Тим Уивер

Обгоняя смерть

«И сделалась кровь, как бы мертвеца, и все одушевленное умерло в море».

Апокалипсис, 16:3

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Незадолго до кончины Деррин иногда будила меня, подергивая за воротничок рубашки, глаза ее бегали, как стеклянные шарики в банке, голос молил о помощи. Страдания были ужасны, но ведь она прожила еще один день.

В те последние месяцы кожа ее напоминала пергамент, туго обтягивающий кости. Она потеряла все волосы, осталась только щетинка над ушами. Но меня это нисколько не беспокоило. Будь у меня выбор прожить сутки с Деррин времен нашего знакомства или всю жизнь с такой, как в конце, я, ни секунды не раздумывая, выбрал бы второе. При мысли о существовании без нее у меня останавливалось дыхание.

Деррин была на семь лет моложе, в тридцать два года у нее обнаружили опухоль. Четыре месяца спустя она упала в супермаркете. Я был журналистом, проработал в газете восемнадцать лет, но, когда это опять случилось в метро, уволился, стал внештатником и отказался от командировок. Решение это далось легко. Я не хотел находиться в другом конце мира, когда мне позвонят в третий раз и скажут, что она умерла.

В день, когда я ушел из газеты, Деррин показала мне место, которое выбрала для себя на кладбище в северной части Лондона. Посмотрела на могилу, на меня и улыбнулась. Я это ясно помню. В мимолетной улыбке было столько боли и страха, что мне захотелось что-нибудь разнести. Колотить и колотить, пока не притупятся ощущения. Вместо этого я взял ее за руку и привлек к себе, дорожа каждой оставшейся нам секундой.

Когда стало ясно, что химиотерапия не помогает, Деррин решила прекратить лечение. В тот день я плакал, горько плакал, пожалуй, впервые с раннего детства. Но — оглядываясь назад — это решение было правильным. Она не потеряла достоинства. Без посещений больницы и последующей реабилитации наша жизнь стала привольнее, и провести так какое-то время было замечательно. Деррин много читала, шила, а я работал по дому, красил стены, приводил в порядок комнаты. А через месяц после ее отказа от химиотерапии решил заработать на оборудование кабинета. Деррин считала, что мне необходимо место для работы.

Только работы не было. Задания давали — главным образом из сочувствия, — но из-за отказа ездить в командировки ко мне обращались лишь в крайнем случае. Я превращался во внештатника отвратительного мне типа. Становиться таким не хотелось. Но день ото дня Деррин значила для меня все больше, и приходилось считаться с обстоятельствами.

Однажды я вернулся домой и на столе в гостиной обнаружил письмо от подруги Деррин. Она была в отчаянии. Исчезла ее дочь, а полиция якобы не занималась поисками. По ее мнению, я единственный мог помочь. Вознаграждение она предложила очень большое — больше, чем стоили несколько телефонных звонков, — но сама по себе идея вызвала у меня странные чувства. Деньги мне были нужны, в лондонской полиции имелись знакомые, способные найти пропавшую дочь за несколько дней. Только я не хотел связывать прежнюю жизнь с новой. Не хотел возврата к прошлому.

Поэтому решил отказаться. Но когда вышел с этим письмом в сад, Деррин покачивалась в кресле-качалке и улыбалась.

— Что тебя веселит?

— Ты не знаешь, стоит ли браться за это дело.

— Знаю, — сказал я. — Не стоит.

Деррин кивнула.

— Думаешь, мне следует за него взяться?

— Для тебя это в самый раз.

— Гоняться за сбежавшими детьми?

— Для тебя это в самый раз, — повторила она. — Воспользуйся, Дэвид, этой возможностью.

Вот так все и началось.

Я подавил сомнение и через три дня нашел девушку в Уолтемстоу. Затем последовал розыск других пропавших детей, и я вернулся к своей прежней работе. Задавал вопросы, звонил по телефону, шел по следу. Детективная сторона журналистики всегда нравилась мне больше, чем литературная. И, разыскивая беглецов, я чувствовал себя на своем месте, ведь процесс был тем же самым. В большинстве случаев главное в поиске пропавших без вести — желание их найти. У полицейских нет времени отыскивать каждого ушедшего из дома подростка — и, думаю, иногда они не понимают главной причины, по которой дети исчезают. Как правило, не с целью доказать что-то, просто в их жизни случается непоправимое, и единственное спасение — это бегство. А потом дети попадают в западню и не могут вернуться.

Впрочем, несмотря на то что ежедневно исчезают сотни детей, зарабатывать на жизнь их розыском я не собирался. Мне это никогда не казалось работой в отличие от журналистики. Однако вскоре я стал получать хорошие деньги. Деррин убедила меня снять офис неподалеку от нашего дома, чтобы я не торчал подле нее, а самое главное — убедился, что могу сделать свое занятие профессией. Она называла это долгосрочным планом.

Через два месяца Деррин умерла.

2

Когда я открыл дверь кабинета, на меня повеяло холодом, на полу лежали четыре конверта. Я бросил почту на письменный стол и раздвинул шторы. Ворвался утренний свет, и стали видны фотографии Деррин. На одной, моей любимой, мы были в пустынном прибрежном городке во Флориде, песчаный пляж полого спускался к морю, повсюду валялись словно бы целлофановые медузы. В закатных лучах Деррин выглядела потрясающе. Глаза светились голубым и зеленым. На носу и скулах виднелись веснушки. Светлые волосы побелели от солнца, контрастируя с загорелой кожей.

Я сел за стол и придвинул фотографию.

На снимке мои глаза были темными, волосы черными, на подбородке и на щеках пробивалась щетина. При росте шесть футов два дюйма я высился над Деррин, прижимая ее к себе, и голова ее покоилась на моей груди.

Физически я все тот же. Когда есть возможность, тренируюсь. Внешностью своей горжусь. Все еще хочу выглядеть привлекательно. Но — может быть, на время — какой-то блеск исчез. И, как у родителей пропавших детей, искорка в глазах потухла.

Я повернулся на стуле и взглянул на них. На тех, кого разыскивал.

Их лица заполняли пробковую доску на стене за моей спиной. Целиком и полностью. Фотографий Деррин здесь не было.

Только снимки без вести пропавших.

После того как я нашел первую девушку, ее мать разместила сообщения об этом; сперва на доске объявлений в отделении больницы, где работала вместе с Деррин, потом в витринах нескольких магазинов, указав мое имя и телефон. Думаю, она пожалела меня, зная, что я нигде не работаю. Люди до сих пор звонят мне и просят помощи, говоря, что видели объявление в больнице. И пожалуй, мне нравится, что оно все еще висит. Где-то в лабиринте коридоров. Или, выгорев на солнце до желтизны, в витрине магазина. В этом есть какое-то утешение. Деррин словно бы живет в том, что я сделал.

Почти весь день я просидел за столом при выключенном свете. Несколько раз звонил телефон, но я не брал трубку, слушая, как звонки оглашают кабинет. Ровно год назад Деррин вынесли из нашего дома на носилках. Через семь часов она умерла. И я понимал, что в таком состоянии духа не могу думать о работе, поэтому, когда часы пробили четыре, стал собираться.

И тут приехала Мэри Таун.

Я услышал, что кто-то поднимается по лестнице, медленно одолевая ступеньку за ступенькой. Наконец наружная дверь щелкнула и со скрипом открылась. Когда я выглянул, в приемной сидела Мэри. Мы были знакомы несколько лет. Она работала с Деррин в больнице. Ее жизнь тоже была трагичной: муж страдал болезнью Альцгеймера, а сын шесть лет назад ушел из дома, никому ничего не сказав. В конце концов его нашли мертвым.

— Привет, Мэри.

Я испугал ее. Она вскинула глаза. Лицо избороздили морщины, обозначив каждый год из пятидесяти. Должно быть, некогда она была красивой, но жизнь обошлась с ней жестоко, и душевные страдания отразились на ее внешности. При низком росте она еще и сутулилась. Щеки и губы поблекли. В волосах серебрилась седина.

— Привет, Дэвид, — негромко сказала она. — Как поживаешь?

— Хорошо. — Я пожал ее руку. — Давно не виделись.

— Да. — Она потупилась. — Год.

Мэри имела в виду похороны Деррин.

— Как Малькольм?

Так звали ее мужа. Она взглянула на меня и пожала плечами.

— Ты далеко от дома, — заметил я.

— Да. Мне нужно было повидать тебя.

— Зачем?

— Хотела с тобой кое-что обсудить.

Интересно, что именно.

— Я не могла до тебя дозвониться.

— Да.

— Звонила несколько раз.

— Видишь ли… — Я оглянулся на фотографии Деррин. — Сейчас у меня довольно трудное время. Особенно сегодня.

Мэри кивнула:

— Я знаю. Извини, Дэвид. Но ведь ты неравнодушен к тому, что делаешь. К своей работе. Мне нужен такой человек. Неравнодушный. — Она снова взглянула на меня. — Вот почему ты нравишься людям. Ты сознаешь утрату.

— Не уверен, что утрату можно осознать. — Я увидел печаль на ее лице и понял, зачем она пришла. — Послушай, Мэри, сейчас я не берусь ни за какие дела.

Она вновь кивнула.

— Помнишь, что произошло с Алексом?

Так звали ее сына.

— Конечно.

— Все подробности?

— Большую часть.

— Не возражаешь, если я их перечислю? — спросила она.

Я молча смотрел на нее.

— Пожалуйста.

Я вздохнул.

— Давай пройдем в кабинет.

И повел ее из приемной к письменному столу. Она оглядела фотографии на стенах.

— Садись, — пригласил я, придвинув ей стул.

Она благодарно кивнула.

— Ну, рассказывай об Алексе.

— Ты помнишь, что он погиб в автокатастрофе чуть больше года назад, — негромко заговорила Мэри, когда я сел напротив нее. — И… что он был пьян. Он врезался на «тойоте», такой же, как была у отца, в грузовик. Машина маленькая. Она оказалась в пятидесяти футах от шоссе, посреди поля; сгорела до остова, как и он. Его пришлось опознавать по стоматологической карте.

О стоматологической карте я не знал.

Мэри собралась с силами.

— Но знаешь, что самое ужасное? До того как погибнуть, Алекс пропал. Мы пять лет его не видели. У нас была хорошая семья, и вдруг он просто… исчез.

— Мне очень жаль, — сказал я.

— Я до сих пор помню его тело на столе в морге. Так и не выбросила это видение из головы. Открываю глаза среди ночи и вижу его у моей кровати.

В глазах у нее блеснули слезы.

— Мэри, мне очень жаль, — повторил я.

— Ты ведь встречался с Алексом?

Она достала фотографию. Мы не были знакомы, я только слышал о нем от Деррин. Мэри протянула мне снимок, на котором обнимала молодого человека лет двадцати. Красивого. С черными волосами. Зелеными глазами. Ростом примерно пять футов одиннадцать дюймов, с фигурой пловца. Он широко улыбался.

— Это последний снимок Алекса, сделанный в Брайтоне. — Она печально улыбнулась. — За несколько дней до исчезновения.

— Хорошая фотография.

— Он пропадал пять лет до своей гибели.

— Да, ты говорила.

— И все это время мы ни разу не получали от него вестей.

— Право, Мэри, мне очень жаль, — вновь произнес я, понимая, что нужно сказать что-то еще.

— Я знаю, — негромко проговорила она. — Вот почему ты моя единственная надежда.

Я озадаченно посмотрел на нее.

— Не хочу казаться матерью, не способной примириться с мыслью о гибели сына. Поверь, я знаю, что он мертв. Видела его в морге собственными глазами. — Мэри замолчала, готовая, как мне показалось, заплакать. Но она откинула назад волосы и пристально вгляделась в мое лицо. — Три месяца назад я задержалась на работе и опоздала на поезд. Он тронулся, едва я вышла на платформу. Следующего пришлось ждать пятьдесят минут. Я опаздывала и раньше. В таких случаях я обычно иду в кофейню рядом со станцией, сижу за столиком, смотрю в окно. — Она сощурилась. — В тот раз я думала о работе, и тут… — Несколько секунд она вглядывалась в меня, словно решала, можно ли мне довериться. — Я увидела Алекса.

До меня не сразу дошло. Она сказала, что увидела мертвого сына.

— Я… э… не понимаю.

— Я увидела Алекса.

— Увидела Алекса?

— Да.

— Как это понять?

— Я его увидела.

Я покачал головой:

— Но разве это возможно?

— Он шел по другой стороне улицы.

— Это был кто-то похожий на Алекса.

— Нет, — сдержанно возразила она. — Это был Алекс.

— Но… он мертв.

— Мне это известно.

— Тогда как же это возможно?

— Это был он, Дэвид.

— Каким образом?

— Понимаю, что ты думаешь, — заговорила Мэри, — но я не сумасшедшая. Я не вижу мать или сестру. Клянусь, Дэвид, в тот день я видела Алекса. Я видела его. — Она подалась вперед и торопливо сказала: — Я заплачу тебе авансом. Не представляю, как еще убедить тебя в своей правоте. Заплачу вперед. Своими деньгами.

— Ты сообщала об этом?

— В полицию?

— Да.

Мэри снова откинулась назад.

— Нет, конечно.

— Надо бы.

— Какой в этом смысл?

— Так нужно.

— Дэвид, мой сын мертв. Думаешь, полицейские мне поверят?

— Почему ты решила, что поверю я?

Мэри оглядела комнату.

— Дэвид, мне знакомы твои страдания. Моя двоюродная сестра умерла от рака. Эта болезнь постепенно уносит всю семью. Ты долгое время любишь людей, видишь их живыми, свыкаешься с их существованием, а потом они внезапно уходят, и ты теряешь не только их, но и привычный ход жизни.

Она улыбнулась.

— Я знаю тебя не так хорошо, как Деррин, но все же надеюсь, что ты мне поверишь, ведь если представить обратное и ты увидел бы человека, которого любил, то наверняка рассчитывал бы на мою поддержку.

— Мэри…

Она смотрела на меня так, будто ожидала подобной реакции.

— Тебе нужно обратиться в полицию.

— Дэвид, прошу тебя…

— Подумай о том, что ты…

— Не оскорбляй меня недоверием! — Она впервые повысила голос. — Можешь делать что угодно, только не предлагай подумать о том, что я говорю. Или ты считаешь, будто последние три месяца я думала еще о чем-то?

— Тут не обойтись несколькими телефонными звонками.

— Я не могу обращаться в полицию. — Она снова подалась вперед и стиснула край плаща, словно удерживая что-то важное. — В глубине души ты знаешь, что это исключено.

— Но как Алекс может быть живым?

— Не знаю.

— Он не может быть живым, Мэри.

— Ты совершенно не понимаешь, что это такое, — тихо сказала она.

Я промолчал. Она говорила о разнице между смертью любимого человека, как у меня, и его воскрешением из мертвых. Это было очевидным для нас обоих, и Мэри обрела уверенность.

— Это был Алекс.

— Но достаточно далеко. Как ты можешь быть в этом уверена?

— Я шла за ним.

— Ты шла за ним? Вы разговаривали?

— Нет.

— Ты приближалась к нему?

— Я видела на его щеке шрам, оставшийся после падения, когда он в школе играл в футбол.

— Он выглядел… покалеченным?

— Нет. Совершенно здоровым.

— Что он делал?

— Шел с рюкзаком на плече. У него всегда были длинные волосы, как на той фотографии, что я дала тебе. Но когда я его увидела, он был бритоголовым. Выглядел более худощавым, но это был он.

— Долго ты шла за ним?

— С полмили. Потом он минут на пятнадцать зашел в библиотеку на Тоттнем-Корт-роуд.

— Что он там делал?

— Я не заходила туда.

— Почему?

Мэри немного помолчала.

— Не знаю. Потеряв его из виду, я начала сомневаться в том, что видела.

— Он вышел?

— Да.

— Заметил тебя?

— Нет. Я шла за ним до метро и там потеряла из виду. Ты знаешь, как это бывает. Потеряла в толпе. Собиралась заговорить с ним, но потеряла.

— Видела его после того случая?

— Нет.

Я откинулся на спинку стула.

— Говоришь, три месяца назад?

Она кивнула.

— Пятого сентября.

— А что Малькольм?

— Ты о чем?

— Ты сказала ему что-нибудь?

Мэри покачала головой:

— Какой смысл? У него болезнь Альцгеймера. Он не может вспомнить даже моего имени.

Я взглянул на фотографию Деррин на столе.

— Мэри, поставь себя на мое место. Подумай, какое это производит впечатление.

— Я знаю какое, — ответила она. — Впечатление невероятного. Дэвид, я три месяца носила это в себе. Как думаешь, почему ничего не предпринимала до сих пор? Люди сочли бы меня сумасшедшей. Ты единственный, как я полагала, можешь мне поверить, но тоже считаешь, что я лгу.

— Я не считаю, что ты лжешь.

— Дэвид, прошу тебя.

— Я не думаю, Мэри, что ты лжешь, — сказал я. — Но думаю, что ты сбита с толку.

В глазах ее вспыхнул гнев, словно она угадала мои мысли. Потом угас, сменившись пониманием неизбежного. Мэри потупилась, перевела взгляд на стоявшую подле нее сумочку.

— Наверное, единственный способ убедить тебя — это заплатить.

— Мэри, это за пределами моих возможностей.

— Ты знаешь людей.

— Я знаю кое-кого. У меня есть несколько источников, сохранившихся с работы в газете. Но этого мало. Здесь требуется настоящее расследование.

Она поднесла руку к лицу.

— Оставь, Мэри. Ты же понимаешь, о чем я говорю!

Она не шевельнулась.

— Я попусту введу тебя в расход. Почему не хочешь нанять настоящего детектива?

Она покачала головой.

— Это их работа.

Она подняла глаза, полные слез.

— У меня здесь есть несколько фамилий. — Я открыл верхний ящик стола и достал записную книжку, которой пользовался, еще работая в газете. — Давай посмотрим.

Я слышал, как она шмыгает носом, видел, как утирает слезы с лица, но не реагировал.

— Вот человек, которого я знаю.

Мэри подняла руку:

— Не нужно.

— Но он поможет те…

— Я не стану объяснять это никому другому.

— Почему?

— Ты представляешь, сколько раз я мысленно вела этот разговор? Не думаю, что у меня хватит сил повторить его снова. Да и какой смысл? Если ты не веришь мне, почему считаешь, что поверит детектив?

— Это его работа.

— Он рассмеется мне в лицо.

— Мэри, этот человек не рассмеется.

Она вновь покачала головой:

— Ты так смотрел на меня… Я больше не смогу этого вынести.

— Мэри…

Она наконец опустила руку.

— Представь себе, что это была бы Деррин.

— Мэри…

— Представь себе, — повторила она, потом спокойно поднялась и вышла.

3

Я вырос на ферме. Отец охотился на фазанов и кроликов, у него была старая винтовка со скользящим затвором. По утрам в воскресенье, когда вся деревня — в том числе и моя мать — шла в церковь, он вел меня в лес, и мы стреляли.

Когда я подрос, мы продвинулись до копии «беретты», которую отец заказал по почте. Стреляла она только пульками, но мы ставили в лесу мишени в человеческий рост. Десять мишеней. Попадание в голову — десять очков, в корпус — пять. В день, когда мне исполнилось шестнадцать, я впервые выбил сто. За это отец позволил мне носить свою любимую охотничью куртку и взял в пивную вместе с друзьями. Вскоре вся деревня узнала, что его единственный сын станет снайпером в британской армии.

Этого не произошло. Я так и не пошел в армию. Однако десять лет спустя нашел заклинившую «беретту», очень похожую на ту, из которой когда-то стрелял, на улице в Александре, пригороде Йоханнесбурга. Только эта была настоящей. В обойме оставался один патрон. Потом я узнал, что в тот же день пуля, возможно, даже из найденного мной пистолета, оборвала жизнь фотографа, с которым мы два года занимали один кабинет. Фотограф прополз треть мили по улице — вокруг стреляли, люди перепрыгивали через его тело — и умер посреди дороги.

Тем же вечером я снял дом, достал из пистолета патрон и с тех пор хранил его. Как память об отце и наших воскресных утрах в лесу. И о фотографе, покинувшем этот мир в одиночестве, посреди пыльной улицы. Но главным образом о том, как можно отнять жизнь, и о расстоянии, которое ты готов проползти, цепляясь за нее.

* * *

В конце того же дня я позвонил Мэри и сказал, что берусь за ее дело. Она расплакалась. Я несколько минут слушал ее всхлипы, прерываемые словами благодарности, и пообещал утром подъехать.

Положив трубку, я посмотрел в коридор, в глубь дома, в темноту нашей спальни, которой не пользовался после смерти Деррин. Ее книги все так же стояли под подоконником — обложки помяты, уголки страниц загнуты за неимением закладки. На подоконнике рос ее паучник, его длинные, тонкие веточки касались романов на верхней полке.

После того как Деррин не стало, я не провел в спальне ни единой ночи. Входил туда, чтобы принять душ, полить ее растения, но спал в гостиной на диване при включенном телевизоре. Его звуки меня успокаивают. Люди, программы, привычность всего этого помогают заполнить часть того пространства, что занимала Деррин.

4

На другое утро около десяти я подъехал к дому Мэри в псевдотюдоровском стиле, находящемуся в часе езды к западу от Лондона. Это был живописный загородный коттедж в самом конце обсаженного деревьями тупика: окна со ставнями, широкое, цвета тикового дерева крыльцо, корзины с цветами, слегка раскачивающиеся на ветерке. Я поднялся по ступеням и позвонил.

Через несколько секунд створ чуть приоткрылся и появилось лицо Мэри. Узнав меня, она распахнула дверь, позади нее на лестнице сидел муж.

— Привет, Дэвид.

— Привет, Мэри.

Она отступила, и я вошел в дом. Муж неотрывно смотрел на игральную карту в своих руках, поворачивая ее то вверх лицевой стороной, то вниз.

— Хочешь кофе или чаю?

— Кофе. Спасибо.

Мэри кивнула.

— Малькольм, это Дэвид.

Тот не шевельнулся.

— Малькольм.

Никакой реакции.

— Малькольм.

Он вздрогнул, словно от удара током, и поднял взгляд. Но лишь затем, чтобы определить источник шума.

— Малькольм, иди сюда, — жестом пригласила его Мэри.

Малькольм поднялся и зашаркал к нам. Тощий, усталый, безжизненный. Кожа на лице обвисла. Он был немногим старше Мэри, но выглядел стариком. Он имел фигуру регбиста и, возможно, некогда был сильным. Но теперь его жизнь уходила, и вес вместе с ней.

— Этого человека зовут Дэвид.

Я поднял его свисавшую руку и пожал. Он, казалось, не понял, что происходит.

Когда я выпустил его руку, она бессильно упала, и он направился к телевизору, словно оглушенный лекарствами. Я пошел за ним, ожидая, что Мэри последует нашему примеру. Но она скрылась в кухне. Я взглянул на Малькольма Тауна. Он таращился в телевизор, на лицо падали разноцветные блики.

— Тебе нравится телевизор? — спросил я.

Малькольм взглянул на меня с каким-то странным выражением, словно понял вопрос, но не знал, как на него ответить. Потом снова повернулся к экрану и через несколько секунд захихикал, почти виновато. Я видел, как движутся его губы.

Мэри вернулась с подносом.

— Извини, что так долго. Вот сахар, вот молоко. — Она положила на тарелку пирожок и протянула мужу: — Ешь, Мальк.

Он взял тарелку и уставился на нее.

— Я не знала, как ты это воспримешь, — сказала мне Мэри.

— Все в порядке.

— Вот пирожки с черникой, вот с малиной. Бери какие хочешь. Малькольм предпочитает с малиной, правда, Мальк?

Я взглянул на него. Он тупо смотрел на тарелочку. Можно ли помнить, какие пирожки предпочитаешь, забыв собственное имя? Мэри словно прочитала мои мысли, но не придала им значения.

— Когда у Малькольма появились первые признаки болезни Альцгеймера?

Она пожала плечами:

— Два-три года назад, но, по-моему, мы заметили неладное после исчезновения Алекса. Тогда он просто забывал всякие мелочи, как мы с тобой, только эти воспоминания не возвращались. Улетучивались. Потом настал черед серьезных вещей, имен, событий, и в конце концов он начал забывать меня и Алекса.

— Алекс и Малькольм были близки?

— Были, всегда.

Я кивнул, откусил кусочек пирожка с черникой и сказал:

— Знаешь, мне кое-что потребуется. Прежде всего любые фотографии, какие есть. Затем адреса его друзей, работы, девушки, если она у него была. Еще я хотел бы осмотреть его комнату. Думаю, это пригодится.

Я почувствовал пристальный взгляд Малькольма Тауна и обернулся. Голова его была слегка опущена, мрачные глаза прятались под нависшими бровями. Из уголка рта свисала капля слюны.

— Перестань таращиться, Мальк, — сказала Мэри.

Он снова повернулся к телевизору.

— Алекс в момент исчезновения жил не дома?

— Да. Но приехал в отпуск на несколько недель.

— Где он жил?

— В Бристоле. Он там учился в университете.

— А после университета?

— Нашел там работу, связанную с компьютером.

— Он был программистом?

— Не совсем, — негромко ответила она. В глазах ее мелькнуло разочарование.

— Что произошло?

Мэри пожала плечами:

— Я просила его вернуться домой после выпуска. Работа там была ужасной: он с утра до вечера вводил данные в компьютер, каждый день одно и то же. Да и зарплата жалкая. Алекс заслуживал большего.

— Но возвращаться не хотел?

— По английскому языку у него была ученая степень первой ступени. Он мог бы найти в Лондоне прекрасное место, получать совсем другие деньги. Вернувшись сюда, меньше бы платил за квартиру, имел бы возможность для поиска работы. Мог бы целыми днями заполнять бланки заявлений и ходить на собеседования в достойные компании.

— Но он не хотел возвращаться? — уточнил я.

— Нет. Хотел остаться там.

— Почему?

— Видимо, устроил себе жизнь в Бристоле.

— После его исчезновения ты ни разу с ним не разговаривала?

— Нет.

— Даже по телефону?

— Ни разу, — подтвердила Мэри.

Я заставил ее вновь повторить всю эту историю. Где она увидела Алекса. Когда. Долго ли шла за ним. Как он выглядел. Как был одет и, наконец, где скрылся. Оставалось еще кое-что.

— Значит, Алекс исчез на пять лет, а потом погиб в автокатастрофе, — я заглянул в свой блокнот, — чуть больше года назад, верно?

— Верно.

— Где он разбился?

— На выезде из Бристоля к автомагистрали.

— Что произошло с машиной?

— Ты о чем?

— Не осталось ли личных вещей?

— Там был только остов.

Я продолжил:

— У Алекса имелся банковский счет?

— Да.

— Снял он какие-то деньги перед исчезновением?

— Половину.

— Сколько там было?

— Пять тысяч фунтов.

— И все?

— И все.

— Ты проверяла его счета?

— Регулярно — но это было бессмысленно. Алекс оставил свою карточку, когда ушел, и, насколько мне известно, не подавал заявления о ее замене.

— Была у него девушка?

— Да.

— В Бристоле?

Мэри кивнула.

— Она все еще там?

— Нет, — ответила Мэри. — Ее родители живут в северной части Лондона. После исчезновения Алекса Кэти вернулась к ним.

— Ты с ней разговаривала?

— После похорон нет.

— Ни разу?

— Алекс был мертв. Нам не о чем было говорить.

Я выдержал паузу. Пусть снова соберется с духом.

— Они познакомились в университете?

— Нет. На вечеринке, ради которой Алекс приехал в Лондон. Когда он вернулся в университет, она последовала за ним.

— Чем она занималась?

— Работала официанткой в одном из ресторанов рядом с университетом.

Я записал ее адрес. Придется сочинить правдоподобную историю, если понадобится ей звонить. Алекс погиб больше года назад.

Мэри, словно прочитав мои мысли, спросила:

— Что ты ей скажешь?

— То же самое, что и всем остальным: ты попросила меня уточнить последние действия сына. В этом есть доля правды. Ты хотела бы их знать.

Она кивнула:

— Да, хотела бы.

Мэри встала и подошла к комоду в гостиной. Выдвинула ящик и достала оттуда перехваченный резинкой конверт. Поглядела на него, потом задвинула ящик, вернулась и положила на стол передо мной.

— Надеюсь, теперь ты видишь, что это не шутка. — Она продемонстрировала мне содержимое конверта.

Я пододвинул его к себе, и Мэри проводила деньги взглядом.

— Как думаешь, почему Алекс взял с собой так мало наличных?

Она подняла взгляд от конверта и на несколько секунд погрузилась в свои мысли, словно в последний раз взвешивая все, что просила меня сделать и, как ей казалось, она видела.

Я повторил вопрос:

— Почему он взял так мало денег?

— Не представляю. Может, ему не выдали больше за один раз. Или этого было достаточно, чтобы устроиться на новом месте. — Мэри оглядела комнату и негромко вздохнула. — Право, я не понимаю многих поступков Алекса. У него была хорошая жизнь.

— Может, она ему наскучила?

Мэри пожала плечами и опустила голову.

Я поглядел на нее и понял, что здесь две тайны: почему Мэри сочла, что видела Алекса живым через год после его смерти, и, главное, почему Алекс все бросил?

В его маленькой комнате на стенах висели музыкальные афиши. На полках стояли учебники по усложненной программе средней школы. В углу телевизор, рядом с ним кассетный видеомагнитофон, на нем стопка старых кассет. Я перебрал их. Алекс предпочитал боевики.

— Он очень любил кино.

Я повернулся. Мэри стояла в дверном проеме.

— Да, вижу. У него хороший вкус.

— Думаешь?

— Несомненно. — Я показал ей кассету «Умри трудно». — В восьмидесятых я был подростком. Это мой любимый фильм.

Она улыбнулась:

— Пожалуй, вы бы с ним поладили.

— Определенно поладили бы. В прошлом году я смотрел этот боевик, наверно, в пятидесятый раз. Лучший антидепрессант, какой только есть на рынке.

Мэри снова улыбнулась, осмотрела комнату и остановила взгляд на одной из фотографий Алекса. Глаза ее потускнели, улыбка исчезла.

— Тяжело оставлять все в прежнем виде.

— Знаю, — кивнул я.

— Ты тоже так чувствуешь?

— Да, — ответил я. — Именно так.

Мэри взглянула на меня с благодарностью, словно для нее было облегчением узнать, что она не одинока. Я посмотрел в дальний угол, где у стены стояли два шкафа.

— Что в них?

— Одежда, которую он оставил.

— Можно взглянуть?

— Конечно.

Я подошел к шкафам и открыл дверцы — несколько старых рубашек и отдающий затхлостью костюм. Я отодвинул их в сторону и увидел фотоальбом и книги.

— Это все Алекса?

— Да.

Я раскрыл альбом, из которого высыпалось несколько снимков. Я поднял их с пола. На верхней были Алекс и девушка, видимо, его подружка.

— Это Кэти?

Мэри кивнула. Я отложил фотографию и просмотрел остальные. Алекс и Мэри. Мэри и Малькольм. Малькольм с Алексом у стоянки автофургонов. Оба в шортах, сидят с бутылками пива у дымящегося барбекю.

— Ты сказала, они были близки.

— Верно.

— Не думаешь, что Малькольм что-то вспомнит?

— Можешь попробовать, но, боюсь, это пустая трата времени. Ты видел, какой он. — Она оглянулась через плечо и прошла в комнату. — Иногда мне казалось, что они что-то от меня скрывают. Я возвращалась домой, они разговаривали, а когда входила в комнату, умолкали.

— Когда это было?

— Пожалуй, незадолго до исчезновения Алекса.

— Перед самым исчезновением?

Она нахмурилась:

— Возможно. Прошло много времени. Но что-то их явно тревожило.

Я снова вгляделся в фотографию Малькольма с Алексом. Этот человек знал Алекса лучше всех, но ничем не мог мне помочь.

5

Я уехал от Мэри после полудня. Движение на автомагистрали было плотным: машины тремя рядами медленно ползли к центру города. Вместо сорока пяти минут к дому Кэти в Фенсбери-парке пришлось тащиться по Лондону два часа. Я остановился перекусить, а когда еле-еле полз по Хаммерсмиту вдоль излучины Темзы, съел бутерброд. И только в начале третьего добрался до места.

Я запер машину и пошел по дорожке. Дом был желто-кирпичным, на одну семью, со множеством елей во дворе и маленьким газоном. Снаружи стояли «мерседес» и «микра». Открытый гараж был забит хламом — в ящиках, прямо на полу и на полках лежали запчасти и инструменты. В гараже никого не было. Когда я снова повернулся к дому, в окне дернулась занавеска.

— Могу вам помочь?

Я обернулся. На дорожке возле дома стоял пожилой мужчина с садовым опрыскивателем на спине.

— Мистер Симмонс?

— С кем имею честь?

— Меня зовут Дэвид Рейкер. Кэти дома, сэр?

Он подозрительно посмотрел на меня:

— А что?

— Я бы хотел поговорить с ней.

— О чем?

— Она дома, сэр?

— Сперва скажите, что вам нужно.

— Я хотел поговорить с ней об Алексе Тауне.

— А что с ним не так?

— Об этом я хотел спросить у Кэти.

Я услышал, как позади меня открылась дверь. На крыльцо вышла женщина лет двадцати восьми. Кэти. Теперь волосы ее были коротко острижены, обесцвечены, но с годами она стала привлекательней. Она протянула руку и улыбнулась:

— Я Кэти.

— Рад познакомиться с вами, Кэти. Меня зовут Дэвид.

Я оглянулся на ее отца, он не сводил с меня взгляда. Из шланга на носки его сапог лилась вода.

— Вы детектив? — спросила она.

— Вроде того. Не совсем.

Она нахмурилась, но как будто заинтересовалась.

— При чем здесь Кэти? — спросил ее отец.

Я взглянул на него. Потом снова на Кэти.

— Я выполняю кое-какую работу для Мэри Таун, связанную с Алексом. Можно с вами поговорить?

Она заколебалась.

— Взгляните, — протянул я ей водительские права. — Неофициальные детективы вынуждены обходиться такими документами.

Кэти улыбнулась, посмотрела на права и вернула их мне.

— Хотите войти?

— Это было бы замечательно.

Я пошел за ней в дом, оставив ее отца стоять с опрыскивателем. Миновав коридор с цветочными обоями и черно-белыми фотографиями, мы оказались в кухне.

— Хотите выпить?

— Воды выпью с удовольствием.

Кухня была просторной, с полированными перекрытиями из красного дерева и металлическими поверхностями. Посередине стоял раскладной стол со стульями. Кэти наполнила стакан минеральной водой из бутылки и поставила передо мной.

— Извините, что явился без предупреждения.

Кэти отвела глаза. В льющемся из окна свете кожа ее сияла, волосы были заправлены за уши.

— Странно услышать это имя столько лет спустя.

Я кивнул.

— Мэри хочет окончательно разобраться с его исчезновением. Ее интересует, где он провел последние пять лет.

— Мне это понятно, — произнесла Кэти.

— Значит, вы с Алексом познакомились на вечеринке?

Она улыбнулась:

— Подруга моей подруги справляла новоселье.

Я положил на стол блокнот.

— И он вам понравился?

— Да, мы сразу приглянулись друг другу.

— Поэтому вы и поехали за ним в Бристоль?

— Там я подала заявление на работу в торговле. Алекс учился в университете, и я хотела быть поближе к нему. Это понятно.

— И что произошло?

— Это оказалась не торговля, а реклама центрального отопления. Во время собеседования менеджер сказал мне, что я смогу зарабатывать на комиссионных столько, сколько мои подруги зарабатывают за год. Я ушла оттуда.

— И устроились официанткой?

— Да.

— Как вы проводили время с Алексом?

— Много ездили. Алекс любил море.

— Выезжали на побережье?

Кэти кивнула.

— Часто?

— В основном по выходным. Иногда на неделю. Алекс нашел работу в страховой компании. Он ее и любил, и ненавидел. Иногда в понедельник утром не хотел туда идти. Поэтому мы купили старый «фольксваген» и уезжали когда захотим.

— Его родители знали, что он прогуливает?

— Нет.

— Так и думал, — улыбнулся я. — А что с вашей работой?

— Ко мне хорошо относились. Разрешали выбирать присутственные часы. И если мы уезжали на два дня, я потом отрабатывала. Платили мало, но эти деньги были нам очень кстати.

Кэти мысленно перенеслась в прошлое. Я дождался, когда она вернется.

— Что вы думаете об отце Алекса?

Она пожала плечами:

— Со мной он всегда был очень приветлив.

— Алекс говорил когда-нибудь, о чем они беседовали?

— Нет. Рассказывал, где бывали, что делали. Я уверена, будь это что-то значительное, Алекс сказал бы мне.

— Он давал о себе знать за эти пять лет до смерти?

— Нет. — Пауза. — Поначалу я ждала у телефона часов до трех ночи, мысленно упрашивая, умоляя его позвонить. Но звонков не было.

Я взглянул в свои записи.

— Когда вы последний раз разговаривали?

— Вечером, накануне его отъезда. Мы решили отправиться в Корнуолл. У него были отгулы, и он поехал на пару недель к родителям. Когда я позвонила, его мать сказала, что он ушел и не вернулся домой. И даже не попрощался, хотя всегда давал о себе знать.

— Его тогда тяготила работа?

— Нет, — ответила она, немного подумав.

Я сменил тему:

— У вас были любимые места, которые вы часто посещали?

Кэти потупилась, явно колеблясь. Я понял, что такое место у них было, и для нее оно много значило.

— У северной границы Корнуолла, — наконец заговорила она. — Приморская деревня Каркондрок.

— Вы там останавливались?

— Мы часто ездили туда на автофургоне.

— Вы туда возвращались после его исчезновения?

Еще одна пауза, на сей раз более долгая. Когда Кэти подняла на меня взгляд, стало ясно, что возвращалась, — и это было мучительно.

— Там есть одно место на берегу. Пещера. Я ездила туда месяца через три после того, как исчез Алекс. Сама не знала, чего ожидать. В глубине души, конечно, понимала, что его там не будет, но мы любили этот уголок и никому о нем не говорили. Ни одному человеку. Поэтому мне казалось, что именно там стоит искать.

— Кроме вас, никто не знал о нем?

— Только я и Алекс. А теперь вот еще и вы.

Кэти посмотрела на меня, словно хотела что-то добавить, но промолчала, и я поднялся, собираясь уходить.

— Подождите минутку. — Она положила ладонь мне на руку и, слегка покраснев, убрала ее.

Я взглянул на Кэти:

— Там что-то было?

Она кивнула:

— Пещера… В глубине есть камень в форме наконечника стрелы, острие обращено вверх. На нем нарисован черный крест. Под ним я зарыла коробку, которую оставила там для Алекса. Несколько старых писем, фотографий и поздравительная открытка с днем рождения. Это последняя весточка, которую я от него получила.

— Поздравительная открытка?

— Да.

— Алекс преподнес ее вам до отъезда к родителям на эти две недели?

— Нет. Отправил оттуда по почте. Когда я получила ее, он уже исчез.

— Съезжу взгляну, — сказал я.

— Не знаю, что вы найдете, — произнесла Кэти, опустив глаза. — Но когда мы виделись в последний раз, Алекс сказал странную вещь, мол, нужно использовать этот тайник, чтобы оставлять там сообщения, если мы расстанемся.

— Расстанетесь? Что он имел в виду?

— Не знаю. Я спросила, но Алекс не объяснил. Сказал только, что если такое произойдет, это будет наше место. Куда мне нужно заглядывать прежде всего.

— И он оставлял там для вас что-нибудь? Какие-то сообщения?

Она покачала головой.

— Вы проверяли регулярно?

— Я не бывала там года два. Но раньше ездила, откапывала эту коробку в надежде, что в ней что-то будет от него.

— Но не было?

Кэти промолчала. Ей не требовалось ничего говорить.

6

Когда я вышел от Кэти, небо уже начинало темнеть. Я открыл дверцу машины, бросил блокнот на заднее сиденье и взглянул на часы. Половина четвертого. До возвращения домой мне предстояло кое-что сделать. Накануне на это не было сил.

По пути я остановился у цветочного магазина, купил букет роз, несколько белых гвоздик и потратил еще двадцать минут на дорогу. Когда наконец подъехал к воротам Хэйденского кладбища, солнце уже почти зашло. На пустой автостоянке начали зажигаться огни. Ни других машин. Ни людей. Ни звуков. Кладбище находится неподалеку от Холлоуэй-роуд, между Хайбери и Кэнонбери, но тишина стояла неестественная, словно мертвые унесли шум с собой в могилу. Я заглушил мотор и немного посидел, чувствуя, как в машину проникает холод. Потом надел пальто и вылез наружу.

Ворота венчала красивая кованая арка с причудливо отлитым названием «Хэйден», и, проходя под ней, я обратил внимание, что палая листва сметена с дорожки и свалена в кучи. У меня на миг возникло дежа-вю. Мелькнуло и исчезло. Словно я был здесь, шел по этой земле полтора года назад. Только в тот раз вместе с Деррин.

Участок, где она похоронена, со всех сторон окружают высокие деревья, внутри построены разделительные стены с четырьмя или пятью надгробиями в каждой секции. Подойдя к могиле, я увидел цветы, которые положил месяц назад. Они увяли. Сухие лепестки жались к надгробию, стебли сгнили. Я опустился на колени, сгреб старые цветы и положил новые в изножье могилы, шипы на стеблях вонзались мне в ладони.

— Прости, что вчера не пришел, — сказал я негромко. Ветер подхватил и унес мои слова. — Но я все время думал о тебе.

На могилу упало несколько листьев. Когда я поднял взгляд, по одной из ветвей прыгала птица. Ветка слегка раскачивалась под ее весом, потом птица сорвалась с места и улетела за пределы кладбища.

Направляясь к автостоянке, я увидел, что кто-то отходит от моей машины. Одежда этого человека была темной, грязной, шнурки ботинок волочились по земле. Он выглядел бездомным. Когда я приблизился, он быстро взглянул на меня. Капюшон отбрасывал тень на его лицо, но я заметил, как блеснули глаза, — он явно не ожидал, что я так быстро вернусь.

Внезапно он пустился бежать.

Я прибавил шагу и увидел, что заднее стекло моей машины разбито, дверца распахнута. Возле колеса среди осколков валялись мой блокнот и дорожная карта.

— Эй! — крикнул я и бросился ему наперерез, пока он не достиг входа. Он испуганно оглянулся. — Что ты делаешь, черт возьми?!

Он побежал быстрее, капюшон сорвало ветром, и я мельком увидел его лицо. Грязное, худое, заросшее бородой. Он походил на наркомана: кожа и кости, ни капли жира.

— Эй! — крикнул я снова, но он уже скрывался в темноте у кладбищенских ворот.

Я припустил за ним к дороге, но когда достиг ее, он был уже примерно в четверти мили, бежал по тротуару на другой стороне улицы. Оглянулся, проверяя, не догоняю ли я его, но темпа не сбавил. И скрылся за углом.

Я вернулся к кладбищу и оглядел машину. Эта старая «БМВ» третьей серии была у меня уже несколько лет — ни проигрывателя компакт-дисков, ни спутникового навигатора. Ничего такого, что имело бы смысл красть.

Бардачок был распахнут, его содержимое валялось на передних сиденьях. Автомобильный справочник раскрыт; пакет с конфетами разорван. Видимо, этот человек искал деньги, что и обошлось мне в стоимость нового стекла.

7

Я проснулся в три часа ночи. «Окончание» Брайана Ино негромко доносилось из стереосистемы, звук телевизора был выключен. Деррин говорила, что мой музыкальный вкус ужасен, а коллекция фильмов — сплошной криминал. Возможно, относительно музыки она была права. Я считал «Окончание» верхом совершенства и очень любил эту песню; даже Деррин находила ее замечательной.

В той местности, где я вырос, время проводили в магазине грампластинок или кинотеатре. Я предпочитал кино, главным образом потому, что родители отставали от современных технологий; мы чуть ли не последними в городке купили проигрыватель для компакт-дисков. Видеомагнитофон тоже долго не покупали, поэтому большинство вечеров я проводил в старом кинотеатре «Палладиум».

Музыкальное собрание Деррин все еще лежит в углу комнаты в картонной коробке. Я перебирал его недели через три после ее смерти и подумал, что преимущество музыки перед кино заключается в ее поразительной способности вызывать воспоминания. «Окончание» было нашей ночной песней, мы проигрывали ее перед сном за три недели до смерти Деррин. Тогда ей хотелось только прекращения боли. А потом, когда все было кончено, эту песню проигрывали в церкви на ее похоронах.

С последними аккордами я встал и вышел на кухню.

Из бокового окна я видел, что делается в соседнем доме. В кабинете горел свет, шторы были слегка раздвинуты. Лиз, моя соседка, печатала на портативном компьютере. Уголком глаза заметив мое движение, она подняла голову и улыбнулась, спросив одними губами: «Почему не спишь?»

Я потер глаза. «Не спится».

Она мимикой выразила сочувствие.

Лиз сорок два года, она юрист, поселилась в этом доме через несколько недель после смерти Деррин. Рано вышла замуж, родила ребенка и через год развелась. Дочь ее училась на втором курсе университета в Уорвике. Лиз мне нравится. Она веселая, кокетливая, и хотя понимает мое состояние, не скрывает своих чувств. Иногда мне это нужно. Не хочу выглядеть вдовцом. Не хочу, чтобы горе, утрата, гнев бросались в глаза. И, честно говоря, Лиз весьма привлекательна, особенно физически: изящная фигура, шоколадного цвета волосы до плеч, темные озорные глаза и природный румянец.

Она поднялась из-за стола, взглянула на часики и сделала вид, будто удивлена. Через несколько секунд Лиз подняла кофейную чашку и поднесла к окну: «Хочешь?» И погладила себя по животу: «Кофе хороший».

Я снова улыбнулся, покачал головой, показывая, что хотел бы, потом указал на свои часы. Нужно рано вставать.

Она закатила глаза: «Слабый предлог».

Я смотрел на нее, и в душе моей что-то шевельнулось. Какой-то трепет волнения. Сознание, что, если бы я захотел близости, она пошла бы мне навстречу. Она явно желала, чтобы меня больше ничто не удерживало.

Порой я стремился вновь почувствовать себя нужным, но бывали и другие дни, когда не хватало сил выходить из-за этой прозрачной стены. Хотелось оставаться внутри. Под защитой тепла и привычности моих чувств к Деррин. Даже теперь я разрывался между этими двумя желаниями. Пытался жить дальше, дать себе волю, но опасался последствий. Того, что случится утром, когда я проснусь рядом с женщиной и обнаружу не ту, которую любил в течение четырнадцати лет.

8

На другой день, заменив разбитое стекло машины, я отправился по библиотечному следу, полученному от Мэри, и сразу же оказался в тупике. Если даже Алекс заходил в здание, когда Мэри шла за ним, то не за книгами. Мэри сказала, что это произошло около шести часов, но их компьютеры не зафиксировали выдачу книг в те пятнадцать минут, пока он там был. Возвратясь в кабинет, я связался с бристольской компанией, где он работал. Это тоже не принесло результатов: я словно бы обращался к людям, говорящим на другом языке. Начальник Алекса плохо его помнил. Двое коллег смогли лишь смутно описать, что он за человек.

Затем я позвонил друзьям, вместе с которыми он жил. Мэри сказала, что после исчезновения Алекса какое-то время поддерживала контакт с одним из них, Джоном, и, насколько ей известно, они все еще живут там. Она оказалась права. Их было трое. Когда я позвонил, Джон находился на работе. Саймон давно съехал. А третий, Джефф, сидел дома, но, как и все остальные, не представлял, что случилось с Алексом.

— Могу я связаться с двумя другими? — спросил я.

— Ну, я дам вам служебный адрес Джона, — ответил он. — А вот Саймона вы вряд ли найдете.

— Почему?

— Он… исчез.

— Исчез?

— У него были проблемы.

— Какого рода?

Пауза.

— В основном наркотики.

— Он исчез примерно в то же время, что и Алекс?

— Нет. Немного позже.

— Как думаете, мог Саймон за ним последовать?

— Сомневаюсь, — сказал Джефф. — Алекс под конец не ладил с Саймоном. Никто из нас с ним не ладил. Саймон в последние месяцы сильно изменился. Он… словом, набросился на Кэт как-то вечером, когда был под кайфом. Алекс так и не простил ему этого.

Я положил трубку и повернулся в кресле. На полке, среди фотографий пропавших без вести, была начерченная карта пляжа.

Возможность выбора значительно сузилась.

Пять часов спустя, когда я въехал в Корнуолл, началась зима, краски поздней осени сменились светлым лоскутным одеялом, накрывшим поля и городки. Милях в сорока от Каркондрока я остановился у кафе и съел поздний обед. Послеполуденный ветерок медленно вращал ветряки в Делаболе.

Сам Каркондрок представлял собой затейливый участок дороги с магазинами по обеим сторонам и домами на холмах. Его окаймлял Атлантический океан и нечеткие очертания островов Силли. Пляж шел параллельно главной улице, а шоссе выходило из деревни и тянулось вдоль утеса. Чем выше поднималось шоссе, тем больше были дома — и тем лучше обзор. Внизу, у подножия утеса, пляж в конце концов исчезал, сменялся прибойными пещерами, напоминавшими жемчужины, нанизанные на береговую линию.

Между пляжем и деревней я нашел автостоянку, а затем отправился в самый большой магазин — бакалейный — и показал там фотографию Алекса. Его никто не знал. В конце главной улицы, где дорога поднималась к утесу, стоял старый деревянный сарай. За ним пивная и красивая церковь с увитыми плющом стенами. Все несло на себе отпечаток старины: посеревшие от возраста своды, неровные окна под шиферными крышами. Понятно, почему Кэти с Алексом любили это место. Мили безлюдного пляжа. Рокот моря. Дома, похожие на крупинки мела среди кустарника на склонах холмов.

Я достал карту скрытой пещеры, которую начертила мне Кэти, и пошел по дороге, полого поднимавшейся по утесу. Поднялся до его середины, наклонился над краем и увидел ее. В двухстах футах внизу был правильный полукруг песчаного пляжа, окруженный с трех сторон высокими скалами, а с четвертой океаном. У берега пенились волны.

Добраться туда можно было только на лодке. Деревянный сарай оказался пунктом проката. Когда я подошел к нему, начинало темнеть и работавший там старик собирался уходить. На воде покачивались четыре привязанные к причалу лодки.

— Я не слишком поздно?

Старик повернулся и взглянул на меня:

— А?

— Мне нужна лодка на час.

— Уже темно, — сказал старик.

— Почти темно.

Он покачал головой:

— Темно.

Я оглядел его. Рубашка в красно-зеленую клетку, розовато-лиловые подтяжки поддерживают мешковатые синие брюки; желтые сапоги с засохшей грязью; неровная седая бородка.

— Сколько? — спросил я.

— Чего сколько?

— Сколько за час?

— Ты что, глухой?

— Простите, не понял.

Он выдержал паузу и прищурился:

— Злишь меня, сынок?

— Послушайте, — заговорил я. — Уплачу вам по двойному тарифу. Мне очень нужна одна из этих лодок. И фонарик, если у вас есть. Верну все к семи часам.

Старик поджал губы, подумал, потом повернулся и отпер сарай.

Путь до пещеры занял у меня двадцать минут. Я вытащил лодку подальше от прилива на песчаный берег. Пещера была маленькой, шириной примерно двадцать футов, ее стены терялись в вышине. Я включил фонарик и повел лучом слева направо. В глубине высились груды камней. Одни осыпались со свода. Другие принесло водой. Подойдя поближе, я увидел камень в форме наконечника стрелы, о котором говорила Кэти. Он накренился, но все-таки смотрел вверх. У основания черной краской был нарисован крохотный крестик. Я опустился на колени, взял фонарик в зубы и начал копать.

Коробка находилась на глубине примерно в фут. Дно ее касалось воды, бока испещрили пятнышки ржавчины. Кэти завернула содержимое в толстый матовый пластик. Я попробовал разорвать обертку пальцами, но не смог, поэтому достал перочинный нож и разрезал. Внутри оказались пачка фотографий, письмо и поздравительная открытка, стянутая резинкой.

Я положил фонарик на колени и в конусе света стал перебирать фотографии. На одних они были вдвоем, на других только Кэти или Алекс. Я обратил внимание на снимок Кэти с короткой стрижкой. Значит, фотографировал не Алекс, а кто-то другой, после его исчезновения. Я перевернул карточку, на обороте Кэти написала: «После твоего ухода я подстриглась…» Потом я обнаружил, что все фотографии имеют надписи.

Я поднял фонарик и развернул письмо. Оно было датировано восьмым января, без указания года, и все еще пахло духами.

Не знаю, почему ты уехал, — писала Кэти. — Ничто из твоих слов и действий не наводило меня на мысль, что однажды ты бросишь все и уйдешь. Если вернешься, я буду ценить тебя, как всегда. Буду любить тебя, как всегда. И все же останется сомнение, которого не было раньше, мучительное чувство, что если я стану очень близкой тебе, если буду выказывать слишком большую преданность, однажды утром ты встанешь и уйдешь.

Я не хочу больше ошибаться.

Я взглянул на часы. Почти половина седьмого. Вдали прогремел гром. Я сложил письмо, вернул все обратно в коробку и, прихватив ее с собой, сел в лодку и стал грести обратно к деревне.

9

Я выехал из Каркондрока и, проехав мили три по извилистой прибрежной дороге, нашел место для остановки. Это было красивое здание из серого камня, обращенное фасадом к океану и руинам старых оловянных рудников. Приняв душ, я отправился поужинать и в конце концов нашел пивную, где подавали горячую еду и холодное пиво. Коробку я взял с собой и сел за столик в углу, подальше от остальных посетителей. Выбор ограничивался тремя блюдами: пирог с мясом и почками, пирог с мясом и элем и пирог с мясом. К счастью, я не вегетарианец. Дожидаясь еды, я открыл коробку и разложил ее содержимое на столе.

Первым делом я взял поздравительную открытку. Последний контакт Кэти с Алексом. Кэти сохранила ее в превосходном состоянии. Открытка лежала в конверте, вскрытом ножом поверху, чтобы избежать повреждений.

Поздравление выглядело самодельным, но сделанным отнюдь не дилетантом: искусно изображенный в центре медведь держал в лапах букет роз. Над ним был прямоугольник с тисненной золотом надписью «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!» и наклейка из фольги в виде воздушного шара. Я перевернул открытку. В центре стояла надпись: «Изготовитель Анджела Ратледж». Раскрыл ее. Внутри было всего восемь слов: «С днем рождения, Кэт. Я люблю тебя… Алекс».

Закрыв открытку, я стал разглядывать конверт. Мое внимание привлек адрес с внутренней стороны клапана: «Лондон, Гровер-плейс, 215, церковь Святого Иоанна Предтечи». Я записал его и обратился к фотографиям.

В них существовала определенная последовательность. Начиналась она со снимков Кэти и Алекса, когда они только стали встречаться, и заканчивалась двумя отдельными портретами каждого, уже ставшего старше, ступившего в другую стадию жизни. Я поставил фотографии рядом — карточку Кэти обычного формата шесть на четыре и полароидный снимок Алекса. Перевернув их, я заметил еще кое-что: надписи, сделанные разными почерками.

— Не возражаете, если я присяду?

Я поднял взгляд.

Один из местных жителей смотрел на меня, положив руку на спинку стула у соседнего столика. В тусклом свете я не мог рассмотреть его. Он был хорошо сложен, возраст, очевидно, приближался к пятидесяти.

Я осмотрелся. Свободные столики и стулья были повсюду. Он тоже оглядел пивную, но желания уйти не выказал. А снова повернувшись ко мне, бросил взгляд на фотографии. Я положил их обратно в коробку вместе с письмом и открыткой.

— Нисколько, — ответил я, приглашающе указав на столик. — Присаживайтесь.

Он благодарно кивнул и сел, поставив перед собой кружку пива. Минуты через две хозяйка пивной принесла мне еду. Принявшись за нее, я понял, что ощущаю лишь мощный запах его лосьона после бритья.

— Вы здесь по делу? — спросил этот человек.

— В некотором роде.

— Звучит загадочно.

Я пожал плечами.

— Ну, и где она живет?

Я удивленно посмотрел на него.

— Ваша зазноба на стороне.

Он засмеялся, найдя это забавным.

Я вежливо улыбнулся, но не ответил, надеясь, что чем меньше буду говорить, тем быстрее он уйдет.

— Просто хочу поболтать с вами, — пояснил он, проводя пальцем по краю кружки. Рукав сполз вниз, и я увидел татуировку — надпись, от времени ставшую неразборчивой. — Скучное место, чтобы приезжать сюда для работы.

— Можно найти и похуже.

— Если только летом, — сказал он. — Но зимой здесь настоящий мавзолей. Если убрать отсюда туристов, остается лишь несколько почти пустых забегаловок, где можно поболтать. Хотите узнать мою теорию? — Он умолк, но ненадолго. — Если перестрелять всех корнуолльцев в этом графстве, никто и не заметит, пока не откроются стоянки для автофургонов.

Он снова засмеялся и прикрыл рукой рот, словно пытаясь подавить свое веселье.

Я сделал вид, что проверяю, нет ли сообщений по телефону.

— Любопытная теория, — заметил я, не отводя глаз от пустого экрана, но чувствуя его неотрывный взгляд.

— Ну, и чем вы занимаетесь? — спросил он.

— Я торговец.

Он покачал головой, словно давая понять, что на торговца я мало похож.

— Мой друг тоже торговец.

— Да?

— Да, — кивнул он. — Другого рода. Он продает людям идеи.

— Похоже на рекламную брошюру «ИКЕА», — улыбнулся я.

