ЗАЗВЕЗДНЫЙ ЗОВ

Стихотворения и поэмы

Редакционная коллегия серии:

Р. Бёрд (США),

Н. А. Богомолов (Россия),

И. Е. Будницкий (Россия),

Е. В. Витковский (Россия, председатель),

С. Гардзонио (Италия),

Г. Г. Глинка (США),

Т. М. Горяева (Россия),

А. Гришин (США),

О. А. Лекманов (Россия),

В. П. Нечаев (Россия),

В. А. Резвый (Россия),

А. Л. Соболев (Россия),

Р. Д. Тименчик (Израиль),

Л. М. Турчинский (Россия),

А. Б. Устинов (США),

Л. С. Флейшман (США)

Издательство искренне благодарит Юрия Сергеевича Коржа и Алексея Геннадьевича Малофеева за поддержку настоящего издания

Составление М.Г. Радошевич, В.А. Резвого

Подготовка текста В.А. Резвого

Статья М.Г. Радошевич

Послесловие и примечания В.Э. Молодякова

ISBN 978–5–91763–112–7

© Ширман Г.Я., наследники, 2012

© Радошевич М.Г., составление, статья, 2012

© Резвый В.А., составление, подготовка текста, 2012

© Молодяков В.Э., послесловие, примечания, 2012

© М. и Л. Орлушины, оформление, 2012

© Издательство «Водолей», оформление, 2012

МАШИНА ТИШИНЫ

1

День вскрыл себе ночные вены,

И синей кровью мгла видна.

Я снова твой любовник вдохновенный,

Шумящая живая тишина.

С тобой сижу под лампой снова.

Вблизи, как мельница времен,

Часы выстукивают то же слово,

Чем с ранних лет я был тобой пленен.

Ах, это слово роковое…

Оно, как резвая звезда, –

То губки сложит, мне в глаза завоет,

То хрупкой бабочкой слетит туда.

И всюду в снах земного края

Я слышу звон твоей тоски.

И, черной бездной в радужках сверкая,

Как пасти, разверзаются зрачки.

И уж ничто на белом свете,

Ни блеск, ни счастие, ничто –

Не в силах глаз поэта переметить,

Что выжег ад на лбу его перстом.

2

Не нашел в морях приюта

Мой прапрадед Архилох.

Все пути он перепутал

И в громах пучин оглох.

И другие плыли, плыли,

Клали весла на костры,

Парусов сжигали крылья,

В синь огнистые вихры.

Вот и я теперь такой же.

Солнце лапой по плечу,

Звезды бегают по коже,

Не плыву, а, знать, лечу,

В терем Майи я крылами,

Ставни вечности я рву.

Наготы увидеть пламя

Залегло в мою главу.

Не согну в борьбе колена,

Буду петь и звать к борьбе.

Одиночества вселенной

Слышу музыку в себе.

3

По железному тракту машиной,

По костям, по костям тишина.

Звезды лезут с украдкой мышиной.

Падаль синяя мглы зажжена.

Лунный голод, и лакома мгла та.

Клюв пера тишиной отточен…

Ты на плахе святой циферблата

Рубишь головы мигов мечом.

И в пещерах затопленных сердца

Сталакмиты ломаешь и гнешь,

И не можешь ты в мире согреться…

Золотая проклятая дрожь.

А в садах, что до пят облетели,

Скрип и ход и ветвей, и ворот…

Этой ночью на желтой постели

Ветер голую землю берет.

4

Беда и счастье, блеск и гром.

Дымясь, неистовствуют краски.

И каждый вечер за окном

Зари не молкнет пляс цыганский.

И высь линяет вечер каждый,

И язвы звездные горят,

И не залить безумной жажды

За то, что кровь – не кровь, а яд.

И в синь закинуты ресницы,

И в невод прыгают миры.

И ненасытным песням снится

Пора неведомой поры.

Чернеет слово, как зародыш,

Сквозь снег страницы – скорлупы…

Эй ты, поэт, – миры городишь,

А надо быть скупым, скупым…

5

Слова теряют быстро свежесть,

Быстрей, чем вечер и апрель,

И под лучом, недолго нежась,

Их выцветает акварель.

Вчера левкоем слово нюхал,

Пропал сегодня аромат.

Луна, закрашенная шлюха,

Крадется снова в синий сад.

И вновь за старенькой оградой

Заката грязная рука

Легла кирпичною громадой

На скомканные облака.

Лишь те слова цветут огнисто,

Что не вскопал еще язык.

Их блеск невиданный неистов.

Их гром неслыханный велик.

6

Ты вазы бедер налила,

И вихрем пламенным оттуда,

И глаз волнующая мгла,

И грудей каменная груда.

Не знаю, что там будет: ложе

Иль край, край света впереди.

Ведь в каждой женщине, быть может,

Изида млечная сидит.

И в ночь зрачками, как волчица,

И вечный путь в парном дыму,

И в колеснице звездной мчится

К возлюбленному своему.

И шар земной кружится свято,

Вдыхая жадно млечный дым,

Чтоб кинуться в хмелю заката

Фаллосом солнца золотым.

7

Мгновенна с вечностью беседа,

Лишь миг живут ее цветы.

Певец, ты миг до дна изведал,

Но миг продлить не волен ты.

И ты скорей к тетради глупой,

Под пресс живые лепестки,

И – строк засушенные трупы,

Скелеты черные тоски.

И будешь вечно недоволен

Своим бессмысленным трудом

За то, что где-то там, на воле

Горел иначе этот том.

8

Мудрые дремучие деревья.

Под корой мозольной свиток лет.

Лишь порою тучи их разгневят,

И шумят за тучами вослед.

Тучи голыми руками молний

В тишине синеющей гребут.

Гром строку Бетховена исполнил:

Юный день безвременно в гробу.

Хорошо тогда дубы бушуют,

Мудрость деревянную губя.

Я гляжу в немую и большую,

Тайна бытия, гляжу в тебя.

9

Я вам завидую, легко вам

Без груза вечности гулять.

А я свинцом ее окован,

И как магнит в ногах земля.

И змеи слов меня кусают.

И как вино змеиный яд.

И мне про гневного Исайю

Века созвездий говорят.

И всё, что было, на ладони.

И всё, что будет, предо мной.

И ветер кровь земную гонит

И веет мудростью земной.

И рад свинцовому я грузу.

Свинец, как золото, тяжел.

Чтоб не ласкать, чтоб выпить музу,

Я в этот пьяный мир пришел.

10

Старикам бы верить, греться,

Чтобы с верой околеть

На печи глухого сердца,

Не пустой оставив клеть.

Нам бы гром подземный Этны,

Жгучий холод вышины.

Мы безверием бессмертны,

Мы безумием сильны.

Нам по глетчерам бы лазать,

По грудям молочных Альп,

Привязать к седлу Пегаса

Рыжего заката скальп.

Погулять в степи зазвездной,

Голубую вспенить гладь,

Тихим вечером над бездной

Жаждой вечности пылать.

Перегнуться на лету нам.

Звезды сливочные – сласть.

В мутном сумраке безлунном

Метеорами упасть.

11

Грозою смелой и жестокой

Ты прошумела и прошла.

И стынут в судорогах строки,

Сгоревших мигов черный шлак.

И след от мига золотого

Созвездья желтые клюют.

И буйный полдень четвертован:

Восток и запад, север, юг…

И беспощаден и огромен

Палач… Он в фартуке зари.

И лезут из лучей – соломин

Мгновенных радуг пузыри.

А там, на площади заклятой,

Где пасть луны над трупом дня,

У золотой стены заката

Поэты воют и звенят.

12

Начало Песни Песней: шир.

А «ман» в Европе – человек.

С далеких стран, с широких рек

Пришел скучать я в этот мир.

Я слышу ветра звон и гуд,

Несет зачатье милой ржи.

И рвет он тучки на бегу

И, задыхаясь, вновь бежит.

И улыбается в шелку

Расчесанная солнцем рожь.

И тени сизые текут,

И ветер мил, любим, хорош…

И забываю, что скучать

Я в этот милый мир пришел.

И я свирель беру луча,

И тела ржи хвалю я шелк.

13

Женщина мне встретилась в пути

В белом на асфальте размягченном.

Вежливо кривясь, я дал пройти,

Но остался полон я трезвоном.

Оттого, что сшиблись мы зрачками

На пороге остром встречи той,

И в мои – скатился пестрый камень,

Женщины кусочек золотой.

И ее улыбки алый хвостик

Молнией по жилам голубым.

И, как скрипки, друг о друга кости,

Мускулами музыка по ним.

И я шлю проклятья вам, культуры,

Что святую страсть за семь дверей,

Что в холодных, скучных и понурых

Страстных превратили дикарей.

14

Размером ледяным столетий

Миров поэма сплетена,

И со страниц полночи светят

Их золотые письмена.

То мысли звездные, как птицы,

На тонких жердочках лучей.

И чей-то дух в мирах томится,

И сам творец не знает чей.

И два героя, вечно двое,

Два брата странных, рай и ад,

Метелью млечной вечно воют

И струны ребер шевелят.

И женщин дюжины лихие

Выходят из костей мужчин.

И в каждой новая стихия,

И страсть мышиная пищит.

А шпоры звезд, – им вечно звякать.

Миров поэма такова.

И, как поэмы в мире всякой,

Ее не кончены слова.

15

Цвела вселенная другая,

Огнем бессмертия цвела,

И с раскаленных звездных гаек

Не сыпалась на землю мгла.

И не было самой земли-то,

А было сердце из огня.

В нем все земные были слиты

И то, что там, внутри меня.

Огнистой шерстию обросший,

Как зверь, метался рыжий шар.

Незримой инфракрасной ношей

На нем болталася душа.

Но время занавес спустило.

Огня, как рампа, гасла прыть.

И толп воды глухая сила

Подмостки суши стала рыть.

И с той поры доселе длится

Антракт безумный, роковой.

И звезд гримасничают лица,

И волн и строк не молкнет вой.

16

Быть может, я тебя наивней,

Но верю я в грядущий век.

Подымет счастие на бивни

Древнейший мамонт – человек.

Залезет лапой закорузлой

В зарю оранжевых садов.

И новых рек иные русла

Омоют бедра городов.

Вздохнут невиданные крылья,

Решетки зла преодолев.

И лунный мед мужчина выльет,

Как в ночь египетскую лев.

И будет женщина иначе

И раздеваться и рожать.

И жизнь, рождаясь, не заплачет.

И смерть не выйдет из ножа.

А солнце в блузе неба синей

Златые руки засучит

И всей охапкой людям кинет

Колосья новые – лучи.

17

Мы не воруем, переходим

Один в другого мы.

Переселенье муз в природе.

Так звезды на скрижалях тьмы.

И был Гомер, и был Гомерик.

И тот же звон, биенье то ж

Проходит и на вечность мерит

Певца немолкнущую дрожь.

Себя найду во многих, знаю.

И многих я найду в себе.

Над бездной я иду по краю.

И та же синь в моей судьбе.

18

Не уйдешь и не укроешь

Змей, мечей, миров, дорог…

Сердце алое такое ж

В этих черных ребрах строк.

Но другие, снеговые

Улыбаются меж тех,

Гнут невидимые выи,

Непокорные мечте.

Рельсы белые на шпалах

Букв обугленных речей.

Здесь промчались в искрах алых

Паровозы всех ночей.

Строки между строк, лишь по три

В четных врезались строфах.

Но их пламень белый смотрит

В триста глаз, сердец и плах.

19

Вильнет столетий длинный хвост.

Автомобиль – в музейных стенах.

Как сено, радий будет прост,

Как вила, радиоантенна.

Лишь археолог будет знать

Существованье мотоцикла.

Давно в народ, как прежде в знать,

Скучища смертная проникла.

Поэтов нынешних, как древних,

Пред сном откроет кто-нибудь,

И скука зимняя деревни

Сщемит американцу грудь.

Как искры солнц подземных, люди

До многих Марсов долетят.

И понимать Эйнштейна будет

Новорожденное дитя.

И станет жизнь еще короче,

Улыбка смерти веселей.

А звезды в черном храме ночи

Не перестанут лить елей.

И все машины будут стары.

Лишь вечно будет та нова,

Чьи неустанные удары

В затишьи ночи ткут слова.

20

У певца сегодня праздник.

Как шампанское, закат.

Струны бешеные дразнит

Опьяненная рука.

Близкий ветер по-цыгански

Воет, пляшет, тра-ля-ля.

Золотой вечерней ласки

Жаждет смуглая земля.

И встают из звезд-словечек,

Как миры, встают слова.

И певец минуту вечен

И минутой мир сковал.

21

Я вижу час, он жутким будет,

На костылях лучей придет.

С закатным панцирем на груди,

С улыбкой лунной во весь рот.

За ним, дыша шагами, войско,

Машины тишины за ним,

И вьются конницей геройской

Тысячелетия и дни.

Зайдет в шатер дырявой ночи,

И в свитке млечного пути

Он вместо звездных многоточий

Слова разврата начертит.

22

Забыл в тумане, и следа нет

От слова, что сказала ты.

Огонь бежит по ребрам зданий,

Визжит на скрипках золотых.

И звезд граненые бокалы

До голубых краев полны.

И бродит половой усталый

С лицом бессмысленным луны.

И не дано мне слово помнить,

То слово, что сказала ты.

Огонь всё ближе, всё огромней

На скрипках скачет золотых.

23

Глаза бывают непролазны,

Как монастырские болота.

По берегам цветут соблазны,

В зрачках чернеет позолота.

И ничего не разглядишь.

Одно лишь видно: не хорош

Их пламень и тревожна тишь,

И слышен шепот век: не трожь.

Душа какой-то силы вражьей

Легла в зеленой глуби глаз тех

И ткет одной рукой миражи,

Другою губит их, как мастер.

Стирает губкой облаков

Раззолоченную лазурь

И ронит, как звезду, легко

Творенья жгучую слезу.

24

Как блондинка, ты, осень, любима

За настурции губок, за всё…

Пьяных звезд началась пантомима,

Пьяный ветер опять режиссер.

Ох, банкиру так злато не дорого,

Как поэту издохший листок.

Нет ни друга теперь, нет ни ворога

У моих отлетающих строк…

Будет завтра опять, как сегодня,

Кувыркаться вот эта звезда.

Что на свете свежей, что свободней

Крыльев ветра, чей путь – никуда.

25

На что душа, – а я строками

В ее бумажный барабан.

И тела бел горючий камень,

И вечер нож к моим губам.

И с холма сердца голубого

Стекают слов моих стада.

И паром млечным пахнет слово,

Иначе значит, чем всегда.

И в небе золотые жилки

Стучатся пульсом золотым,

И чудится, что вечер жидкий,

Что мертвой зыбью мир застыл.

26

Распустила постель кружевная

Лепестки снеговые белья.

В ней, тычинки лучей раздвигая,

Забарахталась крошка моя.

Как положено ей, закричала,

Заорала на комнату всю.

Пью до дна золотого бокала

За любимую Тамарусю.

Покупать я ей стану игрушек,

Всё пичужек да крошечных дам.

Чтобы старые формы разрушить,

В пионеры малютку отдам.

Расскажу ей, далеко на юге,

Где морей голубые бои,

Пляшут в горах лиловые вьюги,

О зарю точат крылья свои.

Там лежит, и не дружен ни с кем он,

И о зле уж не думает он,

И прекраснее ангела демон,

Оттого, что в Тамару влюблен

27

Вот здесь бродил я одиноко,

Грустил ребенком в роще той.

Заря причесывала локон

Своей гребенкой золотой.

И целовала прямо в лобик

И провожала до крыльца.

И был от грусти так беззлобен

Овал у вечера – отца.

Углом белка он исподлобья,

Осколком месяца глядел.

Уж звезд нетающие хлопья

Возились в сизой бороде.

А тишина у ног лежала,

Как бессловесная змея.

Но я ее почуял жало,

И мудрость звезд поведал я.

И с той поры горит доселе,

Вином клубится вещий яд.

И бродит вечностью похмелье,

И строфы звездные звенят.

28

Ворота времени раздвину,

Расчищу путь, что вихрь замел.

Конец, начало, середину –

Измерю все концы времен.

Всё то, что я таил намедни,

Скажу теперь я напрямик.

Грустнейшее из слов «последний»

Скажу тебе, желанный миг.

Придешь, придешь, хвостом кометы

Поля земные закоптишь.

И в городах в полночной тьме ты

Как львиц из клеток – Смерть и Тишь.

А Солнце как всегда с прохладцем

Взойдет над миром, что угас.

И будет как всегда смеяться

Над миром, чья могила – газ.

29

Приду и уйду непреклонный,

Надушенный жуткой любовью.

Страниц меловые колонны

Гирляндами строк обовью.

Опять золотыми руками

За лук полумесяца вечер.

Я сердце, как бешеный камень,

Как в стекла – в глаза человечьи.

О, там полдесятка желудков!..

Жуют вековую бурду.

Любовью, и гордой, и жуткой,

Я орды зари приведу.

30

Всюду тела узкий гроб.

Всюду плеч свинцовых плети.

По рогам былых Европ,

По хребтам былых столетий.

Рук изломанных стволы.

Бурелом непроходимый.

Не таким ли ты прослыл?

Не такого ль ждем в пути мы?

Демон милый, голубой,

Мефистофеля племянник, –

Вот и я лечу с тобой.

И земля, и небо тянет.

И я, падая, лечу

И горю, горю, сгорая.

Шлю проклятия мечу

Оскандаленного рая.

В синий вечер упаду.

Звезд мозгами синь обрызну.

Горы черные в аду

Справят огненную тризну.

31

Упал и крылья изломал

И лег на жестком опереньи.

И мир ему как прежде мал,

И кто-то мир как лодку кренит.

И он глаза, лавины глаз

Швырнул лиловыми руками.

И где-то буря поднялась

И в бездну кинула свой камень.

И закипела глубина,

Волнами злобствуя и тужась.

И в черном мире застонал,

Как чайка беленькая, ужас.

А он до сей поры лежит.

Не мертв, но, словно мертвый, нем он.

Влюбленный в звездные ножи,

Влюбленный безнадежно демон.

32

Ты, как бокалы, черепа

До их бездонной смертной глуби.

В горах вечерних откопал

Твою печаль лиловый Врубель.

И саркофага тонкий меч

От перьев желтых зорь очистил.

И ребра все до синих плеч

Изрезал лотосами истин.

И через край хватил златой

И в сумасшедшем доме умер.

Но, горькой жаля красотой,

Живет прекрасное безумье.

33

Не надо нам добра, не надо…

И дней золы не надо нам.

Многовековым звездопадом

Родная Русь удобрена.

Кругом, как войско, перелески

К боям готовые стоят.

А грусть гармошки деревенской

По сердцу льет вечерний яд.

Тот яд горит и не застынет,

Куда, куда ни заберусь.

И в Африке, в ночной пустыне

Твои шаги я слышу, Русь.

И там во мгле неопалимой

Под акварельной синевой

Флиртует месяц с юной пальмой

И душит лапой пуховой.

И синий Нил похож на Волгу.

И не папирус – камыши

В ночищах шепчутся подолгу

И звезды там жуют в тиши.

34

Тебя пою, покой вселенский,

Покой неведомой тоски.

За то, что плавишь в черном блеске

Мои зыбучие зрачки.

И ракушками бездн усыпан

Кружочек радужки любой.

Возникла песнь из пены хрипа

На ниве той, где мчался бой.

Луны бессмысленная лапа

Ночей ласкает купола.

Топленым воском звезд закапан

Пасущий облака Алла.

И ты, о снежная страница,

Крылатых песен барабан, –

Мне на кривом Арбате снится

Твоя скрипучая арба.

И эхо там в мозгу, в ущельи…

Над бездной – быстрой мысли вскок.

А вон по кручам заблестели

Змеиные тропинки строк.

35

Дыханьем осени огнистой

Уже листва обожжена.

И роща в золотых монистах,

Как в праздник пухлая жена.

Вот скоро-скоро засмеется,

Блондинкой прыснет золотой.

В объятиях звериных солнца

Последней крикнет красотой.

И будет грустью и худищем.

Скелетом черным захрустит..

Лишь ветер меж ветвей засвищет

О том, что к смерти все пути.

36

Я бряцаю сердцем юным,

А кругом народ, костры…

Как ножи лихие струны,

Струны жгучие остры…

Из-за пищи, из-за хижин

На костры идет народ.

Саранчою звезд засижен

Бесколонный низкий свод.

В синях ночи пар Кастальский,

Песней млечною дымок.

Тот, кто слышит мало-мальски,

Песню б ту расслышать мог.

Голод уши увеличил,

Ловят молнии, прядут.

Голод в золотом обличьи

На сухую пал гряду.

У красавицы-страницы

В пухлоснежном животе

Строф кишечник шевелится,

Тот же голод, муки те…

37

Неистовей Виссариона,

Вольнее ветра самого

Огонь души моей бессонной

Свое справляет торжество.

Свое же пламя сам же славит,

Свои же пляшут языки.

А может, сон вернее яви,

Да, может, смех мудрей тоски?

О черепа, – иль глаз нет,

Иль костяные, что ли, сплошь?

Не чуете, как сумрак гаснет,

И сон по-вашему, что ложь.

И стрелка синяя компаса

Не отклоняется у вас

От многослойного Парнаса,

Чьи недра не провидит глаз.

Я взрыть хочу седые склоны.

Киркою звонкой – я туда,

Где сил подземно раскаленных

Таится звездная руда.

38

Жокеев развелося – страсть,

Лихих наездников по сотне.

Одни галопом славят власть,

Другие шагом – день субботний.

Тебе, любовь, мы не изменим.

Метелью фыркает на нас

Неисчерпаемым ячменем

В веках откормленный Пегас.

И пусть одни кричат: заезжен,

Куда ему, куда лететь!

И пусть другим он слишком нежен,

Чтоб грудью рвать созвездий сеть.

Мы голову к лебяжьей вые,

И – чрез закат, и чрез рассвет,

Чрез все преграды огневые,

Чрез всю вселенную – поэт.

39

Во мне позвякивают звенья

Еще не начатых поэм.

Не знаю, кто мне вдохновенья,

Душа переночует с кем.

Любимец был какой-то Надсон,

Весенний, падкий на скандал.

Ах, я боюсь, друзья, признаться,

Что я Тарзана не читал.

А дрянофил наш Облаковский…

Похож на клоуна и льва.

Пиит Республики Московской

Мне перепонки волновал.

Куда забраться мне, бродяге, –

Не к старикам ли в старый дом?

Иль, может, выстроить мне лагерь

На берегу том золотом?

И там бродить и волны слушать,

И бури ждать, как ночи тать.

Быть мужем вероломным суши,

О пене голых волн мечтать.

40

Так вот оно, море, какое.

Стихия бесформенных форм.

Засеян в подводном покое

Неслыханный бешеный шторм.

Зеленое, синее, черное.

Шумящий волшебнейший рост.

Вспухают незримые зерна.

И пена растет из борозд.

И сыплет, что яблони в мае.

Сугробы. Метелицей, что ль?

И сердце метет свою боль,

Стихия стихии внимает.

И зреет на дне, хорошеет

Жемчужница, глубже ростки.

Приснились ей талии шеек

В объятьи сокровищ морских.

41

В цилиндре образа частенько

Я посиять, друзья, не прочь.

На струнах строк люблю потренькать

В испепеляющую ночь.

Один купался я в закате.

Деревьев черный дым висел.

Сосед мечтает: видно, спятил,

Не гасит света мой сосед.

А я зари влюбленный сторож.

У двери золотой стою.

Один, один. С зеленых стор уж

Рассвет сползает в мой приют.

Прянее он старые мне вести,

Что снова чье-то торжество,

Что в небе звездных нет отверстий,

И можно солнце влить в него.

И буду днем я вам враждебен,

О, струны скомканные строк.

Поэты странное отребье.

Стихия – мать, а батька – рок.

42

В цилиндре черном и вертлявом

Банкир, и кучер, и поэт.

В карете мира тонкий дьявол.

Как барин. В черном разодет.

Вчера видал, конь мира пал как

На мостовой в кругу зевак.

В колоннах банка – катафалка

Останки золотые. Звяк.

И в мир глядит потусторонний,

Певец глядит и славит сон.

И этот мир строфой хоронит.

Зато в цилиндре черном он.

43

Не завянут, не замолятся

Незабвенные года.

Загубила добра молодца

Забубенная беда.

Как седлал росою мытаго

Стрекопытаго коня.

Завязал с зарею битву он, –

Звезд-затворов стрекотня.

Залегла змея – дороженька

В синем поле у села.

Добра молодца художника

Звоном звеньев заплела.

В том селе торгуют дешево

И любовью, и пшеном.

Песня смеха скоморошьего

Не смолкает за окном.

Не ходи ты зачарованно,

Той дорожкой не ходи.

Из дремучих вечеров она

Заползла к твоей груди.

44

Кремнями крепкими Кремля

О небо стукнулась земля,

Из стали звезды выбивая.

И синь зажглася мировая.

И вьются радио сигналы

По голубым путям миров.

В такую ночь земля узнала,

Как с рог Изиды снять покров.

Вон там она, где в безднах роясь,

Клубится млечная струя,

Где Ориона яркий пояс

Блестит застежками тремя.

На голубом лугу пасется.

Кузнечиками звездный бой.

Коровкой божьей божье солнце

Ползет по коже голубой.

Жует, молчит, и синей крови

Я чую песнь в ее груди.

И синей бездной взгляд коровий.

И вечность падалью смердит.

И пред убожеством богини

Упала вновь толпа миров,

Карабкаясь по скалам синим,

Целуя содранный покров.

На синеву опять накинуть

Хотят таинственную сеть.

Но легче льву давать мякину,

Чем двери тайны запереть.

45

Клубится фимиам легенд,

На блюдах горизонтов лица.

Опять твой нежный ум двоится,

Сними пенснэ, интеллигент.

Теперь не вещие глаза,

Теперь лишь вещи только руки.

Уж топорами молний рубит

Светлицу новую гроза.

Зайди омытый ей и стань

У закаленного станка ты.

Плевать на томные закаты,

Сдерем их золотую ткань.

Вон там за рощей, где туман,

Луны причалила ушкуя.

Уж, буйной дробью звезд воркуя,

Бушует небо – барабан…

Клубится фимиам легенд,

На блюдах зорь кровавых лица.

Опять твой нежный ум двоится,

Сними пенснэ, интеллигент.

46

От Мнемозины только девять

У Зевса было дочерей.

Ах, я боюсь его разгневать, –

Я имена забыл, ей-ей.

Одно я помню… Вот нелепость!

Сидеть на пне и не мечтать,

А всю историю и эпос

В свою записывать тетрадь.

То имя: Клио. Знала меру,

Покойно мерила строкой.

И, говорят, тайком Гомеру

Дарила, как глаза, покой.

Но тот к иной невыразимо

Таил безмерную любовь,

И люто северные зимы

Ковали солнечную кровь.

Быть надо лириком сперва,

Чтоб начертить в веках слова

Во имя вечного союза:

О ты, эпическая муза.

47

Никто не знал, чей пламень жег там

И перья вырывал из крыл

И знаменем тревожно желтым

Останки вечера закрыл.

А те объевшиеся дали,

Что солнце разжевали всласть,

Ушами желтыми прядали,

Точили молниями пасть.

Из глаз домов глядели люди.

Блистали храмы. Жуткий вид.

Гроза ль неслыханная будет,

Иль это пригород горит?

Мир был один, и было не с кем

Рассыпать ливень серебра,

И долго тьму мешал он с блеском…

Такой закат любил Рембрандт.

48

Чем туже память я сжимаю,

Тем глубже то, что позабыл.

Какому яблочному маю

Я подарил свой первый пыл?

Поила медом и кружила

Зари янтарная мятель.

У сумерок взбухали жилы…

Что в лепестках страниц, – не те ль?

Не те ль, что вьются неустанно

И хлещут песней по ночам,

Когда затянутые раны

Безумец ковыряет сам?

49

Заката распустились маки

И облетели в тот же час.

И в голубом хрустальном мраке

Хмелеют диски чьих-то глаз.

И кто-то близкий необъятный

Тихонько к сердцу подошел,

И гранит в безднах бриллианты,

И грез натягивает шелк.

Забуду час теперь который,

Забуду я который век.

Уйду я в синие просторы

По лунной матовой траве.

Забуду миф о солнце милом,

Я ванну лунную приму.

Влюбился в мертвое светило,

Что шлейфом по столетьям – тьму.

И сил у мира не хватает,

Чтоб лунный вытравить загар.

И кожа сердца золотая

Звенит, звенит от стрел врага.

50

Обиды грустными крылами

Обвеяна издревле Русь.

Недаром в мировое пламя

Ее бушующая грусть.

Здесь ветры пляшут неустанно

Под звон сосновый, звон гитар.

Вон там березки Левитана

В девичьем поле ждут татар.

И платина, металл крепчайший,

В спине меж двух материков

Залег многопудовой чашей

И тянет многих ходоков.

А солнце – молот, реки плющит…

На мостовых у нас трава.

Волшебны наши сны, – а пуще

Широко-низкая Москва.

51

Какое странное занятье

Стихи пописывать, друзья.

Небось, и сами верно знаете,

Какая скользкая стезя.

Почитывать нас мало стали,

Не покупают нас хоть бей.

Кому нужны немые дали

И громыхание зыбей?

Куда нужней, куда полезней

Романы, пудра, башмаки…

Зачем вздыхать о синей бездне,

Быть вечным рыцарем тоски?

И вот, по мнению ученых, –

Столбцы элегий и баллад

Микробами болезней сонных,

Как выси звездами, кишат.

От их безбрежного потопа

Погибнет снежная Европа,

Как наш недавний верный друг,

Профессор славный Эренбург.

52

В кустах кирпичных, где поглуше,

По переулкам, где тоска,

Ночные хоботы церквушек

Крестами лижут облака.

Колоколов зеленых уши

Висят, как дряхлые листы.

А небосвод, давно уснувший,

Спросонок скалит на кресты.

И золотых миров плевками –

В седые хоботы церквей.

И веры старой серый камень

Еще бледней, еще мертвей.

И меж седыми облаками,

Как переспелый плод, луна.

И льнет к очам, к оконцам камер,

Крылом неведомого сна.

53

Мы золотым подобны стаям

Периодических комет,

В ночах веков перелетаем,

Как моль, с предмета на предмет.

Плетем метельные мы сети

Неунимающихся зим.

Вечерним снегом тихо светим

И тихой гибелью грозим.

Солнца далекие, как гнезда

В листве вселенной голубой…

О, свет, не я ли слово создал,

Не я ль смеюся над тобой?

И я лечу, чтобы звучало

О струны волн мое крыло.

Ведь твой конец – мое начало,

Ведь холод твой – мое тепло.

И чрез иную, как чрез эту,

Я все миную рубежи.

Творцу древнейшему, поэту

Вселенная принадлежит.

54

Не извивайся, не упорствуй,

Не проливай сладчайший яд, –

Пособьями по свиноводству

Витрины времени пестрят.

Народ стихов не терпит боле,

Не разоряется на них,

И говорят, что даже болен,

Кто в ночь вырезывает стих.

Уж мир заранее хоронит

Его насмешкой роковой.

Да, он – неизлечимый хроник,

Он вечен, как мятели вой.

Кто знает, – не его ль зачатье –

Его конец в лесу глухом,

Когда крестом вы отмечаете

Его могильный свежий холм.

О, тихий друг, благодари же,

Что на свободе ты пока,

Что не больничный сторож рыжий,

А лишь закат – на три замка.

55

Ни одного еще алмаза

Над вечереющей Москвой,

А здания закат измазал,

И золото на мостовой.

И в золотой пыли Тверская,

В недвижно золотом дыму…

Хотел бы знать, кому сверкает,

Смеется счастие кому.

У длинных черепов трамваев

Уже глаза воспалены.

И рельс протяжней завывает

От колеса и от луны.

И тот, кто счастлив, руки пучит,

Чтоб искру лишнюю украсть.

И телом женщины скрипучим

Продажная смеется страсть.

56

Бичами вечер в очи хлещет,

Кнутами золотыми бьет,

И в плечи – звезд впилися клещи,

И жаром прет закатный рот.

И голубой зарницы веер

Трепещет на груди земной.

Конец, описанный Матвеем,

Крылами реет надо мной.

Тебя я вижу, – ты насыпал

Курган сырой лазури сам.

Уж гром далекий басом сиплым

Над нами панихиду там.

Но я от света не ослепну,

Я лягу на снопы лучей,

И своего я света лепту –

Тебе, вселенной казначей.

За то, что нет на свете мрака,

Лишь радуг мрачных свет кругом.

И не чертей, а леших драка

В лесу Эреба голубом.

57

Как мастер, будь молчаньем горд.

Твою заря клеит афишу.

И пусть ее не видит город, –

Ее петух и рощи слышат.

И для тебя как мука пусть –

Купаться в блещущей витрине.

Лишь непроявленная грусть

В аду зрачков, как пламень синий.

И там в очах, в ночищах камер

Неизреченных мыслей зуд,

И вьются звезды светляками,

По мозговым волнам ползут.

А ты крепися, молодая

И нестареющая мощь,

И, никого не осуждая,

Не преклоняйся, мастер, вождь.

58

Они у жизни ищут смысл.

Ни к блеске дня найти не могут

И ни в таблице звездных числ.

Не видят вечную дорогу.

Пропала истины игла.

Не поднял ни один философ.

Лишь перья скрюченных вопросов

Над безднами качает мгла.

Но надо жить лишь миг хотя бы,

Чтоб очи сонные продрать,

Чтоб видеть, как по сонной хляби

Лучей бесчисленная рать.

И надо жить, чтоб смысл иметь,

Чтоб ночь вопросами качала.

Сначала жизнь, а после смерть,

А после смерти вновь сначала.

59

Сказала молодость: всего хорошего.

И крепко дверь закрыла за собой.

Заря, ночей и дней златое крошево,

Лежала на тарелке голубой.

Уж черви звезд давилися и лопали,

Уж лезвие луны златила ржа.

А я и друг мой, ветер, шли мы по полю,

И друг меня за шиворот держал.

Скажи мне, кем твой глас рожден, кем вынянчен,

Кто сердце как язык в грудную медь,

Скажи зачем, куда и где, а иначе –

Строка на шею и дышать не сметь.

И я сказал ему и душу вывернул

И золото покоя подарил.

С тех пор я строфы шумные, как ивы, гну.

И ставни глаз бушуют до зари.

60

Никогда он не будет покоен

И приюта нигде не вспоет.

Потому, что безумен, как Каин,

И безумием проклят поэт.

Не один только набожный Авель

Взмахом глаз его гневных убит

Для того, чтобы лужица крови

Отразила созвездий набат.

Не баюкает буря, а гонит

На восток, на закат, на огонь…

Спать-жиреть, ничего нет поганей.

Вечно бодрствовать, вечно хоть сгинь.

И с копьем вдохновенья, как воин,

И с печатью тоски на челе,

Он лучей золоченые сваи

У далеких миров подпилил.

И скандал золотой во вселенной,

Звезды падают, как шелуха.

И хохочет безумием пьяный

Вечно проклятый мастер стиха.

61

В неверьи злом, как в черной корче вы…

Ужель чудес вам мало?.. Вот,

Вот этот почерк неразборчивый,

Его ведь бес не разберет.

А очи бредовые серые,

Обыкновенные как бы,

А лоб, что с фосфором и серою

Направил лук в иные лбы?

Ведь эти руки забывают,

Что есть другие руки здесь.

Эй, ты, карманник из трамвая,

Ты не зевай, в поэта лезь!..

62

В душе созвездия засели.

То глазками стреляет мгла.

Из скуки я творю веселье,

И ночь волшебней дня светла.

И пахнет женщина цветами,

И пахнут женщиной цветы.

И там за синими кустами

Вершинами черемух ты.

Запушена до шляпки синей

Метелью страстною луны.

И в сны неведомой пустыни

Твои глаза унесены.

Там пасть ночная звезды скалит,

И там я докажу пескам,

Что стан твой жгуч и музыкален,

Что струны ад на нем ласкал…

63

Морей немолкнущие гущи

Синеют и, как в облак, в брег

Для стран, культурами цветущих,

Протягивают ветви рек.

На них плодами тяжелеют

Измызганные города.

И в каменных громад аллею

Людская черная вода.

У них чернеют словно зерна

В граненных камерах сердца.

И солнцу старому покорны

Глаза, оконца два лица.

И сок морей, от зорь багряный,

По жилам вьется голубым.

И снятся счастия поляны

В лесах запутанных борьбы.

На плоть богов под микроскопом

Живучесть звезд похожа там.

И скачут под луной галопом

Тела прозрачные у дам.

И в степь песчаную столетий

Валятся в осень города.

И оттого жемчужно светит

Морей зеленая вода.

64

Золото, жемчуг, брильянты

Тихо смеются в веках.

Смех роковой непонятый

Кровями радуги пах.

Выли художники – маги.

Резали свет нипочем.

Мазали кожу бумаги.

Звезды сшибали плечом.

В них они краски варили,

В тонких горшочках высот.

Мускулам стряпали крылья,

Оси земли – колесо.

Что это? – снова за данью

Желтые скулы зари…

Лунную, вечно баранью

Русь золотят октябри.

Золото, жемчуг, брильянты –

Прячьтесь в земную кольчугу.

Нынче лишь вы нам приятны,

Медь, свинец, чугун…

65

За фалды буря тащит вечер,

Как Петифара среди дня.

У рощи говор человечий

И женская у птиц возня.

И кистью молний свод расцвечен,

И туч колокола звенят.

И рожь смирением овечьим,

Как жертва, смотрит на меня.

Я знаю, скоро чей-то суд.

Колосьев тоненькие души

Бичей грозы смиренно ждут.

И дождь, копытцами блестя,

Рысцой бежит и жгет, и тушит

Костры на сердце бытия.

66

Как эфир голубоватый,

Мир наполнила собой.

И рассветы, и закаты,

И часов созвездий бой.

В грозах, в синем их настое

Тишина растворена.

В нем сверкает золотое

Стремя грома-скакуна.

Знает синь, чьи руки пряли,

Знает бурю наизусть.

С черных раковин роялей

Падает по каплям грусть.

Их монах какой-то скромный

Оторвал с подводных скал,

И в каютах грустных комнат

Блещет клавишей оскал.

Жемчугом и песней блещет,

Песней непонятной нам.

Слушай, слушай, корабельщик,

Пальцы бури по волнам…

67

Можешь притворяться кроткой.

Всё ж боятся старики.

Закрывают щели, фортки,

Прячут нос в воротники.

А другая часть народа

Любит тоже тишь и гладь.

Буря, кто б тебя не продал,

Кто б желал с тобой гулять?..

Не увидят дно златое

И за новенькую медь

Солнца лени и застоя

Продадут, чтоб уцелеть.

Двое лишь дрожат любовью

И в веках летят к тебе.

Гнезда вечности борьбой вьют,

Чуют хмель любви в борьбе.

Это, в золоте купаясь,

Гордый парус над водой

И беременный, как парус,

Лоб поэта золотой.

68

Как литавры, взвейтесь, зори.

Флейты звезд засвищут пусть.

Этот млечный лепрозорий

Перевейте в ясный путь.

В райский сад царицы некой

Ада вспенивайте зыбь.

Язвы мира, солнце-лекарь,

Порошком лучей засыпь.

Я хочу, на самом деле,

Чтоб от песен всех и вся

Души млечные зардели,

Мир чтоб новый родился.

69

Песчаный лев давно привык,

Очами тын стальной не выбить.

Как нож тупой, молчит язык,

И лапы, лапы спят, как рыбы.

И, как сова, орел в углу

Сидит, и крылья, крылья дремлют.

А плен прозрачен, тянет глубь

В иную солнечную землю.

Лишь белый волк полярных снежищ

Не может волю позабыть.

Он прут грызет, до пены режет

Гортань железную судьбы…

70

Ужели нет в душонках душ,

И духа дух застеган туго?..

Не может быть, таков я уж,

Я вижу в них веселый угол.

Не паутина, не иконы

Висят в углу душонки той,

А смех безумный, беззаконный

Дрожит, как зайчик золотой.

И он не молкнет ни минутцы,

И он единственный не глуп,

Тот смех, чьи волны нежно гнутся,

Тот смех души в святом углу.

71

Под храмом банка синий склеп,

В нем гробы золотые, слитки.

Лежат с тех пор, как мир ослеп

И стал от крови злой и липкий.

Ну и желудки у планет, –

Тысячелетия не могут

Переварить навек, на нет

Молитвы золотому богу.

И было их вначале три, –

Из камня, бронзы и железа.

Упал четвертый с крыл зари,

И в жилы гор мясистых влез он.

И лег бесстыдно на поля

Нагим скуластым самородком,

С тех пор в тисках виски болят

И мечутся в пути коротком.

Но верю я в волшебный час, –

Гроба из золота растают

От наших же волшебных глаз.

Мы новых дней увидим стаю.

72

Если ты на вершине, – держись,

Не сползай ты на крыльях в угоду.

Пусть в долине трепещут за жизнь

И хорошую ценят погоду.

Ты ж ненастью бессмысленно рад,

Путешественник дивный, художник.

Пусть внизу про тебя говорят:

Посмотрите, как мал, нас ничтожней!..

В мире есть Арарат, Эверест…

Высота до бессмертия душит.

И в снега их страниц, словно крест,

Тащат тело терновые души.

Так лишь им ты кричи, чтоб дойти,

Но лишь в оба гляди: высь упруга.

Так орлы на лазурном пути

Окликают над бездной друг друга.

73

Слово было вначале,

Голос огненный был,

Землю песни качали,

Песни гнева, борьбы.

Хаос бегал от боли,

Но не падал, и вот

Копья звезд прокололи

Его синий живот.

Племена выходили,

Чуя падаль вдали.

Лили в чашечки лилий

Плоть живую земли.

И столетья кишели.

И молчала заря.

Золотые шинели

Глаз истории прял…

Густо сумерки встали,

Память прошлого чтя.

Нынче вылит из стали

Белый месяц, дитя.

Кудри тучки напялил,

Бросил ныть и говеть.

Луч стальной, не тебя ли

Ждет лягушка в траве?

Мастер пьян, безграничен

От эрекции строф.

И в сугробы страничек

Огневое перо.

Мир на слове отчалит

С маской мглы на лице.

Слово было вначале,

Слово будет в конце.

74

Листья звезд давно завяли,

Млечный путь давно прокис.

Всё нет лица, всё сеть вуали,

Всё тот же каменный эскиз.

Почтенным слоем пыли едкой

Там скука вечности легла,

И не смести ни звездной веткой,

Ни мглой закатного крыла.

Лишь запирает мастерскую,

Как рыжий сторож, новый день.

У врат ночных сильней тоскуют,

И кудри слов еще седей.

75

В осиннике смеется сирин,

В саду жар-птица, гамаюн…

Я не один в журчащем мире,

Еще люблю и, значит, юн.

Еще звезда, белком сверкая,

Гипнотизирует меня.

И песня сумерок морская

Краснеет, крыльями звеня.

И ты, безумие, зачатье

И юности и песни той,

И ты, любимая, – качайте,

Мой сон качайте золотой.

76

Еще весна не пропиталась

Горючей пылью городской.

Еще поэт свою усталость

Не простонал своей строкой.

А говорливый звонкий ветер

Уже по-новому звенит

И говорит, что есть на свете

Лазурно-золотой зенит.

У пирамид, у их подножий

Песчаный стелется ковер.

И сфинкс века и тайны множит,

И луч подземный ход провел.

Невесть чего ученый ищет

На берегу пустыни той.

Плитой тяжелой над кладбищем

Зенит лазурно-золотой.

И мне б хотелось, чтоб до бронзы

Мою он кожу искусал,

Самум чтоб молниею борзой

Обнюхал туч уж близкий сад.

Чтобы в бушующем саду там

Бродила ты со мной одна,

Чтоб я собой тебя закутал

И выпил всю тебя до дна.

77

Сверкает тихий и великий,

В луну влюбленный океан.

Поют его ночные блики

Легенды схороненных стран…

Они на дне, давно не слышат,

Испепеленные огнем.

И ветр подводный гнет их крышу

И волны голубые гнет.

И вспыхивает вновь зажженный

Тайфун и в руку – глубь, как флаг,

И волн он вспахивает склоны,

И пену скалит на валах.

Уж туч колчаны гром наполнил,

Уж колет небо пополам

И золотым прикладом молний –

По взбунтовавшимся валам…

Но в песне жив тайфун, и вечен

В затишьи вод его баян.

Не зря ночные блики мечет

В луну влюбленный океан.

И те скалы, где ночевала,

Где свет ее был так блудлив,

Он зацелует до отвала,

И дар со дна примчит прилив.

78

Горька на вкус людская туша,

Она последний плод земли.

Ее холодной надо кушать

И хорошенько посолить.

Бессмертен в мире мудрый Ирод.

Детей в утробах бьют и вне.

Лопатой солнца вечер вырыт,

И черви-звезды в глубине.

И блещет глиняная насыпь,

Зарей желтеет и зовет.

И говорят, что мир прекрасен,

Что лишь не понят жизни гнет.

И не одним лишь пальцем тычут,

Любовь прозрачная, в тебя.

Слюною плоти льют в добычу,

Бородки мяса теребя.

И вечных льдин очарованья

В морях страстей – одни и те ж.

И где-то там, в глухой нирване

Встает неслыханный мятеж.

79

Не гаснет в пустынном народе

Золотая души купина.

А с площади ночи не сходит

Проститутка столетий – луна.

Под сводом ни марша, ни лая.

Акробаты-миры так тихи.

Протянута сетка гнилая

Из божественно-млечной трухи.

А где-то вершинами скалит,

Мышцы гор наливает земля,

Чтоб с плеч заревых вакханалий

Гирю солнца свалить на поля.

Чтоб златом до крови зеленой

Размозжить их, до первой травы,

Чтоб просто, как вербы, как клены,

Засмеялись от солнца и вы.

80

О, смерть, о, вечный Рим вселенной,

Пути планет к тебе ведут.

Ты любишь воск, и воск отменный

Кует из тела знойный труд.

И песнь поет он, труд безумный.

Зовется жизнью песня та.

И за околицу, за гумна, –

У песни слава золота.

И в час зеленого рассвета

С петлей луны на эшафот,

Оставив мед в минувшем где-то,

К тебе, о, смерть, мой воск взойдет.

81

Под фонтаном журчащего солнца,

Что струями полудня сквозит,

На ковре замурудном пасется

Молчаливое стадо изид.

Их нагие тела загорели,

Загорел и под елью пастух.

Был и больше, и жарче свирели

Озириса цветок, что потух.

Но никто не узнает об этом,

Ни пастух, ни коровы его.

Лишь с быком, одиноким поэтом,

Тайну делит свою естество.

82

Пугает Пан голубоглазый,

Вечерние болотца, вас.

И небо в панике – не вазы,

А звездные осколки ваз.

И уголь месяца рогатый

Из пепла сумрака торчит.

Золотокожие закаты

Как хворост жгли свои мечи.

И страстной стали наготу жгли.

Вином просвечивал закал.

И в млечные ночные джунгли

Как тигр мой вечер ускакал.

И там в росе неопалимой

Блистающего тростника

Блуждает песней пилигрима

Моя безбожная рука.

83

Веселый соловей не молкнет.

Веселый гром в лесу ночном.

И в лунно-золотой ермолке

Мой старый сумрак за окном.

И ты, родная молодуха,

С любовью старою, как свет…

Уж полночь бьют созвездья глухо

В футляре млечном тысяч лет.

То духа трепетное тело

Крылами золотыми бьет.

А там уж снова зажелтело,

И новый день несет свой мед.

И в сотах песни пальцы вязнут,

Как ребра клавишей, лучи.

День тянет к новому соблазну

И в новую пучину мчит.

84

Таишься в утренней листве ты

Несмелой птичьей пестротой.

Зелено-синие рассветы

Ладонью гладишь золотой.

А там на площади небесной,

Там в синеве, наискосок,

Дорога тянется над бездной,

Тая вселенной млечный сок.

И там бесчисленные встречи

Молекул млечных вещества.

И солнце солнц фонтаны мечет

Не человеку в рукава.

А человека нет. Напрасно

Его в столетьях ищут, ждут…

Рассвет лишь пастью сладострастной

Кусает вязкую звезду.

85

Большою буквою любили

Тебя отметить, Тишина.

Не вечер был – огромный филин,

Единый круглый глаз – луна.

На ветке голубой сидел он.

А в дереве вселенной дрожь.

В листве созвездий поределой

Как маятник качался нож.

И кто-то буквою большою

Слова простые отмечал,

По телу пробегал душою,

Метался молнией меча.

А утро золотым прибоем

В обои, в плечи, в потолок…

И ночь, и день, – отдай обоим

Весь полный песен кошелек.

86

По-вашему, проснулись птицы

И оттого веселый звон.

И солнце старое струится,

И старый день опять зажжен.

А я стучу чернильным клювом,

По голубой коре стучу.

Подайте уши, говорю вам,

Я тку бумажную парчу.

У дня не смазаны колеса,

И в дышле распевает ось

О том, что не рассвет белесый,

Что небо жирное зажглось.

И вкусный запах по планетам,

И головы – цветы в чаду.

И весело безумно где-то

И гостью золотую ждут.

А солнце славно чешет бок свой

О кресло, о мое плечо…

И горя больше нет, лишь боксом

Живое всё увлечено.

87

Не лежит на месте камень,

Через край рассветный мед.

Страх холодными руками

Сердце желтенькое жмет.

С волками по-волчьи воют.

Те же гимны. Та же тьма.

Новых вывесок листвою

Обрастают пни-дома.

Языки флагов трепещут,

Как у сеттеров в жару.

Жажда страшная у вещи.

Песни мертвецы орут.

Разберем на кости, кости,

Дом планеты разберем.

Плечи всех гигантов, сбросьте

В пропасть счастия наш дом.

88

Опять зажглась моя блондинка

Веснушками листвы и звезд.

И вихрь ее ласкает дико

И в глушь зеленую зовет.

И воет ей под ухом рыжим:

Уйдем, любимая, туда,

Мы тонким золотом забрызжем

Запуганную зыбь пруда.

Ты косы как заря распустишь,

Я буду твой последний гость,

Я выпью мед тончайшей грусти, –

В заре как соты сад насквозь.

Утихну я, и тихо ляжем

Под рыжей яблоней высот.

На золотом пруду лебяжьем

Всплывет луны распухший плод.

А ночь – вся в звездных пантомимах…

И в пасть блестящую пруда

Слетит с ветвей необозримых

Последним яблоком звезда.

89

Опять на заре разбудила

Болтливая муза моя,

Взяла меня за руку мило,

В свои утащила края.

Смотри, как из горных палаток,

Чей вечен фарфоровый снег,

Выходят в синеющих латах

Колонны зыбучие рек.

Вон пальцами скрюченных устий

Жуют они копья свои,

С безумными песнями грусти

Морей затевают бои.

И волны, оскалившись, гибнут,

И брызжут как пена мозги.

И звезды – победному гимну…

А в безднах подводных ни зги.

90

Земля – и нет иной святыни.

Земля в кругу ночных светил.

За угасаньем ночи синей,

Как жрец, я пристально следил.

Как уголь, месяц стал оранжев,

Как чадный кончик фитиля.

И день, как много тысяч раньше,

Уж золотым хвостом вилял.

А звезды в судорогах тлели,

С гримасой горькой пили яд.

Так где-то в мраке подземелий

В столетьях узники горят.

И вылез из берлоги день уж,

Янтарной гривой задрожал.

О, день, кого ты не заденешь

Огнистым языком ножа!..

И камни, камни станут плавки.

И грусть моя, как смех, легка.

И без единой переправки

Из пальцев вылезет строка.

91

В резной бокал строфы мгновенной

Тоска не выльется моя.

Полезет пламенная пена

Через зыбучие края.

И матерьял всегда в остатке

Для новой схватки роковой.

И сердце пьяно кровью сладкой

И бьется певчею волной.

О грудь скалистую… Трепещет,

Орленком в скорлупу звенит,

Пока строки змеею вещей

Златой расколется гранит.

И скорлупа страницы треснет.

То юный образ – головой.

И синими крылами песня

Ударит в купол мировой.

92

В снегу страницы мой костер.

А хворост строк и сух и крут.

Еще столетьями не стерт

Луны червонный полукруг.

И мутен лик, что там внутри.

Не разглядеть, не разобрать…

Отец ли там в огне зари,

Или во тьме пещеры мать.

Иль с пухлым пальчиком во рту

Младенец уцелевший там

Уж шлет проклятия кресту,

Обдумывая новый храм.

О, купол ночи расписной,

Чьи фрески звездные горят!

Века ты дремлешь надо мной…

Проснись и раскачай свой ад.

Ты желчью солнца просочи

До липкой зелени листы.

Лучей острейшие мечи

Вонзи в бессмертье красоты.

93

Ну вот до сентября довез

Мой славный конь, росою мытый.

Над головою кисти звезд,

И в листьях золотых копыта.

Их золото нежнее стружек

Сосново-золотой доски.

И пес мой, ветер, с ними дружен

И кружит их, как лепестки.

То лепестки цветов огромных,

Самих деревьев седина.

Закатов бешеные домны

Их раскалили докрасна.

И вьется, вьется дым ленивый,

И птиц и строк последний дым.

И сумрак строг, и топчет нивы

Последним стадом золотым.

94

По камерам былых столетий

Я вечерами проходил.

Я слушал, как решетка светит, –

Язык луны в тисках удил.

Чего, чего я там не делал,

Кого, кого я не ласкал…

И пенилось от женщин тело,

Как вал морской от голых скал.

И бард за то, что шкура барса

Там под плащом, как под фатой,

Струями песни улыбался

Пантере ночи золотой.

Не так давно я ломти грусти

Голодным ивам подавал.

А вот сейчас пропеллер спустит

Меня на Марса странный вал.

Не знаю, в камеру какую

Зашел я в этот вечер свой…

Какой там век идет?.. Тоскуют.

Двадцатый? – Нет. Сороковой.

95

Жена, твои несчастны уши.

В дырявые сосуды их

Вливаю только что блеснувший,

Еще не остуженный стих.

Я знаю, знаю, знаю трижды,

Что ловишь ты прекрасных мух.

Когда читаю, не горишь ты,

И где-то в тряпочках твой слух.

И слышу смех твой полудетский…

То звон строки, словечек бой

Сквозь тень, уснувшую мертвецки,

Твоей ресницы голубой.

Но, друг ближайший мой, пойми ты,

Что никогда так одинок,

Как в этот век, тоской облитый,

Поэта не бывал венок.

И снежную страницы скатерть

Вино тоски облило сплошь.

И в час зеленый на закате

Поэт, как правду, ценит ложь.

96

Белый свет безбрежен,

Белый океан.

Смерть зарею брезжит,

Тушит звезды ран.

Корабли да вьюги

Пашут нашу гладь.

На зеленом юге

Северу пылать.

Быть снегам и пене,

Выть луне и псам.

В сердце песнопенье

Утоплю я сам.

Никому навстречу,

Руку никому.

Тишиной отмечу

Голубую тьму.

97

О, ночь, я вновь твою свирель ищу.

Упал как занавес закат.

Конец неконченому зрелищу,

И звезды свищут и галдят.

А ты с луною целомудренной.

Под ней земли живой экран.

И парики садов напудрены.

И блеск из окон, глаз и ран.

И бледные гиганты прыгают.

Кто пьян, кто счастлив, кто казнен.

А день встает злаченой книгою

И скупо счет ведет времен.

98

Черные строф кружева.

Белые плечи страничек.

Пальцами песню жевал,

С адом безумья граничил.

Слушал, как движется ящер

С воем о будущем Канте,

Видел, как Дарвин блестяще

Тянет в лесах канитель.

Пену прибоев оскаля,

Челюсти рвал океан.

Жрет Атлантиду каналья,

Давится левиафан.

Звери стекалися в груду,

Звездно из них человек…

Люди сливаются… будут

Новые звери в траве.

99

Я только пел, я не курил:

Семашки слушался попросту.

Теперь чуть звезды, – до зари

За папироской папироску.

Я звезды на бумагу свел,

Зашелестели ярче, звонче…

И вьется золотым червем,

Клубится папиросы кончик.

И снится мне в ночной печали,

Что в Атлантиде за тоску

Не лаврами певца венчали,

А вениками табаку.

100

Я хочу незаметным пройти,

Чтобы волны пустыни бескрайной

Схоронили навеки пути,

Искривленные горкою тайной.

Чтобы шли караваны столетий

По могиле песчаной моей.

Чтоб никто, чтоб никто не заметил

Схороненных, как золото, дней.

101

Сколько вывесок и кличек,

Сколько лавров и хулы…

В шторма час кого приспичит

В цепи строк ковать валы?

В шторма час – стихий прогулка,

Плоть их – бешеной рекой…

Кто же их окликнет гулко? –

Но тюремщик есть такой.

Режет волны. Сталью вырос.

Кровью черной льет душа.

Ночь схватил за лунный вырез,

Звездно краски он смешал.

Дикий мед – из львиной пасти,

Из кишок себе венок…

И зовут безумца мастер,

И тот мастер одинок.

102

Есть Нетова земля. Для многих

Ее не существует, нет.

Но строки вьют ее дороги,

Цветами вьют иных планет.

Весна и осень на земле той

Живут как сестры меж собой,

Зима похожа там на лето,

Рассвет на вечер голубой.

И тишина в траве высокой

Поет кузнечиками там.

И бегают земные соки

Струями плоти по листам.

И Пан, боготворимый всеми,

Великий, вечностей пастух,

В прекрасном стаде, как в гареме,

На славном тешится посту.

И раскрывает лапы шире

И стебель комкает луча.

И где-то там, в далеком мире

Поэт курчавый величав.

103

В гробах шкатулок умирали

Еще живые жемчуга,

А гром уж с молнией скандалил,

Ковал нахмуренные дали

И крепко-крепко всё ругал.

И кости зданий дребезжали,

И кто-то крышу в барабан,

И кто-то вдребезги скрижали,

Гремучей молниею жалил

И бездны мира колебал.

104

Опять на плахе ночи канул,

Как голова любимой, год.

К певцу на ложе, к великану

Денница новая идет.

Скорей. Зари тончайшим мясом

К бокалам глаз моих прильни.

Молочным сумраком дымяся,

Гаси последние огни.

И ты уйдешь. И в ночь такую ж.

Под звездную глухую медь…

Бессмертная, лишь ты ликуешь

Шехерезадой черной, смерть.

105

Радуйтесь, – петь я не стану,

Выжму молчанье из грусти.

Месяц свой коготь янтарный

В сердце поэта запустит.

Звезды в трапециях ночи

Номер последний исполнят.

Ветер мой лик обхохочет

В третьем кругу преисподней.

Будут и гимны, и ругань.

Дни разлетятся, как стаи…

На ночь метель лишь для друга

Бедра сугробов оставит.

106

Я накипь твою золотую

На заросли строк променял.

Последние звезды воркуют

На крыше зажженного дня.

Я вижу, как сеют мужчины

Всю злобу, всё счастье, весь яд…

И, корчась от жажды пустынной,

Их женщины влаги хотят.

Я слышу, как рожь просыпается

У ветра зари под бочком.

А солнце тончайшие пальцы

Кладет ей на плечи тайком.

И крепче винтовку пера я.

Как утро, безмолвен и строг.

Костром я трещу и сгораю

В блистающих зарослях строк.

107

В стекло листа строка стучится,

Костьми ветвей слова стучат.

Их учит осень, как волчица

Любимых тепленьких волчат.

В траву заря и сад осыпались.

Ни волоска на полосе…

Ах, звезд тысячелетний сифилис –

У голой ночи плечи все.

Стучись, строка, стучись приветом

Всего, что потеряло мощь…

За то, что ночь гуляла с ветром

На золотых базарах рощ.

108

Прильнула рыжими власами,

К ногам земным легла заря.

И слов гирлянды вьются сами.

И очи звездные горят.

И пахнет ландышем дорога.

И в белом женщина и я.

Как струны, тело буду трогать

Всей буйной святостью огня.

Да будет то, что стыдно, – свято.

На всей планете мы вдвоем.

Ран струны счастья в листьях спрятал…

А мы повязки все сорвем…

109

Ковшами строф души не вычерпать,

Не выплеснуть кнутами слов.

Страницы снегом занесло.

А звезд на тыне синевы – черепа.

А с плеч вы думаете что ж,

Как не головушек орехи?..

Ночей и дней галопом дождь.

Эй, конь земной, куда заехал?..

Вот так, по степи мировой.

А то, как в цирке, по орбите

Под хлыстик солнца… Эй, смотрите, –

Луна сквозь обруч зорь – дугой.

Ковшами строф души не вычерпать,

Не выплеснуть кнутами слов.

Страницы снегом занесло.

А звезд на тыне синевы – черепа.

110

Тело света еще

С черного креста не снято.

Раны звезд никто не счел.

Пьют из лужи заката.

Миру давно не тепло.

Воздух от холода синий.

Скрижалей разрезанный плод

Зернами слов на витрине.

Эй, раскрывайтесь, шкафы.

Свитки в дорожки скорее.

