Зыкина Людмила Георгиевна

Песня

Людмила Зыкина

Песня

Вместо предисловия

Когда я возвращаюсь из гастрольных поездок, дома меня ждут письма из далеких и близких городов и сел нашей Родины. Ждут яркие конверты с заграничными штемпелями, ноты, стихи.

Письма, отклики — порой колючие, острые, но всегда заинтересованные — бесконечно дороги и очень важны для работы. Вот почему в этих записках мне хочется ответить тем, кому, к глубокому огорчению, просто не успела написать…

Само название книги говорит о ее содержании. Это размышления о моем нелегком пути в искусство, к Песне — через разочарования, просчеты, заблуждения, поиск.

В последние годы интерес к песне неизмеримо возрос. Каждый день на многочисленные эстрады страны выходят певцы и певицы, делающие первые шаги в искусстве. Рассказ мой обращен и к ним.

Никогда прежде я книг не писала, для меня дело это трудное и новое. Поэтому прошу не судить строго, если мой рассказ покажется не очень гладким. Но в чем читатель может ни на минуту не сомневаться, так это в искренности каждой строки, потому что все написанное — от сердца.

Глава I

Мое детство

Я уже проснулась, сон отлетел, но глаз не открываю: мне кажется, что так, с закрытыми глазами, лучше слушать бабушкин голос и, главное, вдыхать запах вкусного-превкусного пирога-курника, который готовят на кухне…

Но это сладостное полузабытье длится всего несколько мгновений. Мне уже шесть лет, и сегодня, в воскресный день, непременно дадут какое-нибудь важное поручение — например, помогать накрывать на стол.

— Вставай, Милуша! — нараспев говорит папина мама Василиса Дмитриевна. Только она называет меня так, я же зову ее по-деревенски: «Васюта», «бабушка Васюта».

Иду на кухню — здесь просторно, чисто, как в деревенской избе,— и получаю свою долю пирога. Верчусь у бабушки под ногами. Сегодня семейный обед, и в комнате нашей скоро станет тесно: придут родственники — мои тетки с мужьями, с детьми.

Мы живем на самом краю Черемушек (теперь мест этих не узнать: недавно завернула в родной уголок — ни дома, ни тропки не нашла).

Неподалеку — ключ бьет из-под земли.

Полтораста шагов вприпрыжку — и я на берегу полузаросшей реки. Оглядываюсь — вокруг ни души.

Стягиваю через голову стираное-перестираное платьице и осторожно погружаюсь в студеную ключевую воду.

Вода прозрачная до самого дна: все камешки, все песчинки как на ладони, а в глубине медленно плавают черные неторопливые пиявки. Я их очень боюсь, но вида не подаю — воспитываю волю: стою на одной ноге и начинаю счет. Дойдя до десяти, умиляюсь собственной выдержке, прибавляю еще один десяток, затем другой — так до трехсот…

Пора возвращаться, а уходить не хочется. Но дома ждет праздник и, что самое важное — бабушкины песни.

…Не так давно в одном из писем я прочла о себе стихотворные строчки:

Как в Рязани, на окраине,

Родилась девчонка…

Насчет окраины — верно, только я — москвичка. А вот исток наш, родительский корень, действительно рязанский.

Бабушка моя была родом из-под Скопина, из деревни Лопатино. Это неподалеку от есенинских мест, на границе, как там говорят, «московщины» и «рязанщины». Много лет собиралась я съездить на родину к бабушке, да все как-то не получалось; наконец собралась, поехала. Только никого из знавших Василису Дмитриевну в деревне уже не осталось.

Была она известная на всю округу песельница.

Пела бабушка, как сама любила говорить, «нутром»; песня буквально клокотала в ней, хотя она почти никогда не повышала голоса.

Из своего горла она извлекала просто удивительные звуки, и была песня для нее отдушиной в трудной, порой нерадостной жизни.

Когда умер дед и гроб его поставили на стол в центре комнаты, бабушка не плакала — она запела вдруг высоко, скорбно и протяжно. Я дернула ее за сарафан: «Ты что, бабуля!»

Потом уже, когда вернулись с кладбища, сели помянуть дедушку, объяснила мне: «Песня, Милуша, лечит всякую тоску-печаль…»

Говорок у нее был тихий, неторопливый, но все ее уважали, слушались. В неисчерпаемой певческой кладовой держала она «про запас» замечательные подголоски.

…Пока подходит тесто, бабушка, высокая, статная, всегда в чистом платье, неслышно ступает по половицам и без умолку напевает:

Соловей кукушку уговаривал…

Преклоняясь перед бабушкой, уже все ее песни я выучила наизусть и сама тайком пробую петь. Но больше всего мне нравится, как после некоторых слов она по-особому прищелкивает языком и еле слышно выводит голосом — р-р-р-р-р!.. Я стараюсь ей подражать, но у меня ничего не выходит…

— Милуш, что задумалась? — спрашивает бабушка. — Тесто упустим.

Ой, и вправду задумалась, замечталась… А все-таки как это она, Васюта, делает свое «р-р-р-р»?..

Была в бабушке особая «великатность» — лесковское это слово соединяет в себе «великолепие» и «деликатность».

Для меня она — самая красивая и сильная. Очень любила свой дом, детей (осталось в живых у нее шестеро), внуков и внучек. Никогда не знала, что такое хворь.

Когда перебрались из деревни в Москву, поселились все в одной тесной комнатенке.

Бабушка огляделась, улыбнулась.

— Ничего, землянку выроем…

И в самом деле — взяла лопату, мы ей помогли и за сутки соорудили настоящий подземный дом: зиму там прожили — и тепло было, и сухо, и чисто…

Не могла бабушка без леса. Знала вокруг каждый кустик, каждое грибное или ягодное место.

Уж и видела она плохо. Но войдет, бывало, в лес и бросит невзначай:

— Ну-ка, внученька, гребани вон там!..

Я недоверчиво подхожу, наклоняюсь — точно: стоит, спрятавшись под кустом, ядреный белый гриб… Как она угадывала — осталось для меня загадкой.

Теперь, когда хоть на несколько часов удается вырваться в подмосковный лес, я тоже, кажется, понимаю, слышу и рощу и речку.

В лесу, на природе так и рвется песня из души. И каждый раз звучит она на свой лад, по-особому.

Идешь по березовой роще, напеваешь тихо-тихо, а голос звонкий.

В еловом лесу звук иной.

На лугу, среди высоких некошеных трав, голос становится удивительно мягким.

В сухом перестойном лесу у песни непременно появляется эхо. А чуть прошел дождь — голос зазвучит глуше, но совсем не так, как в сосняке или ельнике.

…Так и стоит перед глазами то воскресное утро в нашем небогатом доме. Хлопнула дверь — мама пришла с дежурства. Не передохнула, пошла помогать свекрови.

Маму мою звали Екатерина Васильевна. Работала она нянечкой-санитаркой в больнице. За отца моего, Георгия — Егора по-деревенски — девятого бабушкиного сына, вышла замуж поздно, «по-городскому». Когда я родилась, маме уже было двадцать семь лет.

Мама торопится, суетится: скоро гости пожалуют. А я все пристаю к ней, не отхожу — пусть наденет любимую мою розовую кофточку: она у мамы — единственная выходная.

Пришли родственники. Я сижу смирно, жду конца застолья — ведь самое интересное не сейчас — потом, когда начнут петь.

Но они все медлят, все говорят про свое, что меня, девчонку, совсем не занимает.

И вот наш скромный пир окончен. Пора бы им запеть — от нетерпения я себе места не нахожу. Бабушка наклоняется к маме, шепчет ей на ухо. Та улыбается, что-то негромко говорит отцу, и все смотрят на меня. В самом деле, почему они томят?

— А ну-ка, Милуш, давай запевай! Как я тебя учила! — говорит бабушка мягким и в то же время повелительным тоном.

Я даже сразу толком не поняла, чего от меня хотят. Как это — запевать?

Выпрямилась, напряглась. Голос у меня слабенький, хрупкий.

— Легко, легко запевай,— это уже мама просит, — не бойся!

Я начинаю все ту же, бабушкину и мамину, любимую: «Соловей кукушку уговаривал».

Допела, чуть не убежала из-за стола от страха. Кругом захлопали, а бабушка перекрестила — благословила меня: «Ну вот и смена…»

Первое мое «соло», первые мои аплодисменты…

Вступили взрослые — согласно и стройно; тетя Паша, мамина сестра, начала «Вот вспыхнуло утро».

Какие же были у моих родственников чудесные голоса! Позже и в хоре имени Пятницкого, и на радио, и просто в деревнях встречала я сотни певцов и певиц. Но таких голосов, как в доме нашем, таких подголосков — не слышала больше нигде!.. Теперь, спустя много-много лет, могу «разложить по полочкам»: у бабушки был альт, у отца — бас, у тети Паши — скорее всего меццо. А вот у мамы — голос совершенно своеобразного тембра, высокий, с колоратурным взлетом.

Потом запевала мама, а бабушка подтягивала: «Степь», «Вот мчится тройка почтовая», «Хаз-Булат удалой», «Последний нонешний денечек» и «Шумел камыш, деревья гнулись» — в ту пору нежная, грустная песня, которая еще не обрела теперешней «хмельной» популярности.

В доме нашем, в семейном хоре, пели очень строго — ни одной вульгарной, разухабистой интонации, а «репертуар» был самый разный: и жестокие романсы, и городской фольклор, и самые что ни на есть старинные, заповедные, что ли, деревенские песни. Тут уж, конечно, задавала тон бабушка — несравненная мастерица. Стелилась у нее песня «по-рязански», как Ока в полях,— с извилинами да с загонами. Голос то жаворонком взмывал ввысь, то, будто скользя по облакам, устремлялся вниз, к земле, породившей эти чудо-песни.

Родила я сына в поле.

Дайте счастья ему,

Дайте доли!

Много лет спустя в исследованиях фольклористов я прочитала, что это особая манера — «петь волнами», когда звук украшает легкая вибрация. Верхние ноты при этом буквально тают, «испаряясь» на лету, как тополиный пух.

Вспоминаю я о днях детства, о доме нашем, о бабушке, о маме еще потому, что некоторые журналисты до сих пор пишут, будто с самых юных лет проявилось во мне «стремление к сцене», «тяга к музыке» и даже «предчувствие высокого призвания».

А все было не так. Вернее, не совсем так.

Не сцена, не концертная эстрада манили меня тогда. Как и тысячи моих сверстниц, бредила я именами Чкалова, Байдукова, Ляпидевского, Белякова и, конечно, героинь-летчиц — Расковой, Гризодубовой, Осипенко.

Мечтала стать летчицей, поступить в аэроклуб, водить самолет. Как-то в школе — еще до войны — получила билет на новогоднюю елку в Центральный парк культуры и отдыха. Пришла, увидела осоавиахимовскую парашютную вышку — и сразу все позабыла: и аттракционы, и елку, и самого Деда-Мороза. Маленьких туда не пускали, я же встала на носочки — и меня пропустили. Уже прицепила парашют, но в самый последний момент чуть не струсила: а если разобьюсь? Только раздумывать было некогда: зажмурилась — и открыла глаза уже на земле.

Прыгала я с вышки и с аэростата раз пять, последний — уже в войну.

Была я коренастая девчонка, носила значок ГТО первой ступени — еще на цепочке. Играла и в волейбол, и в футбол, и даже в хоккей. Летом с велосипеда не слезала.

Ни в чем не хотела уступать мальчишкам. Признаюсь, обожала копаться в моторах; после войны даже на мотоцикле трофейном носилась по Черемушкам. И каждый самолет провожала взглядом.

Через много лет выпадет мне счастье дружить с наследниками чкаловской славы — летчиком-испытателем Георгием Мосоловым, космонавтами Юрием Гагариным, Валентиной Терешковой, Павлом Поповичем, Виталием Севастьяновым, Владиславом Волковым. Они и сегодня для меня воплощение той несбывшейся далекой мечты детства — сесть за штурвал самолета, высоко-высоко взлететь над землей…

А пела я, сколько себя помню, всегда. Первое мое «публичное» выступление, если не ошибаюсь, было еще в третьем классе. В Доме пионеров ставили спектакль — «костюмный», из старой, чуть ли не купеческой жизни. По ходу спектакля звучал романс, но исполнительница заболела. Кто-то вспомнил: «Зыкина поет». Разыскали меня, уговорили. Так я спела — и не что-нибудь, а «Белой акации грозди душистые».

Жили мы трудно. Мама очень уставала на работе, и особо заниматься много ей было некогда. Учила она меня шитью; я и сейчас науки этой не забыла. А за шитьем тихонько напевала.

Песню про вышивальщицу и моряка, возможно, многие слышали с телеэкрана; я спела ее режиссеру Марлену Хуциеву, и она зазвучала в его фильме «Был месяц май»:

На берегу сидит красотка.

Она шелками платье шьет.

Работа чудная по шелку,

У ней цветов недостает.

Отец работал до войны на хлебозаводе. Была у него светлая голова, и все уважали его.

Видя мою тягу к музыке, к пению, откуда-то принес балалайку, мандолину, какие-то дудочки, свирели…

Я выучилась играть русскую, цыганочку, страдания на гармошке и на струнных. Труднее всего осваивала почему-то гитару, но одолела, разучила вальс и даже… болеро.

Мне, наверное, повезло — главный врач больницы, где работала мама, очень любил искусство, музыку, песню. Клуб при этой больнице славился своей самодеятельностью: танцорами, чтецами, певцами. Потом я наших девочек-танцовщиц встречала и в «Березке», и в ансамбле Игоря Моисеева. «Гремели» и наши певицы — Надя Щеглокова, Нина Гаврина. Вспоминается мне Нинин голос, с удивительно красивым тембром, с неповторимыми низкими обертонами — талант у нее был несомненный.

Я стала ходить в клуб — не петь, а танцевать, даже в драмкружке занималась.

Первой обратила на меня внимание наша соседка Антонина Ивановна Кормилицына.

Жива еще Антонина Ивановна, вынянчила внука, и я очень хочу, чтобы прочла она эти строки… Была она полная, высокая, особенной легкой стати. Ездила на велосипеде — это тогда было в диковинку.

Антонина Ивановна любила петь — и не только песни; помню, разучивала даже оперные партии.

Почему-то очень верила она в меня, в мой голосок и говорила, бывало: «Есть у тебя огонек, который не у всех зажигается…»

Первая она учила меня самым элементарным житейским премудростям — как ходить, не размахивать руками, не сутулиться, не горбиться. «Надо,— повторяла она,— не ходить, а нести себя…»

Осталась у меня с той поры одна-разъединственная фотокарточка: косы, прямой пробор. И дата — 1941 год…

С того памятного утра 22 июня в жизнь мою и моих сверстниц ворвалась война. Взволнованные слова Молотова по радио словно провели черту между спокойной жизнью и большой бедой, которая обрушилась на нашу страну. Тревожный ритм столицы, готовившейся отбросить и разгромить врага, бессонные дежурства на крышах домов, где вместе со взрослыми мне пришлось тушить немецкие зажигалки — такой запомнилась мне Москва в первые месяцы войны.

В больницу, ставшую военным госпиталем, каждый день доставляли раненых. Рядом с нашим домом, у окружной железной дороги, было общежитие медицинских сестер и санитарок.

Красноармейцы забегали к девчонкам на «разговоры». На столе появлялось нехитрое угощение — чай да баранки. Я тоже туда приходила, забивалась в уголок. Грустными были те посиделки — через какое-то время ребята уезжали на фронт и след их терялся.

Я засиживалась в общежитии по вечерам. Виною тому был совсем молоденький солдат по имени Виктор. А точнее, гитара его и песни. Я просто замирала от восторга, когда он брал три-четыре аккорда и начинал старинную ямщицкую:

Вот мчится тройка почтовая

По Волге-матушке зимой.

Ямщик, уныло напевая,

Качает буйной головой.

Особенно мне нравилось «…Бежал бродяга с Сахалина».

А еще научил меня Виктор:

По муромской дорожке

Стояли три сосны…

Со мной прощался милый

До будущей весны.

Сколько потом ни пела и ни слышала я песен, строки эти всегда поражают меня какой-то безыскусной, прозрачной грустью. Это, наверное, потому, что очень уж созвучны были они настроению людей летом и осенью 1941-го:

Со мной прощался милый

До будущей весны…

Осмелела я и как-то на посиделках взяла гитару. Пела я старые — бабушкины, мамины, и новые — военные песни.

А скоро стало не до песен. Отец ушел на фронт. Иждивенческой карточки нам не хватало. Мама продолжала работать санитаркой, надо было зарабатывать и мне. Вот и поступила я на станкостроительный ученицей токаря. Когда писала заявление, прибавила себе два года — иначе бы не взяли.

Дорогой мой московский станкостроительный имени Серго Орджоникидзе!..

Давно уже строгие городские власти наложили запрет на фабричные гудки. А в те дни по всей окраине пели они, перебивая друг друга, торжественно и чуточку тревожно.

Утро. Смена.

Толпы людей заполняли и Донской, и Люсиновку, и Шаболовку. Из набитых до отказа трамваев гурьбой высыпали на остановку рабочие.

Вместе со всеми шла к проходной и я — ученица, а потом токарь — «Зыка» по-заводскому…

Меньше чем за три месяца получила третий разряд и стала работать самостоятельно.

Трудно узнать теперь родной цех. Стены только, может, и сохранились. И прежнее рабочее место не отыскать среди новейших станков. Наверное, здесь, поближе к углу, в сорок первом стоял мой старенький обдирочный.

Чтобы дотянуться до станка, подставляла скамеечку. Работать было интересно, но все время хотелось спать. Однажды, чтобы не заснуть, запустила еще соседний станок и стала переходить по очереди от одного к другому. Пришлось здорово попотеть. Но норму перевыполнила, и вручили мне четыре красных флажка как ударнице. А за досрочное освоение станка выдали премию 75 рублей… Скоро присвоили пятый производственный разряд.

Как-то прислали мальчишек — старше меня по возрасту — осваивать токарное дело. Ох и намучилась я с ними, непутевыми! Один говорит: «Научишь нас, Зыка, чечетку плясать — будем тебя слушаться». Чтобы завоевать авторитет, пришлось согласиться. Куда денешься…

Всякое бывало. Но и сейчас, объездив полсвета, прихожу я на свой завод по самой искренней душевной потребности.

И пропуском заводским — горжусь…

В конце 1943-го, зимой, раненого отца привезли в Москву. После госпиталя он несколько дней провел дома. Как увидел меня — худую, голодную, пошел к знакомому директору хлебозавода, упросил его взять меня к себе.

Я всего две недели там проработала — и сбежала: не по мне это было. Пошла к знакомым по клубу девчонкам, в пошивочную мастерскую. Заказы выполняли разные. Но особенно запомнилось, как шили воротнички для солдатских гимнастерок. Я соревноваться предложила — кто больше сделает. Мне даже грамоту ЦК комсомола вручили.

Работая на хлебозаводе, успела я познакомиться с первой в моей жизни настоящей профессиональной певицей — солисткой филармонии Еленой Сергеевной Вяземской. Она случайно увидела, как я пляшу, как частушки пою, и предложила:

— Будем вместе работать в кино перед сеансами…

В понимании бабушки, матери, отца «работать» означало только одно: что-нибудь делать руками — вытачивать втулки и шпиндели, шить рукавицы и гимнастерки, сеять и убирать хлеб… Петь да танцевать — какая же это работа?

И вот в нетопленном фойе кинотеатра «Художественный» узнала я, что и петь, и танцевать — это тоже труд. Зрители ладоней не жалели… За песню и за танец награждали в ту зиму самым драгоценным — буханкой хлеба.

К пляскам я приобщилась еще до войны, в больничном нашем клубе — научилась танцевать и русскую, и цыганочку, и гопак, и танец с шалями — старалась походить на бабушку, важно так ступала.

В нашей с Еленой Сергеевной «бригаде» несла я, так сказать, хореографическую нагрузку. Частушки были приложением:

Кто военного не любит,

Я советую любить.

Образованный парнишка,

Знает что поговорить.

Но как-то заболела моя старшая напарница (а выступать должны были в госпитале), и пришлось мне заполнять всю программу: и «Синий платочек», и частушки, и чечетка, и затем еще «Липа вековая» и «Матушка, что во поле пыльно».

С того раза зачастила я с гитарой в госпитальные палаты…

В госпитале, там, где сейчас Институт хирургии имени А. В. Вишневского, лежал парень-танкист, Сергеем его звали, — весь обгоревший был, в бинтах. Никого к себе не подпускал. Его даже шаги раздражали. Как-то сказал он дежурившей сестре, чтобы я к нему зашла. Попросил спеть для него одного. Пела я ему захаровские: «И кто его знает, на что намекает…» и «Белым снегом». «Ты будешь артисткой, это точно», — сказал он. Мы подружились. Сергей даже стал доверять мне писать письма его родным. Кто знает, может, и жив он, Сергей, тот танкист, которому я пела…

Вот и наступил сорок пятый. Год Победы.

Очень хотелось мне, шестнадцатилетней, быть красивой в тот день всенародного торжества: достала брошку, заколки, причесалась, бантики разгладила. Подружки осмотрели — все ли как надо, нарядно? Страшно волновалась — праздник-то какой! Как сейчас помню, пела «Огонек», потом под гитару «Бежал бродяга» и даже душещипательный романс «Вернись».

В том концерте я одна «представляла» песню — кроме меня, были только чтецы, танцоры, музыканты. Это, наверное, и сыграло свою роль — петь заставили много, подолгу не отпускали со сцены.

Искусство все больше завладевало моим воображением — и стала я ходить по вечерам в совхозный черемушкинский клуб.

Иногда — вот уже столько лет спустя — приходит ко мне за кулисы после концерта мои подружки по тому клубу, и начинаются воспоминания, разговоры, песни.

Шел голодный сорок шестой год… Работали мы, учились, пропадали в клубе, и, казалось, счастливее нас — в стареньких, перешитых платьицах да пальтишках — нет в целом свете.

Я и мои подружки по-девичьи ухаживали за нашим баянистом Павлом «из любви к искусству» — лишь бы играл, лишь бы сочинял песни. Сами придумывали слова частушек и лирических попевок.

Дорога в клуб шла через пруды. А над прудами склонились к воде большие раскидистые ветлы…

Я про ветлу написала стихи, а Павел подобрал мелодию.

Как только все успевала!

И думать не думала, что стану артисткой.

Актеры, считала я тогда, это особый, избранный народ, и внешне красивый, и обязательно одаренный, и все ими восхищаются.

Когда удавалось скопить немного денег, я отправлялась в кинотеатр «Ударник». В основном туда ходили не для того, чтобы посмотреть новый фильм, а «на джаз», «на певцов». Фактически в малом зале «Ударника» давали эстрадное представление.

Его звездой, украшением программы была Капитолина Лазаренко.

…На эстраду выходили музыканты — трубачи, саксофонисты, гитаристы, пианист, ударник. На них были ослепительно белые костюмы, темные галстуки. Играли слаженно и уверенно, почти не заглядывая в ноты, всем своим видом показывая, что дело свое знают в совершенстве.

Певица появлялась на сцене без объявления — высокая, изящная, хорошо причесанная, в красивом платье.

Первые аплодисменты предназначались даже не песне, а ей самой, ее облику, костюму. «Встречают по одежке» — я много раз убеждалась в правильности этих слов по отношению к сцене.

Капитолина Лазаренко начинала спокойно, задушевно. Это была популярная в те годы песня:

Разве у вас не бывает

В жизни подобных минут?..

Во время инструментального проигрыша вперед выходили два трубача и вставали справа и слева от певицы. Она дарила им такой ласковый взгляд, что зрительный зал, тронутый милой улыбкой любимой артистки, чуть не взрывался от аплодисментов.

Это был праздник. Настоящий праздник в досыта не евшей, еще не залечившей раны столице.

Ощущение праздника не покидало меня и в клубе.

Был он маленький, невзрачный, с низкими потолками. Но нам казался дворцом. Чистым, светлым, высоким. Приходила сюда молодежь из соседних совхозов, рабочие, школьники… Сами убирали, надраивали до блеска полы. А как он светился в праздники, наш приветливый и уютный клуб!

Руководил им Михаил Нариньян. И хоть рядом был другой клуб — кирпичного завода — с огромной по тем временам сценой, с просторным и светлым фойе, — со всей округи шли к нам.

Сколько сыграли мы концертов, поставили спектаклей. Даже устраивали — это в послевоенную-то разруху! — вечера мод. Ни о каких дорогих тканях, конечно, и не мечтали. Простой ситец и то купить было трудно. Многие наши девчата работали в пошивочных мастерских и вот к таким вечерам шили обновы, придумывали всякие выточки да бантики…

Концерты были для нас и житейским подспорьем. Раз в неделю мы давали платное представление, и весь сбор шел на театральные костюмы, на туфли; иногда устраивали себе «пир» — кипяток с сахарином, булкой и чайной колбасой.

Не потому вспоминаю я это, чтобы упрекнуть молодых: все, мол, теперь не то, что тогда.

Но вот заглянула я как-то в план работы большого новенького заводского Дворца культуры —– сегодня кино, и вчера кино, и назавтра все та же «демонстрация художественного фильма». Разве это клуб? Кинопрокатная точка, да и только! А у нас, в нашем бревенчатом черемушкинском, не бывало двух похожих дней — и концерты, и диспуты, и спектакли, и спевки, и танцы (под баян — радиолы не было!), и ситцевый бал, и еще бог знает что выдумывали. Было у нас и кино, и план по выручке, но после фильма, за полночь, мы репетировали!

Мама слушала нас и иногда в шутку говорила:

— Прямо свой хор Пятницкого…

Мама моя была малограмотная, но, выросшая на народной песне, она твердо знала, что есть на свете высокий и благородный образец народного пения — хор имени Пятницкого. И когда из черной тарелки радио доносились захаровские песни, замирала она, слушала с благоговением.

Ни она, ни я, ни подруги мои даже и не думали, что когда-нибудь Люська Зыкина из черемушкинской самодеятельности будет петь у самого Захарова…

Но это уже другая глава моего рассказа.

Глава II

Хоровые университеты

А вышло все нежданно-негаданно и в общем-то счастливо.

Был у нас в черемушкинском клубе певец-тенор Валя Гуляев. Пел он отменно, и приняли его в хор Пятницкого. Уж и женился он, отбился от нашей девичьей компании, но иногда, по старой памяти, забегал в клуб, звал:

— Покажитесь у нас, спойте!

Как-то поехали мы с подругами в центр, в кино. На площади Маяковского висели объявления: «Конкурс в хор русской народной песни имени Пятницкого». Девчонки подзадоривали:

— Попробуй! Слабо небось?

Я с ними даже на мороженое поспорила. Ведь песен-то я знала много.

Постучалась, вошла в зал для прослушивания, рассказала о себе. Но, надо же, какая обида, опоздала — уже второй тур.

— Какие же ты песни знаешь, девочка? — спросили у меня.

— Да все, — не задумываясь, ответила я.

Подошел Захаров — тот самый, чьи песни пела вся страна, а за ним Петр Михайлович Казьмин — один из тогдашних руководителей хора, племянник самого Пятницкого.

— В какой тональности петь будешь?

Что такое тональность, я толком не знала и страшно смутилась.

Но тут черемушкинский чертенок словно подтолкнул меня, и я запела:

Уж ты сад, ты мой сад,

Сад зелененький…

— А повыше спеть можешь? — поинтересовался Владимир Григорьевич Захаров.

— Могу.

— А пониже? Тоже можешь?

Я спела.

— А где ты работаешь?

— В швейной мастерской.

— Переходи к нам.

— А у вас разве есть пошивочная?

— Да я не об этом. Петь в хоре будешь.

— А разве за это деньги платят?

Захаров улыбнулся, а члены комиссии рассмеялись.

Через два часа посмотрела — не поверила: в списке моя фамилия первая! Подошла к секретарю, чтобы проверить — вдруг ошибка, а та говорит: «Поздравляю. Из полутора тысяч тебя приняли да еще трех парней».

Судьба моя была решена. А в пошивочной нашей об этих «приключениях» почти никто не знал. Посвящена в них была только подружка моя Тоня, жена Вали Гуляева.

Пришла я к директору сама не своя от счастья: в руках письмо-просьба откомандировать меня в хор. И подпись — В. Захаров.

Но отпускать так просто не хотели — избрали меня незадолго до того комсоргом.

Прибежала домой — смотрю, мама согнулась над корытом, стирает. Я с порога:

— Мам! Я теперь артистка…

— Какая еще артистка? Стирать бы как следует научилась!

Но потом вытерла руки, прочитала письмо. Никак не укладывалось у нее в голове, что я буду петь в хоре Пятницкого. Ведь принимают туда самых талантливых, самых голосистых…

И все-таки и бабушка, и мама до конца моих восторгов не разделяли. Неужто это специальность — петь? Разве что потеха, развлечение.

В то нелегкое послевоенное время страна щедро поддерживала артистов. В пошивочной я получала одну-единственную рабочую карточку, а став хористкой, принесла маме и карточку ИТР, и какие-то талоны в столовую, и лимитные… Вот тебе и развлечение!

Шло время — и пела я, и запевала, и за границу успела с хором съездить.

И вот как-то раз привезла я маму на концерт, усадила в партер поближе. А сама со сцены все поглядываю на нее. Но нет, видно, не верила она в меня. А может, просто не хотела «баловать»…

…Стою, в десятый раз тяну гаммы, уже чуть не плачу, а концертмейстер Наталья Михайловна выговаривает:

— Детонируешь, Люда! Повыше возьми!

А я только-только разобралась, что такое «тональность» и что значит выражение «голос летит» или «не летит».

Как-то для себя попробовала я запеть все тот же «Уж ты сад, ты мой сад». Взяла на октаву выше, чем положено, — даже сама испугалась. Оглянулась, не услышал ли кто ненароком. И, пожалуй, с того самого момента утвердилась во мне дерзкая мысль — раз попала в хор, то будь первой, солисткой!

В книге, изданной к юбилею хора, отыскала себя на фотографии: четвертая справа в первом ряду. Годы, проведенные в хоре Пятницкого, самые дорогие и, наверное, самые важные для меня. Ведь я работала у Владимира Григорьевича Захарова. Это он вывел меня на профессиональную сцену, сделал артисткой.

Отношение его ко мне было по-отечески теплым и трогательным — от самого первого, радостного дня, когда он, заговорщически подмигнув Петру Михайловичу Казьмину, допустил меня к конкурсу, и до того, самого грустного, когда я прощалась с ним, расставаясь с хором.

В. Г. Захаров был крупным общественным и музыкальным деятелем, секретарем Союза композиторов, но хор неизменно находился у него на первом месте. Как правило, Захаров не пропускал ни одного публичного выступления коллектива. Посмотришь, бывало, в правую кулису — вот и Владимир Григорьевич, а рядом с ним Петр Михайлович Казьмин. И невольно подтягиваешься, стараешься лучше петь.

Владимир Григорьевич снискал славу непревзойденного композитора, заложившего основы современной народной песни. Всего он их написал не так уж много — не более ста. Но зато какие это песни! Яркие, мелодичные, почти каждая — настоящее творческое открытие. А как не похожи они были друг на друга! Каждая «песенная картинка» решалась в индивидуальном авторском ключе. Надо сказать, что Захарову повезло с поэтами. Лучшие его песни написаны на стихи Исаковского и Твардовского.

Видный советский музыковед И. В. Нестьев так писал о В. Г. Захарове: «Все его творчество неразрывно связано с русским крестьянским фольклором в его чистом, неприкрашенном виде… Если у А. В. Александрова русский колорит передан в обобщенном, классически устоявшемся характере, то стиль Захарова стоит ближе к живым народным первоисточникам: это сочный и цветистый, подлинно концертный строй деревенской песни с ее свободно льющейся подголосочной тканью».

Захаров считал, что «песенное искусство — это большая общественная трибуна», и с огромной ответственностью подходил к сочинению песен. Такие захаровские шедевры, как «Шел со службы пограничник», «Ой, туманы мои», «Русская красавица», «Дайте в руки мне гармонь», «Наша сила в деле правом» (кстати, одна из первых послевоенных песен о борьбе за мир), «Зелеными просторами» и многие другие, выдержали испытание временем и стали массовыми народными песнями в самом высоком смысле этого слова.

На памятнике, установленном на могиле В. Г. Захарова на Новодевичьем кладбище в Москве, высечены слова: «Я любил свой народ, я служил ему».

…В хоре появилось у меня неодолимое желание подражать уже завоевавшим известность солисткам.

Пятнадцатилетней девчонкой привезли в Москву к Пятницкому Сашу Прокошину. А через несколько лет ее услышала вся страна — лучшие песни были сочинены Захаровым именно для Александры Прокошиной.

Она запевала «Белым снегом», «Кто его знает» и многие другие. Михаил Васильевич Исаковский посвятил ей известные стихи:

Спой мне, спой, Прокошина,

Что луга не скошены,

Что луга не скошены,

Тропки не исхожены…

У Александры Прокошиной было высокое сопрано широкого диапазона. И в исполнении ее привлекало особое благородство, так поют только в ее родных калужских деревнях.

В хоре Пятницкого пели три сестры Клоднины. Мне, конечно, повезло: я не только слышала их пение, но и многому у них научилась.

Три сестры. Три певицы — своеобразные, не похожие друг на друга. Три абсолютно разных характера.

Валентина Ефремовна — миниатюрная, женственная. Вот уж про кого иначе не скажешь, как «ступала», именно ступала по сцене с каким-то удивительным достоинством; она и на поклоны выходила в своей, «клоднинской» манере.

У нее было низкое грудное контральто. Мне, тогда еще девчонке, всегда хотелось заглянуть ей в горло — я была убеждена, что оно устроено необычно, не так, как у всех. Меня Валентина Ефремовна подкупала своей мудростью, большим житейским опытом. Это она дала мне на редкость простой совет:

— Пой, как говоришь.

Софья Ефремовна была крупная, дородная женщина. Голос — под стать всему ее облику — низкий, резкий, немного хрипловатый.

Зато третья, Елизавета Ефремовна, обладала совершенно отличным от всех Клодниных высоким голосом мягкого тембра — она запевала лирические песни. И было у нее множество подголосков, украшавших звучание добавочных ноток, о которых нам постоянно говорил Владимир Григорьевич Захаров.

У всех троих, и в первую очередь у Валентины Ефремовны, я училась серьезному, святому отношению к искусству.

Старшие мои подруги по хору… Настоящие умелицы из народа.

Я пела их репертуар, стараясь воспроизвести интонационный рисунок каждой песни. Но уже тогда это копирование не приносило мне полного удовлетворения и радости. Боялась даже себе признаться: песни вызывали у меня иные ассоциации, а они в свою очередь предполагали другие музыкальные краски. И песня становилась непохожей на «образец».

Подспудно я вроде бы начинала понимать, что важно иметь «свой» голос, петь по-своему. То, что на первых порах было неосознанным, со временем переросло в твердое убеждение.

Теперь с «высоты прожитых лет» я вправе сказать, что приобщение к русской песне следует начинать с участия в хоре. Хор — школа познания русской песни и секретов ее исполнения. Именно здесь будущий исполнитель постигает «подходы» к песне, учится отбирать выразительные средства в соответствии с образным строем произведения. И всегда рядом с певцом — опытный руководитель.

Вот он ушел с концерта мрачный, недовольный. Значит, завтра на репетиции будет «разнос»:

— Вы же на концерте не пели, а вчерашнюю прокисшую кашу ели. Вам и не хочется есть, а надо, заставляют. Так вы и пели — с кислым видом.

Говоря о громкости звучания, Захаров иногда заставлял:

— Спойте так, чтобы милиционер на площади Маяковского услышал.

Мужественный и вовсе не сентиментальный человек, Владимир Григорьевич, слушая иные народные песни, порой с трудом мог сдержать слезы.

Однажды Захаров неожиданно изъял из программы одну из популярных и любимых им песен «Зеленая рощица». Все недоумевали, а он отказывался объяснить, в чем дело. Только некоторое время спустя Владимир Григорьевич признался Казьмину, что в те дни песня так глубоко трогала его душу, так волновала, что он просто не мог ее спокойно слушать.

И все же Захаров не уставал повторять, что русская народная песня требует эмоциональной строгости, что ей чужды слезливость и надрыв.

Работы, активной работы на сцене требовал он. Если хорист внутренне не настроен на то, чтобы раскрыть «мудрость» песни, в его исполнении она не станет настоящим художественным творением.

Энтузиаст русской народной песни Митрофан Ефимович Пятницкий в 1911 году отобрал самых талантливых певцов и создал из них единственный тогда в мире народный крестьянский хор. Важной вехой для русского народного творчества стало 23 сентября 1918 года — в этот день произошла историческая встреча В. И. Ленина с Пятницким. Сохранились воспоминания о том, что накануне ночью женщины-хористки вышивали русским орнаментом полотенце, которое подарили Владимиру Ильичу, а мужчины отправились на загородные луга, чтобы нарвать большой букет полевых цветов. Когда их преподнесли Ленину, он попросил вынуть розы из единственной в кабинете вазы и поставить в нее букет скромных васильков.

Владимир Ильич говорил о большом значении песенного фольклора для воспитания народа и обещал оказывать хору всяческое содействие. Это событие закрепляло место русской народной песни в искусстве Страны Советов.

Из полулюбительского кружка Захаров и Казьмин превратили хор во всемирно известный коллектив. По его образцу стали создаваться народные художественные ансамбли у нас и в других социалистических странах.

Богата русская земля песенными традициями. Много у нас всяких хоров — Северный, Рязанский, Омский, Воронежский, Сибирский. И как важно, чтобы они не были похожи друг на друга ни по репертуару, ни по характеру звучания, чтобы сохраняли и приумножали неповторимое очарование фольклора краев и областей, где они «родились».

…Вот и настала пора вспомнить о самом страшном моем горе.

В 1949 году умерла мама. Пришли мы с Даниловского кладбища,, помянули ее за небогатым столом — и со мной стряслось несчастье. От нервного ли потрясения, от первой ли настоящей беды, только вдруг потеряла я голос. Не то чтобы петь, даже говорить громко не могла. Не плакала я в те горькие дни, не было у меня слез. И решила тогда, что никакой артистки из меня не выйдет.

Подошел ко мне Захаров, обнял:

— Чем тебе помочь?

Два месяца не хотел он верить, что голос у меня пропал, звал врачей, подбадривал, поддерживал как мог.

И все же решила я уйти. Если петь в хоре — так запевать, а нет — так уж лучше вовсе не петь.

В то время мы готовили песенное представление «За околицей», за которое многие работники хора впоследствии были удостоены Государственных премий. И вроде дождалась я своего часа — уже сел Владимир Григорьевич у сцены, попросил разрешения снять пиджак, скомандовал: «Зыкина! Приступайте!»

А теперь вот — голос пропал.

Не выдержала, подала заявление.

Неладно в ту пору было дома, а теперь стало совсем худо. Я три месяца не работала, голос не восстанавливался, боялась надолго слечь в больницу. Отец привел новую жену, у мачехи были свои дети; так домашний очаг обернулся для меня сущим адом.

А всего горше и обиднее было мне перед подругами. Ведь для них с той самой поездки в центр, с объявления в зале Чайковского я уже была «артисткой», окунувшейся, по их мнению, в какую-то новую жизнь, необыкновенную и праздничную.

Не могла я вернуться к ним, сказать начистоту: «Не получилось из меня артистки».

В общем, устроилась я работать в Первую Образцовую типографию брошюровщицей, а жила то у маминой сестры, то у сестры отца.

Все спорилось, как, наверное, и должно быть в двадцать лет, ребята подобрались жизнерадостные, энергичные, избрали меня секретарем комсомольского бюро.

Про «артистку» и не вспоминала.

И вдруг — неожиданно для себя — я что-то запела и поразилась: голос вернулся!

Я тогда захлебнулась от счастья — пою! Не поверила себе, взяла повыше — звучит! Спела захаровскую «Куда б ни шел, ни ехал ты» — все в порядке… Надо ж такое совпадение — в тот радостный для меня день столкнулась на улице с Захаровым.

— Приходи! Возвращайся! — решительно сказал Владимир Григорьевич.

Только вернуться в хор Пятпицкого мне уже было не суждено…

Но главное — я пела!

Растормошила наших девчат из типографии: создали самодеятельный хор, старожилы Первой Образцовой наверняка его помнят.

Скоро, узнав, что на радио есть хор русской песни, я отправилась на Пушкинскую площадь.

На радио наставницей моей оказалась народная артистка РСФСР Ольга Васильевна Ковалева. После революции Ольга Васильевна возродила для широкой аудитории родные песни в их первозданной, неискаженной чистоте. Она первой из наших певиц в 1925 году шагнула к микрофону радио, сделав песню средством массовой пропаганды. А сколько концертов дала Ковалева в селах и городах нашей страны! И еще один интересный штрих к ее «песенному портрету»: в 1927 году она выезжала на Всемирную музыкальную выставку во Франкфурте-на-Майне, где знакомила посетителей с русским песенным фольклором. Это по ее стопам шли затем деятели советского искусства, в том числе и я, представляя нашу страну на таких всемирных выставках, как ЭКСПО-67 в Монреале и ЭКСПО-70 в Осаке.

Незадолго до смерти Ольга Васильевна писала: «Я счастлива! Было у меня любимое дело — всю себя я отдала ему: русской песне!»

Навсегда запали мне в душу ее советы:

«Нужно не кричать, не голосить — петь. Можно и силы меньше затратить, а голос будет лететь… Можно кричать, чуть ли не надрываться — а люди тебя не услышат…»

«Послушай больших актеров. Иногда они шепотом говорят, а в ушах гром отдается…»

«Если ты просто громко поешь, без отношения, без души — неинтересно тебя слушать».

