] в Сиену!

Тим улыбнулся и открыл тяжелую деревянную дверь, которую можно было скорее назвать воротами. По виду она представляла собой большую ценность, чем все каменное строение.

Каменные ступени были стерты тысячами ног, когда-то ходивших по этой лестнице. Эта мысль показалась Амадеусу очень трогательной, и он почувствовал внезапную симпатию к старому дому.

Тим открыл дверь своей квартиры на втором этаже, и их встретил застоявшийся, тяжелый, влажный воздух со сладковатым запахом.

– Наверное, ловушки для крыс полны, – сказал Тим, – воняет дохлятиной. Проклятие, Амадеус, да что с тобой? – спросил он тут же, потому что его гость покачнулся и едва удержался на ногах.

Но крысоловки, дохлые крысы и вонь были ему до лампочки.

– Мне надо сесть, – прошептал он, – мне плохо, Тим. Пожалуйста!

Перепуганный Тим поспешно проводил его в комнату, которая, похоже, служила гостиной, и распахнул окно. Дневной свет и уличный шум заполнили помещение, которое было больше, чем можно было подумать, находясь снаружи. Амадеус тяжело опустился в кресло. Единственное, на что он сразу же обратил внимание, был рояль, стоявший перед большим окном. Черт возьми, рояль в этой запущенной квартире! Он не был уверен, существует ли рояль на самом деле или у него уже начались галлюцинации.

Тим вышел из кухни с бутылкой вина и с бутербродом, который не съел в самолете и прихватил с собой.

– Больше у меня ничего нет, – сказал он, – нужно будет выйти кое-что купить. Можно не волноваться, магазины открыты до семи-восьми вечера. А потом я приготовлю что-нибудь вкусное. – Он открыл вино, взял с полки два бокала и подул в них, прогоняя пыль. – Я долго не был здесь. Это всегда такое дерьмо… В принципе, надо бы основательно вычистить всю квартиру.

Первый бокал вина Амадеус влил в себя одним махом, глубоко вздохнул и быстрыми, но уверенными движениями скрутил сигарету с марихуаной. Глубоко затянулся, закрыл глаза и запрокинул голову. Когда он после нескольких затяжек снова открыл глаза и посмотрел на Тима, глаза у него были стеклянно-прозрачные, а зрачки расширены. Но он улыбался. – Как ты себя чувствуешь? – спросил Тим. – Что-то ты так сильно взялся…

Но он только отмахнулся, растер последние крошки табака между пальцами и принялся за бутерброд. На его лицо вернулись краски жизни.

Тим поставил бутылку вина и бокал на рояль, туда же отправились ваза с чипсами и графин с водопроводной водой. Амадеус содрогнулся. Это был смертный грех. Ему захотелось схватить свои вещи и исчезнуть, но для этого не хватало сил. Тим был невеждой в вопросах музыки. Похоже, он даже не знал, каким сокровищем обладает и какая ценная вещь стоит в этой обшарпанной квартире.

Он вспомнил об одном случае в гостинице «Риц-Карлтон» в Берлине, где много лет назад каждое воскресенье вечером играл в ресторане на рояле. Тогда какой-то японец заказал двести пятьдесят граммов икры за тысячу восемьсот марок, съел совсем каплю, высморкался в салфетку, сунул ее в икру и сказал, чтобы официант убирал со стола.

А теперь еще и Тим.

– Ты что, используешь рояль в качестве стола?

– Чаще всего. Когда смотрю здесь телевизор и одновременно ем, – признался Тим.

– Это отвратительно до блевотины! – Амадеус почувствовал, как в нем зарождается гнев. – Такой рояль – просто фантастика. Самое лучшее, что может быть! Как можно на нем есть?

– На нем можно делать кое-что еще, – засмеялся Тим. – Ладно, не выпендривайся и не строй из себя черт знает что. Что купить? Чего ты хочешь? Впереди целый вечер…

Он успокоился. Тим просто в этом ничего не соображал. Все равно, как если бы кто-то выставил дорогой кабриолет на несколько лет на улицу, под дождь и снег.

Перспектива получить горячий ужин настроила его на мирный лад.

– Pasta, – сказал он и заставил себя улыбнуться. – Это было бы прекрасно.

– О'кей! – Тим вскочил. – Через десять минут я вернусь.

Как только дверь квартиры захлопнулась, Амадеус встал, поднял крышку рояля и взял несколько аккордов. Инструмент был просто великолепный, но расстроенный. Придется пригласить настройщика. Это оправдает себя в любом случае, пусть даже и на пару дней.

Немного позже они вместе ужинали в кухне. Тим приготовил макароны со сливочным соусом и шампиньонами. К ним они выпили три бутылки вина, а затем еще и граппы.

– Ты играешь на рояле? – спросил он.

Тим отрицательно покачал головой.

– Кроме «Маленького Ганса» одним пальцем, ничего не могу.

– А как получилось, что такой великолепный рояль оказался здесь?

– Восемь лет назад я делал декорации для итальянского фильма. «Sonata per mamma» [90], так он назывался. Там речь шла об одной продавщице, страдающей депрессией. Она работает в Неаполе в супермаркете, пребывает в полном отчаянии и однажды в таком состоянии убивает мужа. После убийства она бежит к своей дочери певице во Флоренцию. Дочка объявляет об отмене всех концертов и переселяется вместе с матерью в крестьянский дом на берегу моря в Апулии. Все, что она берет с собой, – это чемодан и рояль.

– А потом?

– А потом обе женщины живут одной только музыкой. Дочь играет для матери, музыка становится для нее наркотиком. Они отрываются от реальности, строят забор вокруг своего поместья и убивают каждого, кто заходит к ним. Они питаются трупами, которые таким образом никогда не могут быть найдены.

– О боже мой! И итальянцы такое снимают?

– Да, фильм имел огромный успех.

– И как же он заканчивается?

– Они вместе кончают жизнь самоубийством. Последняя соната, которую дочь написала для матери, уносит их души с собой.

– Похоже на китч. – Он громко рыгнул.

– Зато прекрасно. Это был бы фильм как раз для тебя. С твоей музыкой ты бы развернулся вовсю!

– Я и так добился успеха нашим теперешним фильмом.

– Я знаю.

Несколько минут они молчали. Амадеус снова вспомнил вопрос, который хотел задать.

– А рояль?

– После фильма я выкупил рояль у фирмы-производителя за одно яблоко и одно яйцо.

– Даже если он тебе не нужен ни для чего другого, кроме как подставки для ужина…

– Приблизительно так. – Тим ухмыльнулся. – Такой рояль распространяет вокруг себя определенную атмосферу. Даже если на нем не играют. А время от времени сюда, может быть, забредет кто-то вроде тебя и извлечет из него несколько звуков.

В два часа ночи граппа закончилась. Тим вытащил из сундука, стоявшего в коридоре, подушку и одеяло и положил их на диван. Он наводил порядок в кухне, когда услышал, как Амадеуса в ванной стошнило.

Тим постучал в дверь:

– Амадеус, что с тобой? Я могу чем-то помочь?

– Нет-нет, уже все в порядке, – ответил он, и для Тима это прозвучало вполне нормально.

Через три минуты он появился в кухне и выпил стакан воды.

– Что, так плохо?

– Нет, уже все в порядке, не беспокойся.

– Похоже, мы многовато выпили.

Он улыбнулся.

– Я часто блюю. Это совершенно нормально. Тогда я лучше сплю. Спокойной ночи, Тим. И спасибо за все.

– Когда ты хочешь завтра встать?

– Вообще не хочу, – сказал он и пошел в гостиную, где через несколько секунд крепко уснул.

Когда он на следующий день проснулся, было без двадцати минут три. В квартире было тихо, на рояле лежала записка:

«Чао, Амадеус, я на фестивале, посмотрю пару фильмов. Возьми ключ с собой, у меня есть свой.

Тим».

Он тихонько выругался и пошел под душ. Ванная была оборудована очень по-спартански, здесь действительно было только самое необходимое: ванна для душа, сам душ без занавески или перегородки, унитаз, раковина умывальника и над ней зеркало с полочкой, на которой стоял стакан Тима и пластиковая бутылочка с кремом «Nivea» для бритья. Вода, однако, была достаточно теплой. Он долго и тщательно мылся под душем, раздумывая, чем заняться. И абсолютно ничего ему в голову не пришло. На улице слегка моросило, поэтому прогулка по городу не представлялась чем-то привлекательным. Может быть, вечером на фестивале удастся посмотреть какой-нибудь более-менее терпимый фильм. Сегодня четверг, в воскресенье должно состояться вручение призов. Стоя под душем, он напился теплой воды из-под крана и решил, что этого достаточно для завтрака. Может, по дороге он еще выпьет где-нибудь чашку эспрессо.

В шесть вечера начинался фильм-дебют двадцатилетнего сицилийца «Purezza pazza», что означало, ни много ни мало, «Буйная невинность». Фильм рассказывал о роковой страсти четырнадцатилетней девочки к своему восемнадцатилетнему брату. Фильмы такого рода ни в малейшей степени его не интересовали, но он решил, что пойдет туда вдохнуть фестивального воздуха. В любом случае это лучше, чем сидеть в квартире и снова напиться или накуриться.

В словаре он нашел, что настройщик роялей называется «accordatore di pianoforti». Он обыскал всю квартиру в поисках телефонной книги, но так ее и не увидел. Похоже, у Тима нет даже обычного телефонного справочника Сиены. Как он мог проводить в этой квартире несколько месяцев в году, Амадеус не мог себе представить.

Когда он вышел из дома, дождь уже прекратился и на улице появилось много народу, потому что в это время жители Сиены делали послеобеденные покупки. Прямо напротив дома Тима находился магазин «Pizza e vai» [91], где четверть пиццы стоила два евро. От запаха расплавленного сыра, тушеного сладкого перца, жареной салями и острого томатного соуса у Амадеуса разыгрался аппетит. Он купил порцию пиццы и медленно пошел в направлении Пьяцца дель Кампо.

58

Эльза почти всю субботу провела в университетской библиотеке. Она просто не знала, куда себя деть. Уже несколько дней небо над Тосканой было темным, дождливым и затянутым тучами, а воздух – тяжелым и влажным. Влага проникала под пуловер и куртку, белье не высыхало – ни на открытом воздухе, ни в квартире. Анна, снимавшая квартиру вместе с Эльзой, уехала со своим другом в Кьянти на сбор оливок и собиралась вернуться не раньше конца ноября.

Уже два дня Эльза чувствовала себя словно в тумане. Ей ничего не хотелось, для нее не было ничего, что не казалось бы бессмысленным. Она совершенно точно знала, что находится на грани депрессии, и отчаянно пыталась хоть чем-то отвлечься. Она внушала себе, что причина ее плохого настроения – погода, а не Антонио. Она гуляла по улицам, звонила подругам, даже тем, с которыми не встречалась уже несколько лет, и просиживала целыми днями в библиотеке. Однако ничего из прочитанного не доходило по-настоящему до ее сознания, ее разум будто отключился. Не помогло даже то, что она забросила учебники и переключилась на беллетристику. Ничего ее не интересовало. Абсолютно ничего.

Она всерьез подумывала о том, чтобы на выходные поехать в Монтефиеру, но ей не хотелось встречаться ни с матерью, ни с отцом. Она не могла себе представить, что придется смотреть матери в глаза, быть любезной и внимательной, обмениваться с пей ничего не значащими словами и даже обсуждать какие-то дела. Наверное, это все уже стало невозможным.

Но ей было жалко Эди. Эди, который постоянно ждал ее. Изо дня в день. Каждую ночь, каждый час. Эди, который прижимал Тигра к своему животу, носил ведра с водой, говорил «tutti palettti» и глотал дождевых червей, лишь бы она наконец приехала. Но она не приезжала.

Эльза захлопнула книгу так громко, что читатели в зале вздрогнули, и отнесла ее к стойке, где студентам выдавали читательские билеты. Больше не было смысла сидеть, надо уходить. Здесь было слишком тихо, а свет был слишком резким, слишком белым.

От университета она без всякой цели пошла в направлении центра. Она смотрела на витрины, не воспринимая того, что видела. Выпила эспрессо, купила помидоры и базилик. Ей вдруг захотелось салата из помидоров. Если бы она сейчас не была одна, то обрадовалась бы этому. Но она была одна. Чертовски одна, как еще никогда в жизни.

Естественно, она прошлась по его улице. По-другому она просто не могла. Но в окнах Антонио света не было. Значит, он тоже где-то ходит. Как и она. Где-то в Сиене. Но, конечно, не один.

Эльза подумала, не пойти ли в кино, но тут же отбросила эту мысль. У нее не было ощущения, что сегодня вечером она сможет вникать в судьбы и проблемы других людей.

В маленькой траттории она за шесть евро съела spaghetti aglio, olio е peperoncino [92], a потом заказала еще и bruschetta [93] за три евро, потому что не насытилась микроскопическим блюдом из макарон.

Ей больше не хотелось в одиночестве есть салат из помидоров в своей квартире. Официант, который принес брускетту, посмотрел на нее так, словно она была участницей конкурса обжор, но ничего не сказал. Эльза была бесконечно благодарна ему за это. Она была на грани того, чтобы вцепиться кому-нибудь в горло.

Через полтора часа, выпив полбутылки вина, Эльза покинула тратторию. В голове у нее шумело. Она достала из сумки мобильный телефон и позвонила домой.

– Она там? – спросила Эльза, даже не поздоровавшись.

– Да, – ответил Романо. – Она в выходные хочет остаться дома.

– О'кей, – разочарованно пробормотала Эльза, – о'кей, о'кей, о'кей… Va bene. Я позвоню на следующей неделе. Передай Эди привет от меня и береги себя.

Она не стала ждать, что ответит Романо, и отключилась.

Она чуть-чуть не поехала в Монтефиеру, но действительно только «чуть-чуть».

Она не следила за временем и даже не понимала, сколько прошло – час или два. Она не замечала, что ходит по кругу, хотя дважды очутилась перед одним и тем же ювелирным магазином, в витрине которого лежала цепочка, не выходившая у нее из головы. Неописуемо красивая и неописуемо дорогая. Нечего даже и мечтать о ней…

Эльза устала. Она спотыкалась в узких переулках, поднималась и спускалась по лестницам, брела мимо маленьких магазинчиков, которые закрывались один за другим. Железные решетки с грохотом опускались перед дверями и закреплялись на каменных тротуарах, закрывались ставни, выключался свет. Народу на улицах становилось все меньше, прохожие спешили домой или в рестораны, чтобы поужинать.

Может быть, из-за того, что в городе стало тише, Эльза вдруг услышала фортепианную музыку, которая заполняла тихие переулки, как прилив заливает вымытый прибоем пляж. Она шла навстречу звукам и все отчетливее слышала, как кто-то виртуозно играет на рояле. Да так, что музыка, казалось, захватывает и заполняет весь город.

За ближайшим углом она увидела освещенное окно. За тонкой гардиной у рояля неистовствовал какой-то человек. Его волосы танцевали вокруг лица, когда он запрокидывал голову, его руки летали над клавишами, его обнаженный торс вздрагивал, а музыка напоминала взрыв, огненный шар в черном ночном небе, тысячами искр опадающий на землю.

Эльза еще никогда в жизни не слышала ничего подобного. Она неподвижно стояла на Виа делле Терме и слушала. Долго. И удивлялась, что осталась на улице одна. Она зачарованно наблюдала за этим сумасшедшим, который время от времени вскакивал с места, не столько ходил, как бегал по комнате, жадно пил из бутылки и снова играл. Еще бешенее, еще энергичнее, еще гениальнее, чем прежде.

59

Амадеус был пьян и обкурен, но не настолько, чтобы руки, мысли и чувства отказывались ему служить. Этой ночью он творил мелодию! Очень смутно, краем сознания он понимал, что в запущенной квартире в Сиене проигрывал свою жизнь, в то время как призы кинофестиваля присуждались без его участия и, может быть, кто-то другой стоял вместо него на сцене, чтобы получить колокольню. Но ему было абсолютно все равно. Уже завтра никто не вспомнит о лауреатах фестиваля. А эта музыка была подарком сегодняшнего вечера, и она будет звучать у него в голове, пока он не запишет ее на бумаге.

Артистический псевдоним «Амадеус» был его программой, его чувством и страстью, тем, что составляло его жизнь. Несколько лет назад он закрылся в своей квартире и целую неделю беспрерывно играл только произведения Моцарта. Один из друзей нашел его в полном смятении чувств и тут же вызвал «скорую помощь». В больнице его выходили. С того дня он стал называть себя Амадеусом, и вскоре не осталось никого, кто еще помнил его настоящее, гражданское имя.

В его голове разыгрывались сюжеты, которые он расцвечивал своей музыкой, таинственные образы появлялись, оживали и снова исчезали в тумане. И часто это были образы женщин, которые играли важную роль в его жизни сейчас или когда-то в прошлом.

Например, его импрессарио Гунда. Она была ядреной сорокапятилетней женщиной, питавшей пристрастие к ярко-красной губной помаде и старомодным золотым украшениям. Она утверждала, что делает свою работу чисто из любви к людям, и ей основательно действовало на нервы, когда он начинал привередничать по поводу фильма, для которого писал музыку. Дважды в месяц она высказывала угрозы бросить все, потому что ей в этой «идиотской работе», как Гунда любила говорить, больше нечего было делать.

Конкретно, однако, эта «любовь к людям» выражалась в том, что Амадеус был вынужден регулярно ложиться с ней в постель, что он делал иногда с удовольствием, иногда с отвращением – в зависимости от того, сколько промилле алкоголя было у него в тот момент в крови.

– Собирай своих Матце, Джонни и Вумме и играй на балах для пожарных, – говорила она в такие дни. – Мне все это уже осточертело, я не хочу больше выслушивать постоянное нытье и жалобы. Я открою агентство для артистов. У них даже близко нет таких заскоков, как у музыкантов.

В такие моменты он вставал, подходил сзади и начинал массировать ее плечи. Это стало почти ритуалом. Гунда больше ничего не говорила, только становилась все мягче, начинала глубоко дышать и закрывала глаза. Когда она поворачивалась и запрокидывала голову назад, он целовал ее.

– Ты мой самый любимый из всех, дурачок! – шептала она и не глядя сбрасывала туфли. Потом выдергивала шнур телефона и раздевалась.

Гунда была женщиной, которая нуждалась в быстром сексе, как другим людям бывает необходим аспирин по утрам или грелка на ночь. Лишь когда она кого-то соблазняла, захватывала врасплох или принуждала к сексу, она чувствовала себя сильной и уверенной.

Как чудесно было знать, что Гунда очень далеко и не может внезапно появиться в двери, расстегивая блузку.

Его пальцы пробежали по клавишам, музыка стала сердитой и отчаянной. Он не играл, он выбивал аккорды, как на барабане. Потом вскочил, подбежал к окну и отдернул гардину, забыв, что полностью обнажен.

Он стоял между распахнутыми створками окна, напоминая изображение мужского тела в учебнике правильных пропорций Леонардо да Винчи.

И тут он увидел ее. Она спокойно смотрела на него. Их взгляды встретились.

Внезапно его охватило чувство стыда, и он поспешно задернул гардину.

Теперь его мелодии стали спокойными, тихими и сентиментальными. Слезы выступили у него на глазах. Ему срочно надо было что-то выпить. Он взял бутылку и наконец решился бросить взгляд из окна. Она все еще стояла и смотрела на него.

А потом все произошло очень быстро. Он запрыгнул в джинсы, натянул через голову футболку и распахнул окно. Она улыбнулась.

– Cosa vuole? [94] – спросил он.

– Fantastiko! Suona benissimo il pianoforte! [95] – поспешно ответила она, но он все понял.

– Заходи, – сказал он, – заходи, если хочешь. У меня есть открытая бутылка вина.

На итальянском он не мог ей ответить, поэтому перешел на немецкий. Там видно будет, поняла его эта прекрасная итальянка или нет.

Но раздумывала она недолго.

Она вошла в его квартиру так же, как входила в квартиру Антонио.

60

Эльза словно загипнотизированная сидела на старом изношенном диване, смотрела на него и слушала. Ее сердце билось как бешеное, и его удары отдавались внизу живота. Он был старше ее. Намного старше. Он был прекрасен, он был пьян, и он был сумасшедшим. Больше она ничего о нем не знала. Тот, кто приглашает в свою квартиру совершенно незнакомую женщину с улицы, а потом еще и играет ей на рояле, должен быть просто ненормальным. И такой же была она. Потому что женщина, которая идет в квартиру к совершенно незнакомому мужчине, даже не обменявшись с ним парой фраз, не просто сумасшедшая, а та, которой или жить надоело, или она влюблена.

На столе лежала пара фотографий. Фотографий, где у него полосы были немного короче, чем сейчас, а внизу стояло его имя – Амадеус.

Когда он сделал короткий перерыв, чтобы выпить вина, она спросила, правда ли, что его зовут Амадеусом. Он лишь кивнул. И она представилась ему так же, как назвалась когда-то Антонио: «Элизабетта».

– Откуда ты так хорошо знаешь немецкий? – спросил он.

– Это потому что у меня мать немка. – Больше она ничего по этому поводу не сказала, а он удовлетворился таким ответом.

Вино ударило Эльзе в голову, ей захотелось спать. Диван был мягким, а музыка настраивала на мечтательный лад. Около полуночи она вытянулась на диване и заснула.

Тим пришел в три часа ночи. Фильм «Дорога на пляж» получил серебряную колокольню, и Тобиас, режиссер, похоже, больше разозлился из-за второго места, чем обрадовался ему. С вечеринки после вручения наград он быстро исчез.

Тим очень жалел, что Амадеус не пришел и лично не получил награду за свою музыку, но, похоже, больше никто не заметил его отсутствия. А чуть позже и Тим о нем забыл. Он флиртовал с артисткой, исполнявшей в фильме главную роль, до тех пор, пока ту внезапно не забрал с вечеринки ее сверхзанятой муж в безвкусном костюме в редкую полоску. Тим почувствовал себя настолько разочарованным и несчастным, что не пропускал ни один бокал, который ставили перед ним официанты, разносившие напитки на маленьких серебряных подносах. В итоге у него начались трудности с отправкой на такси, потому что он даже не мог более-менее вразумительно назвать свой адрес.

Когда он с трудом поднимался по лестнице, ему в голову пришла мысль, что с Амадеусом могло что-то случиться и потому он не пришел на вручение наград. Поэтому Тим, прежде чем пойти спать, заглянул в гостиную. На диване спала очень молодая женщина, а Амадеус лежал на полу и тихонько похрапывал. Это объясняло все.

Тим, не раздеваясь, как был, улегся в кровать и немедленно уснул. На следующее утро он забыл о женщине на диване, потому что на завтраке, который состоялся около часу дня, ее уже не было.

Эльза проснулась в половине восьмого. На улице только начинало светать. Ее тронуло то, что Амадеус спал на полу возле ее дивана. Поскольку у нее не было с собой даже листа бумаги, она написала свой номер телефона на бумажном носовом платке и выскользнула из квартиры.

В три часа дня он позвонил.

– Где ты? – спросил он.

– У себя.

– Я могу приехать?

– Да, конечно.

Она назвала свой адрес и с бьющимся сердцем стала ждать.

Но он не приходил.

Она ждала до девяти часов. Через двадцать минут она вышла из дома.

В его квартире горел свет, но гардины были закрыты. На Виа делле Терме было тихо, только время от времени мимо с треском проезжал мопед «Веспа», но музыки больше не было слышно. Он не играл. Может быть, спал или был не один.

Она не решилась позвонить в дверь, просто стояла перед домом, носком туфли писала его имя на тротуаре, на брусчатке и не знала, что делать.

Тим оставил его в покое.

Он выпил две бутылки вина и все послеобеденное время записывал музыку, которая все еще звучала в его голове. В восемь часов вечера он уснул, уронив голову на клавиши.

Через два часа он начал постепенно приходить в себя и потихоньку вспоминать, где находится. Под потолком горела люстра, и это моментально вернуло его к действительности. Он посмотрел на часы. Десять минут одиннадцатого. Проклятье! Он пошел в кухню и открыл холодильник. Там не оказалось ничего, за исключением открытой банки томатного соуса, пары высохших стручков перца, маргарина и нераскрытой упаковки пармезана. И только сейчас он вспомнил, что целый день ничего не ел, лишь выпил две бутылки вина. Он почувствовал изжогу и выпил немного воды прямо из-под крана. У воды был металлический горький привкус от старых труб, и он ее выплюнул.

Квартира была пуста. Тим даже не оставил ему записки. Наверное, он расстроился из-за своего квартиранта, который или был пьян, или спал, или играл на рояле.

Элизабетта… Ему захотелось снова ее увидеть. Когда он натягивал свитер, взгляд его упал на телефон, стоявший на полу. Воспоминание пронзило его, как укол в грудь. Прошло уже несколько часов с тех пор, как он сказал, что придет. Проклятье! После нескольких долгих минут поисков он нашел измятый бумажный носовой платок с ее телефонным номером. Он звонил больше двадцати раз. Ее не было дома.

Но когда-то она все равно придет. Ему нужно было только поехать к ней, сесть перед дверью и ждать.

Он вышел из дома и увидел ее. Она не улыбалась, скорее выглядела смущенной, словно ее поймали на месте преступления. Похоже, она опасалась, что он почувствует себя в осаде и что она будет мешать ему. Конечно, она не заинтересовала его, иначе бы он пришел.

Он подошел, минуту молча стоял рядом и в конце концов обнял ее.

– Мой холодильник пуст, – сказал он. – Пойдем к тебе?

Она стояла возле кухонного стола, резала лук, чеснок, помидоры, оливки, перец и казалась ему еще прекраснее, чем накануне. Потом она наполнила небольшие сковородки брынзой, добавила туда свежего зеленого перца, нарезанные овощи, приправу и засунула все это в печь.

Он сидел за маленьким столом у окна, за которым места было только для двоих, и наблюдал за ней. Она поставила на стол белый хлеб, графин с минеральной водой и бутылку вина.

– Ты вчера сказала, что твоя мать немка, а отец итальянец? Эльза только кивнула.

– Где живут твои родители? Здесь? В Сиене?

Она посмотрела на него и на минуту задумалась, прежде чем ответить.

– Нет. Мой отец живет приблизительно в тридцати километрах отсюда, в маленьком городке, в Монтефиере, а мать умерла.

– О… – только и сказал он.

– Это было недавно, она умерла всего лишь пять месяцев назад.

– Она была больна? – осторожно спросил он.

– Да, она сошла с ума. Она была душевнобольной. Она сама себя довела до смерти. Мы все подозревали, что так и будет.

– А что случилось? Я имею в виду, что произошло?

– Она утонула в море. Заплыла слишком далеко, и водоворот затянул ее в глубину. Ее тело так и не нашли.

– Может быть, она еще жива?

– Нет.

Эльза улыбнулась, что показалось ему странным.

– Люди с берега видели, как она ушла под воду. Она не всплыла снова.

Эльза вытащила сковородки из печки и открыла бутылку вина.

– Buon appetito.

Запеченный овечий сыр был великолепен, и он чувствовал, как с каждым глотком ему становится все лучше и лучше.

– Извини, что я не пришел раньше. Но у меня в голове была музыка, и я должен был записать ее. Я просто забыл перезвонить тебе.

– Я так и подумала.

Она улыбалась, и он успокоился.

Во время ужина он рассказывал ей о своей работе. О нерешительных режиссерах, которые всегда хотят чего-то другого, но не знают, чего именно. О композициях, над которыми он работал неделями, для того чтобы за ночь перед записью с концертом полностью переписать все заново. О картинах, которые не вызывали ни единого звука у него в голове. И о картинах, которые рождали у него в голове целые симфонии.

О Гунде, чьи желания он выполнял и благодаря которой получал большинство заказов, он не сказал ничего. Как и о том, что пьет и употребляет наркотики, без которых его чувства мертвы, поскольку тогда все его мысли направлены только на следующую бутылку высокоградусного алкоголя, на следующий пакетик с гашишем или на следующую щепотку кокаина.

Эльза буквально читала по его губам и молилась, чтобы он больше не покинул ее квартиру. Когда он просил ее рассказать о себе, она говорила в основном об Эди, потому что не хотела говорить о родителях, и прежде всего – о матери. Она не хотела вспоминать о ней.

Она рассказала о несчастном случае с Эди, о котором все так часто говорили, что Эльза уже не знала, что запомнила по рассказам, а что было ее воспоминаниями. И вкратце упомянула его внезапную болезнь в тысяча девятьсот девяносто третьем году, когда Эди было пять лет, а Эльзе – девять. Случившееся до сих пор стояло у нее перед глазами во всех подробностях.

У Эди были густые, темные, слегка вьющиеся волосы, которые Тереза старательно и с удовольствием расчесывала. Но еще больше она любила мыть их и сушить феном. Однажды утром она, причесывая Эди, обнаружила у него на затылке проплешину величиной со столовую ложку. Она испугалась и позвала Сару. Голое место буквально светилось между темными волосами. Сара с ужасом отвернулась и приказала Эди постоянно носить кепку или шапочку. Все равно что, главное – чтобы это позорное пятно было чем-то прикрыто. Она избегала прикасаться к посуде, из которой он ел, дезинфицировала туалет сразу же, как только он им попользовался, и уворачивалась, если Эди подбегал к ней, чтобы обнять.

– Что ты из себя строишь! – злилась Тереза. – Это, наверное, от кроликов. Или от линяющей птицы. В этом нет ничего особенного. Через три месяца лысое место зарастет, и все. В любом случае Эди тут не при чем, и не надо обращаться с ним так, словно у него чума.