Человек не ответил, и повисло неловкое молчание. Неужели он до сих пор не понял намека? Он взял пивную кружку обеими руками и покачал взад-вперед, глядя, как внутри болтается жидкость.

— Держу пари, вы думаете: «Как можно продавать людям идеи?» Верно?

Ничего подобного.

Он бросил на меня взгляд:

— Верно?

— Пожалуй.

— По его словам, это очень просто. Берешь что-то — потом стараешься применить это к людям. Понимаете, дать людям нечто такое, что им действительно нужно.

— Все равно похоже на выдержку из рекламной брошюры.

Он не ответил, но смотрел на меня так, словно я только что совершил ужасную ошибку. «В тебе что-то есть, — подумал я. — И это мне не нравится». Он сделал несколько глотков пива, и я смог разглядеть часть его татуировки — «И видят, что бесновавшийся» — и красную отметину, шедшую от линии волос за ухо и вдоль изгиба челюсти.

— Получил удар прикладом в Афганистане.

— Прошу прощенья?

Он поднял голову.

— Я про отметину. Треклятый тип в чалме саданул меня прикладом по лицу.

— Вы были солдатом?

— Я похож на торговца?

Я пожал плечами:

— Как выглядит торговец?

— Как выглядит любой из нас в действительности? — Глаза его сверкнули, отразив огонь камина позади нас. Он улыбнулся так, словно собирался открыть мне громадную тайну. — Солдат узнает многое о жизни.

— Да?

— И многое о смерти.

Я постарался изобразить, что он мне надоел, и принялся резать пирог, но постоянно ощущал, что этот человек за мной наблюдает. Когда я посмотрел на него, он торопливо перевел глаза от меня к еде и обратно.

— Не голодны?

— На вид пирог лучше, чем на вкус, — ответил я.

— Есть нужно, — сказал он и допил то, что оставалось в кружке. — Как знать, когда может потребоваться сила.

Поставив кружку, он повернулся ко мне, глаза его снова скрылись в тени. Теперь они были непроницаемы; казалось, будто смотришь в ствол заброшенного рудника на побережье.

— Откуда вы?

— Из Лондона.

— А, все ясно. — Он запрокинул голову. — Дом торговцев.

— Да?

— Хотите сказать, что нет? Разве миллионы людей не обитают где-то поблизости от этой дыры, лишь бы поселиться на верхнем этаже небоскреба и стараться убедить людей победнее жить не по средствам? Поверьте мне, это город торговцев. Выходите из их крысиных гонок, мой друг, — посмотрите, что происходит. Там вам никто не поможет.

— Спасибо за совет.

— Вы шутите, — уставился он мне в глаза. — Но я говорю серьезно. Кто придет вам на помощь в этом городе, когда вы проснетесь с ножом в спине?

Я едва видел его, так глубоко он погрузился в темноту. Но услышанное мне не нравилось. Я отвернулся и сосредоточился на еде.

— Хотите, чтобы оставил вас в покое?

Теперь он улыбался, но улыбка была притворной, и под ней угадывалось то, что я уловил прежде.

Секунду абсолютной тьмы.

— Это зависит от вас.

Он продолжал улыбаться. До меня снова донесся запах лосьона.

— Я оставлю вас в покое. Уверен, вы предпочтете зарабатывать комиссионные, а не слушать меня, верно?

Я промолчал.

— Все-таки приятно было познакомиться, — сказал он, поднимаясь. — Возможно, еще увидимся.

— Может быть.

— Я думаю так, — загадочно произнес он.

Я смотрел, как он прошествовал мимо местных жителей и вышел из пивной в дальнюю дверь, где его поглотили вечерние сумерки.

10

Той ночью мне не спалось. Прошло много времени с тех пор, как я спал на кровати. Еще больше с тех пор, как проводил ночь не дома.

Я слегка раздвинул шторы и оставил окно открытым. Наконец я уснул, а глубокой ночью, примерно через час, меня разбудил шум снаружи. Под чьими-то ногами шуршали палые осенние листья. Я слишком устал, чтобы подниматься, и уже начал засыпать снова, когда послышался тот же шорох.

Я отбросил одеяло, встал и подошел к окну. Ночь была непроглядно темной. Вдали, вдоль прибрежного шоссе, виднелись крохотные огоньки соседней деревни. Кроме них, ничего нельзя было разглядеть, особенно возле дома.

Ветер с новой силой погнал по земле листья, казалось, будто волны бьются о скалистый берег, но шум, разбудивший меня, утих. Чуть подождав, я пошел обратно к кровати.

Утром я поднялся рано и сел за столик с прекрасным видом на Атлантику. Передо мной поднимались оловянные рудники, словно тянущиеся к тучам кирпичные руки. За завтраком я снова разложил перед собой содержимое коробки и стал разглядывать полароидный снимок Алекса, стоявшего слишком близко к камере, — черты получились нечеткими. Он был коротко острижен. На щеках, где пробивалась щетина, темнели пятна. Позади светилось что-то, похожее на окно, но остального было не разобрать.

Я перевернул фотографию.

На обороте было написано: «Ты нисколько не ошибалась».

Я решил позвонить Кэти.

Она ответила после двух гудков.

— Кэти, это Дэвид Рейкер.

— О, привет!

— Извините, что звоню так рано.

— Ничего, — сказала она. — Я собиралась на работу.

— У меня здесь та коробка. — Я перевернул фотографию и снова взглянул на Алекса. — Помните, какие снимки вы туда клали?

— Не знаю… Наверно, там есть мы на барбекю…

— Помните фотографию, где Алекс один?

— Э… — Пауза. — Пытаюсь вспомнить…

«Ты никогда не ошибалась».

— Давайте, я пересниму ее и отправлю вам, ладно?

— Хорошо.

— Отправлю два снимка — лицевой стороны и оборотной. Посмотрите на них и тут же перезвоните мне.

Я завершил разговор, снял обе стороны фотографии, отправил их на телефон Кэти и стал ждать.

Владелец наполнял громадную миску кукурузными хлопьями. Вдали показался рыболовный траулер, он шел вдоль береговой линии, от его носа расходились волны.

Минуты через две мой телефон зазвонил.

Молчание.

— Кэти?

Постепенно усиливающиеся всхлипы.

— Кэти?

Долгая пауза. Потом я услышал, что она снова плачет.

— Кэти — это почерк Алекса, так ведь?

Она шмыгнула носом.

— Да.

— Вы делали этот снимок?

— Нет.

— Не знаете кто?

Снова плач. Долгие, прерывистые вздохи.

— Нет.

Я опять взглянул на фотографию. Перевернул ее. Провел пальцем под надписью. Потом взял письмо, которое Кэти написала Алексу.

И все же останется сомнение, которого не было раньше, мучительное чувство, что, если я стану очень близкой тебе, если буду выказывать слишком большую преданность, однажды утром ты встанешь и уйдешь.

Я не хочу больше ошибаться.

— Знаете, где сделан этот снимок?

— Нет. — Она снова всхлипнула. — Нет, — повторила она и отключила телефон.

Я положил свой.

Значит, Алекс все-таки воспользовался коробкой.

11

Алекс погиб на грунтовой дороге между северной окраиной Бристоля и автомагистралью. Я считал, что нужно туда съездить, но сперва хотел повидаться с Джоном, его другом. Джефф дал мне накануне его служебный адрес. Когда я позвонил в справочную, чтобы узнать телефонный номер, оказалось, что это полицейский участок на юго-западе Бристоля.

Джон служил в полиции.

Я приехал туда в обеденное время, шел дождь, с кровельных желобов текла вода, дренажные канавы были забиты пакетами из-под чипсов и пивными баночками. Улица казалась безлюдной, лишь в отдалении курили несколько парней. Я припарковался у обочины и пошел в участок.

Там царила тишина. За раздвижной стеклянной панелью сидел сержант, позади него висела громадная карта города. Центр был обведен точками, расположенными на равном расстоянии.

— Могу я вам помочь? — осведомился сержант.

— Мне нужен Джон Кэрри.

— Можно узнать зачем?

— Хочу поговорить с ним об Алексе Тауне.

Сержанту это имя ничего не сказало. Он задвинул панель и скрылся. Я сел у входа. По небу плыли громадные темные тучи. Предвещали снег, который несло из России, он покроет все оставленные на улице пустые баночки, шприцы и пятна крови.

Что-то лязгнуло. В дальнем конце коридора из двери с кодовым замком появился громадный человек. Его лицо с тонкими чертами не было привлекательным. Смуглую кожу на щеках портили следы угрей. Я пошел к нему.

— Меня зовут Дэвид Рейкер.

Он кивнул.

— Я расследую исчезновение Алекса Тауна.

Он снова кивнул.

— Ко мне приходила его мать.

— Она сказала вам, что он мертв, так? — спросил он, разглядывая меня.

— Так. Я надеялся задать вам несколько вопросов.

Он взглянул на часы, потом на меня, словно заинтересовавшись, что я могу сообщить.

— Что ж, хорошо. Давайте проедемся на машине.

Мы отправились на север, туда, где погиб Алекс. Место это было живописное: всхолмленный луг, пересеченный узкими дорогами, рядом с городом. Кэрри остановил машину и повел меня к полю, полого опускающемуся от шоссе. На одном из деревьев все еще трепетал обрывок оградительной полицейской ленты. Кроме него, ничто не указывало, что здесь некогда съехала с шоссе машина.

— Вы были на службе, когда он погиб? — спросил я.

Кэрри покачал головой.

— Значит, ездили в морг взглянуть на него?

— Да, когда проводили опознание. Потребовалось полторы недели, чтобы получить подтверждение на основании стоматологической карты.

— Тело видели?

— То, что от него осталось. Кисти рук, ступни, лицо — там были одни кости. Некоторые органы не пострадали, но остальное… — Кэрри посмотрел вдаль. — Полагают, когда машина съехала с дороги, пробило бензобак. Вот почему огонь уничтожил все так быстро. — Он печально взглянул на меня: — Знаете, каким сильным должен быть удар, чтобы пробить бензобак?

Я покачал головой.

— Машина выглядела так, словно прошла через дробилку. Сложилась пополам. Старая модель: ни подушек безопасности, ни боковых противоударных устройств… — Он снова выдержал паузу. — Я только надеюсь, что смерть была мгновенной.

Мы помолчали. Кэрри посмотрел туда, где, должно быть, оказалась машина, и повернулся ко мне.

— Алекс был пьян, — сказал я. — Это верно?

Кэрри кивнул:

— Токсикологическая экспертиза установила, что он в четыре раза превысил максимальную дозу.

— Вы видели протокол вскрытия?

— Да.

— Это действительно был Алекс?

Кэрри воззрился на меня как на существо с другой планеты.

— О чем вы думаете?

Я ответил не сразу.

— Какова вероятность увидеть эти документы?

Он вздохнул, словно не мог поверить, что у меня хватает смелости или глупости задавать такой вопрос.

— Ничтожная.

— А если неофициально?

— Все равно ничтожная. Я вхожу в систему, это регистрируется. Распечатываю что-то, тоже регистрируется. Да и зачем мне это делать? Вы не более компетентны в розыске, чем клоун Коко.

Он удивленно покачал головой. Я лишь молча кивнул, показывая, что понял его, но не согласен с ним.

— Странно, что он погиб так близко от дома.

Кэрри взглянул на меня:

— Что вы имеете в виду?

— Алекс скрывался — тщательно скрывался — столько времени… Я бы ожидал, что он окажется где-нибудь подальше. Не думаете, что, находясь возле дома, он рисковал попасться на глаза кому-то из знакомых?

— Он здесь не жил.

— Но погиб здесь.

— Очутился на пути куда-то.

— Почему вы так говорите?

— Если бы Алекс жил поблизости, я бы об этом узнал. Рано или поздно кто-то бы его увидел. Мне стало бы об этом известно.

Я кивнул — но не согласился. Кэрри был всего одним полицейским на тридцать или сорок квадратных миль. При желании на такой территории легко оставаться ненайденным.

— Тогда, как думаете, куда он ехал?

Кэрри нахмурился:

— Разве я не ответил на этот вопрос?

— Вы сказали, он жил не здесь, — тогда где?

Он покачал головой, потом пожал плечами.

— Как считаете, есть тут какая-то связь с исчезновением еще одного вашего друга?

— Саймона?

— Да. Саймона… — Я взглянул в свой блокнот: — Митчелла.

— Сомневаюсь.

— Почему?

— Джефф рассказывал вам о нем?

— Сказал, что у него были проблемы с наркотиками.

Кэрри кивнул.

— И однажды он набросился на Кэти.

Кэрри снова кивнул.

— В тот вечер мы были там втроем. Саймон не сознавал, что делает, но, попытавшись ударить Кэти, преступил границу дозволенного. Особенно на взгляд Алекса. В тот вечер мы поняли, что у него серьезная проблема. Он зашел слишком далеко. Обещал остановиться, но в конце концов исчез именно поэтому. Остановиться Саймон был не в силах. Думаю, он больше не мог нас видеть — мы так на него смотрели. И однажды собрал вещи и ушел. После этого мы встречались лишь раз.

— Когда?

— Спустя долгое время после исчезновения Алекса. Года через четыре, может, больше. Он сказал, что все время жил в Лондоне, то в одном месте, то в другом.

— Вы сообщили ему об Алексе?

— Да. До него не дошло. Он будто одурел от наркотиков. Все твердил о человеке, который ему поможет.

— Не сказал, что это за человек?

— Нет. Встретился с ним на улице, они разговорились, и тот, похоже, пытался его вылечить.

— Думаете, Саймон последовал за Алексом?

По выражению его лица я понял, что это не приходило ему в голову.

— Не знаете, где сейчас живет Саймон?

— В Лондоне.

— Это сужает сферу поисков до семи миллионов человек.

Кэрри пожал плечами:

— Играть в детектива нелегко.

— Вы когда-нибудь пытались его найти?

— Пытался однажды, но безуспешно. Общим у Алекса с Саймоном было только одно — оба не хотели, чтобы их нашли.

Кэрри взглянул на небо, запахнул куртку и застегнул молнию. Первые капли дождя упали на плечи со звуком шуршащей во время прилива гальки.

Мы вернулись в машину.

— Я начинал с расспросов, — заговорил Кэрри, когда мы тронулись, оставляя позади поле. — Полагаю, постараетесь найти кого-то, способного назвать вам причину исчезновения Алекса. Скрываться, бросив все, на него не похоже. Разве что произошло нечто серьезное. Он не так запрограммирован.

Остальную часть пути мы проехали молча.

К тому моменту, когда мы подъехали к участку, Кэрри передумал. Я сидел в комнате, заполненной письменными столами, большей частью пустыми, а тем временем Кэрри искал на ближайшем компьютере файл Алекса. В другом конце комнаты спиной к нам сидели четверо полицейских. Двое разговаривали по телефону. Кэрри оглянулся на них и включил принтер.

— Я готов рискнуть, — сказал он. — Но если кто-нибудь узнает, что я дал вам эти сведения, меня отправят в отставку.

— Я понимаю.

— Надеюсь, что да.

Кэрри подошел к принтеру, вернулся со стопкой бумаги и сунул ее в заранее приготовленную папку. Я взял ее и спрятал под столешницу. Он снова сел за свой стол и достал из верхнего ящика стола немеченый цифровой видеодиск.

— Возможно, вам захочется взглянуть, — сказал он, бросив его на стол.

— Что это?

— Видео, снятое одним пожарным на месте катастрофы.

Я сунул диск в папку и приподнял ее.

— Есть здесь что-нибудь?

Кэрри пожал плечами:

— Как вы думаете?

— Вы считаете это простым делом?

Он нахмурился:

— Алекс вел машину в нетрезвом виде. Конечно, простым.

Я кивнул и просмотрел первую страницу распечатки. Когда поднял взгляд, Кэрри сощурился.

— Хочу объяснить вам кое-что, — заговорил он, подавшись вперед. — В ночь этой катастрофы и месяца три после нее я был по горло занят двойным убийством. Женщину и ее дочь изнасиловали и задушили. Пять дней они пролежали в поле под дождем, пока не попались кому-то на глаза. Как думаете, каким делом начальство поручило мне заняться в первую очередь? Этими двумя женщинами? Или пьянчугой, не способным даже ехать по своей стороне дороги?

Я кивнул:

— Я не осуж…

— А потом? Загляните-ка на эту улицу. У меня там есть наркоманы, воображающие себя Терминаторами. В муниципальных домах живут семнадцатилетние парни с ножами длиной в вашу руку. — Он выдержал паузу, глядя на меня. — Так что нет, весь прошлый год я почти не уделял внимания этому делу. Я потратил немало времени, когда Алекс исчез, и кое-кто из коллег помогал мне. Но как только он врезался в грузовик, дело отошло на задний план. И знаете что? Сейчас на него вообще махнули рукой.

Я снова кивнул и решил продолжить разговор.

Я достал полароидный снимок Алекса, взятый из коробки. Кэрри внимательно смотрел на меня. Я положил снимок на стол перед ним. Он взглянул на него и резко подался ко мне.

— Это Алекс?

— По-моему, да.

Кэрри поднес фотографию к глазам.

— Кто его снимал?

— Не знаю.

Он снова успокоился.

— Откуда у вас этот снимок?

— Лежал среди вещей Кэти.

— Она его сделала?

— Нет.

— Как же он туда попал?

— Не знаю.

Судя по выражению лица, он мне не верил.

— Знаю только, что я его нашел. Как он туда попал, не имею понятия — но могу высказать предположение.

— Так выскажите.

— Его положил туда Алекс.

— После того, как исчез?

Я кивнул.

— Зачем?

— У них существовала договоренность.

— Договоренность? — нахмурился Кэрри.

— Прятать личные вещи в одном месте, где они любили бывать вдвоем.

Он посмотрел на меня, чуть сощурясь. Потом выражение его лица изменилось. Выдвинув верхний ящик стола, он принялся в нем рыться. Достал растрепанную записную книжку — обложка оторвана, листы рассыпаются. Положил ее на стол и стал разглядывать. Исписанные страницы пестрели диаграммами и схемами преступлений. Он пролистал ее, дошел до середины и поднял голову.

— Может быть, вам следует переписать это.

Я достал блокнот.

— Как уже говорил, когда Алекс исчез, я проводил дознание. Звонил некоторым людям. У матери попросил номера его карточек и реквизиты банка. Я хотел знать, откуда он мог снимать деньги. Это было самой лучшей нитью, какой мы располагали.

— Но ведь он не взял с собой карточку.

— Он не взял дебетную карточку.

Кэрри взглянул в записную книжку. Наверху страницы стоял номер, записанный черным и обведенный красным.

— Дебетную карточку Алекс оставил, но кредитную взял с собой. — Кэрри ткнул в номер пальцем. — Она была действительной в течение пяти лет после его исчезновения, поэтому я решил, что за ней имеет смысл понаблюдать. Договорился с Мэри и с банком, чтобы все отчеты об операциях по его кредитной карточке переправляли мне. Они приходили, приходили, приходили, ложились на мой стол, я открывал их, и всякий раз они оказывались пустыми.

— Он не использовал свою кредитную карточку?

Кэрри покачал головой:

— Из месяца в месяц в них ничего не было. Я четыре с половиной года просматривал эти отчеты и отправлял их в корзину.

Он провел пальцем по номеру в блокноте.

— Потом, примерно за полгода до его гибели… — Он выдержал паузу и взглянул на меня. — Отчеты перестали приходить.

— Потому что срок карточки истек?

— Нет. Карточка была действительной еще примерно шесть месяцев.

— Так почему перестали приходить отчеты?

— Я позвонил в банк, чтобы выяснить. Там сперва не хотели выдавать информации, и я… соврал, что это нужно для расследования. Они сообщили мне о состоянии счета и обещали отправлять отчеты, пока не истечет срок действия карточки.

— Но ведь он еще в то время не истек.

— Нет. Естественно было предположить, что последний отчет затерялся на почте, поэтому я попросил выслать мне дубликат. Тот человек сказал, что отправил его накануне вечером. — Кэрри молча откинулся на спинку стула. — Но дубликат так и не пришел.

— Почему?

— Я снова позвонил в банк, сообщил, что не получил дубликата, и меня попросили подтвердить адрес. Я назвал его…

— Но адрес у них оказался другой.

Кэрри посмотрел на меня и кивнул:

— Да. Алекс исчез четыре с половиной года назад, а потом вдруг сменил его.

— Его сменил Алекс?

Кэрри пожал плечами.

— Я позвонил в банк в третий раз, сослался на расследование, и они стали отправлять мне новые отчеты. Те же, что и прежде, — карточкой не пользовались. Но зарегистрирована она была уже не на Алекса, а на некую фирму.

— Какую фирму?

— «Голгофа».

— Это ее название?

— Черт его знает! Я получил из банка адрес, однако до сих пор не могу найти никаких следов. Нет ни отчетов о бюджетных поступлениях, ни компьютерного сайта, ни государственной регистрации — ничего. Если хотите знать мое мнение, это химера.

— То есть фасад для нелегальной организации?

Он снова пожал плечами. Я смотрел на него, пытаясь понять, почему он не хочет копнуть поглубже. Кэрри придвинул ко мне записную книжку и, подавшись вперед, ткнул пальцем в номер:

— Записывайте.

— Это часть номера его кредитной карточки?

— Нет. Телефон «Голгофы».

То была наземная линия связи, но без трехзначного междугородного кода, поэтому я не сразу понял, что это.

— Вы пробовали звонить по нему?

— Примерно сто тысяч раз.

— И никакого ответа?

Он покачал головой.

— Где они находятся?

— В Лондоне.

— Вы там были?

— Нет.

— Почему?

— Вы хоть что-нибудь слышали из того, что я говорил? Дело закрыто. Срок действия кредитной карточки истек, и год назад я три часа собирал осколки черепа Алекса в том треклятом поле.

— Вы говорили об этом Мэри?

— О чем?

— О том, что обнаружили.

— Нет. Какой смысл?

— Не думаете, что она имеет право знать?

— Что именно знать? Долго и упорно вглядываться в еще один тупик? Хватит об этом. Я ничего не говорил ей, потому что это никуда не ведет. Дело — если только оно существовало — закрыто. Конец.

И тут до меня дошло. Я понял, почему дело застопорилось: Кэрри не хотел открывать для себя новые, порочащие сведения об Алексе. Он любил своего друга. Был расстроен обстоятельствами его гибели. И не желал еще больше омрачать свои воспоминания о нем.

Однако я понял еще кое-что. Кэрри замалчивал часть этой истории, настоятельно требовавшую ответов.

— И где же в Лондоне находится это предприятие?

— В Брикстоне. Я сообщил подробности знакомому из столичной полиции, так он за живот схватился от смеха. Очевидно, там могут разве что торговать наркотиками.

Кэрри придвинул к себе записную книжку и положил ее в верхний ящик стола. Подняв глаза, он снова сощурился, словно что-то в моем лице его насторожило.

— Что? — спросил он.

— У меня есть еще один вопрос.

Он не шевельнулся.

— Честно говоря, скорее просьба об одолжении.

— Этой папки вам недостаточно?

— Собственно, я надеялся, что вы окажете мне кое-какую… техническую помощь.

— Как это понимать?

Я поднял полароидный снимок:

— С этой фотографией.

— А что с ней?

— Снимок, должно быть, сделал некто, познакомившийся с Алексом после его исчезновения, снимок полароидный, значит, этот человек касался его, когда…

— Нет.

Он догадался, к чему я веду.

— Мне только нужно проверить его на отпечатки пальцев.

— Только? Вы хоть понимаете, о чем просите? Втянуть сюда экспертизу, ввести это в компьютер, распечатать. Как думаете, что произойдет, если откроется, что я проталкивал личную работу?

— Понимаю, это трудно…

— Меня выпрут, вот что.

— Ну ладно, не нужно.

— Это невозможно. Выбросьте из головы.

— Я спросил на всякий случай.

— Это невозможно, — повторил Кэрри.

Но я видел отражавшуюся на его лице внутреннюю борьбу. Угли памяти об Алексе еще не погасли. В душе его до сих пор горело пламя. И у меня оставалась надежда, что этой фотографией займутся.

12

Двигаясь на восток, я видел, как впереди сквозь тучи проглядывает солнце. Но когда подъехал к дому Мэри, оно село. Наступил вечер.

Мэри открыла дверь, и я последовал за ней на кухню, а оттуда по крутой лестнице в подвал. Он был громадным, гораздо больше, чем я ожидал, и захламленным: коробки высились до потолка, словно колонны в вестибюле; у стен громоздилась всякая рухлядь; старый холодильник покрывал толстый слой пыли.

— Я иногда спускаюсь сюда, — сказала Мэри. — Здесь спокойно.

Я понимающе кивнул.

— Извини за беспорядок.

Я засмеялся:

— Если хочешь увидеть настоящий беспорядок, приезжай ко мне.

И тут сверху послышался голос:

— Где я?

Мы переглянулись. Это был Малькольм. Мэри направилась к лестнице.

— Извини, ради Бога. Вернусь через несколько минут.

После ее ухода я оглядел подвал. В углу за коробками стоял письменный стол, на нем лежал раскрытый альбом с фотографиями. Пыльный. Старый. Я подошел и перевернул несколько листов. Маленький Алекс играет в снегу, шлепает по кромке моря, ест мороженое на пристани. Часть фотографий выпала, оставив только белые прямоугольники на пожелтевших страницах.

В самом конце был снимок Алекса, Малькольма, Мэри и какого-то еще мужчины лет тридцати, симпатичного, с улыбкой от уха до уха. Одной рукой он обнимал за плечи Алекса, другой Малькольма. Мэри стояла с краю, как бы отдельно. В большинстве случаев по карточкам почти ничего нельзя узнать: люди улыбаются, обнимают стоящих рядом, позируют, даже если им этого не хочется. Фотографии могут скрывать самые серьезные разногласия. Но эта свидетельствовала: Мэри здесь явно лишняя.

Она неторопливо спустилась по лестнице.

Я повернулся и показал снимок:

— Кто этот человек?

— О! — произнесла она. — Давно я его не видела. Думала, мы сожгли все фотографии. — Но она улыбалась, разглядывая снимок. — Это Ал. Дядя Ал. Он был другом Малька.

— Но не твоим.

Мэри пожала плечами:

— Честно говоря, думаю, неприязнь была взаимной. Ал был богатым. Мы — нет. Он подарками завоевал их привязанность, и противостоять этому я могла, только держась поблизости к ним. Тратить деньги на меня ему не особенно хотелось.

— Он не был настоящим дядей Алекса?

— Нет. Малькольм работал у него.

— Он еще жив?

— Погиб в автокатастрофе. — Она чуть помолчала. — Как Алекс.

Я сунул фотографию обратно в альбом.

— Алекс когда-нибудь ходил в церковь?

— В церковь? — Мэри нахмурилась, словно вопрос застал ее врасплох. — В последнее время нет. Но когда был помладше, посещал нашу городскую. Был там членом молодежной группы. Завел нескольких хороших друзей.

— Поддерживал с кем-нибудь постоянный контакт?

— Алекс сблизился с одним из тех ребят… — Мэри умолкла. — Пытаюсь вспомнить его имя. Он руководил молитвами, иногда вел службу и все такое. Потом уехал в путешествие и больше к нам не вернулся. Однако, думаю, Алекс поддерживал с ним связь.

— Пожалуй, имеет смысл пойти по этому следу, так что, если всплывет в памяти имя этого человека, сообщи мне. — Я вспомнил о поздравительной открытке. — Имя Анджела Ратледж тебе ничего не говорит?

Мэри задумалась, но это имя было явно ей незнакомо. Я особенно и не рассчитывал, что она его знает. Возможно, Анджела Ратледж была старухой, добывающей деньги для церкви.

— Ну, я, пожалуй, поеду…

— Мэт, — сказала Мэри.

Я повернулся и взглянул на нее:

— Прошу прощения?

— Я так и знала, что в конце концов вспомню его имя, — улыбнулась она. — Друга Алекса из церкви. Его звали Мэт.

13

Перед сном я раскрыл папку с распечатками, которые дал мне Кэрри, и достал цифровой видеодиск. Вставил его в дисковод и включил просмотр.

Поначалу изображение на пленке, отснятой портативной видеокамерой, было дрожащим, сбивчивым, но потом выровнялось. Начинался фильм кадрами окружающих место катастрофы полей, по которым ехала машина. На земле осталась темная борозда. Трава была выжжена. Торчала какая-то деталь — возможно, выхлопная труба. Я надеялся, что снимавшие фильм укрупнят план, но они этого не сделали.

Камера переместилась к месту, где машина слетела с дороги. На гудроне остались пятна бензина. Битое стекло. Освещение было неважным, и, взглянув на обозначенное в углу время, я понял почему. Семнадцать сорок две. Вечер.

Появилась машина.

Крыша смята. Одна дверца оторвана, багажник исчез — вдавился в заднюю часть салона. Сдвинувшийся мотор разбил с правой стороны приборную доску. Камера чуть переместилась, и я увидел в траве осколки ветрового стекла. Передняя решетка «тойоты» лежала на земле среди кусочков цветного пластика фар. Камера приблизилась и — с помощью дополнительного освещения — показала салон машины. Все было черным, оплавившимся, сгоревшим.

Примерно в двадцати футах в траве валялись вылетевшие из «тойоты» вещи: обгорелый мобильный телефон; ботинок; обуглившийся бумажник из желто-коричневой кожи. Часть его содержимого высыпалась. Здесь же валялись почерневшие водительские права с фотографией Алекса.

На этом фильм кончился.

Я вынул диск и разложил перед собой часть распечаток. Следователи были совершенно уверены, что катастрофа произошла, поскольку Алекс был пьян. В распечатках имелось несколько нечетких фотографий, в том числе следов шин на дороге и грузовика, в который врезалась «тойота» Алекса. Его водитель отделался незначительными царапинами и ушибами. В своих показаниях он сказал, что Алекса обогнала другая машина и секунд через десять «тойота» выехала на встречную полосу. Третьим шел снимок «тойоты» спереди. Правая сторона пострадала больше левой, что объясняло положение мотора. Я просмотрел описание места катастрофы и обнаружил схему дорожно-транспортного происшествия.

Затем я обратился к результатам вскрытия трупа. Как и говорил Кэрри, в старой «тойоте» отсутствовали и подушки безопасности, и другие противоударные устройства. Повреждения были очень серьезными: в желудке Алекса обнаружили зубы, а лицо превратилось в кровавое месиво, когда он ударился о руль. Дальше не хватало двух страниц. Должно быть, Кэрри забыл положить их в папку. Я решил спросить его об этом при встрече.

В конверте лежало еще несколько фотографий тела Алекса. Зрелище было жутким. Кисти руки обгорели до костей; ступни и нижняя часть ног тоже. На лице от лба до челюсти остались одни кости, на черепе зияла громадная трещина, полученная при ударе лицом о руль. Я вернулся к папке. Чем дальше читал, тем становилось хуже. Тело Алекса было изуродовано: кости размозжены, кожа сгорела. Совершенно очевидно, что он умер еще до того, как машина вспыхнула.

Только вот, по мнению Мэри, он все еще жив.

УГОЛ КОМНАТЫ

Сначала он услышал ветер, поначалу далекий, потом, прислушавшись, более сильный. Открыл глаза. Комната медленно поплыла, когда он повернул голову, стены накренились.

Я мертв?

Он застонал и лег на бок. Постепенно все обрело четкость: углы стен; пыльная полоса лунного света; электрическая лампочка, чуть качающаяся под ветерком из окна.

Было холодно. Он сел и закутался в одеяло. Оно шаркнуло по полу, подняв облачко пыли. Матрац скрипел при каждом движении. Грудь пронзало острой болью. Он потрогал ребра и ощутил под майкой бинты.

Сделал вдох.

Щелк.

Звук шел из дальнего угла комнаты. Он увидел колонну возле стены, за ней шкаф. Остальное тонуло в темноте.

— Кто там?

Голос был тихим и каким-то детским. Испуганным. Он откашлялся. Казалось, будто чьи-то пальцы раздирают ему гортань.

Теперь он ощутил запах.

В груди словно лопнул пузырь. К горлу подступил позыв рвоты. Он зажал рот и передвинулся по кровати подальше от этой вони. Напротив в прямоугольнике лунного света стояло металлическое ведро. Кромка его была в рвоте. Рядом виднелась бутылка с дезинфицирующим средством. Но запах шел не оттуда.

Пахло чем-то другим.

Щелк.

Опять этот звук. Он вгляделся в темноту комнаты. Ничего. Ни шороха, ни движения. Он снова изменил позу, прижался к стене и подтянул колени к груди. Сердце сжималось под ребрами. Грудь теснило.

— Кто там?

Он плотнее закутался в одеяло и замер, упорно глядя в темноту, пока наконец его не сморил сон.

Он стоит у церковного окна, заглядывает внутрь. Мэт сидит за столом, на коленях у него раскрытая Библия. Дверь в конце комнаты приоткрыта. Он переводит взгляд с Мэта на нее, и ему хочется оказаться там. Стоять в том дверном проеме.

И внезапно это происходит.

Он толкает ладонью дверь. Та медленно, со скрипом открывается. Мэт поворачивается в кресле, держась рукой за спинку, чтобы взглянуть, кто вошел.

Лицо его искажается.

— Господи, — негромко произносит он и неуверенно поднимается на ноги — глаза расширены, рот открыт. Он будто увидел привидение. — Я думал… Где ты пропадал?

— Скрывался.

Мэт хмурится:

— Почему?

— Я совершил кое-что… очень дурное.

Он открыл глаза и, зажмурившись от слепящего света, попытался поднять руки, но их что-то держало — врезающиеся в кожу путы сковывали движения.

Он повернул голову.

За пределами света было темно, но рядом с собой он увидел медицинский столик с металлическими инструментами. Возле него кардиомонитор и чей-то силуэт в темноте.

— Что происходит? — спросил он.

Человек не ответил. Даже не шевельнулся.

Теперь он смог рассмотреть нижнюю часть своего тела. Его руки были привязаны к подлокотникам зубоврачебного кресла. Он снова попытался их поднять. Путы натянулись.

— Что происходит?

Он попробовал двинуть ногами. Не получилось. Попробовал еще раз. Опять безуспешно. И вдруг отчетливо понял, что ноги парализованы.

Он снова взглянул на силуэт.

— Почему я не чувствую своих ног?

Никакого ответа.

На глаза навернулись слезы.

— Что вы со мной делаете?

Его живота коснулась чья-то рука. Он вздрогнул и повернул голову в другую сторону. Рядом с ним стоял громадный человек — рослый, сильный, одетый в черное. На нем были белый фартук и хирургическая маска. Он опустил ее.

— Привет.

— Что происходит?

— Ты стоишь на краю. Ты это знаешь?

— Что?

— Ты на грани блестящей возможности и даже не осознаешь этого. Однако потом ты поймешь, какую жертву мы совершили ради тебя. Но сперва нам нужно кое-что сделать.

— Прошу вас, я не зна…

— Увидимся на другой стороне.

Рослый снова натянул маску и отступил от кресла в темноту.

На его место вышла женщина в белом халате и тоже в маске, ее темные волосы прикрывала голубая медицинская шапочка. Короткое, толстое тело облегал покрытый кровавыми пятнами фартук. Она наклонилась к нему. Ее маску испачкали кровавые брызги.

— Прошу вас…

Женщина закрыла рукой его глаза. Потом сунула что-то в рот. Какой-то большой металлический предмет — похожий на зажим. Раздался щелчок. Он попытался заговорить, закричать, но зажим удерживал его рот в открытом положении.

Он умоляюще смотрел на нее.

«Прошу вас!»

Откуда-то послышалось негромкое металлическое жужжание. Он скосил глаза, пытаясь увидеть источник звука. Жужжание стало громче.

«Что вы делаете?» — попытался сказать он, но раздалось лишь бульканье. Он сглотнул, глядя на женщину. Она с чем-то возилась, жужжание усилилось. В ее руках появилось стоматологическое сверло.

Он переводил взгляд с него на женщину.

О Господи, нет!

И тут потерял сознание.

Он очнулся в полной тишине. Стояла глубокая ночь, и в комнате сгустились тени. Его буквально сковало холодом. Он натянул одеяло до горла и лег на спину.

Во рту ощущалась дергающая боль.

Он провел языком по деснам, где некогда были зубы. Теперь там остались пустые впадины. Они вытащили зубы, не спрашивая его, как забирали и все остальное.

Щелк.

Опять этот звук. Один и тот же, каждую ночь, раздающийся из угла комнаты. Он медленно сел и вгляделся в темноту.

Он оглядывал этот угол днем, когда из окна лился солнечный свет. Там ничего не было. Только шкаф и пространство за ним, узкий двух-трехфутовый промежуток. Глубокой ночью в гнетущей тишине легко увидеть и услышать то, чего нет. Темнота вытворяет с тобой такие штуки. Но он видел собственными глазами: там пусто.

Щелк.

Он продолжал смотреть в темноту — отпугивал ее. Потом, накинув одеяло, поднялся и шагнул к тому углу.

Остановился.

Из темноты на лунный свет выполз таракан, его ножки постукивали по полу, тело щелкало при движении. Он смотрел, как насекомое добралось до кровати, потом повернуло и направилось к двери, которая всегда была закрыта. Подлезло под створ, подергивая усиками, и исчезло.

Таракан.

Он улыбнулся, плюхнулся на кровать. Облегченно вздохнул. В глубине души он понимал, что никто не мог наблюдать за ним из угла. Все время. Всю ночь. Никто не стал бы этого делать, даже бы не подумал. Все это игра воображения. Сознание порой заставляет тебя усомниться в себе самом; искажает реальность, мутит рассудок, когда ты слаб, — и вот ты уже подвергаешь сомнению очевидное.

То был всего-навсего таракан.

Он выпростал руки из-под одеяла и утер пот с лица. В окно дул ветер. Он лежал, подставляя кожу прохладе. И, закрыв глаза, уловил вдалеке шум моря.

— Таракан.

Он открыл глаза.

Что это, черт возьми?

— Я вижу тебя, таракан.

Он прижался к стене. Подтянул колени к груди. Из темноты появился второй таракан и пополз тем же путем — повернул влево, к свету по ту сторону двери.

— Не беги, таракан.

Из темноты вынырнула рука и обрушилась на насекомое. Потом пальцы дернулись, зашевелились и разомкнулись, демонстрируя останки таракана, расплющенного, раздавленного на части, прилипшие к коже.

Вслед за кистью показалась рука, затем тело, и из темноты выполз человек в пластиковой маске.

Это была маска дьявола.

Вместе с этим незнакомцем, смотрящим снизу вверх из глубин ночи, помигивая в отверстиях для глаз, появился запах. Прорезь для рта была широкой, длинной, сформированной в постоянной коварной усмешке, и человек улыбался, высовывая язык.

— О Господи! — послышался дрожащий голос с кровати.

Человек в маске провел языком по жестким краям прорези — большим, распухшим, красным и блестящим, словно труп, плавающий в черном океане.

Кончик был неровно разрезан посередине.

У дьявола оказался раздвоенный язык.

Сидя на кровати, он чувствовал, как останавливается сердце, грудь сжимается, тело слабеет.

Человек в маске снова мигнул, втянул воздух через крохотные дырочки в маске и медленно поднялся на ноги.

— Интересно, какой у тебя вкус… таракан.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

14

По адресу «Голгофы», который дал мне Кэрри, находился многоквартирный дом «Игл-Хайтс», примерно в четверти мили к востоку от Брикстон-роуд. По пути туда мой телефон зазвонил, но, пока я доставал его с заднего сиденья, связь прервалась. Я включил голосовое сообщение. Звонил Кэрри.

— Э, я подумал… — Голос его теперь звучал не так официально, как во время последнего разговора. — Позвоните мне, когда сможете. Утром я в участке до десяти, а после обеда до четырех.

Я взглянул на часы: восемь сорок три. Набрал его номер, но дежурный сержант сказал, что Кэрри в участке нет. Застряв в пробке, я позвонил снова, и тот же сержант ответил, что он еще не появлялся. Я оставил сообщение, и тут за рядом дубов появился «Игл-Хайтс».

Дом был серым и безликим. Грязные бетонные стены, словно здание гнило изнутри. Двадцать пять этажей, по бокам, за круговой оградой, еще два больших многоквартирных дома. У парадного входа щит с надписью «Игл-Хайтс». Под ней кто-то написал баллончиком с краской: «Добро пожаловать в ад».

Я поставил свою «БМВ» рядом со старым «гольфом», под его колеса были подложены кирпичи, окна выбиты. Напротив подростки, которым полагалось быть в школе, гоняли мяч по грязной траве. Я вылез из машины, взял телефон, перочинный нож и пошел к входу.

Внутри слева висели почтовые ящики, большей частью пустые. Я заглянул в прорезь ящика с номером 227: там ничего не было. Справа находилась винтовая лестница. Начав подниматься, я увидел громадную кабину лифта с кондиционером внутри. Чем дальше я углублялся, тем хуже пахло.

Дверь на второй этаж болталась на петлях, стекло потрескалось. Из квартир доносился смутный шум: гудение телевизора, женский крик, глухой стук мяча. На каждой стороне коридора располагалось по пятнадцать окрашенных в грязно-коричневый цвет дверей. Двести двадцать седьмая квартира была почти в самом конце.

Я постучал дважды и стал ждать.

К двери было приклеено объявление. Оно висело уже почти четыре года и предупреждало о необходимости соблюдать санитарные нормы. Бумага частично истлела и поблекла.

Я постучал снова, на сей раз сильнее.

Дальше по коридору, в квартире на противоположной стороне послышался звук открываемой двери. Кто-то разглядывал меня в щель.

— Кого ищете?

Голос был мужской.

— Человека, который живет здесь, — ответил я. — Знаете его?

Я снова постучал в дверь.

— Вы ничего не найдете, приятель.

— Почему?

— Там никого нет.

Я посмотрел на него:

— Давно?

— Целую вечность.

— Там никто не живет?

— Нет.

— Вы уверены?

— Уверен? По-английски читать умеете, так ведь?

— Только если в словах не больше трех букв. — Я взглянул на объявление. — Значит, муниципалитет выселил последних жильцов?

— Последних? Я живу в этом хлеву двадцать лет. Здесь никого нет с тех пор, как провалился пол. Дыра там величиной с Тауэрский мост. — Он приоткрыл дверь пошире. Это был белый человек. Небритый. Старый. — На нас всем наплевать, поэтому не делают ремонт. Это случилось лет пять назад.

— Там уже пять лет никто не жил?

— Никто. — Он помолчал. — Иногда сюда приходят из муниципалитета. Наверно, инспектировать. Но тут уже давно никто не живет.

Я направился по коридору к этому человеку, но он захлопнул дверь. Я миновал его квартиру, вышел на лестничную площадку и встал так, чтобы меня не было видно от двери. Прошло несколько минут. Поняв, что он из своей норы определенно не выйдет, я вернулся к пустой квартире, доставая на ходу перочинный нож.

Просунув лезвие в щель между косяком и дверью, я начал осторожно ее отжимать. Сырой, покоробившийся створ выгнулся. Действуя лезвием, я расчистил отверстие и заглянул внутрь. Все было голо. Ни ковров. Ни мебели. Ни краски на стенах.

Подгнившая древесина легко поддавалась. Я подергал дверную ручку, осмотрел коридор и слегка нажал плечом. Потом ковырнул ножом замок, и дверь с тихим щелчком открылась.

Я вошел внутрь и закрыл ее за собой.

Шторы на окнах заменяли прямоугольные листы черного пластика. По их краям пробивались лучики света, падавшие на противоположные стены. Слева от меня находился кухонный стол. В комнате пахло сыростью, но не противно, грязные половицы местами сломались. Однако старик был не прав. Пол вовсе не провалился. Под ним была бетонная плита. Некоторые половицы отличались цветом от остальных, видимо, их положили недавно.

Я поискал выключатель и нашел его неподалеку от двери на стене. Но света не было. Я подошел к окнам, раскрыл нож и разрезал пластик. Утренние лучи хлынули в комнату с пляшущими в них пылинками.

Без мебели квартира походила на скелет. На кухонном столе бутылки из-под кока-колы и пустые пакеты из-под хрустящего картофеля. В маленькой мусорной корзине — огрызок яблока и две обертки от конфет. Я взял один из пакетов: дата выпуска полугодичной давности.

В квартире не так давно кто-то определенно был.

Я огляделся. К стене приколота загнувшаяся по краям газетная вырезка. «ТЕЛО ДЕСЯТИЛЕТНЕГО МАЛЬЧИКА ОБНАРУЖЕНО В ТЕМЗЕ». Часть текста была подчеркнута красным. Я подошел ближе: 13 апреля 2002 года. Сообщение почти восьмилетней давности.

Я пошел в спальни. Обе были пустыми, краска пузырилась на стенах. Окна тоже закрыты листами черного пластика. Третья дверь вела в ванную. Ванна была грязной, на ее стенках и вокруг кранов наросла плесень, расползавшаяся по эмали, будто проказа. Кафельные плитки потрескались, часть их отвалилась, усыпав пол осколками. Раковина, правда, была почище, на ней лежал кусок мыла с засохшей пеной. Им недавно пользовались.

Возвратясь в кухню, я осмотрел шкафы. Две тарелки. Сковородка. Все вымыто. Моющая жидкость. Кукурузные хлопья. Спички. Столовые приборы. Апельсиновый сок. В нижнем, самом маленьком, ящике лежал блокнот. Он был без записей. И все-таки я взял его.

Я провел пальцами по нижней части шкафов, потом встал на табурет и потрогал верхнюю панель. Их ни разу не вытирали. Слой грязи был в дюйм толщиной.

Квартиру явно использовали в качестве укрытия. Возможно, здесь даже какое-то время прятали Алекса. Жить в таких условиях никто бы не стал. Для постоянного проживания недостаточно продуктов и посуды. Но убежищем она могла служить идеальным. Старик думал, будто приходили работники муниципалитета, но то были не они.

Я взглянул на разрезанные листы пластика и взломанную дверь. Эти люди догадаются, что здесь кто-то был. Но беспокоиться об этом уже поздно. Владельцы квартиры не общались с соседями, вряд ли платили квартплату и налоги. Сообщать о взломе они не станут.

И тут неожиданно зазвонил телефон.

Я замер посреди комнаты, пытаясь определить источник звука. И отправился на его поиски через спальни.

Осмотрел первую. Ничего.

Во второй звук стал громче. У основания одной стены было штепсельное гнездо, от него тянулся тонкий провод, скрываясь за одним из пластиковых листов. Я вонзил нож в этот лист и сорвал его. На подоконнике в устройстве для подзарядки стоял радиотелефон с цифровым дисплеем.

Звонки прекратились.

Я поднял трубку и взглянул на дисплей. «ПОСЛЕДНИЙ ВЫЗОВ: НОМЕР НЕ УКАЗАН». В адресной книге фамилий не было. Ничего в перечне последних вызовов. Никаких сообщений на автоответчике. Я набрал номер своего мобильника и нажал «вызов». Секунды через две мой телефон зазвонил. На дисплее появилась надпись: «ЗАБЛОКИРОВАН». Значит, линия связи тоже не указана. Я стер свой номер из перечня последних вызовов и положил телефон на место. Его абсолютная стерильность означала: либо он совершенно новый, либо после каждого использования все стиралось.

Пора было уходить.

Я проверил, можно ли как-то соединить листы пластика на окнах в гостиной. Оказалось, что нет.

И тут я увидел еще кое-что: двумя этажами ниже у моей машины стоял человек с мобильным телефоном в руках. Открытым, словно только что им пользовался.

Звонил именно он.

Человек подался вперед, прикрыл с боков глаза ладонями и стал смотреть в переднее окошко. Наконец он выпрямился, оглядел машину снаружи и поднял голову. Я отступил от окна. А когда вновь выглянул на улицу, его уже не было.

Я удостоверился, что блокнот лежит в моем кармане, подошел к двери, приоткрыл ее и уставился в щелочку.

Человек уже вошел в дом и был в конце коридора.

Черт — он идет в квартиру.

Я мягко притворил дверь и прижался спиной к стене. Сжав нож, стал прислушиваться к его шагам. Дверь начала открываться. В образовавшуюся щель показалось лицо этого человека. Рот его зрительно удлинял широкий шрам, шедший от угла губ. Он сделал еще один шаг. Теперь я видел только его затылок. Еще дюйм вперед. У порога появилась его ступня.

— Ви? — негромко произнес он.

И отступил на шаг.

— Ви?

Еще шаг.

В квартире было так тихо, что он наверняка слышал мое дыхание.

И прежде чем я понял, что происходит, в щели между дверью и косяком появился его глаз и часть лица — его взгляд скользил от ножа в моей руке к лицу.

Глаза наши встретились.

И он кинулся прочь.

Когда я выбежал в коридор, двери в его конце были распахнуты и человек уже миновал их. Я бросился следом, перескакивая через две ступеньки, сжимая нож. Когда выбрался наружу, он, оглядываясь на бегу, приближался к металлической ограде, отделявшей здания от дороги. Выглядел он моложе меня, года на двадцать два-двадцать три. После смерти Деррин я много бегал, заглушая горе и гнев, но он в своем возрасте был, естественно, в лучшей форме. Я вряд ли мог бы его догнать.

И тут мне повезло.

Парни, игравшие в футбол, переместились ближе к дому. Оглянувшись в очередной раз, этот человек столкнулся с одним из них. Подросток упал. Мужчина попытался обогнуть его, но споткнулся и рухнул на землю. Несколько секунд он оставался недвижим. Потом кое-как поднялся, но поскользнулся в грязи и повалился снова.

Когда я набросился на него, он двинул меня ногой в живот. Я пошатнулся, теряя равновесие, но сумел ухватить его за куртку. Он ударил меня снова, ногой по лицу. Удар ошеломил меня. Я выронил нож и замигал, пытаясь сфокусировать на нем зрение. Он взглядом измерил расстояние между мной, ножом и оградой. Это крохотное промедление было мне на руку: я вцепился в его куртку и огрел по голове.

Он отпрянул и схватил мою руку, пытаясь ее сломать. Но я вырвался, метнул кулак к его лицу и промахнулся. Он перекатился влево, и мой второй удар пришелся по земле. Оттолкнув меня, он бросился бежать, измазанный грязью.

— Стой! — крикнул я.

Добежав до металлической ограды, он опустился на колени и быстро пролез в дыру. Оказавшись в безопасности, надвинул капюшон куртки, чтобы я не рассмотрел его лица, и трусцой припустил прочь.

Когда я подошел к ограде, он достиг середины узкого переулка с противоположной стороны дороги и теперь двигался медленнее, чтобы не поскользнуться снова. В лужах вокруг него отражалось небо. Добежав до конца переулка, он остановился и оглянулся, прежде чем исчезнуть окончательно.

Направляясь к своей машине, футах в двадцати от того места, где ребята гоняли мяч, я обнаружил мобильный телефон. Измазанный грязью, лежавший дисплеем вниз в сырой траве. Я поднял его, обтер и снял блокировку клавиатуры. Мобильный включился, и я нажал кнопку «ответ».

Послышался шум машин в отдалении.

— Ты пожалеешь, что поднял его, — прозвучал чей-то голос.

Я промолчал. Увидев свой нож на траве примерно в шести футах, подошел и поднял его, потом взглянул на ограду, на дом и снова на дорогу.

За мной наблюдали.

— Слышал меня?

— Кто вы?

— Слышал меня?

— Да, — ответил я и вновь огляделся. — Эта квартира принадлежит вам?

— Ты только что совершил большую ошибку.

— Ничего, я совершал их и раньше.

— Не такие. — В телефоне послышались треск и шипение. — Слушай меня: садись в свою машину, уезжай к чертовой матери туда, откуда приехал, и забудь обо всем, что видел. Из своей норы больше не вылезай. Ясно?

Я отвел телефон от уха и взглянул на дисплей. Еще один заблокированный номер.

— Кому принадлежит квартира?

— Это ясно?

— Что представляет собой «Голгофа»?

— Это ясно?

— Где Алекс Таун?

— Ты не слушаешь меня, Дэвид.

Я опешил.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Единственный шанс.

— Черт возьми, откуда вы знаете мое имя?

— Это твой единственный шанс.

На этом связь прекратилась.

15

Из ресторана открывался вид на Гайд-парк. Возле окон был ряд кабинок, стилизованных под американскую закусочную, из музыкального автомата звучали песни Элвиса Пресли. Стенные часы надо мной показывали десять сорок. Лапы Микки-Мауса касались цифр десять и восемь. В трех кабинках от меня сидела французская пара, за ними дети ели гренки с джемом. Других посетителей в ресторане не было.

Я разложил на столе взятый из квартиры блокнот и поднятый с травы возле дома мобильный. Как и в квартирном телефоне, здесь не было контактных номеров, перечня звонков и сохраненных сообщений. Может быть, этим телефоном не пользовались. Или каждый раз все стирали.

Подошла официантка с моим завтраком — омлет, гренки и большой кофейник. Поставила все это на стол и удалилась. Я люблю кофе, иногда даже предпочитаю его вместо еды. Чем не кофеман? Ресторанная пища больше не привлекала меня, главным образом потому, что есть в одиночестве скучно, да и за время семейной жизни я обленился. Деррин превосходно готовила, питаться дома было вкуснее и безопаснее. После ее смерти я старался плотно завтракать, а потом не особенно беспокоиться об обеде. Съедал салат или бутерброд. Неизменно пил кофе. Вечерами ел поздно и мало, обычно смотря по телевизору новости или фильм на цифровом видеодиске.

Я наполнил чашку и снова принялся за найденный телефон. Допущенная оплошность, видимо, ничем этим людям не угрожала. В мобильном не было ничего способного навести на их след. Ни улик. Ни номеров. Но вне зависимости от их связи с Алексом они явно меня отпугивали. Похоже, я слишком к чему-то приблизился.

Я пододвинул блокнот.

В квартире свет из окон падал на поверхность бумаги, высвечивая вмятины, оставшиеся от записей на предыдущих листах. Я попросил у официантки карандаш и стал легонько штриховать блокнот. Постепенно начали появляться слова. В верхнем правом углу: «Нужно позвонить Ви». Посередине, менее четко, несколько имен: «Пол. Стивен. Зак». Внизу неразличимый, пока я не поднес блокнот к свету, телефонный номер.

Я достал свой мобильник и позвонил по нему.

— «Ангел», Сохо, — ответил кто-то.

Я слышал, как в отдалении разговаривают люди.

— Пивная «Ангел»?

— Да.

Подождав немного, я выключил мобильник.

Я сообщил этот номер в справочную, и мне назвали адрес, по которому он зарегистрирован. Это, как я и предполагал, была пивная на окраине китайского квартала. Во время стажировки я работал в паре со стариком по имени Джекоб, опытным репортером, освещавшим события в Сити. Тогда он был завсегдатаем «Ангела». Однако несколько лет спустя перестал там появляться, поскольку вышел на пенсию и уехал в норфолкскую деревню.

Но я не перестал.

Я продолжал бывать там, пока не заболела Деррин.

Моя машина стояла по другую сторону парка. Я вошел на Гайд-Парк-Корнер и направился к Серпантину.[1] Все было спокойно. Голые деревья; вода в озере темная, неподвижная. По ее поверхности бесшумно дрейфовали две модели судов, их паруса ловили ветер. Я шел, захваченный запахом и звуками этого места; травой под покровом палых листьев; дубами и вязами, оголившимися с приближением зимы.

Вокруг бегали дети, оставляя грязные следы. Родители наблюдали за ними со стороны, болтая и посмеиваясь. Это вызвало у меня мучительное чувство одиночества. Я вспомнил, как мы с Деррин говорили о наших будущих детях, об удовольствии впервые взять ребенка на руки, вести сына или дочь в школу. Мы пытались в течение пятнадцати месяцев, а потом, когда у нее обнаружили рак, это потеряло смысл.

Иногда я вспоминал чувство безысходности, которое испытал, глядя, как ее гроб опускают в землю. Все было кончено; она ушла и больше не вернется. В глубине души я знал, что Алекс не мог погибнуть в автокатастрофе и в то же время остаться живым, как не могла быть живой и Деррин. Однако, глядя в глаза Мэри, видел там абсолютную убежденность, словно она не сомневалась в своих словах. И какой-то частью сознания я хотел, чтобы она оказалась права. Хотел, чтобы Алекс был жив, несмотря на совершенную невозможность этого. И поиск истины толкал меня вперед, помогая хотя бы на время забыть об одиночестве.

Когда я подходил к машине, после нескольких дней дождя и пронизывающего ветра наконец пошел снег. Я сел за руль, включил отопление на полную мощность и просмотрел номера в своем мобильнике. Найдя нужный, нажал «вызов».

— Бюро консультации населения.

Я улыбнулся.

— Кончай ты.

— Кто это?

— Бюро консультации?

— Дэвид?

— Да. Как дела, Гвоздь?

— Приятель, мы не общались целую вечность.

Мы немного поболтали, наверстывая упущенное. Гвоздь обитал в Камдентауне, был типичным нелегалом: русский хакер, он жил по просроченной студенческой визе, устроил в своей квартире справочную и предпочитал наличные. Я часто пользовался его услугами, когда работал в газете и занимался разоблачениями политиков.

— Ну, приятель, чем могу быть полезен?

Он говорил на том английском, который усвоили многие европейцы, часами смотрящие американские музыкальные видео- и телепрограммы.

— Включай свой превосходный компьютер.

— Никаких проблем. Чем располагаешь?

— Мобильным телефоном — нужно выяснить, кому он принадлежит. Там нет ни номеров, ни адресной книжки. Если назову тебе серийный номер, сможешь выяснить, где он куплен — может, на чье имя зарегистрирован?

— Конечно, не проблема. Только дай мне пару часов.