В Хоре русской песни радио (теперь его официальное название — Хор русской песни Центрального телевидения и Всесоюзного радио) судьба свела меня еще с одним выдающимся знатоком и собирательницей фольклора профессором консерватории Анной Васильевной Рудневой. Тогда она была художественным руководителем хора.

Никаких секретов в русском пении для нее не существовало, все тонкости, областные различия — диалектологические, орфоэпические и бог знает еще какие — были ей известны. Анна Васильевна досконально знает вокальную культуру разных народов, всевозможные стили и манеры исполнения, она расшифровала множество народных песен, объездила с экспедициями чуть ли не всю страну. Для меня Анна Васильевна и по сей день непререкаемый авторитет в вопросах народного пения.

При этом она никогда не была только кабинетным ученым. Когда дирижировала, сама подпевала.

И выражения находила какие-то особые, ласковые:

— Петь надо не только ртом — всем телом, всем существом до мизинчика на ноге.

Призывая хористов беречь связки на репетициях, Анна Васильевна любила повторять:

— На голос наденьте передничек.

Обязана я ей и тем, что она первая разглядела во мне солистку, научила петь перед микрофоном радио, и прежде всего петь тихо. Приходилось на ходу переучиваться, ведь в хоре Пятницкого пели без микрофона.

В 1951 году отмечалось 50-летие В. Г. Захарова. Угадала Анна Васильевна или по взгляду поняла — не знаю, только подошла она ко мне:

— Величальную Захарову будешь ты запевать!

И была для меня «Величальная» словно объяснение в любви к человеку, открывшему мне путь в прекрасное, в искусство.

Анна Васильевна, обычно скупая на похвалу, сказала:

— Молодец, я знала, что ты справишься!..

В хоре певица попадает в обстановку, я бы сказала, творческого напряжения: если нездоровится, надо себя преодолеть; плохое настроение — умей от него отрешиться. Хор — это коллектив.

Специфика хора требует от певицы самоограничения.

Помню, главный хормейстер, теперешний художественный руководитель хора, заслуженный артист РСФСР Николай Кутузов говорил мне:

— Не вылезай!..

И я ограничивала себя, воспитывая в себе чувство ансамбля…

И Рудневой, и Кутузову, и Рождественской — сейчас она работает у Кутузова хормейстером — я обязана многим: они прививали мне высокую хоровую культуру, давали чаще петь лирические протяжные песни, на которых оттачивались теперешние тембральные характеристики голоса. Я много пела без сопровождения, что помогало выработать чистоту звучания. В хоре радио моя вокальная палитра обогатилась нюансировкой. Я постигала тайны раскрытия песни, без которых впоследствии у меня ни за что не получились бы ни «Оренбургский платок», ни «Ивушка», ни «Течет Волга».

И что очень важно, опытные педагоги формировали во мне музыкальный вкус. Это делалось на примере лучших образцов русской народной песни. Как-никак в год мы разучивали до ста самых разных песен!

Хор прививает сценическую и певческую культуру. Это школа пластики и движения. Как выйти на сцену, как пройти на свое место, как встать, куда смотреть во время исполнения, как уйти — всей этой премудрости меня учил хор.

Хор — профилактика против дурных навыков, приобретаемых при бесконтрольном индивидуальном пении, например восходящих и нисходящих глиссандирований при интонировании опорных звуков мелодии, излишней вибрации (качания) голоса, мешающей восприятию нужного по мелодии тона, отсутствия синхронности между звуком и словом и др.

Иногда в отпускное время позволяешь себе голосовые вольности: появляются отклонения от высотности звука, нарушается его ровность — короче, голос «не слушается». Возвращаешься в хор, и тогда первое время петь трудно, выбиваешься из ансамбля. В таких случаях требуется не одна репетиция, чтобы восстановить правильное звучание. Мне и сейчас иногда после долгих гастролей хочется попеть в хоре.

Хор — это естественный, необходимый для певца тренаж: здесь развиваются и слух, и интонация, и столь важная требовательность к самому себе.

Хоровые университеты… Им отданы тринадцать лет жизни. Тринадцать лет, которые заложили основу для творческого поиска и которые служили мне надежной опорой в последующие годы работы в искусстве.

Глава III

Я — солистка

Ни одно творческое испытание не проходит бесследно для актера, и не только из-за связанных с этим волнений и переживаний, но и благодаря встречам с авторитетными людьми — деятелями искусства, «благословляющими» на творческие дерзания и поиск. Еще работая в хоре, мне довелось пять раз стать лауреатом разных конкурсов вокалистов, в том числе и Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве. А в 1958 году на Всесоюзный конкурс на лучшее исполнение армейской песни я попала прямо, как говорится, «с корабля на бал» — вернувшись из поездки в Арктику. И как приятно было в солнечный весенний день принять из рук прославленной В. Барсовой диплом лауреата и услышать очень лестную и, наверное, не совсем заслуженную оценку.

В 1960 году был объявлен Всероссийский конкурс артистов эстрады.

Членами жюри были наши корифеи — Аркадий Райкин, Леонид Утесов, Клавдия Шульженко, Мария Миронова и другие.

В Москву съехалось множество артистов самых разных жанров. Я привела с собой целый ансамбль народных инструментов в составе шестнадцати человек; руководил им Роман Мацкевич, а одним из солистов был популярный в пятидесятые годы аккордеонист Борис Тихонов.

Выступила. Вроде получилось. А ночью мне позвонили и сказали, что из-за нарушения условий — в ансамбле должно быть не более восьми музыкантов — придется выступление повторить. И добавили: «Прослушивание утром, побеспокойтесь о сопровождении».

Времени для раздумий не было, и решила я, что обойдусь вовсе без музыкантов. Сейчас бы, может, и стушевалась, а тогда загадала: выйдет — значит, выйдет, а нет — совсем брошу петь.

Объявила жюри, что буду выступать без всякого сопровождения. И песни наметила: «Сронила колечко», «Утушка луговая», «Ты подуй, подуй, ветер низовой».

Решила, и все тут, но главное — сама успокоилась. Нисколечко не волновалась — одна на сцене, пою как хочу. И уж больно хотелось доказать всем, кто не верил в меня, что могу я быть первой.

И был у меня в тот день, наверное, самый дорогой мне успех.

Не видел никто, как я потом плакала — от счастья, оттого, что так, не сразу и не вдруг, исполнилась моя давняя и затаенная мечта. И еще, может, оттого, что и бабушке, и маме хотелось мне показать тот заветный диплом лауреата Всероссийского конкурса…

«Судьями» моими были известные певицы — Ирма Петровна Яунзем, Мария Петровна Максакова, Лидия Андреевна Русланова. И потому теплые их слова стали для меня добрым напутствием в самостоятельную артистическую жизнь.

А председатель жюри Николай Павлович Смирнов-Сокольский пробасил:

— Настоящее не спрячешь… Настоящее не утаишь — ни за оркестром, ни за ансамблем. Оно само по себе…

Мне казалось, что к тому времени уже накопилось у меня достаточно знаний и опыта, чтобы петь одной. Объявила Николаю Васильевичу Кутузову, что хочу попробовать свои силы как солистка, вне хора.

Кутузов — крутой, горячий человек. Когда сказала, что ухожу из хора, в сердцах напророчил:

— По миру пойдешь…

Я отшутилась:

— Не по миру, а по миру!

Все-таки, кажется, вышло по-моему.

Так я стала солисткой и вскоре получила приглашение в Московскую эстраду (теперь она называется «Москонцерт»). Было это пятнадцать лет назад…

Итак, я одна перед гулким зрительным залом.

Сто проблем, сто забот…

В хоре певец не один. О нем думают, беспокоятся. И у Захарова, и на радио о репертуаре, о голосоведении, наконец, о концертном костюме заботились, конечно, руководители.

И вот самой приходится становиться на ноги, формировать репертуар на свой вкус, на «свое ухо», как писал Шаляпин.

Поначалу приняли меня зрители, прямо скажу, с прохладцей.

На эстраде царила частушка. Кроме Марии Мордасовой, ее исполняли наши «пятницкие» — Клавдия Коток и лауреаты Государственной премии Мария Зайцева и Екатерина Шишова. В. зените славы были Екатерина Семенкина и Антонина Фролова из хора радио.

А я частушек не пела, наверное, потому, что не умела. Знала, что мне не спеть, как они, а значит, ничего нового в этом жанре сказать не смогу. Просто была убеждена, что частушечницей надо родиться. Жанр этот трудный и сложный. Тут надо обладать особым даром скороговорки, преподнесения куплета с лукавым юморком в расчете на мгновенную веселую реакцию зала. Мне же это было не дано. И вот передо мной во весь рост встал вопрос — как завоевать зрителя, как приучить публику к «моей» песне?

Трудности, конечно, были, и немалые. Проработала я в хоре добрых десять лет «радийной» певицей, привязанной к микрофону. А придя на эстраду, никак не могла отделаться от ощущения, что зритель в зале меня не слышит, потому что была я приучена перед микрофоном петь тихо. Так на ходу приходилось перестраиваться: ломать устоявшиеся привычки, наработанные приемы пения.

Начинала с русских народных песен — знала их множество. Слов нет, можно было остаться в этом русле старинной песни, в которой я «купалась» еще с тех дней, как себя помню.

И солидную хоровую школу я прошла, и уверенность обрела. И с репертуаром как будто никаких хлопот. Отбери дюжину красивых мелодичных песен, подходящих по манере и темпераменту — благо выбор велик, — и пой себе, успех обеспечен. О качестве, о добротности их безымянные русские мастера позаботились. Уж сколько этим песням лет! Каждая нотка, каждое слово веками огранены, просеяны.

Только не под стеклянным колпаком мы живем. Как ни милы нам старинные песни, донесшие до нас историю, быт, мысли русских людей, не можем мы жить только отблеском прошлого, волнует нас настоящее, то, чем сейчас дышим, о чем думаем, мечтаем.

Как интересен, как трогает нас чистый мир переживаний русской женщины (нашей прабабушки, если можно так сказать) из песни «Помню, я еще молодушкой была»! Но волнует и сцена прощания влюбленных комсомольцев, «уходящих на гражданскую войну», которым, может, и не суждено больше встретиться. Восхищаясь ставшим на защиту простого люда удалым атаманом Стенькой Разиным — героем многих русских песен, мы словно впитываем в себя историю России. Но мы не перестаем преклоняться и перед хрупкой березкой на израненной волжской земле, где решалась судьба всего человечества («Растет в Волгограде березка»).

Русская народная и современная советская песня… Они как две сестры — старшая, умудренная опытом, много повидавшая на своем веку, и младшая, ощущающая на себе чуткий и заботливый взгляд старшей.

И все же освоение песен советских композиторов было для меня процессом мучительным. Как теперь неловко вспоминать некоторые, пусть даже популярные «произведения» тех лет! К сожалению, у эстрадных певцов нет серьезных режиссеров. И свое направление, манеру пения и интонацию я выбирала почти ощупью.

В самом начале моей работы на эстраде Александр Аверкин и Виктор Боков принесли песню «На побывку едет». Сейчас бы я, наверное, от нее отказалась — гармонически несовершенная, музыка откровенно слабая (автор со мною согласен) и заземленно-бытовые стихи… Правда, привлекателен ее вальсовый ритм.

Исполнила я «На побывку…» так, как написано у композитора, — без всяких «кружев» и форшлагов.

Успеха никакого.

Как-то на концерте в Колонном зале вздумалось мне немного поэкспериментировать. В последнем куплете есть такие строчки:

Где под солнцем юга

Ширь безбрежная,

Ждет меня подруга

Нежная!

На слове «нежная» решила поиграть голосом: добавила легкие мелизмы с цыганским налетом. При повторении припева на последнем слове сделала нюансировку: с piano на forte и вернулась на piano. С точки зрения вокальной техники такой прием довольно сложен: без большого дыхания его не выполнишь. В общем, это не что иное, как голосовой трюк, фокус, что ли.

Но сработал он безошибочно. Тот же прием я использовала и в других песнях, гастролируя за границей. Вместе с тем хочу отметить, что в некотором роде это — отход от стиля исполнения народной песни.

Потом я поняла и другое: «На побывку едет» нельзя петь на полном серьезе; надо, наверное, исполнять ее с легким юмором, может быть, даже чуточку иронизируя над этим незамысловатым морячком, приведшим в смятение девчонок поселка.

Тот, кто давно следит за моим творчеством, знает, что «На побывку…» несколько лет была, хоть я и не очень люблю это слово, «шлягером» в моем репертуаре.

Александр Аверкин предложил мне еще одну песню — «Письмо к матери», построенную на незатейливых музыкальных интонациях. Случилось так, что впервые я спела ее в далеких гарнизонах, перед снисходительной солдатской аудиторией. Песня, по-видимому, пришлась по душе воинам, их матерям, женам, подругам. Мне хотелось как бы оттолкнуться от слишком обыденного текста и привнести в нее задушевный лирический настрой, но незаметно для себя «сползла» в сантимент.

Был период, когда слезливые, с надрывом произведения выдвинулись в моем репертуаре чуть ли не на первый план.

В таких песнях, как «Слезы», «Мне березка дарила сережки», героини — русские женщины — предстают односторонне, персонажами, у которых словно и радостей-то никаких нет в жизни. Уныние заслонило все многообразие переживаний, как сейчас принято говорить — положительные эмоции.

Помню, в шестьдесят восьмом году стоило мне разучить лирическую песню А. Долуханяна «Твой отец» на стихи Н. Доризо, как буквально посыпались от композиторов и поэтов — московских и периферийных — стихи и готовые песни о несложившемся женском счастье, о непутевых мужьях, зятьях, о безотцовщине.

Конечно, это — явления, имеющие, к сожалению, место в жизни. Но нельзя сводить к ним всю богатую палитру переживаний женщины. Хочу объяснить, почему я тогда включила в свой репертуар песню «Твой отец». Если в нее вдуматься, станет ясно, что подлинная ее героиня — мать, поддерживающая в ребенке веру в отца и наставляющая:

Ты о нем не подумай плохого,

Подрастешь и поймешь все с годами.

Образ матери, которая старается уберечь душу ребенка от психологической травмы, полон тепла и благородства.

Исполнителю приходится постоянно помнить о том, что песня при всей ее многообразной направленности остается поэтическим произведением. Другими словами, житейская бытовщина, даже продиктованная эмоциональными тревогами и заботами, не должна измельчать поэтический настрой.

Вот так складывались мои самые первые шаги на эстраде.

Ирма Петровна Яунзем вынесла суровый приговор:

— Очень плохо.

Я даже обиделась. Но в общем-то она была права.

Я пела много песен — бесхитростных и нередко слащавых. Сейчас, даже когда настойчиво требуют исполнить в концерте «Лешеньку», «Очи карие — опасность», «Мама, милая мама» или «На побывку едет», я стараюсь этого не делать. Но тогда эти немудреные песни все-таки проложили дорожку к зрителю, работали на мою популярность.

Слишком узок был круг композиторов и поэтов, с которыми я общалась. Не хватало в моем репертуаре ни подлинной лирики, ни серьезных песен, а «замахнуться» на большую гражданскую тему, на героическую песню я и вовсе не решалась. Да и, по-видимому, сказывалось отсутствие глубокого художественного вкуса.

Так я начинала на эстраде. А всякое начало — это поиск.

Зрительский успех для певицы — важное условие ее творчества. Я не верю и не могу поверить, если, скажем, какая-нибудь исполнительница «не прошла» у публики, а ее это якобы не огорчает — так не бывает. Но, как справедливо писал великий Станиславский: «…дело не в аплодисментах. Нет. Актер растет пока работает. Если он становится падок на вопли своих поклонниц, рост его прекращается».

Подлаживаться под публику, особенно под вкусы непритязательной ее части,— гибель для художника. В том и заключается высокое «назначение» поэта, композитора и певца, что они не должны идти за слушателем, зрителем, а призваны быть немножко впереди, помогая своим творчеством формировать подлинно художественный вкус.

Начало моей работы на эстраде как солистки было отмечено знаменательным событием в жизни страны — советский гражданин стал первым космонавтом планеты.

Гагаринский виток вокруг земли вызвал невиданный трудовой энтузиазм, дал импульс творческим дерзаниям наших деятелей культуры и искусства. Я тоже много думала, размышляла над своим репертуаром, советовалась со старшими коллегами. Все больше убеждалась, что мой «старт» в Песню на эстраде основывался на далеко не лучшем вокальном материале, требовавшем значительной поправки на время, на возросшие духовные потребности наших людей. Но, видно, действуют в творчестве каждого артиста закономерности, по которым «не положено» перепрыгнуть сразу через ступеньки лестницы, ведущей к высотам профессионального мастерства. Наверное, неизбежно приходится «переболеть» какие-то этапы становления в поисках своего «я» в искусстве.

Одна тема была интуитивно мною найдена — это тема глубокой духовной красоты, высокой и благородной любви наших людей. Преодолевая колебания и сомнения, я постепенно переходила от песен, не требовавших серьезного осмысления, к усложненным и по музыке и по стихам произведениям. Приблизительно к пятому году работы на эстраде дали о себе знать качественные изменения в голосе. Это сразу заметили мои слушатели. Рецензенты отмечали, что драматическое начало в моем пении не потеснило лирическое, а, наоборот, углубило его. Что голос приобрел рельефность, и песенные образы стали более пластическими и отточенными.

Пришли наконец «мои» песни. Чтобы найти их и исполнить, потребовались годы. Думаю, что сложилась я как певица к тому времени, когда представила на суд зрителей и критики самые значительные свои работы — «Калина во ржи» А. Билаша, «Солдатская вдова» М. Фрадкина и «Рязанские мадонны» А. Долуханяна.

Глава IV

Репертуар и личность певца

Проблемой номер один для певца был и остается репертуар. У каждого исполнителя должна быть своя тема — какой-то кусочек собственного мироощущения, пропущенного через свое сердце. Пусть маленькая, не очень громкая, но обязательно своя. Только так могут появиться яркие индивидуальности на эстраде. У нас же часто дело доходит до того, что в одном и том же концерте разные певцы исполняют одну и ту же песню. Иногда и того хлеще: был такой случай на телевидении, когда популярную песню начинал один певец, а заканчивал другой. А ведь творческая значимость исполнителя определяется тем, насколько точно и сильно выявляется его личность в репертуаре. Насколько этот репертуар соответствует индивидуальности артиста.

Наверное, многим зрителям и слушателям запомнилась певица Джильда Мажикайте, исполнявшая в свое время очень колоритную песню протеста «Руки прочь от Вьетнама» композитора Бориса Карамышева. Эта песня и исполнительница, ставшие лауреатами фестиваля молодежи и студентов в Софии, словно были созданы друг для друга. Весь артистический облик певицы — распущенные волосы, выразительные глаза, в которых горит гневный огонь, стройная, статная фигура, наконец, темперамент, прорывающийся в каждом повороте головы, в каждом подкрепляющем слово жесте,— оставлял впечатление убедительной органичной цельности.

Можно привести и другие примеры. Ищущая, думающая певица — Гелена Великанова. В ее репертуаре четко звучит своя тема — судьбы современных женщин, их благородство, гордость, чувство собственного достоинства. Кроме того, нащупала Великанова духовное родство с поэтессой Цветаевой, композитором Ивановой. Это несомненный сдвиг в ее творческом самосознании. А ведь начинала она на радио с простеньких детских песенок М. Раухвергера. Великанова точно соразмеряет свои возможности, знает, что ей дается, в чем ее сила воздействия на слушателя. Ее не совратит редактор или композитор модным шлягером, где ей придется петь не своим голосом, выйти из найденного ею за многие годы выступлений на эстраде образа.

Майя Кристалинская — не менее популярная артистка эстрады. Выдвинувшись из самодеятельности, она очень скоро и уверенно заявила о себе на профессиональной сцене. Думаю, главная черта ее таланта — это лиризм, ярко выраженный дар музыкального речитатива, умение безошибочно проникнуть в ткань песни, найти верную ее интерпретацию. Очень плодотворную роль в становлении ее эстрадной индивидуальности, в формировании репертуара сыграло творческое содружество прежде всего с Александрой Пахмутовой, а также с Аркадием Островским, Эдуардом Колмановским, Яном Френкелем. Достаточно вспомнить, с каким мастерством исполняет Кристалинская лучшую, на мой взгляд, лирическую песню Пахмутовой «Нежность». Прекрасно удаются певице задумчивые и среднего темпа песни лирического и даже эпического настроения.

Хорошим вкусом в отборе репертуара (особенно в последнее время) отличается Иосиф Кобзон. Он тоже сделал себе имя главным образом на произведениях Островского и Пахмутовой. Его тема — современный молодой человек, романтик и искатель. Думаю, что при всех перепадах в его творчестве он остается на нашей эстраде одним из самых неутомимых пропагандистов советской песни, прежде всего молодежной. Наверное, каждый ждет (и если находит, то он счастлив) свою песню, в которую вкладывает весь свой многолетний опыт и которая подтверждает действие закона перехода количества (спетых песен) в качество (этой заветной песни). Для Кобзона такой песней стала «За того парня» Фрадкина. В нее певец вложил всю свою гражданскую взволнованность, трепетность, наполнил ее удивительной чистотой звучания. Так пусть же будет у него больше таких удач в будущем.

Выбор репертуара — проблема комплексная. Разрешение ее зависит в первую очередь от поисков самих исполнителей. А то ведь очень часто наши певцы надеются только на первый десяток самых «продуктивных» композиторов, не проявляя инициативы в установлении контакта с менее известными столичными и периферийными композиторами и поэтами. Получить готовую добротную песню удается довольно редко. Гораздо чаще приходится просить авторов (это, конечно, когда почувствуешь, что есть зацепка и выйдет толк) переделывать музыку и текст. Сколько тут бывает всяких раздумий!.. Одним словом, процесс «доводки» песни — процесс мучительный и кропотливый. Такова судьба почти всех моих песен — тех, что исполняю в концертах, и тех, что живут только в граммофонных записях. За 15 лет работы на эстраде, пожалуй, всего две-три песни получились как-то сразу, «с ходу», принеся удовлетворение мне самой и завоевав признание слушателей.

В значительной степени успех певца предопределяется «питающими» нас авторами. Я знакома с самой плодовитой в творческом отношении когортой советских композиторов. Судя по собственному опыту, да и по рассказам еще здравствующих мастеров старшего поколения, сейчас нравы «композиторства» в эстрадной советской песне несколько изменились. Мне кажется, что еще в пятидесятые годы настоящий успех некоторых песен объяснялся тем, что они писались в расчете на определенного исполнителя, с учетом диапазона его голоса, тембра; с этими данными сообразовывалась тесситура мелодического рисунка песни. Вспомните Владимира Нечаева, Владимира Бунчикова, Георгия Абрамова, Леонида Кострицу.

Сейчас такая традиция, к сожалению, предана забвению. Лишь немногие наши крупные мастера, прежде всего старейшина композиторского цеха А. Новиков, а также С. Туликов, Т. Хренников и некоторые другие, еще хранят ей верность. Как приятно, когда кто-нибудь из них говорит: «Эта песня слышится мне в твоем исполнении». Думается, что блистательный успех М. Магомаева во многом связан со специально написанными для него песнями А. Бабаджаняна. Основная же масса композиторов пишет, ориентируясь на максимальное число адресатов, и как только готов клавир, сразу вручает его минимум трем-пяти исполнителям и даже ансамблям. А ведь каждый из этих трех-пяти (среди них и мужчины и женщины) работает в собственном «ключе», в своей манере. Вряд ли от этого многообразия стилей выигрывает песня. Зато коммерческий успех, коль скоро в популяризацию ее включается пяток известных певцов, обеспечен.

Смешно говорить о монополизации хорошей песни одним исполнителем. Конечно, ее не удержишь. Но все же, если вокалист удачно исполнил и записал на радио, на грампластинку специально созданную для него песню, дал ей путевку в жизнь, если это исполнение получило всеобщее признание (вспомните «На тот большак» Валентины Левко, «Я люблю тебя, жизнь» Георга Отса, «Моя родина» Павла Лисициана и другие), каждому очередному исполнителю следует сто раз серьезно взвесить, а что нового, ценного, сокровенного, своего может привнести он сам, чтобы обогатить песню, закрепив ее успех у зрителей. Наверное, все же лучше, чтобы песня звучала в одном хорошем исполнении, чем во многих посредственных, из-за чего она, как правило, быстро «забалтывается» и преждевременно умирает.

Хорошая песня, слетевшая к нам с кино– или телеэкрана, обычно плоть от плоти настроения героев, она несет соответствующую эмоциональную нагрузку, оставаясь в представлении, в памяти зрителей неразрывным и органическим целым с героем фильма. Возьмите, например, «Темную ночь» М. Бернеса, «Если б гармошка умела» Л. Харитонова, «Ромашки спрятались» Н. Сазоновой, «Марш веселых ребят» и «Спасибо, сердце» Л. Утесова и многие другие. Голоса этих артистов мы уносили с собой вместе с впечатлениями об увиденном, сопережитом. И пусть не каждый из перечисленных исполнителей может похвастать блестящими вокальными данными, но они дороги нам, зрителям, как участники фильма, напевшие полюбившиеся мелодии. Поэтому не я одна, а, уверена, все поклонники первой нашей советской музыкальной кинокомедии «Веселые ребята» были неприятно поражены, когда в переозвученном варианте фильма наш прославленный Леонид Утесов запел голосом… Владимира Трошина.

У многих почитателей таланта Леонида Харитонова на слуху мелодичная песня из кинофильма «Солдат Иван Бровкин» — «Если б гармошка умела». Фильм нашел путь к сердцам зрителей, запомнился своей оригинальной музыкой, песнями. Но не успел он еще сойти с экранов страны, как «Гармошка» зазвучала по радио и с эстрады в исполнении одного из солистов оперы Большого театра. Слов нет, Леонид Харитонов актер драматический, на вокальные лавры не претендует, но песня эта «его», специально для фильма написана и им напета. А уважаемый оперный певец лишь академически правильно выпевал все ноты… и от лиричности и обаяния песни не осталось и следа.

Ну и, пожалуй, самый яркий пример такого рода — судьба сверхпопулярной «Ромашки спрятались» композитора Е. Птичкина и поэта И. Шаферана. Писалась она для нашей замечательной драматической актрисы Нины Афанасьевны Сазоновой, игравшей в телефильме «Моя улица» главную роль. В процессе подготовки к съемкам поэт детально изучил характеры действующих лиц, суть конфликта, напряженность которого как бы получает выход в этой песенке. Ее, тонко чувствуя надвигающуюся грозу, вполголоса, без всякого музыкального сопровождения Сазонова не поет, а как бы рассказывает своему мужу.

Что же получилось с песней после показа фильма по телевидению? На нее, как на легкую добычу, ринулось сразу несколько эстрадных певиц. Из интимной, глубоко личной песни-исповеди, песни-признания сделали самый что ни на есть «махровый» шлягер, из которого, как зубную пасту из тюбика, стали выдавливать жестокий сантимент. Ничем не оправданный накал страстей, как и следовало ожидать, довел эту приятную, но простенькую мелодию до грани пошлости. Мне пришлось видеть, как одна начинающая певица под впечатлением выступлений своей старшей, отягощенной популярностью коллеги выходила на эстраду — для иллюстрации переполнявших ее душу бурных чувств — в мужском пиджаке. Дойдя до строк в куплете:

Сняла решительно пиджак наброшенный,

Казаться гордою хватило сил…

она сбросила с плеч «ненавистный» предмет реквизита и швырнула его в одного из музыкантов оркестра.

После демонстрации фильма «Моя улица» по телевидению композитор предлагал и мне спеть эту песню. Я не согласилась. Птичкин поначалу спорил со мной, но прошло время и он сказал:

— А ведь правильно ты тогда сделала, что отказалась. Это для меня — урок.

Эта невыдуманная история наводит на грустные размышления. В разговорах о песне, об исполнителях часто проскальзывает слово «пошлость». Где же она зарождается? Как от нее уберечься? Как не переступить ту незримую грань, за которой начинается пошлость? У меня ведь тоже были «проходные» песни о примятой травушке, об одном пиджаке на двоих.

Тут требуется, конечно, вмешательство умного режиссера, который направит, посоветует, поможет снять сомнения. Ну а когда таковой отсутствует, исполнитель, мечтающий только об одном — нащупать «жилу популярности», — сплошь и рядом сбивается с правильного пути.

Ни один артист, надо полагать, не хочет сознательно выглядеть со сцены пошло, значит, все дело в недостатке исполнительской культуры, в отсутствии художественного вкуса. Они-то и определяют водораздел между мастерством и незрелостью. Пример незрелости — история с пресловутым пиджаком. А пример мастерства — то, как выходит на сцену к роялю с синим платочком в руках Клавдия Ивановна Шульженко. Неся его как знамя, как негаснущее воспоминание о войне, она с трогательной нежностью прижимает к щеке этот платочек — память о любимом человеке; имитирует пулеметчика, который «строчит за синий платочек, что был на плечах дорогих». Так эта трехминутная песня, пропущенная через сердце думающего художника, становится ярким моноспектаклем, который поражает глубоким вокальным образом и точно выверенным жестом.

Выдающаяся французская певица Эдит Пиаф как-то сказала: «Думаете, у нас нет тысяч способных исполнителей? Но в песне нужна Личность!»

Клавдия Ивановна Шульженко — именно такая Личность. Неповторимая индивидуальность, настоящее явление в нашем искусстве.

Людям дороги артисты их юности. Они как добрые спутники жизни, с которыми можно поделиться своими радостями и печалями. «Записка», «Руки», «Старые письма», «Дядя Ваня», «Голубка» — под эти песни дружили, влюблялись, танцевали, расставались.

В сорок первом певица добровольно осталась среди защитников Ленинграда. Ее гражданский и артистический подвиг отмечен боевым орденом Красной Звезды. А все многолетнее творчество посвящено утверждению современного советского репертуара на нашей эстраде.

Я многому училась у Клавдии Ивановны: и ее непреклонной верности избранным художественным взглядам, и гражданственности, и исключительно серьезному отношению к работе, к самому выходу на сцену.

Сменились поколения зрителей, а популярность Клавдии Ивановны Шульженко не гаснет, как не гаснет огонь любви в песнях этой замечательной актрисы…

«Талант должен быть эстетичен, — говорил Станиславский, — то есть чуток к художественной красоте. Художественно то, что облагораживает и возвышает самого актера и присутствующих при его творчестве зрителей. Напротив: все, что потакает мелким чувствам человека или его похоти — нехудожественно».

Нельзя петь о чем угодно и обо всем. Я не понимаю таких исполнителей — самодеятельных или профессиональных, — которые бездумно берут что под руку попадется.

Вот прозвучал известный «шлягерный» номер, затем песенка из репертуара Эдиты Пьехи, потом — русская народная. А следующая — гостья из-за границы…

Так и хочется спросить у певца: что же больше всего тебя волнует в жизни? О чем размышляешь в песне? Что хочешь сказать зрителю?

Конечно, к определению своей главной темы приходишь не сразу, да и нельзя трактовать это понятие узко, однопланово.

Попробую рассказать, как шла я к своей основной теме, на примере одной из лучших песен моего репертуара — «Матушка, что во поле пыльно».

У этой песни давняя и прекрасная судьба. Ее любил Пушкин, и, по преданию, ему пела ее цыганка перед женитьбой на Наталье Гончаровой. В песне есть какое-то волшебство, которое захватывает с первых же слов:

Матушка, матушка! Что во поле пыльно?

Сударыня-матушка! Что во поле пыльно?

«Матушка, что во поле пыльно» — рассказ о судьбе русской женщины. По форме это — диалог матери с дочерью, очень эмоциональный и острый. Фактически это — драматическая песенная новелла, требующая глубокого осмысления логики развития образа.

Во всем этом я разобралась несколько лет спустя после первого исполнения еще в хоре радио. Тогда я записала песню на пластинку в более или менее традиционном камерном ключе, спокойно и сдержанно выпевая «партии» матери и дочери.

Шли годы, и с ними появлялась неудовлетворенность первым прочтением песни, в которой заложено действительно очень многое. Мне хотелось вскрыть присущий ей драматизм. Дать более дифференцированную характеристику действующих лиц средствами вокала.

Отправным в этом поиске стало для меня высказывание Глинки о том, что решение музыкального образа связано не с мелодией (элементы лирики, повествования), а со средствами гармонизации, ибо гармония — это уже драматизация.

Я прослушала, наверное, все существовавшие до меня записи этой песни — исполнение Ирмы Петровны Яунзем, Надежды Андреевны Обуховой, Марии Петровны Максаковой и других. Естественно, что каждая из них давала свое толкование «Матушки». Я же пыталась петь по-своему. Стараясь глубже вникнуть в песенную ткань, я по многу раз выписывала диалогические строчки, представляла себя по очереди то в роли матери, то дочери.

Для меня мать в этой песне — мачеха, воплощение зла и коварства. Загубить юную жизнь, обманом запродать в чужую семью, родительской волею заставить подчиниться… Эмоциональный акцент на первом слоге обращения «Матушка!» — это трагический крик души, полной отчаяния, еще не до конца осознавшей предательство матери, в сущности безжалостной и вероломной мачехи.

Лучшая моя запись этой песни сделана с Академическим оркестром народных инструментов имени Осипова. Для придания большего динамизма и стремительности в развитии песенного действия пришлось подкорректировать традиционную оркестровку. Там, где аккомпанемент характеризует мать, темп несколько замедленный, прослушивается залигованное «виолончельное» звучание, инструментальный фон приглушен. На «партии» дочери оркестр как бы взрывается, привнося в музыку тревожную взволнованность, доводящую действие до кульминационной точки — мощного tutti:

Матушка, матушка!

Образа снимают.

Сударыня-матушка!

Меня благословляют…

И затем обрывает каким-то едва слышным балалаечно-домровым аккордом — словно эхо отгремевшей бури: совершившейся несправедливости, освященной божьей волею:

Дитятко милое!

Господь с тобою!

При всем негативном впечатлении, которое мать производит на современного слушателя, она не злая колдунья, а выразительница традиционного взгляда на семью, в которой мать не вольна над своим чувством к родной дочери. Сама пройдя этот путь, мать убеждена, что уход в чужую семью неизбежен, как неизбежно срывание с дерева созревшего плода.

С другой стороны, песня «Матушка, что во поле пыльно» относится к разряду «корительных», ибо в ней сквозит обида дочери за то, что ее отдают замуж за нелюбимого. Но в основе этого лежат, как мы видели, не человеческие качества, а социальные мотивы.

Русская песня — наше бесценное достояние. Как поэзия Пушкина, Лермонтова и Некрасова, живопись Рублева, музыка Глинки и Чайковского.

Русский песенный фольклор — наша живая история. По нему можно изучать характер и думы народа.

Монголо-татарское иго, восстание Болотникова, крестьянские войны Разина, Пугачева, война 1812 года, пламенные годы революции, ритм пятилеток, Великая Отечественная война — все наиболее значительные вехи русской истории нашли отражение в народной песне.

Она сопровождала жизнь наших предков, освещая важнейшие события — личные, семейные, «мирские и дружинные»: тризны на похоронах, свадьбы, родины, именины, посиделки, братчины, ссыпчины и т. д. Песню на Руси не иначе как играли или сказывали.

Как же рождались народные песни, в которых «русский дух» и «Русью пахнет»? Любопытное толкование дает известный специалист и собиратель русского песенного творчества прошлого века Николай Михайлович Лопатин. Вот что он пишет: «Лирические народные песни составляют богатый и обширный отдел песенной поэзии русского народа. В них выражались и до сих пор выражаются лирические чувства русского человека в самых разнообразных условиях его быта за всю историческую жизнь… Конечно, песня создавалась первоначально каким-либо одним лицом. Но лирическое чувство этого лица отливалось в формах слова и напева, настолько понятных и близких каждому, поэтические образы и лирическое чувство этого политически-музыкального произведения столь соответствовали поэтическим представлениям многих отдельных лиц и общему настроению, что это произведение сразу подхватывалось другими, делалось всенародным достоянием, и песня становилась народною».

Зеркало русской души — народная песня нерасторжимо слилась с русской литературой. Тургеневские певцы из «Записок охотника» — пример того, как важна песня людям для проявления их чувств, желаний, настроений. Сущность свою они выражали посредством пения и совсем не забавы ради, а для удовлетворения самой глубокой душевной потребности.

Любимая песня Пугачева «Не шуми, мати зеленая дубравушка» звучит в «Капитанской дочке» Пушкина как воплощение житейской мудрости и крепости народного духа.

Радищев повествует о душе русского человека: «Лошади меня мчат; извозчик мой затянул песню, по обыкновению заунывную. Кто знает голоса русских народных песен, тот признается, что есть в них нечто, скорбь душевную означающее. Все почти голоса таковых песен суть тону мягкого». Автор настоятельно советовал царю внять народным песням, которые говорили о настроениях людей: «На сем музыкальном расположении народного уха умей учреждать бразды правления. В них найдешь образование души нашего народа».

Русская народная песня поражает удивительно богатой гаммой переживаний. Тут и печаль, и задор, и веселье — но неизменна эмоциональная наполненность, искренность чувств.

Прекрасно знавший русский фольклор М. Горький писал: «Песня длинна, как большая дорога, она такая же ровная, широкая и мудрая; когда слушаешь ее, то забываешь — день на земле или ночь, мальчишка я или уже старик, забываешь все! Замрут голоса певцов — слышно, как вздыхают кони, тоскуя по приволью степей, как тихо и неустранимо двигается с поля осенняя ночь, а сердце растет и хочет разорваться от полноты каких-то необычных чувств и от великой, немой любви к людям, к земле!»

Мы часто говорим о том, что русская песня завоевывает новых друзей, покоряя сердца слушателей во всем мире. Без искренности, без открытости нельзя распахнуть человеческие сердца, пробудить в них добрые чувства как основу добрых отношений между людьми. Именно такими качествами и обладает русская песня.

Когда заходит речь о ее достоинствах, я невольно задумываюсь: а не впадаем ли мы при этом в самовосхваление, не проповедуем ли идеи исключительности русского национального фольклора? Ведь яркие мелодичные песни представлены в фольклоре и африканском, и латиноамериканском, и других стран и народов! — я убедилась в этом за время своих странствий по свету.

И все же я уверена, что мы далеки от какого-либо высокомерия и чванства. Вся история нашего песенного творчества дает немало доказательств особой его привлекательности и значимости.

Записывать, изучать и обрабатывать русские песни стали с XVIII века. До того они жили только в устном народном творчестве. Автором одного из первых песенных сборников конца XVIII века был музыкант Иван Прач, чех по национальности, проживавший тогда в России. Его свидетельство как иностранца, свободного от российской «пристрастности», приобретает особую ценность.

«Не знаю я, — писал Прач, — какое народное пение могло бы составить столь обильное и разнообразное собрание мелодических содержаний, как российское. Между многих тысяч песен нет двух между собою очень похожих, хотя для простого слуха многие из них на один голос кажутся».

Эти слова принадлежат весьма образованному для своего времени человеку, благодаря музыкальному чутью которого были замечены и записаны такие до сих пор популярные народные песни, как «Выйду ль я на реченьку», «Утушка луговая», «Как пошли наши подружки» и многие другие. Кстати сказать, в этом сборнике песни русских простолюдинов впервые были названы «народными».

По-разному складываются «биографии» песен — об этом, как и о самих песнях, наверное, можно написать отдельные книги.

Для меня до сих пор остается загадкой, почему в моем репертуаре постоянно не хватает быстрых, как говорят, моторных, песен. Может, труднее их написать, чем медленные. Не знаю. Когда составляю программу концерта, стараюсь расставить темповые песни в окружении протяжных. Видно, контраст остается одним из самых действенных как вокальных, так и литературно-сценических приемов.

Из таких быстрых песен больше всего мне по душе «Под дугой колокольчик». Я разучила ее сначала для дипломного концерта, когда заканчивала музыкальное училище имени Ипполитова-Иванова.

Известность этому училищу принесли не только его выпускники, многие из которых стали лауреатами всесоюзных и международных конкурсов, но и первое у нас в стране (с 1960 года) отделение по подготовке певцов — исполнителей в народном плане. Своим возникновением это отделение обязано большому энтузиасту народного пения, бессменному директору училища на протяжении многих лет Елене Константиновне Гедевановой. Она немало сделала для меня, для расширения моего музыкального кругозора, а самое главное — пробудила во мне стремление к учебе, к знаниям, без которых немыслимо дальнейшее совершенствование, любая серьезная работа в искусстве. Уйдя на пенсию, Елена Константиновна не оставила любимого занятия. Студенты, начинающие исполнители и уже сформировавшиеся певцы тянутся к этому щедрому на доброту человеку за советом для жизни и творчества. В таком внимании со стороны своих питомцев Елена Константиновна черпает новые силы. И как приятно ей, отправляясь на очередной спектакль или концерт, сознавать, что ее труды не пропали даром, что ипполитовская поросль дает богатые всходы…

Итак, на выпускном концерте я спела «Под дугой колокольчик», а потом проехала с этой песней по всей Америке — от побережья до побережья.

Многолетняя практика работы на эстраде показывает, что в самом рядовом концерте «удалым» песням обеспечен хороший прием зала — и когда публика знает русский язык, и когда поешь для иноязычной аудитории. В этом, наверное, скрыта какая-то психологическая тайна. Один американский журнал писал о песне «Под дугой колокольчик», что она «дает стопроцентное представление о раздольной русской природе и широком национальном характере».

Какая прекрасная зарисовка русского быта! Пою ее, а самой представляется среди унылых полей дорога, по которой с гиком пролетают почтовые упряжки с колокольчиками под дугой. Так и вспоминается гоголевское: «И какой же русский не любит быстрой езды?..» Теперь этого не увидишь — разве что на празднике Русской зимы на ВДНХ.