Четыре полена строфы

Мир коченелый согреют.

111

За сердца кулак неразжатый,

За факелы глаз, за кусок

Начищенной меди заката, –

Сижу за решеткою строк.

Как кружка, чернильница налита.

Мозг – пресная каша тоски…

А город по рельсам асфальта

Вперед, как колеса, шаги.

За птицами бегают… Колят

Пухлейшую грезу штыки…

Звон… В потных рубах колокольнях

То бронзовых мышц языки.

Я чую, планета быстрее

Ворочает времени винт.

Пол гнет свои алые реи

Под пар, а не парус любви.

Вот берег желанный сегодня.

Девятую песню валы.

На зорь золоченые сходни

Уж луны, носильщики мглы.

Вот солнца приказ. Чтобы сухо,

Не то в ребра лужи – лучи.

Все клеточки тела и духа

По шарикам всё получили.

Поэт на свободе… Но всё же

За струн паутину рука.

За то, что на свете дороже,

Дороже, чем радий, тоска.

112

На этот лунный снег бумаги,

На эту мертвую парчу,

Всесокрушающий, всеблагий,

Себя я выплеснуть хочу.

Кто выпил этот вечер крепкий?

Кто эти звезды наплевал?

Осушенных бокалов черепки –

Стихов колючие слова.

На лошадях бурана мчусь я,

На снег страниц чтоб лечь костьми…

Не строф торчат в страницах сучья,

То кости черные мои.

113

Горят везде мои цветы,

И я срываю их повсюду.

И, тишина, в раскатах ты,

И в мраке – солнц я вижу груду.

И грустные такие ж лица

На улицах встречаю я.

Из века в век покорность длится,

И древней чудится земля.

И ничего не знаем. Дети.

Письмо лишь разбираем чуть.

И серый волк зрачками светит,

И бродят вместе Русь и Чудь.

И ночи синяя страница

Вся в кляксах золотых чернил.

И вечный мир века двоится.

И Темзе снится синий Нил.

И сам себе кажусь я древним,

И злак неведомый строки

В глухой занесенной деревне

Кладу я в ночь на угольки.

114

Великой любовью – до пепла Сахара,

До пудры червонной песка…

Тобой мое сердце в кустах полыхало,

Тебя я в поэмах искал.

Тянулась по дюнам страниц караваном

С горбами косматой тоски.

Бубенчиком рифма болталася чванно

На шее верблюжьей строки.

Великой любовью – на диком пожаре,

Что в диких столетьях гулял…

Все складки зеленые пламень обшарил,

И в тишь золотую – земля.

Молчит от шатров пирамид до Марокко.

Лишь черный самум на пески

Орлом вдохновенья наскочит жестоко

И вытащит петлю строки.

115

Не за заставой в сорной яме,

Не по глазам лесных озер, –

На площадях под фонарями,

По жилам улиц мрак ползет.

Есть теплое у мрака мясо,

Яд сладости у мяса есть…

И где-то там, ножом смеяся,

За сердцем притаилась месть.

А луч мечом по вековому,

На стол снопами с высоты…

И не легко жуют солому

Привычные к мясному рты.

116

У ней терпение востока,

Она выдерживает всё.

Бичами строк ее жестоко

Поэт, палач и режиссер.

И оттого как снег страница,

И ни кровинки нет в снегу.

На дыбе тянут, дух струится,

Из глыб висков ручьи бегут.

А на завалинках вселенной

Века в прическах всех былых,

И нюхают табак священный

Из табакерок зорь и мглы.

И желтый след закатом стынет

На пальцах уходящих дней,

И молний клинопись отныне

Выбалтывает тьму ясней.

117

Ветер, ветр, поэтический пес

На луну завывает на каменной площади.

Вам я, улицы, крылья принес,

Вы ж белье фонарей в мутной сини полощете.

Ах, луна распустила свой лен.

То земли неизменный в столетиях пудель.

Ветер, ветер столетья влюблен,

Ни и воде, ни в огне, никогда не забудет.

В роковой фиолетовый час,

Рассказав о заре опьяневшему ландышу,

Он, в окно золотое стучась,

Камень бешеной скуки положит мне на душу.

И в глазастую ночь октября,

Вея запахом плоти, и гнили, и сырости,

Он зайдет ко мне в гости не зря,

Солнце мая в душе моей вырастит.

Верен ветер всегда и, метелью дымяся,

У крыльца он последний свой вал.

Потому что певец своим огненным мясом,

Мясом сердца его годовал.

118

По дереву вселенной синей,

Что ветер магнетизма гнет

Холодными руками осени, –

Я мчусь не белкой – мчусь огнем.

Не след от лапок строфы эти,

Колючки строк не коготки.

От тренья медленных столетий

Решетки вспыхнули тоски.

Позабыл святую проповедь:

В травах рая ползай ты.

Захотелось мне отпробовать

Звездных яблок высоты.

Два вечных палача в рубахах там

Из заревого кумача.

Восток и Запад. Кроют бархатом,

Да рубят со всего плеча…

119

Теперь я знаю, отчего

Гарем берез – пожар зеленый,

Когда мелькает каждый ствол,

Руками ветра опаленный.

В зеленый час не оттого ли

Звездами вздрагивает глубь,

Что царь-завод ее изволит

Насиловать лесами труб.

А дрожь поэта ледяная,

Когда он женщина на миг

И слов зачатье чует… Знаю,

Не ты – кричала ночь: возьми.

120

Медом месяца стоялым

Льет затишье во всю мочь.

Кто один под одеялом,

Не дыши ты в эту ночь.

Жил безумец Пирауи,

Был он властно обнажен,

Властно пил он поцелуи

На волнах душистых жен.

Он в пустыню с ними съездил,

Где синеть боится Нил.

Там запястьями созвездий

Он Изиду задушил.

121

Планету пенную качает,

И якорь лунный в синеву.

И льются стаи звездных чаек

И бурю сумрака зовут.

Уйти нельзя от качки лютой,

Волна от сумрака пьяна.

И пену льет на дно каюты

Окошко круглое – луна.

Опять она, опять такая ж

Пшеничная, гримаса та ж.

Влюбленно плечи облекаешь

Ты, облак – легкий трикотаж.

Заря, что парус старой шхуны,

И холст холодный пожелтел.

И рвет с утесов якорь лунный,

И облака утесы те.

122

Не мудрено певцу пророчить.

С времен царей заведено

Сидеть на черных плитах ночи

И пить грядущее вино.

Веселье будет, говорю вам,

Взойдет в столетьях белый мед.

Яйцо рассвета желтым клювом

Цыпленок солнца проклюет.

Как сон, забудут черноземы

Сохи широкие ножи.

К мирам-соседям подойдем мы,

Табак земной чтоб предложить.

Сойдет звезда сырая на ночь

К цветку сырому на кровать.

И, как Макбет, Иван Иваныч

Весь мир не будет проклинать.

Вот будет праздник миру дан-то!.

И, не суля мирам беду,

Поэты, помрачнее Данта,

На фарсы живо перейдут.

123

Дней скрипучих обоз

На закатах буланых.

Ночи волос оброс

Снеговыми иглами.

Человечества кладь

Синь копает степную,

Где кострам лишь пылать,

Где курганы тоскуют.

Снится возчикам сон,

В даль закатную тянет.

Месяц был колесом,

Полумесяц на сани.

Лишь бы тронуть рукой

Горизонт, как резину.

Но ни тот, ни другой,

Каждый снова раздвинут.

И плетутся века

По пути – бездорожью…

А в созвездьях тоска

Журавлиною дрожью.

124

Зори – груды кирпичей,

Луны – черпаки с известкой.

Меж бревен суток остов чей

Стеной просвечивает звездной?

Строф неровных чертежи

Мглою вскармливают синей.

Душа какая в них дрожит,

Какие путаются линии?..

Эго к бедрам красоты,

Позабыв веков увечья,

Закатом пола золотым

Несется башня человечья.

125

В Америке из пота – крепкий ром,

Из крови – слиток, золотая пасха…

Уитмен трактором, а не пером

Там прерии бумажные вспахал.

Не любят фермеры и короли

Европы исхудалой и горбатой,

Где дохнут с голоду Христос и Лир,

А в Генуе убийца Гайаваты.

Для Азии, толстушки хоть куда,

Они цилиндров черные колонны…

Ощупывают горы поезда,

До нефти прет бурав неугомонный.

126

Земля веками не напрасно

Материй била молоко.

Мозгов извилистое масло

В глазастый череп натекло.

Летели. Плыли. Луком брошен

Из мяса ветра клок. На вы.

За то, что пола алый поршень

В колесах ног стучал и выл.

Наперевес. Как кол тяжелый.

С оскомом ярости в зубах.

Европу – гунны. Русь – монголы.

Зари овчиной вечер пах.

А те, чьи плечи сквозь вуали,

Чьи бедра в терем зной и кровь…

О, их под досками не клали,

Их пили, в них вливали вновь…

127

Катися, ночка золотая,

Катися лунной колбасой.

Грызи восток в стенах Китая,

Как печень, Африку разрой.

Высоко звезды – обезьяны,

Гримасничая, забрались.

То предки наши сворой пьяной

Залаяли, загрызли высь.

От звезд мы, значит… Звезды – нынче.

От солнц нас вечность зачала.

Катися, ночь, с огнем – добычей,

Катись без лунного седла.

128

Узды не зная, пулей мчится

И гладит свистом ковыли.

Не лань, не заяц, не волчица,

А лошадь дикая земли.

Гремят ученые, толкуют,

Из толстой кожи лезут вон,

Чтоб сбрую выкроить такую,

Чтоб жизнь на самом деле в сон.

И вот ученье уж готово,

Как золотой хомут толпе.

Но не поймать коня златого,

И жизнь возможно только петь.

129

Весна лазурь открыла настежь

И солнцем свесилась на нас.

Завеса век, ты снова застишь,

И тяжелеют крылья глаз.

Взглянуть в эфир великолепный,

Взглянуть на голую весну.

Пусть буду солью, пусть ослепну,

Но я взлечу, и я взгляну.

Войду в святейшие хоромы,

К весталкам томным заберусь,

За то, что плащ широкогромый

Метельная дала мне Русь.

130

По лестнице, по шпалам строк

Шагами рук плетусь. Руками.

Одна виска хватает камень.

Другая – в локоны восторг…

Не голова, а головня.

А печь вселенная вот эта.

Углей безумия возня

В глазницах каменных поэта.

Скульптор незрячий был. Из воску

Зарю, и осень, и меня…

А воздух лишь из алюминия,

И крылья просит, и тоску…

131

Мы куда-то спешим и не знаем куда.

Средь созвездий наш путь, и кривой, и кратчайший.

Но струями лучей истекает звезда,

Как вино золотое из треснувшей чаши.

Разобрать северянам прохладным нельзя

Этих струй, этих желтых восточных извилин.

Эго змейки вопросов, по травам скользя,

Нас кусают морозом, и пух наш бессилен.

И мы греться летим от звезды ко звезде,

Вышину паутиной стянув гороскопной.

И мы пряные жертвы сжигаем везде,

И мы страстно бичуем душистые копны.

И насилуем землю железным плугом,

И роняем сухое холодное семя…

Как эдипы, мы с матерью нашей живем,

И она, распаленная, распята всеми.

И в эфирную бездну с утеса веков

Она кинулась с нами, как лань со стрелами.

И мы тонем в заре, и в наш синий альков

Поцелуи воздушные – звездное пламя.

Надуваем планеты мы смехом своим,

А они, нас поняв, надувают нас тоже.

Мы граненые звезды, – смеясь, говорим, –

Среди звезд и планеты на звезды похожи.

Выпрямляем руками извилины все.

Трубы фабрик, как иглы, как рельсы, как струны…

Жертвы песен мы режем… На лунной косе

Оставляем мы ржавчину кровушки юной.

132

Воздушный хлеб листы жуют,

Их кормит ветер у оград.

Сейчас он сам листву бесстыжую

На площадь вывел и – назад.

У храмов запертых, у булочных

Христом он молит. Ох, Христом.

И был он с ним в саду полуночи

И вызубрил навеки стон.

О, ветр, не буду ждать, пока мне

Ты стукнешь костью по плечу.

Хочу будить я в мире камни,

Я ветру всё отдать хочу.

133

Ужель умру я на вершине,

И не сойду с вершины я?

И синим вечером застынет

Душа безумная моя?

И синий-синий труп вечерний

Снегами вьюги загрызут.

И ни листочка сонной черни

Не шелохнется там внизу.

И не приснится никому там

Цветок вершин – рододендрон,

Который зорями закутан

И кровью вечности зажжен.

134

Я ищу златое слово.

Тын зари острей лучи.

На лбу вечера родного

Прыщик звездочки вскочил.

Обернусь слепым прохожим.

Змей дорог я приучу

Целовать мне пылью рожу,

Ветром припадать к плечу.

Солнцу покажу сурово

Кулаки плодов в саду.

Я ищу златое слово,

Я ищу, и я найду.

135

Огонь огнем огонь изранил,

Из раны той поэт возник.

И счесть нельзя у сердца граней,

И глаз не счесть, я многолик.

И звуки ловит волос каждый,

На черном гребне молний треск.

И жить, быть может, не однажды

И проливать восторг окрест.

И бродит ножками мурашек

Творенья ледяная дрожь,

И желтый труп заката страшен,

И тела нет, а сердце сплошь.

И беспощаден сумрак синий

И нежно гладит топором.

И звезд следы песком пустыни

Метет рассвета нежный гром.

136

Под ветер, целующий сажу,

Под вьюгу в вершинах мансард

Художники радугой вяжут

Искусства раскидистый сад.

Под корень копают глазами,

Хватают за шеи ветвей.

Мазками последними замер

Творенья лихой соловей.

А ногти и лысины с лаком

Дымят в магазинах внизу.

Мир золотом вещи оплакал,

Но мастер шлифует слезу.

137

На виселицах фонарей

Огни задрыгают… Бодрей

С упругою, как ветер, страстью

Натянет лунный лук мой вечер

Над приготовившимся к счастью

Упругим полом человечьим.

Белки забегают, поищут,

Зрачки залают злей и звонче

На обнаженный рай пророка…

А там к закатному побоищу,

Крестясь созвездьями широко,

С благословеньем духовенство ночи.

138

Не на белых слонах чистой крови,

Не на черных китах над водой,

Мир дрожит на лазурной корове,

На корове Корана святой.

Стал быком он, конечно, при этом…

Как арена пустыни – тоска.

Буду я матадором, поэтом,

Шпагой песни вопьюся в быка.

139

Надоели нам цветы.

Не дождемся ждем плодов все.

Перед жатвой красоты

Не желаем видеть вовсе.

И приходит осень в сад,

Декольте листвы – плодами.

Тихо астрами он рад

Ей, своей прекрасной даме.

А она спаленных жниц

Там в затонах васильковых

Заставляет падать ниц,

Как перед луной в альковах.

И, когда мы о косе

Запоем в снопах, в постели, –

Узнаем мы, что мы все

Не плодов – цветов хотели…

140

На солнце языки всегда,

Всегда руками дирижера…

Земля, до рвоты лавой скоро

Валяй симфонию труда!..

Волнами звуков по струнам

Пляшите, мускулы, по нервам.

И стало мясо сладко нам

С тех пор, как звук железом прерван.

Как уши, разверзайтесь, рты,

Глотайте звуки, что застыли.

А устриц скользких, как мечты, –

Живьем – под смех и звон бутылей.

141

Гребите жабрами, барахтайтесь

В утробе времени, миры…

О, ночь, в твоем мягчайшем бархате

Поэта жесткие дары.

Сухими ветками протянута

Строфа последняя, быть может…

И та единая моя – не та,

Прекраснейшая в мире ложь.

Восходов и закатов клочья

Теперь листы. Я в них влюблен.

Цепами ветра обмолочен

В Сокольниках последний клен.

142

Упадок, возрожденье снова

И вновь упадок золотой.

Как метеор катится слово,

И дышит радуга бедой.

На клумбах ярусов, балконов

Голов качаются цветы.

И лишь тиха в партере сонном,

Трава некошеная, ты.

И новь вчерашняя сегодня,

Как лошадь старая, дряхла.

И вновь смеется жизни сводня,

И десны золотые – мгла.

И в час, когда мне муза светит,

Уж чует острое перо,

Что где-то на дворе там ветер

Орет во всю гортань: старо.

А вы там – не в священном трепете, –

Шумите на дорогах всех,

До рукопашной ссорьтесь, требуйте,

За то, что жизнь – борьба и смех.

143

Как одеяло над Москвою

Звездами стеганная синь.

И ржавые трамваи воют.

И ветерок в ушах басит.

И переулок злей и глуше,

Зарылся в сумраке сыром.

И в пасти желтые пивушек

Глотками падает народ.

И скрипкой стройной и лукавой

Раздавленная ночь визжит.

А где-то падает на травы

Роса с Микуловой вожжи.

И где-то в том же белом свете

Сошник луны в кустах увяз.

И Селяниновичем ветер

Его вытаскивает враз.

144

Куда твои мне струны спрятать,

Какой укрыть, убить фатой?

Рыдает в гимне юном святость

Греха слезою золотой.

Не я последний и не первый

Хочу забыть, порвать, уйти…

Но ты для струн живые нервы

Взяла вот здесь, в моей груди.

И что же делать, поневоле

Я на решетке струн пою.

И всюду синь, заря и поле,

И ветер всем про грусть свою…

145

Есть черные слепцы глухие,

Не чующие клекот слов.

И не для них поет стихия,

И сумрак звездный им не нов.

Как рыб, пестреющие тряпки

На берегах удят витрин.

И ни одним созвездьем зябким

Их не стегнет палач зари.

И вечный, вечно непроглядный

Сосет их веки черный яд.

И не для них миров гирлянды

В колоннах синей мглы горят.

Их ненавидеть, – слишком это

И благородно, и не то.

Есть меч иной в очах поэта.

Из отвращенья вылит он.

146

В мыле снега конь земной.

День гусаром слез у рощи.

Трубку-месяц он звездой

Раскурил и брови сморщил.

Это я к тебе приехал,

Расфуфыренная мгла,

Чтоб звездами капли смеха

Ты в зрачки мои влила.

Конь мой фыркает метелью,

Ржет столбами всех дорог..

Дай безумие веселью,

Замети ухабы строк.

147

Огонь, как женщин, струны трогал.

И в девственных степях прелюдий

Жирафами столетий – дым.

И с Мефистофелем и с богом

Писали договоры люди

Чернилом крови золотым.

В глубоком сердце, как в подвале,

Вино седело и струю –

Сквозь пробку черепа зловеще.

И дух – за молодость вторую,

И первородство продавали

За красные живые щи.

Как меч в ножны, в веках соитье.

И кровь по лезвию стекала,

Иная, белая, слюна

Того огня, что хмель похитил

Хлопушкой звучного бокала

В стекле небесного окна.

148

Бродит шагами большими,

Кружит, и гонит, и бьет…

Ветер с листвою – шимми,

Ветер с листвою – фокстрот.

Ночку трясет, как осину.

Звезды листвою в траву…

Вот, когда песню я выну,

Бурею слов зареву.

Лезвие строчек негладко,

Полон зазубрин металл.

Если засел под лопаткой,

Значит, пиши, что пропал.

Ходит шагами большими,

Гонит закаты и строг…

Ветер с листвою – шимми,

Ветер с листвою – фокстрот.

149

Машинам не нужен ты боле,

Столетия мучил и ныл.

Уж звезды – длиннейшие роли

Без будки суфлерской луны.

И любят быстрей, экономней…

В смолистые щели спешат.

А то, эту музыку помнишь, –

Про тело забыла душа.

Один лишь не хочет сдаваться,

Безумец упрямый один.

Поэтом зовут его вкратце

Подробнее – свиток в груди.

150

Ее, быть может, из Нью-Йорка

Везли в Москву 15 дней.

Дымя паршивою махоркой,

Задумывался князь над ней.

В застенках фабрики бумажной

В чанах с горючей кислотой

Ее ласкали не однажды

Горючей лаской трудовой

И вот бескровною страницей

Распята на столе моем.

И за строкой строка садится

Голодным черным вороньем.

Шакалом ветер там на крыше…

Влюбился в мертвую трубу.

И на добычу месяц вышел,

Как птица смерти – марабу.

151

Вскипают сумерки, и кружит.

В сосудах улиц снег бурлит.

Вздымает крышку… Там снаружи

Зари холодный сердолик

Дома в очках зажженных окон,

Вращают желтые белки.

Желудок комнаты жестоко

Варит кислятину тоски.

Ты – клавиши бульваров… Кто ты?

На снеговых пюпитрах крыш

Ты перелистываешь ноты,

На чем попало струны злишь.

Ты черной молнией заставишь,

А не строкою петь тот гром,

Когда страниц белейших клавиш

Коснусь я в эту ночь пером.

152

На череп Африки, на череп

Европа лапой золотой.

Мадонны, тайные вечери

Хранятся нежно в лапе той.

И караванами миражи

В мозги песков издалека.

И Клеопатрою лебяжьей

В горбах молчания река.

И люди черные, как копоть,

Все ночи корчатся в мечте

О снежных женщинах Европы,

О снежном сахаре их тел…

153

Все, чьи яблоки глаз созрели

В красном саду человечьем,

Все, чьи раковины ушей

На звездный песок в этот вечер,

Всё до млечных ожерелий

Из бездн несгораемых вынувший…

С гор золотых заката

В дол закопченный сойдемте.

Тянет ночь папиросу-луну.

Звезды нюхают яд синеватый.

Хлеба строф нарежем ломти

И в площади, что город протянул.

Улицы-руки устали давно уж,

Пахнут, как потом, бензином.

Голод витрины с клыками разинул.

Мы толпу хлебом строф до блаженства.

В рукаве тротуара, как нож,

Снег тела женственного…

154

Как тога желтая Пилата,

Замаслен истиной закат.

Сказки, скажи, какая плата

В твой тихий безнадежный ад?

Пусть мир на мастера клевещет,

Пусть жарко молится тайком.

Огонь прилизан гладко к вещи

И желтым выпрыгнет хорьком.

И формы все он передушит,

Как желтых пухленьких цыплят.

И новые вольются души,

Иные раны заболят.

И гром земных лабораторий

В мильоны миллионов вольт.

Шекспира на ином просторе

Иной увидит Мейерхольд.

155

В край далекий, дан который

Человеку на земле.

Я иду, тащу просторы,

И в снегу страниц мой след.

Я не знаю, чем отмечу

Каждый шаг мой, каждый стих.

Может, солнце мне навстречу

На ходулях золотых.

Может, снимет полнолунье

Свой цилиндр и, кривясь,

Мелкой звездочкою плюнет

В фиолетовую грязь.

Я ж иду, иду сегодня

Как вчера, третьего дня,

В край, что лед на солнце поднял,

В край, что там внутри меня.

156

Столетий плыли корабли,

Земли пахали сон глубокий,

И терном песен обросли

Поэтов каменные щеки.

Ловили слезы, звезды все

Зрачками жадными глотали.

И урожаем синей стали

Иных миров взошел посев.

И звон не молкнет ни на час,

Стального слова звон жестокий.

И вьются, громами стучась

О скалы туч, златые токи.

157

Ты тянешь в топкий снег тетради,

Твой зов, и ласков он, и строг.

Ладонью знойной череп гладит

И гонит кровь по жилам строк.

То стаей волчьей загорится,

Зрачками с отраженьем звезд,

Иль то серебреников тридцать,

Столетьям отданные в рост.

И воет млечный в небе черном,

И на земле метелей вой.

Слова – ветвящиеся зерна

Той песни мира бредовой.

158

Земля, ты готовишь постель нам,

Покрышку кует тишина…

В прыжке изогнулась смертельном

Наездницей тонкой луна.

Для звезд безопасною сеткой

Качается млечный гамак.

И звезды глотает нередко

Голодный поэт или маг.

Луною накурено густо.

Заждался и город, и весь…

Приди с головой Заратустры,

Топор золотой свой повесь.

159

К созвездью Лиры, к Андромеде,

К созвездью Геркулеса – мы.

С оркестрами закатной меди,

С ковригами и солью тьмы.

Есть там заоблачная Персия…

Клубится млечный там кальян,

Из радия там вьется песня,

Строфа из звездного колья.

Туда, туда гребем, быть может,

Туда летим наверняка…

Длинней и звонче всех гармошек

Разверзлась млечная река.

160

Мне счастья иного не надо

Средь жизней и жизненных бед.

Как мать ребенку рада,

Так рад строке поэт.

Тропа, что змея золотая,

А ветер, как пес, у ворот.

Заря стеной Китая

Мне мудрость стережет.

Есть в мире безумная прелесть:

Терять, без возврата терять…

В боях леса разделись,

Сдались за ратью рать.

161

Я знал, что буду я отвержен,

Что к черту буду послан я,

И стал от пламени я тверже

И сел быстрее на коня.

Лети, лети, мой конь крылатый,

Снопами пламени храпи.

Не кожа ли на мне, как латы?

Не терем ли заря в степи?

Туда, туда за алым тыном,

Внеси меня в тот яркий дом,

Чтоб сердце сжечь в хмелю пустынном

И, как пустыня, золотом.

162

Вином зари клубится вечер,

До лунной кости жжет, мутит…

Одни и те же звезды мечет

На уж давно седом пути.

Зрачками огненными тихо

То вечность синяя глядит.

И знает лишь одна волчиха,

Кто там смеется впереди.

И молоком неутолимым

Творцов грядущего поит,

Чтоб Тибрами иные Римы

Струили жалобы свои.

163

Влюбленный вечер засмеялся

И грустным юношей умолк.

С ножом луны за фунтом мяса

Пришел разряженный Шейлок.

И ночь, прекрасная Зулейка,

Сурьмою – сумерки бровей.

И каждая, как лук, и клейка

Смольная тетива под ней.

И стрелы глаз, их шалость девья

Поглубже Сириуса бьет.

Не девять лет, столетий девять.

И губ Исуса зреет мед.

И льется в глубь тысячелетий.

К скалам подводным свет прирос.

С хорошеньких Мадонн нам светит,

С обвертки мыла, папирос…

164

Подайте ивам над водой

По вздоху сердца, по алтыну.

На скрипке вечера златой

Кривые пальцы веток стынут.

Струпу тончайшую прижали,

Нежнейшую из нежных, ля…

Я вижу, на локтях скрижалей

Безногая ползет земля.

Зовет созвездия на помощь

И крылья ветра вьет тайком.

А ветер мой, давно знаком уж

Я с вековым бунтовщиком.

И будет ночка хороша.

Слетят миры ко мне на пальцы.

И будет в ветках жил копаться,

Как ветер, пьяная душа.

165

Город, чьи кости железо,

Город, чье мясо – бетон, –

К голой реке своей лезет,

Крепким сжимает мостом.

Вечер для зыби любимой

Лучший стопил карандаш.

Плоские бедра Солима,

Этак не мазался ваш.

Плотью заводов народных

Пахнет от складок зари.

В воду огни свои морды,

Золото пьют фонари.

Вот почему в твоем храме

Вонь от исусовых ран,

И тяжело номерами

Дышит всю ночь ресторан.

166

В мантильи черной строк, в мантильи

В последний час ко мне приди,

Чтоб губы жгучий снег схватили

На куполах твоей груди.

Забьется жизнь в мельчайшей вене,

Закат свою раздует медь…

Я вечность буду петь мгновеньем,

Ту вечность, чья улыбка – смерть.

167

Простите мне за образ грубый,

Кого тошнит от слова: слизь.

Как члены, вытянулись трубы,

Кирпичной кровью налились.

Сочатся плотью дымовою,

Как факелы труда, горят

И бешено гудками воют,

Когда распластана заря.

Поглубже негров из Бразилии

До мути звезд, до их кишки

Накрашенную высь пронзили

Чумазые материки.

168

Клубок чернильницы распутать

До кружев строк порой легко.

Сквозит, как женственная лютость,

Страниц застывших молоко.

Струями завивает соки.

Зовет, хохочет, разлеглась…

С пластинками зрачков широких

Заводит граммофоны глаз.

И в жар самец. Метелью кружит.

Метель не в силах побороть.

И через край пера наружу

Дымящегося слова плоть.

169

О ты, полярные края чьи

Белками спят под хвоей век,

Водою разума стоячей

Благословенный человек.

Тебе я ночи, а не маю.

И я не плачу, не смеюсь.

Миров я глыбы понимаю,

И как храпит я слышу Русь.

Но в это утро вся нагая,

Как луч, вселенная легка.

Сочится солнце, обжигая

Мне губы золотом соска.

И я смеюсь, дитя вселенной.

Смеюсь и плачу наяву.

Ее Марией и Еленой

В пещере ночи я зову.

170

Полно валандаться

Вам, облака.

Кистью голландца –

Нынче закат.

Звезды пульсируют

В каменном лбу.

Греют за сирую

Землю борьбу.

Шея разогнута,

Всё перебрал.

Сумрак до золота

Режет Рембрандт.

171

Сырые строки… Боком голым

Торчит немытый матерьял.

А тут мануфактурный голод,

И вечер лысый шапку снял.

С галерки «рыжего» кричали…

Жаровни глаз моих, – углей,

Не любит публика печали.

Зови на казни веселей.

Перо галопом бури мчится,

Ломает в строфы, поперек…

Из тряпок снежная страница,

Из снежных женщин тряпки строк.

172

Завянут кудри серебром,

Золой застынет каждый стебель,

Червонной кочергой на небе

И на земле последний гром.

В телесных зорях, в покрывалах

Был огненный души балет.

Зачем пера пернатый след, –

Ни черт не знает, ни Аллах…

У кленов золотая проседь,

Серебряная у людей.

Темницу вечности забросит

Цветами скуки скучный день.

173

Тишина железо точит.

Звезд застенок – небосвод.

В каждом ухе молоточек

Стремя знойное кует.

Завтра важно и сердито,

Меч креста омыв слюной,

Выйдет солнце-инквизитор

В камилавке золотой.

Сапогами огневыми

В огневые стремена,

Чтоб огнем Исуса вымыть,

Чтоб простором спеленать.

А потом под сводом вечным

С лунным колесом любви

Дыбой вытянется млечный,

И запляшет звездный Витт.

174

Миров неведомые части.

До скуки перегружен мир.

И путь прокладывает мастер

Между машин и меж людьми.

В зеленом сумраке усталый

Глядит в пылающую даль,

Там трупы скучные, как скалы,

Там мертвая, как мрамор, сталь.

Их пламень мертвый неподвижен,

И без морщин небесный холст.

И пламень – мед, и ночка лижет

Златыми язычками звезд.

И мастер, оттого устал он

И плавит медом бытие,

И сам он стал материалом,

И путь сквозь сердце он свое.

А там иной, неуловимый

За низкими плетнями строк…

Там сказки ада – херувимы,

Тот путь неведомо широк.

175

Эти сочные звезды созрели,

Медом зорь налились, янтарем…

Скоро золотом их ожерелий

Мы подвалы поэтов набьем.

Постучатся ресницами к славе

Все, кто жаждой затишья больны.

Ночь калошами облак раздавит

Надоевший окурок луны.

Позовет нас проснувшийся хаос,

Будет космоса рвать он печать.

Будет ветер глухой, задыхаясь,

На последнюю астру ворчать.

В эту ночь на тебе заиграю,

Всю тебя я сыграю огнем.

Улыбнувшись надзвездному краю,

В эту ночь мы на землю нырнем.

176

Нервный ветер у ворот

На кого-то рвет и мечет.

Замечтался юный вечер,

Ловит звезды лунный рот.

Звезды вьются из реки.

Звезды точат свод хваленный.

Звезды – нервные комки

Истерической вселенной.

Пара глаз – замочных скважин.

Два затвора хладных век.

Вот и всё. Как был отважен

Тот, кто звался человек!

177

Созвездья, падайте от смеха,

Копайтесь в животе ночном.

Я в этот мир на вас приехал

С довольно странным багажом.

Не знаю, где и с чем граничит

Мой каждый шаг, мой каждый стих,

На белом мраморе страничек

Я в ночь раскладываю их.

И всё, чем Русь дурачил Киев,

Чем в Азию Египет ныл…

Ах, эти праздники людские

Для нас давно отменены.

И не люблю я эти звоны,

Любима ты, свирель пера.

Страница в час святой, бессонный

Моя маца и просфора.

178

Всю ночь не молкнет звезд набат.

Луна, как воротник Медичи.

И где-то женщины визжат,

И муж бульварный ищет дичи.

Ни жен голодных не щадят,

Ни детской юбочки короткой.

А фонарей на площадях

Просвечивают подбородки

И мелом там луна в затишьи,

Благословляя с высоты,

На стенах и на спинах пишет

Свои бездушные кресты.

179

День, ты теперь не рабоч,

Прячь под зарю свое рыло.

Ночь беспощадная, ночь

Пасть золотую раскрыла.

Окна полны, как бокалы,

Желтою кровью полны.

Лезьте из пальцев усталых,

Цепкие черти луны.

Буквы – хвосты да рога,

Образов черные кости.

Ну, и чтоб мир поругал,

Правду в зрачки его бросьте.

180

Зари настойкой сумрак лечит

От боли, песни и тоски.

На ветках золотых предплечий

Созрели тяжко кулаки.

Свинцом упасть как можно ниже

И вылиться, как динамит…

В гареме каменном, в Париже

Богиня снежная горит.

Бокалы налитые бедер.

Метелью тела ввысь бокал…

Эй, губы срама, что ж не пьете?

Вулканы-груди – молока!

На тротуар!.. В дыму окраин

Эрекции фабричных труб.

Была б она – ее бы Каин

Собой облил, – не кровью труп.

181

Рай один у Магомета,

Рай другой у Моисея,

У Христа, у Будды рай…

Сколько раев!.. И всё это

Для тебя, моя Психея, –

Где же слаще – выбирай.

Раев тьма под мышкой бога.

На челе его широком

Столько нет еще морщин.

С каждым создал он пророком

Рай особый… Раев много.

Только ад – у всех один.

182

У ночи смысл неизъяснимый,

Улыбка вечности у ней.

У облак – солнц цветные гримы,

И есть во мраке звон лучей.

И весть иная, золотая

У слова черненького есть.

И в нем, как жителей Китая,

Мечей таинственных не счесть.

Тогда, как свиток, как папирус

Любая скручена строка.

И слышу я, как пламень вырос

На клумбе радужной зрачка.

И мрак не мрак, а пламень слабый,

В нем солнц зародыши кишат.

И у стиха она должна быть,

Но только скрытая душа.

183

В какой-то песне, в чьей-то басне,

В часовне звездоглавой чад.

Тысячелетия не гаснет

Луны пудовая свеча.

Знать, был не в малом деле грешен

Ее поставивший купец.

Не ты ль, господь, в снегу черешен

Пришел раскаянье пропеть?

Ступай, ступай, в грехах великий,

Пред человеком ниц пади.

За кровь младенцев и за крики

Стучи по старческой груди.

Узнай, как смертью святость пахнет,

Узнай, что грех лишь только жизнь.

Узнай, что веры в черепах нет,

Узнай себя и отвяжись.

184

Скребут, ладонью важно гладят

Уставших муз на влажном лбу.

В ночах крупитчатых тетрадей

Мешочки плоские скребут.

А вы кладете их на плечи

Ремнями свищущих машин,

Чтоб скреб мышей увековечить

Иль чтоб собрать за них гроши.

И не легко дают гроши вам,

Хоть пробой золота горят

На меди книг, и то фальшиво,

Эпиграфы чужих цитат.

Но не ругайтесь, ради беса,

Уйдут в прошедшее года,

Угаснет бешеная месса,

Умолкнут книги навсегда.

185

Что печален, что рассеян,

В блеске дня твоя Психея,

Или вяжешь ты стихи,

Иль во власти ты стихий?

И ни то, и ни другое.

Нынче в странном я покое.

Как пустыня, я молчу.

Тишины я тку парчу.

Так пред бурей нива дремлет,

Так рассеянно грустна.

Снятся ей иные земли,

Спится сон иного сна.

186

Снова я машу крылами.

Знаю, те крылья – сума.

Звезд световые рекламы

Сводят поэта с ума.

Ветер опять, как товарищ,

Хлопнул ладонью в окно.

Эх, моя радость, не сваришь

Нынче с тобой и зерно.

С ветром уйду я бродяжить,

К осени в гости уйду.

Струны из глоток лебяжьих

Тянет там месяц в пруду.

Всё до последней монеты

Тополь-старик отвалил.

Было б лишь снежно раздето

Пухлое тело земли.

187

Века трещит, века поет

Ночей и дней кинематограф.

Галерка звезд в ладоши бьет

От нескончаемых восторгов.

Полоски аленькие зорь

Между квадратиками фильмы.

У боженьки сегодня корь,

И стекла кумачом обвили мы.

В петлю червонную луны

Иудой синим лезет вечер…

Ах, эти губы неземные,

Заката губы, человечьи…

188

Затерялась в тончайших ущельях,

В бездну черных веков сорвалась.

Дуги-брови сжимаю и челюсть

Кулаками взбесившихся глаз.

Мозг как конь заблудился… Не чует

На турецком седле седока.

Как попону, закат он целует,

До палатки пустой доскакал.

Нет, не вспомнить… Синей и бездомней

Коченеет холодная мгла.

День расплавил свой колокол в домне

Там за домом, где ты умерла.

Старый тополь в снегу там гогочет.

То к метели, начнется война,

Иль качнется в бушующей ночи

Золотой колыбелью луна.

И ты снова малюткой янтарной

Зарыдаешь о дивном былом,

О грядущем своем лучезарном,

Что быльем голубым заросло.

Строй же песню в пустыне потери.

Для творца ведь ничто – матерьял.

О, другие бы о стену череп!

Я ж, как будто нашел, – потерял.

189

Рубил я поэму большую,

Куски золотые летели.

Возлюбил я, как звезды бушуют,

Собирал их для строк, ожерелий…

И ушел я с горячей добычей

В тишину неоконченных песен.

Там на пухлые шейки страничек

Я строф ожерелья повесил.

День играл ожерельями теми.

Я забросил скелет ее хрупкий.

Оттого, что смола не в поэме,

А в щепках, летящих при рубке.

190

Как в мол гранитный океан,

Ты бьешь в меня, о, вечность, гневом.

За то, что недра дальних стран

Взрываю бешеным напевом.

Китами скуки о гранит

Ты трешься, океан бездонный.

В ушах бой вечностей звенит…

Что для стихий – стихов кордоны?

Как паутину, разорвут

И смоют в бездну эти строки.

Но их, как горькую траву, –

На берег океан глубокий.

191

Эх, кутить у ночей б научиться!

В рюмках звезд огонь бурлит.

Зари золотою горчицей

Вымазан у неба лик.

За смехом пойдем к арлекину,

Подставим глаза, как чаны.

Облак слепой опрокинул

Фарфоровый столик луны.

В ночах, в синем звезд настое

Мы выльем, забудем, сгорим…

Что самое в мире святое? –

Глумиться над самым святым.

192

Я вижу клятвенный обряд.

Созвездья тайные горят,

Лучисто скрещивают сталь,

Щекочут мертвенную даль.

Неслышно шепчутся они.

Оружье с ног до головы.

Миры, за чьи глаза турнир,

Красою чьей клянетесь вы?

О, берегитесь вы певца!

В ночах подслушивает вас.

Он знает всё, чей луч бряцал

И в сердце чьем тот луч угас.

193

Колеса тишины… Их бег

Всю ночь на фабрике вселенной.

Вот счастье. Телом вдохновенно

Играет зверя человек.

Кто ты, звезда, чья нить клубится,

Как червь, в лиловом мясе дня?

Воркующая голубица

Иль золотая шестерня?

Слетают зори, как ремни,

С планет, визжащих от соитий…

Откуда вы, куда летите,

Куда вы мчитесь, ночи, дни?..

194

Как дождик, стукнуло семнадцать

По вазам бедер под фатой.

Хочу фарфору их признаться,

Как ночи вечер золотой.

В лиловый час, когда планеты

Нагими бродят надо мной,

Хочу, прижалась чтоб ко мне ты

Смолисто-смуглою женой.

Чтоб эти лилии монашек

В объятьи крикнули моем,

Чтобы в лесу блаженства нашем

Кусались сумерки огнем.

195

На Волге, на Днепре, на Двинах

Зеленый бог восстал.

Зубами молний гвозди вынул

Из мокрого креста.

И там во мне, в мудреных жилах

Воскрес какой-то бог.

Всю ночь перо ему служило,

О белый пол листа

Стучалось черным лбом…

Но вас, в чьих пальцах колья свечек

С кусками трупными Христа

В таком затишьи голубом, –

Я не пущу в тишайший вечер,

В тишайший храм, где бог – мечта.

196

Земля опять зовет на ложе,

Губами осени зовет.

Зароюсь в астры, вылью тоже,

Как солнце вечера, свой мед.

Ах, тяжела, как плод, и хмура,

Хоть растянулась ты, вода.

Не плещет струй мускулатура

В плечах атласного пруда.

Листва, листва лишь золотая,

Поэтов капитал кругом…

Так балерина, увядая,

Руками пляшет и лицом.

197

Я нес чепуху, я пророчил,

Но в зное пустынном не чах.

Я пас табуны своих строчек

Меж лилий на знойных плечах.

Мой кнут поцелуев трепал их,

Я гнал к колодцу твоему…

Уж вечер тянулся на шпалах

Теплушками зари в дыму.

А город к лазури неистовой

Багряные пестики труб…

Странички тела перелистывая,

Как землепашец стал я груб.

Меж лилий пас, меж роз я сею,

Скульптурой трупа день замлел…

А Каин вспахивал Рассею,

Храбрейший мастер на земле.

198

Товарищи звезды и ветры,

Бросьте тишины станки.

На площадь толпой беззаветной,

Русло улиц увлеки.

Тучи, курки опустите.

Гром-барабан, барабань.

В колонны цилиндров по Сити

Выбегайте, молнии, из бань.

Солнце, палач рыжеватый,

Месть за Икара нам кликнула…

Будешь вертеть жернова ты,

Без перчатки земли кулак.

На площадь толпой беззаветной,

Русло улиц увлеки.

Товарищи звезды и ветры,

Бросьте тишины станки.

199

Еще проклятье не прошло.

В цепях созвездий зреют песни.

Небес старинное стекло

Ветвистой молниею треснет.

Крылами черными гроза

Оденет очи, плечи, груди…

Чтоб миру громом рассказать

О том, что было, есть и будет.

И палачи, любовь и все,

В закатных фартукам лазури,

На край земли тихонько сев,

Навеки головы понурят.

И перельются звезды в кровь,

По жилам млечным понесутся…

И захохочет Хаос вновь

Великим хохотом безумца.

200

Тобой зажжен я, древний Хаос,

Я помню твой гарем стихий.

Не зря, как факел, колыхаюсь,

И дымом по снегам стихи.

Тебя я слушал, где-то видел,

К твоей косматой льнул груди…

Я в Атлантиде, в Пасифиде,

В Гондване золотой бродил.

Ты Разина, ты Пугачева,

Ты Ленина любил, как ветр…

И кровь – печатью сургучовой

Ты на судеб пустой конверт.

Быть суше морем, морю – сушей…

Материков же пятерня,

На горле Хаоса блеснувшая,

Сорвется вновь в теченье дня.

201

Зайдите в лавочку-подвал,

Живет там славный антикварий.

Он любит мир, что миновал.

Такие есть на свете твари.

И гражданин нечистоплотный

С прядями русыми до плеч,

Вспевая бронзу и полотна,

Заставит вас от скуки слечь.

И вы домой скорей пойдете…

Как нищий, к вам пристанет тень…

А вечер, Людовик в капоте,

Веков копает дребедень.

Звездами ночь опять замямлит

Былую речь былых Изид.

И луч меча безумный Гамлет

В безумие веков вонзит.

202

Я слышу бешеный твой рост,

Твой рев средь розовых извилин.

Тобой распух, тобой оброс,

Тобой безумен и всесилен.

Мышами красными под кожей

От змей сосудов ты бежишь.

И в мире то на труд похоже.

И, как смычки, твои ножи.

До мяса звезд лазурь разрыл,

В заре для солнца яму вырыл.

Палач есть в мире – Азраил,

Но смерти нет в покоях мира…

203

У змеи-дороги всякой

Звездная головка есть.

Света яд цветет во мраке,

Но путей-дорог не счесть.

И никто их не прикинет

На корявых пальцах строк.

Сколько звезд в эфире синем,

Столько змей, миров, дорог…

204

Вошла на цыпочках струна

В каморку сердца голубого.

Спилила грусть, лишила сна,

Шепнула молниею слово.

Засуетился лед в спине.

Из глотки хмель – в очей бокалы.

И радость свесилась ко мне

Плечами лилий небывалых.

Узнал я то, что я не знал.

Ушами полных глаз услышал…

Вошла на цыпочках струна

И вновь ушла, как можно тише.

205

Возьми последнюю рубаху,

Зажги стыдом и наготой.

Я к ветру, бешеному Баху,

Орган заката золотой.

Садись и молотами лап

По желтым слиткам старых клавиш.

Уж день от улицы ослаб,

Его былинкой обезглавишь.

И ночь луной распилит труп,

Закровоточат звезд сосуды.

В последней страсти поутру

Его, не вспомнив, позабудут.

206

Везут миры златую пряжу

На синих осликах тоски.

Певцы серебряные вяжут

Для муз ажурные чулки.

И у страницы белой тоже

Берцовый бешеный изгиб…

Ах, этот мускул, жир и кожа, –

Из-за тебя и я погиб.

207

О, труп остывшего огня,

Земля!.. На теплую перину,

Как нож, ты вынула меня

И спрячешь вновь, как годы минут.

Шагают ножницы, иду.

Пространство, как бумагу, режут.

Кусаю сочную звезду

Под музыку зубов, под скрежет…

А тут бумажный абажурчик

Луна надвинула, коптя.

Сверлит окно звезда, журчит:

Что лыко строф, – не свяжешь лаптя!..

208

Как мастер, буду прям и прост.

Ногтем луна – часы-вселенную.

Затикали колеса звезд,

За тайным маятником следуют.

Пером не стану в них копаться,

Я слов не выплесну из них.

Чтоб вылез образ сам из пальца,

Чтоб угол рифмы сам возник.

Я всё, что днем берег так скупо,

В ночах ногами размету.

Как дуру, тайну перещупал

И полюбил я наготу.

Да звона строф я сердце вытяну…

О, в нем века… За миг отдам.

Найду и в пламя брошу истину.

Как мастер, буду прост и прям.

209

Скажу тебе я вещь простую,

Которую ты знаешь сам.

Как звезды с месяцем флиртуют,

Как от дыханья их роса…

Куда всю накипь духа вылью,

За самою большой куда?

В горах заката наши крылья,

Там бунта медная руда.

Бурав веков нам был потребен,

Чтоб лава руки подняла.

Комета – маятник на небе,

А на земле зовут: метла.

На север кипарис и тую,

На юг – сосновые леса…

Сказал тебе я вещь простую,

Которую ты знаешь сам.

210

Кокон я звезды размотал,

Был рад революции гимну.

Как люди за желтый металл

Бульвары осенние гибнут.

Еще в молоке материнском,

Еще в паутине миры.

С барахтаньем звездным и писком

Мрак ясли вселенной раскрыл.

Куда, и откуда, и где?

Часы, и поэмы, и порох

Давно уж известны везде…

Еще что в грядущих просторах?

211

Из желтых глыб зажженных окон

Дворцы заводов сложены.

Циклопы жили там глубоко

На дне безмолвной старины.

Не признавали бледный цемент,

Любили искристый гранит

И надругалися над теми,

Кто известь лунную хранит.

И были цепи лишь гирлянды

На бедрах каменных колонн.

И солнцем, сыном ненаглядным,

Отец незримый был пленен.

И оттого встают дворцами

И мачты труб своих не гнут.

И ни в одном на свете храме

Не свят огонь, как черный труд.

212

Они пред гордостью печали

Насмешкой извивались всласть.

И месяц медленный отчалил,

Беззубую раскрывши пасть.

От золотых песков заката

Янтарный удалился челн.

Они смеялись, я ж им свято

Печаль вечернюю прочел.

И ни один, храбрейший из них,

На холмик сердца не взошел,

Чтоб подышать в вершинах жизни,

Чтоб синих звезд пощупать шелк.

Так под каменьями седыми

Живые дремлют червяки.

Их кровь льдяная не подымет,

Гранита не сорвет замки.

213

Из Блока, Тютчева, Верхарна…

Зажглись цветы из их тоски.

Слезою дедов лучезарной

Страниц умыты лепестки.

От Гоголя родился Чехов,

И Достоевский, и Толстой…

Вчера я к Пушкину заехал, –

Навстречу мне Байрон хромой.

У Данта был отец Виргилий,

У Шекспира – историй том.

Гомера по селам водили,

Как по столетиям потом.

Миры, кометы – друг от друга…

О, воин-критик, – что ж, бряцай!

Тобой не в первый раз поруган,

Кто все-таки имел отца.

214

Роковая, вековая,

Твой набат, и свят, и мил…

Тишина переживает,

Пережевывает мир.

Лун изглоданные ребра,

Звезд пустые черепа…

Мрак зеленый, мрак недобрый

Тушей всей на землю пал.

Мрак в часы дробят колеса,

Мелют час в песок секунд.

Труп ответа, крюк вопроса,

Их зарницы рассекут.

Кровь по-новому обрызнет

Синий жертвенник небес.

Там жрецом на новой тризне

Сядет солнца рыжий бес.

215

И грянет час, увянут лица,

Душа устанет тело жрать,

И смуглой бурей разрешится

В корсете тропиков жара.

Громовый трактор тучи вспашет

Ножом платиновым косым.

И вековых изрытых башен

Во тьму провалятся носы.

И перекрестится планета

Рукою молнии худой.

И кто-то старый крикнет где-то

И понесется над водой.

Покажет он, как кудри – в пепел,

Как лавой жирен и мордаст,

И мир другой, еще нелепей,

В тот час неведомый создаст.

216

Небосвод восковым Иисусом

На голгофе заката повис.

Кровь засохла на облаке русом,

И ладони, и ноги в крови…

В легком трауре мглы утонченной

Так земля хороша и проста,

Что цветы превратились в бутоны

И не верят в легенду Христа…

Дай нам новое страшное имя.

Мы сегодня безумней Фомы.

В язвах звезд не перстами своими,

А сердцами копаемся мы.

Имя страшное, новое дай нам.

Это рай окрестил нас людьми…

Мы ж в аду, так плодом его тайным

В этот вечер ты нас накорми.

Голубые хрустальные зыби

Там метелицей млечной взбурли.

Ты прибоем небес своих выбей

Нам пещеры в утесах земли.

Будем голы опять, как вначале…

Но не с рая, – мы с ада начнем.

Нам культи неуклюжих скрижалей

Ад прижжет своим синим огнем…

217

Звезд сочились раны,

Зорь алела злость.

Люстрой многогранной

Сердце налилось.

Видно всё, что было,

Видно всё, что есть.

Точит о могилы

Клюв грядущий месть.

Каркнет из болотца…

Вечер задрожал…

Золотом вольется

Месяца кинжал.

218

На пытках опытов тончайших

Под сводами лабораторий

Колдунью глину искалечите,

Пока не взвесите на чашах

Песчаных туш тысячелетий,

Что бытия качает море…

В пуху пернатых зорь, в далеко,

Из черного яйца планеты,

Глядите – тело человечье…

А звездный слышите вы клекот?

То к ложу вечности раздетой

Зовет, как евнух, черный вечер…

Весна… День зайцем барабанит

На потолке и на обоях.

Вновь окисью деревьев бронза.

Цветами всех земных желаний

Налился пол земной, чтоб, воя,

Пропеллер алый синь пронзал.

219

В июле севера, где роща – занавесь,

А публика – вспотевшие колосья,

Под ливнем солнца ярого,

В пыли колес,

Над знойной почвою, где в знойных ранах весь

Разрезал дочь свою Илья из Карачарова, –

Как сеятель, вознесся

Христос.

На сером брусе с перекладиной

Он делит с Русью хлеб пахучий тела…

А там, где матушка скрывалася

Мадонной, полной молока, –

Его двойник, Изидой найденный.

И бюсты распятого Фаллоса

В морщинах зыби пожелтелой

Хранит река.

Кусочки золота, корону Африки,

Роняет ночь в пергаментную зыбь ту

С вулканов мертвых пирамид,

Когда платить за кровь приходит очередь…

И между лотосами вспыхивают шарфики

Младенцев, ждущих новой дочери

Тирана, строящего новый горб Египту…

И ночь шумит.

Рычит пустынями, сверлит голодным коршуном

Живот пылающей вселенной,

Тысячелетия беременной…

И, наливая рис,

Там на лугу, луною кошенном,

С нагими Клеопатрой и Еленой

В цилиндре Бонапарта, в коже демона,

Гуляет Озирис.

И черною коровой в лунных крапинах,

С рассветом рыжим под сосцами,

Пасется в линиях заплаканных

Изида у двенадцатых ворот…

И тайну ночь жует звездами,

Как жвачку синяя верблюдица.

И то, что было, то, что сбудется,

Векам не выдает.

220

Плясуньей-скрипкой я влеком.

То к уху плечиком приляжет,

То чайкою взлетит над пляжем,

То прямо в сердце каблучком.

А он, – то сгорбится неловко,

То гордо выпрямится вдруг.

И черным бархатом толстовка

Бушующий смиряет дух.

Как нить запрыгал дождевая

Наканифоленный смычок

И, губы лилий раскрывая,

Он с дрожью счастия течет.

И весь бледнея, как на дыбе,

И боль вытягивая в свист

И в плач – любовь тончайшей зыби,

Он сам над струнами повис.

221

Висячей башней Вавилона,

В цепях столетий ты встаешь.

На ложах страсти воспаленной

Фонтаном брызжут плоть и ложь.

На ложах царств, хмельных и гневных,

Встаешь ты башней роковой.

И дикий жрец, и царь, и евнух

В тебя вливают кубок свой.

И ты смолой кипящей полон.

И человечество, как рожь.

И Вавилонской башней пола

Ты, мира крепкий пол, встаешь.

Тебя в лазурь, в святую мякоть,

Хотел, как в самку, двинуть мир, –

И ты мечом заставил звякать,

И языками, и костьми.

И уж ничто в веках не может

Лихую силу побороть.

И мир в грядущее на ложе

Кипящая толкает плоть.

222

Скользит в ногах всё ненавистней

Пути неведомого вьюн.

В ладони листьев ветер свистнет

И крикнет мне, чтоб снова юн.

И я пойду за ним, за шалым,

За ветром беспощадным я,

Чтоб звездной радостью дышала

Душа вечерняя моя.

Ее до песни искалечит

Луны янтарной черепок.

И мир звезды, что был далече,

Мне станет ближе на часок.

И я услышу и увижу,

Что не слыхал и не видал…

И революция Парижу

Устроит ревности скандал.

223

В трепещущих звездных очах

Я сердце купал вечерами.

И день угасал, как очаг,

И золото стыло на раме.

Молчал у окна я и ждал.

Тобой я горел одиноко.

И вместе любовь и вражда

Взглянули из вспыхнувших окон.

И поездом черным толпа

По рельсам катилась панелей.

А я свое сердце купал,

И звезды о сердце звенели.

224

В студеных бешеных закатах

Я сердца челн не сберегал.

Поныне снятся плеч покатых

Все в пене кружев берега.

И вновь зовут, зовут туда же,

Где без крушения не плыть.

И сердце кровью густо мажет

Любви серебряную нить.

И я опять, как встарь, послушен

И в зыбь опасную плыву.

Но бьются звезды что-то глуше

И чаще падают в траву.

225

Звезды сердце обхохочут,

Слягу раненый в кровать.

Так борцы столетий… Все мы

И сейчас не таковы ль?

Взвейся, черный дым поэмы,

Гнись, могильников ковыль…

226

Тебе безмолвному и злому,

Огня пера чернильный дым.

Колеса растерявший омут,

Не мною первым ты любим.

Над крыльями ночей глумясь,

Дни зорь натягивали шины.

Убито водяное мясо

Зеленой бронзой тишины.

В ущельях розовых, в мозгу лишь,

Где сера, фосфор и мечты, –

Огонь водою караулишь,

Чертями слова пляшешь ты.

227

Закат, и дыханье свободней,

И вечер из синей волны

На удочке тоненькой поднял

Упругую рыбку луны.

И в синюю душу стучится

Прохладным крылом ветерок.

И страсть завывает волчицей,

Блестит огоньками дорог.

И в старые, старые песни

Пиявки впились моих уст,

Что в мире нет часа прелестней,

Миров когда слышится хруст.

228

Ты первый двигатель бессменный,

Ты зерна времени в простор.

И в голубой груди вселенной

Поет и светит твой мотор.

И звездно щелкают затворы,

И луны кольцами висят.

Запамятовал раз который

Вхожу в твой синий-синий сад.

И никакого рубежа нет.

Не шар, не куб и не квадрат.

Твоих пропеллеров жужжаньем

Ночные листья говорят.

И в бездну песни ты толкаешь,

И уши в наковальни – ты.

Ты в бурях, тишина, такая ж,

Как в млечных зыбях высоты.

229

Из окон синих вновь нахлынул

Знакомой тишины поток,

И снова кинул на вершину,

И в бездну пенную увлек.

И золотой покой разрушил,

Как этот шутовской закат.

И вынул глаз живые души

И показал им синий ад.

И убежал, как сон от яви,

И в шуме спрятался дневном.

И над столом певца оставил

С висками, раненными сном.

230

Есть люди-раки, все назад,

Назад в слащавый мрак болотца.

А время им слепит глаза

И вдаль на всех парах несется.

Есть люди-камни, все стоят,

Лежат на зное и ни шагу.

А время ронит мед и яд

И вскачь бежит, кусая шпагу.

Есть люди-люди. Все ползут,

Плывут за веком на буксире,

Не любят буйную грозу,

А чают мир в подлунном мире.

Есть люди-птицы. Все вперед…

И сзади их в столетьях где-то

Плетется время, чуть ползет…

На людях тех летит планета.

231

Смерть, тишина, бунтовщица.

Черным вихрем анархии вей.

Я хочу, тишина, изловчиться

Двинуть рощу твою с кулаками ветвей.

Звезды, вечно шумящие там,

Я опутаю змейками строчек.

Метеоры я нищим раздам,

А с планетами буду еще покороче.

Закружу, запущу тишиной,

Шутов суд, как безумие, древний.

Голубою метелью ночной

Занесу города и деревни.

В черном планеты, в вуалях ночей

Зори тел их сквозят воспаленно.

Оттого, что их кровушка солнц горячей

И по жилам плясать научилась с пеленок.

232

Внимает шумам композитор,

Художник щиплет пестрый свет,

И ловит зодчий свод сердитый,

И речь базарную – поэт.

И в смуглый загорелый вечер –

Симфонию, Мадонну, храм…

И камни дикие словечек

Поэт на нитках строк собрал.

И на изгиб страницы пухлой

Колье он весит для тепла,

Чтоб жизнь жемчужин не потухла,

Чтоб вечность их не умерла.

233

У тишины дворцы и храмы

Из мрамора сквозного льда.

Два полюса молчат упрямо,

И там вода, как сталь, тверда.

Когда-то был иной там климат,

Жила иная тишина,

И наготой неопалимой

Тысячелетья жгла весна.

Повязкой бедренною тропик

Влюбленно близко облегал.

Бывало, мамонта торопит

На ложе в синие луга.

Еще была тогда живая

Звезды полярной голова.

Истому страсти навевая,

Ее улыбкой мрак кивал.

И отвечало ей живое.

И мертвое внимало ей.

Теперь в века неслышно воет

И шлет проклятья в мир теней.

Давно ее бокальчик выпит,

Блестит хрустальной пустотой…

Так смотрит где-то на Египет

Зрачок Изиды золотой.

234

В тесноте на площадке трамвая,

У прибоя зари среди вилл,

И на лекции мудрой зевая, –

Образ, только тебя я ловил.

Оттого, что лишь ты удобренье

Белозему в бумажных холмах,

Где перо, плуг и конь песнопенья,

Чует молний творения взмах.

Из Америки тракторы лезут.

Русь за бедра хватают и вглубь…

Не перо, – африканское нужно железо

Белым бедрам страниц, всем кричащим: голубь.

235

От разговора колоколен

Земля звенит тайгой.

Блажен, кто богомолен,

За то, что он слепой.

А я любитель острого.

Блаженство пресно мне.

Ищу я пряность острова

В неведомой стране.

Пора тайгу рубить морозную,

Пора на тьму пустить восток.

О ночь, о камни звездные

Точу я пилы строк.

Иные звоны во вселенной.

О кости тьмы лучи звенят.

А мачты радио, антенны

Планету мчат под флагом дня.

236

Полями, человечьим пухом

Влюбилась в золото земля.

За веком век закатом бухал

И в огненном плаще гулял.

Крыжовник глаз на пир вороний,

Как виноград, несли, смеясь…

Вот в крест впрягли, века хоронит

Во тьме грядущей света князь.

Один не знает, что хрусталь

Он сам и тихо, тихо светит.

Другой над спинами столетий

Копье закидывает вдаль.