— Само собой.

Я назвал ему все подробности и номер своего мобильника.

— Да, и мой гонорар слегка повысился, — сообщил Гвоздь.

— Заплачу, сколько скажешь.

Через несколько секунд мобильник зазвонил. Я взглянул на дисплей. Джон Кэрри. Я забыл с ним связаться.

— Джон, извини, совсем замотался.

Молчание.

— Я оставил несколько сообщений.

— Разговаривать долго не могу, — произнес он.

— Хорошо.

— Вы все еще хотите подвергнуть экспертизе ту фотографию?

— Конечно.

— Отправьте ее мне домой. Я знаю кое-кого из судебных экспертов, одному из них в свое время оказал услугу. Могу попросить его взглянуть на этот снимок.

— Вы уверены?

— Нет. — Молчание. — Но сделаю все возможное.

— Послушайте, я искренне благо…

— Вероятно, я совершаю самую серьезную ошибку в жизни.

Я не знал, что на это ответить, поэтому промолчал. Но интуиция меня не подводила: случившееся с Алексом до сих пор мучило Кэрри, и ему хотелось разобраться.

Я выключил телефон и смотрел, как снежинки скользят вниз по ветровому стеклу. Мои мысли вернулись к «Ангелу». Последний раз я был там в такую же долгую, холодную зиму, тянувшуюся с начала ноября до конца февраля. Два разных времени, связанных между собой, — кусочек прошлого, соединяющийся теперь с настоящим.

16

«Ангел» — неказистое здание к востоку от Хеймаркет-стрит. Когда я подъехал, у двери уже скопился снег. Я заглянул в маленькое, зарешеченное, как в тюремной камере, окно. В темноте виднелся только квадрат белого света в глубине. Надо мной простиралась пара неоновых ангельских крыльев, на вывеске рядом с дверью было написано, что пивная открывается в полдень. Я взглянул на часы. Одиннадцать сорок.

— Ты слишком рано.

Я обернулся:

— О! Откуда ты взялась?

Женщина за моей спиной измерила меня взглядом. Лет сорока пяти, бледная, похожая на мальчишку, белокурая, с маленькими серыми глазами. Я улыбнулся, но она лишь покачала головой. Поглядела на дверь, потом на небо и плотнее запахнула длинную шубу из искусственного меха.

— Приходи через двадцать минут.

И начала возиться с замком.

— Я здесь не ради пива.

Она взглянула на меня с отвращением:

— Если тебе нужен стриптиз, ошибся адресом.

— И не ради этого.

Женщина распахнула дверь и шагнула внутрь.

— Хочешь поговорить?

— Вроде того.

— Здесь не «Самаритяне».[2]

Она хотела закрыть дверь, но я придержал ее ступней и протиснулся в проем. Женщина не выказала удивления — словно такое случалось часто.

— Денег здесь не найдешь.

У нее был сильный ист-эндский акцент.

— Не беспокойся, — сказал я. — Грабить не собираюсь.

Она уставилась на меня, потом отвела взгляд.

— Легавый. Черт, везет же мне сегодня!

— Я не полицейский.

Женщина бросила шубу на один из столиков у двери.

— Что тебе нужно?

— Можно войти?

— Нет.

Я потер ладони.

— Тогда будем замерзать здесь до смерти.

Женщина оглядела занесенную снегом улицу и взглянула на меня.

— Ладно, — сказала она и жестом пригласила следовать за собой.

Пивная почти не изменилась с тех пор, как я был здесь последний раз. На стенах появились новые обои — и только. Помещение было длинным, узким, с пятиугольным закутком в глубине, достаточно большим для пары столиков, и с музыкальным автоматом у дальней стены.

— Ну, и в чем дело, Магнат? — спросила женщина и улыбнулась собственной шутке. Я достал блокнот и авторучку, положил их на стойку и сел на один из табуретов.

— Как тебя зовут?

— Тебе-то что?

Я протянул ей водительские права:

— Мое имя Дэвид Рейкер. В прошлом я журналист.

Она нахмурилась, наклонилась к правам.

— Журналист?

— В прошлом.

Женщина взглянула на меня.

— Джейд.

— Это твое имя?

— Да.

— Красивое.

— Ладно тебе.

— Не привыкла к комплиментам?

— От симпатичных парней вроде тебя? — покачала она головой. — Нет. Мужчина, который последний раз говорил, что у меня красивое имя, весил сто тридцать килограммов, и волосы у него спадали до подбородка.

Я улыбнулся:

— Я тоже так выгляжу по выходным.

Джейд подавила улыбку, снова смерила меня взглядом, но ничего не сказала.

— До какого часа работаешь сегодня? — спросил я.

— До семи.

— Долгая смена.

Она пожала плечами:

— Жизнь нелегкая.

Я раскрыл блокнот на новой чистой странице. Джейд зашла за стойку, перегнулась через нее и уставилась на блокнот.

— Дело, похоже, интересное.

— Да, возможно.

— И что же нужно журналисту в этом сортире?

Я повернулся на табурете.

— По крайней мере в этом сортире с тех пор, как я был здесь последний раз, появились новые обои.

— Вот как?

— Давно тут работаешь?

— Около полугода.

На стене позади меня я заметил несколько фотографий. Поднялся с табурета и подошел к ним. На одной из них была запечатлена женщина, которую я узнал. Ее окружали завсегдатаи, снимок трехлетней давности был сделан в канун Нового года. Звали женщину Эвелина. Она работала за стойкой, когда я приходил сюда с Джекобом. Мы симпатизировали друг другу, и я даже рассказал ей о Деррин. Она по-настоящему огорчилась, узнав, что у моей жены рак.

— Эвелина еще работает здесь?

— Нет.

Я повернулся к Джейд:

— Когда она уволилась?

— Не знаю, — отвела она глаза.

Я внимательно посмотрел на нее:

— Не знаешь когда?

— До моего появления.

Я вернулся к стойке и снова сел на табурет. Судя по всему, она что-то недоговаривала, но я не представлял, зачем ей лгать.

— Я разыскиваю человека, который, вероятно, имел отношение к этому месту. Если покажу его фотографию, может, скажешь, видела его здесь или нет.

Джейд кивнула. Я достал взятую у Мэри фотографию Алекса и протянул ей. Она вгляделась, щурясь, словно была слегка близорука.

— Как его зовут?

— Алекс Таун.

Джейд бросила на меня быстрый взгляд поверх снимка.

— Знаешь его?

Она чуть помедлила, потом вернула мне карточку.

— Нет.

— Уверена?

— Абсолютно.

В верхнем кармане у меня был список имен из блокнота, найденного в квартире «Игл-Хайтс». Я развернул его.

— Есть у вас завсегдатаи с такими именами?

Я переписал их на отдельном листке бумаги, одно под другим. Джейд прочла список и пожала плечами:

— Возможно.

— Так есть или нет?

— Откуда мне, черт возьми, знать? — ответила она. — Здесь, конечно, не «Ритц», но место оживленное. Много людей приходит и уходит.

Я забрал список.

— Я понимаю это как «нет».

— Магнат, так много вопросов задают только полицейские.

— Мне просто интересно, — сказал я и снова оглядел пивную.

В словах Джейд было что-то неискреннее. Либо она знала, когда уволилась Эвелина, либо нет. И еще, взяв фотографию Алекса, она посмотрела вверх и вправо. Начав готовить серьезные интервью для газеты, я прочел книгу о бессознательной жестикуляции и мимике, о распознании лжи. Вверх и вправо смотрят, выдумывая ответ.

Я снова повернулся к Джейд. Она насторожилась, не понимая, что мне нужно. Может, это была естественная подозрительность, выработанная часами нелегкой работы. Или же она лгала мне и догадалась, что я это понял.

Дверь в пивную неожиданно открылась. Мы оба оглянулись. Вошли, разговаривая, два старика. Один из них засмеялся и кивнул барменше:

— Добрый день, Джейд. Мы не слишком рано?

Она взглянула на меня, потом снова на них.

— Нет, Гарри.

Они прошаркали к стойке. Первый сел на табурет и стал искать в карманах мелочь; второй, встав рядом, изучал сорта пива. Покончив с этим, старики взглянули на фотографию Алекса, потом на меня.

— Добрый день, — сказал Гарри.

Я кивнул им и повернулся к Джейд:

— Алекс Таун жив?

На секунду мне показалось, что она изменилась в лице, потом пошла к задней части стойки и взяла две пустых пинтовых кружки.

— Джейд?

Старики смотрели на нас.

Барменша наполняла кружку, глядя мне в глаза, словно демонстрируя, что скрывать ей нечего. Наполнив, принялась за вторую.

— Все в порядке, Джейд? — спросил Гарри.

Она кивнула.

Старики пытались понять, не докучаю ли я ей. Видимо, они уже знали то, что я понял за десять минут разговора: Джейд нельзя грубить и ее невозможно запугать — по крайней мере пока она в безопасности этой пивной.

Я забрал блокнот, фотографию и вышел. Но это был еще не конец. Я вернусь в семь часов, когда Джейд закончит смену, — и на сей раз моего приближения она не увидит.

17

Церковь Святого Иоанна Предтечи находится в Редбридже, депрессивном районе Лондона, неподалеку от Норт-Серкулар. Уродливые, выцветшие дома-башни затеняли улицы; из дыр в эстакаде сочилась талая вода; черные дымки автомобильных выхлопов поднимались к небу. Когда я поставил машину, из тумана показалась треугольная крыша полускрытой индийским рестораном церкви.

Несмотря на местоположение, это было красивое современное здание с окрашенными в кремовый цвет бревенчатыми стенами. Над дверью висело искусно вырезанное из дерева громадное распятие. Христос смотрел вниз, и в лице его был проблеск надежды.

Главные двери оказались запертыми, поэтому я пошел к задней стороне церкви. Дверь с надписью «Контора» была приоткрыта. Сквозь щель я увидел пустую комнату с рядом письменных столов и книжным шкафом в глубине. Дверь в небольшую пристройку тоже была открыта.

Я направился к ней.

Пристройка размером примерно пятнадцать на двадцать футов представляла собой, в сущности, сарай. Без окон, с некрашеными бревенчатыми стенами грязно-оранжевого цвета. Обстановка внутри была скудной: пара плакатов, письменный стол, провод для отсутствующего портативного компьютера, бювар, несколько авторучек. Над письменным столом висела книжная полка с Библиями, биографиями и справочными материалами.

За моей спиной раздался голос:

— Добрый день.

Это произнес молодой человек с серебристым портативным компьютером в руке, одетый в повседневную рубашку и джинсы. Тридцати с небольшим лет, с белокурыми, разделенными на прямой пробор волосами до плеч и большими, яркими, живыми глазами. Он с улыбкой шагнул вперед.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я ищу здешнего священника.

— Что ж, должно быть, у вас сегодня удачный день, — ответил он и протянул руку. Мы обменялись рукопожатием. — Преподобный Майкл Тилтон.

— Дэвид Рейкер.

— Рад познакомиться. Вы, случайно, не продавец Библий?

Я улыбнулся:

— Нет. Не беспокойтесь — вы в безопасности.

— Отлично. — Он прошел мимо меня в пристройку. — Извините за этот кавардак. Через несколько недель должен прибыть молодежный пастор, и я стараюсь до его приезда навести порядок. Но сейчас это просто-напросто склад моих вещей.

Он поставил компьютер, достал из-под стола небольшой обогреватель и, включив его на полную мощность, закрыл дверь.

— Весьма неприглядное окружение, правда?

Там был всего один стул, но в углу валялись два упаковочных ящика. Священник придвинул их ко мне.

— Прошу извинить за сиденья. Вы здесь наш первый посетитель.

Я сел.

— Эта пристройка выглядит новой.

— Да, она недавняя, — подтвердил священник. — Строительство закончено в октябре. Это временный дом для молодежного пастора, пока мы не соберем достаточно денег для новой пристройки.

Он сел за стол и взглянул на компьютер. Я увидел на экране запрос пароля.

— Я не займу у вас много времени, преподобный Тилтон, — сказал я и достал фотографию Алекса.

— Называйте меня, пожалуйста, Майклом.

Я кивнул и положил снимок на стол перед ним:

— Я расследую исчезновение человека, который, возможно, некогда у вас бывал.

— Понятно. Это он?

— Его имя Алекс Таун.

Майкл поднял фотографию и стал внимательно разглядывать.

— Стараюсь припомнить, — пояснил он. — Уверен, что не видел его здесь — по крайней мере в последние несколько месяцев.

— Речь идет не о последних месяцах.

— Вот как?

— В том-то и загвоздка: это могло быть лет шесть назад.

Майкл поднял взгляд, дабы удостовериться, что я не шучу.

— Правда?

— К сожалению, да.

Он снова взглянул на фотографию.

— Сколько ему лет?

— Сейчас около двадцати восьми.

— Значит, он мог быть членом нашей молодежной группы?

— Я не уверен, что он регулярно сюда ходил. Может, был здесь один раз или несколько. У него имелась какая-то связь с вашей церковью — но я пока не смог выяснить какая.

Майкл пожал плечами:

— Я хорошо помню большинство молодых людей — сам был здесь молодежным пастором, — но…

Я достал поздравительную открытку.

— Вот эта связь. — Я повернул открытку так, чтобы он видел наклейку. — Эту открытку он купил здесь, а изготовила ее женщина по имени Анджела Ратледж.

Его лицо вытянулось.

— Анджела умерла два года назад.

— Еще кто-нибудь может помнить продажу этих открыток?

Майкл задумался — но ненадолго.

— Анджела всем занималась сама. Покупала материалы, делала открытки, продавала их. Она была необычайной женщиной. Добывала для нас много денег. Благодаря таким людям, как Анджела, мы получили такое благо.

Майкл имел в виду пристройку.

— Подождите немного, — сказал он, снова поднимая фотографию. — Можно взять ее на пару минут?

— Конечно.

— Я привлекал одного своего друга на молодежные собрания. Пойду позвоню ему, может, он помнит этого парня.

— Не хотите воспользоваться моим телефоном?

— Нет, не стоит. Я оставил свой мобильник внутри, кроме того, нужно, пожалуй, запереть церковь, если буду здесь. — И указал на фотографию: — Как, говорите, его имя?

— Алекс Таун.

Майкл кивнул:

— Я недолго.

Он прошел мимо меня и направился к церкви.

Я сидел на краю ящика, глядя в открытую дверь. Снег сползал с церковной крыши и вываливался из водосточной трубы.

Мой телефон зазвонил.

— Дэвид Рейкер.

— Дэвид, это Гвоздь.

— Нашел что-нибудь для меня?

Было слышно, как он стучит по клавиатуре.

— Слушай, этот телефон купили в «Мобайл нетворк» три недели назад. Это в промышленном районе в Боу. Наверно, какой-то оптовик, работающий со склада.

— Так.

— Есть чем записать?

Я увидел лежавшую на столе авторучку Майкла.

— Да, говори.

— Телефон зарегистрирован на Гэри Хупера.

— Хупера?

— Да.

Я записал «Гэри Хупер» на тыльной стороне ладони.

— Не знаю, поможет ли это тебе.

— Все замечательно.

— Похоже, телефоном почти не пользовались. За последние три недели было всего три звонка. Зачитать номера?

— Да.

Я записал их под диктовку Гвоздя.

Первые два были мне незнакомы. Третий я знал. Он принадлежал пивной «Ангел».

— Гвоздь, ты настоящий волшебник. Деньги завезу тебе попозже.

— Ладно.

Я тут же стал звонить по незнакомым номерам.

На первом после трех гудков заработал автоответчик: «Привет, это Джеральд. Оставьте сообщение, я вам перезвоню». Я записал имя «Джеральд».

Когда я набирал второй номер, вернулся Майкл. Он положил на стол свой телефон и повернулся ко мне. Выражение его лица не оставляло сомнений.

— Очень жаль, — сказал он, отдавая мне фотографию Алекса. — Мой друг тоже его не знает. Трудно описать внешность по телефону, но я мог бы составить список всех членов нашей молодежной группы за последние семь лет. Алекса… нет в их числе. Право, мне очень жаль. Надеюсь, я не испортил вам день.

— Нет, не беспокойтесь. Спасибо за труды.

Я взглянул на его телефон. На дисплее была надпись: «ПОСЛЕДНИЙ ЗВОНОК: ЛАЗАРЬ — НАЗЕМНАЯ ЛИНИЯ». Он снова улыбнулся мне и сгреб телефон.

— Еще что-нибудь?

— Нет, все отлично, — ответил я. Пожал ему руку и вышел на снег. — Спасибо за помощь.

И пошел обратно к машине, не обращая внимания на холод.

* * *

Улицы к центру Лондона были запружены машинами. Движение постепенно замедлялось и в конце концов замерло. Я смотрел, как падает снег, толстым слоем покрывая дымовые трубы, уличные фонари, дорожные знаки и крыши.

Кроме снега и ветра, все словно застыло.

Я набрал второй номер. Соединение произошло, но никто не брал трубку. Я ждал с минуту и, когда стало ясно, что никого нет дома, собрался уже дать отбой.

И тут послышался голос.

Я узнал его.

— Церковь Святого Иоанна Предтечи, — сказал Майкл Тилтон.

18

Я почтой отправил Джону Кэрри полароидный снимок Алекса и поехал обратно в Сохо. Когда припарковался, было уже почти семь — конец смены Джейд. Взяв себе кофе, я затаился в темноте напротив «Ангела». Пугать Джейд не хотелось, но, возможно, увидев меня, она скрылась бы внутри. Пивная была ее убежищем.

Вблизи послышался смех.

Двое мужчин в деловых костюмах вошли в расположенный поблизости ресторан. Группа девушек-подростков, хихикая, остановилась перед пивной. Они переглядывались, поправляли волосы, одергивали юбки. Потом полезли в сумочки за фальшивыми документами.

Из пивной вышел один из барменов, видимо, только что заступивший в вечернюю смену, и высыпал из ведерка лед в канаву. Я попятился глубже в темноту. Он заметил это движение и, сощурясь, вгляделся через улицу. Помедлил секунду, охваченный любопытством, потом скрылся внутри.

На улице стало тихо. Снова пошел снег.

Я отхлебнул кофе.

Показались несколько женщин. За ними шел мужчина, увязая в талом снегу. Женщины тревожно оглядывались, словно опасаясь, что он может к ним пристать. Когда они проходили мимо «Ангела», мужчина приотстал, пряча лицо в воротник пальто, но, миновав вход, прибавил шагу. Одна из женщин, разгоряченная алкоголем, повернулась и спросила:

— Что тебе нужно, черт возьми?

Но, увидев, что его внимание сосредоточено вовсе не на них, успокоилась. Он смотрел на другую сторону улицы.

Прямо на меня.

Наши взгляды встретились на долю секунды, и он как будто заколебался. Но потом снова последовал за женщинами, перешел на бег трусцой и в конце концов обогнал их. Оказавшись на пустом тротуаре, он взглянул вперед, в сторону дорожной развилки.

В моем сознании мелькнуло подозрение.

Когда он двинулся параллельно Китайскому кварталу, я понял: это тот парень, что забрался в мою машину у кладбища.

Он оглянулся, увидел, что я наблюдаю за ним, и прибавил шагу. Я отбросил стаканчик с кофе и пошел следом. В конце улицы он свернул направо и смешался с толпой, шедшей к Шефтсбери-авеню. Там было многолюдно. Магазины еще работали. Рестораны манили людей. К театру стояла очередь.

Он снова оглянулся, столкнулся с кем-то, ускорил шаг и скрылся в толпе туристов, собравшихся вокруг гида и загораживающих тротуар. Он появился по другую сторону группы и перешел улицу.

Потом побежал.

Пробираясь через толпу, я увидел, что он вклинился в другую группу. Одна из туристок покачнулась, когда он протискивался мимо. Ее муж что-то крикнул ему вслед. Но он оглянулся не для извинений — проверял, близко ли я.

Я попытался идти быстрее, опустил на секунду голову и потерял его из виду. Он скрылся за театральной очередью. Я перешел улицу. Неподалеку был переулок, темный и узкий. На одной из стен из вентиляционного отверстия наверху с шипением вырывался пар. Он оглянулся, увидел, что я приближаюсь, и скрылся в переулке.

Темнота поглотила его.

Вход в переулок. Я слышал отзвуки его шагов. Потом он появился из мрака, частично освещенный из верхнего окна. Я двинулся за ним по переулку. Он был уже далеко, почти на следующей улице. Дойдя до нее, остановился. Оглянулся. И исчез.

Я дошел до конца переулка и огляделся. На тротуарах толпился народ, по улице проезжали машины. И повсюду были подъезды, крохотные улочки и переулки, в которых можно спрятаться и отсидеться сколько нужно.

Я взглянул на часы. Десять минут восьмого.

И тут мне в голову пришла мысль. Может быть, они заманили меня подальше от «Ангела», чтобы я не встретился с Джейд. Морочили мне голову. Манипулировали мной. Возможно, тот бармен разглядел меня в темноте, вошел внутрь и поднял тревогу.

И вдруг я замер.

Примерно в четверти мили слева от меня Джейд переходила улицу. Между ее пальцами светился огонек сигареты, она поглядела в обе стороны и пошла в противоположном направлении. Я заколебался, внезапно усомнившись, она ли это.

Но это была она.

Джейд.

Я двинулся за ней по другой стороне улицы, то и дело входя под свет уличных фонарей. Поравнявшись с переулком, из которого она вышла, я увидел большую зеленую дверь, слегка приоткрытую. Над ней светились неоновые ангельские крылья. Джейд воспользовалась черным ходом — значит, знала, что я ее поджидаю.

Зачем же вести меня туда, где она появится?

Потому что это западня.

Я заколебался.

Что, если это действительно так? Сперва парень заманил меня сюда, а теперь Джейд поручено завести куда-то еще? Неужели телефонный звонок у «Игл-Хайтс» и впрямь был моим единственным шансом выйти из этой игры? Шансом, который я отверг.

Джейд скрылась из виду в конце улицы.

Я не двигался с места, охваченный неуверенностью. Меня переполняло ощущение, что все это уже было со мной в первые недели после смерти Деррин: я стоял на краю пропасти, глядя, как земля уходит у меня из-под ног.

Но потом я увидел свое отражение в витрине магазина и осознал, какую целеустремленность принесло мне это дело, как много сил оно мне вернуло. И понял, что если хочу идти вперед, то должен заниматься им. Должен предпринять этот шаг.

И пошел за Джейд.

Дойдя до конца улицы, я увидел ее примерно в сорока футах справа. Она переходила дорогу, направляясь к узкой, тускло освещенной улочке. На углу располагался ресторан, украшенный по фасаду мишурой и рождественскими елочками. В остальном это была обычная захудалая улочка, со множеством входных дверей и окон на третьих этажах.

Я быстро нагнал Джейд и замедлил шаг.

— Джейд?

Она остановилась и повернулась. Сперва не могла меня разглядеть, и тогда я вышел из темноты под свет рождественской елки.

Ее лицо вытянулось. Она непроизвольно сунула руки в карманы шубы. Ей казалось, что от меня исходит угроза. Может, и не было никакой западни.

Я поднял руку:

— Я не собираюсь причинять тебе зла.

Она не ответила. Глаза ее бегали.

— Просто хочу поговорить с тобой.

Она медленно кивнула.

— Ты меня куда-то вела?

Она нахмурилась:

— Я пыталась уйти от тебя.

— Почему?

— Потому что ты доставляешь беспокойство.

— Ты знала, что я появился?

— Один из ребят видел тебя на другой стороне улицы.

Бармен. Я был прав.

— Какой смысл в этой приманке?

Она непонимающе уставилась на меня.

— Я имею в виду неряшливого парня.

Выражение ее лица не изменилось.

— Который привел меня к тебе. Какой тут был смысл?

Джейд пожала плечами и отвернулась. Но когда снова посмотрела на меня, на лице ее было такое облегчение, словно она только что приняла самое значительное решение в жизни.

— Чего ты хочешь?

— Просто поговорить.

Она снова пожала плечами и кивнула:

— Тогда поговорим.

* * *

Мы шли, и ее взгляд оставался непроницаемым. Я пытался понять, испугана она, самоуверенна или то и другое, но возле машины оставил эти попытки. Возможно, мужчины тянулись к ней, но быстро отходили, поняв, что она не пустит их в свой внутренний мир.

— Это твоя машина? — спросила она, глядя на «БМВ».

— Да.

— Я думала, у тебя что-нибудь получше.

— Джейд, я никакой не магнат.

Она заглянула в салон и снова посмотрела на меня, словно предвидя вопрос.

— Ну, так что происходит? — спросил я.

— Нельзя ли куда-нибудь поехать?

— Куда желаешь?

— Я проголодалась.

— Ладно.

Мы сели в машину, и я завел мотор.

— Что у нас в меню?

— Чизбургеры.

— Где?

Джейд улыбнулась:

— Если платишь ты, я знаю одно место.

19

Мы ехали на восток, мимо раковин старых стадионов и складских площадок. Все было темным, ветхим, словно город медленно умирал. Из мрака появлялись тесно стоявшие жилые дома, унылые, покинутые, с черными окнами, уличные фонари не горели.

— Куда мы едем?

— Тут близко, — ответила Джейд, глядя в окно.

Я взглянул на часы. Восемь тридцать четыре.

— Там еще обслуживают?

Она промолчала.

— Джейд?

Она взглянула на меня и заерзала на сиденье.

— Магнат, ты потерял кого-нибудь?

— А?

— Потерял кого-то?

— Почему ты спрашиваешь?

Глаза ее блеснули, лицо было совершенно спокойным.

— Ты печальный.

Я не ответил. Не захотел. Но она была мне нужна — больше, чем я ей. Она отвернулась, ее лицо отражалось в стекле.

— Я потерял жену.

— Каким образом?

— У нее был рак.

Джейд кивнула.

— Как ее звали?

— Деррин.

Она посмотрела в окно.

— Какой она была?

— Она была моей женой, — ответил я. — По-моему, замечательной.

Мы проехали еще с полмили, потом Джейд сказала, чтобы я повернул налево. Из темноты появились кварталы жилых домов.

— Чего тебе недостает больше всего?

— После смерти Деррин?

Джейд снова кивнула.

Я думал об этом.

— Наших разговоров.

Ресторан «Строуберриз» размещался в старом железнодорожном вагоне. Над окном раздачи жужжала голубая неоновая надпись «Горячие блюда». Мы вылезли из машины, и Джейд повела меня к столику. Всего их было семь. Возле каждого стояли обогреватели, их оранжевый свет падал на площадку перед вагоном. В дальнем углу сидела какая-то пара. Больше посетителей не было.

— Не думал, что здесь есть выбор, — сказал я.

Джейд пропустила это мимо ушей и села. Полезла в карманы шубы за сигаретами и выложила на стол их содержимое: ключи, бумажник, выписку с банковского счета, деньги, фотографию, которую положила изображением вниз. На обороте было написано: «Вот почему мы это делаем». Нашла сигареты и достала одну.

— Закажи бургер со всем остальным.

— Это твое любимое заведение?

— В прошлой жизни, — ответила она. — Я приходила сюда с мамой и папой. Им нравились такие места. Своеобразные. — Она указала на вагон. — Здесь был повар по имени Стиви, когда ресторан еще назывался «Раффертиз». Ему нравились мои родители. Он всегда готовил им что-то особенное.

— Они еще живы?

Пауза. Потом она покачала головой.

От обогревателя становилось жарко. Джейд сняла шубу, зажгла сигарету и взглянула на меня:

— Ну, Магнат, что скажешь?

— Джейд, я не частный детектив.

Она ухмыльнулась:

— Но хочешь им быть.

— Разве?

— Ведешь себя таким образом.

Из вагона вышла женщина в униформе официантки прошлых лет, со значком «Строуберриз» и физиономией, способной обратить мужчину в камень.

— Что будете заказывать? — рявкнула она.

— Два чизбургера со всем остальным, — ответила Джейд. — Я возьму пива. Магнат?

Я взглянул на официантку:

— Большую чашку кофе. Черного.

Официантка ушла. Мы с Джейд поглядели друг на друга. Свет от обогревателя блистал в ее глазах, делая их озорными. Она стала раскладывать по карманам вещи, которые выложила на стол.

— Это твои родители? — спросил я.

Джейд взглянула на мой палец, указывающий на фотографию, и перевернула ее. Это был снимок мальчика пяти-шести лет. Старый, выцветший. Мальчик гнал по траве футбольный мяч. Слева от него тянулась проволочная изгородь. Справа, на границе кадра, — жилой дом и щит с надписью: «Игл-Хайтс».

— Знаю это место, — сказал я.

Джейд никак не среагировала.

— Что это за мальчик?

Джейд взглянула на фотографию и произнесла:

— Вот почему мы это делаем.

— Как это понять?

Джейд улыбнулась:

— Сказала бы тебе, если б знала. Только мне это неизвестно. Но знаю, что символизирует собой мальчик.

— Что же?

— Как это говорится? Э… — Она затянулась сигаретой, уставилась в темноту и выпустила струю дыма в вечерний холод. — Цель оправдывает средства.

— Так.

— Вот что это символизирует.

— Джейд, я не понимаю.

Она кивнула, словно и не ожидала ничего другого, потом взяла фотографию и сунула в карман.

— Тебе приходилось когда-нибудь хранить секреты?

— Конечно.

— Я не о рождественских подарках.

— Я тоже.

— Какие же секреты ты хранил?

— Я бывал в Израиле, в Южной Африке, в Ираке.

— И что?

— Видел там вещи, которые никогда не забуду.

— Какого рода?

Я подумал о Деррин, о том, как таил от нее свою работу. Обо всем увиденном и трупах, через которые переступал.

— Какого рода? — повторила она.

— Такого, что не мог рассказать своей жене.

Официантка вернулась с нашими напитками.

— Оставь, Магнат. Тебе придется постараться.

— Я не играю с тобой в эту игру.

— Это не игра, а торговля.

— Я с тобой не торгуюсь.

— Почему?

— Мы приехали сюда не торговаться. Соглашение было другим.

— Не припомню никаких соглашений.

Джейд поднесла сигарету к губам и затянулась.

— Не нужно бы мне курить, — сказала она. — Но у всех у нас есть свои демоны. — Она игриво приложила к губам большой палец и слегка улыбнулась. — Если не откажешься от своего плана, тебе придется столкнуться сразу с несколькими.

— О чем ты говоришь?

— О том, что обнаружишь, если дойдешь до конца… — Она повертела бутылку пива. — Пожалуй, главным образом о том, что если ты не силен в этой жизни, то сломаешься. И я скоро сломаюсь, Магнат, потому что устала.

— От чего?

— Устала убегать. Лгать. Начинать заново.

— Начинать заново? О чем ты?

— О том, что в «Ангеле» ты теперь ничего не найдешь. Все, что тебя интересует, исчезнет. Будешь расспрашивать — только усложнишь себе жизнь. Вернешься — там окажутся новые люди. Все переменится.

— Почему?

— Как думаешь?

Я немного помолчал.

— Пивная — это прикрытие.

Джейд щелкнула пальцами и улыбнулась.

— Для чего?

— Она помогает нам делать наше главное дело. Приносит деньги. Дает средства на жизнь.

— Она принадлежит тебе?

— Нет.

— Кому?

Джейд взяла со стола выписку, раскрыла и положила передо мной. Банковский счет «Ангела». Там был список на двух страницах, но посередине первой имелся прямой платеж: «ГОЛГОФА ПРО, 5000.00».

«Голгофа».

«Ангел» ежемесячно платил пять тысяч компании, о существовании которой налоговому управлению не было известно.

— Существует бумажный след длиной в пол мили, — сказала Джейд, предвосхищая вопрос, который я собирался задать. — Ты будешь блуждать в темноте, как потерявшийся щенок, пытаясь хоть что-то узнать об этой компании.

Официантка принесла еду. Джейд, не теряя времени, впилась зубами в чизбургер, из которого выступили пузырьки сока.

— Ну, и куда денутся сотрудники пивной? — спросил я.

— Остальные… Не знаю. Не я принимаю эти решения.

— А ты?

Она помолчала.

— Я не вернусь. Теперь нельзя.

— Почему?

— Я сижу здесь с тобой — как думаешь, почему?

— И куда отправишься?

Она пожала плечами.

Я вспомнил о номерах, которые сообщил мне Гвоздь.

— Тогда кто принимает решения? Джеральд?

Она засмеялась и чуть не подавилась едой.

— Джеральд?

— Да.

— Нет. Не Джеральд.

— Кто он?

— Джеральд даже не знает о нашем существовании. Он просто мошенник, живет в какой-то берлоге в Камберуэлле. Я только езжу к нему для… — Пауза. — Смены масок.

— За фальшивыми документами.

Джейд подмигнула.

— Ты умен, Магнат.

И откусила еще кусок чизбургера.

— Он делает их для тебя?

— Для всех нас.

— Кого «нас»?

Она улыбнулась:

— Из тебя получился бы хороший полицейский. Задаешь правильные вопросы. Но ты понимаешь, что сидим мы здесь с тобой не из-за твоего большого ума, а поскольку наделали ошибок. Уронить тот мобильник было глупой неосторожностью. Джейсон не ожидал, что ты там появишься. И занервничал.

— А кто такой Гэри Хупер?

— Никто.

— Телефон, который уронил ваш Джейсон, зарегистрирован на Гэри Хупера.

— Мой телефон зарегистрирован на Матильду Уилкинс. Но это не делает меня ею.

— Так кто же он?

— Я сказала тебе — никто. Призрак. Разыскивая его, ты будешь все время гоняться за собственным хвостом. Это просто имя. Обыкновенная ложь. — Я наблюдал, как она вилкой гоняет по тарелке еду. — Неприятно разочаровывать тебя, Магнат, но перед тобой, — указала она на себя, — солдат, а не генерал.

— Кто такая Ви?

— Ви?

— Джейсон звал Ви. Как ее полное имя? Вероника?

Джейд поглядела на меня и внезапно посерьезнела.

— Я скажу тебе то, что знаю, — начала она спокойно. — Скажу, потому что устала скрываться. Устала начинать все заново, когда люди вроде тебя пытаются совать нос куда не следует. Устала защищать то, чего я… — Она умолкла. Прищурилась. — Послушай, прежде всего забудь о Джеральде — он ничего не знает. Забудь и Ви. Это просто вымышленное имя. И забудь о «Голгофе». Это приведет только к новой лжи.

— Чем занимается это предприятие?

— Чем, по-твоему?

— Думаю, что ничем. Вы лишь проводите через него деньги.

— Это средство защиты.

— И вы можете отмывать деньги.

— Отмывать деньги? — Джейд улыбнулась. — Это не мафия.

— Значит, «Голгофа» существует только номинально?

Она открыла сумочку и достала кредитную карточку.

— Все наши деньги проходят через него. Все наши карточки зарегистрированы на него. Он покупает нам еду и одежду.

— Таким образом, ни одна из покупок не может вывести на вас.

— Вот-вот. — Она перевернула карточку. Компания «Баркликард». Внизу было напечатано: «МИСС МАТИЛЬДА УИЛКИНС». — Джейд за много лет не купила даже пары туфель.

— Этот Майкл в церкви — какое отношение он имеет к проекту?

— Я об этом почти ничего не знаю.

— Ну, скажи то, что знаешь.

— Он вербует в церкви людей.

— Майкл?

Она кивнула.

— Как понять «вербует»?

— Помогает людям начать заново. Продает им идею.

Продажа идей.

Внезапно из мрака памяти выплыло лицо человека с татуировкой в Корнуолле. «Мой друг торговец, — сказал он. — Продает людям идеи». Я взглянул на Джейд. Она нехотя ела.

— Кто тот человек с татуировкой на руке?

Джейд вздрогнула словно от удара. Глаза ее расширились, лицо побледнело. Она пыталась понять, как я установил эту связь.

— Забудь об этом, — негромко сказала она.

— О чем?

— О нем.

— Кто он?

Джейд облизнула губы и ткнула пальцем в фотографию мальчика:

— Он будет защищать то, что это символизирует, превыше всего прочего. Пойдет ради этого на край земли. Если сможешь получить то, что тебе нужно, без его ведома, сделай это. Потому что единственный другой способ остановить его — все разрушить.

— Что разрушить?

— Этот карточный домик.

— То есть вашу организацию?

Джейд кивнула.

— Только, думаю, делать это уже поздно.

— Почему?

— Они знают, кто ты. Один раз тебя уже предупредили. Они дают тебе шанс. Но явиться в пивную, потом в церковь… Они делают только одно предупреждение.

— И что потом?

— Что потом?

Она умолкла, взглянула на меня, и я понял это молчание. Сердце мое упало. «Сам знаешь, Магнат, что потом».

— Почему?

— Как ты думаешь?

— Алекс?

Она, не отвечая, отпила глоток пива.

— Джейд?

Я почувствовал раздражение. Она все еще защищала это дело. Все еще уклонялась от ответов на мои вопросы, хотя говорила, что намеревается выйти из него. С одной стороны, ей хотелось освободиться. С другой, она так глубоко привязалась к этой жизни, что уходить было страшно — ее ужасали последствия.

— Почему ты мне помогаешь? — спросил я.

— Потому что все это вышло из-под контроля. — Она поглядела на меня. Вытерла губы. — Мы были неосторожны.

— Кто «мы»?

Она не ответила.

— Джейд?

— Мы. — Пауза. — Он.

— Кто?

Она взглянула на фотографию мальчика, все еще лежавшую на столе.

— Мальчик? — спросил я.

— Нет, — тихо ответила Джейд. — Его отец.

— Тот человек с татуировкой?

Она колебалась. Не знала, стоит ли отвечать.

— Джейд?

— Нет, не тот.

— Тогда кто?

— Отец мальчика… — Она умолкла, посмотрела на меня. Глаза ее сверкнули. — Думаю, он еще хуже.

— Кто отец мальчика?

— Ты разозлил его.

— Джейд, кто он?

— Ты его очень разозлил. Но пожалуй, это кое к чему привело. Я утратила веру в него, в то, за что он борется и как это делает. — Она умолкла с печалью в глазах, потом подняла взгляд к небу. — И сомневаюсь, что верит Он.

Я тоже поднял взгляд.

— Он? Это что — какая-то миссия от Бога?

Джейд не ответила, но мне стало ясно, что я случайно попал в точку.

— Джейд?

Она отодвинула тарелку.

— Мне нужно вымыть руки.

И пошла, петляя между столиками. Проходя мимо окна раздачи, взяла что-то, похожее на салфетку, и направилась к находящимся рядом с вагоном туалетам. Оглянулась и скрылась за дверью.

Я прождал восемь минут. Мысль, что Джейд может сбежать, мелькнула у меня, едва она поднялась из-за столика. Я встал и направился к туалетам.

За вагоном была свалка — баночки из-под напитков, полиэтиленовые пакеты, тележка для покупок, шприцы. Я увидел, что одно из окон открыто и стекло треснуло сверху донизу. Посмотрел внимательней. Трещина, ближе к верху, была чем-то вымазана изнутри.

— Джейд?

Открытая дверь в женский туалет раскачивалась на ветру. Внутри горел свет, и мне были видны кровавые брызги на ближайшей к двери стене.

Я шагнул внутрь.

Джейд лежала у двери одной из кабинок, уронив голову набок. Пальцы охватывали рукоятку столового ножа, принесенного с бургером, лезвие было в крови. Кровь из глубоких, длинных порезов на запястьях все еще лилась на ее ладони, на одежду, на пол.

Я попятился, не в силах отвести взгляд от кровавого следа на двери кабинки, потом отвернулся. Ночь разверзла передо мной непроглядную черную бездну.

И, глядя в нее, я понял нечто, приведшее меня в оцепенение: Джейд предпочла самоубийство последствиям ухода из своей организации. Решила, что лучше умереть, чем предстать перед людьми, у которых работала.

Ветер снова усилился, и я услышал легкий трепет бумаги. Джейд сжимала обрывок карточки. Я нагнулся, вынул его из мертвых пальцев и положил в карман.

Потом достал мобильник и вызвал полицию.

20

Полицейские прибыли в «Строуберриз» через десять минут после моего звонка. Их было двое: Джонс и Хилтон. Джонсу стукнуло не меньше шестидесяти пяти, Хилтон был значительно младше, нервозный, явно неопытный. Возможно, это его первый вечер на службе. Он держался неплохо, когда Джонс поманил его к туалетам и они склонились над бескровным телом Джейд.

Они отвезли меня в участок в Дэгенхеме и кратко допросили. Джонс явно не считал меня виновным. Свидетели из ресторана подтвердили мой рассказ о происшедшем. Когда Джонс спросил о цели нашего визита, я сказал ему правду, вернее, часть правды. Я знал эту женщину, хотел поговорить с ней, и она согласилась, выбрав любимый ресторан.

— Выяснили что хотели? — спросил он.

— Возможно.

Джонс покачал головой:

— Надеюсь, бензин жгли не зря.

Мне показалось, что он предвидит скорую отставку. И затяжное дело ему ни к чему. Меня это вполне устраивало. Будь он несколькими годами моложе, обошелся бы со мной суровее. Он сообщил, что должен реквизировать на время мою «БМВ» и одежду и продолжит беседу после того, как коронер осмотрит тело.

— Возможно, дня через два, — сказал Джонс, — но я не стал бы на это рассчитывать. Скорее всего мы не вызовем вас до Нового года.

После этого указал мне на дверь.

Лиз приехала минут через сорок — единственная из моих знакомых бодрствующая, как я знал, в час ночи. И возможно, лишь к ней одной я мог теперь обратиться в критическом положении. После смерти Деррин люди какое-то время опекали меня. Стряпали, давали советы, сидели со мной в тишине дома. Родных у меня не осталось, поэтому я полагался на тех, с кем бок о бок работал в газете, на друзей моих родителей, на людей, которых знала Деррин. Все они были очень добры ко мне — но почти всем в конце концов надоело нянчиться с опечаленным человеком. И в итоге осталась только Лиз. Хотя она даже не знала Деррин.

Я сказал ей по телефону, где лежит запасной ключ, и попросил захватить для меня какую-то одежду. Пока я ждал, Джонс одолжил мне форменные брюки полицейского и свитер. Лиз привезла джинсы, майку и куртку, я переоделся в пустой раздевалке в глубине участка. Она в теплом спортивном костюме ждала у стола дежурного.

— С тобой все в порядке? — спросила она, когда я наконец появился.

— Все отлично. Поехали отсюда.

Мы пошли к ее стоявшему за углом «мерседесу». Лиз на полную мощность включила печку и протянула мне взятый навынос кофе в картонной коробке. Из маленького отверстия в пластиковой крышке поднимался пар.

— По пути я заехала на заправочную станцию. Подумала, что тебе нужно взбодриться. Черный, без сахара… Как ты любишь.

— Спасибо, — улыбнулся я.

Она тронула машину с места, и какое-то время мы ехали молча.

— Лиз, я очень тебе благодарен.

Она кивнула.

— Расскажешь, что случилось?

Я взглянул на нее. Она не отвела глаз. На ее лице был легкий макияж. Может быть, она не смыла его после работы. Или нанесла перед выездом. Так или иначе, выглядела она превосходно. И, вдохнув запах ее духов, я тут же ощутил связь с ней. Легкое возбуждение. Уставился в темноту и попытался понять, откуда взялось это чувство. День оказался долгим. Тяжелым. Может, то было просто облегчение от сознания, что возвращаюсь домой. Или на долю секунды я понял, как одинок.

— Дэвид?

Я снова повернулся к ней:

— Произошло кое-что неприятное.

— С каким-то делом?

Я кивнул.

— Ты попал в беду?

— Нет.

— Уверен?

Мы остановились перед светофором. Красный свет залил салон машины и отразился в ее обращенных ко мне глазах. Перед нами сиял лондонский аэропорт.

— Дэвид?

— У меня все хорошо, — заверил я. — Правда.

Лиз оглядела мое лицо.

— Если попал в беду, я помогу тебе.

— Знаю.

— Я юрист. Это моя работа. Я могу помочь тебе, Дэвид.

Повисла короткая пауза. Между нами промелькнуло нечто невысказанное. А потом снова вернулось это чувство. Боль под ложечкой.

— В чем только нужно, — негромко сказала она.

Я снова кивнул.

— Ты не должен все делать сам.

«Ты не должен быть одиноким».

Лиз чуть подалась ко мне, запах ее духов стал сильнее. Она провела пальцами по моей ноге. «В чем только нужно». Глаза ее были темными, серьезными.

— Я могу тебе помочь, — прошептала она.

И придвинулась еще ближе. Сердце забилось в моей груди, словно пробуждающийся от спячки зверек.

— Мне нужно…

Я вспомнил о Деррин, о ее могиле. Слишком рано. Лиз была так близко, что я ощущал на лице ее дыхание.

— Что? — спросила она. — Скажи, что тебе нужно.

Вспыхнул зеленый огонь светофора. Я посмотрел на него, потом снова на Лиз. Дорога была пустой. Позади нас виднелись только темные, похожие на пещеры склады. Она не сводила с меня глаз.

— Я просто…

Лиз пристально вгляделась в меня — и что-то изменилось. Она чуть склонила голову. Потом отодвинулась, включила первую скорость и тронула машину с места.

— Лиз, я просто…

— Я знаю.

— Дело не в том, что я…

— Знаю, — повторила она и бросила на меня взгляд. — Не нужно объяснять, Дэвид. Я понимаю.

Я оглядел ее тело. «Ты не должен быть одиноким». Ее груди. Талию. Ноги. Когда поднял глаза, она смотрела на меня.

Слишком рано.

— Сам в себе не разберусь, — негромко сказал я.

— Я понимаю, — повторила Лиз.

— Иногда… — Я запнулся. Она снова повернулась ко мне, на ее лицо падал уличный свет. — Иногда мне хочется этого.

Она кивнула.

— Но потом…

— Я никуда не денусь, — мягко произнесла она и снова коснулась моей ноги. — Я могу помочь тебе, Дэвид.

— Знаю.

— Когда будешь готов, я тебе помогу.

Войдя в дом, я достал карточку, которую оставила мне Джейд. Она была забрызгана кровью, на уголках отпечатались ее пальцы. Наверху стоял логотип «Строуберриз». Я думал, Джейд берет салфетку, но она взяла визитную карточку ресторана.

Букву «б» в названии заменял бургер; перекладиной «т» служила рыба. А посередине дрожащим почерком было написано: «Джейд О'Коннел, 1 марта, Майл-Энд».

21

Я заснул в половине четвертого и проснулся в четыре. Звук телевизора был выключен. На полу рядом с диваном стояла пустая чашка из-под кофе, на ней лежал пульт дистанционного управления. Я взял чашку и понес на кухню.

И тут заметил, что фонарь световой сигнализации включен.

Я подошел к окну и увидел в снегу следы, ведущие к дому, потом к крыльцу и боковой стене.

Я поставил чашку на кухонный стол и вернулся в спальню. Шторы были неплотно задернуты. Следы под окнами шли параллельно дому и от угла поворачивали обратно.

Послышался какой-то звук.

Где-то в доме.

Я повернулся, глядя сквозь темноту спальни. Слышалось только, как каплет с желобов талая вода. Я медленно пересек спальню и двинулся по коридору.

Щелк.

Снова тот же звук.

Это дверь?

Я стал припоминать все шорохи и скрипы, раздававшиеся в моем жилище. Но пока прислушивался, ничто не нарушало тишины.

Может, это какое-то животное.

У Лиз была кошка. А следы в снегу, вероятно, мои. Несколько дней назад я там был.

Щелк.

И на сей раз дрогнула ручка парадной двери.

На долю секунды мне показалось, что подошвы прилипли к ковру. Я пристально смотрел на ручку, она медленно и тихо поворачивалась вниз до отказа. Потом дверь приоткрылась. Если бы я спал, ничего бы не услышал.

Дверь полностью отворилась. Фонарь бросал в коридор желтый квадрат света, но больше не было ничего: ни движения, ни теней, ни звуков.

Потом вошел человек.

Он был в черной одежде и глядел в темноту гостиной, повернувшись ко мне спиной. На темени его была маска. Натянув на лицо маску, он поискал что-то на поясе — потом повернулся и посмотрел в мою сторону. Я попятился в спальню.

Ах черт!

В руке у него я увидел пистолет с глушителем. А маска была пластиковая — такую надевают дети в канун Дня всех святых. С прорезями для глаз и рта. Сам дьявол вглядывался в коридор, ища меня в темноте.

В спальне не было укрытия.

Два шкафа с одеждой и обувью. Книжный стеллаж. Комод с зеркалом. Дверь в чулан. И никакого оружия — отбиваться нечем.

Щелк.

Звук из коридора.

Он приближается.

Дверь спальни качнулась к маленькой нише в стене глубиной около двух футов. Это был мой единственный выбор. Я бесшумно скользнул за створ и притянул его к себе до отказа. Смотреть теперь я мог только вправо, в узкую щель между дверью и косяком, и влево, на изножье кровати и комод. Я взглянул влево.

Мне показалось, что я повернулся со страшным шумом: каждый звук, биение сердца, движение век усиливались стократно. Я пытался услышать приближение этого человека, услышать хоть что-то, но в доме стояла тишина. Ни шагов. Ни скрипов. В зеркале комода мне открывалась вся спальня. Прикроватные тумбочки. Книги Деррин. Ее растения. Ванная, раковина, душевая. Дверь и за ней чернота коридора.

Ни единого движения.

Полное безмолвие.

И вдруг появился этот человек.

Проблеск красного пластика. Черные носки его ботинок, начищенные, блестящие в свете сигнального фонаря. Маска, словно вбирающая в себя темноту. Он остановился, оглядел комнату, поворачиваясь всем телом. Но не издал ни малейшего звука, даже когда шагнул в спальню.

Я не шевелился. Не дышал, стараясь себя не выдать. Противопоставить пистолету мне было нечего. Единственный способ защититься: заставить его поверить, что меня нет дома.

Еще один шаг.

Он слегка приподнял пистолет, указательный палец мягко лег на спуск. Я услышал, как он втягивает носом воздух. Принюхивается. Будто собака, пытающаяся взять след. Бросил взгляд в сторону комода, в зеркало, словно бы прямо на меня. И пошел. Мимо ванной. Вдоль края кровати.

И тут я почувствовал запах, тянувшийся за этим человеком. Ужасный, отвратительный, словно от гниющего компоста. Я судорожно сглотнул, пытаясь изгнать его из горла и носа. Но смрад не исчезал. Я безуспешно сглатывал снова и снова.

Человек в маске заглянул под кровать, потом выпрямился и подался вперед, к прикроватной тумбочке Деррин. Послышался шум выдвигаемых ящиков, потом еще один звук: он взял рамку с фотографией. А когда повернулся, в руках был один пистолет — фотография исчезла. На снимке были мы с Деррин во время нашего последнего совместного отдыха.

Мне потребовались все силы, чтобы сдержаться. Скрывшийся под этой маской плюнул мне в душу. Оскорбил меня. Мою жену. Наши воспоминания. В груди начала подниматься волна гнева, но ее остановил страх, когда этот человек стал приближаться, держа перед собой пистолет. Быстро, решительно, словно внезапно понял, где я.

В проеме двери он остановился. Повернулся. Снова оглядел спальню. Потом потянул носом воздух; вдох был долгим, глубоким. А на выдохе я вновь ощутил его запах. Его гниль. Его смрад. Я затаил дыхание, отчаянно силясь не сглатывать. Не издавать звука.

В конце концов он повернулся и пошел через коридор в спальню для гостей. Я наблюдал, как мрак поглощает его — все, кроме маски. Красный пластик не исчезал в темноте.

Он оглядел комнату слева направо долгим, змеиным движением. И проделал то же самое в обратную сторону. Потом вернулся в полумрак коридора, остановился и снова взглянул в мою сторону. Я замер, глядя в щель между дверью и косяком, прямо в темноту глазных отверстий маски.

Наконец он ушел.

ПРОГРАММА

Он сидел на краю кровати, всматриваясь в открытую дверь. За ней была гостиная почти без мебели. Он видел только стол посередине и задвинутый под него стул.

Это какая-то хитрость. Не иначе.

Он попытался сообразить, сколько его здесь держат, сколько раз он просыпался среди ночи и глядел в угол спальни. Недели две или три. Может быть, месяц. Или дольше. И все это время дверь ни разу не была открытой.

Однако сейчас открыта.

Он слегка подался вперед. Теперь ему стала видна большая часть гостиной: вторая дверь справа от стола, закрытая. Рядом с ней пустой книжный шкаф. На шкафу книга с золотыми буквами, спереди прикреплена записка: «Отправить почтой».

Он поднялся на ноги, бросил одеяло на кровать и медленно пошел к двери спальни. Остановился. Теперь понятно, что это за книга.

Библия.

Он неуверенно шагнул в гостиную. Половицы холодили босые ступни.

— Привет.

Он повернулся и увидел человека, стоявшего, прислонясь к стене. Одетого во все черное. Рослого, плечистого, хорошо сложенного.

— Как себя чувствуешь?

«Я узнаю тебя», — подумал он, пытаясь ухватить нить памяти. Но та не давалась. Воспоминания исчезали каждый день — и не возвращались.

— Лишился голоса? — спросил рослый и оттолкнулся от стены. — Кстати, меня зовут Эндрю.

— Где я? — невнятно произнес он сквозь беззубые десны.

— А, так ты говоришь.

— Где я?

— Ты в безопасности.

— В безопасности? — Он огляделся вокруг. — От кого?

— Мы дойдем до этого.

— Я хочу дойти сейчас.

Эндрю промолчал. Глаза его на мгновение вспыхнули.

— Ты помнишь, что сделал?

Он попытался вспомнить. Охватить умом другое воспоминание.

— Я… Э…

— Ты загубил свою жизнь, вот что ты сделал, — сказал Эндрю, теперь голос его звучал сурово. — Тебе больше некуда было идти, не к кому обратиться. Поэтому ты обратился к нам.

— Я обратился к Мэту.

Эндрю ухмыльнулся:

— Нет, не обращался.

— Обратился.

— Нет. Мэта не существует.

— Что? — нахмурился он. — Я хочу видеть Мэта.

— Ты оглох?

Он взглянул в сторону двери.

— Что… где он?

— Я сказал тебе, — ответил Эндрю. — Его не…

— Я хочу знать, где он!

В мгновение ока Эндрю оказался перед ним и громадной рукой схватил его за горло. Вплотную приблизившись к его лицу, он сжал пальцы.

— Ты должен заработать право говорить. Поэтому никогда не обращайся ко мне так.

Эндрю оттолкнул его, и к нему тут же пришло воспоминание: он сидит, привязанный, к стоматологическому креслу, глядя на рослого человека в хирургической маске. Эндрю.

— Ты… — негромко произнес он, касаясь десен пальцами.

— Не говори ничего такого, о чем придется пожалеть.

— Ты выдернул мои зубы.

Эндрю молча смотрел на него.

— Ты выдернул мои зубы, — повторил он.

— Мы спасли тебе жизнь.

— Ты выдернул у меня зубы.

— Мы спасли тебе жизнь, — метнулся к нему Эндрю, руки его сжимались и разжимались. — Я хочу помочь тебе здесь, но с той же легкостью могу отдать тебя во власть тьмы.

Тьма.

Он сглотнул. Взглянул на Эндрю.

Он имеет в виду дьявола.

— Ты хочешь этого?

— Нет, — ответил он, подняв руку.

Эндрю помолчал, лицо его было безжалостным.

— Мне плевать на твои зубы. Здесь происходит кое-что поважнее твоего тщеславия. Скоро ты уяснишь, в каком положении находишься — и от чего тебя спасли.

Он тупо смотрел на Эндрю.

— Не думаю, что ты понимаешь. Поэтому оставил тебе почитать кое-что. — Эндрю указал подбородком на Библию: — Советую изучить помеченные места. Обдумать их. Начни ценить то, что стоишь в этой комнате и в груди у тебя все еще бьется сердце.

Эндрю приблизился.

— Но если будешь нам препятствовать, мы убьем тебя.

С этими словами он ушел.

Он в квартире двумя этажами выше. Мебели нет, в полу дыры. Он сидит у окна лицом к Мэту. В душе у него страх.

— Что мне делать?

— У меня есть друзья, которые могут тебе помочь, — говорит Мэт. — Они устроили место для таких, как ты.

— Я больше не хочу убегать.

— Тебе не придется. Эти люди поддержат тебя. Помогут начать жизнь. Полиция никогда тебя не найдет.

— Но я не знаю, кому верить.

— Поверь мне.

— Я думал, что могу доверять родным.

— Можешь положиться на меня, даю тебе слово. Эти люди помогут тебе исчезнуть и все забыть.

— Я хочу забыть, Мэт.

Мэт придвигается, кладет руку ему на плечо.

— Я знаю. Только сделай мне одолжение. Не называй меня больше Мэтом.

— Не понимаю.

— Для моих друзей, людей, которые тебе помогут, я не Мэт. Мэт умер. — Он делает паузу и на миг преображается. — Можешь называть меня Майклом.

Когда он проснулся, Эндрю сидел в изножье кровати. Он подтянул колени к груди, бросил взгляд на Эндрю и выглянул в окно. Раннее утро. Или, может, конец дня. Толком не понять.

— Читал книгу, которую я тебе дал? — спрашивает Эндрю.

Книгу. Книгу. Книгу. Он пытается найти воспоминание, искру, которая приведет его к книге, но не находит.

— Не помню, — тихо отвечает он.

— Это была Библия, — говорит Эндрю, пропуская его слова мимо ушей. — Та книга была Библия. Ты помнишь, что я дал тебе экземпляр Библии, так ведь?

— Нет.

Эндрю молча разглядывает его.

— Жаль, — наконец произносит он. — Мы обращаемся с тобой не так, как с другими, ты это знаешь?

— С другими?

— У тебя иная программа.

— Не понимаю.