Эта реально осязаемая, зримая картина русской жизни заставляет вспомнить прекрасные слова Лермонтова: «На мысли, дышащие силой, как жемчуг нижутся слова». Мастерское, профессиональное исполнение песни предполагает теснейший синтез мысли, слова и звука. Вот эта-то троица и обеспечивает необыкновенный успех песни, вызывая неизменно восторженный прием ее публикой. Поверхностный анализ текста, ошибочный акцент на легкой любовной интриге в ней приводят некоторых современных «новаторов» — отдельных солистов и целые ансамбли — к явному искажению в толковании этого фольклорного шедевра.

Любопытно, что другую стремительную песню — «Посею лебеду», я слышала раньше в хоровом исполнении. Решила нарушить сложившуюся традицию. До сих пор ищу в этой песне новые краски, стараюсь варьировать эмоциональную «нагрузку» отдельных куплетов.

Неисповедимы пути песен. Одни, как «Посею лебеду», стали сольными, пройдя через хоровое звучание, другие, такие как «Под дугой колокольчик», — наоборот! — из сольных стали хоровыми.

Случается, что берешь и заведомо «несольную» песню, требующую мощной хоровой поддержки. Так было с песней А. Новикова «Ленина помнит земля». Чтобы вытянуть ее, приходится до конца выкладываться.

Из старинных народных больше всего мне пришлось «повозиться» с «Тонкой рябиной» на стихи Сурикова, записанной в 30-х годах О. Ковалевой от ивановских ткачих. Просмотрела фонотеку на радио — и подивилась: уж больно «запетая». Своей популярностью «Тонкая рябина» обязана Государственному академическому хору под управлением А. В. Свешникова. Потом ее подхватили многие хоры и солисты. Может, думала, не стоит и браться. И все же не переставала ломать голову — как подступиться к этой грустной песенной истории, за которой стоят живые человеческие судьбы?

Как бы мне, рябине,

К дубу перебраться,

Я б тогда не стала

Гнуться и качаться.

Ведь не такая уж печальная эта песня, несмотря на безысходность последних строк. Есть в ней и светлое, теплое ощущение счастья.

Я почувствовала в этой песне нераскрытый эмоциональный резерв. Рябина, склонившая голову «до самого тына», — это нежный и хрупкий женский образ, привлекающий и покоряющий своей удивительной трепетностью. Значит, нужны какие-то новые краски.

Изменилась оркестровка. Инструментальные проигрыши превратились в вокализ; в одном из куплетов зазвучал нижний голос — «втора». Так, смягчив широким распевом трехдольный вальсовый ритм, мне удалось найти новую трактовку «Тонкой рябины». Конечно, очень помогло переложение «Тонкой рябины» для оркестра композитора Н. Будашкина.

Есть в моем репертуаре очень симпатичная мне самой старинная народная песня — «Вечор поздно из лесочка». Дело в том, что она была посвящена замечательной крепостной актрисе Параше Жемчуговой, память о которой хранят и эта песня и музей-усадьба «Останкино», где «представляла» эта талантливая русская певица.

Все эти мысли, которыми я поделилась с читателем, касаются песен уже кем-то петых, даже «запетых» со временем и теперь в какой-то степени вновь «открытых». Но есть у меня в планах и другое. Мечтаю сделать совсем новый срез в нашем песенном фольклоре — зачерпнуть в этой сокровищнице почти или вовсе неизвестные произведения. Конечно, они потребуют совсем нового прочтения. Работы здесь непочатый край, и не только певческой, но и исследовательской.

Разъезжая по стране, я часто встречаюсь с народными хорами, фольклорными группами при клубах и дворцах культуры. Как-то в Сибири я познакомилась с самодеятельным семейным ансамблем народных инструментов, задавшимся целью возродить традиции старинного семейного музицирования. После таких встреч, как правило, привожу в Москву песни, стихи. Пусть и не сразу они входят в мой репертуар, но главное, чтобы была какая-то основа для работы.

В первую мою поездку на Камчатку получила я песню местного композитора Мошарского «Жена моряка»; автор, между прочим, председатель камчатского отделения Всероссийского хорового общества. Эта песня несколько лет продержалась в моем репертуаре, была записана на пластинку и даже включена в «гигант», вышедший в Японии.

Из Новосибирска «прилетела» ко мне «Перепелка» баяниста Н. Кудрина. Получилась она не сразу. Много раз бралась я за нее и столько же откладывала. Никак не могла «отомкнуть». Помог разобраться сам автор, который однажды проиграл ее так, что сразу стало ясно: это песня о радостной, озорной, веселой девчонке-перепелке.

На разных широтах звучала другая моя песня — «Восемнадцать лет» композитора О. Гришина. Помните:

В жизни раз бывает восемнадцать лет…

Целый год пела ее в гастролях по стране, а потом повезла в Индию. Именно там эта песня имела особый успех. В чем же дело?

В Индии я не только выступала сама, но и много слушала. Видимо, невольно проникшись музыкальной стихией другого народа, я однажды спела заключительные строки песни «Восемнадцать лет» в замедленном темпе. Поначалу мне показалось: причина успеха в том, что этим я в какой-то степени приблизила песню к индийскому слушателю, сделала ее более понятной для него.

Но дело, как разъяснил мне потом один индийский композитор, которому я пропела прежний вариант песни, было в другом. Изменив ритмический рисунок концовки, я вдруг, сама того не подозревая, обнажила в песне новые краски, которые обогатили ее, позволили акцентировать лирическое начало, свежесть ее музыкальной основы.

Я всегда вспоминаю этот пример, когда говорю о неисчерпаемых возможностях и богатстве русской песни, как старинной, так и современной.

На гастролях и дома, в Москве, ко мне обращаются многие самодеятельные авторы — композиторы и поэты. Присылают ноты, стихи для будущих песен. Потом пишут, звонят — беспокоятся, какова судьба их произведений.

Иногда звонит мне из Ленинграда самодеятельный композитор, инженер по образованию, Юрий Свидерский. Что характерно — если он предлагает новую песню, то относится к этому исключительно вдумчиво, с удивительным чувством ответственности. Берешь в руки его клавир и видишь, что человек вложил в него душу.

К сожалению, именно самокритичности и серьезности недостает порой многим самодеятельным авторам.

Что многие пишут, сочиняют — это, конечно, радует. Прежде всего потому, что говорит о том, как неизмеримо выросла общая музыкальная культура нашего народа. Наиболее одаренные поэты и композиторы пополняют ряды профессионалов.

Но это только одна сторона медали. Другая — более огорчительная. Желая как-то поддержать, поощрить авторов, по душевной, что ли, доброте, певцы берут доморощенные произведения, исполняют их. Я порой тоже, признаюсь, грешила этим.

Конечно, находясь на гастролях, можно быстро выучить и исполнить такую песню — ведущий радостно объявит фамилию земляка, зал ответит аплодисментами, назавтра сообщат об этом в газетах… Вроде бы все в порядке: пролетели незамеченными явные слабости — несовершенство музыки, маловыразительные стихи. Песня спета, и автор, если он, как говорят, «от скромности не умрет», уже рассказывает в кругу друзей: «Мою песню исполнял «сам» Магомаев или «сама» Зыкина»…

Но хорошо еще, если только в кругу друзей. А то мне известны и другие случаи. Берут такие «местные самородки» пленку, скажем, с моей записью собственной песни, едут в Москву и стучат по столу в кабинете секретаря Союза композиторов — принимай, мол, в профессионалы, и все тут.

А бывает и так, что к нотам со стихами «прилагается» категорическое пожелание, что данная песня предназначена для исполнения не иначе как со сцены Колонного зала или Кремлевского Дворца съездов.

Так нетребовательностью можно загубить хорошие задатки в поэте или музыканте: останется он недоучкой или неудачником, а его опус — приятным, но мимолетным эпизодом в «творческой» жизни.

Горькая, быть может, это истина, только не сказать о ней не могу: слишком серьезное и нелегкое это дело — работа в песне.

Наверное, самый плодотворный, но вместе с тем и хлопотливый путь создания песни — участие певца в самом ее замысле. Уже тогда, когда рождается в муках интересная песня, «примеряешь» ее на себя, прикидываешь, что и как.

Обидно бывает, когда получаешь от композитора песню на хорошие стихи, но с явным расчетом на безголосых певцов — доступную фактически каждому. Такая песня сразу становится для меня непривлекательной, потому что в ней и попеть «негде».

Как важно для композитора знать голосоведение будущего исполнителя. Тогда и нотные значки приобретают осмысленность, и голос не мечется сверху вниз и наоборот, а подчиняется какому-то таинственному наитию, обладание которым дано далеко не каждому сочинителю.

Такое чутье было свойственно безвременно ушедшему Александру Павловичу Долуханяну. Прекрасно знал «тайны» вокала и Вано Ильич Мурадели.

Уже будучи солисткой эстрады, я долго робела при встрече с композиторами и поэтами. Словечка не решалась вставить, а уж о том, чтобы не согласиться, поспорить, и речи быть не могло. Прошло много времени, прежде чем стала я разговаривать с авторами «на равных».

Помню, как работала я с Долуханяном. Полгода мы бились над «Рязанскими мадоннами». Как-то, ухватив ход моей мысли, Александр Павлович, уже закончивший работу над песней, вдруг решительно сказал:

— Понимаю, что тебе надо. Я все переделаю…

В самом деле, запев «Ты ему навстречу, Анна, белым лебедем плывешь…» звучал вначале совсем по-другому…

В творческих муках рождалась туликовская «Лишь ты смогла, моя Россия» на стихи Г. Ходосова. Подпирали сроки — песня нужна была в декабре 1966 года для торжественного концерта в Кремлевском Дворце съездов по случаю 25-летия разгрома немецко-фашистских войск под Москвой.

Вплоть до самого последнего дня поэт и композитор колдовали над нотными листками. Серафим Сергеевич даже ночью звонил мне по телефону и, положив трубку на рояль, «показывал» самые последние варианты.

— Милочка, послушай. Так удобно петь?

— Вроде ничего, Серафим Сергеевич, — отвечала я сонным голосом.

— А если нам взять другую тональность? В прежней торжественная песня звучит тускловато, а так — светлее.

— Я сейчас не очень соображаю по телефону. Давайте я к вам утром заеду.

— Ну на этом пока и остановимся, — говорил Туликов, закончив очередной сеанс творческих бдений по телефону.

Вот как непросто появляются на свет хорошие песни. И «Рязанские мадонны», и «Лишь ты смогла, моя Россия» я отношу к числу своих удач.

В свое время для кинокартины «Прощайте, голуби» Марк Фрадкин написал песню «Солдатская вдова». Ее как-то не удавалось никому из певцов «раскусить», потому что в ней была своя «изюминка». Она и на меня вначале не произвела особого впечатления. Но все же, однажды услышанная, «Солдатская вдова» вызвала у меня глубокие раздумья. Наверное, даже прекрасные мелодии требуют своего «вызревания», когда внутренне идешь навстречу тому, чего ждала давно. Так случилось с этой замечательной песней — доброй собеседницей многих женщин, ставших вдовами в минувшую войну:

Шинели не носила,

Под пулями не шла,

Она лишь только мужа

Отчизне отдала…

Исполнитель, конечно, не может не проникнуться тем, о чем говорит песня, иначе даже при красивом голосе и внешности выпеваемые звуки будут как безжизненно опадающая листва, а сам певец превратится в бездумного и казенного передатчика чужих мыслей.

Мне приходилось не раз слышать в исполнении самодеятельных певиц «Оренбургский платок». Признаться, часто звучал он вроде бы гладко, но как-то не волновал душу.

Эта песня — одна из самых моих любимых. Стихи ее принадлежат моему давнему другу — поэту Виктору Федоровичу Бокову. Он рассказывал мне, как, будучи в Оренбурге, пошел с композитором Григорием Пономаренко на базар купить для матери знаменитый оренбургский платок. Отправив с почты посылку с этим подарком в Москву, Виктор Федорович вернулся в гостиницу и за несколько минут написал эти теплые стихи.

Поэт нашел в них удивительно нежный символ любви к матери. «Оренбургский платок» — это лирическая новелла о том, как, полная бесконечного уважения к матери, дочь посылает ей подарок. Но у песни есть более глубокий «второй» план — это рассказ о вечном долге перед матерью, родившей и воспитавшей нас, сделавшей полезными для общества, для других людей. Исполняя «Оренбургский платок», я как бы размышляю над судьбой этой старой женщины, прожившей, по-видимому, нелегкую жизнь. Женщина-мать всегда прекрасна, всегда достойна восхищения.

Этот гимн матери я пою беспрерывно целое десятилетие! Уж прибавили по десятку лет к своим жизненным вёснам и поэт и композитор, а песня-долгожительница в моем репертуаре звучит и под баяны, и под оркестры разные, и под ансамбль, и вообще без сопровождения, очаровывая сердца слушателей разных стран проникновенным русским лиризмом.

Приятно получать каждый год к Женскому дню поздравления от работниц оренбургской фабрики пуховых платков, читать строки, написанные теплыми, заботливыми руками. А однажды открываю я почтовый ящик, смотрю — письмо с поздравлениями к Новому году из Министерства внешней торговли: благодарят за рекламу пуховых изделий оренбуржцев. Что ж, значит, песня, делая свое дело, даже торговать помогает…

С каждой настоящей песней у меня связаны незабываемые впечатления, а с «Оренбургским платком», наверное, больше всего.

Шла весна 1966 года. В Москве, в Кремлевском Дворце съездов, проходил XXIII съезд партии. Мне позвонила Александра Николаевна Пахмутова и сказала, что со мной хотела бы встретиться группа делегатов съезда. После концерта я приехала в гостиницу «Юность».

Принимали очень радушно, а в такой дружеской обстановке выступать вдвойне приятно.

Когда я спела «Платок», на сцену вышли делегаты от Оренбургской области — уже немолодые люди с орденами и звездами Героев на груди, люди, прошедшие войну и трудовые испытания. Они накинули мне на плечи настоящий оренбургский платок и горячо поблагодарили за прославление тружеников их области.

Меня так растрогала эта встреча, что я не смогла сдержать слез.

Я не была первой исполнительницей «Оренбургского платка», но считается, что путевку в жизнь этой песне дала я. И от этого я бесконечно счастлива.

Конечно, я не живу ожиданием готовой песни. Сама ищу стихи, просматриваю поэтические сборники, покупаю у букинистов старинные журналы, антологии, в которых может промелькнуть интересный «стихотворный материал». Пристрастие к стихам помогает в работе над песней; на мой взгляд, певица, певец не могут не любить поэзию, иначе им просто нечего делать в искусстве.

Очень люблю поэзию Сергея Есенина. Долгое время в моем репертуаре была песня на его стихи «Эх, вы, сани, сани» (музыка Александра Билаша). Сейчас многие композиторы усиленно «осваивают» творчество этого великого поэта как основу для новых песен. Только вот «попаданий» не больно много. Видно, не так-то просто сочинять песни на стихи даже абсолютно «надежного» поэта, не всякую музыку есенинские стихи «вытягивают».

Многие тайны поэзии открыл мне Виктор Боков. Он же пробудил во мне интерес к стихам современных поэтов.

Я впервые повстречала его в коридорах радиокомитета еще в 1951 году. Мы сразу подружились.

Как-то привел он меня в старый деревянный дом на окраине Москвы; вошла в тесную комнатку, кажется, на третьем этаже и оторопела — все спорили, размахивали руками. И по очереди читали стихи.

Запечатлелись мне с той встречи только немногие лица. Прошедший всю войну рассудительный Миша Львов, с которым лет эдак пятнадцать спустя меня столкнула творческая судьба. (Александра Пахмутова написала на его стихи очень душевную песню «Сидят в обнимку ветераны», которую я однажды исполнила на «Голубом огоньке» в День Победы.) Совсем юная Белла Ахмадулина. Боков представил меня. Я пела много, пела старинные причеты, плачи — в общем все, что знала.

С недавних пор вошел в песню и такой сложный, отнюдь не «общедоступный» поэт, как Андрей Вознесенский.

Откровенно говоря, многие его стихи остаются для меня загадкой. Но, видимо, и от читателя требуется особая подготовка, чтобы «прийти к Вознесенскому», к его неожиданным ходам, ассоциациям, сравнениям, даже к необычному ритму его поэтической речи.

Наверное, процесс познания серьезной и глубокой поэзии, уже положенной на музыку или в чистом виде, требует немалых усилий от читателя, слушателя. В этом лишний раз убеждает меня песенное творчество В. Г. Захарова. Мощное воздействие его произведений доказывает, как много в них вложено, каким взволнованным душевным горением автора наполнены безыскусные на первый взгляд песенные строчки. Его песни не очень броские, не всегда запоминаются с первого раза, порой сложны для мгновенного восприятия. Но если разберешься в них до конца, они дарят исполнителю, а через него и слушателю ощущение раскрытия тайны творческого наития, которое, будучи достоянием одного, становится доступным для миллионов.

Меня познакомил с Вознесенским композитор Родион Щедрин. Речь шла об увлекательной совместной работе. А потом нам довелось рядом стоять на сцене — он читал свои стихи, а я вторила ему, подхватывала.

Но вот опять я потеряла «ниточку» рассказа…

Тогда, в дыму и спорах, читал свои стихи и Боков. «Вечные» боковские темы — природа, любовь, песня. Он и о героизме, о подвигах пишет по-особому, с какой-то песенной интонацией. Не всем, наверное, известно, что Виктор Боков — увлеченный собиратель частушек. По мнению специалистов, его коллекция частушек уникальна. Раньше он даже исполнял их с эстрады, аккомпанируя себе на балалайке.

Когда эта книга увидит свет, Виктор Федорович уже «разменяет» седьмой десяток. Но мне кажется, что эликсиром вечной молодости останется для него поэзия, неизменная и неистощимая любовь к русской песне.

…Стихи для песни, я убеждена, должны быть песенными, то есть «технически» удобными для пения. Об этом очень убедительно говорил П. М. Казьмин. В. Г. Захаров доверял ему безгранично и всегда обращался за советом. Казьмин записал несколько тысяч текстов народных песен; многие стихи переработал специально для Захарова. Писал и сам — достаточно вспомнить две его самые известные песни: «Хороши вы, июньские ночи» и «Русская красавица».

Не забуду, как Петр Михайлович объяснял, что в захаровском «Провожанье» текст М. В. Исаковского ритмически и фонетически настолько точен, что даже знаменитое «Ох!» звучит каждый раз по-особому…

Высоким профессионализмом отмечены стихи поэта-песенника Льва Ивановича Ошанина. У него много хороших песен — есть песни-долгожители и есть, конечно, «проходные» (это связано еще и с музыкой). Но в любом случае стихи его удобны, распевны, легки для произношения. У него особый песенный слух (каким славился еще Алексей Фатьянов) — если он написал «о» — значит и петься будет распевное, круглое, настоящее русское «о».

Лев Ошанин — автор текста песни «Течет река Волга». У этой песни — своя, особая судьба. Марк Фрадкин и Лев Ошанин написали ее для панорамного фильма «Течет Волга». Здесь эту «сквозную» песню исполнял популярный артист Владимир Трошин, а я для того же фильма записала протяжную русскую народную «Сронила колечко». Затем популяризацией песни «Течет Волга» занялся Марк Бернес, а за ним другие певцы и певицы, в том числе Майя Кристалинская, Капитолина Лазаренко и даже хоры. Чуть ли не все ее перепели, а я все никак не могла решиться — казалось, нет у меня ровного звучания в низком и высоком регистрах. Но сама себе потихоньку внушала: надо пробовать. Стала осторожно подбираться ко все еще «засекреченной», но уже разжигавшей мое самолюбие «Волге». Как видно, шел процесс узнавания песни, проникновения в ее глубинные тайны. Смущало меня и то обстоятельство, что песня эта — мужская. Но затем сделала для самой себя открытие — не так уж это важно.

Шло время. Песня словно магнитом тянула меня к себе, и я находила в ней все новые грани и достоинства. Наступил какой-то миг, и я почувствовала, что не могу не спеть ее. А сейчас «Течет Волга» стала вроде бы моей визитной карточкой. В разных странах вышли долгоиграющие пластинки под девизом «Течет Волга» — исполняет «Мисс Волга из Москвы».

Если попытаться кратко сформулировать мое впечатление от этой песни, то я бы сказала — стирание грани между зрительным залом и сценой, между исполнительницей и слушателями. Песня перелетает через рампу и входит в душу людей независимо от их возраста, профессии, характера.

«Воспевая русскую природу, русского человека, русскую жизнь,— писал в свое время о песне «Течет Волга» журнал «Театр», — певица вызывает в слушателях ощущение огромного мира, наполненного миллионами других людей… В этом, по-видимому, национальное начало творчества певицы…

Если национальное по своему духу творчество поднимается до высот обобщений, оно становится общечеловеческим достоянием».

Издалека долго

Течет река Волга,

Течет река Волга —

Конца и края нет.

Среди хлебов спелых,

Среди снегов белых

Гляжу в тебя, Волга,

Седьмой десяток лет.

Так рассказывает о себе герой этой песни, который любуется великой российской рекой в юности, в зрелом возрасте и на закате жизни. Эта нерасторжимая связь с Волгой, с землей убеждает его, что жизнь прекрасна и вечна. Человек живет верой во всепобеждающие нравственные начала — вот «второй» план этой глубоко философской песни.

В спокойном, размеренном течении Волги воплощена великая мудрость: неотделимость человека от родных мест, невозможность существования без Родины:

Здесь мой причал

И здесь мои друзья —

Все, без чего

На свете жить нельзя.

Эту песню любит единственная в мире женщина-космонавт Валентина Николаева-Терешкова. Ей, выросшей на Волге, она особенно близка.

А несколько лет назад, отдыхая в Хосте, я встречалась с пионерами одной из местных школ, и мне вручили лучшее школьное сочинение на тему: «Как творчество Людмилы Зыкиной учит нас любить Советскую Родину (песни «Течет Волга» и «Лишь ты смогла, моя Россия»)». Не ожидала я этого, конечно, и порадовалась от всей души.

Глава V

В творческом поиске

Когда я думаю о композиции «Тебе, женщина», мне вспоминаются неодобрительные высказывания некоторых в общем-то доброжелательно настроенных ко мне поэтов и композиторов. Одни говорили: «Зачем это тебе надо? Поешь песни, получается — и слава богу. Многим и этого не дано». Им вторили другие: «Аплодисментов тебе стало не хватать? Честолюбие душу разъедает? Уж и стиль свой и репертуар нашла, что называется, «жилу» свою поймала. Изведешься только, намучаешься. Все тебе мало…»

Именно в последнем скептики оказались правы. Попали в самую точку. Мне действительно было «мало». Проехав без преувеличения всю страну (в среднем из тридцати дней в месяц я двадцать на гастролях), совершив к тому времени продолжительные поездки по США, Японии, Франции, Дании, Польше, Чехословакии, Болгарии, ГДР и другим странам, я ощутила вдруг (а может, не вдруг, а естественно, закономерно!) творческую неудовлетворенность, потребность сказать моему слушателю и зрителю нечто более цельное, значительное и весомое на ту тему, которая, если отбросить случайные песни (а у кого из певцов их не бывает!), проходит красной нитью через все мои годы в искусстве.

Эта тема — судьба русской женщины. К 1967 году мой творческий стаж составил уже без малого двадцать лет. За этот срок в хоре имени Пятницкого, в Хоре русской песни радио и на эстраде я исполнила около семисот старинных народных и советских песен, в подавляющем большинстве посвященных русской женщине. Во многих из них российская история, нравы пропускались через ее восприятие: тут и труд, и быт, и свадьба, и разлука…

Так зародилась идея показать через песню путь тяжких испытаний и великих побед, выпавший на долю русской женщины.

Тему ее бесправия до революции «решали» в этой программе два известных плача (один из них акапельный): «Не по реченьке» и «Не бушуйте, ветры буйные». По контрасту с двумя плачами выделялась драматически заостренная «Матушка, что во поле пыльно», о которой я уже писала раньше. Для цементирования отдельных номеров в единую композицию были подобраны стихи Некрасова, Кольцова, Исаковского, Твардовского. С этой же целью композитор Э. Захаров сочинил небольшую увертюру и музыкальные «прокладки» между песнями.

Далее по смыслу напрашивалась песня, которая символизировала бы невозможность продолжения бесправной жизни, стремление к новому, к революции. Так в программе нашлось место героине из баллады Мариана Коваля «Это — правда» — непреклонной и мужественной революционерке, которая, отвергнув спокойную жизнь, «путь свой с честью и доблестью прошла».

Мне очень дорог этот образ. Он как бы перекликается с судьбой жен декабристов, отправившихся в Сибирь за своими мужьями, чтобы разделить их участь. У Коваля образ русской женщины получает свое развитие. Из пассивной, хотя и солидарной спутницы, женщина вырастает в активного борца, ничем не уступая мужу в революционной деятельности, полной опасностей и лишений.

Три старинные песни я исполняла в русском сарафане и кокошнике. На балладу «Это — правда» выходила при слабом освещении в очень скромном черном платье без каких-либо, украшений, что было созвучно всему облику пожилой героини, вспоминающей трудно прожитые годы.

Затем фантазия на тему песни «Смело мы в бой пойдем» подводила к великому событию — Октябрьской социалистической революции. Вслед за этим мне очень хотелось дать какой-нибудь песенный образ русской женщины в гражданской войне. По моей просьбе была даже написана песня об Анке-пулеметчице, духовной преемнице старой революционерки. Но, к сожалению, песня не получилась, а может, я и сама в ней толком не разобралась, из-за этого пришлось вводить в композицию сюиту П. Куликова о гражданской войне.

Переходя потом к периоду социалистического строительства, мне надо было обязательно найти яркую и колоритную песню о первых годах Советской власти, сделавшей все для равноправия женщин, для роста их политической сознательности, для приобщения к управлению страной. Выручил Анатолий Григорьевич Новиков.

— Да у меня же есть то, что тебе надо, — сказал он. — «Наша депутатка» называется. Еще когда-а-а написал.

Провожаем депутатку с Волги-матушки в Москву…

И еще очень помогли мне песни Дунаевского.

Мне кажется, нет у нас другого композитора, который бы так талантливо отразил пафос и радость вдохновенного труда 30-х и 40-х годов, как Исаак Осипович Дунаевский. Его искрящийся «Марш энтузиастов» и многие другие произведения и поныне звучат в самых «главных» наших праздничных концертах. Я включила песню «Идем, идем, веселые подруги» — бравурная, задорная, в ритме марша, она заняла важное смысловое место в программе. Вошла в композицию и лирическая песня Дунаевского «Ох ты, сердце». Она стала в программе узловой, прозвучав символом счастливой довоенной жизни, построенной напряженным трудом. Вот когда и время вроде бы наступило для покоя, для лирики, для любви. Но песня еще не отзвучала, а в последние ее звуки ворвалась тревожная «Вставай, страна огромная», а затем более мягкая «На позицию девушка».

«Родина-мать зовет» — каждый раз, когда я исполняю песню Евгения Жарковского на проникновенные стихи Константина Ваншенкина «Женька», встает у меня перед глазами плакат Ираклия Тоидзе. Всегда волнует меня этот рассказ о простой сельской девушке, ушедшей в партизаны.

Война калечила женские судьбы. Мои героини гибли в смертельной схватке с врагом; проводив мужей на фронт, становились «изваянием разлук», «солдатками в двадцать лет». Так, обогатившись от соседства с другими песнями, в этой программе зажили новой жизнью много раз петые «Рязанские мадонны».

Кульминацией женской скорби и страданий, вызванных войной, стало «Ариозо матери» А. Новикова. Когда впервые возникла идея включить эту песню в композицию, меня обуревали сомнения: справлюсь ли — ведь раньше эта вещь оставалась монополией главным образом оперных и филармонических певиц.

И опять на помощь пришел Анатолий Григорьевич. Он объяснил, что песня написана на сугубо народной основе, в ней явственно прослушиваются народные интонации. После долгих раздумий решила — все же надо попробовать. Спела. Анатолий Григорьевич сказал, что это самое оригинальное исполнение «Ариозо» с момента его написания. Приятно заслужить похвалу от автора без каких-либо поблажек и скидок!

«Ариозо» я пела на полном затемнении, в глубоко надвинутом на лоб черном платке. Насчет костюма много пришлось поспорить с режиссером. Ему хотелось, чтобы песни военного времени я непременно исполняла в шинели и сапогах. Мы разошлись во мнениях. Я ведь не драматическая актриса и заложенное в песнях обязана выражать прежде всего голосом, меняя концертный костюм (старинная песня сочетается со стилизованным русским платьем или сарафаном, современная — с обычным концертным туалетом) или добавляя к нему незначительные атрибуты: косынка на голове, бусы на шее, платочек в руках и т. д. в зависимости от характера и настроения песни.

Такой подход себя оправдал, и после премьеры критики в один голос отмечали скромность внешних элементов при всей разнохарактерности песен, с одной стороны, и глубокую внутреннюю наполненность исполнения — с другой.

Уже в самом начале работы над композицией «Тебе, женщина» мне было ясно, что венчать ее должна песня мощного апофеозного звучания.

Не только у нас, но и во многих странах образ Родины ассоциируется с образом женщины-матери, дающей жизнь. Когда я размышляла над этой темой, у меня неизменно вставали перед глазами полные глубочайшего символического смысла монументы Пискаревского кладбища, Мамаева кургана. Русская женщина, в моем понимании, вобрала в себя самые яркие черты национального характера и, воплотившись в образе Отчизны, целиком и полностью разделила выпавшие на ее долю испытания, беды и невзгоды.

Все испытала дочь России:

И горечь слез, и боль войны.

И только ниточки седые

На голове ее видны.

Так в программе «Teбe, женщина», при всем ее несовершенстве и ограниченности, я попыталась дать песенную «микроантологию» нелегкого пути русской женщины — от бесправия и рабства к равноправию, к победе в самой суровой изо всех войн в истории человечества.

Лишь ты смогла, моя Россия,

Ты, богатырская моя!

По контрасту со скорбящей матерью из «Ариозо» я выходила к рампе в ослепительно белом платье, оркестр во всю инструментальную мощь играл вступление к песне Серафима Туликова «Лишь ты смогла, моя Россия», вся сцена растворялась в свете прожекторов. Любопытная деталь: в конце этой торжественной оды Родине я беру заключительную ноту (мо-о-я-я-я…), которая длится у меня, как правило, 30–40 секунд. Зрительские аплодисменты неизменно накладываются на эти последние такты, как бы сливаясь с голосом исполнительницы и звуками оркестра во вдохновенном патриотическом порыве.

По правде говоря, без такого замечательного финала композиция просто-напросто не получилась бы. Должна признаться, что песня эта настолько емкая, глубокая, требует такого эмоционального накала, что даже при малейшем недомогании в обычных концертах я никогда ее не пою.

Радость и возбуждение переполняли меня на премьере в концертном зале гостиницы «Советская», на сцене Кремлевского Дворца съездов и во время более пятидесяти так называемых прокатных показов этой композиции в разных городах. А ведь всего за месяц до премьеры, когда начались репетиции с оркестром имени Осипова, на душе у меня было очень неспокойно. Дело в том, что на черновом этапе многое не ладилось. Сама я день и ночь зубрила тексты песен, а программа никак не выстраивалась. Пришлось вмешаться художественному руководителю оркестра народному артисту РСФСР Виктору Дубровскому. И тут он наглядно показал, что дело мастера боится. Буквально в считанные дни Виктор Павлович «собрал» весь оркестр, и песни «заиграли», обрели дыхание.

Получив консерваторское образование, Дубровский пришел в оркестр народных инструментов имени Осипова, когда тот переживал далеко не лучшую пору своей истории. Большой энтузиаст народной музыки, Дубровский старался передать эту увлеченность оркестрантам, пробудить в них гордость за популяризацию народной музыки и песни.

Под его художественным руководством коллектив, опираясь на многолетние андреевские традиции, вырос и добился международного признания. Гастроли осиповцев в Англии, Австралии, Новой Зеландии, Канаде, США стали огромным событием в культурной жизни этих стран.

Работать с оркестром имени Осипова, когда за пультом Виктор Дубровский, непросто, но всегда интересно. К нему на репетицию нельзя прийти «не в форме», не в настроении. Убежденный в единственно правильной трактовке произведения, он как бы исподволь умеет доказать свою точку зрения, не навязать, нет, увлечь своим пониманием смыслового и музыкального содержания песни. И тогда, отбросив «домашние заготовки», еще раз невольно убеждаешься в его правоте. Тонко чувствуя музыку, он превращает оркестр во вдохновенного единомышленника, помогая солисту добиться стопроцентного «попадания» в сердца слушателей.

Разговор о работе над программой «Тебе, женщина» мне хотелось бы закончить рассказом о встрече с одним японским журналистом во время, гастролей в Токио. Он поинтересовался моими творческими планами на 1967 год. Я ответила, что к 50-летию революции собираюсь выпустить тематическую программу об историческом пути русской женщины. И добавила, что у нас в стране давно сложилась традиция — отмечать знаменательные даты трудовыми достижениями. И вот моим «трудовым» подарком станет эта композиция. Японец внимательно слушал, но, видно, в его голове никак не укладывалось, какая может быть связь между песней и юбилеем страны.

— У нас в Японии, — сказал он, — певцы сплошь аполитичны. Их искусство строится исключительно на коммерции.

Творчество кончается там, где поиск уступает место инерции, на почве которой прорастают семена самоуспокоенности.

Я и раньше где-то подсознательно ощущала необходимость какого-то толчка — пожалуй, уж слишком безмятежно складывались мои дела в искусстве к тому времени…

С композитором Родионом Щедриным я познакомилась во время декады в Узбекистане, ходила на его концерты, в которых он выступал как блестящий исполнитель собственных произведений. И думать не думала, что несколько лет спустя судьба соединит нас в совместной творческой работе.

Пришла я как-то на спектакль в Большой театр. Смотрю, в ложе Родион Константинович. Нервничает, комкая в руках программку, — Майя Плисецкая танцует «Кармен-сюиту» Бизе — Щедрина. В антракте подошел ко мне, взял под руку и бросил шутливо, как бы невзначай:

— Ну, Зыкина, в аферу со мной пойдешь? Крупная авантюра намечается…

Добавил, что в «авантюру» пускается не один — с поэтом Андреем Вознесенским и дирижером Геннадием Рождественским. И название новому сочинению придумал мудреное: «Поэтория» — для женского голоса, поэта, хора и симфонического оркестра.

— Под монастырь не подведете? — поинтересовалась я.

— Не бойся! Вот тебе клавир, через недельку потолкуем.

Через неделю сама разыскала Щедрина.

— Нет, мне не подойдет. Невозможно это спеть: целых две октавы, и все время — вверх, вниз и опять вверх, продохнуть некогда.

На Щедрина моя исповедь, как видно, не произвела никакого впечатления, потому что, не говоря ни слова, он усадил меня к роялю.

— Смотри, у тебя же есть такая нота — вот это верхнее «ре…».

И в самом деле, напомнил мне «ре» из «Ивушки».

— А эту, низкую, я слышал у тебя в «Течет Волга» еще там, в Ташкенте, — не отступал Щедрин. — Ты ведь еще ниже взять можешь.

— Все равно не потяну. Просто не смогу…

— Не сможешь? — вдруг рассердился он. — Знаешь что, вот садись и учи!

Те часы, что я прозанималась с ним, были для меня трудной школой, а пролетели они незаметно — с такой радостью я его слушала.

Щедрин уверял, что особых сложностей в «Поэтории» нет. «Просто» мой вокализ вторит поэту: характер партии — народный, интонации — тоже…

Начались репетиционные будни в Большом зале консерватории. Вокруг сразу сложилась благожелательная обстановка. Я вышла на сцену, музыканты застучали смычками по пюпитрам — традиционный знак приветствия. Мне стало легко, и я. исполнительница русских песен, дерзнувшая выйти на подмостки этого «академического» зала, уже не чувствовала себя чужой.

Зная мои вокальные возможности, Щедрин настойчиво просил большей исполнительской свободы, личностного отношения к зашифрованной нотной строчке — и это придало мне уверенности в работе над очень сложной в техническом отношении вокальной партией «Поэтории».

Поэт Андрей Вознесенский в неповторимой манере читал свои своеобразные стихи, составившие драматургическую архитектонику произведения.

Широкую гамму человеческих переживаний: гнев, скорбь, смятение, ликование — мощным посылом выплескивал в зал академический хор под управлением непревзойденного специалиста хорового пения профессора Клавдия Борисовича Птицы и его верной помощницы неутомимой Людмилы Ермаковой.

Великолепный знаток тембровых особенностей музыкальных инструментов, Щедрин и в «Поэтории» проявил себя как истинный первооткрыватель.

Только интуиция большого мастера могла подсказать сочетание женского народного плача с… дребезжащим «всхлипыванием» клавесина, создающее неповторимый вокально-инструментальный эффект.

В музыке Щедрина присутствуют и некоторые культовые, мистериальные моменты. Но ведь пережившая века церковная музыка — от Баха до Рахманинова — в значительной степени основывается на народных мелодиях, далеких от специфических религиозных интонаций. И было бы неразумно отгородиться от этого бесценного наследия, не черпать из него при написании современных сочинений.

…Пришел наконец после немалых трудностей — не сразу и не все приняли это выдающееся новаторское произведение Щедрина — день премьеры «Поэтории».

Напряженную тишину ожидания разорвал одинокий и печальный звук альтовой флейты, и моя партия… стала главной темой всего сочинения. Голос Родины, голос памяти получил свое полнокровное выражение в этом скорбном глубоко национальном плаче, которому так созвучны слова В. Белинского о том, что в русских мелодиях «грусть души крепкой, мощной и несокрушимой».

Боль людская, межчеловеческая солидарность, Родина — как твердая опора в жизни каждого человека — вот основные темы «Поэтории», которая знаменовала качественно новый этап в моей творческой биографии.

В юбилейном, 1970 году мне довелось участвовать в исполнении еще одного сочинения Родиона Щедрина — оратории «Ленин в сердце народном», удостоенной Государственной премии СССР. Близость этого композитора к русской народной музыке хорошо известна. Достаточно сказать, что песня, частушка была положена им в основу даже целой оперы «Не только любовь». А с каким мастерством вводит композитор залихватскую «Семеновну» в свой первый фортепианный концерт. Ярким примером oпоры в творчестве на былинно-лирические народные напевы стала ленинская оратория.

Я пела «Плач по Ленину» на слова известной сказительницы М. Крюковой. Акапельная форма, истинно народные интонации плача роднят его с протяжными старинными русскими песнями так называемого «знаменного распева».

Вместе с тем этот плач — сгусток народной мудрости, пронизанный жизнеутверждающим духом, верой в неодолимую силу ленинских идей.

Мы с тобой, Ильич, не расстанемся.

Вечно будет про тебя споминаньице.

Этими былинными словами завершается подлинно народное сочинение Щедрина, которое мне пришлось исполнять и за границей, в том числе в Англии, Франции и других странах.

В общем, если годы, отданные хору, были моими университетами, то работа над этими двумя сложными, но интересными сочинениями Родиона Щедрина стала для меня как певицы настоящей академией.

Люблю я петь, когда на дворе легкий морозец. Тогда и настроение у меня отличное, потому что голос звучит легко и звонко. Именно такая погода стояла все время, но с утра в тот самый знаменательный февральский день, словно специально, чтобы испортить мне настроение и добавить волнений, на запорошенную снегом Москву невесть откуда свалилась оттепель и потекли по тротуарам ручьи.

Часа за два до начала я отправилась в зал Чайковского. Спокойно загримировалась, распелась. Вот уж дали первый звонок, второй, третий… и я на сцене.

Вышел Виктор Дубровский. Зазвучали первые такты народной песни «Ох, всю ночь я прогуляла» — рассказ о счастливой девушке, окрыленной любовью. Чувствую, что нервы собраны в кулак.

Скользнула взглядом по сидящим впереди — сколько выдающихся деятелей искусств, композиторов, поэтов! Состояние особой приподнятости, значимости происходящего передалось и музыкантам оркестра имени Осипова, которые, выдвинув меня на соискание Ленинской премии, ради этого концерта отложили свой вылет на ответственные гастроли в ФРГ.

Долго и тщательно готовилась я к выступлению. По сути, это был мой творческий отчет за все годы служения искусству. Соответственно подбирался репертуар. В первом отделении прозвучали старинные русские народные песни, во втором — современные советские. Чтобы не отвлекаться, пыталась не смотреть ни на кого в зале — уж больно много знакомых в партере; в напряженном ожидании на меня устремлены сотни глаз, добрых и желающих успеха в этом главном моем творческом испытании.

И все же волнение на первых двух-трех номерах дало себя знать. Старался не подавать виду, но тоже волновался даже такой опытный маэстро, как Дубровский. После третьей песни — это была широкая, распевная «Вниз по Волге-реке» — я повернулась к дирижеру и взяла его за руку, подчеркивая сопричастность оркестра к моему успеху. Как сейчас помню, пальцы у Дубровского немного дрожали.

Отзвучала последняя песня, обозначенная в программе. Публика сгрудилась у барьера сцены. Я спела еще несколько песен… Не знаю почему — то ли от охватившего меня возбуждения, то ли от желания доставить радость пришедшим «поболеть» за меня многочисленным друзьям, — только почувствовала я в себе такой прилив сил, что готова была петь еще по меньшей мере целое отделение.

Так прошел тот день, который навсегда останется в моей памяти.

А уже наутро, собрав свой нехитрый багаж: пару концертных платьев и туфли — я улетела на гастроли в Краснодар. Одно слово: надо. Люди ждут, значит, надо к ним спешить. Тут уж забудь об усталости, думай о новых дорогах и новых встречах.