Вот пляшут женщины… На блюдах

Подносят головы, цветы…

То губы золотые всюду,

Земли багряный рыцарь, – ты.

237

О, сколько их прошло доселе

По тайным камерам земли.

Мильоны Гамлетов, Офелий,

Мильоны Макбетов прошли.

То кровью, мясом человечьим

Земная вспенивалась зыбь.

Чудак-эфир увековечил

На коже ночи эту сыпь.

Горят и валятся кусками,

И кто-то в мире одинок,

И не лежит на месте камень,

И льется молнии клинок.

238

И туши зорь, и месяц карий,

И звезд голье, и гниль болот,

И многие иные твари –

На колбасу стихов идет.

Хвалить не буду и не скрою.

Глядите все, но бездной глаз.

Страница с лапчатой строфою,

Как снег и елка, напоказ.

Но мир, и близкий, и далекий,

Как вечности вечерний свет,

Сквозит за сумеречной пленкой

И бьется крыльями планет.

И молоком Изиды брызжет,

Путей миров сквозит фатой,

И в травах на рассвете рыжем

Росою светит золотой.

Глотайте же напиток звездный,

И зелье зорь, и хмель болот…

За то, что всё в тоске морозной

На колбасу стихов пошло.

239

Церквушек мертвенных грибы

У пней громад еще бледнеют.

А шелест города забыл

Святого рабства ахинею.

Как бред, забыл давным-давно.

И главы дождиком измызгал.

И женщины ползут из нор

По веткам рук мужских для визга.

Не верят звезды и плюют

В земную черную икону…

Кто ведал стыд, вкушать уют

И в бурю бурных струн не тронуть?

Кто счастье счастья испытал

На золоте молчанья ложном?..

В покоях мира простота,

Но вскрыть ее довольно сложно.

240

Нищий бледный и безногий

Вырос на краю дороги.

Он просил, что было сил,

У прохожих есть просил.

Проходили, только мимо,

До конца неумолимо.

Не осмелился никто

Вынуть грошик из пальто.

Кто, по совести, из лени,

Кто, по нраву убеждений,

Кто, по бедности своей,

Кто и, глядя на людей.

Было холодно, и нищий,

Пару дней не зная пищи,

На дорогу вдруг упал.

И со всех сторон толпа.

Умереть ему не дали.

За водою побежали,

За извозчиком пошли

И в больницу отвезли.

Скоро выписан безногий.

И опять у той дороги

Он с протянутой рукой.

В мире есть закон такой.

Осужденный если болен,

Должен выздраветь сперва,

Чтоб потом в рассветном поле

Откатилась голова.

241

И труд имеет героинь.

И вот одна, одна из многих.

Звонок, бывало: динь-динь-динь.

А кто по лестницам, как утка, ноги?

А кто родильницу таскал,

Как тяжкую царицу, в кресле?

И кто не знал, что есть тоска,

Что боги никакие не воскресли.

Десятки лет одно и то ж.

Тяжелый труд и труд убогий,

Но знающий борьбу и дрожь…

И вот одна, одна из многих.

242

По трубам улиц, будто пар,

В цилиндры площадей толпа…

О, города, планет моторы,

В который раз ваш гром, в который?

Крылами зорь кровавых хлопать

Не устают земли бока.

Мычит белейшая Европа

От соку нового быка.

Как вымя – Азия… Нальются

Все полуострова-сосцы.

Забарабанит революция

По дну миров во все концы…

243

Из пустынь их звал, заучивал

Их пророчества народ…

Ходит маятник задумчивый

По каморке взад-вперед.

Зубрит истину великую,

Множит времени круги.

По ночам столетий тикают

Птичьи тонкие шаги.

Это бродит человечество

На ходулях тонких грез,

Чтоб вдохнуть холодный вечер свой,

Чтобы камнем мозг замерз.

Ледяной дворец ступенями

Измерений всех горит.

На четвертой тело времени.

Мы ж прошли лишь первых три.

Эх, добраться б до последней мне,

Встать во весь певучий рост…

Звезды, помните о Ленине, –

Крикнуть камарильям звезд.

244

Как пепел старый мир рассеян.

Не феникс там в Париже – гусь.

СССРом в даль Рассея,

Святая в трудовую Русь.

Волчицею легла в Европе

С волчатами под животом.

Народы спящие торопит,

Кидает в папу Маркса том.

И сургучовой старой кровью

Встает заря из катакомб.

Последний час средневековью.

Растаял крест в багряный ромб.

245

В толпе качались, плыли конные…

Костров тянулся дым густой…

Вперед, – вот все толпы законы,

Слепец, кто ей прикажет: стой.

Оркестр заката – похоронно…

Качались птицы. Пушек стон…

Во Франции – с Наполеоном,

В Китае – с Буддой и Христом.

Остановился поезд где-то.

Труд – паузу на 5 минут…

Лишь вечно пьяная планета

Металась в солнечном плену.

246

Смотрите, гроба шестигранник

Кристаллом алым… Вот рубин!

Чьих глаз до слез он не изранил,

Тому он сердце отрубил.

У женщин и детей ручьями

Белейшая из кровей… Там

На Красной рыли. В мерзлой яме

Плевался искрами металл.

Для динамитового тела

Покой готовил динамит.

Последний, острый, пожелтелый

Осенний профиль нас томит.

О, человечество, – из воску

Твое чело и крылья скул.

В зубах звезду, как папироску,

Ты тянешь кольцами тоску.

Глазища кокаином маслишь…

Взлететь и падать – нипочем.

За все тысячелетья раз лишь

Ты улыбнулось Ильичом.

247

В белых залах страниц

В тишине на бумагу

Стяги строф падут ниц,

Крепом траура лягут…

У страниц колоннады

Будет очередь слов…

С Аргентины, с Канады,

С островов занесло.

И старухи, и дети.

На верблюдах цветы…

Оттого, что на свете

Всех безумней был ты.

248

Один всю жизнь искал опоры,

Чтоб двинуть с места шар земли.

Мечты коньками золотыми

Изрыли мозг и не нашли.

Другой с цепями жадно спорил,

Зубами ржавый грыз чугун…

Кто верил, что грозой подымет

Немые табуны лачуг?

И перегрыз он наконец-то.

И шар земли перевернул.

И для столетий, для концерта

Зарю он тронул, как струну.

249

Ключ пенный брагою сыченой

Пробился звучно из меня.

И облак рыхлые драчены

На голубом подносе дня.

И снег и ниже, и дряхлее,

Коричневеет как-нибудь.

Уж кто-то бродит по аллее,

Проветривая мартом грудь.

Кто песен там, как хлеба, просит?

Не я ли тот, кто просит их?

Да будет здесь на том вопросе,

Как на крюке, повешен стих.

250

Люблю я рифм родных обозы,

Люблю певучесть их колес.

Пусть будут хоть просты, как розы,

Но чтобы ветер их принес.

По пухлой беленькой равнине,

Лишь только снежной от цветов,

Люблю, когда их ветер двинет,

Их звон, и стар, и всё же нов.

Легла заря женою юлой,

И вечер лег с женою спать.

Лишь вас я не люблю, глаголы.

Ох, скучно в рифму вас впрягать.

251

Нынче звезды отлетают.

От их крыльев шум и тьма.

Ветер выпалил в их стаю

Из-за млечного холма.

Осень той охоте имя,

Лес той кровью покорен.

Журавлями золотыми

Потянулся Орион.

Я ж к земле раздетой крепче

Прирастаю в этот час.

Тишина стихами шепчет

Непонятный скучный сказ.

А рука слюной чернильной,

Как безумная, течет..

Там в висках, где строк плавильня,

Октября хохочет черт.

252

Никто так звезды не воспел,

Никто их так не переслушал.

Зато в брильянтовой их оспе

О зори чешется душа.

Под коркой сумерек везде

Гноится золото и радий.

Сегодня новое созвездье

Душа вечерняя родит.

И на земле ничем ту рябь,

Жарчайшей лаской не разгладишь.

За то, что, с шайкой звезд халтуря,

Поэт, как водку, жарил тишь…

253

Есть в творчестве какая-то стыдливость.

Резец горит и щурится в руке.

Форм истины душа не в силах вывесгь

В бушующем телесном дневнике.

Две раковины – звуки для улиток.

А щели глаз – рожают… Вот пойми.

Страница черной плотью слов облита.

Из выступов и углублений мир.

А тот чудак, кто всё собой наполнил,

Кто штопором змеи вино открыл, –

Он спрятался за клавишами молний…

И в копны солнц – голодные миры.

254

Крылом теплейшим вас, страницы,

В навозе зорь я распекал.

Змеею вылезла, лоснится,

Из скорлупы пера строка.

Куда ползет, кого затронет

Двойного слова язычок?

Не на мои ли же ладони

Сладчайшим ядом истечет?

Венки угасших вакханалий

На челюсть Колизея – Рим…

Из лунного ребра, слыхали, –

Мы новых женщин сотворим.

Где вы, любители где наши,

Актеры сцен, без стен и кровель?

Слыхали, – звезды персонажи,

А ветер – вечный Мефистофель…

255

Уж год седьмой кипит планета

От Ленинских огнистых глаз.

И кровь стекло разбила света,

Златою ртутью пролилась.

И звездных шариков на небе

Живые лужицы дрожат.

Какой волшебный жуткий жребий –

Быть алым лезвием ножа.

И перекусывать железом,

И жаром сказки пережечь,

И в смех над собственным порезом

Чело поднять, как знамя плеч.

256

Трубит закат в луну баранью,

Трубит в священный желтый рог,

Родятся звезды, режут гранью,

И сам от звезд я весь продрог.

Трубит закат, и побагровел

Он весь от силы золотой.

И по моей зажженной крови

Клубится ярость силы той.

Трубит закат. Он день зарезал,

Заклал, как белого козла.

Был нож жреца не из железа,

То песнь моя, как нож, была.

257

Звездами всеми ночь свистела,

Ладью луны подбросил вал,

И золотой десницей тела

Кишки души я разорвал.

Я золотые вырвал струны

Из нежной ткани золотой.

И я упился златорунной

Былого счастья красотой.

И в жизни сон того событья

Был там на дальнем берегу.

И не могу с тех пор любить я,

А только петь любовь могу.

258

Рук крылами грусть вплетая,

Сердцем бьюсь в твое окно.

Ты ж. как арфа золотая,

Струны с головы до ног.

За окном горбатый вечер

С папироскою звезды.

Он покоем синим лечит

От любви и от беды.

Мне ж гроза в покое синем.

Снег. Страницы занесло.

Гаснет молния и стынет

Черными цепями слов.

259

Пугал изменниц в замке ветхом.

Как в медь, в затишье бил во мгле.

Служил и страусом-ландскнехтом,

И кардиналом Ришелье.

В тряпье столетий одевался,

Влюблялся в запах женских тел.

И шаг не шаг, а вроде вальса,

И от недобрых дел худел.

Писал на коже человечьей,

Мочил перо в чернилах вен,

И не один багряный вечер

Им был художник вдохновен.

И где-нибудь в ночной таверне

Плясал пропащий и хмельной

И всё мистичней, суеверней

Стучал незримой тишиной.

И тишина явилась трезвым,

На лед сиянье пролила.

И плыл трезвон по синим безднам,

Трезвон неслыханного зла.

260

Здесь лишь пляшут свет и тени,

Человечий лес поет.

На других мирах – сомненье…

Почему ж такой бойкот?

Верю, верю, что мильоны

Золотых живых планет

Крыты пламенем зеленым

Стеарина зим и лет.

Где-то там в лучистом храме

Так же гадости творят,

Что за сизыми горами

Вспыхивает стыд-заря.

И еще глупейшим бедам

На съеденье разум дан.

Ну, а если там неведом

Дант, да-Винчи, Маркс, Коран?..

И в шелках лучей крученых

Там звездой шуршит земля,

И про нас умы ученых

Там сомненья шевелят.

261

В закатный час, глухой и поздний,

И на гнилом земном лице

Слоистых сумерек оползни, –

Воспоминают о конце.

И синий пар – из новых трещин,

И звездно лава брызжет уж,

И жарче женщина трепещет,

И сеет искреннее муж.

И хмель слонами топчет горе,

И дивный сон слепит глаза.

И где-то там, на косогоре,

Последний сок сосет лоза…

И в час великой перемены

Встают и Зевс, и Ра, и Фу.

И ангелит поэт священный

Свою чертовскую строфу.

262

И миндаля, и древ Иуды

Горбы лиловые ползут.

И волн синеющие груды

Ревут и топчутся внизу.

И, юбки пены задирая

До золотых от зорь колен,

Несут дары земного рая,

К утесам смуглым лезут в плен.

А там вдали Апрель в долине

Татаркам шепчет о любви

И змейкой розовых глициний

Сердца и хижины обвил.

263

Пути, пути, пути давай нам,

Скажи, куда идти вперед.

Так голосом необычайным

Толпа в столетиях орет.

И, как жезлы, вздымают посох

Нетерпеливые вожди.

Три трупа виснут на вопросах:

Еще немного подожди.

Напрасен труд лихих стараний…

Есть путь один, и нет святей

Того пути. Он свят и странен.

Тот вечный путь: искать путей.

264

Режиссер земли, в тоске ты,

Покоренный небосвод.

Облаков своих макеты

Не менял который год.

Всё из той же рыжей пакли.

Зори жгут и не дожгут.

Чешуей златой не так ли

Там в веках твой звездный пруд?

Этот вечер – Мефистофель,

В черный бархат влитый так.

Не о старой катастрофе ль

Звезд белком вещает мрак?

А ночного сада хохот,

Вьюги женский визг и бред…

Повторяется неплохо

Хаос, жизни вечный дед.

265

Звезд дырявый купол.

Ветер наш не глуп,

Он луну закутал

В облачный тулуп.

Ночь он с ней несется,

Нежит ей плечо,

Любит больше солнца,

Любит горячо.

Снежный лоб поэта

Чует ту любовь,

Мостиком над Летой

Перекинул бровь.

Рифма ловит мысли

На крючок стальной,

Звездами повисли,

Блещут чешуей.

266

Еще луны турецкий крендель

На желтой вывеске зари.

И вечер молится легенде

И звоном древним говорит.

И мрак злачеными перстами

Арене знак дает: добей.

А для Астарты новой в храме

Священных кормят голубей.

И елки строф, что заблестели

И снег бумаги золотят,

Горят от млечной канители,

От вечных звезд, чей вечен яд.

267

Еще златятся купола.

Трехпалый крест в груди лазури.

То вера мышцы налила

И окна узенькие щурит.

На переулок загляните,

Когтями старые кресты

Уж тянут золотые нити

Из брюха новой высоты.

Вчера я видел, как профессор

Колена пред младенцем гнул.

А в небе звезд мерцала месса,

И месяц плыл на их разгул.

268

Люблю, когда дома распустят

По крышам снега лепестки,

И площадь, многих улиц устье,

В метель похожа так на скит.

Святей укутаны монашек

Ночные бабочки твои.

А ветер капюшоном машет,

И тащат пленников трамваи.

У банка нищий бога просит

Прохожим жизни сохранить.

Гадает ночь на звездном просе

И млечную роняет нить.

269

Покраснев, как бы стыдясь кого,

Роща долго раздевалася,

Трепеща ветвями, ласково

С каждым листиком прощалася.

А когда совсем разделася,

На нагую ветер кинулся,

Целовать ее осмелился,

По вершинам шумно двинулся.

Роща гневалась и женственно

Из объятий вырывалася.

Как пришла зима торжественно,

Как морозом засмеялася.

Перестала роща гневаться,

В бриллиантах задрожала вся.

В море пенном словно девица,

В ярком воздухе купалася.

А весной она услышала,

Как проснулись руки сельские,

Как для жизни радость вышила

Колокольчики апрельские.

И дождем она умылася,

Солнцем мягким вытиралася,

Шелком зелени покрылася,

Тучкам белым улыбалася.

Топнув сумраком по месяцу,

Звездных снов взметнула лестницу.

Тишину зарей завесила,

Соловьем заржала весело.

270

Брожу по каменной дубраве,

По каменным тропам брожу.

Мной леший вдохновенья правит

И в спину запустил вожжу.

Кишит толпа. Так в бездне некой

Породы рыбные кишат.

А я покойнее Сенеки,

Покоем пьян мой каждый шаг.

Я не лечу смешно к трамваю,

Не проклинаю, где бывал.

Как незабудки, лишь срываю

На клумбах каменных слова.

Приду домой и есть не буду,

Упьюсь любимой тишиной.

Поэт привык к иному блюду.

И пусть смеются надо мной.

271

Есть сад волшебный голубиный,

И близкий, и далекий сад.

Там не пьеро, не коломбины,

А птицы вещие кричат.

От их чарующего крика

Алеют яблоки ветвей.

Садовник бледный, посмотри-ка

На щечки зрелые живей.

И за собою в сад любимый

Народ алеющий тяни,

Чтоб мертвецов свалились гримы,

Чтоб глаз живых зажглись огни.

У радуг, там за красным краем

Есть инфракрасные лучи.

Мы их не видим, ощущаем,

Их свет в рассвете опочил.

И голубиный сизый вечер

Застыл в саду волшебном том,

Ему укрыться больше нечем,

Как лунным тонким полотном.

272

Заря с луною косолапой

Иль в кучу женщины лежат

Пред улыбающимся папой,

Пред Александром Борджиа.

В святую ночь пришел согреться,

Познать, как мед луны печет.

Белей, чем спящая Лукреция,

Ее округлое плечо.

Разбил он вдребезги тиару,

Рассеял звездами в ночи.

И, зори тел сжимая яро,

В раю земном он опочил.

И где-то ангелы в костелах

Из верхних окон два столпа,

И не один в сединах олух

Перед младенцем ниц упал.

273

Как опахало, над тобою,

Как пальма вечности, вопрос.

Куда уйти, какому бою

Отдать стихов последний гросс?

А тут в холодные страницы,

В евангелье земли запрут

Тот ландыш тела, что боится

В душистый превратиться труп.

Куда уйти? Есть две дороги,

Есть два пути в лесу сыром.

Из них любой – смешной и строгий.

Их два: револьвер и перо.

274

Закатной медью в купол вечер,

И звездный звон кругом журчит.

Миры далекие на вече,

Мечами звякают лучи.

А там в пучину мглы и света,

Где корабли веков горят,

Систем Христа и Магомета

Земля метнула якоря.

И медь заката звоном машет

И звенья рвет чистейших звезд.

И ночь смерчом с лиловых башен

И в пену лунную зовет.

275

С тобою смело на Парнас

И на Олимп взойду с тобою.

Не ждали там в лазури нас,

И не готовы стрелы к бою.

Мы там амврозию возьмем

У Зевса, спящего так бодро,

И вниз в ближайший детский дом

Полным-полнехонькие ведра.

Но золотой нектар до дна

Мы сами вылижем дорогой,

И древней выси тишина

Заглянет в душу синью строгой.

И в лунный съежится клубок,

И чешуей сверкнет змеиной,

И север, запад, юг, восток

Затянет млечной паутиной.

И мы узнаем, что за грусть,

Как лебедь, плачет в буйной силе,

Что жизнь тиха, как степь, как Русь,

Для тех, кто вечности вкусили.

276

Есть минерал такой онихий,

Его я сроду не видал.

Но говорят, он бледный, тихий,

С зеленой грустью минерал.

Он лечит сердце от тревоги,

На пену снежную любви

Кладет покой, как вечер, строгий

И льет в глаза глаза свои.

На дне витрин ищу его я,

В аллеях улиц, как в саду.

А кровь, как Терек… Нет покоя…

Но грянет миг, и я найду.

277

Молящих женских рук стебли

Ломились нивой, бурей рванной,

И по меже, где полегли,

Полунагая Монна Ванна

Шла с гордостью и не без зла

В одном плаще в огнистый лагерь,

И в ночь горючую в отваге

Она еще южнее жгла.

Вителли морщился сначала,

Но вскоре он нашел уют

И выпил всю до дна бокала,

Как итальянок только пьют.

278

Ветер выл, на осень лаял,

Сад чахоточно дышал.

Тишина – машина злая:

Молоточками в ушах.

Осень листики жевала

Золотым ленивым ртом,

За верхи взялась сначала,

За низы взялась потом.

Торговался день упрямо

С рыжим мраком-палачом.

Я с тоской гулял, как с дамой,

Мне луной ее плечо.

279

Тяжел венец поэта на Руси,

Но счастья выше нет его носить.

Тоскующие плечи, не легко вам, –

Замками звезд вас вечер заковал.

В петлицы глаз чем – улицы галдеж?

Так редко розой – падалью так часто…

Куда с любимой мглою попадешь –

На тротуар, в кабак или в участок?

А там метель в изодранном тулупе

На баррикадах снега снегом лупит…

Тяжел венец поэта на Руси,

Но счастья выше нет его носить.

280

Снится бес моей вселенной,

Медных звезд хрустят замки.

Это Хаос рвется пленный

Из космической тоски.

Звезд белками заработал,

Плюнул в путь из молока.

Золотым оскалясь потом,

Вспухла синяя рука.

На глинистом зари откосе

Поезд дня голубой отвилял.

Кто напиться сегодня попросит

Из гнилого болота былья?..

Не рожает больше – сын чей

Высь крестами обстрелял.

Мышцы разрушенья нынче

Каменный кулак – земля.

Видно, звезд золотые мыши

В мешках ночей не один изъян.

Мельник-месяц ничего не слышит

Оттого, что стар и пьян.

А закаты луннорогие,

Вынув морды из воды,

Мочились, месили дороги,

Заголив золотые зады.

Вот он. Слышите, как близок?

Искры звезд из-под коней…

Дыни бедер, Монна Лиза.

Мало корок губ в окне.

А ты, Милосская, – на площадь –

Клозетом наслажденья будь.

Мир вынул век, какой пожестче,

И сквозь плеву небес свой путь.

Звездами сумерки заржали

На скошенный зари овес…

Эй, кто там на культях скрижалей? –

Я крылья снежные привез.

И кровью, и листвою хлынул

И вольным холодом завыл…

С последней восковой осины

Срывает ризу он листвы.

Облаками дыма грянул

Как по гитаре, по Руси…

Сириуса камень рьяный

Созвездьем Пса перекусил.

Я новому учился гимну…

И вдохновенья новый ток

Тигрицею голодной прыгнул

По черной проволоке строк.

281

Я вижу вас, костры столетий,

И хворост человечий ваш.

Но грянет час, и ты ответишь,

Ответ, земля, багряный дашь.

Я вижу, как встают рассветы,

Жрецами рыжими встают,

С кривым ножом на грудь планеты

Вытягивают длань свою.

И где-то там скрежещут двери,

И люди там людей гноят.

И скрипкой пьяный льет Сальери

В бокал Моцарта сладкий яд.

И повторяет Изабелла

Иродиаду и не без

Главы такой же в шали белой,

Что выткал тот же лунный бес.

282

Бывает миг, волной качнется

Живое золото в ночи,

Звездою плюнет из колодца

И остальными заворчит.

А то в зарю чрез край злаченый

Переплеснется та волна,

И брагою стечет сыченой

С лопаты вечера луна.

С дремучей, синей и лохматой,

С непроходимой бороды.

Эй, внук-поэт, поди сюда ты, –

С платком страницы не туды!..

283

По горам, по лиловым долам

Бродит месяц – златые рога.

Роет облака выцветший хлам,

Чтоб укрыться от солнца-врага.

А рассвету никто так не лаком,

Как поэту, такому ж врагу.

Пахнет звездным поджаристым злаком

Из луны золотое рагу.

Лишь останется шкурка одна,

Будет облачком тонким висеть.

Ночью новою снова она

Позабудет прошедшую смерть.

284

Офельин пруд, в веках заплесневший,

Зелено-бронзовая гниль,

Зеленый храм, мечтам известнейший, –

Тебя воздвигли не они ль?

И не они ли век заботятся

Об этой гнили золотой?..

Так со слезою богородица,

Так сыр возлюблен со слезой.

Не верю я, что похоронена,

Что найдена и в глину вся.

Цветет на дне, и в тот огонь она,

Что в храме Весты начался.

285

Земля намазана луной,

Тончайшим сумраком одета.

Отдастся небу в час ночной

Голодная планета.

Вот небо сытое кругом

От жиру звезд трясется.

А утром желтым сапогом

Швырнет краюху солнца.

И станет солнце грызть милей

Земля полунагая,

И засмеется грудь полей,

Железки наливая.

И будет радоваться люд,

И городской, и деревенский,

Что небеса, как милость, шлют

Зерна злаченые подвески.

286

Жены поэта нет несчастней,

И он несчастлив тоже с ней.

Мечты угасли, дух не гаснет,

Всё вспыхивает злей, синей.

Поэт давно с иною связан,

С иной в веках давно зачат.

И ночью чует нежный сказ он

И синий звезд вдыхает чад.

Не стул под ним, под ним треножник.

Он видит сны, но он не спит.

На тройке бешеной художник

Звенит по миру, по степи…

287

Влюблен я в рифмы-самородки.

Они рождаются, как гром.

На миг счастливый, миг короткий

Слова раздуют сапогом.

И рассмеется, и потухнет

В тот самый миг, когда был смех,

А там, за нашей звонкой кухней,

Как чаю, ждут каких-то вех.

В снегах зубов родятся речи,

Ругают повара, как пса.

А он на кухне человечьей

Зевает в синь, на небеса…

288

Артисты вежливый народ,

В особенности трезв когда.

Улыбкой крепко жмурят рот,

И в нем не пламя, в нем вода.

Но и, как всяческий народ,

Артисты погулять не прочь.

И где-нибудь, как дождь, идет

Кутеж их в золотую ночь.

Не от зарниц ли за окном

Их ночь хмельная золота?

О, мне знакома ночка та,

Мне каждый миг ее знаком.

289

Дам я вам святую волю,

В шалаше заката дам.

Никому я не позволю

Вспоминать тебя, Адам.

Сгинь навек и не явися

Ты на землю никогда.

Пусть опять покроет выси

Непокорная вода.

Мир тюремщик был и топал

Пену волн и звезд ногой.

От последнего потопа

Не сбежит последний Ной.

290

Шесть раз… и смолк, и слава богу.

И память вечная тому,

Кто света проложил дорогу

И живчиками звезд во тьму.

И в золотой ее утробе

Зашевелилися миры.

Но зрелый час еще не пробил,

Еще их маятник не взрыл.

И вьются лунные планеты

И мертвых солнц разносят след,

Волной эфира след воспетый,

Душою, полною комет.

291

И вечер был, и ночь была,

И утро было, день шестой.

Тянулась розовая мгла,

Творца дразнила наготой.

И огонек из-под земли

Наружу выглянул… прыжок,

И травы, что в раю цвели,

Он синим языком обжег.

И в мире вспыхнул новый мир

И крикнул деду своему:

Возьми назад свой рай, возьми,

А я, – пахать земную тьму.

Туда, на вечные костры,

В цепях созвездий, на закат.

Как самку, землю ангел рыл,

И там воронкой вырыт ад.

292

Опять златое оперенье

У веточек в лесу гнилом,

И яхту солнца снова кренит

Волны лазоревой излом.

Дым стаи тянется крикливо,

Везут назад веселый гам.

К утесам южного залива,

К зеленым вечно берегам.

Что будем делать мы с тобою,

Куда с тобой грустить уйду?

Метели воины завоют

У нас под окнами в саду.

У них лучей полны колчаны,

Синеют лихо башлыки,

И вечер, славой их венчанный,

Из грусти, сини и тоски.

293

Что за счастье, что за притча, –

Не ненастье, а гроза.

На лице тревога птичья,

Пасти синие – глаза.

Кто-то молотом, серпами

В золотых висках звенит,

Как колосья, вяжет память

Ночи злачные и дни.

Молотит и в миги мелет,

Звезды на заре печет…

Это мучает похмельем

Ангельский творенья черт.

294

Ночь сквозную напролет

Звезд радение идет.

Свищут, хлыщут, счастья ищут.

Машут, пляшут, небо пашут.

В парке синем в эту ночь

С чьим-то сыном чья-то дочь.

Громче шепчет, нежит крепче.

Жмется ближе, плечи лижет.

А она, как жемчуг, смех.

Смех хмельней и звонче всех,

Всех мелодий, что заводит

Час вечерний в той таверне.

Ночь длинна, как млечный путь.

И до утра как-нибудь

Он владеет, он радеет,

Льется весь он в кладезь песен.

295

Как серебро, протяжный вызвон.

Луна тарелкой со стола.

И знаком звездным евнух вызван,

И без одежды ночь вошла.

И белой молнией на ложе.

Властитель Ксеркс не любит ждать.

И губы пьет, и плечи гложет,

И там, где поцелуй, звезда.

И до зари он будет рыться,

До поту с царственного лба.

А утром: «Как тебя, царица?»

И так: «Эсфирь, твоя раба».

296

И век двадцатый будет то же,

Что век шестнадцатый сейчас.

Убьют последнего на ложе,

Последней яростью сочась.

И скажут: ну и были ночи,

А дни какие были там,

Зарею мазал люд рабочий

Свиные морды господам.

Вот этот замок был последний.

Здесь гости в праздничные дни

Душили горничных в передней,

А ночью залезали к ним.

А вот папирус. Он заплатан,

За то, что бегали стократ,

Пока подписывал за плату

На мышь похожий бюрократ.

297

Вы слышите, как часто дышит,

Как пышет тишина в ушах.

Но есть у тишины повыше,

Иная, пышная душа,

Вцепились в звезды руки-клещи,

Ворочают, и винт певуч,

И молний клавишами блещут

Лиловые рояли туч.

И проволокой черной воет

И ржет столбами телеграф,

И сталью звонкой за живое

Берет косарь безмолвье трав.

И в желтый плащ встает одетый

С горбатой пушкой дня восток.

И режут месяцем поэты

Колосья каменные строк.

298

Ну, ладно, пусть опять в аду.

Как отвратительную скверну,

Я бога вечного отвергну,

Но пред богиней ниц паду.

Моя безбожная рука,

Твои все пальцы затрясутся.

Такого смирного безумца

Еще не видели века.

Молитвы новые создам,

Опять напевные молитвы.

Слова, с каких старинных плит вы,

С каких могил, по чьим следам?

Не знаю. Сами. Не искал.

За то, что вечен я тобою,

Твоею бездной голубою

С лучистым мохом звездных скал.

299

Непрогляден, незаманчив

Над Москвой туман ночной.

Вон фонарь, как одуванчик,

Пух спустил по постовой.

Вон другой лишь до полуночи

В ореоле, как с икон.

Слышен в луже переулочной

Чей-то крепкий лексикон.

Как чудовище, извозчик:

Конь, колеса, облучок.

Хорошо б в сокольной роще

В этот час твое плечо.

Искусал б я и без дум бы

Говорил, что все миры

Не бездушные Колумбы,

А влюбленный дух открыл.

300

В четыре пальца у дорог

О грусти ветер рьяно свищет,

Последний кустик, что не сдох,

Берет за грудь, в карманах ищет.

Ощипал лес, поля остриг,

Листвою алой залил травы

И в шаль турецкую зари –

Кинжал он месяца кровавый.

Умчался в город в трубы выть,

Былым дразнить и дев, и старца.

Не жалко буйной головы,

Он в сброд метелей, чтоб скитаться.

Влетит к поэту… На столе

Среди страниц, как средь подушек,

Найдет, как милый гость, ночлег…

А в ночь хозяина придушит.

301

Зеваю я с протяжным криком,

Зевают звезды и поля

И эта песнь в апреле диком,

О, скука ранняя, твоя.

Нельзя скучать и плакать в мире.

Довольно, критики кричат.

Такой у зорь телесный вырез,

Сякой хмельной от яблонь чад.

А я безумец неисправный.

Найти не думая, искал.

Мне скажут: в звезды смотрят фавны…

О, скука смертная, тоска…

302

Себя нашел, себя я выгнал

На путь змеиный, столбовой.

Четыре пальца строк – сигнал,

И свистом ветер тянет в бой…

Не мог пройти я равнодушно,

Прожить покойником не мог.

За то, что в мире слишком скучно

Беречь сердечный свой комок.

И встал с ленивого матраца,

И в мир шумящий, в мир большой

С колчаном строф ушел я драться,

Ушел врагов хватать душой.

303

Как скучно, как скучно в Европе,

Забыла о славном быке.

Мир сказку античную пропил

В грязи золотой, в кабаке.

В поэтах обломки остались,

В музеях стеклянных висков.

И лица сковала усталость,

Бессилье пропащих веков.

Ползет черным облаком скука

Над лесом безлиственным труб.

Лазурь от закатов безрука,

Скребет ее крышами Крупп.

И снова, и снова, как сон ты,

С оркестрами солнца восток,

И в шинах златых горизонты,

И кузов планеты широк.

304

Еще зари не замер жар

Под пеплом облака седым,

А мрак по каплям набежал

Из синей дырочки звезды.

Сковал березки он, чей стан

Белейшим лыком страсти шит,

Уполз в лощины по кустам,

По голубым углам глуши.

В болотах там заклокотал,

Засеял звездное вино.

И где-то в синях высота

Зачатье солнца чует вновь.

305

Звездных звяка и бряцанья

Ночь полнехонька-полна.

Грозны мрака восклицанья,

Точат душеньку до дна.

На дорожку голубую

Выйдем, враг, товарищ, брат…

Я глаза твои раздую,

Расскажу про синий ад.

Пламя синенькое вскинут

Глаз зажженных фитили,

Вспомнят белую вершину,

Где их жены полегли.

Жены снежные, как вьюга,

Что в веках всего нежней,

Раскаленные подруги

Ледяных от скуки дней.

306

Струны млечные полночи

Щиплют звездные персты.

Тишина опять бормочет

Сказ старинный высоты.

Есть в нем счастье, радость есть в нем,

С грустью радости настой.

Никаким на свете песням

Не сразиться с грустью той.

Тщетно ссорятся поэты

Из-за женщины – строки.

Не загонит в час воспетый

Шар луны их черный кий.

307

Ночь спустила близко-близко

Над земной стихией мост.

Ночь – очами василиска,

Ночь – карбункулами звезд.

Свет иной, иной нездешний

Двери синие раскрыл.

Солнце вспять златые клешни,

Чуя взмах прохладных крыл.

Ты ж схвати меня, укутай

Тонкой млечностью пути.

В дебрях вечных без приюта

По мирам своим веди.

308

Я в сердце, кулаке горючем,

Тебя, как нищий грош златой…

И грянул час, в погибель скрючил

Большой неженскою рукой.

Ты отзвенела, в дальний угол

Ты закатилась навсегда.

Но буду самым близким другом,

Быть может, ближе, чем тогда.

И жарче, искреннее, ближе,

Чем в жизни сладеньком чаду,

Тебя перо мое залижет,

И в снег могильный сны падут.

309

Парит над жизнию идея,

Орлицей над землей парит.

Зарею зрелой крылья рдеют,

И льется клекот от зари.

О, там, в утесах неба синих

Сверкают гнезда всех идей.

Но будет час, их бурей скинет

Освобожденный Прометей.

И будет радостной и чистой

Вот эта черная земля,

И от земной любви лучистой

Глаза у неба заболят.

310

Время – мельница с крылами.

Ветер вечности вертит.

Жернова друг друга сами

Мелют в млечные пути.

И мутны глаза вселенной,

Пыль туманностей легка.

Пухлым лунам по колена

Эта млечная мука.

Кто же мельник странный этот,

Чья машина – тишина?

Снится дерзкому поэту,

Что и вечность не вечна.

Что друг дружку все планеты

Перетрут, как жернова.

Как миров былых скелеты,

Лишь останутся слова.

311

Душу черную, дремучую,

В душу я не верю хоть,

Я ищу в себе и мучаю

Существующую плоть.

Снятся черные монахи,

В алтарях бенекдитин.

Не в тебе ль всех таинств страхи,

Сердце – колыбель в груди?

Не молюсь, а свет вбираю,

Как траву, сушу зарю.

Для земного только рая

Я бессмертие варю.

И струей непостижимою

Растравляет горячо

Скрипку черную души моей

Липкий творчества смычок.

312

Оркестр Большого пел и стукал.

Аида плакала навзрыд.

Очаровательная скука,

Какой не выдумал Майн-Рид.

Со сцены холод, как с подвала,

Жир плеч. Биноклей перламутр.

Аида вьюгой завывала.

Ее не поняли. Поймут.

А там, где белый бык Европы

Пыхтит над пленницей своей,

Другие бьются эфиопы

У пирамид горючих дней.

313

Туши ночи синий лед

От востока чуть оттаял.

Бабку звездную грызет

Туч гиена золотая.

Месяц – челн. Я сам зажег.

Тает без руля и вёсел.

Сердце, золота мешок,

Я на берег новой сбросил.

Но в росе путей вчерашних

Млечный след шагов твоих.

День, трубя с янтарной башни,

В них шлифует каждый штрих.

314

Ночью всходят из борозд

Человеческие злаки,

Крик настойчив их и прост,

Так кричал из наших всякий.

Говорит людская нива,

Тенью золота шумит.

В клетках ребер торопливо

Зреют зерна – динамит.

В ночь такую же, как прежде,

Догорает злачный воск…

Ночи мудрые, изрежьте

В змеи-молнии мой мозг.

315

Рыжим солнцем осень мажет

И деревья, и дома,

И головушки лебяжьи

Режет на прудах сама.

И поют пред казнью сами,

Про любовь они поют,

Пьют в последний раз глазами

Сада милого уют.

А листы в пустынной роще.

Да в полях пустых цветы

Умирают тише, проще,

Без крикливой суеты.

Но у них родня святая

Из певцов и крикунов,

И не молкнет эта стая,

Хоть их крик давно не нов.

316

Эти лики – отраженья,

Ликов отблески иных.

Звона в мире нет священней

Перезвона тишины.

Кто-то в зеркале эфира,

Кто-то с радостью иной

Отразился ликом мира,

Потрясенным тишиной.

Лишь поэт один хохочет

И над тем, и над иным,

Пьет бокал шипучей ночи,

В кольца вьет он слова дым.

317

Мир торжественнее, шире,

Тише, выше, холодней,

Но есть отзвук смеха в мире,

Эхо невозвратных дней.

Воздух пьян, морозом гулок,

Синих улиц тонет вой.

Мозгом звездным захлестнуло

Небосвод вечеровой.

И, петлю луны намылив,

В окна бьет палач зари.

И в тот миг не надо крыльев,

Были б только сапоги.

И в тот миг не надо солнца,

Были б только фонари.

Ты ж скорей, пока смеется,

К пухленькой земле беги.

Зацелуй ее и ближе

Плечи снежные прижми.

Есть такой, он сердце лижет

Сумраком морозным миг.

318

Хороший медиум земля,

А мрак гипнотизер хороший,

И спят от взглядов звезд поля,

И пруд застыл, кугой обросший.

И труд убрал свои персты

От клавиш города железных.

Певец, один не молкнешь ты,

Ты сердце плавишь в звездных безднах.

Рекою бешеною мчишь,

Животрепещущим металлом,

И льется вечности матчиш

Родным интернационалом.

И выползает из расселин

Змея-строка на пену скал

И ловит сны, что днем искал,

Что где-то там в висках засели.

319

Опять весны веселый пламень

По всем артериям лесным,

И по бульварам тополями

Подземных сил зеленый дым.

И сердце в радости зеленой

Мышонком роется, пищит,

И зорь желтеющие склоны

Влезают в синие плащи.

И я хочу к себе приехать,

Веков доспехи снять навек,

И быть хоть раз животным смеха,

Что в самом деле человек.

И плыть с тобой, моя волчица,

И выпить ночь, всю ночь с тобой,

И медом звездных ран сочиться,

Пока зари не вспыхнет бой.

320

У истории шаг черепаший

И терпенье столетий – гранит.

Склоны зорь полумесяцем пашет

И зубцами креста боронит.

Но есть кнут за спиной земледельца,

Революции кнут роковой.

Он не любит века канителиться

И метелицей звезд его вой.

И у мира под каменной кожей

Позвонками столетья стучат.

Лихорадка вершины тревожит,

Алый круг над плечом палача.

Человечество – тигром, курьерским…

Тянет лязгом миров высота,

И в созвездий невиданных всплески

Арки радуг от молний кнута.

321

Гляжу холодными глазами,

Не удивляюсь ничему.

Давно пытливый пламень замер,

И полюбило сердце тьму.

И злаки звезд мечтами режет

И строк цепами молотит.

И оттого, что мир безбрежен,

Мои неведомы пути.

И млечность вечности такая ж

На них не высохла еще.

Напрасно юностью мелькаешь

И милых жен подводишь счет.

И бьются в зорях беспрестанно

И в горизонтах круглых дни.

И те же, что вчера: осанна, –

Сегодня свежее: распни.

322

Метелью страсти голубою

Намел сугробы я твои,

И стала ты моей рабою,

Послушною рабой любви.

И я обвил тебя и жало

В гнездо резное запустил.

Искринкой знойной ты визжала,

Чтоб не жалел вина и сил.

И хмель без меры, без бокала…

И ночь, и мир в святом хмелю.

И я не знал, и ты не знала,

Люблю ли я иль я гублю.

323

Проклятие в благословенье,

Благословение в проклятьи.

И говорило дуновенье:

Веселье ветра – погуляти.

И вышли одиноко двое

За семицветные ворота.

И слушали, как ветер воет,

Как надрывает лик безротый.

И сжались от испуга крепче,

И он почувствовал впервые,

Что в бедрах змий встает и шепчет

Бесстыдства истины живые.

И прокусил он чашу скоро

И обессилел, жало вылив…

И траве у райского забора

Расцвел огнями новых крыльев.

И полетел на них далеко…

Планета в гнездах человечьих.

И синих звезд всё ближе клекот,

И всё роднее смуглый вечер.

324

В тиши и душной, и упругой

Дышу незримою грозой.

Шагаю с молнией-подругой

Тропой неведомо-лесной.

И человечий голос бури,

В багряном сердце я таю.

Уж грузно туча скулы хмурит,

Уж будит силушку свою.

И очи вечера чаруют,

Синеет от стыда трава.

И, чуя ноченьку сырую,

У дня кружится голова.

И вот еще, еще немного,

И струны ливня задрожат,

Опять зачавкает дорога,

И зашумит безумный сад.

И лишь останется пустынной

Берлога сердца моего,

И мыльной радугой застынет

Его печаль и торжество.

325

Старый ветер встал, как новый,

Волком взвыл он у окна.

Старых изб трясет основы,

Стадо с пастбища погнал.

Где-то шорох в чаще некой…

Свод громовый мглой оброс.

Океан запах аптекой,

Кладбищем несет от роз.

Вот и я с тобою дружен…

Ах, не первый я с тобой.

Вот люблю, когда закружит

Он рукою голубой.

Так чудовища на дне там –

Страсть – подводную струю.

Светят, вьются по планетам,

И в кустах морей поют.

326

Кумачовы кушаки.

Эй, планеты ямщики!

На трибунах-облучках,

На бурунных табунах.

Пред народом держит речь,

Держит руку, что вожжу.

Не жалеть и не беречь.

Кони вздыбленные ржут.

Эй, взмахни-ка ты кнутом

По жиреющим хребтам.

Революция на том,

Чтоб нигде, ни здесь, ни там.

Застучи-ка кость о кость

Тряской звезд, миров, пурги…

Вверх и вниз, и вкривь, и вкось…

Все стези пронзи и жги.

327

В лазури сумерек линялой

Чернели крыши, как челны.

И сердце зыбкое сияло

Беззвучной песней глубины.

И радость грусти несказанной

Качалась тихо в песне той.

И счастья синие фазаны

Во мгле мечтались золотой.

Мне финик звездный, что так сочен

В пустыне сердца, эта мгла.

И женщина, зимы кусочек,

Свой снег нетающий дала.

И тополь в небе из-за крыши

Скалою грезился резной,

Еще свой гребень не закрывшей

Морскою плесенью – весной.

328

Крылами звездными широко

Шумя как хищник, мир летел.

Локомотива свист и рокот

Не умолкали в темноте.

Стреляли люди, люди, люди,

В людей стреляли из орудий.

И в мясе жертвы клокотал,

Как жертва, трепетал металл.

Плескались липко черепа

На живописном коромысле…

И в мире скрипкой кто-то мыслил

И вдохновение черпал.

329

Я о трубах подземных Парижа

Вон там за Тверской – Тюльери…

Синей челюстью вечер прижал

Малиновую скрипку зари.

Вышел об руку с грустью сутулой.

Грусть до радости можно раздеть.

В шапку вечера ночка швырнула

Ненужную звездную медь.

На планетах голодных, я чую,

Человечеств дышат кусты.

Поэт в них с песней бродячею

Охотником алым застыл.

330

На черный день тебя запрятал

В пещерах сердца, луч последний.

На чашах роговых заката

Планета взвешивает дни.

Одни лишь ночи не скупятся.

Валютой звездной из мешка.

Вот месяц с щедростью паяца

Щекой измазал облака.

К какому древу прислониться,

Чтоб медом яда ствол истек?..

Из кости мамонта страница,

Столетий грязь в морщинах строк.

331

Дьякон-поэт, во всю мочь заори,

Черным кропилом стегай сухожилья.

В красном углу под иконы зари

Сумерки день положили.

Выйди на площадь, несчастный пиит.

Хором визжат поросячьим трамваи.

Чавкает площадь зубами копыт,

Сложно шагами зевает.

Ночь на колоде гадает векам.

Нынче лишь бубны багряные – козыри.

Кто там миры, как вино, расплескал?..

Снять на поджоги иконы зари.

332

Я пузырек на дне бокала,

Небес кипящего вином.

Звездою пена засверкала

Для губок на краю земном.

Зачем я старше тысяч на три,

Чем в ночь, когда нас Пан пугал?

Вот месяц перлом Клеопатры

Переполняет мой бокал.

Я слышу запах пышной тени.

Два ряда грудей, вижу я,

За пару яблок пьет змея.

Я чую, как, вином дразня,

Сладчайшее из наслаждений

Зовет меня на тризну дня.

333

Учитель Вечер, кто бесстрашней,

Кто пламенней тебя левел?

Луны слоновый набалдашник

Висел на синем рукаве.

Звезду затягивал и дым

Из щек в глаза, в болота выжал.

Ты был не юношей седым –

Иудой был ты тихим, рыжим…

Твое ученье было странно.

Ты ничего не говорил.

Но глубже Маркса и Корана,

До лавы звезд – язык зари.

334

Я жажду мрачного веселья.

Гроза, мне нужен трепет твой.

По синим туч виолончелям

Смычком десницы огневой.

Давно под саваном страниц,

Как озимь, слов я чую жизни.

Зажгися крыльями зарниц,

Зеленой кровью мир обрызни.

С обросших бурями зыбей,

Что берегут прибоев пейсы,

Ты прилети и в сердце впейся,

Волнами ямба вой и бей…

335

Голодным тигром зарычи

В висках, в их зарослях бамбуковых.

Согни зубами все лучи

И новые мне выплюнь буквы.

В моря души, в гаремы волн –

Смерча развратные колонны.

Как трактора железный вол –

Пласты раздумья в час бессонный.

Червонный урожай заката

Сожри ты звездной саранчой.

Ты ночь, любовницу когда-то,

Мне, как чернильницу, открой.

Вопьюсь пером без поцелуя

Я в бедра белые страниц,

И до утра не оборву я

Дымящегося слова нить.

336

Века тяжелые, как свиньи,

О стены чешутся Кремля.

Такой ж арбуз наш купол синий,

Краюха та ж и ты, земля.

Жуют созвездья, блеют те же,

В росе пасутся мировой.

Метель в халате бритвой режет

Те ж щеки льда по мостовой.

Лишь ты, заря, всегда иная.

Пропеллер – месяц, крылья – тьма…

Как парус, мачты звезд качая,

Планету сводишь ты с ума.

337

Звезды, травы, месяц, мгла, –

Из-за вас краснеть придется.

Нынче с вещего болотца

Сила новая пришла.

Лезет в сад оравой лешей,

Рвет заборы старых строф,

Чтоб огонь глядел из брешей,

Чтоб плясал и звал пестро.

Лупит в кожу барабанью.

Раздувает ноздри медь.

Чтоб не жизни – прозябанью

Рассказать, как жарит смерть.

И в тот час, когда развесит

Алое белье заря,

Изнасиловал чтоб месяц

Весь гарем монастыря.

338

У цветов резные губы,

Ароматом веет плоть.

Ох, валяться на лугу бы,

Дать лучам себя колоть!

Ветви ножек реют в мире.

В них цветы, как янтари.

Лепестка горят четыре,

Пестик бешеный внутри.

Мехом, плюшем, шелком, ситцем, –

Шелухой культуры всей

Он шуршит, пестрит, косится

И кричит самцу: засей.

И под крышу ночи к женам,

И на всё, на всё готов

Там в алькове, надушенном

Всеми плотями цветов.

339

Заката тяжкою желтухой

От черной вековой чумы

Сгорают, мужественно тухнут,

Сгорают дни, сгораем мы.

Созвездий факелами машет

Торжественно одетый мрак.

К луне, пухлейшей из монашек,

Он слишком близко черный фрак.

И тишина галопом скачет

В ушах поэта бредовых.

На вьюги вой, на вой собачий,

На бой стихий заводит стих.

340

Всё нет конца, ночами идут,

Губами пламенными льнут…

Кому безумья пирамиду,

Кому бессмертья тишину?

Весь этот мир, все эти формы –

Остывшей лавы жгучий лед.

Их зимы кашей снега кормят,

И осень кровь им в глотки льет.

И жгучий ветер в поле бродит

И в тучу прячет уголек.

И снится сумрачной природе

Тот древний зверь, что так далек.

Всё нет конца. И черной ниткой

Опутывают мир слова.

То – шаль планеты. Хаос выткал

И до угля зацеловал.

341

Быть может, дерева-гиганты

Взойдут в веках и высь займут,

Из этих строк неэлегантных,

Не посвященных никому.

И новых слов иные нити

Протянут семьи обезьян…

Ах, вы, читатель, извините,

Такой мечтой порой я пьян.

А может быть, никто не вспомнит

В веках за чаем золотым

Ни леса гроз, ни борзых молний,

Созвездий нюхавших кусты.

И с каждым веком всё безмолвней

И золотистей звездопад.

И грянет час, в каменоломни

Уйдет строфу тесать наш брат.

И по степям миров обширным,

Как тройка, вечно будет жизнь.

И в глину зорь – далекий Ширман,

И в звезды – близкий ширманизм.

КЛИНОПИСЬ МОЛНИЙ

…И молний клинопись отныне

Выбалтывает тьму ясней.

Г.Ш.

Сонеты и рондо

"О, темный гнев, седою тьмой наполни..."

О, темный гнев, седою тьмой наполни

Мой тонкий перламутровый стакан.

От русского Кремля до римских Канн

Века изрыты клинописью молний.

Америки сверкнет головоломней

Мой край, чей сумрак Марксом осиян.

Я знаю, серп, сразивший россиян,

Не в Вифлееме кован, а в Коломне.

Чей траур, что России больше нет?

Зато есть пенье звезд и крик планет,

И голая вселенная пред нами.

Наш светлый бред, наш меч, необорим.

Не мы ль несем рубиновое знамя

Как варварский топор на вечный Рим?

"Их песни увядают с каждым днем..."

Их песни увядают с каждым днем,

Я не слыхал убоже слез и глуше,

То гальваническая дрожь лягушек,

Последним шевелящихся огнем.

Зеленой ржою пухнет водоем,

Багряной бурей терем их разрушен,

Но сочные, как розовые груши,

Их длинные сердца висят кругом.

Никто, никто их золота не тронет,

Милей и голодающей вороне

Вонючий сыр, чем пламенный листок.

Лишь мы проходим тихо и угрюмо.

Протягивая пальцы наших строк,

Лишь нас тревожит медленная дума.

"Работают рабы, горят огни..."

Работают рабы, горят огни,

Согнулись дни под глыбами заката,

Жестокосердый, как Хеопс когда-то,

Я строю пирамиду в эти дни.

Я их поработил, и бьют они

В крутой гранит нетронутого ската,

Плеть, плеть и плеть – их горестная плата,

Я песню вью средь рабьей суетни.

Мне будет сладко спать в роскошном склепе.

Века не сокрушат великолепий,

И каменное сердце – скарабей

С иероглифами из Книги Мертвых,

Не будет знать ни буйства, ни скорбей,

Ни вечной лести магов распростертых.

"Людовиков побольше, чем веков..."

Людовиков побольше, чем веков,

Скопила Франция в глухом Париже,

Когда народ зажег свой факел рыжий

О полымя июльских облаков.

Был гений – Гильотен, он для голов

Бараньих сделал выемку пониже,

Чем для людских, чтоб не был свет обижен.

Мгновение, и Робеспьер лилов.

У нас иначе шло, ни ум единый

Не выдумал российской гильотины,

И Бонапарта крохотной рукой,

Которой вся была Европа смята,

Не раздавить пожар твой колдовской,

О, диктатура пролетариата!

"Я верую в священного козла..."

Я верую в священного козла,

Который создал небо и Египет.

Сардониксовый кубок мною выпит,

Я чую хмель добра и сладость зла.

Мой белый разум тьма заволокла,

Как пирамида параллелопипед.

Я тот, кого пустыня не засыпет,

Кто рвет иных миров колокола.

У бога моего глаза бараньи,

Я золотым зерном тревоги ранней

Воспитывал его, как жрец ничей.

Ласкает ночь меня рукой сырою.

Я храм из черных нильских кирпичей

Для ужаса бессмертия построю.

"Землей и небом жадный мозг напихан..."

Землей и небом жадный мозг напихан,

Раскрытых глаз не утолить ничем.

Как пену облаков тебя я ем,

На красных ножках белая гречиха.

И даль от Ленина до Псамметиха

Клыками мыслей рву на клочья тем,

Врываюсь к фараону я в гарем,

И в темный мавзолей вхожу я тихо.

Голодные глаза, их блещет пасть,

На сонную вселенную напасть

Мгновенье каждое она готова,

Чтоб луч схватить неведомой поры,

Чтоб выбраться из сумрака крутого,

Кругом оледенившего миры.

ТВОРЧЕСТВО ("Меня преследуют и крик сорочий...")

Меня преследуют и крик сорочий,

И ржанье лешего, и темный свист.

Худ сатана, так худ, что шелковист,

О, зло, тягчайшее из худосочий!

Еще огромней сумрачные очи

Расширит он, отверженный артист,

И небосвод глубок и бархатист,

И фресками светил прославлен зодчий.

А в свете дня смирнее тени нет,

Мы вместе измеряем кабинет,

То поперек, то по диагонали.

За стол садимся вместе мы сгорать,

Четыре локтя время обогнали,

Заносим новую строку в тетрадь.

"Мы создаем лишь тени, а не вещи..."

Мы создаем лишь тени, а не вещи,

Слова и краски, чаши без вина,

И строгая в музеях тишина

И сумрачных полотен свет зловещий.

Молчат на полках книги, не скрежещет,

Не шевелится даже ни одна,

И мертвая торжественность дана

И мрамору, и бронзе, только резче.

Но грянет час мычания трубы,

И вылезут восставшие рабы

Из вечных строк, из красок всех, из статуй.

И в долгом завывании химер,

Покинувших собор, в толпе хвостатой

Навек заглохнут Пушкин и Гомер.

"Стеклянных звезд недорогие бусы..."

Стеклянных звезд недорогие бусы

На пестрой набережной продают.

Вот гости вылезают из кают:

Восток и запад, юг и север русый.

На ярмарку веков несут турусы,

На золотых колесах прах везут,

Солгал Христос, не будет страшный суд

За то, что равны храбрецы и трусы.

Кому кудлатых облачных овец,

Чьи руна выкрасил в закат червец,

Кто купит месяц лысый, словно Ленин?..

Мы зазываем прошлые века,

Грядущие хватаем за колени,

Минует настоящее рука.

"О, родина картофеля, не ты ли..."

О, родина картофеля, не ты ли

Качала и культуры колыбель,

И гражданин древнейший не тебе ль

Дарил жемчужный пот своих усилий.

Из чащ Бразилии, с утесов Чили

По городам исчезнувших земель

Текли века в Египет и отсель

В Европу, где поныне опочили.

Волнами Атлантида обросла,

Над ней бушует их крутая мгла.

Но мы подводные могилы взроем,

И тайну медленно, за пядью пядь,

Мы обнажим, кадить былым героям,

Быть может, станем и вернемся вспять.

"Гремят валы торжественней и громче..."

Гремят валы торжественней и громче.

Ужели где-то есть еще земля?

Над кругом покривившимся руля

Коричневую трубку тянет кормчий.

Он матерно бранит угрозу порчи

И крестится, губами шевеля.

Посвистывают крысы корабля,

Знать, бездна множит гибельные корчи.

У мрачных пассажиров тошнота,

Нас озаряет всех улыбка та,

Которая и львов и голотурий

В единый тонкий претворяет прах,

И мы проклятья шлем жестокой буре

За кубком смертной браги на пирах.

"В купэ мягчайших и в чуланах жестких..."

В купэ мягчайших и в чуланах жестких

Никто, конечно, не читает нас,

Не нами устланы для скучных глаз

Витрины в размалеванных киосках.

Мы по ночам цветем на перекрестках,

Где суета дневная улеглась,

Не презираем победивший класс

На призрачных развалинах московских.

Серпа небес над нами тяжкий взмах,

На наших залежавшихся томах,

Как серый бархат, пыль высоким слоем.

О, слава, ты темней, чем кипарис,

Мы для тебя поем и песней скроем

И свист и аппетит прекрасный крыс.

"Я хмель стиха варю, от формул химий..."

Я хмель стиха варю, от формул химий

Средневековых голова болит,

И черная ужасная Лилит

В окно стучится пальцами сухими.

Я в келье позабыл о давней схиме,

И на одной из монастырских плит

Я с траурною женщиною слит,

Как с ночью сон, еще неотделимей.

А утром я покорен временам,

Иду на службу, приказали нам

Чернилом поливать веков зачаток,

И шелестят листы, виски горят.

Гранитными руками без перчаток

Диктаторствует пролетариат.

"Минувшими веками вдохновясь..."

Минувшими веками вдохновясь,

Я подыму строфу, как чистый слиток,

Прочту по начертаниям улиток

Материков исчезнувшую связь.

С ядра земли стряхну кору, как грязь,

Хочу былое знать до боли пыток,

Глаза Колумба жаждали земли так,

Огнем пучины темной загорясь.

И я плыву, как плавал он когда-то,

Отчалив от восхода в край заката.

Великолепный снится мне Филипп,

В широких шляпах строгие испанцы,

И к телу моему навек прилип

В кострах и битвах закаленный панцирь.

ПИТЕКАНТРОП ("Цвели и рассыпались в пепел зори...")

Цвели и рассыпались в пепел зори,

С колен хвощей вонючая смола,

Как плоть непобедимая, текла,

И в мел слипались зерна инфузорий.

Ругались горы на пустом просторе

И жгли сокровища веков дотла,

И стала твердь от облак тяжела

И густо загремела, суше вторя.

И мамонты на полюсах земли

Ревели горько и на приступ шли,

Подняв к Медведице витые бивни.

Но было решено средь млечных троп,

Что мир вращать всё будет беспрерывней

Покатым черепом питекантроп.

"Позор не озарит старинных риз..."

Позор не озарит старинных риз,

Для нас планета дважды осиянна.

Мы помним крепкий эпос Оссиана

И тонкий звон, что кинул нам Гафиз.

На крыльях больно опускаться вниз,

Еще больней забыть эфир стеклянный,

Толпа как бор нерубленый, поляны

Не отыскать, и круглый мрак повис.

Что ж, будем звонко складывать пожитки,

И смех, и гущу звезд, и холод жидкий,

Нам весело пристало умирать.

В обрывках строф цыганских как на праздник

Уходит наша бронзовая рать

На свежие возвышенности казни.

"Есть атомы и пустота, иное..."

Есть атомы и пустота, иное

Всё выдумка, воскликнул Демокрит.

Великое Ничто не сотворит

Свою вселенную в пустынном зное.

Зато мороз вверху, пропеллер воет,

Но панцирь атмосферы не пробит,

Пилота щекотать начнет, навзрыд

Вдруг захохочет не один, а двое.

О, мысль, среди твоих огнистых косм

Ползет, как вошь, незримый микрокосм.

Ты отразила всё в живучей ртути,

И мертвую жемчужину луны,

И млечный трепет звездных перепутий,

И сердца неразгаданные сны.

БРЮЛЛОВ ("Он мною заключен в дубовой раме...")

Он мною заключен в дубовой раме,

Он к пурпурному бархату приник,

Из камня высечен суровый лик,

И блещет лоб жестокими буграми.

Рука, писавшая ночное пламя

И помпеянок пухлых без туник,

Висит крылом увядшим, был велик

Полет под пламенными куполами.

Я медленно гляжу в его зрачки,

Широкие от боли и тоски,

Они пронзали мраком океаны

И радугами небеса земель.

У ног его валялся Пушкин пьяный,

Смешно выпрашивая акварель.

"Я согреваю скользкую змею..."

Я согреваю скользкую змею,

Я чую холод зла и трепет Витта,

Стократ змея вокруг меня обвита

И служит мне кольчугою в бою.