— Твоя комната, еда, которую тебе дают, обхождение — не обычный способ работы. Не думаю, что ты понимаешь, как тебе повезло. — Эндрю озирается по сторонам, в глазах у него подозрительность. — Но я беспокоюсь из-за тебя, знаешь ты это? Ты думаешь, будто лучший способ исцелиться — противиться нам.

Он молчал.

— Я прав?

Он покачал головой.

— Обычно это меня не волнует. В нормальной программе у нас имеются способы справляться с проблемами. Но с тобой, среди этой роскоши, все сложнее.

Эндрю не сводил с него глаз.

— Хочешь противиться нам?

Он снова покачал головой.

— Хорошо, — сказал Эндрю, вставая. — Потому что не хочешь нам противиться. Но если снова увижу на твоем лице такое выражение, переведу тебя на программу для всех остальных.

Эндрю прошел к двери и взялся за ручку.

— И поверь, она тебе не понравится.

Он поднял голову. Он сидел в углу другой комнаты, совершенно темной. Не помнил, как здесь оказался. Не знал, долго ли был без сознания. Его рука поднята на уровень головы и к чему-то прикреплена. Привязана или зажата. Путы впивались в кожу, когда он шевелился, мышцы кололо будто иглами.

«Где я, черт возьми?»

Он видел тонкий луч лунного света, проникающий через окно посреди стены. Когда глаза привыкли к темноте, появилось еще кое-что: прикрытая дверь на противоположной стороне, что-то белое, похожее на простыню, в дальнем углу. Откуда-то задувал ветерок, и простыня развевалась от его порывов.

На кожу что-то капнуло. Он повернулся. Соседняя стена была мокрой. По ней медленно стекала какая-то жидкость. Он коснулся поверхности ладонью. Вода. Она текла со стен по всей комнате.

Рядом с ним, на уровне глаз, находилась квадратная металлическая плита, привинченная по углам болтами, со стальным кольцом посередине. На ней тоже была вода — и еще что-то. Более темное. Отдающее ржавчиной. Или медью.

О черт, это кровь!

Он отдернул руку от стены, наручники, звякнув, впились в кожу. Один браслет был примкнут к кольцу, другой охватывал левое запястье. Он не мог уйти. Не мог даже подняться на ноги.

Он взглянул в сторону двери.

Простыня переместилась. Придвинулась чуть ближе к нему параллельно стене. Теперь он различал под ней какую-то фигуру.

— Эй!

Фигура дернулась.

— Эй!

Простыня чуть сползла, спадая на пол. Из-под белой ткани показалось лицо.

Девушка. Лет восемнадцати.

— Эй! — произнес он снова.

Девушка была тощей, с узкими губами, бледной кожей. В темноте комнаты она выглядела призраком.

— Где мы?

Девушка взглянула в сторону двери — движение было медленным, заторможенным, — потом снова на него. Но не ответила.

— С тобой все в порядке?

Опять молчание. Голова ее клонилась вперед, словно от полного бессилия.

— Ты в порядке? — потянулся он к ней.

И тут почувствовал, как намокают брюки. Взглянул на пол. Под ногами растеклась лужица рвоты. Он попятился и поскользнулся. Скованную наручниками руку пронзила такая боль, словно плечо вывернулось из сустава.

— Не шуми.

Он взглянул на девушку.

Она смотрела на него светлыми, как кожа, глазами, ее грязные волосы спутались. Простыня свалилась. На ней были только лифчик, трусики и носки.

— С тобой все в порядке?

Девушка не ответила.

— Слышишь меня?

Она вздрогнула, будто ее кольнули ножом, и снова повернулась к двери. Уставилась в темноту.

— Как тебя зовут?

— Не шуми, — оглянулась девушка.

— Что происходит? Где мы?

Она покачала головой.

— Как тебя зовут?

— Роза, — ответила она.

Он постарался выбраться из зловонной лужи.

— Слушай, Роза. Я хочу выйти отсюда вместе с тобой — но ты должна мне помочь. Сказать кое-что.

Она взглянула в приоткрытую дверь и на сей раз не повернулась. На ее спине выступали позвонки; слева, рядом с лямкой лифчика, виднелся большой черный синяк.

Она произнесла что-то, но он не разобрал слов.

— Что ты сказала?

Она снова завернулась в простыню. Ее рука тоже была прикована к стене наручниками. Он разглядел, что по обеим сторонам комнаты во всю длину стен тянутся кольца. На равном расстоянии друг от друга.

Потом увидел еще кое-что.

Острый кусок кафеля, видимо, из ванной, футах в четырех перед ним. Треугольной формы. С одной стороны зазубренный. Он отошел от стены, насколько позволили наручники, и вытянул ногу.

— Что ты делаешь? — прошептала Роза.

Он снова попытался дотянуться до осколка. На сей раз коснулся его ботинком, и тот с громким стуком перевернулся в тишине комнаты.

— Перестань, — сказала она. — Он тебя услышит.

— Кто? — взглянул он на девушку.

— Тот человек. — Она смотрела в приоткрытую дверь. — Тот человек в маске. Дьявол.

«Интересно, какой у тебя вкус, таракан».

Его бросило в дрожь.

— Кто он?

Девушка пожала плечами:

— Друг рослого человека.

Рослый человек. Рослый человек. Он силился вспомнить, но безуспешно, и тупо уставился на нее.

— Эндрю, — негромко произнесла она.

Эндрю.

Тут он вспомнил. Человек в черном. Рослый. Тот, что был там, когда у него выдергивали зубы.

Он посмотрел на Розу:

— Я не могу…

— Ничего припомнить?

Он помолчал, страшась признаться в этом.

— Да.

— Вот-вот, именно к этому они и стремятся, — сказала она. — Таким образом заставляют тебя забыть, что ты сделал. Хочешь, дам тебе совет? — Она вновь посмотрела на дверь, потом на него. — Удерживай в памяти что можешь, ведь если оно уйдет, то уже не вернется.

— Ты о чем?

— О том, что в конце концов забудешь все.

— Забуду все?

— Все, что сделал.

— Что мне нужно забыть?

— Не знаю, — ответила она. — Что тебе нужно забыть?

Она смотрела на него несколько секунд, словно пытаясь угадать ответ, потом снова взглянула на дверь. Простыня опять соскользнула. Синяк на спине темнел на бледной коже, словно пролитые чернила. Казалось, он причиняет ей боль. До самой кости.

— Тебя ударил человек в маске?

Роза оглядела себя, завела свободную руку за спину и провела пальцами по коже.

— Да.

— Почему?

— Я пыталась убежать.

— От чего?

— Как ты думаешь? Из этого места. От программы.

— От программы?

За дверью что-то скрипнуло.

Роза приложила палец к губам и вгляделась в темноту.

— Нужно молчать, — наконец проговорила она. — Он любит заставать врасплох. Любит наблюдать. Дай ему повод, и он набросится с кулаками. — Она снова коснулась синяка. — Я наблюдала за людьми, которые здесь работают. Большинство все еще верят во что-то. И даже соблюдают определенные правила. Но этот дьявол… Не знаю, во что, черт возьми, он верит. — Роза пристально на него посмотрела. — Он будет тебя бить, — сказала она тихо. — И меня. Вот чем он здесь занимается. — И замолчала, хлопая глазами. — Иногда я думаю, может, он действительно дьявол.

Щелк.

Они уставились в темноту. В тот угол комнаты, куда не доходил свет.

Потом из мрака появился таракан.

Его тело пощелкивало на бегу по половицам. Глаза девушки неотрывно смотрели на насекомое, челюсть ее отвисла. Она заплакала, пятясь к стене, наручники звякнули.

— Собираешься спасти ее, таракан?

Голос из черноты ночи.

Он прижался к стене. Вода стекала между лопатками. В нос ударил запах человека в маске: ужасный гнилостный смрад. Как от дохлого животного.

Из угла комнаты появилась часть рога, торчащего над маской.

— Что ты задумал, таракан? — Голос был сочный, гортанный. — Вырваться отсюда и забрать ее с собой? — Приглушенный маской смех. — Эндрю твердил мне, что с тобой нужно обращаться по-другому. Но я так не считал. Ты здесь по ошибке. Тебе здесь не место. Ты все усложняешь, восстаешь против наших свершений. И цепляешься за жалкое существование, которое раньше называл жизнью, не желая умирать. Если на то пошло, с тобой нужно обращаться хуже.

Из темноты появилась еще часть маски: глазное отверстие.

— Я не соглашался с Эндрю, когда он говорил, что тебя не надо включать в программу. Не возражал, но добивался, чтобы тебя спустили с небес на землю. На са-а-амую землю.

Появилось второе глазное отверстие. Теперь была видна половина маски.

— И вот я победил. В глубине души Эндрю понимает, что не может быть одного правила для тебя, а другого для всех остальных. Никто не заслуживает поблажек. Это место не для них. Ты или принимаешь то, что мы предлагаем, или противишься нам. А ты сопротивлялся с самого первого дня, как мы тебя сюда привезли. Пусть не пытался бежать отсюда, как эта костлявая сучонка. Но это было в твоей голове. В глазах. Я видел. Ты хочешь противодействовать. И знаешь что?

Долгая пауза. Внезапно дьявол вынырнул из темноты в облаке запаха и ринулся к человеку, примкнутому к стене наручниками.

— Мне нравится, когда ты противишься.

Он взглянул на дьявола и попытался заговорить. Но слова не шли из горла. Дышать стало трудно.

— И теперь ты в настоящей программе, грязный кусок дерьма. Больше никакой роскоши. Никаких поблажек. И надеюсь, ты будешь противиться. Очень надеюсь. — В прорези рта показался язык, медленно скользнул из стороны в сторону. — Потому что просто мечтаю распять тебя.

Глубоко под землей, в недрах их лагеря, имелось еще одно место. Самое большое помещение. Разделенное на две части, соединенные двустворчатыми дверями.

Некогда это был промышленный холодильник, но теперь он пустовал. Флуоресцентные лампы жужжали, стены пестрели бурыми и красными пятнами ржавчины, пол был залит слезами и кровью.

По другую сторону двустворчатых дверей находилась вторая комната, поменьше. Четыре дня спустя его грубо разбудили на рассвете и отвели туда. Подтащили к единственному стулу посередине комнаты и заставили принять уготованное.

Заключительную часть программы.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

22

Солнце взошло два часа назад, а я все не выходил из дома. Сидел на полу, подтянув колени к груди. В спальню сквозь шторы проникал тонкий луч света и падал на кровать, отражаясь в зеркале комода. Снаружи до меня доносился голос Лиз.

Я взглянул на часы. Девять сорок четыре. Я провел в одном положении больше шести часов.

Я резко открыл глаза, пробуждаясь ото сна.

В гостиной звонил мобильник.

Я поднялся, обливаясь потом, открыл дверь и медленно вышел в коридор. Бесшумно обошел дом, проверяя каждую комнату. Каждое укрытие. Парадная дверь была заперта. Единственным свидетельством существования этого дьявола остался крохотный комочек грязи на ковре у порога.

Мобильник лежал на столе в гостиной.

Я взглянул на дисплей. Итан Картер. Итан был со мной в Южной Африке во время выборов и теперь заведовал политическим отделом «Таймс». Я позвонил ему, вернувшись из полицейского участка, и оставил сообщение, назвав Джейд О'Коннел, первое марта и ключевое слово «Майл-Энд». Попросил заглянуть в справочную и перезвонить мне.

Звонки прекратились. Я подождал минуты две, еще раз проверил дом и включил автоответчик. Итан оставил сообщение.

«Дэйви, я отправил тебе электронной почтой все, что смог найти».

Компьютер находился в спальне для гостей. Меня ждало сообщение Итана с тремя приложениями. Копия первой полосы «Таймс» была датирована вторым марта две тысячи четвертого года. Внизу говорилось о перестрелке в одном из баров Майл-Энда. Трое убитых, пятеро раненых. Я прочел несколько строк и открыл следующее приложение. Это был материал со второй страницы, датированной третьим марта, над колонкой разместили снимок этого бара с подписью «Сцена перестрелки». Третьим, от шестого марта, шло небольшое сообщение из раздела «Коротко о разном», без фотографий. Каждое приложение было увеличено.

Я вернулся к первому.

ТРОЕ УБИТЫХ В ПЕРЕСТРЕЛКЕ В ИСТ-ЭНДЕ

Вчера в Лондоне во время перестрелки в одном из баров Майл-Энда трое были убиты, пятеро ранены.

Полицейские не могут назвать имен погибших, но полагают, что все трое были членами группы Брасова, прежде входившей в известную балканскую шайку «Чернозем».

Свидетели слышали выстрелы в «Ягненке», пивной на Боу-роуд, а также крики и вопли, затем два вооруженных человека выбежали из здания и уехали на белой машине. Полицейские допрашивают свидетелей, но мы призываем откликнуться всех, кто что-нибудь видел.

Я открыл второе приложение.

МАЙЛ-ЭНДСКИЕ ЖЕРТВЫ НАЗВАНЫ

Названы трое членов шайки Брасова, убитые в пятницу в пивной на Боу-роуд, в Майл-Энде, Лондон.

Дракан Михилович, сорока двух лет, его брат Саска Михилович, тридцати пяти лет, и Сьюзен Грант, двадцати двух лет, были убиты, когда два человека с пистолетами вошли в пивную на Боу-роуд и открыли по ним огонь.

Считается, что братья Михиловичи повинны в недавнем убийстве Адрианы Дрововой, жены Георгия Дровова, главаря шайки «Чернозем», соперничающей с группой Брасова. Говорят, что третья жертва, Сьюзен Грант, была подружкой Саски.

Еще четверо во время перестрелки были ранены. Состояние двоих называют критическим.

Я взглянул на электронное послание Итана. «Не волнуйся — она в третьем материале».

ЖЕРТВА С МАЙЛ-ЭНДА НАЙДЕНА МЕРТВОЙ В причудливом повороте событий одна из жертв происшествия, которое полиция именует «Убийствами в Майл-Энде», найдена жестоко убитой на больничной койке.

Джейд О'Коннел, тридцати одного года, считавшуюся случайной жертвой жестокой войны банд в Тауэр-Хэмлетс, вчера обнаружили медсестры всего через несколько часов после того, как врачи сказали ей, что никакой опасности для жизни не существует. Полицейские сообщили, что ей отрубили голову и руки. «Это одно из самых отвратительных преступлений, какие я видел», — заявил вчера главный инспектор сыскной полиции Джейми Харт, ведущий розыск убийцы. Родственников у мисс О'Коннел нет.

Джейд была мертва.

Похоже, она была обречена, — писал Итан. — Я помню эту историю. В свое время писал материал о «Черноземе». Жестокие мерзавцы. Убийцу не нашли, но все знают, что убийство совершил кто-то из этой банды. Не иначе. Должно быть, она видела лицо одного из преступников. За что и поплатилась.

Я подумал об Алексе, о параллелях между ним и Джейд. Они знали друг друга. Может быть, не близко, но она о нем слышала. И теперь появилось еще одно связующее звено: оба считались мертвыми.

Вода струилась по телу. Я провел под душем тридцать минут, почти не мигая. А закрывая глаза, видел того дьявола, идущего по коридору, чтобы убить меня.

Я понимал, что стою на грани тьмы. Если отступлю, то отойду от дела и всего того, что успел разузнать. Все это останется там. Но отступать я не хотел. Мне предложили возможность все бросить, и я отверг ее. Видимо, решил, что эти люди блефуют. Или же причиной моего упорства стали слова Мэри, сказанные мне в первую встречу, — и все последующие чувства были связаны с Деррин. Пожалуй, в глубине души я надеялся, что мои ответы подождут до тех пор, пока не выясню судьбу Алекса.

«Ради добрых дел стоит сражаться».

Деррин сказала это мне, услышав свой диагноз. И теперь, как и тогда, я знал, что для меня существует только один путь — во тьму.

Что бы ни случилось, возврата нет.

23

Я позвонил Гвоздю и попросил по телефонному номеру найти адрес Джеральда, у которого Джейд получала фальшивые документы. Ему потребовалось полминуты, чтобы выяснить: Джеральд живет на четвертом этаже ветхого пятиэтажного дома в Камберуэлле. Моя «БМВ» все еще оставалась в полиции, поэтому я взял машину напрокат и поехал на южный берег Темзы.

На дорогу в одиннадцать миль у меня ушел час. В Камберуэлле я сразу же нашел место для стоянки напротив нужного мне здания и заглушил мотор. Улица походила на длинную бетонную грозовую тучу: узкая линия сплошных серо-кирпичных домов; маслянистые потоки, низвергающиеся из старых кровельных желобов; темная, пузырящаяся краска на дверях и подоконниках. У дома Джеральда высилась большая, разрытая животными мусорная куча, содержимое ее валялось на тротуаре и грязном снегу.

Минуты через две я увидел приближающуюся женщину, нащупывающую в сумочке ключи. Я вылез из машины, перешел дорогу и взялся за ручку, когда дверь начала за ней закрываться. Подождал, пока женщина скроется в глубине здания, и вошел следом. Внутри пахло застарелой плесенью, словно коридоры никогда не убирались. Слева от меня была лестница. Я поднялся и нашел квартиру Джеральда на четвертом этаже.

Постучав несколько раз, я стал ждать.

— Кто? — раздался голос за дверью.

— Джеральд?

— Что?

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Кто ты?

— Меня зовут Дэвид. Я друг Джейд.

— Кто такая Джейд?

— Думаю, ты знаешь, кто она.

Он ответил не сразу.

— Я завтракаю.

Я взглянул на часы. Половина третьего.

— Что ж, ты можешь одновременно разговаривать.

Звук шагов по ту сторону двери. Джеральд смотрел на меня в дверной глазок. Я не отвел взгляд.

— Давай-давай, будет весело, — сказал я. — Поболтаем о подделке документов.

Джеральд приоткрыл дверь с накинутой цепочкой.

— Говори потише, черт возьми.

Он был бледным, толстым, тридцати лет, с рано поредевшими каштановыми волосами. Выглядел так, словно десять лет не видел дневного света.

— Откроешь?

— Что тебе нужно?

— Поговорить с тобой.

— О чем?

— О кой-каких документах.

Он смерил меня взглядом.

— Не знаю, что ты имеешь в виду.

Я вздохнул:

— Кончай, Джеральд. Можно обойтись без притворства.

Он еще раз оглядел меня, закрыл дверь, и я услышал, как стукнула цепочка. Распахнув створ, он жестом пригласил меня войти.

В квартире царил беспорядок. Одежда висела на спинках диванов и стульев; на полу валялись пакеты из-под хрустящего картофеля и коробки из-под гамбургеров. Шторы на окне были задернуты почти полностью, в узкий просвет между ними виднелась улица. На одной стене висела картина. На других — полки с книгами и оборудование. В глубине комнаты были гильотинные ножницы, рулоны ламината и большие серебристые банки с типографскими красками разного цвета.

— Славное местечко, — сказал я.

— Да, настоящий пентхаус.

Он взял два свитера, пару брюк и бросил их через открытую дверь в спальню.

— Мне кое-что нужно. — Я полез в карман и достал пачку денег. — Здесь сотня. От тебя я жду небольшой помощи. Только и всего.

— Помощи?

— Нескольких имен.

Он вскинул бровь.

— Ты кто, полицейский?

— Нет.

— Приятель, я давно уже не стукач.

— Я не полицейский. Я друг Джейд.

— Друг Джейд?

— Совершенно верно.

— Не заливай.

— Послушай…

— Нет, послушай ты. Разговор окончен.

— Хорошо. Сколько тебе заплатить?

— Заплатить?

— Чтобы ты утратил новообретенную совесть.

Я смотрел на него. Он явно собирался потребовать много денег. Я уже не мог отступить, хотя имел при себе только сотню. Но его нужно было надуть. В конце концов, как сказала мне Джейд, Джеральд просто-напросто мошенник.

Он пожал плечами:

— Гони пять сотен, тогда поговорим.

— Пять?

— Ты хочешь поговорить, поговорим как следует.

— Ладно, — сказал я. — Но ты ответишь мне на все вопросы.

Он кивнул. Шагнув к нему, я ощутил кухонный нож, сунутый сзади за пояс. На всякий случай.

— Стало быть, ты знаешь Джейд? — спросил я.

— Я знаю много кого.

— Джеральд, мы больше не играем в прятки.

Он посмотрел на меня:

— Да, понял.

— Ты снабжал Джейд и ее друзей документами. Я хочу знать, с кем ты говорил, кто приходил сюда. Куда отправлялись документы. Скажи — и получишь вот это.

Джеральд поглядел на сотню, потом на мои карманы, полагая, что там лежат остальные деньги.

— Ладно, — сказал он наконец.

— Начнем вот с чего: ты вел дела только с Джейд?

— Большей частью.

— Что значит «большей частью»?

— Да, с ней.

— Она приходила брать документы для себя?

— Нет, — промямлил он. — И для других.

— Говори громче.

— И для других.

— Для кого еще?

— Не знаю. Джейд не говорила. Я работаю не на нее или какую-то организацию, в которой она состоит. Я работаю на себя. Я независим. Она только давала мне фотографии, имена, адреса, и я делал документы.

— Всякий раз для одних и тех же людей?

— Да, в основном.

— Одни и те же люди всякий раз получали новые документы?

— Я так и сказал.

— Ты ведешь список имен и адресов, которые тебе дают?

Джеральд засмеялся:

— Ну еще бы. Записываю всех, чтобы облегчить полицейским работу, когда они устроят на меня налет. Нет, конечно, никакого списка.

— Джейд когда-нибудь говорила, на кого работает?

— Нет.

— Упоминала человека по имени Алекс?

— Как я могу запомнить? Документы делаю для многих людей, и большинство здесь не появляются.

— Много документов взяла Джейд?

— За четыре года?

— Ты четыре года снабжаешь ее документами?

— Да.

— Сколько она взяла документов?

— Пятьдесят. Может, и больше.

— Когда она приходит?

— Как только что-то понадобится.

— У нее нет определенных дней?

— Нет.

— Когда она была здесь последний раз?

— Примерно неделю назад.

Я кивнул и выдержал паузу.

— Так. Сейчас ты делаешь документы для них?

— Да.

— К какому сроку?

— К пятнице.

— То есть должен отдать их послезавтра?

— Насколько я знаю, это и есть пятница, — ухмыльнулся он.

Я снова ощутил спиной нож.

— Забрать их должна Джейд?

— Уже не она.

— Знаешь почему?

Джеральд пожал плечами:

— Нет. Просто кто-то позвонил мне сегодня утром.

— И что сказал?

— Что у меня будет новый контакт. Человек по имени Майкл.

Я кивнул.

— Не сказали, почему Джейд не появится?

— Нет. Только что она больше не будет моим контактом.

— Сколько документов ты готовишь для нового человека?

— Четыре или пять.

Я достал из кармана фотографию Алекса и поднял ее:

— Узнаешь его?

— Не могу разглядеть.

— Ну так подойди поближе.

Он шагнул вперед и, сощурясь, посмотрел на снимок.

— Нет.

— Не делаешь для него документов?

— Нет.

— А когда-нибудь делал?

— Не знаю.

— Точнее.

— Не помню, делал или нет.

— Не лги мне, Джеральд.

— Я не лгу.

Судя по всему, он говорил правду. Смотрел на меня, не отводя взгляда.

— Сколько тебе нужно времени на изготовление документов?

— Смотря каких. Водительские права могу сделать за пару часов. С паспортом приходится возиться дольше. Расставлять в нужных местах знаки, пометки.

— Они когда-нибудь заказывали паспорта?

— Нет.

— Делаешь для них еще что-то?

Джеральд пожал плечами.

— Что? — спросил я.

Он бросил на меня взгляд.

— Разрешения на владение оружием.

Я пристально посмотрел на него:

— Отправляешь когда-нибудь документы почтой?

— Да, но адрес всякий раз меняется.

— Я не верю тебе.

— Плевать мне на это.

Я шагнул вперед и сунул деньги в карман. Он смерил меня взглядом, потом поднял руки и указал подбородком на карман с купюрами.

— Ладно, ладно. Этот новый человек хочет пользоваться абонентным почтовым ящиком. Сказал, что заканчивает работу в шесть, и к этому времени документы должны быть там.

— Где этот абонентный ящик?

Джеральд встал и пошел в спальню. А я тем временем передвинул нож, чтобы его было легче выхватить.

Джеральд вернулся с листком бумаги и протянул его мне. Не сводя с него глаз, я взял листок и сунул в задний карман.

— Смотри, Джеральд, не води меня за нос.

— Там все написано.

— Тем лучше для тебя. Если обнаружу обман, вернусь.

— Ладно, Арнольд Шварценеггер. Давай мои деньги.

Я показал ему банкноты и швырнул в него. Мы смотрели, как они падают на пол.

— Это что, черт возьми?

— Твои деньги.

— Здесь не пятьсот монет.

— Ты обещал мне помочь. Если твои сведения пригодятся, вышлю остальные. Если нет, получил сто фунтов ни за что.

— Ах ты, тварь!

Когда он шагнул ко мне, я выхватил нож. Острие остановилось в дюйме от его глаза. На зубчатом лезвии отразилось его лицо, глаза выпучились от удивления. Сердце мое колотилось, однако нож оставался почти неподвижным.

— Ты получил сто фунтов, — напомнил я.

Джеральд вскинул руки и попятился. Видимо, он и раньше видел ножи у своего горла. И стволы. Таким уж делом он занимался. Возможно, думал, что тем же занимаюсь и я. Я медленно отошел к двери и взялся за ручку.

— Спасибо за помощь, — сказал я и вышел.

Я поехал на северо-восток, пересек Темзу и, поставив машину в полумиле от церкви в Редбридже, стал ждать. Примерно в половине пятого вечер вступил в свои права, медленно поглощая свет, пока не стали видны звезды. Я включил на полную мощность обогреватели и ощутил поток теплого воздуха. С тех пор как в мой дом вошел человек в маске, я не мог согреться. Не мог избавиться от беспокойства, начавшегося, когда я вглядывался в темноту и не знал, что меня ждет.

Но я делал то, что мог. Возврата туда, где я некогда чувствовал себя в безопасности, не было. Эти люди знали обо мне все.

Мне больше ничего не оставалось.

24

В половине одиннадцатого я вышел из тени и направился к задней части церкви. Здание было оснащено тревожной сигнализацией. Рядом с фигурой Христа крепилась коробка с мигающим огоньком — но на пристройке сигнализацию не установили. Не успели протянуть проводку.

Деревянная дверь, хотя и имела два замка, представляла собой лишь символическое препятствие. Я просунул перочинный нож в щель между ней и рамой. От двери полетели щепки. Я отбрасывал их ногой, продолжал свое занятие, то и дело оглядываясь.

Руки онемели от холода, усилившегося в последние дни. Я продолжал ломать дверь, углубляясь все дальше, борясь с холодом. Наконец отломилась филенка и с глухим стуком упала в снег.

Я просунул руку в отверстие и стал ждать. Прошло десять секунд. Сигнала тревоги не последовало. Я повернул фиксатор на ручке и открыл дверь.

Внутри было темно, но я прихватил фонарик. Все три ящика письменного стола были заперты. Я взял фонарик в зубы и просунул нож в верхний. Чтобы открыть его, особых усилий не потребовалось. В ящике лежало две авторучки, несколько конвертов и церковный информационный бюллетень. Во втором ничего не оказалось. В третьем были четыре пустых файла.

Рядом с дверью стояли ящики, которые Майкл не распаковал.

Я замер на несколько секунд. Прислушался. Погода мне благоприятствовала: снег хрустел под ногами, и я услышал бы любое приближение. Собственно говоря, ночь была такой тихой, что звук долетел бы даже от шоссе.

Я снял крышку с первой коробки. Она была набита книгами, журналами и папками с фотографиями. Я просмотрел их. На всех был Майкл: с матерью и отцом; с подружкой или сестрой; с друзьями на вечеринке в день совершеннолетия. Один снимок был сделан во время службы — Майкл на кафедре, рука лежит на Библии.

И тут я увидел наполовину выскользнувшую из конверта фотографию.

Мальчик, гоняющий по траве футбольный мяч. У Джейд была точно такая. Я перевернул ее. На обороте стояла та же надпись: «Вот почему мы это делаем».

Вернув фотографии на место, я сбросил коробку, и она со стуком упала на пол. Во второй оказалось то же самое. Потом я увидел с краю маленькую адресную книжку с надписью «Контактные номера».

Имена были записаны в алфавитном порядке и дополнялись адресами, большей частью местными — Редбридж, Олдербрук, Лейтонстон, Вудфорд, Клейхолл, — но были и дальние, в Манчестере и Бирмингеме. Я стал листать страницы в поисках знакомых имен. Таких не оказалось.

Пока не дошел до буквы «З».

Зак. Я достал блокнот и нашел страницу, где записал имена, обнаруженные в брикстонской квартире: Пол, Стивен, Зак.

Фамилия Зака не была указана, но там имелся адрес в Бристоле — и кое-что еще.

Линия, ведущая ко второму имени: Алекс.

25

Путь до Бристоля занял у меня три часа. Когда я свернул с шоссе, стояла глубокая ночь. Мне следовало отдохнуть. Я все больше углублялся в безлюдный город, пока не обнаружил темное место рядом с товарной станцией. Въехал задним ходом под мост и около часа не выключал отопление. Потом заглушил мотор и заснул.

Проснулся я внезапно, почти в полдень. Выпал свежий снег, засыпав все по обе стороны моста и вокруг машины. Я сильно замерз и не сразу понял, где нахожусь, словно меня слишком быстро разбудили. Может, теперь всякий раз сон будет обрываться ощущением, что за мной наблюдают.

* * *

Дом находился в Сент-Филипсе. Неприглядная улица граничила с пустырем, усеянным бетонными обломками, и впечатляющим викторианским фабричным зданием. Я проехал по шоссе мимо этого дома. Шторы задернуты, никаких признаков жизни.

Я поставил машину так, чтобы видеть дом, и стал ждать, глядя вдоль улицы. Через несколько минут в ее конце остановился автобус. Из него вышла пожилая пара. За ними мать с двумя детьми в застегнутых до подбородка куртках. Посередине улицы они свернули в переулок, но пожилая пара продолжала путь в мою сторону. Проходя мимо, они подозрительно посмотрели внутрь.

Прошло десять минут.

Подъехал второй автобус, затем третий. Из них выходили люди, скрывались в соседних домах или следовали мимо машины. Когда все разошлись, я завел мотор и включил отопление.

Примерно через полчаса на улицу позади меня въехала «астра». Я наблюдал за ее приближением в зеркало заднего вида. Миновав меня, она затормозила, дала задний ход и остановилась примерно в футе от моей взятой напрокат машины. Внутри сидела женщина, капюшон ее куртки был поднят. Взглянув в зеркало заднего вида, она что-то взяла и вылезла.

Улицу продувал ветер. Несколько прядей выбились из-под капюшона и трепетали перед лицом женщины. Она захлопнула дверцу задом, в руках у нее были хозяйственная сумка и ключи. На кольце с ключами я разглядел серебряное распятие, оно терлось о дверцу, когда женщина ее запирала.

Женщина пошла по улице. Новый порыв ветра раздул капюшон. Ее ступня соскользнула с тротуара на проезжую часть, и она потеряла равновесие. Сумка задела мостовую, и из нее посыпались фрукты. Женщина наклонилась и стала собирать их. Капюшон слетел с головы, обнажив спутанную гриву черных волос.

Женщина взглянула в мою сторону. Замерла. Отвернулась.

Я смотрел, как она вновь принялась торопливо собирать фрукты. Она явно нервничала, роняла яблоки, и они катились через улицу одно за другим.

Потом, как ни странно, женщина выпрямилась и пошла прочь, бросив фрукты. Она небрежно держала хозяйственную сумку, свободной рукой перебирая на ходу ключи. Из сумки вывалилось еще одно яблоко. Женщина не оглянулась. Продолжала идти и возле дома остановилась.

Именно за этим домом я наблюдал.

Женщина поставила сумку и перебрала ключи на кольце в поисках нужного. Потом снова посмотрела в мою сторону — боковым зрением, не поворачивая головы.

Она смотрела прямо на меня.

И тут до меня дошло.

Волосы ее были другого цвета, длинными и непослушными. Бледное, серьезное лицо — более старым, огрубелым. И нос выглядел иначе: заостренным, тонким. Раньше, когда я видел ее работающей в «Ангеле», он был пошире, не столь изящным. Но это определенно она.

Эвелина.

Я вылез из машины, включил сигнализацию и пошел к ней. При моем приближении ее движения стали панически быстрыми. Она никак не могла отпереть дверь. Позади меня послышался голос, сперва далекий, потом более громкий. Я оглянулся и увидел негра, направлявшегося ко мне с криком: «Эй! Машину здесь ставить нельзя!» Я никак не среагировал. Эвелина тем временем открыла дверь. Бросила хозяйственную сумку на ступенях и забежала внутрь.

— Эвелина! — позвал я. Дверь на пружине, скрипя, медленно закрывалась. Я вошел в дом. — Эвелина!

Здесь было тепло. Справа от меня скрипнула доска. Эвелина поднималась по лестнице. Я последовал за ней, перескакивая через две ступеньки. На лестничной площадке я увидел три двери. Одна была закрыта. Я постучал в нее.

— Эвелина?

Никакого ответа.

— Эвелина, это я, Дэвид. — Молчание. — Дэвид из «Ангела».

Звук раздвижного окна, скользящего по полозьям.

Я открыл дверь и увидел, что Эвелина лезет в окно. Она бросила на меня взгляд, перекинула ногу через подоконник и скрылась. Я подбежал к окну. Крыша из волнистого железа тянулась вниз на десять футов, узкий переулок шел параллельно улице, на которой я поставил машину.

Я смотрел, как Эвелина идет по крыше мелкими шагами, стараясь не поскользнуться на льду. Дойдя до края, она оглянулась, заколебалась и спрыгнула. Лицо ее скривилось от боли, но она не издала ни звука. Поднялась на ноги, разбрасывая гравий, и побежала.

Я спустился по лестнице. Парадная дверь была все еще открыта. Дом напомнил мне ту квартиру в Брикстоне: стены одноцветные, возможно, некогда окрашенные, ковра на полу нет. В глубине коридора я видел кухню, несколько эркеров и еще одну закрытую дверь. Никакой мебели, только в кухне посуда и микроволновая печь. Я направился к переднему крыльцу.

— Ууххх… — послышалось из дома.

Чей-то голос.

Я остановился. Прислушался.

Ничего.

Я пошел по коридору. В доме чем-то пахло. По мере приближения к кухне запах становился сильнее.

В кухне было две двери. Одна вела в задний садик, заросший бурьяном. Другая — в жилую комнату без мебели и телевизора, лишь разбросанные по полу книги и одеяло в углу. Шторы на единственном окне были задернуты, маленькая арка вела в соседнее помещение. Со своего места я видел в арку часть дивана. Деревянные подлокотники, большие кожаные подушки.

И лежащую на одном из подлокотников голову.

Я осторожно двинулся вперед. Голова, грудь. Свисающая с дивана рука, костяшки пальцев касаются пола. В нескольких дюймах от пальцев шприц. Откатившийся так, что не дотянуться. Часть жидкости пролилась на пол возле переполненной окурками пепельницы. Это был мужчина. Точнее, парень. Брюки его намокли, темное пятно тянулось от паха по штанине. У конца дивана стояло ведро.

Полное рвоты.

Запах был очень сильным. Всепроникающим. Я отвернулся, прикрывая лицо рукавом.

Парню было не больше восемнадцати, но его руки пестрели синяками от уколов. Вздувшиеся вены отчетливо проступали сквозь кожу. Лицо было белым как снег, под полузакрытыми глазами желтело что-то, напоминавшее плохо наложенную косметику. Подойти ближе я не мог. Запах стоял совершенно отвратительный.

Потом где-то хлопнула дверь.

Я насторожился.

Кухня была по-прежнему открыта. А за ближайшей ко мне дверью, ведущей в коридор, послышались шаги. Мелькнула тень, по коридору кто-то прошел. Я взглянул на лежавшего парня и увидел еще кое-что: стеклянный пузырек с проткнутой шприцем пробкой. На этикетке было написано: «Кетамин».

Из кухни донесся какой-то звук.

Я подошел к ведущей в коридор двери, медленно открыл ее и стал ждать. Слышалось, как в кухне кто-то ходит. Открывает ящики. На половике возле парадной двери лежал снег. Тут я увидел негра, кричавшего мне вслед на улице. Он выглядел лет на тридцать, а ростом был не больше пяти футов десяти дюймов, но коренастый, под кожей перекатывались мускулы, от уголка глаза вверх по бритой голове тянулась вена. Он смотрел из кухонной двери на сад.

Я снова взглянул на парня. Глаза его были закрыты, но рот открыт. Язык вываливался наружу, елозя по губам, словно не умещался во рту. Десны кровоточили. Когда язык шевельнулся снова, я увидел, что зубов у него нет.

Их вырвали.

Парень кашлянул, приглушенный слюной и рвотой звук разнесся по дому. Человек на кухне обернулся, посмотрел на меня.

И улыбнулся.

Я пошел к парадной двери, но когда приблизился, она распахнулась. Вошла Эвелина, щеки ее раскраснелись, лицо искажал гнев. Она вскинула руку. Пальцы сжимали пистолет. Ствол медленно двигался к моему лицу, я инстинктивно попятился и выставил ладони. Сверкнула вспышка, со стены надо мной посыпалась штукатурка. Потом прогремел еще один выстрел, на сей раз более громкий.

— Эвелина, постой!..

Она пошла ко мне, держа перед собой пистолет. Новенький, в превосходном состоянии. Возможно, до сих пор из него не стреляли.

Эвелина остановилась футах в двух от меня, явно собираясь выстрелить мне в голову. Пистолет, наведенный мне в глаз, совершенно не дрожал. Потные пальцы крепко сжимали рукоятку.

— Дэвид, что ты делаешь?

Я молчал, охваченный страхом, что она выстрелит, едва я заговорю, хотя голос ее звучал мягко, почти восхищенно. А ведь я знал ее еще до смерти Деррин, разговаривал и смеялся с ней.

— Что ты делаешь? — спросила она снова.

В воздухе стоял тошнотворный запах порохового дыма, напоминавший о езде по городу до восхода солнца. Я слышал шаги негра за моей спиной в коридоре. И не шевелился. Любое движение могло оказаться достаточным поводом для выстрела.

— Надо было оставить нас в покое, — сказала Эвелина.

И шагнула ко мне. Я напрягся и отвел голову от пистолета. Эвелина зашла мне за спину, и я ощутил затылком дуло.

— Слышишь меня, Дэвид? Надо было оставить нас в покое.

— Эвелина, ты мне не нужна. Не делай это.

Она промолчала.

Я слегка повернулся и увидел, что она передала пистолет негру.

— Мне не нужен никто из вас. Только Алекс.

— Алекс не…

— Хватит, Ви, — перебил ее негр.

Он переложил пистолет из одной руки в другую. Перевернул его рукояткой вперед. И — прежде чем я успел среагировать — ударил меня по лицу.

Я потерял сознание.

26

Я открыл глаза и увидел краснокирпичную постройку. Это была та самая фабрика. Пустая, заброшенная: окна выбиты, стены разрисованы граффити, двери сорваны с петель. Передо мной раскинулась большая бетонная площадка, сквозь трещины пробивалась трава, местами лежал снег.

Мне заткнули рот кляпом. Шевельнувшись, я почувствовал, что руки связаны, а ступни онемели. На мне были джинсы, майка и куртка на молнии, но пальто, ботинки и носки с меня сняли. Я сидел босиком, касаясь подошвами пола. Кости ныли от холода. Небо меркло. Надвигалась ночь.

Я прислушался, но уловил только шум машин на далекой дороге. Футах в сорока от меня высились полуразрушенные стены — остовы надворных построек, давно забытых.

Потому-то меня и привезли сюда. Никто здесь не появится.

Никто меня не найдет.

Мне почудилось какое-то движение, возможно, хлопанье птичьих крыльев. Слева за аркой послышались шаги, стук камня, катящегося по бетону от удара ногой, хруст снега. Приближался кто-то невидимый. Я попытался шевельнуться, но все тело заныло. Дали знать о себе ушибы на челюсти и затылке. Когда я попробовал повернуться, боль пронзила голову ото рта к глазу. Казалось, будто по лицу течет кровь.

Поднялся сильный ветер, продувающий открытое пространство и принесший теплый запах чего-то сладкого, похожего на карамель. Когда ветер утих, я ощутил возле уха чье-то дыхание. Я старался не шевелиться, сохранять хладнокровие, но от сознания, что кто-то находится рядом, меня пронизала дрожь. Казалось, это их позабавило: стоявшие сзади попятились, словно одержали маленькую победу.

Я подумал, не позвать ли на помощь, поднять как можно больше шума. Но это ничего не меняло. Здесь, вдали от дороги, меня бы никто не услышал. И, даже сбросив путы, я не смог бы убежать, блуждая в темноте словно с завязанными глазами.

Снова ветер. На сей раз более сильный и холодный.

— Эвелина?

Кляп приглушал мой голос. Я откашлялся и почувствовал, как напряглись мышцы. В висках запульсировала боль, вызвав головокружение и тошноту. Я безуспешно пытался повторить имя женщины и снова ощутил над ухом чье-то дыхание. Только на сей раз почувствовал еще и губы, на секунду коснувшиеся кожи, но этого было достаточно.

Удаляющиеся шаги по снегу.

Преодолевая боль, я начал поворачивать голову, мне нужно было увидеть, кто находится позади. Но тут меня ухватили снизу за челюсть, большой палец вдавился в щеку.

— Больше не делай этого.

Мужчина выпустил мое лицо и пригнул голову так, что подбородок коснулся груди, удерживая ее в этом положении. Между ногами я видел кровь, капающую в снег.

— Не разгибайся, — сказал мужчина. — И закрой глаза.

Я ощущал на языке вкус крови. Он так сильно прижал мне щеку, что она поранилась о зубы. Я сплюнул в снег и смотрел, как кровь растекается тонкими линиями.

Человек за моей спиной откашлялся. Потом послышался хруст шагов по снегу — он отходил за чем-то. Я качнул головой, ища более удобное положение, и тут же ощутил его руку на затылке и пистолет, скользнувший мимо уха под челюсть.

— Я что тебе сказал?

— Не могу держать так голову, — ответил я сквозь кляп.

— Только шевельнись, и я всажу тебе пулю в мозг. — Он сильнее прижал дуло к моему горлу. — Сиди в таком положении и не открывай глаз.

В наступившем молчании я понял, что голос мне знаком. Может, это человек с татуировкой? Но нет, не он. Я вспомнил бы его голос, услышав снова. Тогда кто? Мысли мои метались. Я старался сосредоточиться. Страх и холод начинали меня парализовывать.

Он вдавил дуло пистолета мне в горло еще сильнее и вдруг отвел его. Я не двигался, глядел вниз между ног и думал, что, возможно, он сейчас выстрелит. Вместо этого он вынул у меня изо рта кляп.

— Только пикни, и мои люди неделю будут собирать осколки твоего черепа.

«Мои люди». Он главный.

Он отшвырнул кляп, и я снова ощутил его дыхание.

— Я задам тебе несколько вопросов, и ты ответишь мне правду. Утаи хоть что-то, и я вырву тебе горло.

Он снова пригнулся к моему уху.

— Прежде всего, какого черта ты здесь делаешь?

— Алекс, — негромко ответил я.

— О, понятно! — Отрывистый хохот. — Думаю, во время вашей милой беседы с Джейд она отговаривала тебя от… Право, не знаю, как бы ты это назвал. Может, рыцарством?

Он выпалил последнее слово, я почувствовал его слюну на своей щеке и пожал плечами.

— Что это значит?

Я не ответил.

— А? — произнес он. И пригнулся ближе.

Я молчал, глядя вниз. На свою кровь в снегу. На свои постепенно синеющие ступни.

— Ты ответишь мне, Дэвид?

Я продолжал хранить молчание.

Он не стал долго ждать. Пока я пытался составить какой-то план, ударил меня по затылку рукояткой пистолета. И белизна снега превратилась в черноту забытья.

Очнулся я в другом месте. Было темно. Я слышал шум ветра, но не ощущал его дуновения. Огляделся. В высокое окно светила луна. Чуть повернул голову вправо и уголком глаза увидел дверной проем. Я находился в фабричном здании, перед которым был раньше.

Глаза постепенно привыкли к темноте, и я обнаружил человека, сидящего спиной ко мне на лестнице в конце комнаты. Он курил сигарету, вспыхивающую оранжевым огоньком. Я знал, что это мужчина: широкие плечи, коротко остриженные волосы, большая белая кисть руки, лежащая на ступеньке.

— Плохо слышишь, Дэвид? — спросил он.

Я промолчал.

— Отвечай.

— Нет. — Голос мой звучал слабо. Нижняя часть тела совершенно онемела от холода, затылок будто жгло огнем.

— Хорошо.

Он удовлетворенно кивнул, затянулся последний раз и отбросил сигарету в сторону. Она исчезла в темноте. Мужчина спустился по лестнице, позвякивая ботинками о металл, и скрылся. Звук шагов затих вдалеке.

Я вновь попытался вспомнить, где слышал этот голос. С другими этот человек говорил иначе. Более сдержанно. Более властно.

— Вы главный? — спросил я.

Ответа не последовало.

Потом он вдруг оказался за моей спиной.

— Что тебе сказала Джейд?

— Ничего.

Он вздохнул:

— Не лги мне.

— Я не лгу.

Я слышал только собственное дыхание. Потом сбоку медленно появился пистолет.

— Это причиняет боль, — сказал он и сильно ткнул стволом мне под челюсть. — Будь откровенен со мной, Дэвид, иначе уложу тебя в землю рядом с женой.

Они знали обо мне все. Даже о Деррин. В этом деле была какая-то брешь, и теперь моя жизнь вытекала из нее в чьи-то подставленные руки.

— Джейд сказала, что я в опасности.

— Что ж, она была права. Знаешь, почему?

— Могу догадаться.

— Ну так попытайся.

— Алекс.

— Оставь. Думаешь, все это связано только с ним?

Я пожал плечами.

— Отвечай вслух.

— Не знаю.

Пауза.

— Насколько понимаю, легкий беспорядок в церкви — дело твоих рук.

Я промолчал — не хотел признаваться, что рылся в вещах Майкла.

— Взлом и проникновение — преступление, — сказал он.

— А как, черт возьми, называется это?

Мужчина рассмеялся:

— Разница в том, что ты меня не знаешь. А я знаю, кто ты. Знаю о тебе все.

Он прижал ствол к моей щеке, и я ощутил очертания дула.

— Адрес церкви был в той коробке?

Я промолчал. Коробка. Они знали о ней.

— Дэвид.

— Да.

— Где?

— На обороте поздравительной открытки.

— Что еще там было?

Я подумал о снимке, который отдал Кэрри.

— Ничего. Только фотографии.

— Только?

Я кивнул.

— Не лги мне.

— Я не лгу.

Он опустил руку с пистолетом.

— Ладно, скажу тебе кое-что. Ты находишься здесь, а не сидишь дома у камина, задрав ноги, потому что вплотную приблизился к границе круга и разглядел кое-что внутри. — Снова запах карамели. — К несчастью для тебя, после увиденного в круге ты не можешь уйти как ни в чем не бывало — и потому замерзаешь в этой гнусной дыре.

Я то терял сознание, то приходил в себя.

— Мне все известно о тебе, Дэвид, — продолжал он. — Известно о твоем прошлом, откуда ты, чем занимаешься. Мой долг знать все это, поскольку я обязан оберегать то, что создал, от людей вроде тебя. И знаешь что? Читая о тебе, я заинтересовался: связано это твое рыцарство с парнем — или с твоей женой?

Я повернулся, и он схватил меня сбоку за голову, силой опуская ее вниз, пока она не оказалась почти между колен.

Я почувствовал, как кровь подступила к горлу.

— Ты стойкий человек, Дэвид, — заговорил он, — но из-за смерти жены тебя легко контролировать. Потеря близкого человека мучительна. Это опустошает, лишает уверенности. Но когда люди умирают, с ними нужно прощаться навсегда, потому что они не вернутся. Они мертвы. Мертва твоя жена, мертв парень, которого ты ищешь.

— Будь парень мертв, я не находился бы здесь.

Он рванул мою голову к себе и пригнулся к уху, его губы касались моей щеки.

— Ты хочешь умереть, Дэвид, да?

Я чувствовал его пальцы на своей голове, словно он старался ухватиться получше, потом он убрал руку и сунул ствол мне в рот. Затем — молниеносно и сокрушительно — ударил меня по лицу. Я качнулся вбок вместе со стулом и повалился вниз головой.

Темнота.

* * *

Я открыл глаза. Этот человек вдавливал мою голову между ног. Я видел только свои ступни на полу, пальцы были в лужице талого снега. Его рука сжимала мой затылок, пальцы впивались пониже уха. По лбу стекала в глаз струйка крови.

— Что еще ты знаешь? — спросил он.

Я дернулся, пытаясь стряхнуть кровь с глаза, но он еще сильнее стиснул мне затылок. Еще глубже вдавил голову между колен.

— Что еще? — повторил он вопрос.

— Вы вербуете людей.

— Это Джейд тебе сказала?

Я кивнул.

— Как понять «вербуете»?

— Не знаю.

— Опять лжешь мне, Дэвид?

— Нет.

— Ладно. Что еще?

— Кое-кто из вас считается мертвым. — Я сделал паузу, ощутив вкус крови во рту. Он снова нажал мне на затылок — чтобы я продолжил. — У вас есть квартира, зарегистрированная на несуществующую компанию, и пивная, приносящая вам деньги. Прикрытие. Там полно ваших людей, которые сменяются, когда начинают задавать вопросы. Как только появляется брешь, вы переводите их в другое место, и она закрывается.

— Что еще?

— Это и все, что я знаю.

— Ерунда. Что еще?

Я молчал, пытаясь думать. Он был прав — я действительно вплотную приблизился к границе круга и разглядел кое-что внутри: у них неприятности, что-то стряслось, и Алекс может быть жив. Но как и почему?

— Что еще?

Он снова нажал мне на затылок, и что-то щелкнуло. Какая-то косточка в шее. По хребту в голову стрельнула пронзительная боль.

Он думал, что я знаю больше, и я решил сыграть на этом. Возможно, это единственный выход. Прикинуться более осведомленным, чем на самом деле, и он непременно будет выяснять, насколько я проник в их секреты.

— Вы думаете, что ваше дело является миссией от Бога.

Он слегка ослабил хватку и наклонился к моему уху:

— Что ты сказал?

— Вы думаете, это миссия от Бога.

— Я думаю?

Я почувствовал, как он переступил с ноги на ногу. Одной рукой он держал меня, другой что-то доставал.

— Знаешь, Дэвид, я не люблю политики, потому что власть развращает. Ты даешь слабым людям абсолютное могущество и лишь порождаешь большую слабость.

От страха я весь покрылся мурашками. Сердце словно увеличилось в объеме. Он перестал задавать мне вопросы. Мы дошли до точки.

— Подождите! — воскликнул я.

— Но в сознании у меня засели слова Иосифа Сталина. Я не восхищаюсь этим человеком — лишь разделяю его взгляды.

— Подождите минутку, я не сообщил вам всего, что…

— Знаешь, Дэвид, что сказал Сталин? Он сказал: «Нет человека — нет проблемы».

Я услышал гудок, потом позвякивание. Он набирал номер на мобильнике.

— Зак, это я. Можешь забрать его. — Пауза. Молчание. — И непременно зарой там, где никто не найдет.

27

Я очнулся, когда меня вытащили из машины. Было все еще темно и очень холодно — видимо, три или четыре часа ночи. На мне остались только джинсы и майка. Ни куртки. Ни пальто. Ни ботинок.

Кто-то подтолкнул меня вплотную к машине и повернул к себе спиной. Это был негр из того дома в Бристоле. В руке он держал нож. Он разрезал клейкую ленту на моих запястьях и освободил руки. Я огляделся. Мы находились на грунтовой дороге, черной и грязной, по обе ее стороны высились деревья. Было тихо. До ближайшего шоссе, вероятно, было несколько миль.

Позади меня открылась и захлопнулась пассажирская дверца, слева появился второй человек: Джейсон, за которым я гнался в «Игл-Хайтс». Он обогнул машину с пистолетом в одной руке и фонарем в другой. Молния его куртки была застегнута до подбородка. Поглядел на меня и слегка улыбнулся, словно угадал мои мысли: «Они убьют меня, и никто никогда не найдет моего тела».

— Не нужно этого делать, — сказал я.

Джейсон, взяв меня за руку, повел по тропинке. Я плелся из последних сил, глядя вперед, в темноту, и думал о Деррин.

Я всегда хотел быть рядом с ней, когда это случится; думать о ней перед концом. После того как она умерла, я много размышлял о своей смерти и не боялся взглянуть ей в лицо. Но здесь, в сотне миль от фотографий Деррин, от ее вещей, я осознал — как, должно быть, и она в свое время, — что в конце почувствую только боль.

Неожиданно мы свернули с тропинки в лес. Джейсон крепче сжал мою руку. Начался легкий подъем по заснеженному подлеску. Я оглянулся через плечо на своего конвоира:

— Зачем вы это делаете?

— Заткнись, черт возьми!

Позади него негр осматривал лес. Луч его фонаря скользил туда-сюда, освещая густо растущие деревья.

— Джейсон, — сказал он, — подожди-ка.

Тот велел мне остановиться и обернулся к партнеру. Выше по склону лунный свет проникал между ветвями, образуя бледные туннели. Лес по бокам был черным, как нефть. Неровная земля под ногами поросла травой — бежать по такой нельзя — сломаешь лодыжку.

Я оглянулся.

Джейсон шептался с негром. Было очень тихо, и я слышал их приглушенные голоса.

— Ты же знаешь, что он велел. Отвести его на обычное место. Кончай, Зак, тебе известно, как это делается.

Значит, это Зак.

— Здесь лучше, — возразил негр.

— Дорога слишком близко.

— Смотри, какая тут чаща.

— Ну и что? — повысил голос Джейсон, но Зак молча посмотрел на него, и он притих. Зак был старшим. Джейсон извинился и заговорил тише: — Я просто не хочу сердить его. Он велел отвести его на вершину и сделать это там. Где мы закопали других.

Значит, были и другие, подобно мне подошедшие слишком близко. Сердце сжалось от ужаса. Я представил, как лежу на стылой земле, молясь, чтобы конец наступил скорее, и посмотрел в темноту.

Беги…

Несмотря на холод, лицо мое горело.

Нужно бежать.

Я взглянул на склон, потом на своих конвоиров.

Они продолжали препираться. Джейсон сжимал пистолет, палец его подрагивал на спусковом крючке. Зак взглянул на меня и сощурился, словно прочитав мои мысли.

Беги…

Я снова оглядел лес. Они знали эту местность. Знали тропинку и поймут, куда меня гнать и где отрезать путь. Но потом подумал об альтернативе: они ведут меня сквозь чащу к свалке скелетов; заставляют молить о пощаде: всаживают в грудь пулю.

Смотрят, как я умираю в снегу.

Не медли…

Я взглянул прямо в глаза Заку.

И побежал.

Я сразу же споткнулся о пень. Но удержался на ногах и помчался сквозь темноту к пятну света ярдах в двадцати выше по склону.

— Эй! — Голос Зака раскатился приглушенным ветвями эхом, отражаясь от коры деревьев. Потом до меня донеслись его слова: — Я займу дорогу.

Я поранил ступню о камень, а может, осколок стекла, но не остановился. Старался как можно дальше оторваться от преследователей. Натыкался на выступающие из темноты громадные деревья. Свернул вправо, поглубже в лес. Наконец оглянулся. Джейсон был примерно сорока футами ниже — он смотрел под ноги, но один раз взглянул вверх. Наши глаза встретились. Он поднял пистолет, оступился, но тут же обрел равновесие. Джейсон был в хорошей спортивной форме, отлично бегал. Я имел возможность в этом убедиться. Вероятно, он уже настигал меня.

Я миновал пятно света и направился к следующему. Все мои кости ныли, в груди покалывало. Впереди, примерно в двадцати футах, лунный свет почти не проникал сквозь густую листву. Это затруднит погоню. Я бросился туда. Колючие ветви царапали кожу, на лицо сыпался снег. В полной тьме я продирался через заросли из последних сил, за треском ветвей пытаясь услышать шум погони. Но Джейсон больше не преследовал меня. Пошел другим маршрутом.

Я остановился и сел на землю.

Казалось, удары моего сердца разносятся по всему лесу.

Справа от меня на склоне холма что-то треснуло. Я повернулся и сощурился, вглядываясь в темноту. У моих преследователей были фонари — но они их выключили. И это плохо. Они знали местность, потайные места, ямы, могли находиться рядом со мной, оставаясь невидимыми.

Я осторожно пошарил вокруг себя, ища чем вооружиться. Землю покрыло смерзшимся снегом, и я ощущал лишь густое сплетение колючих кустов. Ноги болели: на левой стопе были глубокие порезы, правая лодыжка ныла от ушиба. По лбу снова медленно поползла струйка крови, но я не стал ее утирать. Справа в лунном свете мелькнула светло-голубая куртка Джейсона.

Сердце колотилось о ребра так сильно, что, казалось, вот-вот разорвется. Еще проблеск светло-голубого. Джейсон поднимался по склону, сохраняя все то же расстояние от меня. Совершенно беззвучно — не было даже легчайшего хруста снега. Он был быстрый, гибкий и осторожный. Кровь пошла сильнее; теперь она струилась по середине лба, по переносице, к уголку рта.

Потом я разглядел Джейсона в темноте.