Весной 1970 года я побывала в ленинских местах. В марте отправилась в Сибирь, в Шушенское, где состоялась премьера новой песни «Ленин в Шушенском» Вано Ильича Мурадели.

Это была незабываемая поездка, незабываемая прежде всего из-за встречи с людьми, хранящими в сердцах память о пребывании нашего вождя в этих суровых местах.

В музее В. И. Ленина мне подарили книгу П. Лепешинского «Владимир Ильич в тюрьме и изгнании». И там же зачитали из нее маленький отрывок. Вот он: «Ильича хлебом не корми, а только подавай ему «Смело, товарищи, в ногу» или «Вихри враждебные». При этом он сам главнейший участник хора и очень темпераментный дирижер. Его баритон с хрипловатыми нотками покрывает все остальные голоса, а руки, энергично сжатые в кулаки, размашистыми движениями во все стороны управляют хором, играя роль дирижерской палочки». А мне, певице, вспомнился куплет из песни «Расцветай, Сибирь» (тоже Вано Мурадели), которую я запевала еще в хоре радио:

Даль бескрайнюю

Краем нашенским

Наш родной Ильич называл.

В апреле в составе бригады актеров мне пришлось побывать на открытии Ленинского мемориала в Ульяновске. На торжественном концерте я исполняла эпическую песню «Выдь на Волгу» Оскара Фельцмана, посвященную родине вождя. Посетили мы и Дом-музей, в котором родился и вырос основатель нашего государства. Молоденькая девушка-экскурсовод, рассказывая о детстве и юности вождя, подчеркивала интерес Владимира Ульянова к русскому песенному творчеству. Кое-что из ее рассказа было мне известно, но многое я услышала впервые. Ленин с раннего детства любил народные песни и особенно «Есть на Волге утес». Песенный фольклор в семье Ульяновых считался серьезным и важным источником познания жизни. Тяжелый труд народа и его песни воспринимались Лениным в самой тесной взаимосвязи. Илья Николаевич учил своих детей, что народная песня объединяет народ, сплачивает и поднимает его на борьбу. А в 1890 году двадцатилетний Володя Ульянов совершил поездку по Волге. Он расспрашивал местных крестьян о Разине, а также побывал на знаменитом утесе Степана Разина.

Через несколько дней после возвращения в Москву стало известно о присуждении мне Ленинской премии.

Вручение премий происходило в июне. В тот день, ласковый, солнечный, в Кремль пришли и мои друзья, чтобы разделить мою большую радость. Вместе со мной были и другие лауреаты: прославленные солисты балета Большого театра М. Лиепа, М. Лавровский, В. Васильев, хореограф Ю. Григорович, музыкальный деятель Густав Эрнесакс, дирижер Геннадий Рождественский, писатель С. Михалков, скульптор Е. Вучетич, архитектор Н. Никитин, спроектировавший Останкинскую телебашню…

Прозвучала моя фамилия. Я подошла к Н. Тихонову — сердце, думала, выскочит от волнения из груди, — взяла в руки диплом и коробочку с медалью лауреата. Потом мне дали сказать несколько слов… Я благодарила партию и правительство за такую оценку моего труда, за внимание к песне, а сама думала о том, как начинала свой путь к Песне, как простой девчонкой из Черемушек стояла перед конкурсной комиссией хора имени Пятницкого. Вспоминала, как пришла на эстраду, как требовали от меня администраторы обязательно завлекающей частушки или шлягерной советской песни, как пришлось утверждать свой «жанр», как в сборных концертах приходилось вызывать на творческое соревнование псевдонародных исполнителей. И вот русская песня, восхищающая весь мир, впервые получила столь высокую награду Родины…

Много всяких откликов, статей появилось в печати после присуждения мне Ленинской премии. Для меня же самыми дорогими были две строки из «Известий»: «Ленинская премия певицы Зыкиной знаменует официальное признание и торжество ее исполнительской манеры и стиля».

А совсем недавно в Париже мне была вручена медаль «За художественное воспитание»; она присуждается деятелям культуры, творчество которых способствует формированию вкусов публики в духе гуманизма и народности в искусстве. Как видно, идея бережного отношения к фольклору как национальному богатству получает все большую поддержку не только у нас в стране, но и на Западе. Проблемы современной и старинной народной песни имеют непосредственное отношение к будущему нашей культуры, нашего искусства. Вот почему читатель, конечно, не мог не заметить моей взволнованности. Моей явной пристрастности в этом разговоре.

Глава VI

Встречи с руслановой

В минуты раздумий о жизни, о своей работе в Песне мне всегда слышатся голоса русских женщин.

Голос бабушки.

Голос Лидии Андреевны Руслановой.

Думаю, что трудно найти в нашей многонациональной стране человека, который не знал бы этого имени. Бесконечно счастливы те, кто работал вместе с ней, слушал ее песни, учился у нее подвижническому отношению к искусству.

По стареньким патефонным пластинкам я выучила все ее частушки и страдания. А встретила впервые в 1947-м, когда сама уже пела в хоре имени Пятницкого. Мы выступали в первом отделении, а во втором должна была петь Русланова.

Я протиснулась к щелке у кулисы и увидела, как вышла на эстраду и низко поклонилась публике царственная всем своим обликом Лидия Андреевна.

Чуть поведя плечами, она «выдала» такую озорную частушку, что ее пение потонуло в веселом смехе и рукоплесканиях зала. А потом — никогда не забуду — она мгновенно переменила всю тональность выступления: запела «Степь да степь кругом». Жест ее был поразителен — она только и сделала, что опустила концы платка на грудь да подняла руку, — и уже бескрайняя, зимняя (сибирская или донская) степь предстала перед глазами…

Русская песня на концертной эстраде… Блистательные имена — Анастасия Вяльцева, Надежда Плевицкая, Ольга Ковалева, Ирма Яунзем… Среди них Русланова занимает свое, особое место.

Порой мне казалось, что память ее на песни — старинные плачи, причеты, страдания — неисчерпаема. Из своей «кладовой» она могла извлечь любой напев, любую мелодию — столько песен она знала с детства, еще с тех лет, как «пробовала голос» в родной деревне в Саратовской губернии, и ей всем миром справляли новые онучи.

Девочкой она пела в церкви; как-то старая плакальщица в деревне захворала, и ей пришлось петь над гробом. Стоял в ту пору жестокий холод, мороз пробирал ее, и плакала она не только по обязанности.

Лидия Андреевна рано осталась без родителей и воспитывалась в приюте. Потом работала на мебельной фабрике, где тоже пела. Только не на сцене, в клубе, как сейчас, а прямо за работой. Затем выступала перед красноармейцами на фронтах гражданской войны. С годами искусство Руслановой узнала вся страна.

Говоря о русской песне, Лидия Андреевна преображалась буквально на глазах. Она ведь слышала такие хоры, такое многоголосие, которое только и сохранилось теперь на валиках фонографа в фольклорных фонотеках.

Я еще застала такое пение. Было мне девятнадцать лет, и в одной орловской деревне слышала я «улицу» — пели в тот послевоенный год все больше старухи…

Вот это был хор!

Три, пять… десять подголосков — у каждой певицы своя строго определенная партия.

Каждая песня приобретала какой-то непередаваемо фантастический смысл…

Русланова удивляла многих фольклористов — собирателей песен. Но она не просто хранила свои богатства, а дала им новую жизнь.

Когда на эстрадах разных стран я слышу овации, обращенные к русской песне, невольно думаю о Руслановой, о ее бесценном вкладе в пропаганду народной песни.

Лидия Андреевна создавала, по существу, эстрадно-театральные миниатюры. Вот она уже начала песню, как вдруг у рояля непонятно для чего появился Михаил Гаркави. Зритель недоумевает. Русланова поет, не обращая на своего партнера никакого внимания. И лишь к середине песни как бы замечает неизвестно откуда взявшегося конферансье. Прервав пение, она бросает какую-то озорную реплику. Тот смущенно краснеет… Актерски это было сыграно великолепно.

И тогда из ее клокочущей души вырывается частушка:

У миленка, миленка

Чесучовый пиджачок.

Подошла поцеловаться…

Делает паузу и ласково бросает:

…Убежал, мой дурачок!

Сконфуженный грузный Гаркави поспешно скрывается за кулисой.

Зал неистовствует, решительно требует повторить…

Это умела делать только она, Лидия Андреевна.

Каждая ее песня превращалась в своеобразную новеллу с четким и выпуклым сюжетом. Если правомерно понятие «театр песни», то оно прежде всего относится к Руслановой.

Она никогда не плакала на сцене. В зале всхлипывали, доставали платки. А Лидия Андреевна хоть бы раз проронила слезинку.

Эта сдержанность чувств, эмоциональная строгость — характерная черта русского народного пения.

И Русланова, не учившаяся сценическому мастерству, и высокопрофессиональный музыкант Захаров были, несомненно, правы — без глубокого внутреннего «наполнения» нельзя всколыхнуть зрителя, захватить его воображение.

«Девочка, — как-то сказала она мне, — ты спела «Степь», а ямщик у тебя не замерз. Пой так, чтобы у всех в зале от твоего пения мурашки побежали… Иначе — и на сцену не стоит выходить».

Леденящее ощущение гибели, замерзания в эпическом сказе «Степь да степь кругом», конечно, связано не только с физическим ощущением холода. Певец преломляет в собственном сознании этот тягостный сгусток чувств, эти драматические по накалу последние слова, выступая достоверным — при наличии таланта — или малоубедительным — при отсутствии такового — интерпретатором агонии умирающего ямщика.

«Хорошо петь,— говорила Лидия Андреевна, — очень трудно. Изведешься, пока постигнешь душу песни, пока разгадаешь ее загадку…»

«Второй план» в песне — это, по словам В. Белинского, не столько само содержание песни, сколько содержание содержания, то есть сложные ассоциации, ею вызываемые, — круги от брошенного в воду камня:

Проходят эшелоны,

И ты глядишь им вслед,

Рязанская мадонна,

Солдатка в двадцать лет!..

Круг ассоциаций в этой песне весьма широк — это и живые картины памяти, и треугольники полевой почты, и похоронки; это и образы искусства — лица солдаток на проводах в чухраевском «Чистом небе», его же мать в «Балладе о солдате», пульсирующая нервная складка на шее у Зинаиды Кириенко в «Судьбе человека» М. Шолохова и С. Бондарчука и сколько всего еще…

Русская песня, особенно лирическая, носит ярко выраженный исповедальный характер. Но рассказ о жизни, о судьбе, о горестях и печалях исходит от людей не слабых духом, и не жалобы суть их исповедь, а утверждение национального характера.

Национальный характер!.. Глубокое, емкое это понятие. Оно вобрало в себя выкристаллизовавшиеся в веках добродетели, позволяющие говорить о «таинственной» русской душе, о народных нравственных началах. Это и Ярославна — самый древний, певучий образ русской женщины, ждущей мужа, и носительница народной мудрости няня Арина Родионовна, и символ чистоты и верности Татьяна Ларина, и некрасовская героиня, которая «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет», и наша современница Каширина — Нонна Мордюкова — из недавнего фильма «Возврата нет».

Во всем артистическом облике Лидии Руслановой видна была настоящая русская женщина-крестьянка, говорившая со зрителем языком песни, как ее пели в Саратовской губернии. Лидия Андреевна выходила на сцену в русском костюме, не стилизованном, а подлинном, оригинальном, точно таком, какой носили ее товарки из родной саратовской деревни. На голове — цветастый полушалок: замужней женщине не пристало показываться на людях непокрытой. И, наконец, низкий поклон — знак доброго расположения к пригласившим ее выступить зрителям (она имела обыкновение говорить: «Я у вас в гостях, вы для меня хозяева»).

Лидия Андреевна Русланова не любила новых песен и почти не исполняла произведений современных авторов. Дело было не в узости ее художественного кругозора, не в недостаточно развитом вкусе — просто она пела, как научилась в деревне, и то, что пели там. Конечно, она была выдающейся актрисой, но «театр песни» ее был, по существу, театр ярмарочный в подлинном и высоком смысле этого слова.

Важно еще заметить, что пела она — и до войны, и в военные годы — без микрофона.

Теперь, постигнув многие премудрости музыкальной теории, я вижу: там, где Русланова неожиданно меняла ритм, даже разрывала слова, переставляла ударения, она — вроде бы нелогично на первый взгляд — добивалась своеобразного, ни с чем не сравнимого звучания.

Руслановский шедевр «Я на горку шла» поражает уж вроде бы совсем немыслимым словесным образованием: «Уморехнулся…» Но какой непередаваемый народный колорит привносит в песню это словечко — забыть трудно.

Война…

Сколько потрясений, волнений, переживаний связано у каждого с этой бедой, всколыхнувшей всю великую страну, затронувшей буквально всех — от мала до велика.

В годы войны песня стала могучей мобилизующей силой, она сражалась на фронте, она трудилась в тылу.

В те годы деятели искусства с особой гордостью обращались к родной истории, к родной народной песне. Национальная основа в песне заявила тогда о себе особенно решительно и властно. В раздольном русском многоголосье, в задушевных русских напевах хора имени Пятницкого советские люди чувствовали дорогой сердцу образ Родины, непобедимой России. В годы войны художественный руководитель хора В. Г. Захаров был удостоен Государственной премии.

Фронтовые бригады — явление, навсегда вошедшее в историю советского искусства, опровергло древнее изречение: «Когда говорят пушки, музы молчат». Нет, музы не молчали. На самой передовой, под крыльями боевых самолетов, звучали песни Клавдии Шульженко, кстати, первой исполнившей на фронте «Вечер на рейде»; прямо с танка пели веселые куплеты Юрий Тимошенко и Ефим Березин, прошедшие с войсками путь от Киева до Сталинграда, а потом обратно на Запад до Берлина; на разложенной перед окопом плащ-палатке танцевали Анна Редель и Михаил Хрусталев, а Леонид Утесов, заглядывая в лицо юному солдату, сжимавшему автомат, по-отечески говорил:

Ты одессит, Мишка,

А это значит,

Что не страшны тебе

Ни горе, ни беда.

…В конце 1943 года Лидия Андреевна Русланова в составе концертной бригады приехала во второй гвардейский кавалерийский корпус под командованием Героя Советского Союза генерал-лейтенанта Крюкова. В это время в одном из его полков проходило собрание, на котором было зачитано письмо колхозницы, — она передала государству свои трудовые сбережения, чтобы на эти деньги сделали пушку для ее сына-артиллериста. Потом выступила Лидия Андреевна. Она сказала, что тоже жертвует свои средства, чтобы построить на них батарею из четырех «катюш». Три месяца спустя Русланова снова прибыла в часть и торжественно «вручила» бойцам свой подарок.

Десятый минометный гвардейский полк громил врага на Западном фронте, штурмовал немецкие укрепления на Одере. Руслановские «катюши» приближали долгожданный День Победы.

В Берлин в мае сорок пятого Л. Русланова прибыла вместе с ансамблем донских казаков под управлением Михаила Туганова.

Никогда не забудется ставший легендой концерт Руслановой у поверженного рейхстага. Лидия Андреевна исполняла под гармошки с колокольчиками русские народные песни «Степь да степь кругом», «Ай да Волга, матушка-река», «По диким степям Забайкалья» — и солдаты, только что закончившие свой последний бой, солдаты, сломавшие хребет фашистскому зверю, плакали, не стыдясь слез. Потом отгремело ее незабываемое:

Ва-а-ленки, ва-аленки!

Не подшиты, стареньки…

«Валенки»… Пройдет время, и валенки-то носить перестанут, а песню петь будут, песня останется людям.

Популярность Руслановой была безграничной. Одно только ее имя приводило в концертные залы людей и в тридцатые, и в семидесятые годы.

Народ наш любит песню, ценит ее исполнителей. Но в признании народном с Руслановой не мог соперничать никто из ее коллег. Даже железнодорожное расписание было бессильно перед ее популярностью — мне рассказывали, как у глухого разъезда на Сахалине толпа людей простояла целую ночь, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на «Русланиху». И поезд остановился…

Выйдя из самой гущи народа, Лидия Русланова своими песнями воздвигла себе памятник в человеческих сердцах.

В последние годы миллионы людей видели ее на телевизионных экранах. Она вспоминала свою жизнь, пела песни, снова и снова вела разговор со своими многочисленными корреспондентами — друзьями-фронтовиками, юными слушателями.

Было что-то неувядаемое в ней. Ее молодые глаза сияли, люди тянулись к ней сердцем, как к своей, родной, и это придавало ей силы.

В августе 1973 года Лидия Андреевна еще пела в Ростове. Когда «газик» выехал на дорожку стадиона и раздались первые такты песни, зрители встали. Стадион рукоплескал, и ей пришлось совершить лишний круг, чтобы все разглядели ее — одухотворенную и удивительно красивую.

То был ее последний круг почета… А потом, в Москве, тысячи людей пришли проститься с ней. Стоял сентябрьский день: багрянцем отливала листва в разгар бабьего лета, и золотились купола Новодевичьего. Она смотрела с портрета на пришедших проводить ее — молодая, в русском платке…

Я бросила, как принято, три горсти земли в могилу и отсыпала еще горсть — себе на память. Горсть русской земли — той, на которой выросло и расцвело дарование замечательной актрисы и певицы.

Глава VII

Дороги, дороги…

За последние годы я выступала во многих странах мира — в Европе и в Азии, в Америке и в Австралии…

Впервые за границей мне довелось побывать в 1948 году с хором имени Пятницкого. Это была поездка в братскую Чехословакию на известный теперь музыкантам всего мира фестиваль искусств «Пражская весна». Встретила нас столица Чехословакии цветением сирени, в Праге наступал щедрый на солнце и краски май.

Необычайно сердечной была встреча на вокзале, прямо на перроне начался импровизированный концерт — зазвучали русские, чешские, словацкие песни.

Вечером, выйдя из отеля, я попала на огромную площадь, где пели, танцевали и веселились молодые пражане. Как-то вдруг я очутилась в самом центре карнавала: вокруг поминутно возникали и рассыпались большие и малые хороводы юношей и девушек в национальных костюмах. Они окружали какую-нибудь замечтавшуюся парочку, и тогда влюбленным приходилось целоваться — иначе их не выпускали из круга… Вот и я, замешкавшись, уже не могла вырваться из хороводной круговерти. Наверное, у меня был испуганный вид, потому что все вокруг весело хохотали, а я от неожиданности только и успела проговорить:

— Ой, мамочка!..

— Да она же русская! — кто-то радостно прокричал в толпе, и над площадью полились русские мелодии.

Дружба наших славянских народов, наших культур выдержала все испытания. Я лишний раз убедилась в этом, снова приехав в Злату Прагу много лет спустя.

Как и в тот памятный мне первый приезд, на землю Чехословакии пришел май. Как и тогда, пьянящим ароматом цветущей сирени был наполнен воздух. 9 Мая, в День Победы, состоялся концерт, а затем чешские друзья пригласили нас на дружеский прием в маленькое кафе одного из сельскохозяйственных кооперативов. Стали рассаживаться, и я подумала: «Почему же за праздничным столом так мало молодых?» Спросила у наших радушных хозяев — те как-то смущенно объяснили, что все отправились на стадион смотреть футбол.

Но часов в десять вечера в кафе ввалилась шумная ватага — мальчишки и девчонки. Увидели праздничное застолье, однако к нам не подошли — сели в уголок, заказали кофе. Встал председатель кооператива, поднял рюмку сливовицы и, прежде чем произнести тост, представил гостей из Москвы. С нами за одним столом находился тогда майор Фролов — во время войны он был заброшен в Словакию для связи с местными партизанами. Его фамилию называют в тех краях с большим уважением и почтением. Дошла очередь до меня. И слова «лауреат Ленинской премии» прозвучали с какой-то многозначительной торжественностью.

И вдруг те самые явившиеся со стадиона мальчишки и девчонки зааплодировали. Они аплодировали не мне, их взволновало упоминание имени Ленина.

Обстановка сразу разрядилась. Я подошла к ним, и молодые люди приняли меня в свою компанию.

А потом мы пели. В маленьком кафе звучали и чешские, и словацкие песни, и «Стенька Разин», и «Вниз по Волге-реке», и «Катюша», и «Подмосковные вечера», и «Течет Волга»…

Наши песни…

Они стали настоящими проводниками идей дружбы, по ним судят о Советской стране, о ее людях на всех континентах земного шара. Я часто задумываюсь над тем, что если тысячи людей в концертах подтягивают «Течет Волга», рассказывающую о русском характере, русском человеке, то это уже не просто пение, а нечто большее. По сути, это утверждение наших морально-этических принципов, свидетельство того, что во всех странах у нас становится все больше друзей.

Выступления за границей — это и своего рода «проверка боем» собственных художественных концепций. Огромное творческое удовлетворение принесли гастроли 1971 года в ГДР, где мне пришлось общаться с весьма компетентной публикой, которая тонко разбирается в русской народной музыке и песне.

Музыкальный критик газеты «Берлинер цайтунг» отмечал органичную преемственность русской и советской песни в моем репертуаре, подчеркнув, что благодаря своей многогранности русская народная песня безболезненно «стыкуется» с современной, составляя основу в том числе и развлекательной легкой музыки.

А рецензент газеты «Нойес Дойчланд» писал: «С успехом исполненные Людмилой Зыкиной немецкие народные песни позволяют задать вопрос: а почему мы ограничиваем свою народную песню только хоровым исполнением, не популяризируем ее исходную сольную интерпретацию, тем самым добровольно отказываясь от нового раскрытия ее художественной ценности».

В те дни в Берлине за заслуги в развитии и укреплении дружбы между народами Советского Союза и ГДР генеральный секретарь Общества германо-советской дружбы Курт Тиме вручил мне почетный золотой значок и диплом.

Эта церемония происходила в присутствии посла СССР в ГДР Петра Андреевича Абрасимова — большого знатока и ценителя музыки, песни как средства взаимопонимания между народами.

Один парижский журналист сказал мне во время гастролей во французской столице: «Борьба за умы идет ныне не только на газетных страницах или в эфире, она идет, сударыня, — не удивляйтесь — даже на подмостках мюзик-холлов…»

Хозяин театра «Олимпия», неутомимый Бруно Кокатрикс, в 1964 году подарил парижанам сенсацию — гастроли первой советской эстрадной труппы. «Русские сезоны» в Париже до той поры связывались с именами Дягилева, Павловой, Нижинского, затем — с именами наших замечательных музыкантов, звезд Большого балета, с прославленными танцевальными ансамблями. И вдруг — в той самой «Олимпии», где пели Эдит Пиаф и Шарль Азнавур, где само участие в концерте является для актера путевкой в Большое искусство, — советский мюзик-холл! Не все верили в наш успех: мол, взялись не за свое дело, мюзик-холл — искусство западное и т. д. Буржуазные газеты откровенно иронизировали над нами и, предвещая неизбежный провал гастролей, едко называли нашу труппу «мужик-холл».

Волнений, признаться, было хоть отбавляй. Но мы видели одно: несмотря на скептические пророчества, интерес к нам — огромный. Достаточно сказать, что за пятьдесят дней было дано шестьдесят концертов!

Многие номера программы бисировались. Были и аплодисменты, и скандирования, и корзины цветов. Но по-настоящему мы поверили в свой успех, когда за кулисы пришел всемирно известный мим Марсель Марсо. Под впечатлением увиденного он написал статью о советском мюзик-холле. «Это посланцы России, — говорилось в статье, — страны высокой культуры, высокого интеллекта, страны настоящего и будущего…»

Он приходил к нам еще не раз — слушал песни, с похвалой отзывался о наших балеринах и солистах. «Когда зрители идут на ваши представления, — говорил Марсель Марсо, — они не думают о программе. Они приходят, чтобы немного побыть в России…»

Марсель Марсо сказал, что нигде не слышал таких голосов, как в России. И сделал мне комплимент: «Эдит Пиаф пела душой, — заметил он. — Не буду сравнивать ваши голоса… но в твоей душе много отзвуков Пиаф…»

Тогда же на приеме в советском посольстве я познакомилась с Генеральным секретарем Французской компартии Морисом Торезом. Он подошел ко мне. представил свою жену.

«Знаете, что вы сделали? — спросил Торез. И сам ответил: — Вы сломали представления, которые складывались здесь десятилетиями. Вы, певцы и танцоры, показали нового человека Новой России — свободного, раскованного, духовно богатого. Это поистине прекрасная работа, это настоящая партийная пропаганда!..»

Мы сидели рядом, и Торез тихонько напевал русские песни — знал он их немало. После того как спели вместе «Катюшу», сказал, что собирается к нам на отдых — в Крым. Я очень обрадовалась — вскоре и мне предстояли гастроли в Ялте. Договорились встретиться, чтобы спеть у моря русские и французские песни.

Увы! Еще раз я увидела его, шахтерского сына, вожака французских коммунистов, стоя в почетном карауле у гроба…

Перебираю газетные и журнальные вырезки, пожелтевшие афиши и программки… Как жаль, что в кочевой жизни на гастролях за рубежом: из аэропорта — в отель, из отеля — в автобус, на концерт и вновь в автобус, в многомильных переездах из одного города в другой не остается порой и минутки, чтобы «оглядеться», переварить хотя бы мимолетные впечатления от увиденного и услышанного за день… Память хранит лишь немногие, самые яркие встречи.

Трудно работать в искусстве, замыкаясь только в своем жанре. Даже при всей занятости работой, общественными делами я стараюсь по возможности не пропускать ни одного сколько-нибудь значительного события в культурной жизни.

…В Канаде, выкроив свободный вечер, я отправилась на концерт выдающейся негритянской певицы Эллы Фитцджеральд. Я слышала множество записей «Черной Эллы», но увидела ее впервые. Она поразила меня удивительно сдержанной манерой исполнения.

Многих певцов и певиц на Западе отличает «повышенный градус» сценического поведения, экспансивная, а попросту говоря, суетливая манера держаться перед микрофоном.

А Элла — грузная темнокожая женщина в белом платье — почти не двигалась на сцене, рельефно выделяясь на ее фоне. Выразительное лицо поражало своей сосредоточенностью.

Ее неповторимый по тембру (особенно на низких регистрах) голос разносился по рядам. Я разобрала всего несколько английских слов, но глубокий общечеловеческий смысл ее песен был понятен без перевода. Каждая нотка, каждая краска в ее вокальной палитре рассказывали о самых потаенных женских переживаниях: страсти, горе, отчаянии, тоске, блаженстве…

Такое же светлое ощущение прекрасного испытывали жители многих городов нашей страны, когда за рояль садился Ван Клиберн!

В один из приездов в Америку я вновь увидела его.

Сидел он усталый, измученный, чуточку осунувшийся, мало чем напоминавший того долговязого техасского парня — кумира москвичей, что получил 1-ю премию на Конкурсе имени П. И. Чайковского.

Я спросила, почему он так выглядит.

«Я вынужден работать как машина! — горько ответил Клиберн. — Мне платят большие деньги, и я люблю работать, но в душе у меня пусто: артистом чувствую себя только, когда приезжаю к вам, в Россию».

Этот разговор происходил в доме покойного Сола Юрока.

С американским импресарио Юроком (он любил, когда его называли, как некогда Шаляпин, Соломончиком) я познакомилась лет десять назад. После моего концерта он сказал мне несколько добрых слов и пригласил на гастроли в США.

В третий свой приезд в Америку я довольно близко узнала его. Встречались мы потом и в Москве. Юрок приезжал в СССР по нескольку раз в год; здесь у него было много друзей; я заметила, что ему доставляло удовольствие слышать русскую речь и самому говорить по-русски. Когда он переходил на английский, говорил скупо, по-деловому, и глаза его гасли.

Он очень любил актеров. «Артисты как дети, — повторял Юрок. — Их надо вовремя накормить и вовремя уложить спать».

Свой концертный бизнес он развернул в то время, когда слова «красный» и «русский» внушали в Америке всеобщий страх, и бомбы сионистов не случайно рвались в конторе Сола Юрока…

Организуя в Америке гастроли лучших советских исполнителей, Сол Юрок как бы возвращал долг стране, бывшей когда-то его родиной.

Теперь-то уж я привыкла к тому, что за кулисы, где бы мы ни выступали за границей, непременно придут заплаканные люди и обратятся по-русски: «Спасибо Вам…»

Горько слышать русскую речь от людей, утративших право называться советскими гражданами.

Я не судья этим людям, да и неудобно расспрашивать, как и при каких обстоятельствах оказались они вдали от родины, от ее неба, снегов, музыки. Но, услышав родные песни, они чаще всего сами рассказывают о своих тяжких скитаниях по свету. Сколько таких историй, порой беспощадных исповедей переслушала я в Австралии, во Франции, в Америке!..

…Пожилой врач, еще младенцем увезенный на чужбину, но старающийся говорить с особым московским «мхатовским» выговором и заставляющий детей учить русский.

…Парижский таксист, вахмистр деникинского корпуса, очутившийся за тысячи верст от своего родного Тихого Дона и давно уже осознавший вину перед родиной; мечтал вернуться — но так и не смог, не решился.

…Его сын, жадно следящий за нашей жизнью, за успехами Советской страны, собирающий портреты Гагарина и пластинки с советской музыкой.

И еще десятки, сотни судеб. В общем-то разных, но схожих в одном — в неизбывной, разъедающей сердце тоске по Родине, по ее песням.

Как-то в Париже на один из моих концертов пришло много эмигрантов. Мне пришлось петь больше, чем обычно: хотелось в песне рассказать о России, пробудить в этих людях самые сокровенные чувства. После первого отделения на сцену поднялся седой как лунь старик и опустился передо мной на колени. Сколько я ни уговаривала, не вставал и всё повторял:

— Если б мог, все бы отдал только за то, чтобы умереть на родине…

А потом, не стыдясь слез, сказал: «Родимая, если доведется встретиться, привези горсть русской земли!»

В США на концерты академического Русского оркестра имени Осипова (американцы называли его «Оркестр «Балалайка») приезжали русские, украинцы со всех уголков Соединенных Штатов и даже из Латинской Америки. Они наперебой зазывали нас в гости, вручали визитные карточки, обижались, когда приходилось отказывать.

Однажды в Сан-Франциско после концерта мне передали маленький сверток. Я развернула и увидела несколько перевязанных ниткой цветов. Не дожидаясь вопроса «от кого?», служитель гостиницы протянул мне записку, которую я бережно храню. Вот она: «Людмиле Зыкиной! Спасибо Вам от всего сердца за незабываемую радость, которую Вы доставили своим выступлением. Примите этот скромный букетик цветов (большего позволить себе не могу, ибо уже полтора года безработный) как высший знак восхищения. Слава Родине, воспитавшей Вас!

Александр Савинко

Сан-Франциско, Калифорния».

В 1972 году мы начинали свои гастроли в США выступлением в Бостоне. Поездка складывалась непросто. Оркестр имени Осипова в Америке был мало известен. Репертуар — от Чайковского до современных авторов — казался американцам более чем странным.

Некоторые критики в начале гастролей утверждали, будто исполнение классики на осиповских балалайках и домрах — кощунство… Но после первых же концертов тон высказываний изменился.

«Триумф «Балалайки» — очевиден», — заявила устраивавшая гастроли компания «Колумбия». Газеты писали, что русские песни «преодолели языковый барьер…»

Однако наш успех шел вразрез с планами провокаторов. В Бостоне, еще перед выступлением, нас предупредили о возможных «осложнениях» со стороны «Лиги защиты евреев».

После первого оркестрового номера вспыхнули аплодисменты; они долго не утихали, и я вышла к рукоплескавшему залу.

Начала старинную — «Вот мчится тройка почтовая». Едва окончила первый куплет, перевела дыхание, как вдруг из партера до меня донесся какой-то шорох (потом нам объяснили: одни из провокаторов пытался бросить на сцену «аммиачную бомбу» — баллон со слезоточивым газом, но в последний момент его же сообщник провалил «операцию». Обоих вывели, и в зале установилась тишина).

Но все это я узнала уже после. Допела «Тройку» — и вновь оживление… Тогда зрители сами стали поддерживать порядок в зале.

Ни одна бомба так и не взорвалась. Видно, провокаторы просто испытывали наши нервы.

Как я убедилась, хулиганы, размахивавшие звездно-полосатым американским флагом или бело-голубым полотнищем с шестиконечной звездой, вовсе не выражали чувств большинства американцев, желающих добрых отношений с СССР.

Вслед за такими инцидентами, когда около дверей гостиничных номеров вырастали фигуры полицейских, а начало выступлений задерживалось на час-полтора — надо было проверить зал после беспрестанных анонимных телефонных звонков о бомбах замедленного действия, — наши хозяева и сопровождающие лица в смущении извинялись перед нами, пытаясь объяснить эту нервотрепку и для актеров, и для зрителей посвоему: у нас, мол, свобода волеизъявления.

Но кому нужна такая «свобода», если она направлена против искусства, против взаимного ознакомления с культурными ценностями! По сути, она превращается в прикрытие для дискредитации самой идеи культурных связей.

Мне вспоминается, как еще до улучшения отношений между ФРГ и СССР, в 1968 году западногерманские газеты, радио и телевидение призывали бойкотировать концерты находившегося там с гастролями грузинского ансамбля народного танца.

Суровым испытанием для ансамбля народного танца Игоря Моисеева обернулись его гастроли в Аргентине. Во время концерта на сцену были брошены бомбы со слезоточивым газом. Но не дрогнули танцоры, не дрогнули музыканты оркестра, хотя им пришлось и танцевать и играть фактически вслепую. Несмотря на фашистскую провокацию, советские артисты мужественно выполнили возложенную на них миссию.

Когда оказываешься за границей, невольно сравниваешь увиденное с нашими порядками. Как-то мне пришло в голову: а если бы мы у себя на Родине так встречали зарубежных артистов? Подумала — и сама мысль показалась чудовищной. Во-первых, это противоречит самой сути нашего гуманного общества. Во-вторых, идет вразрез с правилами человеческого общения — раз пригласили, полагается принимать радушно, с подобающим русскому человеку гостеприимством. К тому же, для того и ездят деятели культуры и искусства друг к другу, чтобы снимать недоверие, избавляться от предрассудков, а не наоборот.

Кое-какие американские газеты и журналы, публикуя сообщения о гастролях осиповцев, старались или вообще умолчать, или по крайней мере приуменьшить успех оркестра и солистов. Находились и такие, которые «сдабривали» отчеты рассуждениями о каких-то «гонениях» на советских евреев в музыкальном искусстве, а некоторые даже «забывали» рассказать о самом концерте, откровенно упиваясь хулиганскими выходками распоясавшихся молодчиков из «Лиги защиты евреев».

Вспоминается еще такой случай. На улице была слякоть, и даже нам, привыкшим к капризам московской зимы, было на редкость зябко и неуютно.

У концертного зала уныло топтались пикетчики с мокрыми, рваными плакатами и флажками. Я хотела было пройти мимо, но вдруг мое внимание привлекла женщина с двумя детьми, одетыми явно не по погоде.

Жалко стало, подошла. Смотрю, мать дрожит на ветру, а девочка и мальчик прямо посинели от холода.

«Что ж ты детей мучишь?» Отвела их в вестибюль — погреться. А женщина эта, с давидовой звездой на плакате, смотрит на меня — и ни слова. Потом я увидела, как она снова вывела мальчика и девочку на улицу.

Вечером, после концерта, вся в слезах, она подошла ко мне — оказывается, упросила администрацию разрешить ей войти в зал послушать. Извинилась и объяснила: детей надо кормить, а за каждый час, что с плакатом ходишь, платят пятнадцать долларов…

Сколько же их, обманутых, несчастных, в этих «манифестациях» и «шествиях протеста»!

В Канаде, в Виннипеге подошли к нам какие-то личности с куцым плакатом «Свободу Украине!».

«Да вы с Юрой Гуляевым поговорите, — сказала я им, — вот вам самый подходящий собеседник — он ведь в Киеве живет и там в театре работает».

Потом и я включилась в разговор, рассказала, что незадолго до поездки за океан проехала по Украине, своими глазами видела, как хорошеет и цветет наша братская республика; рассказала, что я и украинские песни пою наравне с русскими.

Не знаю, дошли ли до них эти слова, только сорвали мы мероприятие «Украинской лиге» — пикетчики окружили нас, внимательно слушали рассказ о Советской Украине, слушали украинские песни, просили приезжать почаще. А картонку с призывом «Свободу Украине!» кто-то бросил прямо на землю; пока шел разговор, так никто о ней и не вспомнил…

Наши зарубежные гастроли всегда расписываются чуть ли не по минутам. Кроме концертов и репетиций — разные встречи, пресс-конференции. В одну из поездок по Америке, где за 80 дней мы дали 70 концертов в 55 городах, проехав автобусом 20 тысяч километров, таких встреч было особенно много. На них неизбежно заходила речь об отношениях между СССР и США в будущем и в прошлом.

Один из чиновников на коктейле в Белом Доме отметил, что исполненный оркестром имени Осипова «Полет шмеля» Римского-Корсакова напомнил американцам об одном эпизоде в истории их страны. Дело в том, что в разгар Гражданской войны в 1863 году к американским берегам прибыли две русские эскадры, которые в немалой степени помогли укреплению позиций президента Линкольна. В составе эскадр был клипер «Алмаз», на котором служил впоследствии великий русский композитор, а тогда совсем еще юный гардемарин И. А. Римский-Корсаков.

Запомнилась мне пресс-конференция после концерта в Сан-Франциско, на которой один журналист процитировал корреспонденцию газеты «Нью-Йорк таймс» о праздничном концерте в Кремлевском Дворце съездов. В корреспонденции почему-то утверждалось, что советские люди угрюмы, суровы и сдержанны в своих чувствах, что «их жизнелюбие отягощено думами о выполнении плана».

Руководители делегации предложили мне как неизменной участнице многих таких концертов ответить этому журналисту. Помню, начала я говорить о том, что трудолюбие советских людей всем хорошо известно. Это их трудом за такой короткий срок Россия стала мощной мировой державой. А жизнелюбия, задора нашим людям не занимать — иначе бы нам было многое не по плечу. Даже в прошлой войне, принесшей советскому народу столько бед, люди не теряли самообладания. Ярким доказательством того служат советские песни. Тогда звучали и торжественные, мобилизующие песни, такие, как «Вставай, страна огромная» Александрова, и лирические, например «С берез неслышен, невесом…» Блантера, и шуточные «Вася-Василек», «Самовары-самопалы» Новикова, и многие другие, которые поднимали дух людей, внушали им веру в неизбежную победу. Ну а что в мирное время нам просто нельзя без юмора и шутки — это каждому ясно. Для иллюстрации я пропела по куплету из каждой песни прямо перед наставленными на меня кино– и телекамерами…

Начало наших гастролей в США в 1972 году совпало с открытием выставки художественного творчества народов СССР. По этому торжественному случаю в Вашингтон прилетела министр культуры СССР Е. А. Фурцева. В США о ней говорили и писали как об авторитетной и эрудированной личности, более десяти лет занимающейся сложными вопросами культуры.

Наблюдая за Екатериной Алексеевной со стороны, трудно было не восхищаться её поразительной трудоспособностью, целеустремленностью и преданностью делу, которому она служила.

Мне довелось слышать, как Екатерина Алексеевна отстаивала в споре с французскими гостями академические традиции оперного театра. Она доказывала непреходящее значение западной и русской оперной классики, с гордостью говорила о единственном в мире московском музыкальном театре для детей.

Мне рассказывали, какое впечатление на западных представителей — участников конференции министров культуры европейских государств в Венеции — произвела энергичная, наступательная позиция советской делегации во главе с Е. А. Фурцевой.

Во время гастролей по Сибири в феврале — марте 1970 года (в маршрут были включены Барнаул, Красноярск и Новосибирск) я видела, с какой безжалостной самоотдачей выполняла Екатерина Алексеевна намеченную программу. С утра по две-три встречи с партийным активом города, вечером — обязательное посещение театральных спектаклей, беседы с актерами — она интересовалась их творческими и бытовыми нуждами, тут же, на месте, оказывала помощь.

Екатерина Алексеевна обладала удивительной способностью общаться с аудиторией, располагать к себе слушателей. Чего стоила одна ее фраза, которую она любила повторять, выступая перед деятелями искусства: «Направляясь к вам, я подготовила доклад, вот он, — говорила она, показывая странички, — но мне хочется видеть улыбку ваших глаз». И, отложив в сторону заранее написанный текст, заводила непринужденный, задушевный разговор об актуальных проблемах творчества.

Я дописываю эти строки по следам скорбных событий. Рано утром 25 октября 1974 года я выехала на концерты в Горький, где открывался пленум Союза композиторов РСФСР. За час до выступления мне сообщили, что Екатерины Алексеевны не стало…

В тот вечер я пела партию из оратории Родиона Щедрина «Ленин в сердце народном». Угасли последние такты оратории, и присутствовавшие в зале вместе с исполнителями на сцене почтили вставанием память замечательного человека, пользовавшегося искренним уважением и любовью советской художественной интеллигенции, всех, кому хоть раз в жизни посчастливилось встречаться с этой женщиной.

За год до гастролей в Японии импресарио Исия-сан, — кстати, певица в прошлом — обратилась с просьбой в Министерство культуры СССР направить «наиболее характерного исполнителя русского фольклора». Выбор пал на меня.

Я заранее начала готовиться, репетировать. И хоть к тому времени в Японии меня уже немного знали (фирма Victor выпустила два «гиганта» с моими песнями), волнения от этого не убавилось. Как-то примут русскую песню в Стране восходящего солнца? Хочешь не хочешь, а языковый барьер остается. Опере, особенно классической, а тем более балету во сто раз легче и проще. Да и аккомпанирующий состав для японских зрителей необычен: два баяна, одна балалайка да гитара.