Я песню победителя пою,

За мной планет сияющая свита,

Моя стрела быстра и ядовита,

Никто звезду не раздробит мою.

Она молчит в космической утробе,

И мраморная тишина надгробий

Ей больше, чем костры Плеяд, сродни.

Я жду ее полярного покоя,

Который в льдины претворит огни,

А блеск планет в убожество мирское.

"Печально веселимся мы с толпою..."

Печально веселимся мы с толпою,

Поем за здравье как за упокой.

Бокалы строф клубящейся тоской

Мы наполняем с радостью слепою.

Ведем к блистающему водопою

Планету, груженную тьмой людской.

Текут века широкою рекой

И нас уносят навсегда с собою.

Забвенье угрожает нам всегда,

Его густая мутная вода

Ужасней гибели и злей полыни.

Пусть ледяная тяжкая волна

Из-под земли на пламя наше хлынет, –

Наш вечный ад не погасит она.

"Громады гробовые пирамид..."

Г.Ш.

Громады гробовые пирамид

Ревут безмолвием тысячелетий,

И тянет Нил в папирусные сети

Гаремы фараонов и гремит.

О камни бьет волной, о мрамор плит,

Работали где вдоволь брань и плети,

И ум скорбит, воспоминая эти

Юдоли сны и боль ее обид.

Широкую ласкал я куртизанку,

И был в дворце я с ней до утра замкнут,

Роскошествуя телом как хотел.

Мне каждой ночью свежую давали,

А знойным днем я тоже между дел

Немало пил их в голубом подвале.

"Всегда мы от минувшего зависим..."

Всегда мы от минувшего зависим,

В пустынное грядущее плывем.

Былых веков на корабле своем

Мы распечатываем кучи писем.

Кто глуп как заяц, кто рассудком лисьим

Рожает мысли с пуховым хвостом,

В восторге кто морозном и пустом

К недосягаемым несется высям.

Наш кормщик позади, где тишь и тьма,

Где режет волны скорбная корма,

Где торжество победное угрюмо.

Лишь в настоящем слышен шум былой,

Скребут валы ребро живое трюма,

И холод бездн пронзает нас иглой.

"Я с детских лет мечтал о сфере горней..."

Я с детских лет мечтал о сфере горней,

Куда мы все свой лук певучий гнем,

Там зреет мрак, засеянный огнем,

И с каждой ночью светится упорней.

Он плавит облака в закатном горне

И колосится звонче с каждым днем,

Но надоело мне качаться в нем,

В земную мякоть я пускаю корни.

А там вселенский мрак еще сильней,

С огнем он смешан, как в начале дней,

И космоса не ведает поныне.

И я пою величие миров,

Хранящих в глубине свое унынье,

И как начальный хаос я суров.

"Я подражаю солнцу золотому..."

Я подражаю солнцу золотому,

Я зажигаюсь каждый день строкой,

И каждая выходит из другой,

И в год их собирается по тому.

Возьму я в руку трость, уйду из дому

Один, разочарованный, немой,

Покроюсь, как плащом, вселенской тьмой

И буду звезды собирать в свой омут.

Там бесы будут весело дремать,

Баюкать не устану их, как мать,

Чтобы не вырвались толпой из плена.

Не подыму я к небу гордых век,

Я острый подбородок на колено,

Как Мефистофель, положу навек.

"Повылезли поганки в изобильи..."

Повылезли поганки в изобильи,

Краснеют мухоморы под ногой,

Мы подошли с тобой к поре другой,

Но мы веселых дней не позабыли.

Они блестят вдали сквозь пепел пыли,

Покрывшей их пушистой сединой,

Дневная мгла клубится надо мной,

И свет ночной ловлю я, словно филин.

Кровавою листвой своей сочась,

Планета погружается сейчас

В пучину гиблых звезд, в их мертвый улей.

И умирают все земные сны,

И падают мечты, что в высь взглянули

Из розовой подземной глубины.

"Как паутиной, пленом гороскопным..."

Как паутиной, пленом гороскопным

Опутали мы купол голубой,

Работаем над темною судьбой,

Находим смысл приснившимся нам копнам.

Ты, ниспославший мудрости потоп нам,

Ты ниспошли нам неустанный бой,

Мы весело глумимся над тобой,

И юностью, и сердцем расторопным.

Как золотые тяжкие плоды,

Мы зреем не одну весну и лето

И ждем, как казни, медленной страды.

И смерть торжественней, чем жизнь, воспета,

И дня морозней ночь раскалена,

И больше солнца красная луна.

"Ликуют люди, шелестят: осанна..."

Ликуют люди, шелестят: осанна.

Один, один я зубы крепко сжал,

Я спрятал свой рубиновый кинжал

В ножнах жемчужных, белых несказанно.

О, для меня нет божеского сана!

Мой взор огромный так огромно мал,

Что бабочку я черную поймал

И ночь в ее крылах нашел нежданно.

Я знаю, завтра закричат: распни, –

И дико будут ползать пред Пилатом

За то, что люди – люди искони.

И мир – нестойкого металла атом

В иной вселенной, где мильонократ

Жесточе тем же крикам кто-то рад.

"На таинствах, где слышатся: критерий..."

На таинствах, где слышатся: критерий

И линия, и плоскость, и развал, –

Я сиживал ночами и зевал

До медной боли золотых артерий.

Рабы напрасно раскрывали двери,

Неблаговонен был священный зал.

Я никакой молитвы не сказал,

Я задыхался в каменном безверьи.

Уже рассвет кровавый над Москвой

Вставал, огромный как топор Малюты.

Я нес домой весь ужас вековой,

Весь бред монастырей и трепет лютый.

И, хрипло проклиная луч дневной,

Созвездья вздрагивали надо мной.

"Беда, я беспощадно плодовит..."

Беда, я беспощадно плодовит,

Решила муза все побить рекорды.

И каждый вечер новые аккорды,

И новыми венками я повит.

Гляжу на звезды, принимаю вид

Окаменелый, вдохновенно гордый.

Я провожу диаметры и хорды

Чрез круг времен, от нас до пирамид.

И воскресает песнь из пепла страсти,

Вытаскивает из могил веков

Сокровища бесчисленных династий.

И я вхожу в торжественный альков,

Где возлежит владычица Египта,

И я беру ее, чтоб вмиг погиб там.

"Он судия и праведный, и строгий..."

Он судия и праведный, и строгий,

Костлявые весы его скелет.

Он точно взвесил за мильоны лет

Вселенную и пыль ее дороги.

И нам покорен вечер лунорогий,

Который нами больше дня воспет,

О, тот, кто грез возница, кто поэт,

Холодные лучи как вожжи трогай.

Строкой посеребренною взмахни,

Узнай хоть раз и млечные ухабы,

И в млечном дыме звездные огни.

Пора твоя как ни была плоха бы,

Куда планета бы ни забрела,

Всегда свежа и необъятна мгла.

"И океан, не знающий покоя..."

И океан, не знающий покоя,

Бурлит в своих угрюмых берегах.

Его косматых крыльев тяжек взмах,

Их опускание тяжеле вдвое.

И не взлететь в пространство мировое,

Не оторвать подводных черепах

От мрака дна, что смертию пропах,

И не смириться, волны успокоя.

Так песня зарождается в груди,

Кричит в ночи, но крепких строк оковы

Кует жестокий мастер взаперти.

Звездится ль купол темно-васильковый,

Иль колосится день, клоня закат, –

Ни океан, ни песня не молчат.

"Я в царствование Аменготепа..."

Я в царствование Аменготепа

Ласкал рабынь и говорил грубей,

Меня хранит священный скарабей

Бессмертием таинственного склепа.

Над сводом каменным гремят свирепо

Тяжелые колеса диких дней,

Я с вечностью лежу, мне сладко с ней,

И саркофага не дрожит закрепа.

Меня поили пальмовым вином

И в саване возили кружевном

На пышной погребальной колеснице.

И, чтоб в земле я никогда не сгнил,

В пустыне той, которая мне снится,

Мной трижды пресекали желтый Нил.

"Киргизский бог с отвислым животом..."

Федору Жицу

Киргизский бог с отвислым животом

Хохочет на столе передо мною,

Медь крепкой лысины блестит от зною,

И сытый лик гремит огромным ртом.

А на столе раскрыт старинный том,

Страница желтая, горбясь горою,

Мне шепчет быль... До ночи не закрою

Голодных глаз в раздумьи золотом.

Грядущего, я вижу, нож летучий

Вонзается в откормленные тучи,

И кровью жертвенной бежит гроза.

Страница шепчет: из сырой земли мы

И в землю отойдем... И мне в глаза

Хохочет громче лик неумолимый.

"Как женщина безжалостна Сибилла..."

Как женщина безжалостна Сибилла,

Холодная заря – ее алтарь,

И ветер – дряхлый жрец, а не бунтарь,

И с дрожью зажигает он светила.

Листву он мажет кровью жертв уныло,

Он, вещих книг бессменный секретарь,

Заносит всё, что сбудется, как встарь,

Когда луна кровавая бродила.

И косо рассыпаются листы

По всем путям горбатой темноты,

Дождем летят во все концы вселенной,

И за народом падает народ,

И падает звезда окровавленной,

И дней неудержим круговорот.

"Как пасти черные у нас зрачки..."

Как пасти черные у нас зрачки,

Мы в ночи августа печально воем,

Средь звезд, под их усиленным конвоем

Проходим мы, любовники тоски.

Построена темница мастерски,

Один Эйнштейн, быть может, удостоен

Встряхнуть ее молчание густое

И в глину стен вонзить железный кий.

О, мутный путь, бледнеющий над нами,

О, млечный след богини голубой,

Куда зовешь серебряными снами?..

Столетия ползем мы под тобой,

И ты клубишься вьюгой, как вначале,

Когда кричали сны, а мы молчали.

"Мне все равно, Качалов или Чаплин..."

Мне всё равно, Качалов или Чаплин,

Точеный Цезарь иль нескладный Тит.

Как портсигар серебряный, блестит

Наш гроб, который весело поваплен.

Рояля звуки падают по каплям,

Метелью вьются пляски Карменсит...

А сердце дохлой крысою висит,

И каменным зерном я в мире вкраплен.

Встряхнут истории зеленый пруд,

Пошли наверх гадливые поддонки

И песни дна прекрасные орут.

Уймись, мой дух неведомый и тонкий,

Чугунной тишиной укутай дно,

Пока волнам смятение дано.

"В тумане, в голубом дыму курений..."

В тумане, в голубом дыму курений

Лирическая корчится строка,

И кровь просачивает облака,

Банальные как лепестки сирени.

И образов зазубренные тени

Ползут с вершин, ползут издалека,

Расплескивая молнии клинка,

Как варвары на золотой арене.

И в цирке храм, и цирк во храме, Рим

Для Цезаря был тесен как темница,

Для Брута был как ночь необозрим,

О, сон времен, который миру снится,

В твоем дыму строка моя пестра,

Она кричит в кустарнике костра.

"Ушли, ушли в неведомое годы..."

Ушли, ушли в неведомое годы,

Смирилось сердце в каменной груди,

Как пленный лев молчит, а позади

Пустынный океан былой свободы.

С ножом зенит, как жрец рыжебородый,

Ступает по песчаному пути.

Не смейте, люди, близко подойти,

Он в смерть влюблен, звериный царь природы.

И страсть, и песнь, терзавшие меня,

Теперь как падаль тлеют предо мною

На золоте распластанного дня.

Я улыбаюсь мертвому их зною,

И мрамор их костей не нужен мне,

Отдавшемуся в рабство тишине.

"Строфа повисла ярче и тяжеле..."

Строфа повисла ярче и тяжеле.

Как черное созревшее зерно,

Сухое сердце горечи полно,

И снится мне сырое подземелье.

Там все плоды, что медленно созрели,

Там всё, что вышло из земли давно

И вновь упало на земное дно...

Ужели суждено и мне, ужели?

Я распускал как крылья лепестки,

Я звезды рвал, рассудку вопреки,

Обворовать вселенную хотелось.

Но ветер, задувающий огни,

Сковал мою младенческую смелость,

Прохладней и короче стали дни.

"Угрюмые, как чукчи и тунгузы..."

Угрюмые, как чукчи и тунгузы,

Как жители арктических широт,

Они боятся солнца, дик фокстрот

Укрытому культурою кургузой.

Солдатской выправки хотят от музы,

Чтоб барабаном тешила народ,

Чтоб не назад звала в священный грот,

А в бой вперед, порвав святые узы.

О, как забыть, что я двуногий царь,

О, как сорвать мне звездную корону,

Сверкающую весело как встарь.

Попробую, метлою солнце трону,

Но в пепел прах, и день мой не зачах,

Порфира скуки на крутых плечах.

Еленин свет

"Еленин свет, святой, неугасимый..."

Е.Е.

Еленин свет, святой, неугасимый

Ложится солнцем на толпу планет.

Его поют и всадник и поэт,

Несущиеся радуге вослед,

Ероша гриву тучи несразимой.

Еретиков и не было и нет,

Всегда, везде в крепчающие зимы

Горит весенний куст неопалимый,

Еленин свет.

Ни окрик палача, ни хриплый бред

И судороги вечных жертв режима

Ему не страшны, всё проходит мимо.

Велик и темен путь плывущих лет,

Но надо мной как факел пилигрима

Еленин свет.

"Ты мной полна, как золотым вином..."

Т.Ш.

Ты мной полна, как золотым вином,

Авгуры по полету белой птицы

Мне предсказали вечные страницы,

Алеющие беззакатным сном.

Рабы курчавые легли кругом,

У ног моих склонялись их ресницы,

Сам главный жрец, который детям снится,

Елей варил на пламени нагом.

Шумели дни тяжелые как пчелы,

И ты явилась бабочкой веселой,

Раздетой до последнего луча.

Мы в сети наших глаз тебя поймали,

А ты смеялась, крыльями бренча

На дне зрачков, на черной их эмали.

"Кого люблю, я ту еще не встретил..."

К.С.

Кого люблю, я ту еще не встретил.

Сегодня, может быть, я встречу ту,

Египетскую выпью наготу

Невесты, чей бокал граненый светел.

И завтра вновь, как недовольный ветер,

Я буду мчаться, воя налету,

Свое былое песней заплету,

Еще не слыханной нигде на свете.

Рекою горной плещется восторг.

Горячий наш союз, давно расторг

Его бы я с холодною улыбкой.

Вольней поэта под луною нет.

Но никого своей стрелою липкой

Амур так не пронзает в тьме планет.

"Настанет час, я разведусь с тобой..."

Настанет час, я разведусь с тобой,

Как встретились, расстанемся тепло мы.

Средь вдовьей золотой своей соломы

Ты будешь цвесть улыбкой голубой.

Смеяться будешь над шальной судьбой,

И кто-нибудь угрюмый незнакомый,

Не распрямивший строф моих изломы,

Сорвет тебя холодною рукой.

Забудешь ты меня, как позабыла,

Что снилось нам, что может быть и было

Далеко где-то там в былых порах.

Нет ближе их, нет более далече.

Клубится по ночам их млечный прах,

И бьет луна в твои льдяные плечи.

"Не табуны и не стада бараньи..."

Не табуны и не стада бараньи,

Тебе готовлю я другой калым.

Я бешено богат своим былым,

Любовью медленной, тревогой ранней.

У сердца обросли лучами грани,

И будет каждый луч рабом твоим,

Тот свет, который в тьме неуловим,

Поймает он в серебряном тумане.

И вечность, за которою певец

Охотится на берегах пустыни,

Я брошу, вместо жертвенных овец,

К твоим ногам, на шкуру ночи синей.

И как свою светлейшую строку

Я розовое имя изреку.

"О, смертные, у вас прошу бессмертья..."

О, смертные, у вас прошу бессмертья.

Листва планеты, вечно мной гуди.

С окровавленным соколом в груди

Я прохожу дремучие столетья.

И столбиками строк свой путь отметя

И разомкнув кольцо перипетий,

Я не намерен в землю отойти,

Листом опавшим не хочу истлеть я.

Я вечности ищу не для себя.

Я даме обещал ее когда-то,

Пленительные плечи полюбя.

Их мрамор бел, вершина их поката,

Но я брожу над черной крутизной,

И глотки звезд не молкнут надо мной.

"Не покорить в такие времена..."

Не покорить в такие времена

И женщину строфою лебединой.

У Леды бедра – голубые льдины,

Полярной вьюгой щель запушена.

Без солнца день, как чаша без вина.

Ночь заросла бурьяном звезд. Пустынно.

Христос – авантюрист, а Магдалина…

Темна история времен, темна.

Вотще поем. Что македонца дротик

Многодюймовой крупповской броне!

Но в тьме времен мы голосуем против,

К морозной невозможной вышине,

К печальноглазой розовой Мадонне

Мы подымаем белые ладони.

"Еще не все небесное убито..."

Е.И.

Еще не всё небесное убито,

Лучиста непокорная звезда,

Единомысленницы как всегда,

Недвижны тучки, будто из гранита.

А солнце каждый день светло и сыто

И копит в склепе золотом года.

О, как забыть, что женственность горда,

С ума нас гордо сводит Карменсита.

Ищу я на земле металл небес.

Фальшивый блеск, и с муками, и без,

Обресть легко под жирною луною.

Велик в пустынной темноте мой путь,

Но бродит столп огня передо мною,

Анналы звезд прочту когда-нибудь.

"Я не нашел ее, и ты не та..."

Я не нашел ее, и ты не та,

Которую ищу я неустанно,

Ее в полотнах темных Тициана

Почиет золотая полнота.

Увы, огромная душа пуста,

Лишь строф по ней проходят караваны…

Я обречен тебе, как гостье званой,

Вином и медом обжигать уста.

Я говорю, что слаще нет покоя,

В пустынной тьме спокойствие такое,

Что слышен визг сорвавшейся звезды.

И снится мне Сахара иль Арктида,

Святой песок иль голубые льды,

И мертвых звезд льдяная пирамида.

"Был тихий мир из струн тревоги выткан..."

Был тихий мир из струн тревоги выткан,

Была лучисто выкована ты

Как золото высокой доброты

Из одного нетронутого слитка.

Луною занесенная калитка

Простерла тень на мертвые листы,

А в глубине стеклянной темноты

Звезда кипела радостно и прытко.

Я песню новую домой унес,

Мой дом чернел угрюмо как утес

На пухлом берегу полей белесых.

Я пел о вечной радости звезды,

О сумеречных расплетенных косах,

О том, как гибнут песни и сады.

"Я в осень желтую на склоне лет..."

Я в осень желтую на склоне лет

Умру, холодной славой окруженный.

Глаза, как перезрелые пионы,

Осыпят свой последний черный свет.

Я знаю, не поставят на лафет

Мой желтый гроб, как пламень, обнаженный.

Лишь робкие напудренные жены

И тихие друзья пойдут вослед.

И дочь моя любимая Тамара

Вот эти строки черные прочтет

Средь желтого осеннего пожара.

И надо мною скажут: умер тот,

Кто мир тревожил голосом печальным,

Кто с хаосом дружил первоначальным.

"Ползут назад гремучие века..."

Ползут назад гремучие века,

Как горы океана в час отлива.

Сокровища крушений мы пытливо

Отыскиваем в золоте песка.

И холодеет пьяная рука,

Когда под нею бронзовая грива,

И женственною мудростью игривой

Улыбка Монны-Лизы нам близка.

Глядит из тьмы на нас Рембрандт зловеще.

То золотые раковины дна,

Иначе на земле их пламень блещет.

Давно ушла та мутная волна,

Которая взметнула их на сушу,

Но позабыла розовую душу.

ОДИССЕЙ

Гребцам не расчесать морских кудрей,

Я долго плыл в заблудшейся триреме,

Кормил пространством сумеречным время,

Гремели паруса в объятьях рей.

Я жаждал к острову приплыть скорей,

Чтоб издеваться весело над теми,

Что дом позорят мой, но сжал мне темя

Рукой необоримою Борей.

И час настал, из бархатного мрака

Торжественная выплыла Итака.

Едва я преступил родной порог,

Смешались женихи толпою серой,

Насытил я свой лук в недолгий срок,

А после дом окуривал я серой.

ЛЕОНАРДО

Арапским блеском взвыли грозно диски

Его живых зрачков. Измерен круг

Любви мирской, найти опять подруг…

Разнял свои тиски ум флорентийский.

Художник – царь, чья шкура – щит эллийский.

Ютится якорь финикийских рук

В пучине океанской, но их струг

Не забывает в шторм про берег близкий.

Похоронил в молчание слова,

Одной губой коснулся он едва

Как лотоса ее ладони длинной,

Она ушла купчихой колдовской,

Иродиадой, Евой, Магдалиной,

Оставив лишь улыбку в мастерской.

"До сей поры мы позабыть не можем..."

До сей поры мы позабыть не можем

Его слонов и стрел с ее галер.

Как мертвый глаз был вечер в Каннах сер,

Она как львица разлеглась над ложем.

Мы кости поражений прошлых гложем,

Проснуться должен будущий Гомер.

Он скажет, сколько с римских трупов мер

Снял Ганнибал колец и что с ним позже.

Но бархата пьянящих лепестков,

Которым Клеопатра свой альков

Укутать для Антония велела, –

Никто из смертных не измерит ввек,

За то что блеск ее нагого тела

Пал на века, и слеп там человек.

ИЗИДА

Я жирная священная корова,

Во мне одной – что будет, было, есть.

Ничьей руке моих сосцов не счесть

И с рог не снять туманного покрова.

Никто из смертных не промолвит слово,

Когда войдет в мой хлев. Иную весть

Услышит он, и сам он станет цвесть

Лучом серебряным во мгле лиловой.

Падите, женщины, падите ниц,

Не подымайте розовых ресниц,

Поэты, бейте гордыми челами, –

То я светила вечным мастерам,

Когда телами тучными как пламя

Их кисти жгли остроконечный храм.

"Пройдешь ли ты, крутая темнота..."

Пройдешь ли ты, крутая темнота,

Покрывшая строфу пустынной ржою,

Иль навсегда останешься чужою,

Недосягаемая простота.

Твоя вершина белая чиста,

Твой снежный храм не падает от зною,

Морозным солнцем блещешь надо мною

И обжигаешь холодом уста.

Лишь будь со мной, мне ничего не надо,

Ни дыма расцветающего сада,

Ни раковин закатных облаков,

Как ты я прост и неподкупен стану,

Я буду петь, но буду не таков,

Как был, когда челом я бил туману.

"Себе я улыбаюсь самому..."

Себе я улыбаюсь самому,

Когда строфу прекрасную кончаю,

Беру глоток остывшего я чаю,

В табачном задыхаюсь я дыму.

Ночь как покойница в моем дому,

Я парус вдохновенья подымаю,

В далекую неведомую Майю

Толкаю неуклюжую корму.

Я слышу красок хор неугомонный,

На вымирающие анемоны

Взглянуть хочу расширенным зрачком.

Хочу строкой прославить мастодонта

Или погибнуть в странствии морском

На рубеже иного горизонта.

"Как сказано в янтарном манускрипте..."

Как сказано в янтарном манускрипте,

Жемчужина любви растворена

Была в бокале темного вина

Владычицей на пиршестве в Египте.

На память я страницы перегиб те.

Не той ли тьмой душа моя пьяна?

Я перелистываю времена.

О, тайны дней и звезд, свой прах осыпьте!

У Цезаря был сын Цезарион,

Он Клеопатрой был ему рожден.

Антоний выпил яд и слишком рано

Любовь унес в безмолвие и мглу.

Лишь каменная грудь Октавиана

Назад послала знойную стрелу.

"Пустынный замок липами обсажен..."

Пустынный замок липами обсажен,

Дремотные их кудри рано мрут,

Холодным воском капая на пруд,

Которого вонючей нет и гаже.

Мне снится герцог, сам Косая Сажень,

Он думой необъятною раздут.

Вассалы дочерей к нему ведут,

А он молчит, неблагодарен даже.

Он дико ночь их первую берет,

А многих оставляет на вторую,

А многих никогда он не вернет.

А за стеной рабы его пируют,

Отцов он заставляет пировать

Под весело скрипящую кровать.

"Я стал светлей, мой радостный Пегас..."

Я стал светлей, мой радостный Пегас

Вскочил на осиянные ступени,

Веселый блеск нежданных песнопений

Вчера всю ночь вокруг меня не гас.

Мне луч звезды, дрожащий мой компас,

Вершину золотил зарей весенней,

И я пою сегодня о спасеньи,

О том луче, который песню спас.

Еще внизу моя синеет бездна

И тьма зовет, но солнце так любезно,

Что гостю не дает скучать в снегах.

Я рву покровы тайн, я в их гареме,

И так легко в обветренных ногах

Седых времен серебряное стремя.

"Прекрасного мгновения земного..."

Прекрасного мгновения земного

Ищу, земля, на всех путях твоих,

Хочу найти неслыханное слово,

И как бурав поет мой каждый стих.

То зазвенит о камни тайн, то снова

Как глубина невспаханная тих.

Ты забелей вершиною суровой,

Моя страница, средь страниц других.

Пусть бог сонета, как все боги, деспот,

Он пьет, но не вино своих чудес пьет,

А склепа сердца темное вино.

И что строфа? – Она величья слепок,

Как твердь эфир того величья крепок,

И счастлив тот, кому оно дано.

"Благословляю вас приветом этим..."

З. и…

Благословляю вас приветом этим

В четырнадцать непревзойденных строк.

Не буду вежливым, я буду строг,

За то что плыть хочу я по столетьям.

Мы вместе новый год, быть может, встретим,

Прославим песней розовый восток,

И будет кто-нибудь из нас жесток

И здравие пошлет грядущим детям.

Я пятый год женат, никто меня,

Благоговейно голову клоня,

Не поздравлял ни речью, ни улыбкой.

Уж дочь моя умеет книги рвать

И глазки наполнять тревогой зыбкой...

Купите крепкую себе кровать.

"Твои зрачки, как черных два клыка..."

Твои зрачки, как черных два клыка

У черной львицы на иной планете.

Там черен день, как уголь облака,

И ночь бела, как снежный пух легка,

И лун семья в пустынном небе светит.

И змеи вскармливают луны эти,

Из каждой вспыхнут крылья мотылька,

Впилися в их космические сети

Твои зрачки.

Я на земле брожу среди столетий,

Я позабыл тебя и жив пока.

Рождает каждый день моя тоска

Стихи, стихи капризные как дети.

Но черный жемчуг мечут свысока

Твои зрачки.

Огонь и меч

"Огонь и меч издревле мы лелеем..."

Огонь и меч издревле мы лелеем

В тени времен, в саду кровавых сеч,

Умеем города и трупы жечь,

Своих врагов как листья по аллеям

Сгребаем в кучи, не жалея плеч.

Мы никнем головой пред мавзолеем,

Нам стыдно воздвигать колонны свеч,

Разоблачили чудо в Галилее

Огонь и меч.

Сухой Христос висит, ничьим елеем

Не воскресить, не вызвать, не увлечь.

Давно угасла голубая речь,

Но в мраке бездн мы тлеем звезд светлее.

В аду лишь пуще разжигают печь

Огонь и меч.

"Найду ли я тот путь неуловимый..."

Николаю Минаеву

Найду ли я тот путь неуловимый,

Извилисто ведущий в ту страну,

Куда стремились люди в старину,

Охваченные снами бредовыми.

Ломились черепа, горели Римы,

Аттилы наводили тишину...

Юг долго тлел у севера в плену,

Молчал восток, для запада незримый.

И в эти дни, когда зарей лучась

На рыжем скакуне последний час,

А мы дрожим от счастья, как от страха,

Его ищу я, мудрого пути,

Ведущего туда, где ждет нас плаха...

Ужель строкой нельзя его найти?

"О, всем доступная живая смерть..."

О, всем доступная живая смерть,

Ты отдаешься весело без платы

И гладиатору, чьи мышцы – латы,

И слабому, но смеющему сметь.

На форуме законов блещет медь,

Латынь жестокую зарей зажгла ты,

Твой в прутьях ликторов топор горбатый,

Прут каждый сух и вытянут как плеть.

Жрецы рыжебородые в Ассуре

Считают звезды в матовой лазури,

В Суане женщины колена гнут.

И гибнут звезды в пропасти вселенной,

И сфинксы в прах, но круг не разомкнут,

В нем твой, владычица, скелет нетленный.

"Опять строка моя от крови клейка..."

С.

Опять строка моя от крови клейка,

Не плаха ль предрассветная она.

Рембрантовская резкость ей дана

И пышность лучезарная ван-Дейка.

Судьба моя, прекрасная злодейка,

Прекрасная и злая как луна,

Не ты ль ведущая сквозь времена,

Доводишь легкий челн до дна Лонглейка.

Земли матросы мы, наш голос груб,

Когда кричим друг другу: в трюме труп.

Ржут кони Посейдона, их табун там

В степи не унимается морской.

А я, зачинщик бурь, бряцаю бунтом,

В открытом море мрака бью тоской.

"В Европу сифилис и обезьян..."

В Европу сифилис и обезьян

Матросы привозили, были просты

Мадрида нравы в мрачный век Акосты,

Костром лечили всяческий изъян.

И колокол Кремля был веком пьян,

Точил топор палач ширококостый,

Московия готовила помосты

Обоим вам, Степан и Емельян.

Показывали в клетках на базаре

Ваш пламень, длиннополые бояре

Слюной густой его тушили всласть.

Дымились вами дикие заставы,

И пепел ваш рассеивала власть,

Чтоб вспыхнул позже сев тот величавый.

"В то утро кончил Нулина поэт..."

В то утро кончил Нулина поэт

В селе Михайловском, в глухой опале,

Когда грядущих розовых скрижалей

На площади Сенатской вспыхнул свет.

Казненные в расцвете гордых лет

Бессмертие достойное стяжали,

Их замысел из радуги и стали

Равно мечом и лирою воспет.

Столетнюю справляем годовщину,

Я холодом времен горю и стыну,

На струнах вожжевых мои персты.

Я трогаю века, мой свист неистов,

И звездной вьюгою проходишь ты,

Век Пушкина и буйных декабристов.

"Я в скорби угасающих светил..."

Я в скорби угасающих светил,

Я в смутном ужасе их дряхлой дрожи,

На панихиды песни их похожи,

Их пламень умиранья охватил.

И тот, кто буйством был недавно мил,

Кто Пушкина кому-нибудь дороже,

Застыл с улыбкой на немытой роже,

Он досыта нас хлябью накормил.

Иду один в трагичной мгле рассвета,

Опять строкой могучей ночь воспета,

Метель созвездий млечных улеглась.

О золотом медлительном востоке

Поет петух, не разлипая глаз.

Мой день вздымает свой топор жестокий.

"Эредиа трофеи брал работой..."

Эредиа трофеи брал работой,

Он вел тридцатилетнюю войну,

Пока не взял крутую тишину,

Как древний форт, с неслыханной заботой.

Быть может, не в десятый раз, а в сотый

Он переписывал строку одну,

Как тетиву натягивал струну

И стены пронизал легко как соты.

О, будь литой стрелой, моя строка.

Я знаю, что вершина высока,

И там такой жестокий холодище,

Что кровью там просвечивают льды,

И хаос в кандалах созвездий свищет

И зло дробит льдяную сталь звезды.

"Нет добродушней русского медведя..."

Ф.

Нет добродушней русского медведя,

Его любили дети всех племен,

Забавен он, дурашлив и умен,

И на цепи мычит, по воле бредя.

Он бродит средь лесистого наследья

Непроходимых сумрачных времен.

Один со мною дружен, заклеймен

Он редким прозвищем медвежьим Федя.

Но я боюся дружеских услуг,

Я поле жизни прохожу как луг,

Покрытый облаками и обросший

Травою темной в человечий рост,

И друг мой самый близкий и хороший

С моих висков не сгонит липких звезд.

"О, яркого созвучья новый звон..."

О, яркого созвучья новый звон,

Как циркуля раздвинутые бранши

Скрепляешь ноги ты строфы-тиранши

И чистый разум часто гонишь вон.

Мы для тебя не ведаем препон,

Чтоб не звучало то, что было раньше,

Мы смело вспоминаем о Ламанше

В стране, где жил и Ленин, и Гапон.

Велик простор от Пса до Водолея,

Во весь опор мы скачем, не жалея

Ни белых крыл, ни голубых подков.

Огромно небо, но земля не меньше,

Когда разгладим складки всех веков

Истории, как шелк на менекенше.

"В руке моей качалось коромысло..."

В руке моей качалось коромысло,

Мой конь ужаленный не знал удил.

И первобытный мрак в строках бродил,

А иногда недоставало смысла.

И радугой вселенная повисла,

Но я будил хаос и бурь просил,

Не различал в хмельном приливе сил,

Что мутно юное вино и кисло.

Час созреванья грустно настает,

Холодной веет мудростью в лицо мне,

И сердце учится молчать как лед,

Как пламень каменный в каменоломне,

Таинственной, пустынной и скупой,

Покинутой восставшею толпой.

"Во мраке повторяемых опричин..."

Н.М.

Во мраке повторяемых опричин

Звенят и блещут цепи наших строф.

Орлиноносый Данте был суров,

Но ад покинул он для Беатриче.

Для Пушкина был Дельвиг закадычен,

С Есениным дружил Мариенгоф,

И у моих изменчивых стихов

Есть тот, который дружбы чтит обычай.

Он званый гость всегда, бывает сух.

О, муза, никогда он не притворен.

Давно, быть может, пламень мой потух,

Но холодок в полночном разговоре,

Полярные созвездия клоня,

Пронизывает вечностью меня.

"Гремит столпотворение времен..."

Гремит столпотворение времен,

Смешались поколения и речи.

«Вперед», – хрипит обрубок человечий

Из-под обломков каменных колонн.

А круглый и покатый небосклон

Тупым молчанием могуч и вечен,

Старинным солнцем день, луною вечер

И рябью звезд полночный мрак клеймен.

Мне стыдно петь, я песней режу будто.

Ах, может быть, и нет позорней риз,

Чем ризы красные певца и Брута.

Был Цезарь, Юлиан, был наш Борис,

Их лики сумрачны, их пламя зыбко,

Но всех жесточе тот, чей взор – улыбка.

"Мы бронзовые люди могикане..."

Мы бронзовые люди могикане,

И вымираньем знамениты мы.

Последним пламенем блестят умы

На перепутьях розовых исканий.

Сердца танцуют в золотом капкане,

Кусачки звезд торчат из пухлой тьмы.

Мы пьем вино, поем среди чумы

И ждем, пока на дно планета канет.

Она летит кремневою стрелой,

Напитанной тоской тысячелетий,

Тоскою смертною поры былой.

И лук пустой луны за нами светит,

Он то истаивает вдалеке,

То вновь горит в невидимой руке.

"О той второй по качеству кровати..."

О той второй по качеству кровати,

Которую стрэдфордский ростовщик

Супруге завещал в предсмертный миг, –

Есть больше мудрых книг, чем о Гайвате.

И спора не было витиеватей,

Чем тот, который век назад возник:

Кто был Шекспир, неграмотный мясник

Иль бунтовщик, рубивший воск печатей?

Но в паутине грамот и легенд,

В дыму непроходимого Шервуда

Как вечный мрамор граф Роджер Ретлэнд.

У ног его сердец сгоревших груда

И пыль веков и сам Колумб Данблон,

Копье нашедший в тьме лесных колонн.

"В тяжелые тисненые тома..."

В тяжелые тисненые тома

Безропотно закованным я буду.

В их пыльную ржавеющую груду

Душа веселая идет сама.

Бессмертия бессрочная тюрьма,

К тебе пути змеятся отовсюду.

Я встречу там и Ленина, и Будду,

Аттилу, Пушкина и двух Дюма.

Быть может, лучший из моих потомков,

Мою крепчайшую страницу скомкав,

Пойдет с добычей за большой нуждой.

И пьяный сном пустынных библиотек

Пошлет он в мой портрет, ему чужой,

Напитанный отравою свой дротик.

"Вооружен ты луком и стрелами..."

Н.М.

Вооружен ты луком и стрелами

И закаленным выпуклым щитом.

Твоя беда, быть может, только в том,

Что редкой битвы ты проходишь пламя.

А я завидую тебе. Ночами

Ты крепко спишь невозмутимым сном

И не готовишь миру свежий том,

Заглядывая в Даля временами.

Ах, я давно боями опьянен,

Средь зорь, средь их разодранных знамен

По трупам строф шагаю и бушую.

В душе клубящейся не вижу дна

И пью ее, текучую, большую...

Ужель в бою мне гибель суждена?

"Один лишь меч над головой Дамокла..."

Один лишь меч над головой Дамокла,

А надо мной четырнадцать мечей.

Они дрожат всё ближе и звончей,

Чтоб кровью царственной ступень промокла.

Шумят рабы, в дворце трепещут стекла,

Я вижу пламень бешеных речей,

Желтеет сумрак чащ, но взор ничей

Пронзить моей души не может блеклой.

Давно я умер, серый камень – мозг,

И глыба тела – мрамор, глина, воск,

И сердце как забытый плод повисло.

Я каждый вечер в бездне мировой

На счетах звезд выдумываю числа,

Четырнадцать мечей над головой.

"Сыченой брагой рог наполнен турий..."

Сыченой брагой рог наполнен турий

И вражьим черепом зачерпнут мед.

Хоронит Чингиз-Хан чужой народ,

Чтоб мир грядущий плакал о культуре.

Аллах для храбрецов готовит гурий,

Для тех, что с молнией меча вперед,

Чье стадо пирамид не из пород

Горбатых гор, а из костей и бури.

При Калке бил нас бронзовый монгол,

За ним простор степей был рыж и гол,

Простерла Азия кривые длани.

От ржания верблюдов и телег

Крещеные оглохли киевляне,

Готовил дочь для хана князь Олег.

"Опять придут и галлы, и гарумны..."

Опять придут и галлы, и гарумны,

И гуннов тьмы, чей сброд необозрим,

Падут сенаторы, и вспыхнет Рим,

Как розового ада цвет безумный.

Откроют храмы темные как гумна,

Зарыскают по закромам седым,

И будет фимиамом едкий дым

И жертвою младенец неразумный.

И вспашут улицы и удобрят

Золой богатою их скорбный ряд,

Чтоб пышный урожай взошел бурьяна.

И там, где форум был, стада гиен

В пустынном сумраке завоют рьяно,

Отмщение придет за Карфаген.

НОВАЯ ПЛАНЕТА

К. Ф. Юону

Как волосы испуганной земли,

Как черные огни, ветвятся тени

Рожденных под луной, и волн смятенней

Изломы тонких рук они взнесли.

Эфира золотые корабли,

Построенные дерзостью хотений,

Спускают сходни... Слава той антенне,

Что вспыхнула от звездной их пыли.

Стихия времени, что кружит грозно

Вселенную, застынет словно бронза,

Мы холод вечности вдохнем тогда,

Забудем и Ньютона, и Эйнштейна,

Рассыпется последняя звезда,

Мы в темный храм уйдем благоговейно.

"Ни ты, ни я не знаем, что такое..."

Н.М.

Ни ты, ни я не знаем, что такое

Угрюмая стихия бытия.

И в крыльях бурь, и в каменном покое

Душа дрожит, как нежное дитя,

Заброшенное в море городское.

Валы домов кругом застыли, стоя,

Не узнаем друг друга мы, шутя,

В дыму времен, во мраке их отстоя,

Ни ты, ни я.

Мы бродим неразгаданные двое,

У каждого не сердце, а культя,

Торчащая в пространство мировое,

И камни звезд летят на нас, блестя,

Но не от боли мы прекрасно воем,

Ни ты, ни я.

СОЗВЕЗДИЕ ЗМЕИ

Три венка сонетов

Николаю Минаеву

Сколько звезд в эфире синем,

Столько змей, миров, дорог…

Г.Ш.

СОЗВЕЗДИЕ ЗМЕИ

I

Веселый свет из гибельных мгновений

Во мраке неоконченном я тку,

И падает на тонкую строку

Тяжелый блеск полночных вдохновений.

Как мощь огромных крыл, как откровенье

Ношу в себе я хаос и тоску,

В тягучем том космическом соку,

Который застывает в каждой вене.

Я всасываю холод мировой,

Я вздрагиваю огненной листвой,

На спелые зрачки пал звездный иней,

Но пальцы тысячами веретен

Вонзились в ледяной эфир пустыни,

Из вечностей морозный мрак сплетен.

II

Из вечностей морозный мрак сплетен,

И рядом с солнцем он в эфире мчится.

И ночь и день – крыло единой птицы,

Но лишь не с одинаковых сторон.

И, может быть, ничтожный электрон

Встряхнул от основания до шпица

Вселенную, и звезд блестят копытца,

Звезд, покидающих ночной загон.

Не оттого ли птица дня и ночи

Тоскует и, минуя океан,

То бурю, то покой земле пророчит,

И розового утра дуновенье

Рассеивает по водам туман

Седою паутиною осенней.

III

Седою паутиною осенней

Торжественно проносится тоска,

И гибель неизбежная близка,

И бледный луч заглядывает в сени.

Мне говорит о тяжком приближеньи

Дыхание последнего цветка,

И молнию хоронят облака,

И желтый шлейф листвы покрыл ступени.

Острее смерти нет, ее двойник

Луною истощенною возник

Над сумрачно заплывшими полями,

И выползая из лазурных лон,

Во мгле дробя размеренное пламя,

Змея миров повисла в небосклон.

IV

Змея миров повисла в небосклон.

И шевелится чешуя седая,

Сиянием холодным оседая

На мраморе умолкнувших имен.

Мне холодно, я в сумерки влюблен

И больше солнца будущего рая

Ценю луну, она молчит, сгорая,

И облачков расчесывает лен.

Зато умолкну, горестно не дрогнув,

Как медный камень кану я на дно.

Мне будет сон: золой моих восторгов

Всё небо дикое заметено,

И сумрак мой растет, а не забвенье,

И славы ночи нет благословенней.

V

И славы ночи нет благословенней,

И славы дня благословенней нет.

По аметистовым путям планет

И лун и солнц распластанные тени.

По золоту пустынь, как по арене,

С трезубцем строк идет большой поэт,

Как пленник обреченный он одет,

Чтобы толпу дразнило оперенье.

И тени лун и солнц пред ним растут,

Столетия выходят из минут,

И гордою белеет он вершиной

Над серым сбродом дней в тиши мышиной,

Он знаком одиночества клеймен

В гремучем хоре мыслей и времен.

VI

В гремучем хоре мыслей и времен

Танцует молния, танцует скоро,

Как палочка живая дирижера,

Которой занавес перекрещен.

Нам скучно ждать, пока взовьется он,

Взлетит, как размалеванная стора

Широкого окна, и свет простора

Ворвется в зал на радость юных жен.

Мы ждем как женщины нетерпеливо,

И блещут мысли, хлещут времена

В ужасный час вселенского прилива.

Но в черную грозу не о спасеньи

Мечтаю я, душа моя пьяна

В глуши ее величественной сени.

VII

В глуши ее величественной сени,

В тиши ее таинственных тревог

Я пил ее, пока не изнемог,

Возлюбленную ночь уединений.

Она купалась в острой звездной пене,

И, светлая от головы до ног,

Она клялась, что золотой венок

На бледное чело мое оденет.

И я поверил ей и клятву дал

Глядеть на мир сквозь голубой кристалл

И обещал любить ее до гроба,

И в нем тогда навек сольемся оба,

Чтоб плыть туда, где средь ночных колонн

Сосет медвежью лапу мудрый сон.

VIII

Сосет медвежью лапу мудрый сон,

Как зимний лес душа непроходима,

И день звенящий проезжает мимо,

И розовых небес тяжел виссон.

О, сумрак мудрости, веков спокон

Соблазном золотым непобедимый,

Храним недаром в сумрачной груди мы

Твой бурый нераспутанный кокон.

Личинка в нем стучит, не уставая,

И чаще и размеренней[*] звезды,

И буйственней, чем радость мировая.

Медвежий сон я стуком расколдую

За то, что оставляет здесь следы

Лишь тот, кто строит храм и мастерскую.

IX

Лишь тот, кто строит храм и мастерскую,

Смеется над житейскою бедой,

И ледяным вином души седой

Хрустальные глаза его ликуют.

И взор пронзает чащу городскую,

Где, ссорясь и крича наперебой,

Человекообразные толпой

Увесили асфальт и торжествуют.

И в голубой волнующий простор

Пытливый проникает этот взор,

И мудрость примирения и меры

Прохладною змеею темно-серой

Того и жалит сладко и хранит,

Кто знает белый страх и алый стыд.

X

Кто знает белый страх и алый стыд,

Кто радугу влачит на липкий полюс,

Кто золотому отдается полю

И урожая ржи не сторожит,

Тот с вечностью неотделимо слит,

Как лед Арктида, громоздит он волю,

Плывет по бледно-синему приволью,

Где солнца беззакатен хризолит.

Но хрусталя таинственные страны

Ему поют, что солнце их мертво.

Кто гордо тронул шар земли туманный,

Перстами благородными рискуя,

Кто светлое справляет торжество –

Тот слышит мрака песню колдовскую.

XI

Тот слышит мрака песню колдовскую,

Кто пишет непонятную строфу,

То, в голубую падая траву,

Агатовые голуби воркуют.

Богиню черную, богиню злую

Он видит пред собою наяву,

Она без солнца радует сову

И тянется к ночному поцелую.

И мудрая сова пробуждена

От крепкого полуденного сна

И жадно вылетает на добычу.

Так сумерки порой поэта кличут,

И он идет, и тверже, чем гранит,

И золотую пляску света зрит.

XII

И золотую пляску света зрит,

И черное затишье гложет мрака

Моя многоголовая собака,

Чей весел хвост и чей ужасен вид.

Угрюмым лаем цербер верещит,

И плоские зрачки мерцают лаком.

Ты, ад, во мне, моей смолой заплакан

Прикрывший землю семишкурный щит.

И мученицы-мысли, что без слова

Когда-нибудь бродили там во мне,

Теперь горят на радости багровой,

Обнявшей материк и даль морскую.

О, кто он, тот, кто ад воздвиг в огне?

Я тот, я зодчий тот, и я тоскую.

XIII

Я тот, я зодчий тот, и я тоскую,

И чуждо мне воздвигнутое мной.

Пустыня в холод претворила зной

И знаменитый мрамор в пыль земную.

И как Юдифь, спасая Ветилую,

Хохочет над кровавой головой,

Так я гляжу на пестрый купол свой

И хохочу, глумясь напропалую.

Мне вечность улыбается в ответ

Веселым черепом прошедших лет,

И долгой и неровной тенью смеха

С моей вершины прокатилось эхо,

И заведенная тропа гремит

В тени планет, веков и пирамид.

XIV

В тени планет, веков и пирамид

Как первый зверь брожу я одиноко,

Давно желанного ищу я сока,

И сухость бытия меня томит.

И лапы бродят по морозу плит,

И всюду каменные знаки рока,

А с моря дует бешеный сирокко

И горькой солью мне глаза палит.

О, воздух мутный, бешенствуй нелепей,

Насилуй жадно воды на лету.

Чтоб я не сгнил во мглистом вашем склепе,

Я радость песни делаю из лени,

Кочующей рукой своей плету

Веселый свет из гибельных мгновений.

XV

Веселый свет из гибельных мгновений,

Из вечностей морозный мрак сплетен.

Седою паутиною осенней

Змея миров повисла в небосклон.

И славы ночи нет благословенней

В гремучем хоре мыслей и времен,

В глуши ее величественной сени

Сосет медвежью лапу мудрый сон.

Лишь тот, кто строит храм и мастерскую,

Кто знает белый страх и алый стыд,

Тот слышит мрака песню колдовскую

И золотую пляску света зрит.

Я тот, я зодчий тот, и я тоскую

В тени планет, веков и пирамид.

ДЕМОН

I

То Мефистофель шпагою змеиной

Утробу непроглядную рассек,

И выпрямился первый человек,

И облаков увидел он седины.

И белый день изменчивой личиной

Серебряную смерть ему предрек,

И синюю в стекле лазурных рек,

И темно-розовую в пасти львиной.

И грубым трауром крутых волос

От пяток он до темени оброс,

И он сверкнул углами глаз раскосых,

За сук он ухватился вековой

И, крепко сжав, как женщину, свой посох,

Смеялся над господней головой.

II

Смеялся над господней головой

Стеклянными от ярости строками

И сердце жаркое хватал, как камень,

И я кровавил лик вечеровой.

И звездных ран кровавый свист и вой

Струились всё жесточе и упрямей,

И голос ночи я услышал в яме,

И нож ее увидел я кривой.

Но не расцвел я пеною смиренной,

Не лег на плаху липкую вселенной,

Потухшей лавой не свернулся я.

Я выпрыгнул из ямы той звериной

И новой песней огласил поля:

Когда над гладью розовою глины.

III

Когда над гладью розовою глины

Стоял разочарованный господь,

Услышал он воркующую плоть,

Как отдаленный клекот соколиный.

Он даль времен увидел из долины,

Иуды недожеванный ломоть

И теплый луч, успевший проколоть

И волосы и сердце Магдалины.

И раскалилась мастера душа,

И, розовую глину сокруша,

Она огнем взлетела величавым

И понеслась над бездной бредовой,

Крича: миры, не надо ль палача вам?..

Она разглядывала образ свой.

IV

Она разглядывала образ свой

В печали холодеющего друга,

Она к нему прижалася упруго

Под розовой осеннею листвой.

И молвил он: о, друг мой дорогой,

Смотри, какая розовая вьюга,

Такой не знает и пустыня юга,

Сугробы розовые под ногой.

Но для тебя заткну я воском уши,

Забуду смех волны и зовы суши

За то, что смертный холод и печаль

Ты мне дала… И лапою тигриной

Обнял ее, и мглой сползала даль

И тень зеленая змеею длинной.

V

И тень зеленая змеею длинной,

И синий шум листа, и звон иглы

Опутали белесые стволы,

И медленно качаются вершины.

И говор их бессмысленный и чинный

Я вознесу до радостной хвалы

За то, что мне давно не тяжелы

Их своды темные и бой старинный.

То бьют часы неведомых времен,

Их долгий ход по-своему умен.

И свитки лет, как верные пружины,

Не преступают свой закон машинный,

Чтоб паутина всех листов и хвой

Перекрестила купол мировой.

VI

Перекрестила купол мировой

Морозная змея созвездья злого,

По приказанью пламенного слова,

Плясавшего над зыбкою землей.

И зыбь земли коричневой корой

Застыла металлически сурово,

И в глубь горячую земного крова

Сокрылся пламень темно-золотой.

И стала звать его змея созвездья,

И он услышал зов и для возмездья

Восстал, и выглянул усатый злак,

И тварь глазастая, и ветр пустынный,

Но дремлют звезды, как межзвездный мрак

И как иного здания руины.

VII

И как иного здания руины,

И как веков далеких мавзолей,

Ночь дремлет коридорами аллей

И лунной плесенью и паутиной.

И лишь предсмертной жалобой мушиной

Трепещет тишина в глуши полей,

И перстня изумрудного светлей

Глухая песня светляка над тиной.

И я один среди колонн стволов,

И полумрак полуночи лилов.

Сгоревших дней огромно пепелище.

Чернеют рощи, уголь гробовой.

Лишь в небе звезды, траурно и нище

Земля покрылась тусклою травой.

VIII

Земля покрылась тусклою травой

И музыкой беззвучной ароматов,

И пригляделся глаз, как сумрак матов,

Глядит не так, как он глядел впервой.

Он – яблоко на ветке мозговой,

Он – голубой алмаз в мильон каратов,

Сгоревший весело, и, пепел спрятав,

Гляжу на вас орбитой я пустой.

Вы думаете, это треугольник,

Где сумасшедших строф сидит невольник,

И режет скуку словно мрамор он.

Но этот мрамор вырос куполами,

Его посеял тот, кто был влюблен,

То демон синими зевал крылами.

IX

То демон синими зевал крылами,

И сыпался на землю звездный пух.

Бог сеял скуку, и зарей распух

Бесплодный мрак над мертвыми полями.

И день холодный серыми глазами

Взглянул на мир, и беспощадно сух

Был взгляд стеклянный, бабочек и мух

Не всех он разбудил и мглою замер.

Но мудрый жрец всесущей красоты

Об этот взгляд зажег свои персты.

Лиловой кровью он облил полотна,

И разрубил он крылья… Потому

Я Врубеля люблю бесповоротно.

Он воскрешал поверженную тьму.

X

Он воскрешал поверженную тьму.

День шел с грозой, с ее мгновенной ланью,

И прежде чем вести ее к закланью,

Зари поцеловал он бахрому.

И в голубом густеющем дыму

Спускалась ночь, и многозвездной данью

Склонялось небо, чуждое страданью,

Не отвечающее никому.

И он воспел ее бессмертным звоном

В аду самосожжения зловонном.

Как стало жутко даже самому,

Как обезумевший огонь запрыгал!

Но он благословил безумье мига,

И воскрешенье удалось ему.

XI

И воскрешенье удалось ему.

Одно движение руки и глаза,

И вновь восстал не только старый Лазарь,

Глухой и равнодушный ко всему,

Но все, что умирали в том дому

И в той стране смоковницы и вяза,

И во вселенной той, с которой связан

Он, ведомый неведомо кому.

До сей поры молчит апокалипсис,

Что все миры в клубок кровавый слиплись,

Как в солнце прокаженное одно,

И в гневе крикнул он: пойду к ослам я,

Им дам ячмень… И выпрыгнул в окно,

И догорало солнечное пламя.

XII

И догорало солнечное пламя,

И, охлаждаясь, жидкий день густел,

Он леденел, и стаи звездных тел

Садились и лились колоколами.

И снилась мне прекрасная Суламифь

С глазами, полными лучистых стрел,

И я напрасной завистью горел

К владыке над прекрасными телами.

Сто сорок было их и без числа

Рабынь, купавших долго их тела

Маслами ароматными Сарона.

И были все лишь рощею теней

Одной, и плыли львы златые трона,

И вечер плыл, и ночь, и звезды в ней.

XIII

И вечер плыл, и ночь, и звезды в ней

Окошками кают далеких плыли.

Корабль вселенной мчался в пенном мыле,

Как конь храпел и рвался всё вольней.

И ветер изумрудных гор морей

Качал его, и бурь земных унылей

Рыдал, и завывал в глухом бессильи

Разбить корабль убийц и бунтарей.

И я на палубе чугун перила

Согрел, и ночь со мною говорила

Блудливою волной своих огней.

И сын реки длиннейшей в мире этом

Стал кормчим в эту ночь, а я поэтом,

Как в первый день, так до последних дней.

XIV

Как в первый день, так до последних дней

Кричу я песню боли человечьей,

Зрачки мои качаются, как свечи,

И крик заливистей и всё больней.

Но с каждым веком сердце тяжелей,

Свинец сонливости от боли лечит.

Я над гекзаметром сгибаю плечи,

И замертво я падаю, Орфей.

Не оттого ли волны наших строчек

Теперь куда печальней и короче,

И вдохновение не оттого ль

С мгновением срифмовано невинно?

О тот, кто сотворил огонь и боль!..

То Мефистофель шпагою змеиной.

XV

То Мефистофель шпагою змеиной

Смеялся над господней головой,

Когда над гладью розовою глины

Она разглядывала образ свой.

И тень зеленая змеею длинной

Перекрестила купол мировой,

И, как иного здания руины,

Земля покрылась тусклою травой.

То демон синими зевал крылами.

Он воскрешал поверженную тьму,

И воскрешенье удалось ему.

И догорало солнечное пламя,

И вечер плыл, и ночь, и звезды в ней,

Как в первый день, так до последних дней.

ПРОМЕТЕЙ

I

Я к розовой скале давно прикручен

Разгневанным огромным палачом,

И молния над скованным плечом

Ветвится пламенем своих излучин.

Очарованья золотом летучим

Наполнена вселенная – мой дом,

И отдаленного творенья гром

Уже ступает медленно по тучам.

О, здравствуй, песнь, моею гостьей будь,

Ты расскажи мне про лучистый путь,

Которым во вселенную пришла ты.

Чтоб холодом священным я продрог,

Ты встрепени хрустальные палаты

Окаменелыми цепями строк.

II

Окаменелыми цепями строк

Опутали века живую душу,

Умножу я тоску и то разрушу,

Что как струю дробило мой клинок.

Крылами обрасту от рук до ног,

Катушками зрачков измерю сушу,

Метель я буду мчать по Гиндукушу

И петь блуждающему без дорог.

О, Азия, ты шкурою косматой

Распластана с востока до заката.

Был древний зверь так зноен и широк,

Что под ногами чувствую поныне

Шерсть пламенную, как песок пустыни,

Я вырваться хочу, но дремлет рок.

III

Я вырваться хочу, но дремлет рок,

Тяжелой тишиной легла дремота,

И тканью голубых теней обмотан,

Как мумия, наш высохший мирок.

Быть может, встать давно пора, и в рог

Эфирно протрубил эфирный кто-то,

Но мы не слышали, молчат ворота

И медный страж зари как прежде строг.

Над нами крышкой саркофага вечер,

Гнилушками лазурный кедр просвечен,

Мы разлагаемся, ползем на нет

Под пирамидою вселенной жгучей,

Под кучей солнц и каменных планет,

И непробудны кварцевые кручи.

IV

И непробудны кварцевые кручи,

И облака не шевелясь горят,

Огнем пытают их, и пыток ряд

Они выносят с гордостью тягучей.

В дыму закат палачествует круче,

Свершает свой палаческий обряд.

И красками казненных я объят,

Как Леонардо, Рубенс и Каруччи.

Я в роще умирающих лучей,

Палящих напоследок горячей,

Ловлю гримасы их, сгребаю в кучи

Их пепел золотой, их блеск ночной,

И снова звездный трепет надо мной

И коршун вдохновения могучий.

V

И коршун вдохновения могучий

Крылом холодным не закроет вас,

Везде, везде пожары ваших глаз,

Чья синь в волнах и смех на берегу чей.

Я проклинаю час тот неминучий,

Когда передо мной в последний раз,

Как розовый фарфор восточных ваз,

Раскроется гарем моих созвучий.

Ночами длинными я их ласкал.

Ах, был я ненасытен, как шакал,

Я плавал средь их стаи лебединой.

Теперь во мне их красный бродит сок

Кусками золота, но ржавой льдиной

Рвет печень мне и золотой кусок.

VI

Рвет печень мне и золотой кусок

Луны, из пасти вечера торчащей,

И шевелящаяся зелень чащи,

И гениальный радуги мазок.

От боли я расту, и лоб высок,

Как арка триумфальная, и чаще

Кузнечика стучит, лучи тараща

Во все концы вселенной, мой висок.

Миров клубятся глиняные скалы,

Я выбираю выступ самый алый

И опускаю вздыбленный курок.

И вспыхивает взлет предсмертной дичи

Зарницей трепетной, и трепет птичий

Горит над бездною недолгий срок.

VII

Горит над бездною недолгий срок

Пугливое крыло любви желанной,

И магнием над матовой поляной

Цветет и увядает огонек.

И вновь желанный аромат далек,

И сердце вновь молчит, как гость незваный,

И ждет, чтоб синий вечер из нирваны

Улыбку розовую приволок.

И сердцу холодно, и нет тулупа,

Который бы согрел, а вечер глупо

Упрямится, краснея как заря.

Ему шепчу, как палачу: не мучай,

Мы все умрем… Но слово блещет зря

И рассыпается звездой падучей.

VIII

И рассыпается звездой падучей,

И воскресает снова из золы,

Зловеще мироздания углы

Позолотит и корчится в падучей.

О, творчество, о, час мой наилучший,

Тебе тысячелетия малы,

И от евангелья до каббалы

Ты озаряешь каждый сон и случай.

Пусть для детей родной моей страны

Рукопожатия отменены,

Но ты дай руку тонкую пера мне.

С тобой останусь я наедине

За то, что, раскаляя звездно камни,

Крылатый холод бродит в вышине.

IX

Крылатый холод бродит в вышине,

И с каждой ночью лик луны бескровней,

И с каждой ночью звездные жаровни

Дымятся злей и светятся вдвойне.

Вселенная на медленном огне.

Тельца горяч хребет, и череп Овний

В Плеядах жарится, и, звезд любовник,

Я в млечном их дыму, и сладко мне.

Ключи стихий во мне журчат бессонно,

Торжественная мощь растет Самсона

Внутри меня и обрастает вне.

И потрясаю я планет стропила,

И вниз на дно летят они бескрыло,

Внизу столетия ползут на дне.

X

Внизу столетия ползут на дне,

Они зрачками блещут бредовыми.

О, там на дне их вид еще не вымер,

В роскошной размножаясь тишине.

Прошедшее с грядущим наравне

Сосут неисчерпаемое вымя,

И в мраке молнии неуловимей

Гонец судеб на огненном коне.

О, время без конца, змея земная

Тебя короче, но не холодней.

Минувшее забвеньем пеленая,

Мы в страхе ждем неведомых теней,

Они скользят, минуя все преграды,

Как медленные вымершие гады.

XI

Как медленные вымершие гады,

Прилипли к поднебесью облака,

Румянятся их тучные бока,

И перламутра сыплются каскады.