Он был футах в десяти от меня, выше по склону, огибал колючий куст. Куртка его выдавала. Сними он ее, и мог бы подойти ко мне вплотную, оставаясь незамеченным. Но материя отражала слабый свет луны. Обогнув куст, он повернулся в мою сторону, поднял пистолет и уставился прямо на меня. Я, застыв на месте, не сводил с него глаз. Но тут он повернулся к вершине холма и шагнул вверх по склону.

Я мог бы дождаться, когда он уйдет, и углубиться дальше в лес. А потом бежать обратно в сторону нижней дороги. Но существовала еще одна проблема: Зак. Я не представлял, где он. По всей видимости, обогнул лес и вернулся на верхнюю дорогу. Но я не знал, близко ли она. Возможно, далеко. Может, если подождать, пока Джейсон скроется, а потом побежать, Зак останется позади. Но окажись дорога поблизости, они будут стоять бок о бок и всадят пулю мне в спину.

В любом случае не знаешь, где находишься.

Близко ли Зак или нет, я все равно буду бежать вслепую. Лучшее, на что можно надеяться, — это выйти к машине и уехать вниз по дороге тем же путем. В конце концов она куда-нибудь выведет.

Я осторожно повернулся и увидел, что Джейсон продолжает подниматься. Он был футах в пятнадцати выше меня. Остановился. Снова оглядел склон. Потом что-то вспыхнуло голубым светом — он достал мобильник. Звук был выключен. Они общались текстовыми сообщениями. Засек меня Зак? Сообщал Джейсону, где я?

Теперь Джейсон смотрел прямо на меня, в одной руке у него был пистолет, в другой телефон. Я затаил дыхание, когда он сделал ко мне шаг, потом другой, спускаясь по склону в мою сторону.

Он видит меня.

Джейсон остановился, сунул телефон в карман и взял пистолет в обе руки.

Определенно видит.

Он бесшумно ступал по лесной подстилке, пока не оказался футах в трех от меня, и уставился на заросли кустов, в которых я прятался. Ствол пистолета смотрел мне в лицо.

Джейсон устремил взгляд поверх моей головы, поднял руку и указал на себя. Он подавал сигнал.

Зак.

Джейсон находился впереди меня, выше.

Зак — позади, ниже.

Кольцо смыкалось.

Джейсон окинул взглядом лес, всматриваясь в окружающую темноту. Он стоял неподвижно и прислушивался к шелесту листьев, хрусту снега, журчанию воды. Мне вспомнился отец. Он был следопыт-любитель. Внимал звукам, вдыхал запахи, знал повадки животных. Но Джейсон являлся профессионалом: уверенно отличал природные шумы от производимых человеком. Он не сомневался, что я близко. Я не мог оторваться от него за протекшее время. Оставалось только определить мое местоположение.

Выжидательная тактика.

Еле слышный шорох. Я чуть-чуть повернулся. Из темноты позади меня появился Зак, освещенный бледным светом луны. Посмотрел на Джейсона, тот приложил палец к губам. Я наблюдал за ними: они общались скупыми жестами. Зак указал подбородком вверх по склону; Джейсон покачал головой и сделал круговое движение рукой: «Он где-то поблизости». Джейсон видел, как я скрылся в подлеске и не появился оттуда. Подлесок был густой, буйный, но я не терял их из виду. Теперь уже не потеряю. Они уверены, что я здесь, — и уйдут только с моим трупом.

Делай что-то!

Медленно — так медленно, что это едва ли можно назвать движением, — я опустил руку и ощупал землю ладонью: только мягкая грязь и снег. Зак сделал шаг вперед. Я потянулся дальше, и мои пальцы коснулись целой груды камней. Но достаточно большими оказались только два. Я положил их рядом с собой, задев рукавом веточку. Но звук был очень тихим, мои преследователи его не расслышали.

Я взял камень поменьше.

Успокоился.

Стал ждать.

Потом медленно отвел руку и изо всей силы бросил камень влево. Он с мягким стуком упал на лесную подстилку.

Преследователи повернулись. Зак сорвался с места и побежал с пистолетом наготове, огибая кусты, к этому звуку. Джейсон чуть помедлил — словно чуял, что это могло быть уловкой, — и отправился за ним, держась на расстоянии. Я взял большой камень острым концом наружу и двинулся вперед, не вставая с корточек. Теперь Джейсон находился футах в шести от меня, пистолет он держал в опущенной руке. Мой отвлекающий маневр явно нисколько его не одурачил.

Не медли…

Я стиснул камень и бросился на него. Глаза его расширились, и я ударил его по темени острым концом. Раздался глухой треск, словно от лопнувшего арбуза. Кровь брызнула мне в лицо, и он упал ничком почти беззвучно.

Я опустился подле него на колени. Куртка Джейсона была вся в крови. Наклоняясь поближе, я понял, что он не дышит.

Я убил его.

Раздался выстрел, с дерева примерно в футе от меня полетели обрывки коры. Я прижался к земле, пытаясь разглядеть в темноте Зака. Рядом со мной на снегу лежал пистолет Джейсона. Я схватил его и побежал.

Я направился вдоль колючих кустов вниз к дороге, параллельной той, по которой мы поднимались. Тишину разорвал второй выстрел. Я метнулся в сторону и оцарапал руку о кору внезапно появившегося из темноты дерева. Боль пронзила плечо. Я превозмог ее усилием воли, как и всю прочую боль, и продолжал бежать.

Третий выстрел, затем четвертый. Пятым Зак едва не попал в меня, пуля угодила в дерево, когда я пробегал мимо.

Легкие мои будто сжались. Я понимал, что сдаю. Замедляю бег — ступни были изодраны в клочья, и никаких признаков дороги не наблюдалось. Я даже не был уверен, что бегу в верном направлении.

Потом я упал.

Зацепился за корень дерева и повалился ничком, сильно ударившись о землю. Вскрикнул от боли. Ощущение было таким, будто сломал руку.

Подняв взгляд, я увидел Зака футах в двадцати слева. Он еще не видел меня, но слышал и шел в мою сторону. Я огляделся. Пистолет лежал в трещине узловатой коры у основания дуба. Я вытащил его оттуда, а когда обернулся, Зак, пошатываясь, шел ко мне, держа пистолет наготове.

Я дважды выстрелил.

Зак зашатался. Первая пуля пробила ему плечо, вторая попала в грудь. Потом ноги его подломились, и он упал. Пистолет с лязгом запрыгал по замерзшей грязи.

Зак молча смотрел на меня, из груди медленно текла кровь. В его глазах я видел смирение. Западня, в которую он попался, рано или поздно обернулась бы против него. Зак мигнул раз, другой, и взор его погас.

Ключи от машины были у Зака в кармане. Я достал их и пошел к дороге. Небо начинало светлеть, становясь из черного серым, из серого зеленым. Когда я добрался до их машины, оно наконец заголубело.

Сев в машину, я понял, что прошла неделя с тех пор, как Мэри впервые вошла ко мне в кабинет.

Я был все еще босиком. Посмотрел в зеркало и увидел длинную рану на лбу, куда Зак саданул меня пистолетом. Лицо пятнали синяки и ссадины, один глаз заплыл. Плечо не было сломано, рука тоже, однако и то, и другое страшно болело. И возле уха — там, куда ударил меня главный — человек с карамельным дыханием, — остались отпечатки костяшек пальцев.

Я посидел, успокаиваясь. Пристально разглядывая свое отражение.

Кто я? Я больше не человек, который занимался первым делом пропавшего без вести. Даже не тот, что проснулся накануне. Я убил двоих. Я знал, что это изменило меня; какой-то частью сознания понимал — это изменило все. Внезапно я оказался способен отнять жизнь; способен, глядя в глаза другого, на долю секунды потерять над собой контроль и нажать на спуск. Я обнаружил в себе человека, о котором ничего не знал.

Человека, пренебрегающего законом.

На минуту я задумался: как восприняла бы Деррин мои действия? По-прежнему полагалась бы на меня? Так же хотела бы лежать со мной в нашей кровати? Ощутила бы во мне перемену, внезапный барьер между нами, словно я раздвоился — человек, хорошо ей знакомый, и тот, которого она не знала?

Я завел мотор и включил отопление.

Когда теплый воздух повеял мне в лицо, я понял — Деррин, видимо, больше всего испугало бы, что содеянное не вызвало у меня почти никаких чувств. Я убил, но не стал убийцей. Сделал это, чтобы выйти из леса живым. Я не хотел повторять это снова, но в глубине души сознавал — если придется, я не отступлю. Они придут за мной, и я опять спущу курок. Вероятно, Деррин хотела бы меня таким видеть. Но дело тут было уже не в пропавших без вести людях.

Речь шла о выживании.

Я взглянул на часы. Семь сорок девять. Они думали, что я уже мертв, и следовало этим воспользоваться. Мы должны были идти часа два, еще два ушло бы на погребение тела. Это давало мне фору в два-три часа до того, как они поймут, что Зак и Джейсон не вернутся.

28

Место, где я должен был умереть, не было обозначено на бывшей в машине карте. Но когда я наконец выехал на шоссе, одолев четыре мили по извилистой гравийной дороге, то увидел, что мы находились милях в двадцати от Бристоля, посреди Мендипса.

В бардачке лежал мобильный, там ничего не было, как и в телефоне, который я нашел. Ни имен. Ни последних звонков. Я посидел, решая, что делать дальше, и позвонил домой, на свой автоответчик. Там было одно сообщение. От Джона Кэрри. Он звонил накануне вечером, в пять часов.

— У меня есть для вас кое-что, — сказал он. — Свяжитесь со мной.

Он назвал номер. Я записал его на тыльной стороне ладони, потом позвонил. Кэрри ответил после второго сигнала.

— Джон, это Дэвид Рейкер.

— Я пытался связаться с вами. — Голос его звучал раздраженно. — Вы когда-нибудь отвечаете на звонки?

— Я был…

Сказать ему?

Честно говоря, я бы не отказался от помощи. И от защиты. Но я только что оставил в лесу, в четырех милях отсюда, два мертвых тела. И расскажи я ему об этом, пришлось бы сообщать все и расхлебывать последствия. А я не собирался бросать это дело и сдаваться. Пока что.

— Я был занят, — произнес я наконец.

— Я тоже. Сейчас перезвоню. — Два щелчка, и Кэрри заговорил снова, на сей раз шепотом: — Я получил из лаборатории снимок. Если вам это что-то даст, замечательно. Делайте с ним что угодно. Но я в любом случае не желаю ничего знать. Понятно?

Я промолчал. Странное начало.

— Понятно? — спросил он снова.

— Понятно.

— Хорошо, — продолжал он. — В лаборатории разобрались с этим снимком. Алекс стоит перед окном в спальне какого-то дома. Задний план несколько расплывчат, но позади Алекса определенно окно, а за окном веранда. Мне это кажется фасадом фермерского дома.

— В окно еще что-нибудь видно?

— Только траву и небо.

— Никаких узнаваемых ориентиров?

— Нет. Снимок сделан под странным углом. Как будто бы снизу. Алекс смотрит вниз. Окно и веранда из-за этого слегка скошены. У вас включена электронная почта?

— Я не дома.

— Могу отправить вам копию.

— Хорошо. Отправьте.

Я назвал ему адрес.

— Вы спрашивали об отпечатках пальцев, — напомнил он.

— Да.

Кэрри слегка заколебался.

— Там есть несколько.

— Отлично.

— Знаете Стивена Мызвика?

Это имя было в блокноте, который я взял в «Игл-Хайтс».

Пол. Стивен. Зак.

— Возможно.

— Стивен Мызвик, он же Стивен Милтон. Тридцать два года, родился в Польше, перебрался в Лондон, отсидел десять лет за то, что ранил шестидесятилетнего человека осколком стекла. Потом нарушил условия условно-досрочного освобождения и под именем Стивена Майклса воспользовался поддельной кредитной карточкой, чтобы взять напрокат машину в Ливерпуле.

Я слышал, как Кэрри перелистывает страницы. Очевидно, он отпечатал их с базы данных полиции, куда вводятся все дела.

— Погодите минутку…

— Что такое?

— Тут кое-что исчезло.

Мне пришла в голову какая-то смутная мысль.

— Исчезли страницы и в папке Алекса.

— Как это понять?

— Я собирался спросить вас о них.

— Что именно пропало?

— Несколько страниц. Часть данных экспертизы. Заключение патологоанатома.

Снова шелест переворачиваемых страниц.

— Куда, черт возьми, они делись?

— Кто-то стер их?

— Стер сведения из компьютера? — Долгое молчание. Я слышал, как он просматривает файл, на сей раз быстрее. — Файл испорчен.

Что-то более значительное, чем исчезнувшие из папки страницы, заставило его задуматься.

— Мне перезвонить вам?

— Нет, — ответил Кэрри. — У меня нет времени на подобную ерунду. Займусь ею позже. Давайте покончим с этим. — Он еще раз прокрутил файл. — Все равно он мертв.

— Кто, Мызвик?

— Да.

Почему-то сообщение об очередной смерти меня не удивило. Сперва Алекс, затем Джейд, теперь Мызвик: все они мертвы — или считаются мертвыми.

— Как он лишился жизни?

— Похоже, его тело бросили в водохранилище неподалеку отсюда.

— От Бристоля?

— Да. Его подняли на поверхность ныряльщики месяца два назад. Должно быть, он завел опасных друзей.

— То есть?

— Его голову проломили бейсбольной битой, кисти рук нашли в другой части водохранилища.

— Они были отрублены?

— Отпилены ленточной пилой.

Как и у Джейд.

Я услышал, что Кэрри перевернул еще несколько страниц.

— Вы сказали, на снимке были еще чьи-то отпечатки пальцев?

— Да, — подтвердил он. — Алекса.

— Не так уж удивительно, правда?

— Как сказать, — ответил Кэрри. — Мы сняли отпечатки Алекса с некоторых вещей, оставшихся после его исчезновения. Делал это я сам — создавал файл пропавших без вести.

— Так.

— Есть у вас какое-то представление, почему Алекс исчез?

— Нет, я пока не сумел это выяснить.

Пауза. Затянувшаяся надолго.

— Отпечатки пальцев с фотографии совпадают с частью снятых с руля серебристого «мондео», который шесть лет назад задавил человека. — Снова шелест листаемых страниц. — Свидетели вспоминают, что видели белого мужчину примерно в возрасте Алекса, который ожесточенно ссорился с другим человеком на автостоянке стриптиз-клуба «Золушка» в Харроу. Цитирую: «Утверждают, что вечером девятого ноября в одиннадцать часов двадцать две минуты подозреваемый вел серебристый „мондео“…»

— Погодите минутку. Девятого ноября?

— Да.

— Алекс исчез на другой день.

— Верно. «Подозреваемый сбил потерпевшего — Лейтона Алана Грина, пятидесяти четырех лет, из Фулема, — когда тот выходил из бара, причинив опасные внутренние повреждения. Потерпевший вскоре скончался. Свидетели вспоминают, что видели, как серебристый „мондео“ с наклейкой „Херца“ на бампере уехал сразу же после этого». Этот серебристый «мондео» нашли на долгосрочной автостоянке в Дувре пять месяцев спустя, двенадцатого апреля.

Мы помолчали, обдумывая эти сведения.

— Алекс убил кого-то?

— Похоже на то.

— Судимость у этого Грина была?

— Нет. Он чист.

— А машину взяли напрокат?

— Да.

— Что сказали в прокатном пункте?

— Очень мало. Алекс воспользовался поддельными документами. Зарегистрировался под именем Лейтон Алан Грин.

— Остроумно.

— Да. Можно так сказать.

— Вы верите в это?

— Как вы думаете?

Я попытался это осмыслить. Все очень быстро менялось.

— Могу я получить копии этих папок?

Кэрри ответил не сразу.

Потом негромко произнес:

— Я отправил их вам вчера.

29

Обратный путь занял у меня три часа. Я остановил машину в конце улицы и стал наблюдать за домом. В окна дул сильный ветер. Летели снежинки. Мотор не работал, и в машине сразу же стало холодно. Адреналин уходил, стужа пронизывала насквозь. У меня по-прежнему не было ни пальто, ни носков, ни ботинок. Я потянулся дрожащей рукой к ключу зажигания, зубы стучали. Болели каждая царапина на лице и ступнях, каждый синяк на теле. Я повернул ключ. Мотор заработал вместе с печкой. Я медленно стал согреваться, и боль улеглась.

Наслаждаясь теплом, я смотрел в сторону дома. Улица всегда была спокойной, поэтому я надеялся, что сразу увижу все необычное. Но по опыту прошлой ночи знал, что эти люди не только бармены и молодежные пасторы — они следопыты и меткие стрелки. И убийцы. Они могли скрываться и исчезать. Преимущество по-прежнему на их стороне.

Я взглянул на часы. Одиннадцать двадцать семь. Возможно, они уже поняли, что Зак и Джейсон не вернутся. Хотя вряд ли уже здесь и наблюдают за домом, ожидая моего возвращения. Однако я не хотел рисковать. Мне требовалась еда. Одежда и обувь. Душ. А главное, убедиться, что меня не подкарауливают.

Я вылез из машины, запер ее и пошел через дорогу к дому. Оглядел улицу. Никто не сидел в машинах. Никто не наблюдал за домом. Те люди накануне вынули из моих карманов все, в том числе ключи, поэтому я обогнул дом и достал запасные из корзины, висящей рядом с задней дверью.

В доме было холодно. На всякий случай я осторожно обошел комнаты, но никого не было, и все лежало на своих местах. Папки, которые накануне отправил мне Кэрри, валялись на полу под почтовым ящиком, подписанные от руки, но без обратного адреса.

Я принял душ и оглядел себя в зеркале.

Все мое лицо было исцарапано, синяки шли по шее и верхней части груди. Отметины на теле напоминали о том, как сильно эти люди хотели моей смерти.

Я достал из шкафа теплую одежду: темные джинсы, свитер с длинными рукавами, который надевал для бега трусцой, майку, черную куртку и черное пальто, которое Деррин купила мне к Рождеству. Сунул еще кое-что в портплед и взял со шкафа во второй спальне старый портативный компьютер, которым никогда не пользовался. Компьютер был редакционным, но никто не требовал его обратно. В прикроватном столике лежал запасной мобильник, на котором еще оставались деньги, и моя кредитная карточка. Я забрал то и другое, прихватил кухонный нож вместе с папками, фотографией Деррин, бинтами и пластырем, чтобы заняться повреждениями, когда окажусь в безопасном месте. Запер дом и вышел.

В конце сада я оглянулся на подъездную аллею и заметил Лиз, мелькнувшую в своей гостиной. Увидел в окне дома свое отражение.

Человек в бегах.

Рана на лбу. Лицо в синяках. Я выглядел изможденным, усталым и вряд ли сумею выспаться, пока все это не кончится. Могут пройти дни, недели и месяцы. А возможно, в следующий раз я сомкну глаза с их пулей в груди.

Я повернулся и пошел к машине Зака.

Но тут же остановился.

Кто-то в куртке с поднятым капюшоном глядел в пассажирское окошко, приставив ладони к вискам. Я попятился и присел за садовую стену. Человек взглянул в сторону дома, не заметил меня и, обогнув машину спереди, подергал дверцу водителя. Когда он снова отошел от автомобиля, я мельком увидел его лицо: этот человек вломился в мою машину возле кладбища; я следовал за ним от пивной «Ангел». Он был неряшлив, в дневном свете выглядел совсем худым — и меня это сразу насторожило. Они могли устроить такую ловушку: притвориться, будто слабее тебя, а потом перевернуть все с ног на голову.

Человек оглянулся и пристально осмотрел фасад дома. Я видел, как его глаза сощурились, словно он понял — что-то произошло. Очевидно, он разглядывал улицу до моего приезда и теперь понял, что картинка изменилась.

Он похлопал себя по куртке. Есть у него пистолет? Я расстегнул портплед и достал нож. Бой, если он не подойдет близко, будет неравным. Но это лучше капитуляции. Если я хоть что-то понял в последние дни, так это то, что капитуляция бессмысленна. Получат они желаемое или нет — тебя все равно убьют. Сопротивление не давало мне больших шансов — но хотя бы что-то.

Я стиснул рукоять ножа, адреналин заставлял сердце биться чаще. Но тут человек снова взглянул на машину, повернулся и пошел в противоположную сторону. Я провожал его взглядом до конца улицы. Он оглянулся и скрылся за углом.

Я остался на месте. Это была ловушка. Определенно. Он знал, что это их машина, и раз она стоит на моей улице, значит, я дома. Возможно, он отправился звонить. Не хотел нападать на меня в одиночку. Или уже знал, что я сделал с другими. Так или иначе, мне следовало уезжать.

Я встал, перешел улицу, отпер замок дверцы пультом, сел за руль и быстро завел мотор. Поглядел в зеркало заднего вида, нажал на педаль акселератора и тронулся с места. Доехав до конца улицы, снова взглянул в зеркала. Человека не было видно — по крайней мере в ту минуту.

30

В трех милях к северу есть «Старбакс». Я припарковался в многоэтажном гараже в миле оттуда. Поскольку я ездил на одной из их машин, найти меня им было легче. Я заметил на ветровом стекле наклейку компании спутникового слежения. Если они умны — а они, несомненно, умны, — то позвонят туда и узнают местонахождение автомобиля.

Я выбрал диван в глубине кофейни, где было меньше света, и сел спиной к стене. Воспользовался их системой, чтобы войти в свой компьютер. В инбоксе была электронная почта от Кэрри. Предметным словом являлось «Фото». Ниже он написал: «На сервере его больше нет. Если нужна еще одна копия, дело плохо».

Я подключился к настольному компьютеру и открыл изображение. Фотография была сильно увеличена: лишь часть лица Алекса и окно позади. Пришлось уменьшить размер.

Лицо Алекса стало более четким. Я видел на его правой щеке шрам, полученный в детстве на футбольном поле, и смог как следует рассмотреть волосы. Они не были сбриты, как в тот раз, когда его заметила Мэри, но так коротко острижены, что кожа отражала падающий в окно свет. Кэрри был прав. Снимок сделан под странным углом. Похоже, Алекс лежал на кровати, а фотограф — возможно, Мызвик — на полу.

Я посмотрел на вид из окна.

За верандой, под бесконечным голубым небом, в уголке фотографии имелось еще одно маленькое голубое пятно. Другого оттенка. Я придвинулся ближе к экрану и увеличил изображение.

Море.

Комната выходила окнами на море.

Потом я заметил еще кое-что. Изменил размер снимка и увеличил оконное стекло с левой стороны. На стекле отражались перила веранды, за ними покрытый вереском склон холма и прибитая вывеска, буквы на которой шли в обратном порядке. Я перевернул фотографию, и надпись теперь ясно читалась.

«Лазарь».

Несколько дней назад я видел это имя на мобильнике Майкла.

Я взял вторую чашку кофе, позвонил Терри Дули, моему источнику в столичной полиции, и сказал, что угнали машину, которую накануне я взял напрокат в Бристоле.

— Молчишь месяцами, а потом сообщаешь, что у тебя угнали взятую напрокат машину? — Судя по звукам, Дули жевал. — Мне-то что?

— Я не могу спуститься к тебе в нору, чтобы дать объявление. Поэтому сделай за меня бумажную работу.

Дули засмеялся:

— Я похож на твою секретаршу?

— Только когда красишь губы.

Он промямлил что-то с набитым ртом. Потом заговорил:

— Дейви, раньше у нас с тобой существовало соглашение. Ты оказывал мне услуги, освещая кое-какие подробности, когда мне это требовалось, а я сообщал тебе информацию, нужную для журналистского расследования. А теперь? — Он замолчал, продолжая жевать. — Теперь у тебя нет ничего для меня интересного.

— Ты все еще передо мной в долгу.

— Ни черта я тебе не должен.

— Я сообщу тебе детали электронной почтой, заполни бланк и свяжись с прокатной компанией, а я продолжу делать вид, будто не знаю, где находится Карлтон-лейн.

Дули перестал жевать.

Года за четыре до того, как я ушел из газеты, Терри Дули и трое его детективов однажды вечером развлекались на Карлтон-лейн. В ее конце был скрытый за деревьями бордель. Один детектив слишком много выпил и ударил девицу по лицу, когда та сказала, что он слишком груб. Девица отомстила на другой день, сообщив в газету достаточно подробностей, чтобы сохранить свой доход и бордель, при этом поставив Дули с приятелями в весьма неприятное положение. К счастью для Дули — и его семейной жизни, — телефонный звонок принял я.

— Будешь напоминать об этом до конца моих дней? — спросил он.

— Только когда мне что-то потребуется. Ну, так сделаешь?

— Ладно, — вздохнул он.

— Молодчина, Дули.

— Присылай свои треклятые детали, Рейкер.

И положил трубку.

Я отправил ему электронной почтой всю информацию, необходимую для канцелярской работы, потом позвонил в прокатную компанию, сообщил о случившемся и попросил другой автомобиль. Там сказали, что мне придется доплатить за угнанную машину, но поскольку имеется страховка, сумма будет минимальной. Затем я сообщил в компанию «Водафон», что мой телефон остался в угнанной машине, и попросил направлять все входящие звонки на новый номер.

После этого я принялся за папки, которые прислал Кэрри.

Первой была папка Мызвика. Там подробно описывалось его прошлое до и после тюрьмы, вплоть до того дня, когда тело было обнаружено в водохранилище. Имелась черно-белая фотография, сделанная при последнем аресте. Подтверждалось, что труп Мызвика вытащили на берег полицейские-водолазы, когда на поверхности воды появилась часть его куртки. В другой стороне водохранилища нашли кредитную карточку и бумажник. Эксперты работали над обнаруженными кистями рук, но четкие отпечатки пальцев снять не удалось из-за долгого пребывания в воде.

Тут мне кое-что пришло в голову.

Я полез в портплед, достал папку Алекса и нашел заключение одонтолога. Зубы Алекса обнаружили в желудке и в горле. Хотя сильный огонь частично повредил их, челюсть была воссоздана довольно точно. Это позволило в конце концов произвести опознание. Затем, перед двумя исчезнувшими страницами, я нашел то, что искал: в черепе оставалось только два зуба, шатавшихся, меньше поврежденных огнем. На обоих имелись следы фиксирующего клея — для закрепления ортодонтических скоб — и едкого вещества, подготавливающего эмаль для пломбы. Поскольку в детстве Алексу проводили коррекцию зубов, в первый раз я прочел это бегло. Но теперь видел систему: Мызвика, как и Алекса, опознали по стоматологической карте и тоже на одном из зубов обнаружили фиксирующий клей.

Но не только на эмали.

В обеих папках и в заключениях патологоанатомов говорилось, что следы фиксирующего клея обнаружены и на корне зуба.

Ах черт!

Часть заключений одонтологов исчезла из обеих папок; но куда бы они ни делись, кто бы их ни уничтожил, это уже не важно. Потому что я теперь кое-что понял.

Снять отпечатки пальцев Мызвика не удалось — чем дольше тело находится в воде, тем менее точным становится результат; без лица тоже никто не мог его опознать. И поскольку тело Алекса являлось больше скелетом, чем плотью, сгоревшей в огне, температура которого достигала двух тысяч градусов, стоматологические карты оставались единственным средством опознания.

Только, как и у Мызвика, зубы Алекса ему не принадлежали.

И тело тоже.

Вторая папка была намного тоньше первой.

Лейтону Грину принадлежали два магазина электронной аппаратуры в Харроу и третий в Уэмбли. В вечер гибели у него была темно-синяя «исузу». Новая, купленная неделю назад в агентстве фирмы в Хэкни. Полиция наводила о ней справки, полагая, что убийство как-то связано с покупкой. Но, как и все прочее в деле, результатов это не дало.

В протоколе подробно описывался вечер, когда Грина сбил серебристый «мондео». Показания свидетелей были скудными. Несколько человек разглядели «мондео», но не того, кто сидел за рулем.

В конце папки имелись фотографии. На самой большой было запечатлено тело Грина, лежавшее под белой простыней, из-под которой выглядывала лишь подметка ботинка. Простыня была в пятнах крови. Вокруг тела — обозначенные мелом части «мондео». На других фотографиях было вот что: куски бампера и даже обломок капота. Должно быть, удар оказался сильным. Затем его лицо крупным планом, разбитое, окровавленное. Левое бедро, по которому пришелся удар, черное от крови.

Я собирался уже вернуть папки в портплед, но в самом конце, после описания стриптиз-клуба, обнаружил еще одно фото. На меня глядел Лейтон Алан Грин в черном костюме, с пробором в рыжих волосах и фамильярной улыбкой.

Тот самый человек, которого я видел на фотографии в подвале у Мэри.

Лейтон Алан Грин был тем, кого Алекс называл дядей Алом.

31

Джеральд чуть приоткрыл дверь, но, узнав меня, распахнул ее до отказа.

— Какого черта тебе нужно? — спросил он и оглянулся на гильотинные ножницы посреди комнаты, вокруг которых валялись куски картона и целлофана. Заготовки для документов лежали на пустых коробках из-под еды.

— Поговорить.

— Ты все сказал в прошлый раз.

— Я хочу купить у тебя кое-что.

Он глупо ухмыльнулся:

— Ты, должно быть, спятил.

Я полез в карман. Он отступил, словно я мог выхватить оружие. Вместо этого я достал бумажник и раскрыл его. Там было больше восьмисот фунтов.

Джеральд взглянул на деньги, потом снова на меня.

— Не стоит разгуливать с такими бабками.

— Знаю.

— Ну, так что тебе нужно?

Я закрыл бумажник.

— Пистолет.

Майкл вышел из церкви в шесть часов. Вечер был холодный, из вентиляционных отверстий с шипением вырывался пар. Я ждал Майкла в темном дверном проеме возле станции. Когда он приблизился, застегнул молнию куртки и направился за ним внутрь. Майкл прошел через турникет и стал спускаться по ступеням на платформу. Я догнал его, поезд уже был на станции.

Я до отказа натянул на лицо лыжную шапочку и ступил в вагон через две двери от Майкла. Он сел и достал книгу из толстой сумки, где, видимо, был и портативный компьютер.

Поезд тронулся. Майкл стал оглядывать пассажиров. Я отвернулся и уставился на колени, понимая, что он видит мое отражение в окнах. А когда бросил на него быстрый взгляд, он сидел, закинув ногу на ногу, и читал книгу.

Мы сделали пересадку на станции «Ливерпуль-стрит», и я взглянул на листок бумаги, который Джеральд дал мне в первый визит, — наверху был написан адрес, куда он должен опускать документы: «Паддингтон, камера хранения „Н“, ячейка № 14». Я отыскал ее в «Желтых страницах» и позвонил туда из «Старбакса». Это было хранилище на тысячу ячеек. Заплатив за пользование, люди получали карточку-ключ, позволяющую входить в здание в любое время. Ячейки были достаточно большими, чтобы вмещать портпледы и портфели, пальто и костюмы.

Когда мы приехали на станцию «Паддингтон», жители пригородов поспешили к выходу. Майкл смешался с толпой. Немного подождав, я устремился за ним.

Майкл был уже в середине переполненного эскалатора и по-прежнему закрывал лицо книгой. Я побежал наверх, перескакивая через две ступеньки. Миновав турникеты, Майкл свернул к железнодорожным поездам и вышел в ночь.

Он направился на юго-восток, к Гайд-парку. Я держался на расстоянии, следовал за ним по другой стороне улицы, более темной и надежной. Когда впереди показался парк, Майкл свернул в переулок со стоявшими по обе стороны машинами и хранилищем в конце. Вывеска над дверью гласила «Камера хранения „Н“». Я остановился, когда Майкл стал подниматься по ступеням. Он сунул карточку-ключ в электронный замок и толкнул дверь.

На фасаде над большим окном потрескивала голубая неоновая надпись «ЯЧЕЙКИ С НАДЕЖНЫМИ ЗАПОРАМИ». За пустой конторкой тянулись ряды красных ящиков. Майкл прошел мимо человека, стоявшего перед открытой дверцей, и направился к ячейке номер четырнадцать, находившейся слева от окна. Поставил сумку, набрал комбинацию цифр и открыл дверцу. Внутри лежал небольшой коричневый конверт.

Когда Майкл стал рассматривать его содержимое, другой человек запер ячейку и направился к выходу. Я быстро перешел улицу, поднялся по ступеням и взялся за ручку, когда он выходил. Он бросил на меня взгляд и удивленно вскинул брови, увидев, как разукрасили мне лицо, а потом оглянулся, идя по улице. Миновав пять машин, он прошел мимо моей, взятой напрокат. Я поставил ее там перед тем, как ехать на метро в Редбридж.

Машина должна была находиться поблизости.

Я вошел внутрь и закрыл за собой дверь. Майкл стоял спиной ко мне и все еще проверял содержимое конверта. Через несколько секунд он захлопнул дверцу, поднял сумку и повернулся.

И уставился на меня.

— Дэвид, — произнес он. Вид у него был потрясенный, челюсть слегка отвисла, лицо побледнело. Но он быстро овладел собой. — Должен признаться, не думал, что мы увидим вас снова.

— Что ж, даже церковь не всегда все понимает правильно.

— Да. — Он улыбнулся. — Конечно.

— Где Алекс?

Он легким кивком подтвердил, что понял, о ком речь.

— Говорить громче?

— Нет, я слышал. Почему вас это интересует?

— Где он?

— Зачем вам это знать?

— Больше спрашивать не буду.

— Послушайте, — заговорил он, — давайте пойдем друг другу навстречу. Вы скажете, почему вам это так важно, а я сообщу, где Алекс.

Я не ответил. Он хотел перевести разговор в другое русло.

Заманить меня в очередную западню.

— О, не беспокойтесь, я не собираюсь превращать это в исповедь. — Он снова улыбнулся. — Наши католические друзья, похоже, обретают прощение в мгновение ока. Пара молитв «Радуйся, Мария», и ты очищен от грехов. Думаю, искупление должно даваться труднее.

— Мне плевать, что ты думаешь. Где он?

Майкл сощурился.

— Дэвид, вы создаете себе большие проблемы.

— Вы пытались меня убить.

Он пожал плечами.

— Вы пытались меня убить.

— Я тут ни при чем.

— О, конечно! — Я указал подбородком на конверт в его руках. — Ты понятия не имеешь, что происходит за стенами твоей церкви.

— Дэвид, одно имя ничего не значит.

— Хочешь сказать, что приехал сюда напрасно?

Майкл покачал головой:

— Я не понимаю ваших побуждений. Зачем это вам? К чему заходить так далеко? К вам это не имеет никакого отношения. Вы могли отказаться от своего намерения в любое время. Но не отказались, и теперь… теперь будете разрываться на части. Зачем? Ради денег?

Я не ответил.

— Не думаю, что ради них. Вы, очевидно, заработали уже достаточно. Дело в вашей целеустремленности, да? Хотите завершить то, что начали. Я отношусь к этому с уважением. Я такой же. Люблю все доводить до конца. Не позволяю становиться на пути к моей цели.

Я понимал, куда это ведет: «Связано это твое рыцарство с парнем — или с твоей женой?» Они случайно обнаружили кое-что и теперь хотели вернуться к этому. Деррин для меня много значила. Являлась брешью в моей броне.

— Думали, что для вашей жены существовала какая-то надежда, даже в конце?

— Заткнись, черт возьми.

— Надежда есть всегда, правда? Не будь ее, вы бы не находились здесь.

— Ты что, оглох?

— Бороться со смертью невозможно. Она неощутима. Это непобедимый враг, неравный бой, противник, приближения которого не видишь. — Уголки его рта опустились: видимость печального выражения. — Я понимаю ваши чувства. Я знаю о страхе смерти, Дэвид, — и о страхе того, что будет после. Знаю, что вы боялись за нее.

Я молча смотрел на него.

— Разве не боялись, Дэвид? Человека без религии, без веры пугает то, что будет потом с женщиной, которую он любил?

Он видел, что на меня это действует.

— Не хотели бы узнать?

Он шагнул ко мне.

— Вот почему вы все еще интересуетесь этим, разве не так? Вот почему вы здесь.

Еще шаг.

— Вы хотите узнать, куда она ушла. Почему должна была уйти.

Еще один шаг.

— Как ни тяжело слышать это, Дэвид, только Богу известно, почему и когда наше время приходит к концу. И, увидев, что кое-кто в нашем мире дерзает ходить по канату между жизнью и смертью и сам решает, как близко хотел бы соприкоснуться с загробной жизнью, Он огорчается. Я уверен в этом. Потому что ни вы, ни я не властны над нашим временем. Это не наше дело.

Майкл замолчал, приближаясь ко мне.

— Это дело Бога. И людей, которых Он изб…

Я выбил конверт из его рук. Майкл уставился на разлетевшиеся по полу документы, а я сунул руку за пояс сзади и достал пистолет. Он отшатнулся и вскинул руки:

— Дэвид, погодите мин…

Я схватил его за грудки, затолкал за конторку и повалил на пол. С улицы нас не было видно.

— Мне нравится то, что ты говоришь, — сказал я, сунув дуло ему под челюсть. — И я хочу тебе верить. Хочу верить, что моя жена находится в лучшем месте, чем этот мир. Но, глядя на тебя, вижу только гнусную змею. Ты говоришь одно, а думаешь другое. И какое бы добро, по-твоему, ты ни делал, ты так же замешан в этом, как все остальные. Ты такой же, как они. И все твои слова не могут изменить этого.

Я взвел курок. Вдавил ствол сильнее.

— Поэтому теперь ты едешь со мной.

32

Милях в семи к востоку есть несколько пустых складов, где, работая в газете, я встречался со своими информаторами. У одного из них я остановил машину, обошел ее спереди, вытащил Майкла с пассажирского сиденья и втолкнул в покореженную ржавую дверь.

Света внутри не было. Все лампы и лампочки были разбиты, на полу валялись осколки стекла. Я связал Майклу руки за спиной клейкой лентой и сделал подсечку. Он упал с глухим стуком и вскрикнул от боли. Я перекатил его в прямоугольник лунного света, падавшего из высокого окна.

Потом приставил пистолет к его голове.

Майкл смотрел на меня. В его лице было нечто странное. Он походил на человека, стоящего на краю пропасти. Боящегося ступить за этот край. Но не меня и не пистолета.

— Чего ты боишься? — спросил я.

— Я ничего не боюсь, Дэвид.

— Чего боишься?

Он замигал.

— Смерти?

— Нет, — спокойно ответил он. — Смерти не боюсь.

— Тогда чего же?

Он снова замигал.

— Какое это имеет значение?

— Я хочу знать, чего ты боишься. Хочу знать, почему все до того запуганы, что не говорят мне, куда вы дели Алекса. Итак… чего ты боишься?

Он усмехнулся:

— Хочешь знать? Боюсь, что мое время истечет до того, как я выполню свой долг. Я хочу помогать людям. Только мы совершали такие поступки, за которые я могу не получить прощенья. А программа… Я все еще верю в ее цели, поскольку считаю, что это миссия от Бога. Дар. Только мы совершали то, чего не следовало. И у нас есть люди, свернувшие с намеченного нами курса. И мысль о немедленном конце пугает меня. Потому что перед смертью я хочу быть там, где нахожусь. А если вы убьете меня сейчас, я не заслужу ничего.

— Понимаешь, что ты мерзавец?

Майкл не ответил. Лишь смотрел на меня.

— Понимаешь?

— Мне все равно, верите вы мне или нет, — сказал он. — Это правда. Но может быть, для меня уже слишком поздно — и наверняка слишком поздно для вас.

— Не слишком поздно.

— Слишком, Дэвид. Вы все испортили. Если бы отошли в сторону, когда мы вас просили, буря уже пронеслась бы. Я смог бы вернуться к своему делу, а вы — не думать о близкой смерти. Но вы превратили это в войну, которую вам не выиграть. И я не могу помогать людям, пока эта война не будет кончена, пока вас не остановят. И, ничего не делая для них, не могу ничего делать для себя.

Я сильнее прижал дуло пистолета к его лицу.

— Слушай: ты хочешь получить искупление, ведь так?

Он лишь молча, неотрывно смотрел на меня.

— Скажи, что мне нужно знать, и, возможно, я помогу тебе. Возможно, изменю это положение вещей и все… что ты там, черт возьми, защищаешь, начнется вновь. Будет лучше, чем прежде. Но я не в силах сделать этого, пока один из вас не скажет того, что мне нужно. Я вижу у тебя такой же страх, как у Джейд: ты боишься того, что произойдет, когда откроешь эту дверь, но ничего не хочешь с этим делать. Так вот, теперь я сделаю кое-что.

Я снова вдавил дуло ему в лицо.

— И ты скажешь мне все.

33

Когда мы подъехали к дому Майкла, было уже почти одиннадцать. Он находился на углу нового микрорайона у Темзы в Гринвиче. Мы остановились перед высоким узким фойе под стеклянным куполом, с основным зданием его соединял коридор.

— Что я должен делать? — спросил Майкл.

— Как ты думаешь?

Он порылся в карманах и достал ключи. Я посмотрел по сторонам, дабы удостовериться, что мы одни. Дом был восьмиэтажным, тянулся в обе стороны метров на пятьдесят. Вдоль дорожки, вьющейся от шоссе, стояли тонкие конические фонарики. Возле входа в фойе были разбиты крохотные сады камней, красные цвета образовывали надпись «РЕН ГРИН». Судя по всему, дом построили меньше года назад.

Майкл открыл дверь фойе. На стене висел поэтажный план здания и картина с изображением сада на крыше дома: каменные плиты с разбросанными между ними квадратами гальки и ряды деревянных скамей под кремовым тентом.

— Кто платит за квартиру?

— Я, — ответил он.

— Не ври. Ты работаешь в Редбридже, не в Канери-Уорф[3].

Майкл промолчал.

Отпер дверь в коридор, и я последовал за ним к лифтам. Справа и слева на первом этаже находились квартиры. Майкл вызвал лифт и повернулся ко мне. На плече у меня была его сумка, в руке его мобильный. Телефон был пуст, как и остальные, а компьютер, судя по беглому взгляду, работал без пароля из шести цифр.

Мы поднялись на лифте.

Когда подошли к квартире, Майкл снова вытащил ключи.

— Это нелепо, Дэ…

— Открывай дверь.

Он отпер замок, и мы вошли внутрь.

В квартире было тепло. Майкл оставил отопление включенным. Большая гостиная переходила в кухню с окнами в противоположных стенах, одна дверь вела в ванную, другая — в спальню. Я велел Майклу сесть в угол комнаты при выключенном освещении. Снаружи проникало достаточно света от уличных фонарей. Он повиновался, руки я ему уже развязал.

Я расстегнул его сумку и достал оттуда книгу, бросил ее на пол и вынул портативный компьютер.

— Где ввод?

— На работе.

— Не верю. Где?

— На работе.

Я вынул пистолет, подошел к нему и ударил рукояткой по голове. Он дернулся вбок, упал со стула и перекатился на спину, глядя на меня.

— Черт, — произнес он, держась за лицо.

— Я не шучу, — сказал я. — Где ввод?

Он потрясенно смотрел на меня — из разбитой головы текла кровь, — потом указал подбородком на телевизор, из-за которого тянулся провод. Я перенес туда компьютер и включил его. Он загружался тридцать секунд, потом я потребовал пароль доступа.

— Какой у тебя пароль? — спросил я.

— Одиннадцать, сорок один, сорок четыре.

Я набрал код, и требование пароля исчезло.

— Какое тут значение?

— Чего?

— Чисел.

Майкл молчал. Я повернулся и взглянул на него. Он все еще держался за голову, явно ошарашенный. Я со стуком положил пистолет на стоявший рядом стеклянный столик и уголком глаза видел, что Майкл смотрит то на пистолет, то на меня.

Появился рабочий стол. В правой его части было четыре папки — месячные бюджеты, группа двадцатилетних, декабрьские проповеди и декабрьские чтения — и две слева — картины и контакты. Я навел стрелку на «контакты» и щелкнул. Появилось второе требование пароля. Я набрал тот же код, но пароль оказался неверен.

— Какой пароль для папок? — спросил я и попробовал открыть месячные бюджеты. Папка открылась сразу, полная крупноформатных таблиц. Все другие тоже открывались. Я взглянул на Майкла: — Какой пароль для «контактов»?

Он молча смотрел на меня.

— Стукнуть тебя еще раз?

Он не шевельнулся.

— Какой пароль для «контактов»?

— Перейди к папке «картины».

— Назови пароль к папке «контакты».

— Делайте, что я говорю.

— Ты слышишь меня?

— Пожалуйста, — негромко сказал он.

Я посмотрел на него и дважды щелкнул папку «картины». Там была целая серия файлов, около тридцати, с названиями типа «тайная вечеря», «иисусипетр». Я открыл несколько из них. Это были изображения библейских сцен: непорочное зачатие; искушение Иисуса дьяволом; притча о двух сыновьях; Иисус на кресте.

— Откройте «вдова-тире-наин», — сказал он.

— У меня нет времени для проповедей.

— Вы получите ответы на несколько вопросов.

Я нашел это название в середине списка. На картине был изображен Иисус, стоящий над открытым гробом, и рядом с ним вдова. В гробу сидел человек.

— Знаете значение чисел одиннадцать, сорок один, сорок четыре?

Я бросил взгляд на Майкла. Выражение его лица мне не понравилось. Он выглядел так, словно мысленно составил план. Как отомстить мне. Как заставить открыть свои карты.

— Ну-ну, Дэвид. Мы оба знаем, почему вы здесь, почему не повернулись и не ушли, почувствовав, что слишком глубоко увязли в этом болоте.

— Что ты плетешь, черт возьми?

— Знаете, что здесь изображено? Воскрешение человека в Наине. Иисус и его ученики пришли в этот город из Капернаума и встретили похоронную процессию. Увидев вдову, оплакивающую мертвого сына, Иисус сжалился над нею. Понял ее страдание, пережил его, словно сам испытал утрату мертвого юноши. И ощутил такое сочувствие к вдове, что воскресил ее сына из мертвых. Воскресил его из мертвых.

— Какой пароль к папке «контакты»?

— В Евангелиях есть три описания воскрешения мертвых. В Евангелии от Луки — юноши в Наине; во всех, кроме четвертого, дочери Иаира, и, разумеется…

— Какой пароль к папке?..

— …воскрешение Лазаря.

Я посмотрел на него, он слегка улыбнулся:

— Некоторые ученые считают, что история юноши в Наине и воскрешение Лазаря на самом деле одно и то же. В таком случае количество воскрешений уменьшилось бы до двух, не считая воскресения самого Иисуса.

Я вспомнил о фотографии Алекса.

— Что такое «Лазарь»?

— Два воскресения.

— Что такое «Лазарь»?

— В определенном смысле то, что вы ищете.

Я поднял пистолет.

— Что такое «Лазарь»?

— Два воскресения, верно? Алекса — и вашей жены.

Кипя яростью, я бросился к Майклу и схватил его за горло. Он смотрел на меня, лицо его стало краснеть, когда я перекрывал доступ кислорода к мозгу.

— Посмей только еще заикнуться о ней.

Он мигнул. Я уставился в его глаза, сознавая, что вот-вот потеряю контроль над собой. Но понимал: он говорит правду. Я зашел так далеко, так глубоко увяз в этом болоте, потому что в глубине души хотел найти Деррин, как Мэри Алекса. Для меня это было не просто исчезновение. Нечто большее.

Майкл снова мигнул.

На сей раз выражение его лица изменилось. Он капитулировал. Я ослабил пальцы на его горле, и он судорожно вдохнул.

— Больше никогда не заикайся о ней.

Он поднял руки.

— Теперь скажи, где находится «Лазарь».

— Одиннадцать, сорок один, сорок четыре, — ответил он с легкой хрипотцой.

— Хватит загадок.

— Евангелие от Иоанна, глава одиннадцатая, стихи с сорок первого по сорок четвертый. Воскрешение Лазаря. Вот что мы обещаем людям, когда вербуем их, когда помогаем им.

— Обещаете воскресить их из мертвых?

— Дать новую жизнь. Новое начало.

— Вы дали ее Алексу?

— Мы помогали ему.

— Вы дали ее Алексу?

— Мы помогали ему, Дэвид.

— У вас извращенное представление о помощи, понимаете вы это?

Майкл засмеялся:

— Мы были последовательны. Никогда не отклонялись от намеченного курса, несмотря на все вызовы. Вы… — Он оглядел меня так, словно я только что выполз из канализации. — Вы же действуете как линчеватель.

— Нет, я не линчеватель. — Я выдержал паузу, глядя на него. — Думаешь, я хотел этого? Нет, не хотел. Но как только твои друзья привезли меня черт знает куда, чтобы похоронить, все изменилось. Потому я не пощажу вас, Майкл. Если возникнет выбор: вы или я, щадить вас не стану.

Он кивнул.

— Но вы не хладнокровный убийца, Дэвид.

— Какой пароль к папке «контакты»?

— Вы не убийца.

— Какой пароль?

Он улыбнулся. Промолчал.

Я взвел курок.

— Какой пароль?

— Вы не убийца, Дэвид.

Я приставил дуло пистолета к наружной стороне его бедра.

И нажал на спуск.

Раздался оглушительный грохот, расколовший тишину на миллион осколков. Майкл страдальчески закричал от боли и схватился за ногу, зажав рану, между его пальцев сочилась кровь.

— Черт! — выкрикнул он, держась за ногу уже обеими руками: одну прижимал к краю раны, другой пытался остановить кровотечение.

Теперь он боялся.

Я сел за компьютер.

— Какой пароль к папке «контакты»?

Он так посмотрел на меня, словно не мог поверить, что я все еще спрашиваю.

— Я насмотрелся огнестрельных ран, — заговорил я, обращаясь к нему. — Будучи за границей, видел, как человек получил пулю в грудь и все-таки выжил. Наружная часть бедра, пожалуй, самое безопасное место для ранения — много жира, поблизости никаких жизненно важных органов. Так что если пуля не прошла через бедренную артерию, ты не умрешь. Но определенно умрешь от следующей, потому что я всажу ее тебе в башку.

Майкл переместил окровавленные руки.

— Мне надоело убегать от вас. Надоело, что вы водите меня за нос, твердя, будто делаете добро. Может, ты и прав. Может, я не хладнокровный убийца. Но я убивал и буду убивать снова, поскольку понимаю, что проник слишком глубоко в эту тьму. Итак, спрашиваю в последний раз: какой пароль к папке «контакты»?

Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Наконец сказал:

— Два, пять, один, пять.

Я набрал этот код, и папка «контакты» открылась. Там был документ. Я дважды его щелкнул. Вверху имелся адрес: Шотландия, Лохланарк, Олд-Тэй, ферма «Стивенсшир». Ниже были еще два названия: Здание 1 (Вифания) и Здание 2 (Лазарь). Дальше шли цифры 2–5–15.

— Поезжайте на эту ферму… — Голос Майкла начал слабеть.

— Что означают цифры два, пять, один, пять?

— Второе Евангелие, от Марка; глава пятая, стих пятнадцатый. «Приходят к Иисусу и видят, что бесновавшийся, в котором был легион…»

«И видят, что бесновавшийся…»

И тут меня потрясло воспоминание.

Тот человек в Корнуолле. На его руке были вытатуированы эти слова.

— Я пытался помочь вам, Дэвид. Пытался отговорить. Но вы не слушали. Хотели пройти через болото в темноту. Увидеть, что на другой стороне. Ну вот, теперь можете выяснить.

— Кто этот человек?

Майкл не ответил.

— Он главный?

— Нет, не главный. Мы взяли его к себе по одной лишь причине. Его… опыт помогал нам. Но потом мы стали нуждаться в этом человеке все больше и больше, и постепенно он приобрел влияние. Поднялся вверх. А потом начал выдвигать… идеи. — Майкл умолк и покачал головой: — Так что нет, он не главный. Но может выходить из-под контроля.

— Так остановите его.

Майкл молчал.

— Остановите его.

— Дэвид, его невозможно остановить. Бог, которого я знаю, Бог, к которому ушла ваша жена, не тот Бог, которому он служит.

Я нахмурился:

— О чем ты, черт возьми, говоришь?

— «Приходят к Иисусу и видят, что бесновавшийся, в котором был легион, сидит и одет, и в здравом уме; и устрашились».

— Говори яснее.

— Его имя Легион… — сказал Майкл. — «Потому что в него вошло много бесов».

Я стянул ему клейкой лентой запястья и лодыжки, потом оттащил в угол комнаты и привязал к одному из радиаторов.

— Я вызову по телефону «Скорую помощь».

— Значит, вы все-таки не убийца? — сказал Майкл. — Нет — не нужно вызывать «Скорую». Мы не хотим привлекать власти без необходимости. Думаю, вы понимаете почему. Если я не буду сообщать о себе каждые шесть часов, за мной кто-нибудь приедет. У нас такой порядок. Форма защиты всех подобных. До тех пор со мной наверняка ничего не случится.

Он наблюдал за мной, пока я собирал свои вещи.

— Знаете, Дэвид, я никогда не испытывал к вам враждебности. Всегда восхищался вами. Вашей решительностью.

Я промолчал.

Майкл взглянул на рану в ноге.

— Но теперь с вами разделаются.

— Со мной уже разделывались.

Майкл покачал головой:

— Не Легион.

Он смотрел на меня с видом, знакомым мне по зонам боевых действий — этому аду, по которому я ходил и о котором писал. Так выглядели люди на разбомбленных улицах, качая на руках любимого человека.

Так выглядели люди, вглядывающиеся в лицо мертвеца.

ЛЕГИОН

Легион вышел из темноты и впился пальцами в лицо человека. Тот ерзал на стуле, пытаясь освободиться, отклониться от жесткого пластика маски, но дьявол приближался все ближе, глаза его сверкали, дыхание с шумом вырывалось через крохотные носовые отверстия. Запястья и лодыжки человека привязали к стулу, привинченному к полу. Пальцы Легиона глубже впились в его кожу. Он медленно повернул голову человека, заставив его смотреть прямо на маску.

— Знаешь, где ты?

Человек покачал головой.

— Ты у ворот новой жизни.

Легион улыбнулся за прорезью для рта и высунул язык. Показались два конца, извивающиеся, словно толстые черви, разрушающие поверхность земли.

— О Боже!

Легион замер. Уставился на него:

— Так ты веришь в Бога?

— Пожалуйста…

— Веришь?

— Я не зн…

— Веришь ты в Бога?

Сердце тревожно забилось. Он закрыл глаза, чтобы не смотреть на маску. Ему вспомнились слова Розы: «Иногда я думаю, может, он действительно дьявол».

Не открывая глаз, он пытался поднять руки в надежде, что клейкая лента порвется. Но ногти Легиона сильнее впились ему в лицо. Когда он затих, нажим ослаб. Он чувствовал, как по щекам течет кровь. Ему хотелось вытереть лицо начисто, но он не мог пошевелиться.

В конце концов он открыл глаза.

Легион взялся за маску и стал поднимать ее от подбородка к темени. Его угловатое лицо было худощавым, кожа бледной, глаза темными, кровеносные сосуды, словно дорожная карта, расходились по скулам с почти прозрачной кожей. На вид ему было под пятьдесят, однако двигался он с решительностью и расторопностью молодого человека.

— Я присоединился к ним не из веры в то, что они делают, — сказал Легион, коснувшись пальцами шрама, шедшего через лоб к подбородку. — Эти люди верят, будто здесь есть некая высшая цель. Призвание. Миссия от какого-то понимающего Бога. — Он подошел ближе, игриво приложив палец к губам. Потом снова улыбнулся, но в улыбке сквозили лишь мрачность и угроза. — Ш-ш-ш, не говори никому, но я в этом видел только удобную возможность. Я требовался им для грязной работы. А после армии мне нужно было где-то жить.

Он закатал свой правый рукав.

— Это не значит, что я неверующий. Просто у нас с ними разные боги. Большинство из них верят в Бога прощающего; Бога, который отпустит все наши грехи и даст нам второй шанс. Я же больше склонен к Ветхому Завету.

Он повернул руку так, чтобы татуировка стала виднее. Она была черно-синей, нечеткой от времени, шла двумя линиями от запястья до локтевого сгиба.

«И устрашились».

Он коснулся пальцем этих слов.

— Я видел Божий гнев. Видел, как людей разрывало на куски. Как из глазниц у людей шла кровь. Видел наводнения и землетрясения. Видел уничтожение. И знаешь что? Мы должны бояться. Ты должен бояться. — Он опустил рукав рубашки. — Потому что Бог не прощает. Не верит во второй шанс. Он карает. Разрывает. Уничтожает. И когда вижу, как Эндрю, Майкл и все остальные проповедуют возможность искупления, то всякий раз задаюсь вопросом: «Если Бог не заботится обо мне, с какой стати я должен заботиться о тебе?»

Позади него раскрылась двухстворчатая дверь в другую комнату. Там стоял полумрак, но в тусклом свете флуоресцентной лампы все было видно.

— Нет, — сказал человек. — Нет, пожалуйста.

— Вот, — указал рукой Легион, — мой вклад в это место. Ворота в твою новую жизнь.

Человек слышал, как колотится сердце, не в силах сглотнуть. Одежда взмокла от пота. По подбородку текла слюна. Он взглянул на Легиона, потом в комнату, куда его собирались вести. На устройство, стоявшее посередине.

И закашлялся.

Горло извергло содержимое желудка. Он наклонился, и рвота растеклась по полу, заполняя трещины в бетоне словно лишай. Он тяжело дышал, с трудом втягивая воздух. Страх и сокрушающее сознание того, что ему уготовано, парализовали все органы. Кровь стыла в жилах.

Наконец он собрался с силами и поднял взгляд.

Легион исчез.

Он огляделся. Вокруг было тихо — никаких признаков этого дьявола. Он сглотнул. Глаза начали заполняться слезами.

— Знаешь, кем был Люцифер?