Но Тереза ошибалась. Лысое место не зарастало, а наоборот заметно увеличивалось. К тому же появились новые проплешины. Сара в буквальном смысле слова впала в истерику. Она боялась заразиться и каждое утро считала выпавшие волосы на своей щетке.

Дерматолог, к которому они повезли Эди, не знал, чем им помочь.

– В подобном случае, – сказал он, – можно лишь надеяться, но не обещать выздоровление.

Тем не менее он выписал какие-то капли, которые трижды в день надо было втирать в проплешины. Капли воняли тухлым яйцом, окрашивали кожу на голове Эди в серо-зеленый цвет и не помогали. Через четыре месяца Эди стал полностью лысым: у него выпали брови и ресницы, и даже исчез легкий пушок на руках и ногах.

Специалист в Сиене был уже пятым врачом, к которому обратились Романо и Сара. Он сказал, что болезнь называется alopecia universalis. Это означало, что Эди с большой долей вероятности имел сильную аллергию на шерсть кроликов и буквально разрушил свою иммунную систему, которая была дезориентирована и боролась против любой растительности на теле. Ошибочная защитная реакция, жертвой которой стали волосы.

– Мы зарежем кролика, – сразу же заявила Сара, – немедленно!

– Это вряд ли поможет, – сказал врач. – С кроликом или без кролика, но иммунная система будет бороться дальше. С помощью кортизона можно чуть-чуть замедлить реакцию или даже остановить ее, но будут ли волосы Эди снова расти – этого не знает никто. Если не повезет, он может остаться безволосым на всю жизнь.

«А ему не повезет, – удрученно подумал Романо. – Он родился неудачником. Если что-то может случиться с ребенком, то это случается с ним».

Романо был прав. Два года они тешили себя надеждой. Сара после купания исследовала каждый сантиметр его тела, не вырос ли где-нибудь волосок, пусть даже на родинке. Но ничего не происходило. Эди из-за кортизона только распухал и становился похожим на сосиску без оболочки.

– Как жаль… – сказал он. – Сначала Эди, потом мать… Бедная ты, бедная! При этом ты нормально держишься.

– Я очень много занимаюсь Эди. Это мне помогает.

Она посмотрела через окно на улицу, в ночь. В большинстве домов света уже не было. Машины лишь изредка проезжали по тихой улице. Она тосковала по нему, но молчала.

Он нерешительно сказал:

– Ну, тогда… Спасибо за ужин, он был классным. Я пойду.

– Пожалуйста, не надо, – неожиданно для себя сказала Эльза и так посмотрела на него своими темными глазами, что ему стало жарко.

– Пожалуйста, останься, – повторила она.

Ее тон был однозначным. Это было то же самое, что сказать: «Раздень меня».

И он понял.

61

Он остался не только в эту ночь, но и каждую ночь в следующие две недели. Он отказался от обратного билета в Германию. Когда Эльза была в университете, он уходил на квартиру Тима, играл на рояле, сочинял музыку и пил, пока не достигал того уровня опьянения, который позволял ему сдерживаться во время ужина.

Эльза хотя и слышала перегар, когда встречалась с ним вечером, но ничего плохого не думала. В Италии вполне обычное дело, если человек в обед выпивает бокал вина. То, что он пил не менее трех бутылок в день, она не замечала.

Запас наркотиков заканчивался, и он знал, что так или иначе, но придется возвращаться домой. Ни в Сиене, ни во Флоренции или Ареццо он не знал ни одного адреса, где мог бы купить марихуану или кокаин.

Эльза любила его. Она любила его всей своей израненной душой, которая с каждым днем понемногу заживала. Она наслаждалась его ласками и впервые не чувствовала себя одинокой. Анна позвонила и сказала, что приедет только после Рождества, так что в квартире они были вдвоем, как в раю.

Через неделю она сказала Романо, что влюбилась.

– Он музыкант, артист. Он работает в кино. Правда, он старше меня, но это ничего, папа. Он просто необыкновенный!

Больше она ничего не рассказала, а предложение приехать вместе в Монтефиеру отклонила.

Через десять дней ему позвонила Гунда.

– Черт возьми, где ты? – заорала она. – Я думала, ты поехал только на фестиваль в Сиену, а ты сидишь там уже целую вечность!

– Ну и что? Тебя же это не волнует.

– Нет, волнует, дорогой! У меня два заказа на фильмы, к которым ты мог бы написать музыку. Но эти люди хотят поговорить с тобой, так что тебе придется тащить свою задницу сюда.

– Фильмы готовы?

– В черновом варианте – да.

– Тогда вышли мне кассету.

– Ты что, совсем сдурел? – Голос Гунды стал таким визгливым, что у него даже заболели уши и пришлось держать телефон сантиметрах в тридцати от головы. – Сколько ты еще собираешься торчать в этом проклятом городе, а? Ты чем там, черт побери, занимаешься? Ты не звонишь, не работаешь… Небось лежишь целыми днями в постели и бухаешь!

Он подумал: «А нужно ли все это выслушивать?» Он представил ее щедро намазанные ярко-красной помадой губы и выпачканные ею же зубы, и ему стало противно. Он вспомнил родинку в ложбинке груди, которая всегда вызывала у него отвращение, ее стоящие торчком, выкрашенные в оранжевый цвет волосы, с которых, когда она ела, на стол обильно сыпалась перхоть. Вспомнил варикозные вены на ногах, от которых испуганно отдергивал руку, если нечаянно их касался. Перед его мысленным взором возникли ее выкрашенные ярким лаком ногти, изогнутые, как у привидения. В его ушах звучало ее хихиканье, когда она пыталась своими длинными когтями расстегнуть его брюки, чтобы чуть позже, громко дыша в подтверждение вожделения, в которое он не верил, расцарапать ему спину.

Все это вызывало у него отвращение. Конечно, он нуждался в новом заказе, ему надо было как можно быстрее делать новый фильм, потому что наркотики стоили немалых денег. Но только не этой ценой!

Может быть, мысль о нежной Элизабетте, которая, казалось, таяла при его прикосновении, была причиной того, что он рявкнул в телефон: «Поцелуй меня в задницу» – и бросил трубку.

Это могло означать конец его карьеры как автора музыки к кинофильмам. Это понятно. Гунда была злопамятной интриганкой. Она, конечно, не оставит от него живого места. Она везде объявит, что он больше не хочет работать в качестве композитора для кино, а значит, ему придется обивать пороги режиссеров, чтобы как-то нейтрализовать сплетни Гунды.

Пять минут спустя она снова позвонила.

– Ты что, обкурился?

– Не ори на меня!

– Амадеус, а теперь давай поговорим спокойно. Ты приедешь в Германию или мне вычеркнуть тебя из списка и забыть навсегда?

Было слышно, как она нервно дышит, словно мать, которая постепенно теряет терпение в разговоре с ребенком.

– Я приеду! – прорычал он. – Но не могу точно сказать когда. Черт возьми, оставь меня в покое, я приеду!

– Скоро?

– Как получится.

– Я уже могу договариваться о сроках твоих встреч?

– Пока нет.

– На следующей неделе?

«Боже, какая прилипчивая баба!» – подумал он.

– На следующей неделе или через неделю. Больше я пока не могу сказать.

– Мы увидимся?

– Может быть.

– Ты там с кем-то познакомился?

– Гунда, прошу тебя… Я же сказал, что приеду. Когда я буду на месте, то позвоню тебе. О'кей?

Гунда ничего не ответила, и он во второй раз положил трубку.

Хотя у него не было других денег, кроме как на кредитной карточке, он пригласил Эльзу на ужин. Это был маленький тихий ресторан в деревне в нескольких километрах за Асциано. Он хотел быть только с ней. Чтобы их никто не видел и чтобы у нее не было возможности встать и уйти. Ресторан был обставлен словно с рынка старья. На полках, шкафах, на любых выступах виднелись статуэтки, кораблики, машинки, чашки, чайники и фарфоровые зверюшки, а по углам громоздились древние швейные машины, коляски для кукол и чугунные печки. На столах, покрытых вышитыми вручную скатертями, стояли свечи с веночками, а на них лежали салфетки с ангелочками и меню в кожаных обложках с витиеватыми надписями.

– О! – воскликнула Эльза, когда вошла в ресторан.

Она была поражена всей этой помпезностью – плюшем, мишурой и старинными вещами.

– Наша реквизитор сказала, что этот ресторан – нечто особенное, абсолютно уникальное, и ничего похожего в Тоскане больше нет. Места на вечер распродаются заранее. Но главное, говорят, что здесь очень хорошая кухня, – сказал он, словно пытаясь оправдаться.

Эльза улыбнулась.

– Понятно, что такое говорит ваша реквизитор, потому что я действительно ничего подобного не видела.

Когда они уселись, выбрали блюда и подняли бокалы с вином, он сказал, что ему надо возвращаться. На несколько недель. Не дольше.

Эльза побледнела.

– Значит, это наш прощальный ужин? Наша трапеза палача [96]?

– Я вернусь, – пообещал он, и в этот момент точно знал, что говорил.

У него в голове было ясно, и он вспомнил об этом даже на следующее утро.

– А я думала, что мы вместе отпразднуем Рождество. – Эльза, сжимая бахрому скатерти, уставилась в стол.

– А я думал, что ты будешь праздновать вместе с братом и отцом.

Она покачала головой.

– Не хочу. Там незримо присутствует мать. Рано или поздно мы вспомним о ней, и вечер закончится общей депрессией. Мне этого не хочется.

– Извини, мне очень жаль…

– А ты где будешь праздновать?

– Вообще не буду. Рождество меня не интересует. Уже много лет. С тех пор как моя жена сбежала, забрав с собой дочь, я больше не праздную Рождество.

– Ой! – Эльза вздрогнула. – А когда это было?

– Шестнадцать лет назад.

– А почему сбежала твоя жена?

– Я не знаю. – Он сжал губы. – Она мне этого не говорила.

– А твоя дочь?

– Я никогда больше ее не видел.

Официантка принесла тосканскую закуску – блюдо с различными сортами колбас, грудинки и ветчины. Разговор прервался.

– Buon appetito, – сказал он и натянуто улыбнулся.

«Он такой нежный сегодня вечером, – подумала Эльза, – такой спокойный и задумчивый».

Хотя три дня назад на рынке антиквариата в Ареццо она увидела его совершенно с иной стороны.

Они вместе гуляли по пьяцце и переулкам старого города. Торговцы уже поставили свои будки, чтобы не прозевать рождественскую прибыль, и потребовалось несколько часов, чтобы все обойти и увидеть.

Амадеус был в своей стихии. Пока Эльза, большей частью рассеянно, рассматривала разные мелочи, старые вещи, всякий хлам и сомнительные антикварные ценности в надежде, что в глаза бросится что-то особенное, он внимательно изучал все. Каждое кольцо, каждую маленькую лупу, каждый камень, каждую книгу, каждый ржавый ключ, каждую почтовую открытку, каждую бронзовую дверную ручку, каждый древний абажур для лампы, каждую серебряную вилку и каждое блюдце он брал в руки и спрашивал цену.

Держась за руки, они медленно шли по старым переулкам, осматривая тысячи мелочей, потом выпили эспрессо в баре и пошли дальше. Под аркадой, которая вела к самой большой площади Ареццо, на одном из прилавков он обнаружил золотой браслет, который хотел купить для Эльзы. Он вертел его в руках, держал против света, перебирал отдельные звенья, торговался с продавцом и все никак не мог решиться.

– Как он тебе, нравится?

– Это просто мечта. У меня еще никогда не было браслета. За всю жизнь не было.

– Смотри, тебе лучше знать. Если он тебе действительно нравится, я его куплю.

Эльза чувствовала себя довольно неловко. С одной стороны, ей хотелось иметь этот браслет. Она хотела носить его каждый день, видеть его и чувствовать. И чтобы он напоминал ей об Амадеусе. Но ей не хотелось, чтобы он отдал ей браслет прямо сейчас, возле прилавка. Это не было сюрпризом, это не было романтично и вызывало какое-то неприятное ощущение, которое ее пугало. Эльза хотела, чтобы это был подарок, которого она не ждала, чтобы он вручил его в постели или за завтраком. И чтобы сказал при этом, как ее любит. Ей не хотелось видеть, как он оплачивает подарок, соскребая последние монеты.

– Давай уйдем, – прошептала она, но он не услышал, поскольку уже торговался с продавцом.

Эльзе стало стыдно, ей хотелось провалиться сквозь землю. Ей казалось, что она сама стала объектом торговли.

В этот момент собачонка, до сих пор мирно сидевшая под прилавком, подняла лай. Она увидела другую собаку, покрупнее, которая вместе с хозяином шла мимо прилавка, и словно взбесилась. Она подпрыгивала и лаяла как бешеная.

В этом шуме невозможно было торговаться, и продавец, выйдя из себя, дал собаке такого пинка, что она от страха перестала лаять, отлетела в сторону и осталась лежать на асфальте, распластавшись, как речная камбала.

Потребовалось не больше секунды, чтобы Амадеус потерял контроль над собой. Он уронил браслет на стол, бросился на продавца и ударил его. С такой силой, что Эльза услышала, как у того хрустнула челюсть.

Продавец, не ожидавший подобного, упал на землю.

Амадеус бил его снова и снова – в живот, в грудь, по плечам, по лицу.

– Перестань! – закричала Эльза – Ты что, с ума сошел? Амадеус, прекрати!

Но он не останавливался. Он не слышал того, что творилось вокруг, и словно в опьянении продолжал наносить удары.

– Ты что, хочешь убить его?

Эльза бросилась к нему, пытаясь оттащить от лежащего на земле продавца, у которого уже кровь лилась из носа, но с таким же успехом она могла бы попытаться оттащить в сторону слона. В ярости у Амадеуса просыпались невиданные силы.

Теперь уже вмешались прохожие. Но он успел дать продавцу пинка, прежде чем его самого швырнули на землю так, что он еле поднялся.

Это привело его в чувство. Эльза схватила его за руку.

– Идем! Быстрее идем отсюда!

Она тащила его через толпу, которая двигалась вдоль прилавков, и слышала, как итальянцы кричат им вслед «stronzo, cazzo, sporcaccione» [97].

– Ты же его чуть не убил, – сказала она, когда они прошли три улицы.

– Еще чего.

Это был его единственный комментарий.

Эта неожиданная вспышка ярости напугала Эльзу. Она словно посмотрела на него со стороны, и он вдруг показался ей чужим. Намного более чужим, чем в первый вечер, когда он как сумасшедший играл на рояле и обнаженный стоял возле окна.

Когда они вышли с рынка, он обнял ее и крепко прижал к себе.

Но в тот последний вечер, на прощальном ужине в Асциано, он был таким нежным, тихим и спокойным, что Эльзе даже не верилось, что он может быть другим.

– Я клянусь тебе, что вернусь, – прошептал он и взял ее за руку. – Я тебе клянусь!

Она кивнула ему и улыбнулась, хотя и сомневалась, что ему можно верить.

– Я живу один, у меня нет подруги, нет никого, кто бы меня ждал и кем бы я интересовался. У меня есть только ты. Почему бы мне не вернуться?

– Я буду ждать тебя.

– Мне просто нужно подзаработать. Я попытаюсь сделать один-два фильма. Как только я подпишу договор, сразу вернусь.

– Но ведь у меня ты не сможешь работать.

– Я куплю рояль. Как ты на это смотришь? А твою подругу мы выселим, и места для двоих будет достаточно.

Он перегнулся через стол и поцеловал ее в губы.

– Проклятье, Элизабетта! Я все время думаю, что со мной происходит, и мне кажется, что я действительно тебя люблю.

62

На следующее утро в восемь часов двадцать пять минут Эльза проводила его на вокзал. Он пытался не показать, как ему плохо. Бледный, с темными кругами вокруг глаз, он судорожно хватал воздух, когда нес чемодан по лестнице к третьему пути.

Эльзе тоже все утро казалось, что она задыхается. Когда в половине седьмого зазвонил будильник, ее первой мыслью было: «Значит, уже пора. Сейчас он уедет, и все закончится. Все это было только прекрасным сном».

Она под одеялом поглаживала его тело, пока он не проснулся, целовала его, зарывалась к нему в изгиб локтя, чтобы еще раз вдохнуть и почувствовать его запах, и в конце концов с тяжелым сердцем вылезла из постели и поспешно приняла душ. Она не хотела пропустить ни одной минуты из тех, что еще у них оставались.

Когда она, одевшись, зашла в кухню, он как раз накрывал на стол и варил кофе. На нем были только трусы, и он стоял босиком на холодном кафельном полу.

– Боже мой, надень что-нибудь, здесь же холодно! Он кивнул и обнял ее.

– Как мне будет не хватать всего этого!

Он ушел в спальню, чтобы одеться, и она почувствовала, что на глаза набегают слезы. «Я не выдержу на вокзале, я не выдержу», – думала она.

Они завтракали целых полчаса. Он выпил три чашки кофе и съел половинку бутерброда с белым хлебом и сыром, что для него вообще было необычно.

– Я ненавижу прощания, – сказал он.

– Я тоже, – сказала она.

А потом они покинули дом.

На платформе гуляли сквозняки, было холодно. У них была еще пара минут.

Эльза прильнула к нему. Он распахнул свою кожаную куртку, завернул ее в нее и крепко держал, как ребенка, которого хочется защитить от ветра.

Эльза не сказала ни слова, все казалось ей слишком банальным в такой ситуации.

Еще две минуты. Еще две бесконечные минуты под его курткой, которые, может быть, никогда не закончатся. Когда любишь, время останавливается.

Но вот прозвучало какое-то объявление. Очень громко, на итальянском и английском языках. Это было предупреждение о прибытии поезда.

Эльза боялась подъезжающих поездов и невольно вздрогнула, когда завизжали тормоза. Поезд остановился.

– Не забывай меня, – прошептала она, глядя ему в глаза и подставив губы для самого последнего поцелуя.

– Никогда, – сказал он очень серьезно.

Эльза кивнула, слезы брызнули у нее из глаз и побежали по лицу. Он поцеловал ее и в последний раз прижал к себе. Потом забросил свой багаж и поднялся следом. Он стоял в открытой двери вагона и махал рукой. Эльза тоже махала рукой, хотя была всего лишь в метре от него. Потом двери закрылись, и поезд ушел.

Эльза боялась пустой квартиры: постели со смятыми простынями, в которой он спал несколько недель, неубранного после завтрака стола, кофейной чашки, из которой он только что пил, его мокрого полотенца в ванной. Кресла, в котором он время от времени засыпал, и ковра, на котором они занимались любовью под музыку Верди из «Травиаты». Все, просто все напоминало о нем. И она не знала, как проживет эти несколько недель без него.

Еще три недели до Рождества… Небо над Сиеной было затянуто тучами, шел легкий моросящий дождь. Узкие улицы казались ей серыми и мрачными. Она не знала, куда деть себя, без него она совсем потерялась в этом мире.

И точно так же, как в тот вечер, когда они познакомились, В это декабрьское утро она отправилась гулять по городу. В каком-то баре она выпила капуччино, рассеянно покопалась и своей сумочке, как часто делала, когда не знала, чем заняться, и обнаружила визитную карточку торговца украшениями, которого избил Амадеус.

Браслет… Браслет, который он хотел подарить ей и который она собиралась носить как воспоминание о нем.

Эльза заплатила, вышла из бара и помчалась назад так быстро, как только могла. Около своего дома она села В маленький «фиат» и поехала в Ареццо, где у торговца был магазин.

Он сразу же узнал ее.

– Ты сегодня одна? – спросил он.

Эльза кивнула.

– Извините, – сказала она.

– Твой друг stronzo. – У продавца был рассерженный вид.

– Я хотела спросить насчет браслета… – осторожно начала Эльза.

Торговец кивнул, вытащил из стола ящик и вынул из него браслет. Сегодня браслет показался Эльзе еще красивее, чем в прошлое воскресенье.

– Я покупаю, – сказала она и попросила не упаковывать его, а сразу же надела на руку.

Когда она медленно ехала назад в Сиену, то ощущала холодное золото на своей коже и чувствовала, что она ему странным образом благодарна.

63

Эльза набросилась на работу. Она занималась с утра до ночи, чтобы забыть, что Амадеуса здесь больше нет. Она несколько раз просыпалась ночью от кошмаров, хотела обнять его и только потом замечала, что постель пуста и она одна.

Он позвонил сразу же, как приехал в Берлин, но потом от него долго не было звонков. Дважды он звонил настолько пьяный, что она еле его понимала. Его фразы были короткими и такими отрывистыми, словно он в таком состоянии не решался произносить длинные предложения. У нее разрывалось сердце. Она хотела быть с ним, помочь ему, но если он слышал в ее голосе сочувствие, то начинал злиться. Разговор заканчивался, она расстраивалась и сердилась, что он звонит в таком виде. С его стороны это было неуважительно – не подождать, пока он будет в состоянии поговорить с ней. И лишь намного позже ей в голову пришла мысль, что он, наверное, не бывал трезвым. Во всяком случае достаточно трезвым, чтобы нормально разговаривать.

Когда она спросила, получил ли он заказ, он сказал:

– Подожди, это дерьмовый бизнес, но я уже близок к цели.

«Уже близок» в ее ушах прозвучало как «Мне нужно еще пару недель».

Когда она говорила «Я скучаю по тебе», он отвечал «Я тоже». Больше ничего.

– Бывают люди, которые просто не умеют вести разговоры по телефону, – сказала Анна.

Она уже вернулась после сбора урожая, и ей срочно нужно было отдохнуть от своего друга, который сильно действовал ей на нервы. Он знал все лучше всех и буквально терроризировал своими советами и критикой крестьян, которые занимались выращиванием оливок всю жизнь.

– Такие типы просто не в состоянии выдавить из себя хоть слово, хотя сердце у них переполнено любовью. В следующий раз они хотят исправиться, но и это у них не получается. С каждым днем волнение растет, и в конце концов они начинают бояться даже пикнуть. Может быть, твой Амадеус тоже такого сорта. А поскольку он не может сказать, как сильно тебя любит, то сидит дома и напивается, чтобы неудачный телефонный разговор не крутился всю ночь в голове.

«Надеюсь, что так и есть, – подумала Эльза. – Что-то я вечно попадаю на мужчин, которые не умеют разговаривать по телефону. Антонио был точно таким же». Но она была благодарна подруге за эту маленькую искорку надежды.

На следующее утро она увидела коробку тампонов рядом с туалетной бумагой. Анна ставила ее там только тогда, когда они были ей нужны. Это неприятно кольнуло Эльзу, которая уже три дня старалась не думать о том, что у нее задерживаются месячные. Она круглосуточно наблюдала за собой и прислушивалась к себе. Возносила молитвы к небу, делала гимнастику, бегала по лестнице вверх и вниз, дышала животом и выполняла упражнения на расслабление. Время от времени она чувствовала легкую тянущую боль внизу живота, ждала минут десять, благодарила Создателя и шла в туалет, но ничего не было. Ни одной даже маленькой капельки крови.

– Вот черт, Анна, у меня нет месячных! – сказала Эльза на седьмой день после того, как они должны были начаться. – Что мне делать?

– Это что, от твоего нового парня, этого Амадеуса?

Эльза с несчастным видом кивнула.

– Анна, я сойду с ума!

– Иди к врачу или сделай тест, а потом будем думать дальше.

Эльза пошла к врачу. Она боялась пользоваться тестом на беременность, боялась, что упустит какую-то мелочь и не получит однозначного результата.

– Мои сердечные поздравления! – сказал врач. – Вы беременны.

– Это совершенно точно?

– Совершенно точно.

Когда Эльза через десять минут снова стояла на улице, то чувствовала себя, собственно, как всегда. Внешне она не изменилась, и у нее ничего не болело. «Не может быть! – думала она. – Все это идиотизм, истерика. И если я просто буду жить так, как раньше, то ничего не случится. В любом случае ребенок внезапно не появится. Это абсолютно невозможно».

– Ну как? – Анна распахнула дверь квартиры, когда услышала шаги Эльзы. – Что?

– Он сказал, что я беременна, – пробормотала Эльза.

– Ну и?…

– Я не могу в это поверить.

– Это глупо! Если ты беременна, значит, беременна, и все. Баста. Но ты должна решить, что делать. Как думаешь, ты увидишь этого типа снова?

Эльза кивнула.

– Он обещал.

Анна вздохнула.

– Мужчины обещают много, когда день долог.

– Не будь такой!

Анна сказала именно то, чего Эльза боялась, и поэтому она не хотела этого слышать.

– Поговори с ним. Расскажи ему. И посмотришь, как он отреагирует.

– По телефону? – Эльза вскочила с места и принялась нервно расхаживать по комнате. – Я же тебе рассказывала, как ужасно говорить с ним по телефону. И я не буду обсуждать такое по телефону!

– Va bene, сага. Атеперь успокойся. Просто не думай о нем. А чего хочешь ты?

– Я не знаю.

Анна ненадолго задумалась, потом сказала:

– Боже мой, ты знаешь этого типа всего лишь три недели… Или сколько он был здесь?

– Не называй его «типом»! – Эльза покраснела от злости.

– Ладно-ладно, хорошо. Я просто так, – попыталась исправить положение Анна. Она не хотела, чтобы Эльза злилась, но не знала, чем можно ей помочь.

Лицо Эльзы горело. Она подошла к окну и некоторое время молча смотрела на улицу. Потом повернулась к Анне.

– Я хочу ребенка. И я его не хочу. Я не знаю, чего хочу. Я люблю его, Анна. Но он, похоже, не тот человек, с которым можно иметь детей.

– Подумай хорошенько, – посоветовала Анна. – У тебя есть еще немного времени. Очень важно твое отношение к этому Амадеусу, чтобы потом не получилось, что ты останешься одна с ребенком. – Она подошла к Эльзе и обняла ее. – Если он вернется и ты захочешь жить с ним вместе, скажи мне. Я найду себе другую квартиру.

Эльза была бесконечно благодарна подруге за эти слова. Хотя она все еще была в полном смятении, по крайней мере на пару секунд у нее возникло ощущение, что все сложится хорошо. У нее есть будущее с Амадеусом. Каким бы оно ни было…

За неделю до святого вечера Анна заявила, что на праздники поедет к матери в Болонью, а ее друг проведет это время со своей семьей в Милане. Встретятся ли они на праздниках, это уж как сложится.

– Я надеюсь, ты не против? – спросила Анна. – Ты, конечно, будешь праздновать вместе с родителями в Монтефиере?

– Конечно, я буду на праздниках в Монтефиере, – соврана Эльза. – Уезжай спокойно. Все в порядке. Если бы ты оставалась здесь одна, я бы не поехала домой. А раз так, то все в порядке.

Для Эльзы мир рухнул. Она надеялась, что проведет с Анной пару спокойных, уютных дней. А теперь она будет в Сиене одна. Без Амадеуса, без Анны, без ничего и никого, чему и кому она могла бы порадоваться.

На следующий вечер позвонил Романо:

– Пожалуйста, Эльза, topolino, mia сага, пожалуйста, приезжай к нам! Пожалуйста! Семья должна быть вместе. А без тебя праздник для меня не праздник.

– Как там настроение? – холодно спросила Эльза.

– Очень хорошее. Твоя мама очень много времени проводит дома. Собственно говоря, она почти постоянно здесь.

– Да ну?

– Да. Она попросила меня позвонить тебе. Она очень хочет тебя увидеть.

– Неужели?

– Да. Эльза, ты не поверишь, что она только делает! Она купила елку и украшения. По всему дому расставила свечи и целыми днями печет пряники. Она даже перед домом устроила рождественскую иллюминацию и поставила в старой каменной печке колыбельку… Ты должна это видеть. Это потрясающе!

До сих пор в доме Симонетти было очень мало украшений. Никогда не было елки, максимум еловая ветка, которую Романо срезал со старой ели. Сара не пекла рождественских пряников, это всегда делала только Тереза. Поэтому и настоящего рождественского настроения, собственно, никогда не было. Сара не любила праздников, а подготовка к ним действовала ей на нервы. Кроме того ей вечно не хватало времени. «Я выдерживаю толкотню в магазинах в течение четырех недель до праздника, так что уже сыта всем по горло, – заявляла она. – Мне не нужен этот театр еще и дома».

– Это еще что за новости? – удивленно спросила Эльза.

– Я не знаю, но Эди очень рад. Если ты приедешь, это будет прекрасный праздник. Пусть хотя бы это…

Эльза молчала.

– Пожалуйста! Эльза, милая, пожалуйста…

Эльза слышала, как Романо всхлипнул.

– Не беспокойся насчет подарков, сага, не создавай себе проблем. Если ты будешь с нами, это будет самым большим подарком.

– Хорошо, – сказала Эльза после долгой паузы. – Я приеду. Я делаю это для тебя, папа. Для тебя и Эди. А она мне до лампочки.

И она положила трубку.

– Элизабетта, сердце мое! – ликовал он по телефону, и голос его был четким и твердым. – У меня контракт на фильм «Второе утро», так он называется. В общем-то это довольно пошлая, слащавая любовная тягомотина, но мне все равно.

– О, как прекрасно! Это значит, что ты приедешь?

– Пока что нет, но уже скоро. Мне еще нужно кое о чем договориться, кое-что застолбить и ждать образцов фильма. Но я потороплюсь, сладкая моя! Может быть, мне удастся приехать на Новый год. Посмотрим.

– Праздновать с тобой Новый год – моя мечта!

– Я попробую. В принципе, весь этот идиотизм я делаю только ради тебя. А где ты будешь на Рождество? У отца и брата в Монтефиере?