День золотом тяжел и ждет прохлады,

Как освежающего родника,

И ноша солнца к вечеру легка.

О, черный веер, тень моей ограды.

Старинным садом сумрачно расту,

В зеленом сне вдыхаю высоту,

Высоких строк зубчатым частоколом

Я огражден от серой суеты,

И блещет ночь в пруду моем тяжелом,

В густом стекле подводной темноты.

XII

В густом стекле подводной темноты

Почиет непробудное молчанье.

Там черных струй неслышное качанье

И спрутов каучуковые рты.

О, черный ветр, на дне кочуешь ты,

И зреют стрелы бурь в твоем колчане.

С тобою полк имен, однополчане

Твои Христос, и Гёте, и Батый.

Планету все топтавшие копыта,

Поэты, выставлявшие открыто

Сердца и пьянствовавшие с тобой,

И все, что презирали дар пощады, –

Все дно скребут, во мгле наперебой

Хвостами бархатными бьют в громады.

XIII

Хвостами бархатными бьют в громады

Невымирающие вечера,

Пестро проходит за порой пора,

Но лики духа никакой не рады.

Ему даны угрюмые отрады.

Он любит угасание костра

И холод звезд… О, будь росой сыра,

Строка моя, в забвение не падай.

Я полон дум холодных и крутых,

Как полон звезд полночный неба бубен.

Змея гремучая мой каждый стих,

Уставился в неведомую глубь он,

И кольца бьют в гранитные пласты,

В крутые неразрытые хребты.

XIV

В крутые неразрытые хребты

Я врезался платиновой киркою,

Я глыбу ночи подыму строкою

И кину с раскаленной высоты.

И змеи звезд, и звездные кресты

Посыплются толпою колдовскою,

Вселенные запляшут подо мною,

Как пляску смерти, пляску красоты.

Я руки вытяну, как тот возница,

Который мир везет, который снится.

О, конь космический, он никому

Не подчиняется… Как луч, горюч он,

А я горючей озаряю тьму,

Я к розовой скале давно прикручен

XV

Я к розовой скале давно прикручен

Окаменелыми цепями строк.

Я вырваться хочу, но дремлет рок

И непробудны кварцевые кручи.

И коршун вдохновения могучий

Рвет печень мне, и золотой кусок

Горит над бездною недолгий срок

И рассыпается звездой падучей.

Крылатый холод бродит в вышине,

Внизу столетия ползут на дне,

Как медленные вымершие гады

В густом стекле подводной темноты

Хвостами бархатными бьют в громады,

В крутые неразрытые хребты.

КАРУСЕЛЬ ЗОДИАКА

А.В.

Закружится над нами зодиак,

И вечности блистающею синью

Нас озарит величественный мрак.

Г.Ш.

Карусель зодиака

"Дал я клятву Ганнибала..."

Дал я клятву Ганнибала

Звездным холодом пылать,

Чтоб сиянье колебало

Нескончаемую гладь.

В карусели зодиака

Я кружусь мильоны лет,

Я ищу иного знака,

Псы летят за мною вслед.

Пустота эфира мглиста,

В золотые времена

Там в Медведицу Каллисто

За любовь обращена.

И от вечности немея

И бледнея как роса,

Там супруга Птоломея

Распустила волоса.

"Испепеленные спирали..."

Испепеленные спирали,

Пути стремительных светил,

В моем вы сумраке сгорали,

Когда я смертной славе мстил.

Купались тени в мутной Лете,

А я ступал по трупам скал,

В толпу тоскующих столетий

Лучи мой череп испускал.

Там, от кружения земного

Косматым пламенем вспылав,

Народы падали и снова

Вставали из остывших лав.

И полный струн и онемелый

Я временем в пространство рос,

Ветвями пальмы и омелы

В душе стеклянной цвел мороз.

И я не мрамор брал паросский,

А тот старинный минерал,

Что днесь ломают все подростки,

Четырехстопный ямб я брал.

"Богов ночных воспойте, ямбы..."

Богов ночных воспойте, ямбы,

Богов, несущих тьму и смерть,

Злой Ариман у персиян был,

У черемисов Кереметь.

Испортил он творенье Юмы,

Охаркал человека он,

И оттого такой угрюмый

У человека смех и сон.

И, на раздвинутые скулы

Глаза больные оперши,

Проносят сумрак свой сутулый

Приземистые чуваши.

И золотых татар жесточе

Лучи грозы и благодать,

И то, что в звездном многоточьи,

И грамотным не разгадать.

"Я вью строфу, я существую..."

Я вью строфу, я существую,

Плыву в густую синеву,

Волну прилива мировую

Я вдохновением зову.

Ее извивы расплетаю,

Снимаю пенистый покров

И вновь плыву в ночную стаю

Развеселившихся миров.

И ты вокруг меня сверкаешь,

Моя пернатая душа,

Твоя торжественность такая ж,

Как у созвездного ковша.

Он чрез пятьсот веков согнется,

И звезды спутаются те,

В снегу которых кони солнца

Нас мчат, замерзших в темноте.

Но я сейчас ловлю осколки,

Всю пыль миров я соберу

На лезвие улыбки колкой,

Лукавство звезд предам перу.

"Там в зеленом эфире, в огромном гареме..."

Там в зеленом эфире, в огромном гареме,

В пестром шуме вселенского джаца,

Под шипение солнц, под жужжанье комет,

С кастаньетами лун, раздробляющих время,

Золотые планеты кружатся...

Кто же, кто ж в том раю Магомет?

Не мудрец, не жиреющий сын Эпикура,

Что глотает шампанского жемчуг

На той бочке, где спит Диоген с фонарем,

Не наместник Петра, чья тиара как венчик,

А под ризой звериная шкура,

Не искатель миров – астроном.

А все груди планет обжигающий разом,

Как хохочущий бог многорукий,

Из-под ада поднявший свой странный берет,

В майский вечер вплетающий осени муки,

Под копыта бросающий разум

И всегда одинокий – поэт.

"Ты шерстью грубою покрыта..."

Ты шерстью грубою покрыта,

О, муза дикая моя,

Медузы медные копыта

И каждый волос как змея.

И оттого передо мною

Не скот, не люди, не трава,

А раскаленные от зною

Окаменелые слова.

В молчанье кованном и строгом,

Не зная горечи земли,

Они легли по всем дорогам,

Где легионы дней прошли.

Я собираю их и сею,

Но урожай не нужен мне.

Молюсь я смелому Персею,

Чей меч не меркнет в вышине.

"Я полон тяжестью печали..."

Я полон тяжестью печали,

Убил я друга наповал,

И с теплым грузом я отчалил

От скал, дробящих мощный вал.

Я в даль плыву, пою о друге,

Целую воск его чела,

Колышет нас простор упругий,

В обоих нас вползает мгла.

Нам снится то, что было где-то,

Но что еще не умерло,

Вода мерцанием одета,

Мы чуем холода тепло.

И слышим долгий гул пучины,

Кричит придушенное дно,

И видим звезд зверинец чинный,

Где Льву спокойствие дано.

А позади туман и ужас,

Там всё, что кормит мглу и смерть,

Там призраки, пыхтя и тужась,

Грызут некованую медь.

В НОЧЬ ПОД РОЖДЕСТВО

Я вылезал с трудом, был узок

Проход, и был мой череп смят,

Овен свой розовый огузок

Палил на угольях Плеяд.

Кипела кровь Альдебарана,

По скулам вечности седым

Звезды Мицар двойная рана

Неукротимый стлала дым.

В мильоны солнц вспухал Дорадус,

Лишь наша лысая луна

Мороз понизила на градус

И ластилась к стеклу окна.

Я закричал тогда сильнее,

Вокруг обрадовались мне,

А я, от ужаса синея,

Внимал зажженной вышине.

"Пусть вечер серебряной саблей..."

Пусть вечер серебряной саблей

Звенит над моей головой,

Лишь весело будет осклаблен

Лирический рот бредовой.

Я знаю, луна не зарежет

Холодной улыбкой стальной,

Пусть звезд раскаляется скрежет

В пуху голубом надо мной.

Они кровожадны и мерзки,

Светила жестоких небес,

Лучи – золотые стамески,

Чтоб мрак в мою душу залез.

И что ему бешеный окрик

И звон самородка-строки,

Я сам от росы его мокрый,

И кормятся мраком зрачки.

"Лишь тот, кто волны ночи ловит..."

Лишь тот, кто волны ночи ловит,

Качает скуки медный лед,

И мрак тяжеле и лиловей

Тому, кто луч в пространство шлет.

Лишь пыль мгновенная дневная

Клубится, пляшет на пирах

И, меди вечности не зная,

Проходит легкая как прах.

"О, жестокое древнее слово..."

О, жестокое древнее слово,

Ты как колокол крикнуло: будь!

О, зачем во вселенной лиловой

Разбудило ты медную грудь?

Всё равно буре радости пестрой

Не дано по планетам шуметь,

И недаром как нежные сестры

Обнимаются мудрость и смерть.

Есть поющие солнце поэты,

Есть поэты, поющие тьму,

Одинаково ими воспеты

Их орбиты в первичном дыму.

Но как ужас грозы предзакатной,

Как Рембрандтовское полотно,

Где веков побуревшие пятна,

Вдохновенье поэта темно.

"О, время радостного лова..."

О, время радостного лова

Прекрасной дичи в камышах!

Изранена о когти слова

Неосторожная душа.

Куда? За белых облак кручи,

За миллионы лютых верст?

Там шоколадный мрак прикручен

Колючей проволокой звезд.

И во вселенной всюду, всюду

Зовут и блещут острия.

И слышно эхо: буду, буду, –

В прохладной роще бытия.

"Светло в янтарной клетке тела..."

Светло в янтарной клетке тела.

Там одиночество мое

Зрачками страсти заблестело

И озарило бытие.

В глаза смотрите, изуверы.

Я веки подыму теперь.

Там за решеткой бродит серый

Тоскующий по воле зверь.

Он жаждет вырваться из плена,

Чтоб выть под желтою луной.

Но всюду, всюду во вселенной

Капканы звезд и крик земной.

"Друг сказал: возьми алмазы..."

Р.В.

Друг сказал: возьми алмазы,

Что поярче и крупней,

Пусть дивится мир чумазый

Чистоте живых камней.

Друг сказал: стихи печатай

Те, что блещут как гроза,

Те, что радугой струйчатой

Наполняют вдруг глаза.

И тогда сказал я другу:

В синь ночную ты взгляни,

В бледно-пламенную вьюгу

Там планет сплелись огни.

В сонме солнц, поющих внятно,

Под свирепый свист Плеяд

Там вселенных бледных пятна

Еле дышат и горят.

Потому порою скупо

Луч я прячу, прячу дрожь.

На глубокий звездный купол

Должен сборник быть похож.

"Гордое слово на пытку готово..."

Гордое слово на пытку готово,

Пытку забвения в мути времен,

В горестной гибели звука литого

Сдавленный плач, и палач заклеймен.

Вот почему сотворенный из слова,

Мазанный грязью бальзамов и мирр,

Липкий и скрюченный, в лаву былого,

В звездное пламя закутался мир.

"Мы руки оторвем от липких лир..."

Мы руки оторвем от липких лир,

Узнает мир, что песни наши тленны,

Нас обольет невидимый эфир,

Прозрачный жир откормленной вселенной.

Мы отойдем как отходили все,

Что в крыльях мрака прятались и пели,

Возничий будет мчать нас по росе,

Храня наш трепет в пламенной Капелле.

И в ночь, окованную тишиной,

От времени она испепелится,

И на пустынной плоскости земной

Неровным льдом застынут наши лица.

"Это музыка прелюдий..."

Это музыка прелюдий

Пред концом, началом пред.

Электрические люди

По планетам сеют бред.

Электрическое мясо

По костям бежит как звук.

Тел жестокая прикраса,

Пары крыл бесперых – рук.

Толстый студень атмосферы

Рассекают топоры,

В черепах смеется серый

Сумрак мыслей – мошкары.

Мозг – извилистое масло –

Мутно горкнет в черепах,

Это музыка погасла,

Горькой мутью свет пропах.

"Мне Боратынский мрачный близок..."

Мне Боратынский мрачный близок,

И Тютчев голубой, и Блок,

И Гумилева гордый призрак

Порою бродит между строк.

Я приобщаюсь к их страницам,

И в том же ветровом краю,

Что вековым поэтам снится,

Брожу я нынче и пою.

Я так же пьян, и не опомнясь

Я воздух пью далеких стран,

Я многих солнц, быть может, помесь,

Но хаос ими не попран.

Он зло дымится в звездных сонмах…

Да ведайте, земли сыны,

Что я один из тех огромных,

Кто в мир взглянул из глубины.

Пространства черная порфира

На мне звездится с давних лет,

Не для безграмотного мира

Моя поэзия планет.

Нетова земля

"В той стране, которой нет..."

В той стране, которой нет,

Где поэты мрут от жажды,

В пестром сумраке планет

Ты мне встретился однажды.

Ты букеты те же рвал,

Сын эфира, друг стеклянный,

Для хулы как для похвал

Ты небес топтал поляны.

Под ногами в мураве

Звезды прыгали пугливо,

Не одна луна, а две

Нам светили в час прилива.

В той стране, где жгут мечты,

Где моря зажгла синица,

В той стране, что песням снится,

Тихо встретился мне ты.

"Чтоб огонь земной сберечь..."

Чтоб огонь земной сберечь,

Я упорно дрессирую

Непокорную, сырую

Человеческую речь.

Вы, слова, слова как львы,

Полно вам гулять вразвалку.

Я беру перо как палку,

Чтоб послушны были вы.

Вы умеете манить,

Говорить с пустынным ветром,

Так ступайте строгим метром

По снегам моих страниц.

В шкурах крапчатых ночей

Вы к очам моим причальте,

Буду холить вас в асфальте

Городов земли ничьей.

Там, хоть камень возопи,

Не поймут пустынь горенье,

Там по голубой арене

Водят солнце на цепи.

АНТОНИЙ

Надо мной кривите рожи!

Я – влюбленный триумвир.

Египтянка мне дороже

Рима, славы и порфир.

Это я при Акциуме

Проиграл позорно бой,

Чтоб рабом я с нею умер

На постели голубой.

Флот империи великой

Я в волнах похоронил

Ради солнечного лика,

Озаряющего Нил.

И бессмертьем обеспечен

Я на долгие века,

И поэтам в смуглый вечер

Я кричу издалека:

Я – Антоний, я тот самый,

Чья любовь была вино,

Стройте мне стихи как храмы,

Я живу и жил давно.

18/VII 1925

ЗИГФРИД

Пусть ржут и пляшут вражьи кони,

Как Зигфрид я неуязвим,

Я в крови выкупан драконьей,

И я кичусь мечом своим.

Он рубит всё, и пух, и камень,

Острей чем пламень он и лед,

И золотыми языками

В пространстве звон стальной плывет.

Дубы шипят, лепечут клены,

И бор трубит во все стволы...

Веселой влагой утоленный,

Ужель паду я от стрелы?

Меня внесут в бургундский замок,

Положат на квадраты плит,

С печальной страстью вдовьих самок

Мне грудь Кримгильда оголит.

Но в миг, когда войдет убийца,

В усах усмешку затая, –

Из раны свежей зазмеится,

Взывая к мщению, струя.

ТУДА И ОБРАТНО

Атом буйствовал вначале,

Громом дрогло естество,

Жгли зубцы, игру кончали

Ледохода моего.

Никуда он плыл разумно,

Снег тревожный унося, –

Формой хаос цвел, чтоб шумно

Щупал эхом юность я.

Яд юродивых эфира,

Щедрость широчайших чаш,

Церемонный храм факира,

Ум твой смелый – робкий паж.

Он не нужен музе ласки,

Красоты и звонких жаб, –

Египтянки дремлют глазки,

Веет бархатом арап.

"Изольды лик суровый..."

Изольды лик суровый,

По нем бы я не чах,

И косы как оковы

На девичьих плечах.

И Тора молот яркий

На своде голубом.

Как молнии подарки

В твой тихий, тихий дом.

Белеют занавески,

В их крепкой пене ты,

И подбородок резкий,

И свежих глаз цветы.

ЯД

На запад мчались каравеллы

За индианкой золотой,

Качался месяц осовелый

Над океанской темнотой.

Бросались крепкие матросы

На медных жен и дочерей,

Испуг и трепет плосконосый

Их раскалял еще острей.

И белый мед Европы вылив

И выжав с болью капли все,

В пернатых шалях смятых крыльев

Они по чуждой шли росе.

Грузили золотом и хиной

Коралловые корабли,

Пьянели музыкой стихийной

И в трюмах крови яд везли.

Он был спиралями завинчен,

Нежнейшими из спирохет.

Его не вылечил да-Винчи

У Борджиа во цвете лет.

Цари, и папы, и поэты...

Как в смертных он вонзил кинжал.

И величайший сын планеты

Его конца не избежал.

"Хаос, хаос, это ты когда-то..."

Хаос, хаос, это ты когда-то

Кирпичи вселенной обжигал.

Я храню твой пепел розоватый

В черепе, граненом как бокал.

Нежен пепел, точно пена нежен,

Но под ним огнистая волна,

Та волна зеленой бритвой режет,

Лезвиями глаз горит она.

А на дне клокочет камень алый, –

Сердце, раскаленное тобой,

От него растут во все концы кораллы

Жилами в стихии голубой.

"Пусть гнется неба звездный бубен..."

Пусть гнется неба звездный бубен,

Пусть липнет лунная рука, –

Земля, танцуй, мы нынче любим,

И наша гибель далека.

Пляши, душа, как Саломея,

Бокалы бедер наливай,

Я подаю тебе, немея,

Главу свою, как каравай.

Она лежит на хладном блюде,

И соль земли ее дерет,

И обезумевшие люди

Визжат в блевотине: вперед.

И солнце рыжее как Ирод

На ложе растянулось там.

Властитель пьян и правит миром

По книжным каменным листам.

У золотых гниют прибрежий

Ограбленные корабли,

Веселой стала, непроезжей

Дорога дымная земли.

Пляши, душа, мы любим нынче,

И в жилах там любовь бежит,

Багряная, как у да-Винчи,

И каждый шарик – Вечный Жид.

"В облаках туманностей белесых..."

В облаках туманностей белесых

Расцветают радуги миров.

Где-то там на золотых колесах

Скачет гром и спины бьет ветров.

Там великий мрак не кончен блеском,

Там космический поет норд-ост,

И шипят миры на дне вселенском,

Не всплывая пузырями звезд.

Но и там, где мрак еще не кончен,

Останавливает бег поэт,

На брегу ночном он рвет бутончик,

Не лизнувший лепестками свет.

И в холодном саване страницы

Он засушен, не посмевший цвесть,

И в сердца далекие струится

Неизведанного мира весть.

"О, мать моя, земля сырая..."

О, мать моя, земля сырая,

Твой черный стук меня уймет,

И воск оплывший, догорая,

Тебе отдаст свой дикий мед.

И буду я тобой охвачен,

Холодным пламенем твоим,

Когда глухой к земному плачу

Я стану навсегда незрим.

И черной бурей опаленной,

Одеждой бренною шурша,

В свое космическое лоно

Вернется гордая душа.

И там мятеж она подымет,

И омут вечностей вскипит,

И поплывут в багровом дыме

Тела наяд и нереид.

И я к одной из них подкрадусь,

К одной, прекраснейшей из всех,

И обожжет меня как радость

Ее знакомый детский смех.

И бездны тайные вселенной

Взлетят, созвездьями дрожа,

И всё, что там в мирах нетленно,

Падет от молнии ножа.

А те, что на земле на этой

Столетиями роют тьму,

Те будут хоронить поэта

И петь: мир праху твоему.

"В небе бродит гром тяжелый..."

В небе бродит гром тяжелый.

Как мгновение легка,

Молния вонзила в долы

Голубую сталь клинка.

И в ответ мгновенной стали

Среди грозной полумглы

Весело затрепетали

Серебристые стволы.

Тонкоствольный этот ливень

Вырос тоже из земли,

Лишь струится он пугливей,

Чем зеленые стебли.

Оттого, что срок жестокий,

Срок недолгий дан ему,

И бесславно вновь потоки

Потекут в земную тьму.

МАРТО

Марто играл передо мною,

Седой прославленный скрипач,

Смычок качался над струною,

И был он как никто горяч.

И вырастал над залом рыцарь

Из музыкальных облаков,

Он стал в веках кровавых рыться,

Раскрыл торжественный альков.

И там красавица лежала,

Она, любимая, она...

Струна вытягивала жало,

Отраву вылила струна.

И пирамиды вырастали,

Страна Аиды предо мной,

И Нила блеск, огня и стали,

И золотой зенита зной.

И там нагая у колодца

Она, любимая моя,

И слушал я, как шумно льется

В кувшин сверкающий струя.

И холод крыл нечеловечьих

Меня властительно схватил

И перенес в тишайший вечер,

В края стремительных светил.

И я миров почуял токи,

Орбиты синие зажглись,

И мирозданья смысл жестокий

В меня глядел из-за кулис.

"Среди лучей, среди рапир..."

Среди лучей, среди рапир,

На мертвые лучи похожих,

Я песенный справляю пир,

И мысли пьянствуют на ложах.

Могуче мрачное вино,

Как человечья кровь, густое.

О, вдохновенье, ты темно,

И бродит ночь в твоем настое.

Но я глотаю мощь твою,

Неодолимую, живую,

И пьяным сердцем я пою

И пьяным сердцем торжествую.

Я это солнце расплескал

На звезды бешеные эти,

И тьмою дышит мой бокал,

Седою тьмой тысячелетий.

"Когда безмолвней мир и мглистей..."

Когда безмолвней мир и мглистей,

Мне тайна вечности дана.

Я вижу: вылупился листик

Из серой куколки зерна.

И он зелеными крылами

Припал к земле как мотылек.

И снится мне зеленый пламень

Змеиных глаз, что так далек.

И мудрости я чую ношу

В окаменелых крыльях плеч.

Но я проклятия не сброшу,

Чтоб у подножия прилечь.

Вершина белая, гори хоть

Как та соблазна чешуя, –

Тебя достичь – да будет прихоть

Единственная – жизнь моя.

"В лесу голубоствольном повседневья..."

В лесу голубоствольном повседневья

Крылатых сумерок пугливый взмах.

Огромных зорь осенние деревья

Качаются в холодных небесах.

Брожу, с коня крутого не слезая.

Поляны мудрости хочу достичь.

В туманной мгле, как молния, борзая

Преследует неведомую дичь.

Не иссякает порох в патронташе.

Тягучим эхом тяжелеет гром,

И новую тропинку протоптавший

Конь скачет весело в лесу сыром.

"Мороз проворный вдохновенья..."

Мороз проворный вдохновенья

По грубым жилам пробежал,

И легких строк тяжеле звенья,

И пухнет яд словесных жал.

И тишина исходит речью,

Я слышу крик орлиных скал,

В мою тревогу человечью

Звериный светится оскал.

Мелькают молниями лани,

Растет стихий веселый шквал,

И дуют ветры вспоминаний

Из всех миров, где я блуждал.

"Восковые льды заката..."

Восковые льды заката

Мой притягивают челн.

И я плыву, как плыл когда-то,

За светлым медом звездных пчел.

Так в Колхиду аргонавты

Плыли в греческих умах.

Ах, сладко знать, как величав ты,

Весла мифического взмах.

Мир пройдет и млечным мифом

Станет солнечный наш путь,

Но нам, как грекам или скифам,

Дивиться будет кто-нибудь.

"Стыда не ведает овечья шерсть..."

Стыда не ведает овечья шерсть,

Лишь восковая кожа человечья

Еще хранит багряный след увечья

От первых дней, которых было шесть.

И трепетных растений странный сон

Еще не кончился со дня второго,

Когда ревело гордо и сурово

Господне слово с ветром в унисон.

И сонным шелестом зеленых век,

И смуглыми упругими стволами

Мне шепчет шевелящееся пламя,

Что из деревьев вышел человек.

И оттого кладет яйцо змея

У их корней, в листве их прошлогодней,

И я, к лучу поднявшийся сегодня,

Кричу, что вся вселенная моя.

И мысль ветвится в злую высоту,

И в землю добрую змеится корень,

И кровь стремится весело, и вскоре

Я мудрость золотую обрету.

"Мы в девственном лесу развалин..."

Мы в девственном лесу развалин.

Бездарен мертвый соловей.

В безмолвном мире гениален

Трудолюбивый муравей.

И рубят мудрые деревья,

Из трупов бревен – теплый кров.

И дремлет кладбищем деревня

В тринадцать склепов иль дворов.

И поезд в город-крематорий

Вползает. Медный гром – труба.

Горят искусственные зори,

И в прах картонные гроба.

Тупые как года минуты,

Бездарны солнце и луна,

Как Близнецы глаза раздуты,

И ад машинный – тишина.

О, ты, поющий в кипарисах

Наивный ветер, проходи.

Размокший порох снова высох,

И красный зверь кричит в груди.

"О, ночь могучая вселенной..."

О, ночь могучая вселенной,

О, черная моя тоска, –

Я слышу, как в разлуке пленной

Перекликаются века.

Седой метелью бездорожья

Мой день веселый заклеймен,

И затерялась поступь божья

В сугробах зыблемых времен.

И песня падает и воет.

Как ведьма, тощая луна.

Растет смятенье мировое,

И тайна тайн сотрясена.

Куда, зачем, откуда, где мы?..

Явись, певучий новый свет.

До дна пучину всю поэмы

Не в силах вычерпать поэт.

"Я прохожу сквозь дым и хаос..."

Я прохожу сквозь дым и хаос,

И нерожденные миры

Шумят, в утробе колыхаясь

Еще неведомой поры.

И время тут еще владыка

И звеньями веков звенит,

И завывает воздух дико,

И рассыпается гранит.

И воды буйствуют и снова

Жемчужно-нежным бьют челом,

И в зелени угла лесного

Как паутина бурелом.

И ребра мамонтов белеют

В страницах ледяных земли.

И август кровенит аллею,

Где мы с тобою тихо шли.

И падает во мгле лиловой

Испепеленная звезда,

И о былом тоскует слово,

Поет во мне как никогда.

И я, мечты свои пасущий,

В грядущее свирель воткну.

Там странный мир, еще не сущий,

Кричит в космическом плену.

"И солнце черное не ново..."

И солнце черное не ново,

И роза черная давно.

Впервые сказано, и снова

Поэтами повторено.

О, как найти эпитет редкий!

Все разобрали мастера.

Остались нам одни объедки

От их пытливого пера.

Но будь смелее, будь пытливей,

Ступай нехоженой тропой.

Как гибель Карфагена Ливий,

Покоем прошлое воспой.

"И был туман и круглый сумрак сплошь..."

И был туман и круглый сумрак сплошь,

И свет, как слово, медленно возник,

И с криком, как мучительная ложь,

Лучей расцвел таинственный тростник.

И солнц плоды повисли в небеса,

Чтоб день их семенами был воспет,

И млечная покрыла их роса,

И вылупились луны из планет.

И под холодной лунной красотой

Ушел в берлогу лютый океан

И бурю стал сосать в берлоге той,

Качая материк пустынных стран.

И ополчился жизнью материк,

И в латы льдов, и в трепет трав и крыл,

И в плач горилл, и в человечий крик

Он плоть тысячелетнюю укрыл.

И гор снегами засмеялся он.

И сердце всё запомнило мое

И съежилось, чтоб видеть новый сон.

Так буйствует прекрасно бытие.

"Распластано зеленое болото..."

Распластано зеленое болото,

Как допотопной бабочки крыло.

Где пудра пестрая и позолота?

Их по лазури время разнесло.

Лишь вечером, когда в болотной яме

Лягушек обезьянья молодежь

Поет простуженными соловьями,

Ты прежних звезд сиянье там найдешь.

И тощих сосен ряд во мгле лиловой

Как стая черных страусов вдали,

И облаком багряным бродит слово

Над ледяным молчанием земли.

"Я никаких не делаю орудий..."

Я никаких не делаю орудий,

Я, может быть, еще не человек,

И копошатся руки в звездной груде,

И в древний вечер мой заброшен век.

И как хвощи коленчатые строфы

Шумят, отягощенные листвой.

И ждут глаза косматой катастрофы,

И я как жертву поднял череп свой.

И слышу я походку черепашью,

То недогадливые ледники

Планету развороченную пашут

И гибнут в лапах огненной реки.

И трупами преступного потопа

Покрыт просторный эшафот земли,

И Азия и тонкая Европа

Обглоданные руки вознесли.

И острова пустыми черепами

Раскинули по трепетным волнам

На вечную немолкнущую память

Тайфунам, звездам и поющим, нам.

"Снится мне природы лоно..."

Снится мне природы лоно

В голубом дыму луны,

Блеск холодный небосклона,

Смутный голос тишины.

На краю глухой поляны

Дремлет дом горбатый твой.

Глаз единственный стеклянный

Темной блещет синевой.

Я не знаю места глуше,

Тише мест не видел я, –

Не слыхать даже лягушек,

Где уж там до соловья.

Сосны стройные не воют,

Стоя спят, скрипят едва.

Их воспитанная хвоя

Не болтлива как листва.

В то роскошное молчанье

В лунном песенном бреду

С ядом звездных стрел в колчане

За тобою я уйду.

"По казанской дороге в Быкове..."

По казанской дороге в Быкове

Я под солнцем старинным живу.

О, земля, вижу лик твоей крови

Сквозь зеленую маску – траву.

И вчера не пугливую мышь

На веранде вечерней я слушал.

Это шел на Москву Тохтамыш,

Это страшный Батый на Москву шел

И сегодня татарская медь

Загорелась на коже славянок,

И березы гортанно шуметь

Начинают и медленно вянут.

Знаю, будет пустынно в лесу.

Будет снова кровавая осень.

Далеко, далеко унесу

Шум берез и скрипение сосен.

"В беззвучный час, когда отверсты..."

В беззвучный час, когда отверсты

И бездна звездная и тьма,

Пойду искать своей невесты,

Пойду в ночные терема.

Часы веков оставлю дома,

Чтобы не знать, который век.

Пойду дорогой незнакомой,

Где бродит зверем человек.

Мои зрачки горят, как свечи,

И волчья шерсть горит на мне,

Растаял холод человечий

На первобытном том огне.

Я чую дикую отраду,

Светло и весело в лесу.

Подстерегу ее, украду

И в сказку мира унесу.

"Что мне делать в этой яме..."

Что мне делать в этой яме,

Где окошечко – звезда.

Улыбается струями

Оловянная вода.

Поезд длинным насекомым

По пути стальных тенет

С приглушенным долгим громом

Слишком медленно ползет.

И скрежещет старый ветер

Звонкой связкой ржавых дней.

Оттого и нет на свете

Песни узника грустней.

"Раскройся, гордый небосвод..."

Раскройся, гордый небосвод,

Хоть слово человеку выкинь.

Ты блещешь бездной светлых вод

И дремлешь их молчаньем диким.

И дня серебряного зной,

И ночи синие колонны

Обрамлены голубизной

И тишиною непреклонной.

И мы клянемся под тобой,

И мы целуем и желаем,

И ты огромный голубой

Ни словом нам, ни даже лаем.

И лишь горят орбиты звезд,

Белками страстными сверкая,

И где-то за мильоны верст

Тоска по нас иного края.

"Мы бродим все в стране одной..."

Мы бродим все в стране одной,

Вскормила нас одна волчица,

Чтоб вечный город под луной

Могли мы строить научиться.

В стране одной и я, и ты.

Мы все, как Пушкин, любим осень.

Но лишь различные цветы

Оттуда мы домой приносим.

Кто сумрачный чертополох,

Кто розу ясную, живую...

И говорят, что первый плох,

И лишь вторые торжествуют.

Да будут все они равны,

Что в свежей той росе блуждали.

Их радовали те же сны,

И те же их манили дали.

Комета ночи

"Вот черная комета ночи..."

Вот черная комета ночи

Земли касается хвостом,

И Гомо Сапиенс жесточе

В дремучем сумраке пустом.

И весело зрачки белеют,

Неумолимых два клыка.

Он ждет, когда придешь в аллею,

Сжимает нож его рука.

И человечица покорно

Раскрыла бедра там в саду,

И льются пламенные зерна

В пылающую борозду.

И он летит, летит, как витязь

На завоеванном коне,

И наслаждением пресытясь,

Он засыпает в тишине.

Вдруг падает во сне куда-то,

В траве холодной трепеща,

Как допотопный зверь кудлатый

С ветвей гигантского хвоща.

И звезд разбрасывая клочья,

И осторожно мрак сверля,

Сквозь черную комету ночи

Проходит медленно земля.

И новый день встает. То длится

Неодолимо долгий сон,

И хищные в трамваях лица,

И скрежет, стон под колесом.

И стаей розовых рептилий

Над нами облака висят.

Века их гнезда поглотили,

И пригорбился гордый сад.

И как развалины былого

Колонны дряхлые – стволы

Качаются, скрипя сурово

Под оловянным сводом мглы.

И от Неаполя до Осло

Гигантов нет, как ни ищи.

Лишь папоротник низкорослый

Да карликовые хвощи.

"Необходимая земля..."

Необходимая земля,

Тебя покинуть так позорно.

Ты будишь каменные зерна,

Они вздымаются узорно,

Тебя стеблями просверля.

И пахарь твой, и скотовод,

И вечный рыцарь Карменситы, –

Мы все твоею плотью сыты,

И если сядешь на весы ты,

Вверх золото как пух всплывет.

Но солью звезд как серебром

Твоя посыпана краюха,

Два полюса, две лапы глухо

Вцепила вечность, крыльев духа

Не сломит твой железный гром.

"Выходи ты, слово, древним зверем..."

Выходи ты, слово, древним зверем

Из лесов моей густой крови,

Разнеси строфы старинный терем,

Рифмочки резные раздави.

Ты ступай звериною походкой

По лебяжьим выпуклым снегам

В лютый край, сияющий и кроткий,

Где скрипенье льдин и звездный гам.

Ты ступай походкой лун… Тебе ли

Прыгать сквозь бумажный обруч дня.

У моей стоял ты колыбели,

Ты наполнил вечностью меня.

И с тех пор в моей крови дремучей

Ты ревешь неслыханной тоской.

И мой голос этот, не пойму чей,

Твой звериный рев иль мой людской.

"Меня томит простор родной..."

Меня томит простор родной,

И голубое пламя нивы

Волной тяжелой и ленивой

Поддерживает томный зной.

И гипсовые облака

Коллекцией старинных статуй

Стоят в лазури розоватой,

Купая пыльные бока.

И ни живой души меж них.

Лишь солнце, сторож рыжелицый,

Неутомимо шевелится

На костылях лучей своих.

Не гипс, а мрамора кусок

Его улыбкою просвечен,

И облак жив, минуту вечен

И как молчание высок.

И бродит там моя рука,

Я посетитель одинокий,

Плету причудливые строки,

Как мудрый полдень облака.

"Сегодня урожай лучей..."

Сегодня урожай лучей.

От ливня ночи день разросся,

И солнца длинные колосья

Жужжат тяжеле и звончей.

Они дрожат, растут везде,

Где даже не растет живое,

На пляже, на опавшей хвое,

На плохо вспаханной воде.

И ребрами трепещет пруд

От зноя тяжести веселой.

Но дремлют города и села,

Не сеют солнца и не жнут.

Лишь мы прикованы, увы,

К серпам на светлом урожае.

Нам муть забвенья угрожает,

Но мы не разгибаем вый.

За то, что запад и восток,

Всё человечество, как камень,

С его кровавыми веками

На нас висит под сталью строк.

"Ты не ходи с луною хилой..."

Ты не ходи с луною хилой,

Мой быстроногий гордый стих.

Лети бессмертнее Ахилла,

Чтоб стен вселенной я достиг.

О, будь на тех весах высоких,

Где золото как молоко,

Чтоб дальних солнц живые соки

В тебе шумели широко.

Я сердце радостное кину

В твои змеиные струи.

О, дай мне вечную вершину,

Морозом звездным напои.

"Бывают редки грозы на востоке..."

Бывают редки грозы на востоке

В садах цикад сухая стрекотня.

Висит зенит тяжелый и жестокий

От золота разросшегося дня.

Но если в скалах прячутся гиены,

И тихие стада текут домой,

То значит будет ливень во вселенной,

Какой во сне не видел север мой.

И молнии янтарными смычками

Запляшут по серебряным струнам,

И будут петь и улыбаться камни,

И будет жутко белым людям, нам.

"Кровавый Марс промчался мимо..."

Кровавый Марс промчался мимо,

Как встречный поезд пролетел.

И вновь земля неутомимо

Жует лучи небесных тел.

И телескопы в небо тычут,

И строят в небо корабли,

Чтобы с других планет добычу

Матросы наши привезли

А я давно с клюкой поэта

Брожу по тропикам чужим.

Сродни мне каждая планета,

Я знаю каждый их режим.

Я эти лютые пространства

На крыльях мыслей одолел...

Ты, сердце, выпей звезды, пьянствуй

На черствой каменной земле.

"Нельзя не петь, молчать нельзя..."

Нельзя не петь, молчать нельзя,

Когда закат, и красен воздух,

И поезд звездный так громоздок,

Что гнется млечная стезя.

Не удержать мгновенных строк

Ничьим бессмысленным запретом,

И в теле, вечностью согретом,

Неведомого бродит ток.

То сила трепетная та,

Что намагнитила светила,

Что розу сердца охватила

Морозным словом: красота.

И темной бархатной пчелой

Во мне гудит печаль земная,

И, яда сладкого не зная,

Она во всей красе былой.

"И мягких облак мнется мебель..."

И мягких облак мнется мебель,

И звезд бескровных дрожь видна,

Когда луна садится в небе.

Жирна ленивая луна.

Века не будут петь короче

Ее огромных женских плеч.

Их в кружево нежнейших строчек

Последний я хочу облечь.

Еще вчера, вчера кричали

Мгновенные озорники,

Что лунной нет у них печали,

Что сны их солнечно легки.

И был к светилу воск их взвинчен,

Но роза сердца в пепел сплошь,

И вон лежат смешные нынче,

Низка блеснувшая их ложь.

А был неопалимый куст вам

В пустыне звон пустынный их.

Лишь звезды тихие искусства

Не упадут с высот своих.

"Дух Лермонтова нас вначале..."

Дух Лермонтова нас вначале

Крылом осенним осенил,

И мы узнали цвет печали

И блеск заоблачных горнил.

Безумец был средь нас, он плотно

Нас охватил, друзей копья,

Продолговатые полотна

Лиловой кровью окропя.

Нам пели звоны вражьих лезвий,

Полки планет кричали нам,

Но мы с коней крутых не слезли,

Мы предались иным волнам.

И в нас мерцанье мировое,

Наш хаос космос обволок...

До сей поры нам близки двое:

И Врубель облачный, и Блок.

"От укуса солнца злого..."

От укуса солнца злого

Золотое гибнет слово,

И огонь строки ничей

Золотом не пляшет снова,

Как в одну из тех ночей,

В миг, когда в душе громовой

Искрой пролетело слово.

И безжалостная жалость

Ледяным зеленым жалом

Душу мастера томит.

И он знает, как рожалось

Солнце гордых пирамид,

И не знает, как сбежала

Жизнь со слова, кровь с кинжала.

"Я знаю, что мучительно погибну..."

Я знаю, что мучительно погибну

Как гений от почетного склероза,

За то, что слишком радовался гимну,

И мозг сиял как пламенная роза.

И мчались черные слова на приступ,

На золотые полюсы религий,

И купола, мерцавшие лет триста,

Померкли вмиг, как по писанью книги.

И пусть художник будущего слепит

Мой мозг, испепеленный в черный камень.

В стихах моих, как в темном, темном склепе,

Я буду улыбаться вам веками.

Розовый ад

...Имя страшное, новое дай нам.

Это рай окрестил нас людьми.

Мы в аду, так плодом его тайным

В этот вечер ты нас накорми.

Г. Ш.

"Мастер был Сальватор Роза..."

Мастер был Сальватор Роза,

Флорентийский чародей,

Воздух розовый мороза

На щеках его людей.

В их глазах густая злоба,

Та, что выла на кострах,

Сумрак их как сумрак гроба

Льет молчание и страх.

Тени влажные, живые, –

Души выпиты до дна,

Век за веком мышцы выел,

Но под кожей дрожь видна.

Зала теплая музея

На полотна не скупа,

Бродит, медленно глазея,

Молчаливая толпа.

Я стою неутомимо

Пред картиною одной,

Трех столетий пантомима

Вновь проходит предо мной.

"С конем я сросся, но мой конь крылатый..."

С конем я сросся, но мой конь крылатый

Давно не любит липкое седло,

Я лихо мчусь, мои литые латы

Крутое пламя ветра обожгло.

Сама земля, что голова упырья,

Бежит назад и пляшет подо мной,

Материки что пальцы растопыря

Пред вымышленной розовой стеной,

По мрачному я мчусь средневековью,

Еще не конченному до сих пор,

Вон город с башнями, с блудливой кровью…

Пернатый конь летит во весь опор.

Со мною сатана, как тень шальная,

С крылами перепончатыми гад.

Мы рай обворовали, зла не зная,

И, не узнав добра, мы скачем в ад.

"Я в краске яблока былого..."

Я в краске яблока былого,

В огне запретного плода.

Во мне растет и пляшет слово,

Как в синем сумерке звезда.

И звезд чешуйчатых спирали

Обвили млечную кору,

Они так весело играли

На солнце ада ввечеру.

И руку бронзовую смело

Я поднял к ветке неземной,

И я вкусил, и онемела

Вселенная передо мной.

И я ей крикнул: кто ты, где я?..

И жду ответа с той поры.

Но тихо в доме Асмодея,

Лишь улыбаются миры.

"Во мгле коричневой полотен..."

Во мгле коричневой полотен

Былые теплятся века,

Их дух, который не бесплотен,

Их плоть, что также не легка.

И пухлых золотых блондинок

Отягощенные тела,

И мраморный точеный инок,

Сухой и гладкий как игла.

И плач Исуса меж волами,

И странствующий музыкант.

И всё костров окрасил пламень,

Из ада их на землю Дант.

Там бесы бродят в капюшонах.

Их ад на розовых столпах.

И мясом грешников зажженных

Музей стеклянный вдруг запах.

"Как зверь, земля затравлена веками..."

Как зверь, земля затравлена веками,

И наконечниками синих стрел

Прошли деревья сквозь песок и камни,

Которых ядовитый луч согрел.

И капает сусальная листва их,

То кровь земли сухая, как зола.

И я живу на строфах, как на сваях,

Чтобы душа в крови не умерла.

И падает земля тогда в орбите,

И низко-низко виснут облака,

И шерсть земли дыбится от событий,

И гибель неизбежная близка.

И мраком розовым и мраком алым

Измазаны у неба рукава,

И яростным охотничьим оскалом

Глядит луна... Как нож, она крива.

"Не соловьем, а серой соловьихой..."

Не соловьем, а серой соловьихой

Душа томится в глиняном гнезде.

Планету в песню скручивает вихорь,

И трель в костях и в перьях трель, везде.

О радость, радость, дар твой не разгадан,

Душа не песней – тишиной пьяна,

И мертвых звезд клубится млечный ладан,

И тщетно машут красным времена.

ЛЕТА

С обрыва русского Парнаса

Гляжу на волны я твои,

Тосклива тусклая их масса,

Безмолвны мутные струи.

О, сколько, сколько поглотили

Имен умолкнувших они,

На черном дне, в тончайшем иле

Растут лишь костяки одни.

И ребра шепчутся, и вторит

Им эхо каменное вод,

Когда какой-нибудь историк

С томов забытых пыль стряхнет.

И трепет радости у крышек

Там у пустышек черепных.

То мертвецы лукаво слышат

Паденье гордое живых.

И вот стою перед тобою,

Стихии тихой мутный путь,

А позади злорадно воют,

И буря пробует толкнуть.

Но я ногами молодыми

К скале блистающей прирос,

Грядущее в лазурном дыме

Согнулось в огненный вопрос.

Себя хочу я вам втемяшить,

Чтоб мной наполнились виски,

В глухие раковины ваши

Стучусь я радугой тоски.

"Ласточки над самою дорогой..."

Ласточки над самою дорогой

Крыл точили синие ножи.

Золотой лягушкой длинноногой

Выпрыгнула молния из ржи.

Разворачивался гром лениво.

Кони вязли в розовом песке.

Мимо шла гроза, и воском нива

Мертвая желтела вдалеке.

КОЛЬЦО ВЕНЕВИТИНОВА

Кольцо хранил поэт в ларце в атласной складке,

Как трепетный скупец свой трепетный металл,

И в горький смерти час иль в час венчанья сладкий

Кольцо заветное надеть он клятву дал.

Недолго в мире он бродил от места к месту,

Но радугу пространств он к лире привязал,

И сваха древняя ввела его невесту,

Как в мутный лунный храм, в больничный белый зал.

Она была в плаще, ступала нежно, зыбко,

Несла приданое: песочные часы,

Косу с зазубриной и длинный рот с улыбкой,

И веяло от ней прохладою росы.

И вспомнили тогда друзья завет поэта,

И принесли друзья кольцо ему тогда,

И в час торжественный, когда кольцо надето,

Он бредил радостно: я… я венчаюсь… да?..

"Розовые раковины-зори..."

Розовые раковины-зори

На песчаном берегу времен,

Я ветвями строчек разузорил

Ваш глубокий гнутый небосклон.

И я слышу гул морей вселенной,

Музыку бунтующего дна,

И величьем бури вожделенной

Гордая душа заряжена.

И люблю врагов своих и ближних

Больше, чем Исус меня просил.

И на пса земли поднять булыжник

У руки моей не хватит сил.

И равны столетья и минуты

На весах у вечности слепой.

Небосклон глубокий лирой гнутой

Звезд стада зовет на водопой.

"Плачет контрабас по-человечьи..."

Плачет контрабас по-человечьи.

Книге б дать названье: контрабас.

Нитка скрипки больше нас не лечит,

Контрабаса бархат греет нас.

В робком стаде красный бык, огромен

В трепетном оркестре контрабас.

Я люблю его мычанье, в громе

Слушал голос я его не раз.

И в рубиновом закате жидком,

Там в болоте бычьей крови дня,

Вечности бессмертным пережитком

Контрабас печальный видел я.

И сия нескромная Рассея

Контрабасом красным снится мне.

Как подземный динамит, засеян

Голос Ленина в любой стране.

АЗИЯ

Не ты ль, толстуха, та кухарка,

Последняя царица ты,

Мокротой каменной захаркан

Простор планетной наготы.

Там люди-палочки ютятся,

Но есть двойной в пигмеях яд:

Огонь железный святотатца

И золотой восторг телят.

Кухарка ты, за страсть босую,

За грудь огромную твою

Созвездья густо голосуют

В своем мерцающем краю.

О, кухня мира, властвуй, властвуй,

Царица ты от ног до плеч,

Мне нравится багряный глаз твой,

Которому названье: печь.

"Глубоким голосом строку я вытку..."

Глубоким голосом строку я вытку, –

То муза на шелку своем канву, –

Тревог непревзойденному избытку

Я волю дам и тишину взорву.

На корабле земли надменной мачтой

Хочу скрипеть с веселым флагом дня,

Я в золотой пыли вселенной мрачной,

И чайки звезд садятся на меня.

Я тяжелею белыми крылами,

Я вольным криком горд и оглушен.

Восстанье волн, и в пестром их Бедламе

Земная тень как черный капюшон.

Земля, ты не кругла, а треугольна,

Как высохшее сердце, как клинок...

Века твои – Колумба и Линкольна,

Век Ленина, а дух твой одинок.

Один хохочет он в огне кумачном,

Шипением ничьим неопалим.

Он слышит гул: зачем такой рифмач нам? –

Распни, распни, – гудит Ерусалим.

"Болтались зорь багряных тряпки..."

Болтались зорь багряных тряпки,

Свалили землю три кита,

И пролилась на эпос зябкий

Лирическая теплота.

Был ужас красок дан веселью,

Ночей светились купола,

И современность акварелью

На масло мастера легла.

Окутав шелком строгость линий,

Я позабыл, что холст глубок,

Я распустил как хвост павлиний

Лубка глупейшего клубок.

И храмы новые построив,

Мне вдруг не нравился ничей,

За то что всюду как героев

Оплачивали палачей.

"В белом халате профессор любезный..."

В белом халате профессор любезный

Гордо показывал мне препараты.

Белые залы как белые бездны

Странным сокровищем были богаты.

Брюсов, Бернштейн, Комаров и Анучин

Глыбами пепла лежали в тарелках,

Серые змеи лукавых излучин

Тихих, глубоких, неровных и мелких.

Бард, психиатр, преступник, географ...

Ходит профессор походкою кроткой,

В никеле черном зрачки от восторгов,

Счастлив профессор счастливой находкой.

Семь лишь могли ручейков извиваться

В доле одной кровожадного гада,

У психиатра не меньше, чем двадцать, –

Вот в чем искать ключ загадки нам надо.

Солнце смеялось на крыше соседней,

Мозг мой змеею свернулся и грелся.

Шепотом мне говорил собеседник:

Ленина мозг да еще бы Уэльса.

"Крепко спят как трупы вещи..."

Крепко спят как трупы вещи,

Их молчание зловеще.

Спят растения живей,

Слышен шорох их ветвей.

Мы им снимся, мы с тобою,

Снимся сонному левкою,

И кушетке, и столу

В эту розовую мглу.

И скрипит во сне кушетка,

И левкой кивнет нередко.

Но продрать не могут глаз.

И прогнать не могут нас.

ПЕСНЬ АСМОДЕЯ

Я полон глаз, я полон глаз.

С тех пор, как буря улеглась,

Гляжу на вас, гляжу на вас

Мирами глаз, мирами глаз.

Миры летят, миры блестят.

Китиха кормит злых китят,

А молоко белей, чем яд.

Миры летят, миры блестят.

И я не стар, и ты не стар.

По змеям жил бежит нектар,

И полон мрак бессмертных чар.

И я не стар, и ты не стар.

"Знают все, что жить дано однажды..."

Знают все, что жить дано однажды,

Мозг как роза только раз цветет.

Но из граждан, может быть, не каждый

Знает, что как пепел мозг, как лед.

Был пожар миров еще огромней,

Но был дождь веков, пожар погас,

Я теперь лишь этой песней вспомнил

Тот недобрый блеск недобрых глаз.

Был раскрыт тогда вселенский купол,

Прав, быть может, был Анаксагор.

Не мерцало бытие так скупо,

Цепи солнц горели, цепи гор.

Пляской молний, непонятной ныне,

Обнаженный мозг легко дрожал.

Но закрылся купол мира синий,

И повесил вечер свой кинжал.

И с тех пор как лед, как пепел серый,

Черепахой дремлет мозг людской,

Красота как труп, как трупы – веры,

Да могильный ветер бьет тоской.

Бьет холодными как воск строками.

Я в металл переплавляю воск,

Но на крыльях черепа как камень

Весь в извилинах разлегся мозг.

"Кто разрежет хлеб земной на ломти..."

Кто разрежет хлеб земной на ломти,

Кто другому даст земной приют?

У центральных бань поют: идемте.

Женщины голодные поют.

Я иду под тяжкой, тяжкой ношей,

Песню невеселую несу,

А весенний день такой хороший

Даже в этом каменном лесу.

Как и там, и здесь февраль растаял,

Здесь людская мутная вода.

Льется по панелям муть густая,

Пенится глазами как всегда.

Где сложу я камень песни этой,

Где я плечи томно разогну, –

Над дешевой женщиной раздетой

Иль в твоем, любимая, плену.

Я земной сегодня, настоящий,

Мне как ноша песня тяжела.

Там во мне звенят земные чащи

Дикого нетронутого зла.

"Прохладой белый день обуздан..."

Прохладой белый день обуздан,

Покрыт попоной заревой,

Пасется добрый конь Ормузда

И пахнет мертвою травой.

О, месяц, розовая рана,

В моем саду закровоточь,

Со мною ночка Аримана,

Его мерцающая дочь.

Ее как скрипку зацелую,

Узнаю песни вязкий хмель,

Я вспомню хаос, ночь былую

В цветах исчезнувших земель.

Там ветер необыкновенный,

Какой бывает лишь во сне,

Качает голубые вены

Как ветви вечности во мне.

"Я знаю, знаю: дети вы..."

Я знаю, знаю: дети вы,

Боитесь розовой геенны,

Для вас в туманах синевы

Закрыт паноптикум вселенной.

И вход в него для вас не прост,

И входа нет на свете строже,

Колючей проволокой звезд

От суеты он огорожен.

Вон тени вытянулись в ряд

У бронзовых ворот заката,

Все ждут пока не отворят,

Уж небо низко и покато.

Но мне вручили тонкий ключ,

Я за ворота проникаю,

Мне ужас бездны не колюч,

И с песней я иду по краю.

А вы, вы не раскрыли глаз,

Вы кинулись назад как дети,

Увидевшие в первый раз

Сеанс мелькающих столетий.

"У владыки людей Соломона..."

У владыки людей Соломона

Было юных цариц шестьдесят,

Но томил его неугомонно

Суламифи газелевый взгляд.

Он забыл о трехбуквенном перстне,

Он прекрасно пергамент зажег,

И сгорел на костре Песни Песней

Наслажденья вкушающий бог.

У владыки чертей Асмодея

Было столько же милых старух,

Столько ж бабушек талмуда умных,

Где на столбиках корчится дух.

В них раввины, от споров седея,

Роковую вонзали иглу,

Но средь жен своих свято-бесшумных

Возлюбил Асмодей Каббалу.

В каждой букве он бога заставил

Шевелить вечной тайны лицом.

От любви человеком стал дьявол,

Человек стал геенны жильцом.

"На черном дне огромных глаз..."

На черном дне огромных глаз,

Как звезды светлых и холодных,

Храни взаимности запас

Для сумасшедших и голодных.

И я приду к тебе, приду,

Как ты не раз, не раз хотела,

И буду я просить в бреду

Кусочек трепетного тела.

И страсти странный карандаш

Твои сгустит крутые брови,

И ты мне трепет весь отдашь,

По приказанью знойной крови.

"В твоих глазах горят бериллы..."

В твоих глазах горят бериллы,

Когда встречаюсь я с тобой.

Не оттого ли вечер милый

Зеленовато-голубой?

Твои плеча светлей омелы,

Цветущей первую весну.

Не оттого ли месяц белый

Я полюбил и не усну?

Ты не моя жена – чужая.

Всю ночь, всю ночь не оттого ль,

Как соловей не умолкая,

Пою печаль свою и боль?

СКРИПКА

Ты бездна земная, но песни

Там вьются назло небесам,

Такой смастерить еще скрипки

Не мог Страдивариус сам.

Шопен серенады прелестней

Еще не придумал, чем та,

Когда с твоих губок улыбки

Мои выпивают уста.

С египетской скупостью гордой

Исполнены груди грудей,

Грозит неизбежное счастье

На выпуклой ножке твоей.

Но лучшие в мире аккорды

Я слышу над сердцем твоим,

Когда мы в скрипичные части,

Что мастером скрыты, летим.

1918

"О, ты одна из тех блондинок..."

О, ты одна из тех блондинок,

Из-за которой я готов

Пойти с врагом на поединок

И умереть среди цветов.

Но лучше мне остаться вживе,

Чтоб миру каменному петь,

Что солнечной змеи красивей

Твоей косы литая плеть.

Но, может быть, и песен лучше –

Отвага светлая – расплесть

Огонь косы твоей дремучей

И взять, что в женщине лишь есть.

"У вас тяжелая душа..."

У вас тяжелая душа

И тело легкое как дым,

А я, по-вашему, паша,

Востоком пьяный золотым.

И я хотел бы встретить вас

Купчихой русской, золотой,

С вином качающихся глаз,

С метелью белой под фатой.

Я разорвал бы ту фату,

В метель пошел бы я гулять,

За то что сердцем я цвету,

И снится мне любовь опять.

"И тела розовая тьма..."

И тела розовая тьма,

И голубой фарфор белков.

Мне ясно снятся терема,

Московский снится мне альков.

И ты красиво там грустишь,

В цепи томишься кружевной,

И реет ночи древней тишь

И в грудь, и в плечи бьет луной.

О, если б нынче та пора!

Я был бы первый твой герой.

Порой ты, как сестра Петра,

Как Годунова дочь, порой

"Под лазурью выцветшей..."

Под лазурью выцветшей

В дикой стороне

Будь моей владычицей

И приди ко мне.

Слышу лунный реквием,

Над могилой жду,

Голубые ветки ем

В розовом аду.

Ты идешь, из бархата,

Из улыбки шаг,

А на мне распахнута

Липкая душа.

Блеск во мне, роса во мне,

То белки твои.

Я в белейшем саване,

В лепестках любви.

КАЗНЬ

I

Десятки лет мы казни ждем,

Приговоренные заране.

Нас дни секут косым дождем.

Десятки лет мы казни ждем.

Пред нами вырыт водоем, –

Творец-палач, твое старанье.

Десятки лет мы казни ждем,

Приговоренные заране.

II

Народы пьяные шумят,

Бряцая золотом и ссорясь.

Венок певца давно помят.

Народы пьяные шумят.

А я влюблен от губ до пят,

Любимых глаз мне светит прорезь.

Народы пьяные шумят,

Бряцая золотом и ссорясь.

III

Куда уйти от тишины,

Скелетом времени стучащей?

Ночами нас тревожат сны.

Куда уйти от тишины?

Ее тоскою мы хмельны,

Когда проходим голой чащей.

Куда уйти от тишины,

Скелетом времени стучащей?

IV

Мы пьем закатное вино,

Мы бесу розовому братья.

Нам отрезвленье не дано,

Мы пьем закатное вино.

И мы мгновение одно

Берем у смерти, годы тратя.

Мы пьем закатное вино,

Мы бесу розовому братья.

Фазы спутника

"Поцеловать тебя не сметь..."

Поцеловать тебя не сметь.

Пустынна площадь рынка,

В сухой пустыне бродит смерть,

Сухая бедуинка.

Твой призрак легкий и пустой

В плаще полупрозрачном

Снует веселою мечтой

В моем уюте мрачном.

Всё тот же вольный как живой

Ты песню строишь пышно,

Ты шлешь нам крик, подарок свой,

А нам его не слышно.

"Вокруг земли, которой нет..."

Вокруг земли, которой нет,

Чей только отблеск мной созерцан,

По приказанию планет,

Луной неверной бродит сердце.

Оно меняет смутный лик.

Он заострен, не трогать грани.

Лишь тот, кто в мире был велик,

Тот знал, как лунный коготь ранит.

И в мире вянет виноград,

И умирает запах нарда,

И был как я закату рад

Мой вечный прадед Леонардо.

Он Монну Лизу прятал так

От мира, солнца и соседей,

Что говорил о нем простак,

Что льет он золото из меди.

И в мастерской молчала мгла,

Лишь мастер знал, кто дышит близко.

Но пыльный полог содрала

Рука развратного Франциска.

"Рифма редкая, за косы..."

Рифма редкая, за косы

Я тебя приволоку,

Чтобы звон свежеголосый

Ты влила в мою строку.

Будь моей подругой близкой,

Ребра строк моих точи,

Чтоб в веках – как обелиски,

Чтоб в мгновеньях – как лучи.

Сердце в пепел, но из пепла

Птицей вспыхивает вновь,

Чтоб в огне росла и крепла

Металлическая кровь.

Каждой жилки коридорчик

Полон красною толпой.

Кровь бунтует, трупы корчит,

А живые скрылись... Пой...

"Как жаль, над вами я не ник..."

Как жаль, над вами я не ник,

Свинцовые страницы книг,

И к чтенью, медленному чтенью,

Страдаю с детства гордой ленью.

Я разрезал не раз, не раз

Янтарный том как плод преспелый,

Но муза легкая мне пела

И песнь бросала в пасти глаз.

И нет, не я, она, она

Своими тонкими руками

Бумагу претворяла в камень,

Ласкала лепестками сна.

Зачем, зачем, – я каюсь ныне, –

Я сердцем собственным был сыт?

Ужели жаждущих в пустыне

Слюна скупая утолит?

"Толпятся дни туманным роем..."

Толпятся дни туманным роем,

Горит зари печальной флаг,

И мы с безумным смехом строим

Огромный светлый саркофаг.

И голубые трупы бревен

Веселым будим топором,

Чтоб каждый угол свят и ровен

Был в рыжем срубе гробовом.

Он будет как закат огромен,

Бои не вспыхнут из-за мест,

И в тишине, как в древнем громе,

Увидим тот же меч и крест.

"Колчаном чудным ополчу..."

Колчаном чудным ополчу

Неумирающую душу,

И легкий знак я дам лучу

И купол бытия разрушу.

И телеса нагих богинь

Тысячелетней вспыхнут данью,

И не «да будет» – крикну «сгинь»

Бессмысленному мирозданью.

Пусть мрак под властью колдовской

Еще морозней и пустынней,

Пусть вечная душа тоской

Как черной красотой застынет.

"От двух Европ до трех Америк..."

От двух Европ до трех Америк

Ты растянулся, сумрак мой.

Лишь молния тебя измерит

Позолоченною тесьмой.