Чей-то голос, прямо возле уха, отвратительный, режущий, словно битое стекло.

Он всхлипнул.

Пауза.

— Ты плачешь?

Он попытался сдержать слезы. Но, взглянув на устройство в другой комнате, массивное, ужасающее сооружение в темноте, представил, как его волокут к нему по полу. Попытался снова попросить пощады, но язык не повиновался. И почувствовал, как что-то течет от паха по внутренней стороне ноги.

— Надо же, — насмешливо произнес Легион. — Кто-то напрудил.

Уголком глаза он увидел его в темноте, стоявшего примерно в шести футах. Маска снова была на лице, глаза помигивали в глазных отверстиях, язык двигался в прорези для рта.

— В Книге Иезекииля, — неторопливо заговорил Легион сильным голосом, — говорится: «Ты был помазан херувимом, чтоб осенять, и Я поставил тебя на то». Это речь о Люцифере. О происхождении Сатаны. «Ты был на святой горе Божией, ходил среди огнистых камней. Ты совершенен был в путях твоих со дня сотворения твоего, доколе не нашлось в тебе беззакония». — Легион выдержал паузу. — Знаешь, что это означает?

Он покачал головой.

— Это означает, что Люцифер имел все, что только мог пожелать. Бог благосклонно слушал его. Но даже этого ему оказалось мало. Поэтому Бог низвергнул его с небес.

Дьявол посмотрел в комнату со страшным устройством.

— Думаешь, Бог, низвергнувший одного из своих ангелов, слышит тебя, когда ты просишь? Думаешь? Он не воспринимает твоих слов. Никаких. Бог хочет, чтобы ты боялся его, таракан. И хочет, чтобы ты боялся меня. — Легион наклонился к нему. — Потому что я настоящий Люцифер. Правая рука Бога. Я его посланник.

— Пожалуйста, — всхлипнул он.

Легион отошел, пальцы его извивались, как черви на крючке.

— И его гнев идет через меня.

Все его тело покрылось мурашками, когда он уставился на этого дьявола. Он пытался встретиться с ним взглядом. Заглянуть под маску, найти то доброе, что осталось у Легиона. Но когда тот подошел к нему, окутанный тьмой словно плащом, он понял нечто ужасающее: в нем не было ничего доброго.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

34

Лохланарк — небольшой город на полпути между Обаном и Лохгилпхедом. Он смотрит через острова Скарба, Луинг и Шуна на залив Ферт-оф-Лорн и туманную, серую Атлантику за ним. Путь туда из Лондона занял у меня семь часов, и останавливался я лишь дважды: для заправки и для звонка на заправочную станцию, дабы убедиться, что я не сбился с дороги. Мне сказали, что Олд-Тэй — маленькая деревушка примерно в семи милях к северу, на морском берегу.

Приехав туда, я обнаружил пять коттеджей и пологий луг, спускающийся к океану. По другую сторону был лес. За ним вздымались черно-зеленые вершины Беинн-Даб, кое-где покрытые снегом.

В конце деревушки был вход на ферму.

Я остановил машину в замерзшем поле, ярдах в ста от входа. Солнце поднялось над вершинами позади меня около восьми, и час спустя никто там не появился. Место было безлюдным и таким безжизненным, словно туда упала бомба.

Ферму окружала ограда из проволочной сетки, главные ворота были заперты. Над ними установлена видеокамера. Рядом с ней находилась кнопочная панель. Я разглядел в бинокль два главных здания. Одно, поменьше, стояло близко к дороге, ярдах в двадцати от входа. Тропинка с замерзшими отпечатками ног в грязи вела вниз по склону и огибала здание. Перед ним имелась еще одна видеокамера, обращенная к воротам.

Второе здание, жилой дом, было достаточно большим, чтобы вместить по меньшей мере пять спален, и находилось гораздо дальше по неровной гравийной дороге. Окна его были затемнены. Стены облезли. Если бы не аккуратные кучи снега по обеим сторонам парадной двери, могло бы показаться, что там никто никогда не жил. На крыше была установлена третья видеокамера, обращенная к входу.

Тропинку ко второму зданию загромождали мерзлые кипы сена и ржавеющие части машин. За жилым домом море билось о песок, покрытый коркой льда. Устремляясь к берегу, волны несли ко мне запах фермы на крыльях холодного ветра.

Я достал из бардачка кусачки — пролезу через изгородь в дальнем конце фермы, куда не смотрят видеокамеры, и направлюсь в первое, маленькое здание.

Там обдумаю следующий ход.

Я осмотрел кусачки и снова заглянул в бардачок, где лежала коробка патронов двадцать второго калибра.

И пистолет.

Это была «Беретта-92» с полной обоймой. Той же серии, что пневматическая, которую некогда заказал по почте отец. Однажды в зоне боевых действий в Южной Африке я нашел такую же и вынул из нее патрон, который всегда держал при себе.

Я расстегнул черную куртку и достал его из внутреннего кармана. Покатал в ладонях. Вспомнил день в том городке: орудийный огонь; страх; плавящийся под солнцем гудрон под ногами. Потом вспомнил, как отец наблюдал за мной, когда мы шли в лес. В детстве я стрелял, чтобы угодить ему. Без азарта, без удовольствия, без намерения палить за пределами леса, где мы охотились. Теперь я держал в руках настоящий пистолет.

Я стрелял из настоящего пистолета два дня назад и отнял жизнь. И до сих пор не испытывал никаких чувств в связи с Заком. И с Джейсоном, лежавшим с вытекающими из головы мозгами, забрызгавшим своей кровью мою одежду. Осознание, может быть, волнение, но ничего больше. Вот почему я не мог позвонить в полицию. Вот почему должен был делать это сам.

Я уже убил дважды.

И мне предстояло убивать снова.

35

Маленькое здание походило на коттедж старого стиля: светло-красные подоконники и рамы; корзинки с мертвыми цветами; табличка с надписью «ВИФАНИЯ» у двери. Я прорезал отверстие в изгороди и подошел, укрываясь за пустыми сараями. Сзади была вторая дверь, старая, ноздреватая. Я сунул пистолет за пояс и толкнул ее. Дверь содрогнулась и медленно, со скрипом открылась.

За ней находилась кухня: кранов над раковиной нет, несколько снятых стенных шкафов; посередине изрубленный стол. Из кухни можно было пройти в кладовую и в гостиную без мебели, а оттуда на лестницу.

Я поднялся по ней.

На лестничную площадку выходило три двери. Первая, с вырезанной буквой А, вела в спальню, посередине которой от пола до потолка шла прямоугольная печная труба, отстоящая от стены примерно на три фута. На окнах вместо штор висели простыни. Когда я вошел, они заколыхались от ветра. Кроватей не было. Шкафов тоже. По одной из стен от дыр в потолке тянулись водяные потеки.

Я заглянул в другую спальню, с буквой «Б» на двери. Она была просторнее, из крошащихся каменных стен торчали толстые железные кольца на расстоянии трех-четырех футов друг от друга. С них свисали наручники. В комнате длиной около сорока футов отвратительно пахло. Деревянные половицы были грязными, поцарапанными. Все четыре окна завешены простынями. Я повернулся и взглянул на ближайшее кольцо. Над ним кто-то нацарапал призыв: «Помогите». Я наклонился поближе. В углублениях букв остались кусочки ногтей.

Я направился к третьей двери.

Ванная.

Там имелись почти все принадлежности, раковина, унитаз и ванна, грязная, полная волос и битого кафеля. Но раковина была чистой, ею недавно пользовались — возле сливного отверстия виднелись капельки воды. Я взглянул в зеркало над раковиной. Синяки на лице стали желто-зелеными. Но глаз был по-прежнему налит кровью. Я подался к зеркалу, чтобы рассмотреть себя получше.

И тут кое-что заметил.

Филенка ванны была плохо прилажена. Я опустился на колени и надавил на нее. Она щелкнула, закачалась и вновь обрела свою форму. Я надавил снова. На сей раз уголки филенки выскочили из прорезей рамы. Они были слегка зазубрены по краям, словно их обрезали пилой. Я просунул в щель пальцы и потянул.

Под ванной были сложены сотни стеклянных пузырьков. Они занимали там все пространство, темно-коричневые, матовые, с одинаковыми этикетками. Вверху черными буквами было напечатано: «Кетамин». Ниже шла надпись: «Осторожно: использовать только в ветеринарных целях».

Я достал один пузырек.

Снаружи раздался хруст камешков.

Я подошел к окну. Девушка девятнадцати-двадцати лет. Темно-каштановые волосы собраны в конский хвост. Светло-кремовая кожа. Облегающие хлопчатобумажные брюки, красная рубашка, бело-розовая лыжная куртка. На ногах короткие, отороченные мехом сапоги. Она шла сюда, разбрасывая камешки.

У меня не было времени выйти — даже спрятаться в кладовую, — поэтому я поставил на место филенку и перешел в комнату Б, с кольцами на стенах. За дверью я достал «беретту» и спустил ее с предохранителя. Несмотря на холод, руки мои вспотели.

Потом я вспомнил о запасных патронах.

Они остались в машине, в бардачке.

Черт!

На лестнице послышались шаги. В щель между дверью и косяком я увидел, как девушка прошла по площадке в ванную.

Послышался звук снимаемой филенки. Звякнули пузырьки. Потом девушка начала напевать под нос. Я вышел из своего укрытия, широко шагнул к ванной и приставил дуло пистолета к ее затылку:

— Не шевелись.

Девушка вздрогнула, словно от удара током, и скосила глаза.

— Встань.

Она медленно поднялась, в одной руке сжимая три пузырька, а другой показывая, что не будет создавать никаких проблем.

— Как тебя зовут?

— Сара, — негромко ответила она.

— Хорошо, Сара. Теперь скажи мне: что здесь, черт возьми, происходит?

Она не ответила, поэтому я опустил пистолет и схватил ее сзади за шею. От неожиданности она выронила пузырьки. Они разбились об пол ванной. Сара вздрогнула, словно ожидая удара, и вздрогнула снова, когда я повернул ее и втолкнул в комнату Б, где пригнул ее голову к надписи «Помогите»:

— Можешь прочесть это?

Она испуганно кивнула, тяжело дыша.

— Отлично. Значит, ты говоришь по-английски. Кто-то выцарапал на стене этот призыв и оставил там половину ногтей. Ты видишь там ногти, так ведь?

Она снова кивнула.

— Говори громче, не слышу.

— Да.

— Хорошо. Представляешь, как это мучительно? Представляешь, в каком отчаянии должен находиться человек, чтобы выцарапать надпись на стене своими ногтями?

Она не шевельнулась.

— Сара?

— Да.

— Что «да»?

— Да, представляю.

— Хорошо. Поэтому ты ответишь мне на несколько вопросов. В противном случае я нацарапаю новый призыв и в углублениях останутся твои ногти. Поняла?

Она кивнула. Я распрямил ее и вывел из комнаты — больше не мог выносить того запаха.

На лестничной площадке я поставил ее на колени лицом к стене. На миг увидел себя в зеркале ванной, и этот человек мне не понравился. Но обстоятельства изменились. Изменился и я. Возврата к себе прежнему уже не было. Всё. Они позаботились об этом.

— Я не хочу причинять тебе вреда, — сказал я. Она стояла на коленях, упираясь рукой в стену. — Но причиню, если не скажешь того, что мне нужно.

Я выдержал паузу, чтобы до нее дошло. Она кивнула.

— Отлично. Первое. Для чего используется комната с кольцами?

Легкое колебание, потом:

— Для акклиматизации.

— Что это, черт возьми, означает?

— Мы помещаем их туда, чтобы вывести из организма яды.

— Вывести яды?

— Да.

— Они что, наркоманы?

Сара утвердительно качнула головой.

— Не будем больше изъясняться жестами. Да или нет?

— Да, некоторые.

— Некоторые, но не все?

— Не все. Но почти.

— Вы проводите программу лечения от наркомании?

— Вроде того.

— Да или нет?

— Да. Но это не…

— Что «не»?

— Не обычная программа.

Я заглянул в комнату с кольцами. Увидел наручники, брызги крови. Почувствовал запах гниения и рвоты.

— Так, — сказал я. — И что же она собой представляет?

— Это помогает людям забыть.

— Что забыть?

— То, что они видели, и то, что сделали.

— Например?

Она отвела руку от стены и чуть повернула голову, чтобы видеть меня.

— Я не уверена, что вы поймете.

— Там посмотрим.

Она снова повернулась лицом к стене.

— Они все перенесли травмы.

— Какие?

— Душевные травмы.

— Конкретнее, — сказал я.

Она взглянула мне в глаза. В ее лице я видел страх, который заметил, когда внезапно напал на нее. Но теперь он почему-то выглядел менее убедительным… словно она разыгрывала меня. Словно все это — испуганная девочка, негромкий голос — было притворством.

— Какие душевные травмы? — спросил я.

Она печально улыбнулась:

— Как Деррин.

Я схватил ее за шею и прижал лбом к стене. Посыпавшаяся штукатурка заставила ее закрыть глаза. Она закашлялась.

Я наклонился к ее уху:

— Не пытайся влезть мне в душу и разжалобить таким образом. Не упоминай ее имени. Еще раз произнесешь — убью к чертовой матери.

Она кивнула.

Я ослабил нажим, и она открыла глаза.

— Не открывай глаз.

Она нахмурилась, словно не поняла.

— Не открывай глаз.

Она зажмурилась.

— Конкретнее, — повторил я. — Назови мне конкрет…

— Сара?

Мужской голос перед домом. Хруст снега под ногами. Судя по всему, человек шел к задней двери. Я наклонился к Саре:

— Ни звука, поняла?

Девушка взглянула на меня. Она не была красивой, но ее лицо обладало гипнотическим воздействием. Не давало отвести от себя глаз, заставляя терять драгоценные секунды.

— Я здесь.

Я смотрел в щель между дверью и косяком на лестницу. Появилась голова, медленно, словно этот человек понимал — что-то неладно.

— У тебя все хорошо? — спросил он.

— Да, отлично.

— Что ты делаешь?

Восточноевропейский акцент.

Он остановился на верхних ступеньках и огляделся. Я видел его лицо между балясинами. Взгляд перебегал с двери на дверь.

— Беру припасы.

Он поднялся еще на одну ступеньку.

— Почему так долго?

Сара промолчала. Взглянула на меня.

Теперь я видел лицо мужчины. Это был Стивен Мызвик. Постарше, чем на фотографиях, более худощавый и сосредоточенный. Ступив на лестничную площадку, он сунул руку за пояс сзади. Полез за пистолетом.

— Здесь тепло.

Я взглянул на Сару. Что она мелет, черт возьми? Она ответила мне взглядом. Не шевелилась. Ничего больше не говорила. Мызвик тем временем навел пистолет в сторону спальни и осторожно пошел по площадке, оглядев разбитые пузырьки в ванной.

— Где?

— Комната А, — ответила Сара.

Они разговаривали кодом.

Я стиснул пистолет, наблюдая, как Мызвик прошел к двери и остановился. Взглянул на Сару. И хотя она не сказала ни слова, сразу понял, где я нахожусь.

Я пригнулся, и он тут же дважды выстрелил в дверь.

Звук расколол тишину, прошел сквозь стены и разнесся по полям. Пули расщепили древесину над моей головой. На голову посыпалась штукатурка.

Ударом ноги я закрыл дверь. Она со стуком захлопнулась. Сара взглянула на меня, прикидывая, успеет ли убежать. Но не двинулась с места — снова подняла руки и попятилась. Я навел на нее пистолет, схватил и прижал к себе.

— Мызвик! — крикнул я.

Ничего. Ни звука из-за двери.

— Я держу ее и у…

Зазвонил мобильный телефон Мызвика. Ручка двери начала медленно поворачиваться. Я крепче прижал Сару, обхватив одной рукой ее шею, другую положил ей на плечо, наведя пистолет на дверь.

Створ распахнулся.

Мызвик стоял, держа пистолет в опущенной руке и поднеся телефон к уху. Глаза у него были светлыми, как кожа, а отрастающая бородка — совершенно черная — придавала ему странный, какой-то неземной вид. Лицо было черно-белым. Он не сводил с меня глаз. Телефон зазвонил снова.

Мызвик ответил.

Я слышал негромкое бормотание говорившего, но не разбирал слов. Мызвик слушал, глядя на меня. Игра была понятной: он стоял в дверном проеме, преграждая мне выход, и показывал, что не верит, будто я могу в него выстрелить. Сара, наверное, ощущала биение моего сердца. Возможно, я был не тем человеком. Тот человек всадил бы пулю Мызвику в голову, пока положение не вышло из-под контроля еще больше.

Мызвик кивнул и ответил говорившему:

— Да, он ее держит.

— Опусти телефон, — сказал я.

Он не повиновался. Из мобильного продолжали звучать указания.

— Вы уверены? — спросил Мызвик.

— Опусти телефон.

В моем голосе слышалась неподдельная злоба, и на его лице промелькнуло удивление. Словно он не ожидал такого даже от человека, настолько решительного, чтобы забраться в их гнездо.

Наконец голос смолк.

Мызвик захлопнул крышку телефона.

— Чего ты хочешь, Дэвид?

— Хочу узнать, что здесь, черт возьми, происходит.

— Зачем?

— Нет. Ты уже задавал вопросы. Теперь моя очередь.

— Очередь? Мы не будем чередоваться.

— Ошибаешься. Ты мне ответишь — и знаешь, почему? Потому что я убью ее, если откажешься отвечать. При выборе убить или быть убитым, поверь, я это сделаю.

Мызвик впервые взглянул на Сару и снова уставился на меня. Что-то произошло. Его выдали глаза. На миг в них промелькнула печаль.

Потом он выстрелил Саре в грудь.

Сара дернулась — ее кровь брызнула мне в лицо — и стала падать. Я машинально попытался вновь притянуть ее к себе, но она согнулась пополам. Перенос веса оказался слишком сильным и неожиданным. Я положил ее. А когда поднял взгляд, Мызвик высился надо мной, целясь в голову.

— Что ты делаешь, черт возьми?

— Вставай, — сказал он.

Я взглянул на Сару. Она лежала у моих ног, держась за грудь окровавленными пальцами. Глаза ее начинали тускнеть.

— Она умрет.

— Поднимайся, иначе последуешь за ней.

Я встал. Сара смотрела мне в глаза. Я стер с лица ее кровь.

— Стивен, она умрет здесь, — попытался я его урезонить. Обратился к нему по имени, взывая к его человечности.

Но у меня ничего не вышло.

— Значит, умрет, — спокойно ответил он.

Я посмотрел на девушку. Ее жизнь, длившаяся не более двадцати лет, вытекала из груди на половицы. Смешивалась с остальной кровью, пролитой в этой комнате.

36

Мы пошли по тропинке к большому зданию. Это был старый, синевато-серый фермерский дом с пристройкой сзади. Спереди виднелись веранда с полароидного снимка Алекса и деревянная, приколоченная изнутри вывеска с надписью «ЛАЗАРЬ». За домом до самого моря тянулся поросший вереском луг. По обе стороны простирались поля, напоминавшие квадраты на стеганом одеяле. Некоторые были вскопаны. Лопаты, кирки и вилы валялись на твердой земле.

Когда мы подошли, на ферме стояла тишина. Слышался только звон колокольчиков, слегка раскачивающихся на ветерке с моря, да скрежет металла о металл, когда поворачивался флюгер в виде ангела.

Я поднялся на веранду и заглянул в окно. Алекс на снимке стоял именно там. Замерший на миг. Обрамленный окном, проемом веранды, синевой неба и моря. Должно быть, снимок сделали, когда он только приехал на ферму. Еще до программы. До всего, что последовало.

Мызвик подтолкнул меня:

— Открой дверь и входи.

Я повиновался. Как и в «Вифании», она вела в кухню — маленькую, темную, с тремя окнами, завешенными листами черного пластика. Из нее выходили две двери. Одна была закрыта. Через другую я видел пустую гостиную со столом посередине и задвинутым под него единственным стулом. На стенах кухни висели картинки в застекленных рамках и полки с продуктами. Над плитой была газетная вырезка «ТЕЛО ДЕСЯТИЛЕТНЕГО МАЛЬЧИКА ОБНАРУЖЕНО В ТЕМЗЕ».

Точно такую я видел в квартире в Брикстоне.

Мызвик включил свет и закрыл дверь. Схватил меня за плечо, ткнул дулом в позвоночник и усадил на стул у кухонного стола. Я услышал, как за моей спиной открылся выдвижной ящик и затрещала разматывающаяся клейкая лента. Он обмотал ее вокруг моей груди и ног, привязывая к стулу. Покончив с этим, бросил рулон на стол и встал передо мной, глядя сверху вниз. Коснулся пальцем синяка на моей щеке. Когда я отвернулся, схватил меня за лицо и нагнулся.

— Ты умрешь, — прошептал Мызвик.

Я вырвался из его пальцев. Он несколько секунд выдерживал мой взгляд, потом достал мобильный. Открыл его и быстро набрал номер.

— Да, это я. Он здесь.

И нажал «отбой».

Потом посмотрел на меня:

— Ты явился не для того, чтобы вредить людям, так ведь, Дэвид? Пришел освобождать?

Я не ответил.

Мызвик покачал головой:

— Ты полагал, будто творишь добро. Эдакий крестовый поход. Но на самом деле лишь плевал против ветра.

— Ты знаешь, что это неправда.

— Вот как?

— Если бы я плевал против ветра, двое твоих друзей не повели бы меня в лес убивать.

Мызвик сощурился. Потом обогнул стол, и выражение его лица изменилось. Стало мягче. Я понял почему: теперь он мог говорить что угодно, поскольку я покину ферму в мешке для перевозки трупов.

— Мы с Алексом никогда по-настоящему не ладили. Многие из нас старались помочь ему, но для этого нужно идти на сближение. А он не хотел.

— Ну, и где же он?

Мызвик пожал плечами:

— Не здесь.

Он придвинул себе стул и сел.

— Его мать наверняка нарисовала тебе прекрасный портрет. Но Алекс — убийца. Он совершал ошибки. — Мызвик посмотрел на газетную вырезку, потом снова на меня. — Когда ему было некуда деваться, мы пришли на помощь. Как и всем остальным на этой ферме.

Я молча отвернулся от Мызвика.

Отвергая его.

— Что означает этот взгляд? — подался он ко мне.

— Вы ни о ком не заботитесь.

— Заботимся.

— Вкалывая им наркотики?

— Да.

— Выдергивая у них зубы?

Мызвик толкнул стол, и тот закачался взад-вперед на линолеуме.

— Не суди о том, чего не понимаешь! — заорал он. — Тебе не известна эта программа, кусок дерьма! Мы даем шанс этим людям!

Я не ответил.

Он вышел из-за стола, скрипя зубами, и потянулся к моим волосам. Я повернулся на стуле и поднырнул под его руку — но путы не давали мне двинуться дальше. Он схватил меня за горло и прижал к спинке стула, поэтому я смотрел на него снизу вверх. Он тяжело дышал, охваченный яростью. Но когда наши глаза встретились, он снова сощурился и все понял. Понял, что я раскусил его.

— Ты умен, Дэвид.

— Будь я умным, всадил бы тебе пулю в башку до того, как ты хладнокровно убил девушку.

— Сару? — Он покачал головой. — Ты убил ее, заявившись сюда.

— Не я нажал на спуск.

Мызвик не ответил и снова зашел за стол.

— Есть дело, которое важнее ее жизни.

— Она была одной из ваших.

— Она была твоим козырем. Ты использовал бы ее против нас, пока не получил желаемого. Без нее ты беспомощен.

Я воззрился на него:

— Значит, ты лишь выполняешь приказы своего босса?

— Что?

— Того, кто звонил тебе перед убийством Сары. Он дает тебе указания, и ты их выполняешь. Даже если от тебя требуют убить невинную девушку?

Он молчал.

— Ты не ценишь жизнь?

Он гневно посмотрел на меня:

— Очень ценю. Больше, чем ты можешь себе представить.

Мызвик достал из кармана бумажник, в котором лежали водительские права. Он раскрыл их и показал мне свою фотографию.

— Ты наверняка читал обо мне. Я отсидел десять лет за то, что пырнул старика осколком стекла. Знаешь, почему?

— Ты был наркоманом.

— Верно. Я нуждался в спасении. А спастись — значит вырыть дурное семя и посадить на его место доброе.

— И ты спасся?

— Да.

— Спасение мы понимаем по-разному.

— Не так уж по-разному, Дэвид, — улыбнулся он. — Ты ведь тоже убийца.

Щелк.

За моей спиной открылась дверь. Мызвик посмотрел через мое плечо, и выражение его лица изменилось: самообладание полностью исчезло.

Он был испуган.

В одной из рамок с картинками появилось отражение. Силуэт человека, стоявшего у моего плеча. Лица его я не видел. Не знал, на меня он смотрит или на Мызвика. Но ощущал запах.

Гнилостный.

Мызвик быстро переводил взгляд с меня на человека за моей спиной и вдруг закашлялся, словно не мог выносить этого запаха. И пошел вдоль кухонного стола в угол комнаты.

Снова взглянув на рамку, я понял почему.

Это был Легион, в полускрытой темнотой маске, в руке он держал шприц. И прежде чем я успел что-то предпринять, вонзил иглу мне в шею.

Все почернело.

37

Я очнулся в заброшенном промышленном холодильнике. Окон не было, помещение тускло освещала единственная люминесцентная лампа над моей головой. Слева с длинной металлической трубы свисали крюки для мяса. Я видел две закрытые двери: одна, испещренная ржавчиной, казалась входной; вторая, окрашенная в кремовый цвет, как и стены, была усеяна пятнышками крови.

Я сидел на старом деревянном стуле, но меня к нему не привязали. Босые ступни стояли на полу параллельно друг другу, руки лежали по краям сиденья. Пальцы были разведены на равное расстояние, обручальное кольцо лежало на тыльной стороне ладони. Рубашку и брюки с меня сняли, оставили только трусы.

И я не мог пошевелиться.

Голову поворачивал — но все остальное было парализовано. Я не владел ни единой мышцей. Не мог даже согнуть палец. Я знал, что мне нужно делать, упрашивал тело повиноваться, но ничего не получалось. От шеи до пят я был парализован.

Я закричал, громко, гортанно. Усиленный гневом голос разнесся по холодильнику. Я кричал снова и снова:

— Что вы со мной сделали?!

Никакого ответа. Слышалось только, как падают капли.

Я сглотнул.

Внутри я ощущал все. Стекающую по горлу слюну. Биение сердца. Острое кислотное жжение в легких. Было холодно, но на лбу выступила капля пота и заскользила по лицу. Мимо глаза, носа, рта, к шее. От середины горла и ниже кожа оставалась бесчувственной. Казалось, органы и мышцы утратили связь с кровеносными сосудами и нервами.

Лязг.

Входная дверь начала открываться. С медленным скрежетом отошла от дверной рамы. В проеме появился человек. Не Легион. Другой. Крупный. Ростом примерно шесть футов четыре дюйма, весом двести пятьдесят фунтов. Светлые волосы коротко острижены, одет с ног до головы в черное. Несколько секунд он разглядывал меня, чуть запрокинув голову. Казалось, зрелище его забавляет. Потом шагнул вперед. Сперва я подумал, что в руках он держит ремень. Потом понял: это нечто похуже — многохвостая плеть, похожая на средневековый бич, с рукоятки которой свисало двенадцать ремней.

— Что вы, черт возьми, со мной сделали?!

Он не ответил. Шагнул вперед и захлопнул за собой дверь. Та снова громко заскрежетала. Подошел к боковой двери возле крюков для мяса и открыл ее. Оглянулся на меня и скрылся в темноте.

— Что вы, черт возьми, со мной сделали?! — крикнул я ему вслед.

Молчание.

Я снова осмотрел себя, отчаянно пытаясь пошевелить пальцами рук и ног. Но добился лишь чувства движения. Обручальное кольцо по-прежнему лежало на руке. Совершенно неподвижно.

Человек с плетью вышел из темноты, в другой руке он нес стул. Подошел ко мне, сел напротив так, что наши ступни почти соприкоснулись, и уставился на меня.

— Меня зовут Эндрю, — наконец сказал он.

— Что вы со мной сделали?

— Приятно встретиться с тобой, Дэвид.

— Что вы со мной сде…

— Ты меня восхищаешь, — перебил он и поднял палец, призывая меня к молчанию. — Во многом. Моя организация способна защищаться от таких, как ты. В редких случаях посторонние приближались к нам, но мы сбивали их со следа. Но не тебя, Дэвид. Ты особенный. Очевидно, мы допустили несколько ошибок. И видимо, недооценили тебя.

Я взглянул на плеть, потом снова на него. Он не отводил от меня глаз. Даже не мигал.

— Здесь все совершали ошибки, одни серьезные, другие не очень, но мы даем людям возможность начать заново. Однако за это кое-что требуем. Подчиниться программе. Полностью.

Он умолк, не сводя с меня взгляда.

— И соблюдать секретность.

Он снова выдержал паузу, на сей раз более долгую. Вглядывался в меня, словно решая, все ли я понимаю.

— Ты меня слушаешь? Мы упорно работали над этим. Зашли слишком далеко. Это не разрушить из-за какого-то бесследно исчезнувшего парня.

Он имел в виду Алекса.

Его глаза были глубокими, властными. Мы старались пересмотреть друг друга. Наконец Эндрю замигал и перевел взгляд к обручальному кольцу на моей руке.

— Только ты не понял, Дэвид, что наших прежних жизней больше не существует. Для нас нет пути назад. Мы вышли из общества и не вернемся обратно. Если выведешь кого-то из этих ребят из программы, думая, будто спасаешь их, — он снова взглянул на меня, — как считаешь, куда они пойдут?

Я оглядел холодильник.

— Куда-нибудь, где лучше, чем здесь.

Эндрю выжидательно смотрел на меня. Но, увидев, что я не собираюсь отворачиваться или продолжать, несколько раз кивнул.

— Где лучше, чем здесь, — негромко повторил он.

И внезапно — в какую-то долю секунды — хлестнул меня плетью по левой ноге. Ремни обвились вокруг бедра и упали. Я опустил взгляд. На коже появились тонкие красные полосы, в них выступали крошечные капельки крови.

Но я ничего не чувствовал.

— Должно быть, не ощущать боли приятно. — Эндрю взглянул на мою ногу, потом оглядел все тело. — Можешь представить себе дальнейшую жизнь без боли?

Я ощутил подергивание в одном из пальцев ноги. Странное чувство, словно нервные окончания наконец ожили.

Он снова запрокинул голову и слегка улыбнулся:

— Ощущение возвращается?

Я молча смотрел на него.

— Оно вернется. Сперва пальцы, ступни, потом ноги. Почувствуешь себя нормально, когда оно пройдет через пах в живот… — Он подался вперед и коснулся пальцем подреберья: — Но когда доберется до этого места, тебе захочется смерти.

— Что вы, черт возьми, со мной сделали?!

Эндрю улыбнулся. Он явно ждал именно этой реакции.

— Ввели тебе наркотик, Дэвид. Собственно говоря, частично тебя парализовали. Не беспокойся, это пройдет. Но пожалуй, нужно предупредить, что возможны потоотделение, слюнотечение, сыпь и рвота. Остановка сердца маловероятна… но уверенным быть нельзя.

Он снял с плети один из ремней и показал мне. На нем осталась моя кровь. И чужая тоже: более темная, засохшая пятнами. Повернул ремень. Там тоже виднелась кровь. Плеть была омыта ею.

— Знаешь, думаю, здесь есть и кровь Алекса.

Эндрю мрачно улыбнулся.

— Единственный способ изменить человека — избавить его от искушения, — продолжал он. Выражение его лица смягчилось, вернулся прежний немигающий взгляд. — Если ребят, которых мы привозим сюда, подлечить и отправить обратно, искушение не исчезнет.

В пальцах ног появилась чувствительность, на сей раз более сильная. Мучительная.

Эндрю подался ко мне:

— Мы обещаем им кров. Еду. Поддержку. Семью. Но главное, помогаем забыть. О наркотиках. О прошлом. Ты в самом деле думаешь, будто кто-то из них хочет помнить содеянное? Пережитое? Одна из девушек здесь вонзила нож в грудь мужчине после того, как он ее изнасиловал. Думаешь, ей хочется вспоминать об этом?

Я не ответил. Теперь я чувствовал ступню. Ощущение длилось дольше, словно ползло по коже.

— Поэтому мы помогаем им сменить одну жизнь на другую.

Он все еще наклонялся ко мне, склонив голову набок.

— Знаешь, что кетамин — лучшее средство для смерти без остановки сердца? Наркоманы называют его «норой К». Мы добавляем немного диметилтриптамина… и называем это воскрешением.

— Вы безумны.

— Когда мы воскрешаем их, — продолжал Эндрю, пропустив мои слова мимо ушей, — некоторые в нашей программе обнаруживают, что выходят из своего тела. Кто-то видит картинки прошлого. Кто-то — яркие огни в темноте. Это символическое перерождение. Воскресение в новую жизнь. Возможность отделить совершенное в прошлом от будущего.

— Вы абсолютно безумны.

Он засмеялся и провел пальцами по ремням плети.

— Нет, Дэвид. Безумно думать, что ты делаешь добро, пытаясь остановить нас.

38

Эндрю неотрывно смотрел на меня, водя пальцами по ремням плети. Я отвечал ему взглядом, сознавая, что они пытаются вызвать у меня ощущение слабости. Они парализовали меня. Раздели. Однако не желали моей смерти. Он снова привычным жестом запрокинул голову и улыбнулся, словно прочитал мои мысли.

— Дэвид, я долгое время создавал это место. Подбирал подходящих людей в помощники. Ты, разумеется, понимаешь, как важно защищать свое дело. — Он взглянул на кольцо, лежавшее на моей руке. — Ты защитил бы то, что тебе дорого, ведь так?

— Подходящих людей?

Эндрю кивнул.

— Вроде этого гнусного психа в маске?

Он не шевельнулся. Не ответил.

— Что в нем подходящего?

— Он обеспечивает нашу безопасность. Вначале у нас были проблемы. Он помог нам их решить. За это мы помогли ему.

— Он помогал вам, когда пытался убить меня?

Снова покалывание в ступнях.

— Он обеспечивал…

— Он никому не помогает. А вы не помогаете никому.

— Мы уничтожаем их мучения.

— Вы стираете их воспоминания.

— Как думаешь, какие воспоминания у наркомана, Дэвид? — Он впервые повысил голос. — Как быть с живущей здесь девушкой, к которой отец приставал одиннадцать лет?

— Это неправильно.

Он хмыкнул:

— Откуда тебе знать, что правильно?

— Вы принуждаете их.

— Мы облегчаем их страдания.

— Вы силой вводите им наркотики!

— Мы помогаем им устроить новую жизнь! — выкрикнул Эндрю. — Даем этим людям кров и еду. Позволяем общаться. Они начинают все заново. Живут заново.

Я почувствовал покалывание в лодыжках и пятках. Посмотрел вниз и увидел, что пальцы ног сгибаются. Подергиваются. Шевелятся.

Эндрю наблюдал за мной.

— Ты быстро оправляешься, — заметил он.

Мои лодыжки дрогнули.

— Ты боец, Дэвид. Мне это нравится.

— Вы утратили здесь контроль, — сказал я.

Он засмеялся:

— Нет-нет, мы все полностью контролируем.

— Вы утратили контроль! — гневно повторил я и, стиснув зубы, приказал себе шевельнуться. Хотя бы чуть-чуть.

Но почувствовал только подергивание мышц в икре.

— Где Алекс?

— Не знаешь, когда нужно сдаться? — усмехнулся Эндрю.

— Где он?

Эндрю взмахнул плетью, ремни слегка коснулись его ноги.

— Алекс — особый случай. Он пришел ко мне чуть больше года назад, после долгого отшельничества. Я не искал его. Его мне дали. — Пауза. — Он был особенным.

Еще одно подергивание — на сей раз в колене.

— Особенным?

— Начиная работу на этой ферме, я ожидал, что каждый взятый молодой человек будет нам послушен. У них имелись проблемы. Мы предлагали выход. Поначалу все шло прекрасно. Первые двое стали замечательными, порядочными людьми, которых я мог использовать. Я избавил Зака от наркозависимости, и он сделался моим вербовщиком. Я вернул достоинство Джейд после нескольких лет унижений, и она добывала для нас деньги в Лондоне.

Эндрю откинулся на спинку стула, заскрипевшего под его тяжестью.

— Но потом дела пошли труднее. Зак отыскал эту наркоманку в Бристоле. Ее бил наркоторговец и насиловал сводник. Нашел ее в переулке среди зимы, брошенную умирать. И мы включили ее в программу детоксикации.

Он перевел дух.

— Но как-то вечером она сказала мне, что больше не хочет здесь находиться. Я ответил, что она сделала выбор и теперь должна его держаться. — Его тело слегка расслабилось. — Так она выхватила ножницы — и ударила ими одного из моих людей в грудь.

Я вскинул на него взгляд.

— Я ударил ее! — Он топнул ногой. — Потом снова, снова и снова. И когда перестал бить, она уже не шевелилась.

Эндрю долго молчал.

— Она просила нас о помощи, мы привезли ее сюда, обещая новую жизнь. И она отплатила нам, отплатила мне убийством одного из моих лучших друзей. — В глазах его промелькнула жалость. — Но после этого у меня наступило прозрение. Переломный момент. Когда люди вроде нее противились нам, швыряли в лицо то, что мы предлагали, я понимал — нужно заниматься ими. Мы забрали их из общества, дали крышу над головой. Мы приносили жертву для них. Поэтому они должны были приносить жертву для нас. Должны были становиться мучениками.

— Вот для чего ты привез сюда Легиона.

— Да, — спокойно ответил он и поднялся. — Мы вместе служили в армии. Он обладал кое-какими уникальными умениями. Ты видел, Дэвид, как человек ценит жизнь на поле боя. Как легко он готов ее оборвать. Большинство солдат, большинство людей не хотят убивать, не хотят пересекать определенную черту. — Я не сводил глаз с Эндрю, когда он направился ко мне, плеть свисала с его руки. — Но для Легиона никакой черты не существует.

— Я думал, это миссия от Бога.

— Так и есть.

— Ты читал когда-нибудь десять заповедей?

Он улыбнулся:

— Я защищал этот проект.

— Ты привез сюда психопата-убийцу.

— Тебе не понять, Дэвид. Тебе никогда не приходилось сражаться за какое-то дело. — Он бросил взгляд на мое обручальное кольцо. — Кроме памяти о своей покойной жене. А разве это можно назвать делом?

Он снова улыбнулся, увидев мой гнев, и зашел мне за спину.

— Значит, он просто убивал тех, кто противился? — спросил я.

Эндрю не ответил.

И тут до меня дошло.

— Ах, черт, вы использовали их тела…

— Да, — ответил он у меня за спиной. — Мы использовали тела тех, кто не поддавался программе. У нас есть люди в нужных местах; сеть раскинута гораздо шире, чем ты можешь себе представить. В здравоохранении. В полиции. Знаешь, Дэвид, как уничтожить улики в базе данных полиции? Думаю, ты поразился бы, насколько это легко.

Я снова услышал его шаги.

— Никаких особых трудов: найти человека, знакомого с системой, а потом… Просто поразительно, что можно сделать, сидя за чужим компьютером и пользуясь чужими файлами.

— Вы ложно обвиняете людей.

Эндрю обошел стул и хмуро посмотрел на меня, словно не мог понять моей простоты.

— Это большая победа. Наши внедренные мужчины и женщины получили искупление. Они такие, какими были Зак и Джейд. Падшие и возродившиеся. Они и другим дают эту возможность, оберегая то, что у нас есть.

Тупая боль возле паха. Ощущение медленно расходится по телу.

Эндрю улыбнулся и приставил палец к моему лбу:

— Чувствуешь что-нибудь?

Я покачал головой и закрыл глаза. Попытался собраться с силами. Когда поднял веки, Эндрю смотрел на меня с той же улыбкой.

— Чье тело вы выдали за труп Алекса?

Он пожал плечами:

— Не все ли равно?

— Не все равно тем, кто его любит.

Эндрю сверлил меня взглядом несколько секунд.

— Ты, Дэвид, ничего не знаешь. Большинству их семей наплевать, живы они или мертвы.

— Как думаешь, Мэри волнует, жив ли Алекс?

— Теперь, когда увидела его, волнует.

— Она и прежде беспокоилась!

Эндрю немного помолчал.

— Как я уже говорил, с Алексом у меня отсутствовал выбор. Я был вынужден так поступить.

Тупая боль возникла снова, но теперь более сильная. Вспыхнула в паху. В пояснице.

Я судорожно втянул воздух.

— Ваши дела вышли из-под контроля, — сказал я.

Звучание моего голоса приятно его удивило. Эндрю слегка нагнулся и посмотрел на меня снизу вверх.

— Ой, ой, — насмешливо произнес он. — Больно?

Рот заполнился слюной. Я взмок. Пот заструился по лицу. К горлу подступала рвота, вызывая жжение в груди. Зародившаяся в паху боль поднималась по позвоночнику. Спина напряглась, кожа словно натянулась. То, что они со мной сделали, было в спине.

Эндрю распрямился и посмотрел на меня со смесью удовольствия и отвращения. Потом, прихватив стул, скрылся в проеме боковой двери. Створ с силой захлопнулся — и я ощутил вибрацию, прошедшую по полу. Боль внезапно прорвалась от спины в середину груди.

— Черт!

Я закричал снова.

Казалось, кто-то выдавливал жизнь из моего сердца. Тело пронизывали судороги. И в конце концов обручальное кольцо упало и укатилось.

Боковая дверь открылась, из темноты появился Эндрю, уже без стула. Теперь плеть свисала с его ремня. В руках он держал длинное зеркало. Сплошь покрытое жирными пятнами, словно за него хватались пальцами.

Он встал передо мной, отвернул зеркало и, сняв плеть с пояса, поднял ее за ручку. Ремни свисали передо мной.

— Уйдя из армии, я попал в беду, — заговорил он. — Не мог найти работы. Мне недоставало порядка, к которому я привык. Дисциплины. Поэтому я стал воровать и навредил нескольким людям. А после этого заслуженно попал в тюрьму. — Он посмотрел мне за спину, потом оглянулся. — Но, выйдя из тюрьмы, я обрел Бога. Обрел по-настоящему. Мне даже удалось съездить в Иерусалим на богослужение крестного пути. Я увидел дорогу, по которой Иисус шел на распятие. Когда посещаешь такие места, оцениваешь, что ему пришлось вынести. — Эндрю опустил плеть. — И после этого смотришь на людей по-другому. Понимаешь, что испытай они хоть малую часть его страданий, то больше ценили бы полученное в этой жизни.

Теперь я не мог думать ни о чем, кроме боли. Не мог сильнее разжечь гнев. Не мог сосредоточиться на лице Эндрю. Казалось, со спины сползает кожа. Я поднял дрожащую руку и коснулся плеча. На пальцах осталась кровь.

— Легион однажды подал мне идею. Сперва я счел ее несколько… средневековой. Но, обдумав, понял, что ребята, которых мы взяли сюда, именно такие люди, о которых я размышлял в Иерусалиме. Как и я, они не ценили полученного в первой жизни. Но если бы прошли путь Иисуса, если бы могли хранить напоминание об этом, то, вероятно, во второй раз больше дорожили бы жизнью.

И повернул зеркало.

Я взглянул в него.

Легион стоял в проеме двустворчатой двери позади меня, одетый, как и Эндрю, в черное, но с белым мясницким фартуком.

Я сглотнул. Закашлялся. Сплюнул.

Когда снова взглянул в зеркало, Легион подошел ближе, подняв маску на темя. Это был тот самый человек, что подошел ко мне в пивной в Корнуолле, только теперь он выглядел помешанным. Безумным. Словно приблизился к чему-то восхитительному. Такому, о чем давно мечтал.

Он взглянул на Эндрю, потом снова на меня и улыбнулся — язык показался из плоского, безгубого рта.

Его язык.

Темный, почти малиновый. Раздвоенный. Руки Легиона подергивались, ноги дрожали, словно через него проходил электрический ток.

— Подожди, — спокойно сказал я.

Он отступил в сторону, и я увидел то, что находилось позади него.

За двустворчатой дверью была маленькая комната, площадью примерно пятнадцать квадратных футов, с очень высоким потолком. Это тоже был холодильник, но стены окрашены в черный цвет. В центре под фонарем стоял почти касавшийся потолка деревянный крест из железнодорожных шпал. На концах перекладины висели наручники. Посередине столба была подставка для ног.

Легион подошел и, взявшись за спинку моего стула, стал медленно его поворачивать. Стул скрипел, ножки царапали пол, пока я не оказался возле зеркала.

И взглянул на свое отражение.

— Что вы, черт возьми, со мной сделали?

Спину исхлестали плетью, пока я был без сознания, тонкие розовые полосы тянулись вдоль позвоночника.

— Похоже, он беспокоится, — улыбнулся Легион.

— Как и все мы в итоге, — согласился Эндрю.

Легион надвинул маску на лицо. Я отчаянно старался пошевелиться, заставить себя сопротивляться, но почувствовал, как игла шприца снова вошла мне в шею.

39

Сначала я ощутил боль, шедшую через грудь в пах и верхнюю часть бедер. Казалось, меня опустили в кипяток, так жгло кожу. От каждого движения, каждого вдоха становилось все хуже.

В темноте я слышал чьи-то легкие шаги. И негромкое, ритмичное поскрипывание колес тележки.

Я открыл глаза.

Голова от тяжести склонялась на грудь. Когда я попытался поднять ее и осмотреться, шею и спину мучительно закололо.

Я глубоко вдохнул.

Меня примкнули наручниками к кресту в пяти футах над полом. Потолок в этой комнате был примерно втрое выше. Ноги упирались в подставку, руки были разведены в стороны. На мне остались только трусы.

В комнате было холодно. Я пошевелил пальцами, пытаясь усилить кровообращение. Но движение вызвало болезненную пульсацию в руках и плечах. Я снова втянул в легкие воздух и закрыл глаза.

Темнота. Одиночество.

Затем вновь послышалось поскрипывание.

Слева от меня показалась металлическая тележка — такие используют в операционных. Вез ее Легион. Наверху, на металлических полках, лежали скальпель, молоток и два больших гвоздя. А рядом третий, более толстый и длинный, похожий на ржавую железную трубку. Должно быть, вытащенный из шпалы.

Остановив тележку, Легион поправил инструменты на полках и медленно повернулся ко мне. Во время этого долгого, затянутого движения глаза его в отверстиях маски ни разу не мигнули.

Он снова скрылся из виду. Я поднял голову, превозмогая боль, и увидел двустворчатую дверь в соседнюю комнату, где сидел раньше. Но теперь она была закрыта.

Я посмотрел влево.

К стене была прислонена алюминиевая стремянка. Легион взял ее и посмотрел на меня. Глаза его забегали по моему телу, язык выглядывал из прорези маски. Он поставил стремянку под моей левой рукой.

— Зачем ты это делаешь? — спросил я.

Легион не ответил. Взял скальпель и поднялся на вторую ступеньку. Маска оказалась примерно в футе от моего лица, запах, шедший от его тела, ударил в нос. Он выглядел угрожающе. Я посмотрел на скальпель, потом в его глаза. Чем опаснее человек, тем труднее ему подавить свое темное начало. И пахло от него, как от животного: не приближайся, если не хочешь пострадать.

— Зачем ты это де…

Легион молниеносно полоснул меня скальпелем по бедру. Я вскрикнул и машинально попытался зажать рану. Но рука была крепко примкнута наручниками к шпале.

Легион стал спускаться по стремянке, глаза его сияли от удовольствия. Он бросил скальпель на тележку и поднял взгляд. Понаблюдал за мной несколько секунд. Ему понравилось, как я морщусь от боли, стремительно распространявшейся от раны по всему телу.

Он взял молоток и тонкие гвозди, оставив третий, большой, на полке. И снова стал подниматься по стремянке.

— Поразительно, сколько повреждений может получить человеческое тело, — сказал он отрывистым, резким голосом. — Поразительно, как долго оно выносит боль ради выживания.

На верхней ступеньке он взглянул на меня, чуть опустив голову. И мне показалось, что под пластиком он улыбается.

Наслаждается моей болью. И выражение его лица в эту минуту мало чем отличается от маски.

— Перестань, — сказал я.

Он безучастно выбрал один из гвоздей и приставил острием к моему указательному пальцу, проколов кожу.

— Говорят, ты правша, — произнес он.

— Перестань.

— Тогда мы сперва позабавимся с левой рукой.

— Перестань.

Легион ударил молотком по шляпке гвоздя. Я почувствовал, как тот пронзил мой палец и ноготь и вошел в шпалу, а через мгновение ощутил боль, опалившую руку ударом молнии. Я закричал, голос эхом отразился от стен.

— Рука очень сложна анатомически, — спокойно продолжал Легион, не обращая внимания на мой крик и, приставил острие второго гвоздя к среднему пальцу. — Двадцать семь костей, включая восемь только в одном запястье. Мышцы, сухожилия, связки, хрящи, вены, артерии, нервы… Главное, не задеть ничего важного.

Моя рука начала дергаться, словно умирающее животное, брошенное на дороге. Легион наблюдал за ней несколько секунд. Потом, откинув голову, стал разглядывать меня, словно я находился по другую сторону стекла в зоопарке.

И вбил гвоздь через второй палец.

Я закричал.

— Мы убьем тебя, Дэвид, — сказал он.

Я закричал снова, пытаясь заглушить боль и его голос. Но он хладнокровно дождался, когда я замолчу, полез в карман фартука и достал шприц.

— Но сперва ты почувствуешь… — он поднял иглу, — каково быть воскрешенным.

* * *

Я умирал быстро.

Все звуки утихли. Свет превратился во тьму. Потом тьма рассеялась, и я увидел себя. Мое почти нагое тело примерзло к кресту. На запястьях были браслеты наручников. Легион наблюдал за мной снизу. Я видел все: свое темя, гвозди, следы ударов плети на спине. Я был в сознании. Ощущал руками древесину креста, внутренний голос повторял мне снова и снова, что я еще не мертв.

Но потом что-то переменилось.

Мне показалось, будто крохотное, еще сохранившееся у меня самообладание начало исчезать. А когда это прошло, передо мной стали разворачиваться сцены из прошлой жизни. В лесу с отцом. Сидение у его кровати, когда он умирал. Знакомство с Деррин. День, когда я сделал ей предложение. День, когда нам сказали, что мы не можем иметь детей. День, когда она попросила меня найти пропавшую девушку.

«Для тебя это в самый раз, Дэвид».

Снова ее голос. А после него иная тьма: всепоглощающая, пока не осталось только эхо голосов, которые я любил.

А за ними слышался рокот волн.

Напоминающий шум моря.

СЕМЬЯ

Четверо членов группы вскапывали клумбы возле «Вифании». За ними наблюдали мужчина и женщина. Он забывал теперь очень многое — даты, лица, разговоры, которые обещал хранить в памяти, — но их имена помнил. Мужчину звали Стивен, это был первый человек, которого он встретил, приехав на ферму. А женщину — Мэгги. О ней он почти ничего не знал и вряд ли хоть раз общался. Но ее лицо было ему знакомо. В темном уголке сознания, где хранилось то, чего он решил не уступать им, жило воспоминание, как она склонялась над ним и выдергивала зубы.

Стояла ранняя весна. Земля была влажной. Он поддевал лопатой навоз и откидывал в сторону. Чуть дальше он видел Розу, девушку, как и он, наказанную пребыванием в комнате с кольцами. Он хорошо ее помнил. Они три дня провели в этой комнате, пока Розу не увели. Она с ним разговаривала и кое-что рассказала. А потом ее перевели на следующую часть программы. Теперь она выглядела лучше — не такой серой, слегка румяной, — но как будто едва его помнила. Иногда большие ясные глаза Розы останавливались на нем, и мозг ее напряженно пытался восстановить в памяти, где она его видела, и о чем они говорили. Но, как правило, она смотрела сквозь него, словно он был призраком, витающим над полями фермы.

Он вогнал лопату в землю и почувствовал, как задрожал черенок. Пальцы на миг пронзила острая боль. Он повернул левую руку ладонью вверх. На подушечках, где некогда находились капиллярные линии, были пятна гладкой белой кожи. Полдюйма в диаметре, почти круглой формы. Перевернув руку, он увидел такие же раны под ногтями. Только когда ногти отросли, пространство вокруг ран полностью не закрылось — и никогда не закроется, углубленное, словно паз; бескровное, бесцветное пятно кожи.

Последняя стадия программы.

Эта программа уничтожала и перестраивала их, готовила к новой жизни. Свободной от воспоминаний о наркотиках, изнасилованиях, побоях. Но и обо всем прочем, что они некогда делали. О местах, где бывали. О людях, которых любили. К концу программы они забывали о первой жизни. У них не было прошлого.

Только у него оно было — и всегда будет.

Он сунул руку в карман и коснулся края полароидного снимка. Доставать его не требовалось. Он помнил каждый дюйм. И знал, что сделает с ним, если представится такая возможность. Он противился программе с самого начала. И воспоминаний, которые сумел удержать в кармане и в голове, им никогда не обнаружить.

Он подъезжает к бровке и заглушает мотор. По ветровому стеклу слева направо идет трещина. В углу над рулем видна кровь. Много крови.

Он вылезает наружу и запирает дверцы.

Передняя решетка машины сломана, одна фара разбита, на капоте кровь. Разбрызганная, будто краска. Залившая фары, бампер и номерной знак. Он поворачивается и смотрит на дом.

В окне видит отца.

Он быстро идет по дорожке, поднимается на крыльцо и открывает парадную дверь. В доме пахнет жареным. В кухне отец, передвигает сковородку и сперва не замечает его, потом поворачивается и вздрагивает.

— Ты напугал меня, — говорит отец, оглядывая его с головы до ног. — Что случилось?

— Папа, я это сделал.

— Что сделал?

— Ал.

— Что с Алом?

— Я с ним разобрался.

Отец улыбается:

— Ты разговаривал с ним?

— Нет. Нет. Разобрался. Как мы хотели.

Отец хмурится:

— О чем ты?

— Мы можем оставить себе деньги.

— Что?

— Деньги, — отчаянно повторяет он. — Мы можем оставить их себе. Делать с ними все, что угодно. Ала нет, папа. Я разобрался с ним. Его нет.

— Как это понять — нет?

— Ты знаешь.

— Нет, не знаю. Как это понять — нет?

— Его нет, — негромко говорит он. — Ал мертв.

Лицо отца вытягивается.

— Ты убил его?

— Да.

— Зачем?

Он хмурится:

— Деньги.

— Деньги?

— Помнишь, мы говорили об этом. О том, чтобы оставить их себе.

— Ты убил его ради денег?

— Ради нас.

— Не впутывай меня в это.

— Папа…

— Не смей меня в это впутывать.

— Но ты хотел оставить деньги. Разобраться с Алом.

— Ты вызвался поговорить с ним, но не убивать.

— Папа, я думал, ты хотел этого.

— Я хотел, чтобы ты урезонил его.

— Но ты сказал мне…

— Я сказал, чтобы ты поговорил с ним.

— Ты сказал, чтобы я убил его.

— Что? Ты в своем уме?

— Ты сказал, чтобы я это сделал.

— Что тебе, черт возьми, взбрело в голову?

— Это я сказал, что не хочу его смерти.

— Что тебе взбрело в голову?

— Ты хотел его смерти, папа. Я это сделал по твоему желанию. Сделал ради тебя. А теперь ты отрицаешь, что говорил это.

— Я не говорил, чтобы ты убил его.

— Ты го…

— Нет! Помолчи и подумай, что ты наделал. Ты хоть понимаешь, что натворил? Тебе нельзя было даже появляться здесь. Нужно было бежать и прятаться.

— Что?

— Где Ал?

— Ты хочешь, чтобы я подался в бега?

— Где Ал?

— На автостоянке.

— Возле стриптиз-клуба?

— Хочешь, чтобы я сбежал?

— Возле стриптиз-клуба?

— Да.

— Ты оставил его там?

— Конечно.

— Черт возьми. Что ты наделал?

— Хочешь, чтобы я сбежал?

— А ты что предлагаешь?

Он смотрит на отца и пятится из кухни в гостиную.

— Ты отворачиваешься от меня.

— Найди место, где можно пожить.

— Вот как?

— Спрячься на время.

— Спрятаться?

— Пусть это забу…

— С какой стати мне прятаться? Ты повинен в этом так же, как и я. Ты говорил, что хочешь его смерти, чтобы завладеть деньгами. Как думаешь, почему я это сделал? Чтобы спасти тебя и маму. Спасти нашу семью.

— То, что ты сделал, дурно.

— Ты отворачиваешься от меня.

— Чего ты ожидал?

— Чего ожидал? Твоей поддержки.

— Ты убил человека.

Ключи от машины все еще у него в руке. Он ощупывает их, проводит пальцем по ключу зажигания, ощущает бороздки. Теперь у него есть только машина.

— Я не вернусь.

— Пусть все забудется.

— Нет, папа. Если уеду, то не вернусь. Тебя это устраивает?

— Что ты хочешь услышать от меня, сын?

Он поворачивается и идет к парадной двери. Потом оглядывается на отца, стоящего на пороге кухни:

— Ал сказал мне кое-что сегодня вечером.

— Тебе нужно уехать.

— Ты когда-нибудь собирался сообщить мне?

— Что?

— Ты бы когда-нибудь сказал?

— О чем?

— Про брата, о существовании которого я не знал.

Они стоят так какое-то время: Малькольм смотрит в пространство, глаза его блестят в кухонном свете; по лицу Алекса катятся слезы.

Наконец Алекс поворачивается и уходит.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

40

Когда я очнулся, Легион был справа. Стоял на верхней ступени стремянки, прижимая большой гвоздь острием к моей правой руке.