Прибыли пароходом из Находки в Иокагаму, приносят мне японскую газету, переводят: «…Впервые русская певица будет выступать с сольными концертами в Японии». Лучше б не показывали мне тогда эту газету… Даже выходить на сцену страшно стало. Не заезжая в гостиницу, отправились в концертный зал, где через день должна была состояться наша премьера. Осмотрели сцену, решили попробовать микрофоны. А звук поплыл. Сверху доносился какой-то шум, словно кто-то стучал молотком по крыше. «И так волнений хватает, а тут еще, наверное, ремонт затеяли», — подумала я. Только после репетиции наша импресарио объяснила, что в Токио было землетрясение, от которого покачивались здания даже с мощными стенами и фундаментом. Но чтобы лишний раз не беспокоить, решили ничего нам об этом не говорить.

Как сейчас помню, в день премьеры повезли нас из гостиницы в токийский концертный зал «Хосей Ненкин». Вышли из автобуса, сопровождающий подводит нашу группу ко входу, а там висит огромная афиша. Спрашиваю, что значат иероглифы справа от моего портрета. «Известная певица из Москвы. Выступала в самодеятельности. Работала токарем на заводе».

Потом, во время гастролей, ко мне не раз приходили за кулисы японские рабочие, профсоюзные активисты. Они приносили ту же афишу, уменьшенную до размеров программки, тыкали пальцем в те же самые иероглифы и спрашивали, так ли все на самом деле. Даже этим дружески настроенным людям трудно было поверить, что в СССР искусство не является монополией какого-то избранного круга.

Я объясняла: да, все правда. Говорила, что у меня на родине таланту не дадут погибнуть. Он обязательно раскроется. Моя собственная судьба тому яркий пример. Когда в школе, на заводе, в швейной мастерской узнавали, что я пою, меня не просто отпускали, меня отправляли на занятия в кружок художественной самодеятельности.

Но когда впервые узнала я, что понаписали в газетах и афишах, прямо как-то оробела. Ну и надавали авансов! Теперь придется отрабатывать. Первый концерт покажет, на что мы способны…

Накануне всю ночь не спали. Думали, гадали, спорили — лиха беда начало! Может, спеть народную японскую песню на японском языке, чтобы чуточку успокоиться, пустить, как говорят, пробный шар — проверить реакцию зала, а может, исполнить уже известные здесь «На позицию девушка» или «Катюшу», которые тоже значились в программе?

И все же я решила, что от своего не отступлю. Будь что будет, но концерт откроет фольклорная жемчужина — акапельная «Сронила колечко», которая задаст тон нашей народной группе.

Помню, на первом куплете голос чуть дрожал от волнения, но я быстро освоилась и песню допела уже на ровном и гладком дыхании. Тишина в зале стояла необычайная. Зрители даже как-то опешили от такого начала. А мои музыканты — Шалаев, Крылов, Миняев и Рожков — переминались с ноги на ногу в кулисе, с тревогой ожидая, как пройдет выход.

Обычно я с некоторой сдержанностью отношусь к оценкам зарубежных музыкальных критиков из-за их излишней восторженности. Но на этот раз после всех раздумий, волнений и переживаний мне было особенно приятно прочесть: «Со сцены в зал не неслось оглушающего рева электроинструментов. Певица пела безо всякого сопровождения, своим голосом она творила прекрасное прямо у нас на глазах, прикасаясь к душам и сердцам слушателей очаровательными звуками русской народной песни».

С первыми аплодисментами у всех нас будто выросли крылья.

Наряду со старинными народными большим успехом в Японии пользовались современные советские песни об истории нашей страны и прежде всего о Великой Отечественной войне. Словно черпая информацию из хрестоматийных текстов, японцы вслушивались в песенный рассказ о великой борьбе и славной победе. Как-то по-особому взволнованно прозвучала песня «Лишь ты смогла, моя Россия» Серафима Сергеевича Туликова на концерте в Хиросиме после посещения мемориального музея жертв атомной бомбардировки 1945 года.

Вслед за исполнением песни Е. Калугиной краткое содержание которой излагалось в программке, группа юношей передала мне сувенир — гирлянду из бумажных журавликов, ставших в Японии символом мира, символом надежды на лучшее будущее.

Ой война, война —

Смерть горбатая,

Пропади навек,

Распроклятая!

Мне рассказали о хрупкой девочке по имени Садако Сасаки, которая умерла от лейкемии в 1955 году под влиянием облучения от атомного взрыва. Ей было тогда всего двенадцать лет. Неизлечимо больная, она стала вырезать из бумаги журавликов — в Японии существует поверье, что недуг отступает, если больной сделает тысячу таких бумажных птиц. Садако умерла, когда их было шестьсот сорок три. И вот японские дети сделали три миллиона таких бумажных журавликов, которые были положены в парке Мира Хиросимы у памятника Садако — девочка, стоящая на стабилизаторе атомной бомбы с журавликом в руках, простертых к небу.

Мы встретились с молодежью после концерта и долго говорили о том, как песня сближает наши народы, которые понесли немалые жертвы в минувшей войне.

Один из последних концертов (он был в Токио) превратился в настоящий фестиваль японо-советской песни. Об этом стоит рассказать подробнее.

Глава компании «Исии мюзик промоушн» сообщила, что вечером на концерте нас будет приветствовать популярный в Японии и Советском Союзе вокальный квартет «Дак Дакс» («Черные утята»).

«Отработали» мы первое отделение, идет второе. В самом конце его значилась по программе песня Григория Пономаренко «Оренбургский платок». Не успела я допеть последнюю ноту, как на сцене — откуда они только взялись — появились симпатичные парни из «Дак Дакс», с которыми я познакомилась еще в Москве. Один из них подробно рассказал публике об авторе песни (между прочим, этот квартет прекрасно исполняет «Тополя» Пономаренко), о далеком Оренбурге, где делают известные на весь мир платки из теплого козьего пуха, о том, что оренбургский платок в песне — трогательный символ дочерней любви к матери:

Сколько б я тебя, мать, ни жалела,

Все равно пред тобой я в долгу.

Потом по знаку старшего они выстроились полукругом около микрофона и стали петь, как видно, очень популярную в Японии песню, потому что публика зааплодировала. Но когда вместе с квартетом мы впятером запели «Подмосковные вечера» Соловьева-Седова, в зале раздались такие овации, что заходила гигантская люстра под потолком. Я исполняла первый куплет, они второй, а потом подхватывал весь зал.

После концерта я поинтересовалась, о чем была песня, на которую так бурно реагировала публика. Оказывается, японская песня, как и «Оренбургский платок», тоже посвящалась матери. Только там мать посылает своему сыну, уехавшему на заработки в город, варежки, чтобы он не мерз и чаще вспоминал родной дом.

«Вы знаете, — сказал Тору Сасаки, один из певцов квартета, — в Японии, как ни в какой другой стране, высоко развит культ матери, учителя, воспитателя. На свадьбе, например, учителя сажают рядом с матерью и молодоженами. Вот почему наша публика так тонко откликнулась на ваш распевный и лиричный «Оренбургский платок» и на наши «Варежки», увидев в обеих песнях одни и те же морально-этические ценности, определяющие национальный характер наших народов. Только ваша песня, — заметил мой собеседник, — глубже. Ведь матери всегда любят своих детей, тут все ясно; проблема в том, как дети отвечают на материнскую любовь».

Находясь в Японии, я увидела, как велик интерес японцев к нашей культуре, к русской народной и современной советской песне. К пластинкам здесь, как правило, прилагаются буклеты с текстами песен на русском и японском языках, издается большое количество всяких красочных каталогов и песенников. Когда я спросила, чем объяснить такой интерес к советской музыке в стране, испытывающей огромное воздействие американского образа жизни, в том числе американского джаза, мне ответили, что русская песня привлекает японцев своей эмоциональностью, задушевностью, глубиной содержания…

В Японии с легкой руки одного бойкого журналиста окрестили меня «королевой русской песни». «Так надо для рекламы, — объяснили мне, — в бизнесе без броских эпитетов не обойтись. Мы ведь должны были на вас заработать».

Накануне отъезда со мной пожелал встретиться представитель одного хорового общества; он приехал ко мне в гостиницу, представился и осторожно спросил, не соглашусь ли я участвовать вместе с хором в телевизионной программе.

— Правда, нам известно, — сказал мой собеседник, — что у вас «закрытое общество» и поэтому такое не приветствуется.

— Что ж, — шутливо ответила я, — если вы считаете, что наше общество «закрытое», я постараюсь его открыть, хотя бы для того, чтобы вы больше никогда об этом не говорили. — И раскланялась типичным японским поклоном в знак уважения и почтения к собеседнику.

В тот же день по телевидению состоялось мое выступление с японским хором. В передаче среди других песен прозвучала и очень любимая в Японии «Калинка»…

Вот и подошло к концу пребывание в этой удивительно певучей стране, где у нас осталось множество друзей. В день отъезда один из токийских журналов писал: «Русские песни распахивают сердца японцев для дружбы с Советской страной». И еще одно высказывание запечатлелось в памяти: «Талантливые интерпретаторы русской песни убедили японцев, что породившая и приславшая их сюда Родина не может желать войны. Они доступнее, чем дипломаты, апеллирующие к разуму, но не к чувствам, доказывали своими выступлениями, что мир — это лучший путь в наших отношениях».

Зимой 1967 года с оркестром имени Осипова я побывала в Австралии. В рассказе о том времени очень уместно слово «впервые»: впервые я выезжала за границу так надолго — почти на трехмесячные гастроли, впервые — с таким замечательным коллективом, впервые — в такую далекую страну.

Мельбурн встретил нас огромными щитами с экзотической рекламой: «Только в Австралии вы увидите самые мощные эвкалипты в мире, только здесь сможете любоваться уникальными животными — кенгуру, ехидной, сумчатым медведем коала. В прибрежных океанских водах вас ожидает встреча с акулами».

Но мы-то приехали на «зеленый континент» не как туристы, совсем другие мысли теснились в голове. О том, как выйдешь на сцену, что будешь петь, как примут, поймут ли, оценят. Страна-то уж больно далекая, необычная во всех отношениях.

И вот премьера.

За несколько минут до начала заглянула в зал — что хоть там за публика? В партере рассаживаются мужчины в строгих черных смокингах, многие с тростями в руках, лица надменные, невозмутимые, на них словно написано: ну-с, посмотрим, чем вы нас собираетесь удивить! Женщины в длинных вечерних туалетах, в дорогих мехах. Импресарио назначают весьма высокую цену за билеты, позволить себе пойти на премьеру зарубежных гастролей может далеко не каждый.

Из солистов я выступала первой. Вышла, поклонилась. Почувствовала сразу, как наставили на меня бинокли и лорнеты: изучают, в диковинку, поди, домры да балалайки, владимирские рожки!

Запела сначала задушевную «Ивушку», потом искрометный «Снег– снежок» Григория Пономаренко, в самом конце — «Рязанские мадонны».

В Москве убеждали меня — австралийцам подавай только старинную народную песню, ничего нового они не приемлют. И вот «Рязанские мадонны» на подмостках Мельбурна — рискованный эксперимент!

Оркестр вступил первыми тактами, я вся как-то внутренне мобилизовалась, будто изготовилась к поединку с этой «застёгнутой на все пуговицы» публикой. Запела и мысленно перенеслась на Родину, на Рязанщину, где живет героиня песни. Настороженность зала разжигала самолюбие, добавляла творческой злости: хоть не знаете вы нашего языка, все равно заставлю понять, о чем пою.

Я увидела, как среди «непробиваемой» австралийской публики замелькали носовые платки, услышала в тишине зала всхлипывания. Реакция зрителей подстегнула меня, и финал песни я спела с большим эмоциональным подъемом.

После концерта меня попросили встретиться с группой зрителей. Это были респектабельные господа с женами и детьми. Они принесли гигантскую корзину алых роз (там не принято вручать цветы на сцене) и представились. Правительственные чиновники, преподаватели университета, бизнесмены. Им хотелось знать, что означает указанное в программке название этой песни — «Рязанские мадонны».

— Наш поэт Анатолий Поперечный, — сказала я, — воспользовался образом мадонны, чтобы запечатлеть подвиг русской женщины в минувшей войне.

— А почему мадонна называется Рязанской?

— Рязанщина — глубинная область России, центр ее. В войну этот край очень пострадал. Там осталось много вдов, сирот…

В зарубежных поездках часто приходится выступать в роли лектора-пропагандиста. Убеждать, рассказывать, растолковывать. Вот и тогда я рассказала, что героиня этой песни — юная мать — «солдатка в двадцать лет», что это понятие — прямо-таки социальная категория, которая появилась в нашей демографии во время войны. Мои собеседники попросили пропеть вполголоса эту песню еще раз. Они слушали, затаив дыхание, стараясь уловить смысл незнакомых им русских слов, из которых складывался обобщенный образ женщины России.

Я говорила моим новым знакомым о московских вокзалах сорок первого, о сотнях «мадонн», провожавших на фронт своих мужей, братьев, женихов.

— Но вы сами ведь не были в такой роли?

— Нет, к тому времени мне исполнилось всего двенадцать лет. Но осенью сорок первого, когда враг бомбил столицу, я дежурила по ночам на крышах домов, была награждена медалью «За оборону Москвы».

— Не может быть, — изумился один из собеседников.

— Не верите? Приезжайте, покажу и медаль, и дома, где по ночам дежурила.

— Да, война — это страшно, — включился в разговор крупный коммерсант, хозяин фирмы по производству медикаментов. — Русским людям хорошо известно, что такое война. Вот мы с женой очень переживаем за нашего единственного сына — скоро в составе австралийского экспедиционного корпуса ему придется ехать во Вьетнам.

Встреча, начавшаяся моим интервью, вылилась в очень интересную и, что самое главное, искреннюю беседу. И это благодаря песне!

На следующее утро после концерта с «пресс-конференцией» коммерсант-фармаколог с супругой пригласили меня к себе домой. Все показывали, рассказывали и заодно расспрашивали о наших традициях, нравах, о русской кухне. Как видно, хозяин знал в кулинарии толк. «Да что об этом говорить, давайте лучше покажу», — предложила я.

Пошла на кухню и быстренько «соорудила» щи — благо продукты под рукой оказались. Вся семья с удовольствием отведала русское блюдо, да еще рецепт записали, как готовить.

Много месяцев спустя я перечла в дневнике запись о том концерте в Мельбурне, и снова ожило все перед глазами. Я вспоминала «чопорные фраки» в экзотической Австралии, которая и войны-то не нюхала, вспоминала, как на вид сдержанные, сухие господа незаметно, чтобы никто не увидел, смахивали кончиком платка слезы, а более непосредственные женщины плакали открыто, не стесняясь. И радостно мне стало за русскую песню, которая открывает души…

Сергей Владимирович Михалков как-то говорил мне, что вызвать у зрителя смех не так уж сложно, много труднее — заставить его плакать. Сила настоящего искусства — в мощном воздействии на чувства людей. Песня — самый доходчивый, самый демократичный жанр. Звучит-то ведь всего три-четыре минуты, а какая сила в ней может быть заложена!

Большой успех «Рязанских мадонн» в Австралии еще раз окончательно и бесповоротно убедил меня: стоит, да, стоит! — иногда годами биться над песней, отшлифовывать стихи, бредить интонациями, искать свежие музыкальные ходы, повороты, краски; стоит мучиться, не спать ночами, отгоняя навязчивую мелодию, стоит — ради того, чтобы познать всего трех-четырехминутное состояние творческого удовлетворения, чтобы увидеть слезы или радость в глазах зрителей, чтобы всколыхнуть людские души, заставить слушателя поверить в то, о чем поешь.

Русская женщина!.. О ней много говорят за границей. А знают, по существу, ее до сих пор мало. Поэтому нередко следуют наивные вопросы: «А правда, что ваши женщины не умеют пользоваться косметикой, делать прически?»

Что ж, я не стараюсь уходить и от таких вопросов, но если… Если меня просят рассказать о женщинах, которыми восхищаюсь, я говорю о летчике-испытателе Марине Попович, чьи спортивные достижения зафиксированы в таблицах абсолютных мировых рекордов Международной авиационной федерации. Ее работа — это каждодневный риск, бесстрашие, героизм. Какая беззаветная преданность призванию — неутомимая жажда неба, скорости, высоты! Для Марины Попович летать — это жить. Вот один факт из ее летной биографии: однажды она упала на землю в горящем самолете и — надо же такому случиться — именно в день своего рождения! Чудом спаслась. Какая психологическая травма! Другого бы это навсегда сломило, но только не Марину. И вот она снова поднимает в небо тяжелые машины. Изо дня в день напряженные полеты, параллельно — учеба в аспирантуре, успешная защита диссертации. А ведь Марина — жена и мать, у них с Павлом Поповичем, дважды Героем Советского Союза, космонавтом, две дочки. Вот что такое русская женщина, о которой на Западе говорят: она, мол, существо однозначное, без эмоциональных порывов, устремленное лишь к высоким производственным показателям.

Сама Марина рассказывала мне, как переживала первый полет мужа в космос, не могла заснуть, сидела у радиоприемника и все вязала, вязала, стараясь хоть немного отвлечься…

Марина духовно богатый человек: пишет стихи, хорошо знает искусство. С не меньшей гордостью, чем знак летчика-испытателя, М. Попович носит звание артиста народной филармонии — она известная на весь Звездный городок певунья и плясунья. Ну а случись с кем-нибудь беда, все бросит, придет на помощь.

Вот пример, достойный подражания, образец — «делать жизнь с кого».

Со школьной скамьи остаются в памяти некоторые эпохальные вехи в истории Советского государства, например, залп «Авроры» и водружение красного флага над фашистским рейхстагом. Это сделали мужчины — Егоров и Кантария. Но почему-то незаслуженно мало известно о другом легендарном подвиге тех дней, совершенном в ночь с 1 на 2 мая 1945 года женщиной — Анной Владимировной Никулиной. Пройдя 5000 километров нелегких фронтовых дорог, она, майор-политработник действующей армии, находясь в передовом отряде, штурмовавшем Берлин, под ливнем огня водрузила красное полотнище, которым была опоясана, над последним логовом фашизма — гитлеровской рейхсканцелярией.

Милые моему сердцу русские женщины, в судьбе которых самые обыденные вещи соседствуют с героизмом и отвагой! Родина сделала их героинями. Родине они посвятили свои подвиги.

Когда отгремела война, на плечи наших женщин легли новые испытания. С какой беспощадной правдивостью передает суть того времени несенное четверостишье:

Вот окончилась война,

И осталась я одна.

Я и лошадь, я и бык,

Я и баба, и мужик.

До косметики ли, до причесок ли было в ту пору, когда люди голодали!

Но шли годы, страна расправляла плечи, жизнь становилась лучше, и вот уже Запад стоит в очередях за билетами на концерты женского ансамбля «Березка», Галины Улановой, Майи Плисецкой, Екатерины Максимовой. Во многих столицах мира невозможно попасть на показ советских мод, кстати, оказавших весьма существенное влияние на развитие моды на Западе.

Залечив раны войны, наши женщины стали уделять больше внимания и прическе, и туалету.

Да, чересчур долго вместо контрастной синьки глаза наших женщин были подведены синевой усталости, а ресницы вместо туши были опушены пылью строек и пеплом пожарищ.

Познав ужасы войны, наши женщины научились ненавидеть, но это не значит, что они разучились любить. Война еще более обострила их тягу к теплу семейного очага, подтвердила их право на счастье.

Как точно пишет о женщинах прошедшая фронт поэтесса Юлия Друнина:

Я не привыкла, чтоб меня жалели,

Я тем гордилась, что среди огня

Мужчины в окровавленных шинелях

На помощь звали девушку — меня.

Но в этот вечер, мирный, зимний, белый,

Припоминать былое не хочу,

И женщиной — растерянной, несмелой —

Я припадаю к твоему плечу.

…Премьера, как правило, бывает самым волнующим этапом в зарубежных гастролях. Обычно она дает представление о вкусах публики, позволяет внести коррективы в уже заявленный репертуар. Но бывает и так, что премьера оказывается самым радостным событием за все два-три месяца гастролей. Такой радостной стала для солистов и оркестра имени Осинова премьера в ФРГ 16 марта 1968 года.

В тот день исполнением гимнов СССР и ФРГ в гамбургском «Музик– халле» открывалось наше турне по Западной Германии под девизом «Поющая и танцующая Россия» (в составе группы была еще танцевальная пара). А потом на сцену вышел генеральный представитель фирмы граммофонных записей «Ариола — Евродиск» д-р Кёнлехнер и вручил по «Золотой пластинке» солисту Большого театра Ивану Петрову, художественному руководителю оркестра имени Осипова Виктору Дубровскому и мне.

Вручение «Золотой пластинки» западными фирмами преследует, в первую очередь, конечно, рекламные цели. Вместе с тем этот поощрительный приз объективно фиксирует популярность того или иного артиста, исчисляемую количеством проданных записей его песен.

На коктейле после премьеры д-р Кёнлехнер говорил о том, что наш приезд и полмиллиона разошедшихся пластинок с русскими песнями пробили маленькую брешь в ознакомлении Запада и других стран мира (фирма «Ариола — Евродиск» имеет свои предприятия во многих европейских странах и в Латинской Америке) с русской музыкой и песней.

Дело в том, что монопольным правом в этой области завладели осевшие на Западе эмигранты русского, полурусского и совсем нерусского происхождения типа Бикеля, Бриннера, Рубашкина и др. Особое место в этом ряду занимает Иван Ребров, который поражает своим действительно незаурядным голосом почти что в три октавы. Для западной публики он «кондовый славянин» с окладистой бородой и «архирусским» именем. Его концертный костюм непременно включает в себя соболью шапку и броский, яркий кафтан с расшитым золотом кушаком.

Популярность Реброва складывается, на мой взгляд, из нескольких компонентов: хорошие вокальные данные (на Западе басы всегда в большом почете), экзотический внешний вид, сценический образ этакого кряжистого русского медведя, акцент на меланхоличные и грустные русские песни (находящие особый отклик среди сентиментальной западной публики). Интересно, что Ребров пытался исполнять и немецкие народные песни, но особого успеха не имел.

Его репертуар — удивительная мешанина из старинных русских песен (кстати, в убогой собственной обработке), например, «Помню, я еще молодушкой была», которая почему-то фигурирует у него под новым названием — «Наташа», песен из репертуара Ф. Шаляпина — «Из-за острова на стрежень», «Двенадцать разбойников», махровой цыганщины (тут и «Две гитары», и «Ухарь-купец») и всего, что только душе угодно. Модно петь «Подмосковные вечера» — пожалуйста, мелодии из кинофильма «Доктор Живаго» — извольте!

В песнях Реброва слышатся и отголоски белогвардейской обреченности, и интонации мелодий расплодившихся на Западе бывших донских казаков (ведь надо как-то зарабатывать на жизнь!)

Своими записями Иван Ребров явно старается потрафить мещанскому вкусу обывателей, знающих (вернее, не желающих знать больше) Россию только по водке и икре. Показательны уже названия его песен: «В лесном трактире», «В глубоком погребке», «Рюмка водки» и др. А сама пластинка называется «На здоровье!» — Ребров поет о водке и вине.

В общем, Иван Ребров — типичный представитель коммерческого «массового искусства», хозяев которого вполне устраивает, что не знающий ни родины, ни ее языка певец «повествует» о русской душе песнями «Бублички», «Маруся», «Журавли».

Любопытно, что Иван Ребров бывал в Москве как турист. И при посещении ВДНХ даже пел — не удержался! — с ансамблем Мацкевича, выступавшим в ресторане «Колос».

Я позволила себе отвлечься потому, что во время гастролей в Западной Германии, где живет Ребров, мне пришлось часто его слушать, а еще потому, что многих интересует, что я о нем думаю, как оцениваю этого певца…

В Мюнхене на наших концертах был наплыв эмигрантов. Завязывали с нами разговор и те отщепенцы, что подвизаются дикторами, редакторами и прочими сотрудниками на радиостанции «Свобода».

Прямо на концерте, а потом еще в гостинице вручили мне несколько анкет с просьбой сообщить сведения о культурной жизни СССР. В одном из конвертов была «объяснительная записка». В ней говорилось, что «Институт по изучению СССР» проявляет интерес ко всем областям развития Советского Союза, включая его культуру. Как пример этого на отдельном листочке был приложен мой репертуар за все годы работы на эстраде. Что ж, пусть изучают, может, и вынесут для себя что-нибудь полезное.

Как-то в Мюнхене настырный корреспондент с радиостанции «Свобода» все не давал мне уснуть после концерта. То звонил по телефону, то стучал в дверь.

— Только два вопроса, госпожа Зыкина, — повторял он на каком-то ломаном русском языке с англо-немецким акцентом.

— С условием, что это выйдет в эфир.

— Почему вы не исполняете песню из кинофильма «Доктор Живаго»? Сейчас ее все поют. При вашем-то голосе успех был бы еще больше.

— Мой успех меня вполне устраивает. Ну а что касается музыки из «Доктора Живаго», то у меня есть песни более яркие и интересные. Но вам ведь обязательно хочется что-нибудь с душком…

— Не надоедает ли вам петь так много о Родине, о Волге, о вашей Москве?

— Нет, не надоедает. Такой вопрос могут задать только люди без рода и племени, которые торгуют Родиной в благодарность за то, что она вырастила их и воспитала.

После этого «интервью» мы пробыли в ФРГ еще три недели. Я спрашивала у наших сопровождающих, прошла ли в эфире моя беседа, но никто не мог сказать ничего определенного…

Тот же Мюнхен запомнился мне и другим событием. Неподалеку от центра на одной из тихих улочек города была торжественно открыта мемориальная доска «в честь пребывания в Баварии основателя Советского государства В. И. Ленина-Ульянова». На эту церемонию приехала вся наша группа, тогдашний посол СССР в ФРГ С. Царапкин. Пришли немецкие рабочие, студенты. Как приятно было сознавать, что в самой консервативной части Западной Германии, бывшей колыбелью фашизма, есть маленький уголок, хранящий память о великом вожде революции. Уже потом я узнала о неоднократных попытках сорвать эту скромную доску: одно имя Ленина вызывает дикую злобу и ненависть современных последышей фюрера.

Приходили на наши концерты юноши и девушки — члены прогрессивных студенческих и рабочих организаций, — некоторые из них присутствовали на открытии мемориальной доски В. И. Ленина. Приходили не только для того, чтобы послушать русские песни, но и побеседовать с советскими людьми. Они говорили, что чувства симпатии к нашей стране привили им отцы, которые, став жертвой нацистской пропаганды, оказались в прошлую войну в России. Повторяли — уже с их слов — запомнившиеся на всю жизнь названия русских, украинских, белорусских деревень и поселков. Рассказывали, как в то трудное время, когда в разоренных селах и городах нечего было есть, простые женщины со звучными русскими именами — Авдотья, Прасковья, Пелагея, Антонина — делились с немецкими военнопленными последним куском хлеба. Так в ту суровую годину раскрывалась «таинственная» русская душа, преподнося чужестранным захватчикам наглядный урок гуманизма.

В Нюрнберге советские артисты были гостями всемирно известной фирмы по производству радиоаппаратуры «Грундиг». В сопровождении главы фирмы д-ра Макса Грундига мы побывали на заводе, с интересом наблюдали за процессом сборки последних моделей транзисторных радиоприемников и магнитофонов. Затем был дан концерт для рабочих и служащих фирмы, после чего генеральный директор «Грундига» Отто Зивек поблагодарил нас за интересное выступление и подчеркнул, что радиоприемники и магнитофоны намного расширяют сферу воздействия музыки на людей, являясь добрыми друзьями артистов и способствуя сближению народов.

Успех оркестра имени Осипова в ФРГ поразил даже видавших виды музыкальных критиков и специалистов. Газеты писали: «Выразительная русская песня безгранична в пространстве и времени, как и удивительная широта породившей ее русской души». И еще: «Со сцены неслись русские народные песни без дешевой сентиментальности и надрыва. На фоне захлестнувшей нас псевдорусской цыганщины старинные песни русского народа оставляют серьезное и солидное впечатление».

В наше время, когда гуманистическое искусство выполняет благородную миссию укрепления взаимопонимания между народами, любой артистический успех способствует этому.

Сейчас в отношениях между СССР и ФРГ многое изменилось к лучшему. Успешно идет процесс разрядки, углубляются связи, в том числе и в области культуры, а это значит, мы еще лучше будем знать друг друга.

Глава VIII

Проблемы: песенные и околопесенные

Песня, как человек, рождается, живет и, увы, умирает… Но вот песня представлена на суд зрителя-слушателя. Она готова устремиться к своему адресату. Сколько же труда, раздумий и колебаний предшествуют этому моменту! Сколько проблем связано с написанием песни, с ее исполнением! Проблем песенных и околопесенных.

…Мне нездоровилось. Я не смогла принять участие в авторском вечере Серафима Сергеевича Туликова, и предназначенные мне песни отдали другой исполнительнице.

Обложившись горчичниками, я уселась у телевизора, превратившись на этот вечер в зрителя.

Юная, стройная певица, заменившая меня, сразу же мне очень понравилась. Я ей и посочувствовала — понимала, как она волнуется, как ей нелегко.

Раздались первые такты дорогой мне «Лишь ты смогла, моя Россия», и стало грустно на душе: моя «дублерша» скрупулезно и, видно, вполне осознанно копировала все мои интонации, даже мельчайшие «добавочные нотки». «Зачем? — вырвалось у меня. — Добро бы в дружеской пародии услышала я имитацию своего голоса».

Кто надоумил способную певицу с красивым голосом отказаться от поисков своего, пусть скромного, но зато своего рисунка песни? Зачем же так беспощадно расправляться с собственной певческой и артистической индивидуальностью?..

Повторяться, конечно, легче, но всякое повторение — это не творчество, а копирование, и даже самая удачная копия всегда хуже оригинала.

К сожалению, много таких примеров нетворческого, несамостоятельного подхода к исполнению демонстрируют телепередачи типа прежних «Алло, мы ищем таланты» или нынешних «Молодые голоса». Выходит на сцену милая девушка откуда-нибудь из Рязани или Оренбурга и поет буквально все без разбора: и старинную русскую заплачку, и современную эстрадную песню. При этом она то пытается копировать Ольгу Воронец, то начинает вдруг петь «под Зыкину». Слушаю я и каждый раз огорчаюсь чуть не до слез…

Такое состояние творческой незрелости особенно опасно в эпоху телевидения, которое обеспечивает юному певцу или певице скороспелую популярность, не подкрепленную твердостью художественных позиций. Леонид Осипович Утесов как-то писал, что до войны артист, чтобы его узнали, должен был гастролировать по стране несколько десятков лет. Сейчас же он может достигнуть этого буквально за пять минут. Лишь первую программу телевидения смотрят 180 миллионов зрителей. Да еще «Орбиту» — примерно 20 миллионов. Значит, аудитория Центрального телевидения — 200 миллионов человек! Достаточно выступить один раз, и наутро тебя уже все будут знать. Но при этом нельзя забывать, что телевидение не только делает известным, но и безжалостно обнажает пороки совсем еще «зеленых» исполнителей, словно показывая их через увеличительное стекло.

Я знаю одну довольно талантливую певицу, которая много гастролирует по стране. Так вот, весь ее «творческий» поиск сводится к тому, что она ставит пластинку с моими записями и заучивает подряд все — от первой ноты до последней. Так повторяются, естественно, и находки, и случайные краски, и еще не найденные интонации.

Ох уж эти подражательницы!.. Порой придумаешь себе какой-нибудь сарафан или платье, с художником споришь да с портнихой. Но показалась в нем на телевидении, а через месяц посмотрела на экран и ахнула: самодеятельный ансамбль — тридцать девчат — все в сарафанах, полностью скопированных с моего…

Я получаю много писем. Авторы делятся со мной своими мечтами, планами. Одни девушки пишут, что их заветное желание «петь, как Зыкина». Другие с гордостью сообщают, что, по отзывам родных или товарищей по работе, их пение напоминает по манере пение Ольги Воронец. Думаю, что это ненужные желания и сомнительные похвалы.

Как-то прочла я статью видного театрального деятеля, народного артиста Казахской ССР Серке Кожамкулова — и просто оторопь взяла. Оказывается, от подражателей и там спасения нет. Среди участников республиканского праздника самодеятельного искусства чуть ли не каждый третий изощрялся в подражании или Муслиму Магомаеву, или другим популярным певцам и певицам.

Одно время мне казалось, что подражательство в эстрадном пении — процесс преходящий, но, как видно, это явление имеет затяжной характер, нанося ущерб самобытности наших талантов.

В 1963 году я выступала в саду «Эрмитаж» в программе «Ветры весенние». С того времени сохранилась у меня любопытная рецензия журнала «Музыкальная жизнь», имеющая прямое отношение к теме нашего разговора: «Людмила Зыкина — певица «русского стиля», последовательниц и подражательниц у нее так много, что иногда начинаешь судить о Зыкиной по этим ее подражательницам. Они исполняют тот же репертуар и, можно сказать, «тем же голосом». Как правило, это делается довольно посредственно, а порой только дискредитирует русскую песню на современной эстраде…»

Наверное, петь надо то, в чем ощущаешь внутреннюю убежденность, что дается, что воспринимается естественно и непринужденно.

Однажды на радио мне предложили спеть «Валенки». Да, руслановские «Валенки». Я решительно отказалась. Исполнение этой песни Лидией Андреевной казалось мне идеалом. Лучше спеть я все равно не смогла бы и ничего нового, своего сказать этой песней не сумела бы.

Художественная самостоятельность, артистическая самобытность — это свое собственное, пусть порой несовершенное, видение мира, людей, творящих историю. А так как люди все разные, то и певец, художник должны по-разному преломлять в творческом сознании свое ощущение мира.

Если же, скажем, один вокалист будет подражать другому, то ни о каком своеобразии видения мира и говорить нечего: разных, интересных, прекрасных людей вокруг нас будут представлять унылые штампы. Шаблон, как известно, требуется в поточном производстве. Там без него просто не обойтись. В искусстве же шаблон невозможен. Искусству нужны индивидуальности, яркие и неповторимые, а не колонна безликих певцов и певиц, похожесть которых между собой заставляет некоторых зрителей поскорее выключить телевизор.

К сожалению, некоторых наших «модных» исполнителей привлекают в популярных зарубежных коллегах чисто внешние атрибуты: длинные волосы, бакенбарды, ультраброский концертный костюм и т. д., а не их высокий вокальный профессионализм, дар сценического воплощения песенного образа.

Многие побывавшие на концертах Рафаэля были поражены, с какой эмоциональной и физической отдачей «работает» этот выдающийся испанский певец. Его пребывание на сцене — это безжалостный, до изнеможения суровый труд, который оборачивается огромной популярностью среди миллионов слушателей. Его оркестру не требуется разжигать энтузиазм околопесенным допингом — «скандежечкой», организующей аплодисменты публики. Глубоко сознавая силу воздействия своего искусства, Рафаэль с гордым достоинством гасит аплодисменты, не давая им особенно разойтись. И тогда невольно возникает впечатление, будто эмоциональный всплеск зрителей мешает ему сосредоточиться на следующей песне.

Нередко приезжающие к нам зарубежные певцы исполняют песни на русском языке, чтобы установить дополнительный языковый контакт с публикой, завоевать ее симпатии. В моих зарубежных гастролях я тоже пою иногда одну-две песни на языке соответствующей страны в знак уважения к пришедшим послушать меня зрителям, к стране, оказывающей мне гостеприимство. Иногда только один куплет исполняю на иностранном языке, а остальные два — на русском. (Вообще говоря, не зная ни одного языка, кроме своего родного, легко выучить в транскрипции песню на любом языке. Никакой хитрости в этом нет.)

Можно, разумеется, вырядиться и в кимоно при исполнении японских песен, и в сари, преподнося песню индийскую; можно водрузить на голову мексиканское сомбреро, низвергая на слушателя веселые латиноамериканские ритмы, но в любом случае трудно компенсировать всеми этими этнографическими атрибутами нехватку вокального мастерства. Никому, скажем, где-то в центральной части России не заказано увлекаться мелодиями далеких от нас австралийских аборигенов или бразильских индейцев. Но куда естественнее для русского человека осваивать на своей земле родную русскую песню. Ведь неспроста сострил однажды сатирик Эмиль Кроткий: «Тамбовский ансамбль неаполитанской песни».

Я не понимаю некоторых вокалистов, возводящих многоязычное исполнение чуть ли не в особое направление эстрадной песни. Конечно, в некоторых случаях такой прием вполне оправдан. Например, самодеятельный вокально-инструментальный ансамбль «Гренада» (кстати, состоящий в основном из сотрудников Института Латинской Америки) даже делает акцент на преподнесении песен на испанском языке, который хранит память об участии отцов в интернациональных бригадах в Испании и зовет детей к солидарности с борьбой чилийского народа против фашизма.

Бывают и особые случаи, когда иностранцы исполняют чьи-либо народные песни лучше певцов этой страны. Так, однажды румынский вокалист победил на конкурсе итальянских певцов, состязаясь с ними в исполнении неаполитанских песен. Тем не менее это — исключение (к тому же румынский язык весьма близок к итальянскому), и так или иначе финн или испанец (естественно, при наличии таланта) споет свою родную народную песню лучше всякого иностранца.

Проработав более трех лет на эстраде, я считала, что вроде бы уже нашла «свою» песню, свою интонацию. Зрителю полюбились исполненные мною «Ивушка» Г. Пономаренко и «Рябина» Н. Поликарпова:

Рябина, рябина,

Дай добрый совет…

И все же ощущения настоящего успеха, глубокого творческого удовлетворения не было. Как видно, сказывалось отсутствие сценической техники. Чувствовала я себя у микрофона скованно.

Владимир Григорьевич Захаров говорил хористам, что на сцене надо жить, а не присутствовать. Сценическое пространство обязательно требует заполнения. Когда наш хор выстраивался для выступления, проблема заполнения сцены решалась сама собой. Теперь же я — одна. Из зрительного зала просматривается все пространство — и задник, и обе кулисы. Иногда приходилось выступать при закрытом занавесе, иногда у бокового микрофона — в зависимости от размеров сцены. О таких «технологических» деталях надо было думать на каждом концерте. Чтобы разобраться во всех этих «хитростях», я обратилась к живой актерской практике. Я жадно училась у наших маститых актеров, прежде всего у тех, вместе с которыми мне довелось выступать в «сборных» концертах.

…Наспех стерла грим, переоделась — и быстренько в зрительный зал. Примостилась на каком-то откидном стуле.

Стоило ведущему объявить выступавших, как зал загремел аплодисментами.

Вера Петровна Марецкая и Ростислав Янович Плятт.

Уникальный сценический «дуэт» из «Госпожи министерши». Об этих корифеях никогда не скажешь, что они играют, — они живут на сцене. Вот Марецкая опустилась на стул в центре сцены. Плятт встал справа от нее. Она слегка повела головой, откинув руку в противоположную сторону. Высокопрофессиональная органичность жеста — и в одно мгновение сценическое пространство заполнено. На сцене не осталось пустот — два актера, мастерски владея законами пластики, «оживили» сцену, превратив ее в неотъемлемый компонент драматического действия.

После десятилетней работы певицей на радио мне явно недоставало умения непосредственно общаться с публикой, и я в течение целого месяца гастролей в Венгрии из вечера в вечер поглядывала из-за кулисы, как «держит» зал Лев Миров (он ведет конферанс с 1933 года), как мастерски подыгрывает ему Марк Новицкий. Все это время они играли одни и те же интермедии, и я уже выучила весь их репертуар, но мне не было скучно. Я восхищалась их несравненным даром импровизации, безупречным юмором и вкусом. И делала для себя выводы о важности дифференцированной подачи каждой песни, чтобы все десять-пятнадцать минут пребывания на сцене не дать вниманию публики рассеяться.

Искусство опытных драматических и эстрадных актеров учило меня не только поведению на сцене, но и работе над песней. Ведь, несмотря на значительную разницу между искусством драматического актера и искусством певца, есть у них и немало общего.

Жест… Как много значит он для певца — рациональный, выверенный жест. Сама по себе жестикуляция тесно связана со всей манерой держаться на сцене.

Последнее время при исполнении песен стало модным много двигаться, перемещаться по сцене и даже вне ее. Если это допускает характер песни, то пение можно сопровождать и пританцовыванием, и жестикуляцией.

Так, например, неизменно эмоциональная и темпераментная цыганская песня, прежде всего в исполнении самих цыган, требует раскрытия средствами вокала и танца. В этом и традиция и какая-то внутренняя логика цыганской музыки.

Убедительно интерпретирует современную советскую песню талантливая Людмила Гурченко. Яркая и запоминающаяся игра ее в популярной кинокомедии «Карнавальная ночь» способствовала тому, что за ней утвердилась репутация поистине синтетической актрисы. Когда при исполнении трогательного «Возвращения романса» О. Фельцмана Людмила Гурченко кружится в вальсе, то это оправдано самим настроением песни, в которой она словно объясняется в любви со своим «героем».

Конечно, у каждого эстрадного певца, певицы свой стиль, своя манера поведения. Певцы, работающие в непринужденной манере французских шансонье, при исполнении песни могут сойти со сцены, присесть на приступочках и даже разыграть, скажем, одноминутный спектакль с кем-нибудь из зрителей, сделав его конкретным «соучастником» песни. У большого мастера это получается органично, помогает раскрытию темы песни.

Есть и другой стиль — статичный. У него особенно большие традиции в советском эстрадном исполнительстве.