– Да. Я, собственно, не хотела, но отец очень просил…

– Конечно, так и сделай! Не будешь же ты сидеть одна в Сиене. А то я буду беспокоиться.

– Без тебя Рождество для меня не праздник.

– Уже немного осталось, а потом я буду у тебя. Лиза, любимая, я целый день думаю о тебе, круглые сутки… А ты? Ты меня не забываешь?

– Нет, никогда! Если бы ты знал, как я тебя… – Голос у нее сорвался, но она почувствовала, что он улыбается.

– Я знаю. Пока, Лиза. Пока. До уже скорого свидания.

После разговора она развила бурную деятельность, пропылесосила всю квартиру и при этом плакала от счастья. Было двадцатое декабря две тысячи четвертого года. В Сиене начиналось холодное серое утро.

64

Он терпеть не мог, когда Гунда покрывала лаком свои длинные изогнутые ногти, похожие на когти животного. Он казался себе маленьким глупым мальчишкой, причем абсолютно лишним, когда сидел напротив и наблюдал за ней во время лакировки ногтей и ее разговоров по телефону. Она включала и выключала телефон, большим пальцем левой руки с головокружительной скоростью набирала номера на клавиатуре, что его, учитывая длину ее ногтей, всегда поражало, задирала свои изуродованные узловатыми венами ноги на край стола и шумно вздыхала.

– Я никак не могу дозвониться до Кюглера… Возможно, он уже на Мальдивах, хотя сегодня по телефону мы договаривались встретиться.

– Может, между Рождеством и Новым годом ты до него вообще не дозвонишься.

– Может быть, – сердито подтвердила Гунда. – Ну и как этот идиот все это себе представляет? Сдача фильма запланирована на восемнадцатое января, чего бы это ни стоило. Ты сможешь написать музыку за две недели?

– Не-а.

– Ну вот видишь. Ладно, плевать на Кюглера, пойдем что-нибудь съедим. Потом я попробую еще раз. Где-то у меня был номер его домашнего телефона… Если этот тип не отзовется, я позвоню ему домой, даже если после этого он оторвет мне голову.

– Нет.

– Как это «нет»?

– Мы не пойдем обедать, и тебе не нужно звонить ему еще раз. Я уезжаю в Италию. Через два часа отходит поезд. Если я сяду на него, то завтра утром буду в Мюнхене, а вечером в Ареццо.

– Ты что, совсем рехнулся? – Гунда рывком сбросила ноги со стола и разъяренно уставилась на него. – Если мы дозвонимся до Кюглера, то закрепим фильм за собой. И у тебя будет двадцать шесть дней до его сдачи. Этого вполне достаточно. У тебя даже останется время на то, чтобы спеть рождественскую песню «Ihr Kinderlein kommet» [98], набухаться до чертиков и оттрахать свою новую подружку.

– Заткнись, Гунда, а не то я тебе врежу!

На Гунду его слова не произвели ни малейшего впечатления, она уже вошла в раж.

– Не рассказывай мне сказки, Амадеус. Рождество интересует тебя столько же, сколько грязь под ногами. Все дело в маленькой итальянской потаскушке, которая заморочила тебе голову.

Он встал. У него внезапно закружилась голова.

– Я уезжаю. Делай что хочешь, можешь хоть вывернуться наизнанку. У меня нет желания сидеть здесь и ждать, пока великий Кюглер заглотнет рождественского гуся и седьмого января явится из отпуска с катанием на лыжах, чтобы залатать свой фильм старыми известными песнями. Нашли дурака!

– Если ты сейчас уйдешь, то больше меня никогда не увидишь.

– Чао, Гунда! – Он усмехнулся. – И приятного Рождества!

Он вышел из бюро, чувствуя себя так хорошо, как уже давно не чувствовал.

В двадцать два часа пятьдесят минут он сидел в поезде, идущем в Мюнхен, Полностью спокойный, с зубной щеткой, бельем и теплым пуловером в сумке. И без капли алкоголя. Он смотрел на проносящиеся мимо села и города, видел теплый свет за празднично украшенными окнами и время от времени – освещенную вывеску привокзального кафе. Но тоска по Элизабетте была сильнее желания сидеть у стойки бара и пить, борясь с ночью и усталостью. Он с нетерпением ждал той минуты когда через двадцать часов появится перед ней в Монтефиере и увидит, как она сходит с ума от счастья. Может быть, предвкушение этого рождественского сюрприза и не давало ему напиться.

Равномерный стук колес был словно заданным ритмом, и пока он засыпал, в его голове сама собой возникла мелодия.

65

Эди прыгал и никак не мог остановиться с той самой минуты, как увидел, что Эльза выходит из маленького «фиата», остановившегося перед дверью их дома. Он размахивал руками так, что чуть не падал, верещал от радости, как крыса, попавшаяся в ловушку, и в целом напоминал огромного поросенка.

«Он радуется так, словно я не была здесь несколько лет», – подумала Эльза и поцеловала Эди в безволосую голову. Он счастливо забулькал, засмеялся и принялся вертеться из стороны в сторону, как павлин, который пытается сделать сальто. Романо выскочил ей навстречу, обнял и повел в дом, где возле камина стояла Сара. Бледная, худая и растерянная. Они посмотрели друг на друга. Потом мать подошла, обняла Эльзу, прошептала: «Как прекрасно, что ты приехала!» – и поцеловала ее. Эльза стояла неподвижно, словно окаменев, и позволяла делать с собой что угодно, словно все это ее не касалось.

Сара приложила все старания, чтобы превратить дом в по-рождественски украшенное семейное гнездышко. В воздухе пахло хвоей, на окнах, на столе, на комоде – везде горели свечи. Хотя рождественский мотет Каландрелли звучал очень тихо, он обжег Эльзу болью. Ее мать никогда не любила классическое пение, это была музыка Антонио.

На диване в гостиной сидели Энцо и Тереза. Хотя ему и было очень трудно, но Энцо встал и обнял ее. «Черт возьми, как мне тебя не хватало, дедушка!» – подумала она и прижалась к его груди. Его сердце билось медленно и сильно, и это ее успокоило, потому что ей вдруг стало страшно, что Энцо умрет, а она не успеет сказать, как сильно его любит. Тереза сидела и жевала пряник Эльза поцеловала ее в левую и правую щеку.

– Как твои дела, деточка? – спросила Тереза. Ее голос звучал добродушно, по-рождественски.

– Спасибо, хорошо. Очень хорошо. Все в порядке.

Эльза чувствовала, что сказала многовато, чтобы в это можно было поверить, но улыбнулась бабушке и подумала, что надо было подарить ей новые четки. Конечно, Тереза обрадовалась бы, потому что для нее молиться и перебирать четки было единственным развлечением в эти дни.

Все пили кофе и «Вин Санто» с пряниками, а Эди шумно прихлебывал какао из большой чашки. Он подпрыгивал и дрыгал ногами до тех пор, пока не пролил какао на диван, на скатерть и на пуловер, потому что забыл, что держит чашку в руке, и просто выронил ее. Для него это стало поводом разразиться громким пронзительным смехом, иногда прерываемым визгом.

– Можешь пойти погулять, Эди, если тебе скучно, – сказал Романо подчеркнуто спокойно, а Сара убежала в кухню, чтобы принести ведро и тряпку.

Эди от восторга снова подпрыгнул, сбил со стола свечку, которая подожгла всего лишь одну салфетку, и выскочил из комнаты.

После этого наступило спокойствие. Несколько мирных минут в семье Симонетти. Тереза в порядке исключения молчала, у Сары на лице застыла улыбка. Эльза заметила, что Энцо мучают сильные боли. Его ревматизм прогрессировал все быстрее. Ему трудно было даже встать со стула и пройти пару шагов.

– Что нового в Сиене? – спросил Романо. – Как учеба?

– Я влюбилась, – объявила Эльза. – Но я уже сказала тебе об этом по телефону, а больше пока ничего не хочу говорить.

Около половины шестого Тереза убрала со стола. На улице было уже темно, хоть глаз выколи. Эльза сидела перед полкой и искала какой-то компакт-диск, когда Эди, заливаясь слезами, вбежал в комнату и в полном отчаянии уселся на диван. Кролик, напоминавший тряпку, выпал у него из рук. Он был мертв, но Эди этого не осознавал. Он не понимал, почему кролик лежит без движения, не прыгает и не открывает глаза. Эди тряс его, прижимал к себе и кричал: «Эй, Тигр, проснись!»

– Твой кролик мертв. Он сейчас на пути в кроличий рай, – ласково сказала Эльза и нежно побарабанила пальцами по голове Эди, что он очень любил. – Рай для кроликов – это огромный сад с салатом, с морковкой, с другими кроликами, которые играют друг с другом. И там есть маленькие кроличьи кроватки, чтобы спать.

– Но без Эди, – глухо пробормотал Эди.

– Когда Эди однажды попадет в рай для Эди, кролик будет там. Он и сейчас ждет Эди в кроличьем раю.

– Он здесь! – крикнул Эди и поднял зверька в воздух. – Только здесь!

Он засунул его под пуловер, как делал это с живыми кроликами.

– Тебе нужно похоронить его, – спокойно объяснила Эльза, – чтобы он знал, что ему можно уйти в рай. Потом из старой грязной шкуры вылупится новый чистый здоровый кролик и спрячется в раю, а старая оболочка сгниет в могиле.

Это Эди понял. Он вытащил кролика из-под пуловера, положил его, как ребенка, на руку и требовательно махнул, обращаясь к Эльзе:

– Идем хоронить!

Эльза и Эди нашли в кладовке резиновые сапоги, обулись, надели толстые куртки, взяли лопату и карманные фонарики, сказали Романо, что хотят похоронить кролика в лесу, и ушли. Сара считала чистым сумасшествием идти в Рождество в лес, чтобы похоронить кролика, но ничего не сказала. Она знала, что иначе Эди не успокоится и целый вечер будет рыдать, орать и вытворять всякие ужасные вещи.

И она вместе с Терезой принялась готовить ужин, надеясь, что Эльза и Эди не будут отсутствовать слишком долго.

Эльза хотела похоронить кролика в оливковом саду сразу же за Монтефиерой, но Эди не согласился. Там бывало слишком много народу.

– Много людей – глупая толпа, – сказал он.

Он боялся, что кролика при его воскрешении на пути в рай кто-то увидит.

– Много ходят – много видят, – постоянно бормотал он, забираясь все дальше и дальше в лес.

Время от времени он сокращал путь и шел напрямик. Он топтал кусты ежевики, преграждавшие путь, ломал вереск метровой высоты и толщиной с сигару, вырывал шиповник, поросль пинии и дрок, прорываясь через заросли. Эди, который весил почти сто двадцать килограммов и был выше Романо на целую голову, напоминал сейчас безволосого быка.

Эльза с трудом поспевала за ним. Она уже предложила ему несколько мест, но Эди каждый раз отказывался.

Через полчаса он свернул влево. «Они станут беспокоиться, – озабоченно подумала Эльза, – а когда в фонариках сядут батарейки, это будет проблемой».

Она уже не один раз прокляла собственную идею похоронить кролика в лесу. Ей было холодно и страшно. Порой она затаивала дыхание, и тогда ей казалось, что она слышит вдалеке хрюканье диких свиней.

Они вышли на просеку, слабо освещенную полумесяцем, и увидели остатки старой caranna [99], о которой Эльза даже не слышала.

– Ты здесь бываешь? – прошептала она, как будто кто-то мог ее услышать.

– Да-да – хорошо, – пробормотал Эди.

Эльза выключила фонарик, хотя ей было жутковато.

– Если ты все здесь знаешь, покажи место, где мы можем похоронить Тигра.

С обратной стороны лачуги был куст вполовину ее высотой. Эльза прикоснулась к нему и почувствовала, что это дрок.

– Да – здесь все в порядке, – сказал Эди и указал на куст.

Эльза послушно кивнула и сунула ему лопату в руку.

– Давай мне Тигра и копай яму.

Хотя ей и было противно, она взяла у него мертвое животное.

Эди копал очень быстро. «Кто знает, чего он только не закопал здесь», – мелькнуло у Эльзы в голове, и она вспомнила свою связку ключей, которые тоже закопал Эди.

Потом они опустили Тигра в яму. Эди сложил руки.

– Всего тебе хорошего в раю, Тигр! – сказала Эльза, а Эди принялся бить себя по лбу, словно пытаясь понять, что происходит.

– В раю лучше? – спросил он, и Эльза кивнула.

– Намного лучше.

Эди зарыл могилу и поставил на нее огромный камень – такой, что Эльза не сдвинула бы его и на сантиметр. В свете карманного фонарика лицо его влажно блестело.

Эльза взяла брата за руку, и они отправились в обратный путь. Эди выключил фонарик. Ему не нужен был свет. Эльзе даже показалось, что в темноте он двигается с большей уверенностью, чем днем.

66

Маленькая пьяцца была безлюдной, когда Эльза с Эди вернулись в Монтефиеру. В кладовке они сняли резиновые сапоги, обогнули тратторию и с заднего входа вошли в небольшой застекленный портик, где Тереза держала в терракотовых горшках растения, не приспособленные к холодам: лимон, мандарин, гибискус, олеандр и молодые кусты роз. Поэтому портик выглядел как зимний сад, в котором, к сожалению, не помещался уже ни стул, ни стол. Плоская керамическая лампа горела, что было необычно. Сара и Тереза выключали ее, когда выходили из портика.

Эльза недоуменно остановилась и принюхалась. Ей понадобилось всего мгновение, чтобы понять, почему в доме так необычно пахло. Это был очень слабый запах дыма, как будто кто-то прошел с горящей сигаретой через портик. – О, как хорошо – мы не одни, – довольно хрюкнул Эди. Значит, он тоже что-то унюхал. Наверное, кто-то зашел к ним в гости с подарком.

Эльза чувствовала себя легко и свободно. Она даже радовалась рождественскому вечеру дома. Словно развязывался один узел за другим, и ее сердце больше не разъедала ненависть. Все хорошо. В этом она была совершенно уверена.

А затем, когда они с Эди зашли в гостиную, оказалось, что он стоит там. Посреди комнаты, высокий, выше всех остальных, но какой-то лишний. Он не улыбался, просто стоял и смотрел на нее. Словно не он, а она была сюрпризом вечера. Все молчали. Сара крепко уцепилась за камин, как будто боялась упасть. Энцо и Тереза сидели на диване, тесно прижавшись друг к другу, так тесно, как Эльза еще никогда не видела. Романо оперся обеими кулаками о стол, словно готовясь произнести проникновенную речь.

А он стоял между ними на фоне рождественской елки и выглядел как-то беспомощно.

Эльза даже не успела обрадоваться, настолько призрачной была эта сцена. По спине у нее побежали мурашки.

– Амадеус… – прошептала она, и улыбка скользнула по ее лицу. – Амадеус, как здорово, что ты приехал!

Она подбежала к нему, обняла и поцеловала. Он стоял неподвижно и ни на что не реагировал, как она не ответила пару часов назад на объятия матери.

Ей стало страшно.

– Что случилось? – закричала она и вызывающе посмотрела на каждого по очереди. – Что с вами со всеми? Это Амадеус, мой друг.

Она обняла его и прижалась к нему.

– Я знаю твоего друга, – тихо сказала Сара. – Даже очень хорошо знаю.

«Господи, только не надо снова… – мысленно простонала Эльза. – Прошу тебя, не опять…» Но она ничего не сказала, лишь уставилась на мать широко раскрытыми от ужаса глазами.

– Ты не помнишь… Конечно, ты ничего не помнишь…

– О чем ты?

– Эльза… – У Сары дрожали губы.

Она замерла.

– Эльза, это Фрэнки. Твой отец.

Слова Сары, как проклятие, повисли в комнате, в которой, кажется, никто не смел даже дышать, и прозвучали в головах всех подобно эху.

«Все кончено», – успела подумать Эльза, прежде чем погрузилась в темноту.

67

Фрэнки выскочил из гостиной. Стеклянная дверь портика захлопнулась, издав громкий дребезжащий звук, но в доме по-прежнему было тихо. Никто не закричал, не бросился за ним.

Он бежал через городок, мимо замка, мимо пустого палаццо. В желтом доме перед поворотом горел свет, по радио передавали «Jingle Bells». С группой «Switch» он исполнял эту песню много раз, выступая на рождественские праздники в спортивных залах или в залах деревенских собраний. Но группы «Switch» больше не было, и Амадеуса не было тоже.

Он миновал церковь, кладбище с сотней маленьких красных огоньков и погруженный в темноту дом пастора. На втором этаже хлопало на ветру открытое окно.

Странно, но он не чувствовал ни малейшего напряжения. Его ноги работали сами по себе, а рассудок был словно отключен.

В Амбре он зашел в бар, купил две бутылки граппы и побрел через город сам не зная куда. В конце концов он уселся на маленьком мосту, посмотрел вниз, на речку Амбру, которую можно было скорее назвать ручьем, и задумался, что у него еще осталось в жизни. Он нигде не видел начала, только конец. Он проиграл.

Он открыл бутылку и одним глотком выпил приблизительно треть. Потом долго смотрел на спокойно бежавшую воду и сердился на чей-то бумажный носовой платок, который зацепился за ветку на берегу и призрачно белел в свете луны.

Сегодня было Рождество, и рождественский сюрприз с треском провалился. Этот бумажный носовой платок настолько выводил его из себя, что у него появилось желание избить первого попавшегося прохожего, который будет идти через мост.

Лучше бы он остался в Берлине… Не все из того, что говорила Гунда, было неправильно. Лучше бы они пошли вместе поужинать, а потом он завалился бы с ней в постель, и ничего бы не было. Он никогда бы не узнал, что Элизабетта – его дочь, и, может быть, любил бы ее и дальше. По крайней мере до Нового года. А может быть, еще дольше, пока из-за какой-то идиотской случайности не узнал бы правду.

Три машины прогремели через мост и этим настолько возмутили Фрэнки, что он выпил еще треть бутылки.

Зазвонил его мобильный телефон.

– Где ты? – спросила Эльза приглушенным голосом. – Пожалуйста, вернись. Прошу тебя, давай поговорим. Пожалуйста!

– Я не могу, – простонал он, – я этого не выдержу.

– Где ты?

– В Амбре.

– Тогда я сейчас приеду к тебе.

– Нет.

Внезапно ему стало ясно, что он пьян. Он не мог говорить с ней. Сегодня уже больше не мог.

– Я должна тебе кое-что сказать, Амадеус.

Она хотела назвать его Фрэнки, но не смогла пересилить себя. Ведь любила она Амадеуса.

– Да? – Телефон буквально жег его ухо.

– Я беременна.

Он чуть не расхохотался. Именно этого маленького дополнения не хватало, чтобы довести роковое известие до совершенства.

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

– Еще двадцать четыре часа назад я бы обрадовался.

Оба замолчали. Фрэнки пил, стараясь глотать как можно тише.

Он слышал, как она плачет.

– Элизабетта, пожалуйста…

Он не знал, что еще можно сказать и как ее утешить.

– Вообще-то меня зовут Эльза.

Бестия… Маленькое, постоянно орущее существо, которое своим криком могло кого угодно довести до сумасшествия, которое ему иногда хотелось размазать по стене. Ребенок, которого зимой хотелось выставить на балкон, закрыть дверь и уйти спать, чтобы хоть на пару часов обрести покой… Это маленькое чудовище было сейчас матерью его ребенка и умоляло о любви.

Дерьмовая игра…

– Почему ты сказала, что твоя мать мертва?

– Потому что для меня она умерла. Потому что она меня предала. Я не хотела ее больше видеть, никогда. – Эльза всхлипнула. – Фрэнки?

Впервые она назвала его этим именем.

– Да?

– Я не знала, что ты мой отец. Она никогда не рассказывала мне о тебе и не показывала фотографии. Она сказала, что у нее нет ни одной твоей фотографии.

Сара заочно объявила его мертвецом…

– Амадеус?

– Да?

– Я… Я…

Она хотела сказать «Я люблю тебя», но не смогла пересилить себя. Это было так абсурдно в эту ночь.

– Я знаю, моя малышка, – тихо сказал он. – Я знаю, что ты хочешь сказать. Мысленно я обнимаю тебя.

– Пожалуйста, приходи!

– Счастливого Рождества! – сказал он и отключился.

Через десять минут его мобильный телефон зазвонил снова, но он не ответил, только нажал кнопку сброса.

Ему понадобился ровно час, чтобы выпить обе бутылки граппы.

В двадцать три часа тридцать семь минут он бросился с моста высотой всего лишь в несколько метров и теперь лежал на мелководье, лицом в воде, которая в этом месте была не глубже сорока сантиметров. Его длинные тонкие волосы плавали на поверхности, плавно изгибаясь, как нежные стебли водяного растения.

Он не почувствовал, как холодная вода Амбры проникла в его легкие и перекрыла дыхание. В свои последние мгновения он видел лишь одну женщину, которую любил всю жизнь. Сару.

На мосту остался его мобильный телефон, который звонил еще раз двадцать. Потом все стихло.

Фабрицио, тридцатидевятилетний брат бывшего пастора, возвращавшийся с рождественской мессы, обнаружил по пути домой безжизненное тело в Амбре. Он принялся кричать и звать на помощь, хотя никому и ничем уже нельзя было помочь.

Несколько минут спустя Фрэнки вытащили из воды, но он полтора часа как был мертв.

Тоскана, январь 2005 года – за девять месяцев до смерти Сары

68

Было холодно. Ветер свистел над маленькой площадью перед церковью, и пара высохших дубовых листьев неслась по брусчатке. Пиенца даже сейчас, после обеда, выглядела вымершей, потому что зимой туристы не забредали сюда даже по ошибке.

Эльза пришла на пять минут позже оговоренного времени. Она медленно приближалась к кафе, которое находилось напротив церкви, словно не осмеливалась зайти. Потом потуже затянула пояс пальто и решительно вошла.

Она сразу же поняла, что это тот человек, которого она ищет. Описание совпадало. У него были темные глаза, он был гладко выбрит, и темные завитки волос обрамляли его голову, словно купальная шапочка в африканском стиле. Из-за своей прически он казался крупнее, чем был на самом деле. Он сосредоточенно помешивал чай и поднял взгляд только тогда, когда она приблизилась.

– Buona sera, Стефано, – сказала Эльза и села рядом с ним за круглый маленький стол, на котором лежала зачитанная газета «Gazzetta dello sport».

– Привет, Эльза, – ответил он, улыбаясь. Потом приподнялся и протянул ей руку.

Он сразу же показался ей симпатичным.

– Спасибо, что пришел. Давно ждешь?

– Пять минут. Не больше. Хочешь что-нибудь выпить?

– Кофе.

Стефано встал, подошел к стойке и заказал кофе. Подождал и принес чашку к столу.

– Спасибо.

– Расскажи, что тебе нужно. Не бойся, все останется между нами.

Эльза осмотрелась. Она хотела удостовериться, что никто не услышит их разговор. Двое ремесленников стояли возле стойки и громко разговаривали, не обращая внимания на сидящих за столом. Больше в кафе никого не было.

– Я точно беременна. Последние месячные были сорок один день назад.

– Это хорошо, – сказал Стефано. – Это еще в пределах возможного. После сорок девятого дня уже ничего нельзя сделать. Во всяком случае, не с помощью медикаментов.

– Я не хочу ребенка. Я не могу его хотеть и не хочу, чтобы он был. Это крайне запутанная история, но я точно знаю, что не хочу. Вариантов не существует. – Она говорила четко и спокойно. Вся ее нервозность и неуверенность улетучилась.

– О'кей. У тебя проблемы в семье?

– Да.

– Можешь не говорить о причинах, хотя если хочешь, то можешь и рассказать…

– Лучше, если я не буду рассказывать.

Стефано кивнул.

Эльза была благодарна ему за сочувствие. Он был аптекарем в Гроссетто, давним другом Анны, и сразу же изъявил готовность помочь. Эльза надеялась, что у него из-за этого не возникнут неприятности. Поскольку он несколько дней гостил у своего друга в Пиенце, они договорились встретиться здесь.

– Но мне все равно нужно кое-что знать о тебе. Ты куришь?

Эльза отрицательно покачала головой.

– У тебя есть проблемы с сердцем или сердечно-сосудистой системой? Или, может быть, повышенное давление?

– Нет. Все о'кей.

– Когда ты последний раз делала анализ крови?

– Два года назад.

– Ну и как?

– Все было в норме. Я совершенно здорова, Стефано. Он улыбнулся.

– Хорошо. Я уверен, что у тебя не будет никаких проблем. Теперь будь внимательна. Все должно идти следующим образом: чем скорее, тем лучше, а лучше всего прямо завтра ты примешь три таблетки мифегина.

– Все сразу?

– Да. Все сразу. Первое время ничего не будет. Через два дня ты примешь две таблетки простагландина. В большинстве случаев эмбрион выходит через три-четыре часа, но иногда только через шесть. В некоторых случаях это продолжается около двадцати четырех часов.

– Все понятно.

– Если возникнут какие-нибудь проблемы, невыносимая боль или очень сильное кровотечение, нужно сразу же обратиться в клинику. Ты обещаешь?

– Обещаю.

Эльза уже все поняла и больше не хотела ничего слышать. Она мечтала вернуться домой, проглотить таблетки, лечь в постель, натянуть одеяло на голову и оставить все, что случилось, далеко позади.

– Хорошо. Если что, ты знаешь, где меня найти. Или поговори с Анной, если тебе что-то будет неясно, она уже прошла через это.

– Ой, а я и не знала!

Стефано промолчал, вытащил из кармана куртки пакетик и отдал его Эльзе.

– Спасибо.

Она засунула таблетки в сумочку и в ответ протянула ему конверт с пятьюстами евро.

Таким образом, сделка состоялась.

– Я этого не понимаю, – сказала Эльза. – Почти во всех европейских странах, даже в США, разрешены таблетки для абортов, а в Италии – нет. И мы вынуждены устраивать подобное представление.

– Я тоже этого не понимаю, – ответил Стефано и встал. – Но надеюсь, что в ближайшие годы что-то, может быть, и сдвинется с места.

Они обнялись, поцеловали друг друга в щеку, и Эльза покинула бар.

К машине она уже почти бежала.

69

Эльза стояла перед зеркалом в ванной, держа в одной руке таблетки, а в другой – стакан с водой, и разглядывала себя. Она пыталась прочесть по своему лицу, действительно ли хочет проглотить эти таблетки. Решимость, которая в Пиенце придавала ей уверенности, постепенно улетучивалась.

Она положила три драгоценные таблетки на край умывальника. Если хотя бы одна из них упадет в сток, все пропало.

Потом она пошла в комнату и поставила диск с музыкой Моцарта. «Амадеус, – подумала она, – папа и, если хочешь, даже Фрэнки, будь ты проклят, мне так не хватает тебя, а этот ребенок был бы единственным напоминанием о тебе!»

Она открыла окно. Воздух был влажным и холодным, и ее охватил озноб. В доме на противоположной стороне улицы какая-то женщина подметала балкон. «Что за глупость! – подумала Эльза. – Что за полная глупость при такой погоде подметать балкон!»

Женщина заметила Эльзу и помахала ей. Эльза махнула рукой в ответ. И поскорее закрыла окно, прежде чем женщина смогла что-нибудь крикнуть или что-то спросить у нее. Звуки музыки Моцарта повергли ее в еще большую печаль, хотя казалось, что это невозможно, и она выключила проигрыватель.

Впервые ей в голову пришла мысль, что следует убить не только ребенка, но заодно и себя. В принципе, ей было все равно. Но она не знала, как это сделать.

Она подсела к письменному столу, вытащила из ящика стола новенький блокнот, который купила несколько дней назад, и сняла колпачок с авторучки с пером.

– «Прости меня, Амадеус, – написала она, – но ничего не получится. Я не могу родить его».

В этой фразе было что-то бесповоротное – возможно, потому что она была написана на белом листе бумаге. Она словно выносила окончательное решение.

Над ее письменным столом висела фотография Эди. Он держал стаканчик с мороженым, подняв его вверх, словно букет цветов, и улыбался. Его лицо поражало наивностью и внушало страх своим затаенным безумием.

«Нет, – подумала она, – нет, действительно нельзя. Не дай Бог, еще раз… Нельзя, чтобы ребенок был таким, как Эди».

Она написала и это тоже.

Она вернулась в ванную. И когда снова посмотрела в зеркало, то поняла, что не имеет права убивать себя.

Чтобы проглотить три таблетки, ей понадобилось двадцать семь секунд. Потом она запила их стаканом воды из-под крана.

В спальне она сняла джинсы и пуловер, забралась в постель и натянула одеяло на голову. Ей хотелось спать как можно дольше, до тех пор, пока придет время принять простагландин, чтобы положить всему этому конец.

Эльза проспала четырнадцать часов, до шести следующего утра. Потом она встала, вымылась под душем, прислушалась к себе, но ничего не ощутила. Абсолютно ничего. Она чувствовала себя очень хорошо. В кухне она вскипятила чай, разрезала яблоко на маленькие кусочки и съела их с молоком.

«Я уже почти как Эди, – подумала она. – Это же своего рода «здоровый суп».

Анна пришла около полудня. Она ночевала у своего друга.

– Все в порядке? – спросила она и обняла Эльзу.

Та лишь пожала плечами. Вид у нее был несчастный.

– Ты приняла таблетки?

Эльза кивнула.

– И теперь раздумываешь, правильно ли поступила?

Эльза снова кивнула.

– Тогда слушай.

Анна подошла к холодильнику, налила себе стакан молока и жадно его выпила.