И тут раздался какой-то звук.

Легион посмотрел мимо меня на двустворчатую дверь. Я услышал, как она открылась, и звук стал громче.

Это был сигнал тревоги.

— Что это? — спросил Легион.

— Тревога в Красной комнате, — послышалось в ответ. Появился Эндрю.

— Почему включилась сигнализация?

Молчание.

Легион не оставил своего занятия — гвоздь упирался острием в мою ладонь, в другой руке он держал молоток, готовясь нанести удар.

— Почему? — снова спросил он.

— Должно быть, кто-то туда проник.

Легион взглянул на меня, потом снова на Эндрю. Глаза его пылали гневом.

— Сначала я покончу с этим.

— Потом, — возразил Эндрю.

— Нет. Не дадим ему снова уйти.

— Потом, — повторил Эндрю. — Кто-то привел в действие сигнализацию, и это чужой. Прочешем территорию, тогда закончишь.

— Кому нужно лезть в Красную комнату?

Легион уставился на Эндрю, затем мельком взглянул на меня. Они думают, что я с кем-то связан. И этот кто-то привел в действие сигнализацию.

— Пошли, — сказал Эндрю.

Легион отвел гвоздь от моей ладони и наклонился ко мне, маска коснулась моей щеки.

— Тебе будет только хуже, — прошептал он.

Он спустился, положил гвоздь с молотком на тележку и скрылся из виду. Хлопнула дверь. Сигнал тревоги стал тише. Снаружи послышались голоса, потом все стихло.

Только сигнал тревоги.

Я пошевелил правой рукой. Браслеты плотно облегали запястья. Казалось, они стерли несколько слоев кожи. Попытался сосредоточиться на этом, представить, как я выгляжу — в кровоподтеках, царапинах, фиолетовых синяках, — потому что боль в спине, в пальцах левой руки, в шее, в ногах была очень сильной. Бушевала, как грохочущий, неистовый прибой.

Я снова закрыл глаза.

Меня поглотили чернота и тишина. Потом показалось, будто я поворачиваюсь, и передо мной появилась дверь.

За ней сиял свет. Поразительно яркий: он проникал в замочную скважину, в щели, в крохотное отверстие выпавшего сучка посередине. Я подошел, взглянул на дверную ручку и почувствовал, что тянусь к ней. Рук своих я не видел, но ощутил их на ручке. Ощутил, что поворачиваю ее.

Потом замер.

В пространстве позади себя я чуял чье-то приближение. Какого-то призрака. И вместе с ним появился далекий звук. Я его узнал. Это был шум разбивающихся о берег волн.

Такой же, как в тот вечер, когда я познакомился с Деррин.

Призрак словно кивал мне, подтверждал мою правоту.

Деррин ждет меня за этой дверью?

Ответа нет.

Я хочу видеть мою жену.

Я почувствовал, как призрак удаляется.

Пожалуйста, дай мне увидеть мою же…

— Дэвид?

Я открыл глаза. Снизу на меня смотрел человек: неряшливый, грязный. Он выглядел бездомным: покрытая пятнами разнородная одежда; поднятый капюшон куртки; заросшее косматой бородой лицо. Я не знал, реален ли он. Так часто терял сознание, что было трудно определить.

Человек подошел ближе.

Вспыхнула искорка узнавания. Потом исчезла. Но когда он сделал еще шаг к стремянке, я напряг память и вспомнил. Человек, вломившийся в мою машину. Ушедший от меня возле «Ангела». Тот, которого я видел у своего дома. Я знал его. Знал все время.

— Алекс…

Он взглянул на двустворчатую дверь и поднялся по ступенькам к моей правой руке. Взглянул на меня, расстегнул куртку и достал кусачки.

Щелк.

Браслет свалился с запястья.

Алекс подхватил мою руку, когда она падала, но это движение все же вывело меня из равновесия. Я зашатался на подставке для ног, крест завибрировал, когда я наклонился вперед, но Алекс вернул меня в устойчивое положение и медленно опустил мою руку.

Потом передвинул стремянку к левой перекладине креста и поднялся снова.

— Я вытащу гвозди, — сказал он. Голос звучал мягко, сочувственно. — Будет больно. Но вам нужно молчать. Если закричите, они услышат — даже сквозь сигнал тревоги.

Он положил кусачки на верхнюю шпалу и осторожно ухватил шляпку гвоздя в моем указательном пальце. Посмотрел на меня, затем снова на гвоздь.

И выдернул его.

Боль была адской — словно вырвали из сустава всю руку. Каждый дюйм гвоздя, каждая канавка, частичка ржавчины язвила, терзала, разрывала мою плоть, выходя наружу. Алекс показал мне гвоздь, словно вызывая какую-то реакцию. Гнев — или желание отомстить.

В глазах у меня двоилось.

Я снова потерял сознание.

«Дэвид».

«Дэвид».

Я очнулся и увидел, что Алекс смотрит на меня, оба гвоздя лежали на его ладони. Он взял мою руку. Перекусил кусачками соединяющее половинки браслета кольцо и посмотрел, как тот падает на пол, все еще прижимая мою руку к кресту. Затем осторожно опустил ее вниз. Я снова зашатался, ноги ослабели, и на сей раз он позволил мне упасть ему на плечо.

У подножья стремянки Алекс положил меня на живот.

Уголком глаза я видел, как он осматривает мою спину, проводит пальцами по следам от плети.

— Вам нужно сесть.

Я покачал головой. Я не в силах.

— Постарайтесь, Дэвид. Если не хотите умереть здесь, нужно сесть, чтобы я обработал раны.

Я снова покачал головой.

— Да, — твердо сказал он и перекатил меня на спину.

Я вскрикнул.

Он посадил меня, прислонив к кресту, и снял куртку. Положил ее на пол рядом с собой и вытащил что-то из внутреннего кармана. Длинное. Чистое. Я уронил голову и закрыл глаза. Где дверь? Я искал ее, но не видел. Не ощущал больше чужого присутствия. Ничего, кроме боли.

— Хорошо, — сказал Алекс.

Он сидел передо мной на корточках, держа в руках длинную, сложенную вдвое клейкую пленку. Потом стал обматывать ею мое тело, так туго, что, казалось, раздавит грудную клетку. Обертывал меня от подмышек до пояса.

— Снимать ее будет больно, — предупредил он, — но пока пленка умерит боль.

Он осторожно осмотрел раны на моей руке и забинтовал пальцы.

Я посмотрел на него:

— Почему?

— Что «Почему»?

— Почему ты пришел сюда?

Он поднял меня на ноги.

— Потому что кое-кто должен поплатиться.

И тут сигнал тревоги утих.

41

За комнатой для распятия тянулся длинный, узкий, тускло освещенный коридор, наводивший на мысль о военном лагере или бомбоубежище. Окон не было, лишь указывающая влево стрелка на стене с надписью «Поверхность». Мы находились под землей.

Алекс тащил меня, моя рука лежала на его плечах, ноги еле двигались. Он оказался прав: там, где была пленка, боль умерилась, по крайней мере на поверхности кожи. Внутри же все будто разрывали бритвенные лезвия.

На проводах над нами висели лампочки без абажуров, и мы проходили мимо множества дверей, большей частью закрытых, но несколько были открыты. Я заглянул в одну из комнат, маленькую и пустую, если не считать пары двухъярусных коек напротив друг друга.

Чем дальше мы шли, тем темнее становился коридор. Он был сырым, с затхлым, застоявшимся запахом. Рядом со швами в стенах шли ржавые полосы. Алекс остановился и прислушался. Над нами звучали приглушенные голоса. Разобрать слова не удавалось, трудно было даже понять, мужчины это говорят или женщины. Я снова начал терять сознание, но Алекс привел меня в чувство, заставив идти вперед.

В конце концов мы зашли в одну из дверей. За ней находилась треугольной формы прихожая с еще двумя дверями. Левая, с надписью «Операционная», была застеклена. Я разглядел внутри побеленные стены, зубоврачебное кресло, панель с выключателями и розетками над передней спинкой койки, кислородный баллон и такую же тележку, как у Легиона, полную скальпелей, долот, ножниц и зажимов. За дверью справа — без надписи и тоже застекленной — было почти темно, лишь тускло светилась флуоресцентная лампа.

Алекс прошел в правую дверь. Кроме той лампы, что я увидел, здесь было еще две таких же, метрах в десяти друг от друга. Проходя мимо, мы слышали их негромкое гудение. Этот коридор был короче, с двумя дверями по бокам и третьей, открытой в конце. От нее вверх шла лестница.

Внезапно там замелькали силуэты.

Алекс рванул меня вперед, в правую дверь. За ней оказалась комната, похожая на ту, что я видел раньше: две двухъярусные койки и стол. Алекс закрыл дверь и включил свет. На стене висели две зеленые спортивные куртки с капюшонами и две пары брюк. На полу стояли ботинки.

— Наденьте их, — негромко сказал он и, когда за дверью послышались голоса проходивших мимо людей, прижал палец к губам. Взглянув на часы, он усадил меня на одну из коек и протянул спортивную куртку: — Она вам понадобится. На улице холодно.

Он был невероятно сосредоточен, решителен, совсем не такой, как мне представлялось. Может быть, долгое пребывание в бегах меняет человека.

Алекс взглянул на мою левую руку:

— Вам помочь?

Я покачал головой и взял куртку. Когда поднял руки, следы от плети зажгло, словно раны облили спиртом. Над пленкой, где были открытые рубцы — глубокие, темные разрывы плоти, — куртка прилипла.

Алекс надел вторую куртку и снял с крючка брюки. Я посмотрел на свои трусы. На ноги. Следы от плети на бедрах начали синеть.

— Это стандартная одежда, — пояснил Алекс, но тут за дверью вновь послышались голоса, и он притих. Потом повернулся ко мне. Взглянул на часы. — Через минуту опять раздастся сигнал тревоги. Как только он зазвучит, попытаемся уйти. Понятно?

Я кивнул.

Алекс надел брюки и смотрел, как я делаю то же самое — медленно, неуверенно, словно старик. Затем подтолкнул ко мне пару ботинок. Подкладка внутри оказалась мягкой, как мех, ощущение было приятным. На пальцах ног и подъемах ступней у меня до сих пор оставались ссадины и ушибы после бега по лесу.

Алекс чуть приоткрыл дверь и выглянул. Снова посмотрел на часы:

— Пять секунд.

Послышался сигнал тревоги. На сей раз он звучал иначе: вместо коротких, отрывистых гудков долгие, протяжные завывания.

— Порядок, — сказал он и взял меня за руку. — Вперед.

Мы вышли в коридор и направились к лестнице, натянув капюшоны. У первой ступени я поднял взгляд. В свете лампочек начали появляться фигуры; другие, одетые, как и мы, шли нам навстречу. Их было трое. Они уставились на нас, пытаясь вспомнить, кто мы и где могли попадаться им на глаза. Я оглянулся и увидел, что одна из них, девушка, остановилась на ступенях, провожая Алекса взглядом.

— Алекс…

— Не останавливайтесь.

— Она знает тебя.

— Она узнаёт меня.

— Я так и сказал.

— Нет, — ответил Алекс. — Это не одно и то же. Она узнаёт меня, но уже не знает.

С верхней ступени в сером туманном свете я увидел «Вифанию»: треугольник крыши, под ним окно туалета, внизу клумбы. Возле клумб люди, одетые так же, как мы, копали землю — их было десять-двенадцать. Я слышал шум моря, поросшие вереском поля тянулись до самого берега.

— Мы в «Лазаре»? — спросил я.

Алекс шел сзади, держась в тени.

— Да, — ответил он. — По крайней мере в его части. Здание новое. Подземелья нет. В пятидесятых годах здесь был учебный армейский лагерь. Фермерский дом построили над подземельем.

Я взглянул на копавших:

— Что они делают?

— Переворачивают землю.

— Почему не последовали за другими вниз?

— Не знаю. Но выяснять у нас нет времени. — Он опять взглянул на часы. — Так. Первый сигнал тревоги раздался, поскольку были взломаны замки Красной комнаты.

— Красной комнаты?

— В которой они хранят воспоминания. — Алекс повернулся ко мне. — Там все ваши вещи: пистолет, бумажник, патрон, фотографии жены. Обручальное кольцо. Я взломал замки перед тем, как прийти за вами.

— А этот сигнал тревоги?

— Общелагерный. Он включается, если дверь в «Голгофу» остается открытой дольше пяти минут.

— Что такое «Голгофа»?

— На Голгофе распяли Христа, — ответил он. — Но здесь это комната для распятий.

«Голгофа». Так они назвали фиктивную корпорацию, через которую поступали их деньги. Теперь это название обрело для меня смысл.

Алекс взглянул на копавших, кто-то из них смотрел в нашу сторону. Молодые люди лет двадцати.

— Идите за мной, — сказал он.

Мы пошли налево, из темноты в свет. Было очень холодно, на земле все еще лежал снег. Близился вечер — солнце вдали пряталось за густую белую тучу.

Вход в лагерь был устроен в пристройке к «Лазарю». Мы прошли мимо двух затемненных окон и приблизились к красной двери в задней части дома. Рядом с ней находился небольшой навес для машин. Дорога от него вела к боковой части фермерского дома и соединялась с главной трассой возле «Вифании». Под навесом стояли «сёгун» и «форд-рейнджер».

Алекс взломал замки Красной комнаты долотом. Дверь была приоткрыта и слегка покачивалась от ветра. За ней размещалась небольшая кладовка площадью около десяти квадратных футов, с полками от пола до потолка с трех сторон и темно-красными стенами. На полках высились длинные ряды обувных коробок, поставленных друг на друга и занимавших почти все пространство. На них были написаны бесчисленные фамилии. Некоторые оказались мне знакомы — Мызвик, О'Коннел, Таун. Я снял коробку Алекса и заглянул в нее.

— Там пусто, — сказал он.

— Почему?

— У меня ничего не было, когда я вернулся.

— Вернулся? Откуда?

Он выглянул в приоткрытую дверь и посмотрел на меня:

— Расскажу, но не сейчас. У нас нет времени. Берите свои вещи.

Я стал их искать и на средней полке увидел коробку с надписью «Митчелл». Подошел ближе. Под фамилией стояло имя: Саймон. Саймон Митчелл. Друг Алекса. Про которого Кэрри сказал, что он тоже бесследно исчез.

— Это твой друг Саймон?

Алекс кивнул.

— И он сюда приехал?

Послышался шум. Кто-то открыл дверцу «сёгуна».

Я выглянул в узкую щелочку и увидел Мызвика, тянувшегося за чем-то к заднему сиденью. Он взял куртку, захлопнул дверцу и повернулся. Его взгляд скользнул по приоткрытой двери.

И остановился на нас.

Сквозь щель он увидел внутри движение.

Глаза его сощурились. Он сделал два шага вперед. Я оглядел комнату в поисках средства защиты и увидел, что Алекс делает то же самое. Но там не было ничего, кроме обувных коробок.

И тут я вспомнил о пистолете.

Я стал искать свою коробку, оглянулся и увидел Мызвика футах в шести от двери. Он был безоружен, но сжимал кулаки. Я оглядывал ряды коробок, пытаясь найти свою фамилию.

«Быстрее».

Мызвик был уже в пяти футах; я слышал хруст снега под его ногами.

«Быстрее».

Алекс взглянул на меня — с первым проблеском страха в глазах — потом на Мызвика.

«Быстрее. Быстрее».

И тут я увидел ее слева, на одной из верхних полок. Поднял руки, и спина будто взорвалась. Я стиснул зубы, едва не крича от боли. Но все-таки снял коробку и откинул крышку. Здесь была моя жизнь. Ключи от машины. Бумажник. Фотографии Деррин. Обручальное кольцо, которое я счел потерянным навсегда, когда оно покатилось по полу холодильника. Рядом с ним лежал патрон.

И пистолет.

Я схватил «беретту», поставил коробку на пол и встал за дверью рядом с Алексом. В щель между дверью и косяком я увидел тянувшегося к ручке Мызвика и спустил предохранитель — послышался щелчок.

Достаточно громкий, чтобы Мызвик замер.

Теперь я видел только часть его спины. Не знал, что он делает. Куда смотрит.

Мы долго оставались в таком положении. Потом Мызвик снова потянул дверь, дюйм за дюймом, и в комнату стало проникать больше света, падавшего на полки, коробки, на пол. Солнце стояло позади Мызвика, низко над горизонтом, и на половицы кладовки от него падала длинная тень. Когда он шагнул вперед, она стала короче.

Оказавшись в комнате, Мызвик сразу же увидел меня. Я навел ему в лицо пистолет. Он вздрогнул и отступил назад, наткнувшись на полку. Одна из коробок упала, и содержимое ее вывалилось. Фотографии. Ожерелье. Письмо. Чья-то забытая жизнь рассыпалась по полу.

Мызвик посмотрел на меня. На пистолет.

На Алекса.

— Ты напрасно вернулся.

Нас разделяли два фута. Я ткнул Мызвика стволом в нос. Хлынула кровь, потекла по его губам и подбородку. Когда он нагнулся, схватясь за лицо, я рукояткой ударил его в висок. Он упал на спину с глухим стуком.

Я на несколько секунд оцепенел от боли. Обретя наконец способность двигаться, взглянул на Алекса. Он растерянно смотрел на Мызвика — словно в сознании его теснились воспоминания. Потом повернулся к двери, за которой виднелась изрытая колеями дорога. Несколько землекопов все еще поглядывали в нашу сторону, пытаясь понять, что происходит.

Он открыл рот, чтобы заговорить со мной, и тут сигнал тревоги прекратился.

Тишина окутала ферму. Слышалось только позвякивание лопат о подмерзшую землю.

Алекс опустился на колени и стал рыться в карманах Мызвика.

— Что ты делаешь?

— Ищу ключ.

— Ключ?

Он молча продолжал искать. Однако в конце концов встал, явно обеспокоенный, снова посмотрел на группу и сказал:

— Нужно присоединиться к ним.

— Зачем?

— С ними нет инструктора.

— Ну и что? Я на пятнадцать лет старше любого из них. Они поймут, что я не участвую в программе. А если кто-то захочет поднять тревогу?

— Они не сделают этого, — ответил Алекс, не сводя глаз с молодых людей. — Так обработаны программой, что не смогут вспомнить, участвуем мы в ней или нет. И на возраст не обратят внимания. — Он взглянул на меня: — Когда у тебя нет памяти, нельзя быть ни в чем уверенным.

— Много у нас времени?

— Эндрю будет осматривать лагерь, комнату за комнатой, убеждаясь, что все в порядке. В последнюю очередь зайдет в «Голгофу», значит, у нас, — взглянул он на часы, — примерно минута до того, как он со своим цербером обнаружит, что вы больше не прибиты к кресту. И две минуты до их появления на поверхности.

— Я проделал дыру в заборе — можно вылезти в нее.

— Включен ток.

— Ток?

— Пропущен по изгороди.

Я посмотрел на изгородь, шедшую плавным изгибом вниз по холму от входа до берега и пересекающую вересковое поле. Когда стихал ветер и море успокаивалось, я слышал негромкое гудение тока.

— После сигнала тревоги ток включается на тридцать минут, — пояснил Алекс. — Его можно выключить только внутри лагеря, но мы не пойдем туда снова. Отверстие, которое вы проделали, отпадает. Остается лишь найти ключ и открыть им ворота. К ним ток не подведен. Но такие ключи есть только у инструкторов. Поэтому присоединимся к группе и будем ждать, когда кто-то из инструкторов вернется. Набросимся на него и отнимем ключ. — Он снова взглянул на часы. — Идете со мной?

Я кивнул. Все мое тело изнемогало от боли.

— Отлично, — сказал Алекс.

Я рассовал по карманам содержимое коробки, сунул пистолет за пояс брюк спереди и пошел за Алексом. Но вскоре начал отставать. Алекс схватил меня за руку и потащил вперед. Сердце болезненно сжималось, я задыхался. Рана в боку, нанесенная Легионом, нестерпимо ныла.

— Это может занять много времени, — произнес я.

— Нужно действовать быстро, — ответил Алекс, пристально глядя на вход в лагерь. Я обернулся и увидел камеру видеонаблюдения, установленную на крыше «Лазаря» и обращенную в нашу сторону.

Земля под снегом была усыпана камнями. Я ощущал каждую выпуклость сквозь подошвы ботинок, боль волнами проходила по коже. Алекс пытался ускорить шаг, таща меня вверх по холму. Всякий раз, поднимая взгляд, я ожидал, что группа приблизилась, но казалось, будто она отдаляется.

— И вот этим они занимаются весь день?

— Некоторые работают за пределами фермы.

— Местные жители связаны с ней?

— Нет. Только те, кто трудился здесь раньше. Когда кто-нибудь вроде тебя что-то разузнает, Эндрю меняет всех. В «Ангеле» теперь будут работать новые люди, кто-то другой начнет присматривать за квартирой. Лондонцы уедут в Бристоль; бристольцы окажутся здесь — на ферме или где-то в деревнях. «Голгофе» принадлежат несколько магазинов на побережье. Всякий раз, когда кто-то нарушает систему безопасности, ее обновляют.

Я кивнул на людей, копающих землю:

— Что они делают в деревнях?

— То же, что и здесь. Копают, сажают, убирают, носят, может быть, стоят за стойкой, обслуживают клиентов. Лакейские должности. Жалкая работа. Эндрю утверждает, что это самое чистое, беспорочное существование. Но на самом деле после здешней обработки ты больше ни на что не способен.

Под капюшонами виднелись несколько обращенных к нам лиц. Эти люди выглядели бы нормальными, даже здоровыми, если бы не их глаза, бегающие в отчаянных попытках свести воедино воспоминания, будто кусочки пазла.

Наконец мы подошли к группе, и еще несколько человек подняли глаза: две девушки и парень. Их руки, державшие черенки лопат, покраснели от холода.

Рядом к стене были приставлены четыре лопаты. Мы взяли по одной и сделали вид, будто копаем, закрыв капюшонами лица, но наблюдая за лагерем. Несколько человек из группы все еще смотрели на нас, особенно на Алекса, но когда мы начали копать, постепенно вернулись к работе.

— Я больше не смогу сражаться с ними, — сказал я. Мое тело словно горело в огне: каждая мышца, каждая кость. — Я буду для тебя обузой.

— Мы уйдем вместе.

Я посмотрел на него:

— Беги.

— А куда?

— Скрывайся.

— Дэвид, мне некуда деваться.

И тут появились они.

42

Их было двое. В одном я сразу же узнал Эндрю; другой был ниже ростом, в накинутом капюшоне, возможно, женщина. Выйдя из темноты лагеря, они осмотрелись, привыкая к сумеркам. Они знали, что мы на ферме, — оставалось только определить, где именно.

Оба сконцентрировали внимание на нашей группе. Медленное, ритмичное копанье; звук входящих в землю лопат; дующий с гор ветер и море. Что, если они сосчитали людей до нашего появления? Я посмотрел на Алекса. Он ответил мне быстрым взглядом, словно понимал, о чем я думаю.

Эндрю направился к фасаду «Лазаря». Женщина пошла к нам. Мы с Алексом слегка отвернулись и начали копать по-настоящему.

На путь от входа в лагерь у нее ушло примерно шестьдесят секунд. Ее сапоги со стальными подковками шаркали о камни под снегом. Если не считать Эндрю, инструкторы были одеты так же, как те, кого они якобы спасали, — в куртки с капюшонами и спортивные брюки, только не зеленые, а синие. Стоя вполоборота к женщине, я не мог как следует разглядеть ее лица, а когда она приблизилась, и вовсе отвернулся.

Наконец женщина поравнялась с группой. Я вогнал лопату в землю и украдкой покосился на нее. Она смотрела куда-то в сторону. Боль пульсировала в ранах на груди, на спине и в руке. Я замер на миг, вдохнул и продолжил копать.

Прошла минута.

Когда я взглянул на нее снова, она огибала группу, направляясь к «Вифании». Наклонилась к одной из женщин, смахнула землю с сапог. Потом пошла снова и наконец скрылась из моего поля зрения.

Я видел, как Алекс следил за ней глазами, когда она проходила позади меня.

Мы продолжали копать.

Через полминуты Алекс искоса взглянул на меня и отрывисто кивнул.

Пора.

Я так стиснул черенок лопаты, что побелели костяшки пальцев, и стал ждать второго кивка. Мы ни о чем не договаривались, не составляли плана. Но я понимал, что наступила команда приготовиться.

За ней последует сигнал действовать.

Слева от меня снова появилась женщина, ее взгляд был устремлен на девушку, копавшую рядом со мной. Остановилась футах в шести, и порыв ветра сорвал капюшон с ее головы.

Эвелина.

Должно быть, она почувствовала мой взгляд. Повернулась ко мне, прищурилась и поняла, кто скрывается под капюшоном. Очевидно, на миг подумала, что может меня урезонить. Сыграть на том, что мы некогда ладили, смеялись, даже были в какой-то мере привязаны друг к другу. Но потом вспомнила, как приставила к моей голове пистолет и позволила увезти в лес на расправу.

— Извини, Эвелина, — сказал я.

Она хотела позвать на помощь.

Я взмахнул лопатой, рассыпая землю, описал дугу и ударил Эвелину по голове. Я ощутил ладонями, как черенок дернулся от удара. Эвелина повалилась на колени, потом на живот, царапая щеку о землю.

И замерла.

Землекопы молча уставились на нас.

Алекс посмотрел на меня, на остальных и на ферму. Никого не было видно. Бросил лопату и, подойдя к Эвелине, стал обшаривать ее карманы. Кольцо с ключами он нашел в ее брюках: бронзовый от автоматического замка и серебряный с синей головкой. Алекс выбрал синий и показал его мне.

Потом увидел что-то за моей спиной.

Лицо его исказилось от страха и побледнело.

Я обернулся.

Легион, окруженный мужчинами и женщинами, неотрывно глядел на нас. Одет он был так же, как мы, капюшон накинут, лицо закрывала маска. В руке он держал автомат. Похожий на «хеклер-и-кох». Черный, компактный. С коротким стволом. Его взгляд был устремлен на Алекса.

— Алекс, — тихо произнес Легион, сбросив капюшон с головы.

Его голос, резкий, скрипучий, словно заигранная пластинка, заглушил шум ветра и моря.

Алекс поднял руки.

— Дэвид, нам нужно кое-что закончить, — сказал Легион, не глядя на меня. Ствол его автомата смотрел Алексу в грудь.

— Нет, — гневно ответил я и выхватил из-за пояса «беретту». Резкая боль в груди и спине. — Мы уже закончили.

Легион взглянул на меня. Тело его осталось неподвижным. Повернулась только голова. Взгляд мрачный, сосредоточенный. Секунду он походил на куклу-чревовещателя — словно голова его не имела никакого отношения к мышцам, костям, сухожилиям тела.

— Мы закончим то, что начали, таракан, — сказал он. Звук его голоса резал слух. — Брось пистолет, иначе я прошью Алекса пополам автоматной очередью.

— Дэвид, не бросайте, — проговорил Алекс.

Я взглянул на него, потом снова на Легиона. Тот по-прежнему смотрел на меня, не двигаясь, не обращая внимания на сильные порывы ветра.

— Брось пистолет, — сказал он снова.

— Дэвид, они не могут убить меня.

— Брось пистолет, — повторил Легион в третий раз.

— Дэвид, не надо — они не могут убить ме…

Легион стремительно ткнул Алекса стволом в лоб. Голова его запрокинулась. Он потерял сознание, еще не успев упасть. И рухнул на землю, словно мешок с цементом, даже не раскинув рук.

Легион повернулся ко мне и опустил автомат. Он не видел во мне угрозу. Шагнул вперед, оттолкнув двух членов группы. Одна из девушек упала. Остальные опустили глаза — страх мешал им даже повернуться в сторону этого убийцы.

— Стой, — сказал я.

Он сделал еще шаг.

— Я застрелю тебя.

— Не застрелишь.

— Даже не сомневайся.

«Ради добрых дел стоит сражаться».

Голос Деррин, внезапный, неожиданный.

Легион заметил в моем лице проблеск воспоминания и остановился. Мои ладони взмокли от пота. Я ощущал прилив адреналина, сердце громко стучало. Я снова взглянул на пистолет, потом на человека передо мной.

«Воспользуйся, Дэвид, этой возможностью».

Я выстрелил. Пуля попала Легиону в плечо. Он дернулся назад и наткнулся на одного из землекопов. За моей спиной закричала женщина. Звякнула упавшая на землю лопата. Легион нетвердым шагом отошел от группы, зажимая рану.

Я взял себя в руки и направился к «Вифании», оставив Алекса лежать на земле. Умирающего. А может, мертвого. Быстро обогнул угол дома и пошел к задней двери. Сзади захрустел снег.

Этот дьявол приближался.

Я пинком открыл дверь и тут же сообразил, что лезу в ловушку. Посреди кухни обернулся и увидел его силуэт за окном.

Выходить было поздно.

Через гостиную — уже темную, потому что дневной свет начал меркнуть, — я пошел к лестнице. Оглянулся. Из полумрака кухни появился он: рога на маске; бегающие в отверстиях глаза; широкий плотоядный рот.

Я побежал к лестнице и возле нее неловко упал. Боль пронзила грудь, когда я с трудом поднимался на четвереньки, выстрелы пробили стену за моей спиной. От старых кирпичей полетели пыль и осколки. Я услышал, как он идет через гостиную по битому кафелю. Взбежал на лестничную площадку, вслед мне ударила очередь, пули впивались в стены, отскакивали от каменной кладки, застревали в половицах.

Я выстрелил в ответ три раза и побежал в комнату А. Он неотступно следовал за мной. Я слышал его легкие шаги по ступеням. Он был быстрым. Худощавым. Стройным.

Поднявшись наверх, Легион снова выстрелил. Мне послышался его шепот, потом слова заглушила автоматная очередь, пули полетели мне вслед. В ноздри ударил запах гнили и сырости.

Я огляделся.

Дымовая труба, шедшая от камина внизу, была достаточно широкой, чтобы служить укрытием. Я лег за ней. На лестничной площадке засверкали вспышки. Пули прошили дверной косяк и стены. Летели щепки. Осыпалась штукатурка. Легион продолжал стрелять: труба рядом со мной треснула, половицы трещали и ломались. Одна пуля пролетела в дюйме от моей ноги, когда я перекатился на бок.

Ближайшее ко мне окно разлетелось вдребезги. Осколки сыпались на пол, в проем стало задувать снег с крыши. Я сжал пистолет обеими руками. Легион ступил в комнату. Я ждал, чтобы он подошел поближе, но услышал щелчок автоматного затвора.

У него кончились патроны.

Тишина накрыла меня взрывной волной.

Собрав все свои силы, я выглянул из-за трубы и сделал шесть выстрелов. Одна пуля угодила в дверь. Другая полетела через лестничную площадку. Остальные засели в стенах комнаты — все были выпущены впустую. Легион успел укрыться слева от дверного проема.

Я терпеливо ждал, когда он появится снова. Но он угадал мое намерение. Я слышал только собственное дыхание.

— Т-т-таракан, — прошептал он, с металлическим щелчком загоняя в автомат новую обойму.

В воздухе повисла тишина.

Потом я кашлянул.

Легион вошел, стреляя в мою сторону. Я снова нырнул в укрытие, закрывая лицо от пыли и стекла. Пули свистели мимо. Одна пробила половицу в двух дюймах от моей руки. Другая задела ботинок, оторвав кончик носка.

Я понимал, что нужно отвечать огнем, попытаться остановить его. Иначе он будет неумолимо приближаться, пока не убьет меня. Я сжал пистолет и расстрелял всю обойму.

Первые три пули прошли далеко от цели, Легион даже не прекратил стрельбу. Четвертая ненадолго прервала автоматную очередь.

Пятая во что-то попала.

Я услышал неуверенные шаги, удаляющиеся от комнаты.

Я не знал, ранен Легион или ведет игру. Боль становилась непереносимой. Я тяжело дышал. Осколки стекла впивались в кожу при малейшем движении.

Я дрожащей рукой вынул из «беретты» обойму и убедился, что расстрелял все пятнадцать патронов.

Чуть подождал. Перевел дух.

Зубы мои стучали. Глаза слезились. Я пытался уловить движение Легиона. Но слышал только шум ветра.

— Так не должно быть, — сказал я.

Ничего. Молчание. Ни единого звука.

Я посмотрел на свои колени. Пистолет казался слишком тяжелым. Тело словно вывернули наизнанку. Легион чудился непобедимым, даже если я ухитрился попасть в него. Он будет ждать — солдат, обученный использовать тишину и время в свою пользу.

Я сглотнул. Слюна скользнула по горлу к середине груди и там взорвалась, как граната. Грудь и спину охватила боль.

— Так не должно быть, — повторил я.

Молчание.

Я полез в карманы и стал потихоньку вынимать все, что взял из обувной коробки: бумажник, ключи от машины, фотографии Деррин, обручальное кольцо. И патрон. Гильза запотела от вечернего холода, проникающего в разбитые окна.

Патрон.

Вынув пустую обойму, я вставил его в патронник «беретты».

43

Я медленно выбрался из-за трубы, держа пистолет наготове. Пополз по полу на коленях, дрожа всем телом. Впереди, на лестничной площадке, я увидел ошметки снега, упавшего с его подметок. Половицы под моими ногами были расщеплены автоматными пулями.

Возле дверного проема я навел пистолет на стену между двумя спальнями. Легион прятался там, перезаряжая автомат, — но теперь здесь было пусто. Я посмотрел вправо, на ванную, потом влево, на лестничную площадку — его нигде не было. Значит, он мог находиться только в одном месте.

За соседней дверью. В комнате с кольцами.

Я двинулся вдоль стены, сжимая «беретту». Руки мои покраснели от усилия. Мышцы напряглись, вены на запястьях проступили сквозь кожу. На миг мне привиделся Легион, сидящий в углу комнаты и открывающий огонь, пока я пытаюсь сделать выстрел. Я заколебался. Остановился возле двери.

И внезапно почувствовал его запах.

Одеколон не мог заглушить вонь. Я ощущал только смрад гниения, словно смерть ползла ко мне по полу. Я оказался прав. Это был присущий ему запах животного. Предостерегающий сигнал. Запрет подходить ближе. Но это было необходимо, чтобы покинуть ферму живым.

Выглянув из-за двери, я осмотрел углы. Мне показалось, что он сидит, скрытый мраком, прямо передо мной.

И тут я получил сильнейший удар.

Я не видел приближения Эндрю. Даже не думал ни о чем подобном. Удар подбросил меня, колени оторвались от пола, пистолет выпал из руки. Эндрю стоял надо мной с ножкой от стола. Я машинально потянулся за пистолетом, хотя тот лежал слишком далеко, и, получив удар по ребрам, закричал.

Я попытался отползти подальше, но мои пальцы ослабели, и Эндрю ударил меня снова, по лодыжкам. Я заорал от боли, по ноге прошла парализующая дрожь. Третий удар пришелся на поясницу, и на сей раз я почувствовал, как кожа треснула под клейкой лентой.

Эндрю молча смотрел на меня. В черной одежде он казался более крупным. Более сильным. В полутьме я увидел на его лице сожаление. Даже легкое сострадание.

— Я понимаю, — мягко сказал он, присев возле меня на корточки. — Понимаю твои чувства. Тебе отчаянно хочется вернуть ее.

Я ударил его ногой, метя в колено. Промахнулся, но заставил потерять равновесие, он оперся рукой о пол, чтобы не упасть на спину. Я поискал взглядом «беретту». Она была слева от меня, примерно в шести футах.

Я встал на четвереньки и пополз к ней.

Но Эндрю был уже на ногах. Он шагнул ко мне и вновь ударил ножкой стола по пояснице, где открылась одна из ран.

Я вскрикнул и рухнул на живот.

Наступила недолгая тишина. Эндрю проверял, способен ли я двинуться снова. Я уголком глаза увидел, как он опять присел, но подальше, чтобы я не мог дотянуться.

— Когда я вышел из тюрьмы, — заговорил он, вертя в руках ножку от стола, — надзиратель за условно-досрочно освобожденными нашел мне работу футбольного тренера в молодежном клубе. Он приятельствовал с его руководителем. В первый же вечер, когда я там появился, руководитель отвел меня в сторону и сказал: «Я знаю про твою судимость. Взяв тебя на работу, я просто оказал любезность другу, так что, если проштрафишься хоть раз, хотя бы скажешь, что у нас кончился апельсиновый сок, ты уволен». Я получал двадцать фунтов в неделю. К воскресенью ничего не оставалось. Искушение украсть, кого-то ограбить было очень сильным.

Я посмотрел на «беретту».

— Только попробуй, и я проломлю тебе каблуком затылок.

Я взглянул на него.

— Дай мне лишь повод, Дэвид. Не терпится посмотреть, как твое лицо растечется по половицам.

Я закрыл глаза. Попытался припомнить план здания. И что-нибудь, пригодное для защиты.

Эндрю заговорил снова.

— В тюрьме было плохо, — продолжил он, и я стал наблюдать за ним. — Поэтому возвращаться туда не хотелось. А через пять месяцев все изменилось. Я разговорился с матерью одного из ребят. У него была лейкемия, но болезнь отступила. И то, как она говорила о сыне, о своей любви к нему, совершенно потрясло меня. Узнав, что она не замужем, я тут же пригласил ее на ужин — еще даже не зная имени. Она впервые повела меня в церковь. Благодаря ей я обрел веру.

Эндрю встал.

— Ее звали Шарлотта.

Он долго молчал, не сводя с меня глаз.

— Мы встречались около двух лет, потом лейкемия у ее сына вернулась. Мы уже жили вместе, у меня была работа. Все казалось превосходным. Но когда Шарлотта узнала, что болезнь возвращается, в ней что-то перевернулось, словно она поняла: теперь ее мальчика не спасти.

Его взгляд затуманился.

— Через три месяца после его смерти я пришел домой и увидел Шарлотту под водой в ванне. Она приняла много снотворных таблеток.

Он сильнее сжал ножку стола.

— Вот тогда у меня возникла эта идея — создать место для помощи людям начать все заново. Избавиться от воспоминаний, от всего, что хотелось бы забыть. Я отправился в банк и получил отказ. Но через несколько месяцев один человек пошел мне навстречу.

Я покачал головой.

— Как это понимать? — спросил Эндрю.

Я с трудом преодолел боль в спине.

— Ты никому не помогаешь.

Он молчал. Наблюдал за мной.

Потом взмахнул ножкой стола. Удар пришелся мне по подбородку.

— Проклятие!

Голова стукнулась о пол, лицо залило кровью. Перед глазами все поплыло. Сознание помутилось.

— Уж ты-то должен понимать, что я стараюсь делать! — выкрикнул он дрожащим от ярости голосом.

Эндрю ненадолго скрылся из виду.

— Это место создано для таких, как ты!

Он появился из темноты и наклонился ко мне:

— И оно не перестанет действовать.

Его лицо обрело отчетливые очертания.

— Ты не остановишь меня, Дэвид.

Он занес ножку стола над моей головой. Стиснул ее крепче, сжал зубы. Я собрал для защиты все свои силы.

Но удара не последовало.

Раздался глухой стук.

Эндрю зашатался, держась за голову.

На верху лестницы, позади него, стоял Алекс. Он вновь ударил Эндрю чем-то тяжелым. Тот согнулся, держась за живот.

Алекс нанес новый удар.

Рослый человек неловко шагнул вперед и упал на пол, как подстреленный на охоте олень. Алекс бил с такой силой, что откололся кусок доски в его руках и полетел в ванную, упав среди стекла.

Алекс, бросив на меня взгляд, пнул Эндрю в лицо. На стену позади него брызнула кровь. Но это его не остановило. Глаза Эндрю остекленели. Я слышал, как трескается кожа, ломаются кости. Ни вскриков. Ни стонов. Ни дыхания. Только шлепки, как при отбивании мяса.

— Алекс, — сказал я.

Он остановился, тяжело дыша, и оглядел меня, мой пистолет, кровь на одежде.

Подошел и помог мне встать, подхватив под мышки. Мне было трудно сохранять равновесие. Тело, казалось, вот-вот распадется. Он повел меня обратно к комнате А. Я поднял с пола пистолет и сжал его изо всех сил. Когда нас поглотила темнота, я притянул к себе его голову.

— Легион, — прошептал я, указывая на стену, разделявшую спальни. Он сразу же понял. В лице появился ужас.

Щелк.

Мы повернулись в сторону Эндрю. Но звук донесся из комнаты с кольцами.

Щелк.

Щелк.

— Ах ты, черт, — пробормотал Алекс. — Он идет сюда.

44

— Вам нужно меня использовать, — прошептал Алекс, глядя на дверь. — Сделать вид, будто собираетесь убить.

— Что?

Алекс встал. Я схватил его за руку и усадил снова.

— Что ты делаешь, черт возьми?

Он пристально смотрел на меня.

— Они не могут меня убить.

— Могут.

— Нет.

— Могут, Алекс.

— Схватите меня и тащите на лестничную площадку.

— Ты спятил?

— Сделайте так! — Он взглянул мне прямо в глаза. — Приставьте пистолет к моей голове и ведите. Когда увидите его, угрожайте меня убить.

— Ты, должно быть, сошел с ума.

— Нет, — ответил он. — Доверьтесь мне.

Я молча смотрел на него.

— Пожалуйста, Дэвид. Доверьтесь.

Он встал ко мне спиной. Я ждал, что он повернется. И я увижу страх в его глазах. Но Алекс смотрел в темноту, будто солдат, готовый покинуть траншею.

— Сделайте так, — повторил он.

— Алекс, Легион убьет тебя.

— Нет, — сказал он, теперь уже раздраженно.

Алекс стоял неподвижно, глядя на лестничную площадку. Я поднялся и подошел вплотную к нему, чтобы Легион не мог беспрепятственно выстрелить в меня. И мы двинулись вперед. Половицы скрипели под нашими ногами. Ботинки Алекса задевали расщепленные доски и осколки стекла. Мы вышли на лестничную площадку, заскользив в одном месте по крови Эндрю. Затем повернули направо и медленно ступили в комнату с кольцами, каждый шаг казался труднее предыдущего.

Все дальше и дальше в это логово.

— Я убью его, — сказал я, глядя в темноту, свисающую со стен и окон, как одеяла. И осмотрелся, прижимая пистолет к затылку Алекса. — Если придется выбирать, клянусь, я убью его.

Шажок к середине комнаты.

— Клянусь.

Никакого ответа. Никакого движения.

— Ты слышишь меня?

Я поглядел влево и вправо.

— Я убью его, не сомневайся.

Глаза слегка привыкли к темноте. Из угла комнаты начали появляться очертания. Неровный пол. Выцарапанная в стене надпись «Помогите». Кольца. Сочащаяся вода.

— Ты хочешь этого?

Новые очертания.

— Отвечай.

Мы медленно шли дальше.

— Отвечай.

Щелк.

Позади меня взвели затвор, и прежде чем мы успели обернуться, я ощутил приставленное к затылку дуло.

Легион перехитрил нас. Перешел в темноту на лестнице, пока мы с Алексом составляли план в соседней комнате.

— Таракан, — негромко произнес он.

— Я его убью.

Он вдавил ствол сильнее.

— Ты не убийца, таракан.

— Брось автомат! — потребовал я, ощущая затылком дуло.

— Нет.

— Брось.

Тот же тон, то же самообладание.

— Нет.

— Немедленно брось.

Он стремительно наклонился к моему уху. Маска коснулась щеки. Его запах. Его горячее дыхание, проходившее через отверстия в пластике.

— Нет, — сказал он снова.

— Я держу пистолет у его головы, — медленно произнес я. — Хочешь рискнуть?

Легион отстранился и ткнул меня стволом в затылок.

— Ты гнусный таракан!

— Брось автомат.

— Твое место в нечистотах.

— Брось, черт возьми, автомат.

Дуло сильнее вдавилось мне в затылок. Казалось, он делает выбор.

— Даю тебе три секунды, — сказал я.

Автомат не двинулся.

— Раз.

Ничего.

— Два.

Я взвел курок «беретты».

— Т…

Последний толчок стволом, и я услышал, как стекло захрустело под ногами Легиона, когда он отступил назад.

Я повернулся так резко, что Алекс едва не споткнулся, и посмотрел на Легиона. Он стоял в дверном проеме. Держал автомат в опущенной руке, второй — похожий на «ЗИГ-Зауэр Р-250» — был заткнут за пояс. Рукава его были закатаны, обнажая татуировки. Он смотрел на меня через отверстия в маске, неторопливо помигивая. Язык змеился в прорези рта. Его правое плечо было в крови, но он словно не чувствовал раны.

— Брось его, — указал я подбородком на автомат.

Легион не шевельнулся.

— Я выстрелю ему в голову!

Он посмотрел на меня, на Алекса, снова на меня. Возможно, не верил, что я способен убить. Если ты убийца, это сквозит в твоем взгляде. Он видел, что со мной все иначе. Но видимо, слышал, что я сделал с их людьми, а значит, при необходимости могу убить. Если до этого дойдет, я постараюсь опередить их.

— Хочешь, чтобы я снова начал считать, гнусный псих?

Его глаза под маской сощурились. Потом он разжал руку, и автомат упал на пол, разбросав осколки стекла.

— Теперь пистолет, — кивнул я на пояс.

Легион помедлил, положил руку на «ЗИГ». Пальцы его скользнули по оружию, будто ножки насекомого, один по спусковому крючку, другие по рукоятке. Длинные, серые, с кровью и грязью под ногтями. Я отвел «беретту» от затылка Алекса. Прицелился Легиону в голову. Он бросил взгляд на пистолет, вынул «ЗИГ» из-за пояса, чуть помедлил и разжал пальцы. Тот упал с металлическим стуком.

— Я чувствую вкус твоего страха, таракан.

Я равнодушно пожал плечами. Но каждое его слово походило на острие ножа. Он жил за счет любого проявления страха. И, даже бросив на пол оружие, оставался опасен.

— Отбрось ногой стволы.

Я думал, что придется повторять, но Легион немедленно повиновался. Это сразу же меня встревожило. Все происходившее до сих пор было борьбой. Теперь он без малейшего раздумья отбрасывал оружие.

— Руки за голову.

Он фыркнул и вместо этого медленно снял маску. Я почувствовал, как Алекс вздрогнул. Дьявол мигнул, глядя на меня, и провел ладонью по выбритому темени. Рот его растянулся в улыбке, показался отвратительный язык. Он облизнулся:

— Я сожру тебя.

— Руки за голову.

Он снова улыбнулся. Но выполнил требование. Опять слишком послушно. Что-то было неладно. Я упустил нечто важное. Что?

— Повернись! — приказал я.

Легион уловил перемену в моем голосе и усмехнулся:

— В чем дело, таракан?

— Повернись.

— Боишься?

— Повернись.

Глаза его расширились, словно два громадных отверстия в голове, вбирающих темноту из комнаты. Я почувствовал, что теряю самообладание.

— Боишься? — произнес он тихо, зловеще.

— Замолчи и повер…

Тут он качнулся в сторону и внезапно из-за спины выхватил нож. С маленькой рукояткой, но длинным, чуть изогнутым лезвием, блестевшим даже во тьме. Метнулся к нам и полоснул Алекса по груди. Алекс, отшатнувшись, налетел на меня, чуть не сбив с ног.

Легион снова рванулся вперед, размахнулся и ударил рукояткой ножа Алекса по виску. Тот качнулся, ноги его подогнулись. Я увидел длинный, неглубокий разрез. Крови не было, однако нож рассек его куртку, словно бумагу.

Легион вновь ударил Алекса по виску, и тот повалился влево, увлекая меня за собой. Сначала я не понял, зачем он это сделал — толкнул меня на пол и упал сверху. Но тут же сообразил: Алекс защищал меня.

Легиону приходилось действовать осторожно, и он вонзил лезвие в пол возле моего уха. Попытался заставить меня двигаться, защищаться. Но я не мог шевельнуться, придавленный к полу. Легион саданул Алекса ногой по лицу, и затылок его ударил меня по носу, словно молот. В глазах заплясали белые огни. Кровь хлынула мне в рот, попала в глаза. Когда звуки вернулись, Легион скатывал с меня почти бесчувственного Алекса. Я поискал взглядом «беретту», но она оказалась слишком далеко.

Легион, согнувшись, волочил Алекса по комнате, куртка его задралась. На кожаном ремне висели ножны, теперь пустые.

Покончив с этим, он посмотрел на меня горящими глазами. Лезвие ножа казалось продолжением его руки.

Я приподнялся, оглядываясь в поисках оружия. Футах в пяти от меня лежал «ЗИГ» Легиона. Я бросился к нему, но Легион, навалившись сверху, ударил меня коленом в поясницу, чуть ниже следов от плети. Я рухнул на пол лицом вниз. Мы проехали по половицам, разбрасывая стекла. Уголком глаза я видел татуированную руку, с силой упирающуюся мне в шею. Другая рука заносила над головой нож.

Заключительный акт.

Внезапно хватка его ослабла.

Я повернул голову еще немного и увидел, что позади Легиона стоит Алекс, приставив автомат к его затылку.

— Что ты делаешь? — улыбнулся Легион.

— Отпусти его, — произнес Алекс слабым голосом.

— Что делаешь, таракан?

Я чувствовал, как осколки стекла впиваются в щеку. Но когда попытался поднять голову и смахнуть их, Легион сильнее вжал меня в пол. Пальцы его впились в мою шею.

— Ты слышишь? — оглянулся он на Алекса.

Я мало что видел, но «ЗИГ» находился в поле моего зрения, примерно в футе от лица. Когда Легион навалился на меня, мы оказались ближе к нему.

— Тебя давно следовало убить, — сказал он Алексу.

Я вытянул руку на дюйм и замер. Он ничего не заметил, и я сдвинул ее еще на дюйм.

— Нужно было помучить тебя.

Я продолжал тянуться к пистолету, ожидая, что рано или поздно Легион заметит мои усилия, но он, охваченный злобой на Алекса, впервые начал терять контроль над собой.

— Искромсать на куски.

Мои пальцы коснулись «ЗИГа».

— Вот чего ты заслуживал.

Я потянул пистолет к себе. Сжал рукоятку, положил палец на спусковой крючок. Теперь «ЗИГ» был у меня в руке. Я ощущал тяжесть его корпуса. Его завершенность.

— Ты заслуживал пыток! — яростно выплюнул он через плечо. — Ты таракан, такой же, как этот…

Он посмотрел на меня.

Его пальцы сжимали мою шею.

Я оторвал пистолет от пола. Упер ствол ему в живот.

И выстрелил.

Легион свалился с меня, мгновенно разжав пальцы. Я перекатился на бок и увидел, что он держится за живот под грудной клеткой. По руке текла кровь. Он поднял нож, замахнулся, но силы покинули его. Он завалился назад и сполз по стене, выронив нож.

Я взглянул на Алекса. Он кивнул и бросил автомат на пол. Его вырвало; страх и адреналин сделали свое дело.

Я положил «ЗИГ» и с трудом поднялся. Моя «беретта» лежала возле тела Легиона. Я подошел к ней и вынул обойму.

В магазине оставался один патрон.

Тот, который я всегда держал при себе.

Я сделал несколько шагов и ткнул стволом тело дьявола. Он чуть сдвинулся; мертвый груз. Из маленькой раны под грудной клеткой кровь обильно текла на его одежду и сбегала на пол. Я задрал его куртку. Под ней был тонкий черный жилет. Теплый. Может быть, военный. С карманами на молнии.

В одном из них я нашел три фотографии.

На одной мы с Мэри разговаривали на ее крыльце. На второй я стоял с Джейд возле «Ангела». На третьей были мы с Деррин, Легион стащил ее из моей спальни в ту ночь, когда пришел меня убивать. Мое лицо обводили красным стержнем, пока не начала рваться фотобумага.

Алекс позади меня прошел из комнаты к лестничной площадке, держась за лицо и слегка хромая, и скрылся из виду. Мне показалось, что он вот-вот заплачет.

Я обернулся и увидел, что Легион сменил позу.

Глаза были открыты.

Рука его взлетела к моему горлу, пальцы сомкнулись вокруг гортани, впиваясь все глубже. Я не мог пошевелиться. Только смотрел на него. Кислород перестал поступать в мозг — казалось, меня сковал потусторонний холод.

«Защищайся!»

Я нащупал спусковой крючок «беретты».

Приставил пистолет наугад.

«Воспользуйся, Дэвид, этой возможностью».

И выстрелил.

Пуля пробила ему горло.

Он повалился на бок, глаза потемнели еще больше, словно перед ним открылись адские врата. Потом дьявол навсегда затих.

45

Еще до рассвета я подогнал «сёгун» к «Вифании». Мы с Алексом вынесли Легиона и бросили в заднюю часть машины. Даже мертвые, его глаза по-прежнему смотрели на нас. Такие же страшные, как раньше, когда мигали и бегали под маской.

Затем мы вынесли Эндрю. Он был более крупным и тяжелым. Мы тащили его вниз по склону холма, переломанные кости двигались под кожей. Подойдя к «сёгуну», мы взгромоздили его на Легиона, чтобы не видеть больше глаз дьявола.

После этого собрали всех, кого смогли найти — наркоманов и жертв жестокого обращения, приехавших на ферму с ожиданием лучшей жизни, — и повели в гостиную в «Лазаре».

Их было двадцать два человека, одинаково здоровых, но страдающих амнезией, кто-то находился в начале программы и одурел от наркотиков, которые их заставляли принимать. Они наблюдали за нами с застывшими лицами, когда мы их рассаживали, многие выглядели совершенно лишенными воли; казалось, они умирают изнутри. Мы с Алексом приготовили горячие напитки, раздали одеяла, и я задумался, смогут ли они начать жизнь заново.

Мызвик все еще лежал на полу в Красной комнате. Волосы его слиплись от крови. Она запеклась под ним там, где голова ударилась о шероховатый бетон. Перекатив мертвеца, я увидел в основании его черепа отверстие величиной с персик. Кусок бетона пробил ему затылок, когда он упал. Выйдя из Красной комнаты на пронизывающий холод, я осознал, что совершил четыре убийства.

И не жалею ни об одном.

Другие инструкторы — в том числе Эвелина — исчезли, покинули ферму. И вряд ли бы мы нашли их в ближайшей деревне, куда тянулись щупальца этой организации. Никто сюда не вернется. Они подались в бега, возможно, понимая, какое отчаяние испытывали молодые люди на ферме, где рушилась их жизнь.

Когда забрезжил рассвет, мы поехали на «сёгуне» вдоль берега к небольшой бухте. Величественные утесы поднимались из моря на триста футов. Волны разбивались об их подножия, и этот шум заглушал ветер. Во дворе «Лазаря» мы нашли несколько бетонных блоков. На краю утеса привязали их к Легиону и Эндрю — а потом столкнули тела вниз. Они завертелись в воздухе и исчезли в морской пучине — сначала Эндрю, потом Легион, словно цепляясь за существование даже после того, как жизнь покинула тело.

В конце концов темнота поглотила обоих.

Возвратясь в дом, мы постарались обнадежить несчастных. Они смотрели на нас недоверчиво. Их примыкали к кольцам в комнатах, пахнувших смертью. Их запугивал убийца, который наблюдал за ними из темноты и распинал на кресте. Воспоминания их исчезли, но они не были глупцами. Они понимали, что новая жизнь будет не такой, как обещали Майкл, Зак, Джейд и все остальные.

Покончив с этим, мы вышли с фермы через главные ворота и направились к моей машине. Алекс вел, а я сидел, подавшись вперед, стараясь не коснуться кресла спиной.

Проехав минут десять по шоссе, мы припарковались у таксофона и анонимно позвонили в полицию.

46

Остановились мы на станции техобслуживания возле Манчестера. Табло показывало в помещении минус три градуса. Мы сели за столик у окна, выходящего на детский парк, и взяли кофе. Пальцы моей левой руки все еще были обернуты клейкой лентой. Адреналин постепенно убывал, и я начинал чувствовать тупую боль в суставах, нервную усталость, жжение истерзанной плоти.

На отражении в стекле я видел, что люди таращатся на нас. Один избит до неузнаваемости, другой выглядит так, словно шесть лет прожил на улицах. Видел и свои повреждения — на лице, на пальцах — и задавался вопросом: как объяснить их в больнице? Если, конечно, я туда пойду. Выпив кофе, мы направились к машине, включили обогреватели и выехали на шоссе.

Минут через двадцать с бледного послеполуденного неба пошел снег. Я повернулся к Алексу. Он вел машину, кофе его дымился в подставке для чашек.

— Как ты узнал обо мне?

Алекс взглянул на меня и снова стал смотреть на дорогу.

— Проник в дом родителей, нашел ваше имя и адрес, — ответил он. — Вот кем я стал. Беглецом. Я хотел, чтобы мать увидела меня в тот день. Позволил ей идти следом, чтобы она окончательно убедилась, а потом молился, чтобы она обратилась к кому-нибудь. Я наблюдал за ней, когда она приезжала в Лондон. Шел от поезда до работы, надеялся, что в конце концов она попросит помощи. Так и вышло. Она пришла к вам. Я ничего не знал о вас, не смог найти вашего телефона в справочнике. Потому и забрался в дом родителей. Чтобы узнать, кто вы.

— Как же ты уходил с фермы?

Его руки стиснули руль.

— Однажды вечером — месяцев через девять после того, как Мэт убедил меня отправиться туда, — я услышал в коридоре знакомый голос. Выглянул за дверь — и увидел Саймона.

— Своего друга?

Алекс кивнул:

— Я не мог поверить, что это он.

— Но это был он.