И продиктует гром сердитый

Свой непрощающий закон,

Чтоб вечным другом Афродиты

Я в наказанье был рожден.

Из пены времени, из камня

Застывшей земляной волны,

Среди морозного сверканья

Настороженной вышины.

И в коридорах узких улиц

Ищу я вас, глаза без дна.

У двери буду караулить,

Откроет, может быть, она.

Но тщетно, с каждым веком меньше

И ниже, ниже гордый взгляд.

Лишь восковые манекенши

Из парикмахерских глядят.

О, женщина живая, где ты?

Не по тебе ль тоска веков?

Желтеет мрамор, в прах одетый,

Зовет нас темный твой альков.

"Я мрак вселенной опоясать..."

Я мрак вселенной опоясать

Хочу орбитой роковой.

Душа, как хищная неясыть,

Не утоляет голод свой.

И жестко, жестко оперенье

Отягощенных тьмою строк.

По круговой большой арене

Меня ведет с улыбкой рок.

И звезды прячутся и свищут,

Лучами раздирая рты.

О, где найти такую пищу,

Чтоб крикнуть просто: хлеб мой, ты!

"На растерзание ребенку..."

Т.Ш.

На растерзание ребенку

Я книгу мук своих отдам,

Я зацелую ту ручонку,

Что разорвет их пополам.

Мой белый бархатный звереныш,

Я от тебя не отойду,

Пока глазенки не уронишь

В моем ликующем саду.

На солнце так блестит твой бархат,

О, то не солнце, это я,

Мой синий небосвод распахнут,

И солнцем грудь видна моя.

Малютка, на, бери скорее

И на кусочки разорви,

Мои лучи тебя согреют

Теплом неслыханной любви.

"Я говорю с огромными ветрами..."

Я говорю с огромными ветрами,

Волнующими звездные поля,

И Джиокондой в золоченой раме

Поет старинная душа моя.

У пресмыкающихся полдесятка

Белесых чувств, пять клавишей искусств.

Душа лишь чует, как целует сладко

Зазвездный вихрь ее багряный куст.

И щупают слепцы льдяную раму

И не горят улыбкой золотой,

Как в паутине трещин темный мрамор

Великолепной флорентинки той.

"Знаю девушку худую..."

З.С.

Знаю девушку худую,

Омраченную всегда,

Я ничем не расколдую

Скрытого ее стыда.

Он, быть может, тот, который

Тайну рая развязал.

Никнут веки, словно сторы

Именитых темных зал.

Кораблями бродят думы,

Об утесы бьют кормой,

Волны ветер мнет угрюмый...

Ах, когда бы грудь волной!

"Вздыхаем часто мы, и «так-с», и «так-то-с»..."

С.А.

Вздыхаем часто мы, и «так-с», и «так-то-с»

Разочарованно мы говорим.

Душа – песок, и там кровавый кактус,

И там арена, цирк и пьяный Рим.

И, если церковь на Москве мы встретим,

То не находим в сердце крепких слов,

За то, что пахнет Александром Третьим

От позолоты сонной куполов.

Мы рифмы старые сейчас калечим,

Для крыльев ноги отрубаем их,

Чтоб слово уносило нас далече,

Чтобы кричал с вершин орлиный стих.

И эхом разрастается упругим

В ущельях мозговых вершина та,

И по страницам роет полукруги

Змеиных строк стальная нагота.

"Мне нравится медлительный твой сказ..."

Н.М.

Мне нравится медлительный твой сказ,

Как древний мед, сгущенный и тягучий,

И поворот монгольских этих глаз,

И этих скул задумчивые кручи.

Змеею прохладительной восток

Вплетен в твои пленительные строки.

Ленивых рек в них вижу я поток,

И зорь пустынь в них замысел высокий.

"По воле рифмы ковкой и богатой..."

По воле рифмы ковкой и богатой

Твой парус режет бурю и грозу.

А я взлюбил жестокие раскаты,

И глыбы туч строками я грызу.

Звенят зарниц платиновые бранши,

Одежду новую земле крою,

Чтоб увядал закат не так, как раньше,

Чтоб день иначе цвел в родном краю.

По нитке ты развязываешь узел,

А я его как Александр – мечом,

Моей завоевательнице-музе

И конь, и колесница нипочем.

"В такую мглу и глушь сырую..."

В такую мглу и глушь сырую

Возьму перо я, но в бреду

Я никого не обворую,

А самого себя найду.

Быть может, нового героя

Создам без Рима и гусей,

Иль вновь понадобится Троя

И хитроумный Одиссей.

У строф строжайших есть проломы,

И я через проломы те

Введу коня тропой знакомой,

Коня с героем в животе.

С живыми факелами смеха

Оттуда вылезу я сам

И побегу легко как эхо

По переулкам и садам.

Там пусто, никого в живых нет,

В гареме спит их старый князь…

И Троя мраморная вспыхнет,

Чтоб Илиада родилась.

"Опять в цветах знакомый челн..."

Памяти Брюсова

Опять в цветах знакомый челн

Готов к отплытью в край незримый,

Рояль по каплям грусть прочел

О том, что люди – пилигримы.

О том, что бродят по мирам

Они с зажженными глазами

И оставляют здесь и там

Свой след горючий и упрямый.

То звон не клавишей, а волн,

Реки подземной гул глубокий…

Ему мечта была как вол,

Пахал он каменные строки.

И он работать заставлял,

И сам затепливал он страсти.

Раскройся, круглая земля,

Прими того, кто звался мастер.

ЗАВЕЩАНИЕ

Отправьте мой труп в крематорий

И пепел серебряный мой

В морском схороните просторе,

Смешайте с подводною тьмой.

Портрет мой в музее повесьте

Средь рыцарей тучных и дам,

Пытайтесь в пустынях известий

Моим поклониться трудам.

И вспыхнет в эфире нирвана,

Взлетит голубая кровать,

И буду я демоном рваным

Ко встречным мирам приставать:

Глазами пустыми не мерьте,

Бродил я, бродить буду впредь,

Подайте мне капельку смерти,

Я снова хочу умереть.

"В глубокой памяти лежит Египет..."

В глубокой памяти лежит Египет

Как Нила голубого узкий гроб,

Самум времен песками не засыпет

Его таинственных змеиных троп.

Там предок мой босой и загорелый

Для пирамиды делал кирпичи,

А солнце в спину посылало стрелы

И золото в заспинные бичи.

Но вечная Изида страсть коровью

Доныне льет из темноты веков

И обжигает африканской кровью

Наш европейский ледяной альков.

"Звучат прозрачные колосья..."

Звучат прозрачные колосья

Моих волнующихся строф

Средь пустоты и безголосья

В дыму и пепле катастроф.

Мужчина-ветер, крепкий ветер

Нашел в странице борозду,

Цветут слова, звенят и светят,

Похоже слово на звезду.

О, зерна мира, вам спасибо

За мудрый порох ваш седой,

Строфой взорвались вы красиво

Над сокровенной бороздой.

Быть может, много, много зерен

Ронять в страницы суждено,

Пока не выдохнутся зори,

И мир не упадет на дно.

"Я выглянул из глубины..."

Я выглянул из глубины

Как населенный материк,

Во мне леса расплетены,

Там птичий смех и зверий крик.

Шумит деревьями кругом

Высокий папоротник там,

Лучи танцуют босиком

По кружевным его листам.

И мудрая как смерть змея

Струится тихо меж камней,

У ней стальная чешуя,

Глаза зеленые у ней.

И где бессменная весна,

Где пьяный пальмовый уют,

Там диких мыслей племена

Друг другу яд и стрелы шлют.

"Я знаю, будут эти годы..."

Я знаю, будут эти годы,

Я буду жечь тебя везде,

Твои коротенькие оды,

Твои моления звезде.

И как Некрасов, где ни встречу,

Тебя я вырву из руки,

Чтоб кинуть в огненную сечу

Твои страницы-лепестки.

И лишь безжалостные други

Тебя на полках сохранят,

Мой первый голос неупругий

Им будет жечь глаза как яд.

А я торжественный и строгий,

Сегодня недовольный той

Вчера лишь найденной дорогой,

Взойду по лестнице крутой.

Взойду туда, где так высоко,

Что больше нет уже дорог,

Где месяц как янтарный сокол

На голубой охоте строк.

"Увянет столп огня туманного..."

Увянет столп огня туманного,

И в ночь блестящую как миг

Перепишу себя я наново

И уничтожу черновик.

Обыкновенной крепкой поступью

Пойду к земному рубежу.

Нектар властительный я просто пью,

Так вопрошающим скажу.

Я выгну выпуклее паруса

Пустыню лунного чела,

В пустынном сумраке состарюсь я,

Но будет старость мне светла.

И скажут, был таким напористым

И мудростью теперь остер.

Так не трещит, пресытясь хворостом,

Согревший путника костер.

"Растет, растет железный ропот..."

Растет, растет железный ропот,

Асфальт седой насквозь прогнил,

И фокстротирует Европа,

Качая женщин как огни.

И революции боятся

Берлин и Лондон, и Париж…

Ланита римского паяца,

Не ты ль пощечиной горишь?

О ты, изрытый морем Запад,

Ты держишь в скрюченных перстах,

Как подагрическая лапа,

Свое отчаянье и страх.

А я у Азии-толстушки

Снимаю комнату свою,

Мне снится Африка, где Пушкин

Бродил в торжественном краю.

И древний хаос, хаос древний,

Кому созвездья – кандалы,

Я воспеваю всё напевней

Средь надвигающейся мглы.

"Зазвените, строки золотые..."

Зазвените, строки золотые,

Слово, птица вольная, не трусь,

Облети ее с телег Батыя

До кремневых башен, эту Русь.

Помолись крутым тягучим карком

Над коньками кукольных царей,

В ледяном их доме, злом и жарком,

Самоваром песню разогрей.

Пусть та песня говорит как ветер,

Ведра удали вскипают пусть…

Ни в одной стране на белом свете

Так на радость не похожа грусть.

"До ряби строф ты мной созерцан..."

До ряби строф ты мной созерцан,

Вооруженный блеском свет,

В плену мерцающего сердца

Сгнивает ум, таков поэт.

И скука, пламенная скука

По холоду каких-то правд,

Мне звездным шепотом: а ну-ка,

Создай невиданный ландшафт.

Деревья новые наполни

Нездешней влагой голубой,

Арканами каленых молний

Лови глаза и громом пой.

Но над толпой не издевайся,

Не говори: она слепа.

Не то… начнется катавасья,

Поколотит тебя толпа.

"Во мне ночами разбираться..."

Во мне ночами разбираться

Пииту будущих времен,

В невольный звон аллитераций

Невольно будет он влюблен.

Среди слогов неразберихи,

Поднявши палец к небесам,

Найдет неслыханный пиррихий,

О чем не ведал мастер сам.

И про себя он скажет: я бы

Писал анапестом скорей,

Но так всегда, влюбленный в ямбы

Не презирает и хорей.

Возьмет чугунный амфибрахий,

Которым можно мир столочь,

И за свои длинноты страхи

Его объемлют в эту ночь.

"Волны – строки, мели – рифмы..."

Волны – строки, мели – рифмы,

Срифмовал Творец-Чудак.

Попадем с тобой на риф мы,

Если в самом деле так.

Наша старенькая шхуна

Разлетится в пух и прах,

Будем лакомы бурунам

И акулам на пирах.

Суша – проза, суша крепче,

Но Творец морями – свет.

Мне душа неслышно шепчет:

Ах, зачем он был поэт!..

"Не знал ни пота, ни испарин..."

Не знал ни пота, ни испарин

Я за работой звуковой.

Я между строф бродил как барин,

Простор обозревая свой.

И рожь вселенной колыхалась,

И звезды голубели в ней,

И облаков клубился хаос

По черепам прошедших дней.

Их там лежало без предела,

И лоб у каждого разбит,

И ночь огромная глядела

Из провалившихся орбит.

И шевелилось слово робко

В утесе розовом виска,

И на плечах тряслась коробка,

Где билась пленная тоска.

"Была больная и рябая..."

Была больная и рябая

Ты от когтей придворных свор,

Великий страх царям вшибая,

Тебя дробил за вором вор.

Топор твой был разнообразен,

Палач твой весел был и пьян…

Перекрестился Стенька Разин,

И поклонился Емельян.

Был твой Борис гостеприимен,

Визжала кость под зубом пил,

И не один печальный Пимен

Пергамент правдою кропил.

И черепа дешевле крынок,

Стучит, стучит сухой затвор.

И где казнили – нынче рынок,

И мелко стало слово: вор.

К АНТОНИЮ

Знаменит ты, мой Антоний,

На весь мир прославлен ты.

В золотом ночном притоне

Пьют вино твое плуты.

Все, кто слушает впервые

Строфы гордые твои,

Опускают тяжко выи,

Умирают от любви.

Шлют прозрачные приветы

Мне глаза прозрачных дев,

Рукоплещут мне поэты,

Глухоту преодолев.

Ты прекрасен, мой Антоний,

Не одной лишь красотой,

В темный мир потусторонний

Ты ушел не холостой.

Знать, недаром, не пустынно

В знойный день ты сотворен.

У тебя три славных сына:

Зигфрид, Марий и Нерон.

ЛУНА И СЕРДЦЕ

Есть миры, у них четыре

Или три луны иль две,

Там объятья жарче, шире

На серебряной траве.

И сердец число такое ж

Там в груди устроил бог,

Ты ж на грудях храмы строишь

Двух иль трех иль четырех.

У планеты нашей тоже

Были две луны, когда

Мы в лягушек пестрой коже

В тине квакали пруда.

Целых сердца два стучали,

Барабанных палок две,

По душе у нас, печали

Чтоб не снилось голове.

Сразу мы двоих умели

Полюбить навек тогда,

В сложной сладости похмелий

Мы не ведали стыда.

Но одна луна увяла,

Стали падать лепестки,

Метеоры карнавала

Именинницы-тоски.

И теперь одной луною

Ты нам, небо, льешь зарю,

Но за то, что сердце ноет

Лишь одно, – благодарю.

Любим ж не одну, напротив

Даже больше чем, когда

Плащ лягушечьих лохмотьев

Нам накинула вода.

Нам спины кусочка мало

На пиру, где стол – кровать,

Тело всё до дна бокала

Нам блаженство выпивать.

С кровью пенной, со слезами

Меж тончайших наших струн

Разыскали в сердце сами

Лепестки мы новых лун.

И, быть может, то не скоро,

Но то будет, – от вина

Разлетится в метеоры

И последняя луна.

Лепестками будут плавать

В ночь глухую, и цвести

Будет сладко ими заводь

Вместо сердца там в груди.

Там пред смертью будет плакать

Лебедь розовый любви,

Небеса в земную мякоть

Звезды вывалят свои.

Будет жизнь – струны лишь трепет,

Будет жизнь – соитья дрожь,

Миг лишь, миг ее нам слепит,

Но тот миг на луч похож!

Май 1920

"Не певец такой-то масти..."

Не певец такой-то масти,

Льющий звуков благодать, –

Я хочу быть страшный мастер,

Я хочу вам хаос дать.

Не священная водица,

В бездне хаоса – вино,

Сединой вино гордится,

Древним золотом юно.

Ваших душ литые чаши

Я наполню тем вином,

Виночерпий величайший

Буду я в краю земном.

Вы почуете зачатье

Веселящихся миров,

До созвездий раскачайте

Человеческий покров.

И когда родится слово,

Замычите, строки, вы,

Что в пещеру тьмы лиловой

Принесли дары волхвы.

"Как накрахмаленному негру..."

Как накрахмаленному негру

Мне было тесно и смешно,

Я в группах был, и был я вне групп,

Я воду пил и пил вино.

Но оставался всюду трезвым, –

Мне хаос пел с пустого дна.

Мы отказали наотрез вам,

Содружества и ордена.

С востока мы пришли на запад,

Мы беспощадны как восток,

Ваш темный храм для нас не заперт,

Наш пламень весел и жесток.

Всё, всё, что свято сберегли вы,

Чем лиры пенили и рты,

Схвачу как варвар горделивый

Для благодарной простоты.

"Прощайте, гордые как трупы сны..."

Прощайте, гордые как трупы сны,

Опять клубитесь в ледяном просторе,

Вас типография, как крематорий,

Сожгла до пепла черной тишины.

Страницы-урны до краев полны.

Шум вечности, которому мы вторим

Враждой времен и блеском их историй,

Впитали вы дрожанием струны,

Теперь свой темный трепет всем кричите.

Быть может, в мире нет вас нарочитей,

Торжественнее вас, быть может, нет.

Иль, может быть, вы строк иных зачаток?

Мне всё равно, во мне печаль планет

И боль непоправимых опечаток.

ЧЕРЕП

Сонеты

Ты, как бокалы, черепа

До их бездонной смертной глуби.

В горах вечерних откопал

Твою печаль лиловый Врубель.

Г.Ш.

Череп

"Чем нынче потчуешь, веселый бес?..."

Чем нынче потчуешь, веселый бес?

Косматой брагой, черной брагой потчуй.

Над миром блещут розовые очи

И запрещенный путь богинь белес.

Над миром мчится Лев и Геркулес,

Свой лук Стрелец направил в образ Отчий,

И надо мной иной могучий зодчий

И праздное могущество небес.

Пресна земля, а сердце просит соли.

Кто даст, – классическое колесо ли

Судьбы стремительной иль новый том

Сверкнет кристаллом радости колючей?..

Поэзия в разрыве золотом,

В благополучном неблагополучьи.

"Хвалите, песни, отдых вожделенный..."

Хвалите, песни, отдых вожделенный,

Который я в конце концов снискал,

Да тяжелеет бражный мой бокал,

Как череп завоеванной вселенной.

Как лось Герцинский, я не гнул колена,

Я сторожил, как гриф, пустыню скал,

И я в ущельи плакал, как шакал,

Следя за похищением Елены.

Иных времен распластался прилив,

Но, мускулы крутые закалив,

Я разрываю траурную бурю.

Смеюсь на торжестве я похорон,

Строками золотыми каламбурю,

Рукоплескания со всех сторон.

"Разбросаны вы, пестрые слова..."

Разбросаны вы, пестрые слова,

Как валуны в тысячелетнем поле,

Народы ваши кости раскололи,

Одела вас белесая трава.

Среди долин земных, средь их раздолий

Как ветер древняя плывет молва,

Что в горных сферах жили вы сперва,

И глетчеры вас вырвали без боли.

И время голубое напролет

Без устали точил вас жаркий лед,

И мягкая вода вас целовала,

Теперь настал моей стихии срок,

Из ваших ребер строю стены строк,

И слышу в них я шум былого вала.

"Как долгие мгновенья боли, вы..."

Как долгие мгновенья боли, вы,

Зачатки слов, блуждающие в крови,

Задумчивей глаза и взор суровей

От вашей неродившейся молвы.

Я в тишину зеленую травы

Расту с багряным криком наготове,

Я солнце пью, как исцеленный Товий,

Я пью звезду, как древние волхвы.

Будь трижды свято, грешное творенье,

Тебе дары несу волхвов смиренней,

Еще за мной не тянется толпа,

Но блещет надо мною пламень трубный,

И слышу я пустые черепа,

Веселые и голые как бубны.

"Листами черными сухих ночей..."

Листами черными сухих ночей

Задумчивые годы облетают,

Крикливых звезд испуганную стаю

Ты ловишь с каждым августом звончей.

Над нами киснет млечный наш ручей,

А там другие млечности блистают…

Беда, беда, пространства не хватает

И мало времени и мир ничей.

Поет под пальцем бледная бумага,

Я опьянен прожорливостью мага,

Из древних слов я делаю змею.

И всё за то, что не хочу истлеть я,

И медленно сквозь голову мою

Проходят как туман тысячелетья.

"Величьем наливаются слова..."

Величьем наливаются слова,

Я слушаю, как тяжелеют строки,

То золотые наступают сроки,

И августом сияет голова

Так сине надо мной, внизу трава

Подстрижена, репейник невысокий

Да русские папирусы – осоки,

Чья грусть зеленая всегда нова.

У нас теперь крепчать начнут закаты,

Восходы будут медленны, покаты,

Гречихой снега зацветут поля,

И белые распустятся метели,

Чтобы, пространство черное сверля,

Как жаворонки звезды к нам летели.

"В густую ночь уходят наши дни..."

В густую ночь уходят наши дни.

Ты, бытие, жестокая стихия,

Тебе слагаю темные стихи я,

Первичной тьме душа моя сродни.

Средь звездных искр, средь хрусткой их возни

Змеиные узоры парчевые,

На их шелках торжественно почия,

Ты черными крылами, песнь, звени.

Я лазаю по дереву вселенной,

Хочу в твоем гнезде язык священный

Для глиняной земли моей украсть.

Я не боюсь тебя, о гнев господний,

Готовь мне за возвышенную страсть

Косматые колонны преисподней.

"Земля сыра, пропитан берег влагой..."

Земля сыра, пропитан берег влагой,

И любят жир воды овес и рис,

Шуршат хлеба шелками светлых риз

И просят гроз у матери всеблагой.

Зеленой тьмой закутан кипарис,

Он молится волне Архипелага,

А где-нибудь в песках хрипит бродяга,

Он кожаный мешок пустой разгрыз.

Материки кипят, и вержут океаны

Стихии рыжей кипень окаянный,

И плещется полярная звезда,

И мозг поэтов съежен, чтоб ужалить,

И всюду мудро прогрызает наледь

Текучая душа земли – вода.

"Печально здесь на пламенной земле..."

Печально здесь на пламенной земле,

Сидят, как будды, дряхлые декхане,

Клокочет плов в прокопченной лохани,

И бледный хлеб тоскует на столе.

Горбится брага в розовом стекле,

То сердца колотящее дыханье.

В пыли закат, трава благоуханней,

И звезды в яшмовой струятся мгле.

Отсель рукой достать до крыши мира,

До тучами обросшего Памира,

Внизу Калькутта, надо мной Ташкент,

Азийская луна лучится хмуро,

И воздухом опаловых легенд

Полна душа на родине Тимура.

"От сложного движения земли..."

От сложного движения земли

Исходит время шумное, земное,

И дни жужжат в студеном тяжком зное

И ночи в звездной верещат пыли.

И годы мчатся слепо в паранойе,

Народы волосатые прошли,

И вновь плывут кривые корабли,

И племя в них шевелится иное.

Навалены столетья как помет

За сытою планетой толстозадой,

Но птицы-песни в нем находят мед

И возятся с холодною отрадой,

И пусть никто тех весен не поймет,

В земное время влиты их рулады.

"Хореи быстрые как холодок..."

Хореи быстрые как холодок,

Вы, ямбы темные, вы, анапесты, –

Капризны вы, и сколько вас ни пестуй,

Не обнажите вы глубинных строк.

Как ночи ноября они отверсты

И звездами шумят, их шум жесток,

Падучего сияния поток

Во мгле восток пророчит розоперстый.

Я глупой музе косы расплету,

Прекрасная как папироса флейта

Музыкой дымной облечет мечту,

Огонь мой вспыхнет собственный, не чей-то.

Так в Торичеллиеву пустоту

Летит блестящий стебель Фаренгейта.

"Галдят, галдят газетные листы..."

Галдят, галдят газетные листы,

В Бомбее барабанят по обоям

Чума и солнце, вторят им обоим

Цейлона темнолицые порты.

В Венеции старинные мосты

Глядят подолгу в лоно голубое,

Москва блаженствует, и пред убоем

Кричат в Чикаго всех пород скоты.

В Стамбуле сутолока, я, стамбулец,

Люблю свой город с грязью узких улиц,

Иду слагать трагический свой гимн

В мощеный ад, как древние поэты,

Ступаю по намереньям благим,

Напыщенный огнем, но не согретый.

"Вы, длинные ресницы кротких дев..."

Вы, длинные ресницы кротких дев,

Вы, зоркие друзья долины дальней, –

Вы не ищите слез исповедальни

В снегах вершин, где блещет мой напев.

Над каждой гранью вдоволь прокорпев,

Овалы глыб чтоб сделались овальней,

Я сотворил уют опочивальни,

Где сны рассказывают нараспев.

Я пробую порой вина «Ирони»,

Улыбкой разбавляю мрак вороний,

Наполнивший пространства и века.

Наставницы не слушаются старшей,

Которой имя «Трезвая рука»,

Живые строки, резвые бунтарши.

"И даже ты безмолвствуешь, сонет..."

И даже ты безмолвствуешь, сонет,

Когда мои беспамятствуют строфы.

В косматом ожиданьи катастрофы

Встают пустые призраки планет.

Я каменною шерстью их согрет,

То вздыбливает зданья страх суровый,

И мглу скребут железные покровы,

Джазбандов-городов громоздкий бред.

Земля стучится в бронзовое завтра,

Коротким лбом машинным бьет в закат,

Как била хоботом ихтиозавра

Тысячелетия тому назад,

Когда свирепо корчилась Европа

В студеном ожидании потопа.

ВОЛЬТЕР

Тебе претил железный Прометей,

Ты называл чудовищем Эсхила,

Твоя душа земная поносила

Божественные выдумки людей,

И, лаврами венчанный чародей,

Ты в пышной ложе улыбался хило,

Когда толпа восторженно просила,

Публичной ласки для твоих костей,

Век пепла париков и оперетты,

А не трагедии глухих годин,

Из всех веков, быть может, ты один,

Умел смеяться, пышностью согретый,

Когда над серебром твоих седин

Глумились королевские клевреты.

"С холодною душой в плаще крылатом..."

С холодною душой в плаще крылатом

И мне бродить по чуждым городам

И в строфы собирать улыбки дам

И трепет плеч, горящих смуглым златом.

Но я свободы дикой не продам,

Пошлю привет лачугам и палатам,

Какая б Ева пышно ни цвела там,

Не я для ней послушливый Адам.

Воздушная жена моя, камена,

Ты ветрена как миг, твоя измена,

Быть может, вечной верности милей.

Поэт и ветр, их нет в земных законах,

Поет мой плащ, в крылах его суконных

Я певчий зверь невспаханных полей.

"Обыкновенную земную речь..."

Обыкновенную земную речь

Я радостный безумием раздую,

Слова наполню воздухом лиризма

И в черное пространство полечу.

С ветрами времени вступлю я в битву,

Их крылья прободит мой быстрый лёт,

И в ребра буду жадно я вбирать

Дыханье звезд как аромат бессмертья.

Тогда почувствую иную плоть,

Иные очи дух раскроет мой,

И в жилах кровь иная застучится,

Вдруг образами память расцветет,

И мысль, развеянную по векам,

Я приведу в эпический порядок.

"Они всегда страшилися расплаты..."

Они всегда страшилися расплаты

И не были особенно щедры

Для нашей братии любой поры,

От нас до бардов, облаченных в латы.

И дон-жуанский список длинноватый

Достался Пушкину не за дары

Торжественной лирической игры,

А за арапских рук и глаз охваты.

И мы смиренные в ночи времен,

Где на посту какой-нибудь Семен

Орет на солнце голосом петушьим, –

Царей Востока в нас развратный сок,

Мы факел Афродиты не потушим,

Язык огня до холода высок.

"На чашах строф мы взвешиваем слово..."

На чашах строф мы взвешиваем слово,

Колышется от тяжести строка,

Мы будим непробудные века,

Мы в бронзу облекаем прах былого.

Вселенной тьма до черноты лилова,

В ней млечные блуждают облака,

Стада миров плывут издалека

В невидимые сети миролова.

Мы гружены лучами всех светил,

Нас пламень вдохновенья охватил,

Мы как циклопы глыбы подымаем,

Мы строим песнь, как строят мавзолей,

И с каждым августом и с каждым маем

Крутое слово злей и тяжелей.

"Студеных звезд сухие ароматы..."

Студеных звезд сухие ароматы

Летят с твоих вращающихся стран,

Ты диктовал и Сутры и Коран,

И древних схимников сводил с ума ты.

Над нами воет Сириус косматый,

Твой верный Пес в алмазных пятнах ран,

И дух певца сомнением попран

И ужасы его пространством смяты.

Я знаю, твой мороз и пуст и лют,

Поэты непонятные поют

Твои глаза и взгляд неуловимый.

О, дай мне мудрость ясную змеи,

Как звезды мрака, жгучим снегом вымой

Окровавленные слова мои.

"О ты, отверженный ненужный боже..."

О ты, отверженный ненужный боже,

То милость чудотворная твоя,

Что и кощунствую, и плачу я,

И губы предаю высокой дрожи.

И в судорожном этом бездорожьи,

Когда чужие снятся нам края,

К тебе вражду, а не любовь тая,

Тобой горю и стыну я тобой же.

Пасутся звезды. Трепет. Бытие.

Кругом хозяйство млечное твое.

Плывут персты в таинственном потоке.

Мне холодно, и больно, и светло.

Пою. То милостью твоей жестокой

Печали песнь венчала мне чело.

"Тебя мы славили, еретиков мы жгли..."

Скажи, скажи, какая плата

В твой тихий безнадежный ад.

Г.Ш.

Тебя мы славили, еретиков мы жгли

На черных площадях и мучили в подвалах

Упорных гениев, внезапных, небывалых,

Почувствовавших вдруг вращение земли.

Мы славили тебя, и в розовой пыли

В летучем пурпуре на конях одичалых

Врывались в города, в позорных покрывалах

За победителем чужие жены шли.

Замаслен истиной как желтый плащ Пилата

Закат бессмысленный, как пятна, облака.

В твой безнадежный ад, скажи, какая плата?..

Быть может, вскоре нас задаром, а пока

Над миром властвуют певучая тоска,

Седое серебро и пламенное злато.

"Я пред тобой как древний пленник нем..."

Я пред тобой как древний пленник нем,

Поник я головой и вылил очи

На голубой ковыль прозрачной ночи,

Твой смуглый блеск сравнить чтоб было с чем.

Все думы обнаженные поэм,

Вся вечность, что мгновения короче,

Твои теперь, их резво разворочай,

Без слов я в эту ночь тебя воспем.

Я вспомню Персию времен Эсфири,

Египта вспомню золотую грусть.

Пусть звезды улыбаются в сафире,

Луна пусть бродит в облаках, и пусть

Никто любовь не знает наизусть

Под голою луной в подлунном мире.

"Из тонкой перекладинки одной..."

Из тонкой перекладинки одной

Той клетки тесной, сердце где томится,

Ты выстругана, легкая, как птица,

Носительница сладости земной.

Тебя я создал в жаркий час ночной,

Летала в мире синяя зарница, –

Не оттого ли за твоей ресницей

Синеет небо точно край иной.

И сердце пленное не оттого ли,

Как бы предчувствуя конец неволи,

К тебе стремится и стучит живей,

Когда в саду, посыпанном луною,

Печально умолкает соловей,

И ты, любимая, воспета мною.

"Давно, давно витийствует вода..."

Давно, давно витийствует вода,

И берега безмолвствуют понуро,

Утесов непонятная скульптура

Мертво глядит в бегущие года.

И пышно увядают города,

И стрелы рассыпаются Ассура,

И Рим гремит как лютня трубадура,

Пока растет у камня борода.

О, время, твой эфир горяч и дымчат,

Туман миров кругом, но, верю, вымчат

Когда-нибудь и нас ветры твои,

Взнесемся мы за облачные кручи,

И камни будут петь как соловьи,

Как женщины, что слабостью могучи.

"Я каюсь, не читал я Калевалы..."

Я каюсь, не читал я Калевалы,

Но жаждою познания горя,

Узнал я кое-что из словаря

Про этот финский эпос небывалый.

Я вспомнил вас, могучие обвалы,

Суровые потехи бытия,

То время шелестит, и слышу я

Былых веков умолкнувшие шквалы.

То Сампо, что сковал Ильмаринен

В ущельях голубеющих Похьолы,

Упало в море глыбою тяжелой,

И пена вьюг, белейшая из пен,

Покрыла землю радугой веселой,

Седым сияньем северных камен.

"На самом дне, где сумрачно томясь..."

На самом дне, где сумрачно томясь

Колышутся холодные глубины,

Воркует с кротостию голубиной

Светящаяся рыба Стомиас.

Над ней стихий не молкнет шум и пляс,

Вселенские вращаются турбины,

Она роняет бледные рубины

В крутую тьму качающихся масс.

Певец непревзойденный, не таков ли

И ты, под ужасом небесной кровли

Зазвездный зов услышавший миров

Твоя строка от вечности промозгла,

Суровый взор от кротости суров

И смешан с тишиной твой гордый возглас.

"Моя душа в печальном кипарисе..."

Моя душа в печальном кипарисе.

Но я могуч и весел как Нимврод,

Я продолжаю знаменитый род,

Что с гневом львиным и с улыбкой лисьей.

Мои глаза тогда еще зажглися,

У финских темно-бронзовых ворот

Когда плясал и пьянствовал народ

На празднестве весенних дионисий.

Я был как олимпиец обнажен

Средь матовых снегов и снежных жен,

Меня венчали миртом зверолова.

Священных птиц ловил я на лету,

И знал я то единственное слово,

Что кости облекало в красоту.

МУЗА

Средь бурой мглы, наполнившей альков,

Ты розоватым засияла воском,

Окаменела ты с холодным лоском

Огромных перламутровых белков.

Медлителен и тяжек шаг веков,

А ты на полотне желтеешь плоском,

Внимая временам и отголоскам

Громово проходящих облаков.

Твой свет безжалостный, твой сумрак хмурый

Неумолимо стерегут лемуры,

Начальник их пузатый Вельзевул.

Ты неизменчива, одну и ту же

Тебя я вижу в миг, когда разгул,

И в час, когда затишье вечной стужи.

"Я мудрости спокойствия постиг..."

Я мудрости спокойствия постиг,

Узнал я то, что просто и велико,

Лучом непотухающего лика

Мне очи опалил Архистатиг.

Насытился я пылью старых книг,

И слеп как Ариосто, Анжелика

Моя не блещет словно майолика

И радостно не гнется как тростник.

Мой кабинет – столетий кладовая,

Не раз от скуки щеки разрывая

Хламиду я худую надевал.

Я воспевал законы Хаммураби,

В руке моей был бронзовый кимвал,

Я заглушал им вой и ропот рабий.

"Пернатый ветр Европу сотворил..."

Пернатый ветр Европу сотворил

С когтями львицы, с головой коровьей,

Наполнил жилы красной вьюгой крови

И душу вдунул, мощь орлиных крыл.

И океан тяжелый отступил

На север и на запад и суровей

Завыл, тая в колеблемом покрове

Подземного огня бессонный пыл.

И острова легли кругом как дети

Материка на ледяной планете

У розовых надувшихся сосцов.

И у прибрежий скалы стали тверже,

Цедя звезду, стал неба край пунцов,

В быка преобразился Громовержец.

"Ты, брага строф, хмелейшая из браг..."

Ты, брага строф, хмелейшая из браг,

Еще душа тобой не оскудела,

Я верю в то, что выше нет удела,

Чем песней рассекать вселенский мрак.

Я верю в то, что млечный путь овраг,

В нем старый серый снег вселенной белой,

И кажется луна мне каравеллой,

Что грабит облаков архипелаг.

И весело за то, что глаз раздвоен,

Что равнодушный вечер мировой

На день и ночь разрезал сумрак свой,

И в зорях глина розовых промоин,

И скучно оттого, что в поле вой

Ветров, и лишь певец единый воин.

"Я вам напомню, други, о Прокрусте..."

Я вам напомню, други, о Прокрусте.

Он укорачивал и удлинял

Полубогов, разбойников, менял

И радостных творцов тягучей грусти.

Он губы не кривил при костном хрусте,

Он меру ложа чтил и отдыхал

Под сумраком древесных опахал

В глухом незаселенном захолустьи.

Проклятье Геркулесу, что убил

Его, по предсказанию Сибилл.

Не то бы одинакового роста

Жильцы планеты были уж давно.

И так легко, неумолимо просто

Навеки было б зло усмирено.

"Вы не шумите, бледные ладоши..."

Вы не шумите, бледные ладоши,

На ваших крыльях мне не улететь,

Не любы вам бичующая плеть

И медный стон, быльем времен обросший.

Я знаю вас, туманные святоши,

Не вам, не вам восторженно чуметь,

Когда рыдает медленная медь,

Вам снится смех свирели нехорошей.

Кто чувствует вращение земли,

Не держит тех она, и те в пыли,

В тумане золотом земной дороги.

И грузно свесились их черепа

В зеленый небосклон золоторогий,

И презирает путников толпа.

"Земным огнем без пламени горим..."

Земным огнем без пламени горим,

Без лепестков цветем в садах столетий,

Летим без крыл, зимой грустим о лете,

Упорный ропот наш непримирим.

Таблицы медных зорь, огромный Рим

Проносят вечера в лиловом свете,

И свитки слов как ликторские плети

Отсвечивают лезвием своим.

Земля плывет, я сплю на мертвой кипе

Трех тысяч лет истории племен,

Мне снится мясо сгинувших имен,

Октавиан, провинция – Египет,

Разбойным римским вензелем клеймен

Над глыбой Африки сиявший скипетр.

"Беспамятствуют медленные строки..."

Беспамятствуют медленные строки,

Ты, память роковая как чума,

Веди меня в крутые терема,

Открой оконца их на двор широкий.

У нас теперь зеленая зима,

Зеленый луг веселый и глубокий

Молчит восторженно и на востоке

Сама студеная, луна сама.

Холодной зеленью занесены деревья,

И вечер сам над нашей кровлей древней

Неслышной вьюгой воет, и звезда

Как волчий глаз блуждает близко где-то,

И в медный лед стиха в душе поэта

Словесная слипается вода.

"Гиганты были, великаны жили..."

Гиганты были, великаны жили,

Сверкали одинокие глаза,

И гордый камень гнулся как лоза

От микель-анжеловских сухожилий.

Ползла над миром тучная гроза,

Костры и краски в пестром изобильи,

И средь чумы в Италии любили,

И Рафаэль как первая слеза.

В саду Ньютона яблоко упало,

И выпил Галилей всю мглу подвала,

И закружилась круглая земля,

И взбилось молоко земных материй,

Стал гуще мозг людей и глуше звери,

Что в них живут и топчут их поля.

"По вашей пышности тоскует сердце..."

По вашей пышности тоскует сердце,

Гостеприимные гетеры, в час,

Когда светило покидает нас,

И в храме тьмы все мы – единоверцы,

О женский смех за шелковою дверцей,

Ты окропил меня в который раз!

Тебе Сократ всю мудрость отдал, Красс –

Нечисленное золото сестерций.

И ты, прозрачная, как Нила тьма,

Гетера императоров, сама

Ты голову немую Птоломея

На плоском блюде к Цезарю несла, –

Я пред тобой стою теперь, немея,

С короною печали вкруг чела.

"Зажгись, мой стих, устами Прометея..."

Зажгись, мой стих, устами Прометея,

В железный холод времени кричи.

Язвительного слова ковачи

Во мне живут, над песней тяготея

Их молоты как руки горячи,

А руки, не коснулся б их кистей я, –

За то, что нет работы их святее,

Они куют железные мечи.

Вы не успеете надеть сандалий,

Вы обнажите розовые дали,

Океаниды, дочери воды,

Я к братьям выйду с мощью безответной,

Один ворчит, распластанный под Этной,

Другой небес поддерживает льды.

"История мидян темна и непонятна..."

История мидян темна и непонятна.

И Ктесия, и Ксенофонт, и Геродот

По-разному изображают сей народ,

И всё, что написали, мало вероятно.

Земля меняла племена, как солнце – пятна.

От Вавилона до Каспийских буйных вод

Чужие табуны паслися круглый год

И возвращалися с добычею попятно.

Был Киаксар могуч сверканием секир,

Был выдан Астиаг придворными, и Кир

Явился с войском в золотую Экбатану.

Смарагдами и колдовством был знаменит

Край магов и парфян. К их вспыхнувшему стану

Непобедимый приближался Набонид.

"В кругу последнем ада, где Виргилий..."

Б.

В кругу последнем ада, где Виргилий

Почил, и Дант, покорный ученик,

Испуганно к учителю приник,

Блуждает дух певца, чей прах в могиле.

Шумят рабы, от их певучей гили,

Похожей не на песню, а на крик

Вчерашних схимников, сейчас расстриг,

Ушные раковины наши сгнили.

Лишь тот, кто знал могучий бег миров,

Был холодом прекрасен и суров,

Он в мраке глаз хранил огонь агата,

На дне качались тени всех времен,

На черном дне, что мудростью богато.

Он был поэт, который был умен.

"Мне снится невеселый Маринетти..."

Мне снится невеселый Маринетти,

Дезинфицирующий грешных нас,

Вздымающихся гордо на Парнас,

Скучающих на розовой планете.

Мы в скорбном сонме грешников столетий,

Мы в сером ужасе пустынных глаз,

Огонь чистилища в последний раз

Нам языками розовыми светит.

Но к вышине карабкаемся мы,

К алмазному сверканью дикой тьмы,

Где ледяные цепи олимпийца.

Неодолимой жаждой миг томит,

И жаждет снегом вечности упиться

Бредущий в золоте пустынь семит.

"На глиняной земле, где тлен и ржа..."

На глиняной земле, где тлен и ржа,

Бессмертие блуждает в человеке,

Он к синей выси подымает веки,

Зачерпывает вечности, дрожа.

И глаз полнее нет, и нет ножа

Острей, чем взор врага, врага навеки.

Исав и Яков, сыновья Ревекки,

Глядят друг в друга так у рубежа.

Встает мятеж голодный и жестокий,

Вина и крови пенятся потоки,

Оглушены камены и молчат,

Лишь вихрь надменный бродит средь их статуй,

И стелется от звезд лиловый чад,

И пламень над землей плывет хвостатый.

"Как птица в мире человек двуног..."

Как птица в мире человек двуног,

Как птица певчая поэт не стаист,

Как ледяной Сибири черный аист

Он в девственной вселенной одинок.

Планеты темные плетут венок,

В восторге черном луч растет, ломаясь,

И, пышный злак земли, полезный маис,

Как пальма любит ветреный восток.

Покорно пламя нам и средь поверий

Людских про нас сказанье есть, что звери

Внимают как листве дремучей нам,

Нам, юношам, как старцам безбородым,

Мы страшное вещаем племенам,

Мы счастье черное несем народам.

"Вы, мглы и светы, брошенные щедро..."

Вы, мглы и светы, брошенные щедро,

Бредущие по эллипсам орбит,

Мой глаз крылатый вашей тьмой набит,

И песнями я ваши рою недра.

Я слышу шум торжественного кедра,

То древняя вселенная шумит,

И Пифагор встает из пирамид,

И выглянул Платон из октаэдра.

То ветер времени, то свищет он,

И дерзко блещут разума кристаллы

Морозами низвергнутых корон.

И вновь плоска земля, и раб усталый

Согнулся вновь под плетью небывалой,

И в золотом гробу Тутанхамон.

"Я трауром не мог тебя обрамить..."

Я трауром не мог тебя обрамить,

Холодный блеск улыбки восковой,

Еще живет со мною пламень твой,

Им светит оплывающая память.

Я не хочу тоску переупрямить,

Еще твой прах не шелестит травой.

У нас зима, по голой мостовой

Бежит сухая шелковая заметь.

И не дано забвенье, боль дана,

Людскую память гасит смерть одна,

И профиль острый лепит смерть из воска.

За то что в мире выцветает шелк,

И сердце женщины легко и плоско,

И счастлив тот, кто счастья не нашел.

"Опять, опять я чувствую строку..."

Опять, опять я чувствую строку,

Змеи мороз пронзил мои колена,

Не вырваться из розового плена,

Петли студеной не рассечь клинку.

Я радугами ум обволоку,

Я шум планет услышу вожделенный,

То жернова на мельнице вселенной

Размалывают время на тоску.

И прах звезды летит на наши длани,

И в пламенном бреду ночных желаний

Касаемся мы сладостного дна

И вновь всплываем в горестную млечность,

Где каждым атомом повторена

Конечная пространства бесконечность.

"Будь, муза, плодородна как Деметра..."

Будь, муза, плодородна как Деметра,

Не бойся золотых случайных встреч.

Людская беспорядочная речь,

Тебя я вытяну на дыбе метра.

Чтоб золото для времени сберечь,

Твои я взрою глиняные недра,

Живые строки нагружу я щедро

Крутою кровью позабытых сеч.

За то, что терпким прахом лишь былого

Таинственно живет земное слово

И рвет его от свежих дней и лет.

И если слава не вспоет поэта,

То выкинет на желтый берег Лета

Того, кто был язычник и поэт.

"Мечтания, жемчужные обманы..."

Мечтания, жемчужные обманы,

Испарины таинственных истом,

Закаты с рыжим тучным животом,

Пожары взбунтовавшейся нирваны.

Блаженных духов мчатся караваны,

И звезды в беспорядке золотом

Рождаются и гаснут, и потом

Опять всё тот же вымысел туманный.

Работают поэты день-деньской,

И каждый болен розовой строкой,

И я средь них трудящийся такой же.

Растягиваю обручи орбит,

Моею желтой человечьей кожей

Задумчивая вечность шелестит.

"Ты брагой заливающая раны..."

Ты брагой заливающая раны,

Ты, круглая оплывшая земля, –

Твои мигают пегие поля, –

И шелковые пляшут океаны.

Как лунной челн твой, скрюченный и пьяный,

Без выгнутых ветрил и без руля,

Косматое пространство просверля,

Ты мчишь свои распластанные страны.

И славится магическая рать,

Умеющая землю презирать

И небо ненавидеть словно бесы.

То ненасытные твои сыны,

Бродячие безумцы и повесы,

Могучие поэты старины.

"Наглядные пособия гурьбой..."

Наглядные пособия гурьбой

Застыли в ледяном стекле витрины.

Линейки, циркули, ларец старинный,

С болезненной как кружево резьбой.

Пейзаж, изображающий прибой,

Венера гипсовая, Энгельс чинный

И кое-кто другой, скелет мужчины,

В кистях держащий глобус голубой.

Он может быть из тех, что наши предки

Кнутом засекли… Покупатель редкий

Заглядывает в этот магазин.

Я выбираю для планеты сбрую.

Скелет не продается, он один

Легко сжимает землю голубую.

"Я вырвусь из твоей могильной глины..."

Я вырвусь из твоей могильной глины,

Земная лень, что тяжелей свинца.

С терпением веселым мудреца

Я изучу стиха скелет орлиный.

Историю прочту я Катилины, –

Признав непревзойденность образца,

Быть может, одолею до конца

И Дантовские трудные терцины.

Но падая в ночную синеву,

С Виргилием беседу я прерву,

Когда увижу на столе я Будду.

Уйду я в тишину земли, и без

Раздумия вбирать в себя я буду

Болтливый благовест ночных небес.

"За славой в длинной очереди выстой..."

За славой в длинной очереди выстой,

Хоть целый век под ветром стой судьбы,

Ты не услышишь розовой трубы

И девы не дождешься шелковистой.

Трубят, трубят заправские горнисты,

Довольные бряцанием рабы,

Их низкие безрадостные лбы

Не блещут как снега средь мглы волнистой.

Но в час, когда ты будешь неживой,

Запрыгает по крыше гробовой

Земля жестокая как ливень грубый,

И вспыхнет семя, что посеял ты,

И задрожат кощунственные губы

От пламени свирепой красоты.

"В твоей стране немых очарований..."

В твоей стране немых очарований

Небритых мертвецов встает мятеж,

Их сумасшедший движется кортеж

По безвоздушной каменной нирване.

Сойди в юдоль, стада свои утешь,

Скажи, что нет среди земных названий

Такого звука, что не мрет, не вянет,

Что смерть и жизнь везде одни и те ж.

И там, где пестрым шелком перламутра

Переливаясь, мчится Брамапутра,

Там лотос осыпает лепестки,

И рано сохнут сладостные жены,

И звезды тонут в тьме завороженной

Нешевелящейся ночной реки.

"Ты веешь теплым запахом ванили..."

Ты веешь теплым запахом ванили,

Горбатая страница старины,

Изъеденная ржою желтизны,

Рассказывающая мне о Ниле.

О том, как строили его сыны

Горбы бессмертия на мягком иле, –

Меня чужие песни полонили,

Чужою музыкой персты полны.

Уже четвертое тысячелетье

Кончается на глиняной планете,

И те же бродят в небе облака

И звезды те же, зыбки и стыдливы,

Смеются в темноте неприхотливой,

И та ж свирепая в душе строка.

"На пир ночной, на пламенной разгул..."

На пир ночной, на пламенной разгул

Я собирал вас, мытари и маги,

Творящие вино из пресной влаги

Одним движением веселых скул.

Ты их привел, пузатый Вельзевул,

Они ужасны, голодны и наги,

Я руку от исчерченной бумаги

С холодным содроганьем отвернул.

Глаза тягчит постылая усталость,

Назад гляжу печально… Что осталось

От гроз и солнц, чей рокот был пунцов!

На берегах безмолвных тусклой Леты

Изодранные ризы мудрецов,

А в глубине – истлевшие скелеты.

"Дневною бабочкой летает Аполлон..."

Дневною бабочкой летает Аполлон,

На струны жгучие садится не сгорая,

Косматым золотом тропического рая

Устало шелестит пустынный небосклон.

<И> бога крылышки трепещут, замирая,

Качает песенку веселый аквилон,

<И> зайцем шелковым над кудрями колонн

Взвивается огонь как музыка вторая.

Деревья древние листвой не шевелят,

<Вода> уставила зеленый долгий взгляд,

Ложится белый день на жертвенник заката.

<И> резвой жрицею в виссоне золотом

На скорбные поля для медленных истом

<Упитанная> мглой бросается Геката.

"Кочует по народам и морям..."

Кочует по народам и морям

Угрюмый ветр, воздушный Каин мира.

Рокочут им урочища Памира

И реки, серебрящие Сиам.

И я им полн, рокочущий я сам,

Кочующий с косматой славой Лира,

Легка моя воркующая лира,

Но тяжек шаг и мускул мой упрям.

Тебя я помню, голубое имя,

Тебя с крылами теплыми твоими,

Европеянка нежная как жир.

Не о твоем ликующем плече ли

Скорбел Рембо, отчаливший в Алжир

С печальными очами Ботичелли?

"Болеют жемчугом на дне морском моллюски..."

Болеют жемчугом на дне морском моллюски,

На шелке раковин крутые бугорки,

Растут жемчужины и ждут земной руки

Холодной и сухой, изнеженной и узкой.

Страдает строфами не пишущий по-русски,

А режущий свой стих из каменной тоски,

Его кричат глаза, их крылья широки,

Он челн причаливший, он резвой ждет разгрузки.

Народ мы кочевой, обычай наш суров,

Мы странствуем в степи разбросанных миров,

Мы занимаемся кудрявым строководством.

Лишь тот у нас богат, кто медленно возник,

И мстит учителю внезапным превосходством

Охваченный огнем покорный ученик.

К ХАОСУ

Тебя я видел в дыме темноты,

Твои горели губы черной кровью.

Луна сияла раскаленной бровью,

И язвы звезд зияли точно рты.

И в черный час, когда опять Батый

На запад гнал свою орду воловью,

Ты к моему садился изголовью,

Последним солнцем улыбался ты.

И это ты поешь и пляшешь нынче,

И после Гёте, Тютчева и Нитче

Отныне я твой трепетный поэт,

И, маятником медным колыхаясь,

Веселым ужасом далеких лет

Мне песню вздыбливает слово: хаос.

"Вы опочили в памяти земной..."

Вы опочили в памяти земной,

Слова, слова, создавшие предметы.

Еще поныне, в ужас ваш одеты,

Стремительно живут они со мной.

И я не создал песни ни одной

Без радостной стремительности этой.

Но, тихий дух, ты никогда не сетуй,

На долгий холод мы растянем зной.

И в нас вольется тяжесть золотая,

Ночами время вспыхнет, облетая…

Бродите, звезды, в сумрачном соку,

Рука моя ваш трепет не похитит,

И ныне легкую мою строку

Замедлит полновесный мой эпитет.

"И был мне голос в буре и пыли..."

И был мне голос в буре и пыли:

Сойди в юдоль, бичуй людские беды,

Одень печалью гордые победы

И тлением добычу опали.

Дай птице песню мудрую как Ведды,

В зрачке зверином растопи угли,

Разумному хозяину земли

Певучий трепет жадно проповедуй.

И я сошел, в плаще земных ветров,

Как облак, нищ, прекрасен и суров, –

Да слепы зрячие, и в пух одеты

Не уши, а разинутые рты,

Не черепа – в оплечьях пустоты

Вопящие гниющие планеты.

Отчизна штормов

"Изрыты берега соленой тьмой..."

Изрыты берега соленой тьмой,

Кощунствует в песке священном Каспий,

Тайга могучая, могучи распри,

Гримасничает чернозем немой.

А те, что разбежались, вновь домой

Бегут из дальних стран, их сердце – аспид,

Им снится тот, который где-то распят

И бродит в мире с нищенской сумой.

Отчизной штормов стала Русь, добычей

Ветров, а в облаках безмолвье бычье…

Гренландия студеная бледна,

Над Византией солнечная вечность,

И над равниной высохшего дна

Иных морей клокочет бесконечность.

"Гипербореи мы, гипербореи..."

Гипербореи мы, гипербореи,

За тьмою льдов мы нить времен плетем,

И ни водой и ни сухим путем

Нас не постигнут вскормленники Реи.

Их вянут паруса, косятся реи,

Плащи насквозь истерзаны дождем,

А мы тысячелетия ведем,

Сквозь ямбы и сквозь лютые хореи.

Цефей над нами бродит золотой,

Кассиопея блещет красотой

И медленно глядит на хвост Медвежий.

Под нами пыль и суета земли,

Качаются у бронзовых прибрежий

Лишь груженные бурей корабли.

"Мы древние кривые караваны..."

Мы древние кривые караваны,

Мы временем земным нагружены,

Не можем позабыть родной страны,

И в чуждый край бредем обетованный.

Мы знойные разбойные сыны,

Лучами стрел у нас полны колчаны.

Главарь наш, дерзкой славою венчанный,

Бренчит на струнах бронзовой зурны.

Будь проклят, столп обманчивый и вражий,

Рассыпчатый как звезды и миражи.

Слабее золота твой желтый щит.

За нами блеск иной, как ужас, тихий,

Могучий как былые Псамметихи,

Так тускло только платина блестит.

"Магическая память, помоги мне..."

Магическая память, помоги мне,

В зеленое былое увлеки,

Широким шелестом лесной тоски

Расти, земля, в моем студеном гимне.

Метели голубые далеки,

Уж белой сухости не видно зимней,

Веселых дикарей гостеприимней

Коричневого марта ручейки.

Пора бродить по древним переулкам,

Где на заре времен в затишьи гулком

Топтал вот эти камни Тохтамыш.

Не буду петь огонь грядущей сечи,

Я песней всполошу давно прошедший,

Но Пугачева слышавший камыш.

"Раскидистый и низкий небосвод..."

Раскидистый и низкий небосвод,

Под ним сбирали жатву бранной дани

Десницы божьи, а людские длани

Нежданно уводили жен и скот.

По тощим ребрам этих мертвых вод

Челны скользили с тайнами посланий,

И мгла безлунная была желанней,

Чем обнажающий весь мир восход.

Дубравы, где при грозном Иоанне

Разбойным свистом раздирали рот,

Поля немые в матовом тумане.

Как звезды несосчитанный народ,

Страна, что не живет, а вечно ждет,

Народ, чья жизнь проходит в ожиданьи.

ПРЕДОК

Под куполом горячим и нагим

Зеленого раскидистого неба

На берегу шумящего Мареба

Родился абиссинец Ибрагим.

Он был пленен и был судьбой храним,

Не знаю, Петр прозорлив был иль не был,

Но черным он подарком не погребал

И как с приемышем возился с ним.

А он не забывал родной погони,

В ушах стоял последний стон Лагони,

Что брата восьмилетнего звала.

И ревности жестокую науку,

Веселое блаженство ремесла

Он передал задумчивому внуку.

"Твой медный месяц для певцов твоих..."

Твой медный месяц для певцов твоих,

Больных огнем твоей дрожащей грусти,

Которой полон каждый пыльный кустик

И каждый стебелек полей сухих.

В каком безмолвии, в пустынях чьих

Раскроет сумрак столько звезд-соустий,

Трепещущих, сосущих всех, кто впустит

В свой тихий дом ночной бродячий стих.

В твоем живу я городе громоздком,

Твой медный месяц светит слабым воском

И тайно тает в медленном хмелю.

Брожу по набережным опустелым,

Шатанье праздное толпы люблю,

А я один с душой своей и телом.

"Когда перегрызутся все собаки..."

Когда перегрызутся все собаки,

И землю-мать объемлет тишина,

Взойдет над миром белая луна,

И звезды заблестят в полдневном мраке.

Пустынные поля и буераки

Скелетами усеют племена,

И рухнут как от крепкого вина

Милан и Кельн, Иван и наш Исакий.

Лишь тот, кого манила эта мгла,

Кто в пушки перелил колокола

И шел с оркестром к светопреставленью,

Лишь тот безумец не погибнет сам

И морду благородную оленью

Подымет к равнодушным небесам.

"Был силой богатырской славен Муром..."

Был силой богатырской славен Муром,

Дубовою дремучестью лесов,

И громы соловья и слезы сов

Катились по ночам во мраке хмуром.

И в домике Яги дрожал засов,

Она молилась бесам белокурым,

И кошка черным горбилась лемуром,

И мышь дружила с циркулем часов.

И выезжал из муромского леса

Илья, конем на пастбищах Велеса

Колодцы вышиб, в даль глядел и в близь.

Крестясь, он византийский чтил обряд твой,

Рудая Русь, умытая Непрядвой,

Чтоб витязи твои перевелись.

"По кольцам города трамвайный бродит гром..."

По кольцам города трамвайный бродит гром,

Кудрявым трауром клубятся тротуары,

В поля небесные летит с планеты <старый>

Град жесткой музыки в сиянии сыром.

Лучи полдневные слабей земных солом,

Легко ломаются от сумеречной кары,

И солнце выбито, заходит за бульвары,

И звезды спутаны, лучистый бурелом.

А утром небеса кичатся урожаем,

Мы снова город свой грозою заряжаем,

И то же самое, что было и вчера.

Лишь зайцы желтые смелеют понемногу,

Танцуют на столе вкруг строгого пера,

И я по их следам ищу свою дорогу.

"Сохатый зверь кричал и выла рысь..."

Сохатый зверь кричал и выла рысь,

Почуяв кровь соленую Редеди,

Двенадцатипудовые медведи

Ломали чащу, с лешими дрались.

Языческой луной блистала высь,

Касожские полки – для волчьей снеди,

Победный пир справляли их соседи,

И лебеди с Баяньих струн лились.

Среди племен, что вырастила Припять,

Я не был, мне дано сегодня выпить

Твое, Россия, жесткое вино,

За круговым столом разгулы те же,

И медного ковша сухое дно

Мне кажет блеск улыбки печенежьей.

"По Чуди древней, родине Ильи..."

По Чуди древней, родине Ильи,

По густо шевелящимся погостам,

По мудрым городам, по их помостам

Кирпичные краснеются кремли.

Извилист известняк, в земной пыли

Веснушчатый гранит, по мягкокостым

По берегам песчаным под норд-остом

Смирившиеся камни полегли.

Они древнее золота и нефти,

При фараоне, может быть, Менефте

Уж их тесали темные рабы.

Они молчат, грядущие скрижали,

Чтоб в красный час восстания судьбы

Их дождь гремел и стены дребезжали.

"Со свистом кланялись Малютам плети..."

Со свистом кланялись Малютам плети,

Горбатые кряхтели топоры,

Колесовали бы до сей поры,

Когда б свинец не полюбили эти.

Купцы преподнесли Елизавете

За грамоту алмазные дары,

Короны колебались от игры

Камней своих, единственных на свете.

Степан и Емельян зажгли восток,

Но был еще не предназначен срок,

И двадцать пятый год повис над мглою.

Лишь год семнадцатый, год красных пург,

Тебя унять пожарною кишкою

И то мечтал лишь глупый Петербург.

"Под кожей розоватой не темно..."

Под кожей розоватой не темно.

Там странный свет и гам неугомонный,

Скребутся мышцы, бегают гормоны,

И в жилах бьется липкое вино.

В костях темней, в груди веретено,

И легкие как улья виснут сонно,

И череп как орех и умудренно

В нем серое ядро разделено.

И древний звук оттуда я исторгну,

Я оглашу пустующую стогну

Покинутой столицы роковой.

Петровские каналы в баркароле

Прошедшего и не услышат вой

Души, чьей плоти дни не побороли.

"Слабей чем снег и платины плотней..."

Слабей чем снег и платины плотней

Нежданных строк нестойкие металлы,

Они трепещут миг, их гребень алый

На всходах и закатах древних дней.

Нам не забыть, как Рим громили галлы,

Как Русь рыдала, и текли по ней

Стада татар, верблюдов и коней,

И воины с угрюмых льдин Валгаллы.

И проходил волгарь, и скиф, и серб.

Без молота сиял в лазури серп,

Насиловали пленниц на просторе.

И выл огонь по русским городам,

Чтоб черными зажглась цветами там

Культура: шахматы и крематорий.

"С крылами деревянными война..."