– Когда ты заметила, что не пришли месячные, ты же хотела, чтобы они были. Или нет?

– Да, конечно.

– Va bene. Отнесись к тому, что произойдет, точно так же. Ты получила медикаменты, которые совершат чудо, и у тебя снова будут месячные. Вот и все. Волшебное средство. А боль в животе, которая придет за этим, будет самой прекрасной на свете. Помни об этом и переноси все с радостью. Ты счастливица, потому что скоро все будет как раньше. Жизнь продолжается, и ты снова можешь строить планы. Fantastico! Ты должна сказать: «Спасибо, Боже, что дал мне второй шанс».

Эльза усмехнулась:

– Приятно слышать.

– Не вспоминай о том, что произошло. Что ты делала этот проклятый тест на беременность… Ты должна полностью выбросить это из головы, иначе сама себя угробишь.

Но Эльза не могла ничего изменить. Она думала об этом. Каждую минуту.

На следующее утро она проглотила простагландин и уселась перед телевизором. После программы «Telegiornale», которая начиналась в двадцать часов и шла полчаса, она хотела посмотреть «Chi l’ha visto» [100], передачу, в которой сообщалось о таинственных преступлениях, об исчезнувших детях или пропавших людях и где население просили оказать помощь полиции. Но как раз в это время у нее начались такие сильные боли, сопряженные с кровотечением, что она была не в состоянии смотреть передачу. Она позвала Анну, которая сидела в своей комнате и читала.

– Ну наконец-то, – улыбаясь, сказала Анна, – скоро все закончится. Боль – это нормально. Не беспокойся.

«О боже мой, он умирает, и я ничем не могу ему помочь!» – Эльза не могла думать ни о чем другом и проклинала ненавистный мир, который оставил ее одну в этой ситуации.

Анна сварила специальный чай, положила ей грелку на живот и помассировала спину. В полночь боль стала слабее, и измученная Эльза уснула.

К утру она почувствовала себя намного лучше. Анна еще спала. Эльза не хотела мешать ей и, стараясь не шуметь, сварила себе крепкий кофе. Она смутно припоминала, что ей снился Эди, но не помнила, что именно.

Несчастный Эди, который жил в искаженном мире, целыми днями тискал своих кроликов, иногда до смерти, и очень любил отрывать головки у цветов.

Ребенок любви. Можно со смеху умереть! Эди, солнечный лучик, который нахлебался мутной жижи из пруда, вдохнул утиный помет и стал идиотом. Мать всегда любила Эди, любила больше, чем ее, но недостаточно хорошо заботилась о своем любимце, «сердечке», как она его называла. Ее мать была виновата. Виновата в том, что Эди стал инвалидом. Виновата в том, что сделала Романо несчастным.

И она отняла у нее Антонио. Влезла между ними и отбила у нее любимого. Из зловредности, жадности и похоти.

Ее мать была потаскухой. Грязной шлюхой. Без представления о приличии, без морали и совести. И самое плохое: она умолчала о ее отце. Ни одной истории, ни одного смешного случая из жизни, ни одной фотографии… Ничто не напоминало о нем. Амадеусу пришлось умереть. А теперь еще и ее нерожденному ребенку. Сара была виновата. Во всем.

Сара была причиной несчастий этой семьи, значит, должна была заплатить за это. У Эльзы не осталось ни искорки любви, ни даже сочувствия к матери.

Она вдруг почувствовала противный горький привкус на языке. Она встала, взяла бутылку с водой и начала пить медленно, глоток за глотком.

Когда она допила, то уже знала, что будет делать.

Ярость и ненависть наполнили ее силой.

70

Через десять дней Эльза поехала в Монтефиеру. Она не была там с Рождества.

Сразу же после смерти Фрэнки приехал его брат из Новой Зеландии, забрал тело в Германию и похоронил в Берлине. Кроме него за гробом шли только Тим и Гунда, которая позаботилась о том, чтобы в часовне звучал «Маленький похоронный марш в до мажоре». Гроб опустили в землю, и Фрэнки, он же Амадеус, исчез из этого мира…

Первым делом Эльза вбежала в кухню и обняла Романо и Терезу, которые готовили ужин для траттории. Было приятно видеть, как обрадовался Романо ее неожиданному появлению.

– Как дела у Энцо? – спросила она.

– Хорошо. Собственно, очень хорошо. За исключением ревматизма, разумеется.

– Я рада. А он здесь?

– Нет. – Тереза криво улыбнулась. – Сидит в Амбре на пьяцце и треплется с такими же старыми болтунами, как он сам. А что нового в Сиене?

– Да ничего. Мне просто захотелось взглянуть на Эди.

– Он на улице, в своем укрытии.

Когда Эльза выходила, то чуть не налетела на мать, которая как раз собиралась войти в дом. Сара вспыхнула от радости.

– Эльза!

Она раскрыла – правда, несколько робко – объятия в надежде, что сможет обнять дочь, но Эльза хладнокровно прошла мимо.

Сара, опустив руки, некоторое время смотрела ей вслед, а потом молча пошла в дом.

Эди засиял, когда увидел Эльзу.

– Тра-ля-ля и гоп-са-са! – закричал он и подбросил кролика в воздух.

– Эй, Эди, как дела?

– Tutti paletti, – сказал Эди.

– Мне захотелось увидеть тебя. У нас есть немножко времени, чтобы поговорить. Как тебе моя идея?

– Прекрасно, пожалуйста, – ответил он, улыбаясь.

– Пойдем в комнату, здесь холодно.

Эди кивнул и с готовностью поднялся.

– Если ты старый – тебе холодно, – пробормотал он с всезнающим видом.

– Откуда у тебя это выражение? От мамы?

Эди покачал головой.

– От бабушки?

Эди кивнул и послушно пошел следом за сестрой.

Эльза уселась к Эди на кровать, запихнула карамельку ему в рот, обняла его и погладила по голове. Он прижался к ней и тихонько замурлыкал.

– Ты мой tesoro, мое сокровище, – шептала она. – У тебя есть кролики, а у меня есть ты. К сожалению, я не могу засунуть тебя под свой пуловер.

Эди забулькал от смеха.

– Сейчас ты уже не мой маленький брат, ты мой очень большой брат. Правильно?

– Правильно.

– Ты умный, и ты намного больше меня.

– Правильно.

– И у тебя намного больше сил, чем у меня.

– Правильно. Эди сильный – все может. – Он был чрезвычайно горд тем, что говорила Эльза.

– У меня есть для тебя задание, Эди, – сказала Эльза.

Эди посмотрел на нее, и восторга у него поубавилось.

– Дождевой червяк?

– Нет.

Прошло уже два года с тех пор, как Эди в последний раз по ее приказу съел дождевого червяка. Эльза не хотела больше заниматься такими делами.

– Намного большая задача. Намного труднее. Но очень-очень хорошая.

– Ага!

Эди принялся подпрыгивать на кровати, которая угрожающе застонала и заскрипела.

– Задача, которую может решить только Эди. Эльза – нет. Потому что Эди намного сильнее и больше Эльзы, но такой же умный.

Эди кивнул с важным видом. Он был такого же мнения. – Но для этого Эди нужно много учиться и много тренироваться. Хочешь?

– Tutti paletti.

– Ну и прекрасно! Я буду приезжать каждую неделю, может быть, два раза в неделю, и мы будем говорить с тобой, играть и тренироваться, пока Эди не будет знать все. Да?

– Tutti paletti.

– Хорошо. Начнем сегодня или в следующий раз?

– Начинать! – взвизгнул Эдди, поднял свои толстые руки, как будто собирался помолиться, и от восторга захлопал в ладоши. Пальцы у него были как каменные, и он бил твердыми, словно кость, ладонями друг о друга.

– Хорошо, Эди. Ты помнишь Рождество, когда умер твой кролик?

– Не повредит – уже похоронен, – сказал Эди, и вид у него был совсем не печальный.

– Точно. Ты похоронил своего кролика, чтобы он мог попасть в рай для кроликов. А как там, в раю для кроликов?

– Прекрасно.

– Лучше, чем на земле?

– Намного лучше.

– А теперь кролик счастлив?

– Да, да, да! – обрадовался Эди. – Очень-очень-очень хорошо.

– Правильно. Ты все прекрасно запомнил. А можно попасть в рай для кроликов, если быть просто закопанным, Эди?

Эди покачал головой. Так резко, словно пытался стряхнуть жука, который ползал у него по голове.

– Почему нет, Эди?

– Должен быть мертвым. Мертв, как хлеб. Тогда в рай.

– Точно. Боже, какой у меня хитрый большой брат? – Она поцеловала его в щеку, снова запихнула ему в рот карамельку и начала гладить его по животу, что Эди воспринимал с огромным удовольствием. – Ты почти все понял. Мне уже нечему учить тебя. Это фантастика!

– Дальше! – потребовал Эди.

– Расскажи мне о рае для кроликов.

– Всегда солнце. Всегда конфеты.

– А разве кролики едят конфеты?

Эди на мгновение задумался, потом сказал:

– Всегда морковка. И салат. И много-много кроликов. И играют. И всегда здоровые – круглые, как шары.

– Прекрасно, Эди. Просто здорово! Как ты думаешь, мы можем теперь во что-нибудь поиграть? Что ты хочешь?

Когда Эльза вечером возвращалась в Сиену, настроение у нее было великолепное. Эди сможет это сделать! Но для этого требовалось достаточно много времени. Пожалуй, весна и все лето, чтобы быть полностью уверенной.

Эльза была счастлива. Задача, которая стояла перед ней, снова придала смысл ее жизни. И она даже радовалась весне.

71

На протяжении всего февраля они говорили почти исключительно о кроличьем рае, и у Эди складывалось все более четкое представление о нем.

В начале марта Эльза решилась задать ему решающий вопрос, который постоянно откладывала.

– Ты любишь своего кролика?

Эди закивал изо всех сил.

– Ты хочешь, чтобы твой кролик попал в рай для кроликов и был там счастлив?

Эди кивнул еще энергичнее.

– Что ты должен сделать для этого?

– Если Эди хочет – кролик будет тихим, – ответил он очень серьезно.

Эльза погладила его по безволосой голове и засунула ему карамельку в рот. Потом подбодрила его:

– Есть у Эди мужество – все будет хорошо.

Эди поцеловал кролика в нос, обхватил его шею своими толстыми пальцами и одним движением повернул его голову так, что хрустнули позвонки.

– Tutti paletti, – сказал он и засмеялся.

– Молодец, Эди! – похвалила Эльза. – А теперь мы пойдем и похороним твоего кролика, чтобы не пришлось долго ждать, пока он попадет в рай.

Эльза торжествовала. Она даже не думала, что это будет настолько просто.

Чтобы убийство кролика не забылось, Эльза привозила Эди все новых и новых зверьков. Он играл с ними, приучал к себе, кормил и таскал под пуловером. Когда они привыкали к нему и он начинал их любить, он сворачивал им шеи.

В конце апреля Эльза решила, что пора приступать к главному заданию для Эди, и целый май говорила с ним только о человеческом рае.

Затем наступила самая трудная часть: планирование преступления. Эльза отвела на это от трех до четырех месяцев и с этой целью дважды в неделю приезжала в Монтефиеру.

В начале сентября ей показалось, что Эди запомнил уже многое из плана действий. Но она была еще не совсем довольна и продолжала занятия. Со стоическим спокойствием и ангельским терпением, постоянно имея перед глазами четкую цель.

– Мы подождем, пока наступит осень, – сказала Эльза.

– А осенью – умирать.

– Правильно, Эди. Совершенно правильно. Октябрь – хорошее время. Мы вместе выберем подходящий день. Понятно, Эди? Эди и Эльза вместе решат, когда пора. Когда Эди отправится в путь?

– Ночью будет сделано, – пробормотал он.

– Совершенно верно, мое сокровище. Ночью, когда Эди чувствует себя сильным и крепким, он отправится в путь. Но только тогда, когда папа будет в постели, слышишь? Эди пойдет в гостиную, посмотрит, действительно ли папа не смотрит телевизор и не заснул ли он перед телевизором. Когда все будет темно и тихо, ничего не может случиться.

Эди щелкнул пальцами.

– Тихо, тихо – и в дорогу.

– Прекрасно! – Эльза была очень довольна. – Так оно и есть. Эди наденет теплую куртку и тихо пройдет через дом в тратторию. Что стоит рядом с машинкой для нарезки колбасы, Эди?

– Ток, ток – с ножами блок.

– Прекрасно. И что ты сделаешь?

– Нож возьми – и иди.

– О'кей. Совершенно верно. Значит, ты возьмешь самый большой нож и вместе с ним выйдешь из дому. Ночью светит луна. На небе ни облачка. Эди может хорошо видеть дорогу, но у него с собой все равно будет карманный фонарик.

– Фонарь со мной – хороший мой, – дополнил Эди.

Эльза продолжала:

– Эди умный. Он ничего не забудет. Эди знает, что нож и карманный фонарик – это очень важно.

– Да, да, да, тира-ля-ля, – пропел Эди.

– Ты знаешь, где мамин дом. Ты ведь там часто бывал, правда?

Эди снова кивнул.

– А ты найдешь туда дорогу ночью?

Эди захлопал в ладоши.

– Ночью будет сделано.

– Эди не нужно ничего бояться. Даже если закричит сыч, Эди не испугается. Эди мужественный и храбрый. Бог всегда дает сычам знак, если кто-то должен умереть. Когда сыч кричит, значит, так и должно быть. Ты понял?

Эди кивнул.

– Все ясно – прекрасно.

– Никого нет в лесу, когда Эди идет к дому. Никого. Никто не сделает Эди ничего плохого. Никто не будет ругать Эди, потому что Эди будет совершенно один в лесу. Эди в безопасности. Будет только то, что хочет Эди. Значит, Эди ничего не нужно бояться. Ты понимаешь?

Эди кивнул.

– Если Эди хочет – все будет тихо.

– Ты ведь уже бывал ночью в лесу один?

Эди кивнул.

– Тебе было страшно?

Эди кивнул и широко раскрыл глаза, словно увидел привидение.

– Но в ту ночь Эди будет совершенно один в лесу, Эди, и только Эди, решает, что будет. Если Эди гладит кролика, значит, Эди гладит кролика. Если Эди сломает ветку, значит, ветка сломается, потому что Эди этого хочет. И если Эди найдет маленькую птичку, которая выпала из гнезда, и свернет ей шею или откусит голову, значит, птичка будет мертва и попадет в рай для птичек, потому что Эди этого хочет. Чего захочет Эди, то и будет. У Эди есть власть в лесу. Власть над цветами и над зверями. На пару часов Эди будет богом, и никто не будет ругать Эди за это. Лес принадлежит Эди, Эди может делать все, что хочет. Эди свободен и никто не может видеть Эди. Эди здесь главный. Разве это не прекрасно?

Эди кивнул и просиял.

– Эди сделает – все хорошо.

– Когда Эди дойдет до маминого дома, все окна будут темные. Что будет делать Эди, если в доме будет свет?

Эди ненадолго задумался.

– Если свет горит – Эди убежит.

Эльза в душе ликовала.

– Совершенно правильно, tesoro.

Она снова засунула конфету ему в рот и продолжала:

– Если окна светятся – бегом назад, домой! Понимаешь это, Эди? Свет – это враг Эди. В окнах огни горят – Эди нужно убегать. Иначе власть Эди закончится.

Эди кивнул.

– Ночь темна – хороша она.

– Но все будет темно. И только тогда Эди включит свой карманный фонарик и проберется в дом. Как?

– Тихо-тихо, – сразу же ответил Эди.

– Правильно. Эди прокрадется так тихо, как только сможет. Мама всегда оставляет дверь открытой, потому что ничего не боится.

– А Эди один – себе господин, – гордо перебил ее Эди.

Эльза одобрительно погладила его по голове.

– Точно. Ты все понял правильно. Эди не боится, потому что Эди один в лесу. Лес принадлежит Эдди, и все, что там делается, – это хорошо. Все, что там происходит, – это то что хочет Эдди. Так и должно быть, потому что Эди – хороший мальчик.

Эди громко засмеялся и захлопал в ладоши.

– Эди храбрый – все в порядке.

– А что сделает Эди, если дверь будет закрыта?

Эди почесал подбородок.

– Ключи – в миске ищи! – наконец с восторгом воскликнул он.

– Прекрасно. Ты все знаешь! Значит, Эди посмотрит под большим терракотовым горшком с гортензией, которую Эди так любит летом, потому что она большая, круглая, розовая и цветет целыми неделями. Под этим горшком есть миска. Ты знаешь, какой горшок я имею в виду?

Эди кивнул и повторил:

– Ключи – в миске ищи.

– Хорошо. Потом Эди зайдет в дом. У Эди в руке нож. Эди не нужен свет. Эди тихо идет по узкой лестнице наверх, в гостиную. Луна светит через окна. Эди может хорошо видеть. А потом Эди зайдет в спальню. Медленно и тихо.

Эди громко засмеялся.

– Эди тихо идет – и вперед.

Эльза утвердительно кивнула.

– Совершенно правильно, Эди. Нехорошо, если мама проснется. Это так прекрасно – умереть во сне. Она всегда этого хотела. Когда Эди будет перед ней, то перережет ей ножом горло. Очень сильно. С размаху и так сильно, как только Эди может. Слышишь меня?

Эди сделал вид, будто сам себе перерезает горло.

– Сильно ножом – очень хорошо.

– У мамы не будет ни страха, ни боли. Она во сне прямо из своих сновидений попадет на небо. В рай для мам. И это сделает Эди! Эди – настоящее сокровище. Эди сделает маму счастливой.

– Tutti paletti, – прошептал Эди.

– Мама по пути на небо вначале полетит через темный туннель, в конце которого ее ждет яркий свет. Мама полетит к нему, полная радости от того, что ее ожидает. И когда она долетит до конца туннеля, за ним ее ждет рай. Рай, в котором нет ни слез, ни страха, ни кричащих сычей. Мама будет сидеть под яблоней и ждать, пока Эди прилетит к ней. Пока у Эди тоже наступит избавление и мама сможет сказать Эди спасибо.

Эди кивнул и блаженно засиял.

– Это понятно – теперь спать приятно.

– Belissimo [101], Эди! Когда мама больше не будет шевелиться и говорить, потому что ее душа будет лететь в туннеле к свету, Эди быстро выйдет из дома. Эди послушный мальчик, он все оставит как есть и пойдет через лес назад. Дома Эди вымоет руки и наденет свою самую любимую пижаму. Потом Эди уснет.

– Мамы нет – бегом в кровать, быстро спать, – серьезно сказал Эди.

Эльза засунула ему в рот еще одну карамельку.

– Эди не должен ни о чем беспокоиться. То, что он сделал, – это хорошо. Но Эди нельзя ни с кем об этом говорить. Ни с кем. Это тайна между Эди, Эльзой и мамой. Лестница на небо состоит из сплошных секретов.

– По лестнице – все дальше.

– Правильно. Если Эди выдаст тайну, мама шагнет мимо лестницы в пустоту и упадет вниз. Есть большие тайны и маленькие. Это большая тайна, Эди, и если лопнет хотя бы одна перекладина на лестнице, мама упадет вниз и никогда больше не сможет подняться наверх.

– Эди тихо – как хочет Эльза, – выдавил он из себя и согласно закивал.

Он мог это хорошо себе представить. Он ни в коем случае не хотел быть виноватым в том, что мама не попадет в рай.

– Заря взошла – мама умерла, – чаще всего добавлял он в конце этой истории и визжал от радости.

Эльза все больше и больше убеждалась, что он все понял и даже запомнил подробности.

Тоскана, 20 октября 2005 года – последний день жизни Сары

72

В начале октября Эди был уже настолько подготовлен, что даже не давал Эльзе высказаться и рассказывал ей всю историю своими короткими незатейливыми предложениями.

Час пробил.

Осторожная Эльза еще летом вместе с Анной разработала план короткого отпуска на осень. И хотя она ненавидела плавать в одном бассейне с другими людьми, в начале октября заказала для себя и для Анны двухместный номер в Семпрониано с двадцатого по двадцать шестое октября. Они собирались ежедневно купаться в горячих источниках в Сатурнии и баловать себя массажем.

Утром в четверг, двадцатого октября, Эльза в последний раз поехала в Монтефиеру.

– Пора, – сказала она Эди. – Небо ясное, почти полнолуние. Сегодня ночью ты пойдешь туда. Но подожди до четырех утра. Тогда мама будет спать очень крепко.

Был риск, что Сары этой ночью может не оказаться дома. Но Эльза знала, что среду и четверг она чаще всего проводит в Casa della Strega, а по вторникам и пятницам бывает у Антонио в Сиене. Выходные дни она оставляла для Романо. Конечно, могло случиться и так, что Антонио заночует у нее, но такое происходило крайне редко. Антонио не любил ночевать в доме в лесу. Как людям необходим воздух, ему нужен был ужин в ресторане или выпивка в баре, чтобы лучше спалось а также вся его перегруженная плюшем помпезная обстановка.

– Сегодня ночью – будет сделано, – пропел Эди и запрыгал от удовольствия.

Эльза завела маленький будильник и положила ему под подушку.

– Когда зазвенит будильник, ты встанешь и пойдешь туда. Ты понял?

Эди кивнул.

– Часы зазвонят – пора начинать, – сказал он гордо.

Эльза поцеловала его в лоб.

– Правильно, мое сокровище. Ну, до свидания, всего хорошего. Я могу положиться на тебя?

– Заря взошла – мама умерла, – подтвердил он.

Эльза сунула ему в рот еще одну карамельку и вышла из комнаты.

73

– Я бы с удовольствием поехала с тобой, – сказала Сара Эльзе, когда та садилась в машину. – Можно только мечтать о том, чтобы пару дней побаловать себя. И у нас было бы достаточно времени, чтобы полежать в шезлонгах и поговорить обо всем спокойно.

– Может быть, в другой раз, мама, – сказала Эльза и улыбнулась.

Сердце Сары учащенно забилось. Уже много недель Эльза не разговаривала с ней, и вдруг столько любезности, о которой она не смела думать даже в самых смелых своих мечтах. Может быть, Эльза хотела простить ее.

Сара махала рукой вслед машине, пока та не исчезла за палаццо.

Около десяти часов Романо и Сара поехали на рынок в Монтеварки, чтобы запастись свежими овощами для траттории Они купили целый ящик белых грибов, два ящика помидоров пять головок салата, три килограмма огурцов, четыре пучка сельдерея, шесть пучков лука-шалота, три килограмма шпината, два мешка фасоли и три килограмма брокколи. У Романе была с собой маленькая тележка, и они без проблем отвезли все покупки к машине.

У киоска продавца обуви Сара купила еще пару кроссовок.

– По вечерам в Casa della Strega ужасно мерзнут ноги, – сказала она. – Мне нужна обувь на толстой подошве.

– А как ты отнесешься к тому, если мы проведем день во Флоренции? – спросил Романо по дороге к машине.

– Это было бы прекрасно!

Она крепко обняла его и прижалась лицом к его плечу.

– В следующий вторник? Как ты считаешь?

Во вторник в траттории был выходной, и можно было целый день провести без хлопот.

– Но пока я не могу сказать ничего определенного. Сначала надо поговорить с Антонио.

Романо вздрогнул, но потом кивнул и улыбнулся.

На обед он приготовил чудесную лазанью с грибами. Эди как всегда ел с большим аппетитом, и у него было необычно хорошее настроение. Он даже что-то мурлыкал себе под нос и строил матери гримасы, закрывая правый глаз и кривя правую половину лица. Сара смеялась, а Эди не переставал ей подмигивать.

– Как насчет послеобеденного сна? – спросил Романо.

– Прекрасно. Это именно то, что нужно.

Эди ушел в свое логово, а Романо и Сара, держась за руки, направились в спальню.

Сара в нижнем белье залезла под одеяло, но Романо откинул его и начал медленно ее раздевать. Сара закрыла глаза.

– Ты должен знать одно, Романо Симонетти, – сказала она тихо. – Я никогда тебя не обманывала. Когда я с Антонио, я думаю только о нем, а с тобой я думаю только о тебе. Так, как сейчас.

Романо стало горько от ее слов, но он подавил в себе желание встать и уйти. Он поцеловал ее в губы, лишь бы она ничего больше не говорила. В конце концов ему удалось забыть все, что тяжким грузом лежало на душе уже несколько недель, и он любил ее с такой страстью, как будто это было в последний раз. В половине четвертого они вместе выпили кофе, и Романо принялся готовить ужин.

Сара освежилась под душем и начала готовиться к отъезду в Casa della Strega.

– Ты сегодня ночью будешь одна? – спросил Романо на прощание.

– Конечно.

Она поцеловала его в губы и ушла.

Он увидел ее через окно кухни и помахал ей. И она махнула рукой в ответ.

Щебенка заскрежетала под колесами машины, когда она тронулась с места.

Романо вдруг почувствовал ужасную тоску по ней, желание остановить ее, вернуть обратно. По причине, которую он не мог себе объяснить, в этот вечер он готов был отдать все на свете, лишь бы она осталась с ним.

74

– Похоже, мы немножко перестарались, – сказала Анна, когда они в третий раз вышли из воды.

Полтора часа с небольшими перерывами они сидели в керамической ванне южнее Сатурнии, наслаждаясь минеральной водой, температура которой была тридцать семь градусов.

– Я просто никакая от усталости.

– Давай где-нибудь спокойно поедим, – сказала Эльза, – и нам станет лучше. Я уже и вспомнить не могу, когда последний раз ела.

Они с удовольствием съели незамысловатый, но вкусный ужин в небольшой остерии, закончили вечер в баре и вернулись в маленький гостиничный номер в Семпрониано.

Не прошло и пяти минут, как Анна тихонько захрапела. Эльза не могла заснуть. Она несколько часов лежала с открытыми глазами и думала о том, что сейчас происходит в Casa della Strega. Несколько месяцев она готовилась к этой ночи, и чем ближе была роковая минута, тем больше она нервничала.

В четыре часа утра она разбудила Анну.

– Анна, пожалуйста… Мне плохо. У меня рвота и сильная головная боль. Я не знаю, что делать. Пожалуйста, спроси у дежурной, может, у них есть какие-нибудь таблетки или свечки. Да что угодно, лишь бы помогло!

Она лежала на спине с закрытыми глазами, сжимая виски руками.

Анна набросила халат и пошла вниз. Синьора, которая дежурила ночью, пообещала позвонить в ночную аптеку и раздобыть какое-нибудь болеутоляющее средство. Через полчаса она пришла наверх и принесла таблетки. Прекрасно! Так Эльза и планировала. Она лежала неподвижно и делала вид, что мучается от головной боли, но все-таки проглотила две таблетки. Синьора пожелала ей выздоровления и вернулась к себе за стойку.

Эльза была уверена, что она обязательно вспомнит об этом ночном происшествии.

Было без нескольких минут пять утра. Эльза подумала, что все уже закончилось, и почувствовала возбуждение. Она не знала, было это страхом или облегчением, или вообще чрезмерным напряжением в ожидании известий о том, что произошло этой ночью.

Она сознательно не научила Эди, что он должен сделать с ножом и со своей забрызганной кровью одеждой. Ей было все равно. Она не была заинтересована в том, чтобы убийцу не нашли. Ни она, ни Романо не смогли бы посвятить свою жизнь тому, чтобы заботиться об Эди и готовить для него «здоровый суп».

До сих пор все шло по плану. Эльза была горда собой. Ей больше ничего не нужно было делать. Она пробормотала благодарственную молитву и наконец, довольная и спокойная, уснула.

В половине девятого Эльза проснулась. Анна стояла перед настежь распахнутым окном и делала зарядку. «Проклятье, – подумала она, – до сих пор никто не позвонил!» Она проверила свой мобильный телефон. Все в порядке. Телефон включен, прием хороший, аккумулятор был почти полностью заряжен. Или еще никто не нашел труп, или Эди забыл, что ему было приказано. Может быть, он проспал, потому что будильник не зазвонил. Все могло случиться. Эльзу трясло от волнения, и она еле встала с постели.

– Я пойду под душ, – сказала она Анне. – Мой мобильный на столе. Пожалуйста, ответь, если он зазвонит.

Анна кивнула и отвела руки за спину. Эльза в очередной раз восхитилась. Ей при выполнении этого упражнения не хватало как минимум сантиметров двадцать, чтобы соприкасались хотя бы кончики пальцев.

Стоя под душем, она молилась, чтобы телефон зазвонил. Но он молчал.

Они позавтракали в половине десятого. Эльза выпила четыре капуччино, но есть не могла.

– Надо перекусить, – заметила Анна, – иначе тебе станет плохо прямо в лечебной грязи.

– Я не могу! – простонала Эльза. – Может быть, это связано с головной болью сегодня ночью. Сейчас голова, правда, не болит, но и аппетита нет.

В половине одиннадцатого надо было принимать грязевые ванны. Эльза старалась, чтобы мобильный телефон постоянно был рядом. «Невероятно, – думала она, и сердце ее бешено билось. – Романо должен был уже забеспокоиться, что она не приехала домой».

Было одиннадцать часов тринадцать минут, когда телефон наконец зазвонил. Хотя Эльза и ждала этого каждую секунду, но все равно вздрогнула. Она лежала в лечебном иле но руки были свободны, так что она смогла взять телефон который лежал на маленьком табурете рядом с ванной.

– Слушаю, – сказала она. – Это ты, бабушка? Как дела?

Эльза замерла.

Анна, которая лежала в соседней ванне, с удивлением посмотрела на нее.