— Да, — ответил Алекс. — Он. Они обращались с ним… Я ни разу не видел ничего подобного. На него надели поводок и вели как животное. Я отправился следом, ожидая, что меня остановят, но беспрепятственно достиг конца коридора. Прошел под их камерами видеонаблюдения, и никто не попытался меня задержать. Казалось, ферма опустела. Обычно здесь контролировали каждый твой вдох, но мне удалось выйти из комплекса и подняться на поверхность.

— Ты нашел Саймона?

— Нет. Я слишком отстал… — Он не договорил. — И, поднявшись на поверхность, тут же забыл о нем.

— Почему?

— Потому что ворота были открыты.

— Главные ворота?

Алекс кивнул:

— Открыты настолько, чтобы я мог убежать. Тело говорило мне: «Беги», — но мозг удерживал. Они всегда запирали ворота.

— Это была какая-то ловушка?

— Так я и подумал. Но, постояв минуты две, пошел к воротам.

— И покинул ферму?

— Нет. Когда дошел до вершины холма… там был Эндрю.

— Он поджидал тебя?

— Просто был там. В тени. Я находился футах в четырех от ворот, достаточно близко, чтобы побежать со всех ног, если он попытается схватить меня, — но он не пытался. Просто стоял.

Я посмотрел на Алекса:

— И что делал?

— Ничего. И когда я наконец направился к воротам, он сказал: «Привозить тебя сюда было ошибкой. Ты не нужен нам здесь, Алекс. Мне надоело сражаться с тобой, не иметь возможности давать тебе необходимые наркотики. Будь ты участником этой программы, мы давно принесли бы тебя в жертву. Но ты не участник — никогда им не будешь, — и я готов отвечать за последствия. Я больше не хочу видеть твоего лица».

— Он так сказал?

— Да, я все еще считал это ловушкой, но, когда вышел на дорогу, оглянулся и увидел, как Эндрю закрыл за мной ворота. И сказал: «Если у нас возникнут осложнения, если попытаешься навредить нам, привести сюда кого-нибудь, мы до тебя доберемся. И тогда нам будет наплевать, какая у тебя защита, — мы убьем тебя». И пошел обратно на ферму.

— Что он имел в виду под «защитой»?

Алекс пожал плечами:

— Они не могли убить меня.

— Почему?

— Не знаю.

Какое-то время мы ехали молча, думая о том вечере, когда Алекс совершил побег. Я пытался нарисовать ясную картину, но ничего не получалось.

— Они говорили еще что-то?

— Нет. Я просто ушел. Не оглядываясь. Доехал на попутной машине до ближайшей станции и сел на поезд до Лондона. Всю дорогу прятался в туалете. Боялся выйти, потому что меня могли обмануть. Я не смел никому о них сказать из страха, что они исполнят обещание убить меня. Вот почему мне было нужно, чтобы вы появились на ферме. Я хотел привлечь кого-то, чтобы прекратить это. Уходя оттуда, я постоянно прятался из боязни, что они меня найдут. Мне надоело испытывать страх.

Я посмотрел на него:

— Странно…

— Что?

— Сегодня ты как будто не боялся.

— Пожалуй, какой-то частью сознания я ожидал смерти. Мне велели больше не возвращаться, но я вернулся. Когда думаешь, что можешь не дожить до следующего дня, это дает тебе какую-то цель. И мне было просто необходимо не допустить вашей гибели.

— Что скажешь об Але?

Он посмотрел на меня:

— Вы знаете о нем?

Я кивнул.

— У меня было много времени подумать о том, что я сделал, — заговорил Алекс. — Я долгие месяцы боялся смерти. А несколько последних недель задавался вопросом, что со мной сделают, если вернусь на ферму. После убийства Ала я, возможно, заслуживал смерти. Но не мог умереть, пока не разберусь с этой фермой. Понимаю, что сегодняшние события не заглаживают совершенного прежде… но это единственное, что я мог сделать.

— Почему же ты убил его?

— Ради отца, — ответил Алекс. — У него с Алом были давние отношения. Отец работал в одном из банков в Сити, потом Ал предложил ему вести бухгалтерские книги в своих магазинах. Мы купили новый телевизор, новую кухню, замечательно отдыхали на юге Франции. А затем дела пошли кувырком. Отец знал: все, что мы с мамой считали своим, не наше и на самом деле принадлежало Алу. Он щедро ссужал отцу деньги, говорил, что возвращать их не понадобится, ведь мы для него как родная семья. Но однажды вечером отец пришел домой и сказал мне, что Ал хочет забрать наше имущество. Требует оплатить все от него полученное. Мы не могли этого сделать. Если бы вернули то, что ему принадлежало, остались бы ни с чем.

— Почему он вдруг так переменился?

— Не знаю, но дела шли все хуже и хуже. Отец пригласил Ала к нам, когда матери не было дома, пытался уговорить его. Они спустились в подвал, и Ал совершенно потерял голову. Ударил отца. Когда мама спросила, в чем дело, отец солгал, будто упал на озере, когда мы удили рыбу. Он не мог признаться маме, что все купленное для нее, та жизнь, которую он ей создал, вот-вот исчезнет. Что мы останемся без дома и без всего остального.

Алекс выглянул в окошко.

— Так продолжалось несколько месяцев — а потом у отца возникла идея. Мы заплатим Алу его собственными деньгами. Отец легко мог подделать бухгалтерские книги. У Ала было три магазина, каждый приносил кучу денег. Тут мы впервые заговорили об этих пятистах тысячах.

— О пятистах тысячах?

— О деньгах, которые у него заберем. Потом мы поняли, что помешать нам в этом может только сам Ал. В конце концов он бы все узнал. Если остановить Ала, деньги перейдут к нам.

— Твой отец предложил убить его?

— Мы были захвачены, развращены этой идеей… — Алекс сник. — И в конце концов я это сделал. Но в тот вечер выехал с другой целью. Я все больше сомневался и однажды сказал отцу, что лучше поговорить с Алом. Отец не хотел этого. К этому времени он полностью утвердился в своем решении, но мысль о… о том, что мы собираемся сделать, жутко пугала меня.

Мы проехали вдоль дорожных знаков. До Лондона оставалось восемьдесят миль.

— И вот я отправился на встречу с Алом в тот стриптиз-клуб в Харроу. Но когда приехал, он был уже пьян, сидел возле сцены и позволял стриптизершам тереться грудями о его лицо. Не мог ни разговаривать, ни вообще делать что бы то ни было. Всякий раз, когда я пытался его урезонить, он отворачивался со словами, что я не знаю, о чем говорю. Я старался дать ему шанс, надеялся, что он даст шанс мне, но в конце концов разозлился. Сказал, чтобы он держался подальше от моей семьи. А если приблизится, я убью его.

Алекс умолк. Мы оба знали, что последовало за этим.

— Я сказал, что убью его, — негромко продолжал Алекс, — и в итоге это сделал. Машину в тот вечер взяла мама. Поехала к приятельницам. Я мог бы отправиться поездом, но мне хотелось тут же убраться оттуда. Я не собирался проводить время с Алом — только совершить необходимое. Поэтому взял автомобиль в прокатном пункте компании «Херц» неподалеку от дома. Управляющим там был старик. Я показал ему свои документы, но, заполняя бланк, вписал другие данные, чтобы замести следы. Старик не заметил, что фамилия и адрес изменены. Видимо, в глубине души я понимал, что в тот вечер произойдет несчастье.

Алекс немного помолчал.

— В общем, я вышел из клуба и направился к машине, Ал плелся за мной. Он был так пьян, что едва держался на ногах. Но догнал меня и начал оскорблять. Говорить, какое дерьмо мой отец. Возле клуба стояли несколько человек. Как только они вошли внутрь, я ударил его. Ал был так пьян, что ничего не успел понять. Когда он упал… я сломал ему нос каблуком.

Огни на шоссе отражались в его глазах. Алекс отвернулся, немного помолчал.

— Когда Ал наконец поднялся, выглядел он ужасно и едва ворочал языком. Но, глядя мне в глаза, сказал: «Алекс, ты совершил громадную ошибку. Я хотел помочь тебе. Помочь твоей матери. Ты приехал сюда ради отца, так ведь? Своего замечательного отца. А почему бы тебе не спросить его о маленьком грязном секрете в Уэмбли?»

— Что он имел в виду?

Глаза Алекса заблестели.

— Я сел в машину, попытался успокоиться. Потом Ал начал снова. Брызгал кровью на капот, посылал меня к черту, говорил, что специально поедет посмотреть, как моего отца будут выбрасывать на улицу. А собравшись уходить, сказал: «Спроси отца о твоем брате».

— О твоем брате?

Алекс кивнул. По щекам его текли слезы.

— Я до конца выжал педаль газа и поехал прямо на него. От удара он отлетел в сторону. И я бросил его там. Когда посмотрел в зеркало, он лежал в луже. Неподвижно. Совершенно неподвижно.

47

— Куда ты уехал? — спросил я. Было почти девять часов, темно, мы находились в десяти милях от моего дома, стояли в пробке на окраине Лондона.

— Во Францию, — ответил Алекс. — Уходя из дома, я взял банковскую карточку, снял максимальную сумму, которую могли выдать, и поехал в Дувр. Машину бросил на долговременной стоянке, потом нашел капитана, согласившегося переправить меня через Ла-Манш. Паспорта у меня не было, поэтому я заплатил, сколько запросили. Чтобы пресечь разговоры.

— Чем ты занимался во Франции?

— Работал где придется, чистил туалеты, протирал столики в кафе. Везде проводил не больше трех месяцев на случай, если меня искала полиция.

— И что заставило тебя вернуться?

— Тоска по родине. В конце концов я все возненавидел в той жизни. Работа была отвратительной, места, где жил, и того хуже. Я провел там пять лет и с каждым днем мучился все больше. Поэтому нашел судно, доставившее меня обратно, и отправился повидать Майкла.

— Ты знал его раньше?

— Да, — ответил Алекс. — Он был моим другом. Хорошим. Когда я жил вместе с матерью и отцом, он работал в местной церкви. Тогда он называл себя Мэтом. Майкл Энтони Тилтон. Потом он отправился путешествовать. Когда вернулся, перевелся в восточный Лондон, и я заметил в нем некоторые перемены — он больше не говорил о своей семье и чувствовал себя неловко, когда я по-прежнему называл его Мэтом. Видимо, Эндрю менял и его, только не наркотиками, пытками и страхом. Я навещал Майкла в церкви до своего исчезновения. Последний раз перед убийством Ала.

— Ты тогда положил в коробку поздравительную открытку с днем рождения?

Алекс кивнул.

— Почему ты пошел к Майклу, когда вернулся?

— Думал, он подскажет, что мне делать. Доверял ему. К маме я не мог пойти из-за отца. К Джону из-за его работы. Кэт не поняла бы. Никто бы из них не понял. Мне казалось, Мэт может понять. Он куда-то позвонил, и меня отвезли на ферму. Несколько часов все было замечательно. Они сфотографировали меня, обещали, что все будет отлично. А знаете, что сделали потом?

Я покачал головой.

— Избили меня до полусмерти. Я повернулся к ним спиной, и они набросились. А потом… потом пытались уничтожить мою память. Я чувствовал, что тело требует наркотиков, но яростно сопротивлялся. Мне удавалось цепляться за какие-то воспоминания. Поэтому даже в самые тяжелые времена я не забыл людей, которых любил. Слышал то, что говорила мне мама. Видел места, где бывал с Кэт. Использовал это как силу, которая поможет мне вырваться оттуда.

— Знаешь, как они сфальсифицировали твою смерть?

Алекс кивнул:

— С помощью Саймона.

— Саймона должны были принять за тебя?

— Да.

— Почему?

— У нас была одна группа крови. Так было легче скрыть, что не я находился в той машине. И думаю, может, Эндрю и остальным на ферме… нравилась эта символика.

— Что ты имеешь в виду?

— Пожертвовать жизнью ради друга.

Судя по тому, что я узнал на ферме, Алекс, вероятно, был прав.

— Саймон провел там несколько месяцев. Ему вводили наркотики, но он противился им. Противился этой программе. Боролся с ужасом, который испытывал перед всем, что там делалось, и боролся с ними. В конце концов зашел слишком далеко. Однажды вечером, когда женщина принесла ему еду, он набросился на нее. Избил так сильно, что она пролежала до утра в луже крови.

— Откуда ты все это знаешь?

— В комнате с кольцами со мной была девушка. Роза. У нее выводили яды из организма, когда меня поместили туда. По ночам она не говорила из-за Легиона. Знала, что он наблюдал за нами. Но днем, прежде чем уходить в программу, передавала то, что слышала. В том числе и о Саймоне…

Темнота. А потом свет. Его вытаскивают из багажника машины. Прохладный воздух овевает кожу, когда он падает на траву. Чья-то нога прижимает его к земле. Одной щекой он ощущает влажную грязь, другой — последние слабые лучи вечернего солнца. Перед ним тянутся поля и грунтовая дорога, чуть подальше стоит старая «тойота», снизу к ней привязана веревка.

— Значит, его убили в автокатастрофе.

— Да. Я видел, как его вели на поводке после нападения на ту женщину. Я чувствовал исходящий от него запах бензина. Только потом, узнав, что считаюсь мертвым, я все понял.

— Они использовали твои зубы.

Алекс открыл рот и показал вставные челюсти.

— Одна из женщин на ферме была раньше зубным врачом. Они вставили мои зубы Саймону и так напоили его спиртным, что он едва держался на ногах. Потом облили бензином, вывели с фермы на поводке и девять часов везли на машине до Бристоля, чтобы выглядело, будто я все время находился близко к дому. Саймона должны были принять за меня.

Через ветровое стекло «тойоты» он видит впереди машину. Всего в трех-четырех футах. От нее тянется веревка.

В салоне все пахнет бензином: приборная доска, сиденья, его одежда. Он смотрит на спидометр. Они увеличивают скорость. Шестьдесят. Семьдесят. Восемьдесят. Он пытается пошевелиться, но не может. Его руки и тело парализованы.

Впереди появляются фары.

Слышатся гудки.

Потом раздается скрежет металла. Визжат тормоза. Передняя машина резко сворачивает влево, за ней тянется через дорогу веревка.

Рев клаксона.

Саймон отчаянно пытается нажать на тормоз, салон «тойоты» освещают фары грузовика. Но нога не двигается. Ни на дюйм.

Все поглощает темнота.

Алекс свернул на автостоянку у железнодорожной станции, примерно в миле от моего дома. Я дал ему достаточно денег на билет. Он вылез из машины и пожал мне руку.

Я впервые увидел раны на его пальцах.

— Алекс, сейчас одиннадцать часов, — сказал я.

— Знаю.

— Почему бы не остаться у меня?

— Я все еще в бегах, — ответил он. — Думаю, чем меньше времени вы проведете со мной, чем меньше будете знать, куда я еду, тем лучше для вас.

Он пошел прочь, но потом повернулся и заглянул в машину:

— Знаете, что слышишь последним?

Я вопросительно смотрел на него.

— Перед умиранием.

Я знал. Слышал это, прикованный к кресту.

— Последним слышишь море, — сказал Алекс и кивнул, словно не сомневался, что я понял. — Грохот разбивающихся волн. Шорох уносимого водой песка. Крики чаек. Лай бегущих по берегу собак. Если это будет последним, что услышу в жизни, мне не страшно. Я люблю шум моря. Знаете, почему?

Я покачал головой.

— Он напоминает, как я сидел в пещере на песке в Каркондроке с любимой девушкой.

После этих слов он повернулся и скрылся в темноте.

48

Домой ехать не хотелось, и я провел ночь в мотеле напротив станции. Женщина за конторкой поглядывала на засохшие порезы на моих щеках, на синяк у виска, но ничего не сказала. Плетясь к своему номеру, я видел ее отражение в узком стекле у лифтов. Она смотрела на меня. По телу разливалась тупая боль, но клейкая лента помогала преодолевать ее, хотя повреждения на лице скрыть было труднее.

Комната оказалась маленькой, скромной, но чистой. Я поставил портплед на кровать и немного посидел на краю матраца, глубоко дыша и пытаясь расслабиться. Но чувствовал себя все хуже. Я встал и пошел в ванную. Алекс по дороге останавливался у аптеки, и я купил медицинские принадлежности. Запах бинтов, антисептического крема и пластыря внезапно напомнил мне о том времени, когда Деррин работала медсестрой. Потом вспомнилось, как она ухаживала за моим лицом три недели спустя после приезда ко мне в Южную Африку. Я упал, спасаясь от перестрелки в Соуэто.

— Сегодня стери-стрип, — сказала она, накладывая прозрачный пластырь на рану возле глаза. — Я не хочу, чтобы завтра ты оказался в гробу.

Я скользнул взглядом по своим забинтованным пальцам, по телу, все еще обмотанному клейкой пленкой — по краям ее скапливалась кровь, запекаясь на спине густыми, темными завитками. Сами раны я не видел и вряд ли хотел бы увидеть. Однако знал, что у меня не хватит мужества снять пленку.

Пока еще рано.

Приведя себя в порядок, я подошел к кровати и лег на живот лицом к двери. И спустя двенадцать беспокойных часов проснулся.

49

Я поехал к Мэри тринадцатого декабря, через одиннадцать дней после ее визита. Близился вечер. Машину я вел с трудом, всю дорогу сидел, подавшись вперед. Спина моя затекла после сна, и я чувствовал, как пленка отходит. К тому времени, когда я вылез из машины, боль пронизывала позвоночник.

Я медленно пошел по дорожке и поднялся на крыльцо. Снег у фасада был собран в массивные кучи. В окнах мигали рождественские огни. Мэри появилась на крыльце в последних отсветах меркнущего дня.

— Дэвид.

— Привет, Мэри.

— Заходи, — посторонилась она, глядя на мои порезы и синяки.

Я медленно прошел мимо, преодолевая боль.

— Твое лицо… — сказала она.

— С виду оно хуже, чем на самом деле, — солгал я.

— Что случилось?

— Угодил в драку.

— С кем?

Я не ответил. Она кивнула, словно поняла, что я не хочу об этом говорить. Во всяком случае, пока.

— Приготовлю тебе какое-нибудь питье.

Мэри скрылась в кухне. Я подошел к окнам гостиной. Они выходили на сад. Снег там был совершенно чистым. Ни отпечатков ног. Ни птичьих следов. Ни палых листьев. Казалось, там никто никогда не появлялся.

Мэри вернулась с двумя чашками кофе, и мы сели в кресла.

— Где Малькольм?

— Наверху, — ответила она.

— Как он?

Мэри чуть медлила.

— Неважно.

Я положил перед ней конверт с оставшимися деньгами. Она внимательно на него посмотрела, но не притронулась. Снова взглянула на меня:

— Они тебе больше не нужны?

— Нет, Мэри. Мы уже закончили.

На ее лице не отразилось никаких эмоций. Я подумал, не убедила ли она себя, что все это было ошибкой.

— Закончили? — переспросила она.

— Он был в Шотландии.

— Алекс?

— Алекс.

Рот ее слегка приоткрылся. Все сомнения, что, должно быть, все ей только померещилось, отлетели. Глаза заволокло слезами.

— Что он делал в Шотландии?

— Не знаю, — солгал я.

— Он все еще там?

— Не уверен.

— Ты разговаривал с ним?

— Нет, — снова солгал я и, заставив себя взглянуть на нее, внезапно засомневался, что это верный путь, хотя Алекс попросил меня действовать именно так. — Думаю, он хочет тебя видеть, но не смеет.

— Он может вернуться домой, — сказала она умоляюще.

«Нет, не может». Я взглянул на Мэри, по ее щеке катилась слеза.

— Почему он не возвращается домой?

Я не ответил. Так было нужно. Алекс сам решит, когда придет время. Найдет свой обратный путь. Им всем предстояло вернуться в тот мир, о существовании которого они забыли. Мир, в первый раз ничего им не давший. Для Алекса это во многих отношениях легче, несмотря на бремя, которое он нес. У него было за что ухватиться, были сохраненные воспоминания. Остальных ждала лишь пустота. Без жизни, в которую можно вернуться. Без надежды начать все заново.

— Уйдя из дома, Алекс уехал во Францию, — пояснил я, полагая, что для нее это важно. — Жил там до возвращения.

— Почему он туда уехал?

Я подумал об Але, о Малькольме, о том, как он оттолкнул Алекса. Таил секреты от него. От семьи. Мэри явно ничего не знала о его брате. Но сказать ей о нем должен был Алекс, а не я.

— Дэвид, почему он туда уехал? — снова спросила Мэри.

— Не знаю, — опустил я глаза.

Она закрыла ладонями лицо. Наконец Мэри взяла себя в руки и невидящими глазами уставилась в пространство. Моя ложь действовала на нее разрушительно, но я дал Алексу слово.

Я искал способ ее утешить. Например, рассказать о своем друге, который вдруг решил уехать — пусть даже ненадолго, — чтобы разобраться с собой, понять, чего он хочет. Но не стал говорить ей этого. Мои откровения могли стать для нее опасными. И я не собирался выворачиваться наизнанку. Подобно тем людям на ферме, которые совершали ошибки, стоившие им самой дорогой, высшей ценности. Тайников души.

50

Допив кофе, Мэри повела меня в подвал, и мы продолжили разговор. В подвале тянуло сквозняком и по-прежнему царил беспорядок — картонные коробки составлены до потолка, на полу валяются деревяшки и железки. Стопка книг в углу. Газонокосилка. Старые разнокалиберные трости, видимо, принадлежавшие Малькольму.

Мэри едва сдерживала слезы. Уходить было неловко, и я решил остаться. Видимо, последний раз кто-то разговаривал с ней еще до болезни Малькольма. С тех пор приходилось в одиночку сражаться со своими демонами.

— Что Алекс делал во Франции? — спросила она.

— Работал в разных местах.

— Хороших?

Я улыбнулся:

— Он, пожалуй, так не считает.

Мэри кивнула. Потерла ладони. Руки у нее были маленькими, с обкусанными ногтями. Она обхватила ладонями чашку, словно пытаясь согреться.

— Как случилось, что он остался жив?

Я не сомневался, что Мэри об этом спросит. Отвечать не хотелось.

— Не знаю, — сказал я. — Но он тоскует по тебе и обязательно позвонит. Просто он слишком долго отсутствовал, и теперь ему предстоит возвращаться.

— Что ты имеешь в виду?

Наверху заскрипели половицы. Малькольм шаркал по гостиной.

Я посмотрел на нее:

— Ему нужно время.

Мэри оглядела подвал и остановила взгляд на альбоме с фотографиями в противоположном углу.

— В последние недели состояние Малькольма ухудшилось.

— То есть?

— Он ничего не помнит. Даже того, о чем твердил раньше. Смотрит на меня как на чужого человека.

— Жаль, — негромко произнес я.

— Я не могу ему помочь. Но это мучительно. — Она подняла глаза к потолку. — Пойду посмотрю, все ли с ним в порядке.

Я кивнул:

— А я, пожалуй, поеду.

Мы поднялись по лестнице в кухню и вышли в гостиную. Малькольм Таун сидел перед телевизором, на его лице мелькали разноцветные блики. Он выглядел усталым, старым. К нам не обернулся. Когда Мэри подошла и положила руку ему на плечо, он взглянул на нее. Потом на меня. Полное беспамятство, поглотившее разговоры с Алексом, о которых Мэри никогда не узнает. Мне стало жаль их обоих.

— Мальк, ты в порядке? — спросила она.

Он лишь молча таращился на нее. Рот его слегка приоткрылся, на губе висела капля слюны. Мэри ее заметила и вытерла рукавом. Он не шевельнулся. Снова посмотрел на меня, я улыбнулся, но он никак не среагировал.

— Хочешь конфетку? — спросила Мэри.

Она ловила каждое движение на его лице. Уголок его рта дернулся, и она восприняла это как согласие. Пошла к шкафу, достала из пакета карамель и, развернув, положила ему в рот.

— Не боишься, что он подавится?

— Нет, — покачала она головой. — С этим у него все в порядке.

Она держала пакетик у груди, наблюдая, как Малькольм, причмокивая, сосет карамель. С прошлого раза его состояние определенно ухудшилось. Вскоре он снова медленно повернулся к телевизору.

— Дэвид, хочешь карамельку?

Она протянула мне пакетик. Я взял одну.

— Это любимые конфеты Малькольма, — сказала она, провожая меня к парадной двери. — Единственный способ общения со мной в последнее время.

Мы вышли на крыльцо и направились по подъездной аллее к моей машине. Последние слова задержались в ее сознании. Подавленная состоянием любимого человека, она думала, какой могла бы быть их жизнь без его болезни.

Когда я отпер дверцу машины, яростный зимний ветер принес издали знакомый звук, и мы оглянулись на дом.

— Что там такое? — спросила Мэри.

Я прислушался.

— Дэвид?

— Вроде бы ничего, — покачал я головой.

Сел в машину, захлопнул дверцу и опустил стекло. Когда Мэри подошла к машине, я развернул карамельку и сунул в рот.

— Спасибо за помощь, Дэвид, — сказала она.

— Мэри, все останется между нами.

— Хорошо.

— Никто ничего не узнает. Ты поступила правильно, придя ко мне и заставив тебе поверить. Но тут дело… более сложное, чем просто поиски пропавшего без вести. Нет ни досье, ни надлежащей линии расследования. Твой сын бывал в таких местах и видел такие вещи, которые должен осмыслить перед тем, как сможет к тебе вернуться. Я знаю только одно: слишком многое ему предстоит отторгнуть. — Я положил ладонь на ее руку. — Мэри, он вернется. Дай ему время.

Ветер подул с такой силой, что стекла в машине дрогнули. Мэри под его порывом отступила, ее рука выскользнула.

Но тут снова раздался этот звук.

Я взглянул на дом. Подвешенные корзинки качались из стороны в сторону. Парадная дверь распахнулась. Кружились палые листья.

— Что это такое, Дэвид? — спросила Мэри.

— Да вроде бы…

И вдруг я увидел.

На крыше дома в вечернем свете крутился флюгер. А когда ветер утих, он начал негромко поскрипывать, будто оторвалась какая-то его часть, скрежеща по металлу. Я уже слышал этот звук.

На той ферме.

Флюгер был сделан в виде ангела.

— Откуда он у вас? — спросил я, указав на него. Мэри оглянулась. И тут у меня возникло новое ощущение, еще более сильное.

Вкус во рту.

— Малькольм купил его в магазине еще до того…

Я не дослушал ее, потрясенный так сильно, словно меня ударили по лицу бейсбольной битой. Чье-то теплое дыхание возле уха, сладкий запах карамели. Ночь в Бристоле перед тем, как они повели меня в лес убивать. Человек со сладким дыханием.

Он изменил тон, но я узнал голос.

То был не Эндрю.

То был Малькольм.

Я вылез из машины и пошел по дорожке к дому. Мэри окликнула меня. Я обернулся и поднял руку:

— Подожди здесь.

Тепло дома окутало меня. Малькольм сидел лицом к телевизору.

— Я всегда чувствовал в тебе что-то фальшивое, — сказал я.

Он чуть не упал с дивана при звуке моего голоса и поднял руку, словно защищаясь. В глазах его заметался страх.

— Не бей меня.

— Я понял это, когда появился здесь впервые.

— Не бей меня, — повторил он.

— Значит, ты притворялся?

Он смерил меня взглядом. Глаза заметались в поисках вещи, пригодной для защиты. Не обнаружив ничего подходящего, он отодвинулся еще дальше.

— Не бей меня!

Голос его дрожал от страха.

— Ты притворялся?

— Где Мэри?

— Тебе нужна Мэри?

Он помнил ее.

— Где она?

Я шагнул к нему.

— Теперь узнаешь ее?

— Мэри! — крикнул он, глядя мимо меня.

— Малькольм! Ты меня слышишь?

— Где Мэ…

— Я все о тебе знаю.

Он подбежал к выходящему в сад окну.

— Мэри!

— Ты хотел моей смерти.

— Мэри! — закричал он снова.

— Пытался убить меня.

Глаза его наполнились слезами.

— Помнишь?

— Дэвид?

Я обернулся. Мэри стояла в дверном проеме, лицо ее было белым.

— Дэвид, что ты делаешь, черт возьми?

Она переводила взгляд с меня на Малькольма.

— Мэри, подожди там.

— Дэвид!

— Подожди там! — Я повернулся к Малькольму: — Помнишь, как ты это делал?

— Бери что хочешь, — сказал он.

— Ты меня слушаешь?

— Бери!

— Ты знаешь, что я здесь не за этим.

— Деньги в кухне!

Я чуть помолчал.

— Значит, вспомнил, где Мэри хранит деньги?

Он сжался, словно из него вышел весь воздух.

— Малькольм? — негромко произнесла Мэри за моей спиной.

Он взглянул на жену. Это был крах. Через несколько секунд его тело расслабилось. Он распрямился, улыбнулся и поднял руки:

— Ты добрался до меня, Дэвид.

Теперь его голос был иным.

Именно его я слышал в Бристоле.

— Малькольм?

Опять Мэри, на сей раз совсем тихо. Она неотрывно смотрела на мужа, по ее лицу бежали слезы. Малькольм же глядел на меня, менялся на глазах. Он как будто стал выше и уже не сутулился. Пригладил волосы, и немощный старик исчез.

— Ты тот самый человек, — сказал я. — Это о тебе говорила Джейд. Из-за тебя они не могли убить Алекса. Вот как вы узнали обо мне с самого начала.

Он пожал плечами, взглянул на Мэри и опять на меня.

— Как только ты здесь появился, я предупредил Эндрю. Вот почему он отправил этого… психа на встречу с тобой в Корнуолле. Мы хотели узнать, что ты собой представляешь. Когда Легион сказал нам, что у тебя есть фотография Алекса, противостояние между нами стало неизбежным. Мы оберегали тайну, а ты завладел ее частью. Когда ты появился в нашем доме в Бристоле, я понял, что пора действовать. Мне нужно было самому во всем разобраться.

Я провел рукой по лицу, по синякам, которые он там оставил.

— Как ты уехал в Бристоль тайком от Мэри?

— Мэри — медсестра, Дэвид. Работает посменно. Люди, которых она приводит присматривать за мной… — Он улыбнулся. — Сущие обезьяны. Ничтожества. В тот вечер… я дал им наркотик. — Он отряхнулся, словно смахивал пыль с обложки старой книги. — Хотел увидеть собственными глазами, с чем мы столкнулись.

— Как ты влез в это дело?

— Влез? — Он самодовольно усмехнулся. — Я не влезал в него, Дэвид. Я заправлял им.

— Фермой?

— Всем. Как думаешь, куда пошли деньги Ала?

— Ты взял те пятьсот тысяч?

— Взял больше.

— Сколько?

— Теперь это не важно. Следов не осталось. Деньги проходили через систему и обратно. Ал угрожал нам. Я взял то, что было моим.

— Оно было не твоим.

— Дэвид, не корчи из себя высоконравственного. Вспомни, твои руки в крови. Больше, чем у меня.

— Сомневаюсь.

— Не знаю, как ты спишь по ночам. Покупка фермы и пивной, наем квартиры за украденные деньги — это не убийство, Дэвид. Далеко не то же самое.

— Ты убил Ала.

— Что?! — воскликнула за моей спиной Мэри.

— Нет, я не убивал его.

— Мальк?

Он посмотрел на жену, потом снова на меня.

— Это была твоя идея, — сказал я. — Ты хотел убить его. Но не хватало смелости. Ты толкнул Алекса на убийство, а когда он обратился к тебе за помощью, повернулся к нему спиной.

— Я ни о чем его не просил.

— Ты заронил идею ему в голову, ждал и надеялся, что он это сделает, даже надавил, когда у него возникли сомнения, — а потом устранился, получив желаемое. Ты хоть представляешь, что сотворил с ним?

— Малькольм? — прошептала Мэри.

Я оглянулся. По ее щекам струились слезы, лицо побелело, застыло от потрясения. Она чуть покачнулась и оперлась рукой о стену. Я снова повернулся к Малькольму — он не сводил с меня взгляда.

— Не смеши меня, Дэвид. Ты не имеешь понятия, что значит вырастить ребенка. Ни малейшего. Я любил Алекса, любил, но он был отчаянным. Сделал глупость. Говорить и делать — далеко не одно и то же. Он вызвался переубедить Ала, а не сбивать его машиной. Придя ко мне, он ожидал одобрения. Но его поступок отвратителен. Я велел ему уехать куда-нибудь и затаиться. Мое сердце разрывалось, но это был лучший способ защитить его.

— Это был лучший способ защитить себя.

— Я спасал нашего сына.

— Ты отправил Алекса на ферму.

— Он появился на пороге Майкла пять лет спустя — и вскоре начал бы оставлять следы. Я хотел спровадить Алекса подальше от тех мест, где его могла ждать опасность.

— Ты пытался уничтожить его воспоминания.

— Ты все не так понял, Дэвид. Вначале я защищал себя. Так было нужно. Когда сюда явилась полиция, я был очень собран. Машину Алекса обнаружили в Дувре, они пришли и начали задавать вопросы об Але, но к тому времени я прикинулся больным и осложнил им задачу. Отвечать пришлось Мэри. Она справилась. Вопросы были общего характера. Я понимал, что полицейские не знают, с чего начать. Но это были рядовые сотрудники, и они меня не беспокоили. Опасность представляли настоящие профессионалы. Но к счастью, полиция нас больше не тревожила. А на той стадии я, увы, уже избрал этот путь. И должен был его держаться.

— А в итоге — сплошная ложь?

Малькольм промолчал. Но я прочел ответ на его лице. Это еще не итог. В итоге Мэри, однажды проснувшись, обнаружила бы, что он исчез.

— Алекса никто не ждал на ферме, — заговорил Малькольм. — Никто. И Эндрю противился этому, и Легион, даже Майкл сомневался, что это хорошая идея. Майкл. Это был мальчик, которого я знал, когда он еще ходил в местную церковь. На его глазах зарезали брата, торговавшего экстази. Он хотел уехать, отправился путешествовать, но вернулся, томимый одиночеством. Родители его умерли. И я взял его к себе, рассказал, чем мы занимаемся, и как он может помочь нашему делу. Я изменил его жизнь. Повернул в другую сторону. Но однажды он мне воспротивился.

— У Майкла, при всех его недостатках, осталась какая-то человечность, — сказал я. — Он видел, что вы делаете с Алексом. И со всеми другими.

— Малькольм? — снова произнесла Мэри позади нас.

Он не обратил на нее внимания.

— Ты не понимаешь.

— Ты знал, что его ждет.

— Знал, потому что они мне сказали, — согласился он. — После ухода Алекса я пять лет думал о нем. Считал, что он мертв. А когда Алекс вернулся и пошел к Майклу, я понял, что новая стадия его жизни может быть даже тяжелее для нас, чем прошлая. Ведь мне пришлось бы заново узнавать сына через других людей. Через Майкла, Эндрю и прочих на ферме. И Алексу следовало все забыть, чтобы жить дальше. Это мучительно, но я помогал ему. Давал выход. Но он не должен был знать, что ферма принадлежит мне. Что я знаю о нем. Для него это оказалось бы слишком тяжело.

— А вернее, слишком тяжело для тебя.

— Я не заставлял его встречаться с Алом. Сказал только, что Ал может к нему прислушаться. Что он его любит. Ал действительно любил его. Но я и представить себе не мог, что Алекс зайдет так далеко. Я часто думал об этом, после его ухода и когда он вернулся. Думал, но не говорил. Задавался вопросом, пожертвовал бы тем, что имею, ради минуты с Алексом. Я до сих пор не знаю, какой выбор бы сделал, если бы то время вернулось.

— Почему был необходим выбор?

— Ал загубил бы нашу жизнь. Осуществи он задуманное, и мы остались бы на улице, ища пропитание в канавах. Считаешь, он бы передумал? Нет. Поэтому то, что сделал Алекс, изменило нашу жизнь. Она продолжается. Иначе мы бы умерли на мерзкой свалке. Тут требовался выбор, Дэвид, поверь мне.

Малькольм сел на край дивана.

— Восемь лет назад, когда я работал в банке — это было двадцать девятого мая, — ко мне пришел человек и попросил кредит. Сказал, что хочет создать реабилитационную клинику для молодых людей с проблемами. Убежище. Место, куда они смогут прийти и начать жизнь заново. Когда я спросил, как он собирается на этом зарабатывать, тот человек ответил, что не знает. Не имеет понятия. Просто хочет сделать это из-за чего-то, случившегося в его жизни. Никакого плана у него не было, но имелась судимость. И я, разумеется, отказал ему. Даже без судимости это явилось бы финансовым самоубийством, и дай я ему кредит, меня бы уволили.

— Эндрю.

Малькольм кивнул.

— Потом меня заинтересовала эта идея.

— Брат Алекса.

Он впервые взглянул на Мэри. Мельком. И снова посмотрел на меня.

— Я видел, как мальчик, которого я любил, умер на улице со шприцем в руке, и не хотел стоять в стороне и смотреть, как это происходит с другими детьми.

— Мальчик на фотографии. — Я подумал о ребенке, гоняющем мяч по траве, на фотографии, которую Джейд показала мне в тот вечер, когда покончила с собой. Она говорила об отце мальчика: «Думаю, он кое в чем еще хуже». — Это твой сын.

Малькольм кивнул.

Мэри не издала ни звука. Это меня удивило, но я не оглянулся. Малькольм был в ударе, выплескивал наконец все, что накопилось у него в душе.

— Он не был сыном Мэри?

— Как ты полагаешь?

— Тогда чьим же?

— Девицы, с которой я познакомился, работая в банке. Она стала наркоманкой, торговала собой ради денег на наркотики. Но мальчик был замечательным. Я старался видеть его как можно чаще. Вот почему стал работать у Ала. Контора находилась в Харроу. Роберт жил в Уэмбли. — Он сделал паузу. — Но Ал узнал о нем.

— О мальчике?

— Однажды Ал увидел, как я отводил Роберта в школу.

— И вышел из себя?

— Узнав, что Роберт — мой сын, Ал потребовал, чтобы я сказал о нем Мэри. Я отказался. Он обещал сообщить ей сам. Я пригрозил, что тогда убью его. Он заявил, что в таком случае заберет все ему принадлежащее. Вряд ли он поверил, что я его убью. Образовался тупик. Мэри терпеть не могла Ала — но, в сущности, он старался ей помочь.

— Но Мэри так ничего и не узнала.

— Нет. Все это продолжалось два месяца. Ал грозился сказать ей. Я платил деньги матери Роберта, чтобы она помалкивала. Но все уходило на героин. Однажды, приехав туда, я обнаружил у мальчика на руке след укола. Ему было десять лет. Если бы знал, что так случится, то убил бы ее и привел ребенка сюда. Я бы пошел на это. В конце концов, она была всего-навсего проституткой. Никто бы о ней не пожалел. Но через два дня она позвонила мне и сказала, что Роберта нашли в Темзе. Он умер от передозировки. Десятилетний мальчик.

Я вспомнил газетные вырезки в той квартире и на ферме. «ТЕЛО ДЕСЯТИЛЕТНЕГО МАЛЬЧИКА ОБНАРУЖЕНО В ТЕМЗЕ. Вот почему мы это делаем».

— После смерти сына Ал уже не мог мне угрожать, но я был охвачен гневом. Хотел сорвать зло на ком-то. Я предложил Алексу присвоить деньги Ала. Это был первый шаг. Но слишком незначительный. Это ничуть не успокаивало. Поэтому я стал думать об убийстве Ала. Потом Алекс прикончил его. Тогда это вдруг показалось чрезмерным. Но после ухода Алекса меня вновь начала грызть злоба. Я не мог ее подавить. Не мог задушить ненависть к Алу, даже мертвому. И ненависть к ней.

— К матери мальчика?

Малькольм кивнул.

— Уходя из банка, я сохранил много телефонов. На тот случай, если открою свой бизнес. Там был и номер Эндрю. После гибели Ала я позвонил ему и сказал, что хочу помочь в его планах. Несчастье с Робертом заставило меня это сделать. И мы сблизились, поладили. Но все это время меня душил гнев. Думаю, выкажи она хоть какое-то раскаяние, я сохранил бы ей жизнь. Но она, казалось, радовалась, что избавилась от обузы.

— И ты убил ее?

— Примерно через год после покупки фермы я больше не смог сдерживать гнев. И спросил у Эндрю, нет ли у него подходящего человека. Он ответил, что служил с одним таким в армии, и отправил к ней Легиона. Кое в чем приходится раскаиваться. Но об этом я не жалею.

— А как с остальными ребятами, которых ты убил?

— Мы пытались их спасти.

— Вы убили их.

— Погибли только заслуживающие смерти.

— Саймон заслуживал?

— Саймон, — скривился Малькольм.

— Он заслуживал смерти?

— Саймон стал проблемой.

— Потому что отказался расставаться с воспоминаниями?

— Нет! Потому что избил женщину-инструктора чуть ли не до смерти! Я не хотел насилия — только помощи Легиона в том деле. Она убила мальчика и заслуживала смерти. Но на ферме происходили неприятные вещи, и я понял, что защитить себя мы можем лишь так. То, что мы создали и ради чего работали, требовалось защищать. И в конце концов мы спасли самое для меня дорогое. Алекса. Сделанное с Саймоном помогло Алексу.

— Но вы убили Саймона.

— Мы давали ему шанс, но он швырнул его нам в лицо. Некоторые из тех ребят были неблагодарными. Они противились, и что нам, черт возьми, оставалось делать? Обратного пути для них не было. Мы не могли вернуть их снова на улицу. Они принялись бы болтать, о нас стало бы известно, и все, что мы создали, рухнуло бы. Они не оставляли нам выбора.

— Поэтому вы уничтожали их.

— Когда в самом начале был убит один из наших инструкторов, Мичтель Эндрю, мы поняли, что для продолжения работы должны постоянно приносить жертвы. В идеальном мире молодые люди, которых мы привозили на ферму, поняли бы масштаб того, что мы делаем для них. Но кое-кто отвечал нам только злобой.

— Чего вы ожидали? Вы похищали их.

— Похищали? — Он вновь самодовольно улыбнулся. — Нет. Мы приглашали их, не заставляли приезжать на ферму. Никто из ребят не отказывался. Они принимали возможность, которую мы им давали, понимая, насколько она хороша.

— А как же Алекс?

Малькольм немного помолчал.

— Эндрю и остальные наделали ошибок. Жутких ошибок. Алекс отличался от других ребят, которым мы старались помочь. Его не привезли на тележке со шприцем в руке. Они обращались с ним иначе. Другие наркотики. Другая программа. Но тому психу это не понравилось, и Эндрю в конце концов тоже. Они перевели Алекса на общую программу, хотя ему нельзя было и приближаться к ней. Сочли, что он не заслуживает особого обращения. Он мой сын, черт возьми! И имел на него право! А когда он реагировал не так, как им хотелось, когда противился, они вешали его на тот проклятый крест. Я столько сделал для них, вложил деньги, и вот как они мне отплатили.

Он умолк, глаза его беспокойно бегали.

— Эндрю звонил мне, когда Мэри не бывало дома, сообщал, что они делают с Алексом, и я понимал: это кончится плохо. Перевести на общую программу только потому, что им не нравился его тон? Это было серьезной ошибкой. Но я оказался бессилен. Знал, что Алекс воспротивится наркотикам. И подобному обращению. Алекс — боец.

Малькольм вгляделся в мое лицо.

— Мне плевать, что ты думаешь, — заявил он.

— Ты защищал сына, отправив туда, где его заставляли забыть о тебе, как ты якобы забыл о нем? Это делалось не ради него. Ты заманил Алекса на ферму, чтобы защитить себя.

Я умолк, думая, что он у меня в руках.

Но я ошибался.

Малькольм едва заметно улыбнулся, и я ощутил легкое прикосновение к затылку пистолетного дула. Чуть повернул голову и увидел в окне отражение Майкла. На его бедре, которое я прострелил, была повязка. Он держал Мэри, зажимая ей рот ладонью. Вот почему она молчала.

— Я ведь просил оставить нас в покое, — сказал Майкл. — Пытался вам помочь. Я хочу только поддерживать тех, кто в этом нуждается.

— Ты зря связался с нами, Дэвид, — произнес Малькольм, выходя из-за дивана. — Как только я узнал, что Мэри поехала к тебе, то сразу понял: дело окончится кровопролитием.

Я огляделся. Защититься было нечем.

— Ты не выдаешь свои секреты. — Он подошел ко мне вплотную. Нос к носу. — Во всяком случае, без борьбы. Ты калечил нас, убивал, вызвал полицию — но добро всегда торжествует над злом.

Я плюнул ему в лицо.

Малькольм отступил и утер подбородок тыльной стороной ладони.

— Мне это доставит удовольствие, — сказал он.

Мэри пыталась закричать, понимая, что должно за этим последовать, и я почувствовал, как дернулось дуло — Майкл пытался ее удержать.

Я метнулся в сторону и бросился в кухню. Майкл выстрелил. Пуля просвистела справа и угодила в стену. Грохот был оглушительным, в ушах у меня звенело, когда я бежал к подвалу. Оглянувшись, я увидел, как Майкл оттолкнул Мэри. Она поползла на коленях по ковру и укрылась за диваном.

Малькольм и Майкл бросились за мной.

Я спустился по лестнице так быстро, что чуть не упал. Свет был выключен. Я направился туда, где мы сидели с Мэри, и погрузился в непроглядную темноту.

Наверху я слышал легкое движение. Что-то скрипнуло. Зашуршало. Глаза медленно привыкали к темноте. Мрак превращался в очертания. Очертания обретали движение. Я прислонился спиной к стене, чтобы полностью видеть лестницу.

И тут вспыхнул свет.

Я зажмурился, словно получил удар в лицо. Потом снова появились очертания, из расплывчатых становясь четкими, и я разглядел спускавшихся по лестнице. Малькольм шагал через две ступеньки, Майкл медленно хромал следом.

Малькольм сжимал пистолет.

Я огляделся. Примерно в шести футах справа от меня находился электрораспределительный ящик. Рядом с ним у стены стояли трости, которые я видел раньше. Тонкие, ломкие. Кроме одной, толщиной около трех дюймов, с набалдашником в форме шара.

Возле нее лежала картонная коробка высотой около четырех футов, на ней другая, поменьше. Я пригнулся, прячась за коробками. Но меня заметили. Раздался второй выстрел, пуля ударилась в потолок неподалеку. Штукатурка посыпалась, как снег.

Я бросился к ящику и открыл крышку. Корпус заржавел, но провода выглядели новыми. Наверху был ряд выключателей, слева — основная красная рукоятка. Я схватил трость. Потом рванул вниз красную рукоятку.

Снова наступила полная темнота.

И стали важны звуки. Я прислушивался к передвижениям. Малькольм что-то негромко сказал.

Я осторожно подался влево, к прежнему месту, ощущая легкое покалывание в ранах на спине. Боль пульсировала в пальцах левой руки, шла от остатков ногтей к суставам и запястью. По телу пробежала дрожь.

Глаза привыкли к темноте, и я увидел одного из них — Майкл медленно приближался ко мне, не догадываясь об этом. Он нервничал, двигался опасливо, неуверенно. Повязка на ноге была наложена неумело. Они не стали выносить случившееся за пределы организации. Кто-то из ее членов, видимо, обладавший познаниями в медицине, извлек пулю.

Я сжал трость и присел на корточки, опираясь спиной о стену. Темнота была густой, как нефть. Майкл смотрел чуть левее меня на составленные садовые инструменты, потом обернулся в ту сторону, откуда пришел. Он стоял спиной ко мне, но был еще слишком далеко.

Через несколько секунд я увидел по другую сторону электрораспределительного ящика Малькольма. Он огибал картонные коробки. Пистолет держал перед собой. Во мраке смутно белело его лицо.

Его глаза. «Он тебя видит».

Оттолкнувшись от стены, я бросился к Майклу, когда он поворачивался ко мне. Третий выстрел пришелся туда, где я только что был, пуля прошла через картон и попала в садовые инструменты. Они с грохотом посыпались на пол.

Я ударил тростью Майкла по коленям, и он повалился на четвереньки. Когда он схватил лежавшую поблизости деревяшку, я ударил его набалдашником по пояснице. Он взвыл от боли и рухнул на живот, хватаясь за ушибленное место. Веки его затрепетали, ноги задергались.

Он затих.

Я поискал глазами Малькольма. Его нигде не было. Только темнота.

За моей спиной послышался шорох.

Когда я повернулся, он бросился на меня, пытаясь ударить в лицо, оттолкнуть, чтобы сделать точный выстрел. Я видел его пистолет, видел, как он пытается прицелиться, но сумел лишить его равновесия, ткнув тростью в живот. Он пошатнулся, задел одну из коробок, и вся стопа повалилась на пол.

Я ударил его плечом, и он упал, выронив пистолет.

Но тут я застыл.

Спину охватила внезапная боль. В глазах помутилось, словно в голове взорвалась начиненная гвоздями бомба. Я зашатался и вытянул руку, пытаясь за что-то ухватиться.

Но Малькольм был уже на ногах и отталкивал коробки, лишая меня опоры. Я неуверенно шагнул к нему и, получив удар в лицо, тяжело рухнул на бедро, закричав от боли в спине.

Малькольм снова бросился на меня. На сей раз мне удалось блокировать рукой его удар. Я ткнул его в горло. Он захрипел и отступил.

Я огляделся. Пистолет лежал в пределах досягаемости, в четырех или пяти футах.

Но Малькольм вновь бросился на меня и ударил в висок. Я повернулся, наткнувшись щекой на что-то твердое. Трость выпала из рук. Новый удар — прямо в ухо. В голове гудело. Подвал завертелся перед глазами, и все же я увидел, как Малькольм наносит третий удар. Он метил в горло, однако вместо этого попал в ключицу.

Но я уже не мог сопротивляться.

Все, что они делали со мной, в конце концов сказалось. Они лишили меня сил. Упорно сжигали их, пока не остался только пепел.

Малькольм настороженно глядел на меня.

— Я собирался дать тебе второй шанс, Дэвид, — сказал он, с трудом переводя дыхание. — Помнишь? Мы просили тебя не вмешиваться.

Он утер кровь с носа.

— Но я не могу помочь тебе в третий раз.

Он перешагнул через меня и потянулся к пистолету. Я попытался встать, но не смог. Раны, полученные в последние дни, ожили, поглощая остатки боевого духа.

Я выплюнул кровь и замер. Ожидая выстрела. Ожидая, что темнота поглотит меня, как поглотила Легиона.

И вдруг ощутил что-то под рукой.

Я повернул голову и сбоку, футах в четырех, увидел Мэри, сжавшуюся в углу в падавшем сверху тусклом свете. Она незаметно спустилась в подвал. Лицо было залито слезами, глаза обращены на Малькольма. Она вложила мне в руку ту самую трость.

Я услышал, как Малькольм поднял пистолет.

Снова взглянув на Мэри, я увидел в ее глазах искорку надежды.

И заставил себя медленно, мучительно подняться.

Малькольм смотрел на пистолет, проверяя, взведен ли курок.

Я ударил его тростью по затылку. Раздался глухой звук. Он упал как подкошенный, и я ударил его снова, набалдашником по животу. На третий раз он не издал ни звука.

Мэри продолжала плакать в той же позе.

Вдали послышались сирены.

Я опустился на пол. В голове шумело. Казалось, я вот-вот потеряю сознание.

— Дэвид, ты цел? — спросила Мэри, утирая слезы.

Я медленно полез в карман и достал мобильник.

— Прошу тебя… — Я кашлянул, ощущая во рту привкус крови. — Позвони одной женщине. Ее зовут Лиз… Скажи, что я попал в беду.

И впал в забытье.

51

Самым трудным было возвращение. Когда полиция приехала на ферму, ребят увезли во временное убежище, видимо, полагая, что там их страдания кончатся. Власти вернули похищенные жизни в холодный свет дня.

Но Малькольм и Майкл знали, что это не так.

Большинство ребят слишком сильно зависели от программы и уже не могли жить во внешнем мире, который столь безнадежно их искалечил. «Голгофа» гарантировала, что люди, якобы исправленные, никогда полностью не вернутся. Их лишили индивидуальности. Лишили воспоминаний. Их возвращали в семьи, где они давно считались мертвыми. Все приходилось начинать заново — в доме появлялся чужой.

Алекс был другим, потому что помнил свое прошлое. Он только хотел предать его забвению. В этом и заключалась ирония — ведь жизнь на ферме была посвящена утрате воспоминаний. Он мог бы прожить там до конца дней и ни разу не услышать имя Ала. Но Алекс понимал, какую жертву придется принести — отдаться во власть людям, извратившим цель своей организации, — а он не желал превращаться в подобное существо. Уйдя с фермы, он унес с собой воспоминание, ради уничтожения которого готов был отдать жизнь. И понимал, что как только вынырнет на поверхность, Ал появится снова. И все же принял правильное решение.

Я разговаривал с Мэри недели через две после того, как полиция вывела нас из дома. Когда она позвонила, я еще лежал в послеоперационной палате. Врачи сделали обезболивающий укол, чтобы я не чувствовал, как снимают пленку. В итоге у меня появилось шестьдесят два шва на спине и три на ступне. Врач сказал, что, возможно, в пробитых пальцах ощущение не восстановится.

Пока мы говорили по телефону, Мэри плакала. Она потеряла сына, а теперь еще и мужа, за которым ухаживала несколько лет. Ежедневно сидела рядом, опасаясь, что этот день может стать последним. Я знал, каково это. Деррин навсегда останется частью меня, я видел ее лицо, слышал голос. Для Мэри Малькольм будет лишь отражением, подернутым рябью. Осужденным торговцем наркотиками и похитителем людей, обвиненным в непредумышленном убийстве, человеком, о котором она ничего не знала.

Когда Малькольма уводили полицейские, он выразительно посмотрел на меня: я не стану говорить о женщине, родившей от него ребенка, о Саймоне и прочих погибших, а они с Майклом промолчат о моей роли в смерти Джейсона, Зака, Эндрю, Мызвика и Легиона. Для них этот договор был важнее. У Малькольма запеклось на руках столько крови, что никогда не смыть. Мое молчание и отсутствие сына тоже пойдут ему на пользу — даже если Алекс потерян для него навсегда.

Лиз сидела со мной во время допросов, и в скором времени стало ясно, что полиция не собирается обвинять меня ни в чем. Полицейские видели мои повреждения. Видели, с какими людьми имеют дело. Однако мне было легче лгать детективам, чем ей. Думаю, в глубине души она понимала, что я с ней нечестен, однако ничего не сказала по этому поводу. И поэтому нравилась мне еще больше.

Ферма и пивная «Ангел» по-прежнему принадлежали Малькольму. Документы были оформлены на его имя. Претендовать на них не мог никто. Когда Мэри навестила его в тюрьме, он сказал, что, освободившись, воспользуется деньгами и начнет все заново. После этого она больше к нему не ездила.

Майклу пришлось хуже. Он получил всего два года, потому что заключил сделку с полицией, но у него не было ни денег, ни смысла выходить на свободу. Раньше ему верили люди. Теперь же он стал темой для разговора воскресным утром. Малькольм пошел ко дну и потащил с собой Майкла, и хотя тот выйдет из тюрьмы раньше, возвращаться ему не к чему. Ни работы. Ни дома. Ни жизни.

Месяца через два произошло хорошее событие. С первыми лучами весеннего солнца Мэри позвонили в больницу. Она была в это время на обходе. Сказала звонившему, что он может перезвонить или подождать. Тот решил подождать. Закончив обход, Мэри ответила. Это был Алекс. Он звал ее во Францию на встречу с ним.

Иногда ради добрых дел стоит сражаться.

Примерно через неделю после того, как Малькольм с Майклом пытались убить меня, я поехал в Каркондрок. Закопал коробку с фотографиями, сочтя это правильным поступком. Я позвонил Кэти и сообщил, что Алекс жив, позвонил и Кэрри, но обошелся без подробностей. Алекс с каждым днем понемногу приближался к свету, искупая совершенное отцом и им самим. Когда-нибудь он сможет рассказать все друзьям и объяснить Кэти, почему скрылся и почему она нисколько не ошибалась.

Опустив коробку в ямку, я засыпал ее, надежно укрыв потревоженные воспоминания.

По пути домой я заехал на кладбище.

Цветы все еще лежали на могиле. Но птицы умолкли. Мне приятно было думать, что они уже улетели. Все на этом кладбище, вся скорбь, которую оно вмещало, поднялось к небесам.

И Деррин тоже.

В тот вечер дом показался мне другим. Я не мог объяснить этого, да и стоило ли объяснять? Но он стал более приветливым, словно что-то переменилось. Я не включил телевизор, как обычно. Забыл о нем. И вспомнил только под душем. Потом у меня возникло странное желание прикоснуться к вещам Деррин, я сел на край кровати и провел пальцами по корешкам книг.

Все прояснилось в три часа ночи. Я лежал и глядел в потолок. Впервые за долгое время я вернулся в спальню и заснул в нашей кровати. И звук, который слышал на границах сна, издавал не телевизор.

То было нечто иное.

Я подумал о Деррин, глядевшей на меня из кресла-качалки, когда я впервые осмысливал поиски пропавшего без вести. Мне казалось, что кончается одна стадия нашей жизни и начинается другая. А потом вновь раздался тот же звук.

Не знаю, сколько времени прошло, но начавшееся ничего не значащим звуком захватило меня и унесло с собой. И, проваливаясь в темноту сна, в темноту, которой не страшился, принимавшую меня в свою глубь, я слышал только шум моря.

Примечания

1

Узкое искусственное озеро в Гайд-парке с лодочной станцией и пляжем. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Благотворительное общество, помогающее людям в бедственном положении, особенно замышляющим самоубийство.

3

Административное высотное здание в лондонском портовом районе.

Content

Тим Уивер
Обгоняя смерть

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

14

15

16

17

18

19

20

21

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

34

35

36

37

38

39

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

Примечания