С крылами деревянными война

До смешанного с пьяной кровью пота,

Освобождают мутного кого-то,

Прокопченного сумерками дна.

Не спят рога, не стынут стремена,

На зверя неизвестного охота,

Карикатурной тенью Дон-Кихота

Великая земля облачена.

Не смуглые овалы Византии,

В углах висят холодные витии

С губами голубыми лебеды,

Но с черепом веселым как колено,

И красен блеск лампадочной звезды,

Качающийся в зеркале вселенной.

ЛЕВ ТОЛСТОЙ

Художник, презирающий Шекспира,

Мудрец, юродствующий во Христе,

Застывший в своенравной простоте

Средь звездного ликующего пира.

Русь корчится от красных губ вампира,

Убожество людское на кресте,

И это белокаменные те,

Что кинули Девкалион и Пирра.

Выслушивал Каренина и моль

Ловил юрист, Бетховена бемоль

Убийца слушал, ревностью убитый,

Пил пунш Наполеон в Бородине,

И чурку Петр строгал, а Шакловитый

На дыбе выл с быками наравне.

"Мы правнуки Персея, к Андромеде..."

Мы правнуки Персея, к Андромеде

Несет крылатый конь безумных нас,

Неугасимый светит нам Парнас

Всем ужасом космических комедий.

Медузы кровь блуждает в нашем бреде,

И каменеют дни от наших глаз,

И зорь тускнеет розовый атлас,

И золото светил мутнее меди.

Мы в жадной памяти как в кладовой

Храним вселенский хлам, и бури вой,

И клочья туч, и мертвый блеск жемчужин.

В пустынный час восстания и бед

Мы вспоминаем всё, и свят, и нужен

Не нужный никому наш звонкий бред.

"Разбухла от наследия Кучума..."

Разбухла от наследия Кучума

Большая деревянная Москва.

Едва стерпела царствованья два, –

В чухонский мох Петра упала дума.

И обросли гранитом острова,

И парус взвыл, и вспухли ребра трюма, –

Ты русскую Венецию угрюмо

Воспитывала, мутная Нева.

Твои поэты падали от славы,

Твои хищный герб распластанный безглавый

Звездой окровавленной блещет мне.

Опять Московия, но в ковкой дрожи

Мне купола стеклянного дороже

Твой медный конь на каменной волне.

"Согнулись коренастые титаны..."

Согнулись коренастые титаны,

Вцепились пальцами в утес крутой,

И он взлетел над мрачной пустотой,

Зажженный мощью, мощью неустанной.

В планету он расцвел, моря и страны

На нем сверкнули свежей пестротой,

Качнулись тени на планете той

Под тяжестью лучей из тьмы пространной.

И время мировое пролилось,

И треугольными рогами лось

Зеленый сумрак рощ продрал, кровавясь.

И в синях бездн как пурпур стал коралл,

И твердь зажглась, и в плод созрела завязь.

Брат человека в мире умирал.

ВАРЯГИ

На башне ночи звездный циферблат

Показывает времена и числа,

Пустых Весов застыло коромысло,

И меркнет ненасытный блеск Плеяд.

Капризные кометы шевелят

Хвостами, вечность скислась и повисла

Как путь для нас, мы гости Гостомысла,

Мы володеть пришли, наш взор крылат.

Мы севера крутая Финикия,

Из дерева чудовища морские

У нас приделаны к носам челнов,

Мы горные торжественные кряжи

Покинули для ваших валунов,

Мы вас оттачиваем по-варяжьи.

"Как попугай породы какаду..."

Как попугай породы какаду

Пестреет век, свободным нареченный,

И вождь, и литератор, и ученый

Кричат бессмысленно: иду, иду.

И за оградой в голубом чаду,

Бледнея и краснея как пионы,

Блуждают молчаливо чемпионы,

Свой ход обдумывая на ходу.

Я верю в каменную вечность мата,

Земля не будет как сейчас лохмата,

Как мрамор будет лысая земля.

Стрела умрет нетронутой в колчане,

Ни слон, ни конь не рассекут поля,

Вничью сыграют сумрак и молчанье.

"Вы рыжей тяжестью грозите странам всем..."

Вы рыжей тяжестью грозите странам всем,

Вы позвоночник свой коричневый и серый

Стеной косматою воздвигли, Кордильеры,

Над миром пламенным вопросов и поэм.

Константинополь как разграбленный гарем,

В Берлине – Дауэс, в Париже спят химеры,

Американские построят инженеры

Запруду длинную и отведут Голфстрем.

Ты, дочь воздушная далекой Финикии,

Забудешь мягкие объятия морские,

Узнаешь белого морозного быка.

С корыстью золотой на ледяной орбите

Размерные твои плечистые бока

В порфиру грубую закутает Юпитер.

"Не трав изнеженных оранжерея..."

Не трав изнеженных оранжерея

Мой ствол вскормила влагой тепловой,

Ямбической качаюсь я листвой,

Отряхивая редкий блеск хорея.

В пространстве лютом головою рея,

Бурана времени я слышу вой,

Мгновенья захлебнулся рот кривой

В тысячелетии гиперборея.

О, хвоя вечности, ты никогда

Не осыпаешься, крепка звезда,

Привинченная к полюсу льдяному.

Лишь хрупкий золотой метеорит

Слетит на радость карлику и гному

И мотыльком в пустынной мгле сгорит.

"Не верю в предсказание погоды..."

Не верю в предсказание погоды,

Что послезавтра будет нам тепло

И весело в небесное стекло

Окунутся крылатые народы.

Нам пел давно пророк длиннобородый,

Что грянет час, исчезнет в мире зло, –

Но не одно столетие прошло,

И вновь текут и нас уносят годы.

А я пою и несказанно рад,

Что в мире увядает виноград.

Как хорошо, что вас, антициклоны,

Не обуздала узкая узда,

Без правил дуете, и непреклонны

Веселые седые холода.

"Был голос дан и флейтам и валторнам..."

Был голос дан и флейтам и валторнам,

И вытянулись бледные смычки,

Высокий человек волной руки

Миры толкал в дыму нерукотворном.

Плясала музыка, огонь над горном,

Ковался меч Моцартовской тоски,

У человека крикнули зрачки,

Он всем оркестром выстрелил в упор нам.

И полный зал дыханье затаил,

И холод звуков, звуков, не могил,

Впивали мы, не люди и не звери.

Немая вечность, свежая как лед,

С глазами ядовитыми Сальери

Свершала в наших душах свой полет.

"Оранжевое солнце без лучей..."

Оранжевое солнце без лучей,

В морозе город скрючился алмазном,

Клубится воздух розовым соблазном

И синий снег и крепче и звончей.

Кто город выдумал, приказчик чей

Раскрыл свой переполненный лабаз нам,

Нам утонувшим в ритме непролазном,

Ворочающим гущу рифмачей.

О, мы, кто быстрым светом фейерверка

Ломает метр, кто рифму исковеркал,

Кто с прозой породнился наконец.

И выделяется из прочих граждан

Походкою стремительной гонец,

Которому как истина мираж дан.

"У нас теперь земля кудрявый вертоград..."

У нас теперь земля кудрявый вертоград,

Утихли племена, и почва по-марксистски

Всем поровну родит лиловый виноград

И виноградины длиннее чем сосиски.

Менефты, Цезари, Людовики, Франциски,

В песчаном золоте почивший маскарад,

Мы предъявили вам таинственные иски,

Сухие мертвецы, наполнившие ад.

Вы в масках золотых, народ вы все коронный.

У нас из золота удобнейшие троны,

На них поденщики сидят как короли.

На этих королях порфиры из мочалы…

Лишь ваш веселый прах, сияющий в пыли,

Для песни черпает пиита одичалый.

НЕРОН

Как Илион пылал со всех сторон

Огромный Рим, от пламени пернатый,

Валились равнодушные пенаты,

Бесплатно их переправлял Харон.

В скоте и людях был велик урон,

Красноречиво зарево сената.

В ту ночь я цвел, и с башни Мецената

Я пел себя, лирический Нерон.

Я слово подымал как меч убийца,

Мне было весело глазами впиться,

О, розовая ночь, в плеча твои.

Развратный снился мне Приам и некий

Могучий жрец в объятии змеи,

Я Лакоона пел в тиши Сенеки.

К МУЗЕ

Властительная выгнутая вся,

Ты хороша в сонетном кринолине,

Я не стыжусь твоих старинных линий,

Их мрамор не покроет ржа сия.

Она в опавшем октябре, гася

Последние цветы, листва в долине

Железной саранчой лежит и длинен

Тот путь ее, что в вихре начался.

Метель стиха, гуляй по сонным жилам,

Крепчай, мороз, на диво старожилам,

Их медленную память ледени.

Я буду мчаться по замерзшей Лете,

Я буду петь дымящиеся дни

И черные шатры ночных столетий.

"И караван горбатый неуклюжий..."

И караван горбатый неуклюжий,

И выгнутый как птица быстрый конь,

И женщины, и звезды, – испоконь

Вы наши пленники, у нас в подслужьи.

Зато стихи – белей чем жир белужий,

Красней чем угасающий огонь, –

Поем под храп немокнущих погонь,

Разбрызгивающих моря как лужи.

Не от того ль не солона трава,

Не жалят наши горькие слова,

Отточенные медленно и наспех,

И нет охотников не оттого ль

В пустынных временах, в горючих распрях

На прохладительную нашу боль.

"Обыкновении фрески в Санта Кроче..."

Обыкновении фрески в Санта Кроче,

Не выцвел желтый Джотто, никогда

Коленопреклоненные года

Петь не устанут красок узорочье.

Кратчайший к наслажденью путь, короче

Не отыскать в веках, ничья звезда

Так не бывала долго молода

В соборах тьмы под карканье сорочье.

Кто любит Леонардо и его

Последовательное торжество,

Не может не любить и флорентийца,

Умевшего в ночи еще полней

Неуловимым светом воплотиться

В движениях и ужасе теней.

"И взял он вместо камня и металла..."

И взял он вместо камня и металла

Могучий лед и высек липкий лик,

И радуги восточных майолик

В морозном воздухе скула метала.

И рыхлая губа была не тала,

Всё крепко блещет, раз мороз велик.

Красиво, – кто-то на земле восклик,

И в Тартаре стал тише стон Тантала.

Но в срок пришла веселая весна,

Быстрее воска лед сгорел, десна

Стучала о десну во сне глубоком,

Железом ложный мастер звук облек,

Планета к солнцу повернулась боком,

И летом зимний сон был так далек.

ВАЛЬТЕР СКОТТ

И привели к правителю пирата,

Поставили меж бронзовых колонн,

Согнули в унизительный поклон.

Правитель встал, похожий на Пилата.

Дарую выбор я, какая плата

Тебе милей, прекрасный Аполлон, –

Петля и предрассветный небосклон

Иль дочь моя, что бесами объята?

И выбрал первое пират, но вдруг

Морозом охватил его испуг,

Он согласился храбро на второе.

И мог родиться в мире тот, кто горд

Как океан и пьян как сердце Роя.

Узнал я это в замке Абботсфорд.

СВЯТОГОР

Не с долов ли глухих, не с гулких гор ли

Явился богатырь наш Святогор,

Не кровь по нем бежит, руда по жилам гор

Переливается, и эхом клекот орлий.

У Святогора пересохло в горле,

Он очи поднял – в небе день-костер,

Он очи по земле задумчиво простер,

Моря Хвалынские ночную синь простерли.

Я пить хочу, о мать сыра-земля, –

Моря в единый дух, усом не шевеля, –

Всё сделал Святогор, не повернувши бока.

Расти, земля, я в горы уберусь, –

Он молвил так и был таков, ушел далеко.

А сушу новую прозвало эхо: Русь.

"Изольда светлоглазая нас быстро..."

Изольда светлоглазая нас быстро

Завоевала, оттого беда,

Стихи мы высекаем изо льда

В сырой лаборатории магистра.

Чего там только нет, зурна и систра,

Тараны, что громили города,

И кости, что в далекие года

Бродили от Танаида до Истра.

Доили кобылиц рабы, народ

Был бабьелицый, не носил бород.

Язиги, роксоланы и бастарны

Текли на юг, не ведая помех,

Пьянели кровью эллинов янтарной

И пленницам дарили дикий смех.

"В музее ледяном Арктиды синей..."

В музее ледяном Арктиды синей

Их мускулистый ужас до сих пор

Не опустил свой пурпурный топор

И беззакатно блещет над пустыней.

Внизу в оленьих шкурах люди, свиньи

В Йоркшире хрюкают, их полон двор,

В парижских ресторанах разговор,

Что лучше русской в мире нет ботвиньи.

На белом Шпицбергене где-нибудь

Лежит замерзшей молнией тот путь,

Что вел того, кому надоедало

Блаженствовать века. Над бездной мглы

Скала синела там. Как сын Дедала

Гиперборей бросался с той скалы.

"Нетленно то, что ввек неповторимо..."

Нетленно то, что ввек неповторимо,

Чей тайный лик навек себя укрыл

Непроницаемою сенью крыл,

Как медью неразграбленного Рима.

Лишь то, что вновь придет, проходит мимо,

Не вздрагивает наш земной настил,

И обнаженных розовых светил

Не рушится на небе пантомима.

О ты, поющий в клетке индивид,

Венком самосожжения повит,

Над ужасом ты властвуешь грядущим,

Прошедшее давно упало ниц,

И настоящим дням, в ночи бредущим,

Глядишь ты в очи солнц из-за страниц.

"На той земле, где погребен Херасков..."

На той земле, где погребен Херасков,

Где Чаадаев сном столетним спит,

Построят крематорий вместо плит,

И пламень будет мрачен и неласков.

Запляшут мертвецы, костьми заляскав,

И в нежный прах рассыпятся, навзрыд

Родные всплачут, в урне прах укрыт,

Как по обряду отдаленных басков.

Клумбарий будет улыбаться, цвестъ,

Весна вам принесет святую весть,

Что солнце снова радостно и живо.

А вы, под серым сводом скуки вы,

Увлечены кровавою наживой,

Не воспоете свежей синевы.

"Я расправляю правильные перья..."

Я расправляю правильные перья,

Взмах мощных крыл как взмах меча могущ.

Еще клубится дым болотных гущ,

Распоротая стелется имперья.

Я рею в крепком воздухе безверья.

Ствол сумрака опутал звездный плющ,

И желчный месяц истощен и злющ

Как острый череп северного зверя.

Куда лечу, не знаю даже сам,

Но рад гостеприимным небесам,

Раскрывшим золотистые просторы.

Не птичий, – человечий гам внизу.

Я в нем не утону, я тот, который

Рожден летать и в черную грозу.

"Мы не забудем имя Беатриче..."

Мы не забудем имя Беатриче,

Мы Данта не устанем, братья, петь.

Стихов опустошающая медь

Рычит в ночах всё яростней и диче.

Восстаньте, строки, в пламенном обличьи.

Тяните звезд растянутую сеть,

Над вами свищет творческая плеть,

И корчится над вами трепет птичий.

Раскапывайте глыбы всех веков,

Египет, Рим, Афины, Киев, Псков,

Постройте новый ад, смолу разлейте.

Ордой огня ворвитесь в мой приют,

На скрипке черной как на белой флейте

Мои сухие пальцы вас вспоют.

"Пусть лампы закоптит печальный крэп..."

Пусть лампы закоптит печальный крэп,

Пусть эти толпы вытянутся в нити,

В осенний день меня похороните,

Чтоб в гулкой сини плач Шопена креп.

Я под замками гробовых закреп

Не буду знать, что голос мой в зените,

Что каменщик найдет в земном граните

Меня, избороздившего Эреб.

И кто-то мудрый, может быть, и близкий

Попробует строку мою сломать.

Ты вспухнешь над равниною российской,

О ненависть, любви грядущей мать,

А я, быть может, на кольце Сатурна

Умру еще раз или вспыхну бурно.

"Иного полотна капризные эскизы..."

Иного полотна капризные эскизы,

Я вас уже забыл, но я не презрел вас.

Кто знает, может быть, настанет ясный час

И в вас найду лучи грядущей Моны-Лизы.

Еще туман во мне, как в роще сумрак сизый.

Для строк земных ищу небесных я прикрас,

И звездною росой я окроплю не раз

Полуночной земли распластанные ризы.

Что делать нам, Пегас, – беда, что ты крылат.

Огонь в твоих ноздрях, в руке моей булат,

А не глупейший лук резной работы – лира…

Томленье нежное – постылые слова…

Как легкая луна средь мутного эфира

Плывет огромного поэта голова.

"Судьба, твой плуг холодный и жестокий..."

Судьба, твой плуг холодный и жестокий

Мне влажные ладони взбороздил,

И в мясе всходят семена светил,

И бродят в жилах солнечные токи.

И это я на тлеющем востоке

Стыдливое горнило раскалил,

В сухих перстах как Иезекиил

Я свиток тьмы сжимаю светлоокий.

Я разворачиваю столп его,

И звезды улыбаются мертво

И с болью гибнут в сини воспаленной,

Лишь нищие деревья вдалеке

Встают в пустыне дня бледно-зеленой

На влажном успокоенном песке.

Друзьям и недругам

"Лепечут в мире роща и ручей..."

Лепечут в мире роща и ручей,

Еще мы слышим слова древний лепет,

Огромный мастер свет из мрака лепит,

Находит смысл в бессмыслице лучей.

Из камня восстает морозный трепет,

Давно заглохший в хаосе ночей,

Убийцы в этот час бьют горячей,

Горят созвездья злей, и ветр свирепей…

Родится стих, встает с ночного дна,

О берег бьет, вздувается волна,

Срывает неприступные запруды.

Соленым Нилом дышит океан,

Меня в подземный мир прошедших стран

Анубис провожает узкогрудый.

"Не я виновен в том, что обезьяны..."

Не я виновен в том, что обезьяны

И, может быть, страшнейшие из них

Когда-то были предками портних,

Оксан, Елен и Полигимньи пьяной.

Ловить зато нам бабочек пустых,

Армянку-душу называть Сусанной,

Ютиться в комнате не осиянной,

Мычать и петь и выть свой смертный стих.

И кто из нас бессмертьем озабочен?..

На звездный путь, на синеву обочин

Аврора пролила мечты мои.

Ей солнцем цвесть дано, а нам до гроба

Внимать лучам, чтоб в дебрях песни оба

Ужа боялись больше, чем змеи.

"Найду тебя, забытая дорога..."

Найду тебя, забытая дорога,

Извилины мудрейшие твои

Наполнены движением змеи, –

Ее я приручу как мастер строгий.

Когда мы снова выдумаем бога,

А в тучной тьме прольются соловьи,

Родится вновь певец земной любви,

Адама кровь нальет его тревоги.

Ты, темный мир, не видящий меня, –

Горю созвездьем пестрого огня,

И потому прищурился и слеп ты.

Но мне покорен темный голос твой.

Он просит у меня жестокой лепты,

И я протягиваю стих живой.

"Как вскормленных четырнадцать оленей..."

Как вскормленных четырнадцать оленей,

Как жертвенных четырнадцать овец,

Прими мой дар, пленительный певец,

Дневной певец полуночных томлений.

От строк твоих мои горят колени,

Мне щеки выкрасил в закат червец…

Ну, право, я скажу, ты молодец, –

Ахматовой порой ты откровенней.

Ах, друг, не будь в обиде на меня,

Не жаль Пегаса, общего коня,

Дай бог, чтоб доскакал он до Бодайбо,

Чтоб знали нас на всей земле, везде,

Где песню жадно строят люди, дай бог!..

Да не изменим дружеской звезде.

"Прохладный друг, скажи, кто купит эти..."

Прохладный друг, скажи, кто купит эти

Изрезанные молниями строк

Страницы?.. Знаю, нужен длинный срок,

Быть может, несколько десятилетий.

Я не хочу купаться в мутной Лете,

Не мне блуждать среди чужих дорог.

О, слава, мной зажги свой громкий рог,

Взмети стихи как пламенные плети.

В хламиду ледяную прах одень,

Тебе, тебе молюсь я каждый день

Молитвою в четырнадцать поклонов.

Когда-нибудь и это надоест.

Но не устану петь и, эпос тронув,

Лирический сниму, быть может, крест.

"Меня давно влекла крутая сила..."

Меня давно влекла крутая сила,

Играла словно кровь богатырей,

Храпел мой конь и мчался всё быстрей,

А сердце счастья тихого просило.

И снилось мне спокойствие морей,

Льдяные глыбы зыблющих бескрыло,

У полюсов спускающих ветрила

Фрегатов древних с крестовидных рей.

О, сны, – их светом песню лишь насытить.

Лохматый север, чей туман метелист,

Мою отчизну грустью обволок.

Есенинский простоволосый ситец

Ей больше днесь к лицу, чем легкий шелест

Вуали шелковой, что дал ей Блок.

"На липком дне стихии ледяной..."

На липком дне стихии ледяной

В сернистых испареньях углерода

Почиет непробудная природа,

Укрытая подводной тишиной.

Когда-нибудь там вспыхнет ад земной,

Крылатый царь бесовского народа,

Как Люцифер, взлетит, и весь распродан

Пустынный будет бред полуночной.

Лишь мастеру, плывущему над мраком,

Противно дно и черный мед нелаком,

Ему сияет вечный Арарат.

Он пишет ад, но рай на обороте

Святого полотна, он зол и рад,

Как Микель Анжело Буонаротти.

"И я узнал смирение камены..."

И я узнал смирение камены,

Я строгий полюбил ее овал,

Я в бронзовые цепи заковал

Ее огонь и трепет неизменный.

И я услышал тяжкий ход вселенной,

И я увидел блеск зазвездных скал,

Наполнен мой сафировый бокал

Вином принадлежащей мне Елены.

Кого благодарить, как не тебя.

Нестриженые строфы теребя,

Не раз мы говорили друг про друга.

Я защищал безумье и хаос,

Ты космос и покой хранил упруго,

Родство стихий в пространстве началось.

"Не слышно шелеста души окрест..."

Не слышно шелеста души окрест

И ночь пестра над плоскою пустыней,

Костры Плеяд журчат, их уголь стынет,

Оскалился над нами звездный крест.

Легко плывем с тобой, плывут поныне

Аллаха корабли, поет норд-вест.

Юпитер, для быков твой храм отверст, –

Молитвы, и мычанье, и унынье.

Избиты звуки розовых сердец,

Неслышно солнце мчится, наш отец,

Алмазное сиянье на востоке.

Елены мы рабы, и я и ты,

Волнуют нас пустынные мечты,

Умыт росою звезд наш дар жестокий.

"Наружностью на Шекспира похожий..."

Наружностью на Шекспира похожий,

Меч Гамлета под бархатом держа,

Походкою влюбленного пажа,

Ты бродишь между членов нашей ложи.

Мы каменщики будущего, строже

И веселей нас нет, и эта ржа,

И золото времен, и сталь ножа,

Нам любо всё, во всем одно и то же.

Пройдут года, рассеется угар,

Услышим вновь мы белый стон гагар

И красный рык, пугающий пустыню.

Закружится над нами зодиак,

И вечности блистающею синью

Нас озарит величественный мрак.

"Известный только самому себе..."

Известный только самому себе

Веду войну всегда с самим собою.

Алей, закат, я рад зовущей к бою

Немой твоей рыдающей трубе.

Уметь молиться в брошенной избе,

Рукою плыть над гладью голубою,

Калитку петь с умолкшею скобою, –

Вишневый вечер, я иду к тебе.

На что мне славы шум неуловимый

И лавры мертвые, и херувимы,

Когда я слышу самого себя.

О темный берег мой, о камень грубый

Волна стучит, стекло свое дробя,

Улыбкой зыбь мои качает губы.

"Шевелится язык твой, не спеша..."

Шевелится язык твой, не спеша,

Под глыбами глухих деепричастий,

Неведомо тебе иное счастье,

Когда ломает синтаксис душа.

Твоя дремотность лишь и хороша

Из-за своей певучести отчасти.

Не разорвать на розовые части

Крутую синь крылами шалаша.

Их перья в землю врезались глубоко,

Тебе не повернуть сухого бока

И головою небо не продрать,

Не броситься в безумие и хаос,

Не двинуть звезд разнузданную рать,

Над временем текучим колыхаясь.

"Гремучие года нас потрясли..."

Гремучие года нас потрясли,

Европа поднялась на задних лапах.

Оползших стран струился дым и запах,

Разил невыносимый дух земли.

Горели города и корабли,

И люди в картузах и люди в шляпах

Юродствовали от шагов культяпых,

Давивших душу в огненной пыли.

Евангелья железного скрижали

Шумели в каждом вязнувшем кинжале,

Кричала ночь как черная сова,

И вылезли на липкую планету

Наружу те ужасные слова,

Упорно что даются лишь поэту.

"Экватора жестокая скоба..."

Экватора жестокая скоба

Земную темноту на юг и север

Разрезала в огне святом и в гневе,

Египетские раскалив гроба.

Легко рассыпалась зола царевен,

Едва плывет под тяжестью горба

Верблюд, космата тень его, груба,

Он жажды кость в сухом провозит зеве.

На этого верблюда ты похож,

Тревогой нагруженный ты плывешь,

И ростом кажешься ты многих ниже.

Но лучше жижу Леты выпить, чем

Угрюмо жить, не ведая зачем.

Я оттого пою и песней выжжен.

"Находит каждый то, чего не ищет..."

Находит каждый то, чего не ищет,

И не находит то, чего искал.

Кричит мой стих голодный как шакал,

Обнюхивая падаль на кладбище.

Луною тонкой щерится оскал,

А вечный голод ветром долгим свищет,

Юрт северных мне снится становище,

Морями позабытый злой Байкал.

И там, быть может, я нашел бы друга,

Наездника веселого как вьюга,

Арканом повалившего быка.

Ему слагал бы дикие стихи я,

Величественно злые как стихия,

Упорные бессмертьем как тоска.

"Не первый я ступил на берег сей..."

Не первый я ступил на берег сей,

Изрытый изумрудовою влагой,

Куда стремились темные бродяги,

Окованные звуком: Одиссей.

Ловлю строкой не скудных карасей,

А из пород иных воды всеблагой.

Ютися, дух мой, в парусе бумаги,

Хулу как пепел по ветрам рассей.

Огромного я жду теперь улова,

Растет мое и тяжелеет слово

И блещет розоватой чешуей.

Кончаю с болью песню я морскую,

О бурях неиспытанных тоскую,

Вулканы волн уж дышат предо мной.

"Владеть стихом легко и тяжело..."

Владеть стихом легко и тяжело

И легче нет труда и нет тяжеле.

Меня давно камены ждут, ужели

И нынче как алмаз блеснет стекло.

Река забвенья где-то плещет зло,

Угрюмы берега ее и мели,

Разбитые челны, что не сумели

Очистить ил, песками занесло.

Забыть себя никто из нас не в силе,

А те, что сами души погасили,

Навеки те уносят трепет крыл.

О, черные края, где звезд не видно, –

Вас космос пылью светлой не покрыл,

Умрем и мы, но слава нам завидна.

"Езекиил глядел, как облекались кости..."

Езекиил глядел, как облекались кости

В живые красные крутые телеса,

Горели тушами земные небеса,

Единый бог кричал и корчился от злости.

Но матовая ночь задула чудеса,

И вдруг пророк один остался на помосте

Юдоли сумрачной, шакал рыдал, и трости

Стучали тростника, и падала роса.

О, не таков ли я, пропевший песни эти

Колючим зарослям на берегах столетий!

Олень мой ветреный, летящий как стрела,

Легко тебя узреть, но не легко стрелою

Унять твой легкий взлет над грузною скалою, –

Я выстрелил в тебя из мглистого угла.

"Осталось мало в третьем мне десятке..."

Осталось мало в третьем мне десятке,

Легко растратил двадцать восемь лет,

Едва созрев, я знал уже, что нет

Годам возврата в мировом порядке.

Ушел я в эти песни без оглядки,

Ловить ушел я музыку планет,

Единорог и Псы мерцали мне вослед, –

О, вымысел очей как слово сладкий!

Народов древних темнострастный вой,

Их говор позабытый горловой

Давно я слышу в памяти туманной.

Офир, страна сокровищ и камен,

Века мне возвращаются и страны

Уплывших безвозвратных лет взамен.

"Снега зеленые, земли снега..."

Снега зеленые, земли снега,

Евклазовые сны земной постели,

Растут на смену белым снам метелей,

Горят и будят пегие луга.

Егорий храбрый поборол врага.

Юсуповский дворец на русском теле

Сидит пустым величьем, отблестели

Петровых глаз живые жемчуга.

Авгурам не даны России судьбы,

Сибилла близорука, заглянуть бы

Своей кощунственной строкой туда,

Куда стремились голуби святые,

Обрызнуть кровью звучного труда

Муругий стан последнего Батыя.

"Ничто, ничто стиха не сокрушит..."

Ничто, ничто стиха не сокрушит,

Конца не будет знать пространство слова,

Лавина времени летит свинцово,

Юлит земля скупая как магнит.

За серой немотой могильных плит

Хаос и суд цветистый Васнецова,

Рокочут реки ужаса святого,

Вулканы дышат, пепел душ валит.

Меня издревле мир теней тревожит,

Его не существует хоть, быть может,

Но мы, поэты, щупаем мечты,

С ума на сердце сходим в час жестокий,

Косматые колонны темноты

Мучительно возносят наши строки.

"Макают перья в голубые вены..."

Макают перья в голубые вены,

Симфонию кончая бытия,

Или уходят, веки опустя,

Авроры луч кляня благословенный.

Над этой ржою много лет спустя

Умно смеяться будем во вселенной

Величием лучистости нетленной,

О чем тоскует сердце как дитя.

Легко, легко мы по планете бродим,

Окрещены мы варварским отродьем,

Шумят молвой косматые персты.

И эта ржа, покрывшая металлы,

Невинным порошком пустыни алой

У нас не выест белые мечты.

"Пою за то, что не могу не петь..."

Пою за то, что не могу не петь,

Единственная песня для поэта

Твоя работа, грузная планета,

Ревущая твоя в пространство медь.

У нас теперь таинственность раздета,

Таинственна как древле только смерть,

Ее просторной столы никому не сметь

Раскрыть стеклянными перстами света.

Себя ищу я в пламенном пути,

Которого никто не мог пройти,

Огромен день, огромна тень верблюда.

Меня качает грубый горб земной,

Уходит солнце, умирает зной,

Я славы жду, как ждут в пустыне чуда.

"Силач-Бова был весел и драчлив..."

Силач-Бова был весел и драчлив,

Его боялись лешие и кони,

Разбойники сидели в тьме вороньей,

Гремучий посвист крепко затаив.

Ему не встретился когтистый гриф,

Южней хозар не ведал он погони,

А то бы греки в мир потусторонний

Легко свезли, Харона подкупив.

Я знаю многих витязей угрюмых,

Кривляющихся в пламенных костюмах,

Но мощь свою хранящих до поры.

Сильней на свете сна нет летаргии,

Комичней нет трагической игры,

Мутнее Леты в мире нет стихии.

"Растить стихи теперь немудрено..."

Растить стихи теперь немудрено.

И редкой рифмой и строкой огнистой

Стараются блеснуть фельетонисты,

Людских страстей расписывая дно.

А мы как древние, нам всё равно,

Воздушный смех иль хохот каменистый,

Утопят пусть живых нас утописты,

Величие бессмертья нам дано.

Абсурды наши, бурные сумбуры,

Лиловые сраженья, сумрак бурый,

Азийская косматость наших душ, –

Еще живет в миру оружье это,

Воюет им как древле крепкий муж,

Упрямый дух упорного поэта.

"Агатовые радуги бровей..."

Агатовые радуги бровей

Над ясными зелеными прудами, –

Не только петь хочу я этой даме,

Ей-богу, пресен в мире соловей.

Влюбился ветер в облако ветвей,

Окутал их воздушными руками,

Ручьем листва бежит, блестит мазками,

О смуглый ствол дробясь еще живей.

Не надо царства лунного бояться,

Царь-Месяц с осторожностью паяца

Обходит наших душ пустой дворец.

В нем тени всех веков, косматый холод.

О, жгучий миг, когда я наконец

Йоркширской тушей утолю свой голод.

"Гремучую пестрящую парчу..."

Гремучую пестрящую парчу

Раскину от Цефея до Калуги

И радуг фиолетовые дуги

Горячей песней птичьей ополчу.

Опять работа будет палачу,

Раскланяются вежливые други,

И в красной прозодежде спец упругий

Юркнет в мои зрачки, задув свечу.

Шумливый век Шаляпина, Моисси

И Ленина, комедий и комиссий,

Расчетливый на золото и кровь, –

Меня посмел ты трауром обрамить,

А я над временем твоим, и вновь

Найдет меня в тебе земная память.

"Нигде словес так не велик улов..."

Нигде словес так не велик улов

И стольких песен нет как в плоти бабьей.

Когда небесные разверзлись хляби,

Омыть чтоб землю от земных грехов,

Ломались руки над толпой голов,

А ноги буйствовали не по-рабьи,

Юродствующий дождь лишь их ослабил,

Ложился мрак, лучи перемолов.

Истерзанная стрелами потопа

Взвывает и теперь еще Европа,

Крикливо натравляя класс на класс.

Иглистый ливень. Как моря, ложбины.

Но я голубками библейских глаз

Умею слушать трепет голубиный.

"Спуститесь в эти сумрачные трюмы..."

Спуститесь в эти сумрачные трюмы

Моих страстей, где бездны шум и гам,

И, может быть, тогда и вы, Угрюмый,

Вернетесь вновь к покинутым брегам

Наполнили меня сегодня думы,

Волнами ходят по былым годам, –

Ужели не поем, а лишь в бреду мы

Пылаем для глупцов и скучных дам.

Бедой стиха, бедой нечеловечьей

Трепещут ледяные наши плечи

В трагичном вихре мчащихся планет.

Хочу я смолкнуть, но кричу лишь тише.

Хотелось написать четверостишье,

А вышло, как вы видите: сонет.

"Вы званы словом итальянским Пилья..."

Вы званы словом итальянским Пилья,

Нетрудно ваше имя рифмовать,

Лирическая муза, наша мать,

Дала мне радость звуков изобилья.

Я никогда не плакал от усилья,

Строкой зачерпывая благодать,

От счастия мне суждено страдать

И велено не складывать мне крылья.

Эфир холодный, темно-голубой

Я согреваю жаркою борьбой,

Летят как искры звезды и планеты.

Нам эта ночь милее дня давно,

И всех времен бессмертные поэты

Поют ее могучее вино.

"И года не прошло еще с тех пор..."

И года не прошло еще с тех пор,

Как стал я Ваш субботний завсегдатай.

У Вас народ ученый, бородатый,

Нередко в их толпе мой вянет взор.

Я Ваше имя переврал (позор!),

Даря Вам первый том тяжеловатый

Своих стихов. Теперь стальные латы

На мне, и я лечу во весь опор.

Я слушал, как хвалили через меру,

Не в шутку уподобили Гомеру

Пиита, описавшего блины.

Я слушал, как ругали жесточайше

Откормленной Сафо худые сны,

Но я молчал, склонясь над чайной чашей.

"Угробят нас под горькой синевой..."

Угробят нас под горькой синевой,

Под нежными больными небесами,

Или простимся, может быть, мы сами

Навеки с деревянною Москвой.

Мы сниться будем девушкам в Сиаме,

Куда хотели мы уплыть с тобой,

И там над нами в глуби голубой

Заплачет ночь янтарными слезами.

И в Индии, бессмертием горя,

Ликующая лира дикаря

Наполнит наши песни славой громкой.

В твоем, забвенье, сумраке крутом

Мы звездный путь проложим, а потом

На родине отыщут нас потомки.

"Тебя поют на песенных пирах..."

Тебя поют на песенных пирах,

Приличные стихи все пишут, право,

Глядишь налево и глядишь направо, –

Поля, как полагается в стихах.

Певал тебя и я, но впопыхах

Забыл, что не дано поэту права

Поэтов порицать, и медлит слава,

И душу леденит веселый страх.

Я как Шекспир, быть может, предприимчив,

Из тьмы звезду на быстром слове вымчав,

Не ведаю ни зависти, ни зла,

В твой звонкий дом вхожу, о слава, тихо, –

К моим губам ты руку поднесла, –

Беззубая, горбатая шутиха!

"Печаль крутая северного края..."

Печаль крутая северного края,

Его землистый низкий небосвод,

Тревогу ветер бьет и тучи рвет,

Разбойничья их трогается стая.

У нас тогда пора стоит сырая,

Сады пустеют, умирает год,

Крепчает мрак, густеет хоровод

Осенних звезд, торжественно блистая.

Скорбим тогда о том, что отошло,

Агатом блещет мутное стекло

Разбитых дум и канувших видений.

Единственно бессмертная тоска

Вздыхает грудью полной при паденьи

Укутанного в золото листка.

"Мои слова слабее дум моих..."

Мои слова слабее дум моих,

А задрожали думы очень рано,

Когда не ведал я, что небо – рана,

Сияющая кровью звезд живых.

И пусть нам ледяная скука их

Молитвенна, торжественна, желанна…

Умей заимствовать у Тамерлана:

Не стоит мир властителей своих.

Тимур и Байрон – гении хромые –

Равно точили черепа немые,

Оттапливали серый воск мозгов.

Пока у всех он песнею не вспыхнет,

Окован властью будет мир врагов, –

В уме души лишь замыслов слепых нет.

"Изба России передрогла в дым..."

Изба России передрогла в дым,

Война прошла чугунными шагами,

А мы по-прежнему поем стихами

Немое поле с куполом седым.

Угрюмым звоном сумрак шевелим,

Гремим строкой всё крепче и упрямей,

Ручьи созвездий будим в сонной яме

Ужасным содроганием своим.

Звените звонче, трепетные строки,

Иные дни, но тот же блеск жестокий

Над нами в недоступной высоте.

Огонь журчит всё тот же шелковистый

В подземной неостывшей темноте,

У нас в душе всё те же злые свисты.

"Гроза прошла над нашими полями..."

Гроза прошла над нашими полями,

Единственная в мире, говорят,

Огни зарниц свершали свой обряд,

Ревели облака колоколами.

Громоздкая обедня шла над нами,

И мы краснели от ушей до пят,

Юнел от радуги наш старый сад,

Широкая заря цвела как знамя.

Ее дыханье многих обожгло,

Но мы не променяли на стекло

Горячий блеск морозного алмаза.

Елеем белых звезд с давнишних лет

Ловец словес торжественно помазан

И буйной тьме не смыть их тихий свет.

"Корму подняв над темной синевой..."

Корму подняв над темной синевой,

Окружность смертной описав орбиты,

Неосмотрительной горой пробитый

Ступал на дно «Титаник» роковой.

Тонули миллиардеры под вой

Аккордов похоронных и сюиты,

Написанной на коже Маргариты

Туманной Мефистофельской рукой.

И радио невидимые кони

Неслись во все концы морей… Маркони

Умно смотрел с экрана в темноту.

Юнцом я был, но знал уже терзанья,

Огромную я видел пустоту

Над вечным словом пестрого сказанья.

"Не обозлил меня певец Оксаны..."

Не обозлил меня певец Оксаны,

Как мумия засушенный певец,

Строптивых невтерпеж ему овец,

Привыкшему к блеянию осанны.

Огромный мир, веселый, несказанный,

Чьи скрыты и начало, и конец, –

Я мчу, еще не узнанный гонец,

В угрюмый стан, где соловьи – фазаны.

Жаркое б хорошо сварить из вас,

И то вы тощи, синева у глаз,

Ан в них самих черным-черно, в глазах-то.

Черным-черно при свете даже дня,

Смиренной руганью, хвалою затхлой

Обрадович обрадовал меня.

"Тебя я жажду, светлой и крылатой..."

Тебя я жажду, светлой и крылатой,

Веселой как сияющий мороз,

Я для тебя ищу лазурных роз,

И строф влачу я блещущие латы.

И на земле, где битвы и закаты,

Где трепет мой величественный рос,

Я с именем твоим ничьих угроз

Не устрашусь и никакой утраты.

Пусть медленна как умиранье ты,

Пусть брошена в пучину высоты,

Как сумрачный собор тысячеглавый, –

По капле жгучей радостно долбя,

Я верую, о каменная слава,

Когда-нибудь я продолблю тебя.

"Жестокий час, гуляет без подпруг..."

Жестокий час, гуляет без подпруг

Веселый ветер в поле перекрытом,

Он ржет к беде, он снег дробит копытом…

Приди тоску делить, жестокий друг.

Я как дикарь приветлив и упруг,

С улыбкой на лице простом и сытом,

Пошлем привет блаженным Карменситам,

Вольемся мыслями в их сладкий круг.

Нальем стаканы темным знойным чаем,

Им сердце как вином мы раскачаем,

Мы будем ночи бледной слушать вой,

Любимых строф мы дружно тронем звенья,

Веселый ужас вьюги снеговой

Вселился в нас под видом вдохновенья

"Как слезы со щеки одутловатой..."

Как слезы со щеки одутловатой,

Слезают звуки с розовой души.

Кричи, поэт, а не слова пиши

Над бледною распластанною ватой.

Что слово? Черный волосок, в тиши

Курчавится им ум, сомненьем смятый.

К тебе иду я, воздух роз и мяты,

Прозрачный мир, чьи ночи хороши.

Изъеденная звездами трепещет

Лазурь пушистая, зарница плещет,

Дробя стихию нежную свою.

Кого мне петь в такую синь густую?

Костлявые, воздетые впустую

Галлюцинации земли пою.

"Порфирой горностаевых страниц..."

Порфирой горностаевых страниц

Повисла на плечах земная скука.

На темя ночь напялила без звука

Корону звезд и розовых зарниц.

Народ мой тих как воск и желтолиц,

Его безропотная мощь безрука,

Не выношу короткого я стука

Рабов, упавших предо мною ниц.

Они безмолвствуют в тиши зловещей,

Предметы обиходные и вещи,

Закованные в кости вещества.

Ступаю смело я по их зимовью,

Но зверя чую в мертвой бронзе льва,

Прислушиваюсь к белому безмолвью.

"Свои стихи я нынче не читаю..."

Свои стихи я нынче не читаю,

Пусть медленной молвою пухнет дым,

Пусть стелется нашествием седым,

Серебряной ордою по Алтаю.

Еще слыву я в мире молодым

И с музой как с соседкою болтаю,

Но грянет час, ворвусь я в вашу стаю,

Певцам коров я расскажу про Рим.

Про цезарей жестоких и прекрасных,

Торжественных, как смерть, и сладострастных,

Как жизнь. Тогда и мой настанет срок,

Я выйду к вам властительным собратом,

Как триумфатор, в пурпуре крылатом

И в бронзовой броне морозных строк.

ЛЬВИНАЯ ОХОТА. Венок сонетов

…И в знойной солнечной пыли

На узких улицах Каира

Такие бронзовые шли

За белым рубищем факира.

«Апокрифы». Г.Ш.

I

В пустынях времени охотой львиной

Мы закаляем наши голоса,

Над нами звезд не высохла роса,

Первичной тьмы сочится сердцевина.

И в этот век, что в век глухой Кальвина,

Обветренные пухнут паруса,

Команда съела обувь и боса,

Земля плывет в прошедшее с повинной.

И мы в эфирной пустоте парим,

Нам золотом сияет медный Рим.

Слыхал ли кто, чтоб смерть глушили словом,

Чтоб скрипка пела в грохоте войны,

Бессмертием, безумием лиловым

Поэты и цари увлечены.

II

Поэты и цари увлечены

Любовью злой и ненавистью гордой,

Крылатых звуков бронзовые орды

Врываются в гаремы тишины.

Прекраснее прекраснейшей жены

Строфа, где мудро скованы аккорды,

Ни Энгельсы, ни радостные Форды

Не раскуют ее под звон казны.

Проходят годы как поток песчаный,

В тысячелетия, как в океаны,

Ручьи времен бегут из старины.

Лишь мы гуляем с правнуком стрибожьим,

На тучных берегах мы не стреножим,

Распластаны лихие скакуны.

III

Распластаны лихие скакуны,

С лиловых губ летит метелью мыло,

Их бронзовая Азия вскормила

Соленым снегом варварской весны.

Ковылевою горечью больны

Глаза наездников, но их Аттила

Как радостный козел, и зреет сила

На каждом пузырьке его десны.

Фруктовый сад Европы слишком нежен,

Не устоять пред вихрем печенежьим,

Дуплисты башни, вытоптан народ,

Насилуемых пленниц визг стихийный,

И в тучах дыма с городских ворот

Валится лев песчаною лавиной.

IV

Валится лев песчаною лавиной,

И тот, кто горд как солнечный Самсон,

Могучим медом львиным опьянен

И вознесен над горестной равниной.

И что ему мгновенные стремнины

Величественно брызжущих времен,

Ему, схватившему за крылья сон,

Любовнику красавицы-вершины.

И хрусталя прекрасней липкий лед,

В его бокале мастер сердце шлет

Надменной вечности, как смерть единой,

И оттого как полюс он суров,

И над туманами его миров

Пылают зорь дымящиеся вина.

V

Пылают зорь дымящиеся вина,

Пьяна луна, и мы танцуем с ней

На пиршестве медлительных теней,

И леший нам на дудке соловьиной.

Пьяна земля, ночь правит половиной

Ее владений, как в начале дней,

В утробе тьмы она еще пьяней

Качается под млечной пуповиной.

Кто в трауре на пиршество пришел,

Чей кубок деревянный не тяжел,

Холодною губой вино не пробуй.

Не пробуди нас крыльями струны,

Окованы вселенской мы утробой,

С других планет на землю сходят сны.

VI

С других планет на землю сходят сны,

Вздвигают башню страстные народы,

То крепкий материк темнобородый

Свой пол вонзает в мякоть вышины.

Столпотворением сокрушены

Столетние гранитные породы,

Покорствуя безумию природы,

Смешался и язык моей страны.

О плоская земля, о край бескрайный.

Бандиты здоровенные Украйны,

Одетые в овечьи зипуны,

Ругаются на эсперантской смеси,

А в юртах самоеды, как в медресе

Востока загорелые сыны.

VII

Востока загорелые сыны

Оставили таинственные знаки,

Торжественны развалины в Карнаке,

До сей поры их письмена темны.

Покрыл колонны снег седой луны,

Изъела солнца розовая накипь,

Травой одетый камень стал инакий,

Где был гарем, пасутся табуны.

Но змеи в той траве скользят ручьями,

И черепаха приютилась в яме,

А в небе коршуны богини Мут

И лёт мышей и робкий лёт совиный.

Так взрослые в невзгоду не поймут,

Как дети улыбаются невинно.

VIII

Как дети, улыбаются невинно

Закутанные в глину черепа,

Их мать веселая как смерть скупа

И ждет на паперти у гильотины.

А синий сумрак, синий, беспартийный

В крови, в крови пустынного столпа,

Которому вослед ползет толпа

Трудолюбивой гущей муравьиной.

Песчаное безбрежье, властно страсть

И страстно власть стараются украсть

У сонного грядущего колеса.

Но непролазны жидкие пески,

И всходит грязь талантливого лёсса

Лучами человеческой тоски.

IX

Лучами человеческой тоски

Унизаны и траурны ресницы,

Не надо их поднять, пусть вечно снится

Нам пестрый край, увитый мастерски.

Он радостнее пушкинской строки,

Он солнечней, чем в масленицу Ницца,

Но так тонка, тонка его граница,

Что смерть – прикосновение руки.

Он отразился в зеркалах полотен,

Но я как мастер буду чистоплотен,

Я в кровь не раздавлю свои мазки.

Мой караван в песках, мои в бальзаме

Мечты, самума черными слезами

Верблюжьи переполнены зрачки.

Х

Верблюжьи переполнены зрачки

Агатовою тьмой ночного Нила,

Дневное пламя туча заслонила,

Оскалились кругом солончаки.

Оазисы как звезды далеки,

Мираж потух, и тихо, и уныло.

О, вспыхни хоть, самум, зажги горнило

Могучей тьмы и в тьму нас увлеки.

Не всё ль равно нам, месяц ли двурогий

Или рогатая звезда на дроги

Положат наши мертвые тела, –

Двадцатый век и жертвоприношенье…

Ослица б Валаама вас кляла,

И молока ослицы нет священней.

XI

И молока ослицы нет священней,

На Кубе – острове, Гаваны близ,

Младенцев кормят молоком ослиц,

И женщины поют при их доеньи.

Поэты, правда, там не развелись,

Строк не склеить в тропической геенне,

Хозе-Рауль-и-Граупера гений

Один там блещет, горд и смуглолиц.

Вас россиян – мильонов полтораста,

Книг сотни полторы б вам для контраста,

На миллион одну б, я ж издаю

Все тысячи, питая век грядущий,

Когда людьми отчизна будет гуще,

Я думою блуждаю в том краю.

XII

Я думою блуждаю в том краю,

Где небо низко и краснее крови,

Где воздух жалит и мороз суровей,

Чем зной песка, согревшего змею.

Там шар земли привинчен к бытию,

А то, что бытие, скрутило брови

И скорчилось, горбясь в льдяном покрове,

Выкраивая медью мощь свою.

А там внизу, где кольцами широты

Вцепились в мир, где лик его безротый

В пяти материках, изрытых сплошь,

Там гул внизу, там пьяное круженье

Мне весело смотреть с высоких лож,

Во мне строкою зреет отомщенье.

XIII

Во мне строкою зреет отомщенье,

Четвертая из граций, это месть,

Поет свою торжественную весть,

Как торжествующее песнопенье.

Мой череп как скала в свирепой пене,

В лучах кудрявых буду звонко цвесть,

В приливах времени и жемчуг есть,

И есть гниенье падали тюленьей.

За Грибоедова шах Фетх-Али

Алмаз прислал нам из своей земли,

А за тебя… Свершается, день брезжит,

Глядишь в пустыни глаз небытию…

Мы получили тишину и скрежет

За срезанную голову твою.

XIV

За срезанную голову твою

Хороший борщ из жирной солонины

Сварили палачам в тот год пустынный,

Когда Россия сгрудилась в бою.

Поэты рифмовали: улюлю, –

Высмеивали тело Магдалины

И по бульварам вереницей длинной

Бродили шумно в золотом хмелю.

Но присмирели времена лихие,

И в медных берегах бурлит стихия,

И медь, лишь медь – властительная гладь.

Из меди львы, драконы и машины…

Не мы ль навек осуждены пылать

В пустынях времени охотой львиной?

XV

В пустынях времени охотой львиной

Поэты и цари увлечены,

Распластаны лихие скакуны,

Валится лев песчаною лавиной.

Пылают зорь дымящиеся вина,

С других планет на землю сходят сны,

Востока загорелые сыны

Как дети улыбаются невинно.

Лучами человеческой тоски

Верблюжьи переполнены зрачки,

И молока ослицы нет священней.

Я думою блуждаю в том краю,

Во мне строкою зреет отомщенье

За срезанную голову твою.

ЗАПРЕТНАЯ ПОЭМА

I

Мы все моложе, чем трава,

Свои цветы стыдливо прячем

И прячем крепкие слова,

Срываем мигом лишь горячим.

И в час сладчайшего труда,

Когда над глиной вожделенной

Мы продолжаем род вселенной,

Мы любим их кричать тогда.

И там на площади обид,

Где человеки рвут друг друга,

Душа выдавливает ругань,

Душа, которая скорбит.

Мы прячем крепкие слова,

Срываем мигом лишь горячим,

Свои цветы стыдливо прячем,

Мы ниже, ниже, чем трава.

И лишь могильные холмы

Глядят на солнце лепестками

И растворяют вечный камень.

Так до травы взлетаем мы.

II

Старинный стыд закатом стынет

На холодеющих телах,

И в золотом раю, в пустыне

У них плащом укрыт Аллах.

У них верблюды неуклюжи

И клонят горб тяжелый свой,

И сами ходят по-верблюжьи

Они в одежде вековой.

А я зажжен чистейшим чувством,

Одежду грешную я сжег.

Горят века, и я мечусь там,

Чтоб дух собрать в один прыжок.

Довольно мертвым лунным мелом

Кричать заборные права

Иль смело в сумерке несмелом

В афишах изменять слова.

О ты, прекраснейшая дама,

Горячей дочерью земной,

Женою голою Адама

Ты засияла предо мной.

Ни времени и ни стыда нет,

Лишь звери счастия в раю,

Лишь тело зверя не устанет

Мыть пеной солнца тьму свою.

И я кричу в теплейший вечер,

Когда по дачам поезда, –

Вы, бедра, плечи, цвет расцветший,

Святое имя вам …

III

Огромных папортников тени

Плясали с мотыльками там,

И выл в стремительном хотеньи

На две луны гиппопотам.

И ласково гиппопотамша

Свой розовый давала зад.

Но сквозь века протерлась замша,

Продрались пегие глаза.

Они зажглись по-человечьи,

И запылала высь стыдом.

Смоковницей кровавой вечер

Глядел в наш первый звездный дом.

И там любимая лежала,

Как мраморной луны ломоть.

И вылил я мужское жало,

Как мне велел тогда Господь.

И в Индии, в Египте Фаллос,

Что католический Исус,

Благословлял поля. Склонялась

Пред ним Сафо и девять муз.

И сквозь века с тех пор несу я

Свой пол и прячу между ног.

Как имя бога, имя всуе

Произнести его грешно.

Оно в слогах Китая с нами,

Оно приятно и легко.

О, тело, розовое знамя!

О, пол, багряное древко!

Пусть кодекс света беспощаден,

Пусть 1001-ая статья

Смешком презрения погладит

Певца постели бытия.

Кого на свете беспокоит,

Что не закроют голых глаз

Мои любимые левкои

И чашу пола напоказ.

Ликуй, левкой, что медь на вече,

В глухую ночь восстань, воркуй.

Я – бедра, плечи, цвет расцветший, –

Да будет свято слово …

Июнь 1925 г.

АПОКРИФЫ (лирическая трилогия). Ленинград: Издание автора, 1927

М. Горькому

...И рече диавол Адамови: моя есть земля,

а божие – небеса, аще ли хочеши мой быти –

делай землю. И сказа Адам: чья есть земля,

того и аз и чада мои.

Откровение Адамово

Эпиграфов собственных груда

…вытянулись трубы,

Кирпичной кровью налились.

………………………………….

Ветер, ветр, поэтический пес

На луну завывает на каменной площади.

………………………………………………

Вон фонарь, как одуванчик,

Пух спустил по мостовой.

………………………………

Пара глаз – замочных скважин,

Два затвора хладных век.

Вот и всё. Как был отважен

Тот, кто звался: человек.

………………………………..

Два вечных палача в рубахах там

Из заревого кумача.

Восток и Запад. Кроют бархатом,

Да рубят со всего плеча.

Машина тишины

…И пролилась на эпос зябкий

Лирическая теплота.

…………………………………

Лукавство звезд предам перу.

…………………………………

…И мирозданья смысл жестокий

В меня глядел из-за кулис.

………………………………….

…На корабле земли высокой мачтой

Хочу скрипеть с веселым флагом дня.

Карусель зодиака

…А утром я покорен временам,

Иду на службу……

…………………………………..

Мы бронзовые люди – могикане,

И вымираньем знамениты мы.

Клинопись молний

…Так я гляжу на пестрый купол свой

И хохочу……

………………………………………..

……О, будь росой сыра,

Строка моя……………..

Созвездие змеи

…О, хвоя вечности, ты никогда

Не осыпаешься……

…Он бродит за оградою чугунной

Молчания и, слух насторожив,

Он слышит, как в веках ликуют гунны.

Череп

…И в Индии, в Египте фаллос,

Что католический исус,

Благословлял поля…………..

………………………………….

Да будет свято слово.

Запоэма

Увертюра

Факелы в глубоком мраке,

Ад пылающей смолы,

Машут розовые маки,

Пышут рыжие орлы.

Оживают сталагмиты,

Пляшет пламя, злой народ.

Круглый мир – полураскрытый

Огненно-колючий грот.

Осторожно. Там озера

Полыхают в пустоте.

Их вода красней позора,

Точно кровь – озера те.

В них вливаются, пьянея,

Рокот рек и ропот лир.

Дева рыжая Огнея

Обнимает скорбный мир.

Часть первая

ЕРЕСЬ ТРИЖДЫ ЛОЖНАЯ или ЕРЕСЬ ЕЩЕ НЕ СОЖЖЕННАЯ или ЕРЕСЬ МУДРСТВУЮЩИХ ЛУКАВО

"Судите меня, знатоки-буквоеды..."

Судите меня, знатоки-буквоеды,

В клокочущем слове ищите греха.

Я мастер, узнавший всю горечь победы,

Объевшийся мясом собачьим стиха.

Привинчены строфы зубами созвучий

К морозному мрамору белых страниц,

И воздух суровый, как ветер, певучий

Жестоко закован в утесах границ.

Он дико рыдает в объятьях ущелий,

В эпитетах темных задумчив порой…

Но нет, сквозь игольное ухо и щели

Не высунет голову хаос сырой.

И жадно грызет он гранитные стены,

Царапает бездны зеленую медь,

И пляшет метель полыхающей пены…

А мастер стыдлив и не хочет шуметь.

"Я две зимы, два долгих лета..."

Н.А.

Я две зимы, два долгих лета

Святую вольность презирал.

С тобой, бестрепетная Лета,

Я как с любовницей играл.

Грешил сонетами велико,

Не мог я Данта позабыть.

Я даже раз сказал «музыка»,

Чтобы торжественнее быть.

Высокий стиль средневековый,

Тянувший землю к небесам,

И на меня надел оковы,

И стал готическим я сам.

Я запад пел в огне востока,

Но никогда я не был пуст.

Враги бранили нас жестоко

С пушистой пеной вражьих уст.

Один с перстами на костяшках

Просил от смерти страховать

И, одолев два тома тяжких,

Упал, бледнея, на кровать.

А я, я тоже стал жесточе,

Схватив за гриву быстрый стих,

Чтоб враг не смог расправить очи,

Чтоб слабый крик его затих.

"Пространство, музыку твою..."

Пространство, музыку твою,

Твоих туманностей сплетенья

Глазами жадными я пью,

И шумно рад я бытию,

Как рады птицы и растенья.

И дар веселый, слова дар

Я чувствую как жизнь вторую, –

В тебя я верую, нектар,

Ты крепок оттого, что стар,

И на Олимпе я пирую.

Толпы вопящей гул и бред

Сюда заносит ветер нищий,

И я, возвышенный поэт,

Смеюсь над воплем низких бед

В тиши богов, на их кладбище.

Я по гробницам их влачу

Свой плащ, тревожу ржавый цоколь,

Срываю с мрамора парчу…

Отсель как римлянин кричу

Презрительное слово: прокуль.

"Четыре скелета, одетые в пламя..."

Четыре скелета, одетые в пламя,

Что двигатель первый для звезд изобрел,

Меня веселят золотыми крылами, –

То лев, человек, и телец, и орел.

Я не был на острове в море зеленом,

Я не был в долине библейской реки,

Но вижу я кости в дыму раскаленном,

Колючие ребра, хребты и клыки.

И слышу я клекот, и рык, и мычанье, –

То прет из утробы разумная речь.

Две тощие тени в мече и колчане

Ее стерегут, но не могут сберечь.

Колеса рокочут и в вихре грызутся,

И каждое пышет, что камень топаз,

И в свитке лазури, как буквы безумца,

Разбросаны бездны пылающих глаз.

Попробуйте, боги, воскреснуть принудьте

Обросший легендами мира погост.

Пусть время угаснет, но в смутной минуте

Я блеск сберегу этих крыльев и звезд.

"В прозрачном сумраке нирваны..."

В прозрачном сумраке нирваны

Сиянье лунного столпа.

Плывут к стране обетованной

Апостольские черепа.

Песок опаловой пустыни

Течет меж пальцев грубых ног,

Течет звезда в пустыне синей,

Творца качается венок.

А впереди лучисторогий

Веселый старец Моисей,

Он сам не ведает дороги,

Единственной в пустыне всей.

Плывут апостолы на запад,

А думают, что на восток.

Гниющих солнц холодный запах,

А не лучей встает поток.

СТАРИК Из В. Гюго

Марат верил в Справедливость:

он требовал двухсот тысяч голов.

А. Франс

Вот вам за ночь Варфоломея,

За альбигойцев, за Моле, –

Кричал старик, погибель сея

По взрытой яростью земле.

Высокий, злой, седой и синий,

Как факел ужаса, худой,

Он плыл, роняя бурый иней,

Качая длинной бородой.

Она вбирала кровь, твердела,

Отяжелела, слиплась вся,

А он творил святое дело,

Рубил, ругая и тряся.

Он с каждым днем судил суровей,

Его крутились прутья жил.

Стакан живой кудрявой крови

Мадам Сомбрейль он предложил.

И сирый свой народ и вдовий

Кропил он кровью и бесил,

Когда без головы, без сил

Упал шестнадцатый Людовик.

"Веселый век суровости полярной..."

Веселый век суровости полярной,

Два полюса отведал Амундсен,

Объял поэтов штиль эпистолярный,

Смятения и натиска взамен.

Кто матери, кто Горькому, кто милой –

С оплаченным ответом письма шлют…

Безбожник я, но «господи, помилуй»

Шепчу невольно, как Везувий, лют.