– Нет! – выдавила из себя Эльза. – Это невозможно! Боже мой, это ужасно! А уже известно, кто это был? Нет… – Она закрыла глаза и сжала губы, как будто должна была взять себя в руки, чтобы не расплакаться. – Да, конечно, я приеду.

– Что случилось? – спросила Анна.

– Сегодня ночью убили мою мать-, – сказала Эльза тихо. – Какой-то сумасшедший перерезал ей горло в этом доме в лесу.

Анна побледнела как смерть и не знала, что сказать.

– Извини, Анна, но мне нужно домой.

Анна кивнула.

– Да, конечно.

«Хорошая работа, Эди, – подумала Эльза. – Хорошая работа. Ты все же самый лучший брат на свете».

Часть четвертая

La fatalità – Рок

Тоскана, ноябрь 2005 года – через четырнадцать дней после смерти Сары

75

Уже четыре дня он не видел ни солнца, ни облаков, ни тумана, лишь слышал визг резиновых подметок по покрытому линолеумом полу, лязганье дверей и дурацкие комментарии сокамерников. Несколько дней пребывания в камере предварительного заключения показались Романо вечностью. Он не представлял, как сможет вынести недели, месяцы или даже годы в заключении, если его признают виновным.

В камере кроме него были еще трое мужчин. Сандро, электрик из Ареццо, которого обвиняли в убийстве и ограблении восьмидесятилетней старухи, Массимо, винодел из Монтепульчиано, которому вменялось убийство двадцатидвухлетней женщины, труп которой, однако, так и не был найден, и Моша, албанец, который, напившись до невменяемости, убил свою жену. Все трое, как и Романо, утверждали, что невиновны.

Сандро целыми сутками валялся на нарах, напевая что-то себе под нос. При этом он грыз ногти, которых и так уже почти не осталось, и эти места даже заросли кожей. Его пальцы напоминали толстые короткие сосиски, и из-за отсутствующих ногтей он часто испытывал затруднения, если нужно было брать мелкие предметы со стола или поднимать их с пола. Вчера он потребовал таблетку от головной боли, но хотел принять только половину, а остальное сэкономить. Без ногтей он никак не мог разломить таблетку, и Романо сделал это для него, хотя Сандро и был ему неприятен. Они не ссорились, но Сандро производил впечатление человека, готового затеять драку, если ему что-то не понравится.

Массимо изображал из себя тихого и никем не понятого человека. Он утверждал, что не способен даже муху обидеть, и говорил, что роковое пребывание в тюрьме, куда он попал по несчастному стечению обстоятельств, судьбоносным образом приведет его к новым познаниям. Опыт, которого ему позволено набраться в тюрьме, якобы имеет высочайшую ценность Он признавался, что видел женщину, в убийстве которой его обвиняли, в день ее исчезновения и даже переспал с ней. Она приходила к нему в гости, поскольку знала, что его супруга в отъезде, а потом – после того как они провели один час в саду и два в постели – она ушла к себе домой, поскольку ее ждал муж. Домой она, однако, так и не вернулась. Массимо клялся и божился, что никак не связан с ее исчезновением, что невиновен, и предполагал, что его скоро выпустят из тюрьмы, поскольку ввиду отсутствия трупа ничего не докажут.

Массимо спал на нарах под Романо. Он без возражений уступил Романо верхнее место, поскольку во сне так вертелся, что боялся упасть. Романо оказался совершенно беззащитен перед плохим запахом из его рта. У Массимо остались лишь гнилые остатки зубов, которые и были причиной тошнотворного запаха, и ночью эта вонь постепенно поднималась до Романо и со временем заполняла всю камеру. Романо часто раздумывал, как исчезнувшая женщина выносила это зловоние, когда спала с Массимо. Для него это было абсолютно непонятно.

Моша был беднягой-неудачником. Он приехал сюда всего лишь несколько месяцев назад и едва-едва говорил по-итальянски. Если его о чем-то спрашивали, он улыбался и кивал, чтобы никого не рассердить. Он любил свою жену и очень тосковал по ней. Во сне он разговаривал и, всхлипывая, произносил ее имя. Он не мог представить себе, что по пьянке убил ее, однако абсолютно ничего не помнил о событиях того вечера. Полный провал в памяти. Он беспомощно выслушал обвинение и даже не мог сказать, что невиновен. Он лежал на нарах и целыми днями молился. По крайней мере Романо предполагал, что он молится, поскольку тот все время что-то бормотал себе под нос. Взывал ли Моша к Аллаху или к другому божеству, Романо не имел ни малейшего понятия.

Четверо заключенных следственной тюрьмы находились в камере площадью в девять квадратных метров и, для того чтобы справить нужду, вынуждены были пользоваться туалетом, находившимся здесь же, в то время как остальные наблюдали на ними и отпускали дурацкие комментарии. Молчал лишь Моша, да и го лишь потому, что не знал нужных слов. Из всего пребывания в заключении самым скверным для Романо был этот туалет, потому что микроскопическое окно под потолком камеры хоть и открывалось, но было слишком маленьким для того, чтобы проветрить помещение. Заключенные держали его открытым целый день, но свежего воздуха не хватало для четырех потных мужчин, которым разрешалось принимать душ всего раз в неделю, да и то всем вместе.

Два дня назад Романо неожиданно встретил Сиро. В начальной школе они два года учились вместе, даже какое-то время сидели за одной партой.

Сиро был тюремным уборщиком. Он пробился наверх в иерархии заключенных благодаря хорошему поведению и теперь работал в качестве прислуги и мальчика на побегушках. Он раздавал еду, убирал общие помещения, мыл кухню, приносил почту и принимал пожелания от заключенных.

Романо было невыносимо стыдно, что они встретились при таких обстоятельствах.

– Я слышал, ты убил свою жену? – ухмыляясь, сказал Сиро. – Вот это круто!

– Я не убивал ее, – тихо возразил Романо, прекрасно понимая, насколько неубедительно это звучит.

– Конечно, – сказал Сиро. – Все понятно. Я тоже не нападал на банк, который ограбил. – Он рассмеялся. – Поначалу все так себя ведут. Ничего, все утрясется.

Романо ничего не ответил. Не было смысла оправдываться, но слова Сиро терзали его душу.

Сиро удалось раздобыть для Романо бумагу и шариковую авторучку, так что он мог изливать свое отчаяние на бумаге, в то время как остальные молились про себя, ругались или, подобно Массимо, разговаривали сами с собой.

Однако из-за этих записей Романо сделался посмешищем для остальных.

– Гляди-ка, профессор опять что-то сочиняет, – с издевкой сказал Сандро, выхватил у Романо лист бумаги и громким фальцетом гнусаво прочитал: – Это настоящее мучение – выносить все, будучи невиновным. Если кто по-настоящему страдает из-за смерти Сары, так это я и, конечно, ты, моя маленькая Эльза…

Он нагло расхохотался, а остальные его поддержали. Моша тоже смеялся, хотя не понял ни слова. Романо попытался отнять бумагу, но Сандро был быстрее и выше ростом. Он поднял листок вверх, и хотя Романо подпрыгивал изо всех сил, что само по себе выглядело глупо, но дотянуться до него не мог. Романо вскипел от ярости и изо всей силы ударил Сандро, пританцовывавшего посреди камеры и размахивавшего над головой листком бумаги, как флагом, ногой в пах. Сандро закричал от боли и упал.

И тут же Массимо ударил Романо в лицо так сильно, что у того лопнула кожа на скуле и полилась кровь. Романо был настолько потрясен силой удара, что на мгновение растерялся и тут же получил следующий удар, на этот раз в правый глаз.

За это время Сандро пришел в себя и дернул Романо за ногу. Тот упал и ударился затылком о кровать Массимо. Моша завизжал от ужаса, хотя с ним, сидевшим наверху, ничего не случилось.

Сандро и Массимо принялись избивать Романо и били до тех пор, пока он, весь в крови, не перестал стонать и только неподвижно лежал на полу.

Сандро разорвал письмо, ставшее предметом раздора, и спустил клочки в унитаз. Потом нагнулся к Романо и прижался ухом к его груди.

– Не волнуйся, эта свинья еще жива, – только и сказал он. На этом все закончилось.

Лишь через час, при раздаче ужина, Романо нашли лежащим на полу и забрали в медпункт.

– Неудачно упал, бедняга, – объяснил Сандро, сочувственно улыбаясь. – Мы как раз хотели позвать на помощь.

Больше охранники ничего не спрашивали. Это никого не интересовало.

Через два дня, когда Романо снова перевели в камеру, к нему на свидание пришла Тереза и вскрикнула от ужаса, увидев сына. У него заплыло лицо, под глазами были синяки, нос сломан, а на бровь и щеку наложены швы. Кроме того, на Романо была эластичная повязка из-за сломанного ребра.

– Madonna mia [102], что с тобой случилось?

– Наверное, моим сокамерникам приснился плохой сон.

– Вы что, поссорились?

– Не знаю.

– Но ведь просто так, без причины, никто никого не избивает! – подняла Тереза руки к небу.

– Я здесь не на курорте, мама.

Тереза замолчала. Она понимала скептицизм сына, но ей было трудно смириться с этим.

– Расскажи лучше, как дома дела. Как вы себя чувствуете? А Эди? И Эльза?

– Плохо, Романо. Энцо ни на что не реагирует, ни с кем не разговаривает, только все время плачет. Вчера приходила доктор и выписала ему таблетки. Она сказала, что если не станет лучше, то его заберут в клинику. Если бы ты знал, как мне тяжело! Больной муж, и Эди, и Эльза… Да и я чувствую себя не очень хорошо.

– Я тебе верю.

– В конце концов, мы все любили ее. Не только ты.

– Я знаю.

– Я прикипела к ней всем сердцем, как к собственной дочери.

– Да, мама.

– Если это был не ты, то кто, Романо?

– Я не имею понятия, мама. Ни малейшего, А что делает полиция?

Комиссарио каждый день шныряет по городку и разговаривает с людьми. Но жена пекаря считает, что он обломает себе на этом зубы. Никто ему ничего не скажет, потому что он – pallone gonfiato [103], спесивый выскочка, который считает себя лучше остальных.

– Глупости! Никто ничего ему не скажет, потому что никто ничего не знает.

– Смотри не ошибись! Роберта рассказала мне, что Сара строила глазки ее сыну.

– Замолчи, мама. Я не хочу слушать эти сплетни.

– Да я просто так сказала. А еще Роберта говорит, что она не только строила Рико глазки. Там было и побольше. Она совсем вскружила бедному мальчику голову.

– Заткнись! – прошипел Романо так громко, что Тереза испуганно вздрогнула и обиженно замолчала.

– Ради бога, скажи, что я могу сделать для тебя? – после продолжительной паузы спросила она.

– Ничего. Молись за меня и за то, чтобы правда выплыла на свет Божий. Не занимайся сплетнями и ничего не комментируй, мама, слышишь? Ничего не говори. Просто молчи, если тебя будут спрашивать, и не слушай того, что тебе будут говорить. Ты обещаешь ни во что не вмешиваться?

– А то как же! – возмутилась Тереза. – Что ты обо мне думаешь? Or меня никто ничего не узнает. От меня еще никто никогда ничего не узнал.

– Вот и хорошо. – Романо вздохнул. – Как дела у Эди?

– Хорошо. Скажем так, по нему ничего не заметно. Эльза привезла ему нового Тигра, потому что старый умер. Я не знаю почему. Может, у него были проблемы с сердцем.

Романо вспомнил, как летом привез Саре щенка. Маленький клубок шерсти с огромными глазами-пуговицами, которому только-только исполнилось два месяца. Она назвала его Каро, и для нее он стал всем на свете. Она словно забыла об остальных, весь мир вращался, казалось, только вокруг Каро. Он не отходил от нее ни на шаг, постоянно сидел у нее на коленях и даже спал у них на постели. Романо считал это ужасным, но сделать ничего не мог, потому что Каро уже привык к этому.

За завтраком, обедом и ужином Сара кормила песика под столом, научила его стоять на задних лапах и давать лапку. Он послушно садился при команде «сидеть» и моментально падал на пол при команде «место», даже если Сара произносила их шепотом. Она была в восторге от его сообразительности и послушания. Вся ее любовь сосредоточилась на этом маленьком белом терьере, которого она часто называла «мой четвероногий сыночек». Насколько Эди понимал эти слова, Романо судить не мог, однако у него сложилось впечатление, что Эди уважал собаку. Как у него был Тигр, так у его матери был Каро. Так же, как он прятал кролика под пуловером и везде таскал с собой, так и Сара постоянно носила Каро на руках или водила его на поводке.

Романо никогда не думал, что маленькая радость, которую он хотел ей доставить, подарив собачку, окажет такое сильное влияние на его собственную жизнь. Сара так гордилась щенком, словно сама его родила, и часто говорила о нем, как о ребенке. По поводу каждой мелочи она водила собаку к ветеринару и вскоре уже говорила врачу «ты» по телефону. Ежедневно она дважды выводила Каро гулять, раз в неделю обливала его шампунем с ног до головы, купала, вытирала насухо, укутывала в свой купальный халат, надевала ему на голову капюшон и вскрикивала от восторга, когда он в таком облачении послушно сидел в кресле перед телевизором.

Своей «наколенной» собачкой она уже через короткое время стала несказанно действовать на нервы Романо и Эльзе.

Романо вспоминал об этом, сидя напротив матери, которая шумно высморкалась, нагнулась к нему и прошептала:

– Дитя мое, давай подумаем, что я могу сделать для тебя. Мне все равно, мне терять нечего.

– Мама, мы это уже проходили. Ты ничего не можешь для меня сделать.

– А если так… – предложила она. – Давай я расскажу полиции, что поссорилась с Энцо и всю ночь провела у тебя. Ты разговаривал со мной, пока я не успокоилась. Я принесу присягу, а у тебя будет алиби. И тебя выпустят. На сто процентов. Тогда они будут просто обязаны выпустить тебя.

Это было уже слишком. У Романо сдали нервы.

– Мама, – заорал он, – сколько тебе надо еще повторять? Я не убивал Сару, поэтому мне не нужно фальшивое алиби. Моя совесть абсолютно чиста, и моя невиновность будет доказана. В этом я полностью уверен. А тебе, после того как ты уже выдала идиотское вранье про якобы найденный нож, а теперь расскажешь полиции еще одну лживую историю, все равно не поверят. А если окажется, что ты соврала уже в третий раз, то в глазах полиции я буду выглядеть еще подозрительнее. Пусть врет тот, кто виноват. Ты это понимаешь? Ты не помогаешь мне этим идиотизмом, а только вредишь!

Тереза сидела с пунцовым лицом, смотрела в пол и молчала.

– Вдобавок ты можешь попасть в тюрьму. Тебе могут дать за лжесвидетельство от двух до трех лет.

– А мне все равно, – пробормотала она.

– А мне нет. Кто будет заниматься домом и рестораном, если ты будешь в тюрьме? Что будет с Эди? А с Энцо, который сам уже не может двигаться? Ты об этом подумала?

Она с расстроенным видом покачала головой.

– Значит, я ничего не могу для тебя сделать? – спросила она чуть не плача.

– Нет. Веди себя тихо и придержи язык. Этим ты поможешь мне больше всего.

Тереза еще раз вытерла носовым платком глаза и нос, долго и основательно укладывала платок в сумку и наконец встала.

– Мне жаль, Романо, мне очень жаль.

Романо тоже встал. Он уже успокоился и обнял ее.

– Молись за меня. И поверь мне, все будет хорошо. Когда-нибудь все выяснится.

Тереза повернулась и покинула помещение. Она знала, что Романо смотрит ей вслед, поэтому пару раз вздрогнула и шла, опустив голову. Она хотела, чтобы он думал, что она плачет, но на самом деле она была вне себя от злости.

76

Берта Касини невероятно гордилась своим мужем. Это было нечто особенное – пойти на охоту в тосканских лесах, где редко что-то случается, и найти труп! И впервые ее стало злить то, что Алессио был молчаливым человеком. Снова и снова она расспрашивала его о мельчайших подробностях. Ей хотелось точно знать, как выглядела синьора и как она лежала. Алессио должен был точно описать все, чтобы она смогла представить горло, перерезанное так глубоко, что голова почти полностью отделилась от туловища. Она уже тысячу раз спрашивала, не бросилось ли ему в глаза что-нибудь необычное в спальне синьоры, не лежало ли там что-то, чего не должно было быть, и какая обстановка в доме синьоры, в этом ужасно одиноком, внушающем страх доме в лесу, где уже один раз случилось нечто подобное.

Берту страшно интересовало, во что была одета синьора и была ли она вообще одета, и она была крайне возмущена, что муж почти ничего не мог об этом рассказать. Он даже не помнил, какого цвета был домашний халат синьоры, и не мог описать, из какого материала тот был сшит. Он не мог отличить ткань из фасонной пряжи от хлопка или шелка. В его мозгу запечатлелась лишь лужа крови, которая и затмила все остальные впечатления.

Ничего из того, что Алессио так неохотно выдавливал из себя, Берта не оставляла при себе. Со дня убийства она ежедневно ходила за покупками и демонстрировала свою значимость перед соседями, знакомыми и родственниками. Она часами торчала в городке и сплетничала.

Так прошло больше недели, и тут Алессио вспомнил об одной мелочи, которой он раньше не придал значения. Собственно, он и рассказал-то об этом лишь для того, чтобы его оставила в покое жена, которая в связи с уменьшением количества свежей информации начала проявлять признаки беспокойства, опасаясь снова погрузиться в монотонность будней, когда нечего ни дома сказать, ни рассказать соседям.

Алессио вспомнил, что видел страхового агента Марчелло Ванноцци, поспешно удалявшегося от дома синьоры. Алессио хотел еще окликнуть его, чтобы поздороваться, но передумал. Марчелло был слишком далеко, а Алессио собирался поохотиться и не хотел громким криком распугать зверей. Конечно, в том чтобы утром встретить в лесу грибника или другого охотника, не было ничего необычного, но поскольку он теперь знал, что случилось в «доме ведьмы», это могло иметь значение.

Берта побледнела как смерть, когда он спокойно рассказал ей обо всем, словно считал, что это не имеет никакого отношения к делу. Он увидел, что жена на какое-то время даже перестала дышать. Потом ее лицо побагровело.

– И говоришь мне это только сейчас? – взвизгнула она. – Алессио, ты отдаешь себе отчет в том, что, возможно, видел убийцу?

– Не будь дурой, Берта! – ответил Алессио и снисходительно улыбнулся, словно прощая ее за такую абсурдную мысль. – Я видел Марчелло Ванноцци, сага, а не монстра с окровавленным ножом в руке. Марчелло собирал грибы, и больше ничего. Как он каждую неделю их собирает. Наверное, он бродил в тех местах, не имея ни малейшего понятия о том, что синьору убили.

– Наверное, наверное, наверное… Ты ведь не можешь заглянуть никому в голову, Алессио. И ни у кого на лбу не написано: «Внимание, я – убийца!»

Алесссио счел этот разговор смешным.

– Ты знаешь Марчелло Ванноцци так же хорошо, как и меня. Да он и мухи не обидит! А если по ошибке наступит на жука, то три ночи не будет спать, а будет просить прощения и у этого жука, и у Бога. Я видел женщину, которую зарезали, как скотину на бойне, милая моя, и не забуду это уже никогда. А если бы такое увидел Марчелло, то до конца своих дней, сидел бы в психушке.

– Иди в полицию, – упрямо сказала Берта. – Это твоя проклятая обязанность и вина. Хотя бы ради бедной синьоры Симонетти.

– Ты же ее терпеть не могла.

– Это к делу не относится, просто я всегда на стороне справедливости. Такой смерти не заслуживает никто. Иди в полицию.

– Но я не хочу, чтобы Марчелло пострадал из-за меня!

– Если он ничего не сделал, у него не будет неприятностей.

Алессио вздохнул. Он знал, что Берта не успокоится, пока он не расскажет полиции о том, что видел, и в душе проклинал себя за то, что сказал такое.

Он всю ночь не спал, а на следующее утро с тяжелым сердцем позвонил комиссару Нери, желая поскорее избавиться от этой неприятной обязанности. Он мечтал о том, чтобы его оставили в покое, и не желал больше слышать об убийстве. Он хотел разговаривать с женой о своем любимом тосканском супе с хлебом – ribollita, о предстоящем сборе оливок и о неудачной проповеди местного пастора, а не о трупе синьоры, которая была puttana [104], и, вероятно, получила то, что заслужила.

Нери стало не по себе, когда Алессио вкратце рассказал ему по телефону, в чем дело. Что за день сегодня? Четверг, третье ноября. Небо в серых тучах, моросящий дождь. Лето окончательно закончилось. Габриэлла за завтраком, с недовольным видом помешивая кофе с молоком, провозгласила, что проведет утро у парикмахера. Ее волосы нуждаются в подкраске и новой прическе, а то она постепенно становится похожей на пугало для птиц, простоявшее на винограднике три дня под дождем. Нери так не считал, но ничего не сказал и поехал на работу, не зная, что там вообще-то делать.

Если бы он мог, то заставил бы всех мужчин в Вальдарно в возрасте от пятнадцати до восьмидесяти пяти лет сдать анализы ДНК, но, к сожалению, такой власти у него не было и это его бесило. Если бы эти дурацкие законы вечно не стояли на пути, он давно бы уже схватил убийцу. В этом Нери был твердо убежден.

Собственная беспомощность выводила его из себя, а когда он думал о муже Сары, то становилось совсем тошно. У него до сих пор не было против Романо ничего конкретного. И его представление об убийце было таким же серым и туманным, как это ноябрьское утро. Но после звонка Алессио Донато Нери стал думать уже о том, каким. авторитетным и уважаемым человеком в Вальдарно он стал бы, если бы ему удалось схватить убийцу. И дело не только в том, что все газеты писали бы о нем. Нет, его повысили бы по службе, и тогда он, может быть, смог бы вернуться в Рим. Чего-то более прекрасного Нери себе просто не мог представить.

Через два часа в дежурную часть полиции явился Алессио, чтобы повторить то немногое, что он уже сказал по телефону, и подписать свои показания.

Нери еще попросил его – хотя у него не было никаких подозрений относительно Алессио – сдать слюну на анализ, и Алессио с готовностью позволил протереть себе рот палочкой с намотанной на нее ваткой. Совесть его была чиста.

Нери попрощался с Алессио с преувеличенной сердечностью и, когда тот закрыл за собой дверь, посмотрел на часы. Было двадцать минут первого. Если он сейчас выедет, то как раз к обеду будет у Марчелло Ванноцци и с большой долей вероятности ошарашит всю семью последней новостью.

Он позвонил Габриэлле и сказал, что не приедет сегодня на обед, потому что у него намечена чрезвычайно важная встреча. Прежде чем она успела задать хотя бы один вопрос, он положил трубку. Он любил напускать на себя таинственность, потому что знал, что теперь жена целый день будет ломать голову над тем, что же это за важная встреча, а главное – будет ожидать его возвращения с нетерпением.

Когда он сел в машину, дождь усилился.

77

Когда вчера вечером Марчелло пришел домой, в руках у него было пять бледно-розовых гербер, любимых цветов Пии. Он увидел в ее глазах радость и одновременно страх, что он опять замаливает какие-то грехи, о которых она пока ничего не знает. Так что, когда он обнял ее, она была очень сдержанной и словно чего-то ждала.

– Извини меня, – сказал он. – Я знаю, что в последнее время вел себя странно. Наверное, просто переутомился или что-то не в порядке с давлением. Я займусь этим, обещаю. И я хочу, чтобы ты знала: это никак не связано с тобой или с нами.

Марчелло не любил высокопарных слов. Объяснения в любви, как и извинения, были ему несвойственны. Поэтому она восприняла эту неуклюжую попытку объяснения с благодарностью и поцеловала его.

На ужин она поджарила ему кружочки баклажанов с чесноком, а потом еще и запекла их в духовке с пармезаном. Сама она не любила это блюдо, потому что баклажаны впитывали много масла и только для того, чтобы их поджарить, потребовалась четверть литра оливкового масла. Зато Марчелло просто обожал баклажаны и при своей фигуре мог спокойно позволить себе такую «калорийную бомбу». Его можно было назвать даже не худощавым, а скорее худым и сухим.

К праздничному ужину Марчелло открыл бутылку изысканного красного вина, которое держал для особого случая, а после озвучил свой второй сюрприз за сегодняшний вечер. Три дня в Венеции на следующей неделе! Он заказал номер в недорогой, но расположенной в центре города гостинице и билеты на оперу Пуччини «Богема», свою любимую оперу, в которой художник Марчел не просто был похож на него именем – он даже чувствовал некоторое родство их душ.

За двадцать четыре года их брака Марчелло никогда не вел себя так. Сделать сюрприз или маленький подарок просто не приходило ему в голову, даже дни рождения ставили его в трудное положение, и зачастую он появлялся с расстроенным видом и с пустыми руками, потому что абсолютно ничего не смог придумать. Жена никогда не злилась на него, понимая, что это такой человек – не любит сюрпризов, не ждет подарков и сам не умеет их делать.

И тут такое изобилие за один вечер. Большего она не ожидала даже на их серебряную свадьбу в следующем году.

Пиа была в тяжелых раздумьях, но, не желая обидеть Марчелло, ничего не сказала.

Около одиннадцати вечера пришла Джина, объявила, что она устала и есть не хочет, и исчезла в своей комнате. Марии дома еще не было, но Марчелло и Пиа привыкли к тому, что она несколько раз в неделю ночует у своего друга в Чивителле, и, как обычно, стали готовиться ко сну. Марчелло еще раз выпустил собаку на улицу, а после выключил наружное освещение. Пиа поставила тарелки в посудомоечную машину и вытащила рыбу из морозильника, чтобы приготовить ее завтра.

После этого они обычно встречались в ванной комнате, где молча стояли рядом и чистили зубы.

– Ты знаешь, что старый Бернардо умирает? – спросила Пиа, прополоскав рот.

Марчелло кивнул ее отражению в зеркале:

– Пора уже. Несколько недель все каждый день ждут, что он наконец закроет глаза.

«Как можно так говорить! – подумала Пиа. – Какой же ты жестокий! Откуда тебе знать, может, старый Бернардо цепляется за жизнь и благодарит Бога за каждый прожитый день». Но снова ничего не сказала.

В ту ночь Марчелло был необычайно нежен с ней, чего не было уже много месяцев. Пиа попыталась понять, не изменились ли его руки, не стали ли его прикосновения другими. Может быть, он касался другой женщины и теперь иначе относится к ее телу… Она пыталась почувствовать то, о чем он молчал, но ей это не удавалось. Чем больше она думала, тем все более чужой казалась его рука, и она вдруг поймала себя на мысли, что ее это возбуждает.

На следующее утро Пиа проснулась счастливой женщиной.

Марчелло ненадолго съездил к клиенту в Монтеварки, сделал кое-что в бюро и точно к обеду был дома. Мария позвонила, что зайдет в бюро после обеда, а Джина как раз занималась покупками в Сиене и по диетически-техническим причинам являться на обед отказалась.

Таким образом, Пиа и Марчелло были одни и ели форель в винном соусе, когда Донато Нери появился перед дверьми их дома и извинился, что мешает во время обеда. Даже самому нечувствительному человеку было понятно, что его извинения не стоит принимать всерьез. Пиа разозлилась, а Марчелло побелел как стена. Сейчас, когда полиция была в доме, он уже не мог проглотить ни кусочка. Он отодвинул почти полную тарелку в ожидании публичной казни.

– Я ненадолго, – сказал Донато Нери. – Не могли бы мы поговорить где-нибудь, где нам никто бы не мешал? – спросил он Марчелло, бросив многозначительный взгляд на Пию.

– Говорите, чего вы хотите и почему вы здесь. У меня от жены нет секретов!

Произнося эту фразу, Марчелло сознавал, что она была самой лживой и самой трудной в его жизни. Он сам нарывался на неприятности. С другой стороны, ему никогда в жизни не удалось бы объяснить жене, почему, если ему нечего бояться, он удаляет ее, когда комиссарио собирается задавать безобидные вопросы. А про Пию можно было твердо сказать одно: она была воплощением любопытства.

– Как чудесно! – сказал Нери.

– Пожалуйста, присаживайтесь.

Пиа отодвинула почти полные тарелки в сторону, раздумывая, как это все потом разогревать и будет ли у Марчелло через полчаса аппетит, чтобы доесть с такой любовью и с таким трудом приготовленную ею форель.

– У меня только один вопрос, – спокойно начал Нери. – Я хотел бы знать, где вы были утром в пятницу двадцать первого октября.

«Значит, все-таки… – подумал Марчелло. – Проклятье значит, все-таки это случилось! Сейчас все выплывет наружу… Я сижу тут, как мышь в мышеловке».

– Ходил собирать грибы.

– Когда?

– Около семи.

– Где?

– Я оставил машину в Солате и пошел в направлении Ченнины.

– Значит, вы были именно в том месте, где находится дом синьоры Симонетти?

– Может быть. Да. Но меня это не интересовало. Меня интересовали только грибы, а там очень хорошие грибные места.

Постепенно к Марчелло возвращалась уверенность. Если вопросы комиссарио и дальше будут такими же общими, все закончится хорошо.

– Не заметили ли вы во время сбора грибов чего-нибудь необычного? Возможно, вы кого-то видели или могли бы сообщить что-то, что поможет расследованию.

– К сожалению, нет. Нет.

Марчелло сделал сочувствующее лицо и потер подбородок. Пиа улыбнулась мужу, и Марчелло улыбнулся ей в ответ. Он заметно расслабился. Все будет хорошо, жизнь прекрасна, спасибо тебе, Dio [105], спасибо.