Но, конечно, чувство меры никому не вредит. Не стоит, например, без надобности таскать по сцене микрофонный кабель, используя его как скакалку, словно демонстрируя этим свой темперамент. Меньше всего суета нужна при исполнении песни народной — здесь требуется скупость жеста при внутренней собранности и сосредоточенности. Мне кажется, один из существенных пороков в исполнительской манере некоторых вокалистов — иллюстративность жеста. Если в песне поется о небе или поле, то вовсе нет необходимости делать какие-то жесты, подчеркивающие безбрежность соответствующих понятий.

Вот певица дополняет лирическую песню о любви суетливым размахиванием рук… А ведь о таком прекрасном чувстве не кричат, в любви тихо признаются друг другу. Даже на соревнованиях по фигурному катанию при исполнении лирических композиций зал погружается в полутьму — и это естественно, того требует само действие, суть происходящего на льду.

Прошлым летом мне довелось побывать на концерте одной нашей популярной эстрадной звезды. Исполняла она по-французски трогательную песню «Вернись» — в ней маленький мальчик призывает отца вернуться в семью. «После твоего ухода дома все осталось по-старому, только тебя нет», — грустно говорит юный герой песни. Но в дозировке эмоций певица явно допустила перебор, наполнив эту лирико-драматическую новеллу горячей страстью любовного французского шансона. А ведь пела-то она от лица ребенка!

Трудно заранее предугадать тот или иной жест. Каким он будет — подскажет мое сиюминутное ощущение песни. Это зависит порой и от настроения в момент выступления, и от сидящей в зале публики, которая оказывает «обратное» воздействие на певца.

Импровизационность, столь характерная для народного пения, рождает новые интонации, порой неожиданные краски. Приведу пример все с той же песней С. Туликова «Лишь ты смогла, моя Россия». Широкая, распевная, гимновая эта мелодия определяет точный жест. «Спасти весь мир от темной силы», — и рука порывисто взметается вверх, словно останавливая нахлынувшую темную силу: Россию никому не покорить! Этим жестом я словно подчеркиваю свою причастность к трудной судьбе народа-победителя. В результате песня получает заостренно эпический и героический акцент.

В другом концерте акцент смещается, и эта же песня у меня звучит лиричнее, чуточку теплее, не утрачивая от этого своей гражданственности. Ударение приходится на слова: «Спасти родимые края…» Руки, простертые вперед, замыкаются, словно прикрывая собой Россию и сохраняя ее покой от ненавистного врага…

Поискам образа в песне, точной дозировке жеста, рациональному поведению на сцене — особенно при работе над тематическими программами — я во многом училась у нашей неповторимой эстрадной актрисы Марии Владимировны Мироновой.

Каким удивительным даром перевоплощения она владеет! Мгновенная смена настроения, и сразу же — новая походка, улыбка, осанка; у каждого острохарактерного персонажа свое лицо, своя мимика и, что очень важно, — каждый раз новые модуляции в голосе. Разве можно забыть ее колоритных героинь из сатирических спектаклей «Вопрос о воспитании» и «Дела семейные»?

Эстрада — искусство специфическое. Стоишь на сцене один на один с публикой, и ничто не ускользает от внимания сотен, а иногда и тысяч глаз. Здесь нет ничего второстепенного — все играет, всю, как говорят, работает на общее впечатление: и как ты кланяешься, и как принимаешь цветы, и как отвечаешь на записки, и многое другое.

В последнее время некоторые способные вокалисты предваряют исполнение песни поэтическими монологами, не обладая необходимыми на то данными. Как правило, такое «новаторство» только обесценивает исполнителя и комкает впечатление от его выступления.

На одном конкурсе эстрады А. Ведищева предпослала песне «С берез неслышен, невесом…» М. Блантера какие-то рассуждения о людях в плащ-палатках, собиравшихся возле костров «в лесу прифронтовом». Видимо, певица таким образом заполняла сценические пустоты — во время этой поэтической «прокладки» стали выстраиваться вокруг микрофона совершенно реальные музыканты-аккомпаниаторы в ядовито-оранжевых, как у дорожных рабочих, пиджаках; диссонанс между претендующим на поэтичность монологом и накладывающимся на него конкретным действием резал зрение и слух.

Еще хуже, на мой взгляд, когда певцы, заигрывая с публикой, представляют своих музыкантов в «непринужденной» манере, как бы «по-семейному» — вот, мол, трубач — председатель кассы взаимопомощи, а гитарист всегда забывает вовремя возвращать книги в библиотеку и т. д. Такие разговоры отнюдь не способствуют серьезной популярности исполнителя, ибо основным мерилом певца было и остается его мастерство, а не околопесенные выкрутасы. Сцена не прощает фальши, безжалостно обнажая неискренность и позу. «Если вы будете эксплуатировать искусство, — писал Станиславский, — оно вас предаст: искусство очень мстительно».

Составив программу концерта, я стараюсь уже не менять последовательность заявленных песен, не вводить в последний момент никаких новых. Но нет правил без исключения, особенно когда нежданно нагрянет горе…

Никак не могла я отменить концерт в тот день, когда в эфире на разных языках звучала горестная весть о трагической гибели космонавтов Георгия Добровольского, Владислава Волкова, Виктора Пацаева.

Я тогда заканчивала гастроли в Риге, выступала с оркестром Осипова. А за несколько дней до отъезда из Москвы мы встретились с Волковым в редакции газеты «Красная звезда». С ее неизменным главным редактором Николаем Ивановичем Макеевым, душевным и чутким человеком, меня связывают давние добрые отношения. Именно в этой газете были опубликованы первые очерки о моих выступлениях перед благодарной солдатской аудиторией, что придало силы и уверенность на начальных этапах моего нелегкого пути к Песне…

Много говорили, шутили (я знала Владислава, еще когда он работал инженером). Так весело мы и расстались — я улетела в Прибалтику, а Владислав — на Байконур.

30 нюня… Трудно забыть этот день. Ко мне в номер пришли руководители филармонии. Из концертного зала «Дзинтари» намечалась прямая передача по радио и телевидению, и отложить ее было никак нельзя.

Мне пришлось перестроить всю программу. Веселые, шуточные песни я «упрятала» подальше, да и звучали они у меня в тот вечер с налетом грусти, словно им кто-то подрезал крылья. Горьким был привкус у этого концерта. Переживали вместе со мной и оркестранты. В голове острой болью проносилась только одна мысль — выдержать, не сорваться.

Верная моя подруга во всех концертных странствиях костюмерша Лена Бадалова, охраняющая мое спокойствие, — ох, и непросто ей! — в короткие паузы между песнями давала мне отхлебнуть из термоса глоток горячего чая. А я твердила лишь одно: «Ведь это я им пою, им…»

Допела. Вышла на поклон, будто в забытьи приняла цветы. На бисирование сил уже не хватило.

Меня часто спрашивают, в чем заключается секрет воздействия моих песен на слушателя. Должна сказать, что никакого секрета в моем пении не было и нет. Просто с самого детства я не принимала «открытый» звук, столь характерный для традиционной фольклорной манеры пения. Я предпочитаю более прикрытое, мягкое звучание. В русском пении мне дороги именно «украшения», когда одна нотка нанизывается на другую.

«Никогда ты не поешь, как написано!» — полушутя-полусерьезно говорил мне художественный руководитель Хора русской песни радио Николай Кутузов. А дело было в том, что в работе над песней я старалась находить свойственные только мне одной вокальные краски, добавочные нотки — форшлаги, мелизмы. Скажем, поют песню, как плетут где-нибудь в глубинной России знаменитые русские кружева; вся артель плетет одинаковый узор, а у одной из кружевниц лепесток выпуклей да изящней — вот и получается кружево рельефнее, а в этом красота-то какая! Здесь и чудо-птица, и чудо-цветы. Настоящая поэзия!

Кроме того, я вносила в уже готовую песню элементы импровизации, которая испокон веков была основой народного пения, придавая песне неизменную свежесть, наполняя ее животворными соками.

Мой излюбленный вокальный прием — контрастное сопоставление на одном дыхании громкого и тихого, как бы засурдиненного, звучания с незаметными переходами. Владение им помогает выделить мелодические «светотени», усилить соответствующие акценты. Для меня это не вокальный эффект, а средство выражения бесконечно разнообразных человеческих переживаний в их непрерывном движении.

Такая манера пения утверждалась в процессе моего творческого содружества с разными музыкантами, и прежде всего с моими многолетними партнерами Анатолием Шалаевым и Николаем Крыловым.

Когда в детстве Толе Шалаеву ставили баян на колени, его едва было видно из-за инструмента. Шестилетний мальчуган запомнился многим по кинокомедии «Волга-Волга», где он гордо и важно объявляет: «Музыка — ваша, обработка — моя!»

В армейском ансамбле Шалаев повстречался с Николаем Крыловым. Так возник известный дуэт баянистов. Музыка соединила их прочными узами, сгладила разницу в характерах, подчинила их душевные порывы одной цели — творчеству.

Инструментальный дуэт помог глубже раскрыть суть каждого музыканта. Любопытно, что, разучивая песню или инструментальную пьесу, они не расписывают партий. Шалаев «ведет» мелодию, а подыгрывающий Крылов словно вторит ему.

Анатолий Шалаев — разносторонний музыкант. Он — автор многих переложений моих песен.

Анатолий Шалаев и Николай Крылов были для меня не просто партнерами-аккомпаниаторами, а настоящими единомышленниками. Мы сообща работали над песней, а на сцене даже «дышали» вместе. Я всегда чувствовала за спиной их поддержку, а они в свою очередь точно улавливали малейшие колебания моего голоса.

Заметный след в моих творческих поисках оставила работа с оркестром народных инструментов под управлением Владимира Федосеева. Помню, как Володя Федосеев был у нас в оркестре радио баянистом. И как приятно, что некоторое время спустя он взял в руки дирижерскую палочку.

Федосеевский оркестр запоминается своим легким, прозрачным, неповторимым звучанием; его тщательно «выписанные» музыкальные «акварели» во время недавних гастролей оркестра в Мадриде восхищенные зрители слушали стоя.

Многие мои записи на радио и на пластинках сделаны с оркестром Федосеева. Вспоминаю, как нелегко они нам давались. По нескольку раз в процессе записи одной и той же песни менялись ритмы, сдвигались акценты. Нередко композитор представлял себе песню как веселую, задорную, а в результате получалась широкая, эпическая. И это был не произвол дирижера и певца, а закономерный итог глубокого проникновения в словесно-музыкальную ткань произведения.

Иногда выступала я с федосеевским оркестром и в публичных концертах, которые всегда становились для меня строгим экзаменом на чистоту и эмоциональную наполненность исполнения. Федосеев никогда не ограничивает певца жесткими рамками клавира, поощряя тем самым его порыв к импровизации. И тогда прямо на глазах у зрителей совершается чудо — нерасторжимое слияние голоса и сопровождения.

Выступления на радио, по телевидению, в огромных дворцах спорта и маленьких клубах… Концерты, концерты… В их бесконечной веренице одни чем-то оставляют свой след в памяти, другие вроде бы проходят незаметно. Мне, например, сложнее выступать с двумя-тремя песнями в рядовом «сборном» концерте, чем в сольном из двух отделений, — там легче распределить силы, соответственно выстраивая репертуар. Песни протяжные стараюсь перемежать темповыми, однотемные песни не должны стоять рядом, чтобы не притупить внимание слушателя; профессионал непременно отметит соседствующие в программе песни в одной и той же тональности, из-за чего в какие-то моменты прорвется заунывная однообразность.

Конечно, концерт на концерт не приходится, и не всегда зрителю видны все наши актерские переживания. Но себя-то не обманешь: сегодня вышла на сцену вроде бы пустая, поэтому и эмоциональной отдачи не получилось, глубины в пении не было.

Как важно для актера настроиться на выступление, подчинить свою волю, мысли, настроение встрече со зрителем!

М. П. Мусоргский писал, что искусство есть средство для беседы с людьми, а не цель. Поэтому каждый выход актера на сцену — не обыденное дело, он должен быть продиктован чувством ответственности за эту «беседу».Как-то в концерте я получила такую записку: «Тов. Зыкина! Я неотрывно следил за вами все два с половиной часа, пока шел концерт. Разглядывая вас в бинокль, заметил на вашем лице капельки пота. Неужели вы, такой многолетний профессионал, до сих пор волнуетесь на сцене? Ответьте, если сочтете нужным. Инженер из Кокчетава Н. Александров».

К сожалению, я не смогла ответить на этот вопрос, так как прочла записку уже после концерта, дома. Признаться, я искренне завидую тем, кто не волнуется, не переживает за успех дела, за своих родных и близких. Но, наверное, таких людей просто-напросто нет в природе. «Актер, который, входя в театр, не чувствует трепета от того, что где-то здесь, рядом сцена, никогда не станет подлинным актером», — говорил К. С. Станиславский. Не волнуется, как и не ошибается, только тот, кто ничего не делает. А как же не волноваться артисту, человеку творческому! Ведь певец — художник — не пластинка, каждый раз бесстрастно повторяющая свой «номер».

Расщепляя комплекс психологического состояния актера, Станиславский говорил: «Есть волнение творческое, а есть — паническое. Творческим — дорожите, паническое — учитесь побеждать. Победить его можно сосредоточенностью. Если умеете на чем-либо сосредоточить свое внимание в нужный вам момент, значит, научились им управлять».

Некоторые певцы очень боятся, когда к ним на концерт приходят их коллеги по искусству. А я, наоборот, люблю, если в зале актеры, друзья. Тогда у меня появляется какой-то профессиональный азарт. Ведь за каждым моим движением следят зоркие, все знающие и понимающие глаза. А это помогает собраться, взять себя в руки. Мне даже как-то радостно становится на душе, если знаю, что в зале есть хотя бы один такой человек, и я мысленно адресую ему свои песни.

Для меня, как певицы, недосягаемым идеалом в народном пении был и остается Федор Иванович Шаляпин.

Необъятна масштабность дарования сына вятского крестьянина, который стал выражением гениальности русского народа. С. В. Рахманинов говорил, что он пел так, как Лев Толстой писал. К. С. Станиславский, отдавая дань воздействию его могучего таланта на разные виды искусства, заметил, что свою систему он писал с Шаляпина.

Хотя Шаляпин прославил свою Родину прежде всего блестящим исполнением оперных партий, все же у истоков его творчества была народная русская песня. Из нее, как из незамутненного родника, он постоянно черпал силы. Русская народная песня тянула его к себе в самые радостные и самые горестные минуты жизни. Записанные Шаляпиным народные песни навсегда останутся классическим образцом творческого и в то же время бережно-трепетного обращения с фольклором.

Слава не заслонила в нем подвижнического отношения к искусству.

Известно, как волновался этот национальный гений перед каждым публичным выступлением.

Уже добившись всемирной известности, Шаляпин приехал как-то в деревню под Орехово-Зуево. Крестьяне стали просить его спеть. Сначала певец долго не соглашался — боялся требовательности слушателей. А потом решился. Побледневший, взволнованный, вышел на сцену и сказал: «Хорошо. Я буду петь, только вы мне подпевайте». И запел «Дубинушку»…

И полетела песня, наполненная широким дыханием великого певца земли русской.

Глава IX

Беречь истоки!

…Еще не отзвучал очередной шлягер в исполнении модного ансамбля, а в проходе уже выстроились группы пятнадцати-шестнадцатилетних мальчишек и девчонок, чтобы по окончании номера со спринтерской скоростью пронестись с букетами цветов к своим кумирам на сцене.

А «кумиры» в полубоярских кафтанах «а-ля рюс» в первом отделении и в обтягивающих ковбойских костюмах во втором, с огромными бакенбардами, усами и гривами умиленно взирали сквозь темные очки на стихийное проявление всеобщего энтузиазма зала.

Это происходило не так давно на концерте вокально-инструментального ансамбля «Добры молодцы». Выходя из театра, я поинтересовалась у двух приятелей (как выяснилось — девятиклассников), чем их покорили музыканты.

— Это же очень модный ансамбль, — заметил один из них.

— Они работают по мировым стандартам, — вторил ему другой.

Модное исполнение, модный инструментальный состав, модные песни, модные (неухоженные!) прически — и все это под оглушительный, словно при взлете современного сверхзвукового лайнера, грохот электроинструментов.

На алтарь моды новоиспеченные музыканты приносят и зачатки своего таланта, и свой неприхотливый вкус, уродуя тем самым неокрепший вкус юных в основном почитателей. Мода, мода… Зал скандирует, самые разгоряченные головы чуть ли не кидаются на сцену. Тут немало мальчишек и девчонок, которые никогда не понимали и не старались понять серьезной музыки, не видели балета, но зато часто бывали на танцах, где «расширяли» свой кругозор опять-таки под «модную» музыку.

Мода и искусство… Не очень сочетаемые, а часто и вовсе исключающие друг друга понятия. Мода преходяща, скоротечна. Искусство — настоящее искусство! — вечно.

Одно из нынешних проявлений капризов моды — мода на ансамбли, составляемые из «универсалов», которые, считается, умеют и петь и играть. Понять интерес молодежи к такой форме музицирования можно. Коллективная жажда творчества, совместный поиск, разделенное на всех чувство удовлетворения достигнутым — все это влечет в ансамбли юных певцов и исполнителей. Инструментальным стержнем таких коллективов суждено было стать гитаре. Но не той, что издавна была любимицей наших прародителей, очаровательной спутницей прелестных русских романсов, нет! Речь идет об электрогитаре, «пропущенной» через мощные усилители и утратившей свою былую задушевность. В результате гитара из щипкового инструмента превратилась в ударный. Недаром появилась на свет шутка: «Было на Руси нашествие татар, теперь у нас нашествие гитар». Но шутка эта невеселая, много в ней горькой правды.

По примеру «поющих», «голубых» и прочих цветов радуги гитар с катастрофической быстротой стали размножаться самодеятельные вокально-инструментальные ансамблики и оркестрики с интригующими названиями — «Призраки», «Лесные братья», «Черные грифы». И с репертуаром на соответствующем «мировом» уровне — «Одиночество вдвоем», «Ушедший поезд», «Именно та женщина» и др.

И беда, конечно же, не в том, что молодежь музицирует, через музыку стремится к самоутверждению, а в том, что часто ее «творчество» пронизано слепым и бездумным подражанием модным западным, главным образом «битловым», ансамблям при полном забвении своего национального начала. Впрочем, не совсем так. Иногда о нем вспоминают, только не с целью пропаганды русского фольклора и воспитания вкусов слушателей (на то требуется слишком большой труд, а так разучили десяток аккордов — и пошло дело!), а для «модернового» экспериментирования и откровенной спекуляции на нашем бесценном богатстве — фольклоре, взрастившем Пушкина и Гоголя, Глинку и Чайковского, Васнецова и Левитана.

В том самом концерте, с рассказа о котором началась глава, «Молодцы» целое отделение отвели старинным народным русским песням. Прозвучали такие фольклорные жемчужины, как «Утушка», «Выходили красны девицы», «Над полями да над чистыми», «Лучина» и др. Но исполнение всех этих песен без исключения вызвало чувство решительного протеста. Жалкие попытки театрализации, безвкусное подыгрывание и пританцовывание только подчеркнули невосполнимые утраты, нанесенные народной песне произвольным с ней обращением.

А вольное обращение с народной песней стало, к несчастью, тоже модой, которая породила даже соответствующую схему: протяжная задушевная русская песня превращается в слезливую, сентиментальную, а темповая, веселая — в развязную, разухабистую. Так, в исполнении «Молодцов» «Что ты жадно глядишь на дорогу» (обработка В. Новгородского) полна надрывности, а «Утушка луговая» (обработка В. Антипина) поражает крикливостью, ухарством и бесшабашностью. Неряшливость и безответственность характерны и для исполнения других народных песен в их репертуаре. Поучиться бы этим музыкантам у настоящих мастеров — интерпретаторов русской песни — Обуховой, Максаковой, Скобцова, Ведерникова!

— А чем вас не устраивают наши обработки? — вступил как-то со мной в спор один из ведущих музыкантов ансамбля.

— Тем, что вы искажаете первооснову песни.

— Но ведь наша музыка нравится молодежи, — последовал «главный» аргумент.

Однако «нравится» — это еще не критерий. В работе «Что такое искусство?» Лев Николаевич Толстой пишет, что дурные вкусы могут прививаться и пользоваться очень широким спросом, так же как алкоголь, сивуха, табак и т. д. «Сам по себе спрос, хотя бы и широкий, еще не является свидетельством хорошего качества — вот что надо учитывать при оценке художественных произведений».

Леонид Осипович Утесов говорил, что его песенка «С одесского кичмана» пользовалась когда-то фантастической популярностью — ее пели в каждой подворотне. Но эта популярность — еще не доказательство ее высокого художественного достоинства…

И все же как понять обращение такого ансамбля как «Добры молодцы» к русской народной песне? Может, русская песня заинтересовала их в самом начале творческого пути? Отнюдь нет.

Ядро «Молодцев» составили Е. Маймистов, В. Антипин, В. Кириллов — ленинградские музыканты, игравшие в разных джазовых коллективах. Один из создателей ансамбля — Всеволод Новгородский — в прошлом саксофонист джаз-оркестра. И по составу музыкальных инструментов (сакс, тромбон, ударные), и по своей подготовке «Молодцы» явно тяготеют к джазу. Вот и играли бы джазовую музыку, благо и возможность есть проявить себя, отличиться — в Прибалтике достаточно часто проводятся состязания «джазменов». Есть у нас и композиторы, пишущие музыку специально для джазовых ансамблей, есть и общепризнанные специалисты — Ю. Саульский, О. Лундстрем, В. Людвиковский, — пожалуйста, учитесь у них, есть и классические эталоны джазового исполнения — Луи Армстронг, Дюк Эллингтон, Глен Миллер. Но русская народная песня к джазу не имеет никакого отношения. Почему же хватаются за нее «Добры молодцы»?

Оказывается, помимо «моды» существуют и еще причины. Многие «идеологи» этого вокально-инструментального направления убеждены, что русская народная музыка если не устарела, то устаревает и, чтобы привлечь к ней интерес молодежи, следует подавать старинную народную песню на эстраде в современной джазовой обработке.

Однако есть и другая точка зрения, высказанная авторитетом — выдающимся советским композитором И. О. Дунаевским. Он писал: «Ритмические, гармонические, тембральные приемы и особенности джаза как музыкального стиля представляют собой довольно замкнутую сферу, которая плохо сливается с национальными особенностями не только русской музыки, но и музыки других народов. Джазовая музыка одета в непроницаемую ритмическую однообразную броню. Любое медленное или быстрое лирическое или шуточное джазовое произведение для голоса или оркестра обязательно построено на железной неизменяемой ритмике. Уже одно это свойство противоречит свободному, ритмически разнообразному складу народного пения».

Подтверждением правильности такой точки зрения послужили гастроли в Москве западногерманского джаз-оркестра под управлением Джеймса Ласта. Высочайший профессионализм музыкантов не спас общего впечатления от исполнения русской народной музыки — это была настоящая расправа над мелодичными и задушевными старинными песнями средствами самой современной оглушительной акустической техники. Куда девались едва уловимые плавные музыкальные ходы «Красного сарафана», подкупающие своим щемящим лиризмом, искренностью вложенных в них человеческих переживаний? Жесткая джазовая ритмика отсекла их, словно топором.

Русская народная песня жива и не нуждается в насильственном обновлении. А вот катастрофически распространившиеся, будто вирусы гриппа, вокально-инструментальные ансамбли часто без нее, оказывается, обойтись не могут и откровенно эксплуатируют народную музыку, паразитируя на ее непреходящей ценности.

Некоторые из возглавляющих такие ансамбли музыкантов дерзают сами сочинять песни, как правило, слабые и недолговечные. На этом основании они объявляют себя «композиторами», что очень скоро получает свое печатное закрепление на красочных афишах, под прикрытием которых совершаются многомесячные гастроли, — благо страна велика да и артистов у нас любят.

Но поскольку наши модерновые барды ничего яркого и самобытного, что могло бы увлечь ту молодежь, во имя которой они отваживаются на «новаторские» эксперименты, создать не могут — не хватает таланта, не хватает знаний, остается один путь — обращение к старинной народной классике. Правда, достаточно профессионально исполнить ее они не в состоянии, и начинаются потуги на «современное» прочтение фольклора.

Совершенно недопустимо, когда песни, к окончательному «оформлению» которых причастны десятки, а то и сотни безымянных умельцев из народа, становятся объектом расправы певцов-недоучек и незрелых ремесленников от музыки!

Теперешнее состояние дел в нашем музыкальном исполнительстве (ведь уже до Баха и Чайковского тоже добрались!) заставляет тревожиться и за смежные области. Как бы какой-нибудь ретивый «передельщик» и «осовремениватель» не объявил устаревшей русскую литературу, скажем, прошлого века. Тогда держитесь Пушкин и Некрасов, станут классиков ничтоже сумняшеся «прилаживать» к современным и суперсовременным веяниям!..

Как мне кажется, у нас еще не сложилось колоритное национальное направление в джазовой музыке. И это одна из причин того, что наша молодежь жадно воспринимает очередные поветрия, которые нередко доходят до нас тогда, когда на Западе интерес к ним спадает или вовсе исчезает. Вот почему наши доморощенные «битлы» порой плетутся в хвосте у модного ритма, «воспитывают» свою публику на давно исчерпавших себя и зачастую дискредитированных новациях, которые звучат только на задворках музыкального Запада. Размышляя об этом, я вспоминаю гастроли с оркестром Осипова в США в 1972 году. После концерта в Сент– Луисе, университетском городе, ко мне подошел студент-философ Джон Хэгерти. «Вы покорили нас своими песнями и музыкой, — сказал он. — Вам можно позавидовать, вы сохранили народные корни. В этом ваша сила».

Я еще несколько раз встречалась с этим симпатичным парнем. Он приезжал на наши концерты в других городах, привозил с собой много друзей и каждый раз засыпал меня вопросами о русской народной песне.

Конечно, русская песня не есть что-то застывшее и неизменное. Жизнь не стоит на месте. Она требует новых интонаций. Народная песня уже в советское время утвердилась в лучших образцах творчества таких, например, композиторов, как В. Захаров, К. Массалитинов и другие. Это советские песни, написанные на народной основе, как принято говорить, в «народном плане».

Ну а обработка старинных напевов, допустима ли она? Думаю, едва ли кто-нибудь станет возражать против нового «прочтения», скажем, песни «Во поле березонька стояла» с использованием богатых тембровых возможностей электронных инструментов. Но для этого требуется талант и тонкий вкус инструментатора, нельзя приносить мелодию в жертву громкости. Как обаятельно, например, звучат народные песни в исполнении оркестра электроинструментов радио под управлением В. Мещерина и некоторых других коллективов!

Обработка народной песни — дело трудное и очень ответственное. Работая с хором имени Пятницкого, такой выдающийся музыкант и композитор, как В. Г. Захаров, долгое время не решался обрабатывать русские народные песни. Бесконечно преданный фольклору и очарованный им, он словно боялся прикоснуться к этой святыне.

Современные песни, написанные Захаровым, наряду с талантливо сделанными им обработками старинных песен вошли в сокровищницу советской музыки. Что же побуждало Захарова делать обработки? Поиски ярких красок, новых акцентов, стремление к большей упругости ритмического рисунка. К тому же, большинство песен сохранилось в одноголосной записи, а для хорового исполнения они нуждались в многоголосном обогащении. Захаров подчеркивал, что обработанная песня должна звучать не хуже, а лучше необработанной, не выпадая при этом из «стиля». «Алмаз уже есть, — говорил он, — существует помимо нашей воли. Его надо очень осторожно и с любовью огранить, тогда вы получите блестящий всеми гранями бриллиант».

Примером такого подхода может служить обработка Захаровым народной песни «Горят, горят пожары». Из нее были убраны длинноты, композитор нашел более сжатый и жизнеутверждающий по стихам вариант, подчеркнувший ее былинность.

Для облегчения восприятия песни «Горят, горят пожары» был изменен музыкальный «расклад»: сначала вступление, затем два куплета в виде запева для одного голоса, далее два куплета всем хором, снова соло и в конце два куплета хором. Голосовой контраст в преподнесении отдельных частей песни «заострил» ее мелодические и смысловые акценты. От такой творческой обработки народная песня, естественно, только выиграла.

Огромное значение обработкам народных песен придавал П. И. Чайковский. Подчеркивая бесконечно важную миссию аранжировщика, Петр Ильич указывал на необходимость сохранения самобытного характера русской песни, на ответственность композитора за идеологическую и эстетическую стороны обработки. «Я… с детства самого раннего проникся неизъяснимой красотой характеристических черт русской народной музыки… я до страсти люблю русский элемент во всех его проявлениях…. одним словом, я русский в полнейшем смысле этого слова».

Пусть немым укором многим современным обработчикам, уродующим народную песню, послужит следующее высказывание гения русской музыки: «Никто не может безнаказанно прикоснуться святотатственною рукою к такой художественной святыне, как русская народная песнь, если он не чувствует себя к тому вполне готовым и достойным… Он теряет всякое право на звание артиста, он преследует цели не художественные, с искусством ничего общего не имеющие»…

Нередко в разговоре о «битовых» вокально-инструментальных ансамблях можно слышать такие слова: стоит ли обращать внимание — это ведь молодежь, это для молодежи, а ей свойственно увлекаться.

Да, обращать внимание стоит! Еще как стоит! С появлением этих ансамблей на повестку дня выдвигается острейшая проблема традиций и новаторства. Нас не может не волновать, во что выльется это «новаторство», ибо носителями его только в столице являются целых пять тысяч (!) вокально-инструментальных ансамблей (профессиональных и самодеятельных). Чуть ли не в каждом учреждении и предприятии есть свой ансамбль. К примеру, в одном Московском энергетическом институте их насчитывается пятнадцать!

А если прикинуть размеры их слушательской аудитории, да еще учесть, что самодеятельные музыканты сплошь и рядом усердно копируют своих профессиональных собратьев (или полупрофессиональных, хотя бы тех же «Молодцев»), то можно уже говорить о них как о явлении, затрагивающем основы нашей национальной культуры, могущем подрубить народные корни, привнося в музыку чуждые интонации.

Хотим мы этого или не хотим, но присутствие вокально-инструментальных ансамблей в нашей жизни — объективный факт. И он довлеет над нами, над нашими представлениями об искусстве. В результате засилья этих ансамблей как бы исподволь прививается идея, что необходимость глубокого музыкального образования себя исчерпала, что путь в искусство прост и приятен, что он не требует особого труда — ведь освоившие несколько аккордов электрогитаристы собирают пяти-семитысячную аудиторию в огромных дворцах спорта при полном аншлаге.

Так происходит обесценивание традиционных критериев качества, чему опять-таки способствует радио, телевидение. Раз очередной незрелой, но зато «модной» звезде эстрады предоставляется всесоюзная телетрибуна, значит, надо полагать, это и есть эталон высшего или, по крайней мере, высокого качества, образец, достойный подражания.

Как велика в этой связи воспитательная, я бы сказала, роль наших признанных вокалистов — Архиповой, Огнивцева, Образцовой, Эйзена, Синявской, Козловского и других, вкладывающих в исполнение и народной и советской песни высокий академический профессионализм, который призвап предотвратить девальвацию критериев мастерства, венчающего многолетние и многотрудные усилия актера-певца.

Нет, нам не все равно, какая музыка звучит на школьных вечерах, в студенческих клубах, на молодежных танцплощадках. Нам небезразлично, как подают народную песню «модные» исполнители: русская песня — это не дешевое развлечение, не замешанный на судорожных ритмах набор квакающих звуков.

Я вспоминаю, как на тот же концерт «Молодцев» шли заросшие, неухоженные подростки с магнитофонами в руках, из которых по всей улице разносились лихие ритмы, записанные с эфира по музыкальным передачам «Голоса Америки» и «Би-Би-Си». Рядом с ними шагали их совсем юные подружки. Среди этих девчонок, наверное, были и те, что до сих пор скорбят по голубой мечте своего детства — сладкоголосому Робертино Лоретти (выросшему между тем в процветающего коммерческого эстрадного певца) и посылают в редакции разных журналов из стипендий или зарплаты рубли и трешки для финансового «вспоможения» своему кумиру.

Не хочу сгущать краски: конечно, не вся аудитория таких концертов отличается незрелостью эстетических взглядов и не всегда они определяют политическую незрелость. Но нельзя не рассказать читателю о том, что произошло в одном крупном индустриальном городе нашей страны: в присутствии большого скопления людей один «модный» подросток с магнитофоном в руках как ни в чем не бывало прикурил от… Вечного огня в центральном парке. Трудно обобщать разноплановые факты, но думаю, что определенная связь между эстетическими убеждениями и гражданской незрелостью этого молодого человека все же есть.

Недобрую услугу оказывают «Добры молодцы» и им подобные в таком важном деле, как формирование художественных вкусов молодежи. Их шумные в буквальном смысле слова концерты словно подтверждают высказывание советского композитора Вано Мурадели: «Сколько пошлости… выливается на головы миллионов слушателей изо дня в день, из месяца в месяц! Это не может не привести и действительно приводит к отрицательным качественным изменениям в эстетических вкусах массовой, особенно молодежной, аудитории».Зная мощное воздействие песни на души людей, наши идейные противники в качестве оружия пытаются использовать и ее.

Я особенно остро ощутила это, когда несколько лет назад, будучи в Париже, зашла в магазин грампластинок. Узнав, что я из Москвы, продавец протянул мне самую, на его взгляд, завлекательную новинку. На ярком глянцевом конверте — Красная площадь, собор Василия Блаженного. По диагонали надпись: «Запрещенные русские песни». В конверте — стереофоническая, долгоиграющая пластинка, выпущенная израильской фирмой грамзаписи «DRG». «Данная пластинка, — сообщалось на обратной стороне конверта, — представляет собой собрание запрещенных песен, написанных, исполненных, но не опубликованных в СССР».

Попросила проиграть — и рассмеялась: тут и «Две гитары», и «Эх, Андрюша», и «Уральская рябинушка» Е. Родыгина, и «Любимый город» Н. Богословского, и даже две «моих»: «Бежит река» Э. Колмановского и Е. Евтушенко и «За окошком свету мало» Э. Колмановского на стихи К. Ваншенкина, которые держались в моем репертуаре целых 10 лет! Ну и «запрещенные»!

А вот западногерманская фирма «ВЕКА» выпустила красочную пластинку под названием «Вечера на Москве-реке». Тут под нож «граммофонных» идеологов попала песня Соловьева-Седого «Вечер на рейде». Составителей этого «московского сувенира» не устроили лирические стихи А. Чуркина о советских людях, уходивших на подвиг во имя спасения Отчизны. Поэтому стихи были «изъяты» и заменены несусветным слащавым суррогатом, получившим новое название: «Тамара, о, Тамара».

Особым вниманием зарубежных фирм грампластинок много лет подряд пользовалась песенка Ю. Саульского «Черный кот». На Западе в бедном «Черном коте» увидели воплощение протеста против существующих в России порядков. Что ж, если кому чего-то хочется, ему то и видится. У нас же руганый-переруганый «Черный кот» долгое время привлекал к себе внимание совсем по другой причине.

Почему эта непритязательная песенка, написанная в веселом танцевальном ритме, взволновала широкий круг музыкальных критиков, композиторов, учителей, родителей? Мне думается, суть дела заключается в том, что у каждой песни должен быть свой «адрес». Есть песни широкого звучания, для массового исполнения — вспомним, как эпически и радостно звучит «Широка страна моя родная» в кинофильме «Цирк»; такую песню может подтянуть целая площадь, она как бы дает выход единому душевному порыву множества людей. Под нее и шагается легко. Эту песню безошибочно можно назвать массовой.

Есть песни камерные, для «настроения» — и веселые, которые не обязательно петь, можно просто напевать, насвистывать или «мурлыкать» про себя, и меланхоличные. Бывает, человеку хочется просто побыть одному, поразмышлять, погрустить, иногда даже всплакнуть; и часто этот эмоциональный комплекс человек доверяет песне. Сколько чистой и светлой грусти в песне-романсе Тихона Николаевича Хренникова «Что так сердце растревожено» из кинофильма «Верные друзья»!

Но имеется еще одна категория песен чисто развлекательного характера. К числу их, мне кажется, можно отнести и «Черного кота», и очень популярную в свое время песенку «Мой Вася». «Конфликт» у них с музыкальными критиками произошел, по-видимому, из-за смещения «адреса». Запоминающиеся, веселые по настроению песенки независимо от воли авторов вышли за отведенные им рамки и оккупировали эстраду и эфир. Родители и учителя запротестовали, так как эти бодрые шлягеры вступили в конкуренцию с более солидными и серьезными песенными произведениями.

Вообще вопрос о том, где какой песне звучать, далеко не праздный.

Вот уже много лет вызывает нарекания репертуар оркестров, играющих в кафе и ресторанах. Едва ли стоит, учитывая саму обстановку ресторана или кафе, вводить обязательный для исполнения набор советских, в том числе патриотических, песен. Что из этого получается, всем хорошо известно. Песню «Темная ночь» Н. Богословского, напоенную горячим дыханием величайшего в истории народного подвига, посетители ресторана превращают в разудалый хороводный пляс, а ранящая сердца многих матерей прекрасная «Баллада о красках» О. Фельцмана и Р. Рождественского (я видела в одной деревенской избе под Смоленском, как старая крестьянка — мать, потерявшая в войну шестерых детей, вырезала опубликованный в газете текст этой песни и бережно, словно завидуя тем, кого обошла похоронка, приколола на стене рядом с фотографиями не вернувшихся с фронта сыновей) оборачивается «знойным» танго, ибо для пришедшей сюда повеселиться публики любая музыка — это для развлечения.

По волнам безбрежного моря «модных» ансамблей нет-нет да и пронесутся робкие алые паруса — паруса надежды. Это наши «добротные» музыкальные коллективы — тоже вокально-инструментальные ансамбли, но работающие на достаточно высоком профессиональном уровне. Их мало, но они отличаются хорошим вкусом и уважительным отношением к песенному материалу.

Уже снискали себе честно заработанную, а не скандальную популярность «Самоцветы» под руководством Ю. Маликова. Они заметно прогрессируют в последнее время. Неизменно мелодичные песни М. Фрадкина, например «Увезу тебя я в тундру», «Наш адрес — Советский Союз» Д. Тухманова и другие вошли в творческий актив этого, в общем, молодого коллектива.

Один из старейших наших ансамблей — грузинский «Орэра» — был и остается примером для многих «искателей» и в смысле отбора репертуара, и его художественного осмысления, и яркой эстрадной «подачи». Издревле свойственная грузинской народной музыке высокая хоровая культура выдвинула самобытный ансамбль «Гордело», который наглядно демонстрирует неустаревающий стиль народного полифонического пения.

Тонкий вкус, глубокое понимание собственных фольклорных истоков и бережное отношение к песенному наследию других народов отличают азербайджанский квартет «Гая». Свежо и очень оригинально прозвучала недавно по телевидению обработанная ими песня Блантера «Лучше нету того цвету…». Характерно, что в это исполнение артисты внесли едва заметный восточный колорит, придавший столь известной песне новый оттенок.

Пожалуй, наибольший успех в поисках собственной художественной позиции среди существующих профессиональных вокально-инструментальных ансамблей сопутствует белорусским «Песнярам». Сделав упор на национальный фольклорный элемент, «Песняры» сумели преломить его и преподнести на популярной «битовой» основе. Певцов отличает негромкая манера вокального исполнения, лирический настрой, внимательное отношение к слову, к его смысловой нагрузке. Но еще раз хочу повторить — отрываясь от народной первоосновы русской песни, никакими современными музыкальными средствами дух ее выразить нельзя.

Рассказ о современных проблемах песни на эстраде я не случайно начала с размышлений о вокально-инструментальных ансамблях, засилье которых в нашем профессиональном и самодеятельном искусстве накладывает отпечаток на художественно-эстетические вкусы прежде всего молодежной аудитории. Дело в том, что появление этих модных коллективов — только часть серьезной проблемы, возникшей в нашем искусстве и культуре.

Русская народная песня…

«Поет наш народ, идучи и на бой, и с бою, и на работу, и с работы, и в ясный день, и в ненастный; он песнею облегчает труд, словом, в пении вся его отрада и вся его радость… Песни эти вышли из теплого русского сердца; они действительно нам родные…» — так писал собиратель русского песенного фольклора Ф. П. Львов в книге «О пении в России».

Спутница нашей жизни — русская народная песня. Как это ни прискорбно сознавать, но поют ее все реже и вынуждена она отступать под мощным напором песни эстрадной. Тому есть и объективные, и субъективные причины.

Как-то на Всесоюзном радио занялись статистикой — решили посчитать, какие песни просят исполнить по заявкам сельские радиослушатели. Оказалось, подавляющее большинство, несмотря на то что живет в деревне, проявляет интерес не к русским народным, а к современным советским песням и эстрадной музыке. Факт сам по себе весьма многозначительный!

Сейчас даже в деревнях редко встретишь молодежь, которая собирается за околицей попеть хором, а ведь на протяжении веков основной формой народного музицирования было хоровое пение без сопровождения. Близкая к земле, к народному творчеству, неповторимая частушечница Мария Николаевна Мордасова видит причину такого явления в том, что жизнь стала лучше, невестам плакать не с чего. Люди, мол, стали грамотные, в деревнях — достаток.

Но ведь в фольклорной сокровищнице не только грустные, протяжные песни, не только плачи да причитания. И еще. Конечно, можно только радоваться тому, что сельский пейзаж трудно представить теперь без теле– и радиоантенн, мотоциклов да автомобилей. Но вместе с деревней урбанизируется и песня, поэтому все реже звучит она на завалинке в красивом многоголосном исполнении. Роль песенного «пропагандиста» играет сегодня вездесущий транзисторный приемник, который можно встретить и в поле, и в кабине тракториста или комбайнера. Значительно больше времени, чем прежде, сельские жители стали проводить у радиоприемника, телевизора. Однако сама жизнь доказывает, что нельзя познать прекрасное, заложенное в музыке, в песне, уповая исключительно на транзисторный радиоприемник, телевизор, проигрыватель или магнитофон.