Нери порой был простоват и не блистал умом. Решать сложные логические задачи было не для него, но у него были хорошо развиты интуиция и ощущение настроения. Он сразу чувствовал, если люди были влюблены друг в друга, но упорно утверждали, что даже не знакомы, если кто-то лгал, и никто не мог обмануть его проявлением любезности, если в действительности был исполнен ненависти. Здесь, в кухне семьи Ванноцци, от него не ускользнуло то, что Марчелло стал спокойнее, из глаз у него исчез страх и в поведении почувствовалось раскованность. «Нет, со мной этот номер не пройдет, дружок», – подумал Нери и решил блефовать. Марчелло как-то связан с этим делом, в этом комиссар был уверен. Он только не знал насколько.

– Я здесь потому, синьор Ванноцци, – с улыбкой сказал Нери, – что у нас есть показания одного охотника, который видел, как вы выходили из дома синьоры Симонетти. Около девяти утра двадцать первого октября. Вы можете это как-то объяснить?

Марчелло почувствовал себя так же, как два года назад, когда с ним случился инфаркт. У него перехватило дыхание и на пару секунд потемнело в глазах.

Пиа подняла левую бровь и ожидающе посмотрела на мужа. Сейчас она напоминала кошку, приготовившуюся к прыжку.

– Да, я был в доме синьоры Симонетти, – прошептал Марчелло после бесконечно долгой паузы. – Проклятье! Да, я видел ее труп, но у меня не хватило мужества заявить об этом в полицию.

– Почему же? Разве найти труп – это преступление?

– У меня был шок. Я был не в состоянии сделать заявление. Я подумал, что будет лучше, если ее найдет кто-то другой. Я не хотел иметь к этому никакого отношения.

– Зато теперь вы имеете к этому отношения больше, чем вам наверняка понравится. Что же повергло вас в столь ужасный шок? – Нери не смог скрыть легкой издевки в голосе.

Марчелло вздохнул так глубоко, словно собирался задержать дыхание на следующие три минуты.

– У меня нет опыта обращения с трупами. Единственный мертвец, которого я видел, был мой дед. Мне было пятнадцать лет, я стоял перед его кроватью и пытался осознать, что он уже никогда не откроет глаза. От его лица исходила необыкновенная умиротворенность, полный покой. Но когда я увидел синьору Симонетти… Это было зверство и садизм… Такое тяжело выдержать.

– Мило сформулировано.

Нери встал и принялся ходить по кухне, что страшно бесило Пию. Ее лицо стало багровым, а веко задергалось от страха перед тем, что, возможно, еще придется услышать.

– О'кей. – Нери говорил лишь затем, чтобы как-то упорядочить собственные мысли. – Вы находите мертвую Сару Симонетти, пугаетесь и решаете вести себя так, как будто не были в этом доме и трупа не существует. Вы выходите из дома. А что вы делали потом?

– Я бросился к своей машине и поехал в Бучине. Там по пятницам работает базар. Я купил несколько белых грибов и в баре на пьяцце выпил две рюмки граппы. Может, и больше, я уже не помню. А потом поехал домой.

– …и сделали вид, что ничего не случилось.

Марчелло кивнул.

– Но моя жена и дочери уже знали об убийстве. Я притворился, что меня тошнит, и лег в постель, чтобы хорошенько все обдумать.

– Только этого не хватало, – глухим голосом сказала Пиа. Она была в полной растерянности.

– А может, вы убили синьору и исчезли? Очень мало убийц заявляют о своем преступлении.

– Зачем мне ее убивать? Она была моей клиенткой… и она ничего мне не сделала.

– Вы хорошо ее знали?

– Немного. Только так, как знают клиентов. Где и как они живут, их семейное положение и профессия. Больше ничего.

– Тогда я не понимаю вашего поведения.

– Я и сам не понимаю.

– А уж тем более я, – пробормотала Пиа.

– Я вынужден просить вас проехать со мной в отделение полиции в Монтеварки, – сказал Нери, вставая. – Нам нужен ваш анализ ДНК. А также необходимо занести ваши показания в протокол.

Марчелло кивнул и направился к двери.

– Надеюсь, что скоро вернусь, – сказал он Пие и вместе с Нери вышел из кухни.

«Он идет, словно преступник», – подумала Пиа, чувствуя, что ее жизнь в корне меняется. Марчелло влип в историю, а она ничего не знала. И впервые в жизни Пиа Ванноцци испытала страх перед будущим.

78

Марчелло появился около восьми вечера. От него пахло граппой, и двигался он очень медленно, словно боясь потерять контроль над собой и грохнуться на пол. Пиа, которая сидела возле окна, вышивая скатерть в подарок матери на Рождество, моментально это увидела, но ничего не сказала и вела себя так, словно ничего не замечает.

– Давай рассказывай, – сказала она, когда Марчелло сел и налил себе стакан воды. – Что там было и что они с тобой делали?

– Ничего, – хмуро ответил он. – Взяли у меня слюну на анализ. И все.

– А почему тогда тебя не было целых семь часов?

– Я еще был у Джорджио, выпил кофе.

Пиа кивнула:

– Понимаю. Это долгий процесс. Они тебя еще о чем-то спрашивали?

– Нет, больше ни о чем. Нери даже не присутствовал.

Марчелло опустил голову на руки. Пиа, которая сидела чуть в стороне от него, заметила, что он как-то странно вздрагивает. Похоже было, что он плачет, но когда она подошла к нему, обхватила его голову руками и посмотрела ему в лицо, то увидела, что глаза у него сухие.

– Марчелло, – сказала она и погладила его по голове. – Что происходит? Прекрати это! До этих пор мы не боялись ни смерти, ни дьявола и всегда поддерживали друг друга. А сейчас ты ведешь себя так, словно наступил конец света. И я не знаю почему. Расскажи мне, что случилось. Пожалуйста! Я уверена, что тебе станет легче. Может быть, я смогу тебе помочь, что-то посоветую, как уже было не раз. Ты же знаешь, я всегда на твоей стороне, что бы ни случилось.

Марчелло смотрел на нее остекленевшими глазами и молчал. Но она чувствовала, что он вот-вот сломается, и не отступала:

– Расскажи мне про синьору Симонетти, – ласково сказала она. – Что произошло между вами? Я же вижу… У тебя на лице написано, что что-то все-таки было.

Марчелло молчал, борясь с собой, и даже протрезвел. Ему наконец представилась возможность все рассказать. Пиа была ласковой, участливой, понимающей: Многого не надо, одно слово, одна фраза – и все. Исчезнет тяжесть у него на душе. Наверное, любые последствия будет вынести легче, чем вину, которую он носил в себе уже несколько лет. Ему казалось, что со слезами и упреками Пии, с ее злостью и отчаянием справиться будет легче, чем с этой тайной, которая камнем лежала у него на душе и медленно, но верно тянула его в глубину. Несколько секунд – и все. Мужество открыть рот и сказать первое слово, которое хочешь не хочешь повлечет за собой остальные, – это словно прыжок в ледяную воду. Прыжок, падение… а потом возврата нет. Марчелло пытался за долю секунды сообразить, хочет ли он вообще этого возврата. Его разум лихорадочно работал, но мысли беспорядочно метались, и он был не в состоянии их упорядочить. Он ничего не соображал.

Пиа сидела перед ним, положив маленькую теплую ладонь на его руку. На секунду у него закружилась голова, и он сказал: – Да, кое-что было.

И замолчал. Но эти четыре слова… Они вырвались у него, и теперь ничего нельзя было вернуть. Теперь в его жизни началась новая глава, с Пией или без нее. Решение этого вопроса было уже не в его власти.

Марчелло чувствовал себя и смельчаком, и мерзавцем одновременно, и никак не мог решиться взглянуть Пие в глаза.

Тишина в скромной, освещенной лишь неоновой лампой кухне семьи Ванноцци стала невыносимой. Это продолжалось всего лишь несколько секунд, но для Марчелло они тянулись бесконечно.

– Что было? – тихо спросила Пиа. – Пожалуйста, расскажи все, иначе я сойду с ума. Никакая правда не может быть хуже моих фантазий.

– Она попросила меня приехать, – начал Марчелло медленно и так прижал кончики пальцев к столу, что они побелели. – Я должен был осмотреть ее дом и оценить его стоимость. Вот я и поехал. Она встретила меня почти обнаженной. На ней был лишь шелковый домашний халат, под которым ничего не было. Меня это неприятно поразило. Поверь мне, Пиа, пожалуйста! Я не знал, что делать и как на все это реагировать. – Он шумно вздохнул. – А потом она соблазнила меня по всем правилам. Для нее вопрос заключался не в страховке дома, а в том, чтобы одержать верх надо мной. И ей это удалось. Вот и все.

Пиа слушала его, опустив голову. Впервые Марчелло заметил, что в ее волосах появилось много седых прядей. Раньше это не бросалось ему в глаза. «Какая она красивая! – подумал он, и эта мысль глубоко его тронула. – Останься со мной, пожалуйста, останься со мной и прости меня!»

Пиа не расплакалась, не стала упрекать его и не. устроила истерику. Она сидела за столом, сложив руки, со спокойным и сосредоточенным видом.

– Да, тебе можно скорее посочувствовать, – сказала она таким деловым и холодным тоном, что Марчелло не смог понять, был ли это сарказм или же она сказала то, что думала, – Когда это было? – спросила она.

– Незадолго до инфаркта. За месяц до него. После того, что случилось, я не мог прийти в себя, меня страшно мучила совесть. Когда я смотрел на тебя, у меня сжималось сердце и перехватывало дыхание. Думаю, инфаркт был связан именно с этим.

– Да, значит, тебе можно еще и посочувствовать! Бедный ты, бедный… – Она сострадательно улыбнулась, – Как часто ты бывал у нее?

– Один раз! Один-единственный раз! Клянусь тебе, это никогда больше не повторялось. Это была случайность, глупость, и я об этом сразу же пожалел. Мне хотелось бы, чтобы этого не произошло.

– Мне тоже. – Пиа встала и подошла к окну. Стоя спиной к мужу, она сказала: – Я в шоке, Марчелло! Я не знаю, что должна говорить или думать. Я даже не могу сердиться на тебя, потому что мне все это представляется просто невозможным. Я всегда считала, что вероятность того, что комета упадет с неба прямо на наш дом, в десять раз выше, чем то что ты мне изменишь. Я могла себе представить все, что угодно, только не это.

Она надолго замолчала. Потом вернулась к столу, села и посмотрела Марчелло в глаза. Ему было невыносимо трудно выдержать ее взгляд.

– Я всегда была убеждена, что на свете есть только один человек, по-настоящему честный. В своих мыслях, чувствах и поступках. Этим человеком для меня был ты, Марчелло. Я думала, что ты скорее дашь отрубить себе руку, чем коснешься другой женщины. Это было прекрасное чувство. Я была такой беззаботной, свободной и счастливой! Я никогда не боялась за нас. Каждая женщина была для меня потенциальной подругой, а не конкуренткой. Божественное ощущение! – Она улыбнулась. – А теперь все, что придавало мне уверенности и приносило радость, рухнуло. Словно кто-то вытащил из пирамиды камень, на котором все держалось. Я больше не знаю, чему верить. Я больше не могу доверять тебе, Марчелло! А как можно любить человека, которому не веришь?

– Пиа, прошу тебя… Пойми же меня! Послушай меня! – Марчелло чувствовал, что его охватывает паника. – Это было один-единственный раз, и я о нем горько сожалею! Такого никогда больше не повторится, я тебе обещаю! Никогда больше!

Пия пожала плечами.

– Прекрати, Марчелло.

– Неужели ты не можешь простить меня?

– Может быть, не знаю.

– А что ты знаешь?

– Что мне тебя жаль. Даже очень.

Не сказав больше ни слова, она вышла из кухни.

Марчелло забрал свои постельные принадлежности из спальни и перешел на диван в гостиной. Пиа полностью забросила домашние дела. Она жила словно незамужняя женщина: перестала готовить еду, стирать белье и убирать в доме. Утром она просыпалась, застилала свою постель, шла под душ, причесывалась, красилась и уходила из дому. Куда она уходила – не знал никто. Ни Марчелло, ни дочери. Поздно вечером она возвращалась. Чаще всего тогда, когда была уверена, что все уже спят. Иногда она выпивала в кухне стакан воды или чашку чая и ложилась спать.

Хотя бывали дни, когда Пиа не уходила из дому, а сидела в спальне возле окна, шила или читала. Но если кто-нибудь заходил туда, она просила, чтобы ее оставили в покое. Марчелло и дочери считались с этим и почти постоянно проводили время в кухне.

Джина и Мария были в недоумении, но делали самое необходимое по хозяйству. Они не имели ни малейшего представления о том, что случилось. Ни отец, ни мать не давали никаких объяснений.

В доме Ванноцци царила гробовая тишина, а комнаты были буквально наполнены холодом. Марчелло чувствовал себя несчастным, но не терял надежды, что Пиа когда-нибудь прервет свое молчание и вернется к нормальной жизни.

За эти дни она сказала ему одну-единственную фразу: «Дай мне время». И больше ничего.

79

Через два дня – траттория была закрыта со дня ареста Романе – Тереза позвонила Эльзе в Сиену, чего прежде не делала:

– Пожалуйста, приезжай! Похоже, Энцо теряет рассудок. Я не знаю, что делать.

Эльза тут же отправилась в дорогу.

Со дня смерти Сары Энцо сидел в своей комнате у окна смотрел на улицу и ждал. Но Сара не шла через пъяццу и не махала ему рукой.

Глаза Энцо перебегали с места на место, словно он наблюдал за мотыльком, порхавшим за оконным стеклом. Он постоянно улыбался, но принимал пищу только здесь, у окна, если ему ставили тарелку с едой на колени. Он заталкивал в себя лапшу рис мясо или овощи, не чувствуя их вкуса. И о чем бы ни спрашивали его Эльза или Тереза, всегда отвечал одно и то же:

– Я – мальчик из Умбрии. Мои родители – простые пастухи овец. В апреле мы гоним стада по лесам и полям к морю а в ноябре возвращаемся домой. Там рождаются ягнята а некоторых овец режут. Мой отец всегда попадает ножом в нужное место, и кровь струей бьет в ведро. Я трогаю ее рукой и облизываю пальцы. Она вкусная. Я – мальчик из Умбрии и когда ночью воют волки, мне страшно.

Снова и снова все та же история…

Эльза погладила его по голове.

– Хорошо, Энцо. Ты хочешь пить? Что тебе принести? Кофе?

– Я – мальчик из Умбрии, – сказал Энцо в ответ.

– Я больше не могу, Эльза! – всхлипывала Тереза в кухне. – Теперь и Энцо не в своем уме, а у меня уже нет сил на всех, на семью, от которой остались одни осколки. И ничего уже не склеишь.

– Не говори так, – пробормотала Эльза. – Энцо скоро придет в себя. Но на это нужно время.

– Мы катимся вниз, и очень быстро. И paura [106], Эльза, мне так страшно!

– Не нужно бояться, – холодно сказала Эльза. – Все, что могло случиться, уже случилось. Больше ничего не произойдет.

И она, оставив Терезу наедине с четками, ушла, чтобы заняться Эди.

80

Над Тосканой воцарился мощный антициклон. В этот ноябрьский день небо было синевато-стального цвета, а солнце палило несколько часов кряду. У кого было время, те спешно стирали белье и сушили его на улице, пока не начался моросящий дождь, который мог длиться неделями. На солнце было по-весеннему тепло, и потому легко забывалось, что через несколько недель Рождество.

Тереза пришла из кухни в одиннадцать часов тридцать минут. Энцо сидел у окна и курил. Он курил почти круглосуточно, и возмущения Терезы его не задевали. Может быть, он просто не слышал или не понимал их.

– Черт подери, Энцо, – сказала Тереза и поставила сумку на камин, – этот чад просто невыносим! Ты что, хочешь, чтобы здесь все мухи передохли?

– Я – мальчик из Умбрии. Принеси мне нож, я должен стричь овец, – пробормотал он.

Тереза вздохнула.

– Да что с тобой случилась, Энцо? Ты и раньше был не особенно разговорчивым, но, по крайней мере, не нес всякую чушь. – И она исчезла в доме.

За обедом Эльза объявила, что поедет в дом Сары. Она хотела посмотреть, что там делается, и заодно навести порядок.

– Оставь это, – сказала Тереза и покачала головой. – Лучше сходи повидай отца!

– Схожу. Как только будет время. Кстати, как у него дела?

– Плохо. Он очень похудел и в страшной депрессии. Пару Дней назад один из сокамерников сильно избил его. Без всякой причины. Просто так. Ради удовольствия.

– И как он?

– Он ужасно выглядит! Да что я говорю, тебя ведь это не интересует. Отец тебя не волнует, иначе бы ты уже сходила к нему.

Тереза с оскорбленным видом положила Эди на тарелку целую гору лапши.

Эльза громко рассмеялась.

– А ты? Сколько было крику поначалу: «Я вытащу тебя оттуда, сын… Твоя мать справится с этим… Ты меня плохо знаешь…» Ну и что? Ничего. А сейчас ты успокаиваешь свою совесть тем, что ходишь туда раз в неделю и. жалеешь его.

Эди, громко чавкая, ел лапшу руками.

У Терезы не хватало слов от возмущения.

– У меня пропал аппетит, – сердито заметила она и вышла из комнаты.

Эльза вздохнула:

– Плохо здесь, да, Эди? Никакой радости. Лучше бы я осталась в Сиене.

– Нет, нет, нет, нет! – закричал Эди, прихлопывая ладонью по столу.

– Ладно, я все поняла. – Она погладила его по безволосой голове и встала. – Поиграй в какую-нибудь хорошую игру. Я сейчас уеду, но, думаю, скоро вернусь.

Она поцеловала его, еще раз погладила по голове и ушла. Эди с озабоченным видом уставился на дверь, за которой она исчезла, и потер глаза кулаками.

– Эди любит Эльзу, – пробормотал он.

И запрыгал от радости.

81

Эльза медленно шла к дому. Почему-то ей вдруг стало жутко, она чуть было не позвала мать.

Лес был темный и густой. Не было слышно ни звука, лишь иногда поскрипывали от ветра деревья. Погода ухудшилась. Густые облака закрыли небо и заслонили солнце.

Эльза глубоко вздохнула и открыла дверь дома. В кухне все было по-прежнему, только бокалы, стоявшие в мойке, забрала с собой экспертная служба.

Она медленно поднялась по узкой лестнице на второй этаж.

На картины, над которыми Сара работала незадолго до смерти, Эльза даже не взглянула. Она думала лишь о том, что ожидает ее в спальне.

Втайне она надеялась, что все будет выглядеть как раньше. Но развороченная постель была пропитана кровью, красные лужи на полу высохли и превратились в коричневые, а пятна на стене выглядели так, словно им было лет двадцать и они уже стали частью камня.

В комнате сладковато пахло смертью и разложением. Этот запах имел какой-то странный оттенок, и Эльза задумалась, кислый он или горький. Но обычно чувствительное обоняние ничем не могло ей помочь.

Эльза словно загипнотизированная смотрела на кровать, на которой Сара и Антонио любили друг друга и где Эди перерезал матери горло. Ей стало холодно, по телу пробежал озноб, и она почувствовала, как стучат зубы.

Но все же она открыла окно в надежде, что трупный запах исчезнет, потом поспешно, словно за ней кто-то гнался, сбежала по лестнице и вскоре вернулась с огромным пластиковым мешком для мусора, с ведром, тряпкой и моющим средством.

«Я не справлюсь с этим», – подумала она, тем не менее принялась за работу.

Она сняла постельное белье и, стараясь не прикасаться к засохшей крови, затолкала его в мешок. Только сейчас она заметила, что подушки тоже пропитаны кровью и покрыты пятнами. На минуту она задумалась, потом выбросила подушки и одеяло в окно. На матраце пятен не было – наверное. Сара лежала на одеяле, а не на простыне.

Значит, матрац выбрасывать не надо. Это облегчало дело, потому что Эльза не знала, как его вывезти отсюда.

При мысли о том, что придется мыть пол, ее охватил ужас но она все-таки спустилась вниз, чтобы набрать горячей воды о чем не подумала раньше.

От горячей воды засохшая кровь размокла, и тряпка, которую Эльза постоянно выполаскивала, окрасила воду в коричневый цвет. Ей было противно опускать туда руки и пришлось снова и снова бегать в кухню, чтобы поменять воду.

Она оттирала все как одержимая. Кровать, пол, стену. Любые, даже самые крохотные брызги крови она терла так, словно от их исчезновения зависела ее жизнь.

С какого-то момента она уже не помнила, сколько раз меняла воду. Она использовала все, что только смогла найти в доме. Она поливала стену из камня, добавляла средство для мытья посуды в воду и оттирала кровать неразведенным универсальным очистителем.

Она была словно пьяная. По ее спине стекал пот, волосы прилипли ко лбу. Уже исчезли даже мельчайшие следы крови, но она продолжала работать как заведенная.

Удар грома прекратил это сумасшествие.

Только сейчас она заметила, что на улице стемнело. Черные тучи, нависшие над домом, закрыли луну. Снова прогремел гром, и вслед за ним небо озарила молния, на долю секунды залившая лес призрачным светом.

«Я не смогу вернуться! – Эта мысль пронзила ее, как отравленная стрела. – В такую грозу я не пройду через лес! Придется остаться здесь и подождать, пока закончится гроза. О боже!»

Страх ледяной рукой сжал ее сердце.

Он с трудом пробирался через лес. Это был не дождь, а настоящий потоп. Потоки грязи текли по дороге, вырывались из-под кустов и преграждали ему путь. Вода била ему в лицо. Он вымок до нитки, но не чувствовал холода, даже когда ветер свистел ему в уши и продувал мокрую одежду.

– Тихо, тихо – и в дорогу, – шептал он, зная, что то, что он собирался сделать, было правильным.

Луна не светила. Воздух был словно непрозрачная липкая каша. У него с собой был карманный фонарик, но он не включал его, полностью полагаясь на интуицию, и на ощупь, как лунатик, пробирался через чащу.

Эльза слышала, как по крыше барабанил дождь. Вместе с громом он перекрывал даже шум леса, что внушало еще больший страх. Вдруг она вспомнила, что не закрыла дверь, и со всех ног бросилась вниз. Ключ торчал снаружи. Она вытащила его и заперлась изнутри. Проверила, закрыто ли окно кухни и маленькая форточка в чулане, и снова поднялась на второй этаж.

В руке она сжимала ключ. Так крепко, что он врезался в ладонь. Она как раз раздумывала, куда бы его понадежнее спрятать, как вдруг страшный удар грома потряс дом. Молния, озарившая комнату, напоминала голубой огненный шлейф. Раздался оглушительный треск, и дом погрузился в темноту. Эльза затаила дыхание. Она на ощупь нашла настольную лампу и щелкнула кнопкой, но все без толку. Электричества не было. А она даже не знала, есть ли в доме зажигалка или спички.

Дождь шумел в кронах деревьев, и Эльза слышала, как вода стучит по окнам дома. Но она ничего не видела. Даже собственных рук.

«О Господи, – подумала она, – помоги мне!»

82

– Ты еще дышишь? – спросила Тереза, заходя в спальню.

Энцо не издал ни звука. Он лежал с закрытыми глазами на спине, сложив руки на груди.

– Барометр упал, – сказала она, снимая чулки и нижнее белье и надевая ночную рубашку. – Погода ужасная. На улице бушует гроза, дождь льет как из ведра… Начинается ураган. Может, я закрою ставни на окнах? Или будет слишком темно, когда ты утром проснешься?

Энцо снова ничего не ответил. Тем громче вздохнула Тереза.

Она влезла в домашние тапочки, открыла ящик тумбочки вытащила блистер с таблетками и выдавила из фольги ли штуки.

Раздался грохот.

– Это горшок с геранью. Упал с парапета, – расстроенно сказала она. – Я выйду на улицу, поставлю цветы на пол, а то за ночь ветер все сметет вниз.

Она была бы рада, если бы Энцо хотя бы вздрогнул, но его лицо осталось неподвижным и застывшим.

Тереза набросила халат и вышла из спальни.

«Если он этой ночью навсегда закроет глаза, я плакать не буду. Его молчание хуже, чем смерть», – подумала она спускаясь по лестнице, и ей тут же стало стыдно.

– Санта Мария, Мадонна миа, прости меня! – прошептала она. – Нельзя так думать, но это же правда.

На террасе ветер распахнул ее халат, и Терезе стало ужасно холодно. Так быстро, как только могла, она поставила горшки с цветами на землю и снова выругала Энцо. Обычно он выполнял всякую неприятную работу. Он выходил ночью на улицу, если где-то кричало животное, если лаяла собака или в деревне вдруг взвывал мотор автомобиля. Он знал, как быстро у Терезы мерзнут ноги и простуживается мочевой пузырь.

«У меня никого нет. Я одна! – подвела она итог. – В старости никто не будет помогать мне. Пресвятая Дева, что же делать?»

Она вернулась в дом и тщательно заперла дверь.

Она поднялась по лестнице и, проходя мимо комнаты Эди, машинально открыла дверь, чтобы посмотреть, спокойно ли он спит.

В комнате царила странная тишина, потому что Эди обычно негромко похрапывал во сне.

Тереза остановилась и прислушалась. Ничего. В комнате был застоявшийся воздух, слегка отдававший старым потом. Она нащупала настольную лампу, стоявшую сразу же справа на старой швейной машинке, и включила ее. Лампа давала приглушенный желтоватый свет, но его было достаточно, чтобы осветить комнату.

У Терезы чуть не остановилось сердце. Кровать Эди была пуста.

Последний раз она взбегала по лестнице лет десять назад, не меньше, поэтому совсем запыхалась, когда, добежав до кровати Энцо, стала трясти его.

– Проснись, Энцо! – кричала она. – Эди нет! Эди исчез! Он где-то на улице, под дождем и ураганным ветром!

Энцо открыл глаза и с ужасом посмотрел на нее.

– Скажи же мне хоть что-нибудь, Энцо, – умоляла она. – Помоги мне! Что нам теперь делать? Где может быть мальчик?

Энцо с трудом поднялся и скривился от боли.

– Эди – мальчик из Умбрии. Он вернется. Он помогает нам резать овец. Он размешивает кровь.

Тереза ничего не ответила. С Энцо невозможно было говорить. Но она знала, что надо обыскать дом. Может, Эди спрятался в чулане. Или в кладовке для продуктов. Сидя на кровати, она начала снова натягивать чулки.

Она найдет Эди. Это не та ночь, когда можно выйти на улицу. Может быть, он сидит в кухне или за диваном. Где-то ведь он должен находиться.

83

В ящике письменного стола она нашла зажигалку и зажгла две свечи в золотых подсвечниках, стоявшие в спальне. Этот слабый свет по крайней мере помогал ей ориентироваться.

Она уселась в кресло и ждала, прислушиваясь. За окном завывал ветер.

В какой-то момент ей показалось, что за полкой что-то шуршит. Она чуть не встала, чтобы начать разбирать книги, но потом оставила все как есть. В ее ситуации были вещи похуже, чем голодная мышь за книгами.

Раздался какой-то стук. Наверное, это ветер хлопнул ставнями.

«Все нормально, – сказала она себе, сворачиваясь калачиком в кресле. – Никто ничего не хочет мне сделать, никто ночью нигде не ходит, а уж тем более в такую скверную погоду. В этом Доме всегда хорошо слышно грозу, и мама любила оставаться здесь. Она никогда ничего не боялась, так что успокойся».

Дождь не переставая барабанил по крыше, гремел гром молнии сверкали над домом. Эльза ничего не хотела сейчас больше, чем сидеть в Монтефиере у камина и пить чай.

Но она была пленницей в «доме ведьмы». И судьба могла делать с ней все, что хотела.

Он тихо нажал на ручку двери. Дверь была заперта.

– Ключи – в миске ищи, – долбил в мозгу его убогий разум.

Но в керамическом горшке рядом с дверью ключа не было.

Какое-то время он в нерешительности стоял под струями дождя. Потом ему в голову пришла новая мысль, и он даже подпрыгнул от радости.

Он взял камень, разбил окно в кухне, отодвинул задвижку и залез внутрь. Когда он медленно и бесшумно стал продвигаться вперед, в руках у него были нож и карманный фонарик.

Эльза вздрогнула. Только что раздался звук, такой ясный и четкий, что его невозможно было перепутать с хлопаньем ставен на ветру или со скрипом старых чердачных балок.

Звук напоминал удар сука, упавшего на окно. Она решила не спускаться вниз, чтобы посмотреть, в чем там дело. Завтра. Завтра она приведет все в порядок.

Фонарик был ему не нужен, и он выключил его. Он очень хорошо ориентировался здесь, так что даже в темноте ни на что не натолкнулся и передвигался абсолютно бесшумно. Лестница, ведущая в гостиную, была из камня и не могла скрипеть. Его не услышала бы даже собака, как не услышал и Каро, когда он несколько дней назад точно так же тихо прокрался в дом.

Тихий порыв ветра прошел по гостиной. Он остановился и глубоко вздохнул, потому что ему хотелось уловить ее запах. Мысль о том, что это дуновение могло быть не ее дыханием, а следствием открытого окна спальни, даже не пришла ему в голову.

Между тем туман рассеялся, в комнату пробился свет холодной зимней луны.

Его сердце было исполнено любви. Он чувствовал себя легко и свободно, когда зашел в спальню и увидел сестру, сидящую в кресле.

Он как гора стоял в двери. В колеблющемся пламени свечи она видела его огромный силуэт и нож в его руке.