Я далека от патриархальной грусти по безвозвратно ушедшим временам и не разделяю мнения некоторых фольклористов, что народная песня переживает упадок или даже близка к отмиранию. Нет. Народная песня не отмирает! Ее питают корни новой советской действительности. Доказательством того служат многочисленные плачи, родившиеся в народе в годы минувшей войны, современные былины и вечно живучие звонкие частушки, откликающиеся на злободневные темы.

Коль скоро нас волнуют художественно-эстетические взгляды молодежи, то как одна из первых и основных ступеней ее эстетического воспитания встает проблема хорового пения — самой доступной разновидности массового музыкального творчества.

Эстетическое воспитание через хоровое пение тесно связано со школой. Великий русский педагог К. Д. Ушинский еще более ста лет назад писал: «Запоет школа — запоет страна».

Летом 1967 года мне довелось быть членом жюри конкурса исполнителей народной песни на фестивале молодежи и студентов в Софии. Напряженная программа конкурса и плотный график прослушиваний не помешали мне ознакомиться с организацией хорового воспитания.

Помню, в одном из классов общеобразовательной школы болгарской столицы мне бросились в глаза два плаката на стене.

«Ритм и гармония лучше всего проникают в глубь души и сильнее всего захватывают ее… Надо раньше браться за музыку» (Платон). На другом — высказывание Ушинского о хоре, в котором «тысяча сердец сливается в одно большое сердце».

Меня поразило, с какой увлеченностью болгарские ребята вникают в классическую музыку, постигают свою народную песню. Порадовалась я и тому, что после школьных занятий в процессе подготовки уроков на следующий день школьники забегают в специальные музыкальные клубы, чтобы под руководством педагогов двадцать-тридцать минут поупражняться в пении гамм и этюдов.

Поговорила я с нашими болгарскими друзьями, посмотрела, как с детства ребятам прививается культура пения, и стало мне завидно. Завидно тому, как серьезно поставлено у них художественное воспитание..

Хоровое пение воспитывает коллективизм, это живое проявление общности духа, единомыслия поющих. Мощное воздействие такого пения на души людей признано всеми.

В нашей стране есть целые певческие республики, в духовной жизни которых хоровое искусство занимает главенствующее место. Я имею в виду Прибалтику, прежде всего Эстонию. Глубокое впечатление производит на любого человека знакомство с ее песенным фольклором. Неизменным главным дирижером всех республиканских праздников песни в послевоенные годы был Густав Эрнесакс. Огромным авторитетом пользуется этот человек — народный артист СССР, лауреат Ленинской премии, профессор Таллинской консерватории.

Праздник песни — это гигантский тридцатитысячный сводный хор со всей республики, за выступлением которого в течение нескольких часов следят (именно следят, а не просто слушают, ибо на праздник приходят активные, подготовленные зрители, овладевшие основами голосоведения) не менее ста двадцати тысяч человек! Характерно, что в репертуаре этих «фестивалей» сплошь народные песни. Такое единение хористов и зрителей и создает непередаваемую обстановку праздника, когда все его участники исполнены гордости за свое национальное искусство, свой песенный фольклор. И это в республике, насчитывающей менее полутора миллионов человек!

К сожалению, хоровое искусство России за последние годы в немалой степени утратило давние традиции многоголосного пения. Да, есть у нас народные хоры, действует Всероссийское хоровое общество. Но общий уровень массового хорового пения падает. Обращает на себя внимание тенденция к сокращению количества хоровых коллективов, например, в такой исконно русской области, как Владимирская. Исчезают из деревень хранители самобытных хоровых традиций данной местности — певческие артели, к творчеству которых словно специально относятся слова известного русского певца П. И. Богатырева: «Дабы понять силу и мощь русской песни, мало видеть записанные ноты — ее надо слышать, да не в исполнении хора певчих под управлением дирижера. Они могут петь и стройно, и с оттенками, но это не будет песня, будет хоровое исполнение нот русской песни. Будет три лошади, но не будет тройки…

Чтобы петь по-настоящему песню, надо иметь одну душу с ней, одним воздухом дышать, тогда польется песня широкой волной, не стесняемая ничем».

Да что говорить о деревне, о периферии. В нашей столице — центре русской национальной музыки — всего лишь… два студенческих хора. А ведь сколько в Москве вузов, техникумов, училищ!..

Понимая значение музыкального просвещения, прогрессивные общественные деятели России добились введения в российских школах ежедневных уроков пения. После Великой Октябрьской революции, в 1918 году в труднейших условиях хозяйственной разрухи и надвигавшихся походов Антанты, когда на карту было поставлено само существование только что родившейся Страны Советов, было принято «Обязательное постановление о преподавании пения и музыки в единой трудовой школе». Оно предусматривало два урока пения в неделю, кроме двух часов общешкольных хоровых занятий. Сейчас же в наших школах сохранился всего-навсего один урок музыки в неделю.

Всего один урок в неделю, к тому же какое жалкое существование он влачит! Смею утверждать, что в большинстве школ крупных городов (в поездках по стране я не упускаю возможности посещать уроки музыки, беседовать с учителями), а в районах и на селе тем более, — уроки пения проводятся кое-как. Резонно спросить — почему? А потому, что этот предмет негласно или полугласно отнесен к числу «необязательных». Ну а раз «необязательно», то и отношение к нему соответствующее. Школьники у нас учат географию, историю, обществоведение и теперь уже правоведение — и это естественно. Без усвоения разносторонних знаний о своей Родине нельзя называть себя гражданином СССР. Почему же урок музыки воспринимается многими как факультативный придаток? Почему от песни русской, которую называют «душой народа», отмахиваются, как от назойливой мухи?

Никому не придет в голову поручить вести урок математики учителю физкультуры. А в отношении урока музыки это, оказывается, возможно. И не только возможно, но сплошь и рядом имеет место. Кроме того, в наставников музыки запросто трансформируются «недогруженные» учителя физики и химии, литературы и биологии.

Побывала я как-то на таком уроке, побеседовала с таким «универсальным» учителем. Пожаловался он мне, что в школе к русской народной песне относятся без интереса, поэтому и ребята считают, что петь и изучать народное творчество «не модно». А когда возникает вакуум, он всегда заполняется, и заполнитель, как правило, оказывается суррогатом. Вот и пропели мне в той школе десятилетние ребятишки — все сорок пять минут! — легковесные эстрадные шлягеры, начиная с многозначительного «А нам все равно» до выученного с «гибкой» пластинки заграничного «Карлсона», поражающего своим «глубокомысленным» текстом (именно текстом, а не стихами):

Карлсон подымает настроенье,

В праздник тормошит.

Ест клубничное варенье

И детей смешит.

Можно, конечно, и посмеяться, когда бы не было так грустно — грустно оттого, сколько огрехов имеет художественное воспитание в нашей школе.

Раз пение — предмет второстепенный, районные и городские отделы народного образования относятся к нему без особого внимания. Опыт лучших учителей — а такие, конечно же, есть — не изучается и не обобщается.

В мае 1974 года ко мне на концерт в Краснодаре пришла группа учителей музыки городских и районных школ. Мы разговорились. Один из них рассказал, что в третьем классе ему приходится не столько обучать мальчишек и девчонок пению, сколько выправлять испорченный вкус ребенка, очень восприимчивого к первым впечатлениям окружающего его мира.

Но самое страшное в том, что значительное число уроков пения вовсе выпадает из-за отсутствия учителей-специалистов.

Прочла я как-то данные по Владимирской области: на 320 средних школ приходится всего 31 педагог пения. Из них со специальным образованием лишь десять. Фактически в девяти из десяти школ области пение вообще не преподают. Другими словами, подавляющее большинство выпускников, получивших аттестат зрелости, покинули школу в эстетическом отношении незрелыми.

У нас как ни в одном другом государстве много делается для воспитания детворы. В целом по стране насчитывается сорок семь театров юного зрителя и сто десять театров кукол! Одних только детских библиотек около семи тысяч. Слов нет, велико место литературы, театра в формировании эстетических взглядов юного поколения. Но почему же в тени остается музыкально-песенное воспитание, которое обладает не меньшим воздействием на души детей, особенно подростков? Ведь пока еще ни одному выдающемуся физику или металлургу, а тем более литератору, не помешало знакомство с музыкой, песней. Скорее наоборот.

Неблагополучное положение с художественным воспитанием в школе, отношение к нему как к делу второстепенному создали соответствующий микроклимат и в семье. Часто можно слышать, как, придя из школы, сын докладывает с порога родителям: «По арифметике 5, по русскому 4, по рисованию и пению — 2». В ответ отец погладит сына по голове и скажет: «Молодец. Главное — считать и писать умеешь. А что двойка по рисованию и пению, то это не беда. Переживем мы с матерью, если не выйдет из тебя художник или артист». Эти слова говорит главный авторитет для ребенка — родитель, воспитывающий его наряду с учителем. «Если отец так говорит, — размышляет ребенок, — и в школе считают примерно так же, значит, это пение, рисование и вправду никому не нужны, значит, можно без них обойтись». Вот вам и сформировано отношение десятилетнего мальчишки к «эстетическим» предметам на годы вперед. Вот и подготовлена исключительно благодатная почва для неуважения к народной песне, для восприятия всякой песенной халтуры под девизом «А нам все равно»!

Научить ребенка, подростка любить, хранить в памяти народные творения — значит, зажечь в его душе немеркнущий огонь любви к Отчизне, к лучшим, святым традициям ее культуры.

Густав Эрнесакс говорит: «Я придаю очень большое значение пропаганде песни и организации хоров среди детей. Убежден: при всех прочих условиях идейно-воспитательной работы, которые мы имеем сегодня, если мы сумеем «влюбить» маленького человека в музыку, из него не вырастет ни паразит, ни негодяй. Музыка создает известный иммунитет против нравственного убожества. И важнейшая роль тут принадлежит песне»…

Проблема музыкального воспитания требует своего незамедлительного разрешения. И дело здесь не только в регулировании оплаты учителей музыки (данный вопрос, несомненно, должен быть решен). Очень важно преодолеть укоренившееся негативное отношение к музыкальному воспитанию среди самих педагогов; ведь находятся такие, которые доказывают бесполезность уроков пения в наш бурный век. Вот если бы эти «теоретики» прикинули, какой ущерб идейному воспитанию наносит запущенное состояние хорового образования в школах! А кроме того, скольких новых Щедриных (а ведь он начинал с хора) и Мурадели, Гнатюков и Штоколовых, Милашкиных и Биешу не досчитывает из-за этого наша страна! Таланту у нас не дадут погибнуть — это верно. Но важно помочь ему раскрыться в самом зародыше, а для этого должна быть создана для него обстановка «наибольшего благоприятствования», начиная со школы. Ведь на школьных уроках пения вероятность открытия талантов, которые, как известно, не каждый год рождаются, неизмеримо выше.

Конечно, было бы неверно утверждать, что у нас вообще отсутствует музыкальное воспитание. В городах и селах нашей страны сотни детских музыкальных школ, где учатся наиболее одаренные ребята. А с какой глубочайшей убежденностью ведет многомиллионный телелекторий для юных выдающийся композитор и общественный деятель Дмитрий Борисович Кабалевский. Его вдохновенный рассказ о симфонической музыке открывает перед ребятами удивительный мир прекрасного. Школьники приходят на такие концерты-лекции с огромным интересом, зал всегда переполнен. И все же я убеждена: мы делаем в этой области недопустимо мало. Пока не будет осуществлена решительная перестройка всего эстетического образования, пока музыкальное воспитание не будет доведено до каждого учащегося, трудно рассчитывать на реальные плоды в таком государственно важном деле.

Хочется верить, что наступит время, когда благодаря музыке каждый человек, по словам Д. Д. Шостаковича, «увидит жизнь в новых тонах и красках». Когда «музыка еще больше приблизит каждого к тому идеалу совершенства, который является целью нашего коммунистического строительства».

В воспоминаниях народного артиста СССР Бориса Александрова есть любопытный эпизод о становлении Краснознаменного ансамбля песни и пляски Советской Армии. Как-то приехавший на репетицию К. Е. Ворошилов поинтересовался, почему в репертуаре нет таких популярных народных песен, как «Степь да степь кругом», «Вот мчится тройка почтовая» и других. Александров заметил, что кое-кто считает эти песни чуть ли не кабацкими. «Кабацкими? — рассмеялся Ворошилов. — А позвольте спросить: кто в эти кабаки да трактиры хаживал? Театры были для публики «почище», домов культуры и клубов и в помине не было. Шел простой люд в трактир, слушал свои, народные песни, сам их пел».

И если, размышляя о пропаганде народной песни, мы уповаем исключительно на профессиональные хоровые коллективы, выступающие в лучших концертных залах и театрах, ставших после революции доступными для всего народа, то этого явно недостаточно, даже если учитывать культурное обслуживание профессиональными коллективами сельского зрителя. В такой гигантской стране, как наша, основная ответственность за пропаганду русской музыки и песни на селе ложится на клубы и дома культуры. Именно эти учреждения призваны популяризировать песню, прививать народу и в первую очередь молодежи любовь к фольклору, выявлять и растить таланты.

Клуб… Каков поп, таков и приход — гласит народная мудрость. Как много зависит здесь от заведующего, методистов! Вкладывают они душу в свое дело — клуб превращается в магнит для людей, к нему тянутся, называя его своим родным домом… Инертным и равнодушным на этом поприще нечего делать, здесь требуются люди с горячим сердцем, любящие искусство, умеющие организовать, мобилизовать на добрые дела.

Я лишний раз убедилась в этом, присутствуя несколько лет назад на совещании работников культурно-просветительных учреждений. Меня, естественно, больше всего волновало народное творчество. Заведующий одного из домов культуры Кировской области с вдохновением рассказывал, какой любовью пользуется в округе их центр культурной жизни, куда приходят не только посмотреть кинофильм, но и попеть в самодеятельном хоре. Энтузиасты создали свой методический кабинет. Он проводит поездки по деревням, собирая местный фольклор. Хористы нередкие гости в школах и на предприятиях района. Душа, заводила этой по-настоящему творческой клубной работы — молодой парень, выпускник института культуры.

А совсем рядом — такой же, на первый взгляд, Дом культуры, только культуры там очень мало. Основные мероприятия здесь тайцы, на которых хозяева клуба робко стоят в стороне, словно стесняясь кого-то, а тон задают случайные люди — ценители «модной» музыки. Захваченный твистовым водоворотом, клуб превратился в шумную танцплощадку. Нет ни одного кружка художественной самодеятельности. Только по праздникам выступает хилая группа самодеятельных артистов. Репертуар серый, стандартный. Ни одного стихотворения, ни одной песни о родном крае. Читают и поют то, что можно услышать, например, и на Дальнем Востоке и в Прибалтике. А какими прекрасными народными песнями богат их край!

Правда, тот клуб тоже не без «хозяина». Возглавлять его приехал специалист, но, видно, оказался он человеком нетворческим, тяготится своей работой, вот и пошел по линии наименьшего сопротивления. Как метко и с каким волнением характеризовал таких людей народный до мозга костей талант — писатель, артист и режиссер Василий Макарович Шукшин, страстно любивший нашу землю и тревожившийся за судьбу русской народной песни: «Молодой, полный выучки и энергии выпускник культпросветшколы приезжает в «глубинку» и начинает «разворачиваться». Набрал энтузиастов — и пошли чесать. «Под Мордасову». С хором. Под баян. И голос подобрали «похожий», и приплясывать научились — довольны. Похоже… Какая досада! Село двести лет стоит, здесь даже былины знают. Здесь на каждой улице — своя Мордасава. Тут есть такие бабки, что как запоют, так сердце сжимается. Старо. Несовременно. Ну, значит, Пушкин ничего не смыслил в этом деле, если, будучи молодым человеком, просил Арину Родионовну, старушку, спеть ему «Как синица тихо за морем жила».

Послушала я как-то и ансамбль областной филармонии, выступавший на молодежном вечере в одном таком клубе, в двухстах километрах от областного центра.

Звучала инструментальная музыка — ни одного произведения композиторов народов СССР; за весь вечер всего два и притом очень слабых номера местных авторов. Зато сплошные западные шлягеры.

Потом на сцену перед сельскими жителями — животноводами, трактористами, механизаторами — выбежала в брючном костюме румяная — кровь с молоком — девушка со звонкой русской фамилией. Обхватив микрофон обеими руками, опираясь на мощную вокальную поддержку музыкантов, она обрушила на застигнутых врасплох зрителей целый каскад песен, исполнявшихся принципиально на иностранных языках: чешскую песенку о тысяче тромбонов (хотя вполне хватило бы одного, безжалостно глушившего все и вся вокруг), итальянскую лирическую о любви и песню из репертуара Катарине Валенте под достаточно экзотическим для северного русского края названием «Горячая любовь в прериях».

Правда, потом, словно вспомнив о публике, милая девушка исполнила и русскую народную песню «Перевоз Дуня держала»», но, наверное, под влиянием иностранного репертуара она не сумела выйти из «образа» и песня не получилась — на русские звуки накладывался какой-то трудно расчленимый чешско-итало-немецкий акцент.

Слушая этот букет иностранных шлягеров, так и хотелось крикнуть: «А где же русские песни? Вы же русские люди! Не забывайте об этом!»

Прошло уже несколько лет с того концерта, а у меня так и стоит перед глазами миловидная девушка с типично русской внешностью и иностранными песнями на устах.

А некоторое время спустя, словно в подтверждение услышанного и увиденного на том концерте, я с удовлетворением прочла статью «К лицу ли Дуне-тонкопряхе брючный костюм?», в которой шла речь об отчуждении русской народной песни и бездумном увлечении иностранным репертуаром.

Композитор Модест Табачников в дискуссии о песне заметил как-то, что в наше время значимость исполнителей — особенно ярких, колоритных и поэтому любимых народом — настолько возросла, что судьба песни часто не зависит уже от воли «сотворивших» ее авторов и оказывается целиком и полностью в руках исполнителя. Именно певец определяет по существу долговечность или скоротечность «жизни» песни.

Это обстоятельство налагает особую ответственность на популярные коллективы. Например, такие, как ленинградский ансамбль «Дружба» под художественным руководством талантливого музыканта с двойным консерваторским образованием заслуженного артиста РСФСР Александра Броневицкого.

…Знаменитые «Коробейники» на стихи Некрасова — уже ставший хрестоматийным образец русского фольклора. Музыка их захватывает, слушатели живо следят за развертывающимся сюжетом: коробейнику нужно расторговаться, но вместе с тем и увлечь приехавшую на ярмарку деревенскую красавицу.

«В русской народной песне — истинная национальность, — говорил Белинский. — Национальность во внешнем спокойствии при внутренней движимости, в отсутствии одолевающей страстности». Мудрые и весомые слова! Каждое из них звучит как программное для исполнителей русской народной песни.

Полную противоположность такого спокойствия являл собой один из солистов «Дружбы», запевавший «Коробейников». Как бы в предчувствии «клубнички» он согнул ноги в коленях и со сладкой улыбкой громко и смачно вздохнул в микрофон. Этот «разгул страстей», не подкрепленный внутренней эмоциональной наполненностью, потянул за собой смещение ритмов и всякий иной произвол. Однако кульминацией экзекуции над песней стали слова «Знает только рожь высокая…».

Словно дождавшись наконец сигнала, певец как-то весь преобразился и стал расточать по сторонам таинственные подмигивания, намекая на интимный финал «истории во ржи».

А финал-то «Коробейников» совсем иной. Дело в том, что современные исполнители произвольно опускают последние строки. Проявить бы им элементарное внимание к песне, хоть самую малость задуматься над содержанием этого народного шедевра — и все стало бы на свои места. Ведь знакомство коробейника с деревенской красавицей кончается не уходом в «рожь высокую», а их браком:

…Не хочу ходить нарядная

Без сердечного дружка.

…Ну постой же! Нерушимое

Обещаньице даю:

Опорожнится коробушка,

И тебя, моя зазнобушка,

В божью церковь поведу!

И ярмарочная обстановка — лишь сопутствующий фон, на котором раскрывается «национальность» песни, русские характеры ее героев, для которых любовь превыше всяких нарядов…

Чтобы петь — надо думать, рассуждать, иначе не проложишь дорожку к сердцам слушателей. Работая над оперными партиями Мефистофеля, Демона, Годунова, Федор Иванович Шаляпин сначала лепил эти персонажи в глине, стараясь тем самым ухватить их наиболее характерные черточки. Не случайно его герои поражали всегда эмоциональной сочностью, достоверностью, пластичностью.

Какое счастье, что нам есть у кого учиться исполнению русской народной песни, что в этом жанре у нас имеются высочайшие эталоны!

Сергей Яковлевич Лемешев…

С волнением пишу я эти строки об актере-певце, перед артистическим подвигом которого нельзя не преклоняться. Народный артист страны в самом широком смысле этого слова снискал огромную популярность. Его счастливая звезда взошла более полувека тому назад и до сих пор дарит людям радость общения с прекрасным искусством.

В сознание людей моего поколения Сергей Яковлевич вошел прежде всего неповторимым по своей задушевности и чистоте образом Ленского из оперы «Евгений Онегии». Его Ленский — натура открытая и искренняя, вобравшая в себя черты русского национального характера. Величественным апофеозом прозвучала эта роль на семидесятилетии певца в Большом театре, который многие годы рукоплескал его триумфам.

Родился Лемешев на исконно русской земле — в деревне Старое Князево Тверской губернии. Благодатная «певучая» обстановка царила в доме. Пели мать и отец, братья и сестры. «В их песнях звучала печаль-тоска, — рассказывал Сергей Яковлевич, — горечь несбывшихся надежд. Отец принадлежал к тем талантливым русским натурам, которые часто погибали в неравной борьбе с нуждой…»

Именно песня, впервые пробудившая в его душе чувство прекрасного, наверное, породила и смутное стремление к какой-то иной, новой жизни.

В историю советского искусства Лемешев вошел и как великолепный исполнитель русских народных песен, на которых, как на прочном фундаменте, созидались его успехи на оперной сцене.

Чем же дорог нам Лемешев в русской народной песне? Если сказать кратко — благородством и вместе с тем простотой исполнения. С каким гордым достоинством поет Сергей Яковлевич «Коробейников», не допуская ни малейшего намека на разухабистость; строгая дозировка эмоций, сдержанность акцентов, светлая тональность исполнения как бы подчеркивают большую дистанцию между веселым коробейником и персонажем другой песни — «Ехал на ярмарку ухарь-купец».

Так и хочется напомнить современным «передельщикам» мудрые слова этого выдающегося актера: «Песня отражает переживания народа, конденсирует опыт его ума и сердца. И поэтому исполнитель должен очень много думать, передумать, вспомнить, прежде чем дать простор своей фантазии».

Лемешевская традиция сохраняет свое значение и для шуточных песен. Изящный исполнительский стиль певца, его тонкий юмор («В деревне было в Ольховке» и «Песня о бобыле») — тоже высокий, замечательный образец мастерства.

Легко и неудержимо льется голос Лемешева. И когда я слышу рассуждения об устаревании народной русской песни, то говорю: «Вы только послушайте песню «Ах ты, душечка» из всеми любимого кинофильма «Музыкальная история». В ней и искренность, и глубина чувств, и раздолье — качества непреходящей ценности, осененные неувядающим талантом большого певца — Сергея Яковлевича Лемешева».

Каким-то завлекательным раздражителем остается для вокально-инструментальных ансамблей народная русская песня «Из-за острова на стрежень…». «Виной» тому — легендарная фигура Стеньки Разина и… «любовная» коллизия, а затем в хмельном веселье бурный выход чувств:

…Мощным взмахом подымает

Он красавицу-княжну

И за борт ее бросает

В набежавшую волну.

А ведь историки, специализирующиеся на периоде крестьянских войн, давно установили настоящую причину, по которой Степан Разин утопил в Волге «персидскую царевну». Согласно историческим свидетельствам, «персиянка» была дочерью астраханского хана, захватившего около сотни раненых казаков-разинцев и угрожавшего поймать и самого атамана.

В период каспийского похода 1668–1669 годов Разин вместе со своими людьми расположился неподалеку от теперешнего Баку. Узнав об этом, хан решил изловить «разбойника и вора» и, подчиняясь воле персидского шаха, снарядил флотилию судов, которую сам и возглавил. Однако планам хана не суждено было сбыться — его отряд был разбит разинцами, причем в завязавшемся бою добычей казаков стало судно, на котором оказалась ханская дочь. Сам незадачливый хан бежал. По рассказам очевидцев, знатная пленница действительно произвела большое впечатление на атамана. Только в мыслях Разина была не «новая свадьба» и не услада. Он надеялся выменять у хана на эту пленницу своих казаков.

Долго ждал Разин вестей от хана. Никак не верилось ему, что хан останется равнодушным к судьбе собственной дочери. Когда иссякло продовольствие, Разин покинул Каспий и отправился домой, на Дон.

В августе 1669 года Степан Разин привел своих людей в Астрахань. Он сдал властям знамена, часть пушек и пленных персиян. В это время и пришла потрясшая атамана весть: потерпев поражение в том бою, взбешенный хан учинил расправу над пленными казаками. Летописцы указывают, что разинцы были выведены во двор и порублены саблями, посажены на колья.

Тогда Разин вернулся с берега на свой стружок и на глазах у всей казачьей ватаги в отместку за казненных товарищей вывел ханскую дочь из шатра и бросил ее за борт. Легко догадаться, что в этот момент атаманом руководили не любовные порывы, а переполнявший его гнев за гибель дорогих сподвижников.

Уважать народную песню — значит уважать нашу историю, относиться к ней бережно и почтительно. Не зная и не ценя своего прошлого, невозможно по достоинству оценить настоящее и смотреть в будущее. Расул Гамзатов с присущей ему восточной мудростью сказал однажды: «Если ты выстрелишь в прошлое из пистолета, будущее выстрелит в тебя из пушки».

Помню, когда в хоре имени Пятницкого мы разучивали новую народную песню, Захаров поручал кому-нибудь из певцов разобраться в истории возникновения ее и рассказать об этом всем хористам. Такой подход очень помогал в работе. Каждый исполнитель яснее представлял себе, о чем поет. Ведь без подготовки не угадаешь «настроения» песни, не выведешь голосом образ ее героя или героини…

Последнее время некоторые поэты и композиторы-песенники увлеклись старорусской тематикой. Запестрели песни о русских пряниках, кольчугах, сапожках, самоварах; замелькали «Лады», «Аленушки», «Иванушки», «Сивки-Бурки», вроде следующей:

Сивку-Бурку, вещую каурку

На заре оседлаю.

Поскачу на Сивке-Бурке,

А куда — не знаю!

Думаю, что старорусская тема требует более глубокого и серьезного осмысления, она не должна служить какой-то емкостью, заполняемой пустопорожним поэтическим балластом. Народная песня в ее лучших образцах остается для всех пишущих и имеющих отношение к ее исполнению высоким и совершенным идеалом, на котором надо учиться шлифовать свое мастерство. Каким настоящим кладезем русской словесности является народная лирическая песня, поражающая гаммой настроений — от безоглядного веселья до щемящей грусти. Тесная связь с природой, с русскими пейзажами придает этим эмоциям особую значимость и состоятельность, словно подводит под них «достоверный» фундамент. И как обнажается на этом фоне поверхностное скольжение по эмоциональным «переживаниям» некоторых современных эстрадных песен. Едко и зло высмеял тематику целого ряда таких песен сатирик В. Орлов: «Сейчас зима, а было лето. Летом ты меня любила, зимой разлюбила. Летом мы плыли на лодке, а зимой ты не звонишь по телефону. Летом мы катались на чертовом колесе, а зимой ты меня послала к черту — и так далее. В конце стоит запустить оригинальную идейку насчет того, что все равно весна придет и все равно растает лед. При каких-либо возникающих у слушателя претензиях ссылаться на календарь».

А вот скромная и не очень запетая типичная народная песня «Научить тебя, Ванюша, как ко мне ходить». Какое эмоциональное и словесное многообразие одних только обращений девушки к милому дружку: молодчик, голубчик, моя надежа, друг сердечный, красавец, мой милый.

Посмотрим другую песню — «Полно солнышку из-за лесику светить», — и снова россыпь вариантов: молодец удалый, раздушечка, чернобровый, черноглазый, душа мой, миленький, мой друг, мил! Какое богатство языка и какая щедрость на ласковые слова, которые так и будят в слушателе добрые чувства.

Уважать песню — значит не унижать ее бездумным и бездушным к ней отношением.

В истории советской музыки особое место занимают песни о Великой Отечественной войне. Они звучат с неизменной взволнованностью, напоминая о нелегких дорогах войны, жертвах, принесенных во имя победы. И поскольку живут и здравствуют многие фронтовики, песня остается для них дорогим, ранящим сердце воспоминанием. Одни военные песни рождались по горячим следам событий, другие — много лет спустя.

В августе 1941 года Василий Павлович Соловьев-Седой сочинил одну из самых ярких лирических песен о войне — «Вечер на рейде» («Прощай, любимый город»). Непосредственным толчком к ее написанию послужил общеленинградский аврал в порту по разгрузке дров. «Вечер был тихий и ясный, — рассказывает композитор. — На рейде стоял минный заградитель «Марти». Мелодичные звуки баянов доносились с его палубы. Я думал о моряках, которые отдают свою жизнь, защищая морские подступы к родному городу, и меня охватило горячее желание выразить в музыке их настроения и чувства».

Тема расставания с родным домом отражала в те суровые дни душевные порывы миллионов людей, что предопределило исключительную популярность песни. И вот тридцать лет спустя «Вечер на рейде» снова звучит в городе на Неве: польская певица привезла его ленинградцам, которым этот распевный и задушевный романс дорог так же, как сохранившиеся со времени блокады старенькие фотографии.

Гостья «выдала» эту нетленную песню на соответствующем латино-американском «градусе», обильно сопровождая пение разъяснительными жестами. После концерта некоторые зрители рассказали ничего не подозревавшей талантливой певице, что значит эта песня для ленинградцев, и она обещала проявлять впредь большую осмотрительность.

Из кинофильма «Тишина» режиссера В. Басова пришла к нам одна из лучших песен о войне, написанная через 20 лет после победы композитором В. Баснером и поэтом М. Матусовским:

…Дымилась роща под горою,

И вместе с ней горел закат…

Ценность этой песни в том, что она основана на конкретном боевом эпизоде.

…Это было в сентябре 1943 года. Пытаясь сдержать наступление 139-й стрелковой дивизии, противник закрепился на высоте 224,1, недалеко от деревни Рубеженки — на стыке Брянской и Смоленской областей. Неоднократно предпринималась попытка взять эту высоту, но каждый раз фашисты открывали бешеный огонь. Немало наших воинов погибло. А взять высоту надо было обязательно: она преграждала путь на Рославль.

Эта боевая задача была возложена на группу воинов 718-го стрелкового полка 133-й стрелковой дивизии во главе с младшим лейтенантом Порошиным — восемнадцать сибиряков-коммунистов из Новосибирского добровольческого отряда.

Когда стемнело, они почти вплотную подползли к немецким укреплениям. Завязался ожесточенный бой, в котором было уничтожено около ста гитлеровцев, и высоту удалось взять. Но почти все герои погибли:

Нас оставалось только трое

Из восемнадцати ребят…

За этот подвиг воины были награждены орденами Отечественной войны. А в 1966 году у «незнакомого поселка» — близ деревни Рубеженки, на той самой высоте «Безымянная», — был открыт памятник восемнадцати сибирякам-коммунистам. На обратной его стороне золотом высечены слова из песни:

Мы не забудем, не забудем

Атаки яростные те

У незнакомого поселка,

На Безымянной высоте.

Прошло два года после выхода фильма «Тишина», подарившего нам эту монументальную песню-память о героях, и автор ее В. Баснер, сам в прошлом фронтовик, вынужден был воззвать через газету «Советская культура» к певцам-шептунам «не очень чувствительно» исполнять ставшую необычайно популярной «Безымянную высоту».

Алексей Петрович Маресьев, чей подвиг можно поставить эпиграфом к истории Великой Отечественной войны, так высказался об охватившем наше искусство поветрии: «…Мода на хрипатое пение в микрофон — вы не смейтесь, — с этой модой многое от нас уходит. Уходит целая национальная песенная стихия. Людей приучают к мысли, что кончилась большая песня на Руси. Даже «Раскинулось море широко» однажды по телевидению какой-то парень из самодеятельности пел и до того унизил песню джаз-ритмами и микрофонным хрипом, что прямо с души вон».

Завидной популярностью пользуется наша всемирно известная блантеровская «Катюша». Побывавший в США украинский поэт Андрей Малышко под впечатлением одной из встреч с американцами сочинил стихи:

Негры пели русскую «Катюшу»,

Ту, что Исаковский написал…

Песня партизан итальянского Сопротивления (по неофициальной статистике ее знают не менее 80% итальянцев), она широко распространилась там под новым названием «Дуют ветры».

Итальянцы и после войны сохранили память об этой замечательной песне. В 1964 году гастролировавший в Италии ансамбль песни и пляски Советской Армии имени Александрова выступал в Риме. Во время концерта фашиствующие хулиганы попытались устроить провокацию. Тогда, образовав две цепи вокруг сцены, рабочие стали теснить провокаторов, а двенадцать тысяч зрителей, заполнивших огромный Дворец спорта, как бы в знак солидарности с Советской страной в едином порыве поднялись с мест и запели «Катюшу».

Песня, помогавшая громить фашистов, через двадцать лет после войны сплотила сердца итальянцев на концерте советских артистов. Дело не дошло до столкновения, перед лицом такого единодушия неофашисты поспешили ретироваться.

…Люди через годы пронесли верность песне. И горько было слышать, как несколько лет назад в праздничном ноябрьском «Огоньке» эфир заполнился знакомой мелодией, близкой к «Катюше». Это властно заявил о себе «отпочковавшийся» от нее разудалый «Казачок», ставший музыкальным символом белоэмигрантских кабаре разных западных столиц. А в роли популяризатора этой подделки выступил не кто иной, как лауреат премии Ленинградского комсомола ансамбль «Дружба» под художественным руководством А. Броневицкого.

В пляс пустилась приглашенная для участия в «Огоньке» молодежь, к ней подключился очень популярный у нас исполнитель современных танцевальных ритмов. Веселье захватило всех и вся, в том числе и редакторов телевидения, призванных ставить барьеры на пути такой музыки, охлаждать бурные порывы «осовременивателей» песен, которые были и остаются священными для нашего народа, вынесшего самые большие испытания в минувшей войне.

Беречь песню, беречь ее достоинство… Но само слово «беречь» предполагает коллективные неустанные усилия людей многих профессий — артистов, музыкантов, поэтов, редакторов.

На последних возложена особая ответственность. Это в их руках оказывается сплошь и рядом судьба песни — и плохой и хорошей. Это от их художественного вкуса, знаний зависит, выйдет ли миллионным тиражом на «гибкой» пластинке очередной уродец вроде уже упоминавшегося «Карлсона». Именно с их легкой руки нередко попадают в эфир низкопробные песни, которые затем в записи ретранслируются в клубах и домах культуры или тиражируются в песенных сборниках. Какими же эрудированными должны быть эти люди, самым непосредственным образом воздействующие на формирование вкусов нашей молодежи!

Рассказали мне как-то об одном курьезном случае. Молодой и недостаточно опытный редактор радио, которому положили на стол текст старинной русской народной песни «Сронила колечко» перед записью на студии, и глазом не моргнув, стал править стихи, доказывая чрезмерную архаичность некоторых слов и оборотов. Так, его пометы «удостоился» глагол «сронила». Он был исправлен на «обронила, уронила» с объяснением на полях — так доходчивее. А ведь красоту этого слова «сронила», поблескивающего в песне словно бриллиант, не почувствует только невосприимчивый к прекрасному человек. Находятся у нас и люди, которые утверждают, что такие слова в народных песнях, как «стрежень», «стружок», «облучок» и другие, безнадежно устарели и нуждаются в обновлении. Думаю, что это нетерпимые переборы.

У нас на радио, телевидении, в издательствах немало знающих редакторов, которые любят свою работу и относятся к ней по-настоящему творчески. Мне хотелось бы сказать теплые слова в адрес редактора Центрального телевидения Жанны Гусевой. Многие певцы и певицы отзываются о ней не иначе как с благодарностью. Она всегда помогает отобрать репертуар для записи, правильно расставить песни, разобраться в вокально-смысловых акцентах. А сколько терпения, такта проявляет она к периферийным исполнителям, стараясь представить их по телевидению в наиболее выгодном свете. И как искренне радуется, когда в редакцию приходят восторженные отклики на передачи, в которых удачно выступили предложенные и часто ею самой «найденные» исполнители со всех уголков нашей огромной страны.

Немало сделала для популяризации русской народной песни и редактор Ольга Доброхотова. Ее отличает безупречный вкус, широкий музыкальный кругозор. Как интересно и доходчиво рассказывает Ольга Ивановна о музыке в телепередачах «Ваше мнение». Ее энтузиазм не может оставить безразличным, ибо она бесконечно предана любимому делу…

Музыкально-песенная пропаганда — дело трудное и сложное. Она требует к себе повседневного серьезного отношения, здесь нет мелочей. Казалось бы, незначительная «технологическая» деталь — одно время основные передачи по русскому народному творчеству были переведены на четвертую программу телевидения. И вот уже обширные области Урала, Сибири, Дальнего Востока не охвачены пропагандой русской народной песни. Эстрадная музыка оказалась в более привилегированном положении. Другой пример: из-за существенных упущений в клубном деле неорганизованные формы народной самодеятельности стали последнее время более популярны, чем коллективы, созданные при клубах. И вот уже многие молодежные вокально-инструментальные ансамбли — на положении «диких». А раз таких ансамблей хоть пруд пруди, то они, надо признать, весьма успешно потеснили традиционные жанры самодеятельного искусства — хоры, оркестры народных инструментов.

Самое прискорбное, что общественное мнение складывается не в пользу художественного народного творчества. Так, у нас можно заказать на свадьбу инструментальный ансамбль или джаз-оркестр. А спросите тех же молодоженов — хотели бы они пригласить не «электрогитары», а, скажем, балалаечный ансамбль, наверняка скажут «нет». Это, мол, немодно, старо. Так начинают стесняться своего национального, родного, на чем выросли поколения русских людей.

Не может не тревожить положение и с народными оркестрами: нет или совсем мало инструментов, да и выпускаются они плохого качества. Вот и превратилась балалайка, которой восхищался П. И. Чайковский, в сувенир для иностранцев наряду с матрешками. Предается забвению и такой русский музыкальный инструмент, как гармонь. Это о ней писал поэт А. Жаров:

Гармонь, гармонь!

Родимая сторонка!

Поэзия российских деревень!

Музыка, песня — даже самая хорошая — нуждаются в пропаганде и в центре, и на местах. Прямо надо сказать: многие филармонии, надеясь исключительно на кассовые сборы от «модных» солистов и ансамблей, не утруждают себя пропагандой серьезной музыки. Поэтому не приходится удивляться, что выдающиеся наши певцы и музыканты мирового класса выступают порой на периферии при полупустых залах, а очередной заезд шумного ансамбля порождает нездоровый ажиотаж.

На каждого приезжающего к нам из-за границы производит впечатление доступность грамзаписей для всех слоев населения. Грампластинки у нас стали продавать теперь даже в киосках «Союзпечать». Ясно, что у торговых организаций есть свой план по обороту. Но, наверное, к музыкальной «продукции», к песне не приложимы сугубо коммерческие критерии. Ведь каждая выпущенная пластинка — не просто товар, а идеологический заряд, который «выстреливает» в души слушателей. Моральный ущерб, наносимый художественно слабыми песенными «произведениями», не компенсировать никакими финансовыми прибылями от их реализации.

Конечно, с плохой музыкой, пением, песней нельзя бороться административными методами. Лучшее средство противостоять всем модным поветриям и увлечениям на разных уровнях — сочинять и исполнять хорошую музыку и песни. Важно создать такую обстановку, которая не позволила бы подымать голову ансамблям, уродующим художественные вкусы молодежи. Вся армия композиторов, поэтов, редакторов, исполнителей, родителей, учителей призвана бороться за формирование художественных вкусов юного поколения, уберечь его от всякого дурного, нехудожественного влияния.

Три года назад мне довелось присутствовать на всероссийском совещании работников культуры. Один из разделов доклада министра культуры РСФСР был посвящен настораживающим явлениям в нашей музыкальной, и в том числе песенной, пропаганде.

Нередко задумываешься, откуда у нас такое нерачительное отношение к своему национальному богатству, перед которым преклонялись и преклоняются высочайшие авторитеты искусства и культуры, на котором сформировались гении русской нации? Может, это от ощущения, что всего у нас много, от сознания бескрайности земли русской? Но ведь при всех наших богатствах государство уже сейчас призывает беречь реки, сохранять леса. И нас не может не тревожить, каким дойдет до потомков наше национальное сокровище — русская песня, музыка.

Повторяю: конечно, мы — за лучшие образцы музыкальной культуры всех стран. Мы за многообразие мелодий, ритмов, тем. Вечно будут жить и аргентинское танго, и кубинские ритмы, и венский вальс, и идущие из глубины веков народные африканские напевы.

Русская душа распахнута всему прекрасному, что создается народами земли. Но для каждого народа есть главное. Как пишет Евгений Долматовский в «Русской песне»:

Всю, что есть на земле красоту,

Понимаем, и любим, и ценим.

Всю, что есть, а особенно

Ту красоту, что живет

В нашем крае весеннем.

Вскоре после войны на концерте хора имени Пятницкого побывал большой друг Советской страны, видный общественный деятель, настоятель Кентерберийского собора Хьюлетт Джонсон. Делясь своими впечатлениями, он сказал: «Национальное искусство у нас в Англии утрачено. Вы должны противостоять английскому и американскому влиянию в отношении джаза. — И затем в шутку добавил: — Тут вы должны оградить себя от нашего влияния».

Родина… Без нее нам нельзя. Понятие Родины у каждого свое, зримое, осязаемое. Но, наверное, в сознание каждого с детства Родина входит и Песней, веселой или грустной, но непременно душевной. Песней, которую человек проносит с собой через всю жизнь.

И нам ли, принадлежащим к музыкальнейшему в мире народу, не хранить свое родное, от предков унаследованное богатство.

Глава X

«Как не любить мне эту землю…»

Эту главу мне хотелось бы начать прекрасными стихами Роберта Рождественского, написанными для телефильма «Семнадцать мгновений весны»:

У каждого мгновенья…

Свои колокола, своя отметина.

Точно так своя отметина и у каждого из воспоминаний об интересных, незабываемых встречах с моими зрителями и слушателями в разных уголках нашей Родины. Искусство, как известно, требует жертв. Это и бессонные ночи, и заполненные творческим волнением дни, и бесконечные приезды и отъезды, вокзалы, аэропорты, гостиницы — артист как вечный командировочный. Но тем, наверное, и прекрасно искусство, что за отданное ему душевное горение оно дарит не очень продолжительные, но непередаваемо яркие и волнующие минуты творческого удовлетворения. В этом счастье моей профессии, моей жизни, моей судьбы.

Однажды, когда я перебирала старые грамоты, мне бросилась в глаза фраза: «…ЦК профсоюза работников культуры награждает за патриотический поступок…» Только никакого особенного поступка, собственно, не было. Просто в пятьдесят восьмом году с группой актеров от ЦДРИ я побывала в Арктике.

Еще в детстве я узнала из книг о папанинцах и челюскинцах. И вот мне представилась возможность самой увидеть те края, что были свидетелями подвига, за которым следила вся страна.

Наш маршрут включал самые отдаленные точки Арктики: Игарку, Дудинку, Хатангу, Тикси. Вылетели мы из Москвы на ИЛ-14 рано утром, а уже в 11 вечера после репетиций прямо в самолете шел наш первый концерт в Амдерме.

На наши концерты собиралось обычно очень много народу, приходили и представители совсем редких этнографических групп, которых на земном шаре всего несколько сот человек — и все они живут в Арктике, где до революции 99 процентов населения были неграмотными.

Суровый это край, о нем даже частушка есть:

Двенадцать месяцев зима,

Остальное — лето.

А ребята розовощекие, здоровые, энергичные. При сорока градусах мороза как ни в чем не бывало играют в снежки.

Никогда не изгладится из памяти 6 марта 1958 года. В этот день из бухты Тикси мы отправились на СП-6. Летим над Северным Ледовитым океаном. И вот из заснеженной дымки всплыл ледовый городок. Наверное, самое потрясающее зрелище за все время пребывания в Арктике — это пламенеющий на снегу алый флаг. Провели нас в маленькую кают-компанию, где должно было состояться это уникальное выступление: ведь никогда больше мне не приходилось петь на 80° северной широты. А как нас здесь слушали! Как заботливо предупреждали каждое наше желание! Полярники говорили: «Только пургу не можем остановить, все остальное для вас сделаем».

А пурга и в самом деле была свирепая. Порой дул такой пронзительный ветер, что в унтах и теплых полушубках мы с трудом передвигались из палатки в палатку, держась за канат, чтобы нас не сдуло.

Возглавлял нашу артистическую «полярную» труппу заслуженный работник культуры РСФСР, ныне заместитель директора Центрального дома литераторов Михаил Минаевич Шапиро.

Многие годы своей жизни Михаил Минаевич посвятил артистам. Великолепный организатор, он еще в советско-финляндскую войну «вывозил» на фронт единственную бригаду актеров, в которую входили звезды нашей эстрады: Русланова, Гаркави, Редель, Хрусталев и другие. А потом, в Отечественную войну, Михаил Минаевич неоднократно выезжал с артистическими бригадами на передовую.

Прекрасно зная людей, он всегда готов прийти им на помощь. И, пожалуй, трудно найти актеров старшего и среднего поколений, которые не знали бы этого замечательного человека, с радостью отдающего людям тепло своего щедрого сердца. К Михаилу Минаевичу и сегодня приходят актеры, музыканты, чтобы услышать от него добрый совет и напутствие перед каким-нибудь конкурсом или премьерой.

На что мне действительно везло в жизни — так это на друзей. Не просто на хороших и добрых знакомых, не только на тех, кто оказывались рядом в радостные дни творческих побед. Нет, прежде всего на тех, что были со мной в то трудное время, когда я уже всерьез подумала, что взялась за непосильную ношу.

Среди таких моих друзей — заслуженный работник культуры РСФСР Юрий Львович Юровский, один из самых квалифицированных организаторов концертной работы у нас в стране, создатель и впоследствии многолетний директор Омского народного хора и Омской филармонии, пользующейся доброй славой у актеров всех поколений и рангов.

Многим работникам культуры не мешало бы поучиться у него тому, как налаживать концертную работу, как по-настоящему прививать любовь к искусству. По инициативе Юровского и его трудами в Омске был создан симфонический оркестр, на выступления которого омичи ходят с не меньшим интересом, чем на концерты столичных гастролеров.

В Омской филармонии родилась и такая интересная форма культурного обслуживания трудящихся. По окончании посевной, во вторую и третью пятницу июня в некоторых районах области проводились сельские праздники искусства, которые собирали порой до тридцати тысяч зрителей. Мне запомнился один такой праздник в Омском районе. Зрительным залом служила лесная поляна, на импровизированной сцене под открытым небом выступали прославленные на весь мир солисты и коллективы, приехавшие в гости к труженикам полей и механизаторам из близлежащих колхозов и совхозов.

И еще одна на первый взгляд малозначительная деталь врезалась в память. Как-то после очередных гастролей в Сибири я получила вырезку из городской газеты «Омская правда». В ней говорилось об одном «происшествии»… После третьего звонка на второе отделение моего концерта опоздавшие зрители по одному потянулись в зал из буфета. Случившееся стало предметом особого разбирательства в Омской филармонии. Ведь речь шла о культуре зрителя, об уважении к артистам, к сидящим в зале, наконец, к самим себе. Такая реакция на происшедшее была совершенно естественной, ибо, благодаря заботе городских властей, секретаря обкома партии Екатерины Дмитриевны Сухининой и директора филармонии Ю. Юровского, горожанам привито уважительное и трепетное отношение к искусству…

И, наверное, не случайно вышло так, что первый мой сольный концерт зимой 1962 года состоялся именно здесь.

В те дни рядом со мной была художественный руководитель Омского хора Елена Владимировна Калугина. Как много помогла она мне, подсказала, щедро делясь своими богатейшими знаниями и опытом!

Большой энтузиаст своего дела, прекрасный специалист в области фольклора, Елена Владимировна посвятила всю свою жизнь созданию и становлению Омского народного хора. Не жалела ни здоровья, ни времени. До самого последнего дня, буквально до самой последней репетиции все искала, пробовала… И еще, как она любила людей! Ее житейской мудрости, терпения хватало на всех, и люди отвечали ей взаимностью…

Вот и наступил, как-то незаметно подкрался, день первого сольного концерта, ставший точкой отсчета в моей дальнейшей творческой судьбе. Преодолевая волнение, я черпала силы в доброжелательном, порой снисходительном отношении ко мне омичей, в мысли о том, что мои песни им нужны. За кулисой стоял чтец, готовый в любой момент прийти на помощь, дать передохнуть. Только вернувшись в гостиницу после концерта в клубе, ощутила страшное нервное напряжение. Долго не могла уснуть. В голове теснились разные мелодии, путались стихотворные строчки. Как ни странно, взбудораженность от этого первого концерта научила меня собранности, расчетливости в раскладке сил. Еще раз убедилась я, что никакими, даже самыми яркими рассказами не заменить собственные ощущения от всего пережитого и прочувствованного на сцене. Потом я много пела в сельских клубах Омской области, и эти концерты, общение со зрителями стали моим боевым крещением.

Место песни в нашем обществе давно уже определено — «Нам песня строить и жить помогает…»

В октябре 1970 года газета «Сельская жизнь» опубликовала мое приветствие к Дню работника сельского хозяйства.

«Когда я думаю о людях села, мне невольно приходит на память слово «труженики». Содержание этого слова — огромная человеческая энергия, неустанный, поистине героический труд, который венчают золотые колосья спелых хлебов. Я с большим уважением отношусь к вашему делу. И как работник искусства, испытываю особую радость от общения с хлеборобами и животноводами, перед которыми мне приходится часто выступать.

Однако вдвойне приятно, когда песни мои не только нравятся, но и помогают лучше трудиться. У себя дома я храню письмо коллектива тракторной бригады колхоза им. Ленина Глобинского района Полтавской области Украины. Механизаторы обещали мне выполнить свои обязательства и обеспечить высокий урожай. Спасибо вам, дорогие труженики, низкий вам поклон за ваш самозабвенный и нелегкий труд!»

Не прошло и недели, как в редакцию пришло ответное письмо.

«Механизаторы колхоза им. Ленина Глобинского района Полтавской области сердечно благодарят Людмилу Георгиевну Зыкину за поздравление коллектива нашей тракторной бригады с Днем работника сельского хозяйства. Мы просим вас передать ей, что свои обязательства мы выполнили. Пятилетний план по производству продукции полеводства и животноводства колхоз перевыполнил. Сейчас подходит к концу уборка сахарной свеклы, подсолнечника и картофеля. Уборка этих культур была бы закончена, но дожди не дают работать, правда, и дождик нужен. Сейчас озимь имеет прекрасные виды, а эти дожди еще больше придают ей силы. Полуторатысячный массив озими как бы благодарит механизаторов за их труд, который они вложили в ее возделывание.

Мы убедительно просим вас сообщить Людмиле Георгиевне о выполненных обязательствах, а когда она будет на Украине, пусть обязательно приедет к нам в бригаду.

Мы все желаем Людмиле Георгиевне доброго здоровья, личного счастья и долгих лет жизни, чтобы она своим замечательным талантом несла радость в каждый дом.

По поручению коллектива тракторной бригады

письмо писал Горпинко Григорий

14 октября 1970 года».

У каждого артиста наверняка есть излюбленная аудитория. На вопрос журналистов, перед какой публикой мне приятнее всего выступать, я неизменно отвечаю — перед воинами нашей Армии и Флота. Это действительно моя давняя привязанность и пристрастие. В грозные дни войны раненые в госпиталях были самыми первыми моими слушателями. Их аплодисменты, их доброжелательность способствовали тому, что во мне загорелся огонек «артистического» тщеславия, продиктованного одним желанием — облегчить страдания раненых воинов и хоть таким образом ощутить себя причастной к великим событиям на фронте.

Двадцать лет спустя, когда я уже работала на эстраде, с одной моей солдатской песней приключилась трогательная история. Не то в шестьдесят первом, не то в шестьдесятом втором году на радио пришло грустное письмо от молодого солдата, проходившего службу на Крайнем Севере. В письме говорилось, что девушка, с которой он простился, уходя в армию, скоро забыла его и совсем перестала писать. По просьбе паренька в одной из передач для солдат прозвучала моя песня о нелегкой солдатской службе, о девушках, «умеющих верить и ждать». О передаче заблаговременно сообщили «неверной», она тоже слушала эту песню. Скоро на радио мне показали новое письмо: тот же солдат с радостью писал, что песня дошла до адресата, что они выяснили отношения и помирились.

Разъезжая с концертами по стране, я побывала буквально во всех военных округах, на всех флотах, пела для наших воинов в ГДР, Польше, Чехословакии, Венгрии. Удивительно отзывчивая и благодарная солдатская аудитория всегда тепло принимает мои песни.

Особый отклик в сердцах солдат получают героические песни, рассказывающие о бессмертных подвигах отцов, о том, как в наше время живут славные боевые традиции.

Неизменным успехом пользуются и песни на стихи Сергея Сергеевича Смирнова («Дунай голубой» А. Долуханяна и «Ветераны» В. Мурадели), имя которого среди людей разных поколений связывается с книгой — памятником мужественным защитникам Брестской крепости и со многими другими его произведениями о массовом героизме советских людей в Отечественной войне.

Начиная выступать перед армейской аудиторией, я, не скрою, побаивалась: как будут приняты русские народные песни эпического характера. Но мои опасения не подтвердились. Мне кажется, песни эти проникают в самую душу солдата. Видно, суровая служба обостряет в воинах чувство гордости за нашу Родину — за ее раздольные поля, за ее леса и реки, которые они призваны защищать от врагов.

Очень взволновала меня встреча с героями боев на острове Даманском — она проходила на Центральном телевидении. Навсегда запомнились мне мужественные лица юных солдат и офицеров, внимательно слушавших специально для этого случая написанную песню Вл. Шаинского и Вл. Харитонова о преемниках ратной славы поколения, защищавшего Сталинград и бравшего Берлин.

Но из всех моих концертов для воинов, пожалуй, чаще всего я вспоминаю выступление перед моряками. Это было во второй мой приезд на далекую от Москвы землю. Я отпела все запланированные концерты, а на последнем простудилась и уже собиралась вылетать домой. Но мне позвонили из обкома партии — попросили задержаться на один день, чтобы выступить перед моряками только что вернувшейся из плавания подводной лодки. Хоть была я нездорова и по возвращении в Москву из-за этого концерта вышла из строя на целых две недели, никогда не жалею, что согласилась.

Для меня общение с подводниками оказалось настоящим праздником. Я познакомилась с людьми особого мужества, бесконечно преданными морской службе — совсем юными курносыми первогодками и их командирами — ненамного более взрослыми, но уже бывалыми моряками.

Вглядываясь в их лица, я спрашивала:

— Откуда вы такие взялись? Кто привил вам такое упорство? Ведь каждый день службы в этих условиях требует огромной выдержки и напряжения.

И мне, взволнованной, отвечали спокойно, словно в порядке вещей.

— А у нас здесь все такие. Край суровый, служба еще труднее. Слабые духом, если случайно попадают, здесь не задерживаются, остаются только крепкие. Короче, настоящие люди.

Нужно было видеть, с каким сосредоточенным вниманием слушали подводники наш концерт, словно боясь пропустить хоть единое слово, единую ноту. Каждая песня принималась «на ура». Улыбками расцвели их лица, когда я запела песню камчатского моряка Мошарского, в которой есть такие слова:

Поверь, быть, право, нелегко

Женою моряка.

Меня провели по лодке, показали «красный уголок», где я с радостью обнаружила и собственные пластинки, — отправляясь в многодневные океанские походы, моряки берут их с собой, чтобы, как они говорили, «не чувствовать себя в отрыве от Родины».

Моя встреча с этими удивительными людьми продолжалась очень долго. Сначала они меня слушали, а потом — я их. Слушала, гордясь за нашу Родину, воспитавшую таких сыновей.

В заключение перед строем личного состава подлодки вручили мне бескозырку и удостоверение о присвоении звання почетного матроса. Я храню эти сувениры как дорогую реликвию. Тогда же я пообещала «напеть» пластинку специально для воинов Советской Армии и Флота. Эта тематическая пластинка вскоре отправилась в далекую дорогу и стала спутницей подлодки, на борту которой я обрела стольких дорогих сердцу друзей.

Как-то во время отпуска я познакомилась с директором челябинского трубопрокатного завода Яковом Павловичем Осадчим и получила от него приглашение выступить с концертами. Наслышанная об успехах этого замечательного предприятия, о трудовом героизме при строительстве знаменитого стана «1020», я дала шефский концерт для рабочих пятого цеха. А импровизированной сценой в самом цехе стал… раскрытый кузов МАЗа. Контакт со зрителем получился очень близким и теплым.

Выступив во Дворце культуры металлургов в этом городе передовой индустрии, я решила передать сборы от концерта в Фонд защиты мира. Это был мой скромный вклад в благородное дело борьбы за мир, за разрядку международной напряженности.

…Борьба за мир, за смягчение международного климата — это одновременно и дань уважения героям, принесшим нам счастливую жизнь. Редкий случай, когда зрительская аудитория состояла сплошь из людей большого мужества и героизма, представился мне 25 апреля 1970 года на встрече кавалеров солдатского ордена Славы трех степеней.

И вот я в гостях у этих героев, прошедших войну, как говорят, от звонка до звонка, за плечами которых двух-трехкратно повторенные подвиги. Они совершались в то время, когда моим сверстницам едва минуло пятнадцать дет.

Я пела с необыкновенным подъемом. И сердце мое переполнялось благодарностью этим людям, героизм которых, помноженный на несгибаемую стойкость всего народа, вписал в историю человечества эпохальную дату — 9 мая 1945 года.

Песня для ветеранов… Песня о ветеранах «Снег седины» Григория Пономаренко на стихи Виктора Бокова. В этой торжественной обстановке она прозвучала как-то по-особому величественно и строго. Конечно, не всегда так бывает, но когда песня обретает конкретного адресата, рождается тесное единение сердец, словно душевные порывы многих людей сливаются в один мощный эмоциональный поток:

Снег на висках ветеранов войны,

Снег пережитого, снег седины…

Будто уловив «нерв» песни на этих словах, телеоператоры обычно наставляют камеры на сидящих в зале ветеранов войны с колодками орденских ленточек на груди, делая их реальными героями волнующей песенной баллады.

Снег на ромашке,

Снег на рябине,

Снег на черемухе,

Снег на калине…

Это не пейзажная зарисовка, а конкретные образы сопричастной к переживаниям людей природы. И в благодарной памяти потомков:

Не позабыты печальные списки,

Как часовые, стоят обелиски…

После концерта меня обступили участники встречи — разведчики и снайперы, санитарки и автоматчики, имена которых овеяны легендами. Вот уж действительно, как сказал Николай Тихонов: «Гвозди б делать из этих людей: крепче б не было в мире гвоздей!»

Познакомилась я и с участниками боев на Малой земле в городе-герое Новороссийске. А еще раз вспомнила об этих отважных людях, когда возлагала венок у подножия уникального памятника — 1250 килограммов сплавленных осколков бомб, мин и снарядов. Столько приходилось на каждого бойца, защищавшего Малую землю.

«Снег седины»… Эта песня «изъездила» со мной всю страну, перелетела государственную границу, но ее «звездный час» был в Кремлевском Дворце съездов, где я исполнила ее для делегатов и гостей XXIV съезда партии.

Есть в жизни каждого человека даты, которые он запоминает навсегда, как, например, день своего рождения. Таким днем стало для меня 12 апреля 1961 года.

Мы выступали у рыбаков Калининграда, как вдруг по радио на площади: «…гражданин Союза Советских Социалистических Республик летчик майор Гагарин Юрий Алексеевич…»

Еще не была я знакома с ним, еще не думала, что когда-нибудь буду называть его по-дружески просто «Юрой», еще не могла представить себе, что в тесной тогда моей квартирке возьмет он так вот запросто гитару и заведет смоленским говорком:

Перевоз Дуня держала…

А впервые я повстречала Гагарина в 1962 году в Дели, где мы были на гастролях с группой советских артистов. Наверное, вся советская колония приехала в аэропорт для встречи Гагарина. Прибыл и премьер-министр Индии Джавахарлал Неру вместе со своей удивительно милой дочерью Индирой Ганди.

Юра вышел из самолета в необычной тропической форме, в белой рубашке с отложным воротничком. Рядом была Валя Гагарина. Я пробилась к нему, когда все уже шли садиться в машину, он узнал меня и вдруг, лукаво подмигнув, пропел:

Мама, милая мама,

Как тебя я люблю!

Был он весь какой-то лучистый, и, казалось, это душевное качество определяло свойственную ему улыбчивость и неиссякаемый оптимизм. Он покорял буквально всех своей заразительной веселостью, и даже озорная шутка не была ему чуждой — поэтому сто раз несправедливо наводить «хрестоматийный глянец» на его неповторимый облик.

Против всемирной славы, нежданно свалившейся на него, простого смоленского паренька, Гагарин нашел «противоядие»: улыбку, юмор. Иногда могло показаться, что он вовсе не бывает серьезным. Но однажды я видела, как оскорбило его отношение одного нашего знакомого к женщине, каким недобрым и суровым стал гагаринский взгляд.

На юге, в Гурзуфе, он спросил меня:

— Ты только за деньги поешь?..

Я как-то даже обиделась, но понимая, что кроется за этим вопросом. А Юра вдруг улыбнулся — какая уж тут обида: он всех своей улыбкой обезоруживал.

— Знаешь что, поедем со мной в Артек… к пионерам.

У меня был уже назначен концерт, но я упросила перенести его — так хотелось поехать вместе с Гагариным.

Как он умел общаться с людьми! Открытая русская натура помогала ему находить контакт со сдержанными англичанами и экспансивными бразильцами. Он мог с достоинством, непринужденно беседовать с английской королевой, президентами разных государств и вместе с тем вести уважительный разговор с простыми людьми. Юрий Алексеевич рассказывал мне, как по дороге под Ярославлем он повстречался однажды со старухой крестьянкой, которая узнала его и, крестясь, подошла «поглядеть на Гагарина».

Больше всех обожали его дети. Он не был для них только почетным гостем. В нем они видели своего товарища, друга, жизнь которого звала к упорному труду, увлекала на подвиг. Оказываясь среди пионеров, Гагарин запросто выходил с ними на спортплощадку, отправлялся в лес по ягоды, «на равных» принимал участие в обсуждении нового кинофильма. Выходец из народа, герой поколения, первооткрыватель Вселенной, Гагарин оставался в гуще народной, чем снискал себе безграничную любовь и уважение и у нас, и в других странах.

Он очень любил и ценил моих товарищей по искусству. И не только знаменитых.

Вообще такого множества друзей, как у Юрия Гагарина, наверное, не было и нет ни у одного нашего современника.

Я не раз пела в Звездном, и он, по-моему, не пропустил ни одного выступления. Особенно любил пахмутовские песни.

А больше всего ему по душе была светловская:

Каховка, Каховка, родная винтовка,

Горячая пуля, лети!

Мы очень дружили, хотя виделись не так уж часто. Но если выпадало быть вместе в зарубежной поездке, на отдыхе или просто на концерте в Звездном — никак не могли наговориться, напеться вволю.

Как-то я спросила его:

— Юра, что ты делаешь, когда устаешь?

— Запираюсь у себя в кабинете.

— А когда устаешь еще больше?

— Выхожу на улицу. Иду к людям. Ведь моя слава принадлежит им…

Слава его, особая, гагаринская, принадлежала, конечно, и ему. Но не случайно свою личную славу он связывал со славой породившей его страны, оставшись образцом для подражания и восхищения.

Минуло несколько лет…

В ожидании своего выхода я стояла за кулисами венского Штадт-халле. Как-то удивительно легко и радостно пелось в тот вечер в большом концерте вместе с исполнителями разных стран. Свободные от выступлений артисты шутили, смеялись.

Кто-то принес за кулисы вечернюю газету, развернул… Я только увидела черную рамку… И портрет, еще лейтенантский, где он совсем молодой… И улыбка его, незабываемая улыбка…

— Гагарин погиб! — мгновенно разнеслось вокруг.

Не успела толком расспросить, узнать — а уже вызов… Глянула вновь — нет, трудно себя заставить поверить. Язык прилип к горлу. А надо идти на сцену… Петь о любви, когда неожиданно вот так теряешь друга… Какие все-таки жестокие испытания преподносит порой актерская профессия!

Каждый шаг со сцены звенящей болью отзывался в голове — только дойти до кулисы — еще шаг, еще один. Голова закружилась, а когда открыла глаза — вокруг меня участвовавшие в той международной программе артисты: австрийцы, англичане, французы. Общее горе объединяет людей, ведь Гагарин был гражданином всей планеты…

Помню, один американский певец сказал мне:

Как же вы не уберегли Гагарина? Он же был первым космонавтом не только вашей страны, но и всего мира?

— Надо знать Гагарина, — ответила я. — Он не был бы самим собой, если бы думал о покое, если бы не рвался в небо.

В тот скорбный день в Вене я дала себе слово подготовить специальную программу, посвященную нашим героям-космонавтам.

Моим планам суждено было сбыться в апреле 1971 года, когда отмечалось десятилетие первого полета человека в космос.

На сцену вышел диктор Центрального телевидения Женя Суслов и своим красивым известным миллионам телезрителей голосом дал старт этой новой программе из двух отделений, объединенных космической темой.

Ее открыла песня С. Туликова «Я пою о Москве» с «программными» словами:

И от тебя, Москва…

Дорога к звездам пролегла…

Москва — самая главная стартовая площадка страны, колыбель всенародных начинаний и добрых дел.

Затем были исполнены песни разных лет о космонавтах. Конкретному адресату, нашей Ярославне — Валентине Николаевой-Терешковой — посвящалась песня «Жила девчонка на земле» композитора Андрея Бабаева и Владимира Харитонова, поэта большого лирического дарования. Я вдвойне волновалась оттого, что Валентина Владимировна находилась в зале. Простуженная, измученная трудной зарубежной поездкой, она прямо с аэродрома (слово космонавта твердое!) приехала в киноконцертный зал «Октябрь» на эту премьеру.

Первая в мире женщина, совершившая космический полет, обладательница до сих пор непревзойденных четырех рекордов, наша «Чайка» стала крупной общественной деятельницей, возглавляющей штаб советских женщин. Валентина Владимировна работает, как правило, допоздна — десятки делегаций, встреч, заседаний…

А каким авторитетом пользуется она в разных странах, являясь воплощением той заветной мечты, к которой стремятся женщины всего мира.

Награды Родины и многих государств не заслонили в ней любовь к песне, к музыке, не сделали ее черствой и равнодушной к друзьям.

Исполнив песню «Жила девчонка на земле», я словно слилась с ее героиней, ощутила свою причастность к ее судьбе, о чем писатель Владимир Федоров написал следующие строки:

«Я вспоминаю судьбу двух фабричных девушек — Вали и Люды. Одна из них стала летчиком-космонавтом СССР, другая — народной артисткой, лауреатом Ленинской премии. Я говорю о Валентине Николаевой-Терешковой и Людмиле Зыкиной. Как непохожи их жизненные дороги на мерцающие судьбы звезд западных экранов, где за взлетом следует безвозвратное исчезновение и где судьбы даровитых людей решает туго набитый кошелек!»

Основу программы составили песни Александры Пахмутовой на стихи поэта Николая Добронравова из цикла «Созвездие Гагарина». Хорошо знавшие Юрия Алексеевича и дружившие с ним, поэт и композитор считали своим гражданским долгом перед народом и будущими поколениями выполнить этот «социальный заказ» — написать песни — память о Колумбе Вселенной.

Я исполнила три песни из этого цикла: «Как нас Юра в полет провожал», «Смоленская дорога» и «Созвездие Гагарина». Песни разные по характеру и настроению. В каждой из них целый мир, полный красок, чувств, мыслей. Лирика и героика получают свое эмоциональное поэтическое выражение.

В тот день премьеры за много лет выступлений на профессиональной сцене я, признаюсь, впервые ощутила душевное смятение от значимости песенной темы, продиктованной ответственностью перед памятью героя, «запущенного» в историю человечества.

Трудно мне далась песня «Как нас Юра в полет провожал». Долго искала свою интонацию затаенного рассказа о скорби, о боли утраты, где недопустим перебор эмоций, приближающий эту песню к реквиему, столь противоречащему самой натуре Юрия Гагарина.

Вся наша жизнь —

Как бесконечная память о нем…

Начала «Смоленскую дорогу»:

На землю возвратился,

Да отпуск кратким был…

И тут в четвертом ряду увидела молодую женщину в черном. Казалось, горе так и застыло на ее лице, — Валя Гагарина… Не помню, как допела:

И свежая могила

У Древнего Кремля…

Слезы душили меня, сжимало горло. Спасло, наверное, то, что многие в зале не стесняясь плакали.

В этой песне мне слышится протест самой земли, потерявшей сына и теперь неохотно принимающей его в свои «объятия». Скорбит земля, и мать Россия отдает бесстрашному открывателю и пионеру свою нежность.

А венчала программу жизнеутверждающая маршевая песня «Созвездие Гагарина» — зажигательная, темпераментная, полная света, устремленная к звездам.

Гагарин… Его именем называют новые цветы, улицы, города, корабли. В его честь выбивают медали, ставят монументы:

А дети на свете играют в Гагарина,

Значит, ты на планете живешь!

Непередаваемым праздником стала для меня премьера программы «Героям космоса посвящается» 17 апреля 1971 года, сбор от которой поступил в фонд девятой пятилетки. Значит, Юрий Гагарин остался в наших сердцах, он вместе с нами в наших трудовых буднях.

В ряду моих официальных правительственных наград мне особенно дорога самая первая — звание заслуженной артистки Бурятской АССР, которого я удостоилась в 1963 году. Тогда, выступая в Улан-Удэ, я впервые воочию убедилась в воздействии русской музыки на нерусского слушателя. Я судила по лицам, с каким интересом слушали русскую песню буряты — даже те из них, кто не понимали все слова. Видно, песня доходила до их сознания, брала за душу. Значит, заложены в ней преодолевающие национальные рамки человеческие эмоции. Наверное, это не случайно — ведь искусство издавна служило средством общения между людьми разных культурных традиций.

Народная артистка СССР Тамара Ханум стала первой исполнять русские народные песни для узбеков. Песню «И кто его знает» на русском языке в довоенном тридцать девятом году слушали строители Большого Ферганского канала. В свою очередь, Захаров подчеркивал красоту узбекских мелодий, например, в хорезмском танце «Лязги», который покорил его нарастающей динамичностью ритма и колоритной восточной пластичностью.

— Из всех моих русских друзей роднее всего мне был В. Г. Захаров, — вспоминает Тамара Ханум, — мой учитель и автор песен, которые я пропагандировала по всему миру.

Идея дружбы народов звонким аккордом прозвучала в 1972 году, когда отмечался полувековой юбилей образования СССР. Как представителям великого русского народа, старшего в равноправной семье советских народов, хлеб-соль преподнесли нам в Молдавии. Первая моя встреча с молдаванами произошла в Тирасполе. Первая остановка была у могилы Неизвестного солдата, где горит Вечный огонь и застыл на постаменте танк, первым ворвавшийся в город, освобождая его от врага. А около здания городского драмтеатра нас ждала огромная толпа — площадь огласилась русскими и молдавскими мелодиями. В вихре искрящейся «молдовеняски» закружились красивые девушки и парни в ярких национальных костюмах. Если дружат песни, значит, дружат народы. Это стихийное проявление чувств, переполнявших души людей, стало непередаваемой красочной прелюдией к моему концерту, прошедшему с большим успехом.

А потом русская песня привела меня в Унгены, западные ворота нашей страны, где я стала почетным гражданином города.

В октябре юбилейного года мне посчастливилось участвовать в Днях литературы и искусства РСФСР в Азербайджане. В чудесные дни бархатной осени на этой древней и вечно юной земле проходил впечатляющий праздник искусств разных народов России. Пожалуй, больше всего мне запомнилось выступление прямо во дворе Ново-Бакинского нефтеперерабатывающего завода имени Владимира Ильича. По окончании того памятного концерта представители завода вручили мне вместе с букетами цветов удостоверение о зачислении в бригаду коммунистического труда. Не забыть улыбок зрителей — азербайджанцев и русских, слушавших на том концерте песни о доброте и широте России.

А еще одно удостоверение ударника коммунистического труда я получила на ковровом комбинате имени М. Гусейнова. Что может быть приятнее для певицы, чем сознание того, что ее песни нужны людям, что ее искусство шагает в одном строю с гвардейцами труда! Я побывала в бригаде прядильщиц, в состав которой меня зачислили. И тут уже пришел мой черед благодарить новых друзей за их артистичную работу.

Много еще было сердечных встреч с рыбаками и нефтяниками Каспия, со строителями, железнодорожниками, студентами. Они обогатили нас не только художественными ценностями из духовной сокровищницы братского народа, но и добрыми чувствами, сообщили нам, посланцам России, заряд волнующих эмоций, столь необходимых для работы в искусстве.

Дни литературы и искусства РСФСР в Азербайджане явились убедительным подтверждением высказывания Анатолия Васильевича Луначарского еще в ту пору, когда только закладывались основы нашей культуры. Он писал о полифоничности звучания советского искусства, объединяющего, по его образному выражению, «отдельные ноты в общекультурный концерт».

В ту поездку вместе с А. А. Юрловым и В. В. Санаевым «за заслуги в развитии и пропаганде советского многонационального искусства» мне было присвоено почетное звание народной артистки Азербайджанской ССР.

К празднику дружбы на азербайджанской земле было приурочено и открытие в Мардакянах Есенинского мемориала. Мне врезалась в память картина: возле скульптурного изваяния — книги с барельефом великого русского поэта — два хрупких деревца, словно две сестры: апшеронская чинара и рязанская береза.

Береза… Она и в том солнечном краю напоминала нам о доме. Воспетая поэтами, художниками, композиторами, белоствольная красавица стала символом нашей Родины, символом России. Мне думается, у каждого смотревшего фильм Василия Шукшина «Калина красная» наверняка защемило сердце в сцене, где герой фильма после долгой разлуки как бы исповедуется березе, принося покаяние вырастившей его земле.

Русская береза — свидетельница многих бурь, пронесшихся над Россией за всю ее историю. Я не раз видела обожженные стволы берез, словно кровоточащие раны на живом теле, словно протест самой природы против совершившейся несправедливости…

Одна из моих лучших песен — «Растет в Волгограде березка» Григория Пономаренко. Этого композитора, наверное, знают все. Даже, пожалуй, самым равнодушным к песне наверняка известны его задумчиво-грустные «Тополя», стремительный «Белый снег», задорные «Волжские попевки».

Волжская тема широко представлена в песнях Пономаренко. Он не кончал консерватории. Его консерваторией по классу композиции стала Волга, а учителем музыки — народ. Не раз и не два обошел Григорий Пономаренко Волгу пешком — от истоков до устья, записывал непередаваемые по красоте волжские народные мелодии. Собрал их всего около четырехсот! Какое разнообразие музыкальных тем, интонаций! Одной только песни «Меж крутых бережков» записал он восемь вариантов.

И в лучших его песнях отчетливо звучат народные интонации. Взять хотя бы ту же «Ивушку» — своеобразный, тонкий парафраз русской песни «В низенькой светелке».

Пономаренко редко можно застать дома. Маршруты его — Кавказ, Крайний Север, Дальний Восток, средняя полоса России, Урал. А потом песенная строка напомнит, как он странствовал, где был, с кем встречался…

Волгоградская поэтесса Маргарита Агашина поведала Пономаренко такую историю. На Мамаевом кургане, там, где гремела битва и земля изрешечена обломками мин, посадили после войны несколько берез. Но принялась почему-то только одна. Этот случай и стал своеобразным толчком к написанию стихов.

Вместе с Григорием Пономаренко мы работали над песней почти целый год. Искали своеобразное, резко очерченное прочтение этой эмоциональной баллады.

Долго мучилась с четверостишием:

Ты тоже родился в России,

В краю полевом и лесном.

У нас в каждой песне береза,

Береза под каждым окном…

Почему-то я склонялась к повествовательной интонации, но логика стиха требовала заостренно публицистического обращения к современнику:

Ты тоже родился в России…

Это вызов, напоминание о долге, о памяти погибшим.

«В краю полевом и лесном», — эпическая строка, определяющая лирические вокальные краски. Голосовой акцент приходится на четвертую строку

Береза под каждым окном,

по сути обобщающий образ Родины в облике березки.

При исполнении этой песни меня каждый раз охватывают новые переживания. Я стараюсь как бы заново «пропустить» через свое сознание каждую строчку:

Ее привезли издалека

В края, где шумят ковыли.

Как трудно она привыкала

К огню волгоградской земли…

Как долго она тосковала

О светлых лесах на Руси,

Лежат под березкой ребята —

Об этом у них расспроси…

«Волгоградская березка» сопровождает меня по нашей земле, она низко склоняется над памятниками павшим — скромными пирамидками и величественными мемориалами. Она вместе со мной и на чужой земле, где на плитах можно прочесть русские имена на иностранных языках.

Сотни раз я исполняла эту песню перед самой разной аудиторией. Но, не скрою, испытываю особое волнение, когда вижу слезы в глазах совсем юных мальчишек и девчонок, знающих о войне, о подвигах своих отцов и братьев лишь по книгам и кинофильмам. Это ли не доказательство огромного воздействия песни, прочувствованной и выстраданной сердцем композитора, поэта и певца!..

Посади дерево! Какой глубокий философский смысл приобрела эта житейская мудрость. Люди сажают сад, чтобы спустя некоторое время он дарил радость потомкам, призванным хранить память об отцах и дедах.

Проехав по многим городам и станицам Кубани, я решила оставить в Краснодаре и «зеленый автограф». Тоненькая березка растет теперь на площади Труда, напоминая не о тяжелых для нашего народа днях, а о мирной весне, о мирном труде. И мне очень хочется, чтобы и об этой березке была когда-нибудь написана песня.

В жизни песни, как и человека, выпадают иногда поистине чудесные мгновения. Ее словесно-музыкальная палитра вдруг развернется в «радугу», поражая ярким многоцветьем своих красок. И тогда песня предстает как ослепительный феерический спектакль…

Состояние небывалого эмоционального подъема испытывала я 9 мая 1968 года на праздничном представлении на стадионе «Динамо». По программе мое выступление было в середине концерта, около девяти часов вечера, когда над столицей опускаются сумерки. Ровно в девять раздались залпы праздничного салюта, и в тот же момент, словно так задумано режиссером, абсолютно синхронно с первым залпом над стадионом зазвучали первые такты «Течет Волга». Я так и пропела всю песню под гром салюта. Это было какое-то фантастическое сочетание музыки, фейерверка и праздничного настроения более тридцати тысяч зрителей. Страна отмечала великую Победу, а песня прославляла Родину, нашу Волгу.

Волга… Для многих она ассоциируется с Россией. Все мысли, чувства, дела имеют один корень — великую русскую реку и ее стоны, писал Федор Иванович Шаляпин.

Но Волга — это не только стоны, не только народный заступник Степан Разин. Это и великая битва за Сталинград, это страны цветенье.

Волга, говоря словами поэта-волжанина Льва Ошанина,

…это Россия, История,

Ленин,

Биография жизни твоей

и моей.

Фотографии:

В хоре имени Пятницкого Владимир Григорьевич Захаров открыл мне путь в большое искусство. Моё место было в первой шеренге, четвёртая справа.

Настоящий кладезь житейской мудрости, хранительница бесчисленных фольклорных жемчужин бабушка Васюта.

Целых десять лет я постигала «тайны» русской народной песни в хоре радио.

Мы с Капитолиной Лазаренко – страстные почитательницы Лидии Андреевны Руслановой.

С баянистами Анатолием Шалаевым и Николаем Крыловым мы даже вместе «дышали» на сцене.

На премьере первой моей тематической программы «Тебе, женщина» в концертном зале гостиницы «Советская» в октябре 1967 года.

Наш «звонкий» композитор Александра Пахмутова. Справа Иосиф Кобзон.

Музыкальному училищу им. Ипполитова-Иванова – 50 лет. В центре Елена Константиновна Гедеванова.

Цветы – украшение не только на сцене, но и дома.

Песня помогает взаимопониманию народов. Вручение золотого значка Общества германо-советской дружбы.

Японская афиша «начинена» всякой информацией.

А в колледже далёкой от Москвы Новой Зеландии много друзей у нашей песни.

«Золотая пластинка» – русской песне. Рядом со мной дирижёр Виктор Дубровский и солист Большого театра Иван Петров.

Русской песне и Арктика не помеха. Вместе с нашим «капитаном» Михаилом Минаевичем Шапиро отправляемся в Амдерму.

На импровизированной сцене прямо в заводском цехе.

Моя самая любимая публика – солдаты. Встреча на Центральном телевидении.

«Хлеб-соль» – обычай не только русский. Он на молдавской земле в почёте.

Растёт в Краснодаре берёзка…

«У нас в каждой песне берёзка,

Берёза под каждым окном…»

Трудные репетиционные будни «Поэтории» Радиона Щедрина.

В день премьеры программы «Героям космоса посвящается». Слева – поэт Николай Добронравов и Павел Попович.

Какой романс без гитары…

К пятидесятилетию Октября я получила орден «Знак Почёта».

Наверное, самый счастливый момент в моей жизни – вручение Ленинской премии в юбилейном 1970 году.

Вручение в Кремле диплома о присвоении мне звания народной артистки СССР. Рядом со мной: народный артист СССР М.М.Яншин, народный артист СССР Ю.А.Завадский, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Н.В.Подгорный, народный артист СССР кинорежиссёр Г.В.Александров, писательница Н.П.Кончаловская, первый секретарь Союза писателей РСФСР С.В.Михалков.

С ансамблем народных инструментов.

Content

Зыкина Людмила Георгиевна Песня

Людмила Зыкина Песня

Вместо предисловия

Глава I Мое детство

Глава II Хоровые университеты

Глава III Я — солистка

Глава IV Репертуар и личность певца

Глава V В творческом поиске

Глава VI Встречи с руслановой

Глава VII Дороги, дороги…

Глава VIII Проблемы: песенные и околопесенные

Глава IX Беречь истоки!

Глава X «Как не любить мне эту землю…»