– Эди, – сказала Эльза, собрав все силы, чтобы подавить охватившую ее панику, – ты решил прийти ко мне в гости?

Эди кивнул и посмотрел на нее. Ему ужасно хотелось прижаться к ней, провести рукой по ее нежному лицу, но она смотрела так строго, что он не решился.

Он хотел все сделать правильно. Также правильно, как сделал с матерью. Лестница в рай должна оставаться свободной… Эльза похвалила его, обняла и погладила по безволосой голове. Он понял, в чем дело.

«Эди храбрый – все в порядке», – подумал он.

Бесконечно медленно на его лице появилась улыбка. Эльза вскочила и бросилась к стене. Он метнулся за ней. В маленькой комнате спасения для нее не было. В конце концов он прижал ее своим огромным животом к стене.

– Эди любит Эльзу, – сказал он.

– Эди, не делай этого! – прохрипела Эльза.

Она еле дышала и почти потеряла рассудок от ужаса. В этот момент она поняла, что натворила.

– Подожди, Эди, я должна тебе что-то сказать. Я должна тебе кое-что объяснить. Это не то, что ты думаешь. Ты делаешь ошибку!

Эди, по-прежнему улыбаясь, покачал головой.

– Заря взошла – Эльза умерла, – прошептал он, сложил губы для поцелуя и недрогнувшей рукой полоснул ножом по ее горлу.

Кровь хлынула на пол и на кровать, которую Эльза отмыла всего несколько часов назад. Из последних сил она открыла глаза и увидела брата, смотревшего на нее с любовью. Но сказать она уже ничего не смогла. Она издала хрипящий, булькающий звук, словно захлебываясь в собственной крови, вздохнула, закатила глаза и умерла.

– Заря взошла – Эльза умерла, – повторил Эди, довольный и счастливый.

И так же тихо, как пришел, он исчез снова.

84

Тереза обыскала все закоулки дома, осмотрела в поисках Эди кладовку для съестных припасов, чулан, мастерскую Энцо, даже заднее сиденье джипа и, несмотря на ураганный ветер и дождь, пошла к маленькому пруду, который Энцо не засыпал до сих пор. «Что случилось один раз, то уже не повторится», – утверждал он и твердо в это верил.

Тем не менее Тереза с ужасом смотрела на черную воду, каждую минуту ожидая увидеть всплывающее бледное, расплывшееся тело, хотя это было абсолютно невозможно: пруд был слишком мелким.

Но Эди нигде не было.

– Я – мальчик из Умбрии, – тихо сказал Энцо, когда она, испуганная и отчаявшаяся, вернулась в спальню, – а у нас дети знают, что делают. Они ходят по горам и спят в скалистых пещерах. Они режут ягнят и пьют их кровь. А когда наступает весна, они снова возвращаются. Non ti preoccupare [107].

Терезе болтовня Энцо ужасно действовала на нервы:

– Но в такую погоду… Что ему делать на улице при такой грозе, дожде и урагане?

– Я – мальчик из Умбрии. За каждой ночью приходит день, а солнце – за дождем. Когда облака рассеются, он вернется. Как только придет утро, заботы улетят.

«Боже мой, что за чушь он порет!* – подумала Тереза. Он действительно помешался и ничем не мог ей помочь.

И снова она сидела на кровати и скатывала чулки вниз.

– Я – мальчик из Умбрии. Не беспокойся, что овца может убежать, а следуй за ней, если она исчезла.

– Спокойной ночи, Энцо, – сказала Тереза и залезла под одеяло.

«Мадонна, – молилась она, – не допусти, чтобы с Эди что-то случилось, и дай моему Энцо хоть искорку разума».

Не прошло и десяти секунд, как она крепко уснула.

Энцо до предрассветных сумерек слушал тихий свист, который издавала Тереза во сне при каждом выдохе, потом встал с кровати и, осторожно переставляя ноги по каменному полу, выскользнул из спальни.

В ящике кухонного стола он хранил на всякий случай очень сильные болеутоляющие таблетки. Правда, от них его тошнило, но они снимали боль на пару часов, и он в это время мог более-менее нормально передвигаться. Доктор, однако, предупредила, что подвергать свою печень такому стрессу он может не больше одного раза в месяц.

Энцо проглотил три таблетки – максимально допустимую дозу, выпил два стакана воды и подождал двадцать минут.

Теперь он мог передвигаться быстрее, и ему даже удалось преодолеть подъем по лестнице – правда, медленно, зато почти безболезненно.

Этажом выше Эди лежал в своей постели и спал. На груди его желтой пижамы был изображен коричневый кролик, державший в лапе оранжевую морковку. Толстые щеки Эди во сне дрожали, и Энцо показалось, что он улыбается.

Энцо посмотрел на часы. Почти шесть. У него было приблизительно двенадцать часов до того, как вернется боль, и целый день, чтобы решить вопросы, из-за которых у него болела душа. Он оделся теплее, даже потратил время на то чтобы зашнуровать зимние ботинки, но кофе пить не стал. Из кладовки он взял канистру с бензином, приготовленным для газонокосилки.

Несколько минут спустя он завел джип, стоявший перед домом.

Ветер заметно притих, и Энцо надеялся, что на дороге к «дому ведьмы» не будет сломанных деревьев.

85

Телефон стоял на тумбочке Габриэллы. Уже при втором звонке ее рука была на телефоне, и она сняла трубку. Нери иногда спрашивал себя, бывает ли так, что она крепко спит и видит сны.

Так было и в то дождливое воскресное утро, в семь сорок пять утра. Звонок телефона разорвал тишину в доме, и Габриэлла была уже у аппарата, когда Нери еще только пытался сообразить, где он и какой сегодня день.

– Проснись, Нери, – прошептала она. – Это твой коллега Альфонсо из Амбры.

Нери застонал и, приподнявшись на постели, почти что сел.

– Донато у аппарата, – сказал он твердым голосом. – Что случилось, Альфонсо?

Габриэлла, закутавшись в одеяло, напряженно прислушивалась, всматриваясь ему в лицо. Она увидела, как Нери глубоко вдохнул и провел рукой по лбу, словно вытирая пот. Это продолжалось несколько секунд, потом он сказал:

– Я приеду. Приеду так быстро, как только смогу. Пожалуйста, ждите меня там.

Он спрыгнул с кровати.

– Что случилось? – Габриэлла тоже встала.

– Casa della Strega сгорела. А в доме нашли обугленный труп. Нери натянул на себя брюки.

– Позвони, пожалуйста, Томмасо. Он должен немедленно ехать туда. И никому ни слова! Слышишь, Габриэлла. Я не хочу, чтобы об этом узнали в городе прямо сейчас.

– Даже не надейся. Если карабинер позвонил из Амбры, то это уже известно всем!

– Тем не менее.

Она бросилась за мужем в ванную.

– А кто погиб, мужчина или женщина?

– Женщина. Убийца перерезал ей горло. Это четко видно на обгоревшем трупе. После того как обрушилась крыша, дождь, вероятно, помешал трупу полностью сгореть.

– А Романо еще в тюрьме?

– Да. – Он посмотрел на себя в зеркале и сделал серьезное лицо.

– Значит, это не мог быть он.

– Наверное, нет! – рявкнул Нери, умываясь ледяной водой.

В коридоре Габриэлла помогла ему надеть пальто.

– Это дело – твой шанс, Нери, не забывай! Если ты найдешь сумасшедшего, у которого на совести два трупа, то станешь великим человеком. И мы сможем вернуться в Рим.

Нери не выдержал. Его нервы были напряжены до предела.

– Да знаю я, знаю! Ты говорила это уже тысячу раз! Но у меня сейчас совсем другое в голове.

На Габриэллу резкий тон мужа не произвел никакого впечатления.

– И все-таки, Нери… Такого здесь никогда больше не случится. Два трупа – porcamiseria, это же сенсация! Если ты не найдешь убийцу, мы будем киснуть в этом сырном гнезде до конца своих дней.

Нери ничего не ответил. Он взял шляпу и выскочил из квартиры, громко хлопнув дверью.

86

За исключением гнойного прыща на лбу, лицо Томмасо было серым, как пепел, почти зеленым. Он стоял на обугленных развалинах дома, уставясь на труп, и его громкая икота, как звук метронома, сопровождала работу экспертов.

Никто не произносил ни слова, и, за исключением икоты Томмасо, было тихо до жути, хотя здесь напряженно работали несколько человек.

– Значит, придется начинать все сначала, – чуть позже сказал Нери Томмасо в машине. – Нужно еще раз все тщательно обдумать.

Они были на пути в Монтефиеру.

– Может, это все-таки какой-то ненормальный, – осторожно ответил Томмасо, чувствуя, как нервничает начальник.

– Нет. Не могу себе представить.

Нери гнал машину в Монтефиеру, резко входя в повороты, а на развилке на Кастельнуово чуть не вылетел на обочину, когда навстречу им выехал трактор. Стиль езды очень ярко выражал то, что творилось сейчас у него в душе.

У Терезы, когда она открыла им дверь, было заплаканное лицо.

– Конечно, вы можете осмотреть кухню траттории, – сказала она и взяла ключи с полочки в коридоре.

Когда зажглась неоновая лампа, Нери сразу увидел, что в подставке нет одного ножа.

– Этого не может быть, – воскликнул он, тяжело дыша, – этого просто не может быть! Вы можете сказать, где еще один нож? – спросил он Терезу.

Тереза ничего не ответила, только с ужасом посмотрела на Нери и покачала головой.

У Томмасо снова началась икота.

На обратном пути в Монтеварки Нери крайне раздраженно сказал:

– Ты должен обследоваться у врача по поводу икоты. Это просто невозможно выносить!

Томмасо, продолжая икать, преданно кивнул.

В четырнадцать часов сорок пять минут, когда Нери был в управлении полиции, ему позвонили из патологоанатомического отдела. На девяносто девять процентов вероятности убитой была Эльза Симонетти. Об этом говорили данные исследования зубов, но результатов исследования ДНК пока не было. Полностью исключалось, что она погибла во время пожара, причиной смерти однозначно была огромная рана на шее. Таким образом, следовало исходить из того, что в этот раз убийца еще и поджег дом. В кладовке было обнаружено вещество, ускоряющее горение, и канистра из-под бензина.

– Я сойду с ума! – сказал Нери и ударил кулаком по стене. – Ни один человек не совершит убийства без мотива. Даже если у кого-то поехала крыша, все равно у него есть причина. А единственный человек, у которого мог быть мотив, – это Романо. Но он сидит в тюрьме и, следовательно, не мог быть убийцей.

– Кроме того, у него нет мотива, чтобы убить свою дочь. А о ревности можно даже не говорить, – добавил Томмасо.

– Точно, – пробурчал Нери. – Значит, в окружении этой семьи нет никого, кто имел бы причину убивать обеих женщин. Но кто, скажи, имеет доступ в тратторию, чтобы дважды воспользоваться ножами оттуда? Это все – disastro, Томмасо, una catastrofe [108]!

– Мотив существует. Он определенно есть. Только мы его пока что не знаем.

Нери вздохнул. Умничанье Томмасо в такой день, каким выдался этот, было просто невыносимым.

Они поехали в Сиену. Магазин письменных принадлежностей в это время был еще закрыт, но Нери хотелось застать Антонио внезапно и спросить, где он был сегодняшней ночью. Ему хотелось увидеть, как Антонио потеряет контроль над собой, испугается или растеряется.

В квартире на улице Виа Пеллегрини никого не было. Нери так настойчиво звонил в дверь, что одна из соседок открыла окно и поинтересовалась, в чем дело.

Нери представился и спросил, где синьор Грациани.

– Он в Гроссето, – объяснила соседка. – Уже три дня. У его матери день рождения, пятидесятилетие, и там празднуют целую неделю. Но вообще-то он собирался сегодня вернуться.

Нери поблагодарил и сел в машину.

– Неудача. – Он хлопнул ладонью по рулю. – Если его семья в Гроссето подтвердит то, что говорит соседка, у него пуленепробиваемое алиби. С ума сойти!

– Но у него все равно нет мотива! – не понимал, из-за чего такое волнение, Томмасо.

– Надо же за что-то ухватиться! У тебя есть идея получше?

Томмасо покачал головой. В конце концов Нери решил создать специальную комиссию и выступить на пресс-конференции. Ему нужна была помощь населения. Ничто не проходит незамеченным, и Нери был убежден, что все равно кто-нибудь что-нибудь да видел.

87

На следующее утро Романо вывели из камеры в пять часов сорок пять минут. Он подписал бумагу об освобождении, ему вручили личные вещи, и в шесть часов двадцать пять минут он стоял на улице. Как свободный человек. Смерть дочери открыла ему ворота тюрьмы. Но счастлив он не был.

Ему предстояла дальняя дорога. Надо было найти автобус, который ехал бы к вокзалу Санта Мария Новелла, затем добираться поездом до Монтеварки, а там снова искать автобус до остановки поближе к Монтефиере. А оттуда было еще добрых четверть часа пешком до дома. Он прикинул, что дорога займет полдня, если не дольше, и уже хотел отправляться в путь, как вдруг рядом с ним резко затормозила машина.

– Садись, – улыбнулся дон Маттео. – Я как раз еду в Монтефиеру.

– Тебя мне сам Бог послал, – сказал Романо.

– Точно. Так и должно быть, ведь я пастор.

Они остановились у ближайшего бара. Романо выпил два двойных эспрессо, дон Маттео взял себе только чашку чая.

– Меня вчера пригласила в Чену вдова Борса, – объяснил он, – и не знаю почему, но еда не пошла мне на пользу.

– Ты ее видел? – спросил Романо через несколько минут.

– Эльзу?

Романо кивнул.

– Да, я ее видел.

Романо подавленно молчал и больше ничего не спрашивал.

В Монтефиере он попросил дона Маттео остановиться у церкви. Денег у него почти не было, но он все же поставил три свечки.

«Девочка моя, – думал он, – на свете очень мало людей, которые могут в уме умножить триста шестьдесят пять на семьсот девяносто шесть и извлечь квадратный корень из трех тысяч восьмидесяти шести. Ты была такой умной, ты так быстро все схватывала и видела людей насквозь, тем не менее это не помогло. Убийца отрезал тебе голову, а потом сжег тебя, не зная, какой светлой была эта голова, не зная ее мыслей. Твои чувства не интересовали его, как и твои стремления и мечты. Все произошло быстро, и ты прошла через это. Как и твоя мать. Случившееся стоит у меня перед глазами, и мне так страшно, малышка моя! Где бы ты ни была, не забывай меня. Мысленно я всегда с тобой. Ciao, bella. Mia сага».

Он знал, что никогда больше ее не увидит. Все закончилось. Всему пришел конец, а он-то всегда думал: «Что бы ни случилось, я умру раньше тебя…» Она должна была плакать на его могиле, а не наоборот.

Жизнь закончилась, и ему уже нечего было ждать.

Он покинул церковь с видом человека, которому больше нечего терять.

Дон Маттео, когда они приехали в Монтефиеру, позволил Терезе уговорить себя еще на одну тарелку ribolitta [109]. Энцо сидел в своей комнате, уставясь в окно, и рассказывал про Умбрию Эди прятался в логове и яростно поглаживал кролика.

Все как всегда. За исключением того, что не было двух членов семьи.

Матери и дочери.

– Комисcapио допрашивает каждого человека в городе, – рассказала Тереза, – причем не меньше часа. Он сажает их в свою машину и хочет знать все. Все. Он надеется на что-то, но никто не может ничего сказать. Никто не видел убийцу.

Риболитту подогревали уже в третий раз, и на вкус она была великолепной.

– Я говорила с Марцией, Леонардо, Массимо, Джузеппе, Даниелой, Франческой и Сереной. Они все сказали комиссарио, что Сара и Эльза были прекрасными женщинами. Порядочными, аккуратными и умными. Они были частью нас, частью этого города. И они не заслужили смерти. Но комиссарио, который приехал из Рима, конечно, не может этого понять.

Тереза всхлипнула, расчувствовавшись от того, что сама сказала. Жители держались вместе. Они поддерживали Симонетти, чтобы показать: убийцы среди нас нет. Донато Нери мог хоть зубы на допросах проесть, ничто не могло продвинуть расследование ни на сантиметр.

После еды дон Маттео благословил дом и приложил крестик ко лбу Терезе и Романо.

– Да пребудет мир с вами! – сказал он, перед тем как уйти.

88

Марчелло Ванноцци возник на пороге спальни внезапно, как призрак. Пиа, которая как раз писала письмо школьной подруге на Капри, удивленно уставилась на него. Такого он себе еще не позволял. До сих пор он признавал за женой право желать, чтобы ее не беспокоили, и сидел в кухне перед древним телевизором, корпус которого был обмотан изолентой, но в остальном он был полностью исправен.

– Что такое? – недоуменно спросила она и машинально прикрыла письмо книгой.

– Убита Эльза Симонетти. Точно так же, как и ее мать. В том же доме. Кто-то перерезал ей горло.

– Я знаю, – тихо сказала Пиа. – В городе уже говорят об этом, и карабинеры допрашивают всех.

– Этому кошмару нет конца.

– Да.

– Кто-то хочет искоренить всю семью.

– Похоже на то.

Пиа понимала его. Пиа была того же мнения, что и он. Боже, как ему не хватало вечерних разговоров с ней! Ее юмора, ее тонких замечаний или просто молчаливого согласия, когда он высказывал свое мнение по какой-то проблеме, которая обсуждалась по телевизору.

Он решился сделать пару шагов.

– Прости меня, Пиа, – умоляющим голосом сказал он. – Возвращайся в спальню, и давай будем жить вместе, как раньше. Дай мне второй шанс. Пожалуйста!

Она посмотрела на него и улыбнулась.

– Наверное, мы сегодня думали об одном и том же. И я хотела поговорить с тобой, Марчелло, и сказать, что уезжаю. Я переселяюсь в Неаполь к Джанине. Ее муж умер год назад, и у нее достаточно места для двоих. Я поживу немного у нее, а потом подыщу отдельную квартиру.

– Ты не можешь так поступить, Пиа!

– Могу. Я должна. Здесь я сойду с ума.

Марчелло почувствовал, что его словно обдало огнем. Он понимал, что спорить не имеет смысла, но все-таки сделал еще одну попытку.

– Я извинился перед тобой, я попросил прощения, я раскаялся во всем, что было раньше, я поклялся тебе, что такое никогда не повторится… Что мне еще сделать? Пиа, прошу тебя! Мы живем вместе уже двадцать пять лет, этого просто так не отбросишь в сторону…

– Я не могу забыть, Марчелло! Не могу переступить через это.

Он подошел к ней и опустился на колени.

– Я люблю тебя, Пиа! Пожалуйста, помоги мне исправить мою ошибку. Не уходи. Останься со мной.

– Я не люблю тебя больше. Ты все разрушил.

– Неужели было бы лучше, если бы я промолчал?

– Может быть.

– Я думал, что самое главное – быть честными по отношению друг к другу.

Пиа вздохнула:

– Это справедливо лишь до определенной степени. Иногда рана бывает такой тяжелой, что можно проклясть честность.

– Я не смогу жить без тебя.

– Сможешь. Научишься. Это только вопрос привычки.

В этот момент Марчелло с тоской вспомнил мать, которая умерла десять лет назад. Ему захотелось снова стать маленьким, чтобы можно было плакать в ее объятиях и верить, что все будет хорошо и она решит все его проблемы. Ему было уже пятьдесят четыре года, а он так еще и не выплакался.

– Ты уезжаешь в Неаполь, и мы никогда больше не увидимся?

– Я уезжаю в Неаполь, и мы никогда больше не увидимся, – подтвердила Пиа.

– Я не могу жить без тебя, Пиа! Ты – это все, что есть я, и все, что есть у меня.

Она помедлила. На какую-то долю секунды у нее промелькнула мысль, что все, сказанное Марчелло, правда. Он действительно любит ее. Его жизнь без нее не имеет смысла. Она будет чувствовать себя виноватой, если он что-нибудь с собой сделает.

Но чуть погодя она отбросила эти мысли. Ее решение было непоколебимым. Ее дети были взрослыми, муж предал ее и увлекся другой женщиной, теперь пусть сам управляется с Assicurazione Vannozzi [110] и справляется с одиночеством по вечерам. Она была еще достаточно молода и хотела рискнуть начать жизнь сначала.

– Годы с тобой, Марчелло, были прекрасными. Я с удовольствием их вспоминаю, но сейчас начинается что-то новое. Я в состоянии поиска, как и ты. И, может быть, жизнь еще приготовит мне сюрприз.

– Я не пребываю в поиске, – поправил ее Марчелло и сам себе показался дураком.

– Но ты был в поиске. Где-то в глубине души ты этого хотел. Иначе ничего не случилось бы.

Пиа всегда умела заглядывать ему в душу. Он проиграл.

– Продолжим разговор завтра утром, Марчелло. Я устала до смерти. А уеду я только на следующей неделе.

Не говоря больше ни слова, Марчелло вышел из комнаты и подумал, не свести ли ему счеты с жизнью уже на этой неделе. Тогда Пиа смогла бы остаться здесь, и ей не нужно было бы уезжать в Неаполь. Неаполь… Во всей Италии не было опаснее этого города.

89

Неделю спустя Марчелло сидел под маркизой бара «Делла Пьяцца» и пил уже третий caffè corretto [111]. Он чувствовал себя неотразимым. Если бы сейчас мимо прошла такая женщина, как Сара, он не медлил бы ни секунды. Он не строил бы из себя мальчика-гимназиста, а воспользовался благоприятной возможностью и постарался, чтобы это было не единственный раз. Его больше не мучила совесть. Он готов был наслаждаться каждой секундой, и инфаркт был самым последним делом, которое могло бы ему помешать.

Пиа три дня назад погрузила в свой «фиат» всего лишь сумку и чемодан и после короткого объятия уехала. То, что обе дочери заливались слезами, не удержало ее, равно как и любопытствующие лица соседей, глазеющих из окон.

Он больше не чувствовал ни боли, ни тоски, лишь дикую злобу, и это чувство придавало ему сил.

Это было ошибкой. Ему надо было завязать роман с Сарой Симонетти. Какая глупость, что он был с ней всего лишь один раз. Ему надо было пойти к Пие и сказать ей: «Сага, послушай, я познакомился с необыкновенной женщиной. Я хочу вас обеих, я люблю вас обеих, и я не могу отказаться ни от одной ради другой». Может быть, тогда Пиа стала бы бороться за него. Возможно, даже была бы с ним, чтобы не оставлять поле боя за соперницей. Все было возможно.

Он неправильно взялся за дело, и Пиа ушла.

Но сегодня начиналась его новая жизнь, и он радовался этому. Ему было почти стыдно, что несколько дней назад он собирался покончить с собой. Жизнь была великолепной, и он твердо намеревался наслаждаться ею.

В это же время машина государственной службы здравоохранения с надписью «Misericordia» остановилась перед тратторией.

– Прекрасно, что вы приехали, – сказала Тереза и повела двух коренастых женщин, представившихся как Эмилия и Раффаэла, в дом.

Энцо сидел в гостиной у холодного камина и едва заметно дрожал.

Эмилия с трудом стянула стеганую темно-синюю куртку-анорак, которая не только придавала ей на вид лишних килограммов двадцать, но и была слишком теплой для температуры плюс двенадцать, как было сейчас на улице, вытащила из сумки белый халат и надела его.

Раффаэла села рядом с Энцо, скрестила руки на груди и так застыла.

– Ну, – пропела Эмилия, постучала кулаком по столу, посмотрела Энцо в лицо и широко улыбнулась. – Так как у нас дела?

– Bene [112]. – Голос Энцо был мягким и теплым.

Тереза уселась возле окна на табурет и притихла, надеясь, что ее не удалят из комнаты и она не пропустит ни слова из разговора. Она даже дышать старалась так, чтобы не было слышно.

– Это меня радует. – Эмилия кашлянула. – Что вы делали сегодня утром, Энцо?

– Я – мальчик из Умбрии. Я доил овец и пил их молоко. Теплое и свежее. С хлебом и кофе.

– Прекрасно! – Эмилия скупо улыбнулась. – Вы были один? Или завтракали вместе с женой Терезой?

– Я всегда один.

Эмилия сделала себе какие-то заметки.

– Что вы больше всего любите есть?

– Овечий сыр с луком и чесноком. С зелеными оливками и ветчиной, хорошо прокопченной. Или новорожденного ягненка. Если из него выпустить кровь и зажарить до розового цвета.

Эмилия сглотнула слюну.

– У вас есть сыновья или дочери, Энцо?

– Мои овцы – это мои дети, – сказал Энцо и усмехнулся. Раффаэла опустила руки, выпрямилась и пошевелила пальцами.

– Я сейчас назову вам три слова, Энцо, – сказала она подчеркнуто медленно. – И хочу, чтобы вы их запомнили. Договорились?

Энцо кивнул.

– Pasta – сапе – letto, Энцо. Лапша – собака ~– постель. Вы меня поняли?

Энцо кивнул.

– Вы можете повторить эти слова?

– Pasta – сапе – letto. Я устал. Я хочу сейчас поспать. В Умбрии заходит солнце, пора.

– Еще минутку.

Раффаэла встала и о чем-то пошепталась с Эмилией. У Терезы сложилось впечатление, что из них двоих Раффаэла была более компетентной.

Энцо широко зевнул.

– Ты хочешь кофе, amore? – тихо спросила Тереза. Потом встала и погладила Энцо по голове. – Ты ошибаешься, сейчас не вечер, а утро. Половина десятого утра.

Он не ответил, только зевнул еще сильнее и продолжительнее.

– Мы должны задать вам пару вопросов, Энцо, – сказала Эмилия и встала. – Когда вы родились?

– В ураган в зимнюю ночь в горах Умбрии. Моя мать была слабой, но я пил молоко из вымени ослицы, пока ветер не переменился и мы не смогли вернуться домой.

– Когда это было?

– Очень давно. Когда овцы еще были жирными, а на полях было зерно.

Тереза застонала и покачала головой, но Эмилия и Раффаэла не обратили на нее внимания.

– Какая у вас профессия, Энцо?

– Я – мальчик из Умбрии. Я пасу овец и пью их молоко и кровь.

Тереза громко вздохнула.

– Сколько будет три умножить на четыре и умножить на два?

– Их были сотни. – Энцо тихо засмеялся. – У них у всех были имена, и они приходили, когда я звал их.

– Повторите те три слова, которые я сказала вам несколько минут назад, Энцо.

– Pesto – pane – petto. Соус – хлеб – грудь.

Тереза в ужасе отвернулась, открыла окно и принялась обмахиваться.

– Достаточно, – сказала Раффаэла.

Эмилия кивнула, открыла черную папку и принялась заполнять какие-то формуляры. Энцо смотрел то на одну, то на другую и удивлялся, что в комнате стало так тихо и ему перестали задавать вопросы. Поэтому он начал рассказывать. Он говорил тихо, и этот рассказ звучал, словно мелодекламация.

– Нет ничего прекраснее ночного костра. Костра, который горит над горами, словно маяк над морем. Овец режут, снимают с них шкуру, а мясо коптят на огне. Пастухи поют. Смотрят на жар костра и поют, пока мясо не станет мягким и хрустящим. Красно-коричневым, с запахом розмарина, шалфея и пролитой крови. Но ягнята кричат, когда жарят их матерей…

– Хватит, Энцо, – прошипела Тереза, – замолкни!

– Я – мальчик из Умбрии… – снова начал Энцо, но Эмилия перебила его, потому что формуляр уже был заполнен до конца.

– Вы должны расписаться здесь, Энцо, – сказала она, ласково улыбнулась, указала ему на нужное место и протянула карандаш. – Тогда мы на сегодня закончим, оставим вас в покое и не будем больше задавать вопросов.

Энцо кивнул, взял карандаш и написал «pastore», пастух, вместо своей фамилии.

Раффаэла и Эмилия встали почти одновременно.

– Идемте с нами, Энцо.

– А куда мы поедем?

– В Умбрию, – быстро сказала Тереза.

Приют в Ареццо, куда поместили Энцо, был забит больными в маниакально-депрессивном состоянии, дебилами, сумасшедшими, шизофрениками, психопатами и такими, как Энцо, которые уже не покидали мир своей мечты. Он жил в одной комнате с Луиджи – мужчиной, который целыми днями раскладывал карты и у которого начиналась истерика, если пиковый король и пиковая дама выпадали вместе, что случалось довольно часто. Тогда Энцо обнимал его, качал, как ребенка, и рассказывал про Умбрию, пока тот не успокаивался.

Хотя Луиджи был на два года старше Энцо, он часто называл его своим сыном, и Луиджи был счастлив. Когда Тереза приехала повидать Энцо, он сказал Луиджи:

– Сынок, разреши представить тебе мою мать Терезу.

И Луиджи, исполненный благоговения, низко ей поклонился. С тех пор Тереза больше не посещала мужа.

90

Таким решительным и окрыленным Донато Нери еще никогда не возвращался домой. Он поставил машину в Монтеварки на площади и какое-то время, погруженный в свои мысли, смотрел на детей, игравших на площадке. Она обычно представлялась ему унылой, но сегодня показалась солнечной и приветливой. В первый раз ему бросилось в глаза, как подросли деревья какая здесь высокая шведская стенка и как много скамеек.

Он медленно шел по направлению к Виа Рома. Ему хотелось насладиться столь редким состоянием абсолютной удовлетворенности и заодно присмотреть для Габриэллы небольшой подарок.

С бьющимся сердцем он купил ежедневную газету, хотя точно знал, что в ней еще ничего не могло быть написано: пресс-конференция закончилась всего лишь час назад. Но он все равно сделал это, потому что уже представлял, как его фотография будет красоваться на одной из первых страниц газеты, и хотел насладиться предвкушением этого.

На Виа Рома он здоровался с каждым, кто случайно смотрел в его сторону. «Скоро вы все будете знать меня! – думал он. – Скоро вы, увидев меня на улице, будете думать: вот комиссар, который расследовал эти ужасные преступления в лесу и нашел убийцу. И будете жалеть, что я покидаю этот город. И говорить: как печально, что лучшие люди оставляют нас и уезжают в Рим!»

Он выпил эспрессо на пьяцце, внимательно осмотрелся по сторонам, но никто не обращал на него внимания. Затем он купил пакет ricciarelli [113], любимого печенья Габриэллы, и дешевые ярко-красные четки в коробке с изображением Папы Римского, машущего рукой.

Кроме того, он выстоял очередь и купил ужасно дорогой альбом «Рим – вечный город» и написал на титульной странице: «…скоро снова будет нашей родиной, мое сокровище». Габриэлла просто с ума сойдет от радости!

Когда он появился, она сидела перед телевизором и ждала его с жареными сардинами и салатом ассорти.

– Пока еще ничего не было о пресс-конференции, – сказала она.

Нери только махнул рукой.

– Да это не столь важно, – небрежно ответил он и подал ей через стол подарок. – Для тебя, сага.

Габриэлла нетерпеливо разорвала бумагу и, увидев альбом и пошлые четки, бросилась ему на шею.

– О Нери, – нежно сказала она, – наконец-то, наконец-то, наконец-то свершилось! Наконец-то мы сможем уехать отсюда. Я по-настоящему горжусь тобой.

Пресс-конференция была далеко не так хороша, как он описывал Габриэлле. Он снова видел зал, пол которого был выложен светлым кафелем и в котором было несколько колонн, напоминавших карандаши. Он вспоминал высокие запыленные окна и неоновые лампы в пластиковых плафонах, горевшие в зале, хотя на улице было солнечно. Атмосфера здесь была серой и холодной, так что, казалось, кровь стынет в жилах.

Capo [114] карабинеров в Ареццо, начальник полиции провинции, открыл пресс-конференцию, поприветствовал журналистов и попросил Нери сделать отчет о ходе расследования.

Нери начал говорить. Он слышал свой голос, казавшийся таким чужим, думал о том, что легкое эхо в зале словно обволакивает слова туманом, и ему было сложно уследить за тем, что он говорит. Так же трудно ему было отличать друг от друга тех, кто задавал вопросы. Он боялся журналистов и надеялся, что эта пытка скоро закончится.

– Я рад тому, что могу сегодня сказать вам, кто является убийцей двух женщин, которые были найдены с перерезанным горлом в доме в лесу. Речь идет о матери и дочери. Расследование было сложным. С большим трудом нам удалось обнаружить и сравнить следы, которых было явно недостаточно, поскольку во втором случае, при убийстве Эльзы, дочери Сары Симонетти, двадцати одного года, труп был значительно обуглен. Убийца после совершения преступления поджег дом. Тем не менее в обоих случаях мы с уверенностью можем исключить преступление на сексуальной почве или ограбление с убийством.

Нери бросило в пот. Он не мог вспомнить, чтобы ему когда-нибудь прежде приходилось формулировать такие длинные и сложные предложения, да еще перед множеством людей, которые только и ждут, чтобы наброситься на него и растерзать.

В зале царила гробовая тишина, и Нери продолжил:

– Поскольку в обоих случаях мы не нашли следов взлома и борьбы, то исходили из того, что жертвы знали убийцу. Возможно, их даже убили во сне. И мы особо тщательно принялись изучать окружение обеих женщин.

Один из журналистов сказал:

– Насколько мне известно, вы задержали мужа синьоры Симонетти.

– Временно. Да.

– Не было ли это сделано слишком поспешно?

– Думаю, нет. Нет. У синьоры Симонетти несколько месяцев назад появился любовник. Таким образом, у мужа был мотив, но не было алиби на время совершения убийства. Кроме того, у него из кухни исчез нож, который мог быть орудием преступления.

– Вы нашли орудие убийства?

– Нет.

– Почему вы выпустили Романо Симонетти из тюрьмы?

– Потому что Эльза Симонетти была убита, когда он находился в юридическом учреждении, ведающем вопросами отбытия наказания. Кроме того, у него не было мотива для убийства приемной дочери.

– Эльза не была родной дочерью Романо Симонетти?

– Нет. Ее отец немец, но он уже умер.

– Понимаю. Но вы уверены, что убийца один и тот же.

– Да.

– Почему?

– Потому что тогда один из них должен быть сексуальным маньяком, а второй – выступить в роли имитатора, чтобы свалить вину за второе преступление на какого-нибудь подозреваемого. Но сексуального насилия не было. И в случае с Эльзой тоже.

Пока журналисты поспешно записывали его слова, Нери залпом выпил стакан воды.

– Первый труп независимо друг от друга обнаружили грибник и охотник. Правда, грибник не решился заявить в полицию. Но у обоих на момент преступления было железное алиби и отсутствовал мотив для убийства.

– Имеется ли материал для анализа ДНК?

– Мало. Ясно только одно: Сара Симонетти незадолго до смерти имела половое сношение с мужем, и ни с кем больше.

– Кто же преступник, комиссарио?

– Энцо Мини. Второй муж матери Романо.

– Вы рассматриваете его как вероятного преступника или точно это знаете?

– Знаю и убежден в этом, потому что он сознался.

– От признания можно отказаться.

– Он не откажется от признания и не повторит его в суде, поскольку сошел с ума и находится в закрытом лечебном учреждении, из которого, вероятнее всего, уже никогда не выйдет.

– Он сделал признание вам одному?

– Только мне одному. Да.

– Свидетелей нет?

– Нет, свидетелей нет. Но канистра для бензина, найденная на месте преступления, несомненно, принадлежит Энцо Мини, а следы от колес возле дома являются следами его джипа. К тому же он признался, что зарезал их обеих и после этого зажарил, подразумевая под этим поджог дома.

То, что Энцо говорил об овцах, которым он перерезал горло и которых после этого засовывал в печь, Нери намеренно умолчал.

– Может быть, он имел в виду что-то другое?

– Нет. Это было однозначно.

– А какой мотив был у Энцо Мини?

– Он страдал бредовыми идеями. И довольно давно. Его первая жена погибла в этом доме тридцать пять лет назад при Ужасных обстоятельствах. Она по ошибке выпила средство Для уничтожения вредителей растений.

По залу прокатился шум, и Нери в подтверждение своих слов с серьезным видом покачал головой.

– С тех пор Энцо считал, что дом проклят. Почему он перерезал горло своей невестке и внучке, мы, похоже, никогда не узнаем. В любом случае после этого он поджег дом, чтобы навеки положить конец проклятию.

– Мне кажется, все это малодоказательно, – сказала блондинка в последнем ряду.

Нери вздрогнул и сделал вид, что не расслышал ее слов. Он придвинул микрофон ближе и с улыбкой оглядел присутствующих.

– Дамы и господа! Полиция профессионально и весьма успешно справилась с этим чрезвычайно сложным делом. Для наших коллег это было трудное время. Теперь все закончено, и мы можем вздохнуть спокойно. Больше убийств не будет. Если у вас нет вопросов, я хотел бы поблагодарить всех за внимание.

Нери ни слова не сказал Габриэлле ни об овцах, ни об Умбрии, ни о прочих вещах, которые слышал от Энцо. Он только заявил, что путем бесконечных, чрезвычайно умных и хитро выстроенных допросов загнал убийцу в угол. В конце концов Энцо запутался в показаниях и признался в преступлении.

– Я восхищаюсь тобой, tesoro! – сказала Габриэлла. – Ты проделал все фантастически. Теперь они просто обязаны повысить тебя? Я не вижу ничего, что помешало бы тебе вернуться в Рим на прежнюю должность. Или даже на лучшую, кто знает.

– Я тоже не знаю ничего, что говорило бы против этого, – прошептал он, искренне надеясь, что начальство думает так же, как и его жена.

В ту ночь Нери и Габриэлла снова спали вместе. Впервые за долгие и мучительные восемь месяцев.

91

– Я его не заберу, не надо торопиться!

Эди чавкал, вытирал лицо рукавом и с наслаждением запихивал в себя густую кашу. Он ел свой «здоровый суп» с такой скоростью, что Романо от одного этого зрелища становилось дурно.

– Что, если мы сегодня съездим к морю? Хочешь?

Эди отрицательно замотал головой. При этом его пухлые обвисшие щеки болтались, как у сенбернара, а вывалившиеся изо рта кусочки каши разлетались по кухне.

– Тогда я поеду без тебя. Хочу немного подышать свежим воздухом.

– Эди один – это прекрасно.

– Здесь останется бабушка. Она приготовит тебе обед, а вечером я вернусь.

– Эди один – будет прекрасно, – довольно пропел Эди.

Романо с легким сердцем приготовил два panini, которые решил взять с собой на случай, если проголодается. В это время года почти все продуктовые киоски и рестораны на пляже были уже закрыты, но зато и отдыхающие не бродили там толпами.

Через четверть часа Романо уехал. Он никуда не торопился и никого не обгонял, поэтому ему понадобилось почти два часа, чтобы добраться до моря.

В Кастильйоне делла Пискайя он оставил машину на стоянке и пошел пешком через городок к морю. У причала качались на волнах в основном рыбачьи барки. Небольшие лодки были уже подготовлены к зиме; с них сняли подвесные моторы и накрыли их брезентом. Канаты и металлические скобы немногочисленных парусников гремели на ветру, создавая типичный для порта шум.

Романо немного побродил по набережной, спустился по улице к пляжу, повернул направо и медленно пошел по берегу. Через десять минут он разулся и, хотя песок уже был холодным, а вода казалась ледяной, почувствовал себя лучше.

Ему навстречу, держась за руки, шла молодая пара. Они были настолько увлечены друг другом, что не обращали ни на кого внимания. Немного погодя мимо Романо широкими энергичными шагами и почти в два раза быстрее него промаршировала пожилая дама.

Романо хотелось, чтобы с ним кто-нибудь заговорил. Пусть даже для того, чтобы спросить, как пройти куда-нибудь или который час. И ему стало страшно при мысли, что вместе они уже никогда не прогуляются по пляжу.

Он остановился и принялся рисовать большим пальцем ноги дом на песке. Дом Сары. Естественно. Другого ему бы и в голову не пришло. Он уберет обгоревшие руины и там, где стоял когда-то дом, поставит скамью. Железную скамью с двумя именами: Сара и Эльза. Вырубленными в металле навечно. Чуть дальше от воды, на песке помягче, который реже заливало водой, сидела женщина. Ему хотелось заговорить с ней, расспросить о книге, которую она читала, но он постеснялся. Пройдя метров пятьсот, он присел на песок, посмотрел на море и ощутил бесконечную пустоту.

«Что я здесь делаю? – спросил он себя. Ответа не было. Он поднялся, стряхнул песок с брюк и чуть не бегом бросился обратно. Он бежал вдоль пляжа, вверх по деревенской улице и наконец, полностью выбившись из сил, завел машину.

92

Воздух здесь был совсем другим, свежее, холоднее и мягче, чем в Крете. Впервые он заметил, как много в Вальдарно лесов. Но слабое чувство родины сразу же исчезло, когда его обогнал пустой грузовик для перевозки скота.

Возле кафе «Del Grillo» [115] грузовик остановился. Прямо посреди дороги. Водитель сначала поговорил по телефону и только потом поставил машину на стоянку. Романо тоже остановился и пошел за водителем в бар. Бесчисленное количество раз он собирался выпить здесь кофе, но этого как-то не случалось.

Бар был залит голубоватым светом. Водитель грузовика выпил кофе и съел два круассана. У Романо аппетита не было. Он стоял, облокотившись на стеклянный холодильник с самыми разными сортами мороженого, и уже второй раз за этот день думал, что он здесь, собственно, делает.

Когда хозяин кафе обратился к нему, он растерянно заказал только кофе, хотя его желудок был пустым и он даже боялся первого обжигающего глотка. Правда, у него в машине было два панини. Но они лежали сзади и настолько засохли, что их края уже начали заворачиваться.

Хозяин придвинул к нему кофе через прилавок. Романо выпил его одним глотком, положил рядом с чашкой деньги и, прежде чем выйти из бара, сказал водителю скотовоза: «Счастливого пути».

Он шел к машине, и ему вдруг стало ясно, что вот таким и будет остаток его жизни. Работа в траттории, раз в неделю покупки в Монтеварки и унылый кофе в баре.

У него не было ни малейшего желания жить этой жизнью.

За огромным, но все еще пустующим рестораном он не свернул на короткую дорогу к Монтефиере, а поехал по главной дальше, по направлению к Амбре. «Il Panificio» [116] была открыта только до обеда, и он купил буханку белого хлеба в продуктовом магазине. Только позже ему пришла в голову мысль что она, собственно, и не нужна. У него аппетита не было а Сара и Эльза мертвы. Тереза и Энцо покупали хлеб прямо с машины пекаря, который дважды в неделю утром приезжал в Монтефиеру.

В Дуддове, прямо за каштаном, ему не уступил дорогу какой-то крестьянин, выскочивший на зеленом «фиате» из боковой улицы. Романо резко затормозил и рванул руль в сторону, а потом, качая головой, поехал дальше. Этот человек все равно никогда не поймет, что такого он сделал неправильно. Потом он увидел, что доктор дома. Его странным образом утешило то, что ее машина стояла перед дверью.

Дорога через лес была грязной, трудной и заняла более получаса. На перекрестке в направлении Солаты он увидел мертвого барсука. Его шерсть отсвечивала в лучах вечернего солнца. Наверно, он умер недавно. И теперь беспомощно валялся здесь в ожидании, пока кто-то его сожрет или выбросит в канаву на съедение червям.

Романо остановился было, чтобы похоронить барсука, но вспомнил, что у него в машине нет ни лопаты, ни каких-нибудь других инструментов, и поехал дальше.

В Монтефиере он поставил машину на стоянку перед тратторией. Сегодня был выходной, и никто из гостей не будет оспаривать свое постоянное место.

Между тем почти стемнело. На террасе над дверью горела одинокая лампа, скудно освещавшая табличку с надписью «Chiuso» [117].

«Вот это и вся моя жизнь, – подумал Романо. – Этот ресторанчик, а не бар в Каппаноле, в Ареццо и тем более не у моря. Если что в жизни еще и будет, то будет здесь».

– Эди, – позвал он, заходя в квартиру. – Я вернулся!

Но никакой реакции не последовало. Ни одна дверь не открылась, Эди не выбежал и не бросился ему на шею.

Романо распахнул дверь в его комнату.

То, что он увидел, было настолько страшным, что он даже не понял, что это реальность, а не кошмар. Эди с огромным ножом сидел перед кроватью и держал в руке голову кролика, которую только что отрезал. Светло-голубой ковер, постель и его пижама были испачканы кровью. Увидев Романо, Эди засмеялся и поднял кролика, с которого стекала кровь.

– Закат заалел – Титр околел, – сказал он и захихикал.

У Романо в голове все смешалось. Он боялся только одного: как бы в комнату кто не зашел. Например, Тереза, которая уже звала их на ужин. И уж ни в коем случае не комиссар Нери, который задал еще далеко не все вопросы и всегда появлялся без предупреждения.

Романо запер дверь изнутри на ключ, смахнул на пол пару вещей, лежавших на табурете, и сел.

– Закат заалел – Тигр околел, – повторил Эди и захлопал окровавленными ладонями.

Романо молча рассматривал сына, огромную забрызганную кровью гору мяса с кроличьей головой в руке, который сиял от радости и раскачивался, выражая таким образом свой восторг.

– Идем, – сказал Романо и тяжело, словно старик, поднялся. – Идем, похороним Тигра.

Эди сначала встал на четвереньки, потом поднялся. Он выпрямился, и Романо показалось, что рядом с ним Кинг-Конг. Только в руке у него не белая женщина, а отрезанная голова кролика.

– Обуйся и надень куртку. Мы пойдем в лес.

– В лесу могила – холодом все скрыла, – обрадовался Эди и улегся на пол, чтобы достать из-под шкафа сапоги.

Романо поспешно, чтобы Эди не заметил и не оказал сопротивления, стащил с кровати окровавленные простыни.

Через несколько минут они уже были в пути. Карманные фонарики, лопата, кролик и нож были у них с собой.

Эди, подпрыгивая, шел впереди. Точно так же, как и год назад, перед рождественской ночью, когда они с Эльзой хоронили другого Тигра.

93

Он шел за Эди. Ему хотелось идти медленнее, но Эди, сунув себе под пуловер кролика и нож, почти бежал впереди.

Романо старался не отставать от Эди больше чем на два-три метра, и фонарик ему не был нужен. Эди отлично ориентировался в темноте. Казалось, он знает в лесу каждый корень дерева, каждый куст, каждую ветку ежевики, которая могла хлестнуть по лицу.

Романо уже совсем выбился из сил, когда они наконец добрались до развалин какой-то лачуги.

– Здесь, – гордо сказал Эди и указал на куст, перед которым лежал огромный камень.

Романо ни за что не смог бы в одиночку сдвинуть с места этот обломок скалы, но Эди положил кролика на землю и легко отодвинул камень в сторону.

Потом он начал копать.

Романо светил фонариком в яму, которая становилась все больше, и молчал. Он чувствовал, что наступил решающий момент, и удивлялся, насколько все оказалось просто. Он стоял ночью в лесу, а его сын копал яму. Вот и все.

Немного погодя он увидел куртку от пижамы Эди. Оранжевую, с голубым мишкой. Спереди куртка была залита кровью, которая оставила на ней темно-коричневые пятна.

– Зачем ты закопал эти вещи, Эди?

– Какой у тебя вид – так в дом не входить! – крикнул Эди.

– Кто так говорит?

– Бабушка. Не будь дураком – переоденься бегом.

– Когда она это сказала? Несколько дней назад?

– Нет, нет, нет – когда Эди мало лет, – развеселился Эди, услышав вопрос.

Синяя футболка, тоже пропитанная кровью, лежала в самом низу ямы. Рядом с ней – два огромных ножа для разделки мяса из траттории и останки не менее четырех кроликов.

Эди бросил в яму пятого.

– Зачем ты это делаешь, Эди?

– Кто в рай попал – счастливым стал.

У Эди была собственная философия. Романо попытался понять его.

– А мама и Эльза? Они тоже в раю?

Эди кивнул.

– На утренней заре – умерли все.

И он от радости захлопал в ладоши.

– Зачем, Эди? Зачем ты это сделал?

– Храбрый Эди – все хорошо.

Эди сиял.

– Ночью – будет сделано.

– Зачем, Эди? Разве тебе не жаль, что мамы и Эльзы больше нет здесь?

Эди снова покачал головой.

– Кто в рай попал – счастливым стал.

Романо постепенно начал понимать, в чем дело. Он помог своей матери, любимой сестре и кроликам попасть в рай.

Эди положил третий нож в яму и начал ее закапывать.

Вот так просто все было. До ужаса просто.

Потом Эди задвинул камень на старое место. Теперь никто не заподозрил бы, что под ним могила.

Эди не хотел ужинать – он хотел купаться.

Романо напустил в ванну горячей воды и добавил туда моющего средства с запахом малины, которое Эди любил больше всего.

Через несколько минут Эди пришел, разделся и с размаху плюхнулся толстым, рыхлым задом в воду, да так, что пена брызнула во все стороны и осталась в виде маленьких блестящих пузырьков на коврике и покрытых кафелем стенах ванной комнаты.

– Воду напустил – задницу помыл! – взвизгнул он и захихикал.

Он закрыл глаза, опустился поглубже, так что над пеной осталась лишь его голова, захрюкал от удовольствия и, не сознавая, что делает, принялся играть со своим членом. На то, что кто-то еще находится здесь, он не обращал никакого внимания.

Романо присел на край ванны, и Эди испуганно открыл глаза.

– У нас есть тайна, у нас двоих… – осторожно начал Романо. – Тайник и могила в лесу.

Эди кивнул и укусил пену.

– Никто и никогда не должен об этом узнать. Ни дедушка» ни бабушка, и уж тем более чужие люди.

Эди кивнул и начал выдувать пену через край ванны.

– Я знаю, что ты сделал, но никому не скажу. Только мы с тобой знаем это, но мы будем вести себя тихо-тихо, и все будет хорошо.

Эди кивнул и принялся играть толстыми пальцами на ногах, пытаясь ухватить пальцами правой ноги пальцы левой.

– Мы с тобой – одно целое, Эди. И я всегда рядом с тобой. Что бы ни случилось. Не забывай об этом.

На глазах у Романо выступили слезы. Он всегда будет оберегать эту беззащитную мясную фрикадельку, никогда не предаст его и не выдаст полиции. Его сын хотел как лучше, в этом он был глубоко убежден.

Оберегать Эди – его задача на весь остаток жизни.

Эди уже забыл, что сказал ему отец. Да он и не слушал его. Он чувствовал только приятную теплую воду и руку, которая нежно чесала его безволосую голову и гладила затылок.

Эди вылез из ванны, и Романо вытер его полотенцем. Особенно тщательно он протер складку под огромном животом, чтобы в ней не осталось влаги и кожа не воспалилась. Потом он принес Эди чистую пижаму.

В постели он укрыл его одеялом, любовно погладил по голове и поцеловал в лоб.

– Приятных снов, мой воробушек, – прошептал Романо.

Эди никак не отреагировал, у него даже не дрогнули веки. И Романо подумал, что он уже заснул.

Но Эди не спал, потому что у него в голове крутилась одна и та же фраза: «Эди любит папу».

Он не сказал этого вслух, он лишь так подумал.

«Эди любит папу».

Эпилог

Две недели спустя Романо с перерезанным горлом нашли в кухне траттории.

Для Нери это оказалось катастрофой. Лучше бы он не устраивал пресс-конференцию. Их с Габриэллой мечты вернуться в Рим развеялись навсегда.

Люди в Вальдамбре теперь живут в постоянном страхе, что в любой момент могут произойти следующие убийства.

Для Эди нашлась приемная семья в Лигурии. Семейная пара с тремя детьми трогательно заботится о ребенке-сироте.

Тереза не выдержала одиночества в Монтефиере. Она переселилась в приют для престарелых в Монтеварки и с наслаждением рассказывает пожилым дамам о своем муже, который был мальчиком из Умбрии, о своей невестке, которая была самой красивой женщиной в Тоскане, и о своей внучке, которая была самой умной головой в Италии.

Траттория выставлена на продажу. Но на нее пока что не нашелся покупатель.

В Монтефиере говорят, что на этом доме лежит проклятие.

Примечания

1

Разрешите? (итал.) – Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.

2

Кирпич (итал.).

3

Виноградная водка (итал.).

4

Карабинеры, полицейские (итал.).

5

Мне жаль (umал.).

6

В Германии слово «друг», кроме прямого значения, означает также постоянного сожителя, с которым живут в незарегистрированном браке.

7

Медленно (итал.).

8

«Нет, я не жалею ни о чем» (фр.).

9

Я люблю тебя, дорогая (итал.)

10

Бабушка (итал.).

11

Телятина (итал.).

12

Хорошо, ладно (итал.).

13

Разрешите? (итал.)

14

За здоровье! (итал.)

15

Продукты (итал.).

16

Офис, бюро (итал.).

17

Добрый день, как дела? (итал.)

18

Хорошо. Спасибо (итал.).

19

Доброго вечера (итал.).

20

Проклятье! (итал.)

21

Слушаю (итал.).

22

Дорогая (итал.).

23

Спасибо (итал.).

24

Понятно (итал.).

25

Да, да, да (итал.).

26

Друг (итал.).

27

Приятно (итал.).

28

Язык домашней кухни (итал.).

29

Моя дорогая (итал.).

30

Добрый день, сокровище (итал.).

31

Жареный молочный поросенок (итал.).

32

Пока, красавица (итал.).

33

Сдобные сухарики с анисом (шпал).

34

Добрый вечер, я – Сара! (итал.)

35

Привет, дорогая (итал.).

36

Извините (итал.).

37

Скоро вернусь (итал.).

38

До свидания, комиссар, доброго вечера (итал.).

39

Кирпичи (итал.).

40

Черт возьми! Пресвятая Богородица! Поезжай уже! (итал.)

41

Козел, засранец (груб., итал.).

42

Проклятый! (итал.)

43

Проклятье! Богородица, помоги! (итал.)

44

Богородица, спасибо за все! (итал.)

45

Невареная ветчина (итал.).

46

Первая помощь (итал.)

47

Гренки (итал.).

48

Сорт макаронных изделий спиралевидной формы (итал.).

49

Сорт сыра (umaл.).

50

Природная (итал).

51

Газированная (итал.).

52

Все хорошо (итал.).

53

Добрый день (итал.).

54

Пока, милый (итал.).

55

Боже мой, проклятье! (итал.)

56

Сокровище (итал.).

57

Бабушка (итал.).

58

Сейчас. Подождите минуту, пожалуйста (итал.).

59

Большой кривой садовый нож (итал.).

60

Благодаренье Господу! (итал.)

61

Агропромышленное объединение (итал.).

62

Да, да, пожалуйста, сейчас сделаю (итал.).

63

Все в порядке (итал.).

64

Ноль и ничего (итал.).

65

Остановка (итал.).

66

Футбольная команда Бучине (итал.).

67

Добро пожаловать! (итал.)

68

Мама Сары, прекрасная женщина! (итал.)

69

Останься здесь, останься здесь, ты, принадлежащая мне. Еще мгновение, и мы с тобой полетим туда, где все – только рай (итал.).

70

«С тобой вдвоем» (итал.).

71

Обед (итал.).

72

Ужин (итал.).

73

Мужик (итал).

74

Сухое молодое вино (итал.).

75

Густой овощной суп (итал.).

76

Макароны (итал.).

77

Убирать? (итал.)

78

Счет, пожалуйста. Все было превосходно, но нам достаточно (итал.).

79

Извини меня (итал.).

80

Хорошо, ладно (итал.).

81

Дорогая (итал.).

82

Ризотто, макароны, винегрет (итал.).

83

Юноши (итал.).

84

Бега (итал.).

85

Бифштекс по-флорентийски (итал.).

86

Ломка (амер. сленг).

87

Лучше? (итал.)

88

Косяк, сигарета с марихуаной (амер. сленг).

89

Добро пожаловать (итал.).

90

«Соната для мамы» (итал.).

91

Пицца на вынос (итал.)

92

Спагетти с чесноком, паприка в масле (итал.).

93

Поджаренный хлеб с оливковым маслом, солью, перцем и чесноком (итал.).

94

Вы что-то хотите? (итал.)

95

Фантастично! У рояля великолепный звук! (итал.)

96

В средневековой Германии человека, приговоренного к смерти, накануне казни кормили обильным обедом за счет палача.

97

Говнюк, член, развратник (итал., груб.).

98

«Приходите, детишки» (нем.).

99

Хижина, лачуга (итал.).

100

«Кто их видел», аналог передачи «Очевидец».

101

Прекрасно (итал.).

102

Матерь Божья (итал.).

103

Пузырь надутый (итал.).

104

Потаскуха, шлюха (итал., вульг.).

105

Бог (итал.)

106

Я боюсь (итал.).

107

Не беспокойся об этом (итал.).

108

Беда, катастрофа (итал.).

109

Тосканский овощной суп (итал.)

110

«Страховое агентство Ванноцци» (итал.).

111

Кофе с небольшой дозой крепкого алкогольного напитка (итал.)

112

Хорошо (итал.)

113

Сорт миндального печенья (итал.).

114

Начальник (итал.).

115

Сверчок (итал.).

116

Пекарня (итал.).

117

Закрыто (итал.).

Content

Сабина Тислер
Обитель зла

Часть первая Il delitto – Преступление

Тоскана, 21 октября 2005 года

1

2

3

4

Берлин, 1987 год – за восемнадцать лет до смерти Сары

5

6

Балтийское море, 1983 год – за двадцать два года до смерти Сары

7

8

9

10

11

12

Берлин, 1987 год – за восемнадцать лет до смерти Сары

13

14

15

Тоскана, октябрь 2005 года – через несколько часов после смерти Сары

16

17

18

19

Берлин, 1987 год – за восемнадцать лет до смерти Сары

20

21

22

23

24

Тоскана, октябрь 2005 года – через сень дней после смерти Сары

25

26

27

28

29

Часть вторая La colpa – Вина

Тоскана, 22 сентября 1988 года – за семнадцать лет до смерти Сары

30

31

Тоскана, июнь 1990 года – за пятнадцать с половиной лет до смерти Сары

32

33

34

35

Тоскана, 22 сентября 1990 года – за пятнадцать лет до смерти Сары

36

37

38

39

Тоскана, 1998 год – за семь лет до смерти Сары

40

41

42

43

Тоскана, май 2000 года – за пять лет до смерти Сары

44

45

46

Часть третья Il tradimento – Предательство

Тоскана, июнь 2004 года – за один год и четыре месяца до смерти Сары

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

Тоскана, ноябрь 2004 года – за одиннадцать месяцев до смерти Сары

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

Тоскана, январь 2005 года – за девять месяцев до смерти Сары

68

69

70

71

Тоскана, 20 октября 2005 года – последний день жизни Сары

72

73

74

Часть четвертая La fatalità – Рок

Тоскана, ноябрь 2005 года – через четырнадцать дней после смерти Сары

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

Эпилог

Примечания