Я на поклон иду походкой кроткой

В печальный склеп, где в воздухе гнилом

Оброс угодник жидкою бородкой

И высохла улыбка под стеклом.

В заплатах пестрых тощая Европа.

В британском фраке длинный Дон-Кихот

С моноклем на скуле питекантропа

В далекий собирается поход.

В Ливонском крае, в крае Прибалтийском

Живут оруженосцы у него,

Их будит он, блестит стеклянным диском,

Приказывает верить в торжество.

А там, где зло, в бунтующем Бедламе

Доступен каждому великий склеп,

И, вея деревянными крылами,

Гиганты перемалывают хлеб.

К ЗАПАДУ

До конца еще не солган

Этот вымысел случайный.

Нам завещаны надолго

Неразгаданные тайны.

Звезды пестры и крылаты,

А луна бледней бумаги.

Теребят свои халаты

Чернокнижники и маги.

В колпаках остроконечных

Звездочеты и уроды,

Мастерами дел заплечных

Управляются народы.

Не пробить прозрачной лирой

Черствой кожи их слоновой.

Ты к могилам апеллируй,

Потрясающий основы.

Мертвецов сухих измучай

Музой яростной и щедрой…

Не забудь, на всякий случай,

Сервантеса-Сааведры.

"Романтиками всех времен..."

Романтиками всех времен

Маститый месяц уважаем,

И берег Леты заклеймен

Скелетов мрачным урожаем.

Их мясо вымыла молва

И унесла в воронку ада,

И в мире умерла баллада

И в книгах выцвели слова.

Лишь месяц дряхлый седовласый,

Маститый месяц меж ветвей

Еще плывет, и соловей

Под ним всё те же точит лясы.

Куда зовет певец веселый,

Кого целует громко он?

Ужель старинные костелы

Еще умеют плавить звон.

И к медной жаждущей гортани

Еще язык их не прилип

В железный этот век восстаний

И женственно цветущих лип.

Я не забуду бледной Вислы,

Она милее Леты мне, –

В ее росе, в траве отвислой

Узнал я счастье на земле.

РЕЧЬ ПРОКУРОРА

Я против пара протестую,

Поработившего пространство

И время на путях седых.

Люблю я древнюю, простую

Воловью упряжь, и убранство

Коней, и добрый конский дых.

Шипящий пар, густой от злобы,

В потливый поршень колотящий,

Твоя постылая пора.

Твой длинный поезд меднолобый

Змеею раздирает чащи,

И города, и хутора.

И трением курчавой шерсти

О желчные крутые смолы

Был вызван дух могучий гроз.

Захвачен был он без треперстий.

Катушкой скрученный, веселый,

Он силу пара перерос.

И струны черные завыли,

Отяжелевшие от тока.

То негодуют провода.

О, руки музыки, не вы ли

Вцепились песнею жестокой

В систему нервную труда.

И я ночами негодую.

Мне светит лампочка пустая.

То мертвый глаз былой грозы.

Я прокурор планет, в седую

Историю гляжу, листая

Веков преступные азы.

"Ценят нас за нашу пену..."

Ценят нас за нашу пену,

За кривой кровавый рот,

За ветвящуюся вену,

Из которой сок течет.

Нас на желтую арену

Выгнал жаждущий народ.

Тяжелы немые гири, –

То столетья да миры,

Что висят на тонкой лире

С незапамятной поры.

На веселый пир валькирий

Мы несем их как дары.

Плеск взлетающих ладоней

Иль безмолвный знак: добей.

Это смех потусторонний

Над земным огнем скорбей.

Это в розовой короне

И патриций, и плебей.

И в тот час, как придут наши

На последний пир и суд,

Будет мир сильней и краше,

Будет мрак прозрачно-крут.

Облака закатной чашей

Никого не обнесут.

"Как части машин в знаменитом Детройте..."

Как части машин в знаменитом Детройте,

Вселенная плавно и точно течет, –

Вы Форда, поэты, читайте и стройте

И знайте секундам размеренным счет.

Старинные танцы танцуйте почаще,

Чтоб мышцы запомнили прочный размер,

Как тот, что качался над кедровой чащей,

Когда по ней шел полупьяный Гомер.

Чтоб слово текло как веселый конвейер,

Несущий трудящимся звезды колес,

Чтоб слово дышало как розовый веер

И холодом свежим на кожу лилось.

5/февр. 1927

"Никто ничего не понимает..."

Никто ничего не понимает.

Как череп живого барана,

Горячую землю ломают

Под грубую бурю барабана.

Под круглые звуки барабаньи

Огонь раздувают народы,

Готовят багряные бани

Во имя голубое свободы.

Поэты притихли, пригорюнясь,

Не буйствуют гневом да бранью,

Зовут невозвратную юность,

Пощипливают жилу баранью.

Вы, кроткие жены Аполлона,

В хитоны закутайтесь туже, –

Пустеет высокое лоно

Под стрелами неслыханной стужи.

4/4 1927

"Напрасно ты вдыхаешь бытие..."

Напрасно ты вдыхаешь бытие

В поэму гениальную вселенной.

Не признают тебя, творец надменный,

Оспаривают авторство твое.

Созвездий золотые шестерни

Работают, и движутся планеты,

И человечьи руки их воздеты,

Ладони шевелятся, как огни.

Хватают время руки человечьи,

Ломают голубую пустоту,

В орбитах костяных косятся свечи

Под ветром, что целует на лету.

Под ветром, что поет, не иссякая,

Глубокую поэму бытия,

И я ломаю ночь земного края,

Как парус белый расправляюсь я.

И в черный час, когда я онемею

И поневоле будешь признан ты, –

Я упаду с поэмою твоею

В прожорливое пламя пустоты.

"Был порох выдуман, и спрятан в погребах..."

Был порох выдуман, и спрятан в погребах

Пудами мертвыми родитель ураганный.

Так музыку свою в угрюмые органы

Когда-то заключил великолепный Бах.

Был найден наконец таинственный металл,

Что жег алхимика прокопченную лампу.

Лучи энергии чтоб он не разметал,

Был похоронен он в гробах свинцовых ампул.

Так складываю я в строительном аду

Живые кирпичи… Как ибсеновский Сольнес,

Воспоминаньями я в тихий час наполнюсь

И в мертвой юности возмездие найду.

"Арканом строк пленить планету..."

А.Б.

Арканом строк пленить планету,

Надламывать материки,

Древней которых в мире нету,

Резцами рыщущей руки.

Европу, полную врагами,

Юродствующую мечом,

Боднуть азийскими рогами,

Емелькой вспыхнуть Пугачом.

Лучистых крыльев распростертье

Обнять как ночь, как сон, как смерть.

Могучее безмолвье смерти

Уметь над жизнью распростерть.

10/ноябрь 1926

К БОГУ

…И любят боги пастухов

И земледельцев презирают.

Песнь о хаосе

Над этим рокотом кипучим

Неунимающихся вод

Мы лабиринты слуха пучим,

Поэт, убийца, скотовод.

Не верим розовому раю

Твоих смердящих потрохов.

И любят боги пастухов

И земледельцев презирают.

Клейменный ярким ярлыком,

Я в землю Нод ушел в изгнанье…

Где брат твой, Каин, – мне заране

Твой хриплый баритон знаком.

Закон диктуешь ты рабу,

А я светил сдвигаю диски.

Как древний бриллиант индийский,

Горит клеймо на темном лбу.

"То хлопушка Люцифера..."

То хлопушка Люцифера, –

Над землей горит века

Опрокинутая сфера

Голубого колпака.

Светит розовое тело

Золотого фитиля,

То не солнце – заблестела

Обнаженная земля.

Сладкой страстью пахнет глина,

Терпкой музыкой труда.

В грудь утеса-исполина

Бьет кудрявая вода.

Бородой жемчужной блещет,

Леонардо бородой,

И до звезд угрюмо плещет

Океана зверь седой.

От Гренландии до Явы

Он разъял свои клыки,

Тушей рваной и дырявой

Разлеглись материки.

Запеклись цветною кровью

Племена вокруг их жил.

Нет конца средневековью, –

Воет мастер-старожил.

Помнит он погоды мира,

Нрав стихий ему знаком.

Знать, недаром пот, как мирра,

Над крутым его виском.

В полотно уходит масло,

И цветут гримасы рож,

Чтоб в столетьях не погасла

Лепестковая их дрожь.

Чтоб смеялись мышцы те же

В потемневшей глубине,

Чтоб язык живой и свежий

Шевелился там на дне.

14/II 1927

"Грязью ругани облитый..."

Грязью ругани облитый,

Я горю еще пестрей,

Парус пламенный морей.

Людям любы только плиты

Гробовых богатырей.

А живому, молодому

Холод славы да хула,

Ранний звон в колокола,

Да тому проклятье дому,

Где беда нас родила.

На печи сидели сиднем,

Коротали мы тогда

В Карачарове года.

Долго зрела в мраке синем

Наша тяжкая звезда.

Мы встряхнулись в час веселый

Столкновения стихий.

Смерть костлявую сохи

На все муромские сёла

Прославляли петухи.

Мы проснулись в час великий.

Поле. Столб. Дороги две.

Конь, как вкопанный, в траве.

Напророчили калики

Гибель вражьей голове.

12/III 1927

"Вы не стучите в мастерскую..."

Вы не стучите в мастерскую,

Для вас я не открою дверь,

За дверью этой я ликую,

Как изумленный первый зверь.

Я утаил от вас под кожей

Тот первый розовый мороз,

Что веял от десницы божьей

В недобрый час его угроз.

Я мыслю музыкой, соблазном,

Поющим мне издалека,

И я в блаженстве непролазном,

Звезду грызет моя рука.

Я трачу годы на камею,

На тихий свет глубоких глаз.

Я вольный мастер, быть им смею

И презираю ваш заказ.

"Не возродитель я идиллий..."

Не возродитель я идиллий,

Не прославляю Моссельпром, –

Иные помыслы водили

Моим пылающим пером.

Я видел: звезд веселых радий

Раздроблен в мраморе небес,

А на земле, как на эстраде,

Бесился вечно-юный бес.

Он говорил, что время – ветер,

Который весел, пьян и зол…

И был красней всего на свете

Его краснеющий камзол.

Он говорил, что ветер – время,

Поющее во всех кустах…

И леденил мне лоб и темя

Планеты оковавший страх.

И я услышал звон великий

Веков, кишащих тьмой племен,

И вспыхнули мгновенно лики

Давно померкнувших времен.

Еще не кончен интермедий

Парад, и занавес не взвит,

Но слышен мощный голос меди

В твоем бряцании, пиит.

"Сия веселая Россия..."

Сия веселая Россия,

Звезда суровая сия,

На лаврах мертвенных почия,

На вас гляжу с надеждой я.

На лаврах жесткое веселье,

Черно похмелье темноты,

Поэт лишь ведал, чем доселе,

Отчизна, трепетала ты.

В ночи густой, в ночи сорочьей

Поэт лишь различает згу,

Чтобы погибель напророчить

Настороженному врагу.

Так вот зачем рыдали ивы,

Роняя красную листву,

И серп визжал, кусая нивы,

И плакала коса в траву.

И ветер, ветер нехороший,

Что запах смерти в душу льет,

Над нашей кровлей, мхом обросшей,

Все ночи каркал напролет.

"Не по карману мне купить соболью шубу..."

Не по карману мне купить соболью шубу,

Которую носил российский император

И нынче дешево идет с аукциона,

Чтоб фонд Республики немного поддержать.

Пусть выкупят ее у нас американцы,

Закажут пусть для ней торжественное судно

И повезут домой и там миллиардершам

Показывают пусть седые соболя.

Среди сокровищ всех из царской барахолки,

Что вытащил народ из кладовых дворцовых,

Я выбрал бы теперь лазурные ливреи,

Не нужный никому, беспошлинный товар.

Я сохранил бы их в шелку и нафталине,

И в дни величия их мрачных юбилеев

Я многим бы своим собратьям вдохновенным

С нарочными, как встарь, учтиво разослал…

12/II 1927

"Громовым голосом гроза..."

Громовым голосом гроза

Еще докладывала нам

И молниями диаграмм

Еще вгрызалася в глаза.

А мы не верили уже

В изломанные их черты,

Что зыбким золотом мечты

Цвели на темном рубеже.

А те, что под огнем грозы

Позабывали все азы, –

Благословили те ее,

Нашед иное бытие.

"Порфиру черную печали..."

Порфиру черную печали

Не сброшу с белого плеча,

Издревле нам чело венчали

Слепые руки палача.

Так в дни великого раздора

Был в предрассветной тишине

Под скорбным небом термидора

Гильотинирован Шенье.

Гюго бежал на остров дикий

И там пятнадцать долгих лет

Любил людей, их слушал крики,

Чтоб внукам их оставить след.

Прочь, сердце, робкое стенанье,

Люби, презренья не тая.

Да будет плаха иль изгнанье

Награда высшая твоя.

ПЕРЛАМУТРОВАЯ ПАСТЬ или САРАБАНДА, САКСАУЛ И МАНДРАГОРА или ЗЛАЯ МУЗЫКА

Он взбивает костью синей

Злую музыку…

Г.Ш.

"Пусть ученый пишет сухо..."

Пусть ученый пишет сухо,

Чтоб в поэзию не впасть.

Мы вложили наше ухо

В перламутровую пасть.

Не для нас важна причина,

Разлучившая тела.

Плачет в уши нам пучина,

Долго плачет, как пчела.

Как струна, как черный провод,

По которому бегут

Сквозь седой дорожный холод

Дребезжание и гуд.

Так рыдает рыбья стая

В голубой пустыне вод,

Так вселенная пустая

На песчинках звезд поет.

САРАБАНДА

Шум веселый сарабанды

Нам желателен и мил.

День и ночь нам снятся банды

Веселящихся громил.

Я и ты, мы суеверны,

Бред ученых не для нас.

К нам глядит в окно таверны

Ослепительный Парнас.

Вот хозяин злой и чинный,

Он жирнее, чем кабан.

Бьют жестокие мужчины

В деревянный барабан.

Это бочка, мы добавим,

Что, конечно, уж пуста.

Оттого лихим забавам

Не мешает теснота.

Льют небритые флейтисты

Злую музыку свою.

Звуки грубы и когтисты,

Я охотно их пою.

Я беру струну воловью

Вместо шелковой струны,

Пусть моей пьянеют кровью

В этот вечер плясуны.

ТРУБКА [*]

Как головку темной скрипки,

Саксауловую трубку

Я ленивою ладонью

Многократно обласкал.

Круглый зев ее глубокий

Туго-туго я наполнил

Дорогим душистым сеном

Золотого табака.

Я венчал ее короной

Розоватой и зубчатой

Из прозрачного металла,

Что похитил Прометей.

Я горячими зубами

Укусил мундштук янтарный,

И я слушал, как звучала

В нем далекая метель.

Та, что слышат звезды моря

На утесах под водою

В черный час, когда седеют

И рыдают корабли.

Та, что в раковинах бездны,

В перламутровых черепьях,

И живой улиткой уха

Долго воет и болит.

Дым зелеными ветвями

Надо мною пышно вырос.

У стола стоял я долго

И мучительно мечтал.

Я качался, мне казалось –

Я стою на пьяной рубке,

Зацелованный пучиной

Волосатый капитан.

5/февр. 1927

"Верю розовой горе..."

Верю розовой горе,

Что влилась в земные горы.

Мне поет о той поре

Темный корень мандрагоры.

Он упорен и могуч,

Верно, дьяволом зачат он,

И прилипчив, как сургуч,

Точно мир им запечатан.

Он пьянит и веселит

Даже праведных в нирване,

Но в безмолвьи бледных плит

Он кричит при вырываньи.

Посмотри, как волосат

У верхушки корень вязкий.

Это им напился ад,

Чтоб из листьев сплесть повязки.

С той поры, как предок мой

Опустил стыдливо веко,

Наполняться начал тьмой

Брат подземный человека.

Он двумя ногами врос

В мясо мира, в злую глину,

Чтоб достать подземных роз

Человеку-исполину.

"Косые корни саксаула..."

Косые корни саксаула,

Они закопаны в пустыне.

Их буря суши захлестнула

Волною желтой, а не синей.

Она своей сыпучей лавой

Ученым на руку сыграла

И с шеи Каспия двуглавой

Отсекла голову Арала.

Водою синего бассейна

Арал рыдает неустанно,

В него вливают кровь Гуссейна

Сухие реки Туркестана.

А кровь другая, что древнее,

В которой выкупала Кира

С медалью каменной на шее

Кривая скифская секира, –

Она давно с песком смешалась,

И саксаул красней коралла…

А ропот мертвого Арала

Во мне рождает жуть и жалость.

10/мая 1927

"Дыма тоньше, легче праха..."

Дыма тоньше, легче праха

Выйди, песня, из меня.

Пепла серая папаха,

Ты на темени огня.

Как повис легко и косо,

Набекрень кудрявый прах.

Поседела папироса

В перламутровых зубах.

Выйди, голос, из гортани

Горьким ветром молодым.

Тематических метаний

Я люблю зеленый дым.

Я люблю веселый холод

Полоненной пустоты,

Жажда божья, волчий голод,

Песня человечья – ты.

29/III 1927

"Ты, убийственная чара..."

Ты, убийственная чара,

Бред созданья дерзновенный.

Кровь смолистая анчара

Наполняет наши вены.

Слов колючие скелеты

Мутной музыкой увиты.

Это муть глубокой Леты,

Дым Аида ядовитый.

Но лишь тот поет, как явор,

Кто в дыму веков кочует,

Кто под крыльями метафор

Теплоту густую чует.

Он растет из теплой глины,

Из огня земли гнилого,

И над миром тьмой орлиной

Разворачивает слово.

18/мая 1927

"Видишь, девушка, бровь новолунья..."

Видишь, девушка, бровь новолунья

Озарила верхи Куэнь-Луня.

То смеются в небесной лозе

Золотые глаза Лао-Тзе.

Слышишь, юноша, гневные горы,

Где глубоко растут мандрагоры.

То рыдают в подземной грозе

Золотые глаза Лао-Тзе.

21/мая 1927

НАДЕЖДА

Вы, горячие раздоры

Средь поэтов и племен,

Женским трепетом Пандоры

Ваш веселый меч клеймен.

Держит женщина немая

Злую вазу в полусне,

Воплям бедствий не внимая,

Что цветут на темном дне.

И хрустит скелет вселенной

От вороньих крыльев бед,

Бледно ликами Селены

Бродят призраки планет.

Звезды слепы, взгляд их зелен,

Без надежды бледный путь, –

И большим глазам газели

Не дано в нее взглянуть.

На вопящем дне сосуда

Ты, надежда, как вино.

Мертвым взором изумруда

Пьет Юпитер это дно.

3/август 1926

ЗМЕЯ

Презренный зверь, немой и низкий,

В земле кипящая змея,

Ты любишь звон аполлинийский,

Тебя поет душа моя.

Ты любишь музыку секиры,

Крылатой флейты легкий свист,

Тебя пленяют им факиры,

Им жесткий блеск твой шелковист.

И ты послушна звуку глаза,

В орбите сжатого, как нож.

Ручьем зеленого алмаза

На дно корзины ты течешь,

Ты дремлешь там на дне корзины,

Хоронишь там язык двойной,

Чтоб льдистый кубок Мнемозины

Наполнить знойною слюной.

Мгновенья жуткие, как мыши, –

Ты их внимаешь беготне,

Ты ловишь их в ночном затишьи,

Глотаешь их на темном дне.

И оттого тебя боятся,

На животе ползущий зверь,

Как время, как губа паяца,

Как смерти медленная дверь.

"Руки чьи меня рубцуют..."

Руки чьи меня рубцуют

За веселую крамолу?

Это нищие танцуют

Костяную карманьолу.

Кто глаза мои повесил

Этим небом изумленным?

Барабанщик бос и весел

В этом воздухе зеленом.

Он взбивает костью синей

Злую музыку… Безумцы,

Это головы в корзине,

А не звезды там грызутся.

Это месяц одинокий

Собирает жатву… Други,

Это землю топчут ноги

И ломают небо руки.

"Деревянные фигуры..."

Деревянные фигуры

Так приковывают вас,

Что сидите оба хмуры,

Не сводя с квадратов глаз.

Кони резвые устали,

Королевы не сданы,

Топчут лишь диагонали

Неуклюжие слоны.

Белым глазом циферблата

Смотрит время из угла,

Перепугана, крылата

За окном немая мгла.

В ней земные зреют беды…

В этот мертвый час тоски

Не дождаться вам победы,

Роковые игроки.

6 янв. 1927

"Средневековое убранство..."

Средневековое убранство:

Квадраты, башни, короли…

Смирись ты на доске, пространство,

Немых и мудрых утоли.

Дай сердцу мерное качанье,

Уму – незримые стези,

В неумолимое молчанье

Глаза густые погрузи.

Движеньем жертвенным гамбита,

Мечтой о вечном короле

Да будет наконец убито

Земное время на земле.

6/янв. 1927

"Мы – рогоносцы наших муз..."

Мы – рогоносцы наших муз,

Они изменчивы, как жены.

Ревнивой страстью зараженный,

Поэт боится брачных уз.

Ему товарищ – океан,

Он так же пьян, крылат и холост,

Глубокий гул, свободный голос

Трудящейся стихии дан.

Не оттого ли мы темны,

Поем в прилив, молчим в отливы.

Не нас ли тянет блеск блудливый

Испепеляющей луны.

Не наш ли выпуклый висок

Руками бережными бездна

Кладет мучительно и нежно,

Как раковину, на песок.

"Тихий месяц, тишиной..."

Тихий месяц, тишиной

Ты нас будишь в тьме ночной,

Тишиной своею белой,

Точно грудью Изабеллы.

Тихий месяц, не тебе ль

Шлет земля свой голос дальний.

Ты висишь в прозрачной спальне,

Золотая колыбель.

Видно мне твое дыханье –

Голубые облака.

Дерева благоуханней,

Неподвижнее река.

То земля в речной эмали,

В звезды солнце раздробя,

Убаюкала тебя,

Чтоб поэты не дремали.

16/II 1927

"Я хвалы высокой полон..."

Я хвалы высокой полон,

Наделил меня господь

Темной силой, крепким полом,

Душу дал и создал плоть.

Челюсть выточил мужскую,

Бородою обрастил.

Как земля, за то ликую,

Как сияние светил.

Как веселый зверь машины,

Что придумал человек,

В ночь тревоги соловьиной

Не смыкая жарких век.

Не дружил он с мертвой книгой,

Не тушил всю ночь огня.

Но кричали звезды: двигай.

Так он сотворил меня.

К вам, объятия простершим,

Звезды милые, иду.

Будь в движеньи вечном, поршень,

Прободающий звезду.

"Луна неверная, ладони..."

Луна неверная, ладони

Ты взбороздила мне давно.

Какой задумчивой мадонне

Мне завтра клясться суждено?

По приказанию каприза

В печальный призрак перейду,

Моя влачиться будет риза

Полночной рябью на пруду.

Когда часы пробьют двенадцать

И время вновь раскроет пасть,

Я за русалкой стану гнаться,

Чтобы до солнца мне пропасть.

Я постучусь в твое окошко,

В зеленом утреннем бреду

Тебе покажется, что кошка

Стучит в стеклянную слюду.

Навек в безрадостную бездну

Твои падут ночные сны,

А я до вечера исчезну,

До солнца мертвых, до луны.

4/август 1926

"Тот поэт, кто слышит звезды..."

Тот поэт, кто слышит звезды,

Голубого барабана

Золотую эту дробь.

На космические версты

Шум вселенского джаз-банда,

На планетах стынет кровь.

Гаснут зори на планетах,

Высыхают океаны,

Увядают города.

Не ломают рук воздетых

Сумасшедшие вулканы,

Остывают навсегда.

Нет потопа, нету бога,

И не льется на планеты

Виноградный темный сок.

Только белые скелеты

Зарываются глубоко

В замерзающий песок.

То не люди и не звери,

То веселые большие

Костяные муравьи.

Смерти каменные двери

Пляшут яростней и шире

Под сухой потоп любви.

"Образ дикий и колючий..."

Образ дикий и колючий,

Было время, призывал

Я тебя на каждый случай,

На покой, на карнавал.

Дни высоко проходили

В масках из папье-маше.

Львиный был и крокодилий,

Рев и рык стоял в душе.

А созвездий пирамиды,

Что глядели в темноту,

Круглый мрамор Артемиды,

Озарявший высоту.

Небо, небо – незабудка,

Ты цветешь над головой.

Солнце светит без рассудка,

В яром свете слышу вой.

16/II 1927

ЛЮБОВЬ

Слова, слова, слова… Кладбище

Нешевелящихся слогов,

Их на бумагу кинул нищий

С ума сошедший богослов.

Средь них одно нашел я слово,

Как гроб царевны молодой

В гробнице трепета былого

Под африканскою звездой.

И я раскрыл его, и ужас

Мне душу вдруг оледенил,

Сухая мумия, напружась,

Восстала и сказала: «Нил,

Дарящий жизнь богам и людям,

Омой мой храм, дворец готовь,

Я вновь живу…» Мы не забудем

То слово, слово то: любовь.

10/июля 1926

"Узоры пьяные парчи..."

Ф.С.

Узоры пьяные парчи

В твоих зрачках узрит невеста.

Таких встречала я в ночи

В трущобах сумрачных Триеста.

И в знойной солнечной пыли

На узких улицах Каира

Такие бронзовые шли

За белым рубищем факира.

Что делать нам в Крыму с тобой,

Где скука, бред и автобусы.

Не красный трепет – голубой

Таят коралловые бусы.

И в тишине вечеровой,

Когда мы трепетны и близки,

Я чую гул веселый твой,

Восстанье музыки фаллийской.

"Целоваться, в самом деле..."

Целоваться, в самом деле,

У тебя учиться надо.

Ты моя была в отеле

С чудным именем: Гренада.

Я целуюсь очень громко, –

Вот беда моя сыздетства,

Соловьиного потомка

Соловьиное наследство.

Помню дым луны фарфорный,

Синих звезд не забываю,

Твой зрачок пустой и черный,

Белизна твоя без краю.

Помню, помню пальчик каждый,

Каждый волос твой целую.

Кто любил тебя однажды,

Не полюбит тот другую.

3/III 1927

"Мчался я, как в поле брани..."

<Ю.И.>

Мчался я, как в поле брани

Молодой Наполеон.

Жаждал я завоеваний,

Был я дымом опален.

Адъютантом был мне ветер,

Конь железный подо мной

Вкруг дома в багровом свете

Разрывал, как вражий строй.

Я хотел побыть с тобою

В золотой последний час.

Как трофей горячий с бою,

Я увез тебя, лучась.

Помню всё… Как, уезжая,

Ты была еще бледна…

Я люблю тебя, чужая

Многогрешная жена.

28/II 1927

ГЛАГОЛЬНАЯ БАЛЛАДА [*]

Над бездною моря один я стоял.

Покинул я мир и о нем не мечтал,

О мире кровавом, объятом борьбою.

Над синею бездной один я стоял.

Как старому другу, внимал я прибою.

Безумный… Он жил между идолов скал,

Он плакал, смеялся, он сказку шептал.

Где пьяные плечи ныряют наяд,

Где пламенем белым их пальцы летят,

Утес там когда-то чернел одиноко.

Косматою думою был он объят.

Как замок забытый, молчал он глубоко,

И волны, бывало, целуют его,

А он всё молчит, не узнав ничего.

Однажды, как знамя победы, на нем

Блеснула красавица, вся в голубом.

На солнце, на тучки она посмотрела,

Потом второпях огляделась кругом,

И в бездну веселую кинулась смело,

И тайну свою далеко унесла

От скучного мира страданья и зла.

И волны мятежные с разных сторон

К утесу безмолвному шли на поклон,

Пернатые пели ему на привале,

Склонялся пред ним золотой небосклон,

И смуглые бури его целовали,

Но девичью тайну никто не узнал,

Утес равнодушный, как прежде, молчал.

И бездна вскипела и гневной волной

Разбило на скалы утес роковой.

Но девичью тайну волна не открыла…

С тех пор не смолкает безумный прибой,

С тех пор всё растет его буйная сила,

И если он к тайне ключа не найдет,

То берег он весь, как утес, разнесет.

1916 г.

ЛЕГКОМЫСЛЕННЫЕ СТРОКИ

"Друг далекий, друг мой близкий..."

Друг далекий, друг мой близкий, –

Трон поэзии российской

Стал свободен… Царь последний

Сам повесился намедни.

Только знает мозг Аллаха,

Кто наследует по праву

Мех соболий Мономаха

Да завистливую славу.

Ох, и звать меня Григорий,

А другой зовет и Гришкой, –

Нам, Отрепьевым, и море

По лодыжки, мы с отрыжкой.

Много выпили мы браги

Для веселья, для отваги.

Есть и сил у нас излишек

Для ночей с Мариной Мнишек.

Был еще один Григорий.

Ох, и вспахивал он бодро

На пуховом косогоре

Белой Вырубовой бедра.

Гей вы, россы, берегитесь,

Кто пешком да кто в карете.

Новый вам явился витязь, –

Это мы, Григорий Третий.

НАДПИСЬ

Палить из пушек надо, друже,

Чтоб нас услышали теперь.

Книжонка – слабое оружье, –

Пугать им уток да тетерь.

И даже этот «Череп» зверя

Не прошибет их черепов.

Они в клопах живут и верят

Они в бессмертие клопов.

У них в углах квадратных комнат

Веселый свист проворных крыс.

Из них никто, никто не вспомнит,

О чем печален кипарис.

О чем поет у скал Сухума

Вольнолюбивая волна,

Какая злая бродит дума

В косматом сумраке вина.

Лишь полоумные поэты,

Как я, как ты, как ты, как я,

Студеным трепетом одеты

И рвутся в знойные края.

17/августа 1926

"Я где-то вычитал, что будто..."

Я где-то вычитал, что будто

У бывших мраморных богов

Нога была крылом обута

И был язык, как гром, суров.

Ты кем откопан, окаянный,

Нас принуждающий хромать?

Кругом поэты-грубияны,

Склоняющие слово: мать.

Совсем не презирают прозы,

Так ею пьянствуют всегда,

Когда висят над миром грозы

И шире катятся года.

За то, что много бурелому

Непроходимого кругом,

Скребут по дереву сырому

И деревянным сапогом.

БРАТЬЯМ ГОВЕЮЩИМ

И набожные христиане

Говели только семь недель,

А ваше самоистязанье –

Годами длится канитель.

Водою пресной полны чаши,

Боитесь мяса и вина.

На пост, должно быть, величайший

У вас душа осуждена.

А тут весна, ее каретца

У самой кельи, у крыльца.

Пора вам, братья, разговеться,

Наполнить кровью воск лица.

Переменить на восклицанье

Немую точку бытия,

Услышать звездное бряцанье,

Увидеть звездные края.

"Нужен синтез, дайте синтез..."

Нужен синтез, дайте синтез, –

Говорят профессора.

Вот попробуйте, продвиньтесь –

Бестолковая пора.

Изабелла, Иоланта,

Нам о вас теперь молчать.

Нынче малого таланта

Превозносится печать.

О, конечно, нам знакомы

Шум поэтов и молва, –

Нам их делает знакомый

На сезон или на два.

Я краснею, то к ланитам

Сердце кинулось, скользя.

Как опасно знаменитым

В наше время быть, друзья.

"Жил на свете граф Амори..."

Жил на свете граф Амори,

Он кончал романы дам.

Было радо сине море

Водяным его трудам.

Суша радовалась тоже,

И, бывало, юнкера –

В николаевской отхожей

С ним сидели до утра.

Был он в славе, был он в силе,

Были думы далеки,

И в провинции просили

«Автограф его руки».

А теперь иные просьбы.

Граф ни глаз и ни ногой.

Начинать ему пришлось бы,

А уж кончил бы другой.

"Из тревоги современья..."

Из тревоги современья

Я живой восторг беру,

Но веков забыть каменья

Не позволил я перу.

Я почти влюблен в антенну,

Как в нагой осенний куст…

Но спасибо также Тэну

За дешевый курс искусств.

Быть поэтом Энностроя

Я б легко, конечно, мог…

Но, божественная Троя,

Черт бы взял твой мертвый мох.

Тут еще какой-то Хаос

Мне хохочет и поет.

Я от песен задыхаюсь,

Гневом слов кривится рот.

Вам, потливые пииты,

Легкий гул моей хвалы.

Вы рубцами не покрыты,

Вы – послушные волы.

Пусть сияет, как рубины,

Рыжеватая вода.

Чтоб работали турбины,

Лейте воду, господа.

ИДИЛЛИЯ

Я с рукой простертой,

Дьявол подо мной

Масти не мухортой,

Масти вороной.

Бронзовый упругий

Змей вокруг меня,

Блеск его кольчуги

Веселей огня.

Мы летим направо.

Месяц, как шалаш.

Плещет переправа,

Берег будет наш.

А кругом на скатах

У ночной реки

На коньках пегатых

Скачут пареньки.

Уши их, как свечи,

Да глаза темны,

Бедностью овечьей

Пахнут зипуны.

Заезжают влево,

Мутно и темно.

Водяная дева

Тянет их на дно.

"Селиван искал крамолу..."

Селиван искал крамолу.

Говорил он молодцам:

Этот – много в нем помолу,

Запируем, братцы, там.

И пошел вскрывать он зерна

Наших злаков золотых,

Стал уписывать позорно

По кускам широкий стих.

Развернул один акростих,

Даже вскрикнул: вот она, –

Имена святых… От злости

Хохотал на имена.

Опустил главу он тихо,

И решил он мудро тут:

Знать, жена его – купчиха,

Если так ее зовут.

"Не Кипарисов, некий Мхов..."

Не Кипарисов, некий Мхов

Не похвалил моих стихов.

Не вижу в этом я плохого,

Но жаль, что обессмертил Мхова.

Часть вторая

ГЛАГОЛ

…Свой дар, как жизнь, я тратил без вниманья…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

…Я был ожесточен! В уныньи часто

Я помышлял о юности моей,

Утраченной в бесплодных испытаньях,

О строгости заслуженных упреков,

О дружбе, заплатившей мне обидой

За жар души доверчивой и нежной –

И горькие кипели в сердце чувства.

Пушкин

"Вы, жаждущие огненные боги..."

Вы, жаждущие огненные боги,

Я пышные вам жертвы приносил.

За бычий тук, за темный хмель точил

Я мук просил и творческой тревоги.

Земные каменистые дороги

Ногами взрыл я, не жалея сил,

Твои я крылья жадно изучил,

Молчаньем тучный вечер белорогий.

И я узрел растений тихий рост,

И я услышал трепет сочных звезд,

Падением пронзающих пространство,

И в буре улыбающийся рок

Стряхнул свое роскошное убранство

Дрожащей сетью жестких этих строк.

26/июля 1926

ВРАГАМ

Что вам, ни холодно и ни тепло вам,

Не отзоветесь, сколько ни зови.

Треножник наш в дымящейся крови,

В колоннах тьмы, в аду огнеголовом.

Внезапной радугой в саду лиловом

У вас не вспыхивают соловьи,

Без музыки, без жизни, без любви

У вас работа мертвая над словом.

А мы поем свободно, как судьба,

И песнь не пахнет запахом раба,

И ветер наш тяжел, как вздох Сибиллы.

Ты будь, как шепот, наша песнь, тиха,

Ты спелой теплотою изобилуй,

Спадающее золото стиха.

29/янв. 1927

"Вы, слитки золота, похожие на гробы..."

Вы, слитки золота, похожие на гробы,

Где счастье заживо людьми погребено,

Вы в склепах королей хохочете давно

Беззвучным хохотом своей высокой пробы.

Из элеваторов хрустящее зерно

Переливается в плавучие утробы,

И пыжится в морях зловещий горб Европы

Еще готической, мечтающей темно.

О нищий материк, брат исхудалый меньший,

Где мытари твои, где эти иберменши, –

Так кличет Азия, толстушка хоть куда.

Пусть в порох перетрут презренье и унынье,

Иль ницшеанствуют они еще поныне

В веселый этот век, когда поет беда…

5/февр. 1927

"Сигары крепкие курили дипломаты..."

С.Ф.

Сигары крепкие курили дипломаты,

Оливковой скулой японский цвел барон,

Фарфоровый Версаль сиял со всех сторон,

И хищный Клемансо раскрыл свой зев косматый.

Исклеванный орел Германии помятой

Фамильный замок свой с десятками корон

Едва отстаивал, а где-то сотворен

Дикарский был обряд, и плавал дым лохматый.

Огромная страна с врагами у ворот,

Раскольничий, крутой, мучительный народ…

Чернела кровь детей, и женщины рыдали.

Европа рваная нас оградила рвом.

Нам показали вы обратный лик медали,

Которая блестит на френче гробовом.

30/янв. 1927

"Быть низким данником, к ногам жестоким века..."

Быть низким данником, к ногам жестоким века

Нести, как все кругом, непрошеную дань, –

Нет, не таков удел прешедшего за грань

Времен, воюющих во имя человека.

Я вижу мирных вас, омытых кровью бань,

Опять в сандалиях, как в век Мельхиседека,

Без грохота машин, лишь блещет лаком дека,

Поет Бетховена не женщина, а лань.

В тени танцующей играют в солнце дети,

И львята желтые на розовом паркете

Лишь зайцев солнечных пытаются поймать,

И к чистым небесам, где звезды и планеты,

Ресницы длинных глаз, как музыка, воздеты,

И тихо, как луна, качает люльку мать.

10/II 1927

"С палитрой жирною, мешая кистью зелье..."

С палитрой жирною, мешая кистью зелье,

Художник медленно меня атаковал,

В молчанье крепкое мой лик он заковал

И в руки мне вложил усталость и безделье.

Терпел я долго так, но на второй неделе

Мой череп загудел, как бронзовый кимвал,

И вдохновения нахмурившийся шквал

Меня сразил, и я упал на самом деле.

Когда очнулся я, увидел на холсте

Я строгие черты в угрюмой красоте,

Как те, что ведали Рибейра и да-Винчи.

И я б хотел навек шуметь средь их теней,

Как Новый Свет шумит о том удачном свинче,

Которым уложил Джемпсея Джон Тэнней.

17/дек. 1926

"Ее неулыбающийся лик..."

Ее неулыбающийся лик

Немой как рок, как рок неодолимый

Искал он в пыльных переулках Лимы

В улыбках перуанских майолик.

На острове далеком Доминик

Он умер, пилигрим неисправимый,

Но плакали на небе херувимы,

Когда под небом свежий холм возник.

Над ним воздвигнут идол деревянный

С блаженною улыбкою нирваны,

Веселый Будда в радуге легенд,

Деревья манго в темном аромате.

Его недавно стали звать Гоген,

Давно ее зовут Вайраумати.

3/янв. 1927

"Буонаротти, Бомарше, Сальери..."

Буонаротти, Бомарше, Сальери,

Уайльд и Сухово-Кобылин наш…

Кого из них презрению предашь,

Искать исторических поверий?

Кому раскроешь золотые двери,

Терпением вооруженный страж,

Иль взвалишь на кого вину пропаж,

Железную вину живой потери?

Своих любимых убивали все,

И выбиты на розовой росе

Следы убийцы в назиданье храбрым.

Кто в кубок друга – смертный порошок,

Кто бронзовым тяжелым канделябром –

Француженки фарфоровый висок.

17/ноябрь 1926

"В безумии времен глухом и плоском..."

В безумии времен глухом и плоском,

Когда не слышно музыки миров,

Мы выроем с тобой глубокий ров

И музу погребем с печальным лоском.

Уйдем с тобой в дремучий гул дубров,

В белесом пне, как в мраморе милосском,

Прислушиваться будем к отголоскам

Неистово промчавшихся ветров.

В часы ночей на звезды мы помножим

Тоску и склоним головы к подножьям

Окаменелых патриархов тьмы.

Уснем на камне, змеями изрытом,

В медвежьем сне с лесным архимандритом,

С мохнатым зверем подружимся мы.

5/ноября 1926

"Не розовым кудрявым пастухом..."

<К. Ф. Юону>

Не розовым кудрявым пастухом,

Вздыхающим на липовой свирели

О невозвратном мае и апреле

В безмолвии глубоком и глухом.

Не вздыбленным угрюмым гордецом,

Скрестившим руки в сумрачном весельи,

С глазами перепуганной газели,

С голодным перекошенным лицом.

На красном дереве своей конторы

Священной и торжественной, в которой

Известны караваны всех пустынь,

Плантатором из пламенной Бразилии,

Владельцем тучным бронзовых рабынь

Вы пышного певца изобразили.

9 Янв. 1927

ИСТОРИЯ

Я силу испытал эпитета веселый,

Я одиночество почуял бытия,

И ключ истории узнал внезапно я

В единственной ноге Игнатия Лойолы.

Козлиной челюстью Аттила вздыбил долы,

Трагическая мгла ложилась на поля,

И вежливый палач пред казнью короля

Позволил королю поправить бант и полы.

Низвергнутых корон веселый звездопад,

Веселье черное угаснувших лампад,

И скачет всадник по ристалищам Европы

С расщепленным мечом протянутой руки,

Она в стекло морей вонзит стальные стропы,

И нищие всплывут опять материки.

11–19/сент. 1926

"Я черный воздух ночи в поле пил..."

Я черный воздух ночи в поле пил,

Светил осенних огненная стая

Шумела надо мною, пролетая

В далекий край, где мчится знойный Нил.

Вихрь творчества мне душу леденил,

И полчищ звуков тьма текла густая

В меня, и я стоял, тьму тем сметая,

Как древний Леонид у Фермопил.

Я жадно строил песню золотую,

Искал средь елей кипарис и тую,

Топтал берез опавшие листы.

И я узнал великое молчанье,

И черное веселье пустоты,

И тучного Юпитера зиянье.

3/август 1926

"Шумят, шумят мятущиеся души..."

Шумят, шумят мятущиеся души

На костяках ветвящихся стволов,

И рты вопят, плоды перемолов,

И вихрь воспоминаний песню душит.

Уродливые яблони и груши,

И строфы стройные печальных слов…

О, умиранья мир, твой сад лилов

От времени, что красит всё и рушит.

Я чувствую, что череп спеет мой,

Что золотой космическою тьмой

Он крылья костяные нагружает,

И я пою немую песню глаз,

Бездействую на шумном урожае

И взором розовым пронзаю вас.

23–2/сент. – окт. 1926

"Согласен я, Иван Сергеич свет..."

И.Р.

Согласен я, Иван Сергеич свет,

Что чужд российской бархатной долине

Рожденный средь зубчатых горных линий

Средневековый каменный сонет.

Но дух Италии с давнишних лет

Над нами распростер свой пламень синий.

Недаром итальянец Муссолини

Один из первых наш признал Совет.

И я теперь, в бездушном веке этом,

Когда, быть может, стыдно слыть поэтом,

Зажег четырнадцатисвечник вновь.

За то что ветер свищет озверелый

У нас в дому и тычет в нашу кровь

Твои, закат, готические стрелы.

"Трепещет мир, дрожат земные твари..."

Трепещет мир, дрожат земные твари,

Качается высокая трава,

И бродят в нас безумные слова,

Как в кораблях предчувствия аварий.

И человек, поющий на бульваре

От голода, – печальна и мертва,

Его неистовая голова

Рыдает, как старинный Страдиварий.

И мы трепещем трепетом светил,

Нас холод вдохновения скрутил

На перекрестках всех земных столетий,

Усеяли двугорбый мы Парнас,

В медлительной барахтаемся Лете,

Старинная тоска снедает нас.

21/окт. 1926

ПАРУСНИК «ТОВАРИЩ»

Лишь камни серые доверили ему,

За то что он корабль громоздкий и крылатый,

Поднявший паруса, как бледные плакаты,

В раскрытый океан, в светящуюся тьму.

Он семьдесят ночей точил свою корму

О мускулы воды, о дышащие латы,

Пока его буксир сквозь узкий зев Ла-Платы

Не протащил, шипя в беспомощном дыму.

В порту Розарио расправил он брам-стеньги,

В Буэнос-Айресе меняли люди деньги

На женщин розовых, горячих, как зенит.

В обратный темный путь он тронулся без страха,

Груженный деревом смолистым, как магнит,

Для шкур отечества, зовущимся квебрахо.

"Слова мои, вы голос мой возвысьте..."

Слова мои, вы голос мой возвысьте,

Рычите как в ночи колокола.

Да будет вашей славою светла

Земля, лозы курчавящая кисти.

Земля, сжигающая плоть дотла,

Чей дым плывет к тому, кто ненавистен,

Кто племена пасет в сияньи истин

С жестокостью железного жезла.

На жестких лаврах сердце опочило.

Оно молчит, но так молчит точило,

Где виноград казнен, так дремлет медь.

Пусть топчут палачи, мы пухнем пеной,

И бронзой зреет наш язык священный, –

Се в музыке дано нам разуметь.

"Тяжка неповоротливая ступа..."

Т.М.

Тяжка неповоротливая ступа

Алгебраических стихов твоих,

Рычит и хрюкает твой каждый стих,

А нам внимать, а не смеяться тупо.

Смеется тот, кто медленнее трупа

Умеет гнить прудами глаз пустых,

Моей стихии голос не затих,

Алмазный конь нас мчит на скрипке крупа.

Чернеют крылья звезд, и ночь темна,

Таинственна как сон, и чуть слышна

Ее планет неверная походка.

Тревоги полн бегущий в мраке свет,

Урчат лучи, Юпитер смотрит кротко, –

Я знаю всё, за то что я поэт.

13/окт. 1926

"Когда судьбе угодно будет бросить..."

Когда судьбе угодно будет бросить

Меня в Монмартр, могилу всех дорог…

В Монмартр дороги все ведут… О, ров,

В тот нищий Рим введи мою хоть проседь.

И в ночь, когда лиловых переносиц

У наркоманов не согреет грог,

На свой живот направлю я курок,

Как на врага почетный рогоносец.

За то что был я на земле свиреп,

Я прямо попаду к друзьям в Эреб

На пир печальный поэтесс-хозяек,

Но буду горд я средь подземных каст,

Что седовласый ловелас – прозаик

Своей мне лапы потной не подаст.

"Шумела тишина машиной странной…" [*]

Шумела тишина машиной странной…

В созвездии Змеи среди планет

Я мчался в землю ту, которой нет,

С глазами, обнаженными как раны.

Я всё смешал: Заветы и Кораны,

И клинопись молниеносных лет

В эфире черном мчалась мне вослед,

И вспыхивали звездные бураны.

Был хруст передвигающихся льдин,

Титаны низвергались, я один

Летел, ресниц лучистых не потупя.

Сквозь тьму стихий я рвался напролом.

Тысячелетий раздирая струпья,

Мне Хаос пел о пламенном былом.

24/сентября 1925

"Темны благословленные маслины..."

Темны благословленные маслины

На золотой Египетской земле,

Пылает Нил, в густой его смоле

Купаются немые исполины.

Я слышу стон их, как молчанье длинный,

То память шелестит навеселе,

Когда феллах на дряхлом журавле

Вытягивает музыку из глины.

И снится мне веселая пора,

Когда из лотоса вздымался Ра

Над тихим горизонтом Сакарраха,

И феникс прилетал, пророча мор,

Он пел, и птицы прятались от страха

В нетленной древесине сикомор.

30/окт. 1926

"Женоподобный юноша, отец..."

Женоподобный юноша, отец

Поэтов мраморных, меня разжалуй

В глашатаи, чтоб с музой возмужалой

Явился я народу наконец.

Я весело пылаю как гонец,

Глаза как обнаженные кинжалы,

Язык, – то мудрости двойное жало, –

Пророка злей и ласковей, чем льстец.

Но ты сияешь белым днем, ресница

Звездой не вздрагивает, колесница

Плывет по воле рыжих лошадей.

Жестокий жрец, закат рыжебородый,

На капищах просторных площадей

Кровавит вас, поэты и народы.

17 дек. 1926

"– Владыко правый, истиной упрямый..."

– Владыко правый, истиной упрямый,

Прозрачный, как вода священных рек. –

Так жалобно козленок белый рек,

Гуляя на груди просторной Брамы.

Зачем я на земле несчастный самый?

Косматый коршун, мой заслыша бег,

Меня когтит, и волк, и человек,

И жрец святит моею кровью храмы.

О, слабый сын мой, Брамы был ответ.

Что делать мне, свивающему свет

Улыбкой тонкой Майхимоникайо.

Ты видишь, как слюна моя блестит,

Я на тебя гляжу, клыком сверкаю,

Бог весть отколь явился аппетит.

"Я бремя времени тащу на вые..."

Я бремя времени тащу на вые,

Здоровым не бываю потому.

Я ощущаю мраморную тьму

И вижу солнца лучезарный выезд.

Работают колеса световые,

Столпами светлой пыли дни приму.

Тревогу не отдам я никому,

И душу белую никто не выест.

А ты, чье тело светит как очаг,

С которой весело гореть в ночах,

Нагой огонь, как музыку, взвивая, –

Не страшно мне с тобой, – забвенье мы,

Как слава сладкая, как жизнь, живая,

Полуночная песня пустоты.

"Как темная команда по канатам..."

Как темная команда по канатам,

О кровь моя, по жилам вьешься ты.

В открытом море бед и суеты

Мой череп выгнут парусом мохнатым.

И в час, когда он будет бурей снятым, –

В подвале, полном гулкой глухоты,

Его распилят, и свои персты

Потопит в нем патологоанатом.

Он в белом улыбнется, как Пьерро.

Он вылущит изрытое ядро,

Положит осторожно на тарелку.

И скажет он собравшимся шутам:

Смотрите, как склонило низко стрелку,

Весы – барометр, буря, видно, там…

7/III 1927

"И я вошел походкою смиренной..."

И.Р.

И я вошел походкою смиренной

В готический пустующий собор,

А ты уже решил великий спор,

Напев живой испив из Ипокрены.

Умел ты не забыть земной арены,

Рудая Русь точила твой топор,

Кандальный звон ее с далеких пор

Вливал проклятия в наш род надменный.

И вот свершилось время, наступил

Широкой воли срок, но зубья пил

Никто не вынет из костей поэта.

Который век свою кладет печать.

Вопить не хочет перестать планета.

У жизни право есть одно: кричать.

7/III 1927

"Морозом Хаоса кусайся, стих..."

М.Т.

Морозом Хаоса кусайся, стих,

Аккордами тысячелетий ройся,

Раскапывай пустыню безголосья,

Кудрявым зверем пой в полях седых.

Тяжелая земля, как туша лосья,

Арканами затянута, и тих

Равнины сон, лишь слышен злобный дых

Людишек, рвущих длинные волосья.

О, трижды нет, не злобствовать – удел

Великих мастеров немалых дел…

Стучите весело, густые кисти.

Как парус, вы растягивайте холст,

Огромную волну до вечных звезд

Мучительною музыкой возвысьте.

21 АПРЕЛЯ

Быть может, оттого, что счастье я имел

Родиться в день, когда коленопреклоненной

Лауру легкую в соборе Авиньона

Петрарка увидал и светел стал, как мел, –

Я шесть веков спустя, как прежде, свят и смел,

Торжественно пою, сонетом полоненный,

Твой холод розовый, и твой огонь граненый,

И вихрево-гнездо, веселый цвет омел.

Как и тогда в давно промчавшемся апреле,

К полям протянуты лучистые свирели,

И кровь зеленая струится из полей.

В горбатых городах декреты на заборе,

Европа дряхлая – забава королей,

А в сумрачном бору прохладно, как в соборе.

18/II 1927

"В тиарах каменных готической Тулузы..."

В тиарах каменных готической Тулузы,

В распятых радугах старинного стекла,

В парче полуденной почила полумгла, –

То блеск Флоренции, что вывезли французы.

Мечом и пламенем скрепляли с нею узы

Франциски грозные, в ее колокола

Вливали музыку, и кровь, как звук, текла,

И точно статуи молчали в мире музы.

В полях Ломбардии под небом голубым

На лапы задние вставал косматый дым,

Скакали широко диковинные кони,

Пока Вероккио не выковал земле

Непобедимого, сидящего в седле

Завоевателя бессмертья Коллеони.

"Зелеными верхушками горя..."

Зелеными верхушками горя,

Кремлевских башен дремлют кипарисы.

Их каменные корни роют крысы, –

То мускулы последнего царя.

Еще его прапрадед белобрысый

Лопухиной перчатку грыз не зря

И пал, хрипя, а глубже там заря

Кровавая да смуглый лик Бориса.

Воздвигнут мавзолей у стенки той,

Откуда Грозный в ризе золотой

Храм озирал, и правил царедворец.

Пустынный пьедестал невдалеке,

Где с бронзовой державою в руке

Сидел восьмипудовый миротворец.

"Безумец, бьющий в медный барабан..."

Безумец, бьющий в медный барабан,

Охотится за музыкой мохнатой.

Ревут моря, в морях скрипят канаты,

И молниями парус осиян.

Судьба певцов – судьба островитян,

Укрывшихся от мира, как пираты.

Зеленым блеском волн они объяты,

У них веселый взгляд и легкий стан.

Безмолвствуют вода, земля и небо,

А нам не жить без песенного хлеба,

Кричать дано в удел певцу, кричать,

И грабя корабли земных столетий

На всё свою накладывать печать,

Упорные свои повысить плети.

"Я чувствую, что солнце - это мрак..."

Я чувствую, что солнце – это мрак,

Оскаливший в пространство мировое

Свой желтый зев, я слышу в яром вое

Великую хвалу планетных врак.

Я прокурор планет, я лютый враг

Ничтожества, гниющего в покое, –

И у меня на звание такое

Мандат потребовал один дурак.

Что делать нам, – сомнительная дата

И почерк тож у нашего мандата.

Запомни же, бездушная душа,

Что в царстве вольном музыки и слова

Мы, воздухом возвышенным дыша,

Приветствуем высоко Хлестакова.

"Мир, помнящий предательство времен..."

Мир, помнящий предательство времен,

С печальным пеплом их убравший урны

В музеи хмурые... О, мир культурный,

Ты памятью поэтов заклеймен.

Виргилий розовый, чей взор умен

От странствия. Гомер слепой, лазурный.

Эсхил багряный, топчущий котурны,

И черный Дант, на зареве имен.

В который раз окутывает сера

Наш древний дух. Колючей шерстью Люцифера

Хрустят в ушах бегущие часы.

Из ада дряхлого тебе нас вывесть, –

Повязка, меч, неверные весы,

Разящая слепая справедливость.

"Презренный изм, тоски твоей истоки..."

Презренный изм[*], тоски твоей истоки

Граничат, может быть, с моей тоской,

Но я теку струею колдовской,

Я сам ваяю океан жестокий.

Текущему плащу я дал покой.

Я всех вас воплощу в широком токе.

Запрёте запад – вспыхну на востоке

И юг и север охвачу рукой.

И вы меня ничуть не устыдите,

Что я молюсь всё той же Афродите.

Моя молитва, как огонь, чиста.

Родства ищите, дедов обличайте, –

Мы всё равно в последний век Христа

Не верим в непорочное зачатье.

"Выращивает мир стальные дыни..."

Выращивает мир стальные дыни,

Их в кованные ящики кладут.

А я вздвигаю розовый редут,

Хочу Олимпа отстоять твердыни.

Обломки мрамора давно в уныньи

Лежат разбросанные там и тут,

Безрукие, безногие, раздут

Живот их каменный да губы сини.

Богини милые, как жить без вас,

Без ваших выпуклых огромных глаз…

Опять над миром град, летят осколки,

Стальные дыни рвутся, слышен хруст

Коробок мозга, дым горбится колкий,

И мир, как колокол, певуч и пуст.

"Венчанье было с грубой простотой..."

К.

Венчанье было с грубой простотой,

Я не склонялся нежно на плечо Вам,

Епископ в облачении парчовом

Не подымал свой посох золотой.

Нам ветер пел простой акафист свой,

Нас бор благословлял дремучим словом,

Да желтый месяц в рубище лиловом

Один стоял над нашей головой.

Так чудно начали мы жизнь большую,

Живую музу одевать я стал

В шелка шуршащие, в литой металл.

Я плыл от поцелуя к поцелую,

Детей родил, но мир, как прежде, мал, –

Я мир другой творю, стихом бушую.

"Веселые, как нож золоторотца..."

Веселые, как нож золоторотца,

Пролейтесь, обнаженные слова.

Плыви, как ветер, светлая молва,

Я с жаждой славы не хочу бороться.

О, человечек бедный, чуть жива

Душа, дрожишь, как тридцать три уродца,

Ты схвачен мной, на голове короца

И казни злой на шее кружева.

На свой костер, на ложе золотое

Я положу тебя… Магистры стоя

И молча выслушают речь мою.

А нежным доннам, что не могут пыток

Без слез смотреть, привыкшим жить в раю, –

Я предложу им прохладительный напиток.

"Не демон сгорбленный, – морозный змий..."

Не демон сгорбленный, – морозный змий

Разросся весело в глухом эдеме.

Он первой той, что в льдистой диадеме

Паслась незнания, сказал: возьми.

Потом губами теплыми, как темя

Младенца той прославленной земли,

Он выбрал человека меж людьми, –

Как яблоко между ветвями теми…

Крепися, дух мой, радостью слепой,

Немою музыкой себя воспой,

Безмолвного грядущего гадатель.

Люблю тебя, кривая жизнь моя,

Где женщина интимна, как змея,

А лучший друг любезен, как предатель.

"Без лишних украшений строят дом..."

Без лишних украшений строят дом.

Стекло, железо, камень, – вот святое

Семейство архитектора, их трое

Жестоких, твердых, режущих бедром.

Засмейтесь, окна, распятым стеклом

В дыму заката, в розовом настое

Гнилого солнца тело золотое

Качайте весело, как челн веслом.

На дыбе вечера кирпично-алой

Растянута в прямую пользы малой

Великая кривая – красота.

Но мы поем, по-прежнему ликуя,

Когда нас распинают без креста

И подло предают без поцелуя.

"В трагизме вечера с веселостью козлиной..."

В трагизме вечера с веселостью козлиной

Немые призраки проходят предо мной.

Костер, танцующий у заросли речной,

Телодвижениям внимает Магдалины.

Деревья черные молчат, как исполины,

Насытившие плоть широкой тишиной.

Над ними плавает ладьею костяной

Печальный профиль твой, предатель неповинный.

Плыви мучительно в мерцающую высь,

На ветке облака угрюмо удавись

И пеной мыльною пролей на землю лаву.

Я вижу, как дрожит синеющий твой рот,

Ты заслужил свою чудовищную славу,

Ты для бессмертия созрел, Искариот.

"Я самого себя признал давно..."

Я самого себя признал давно,

Из книг своих эпиграфы беру я.

Мой конь крылат, его лучится сбруя,

И стремя теплотой озарено.

Я время пью, как древнее вино,

Лаская ночь и сумерки целуя.

Воспойте ж мне, народы, – «алиллуя»,

Ведь и мое лицо темным-темно.

Неравнодушный к мертвецам, сырые

Гробницы в нем… Но я не гроборыя,

Взрывающий могильные холмы.

Что делать мне, – в убранстве песни тленной

Гуляющему по пространству тьмы

Безумному наезднику вселенной.

19/июня 1927

"В тонком бокальчике мига..."

В тонком бокальчике мига

Муза вино подает…

Интермедии

Ты в шуме тишины неслышно шаркай

Подошвами сандалий за окном…

Пусть мир – восьмичасовый эконом, –

Войди в мой дом любовницею жаркой.

Мы будем хохотать над старой Паркой,

Сидящей над пустым веретеном,

Мы в парк уйдем, и там в дыму ночном

Мы встретим свой триумф под звездной аркой.

Нас будет мчать луна, в ее росу

Тебя единственную унесу,

Тебя, чье тело – будущая книга.

Я крикну: ты, как ночь, прекрасна – стой.

Но ты уйдешь… В бумажном кубке мига

Ты подаешь напиток золотой.

19/июня 1927

"Сапфировая ночь в больших топазах..."

Сапфировая ночь в больших топазах,

В глубоких язвах тлеющих очей.

Не ржавеет старинный дух мечей

В блаженной сырости христовых пазух.

Я вижу вас, растрепанных, чумазых,

Природы неповинной палачей.

Вы с каждым веком злей и горячей,

Вот пухнут черепа в противогазах.

Под ними толщиною в три вершка

Барахтается хобот аль кишка –

В заспинный горб со сжатым кислородом.

О, внуки мамонтов, но без клыков,

Сухие старцы… Смерть идет к народам

По замыслу бессмертных дураков.

19/июня 1927

"Хвала вам, нищие, как смерть, химеры..."

Хвала вам, нищие, как смерть, химеры,

Что слизывают золото пыльцы

С чужих цветов, бездельные дельцы,

Смешители, не знающие меры.

Безликие, пустые лицемеры,

Измазанные патокой льстецы,

Надежд не оправдавшие певцы, –

Эпической эпохи вы Гомеры.

А я пернатой обувью обут,

В руке моей великий атрибут

Гречанки стройной, огненной и кроткой.

Не отягчают стан ее года,

С ее веселой, легкою походкой

Я не расстанусь, други, никогда.

"Ведь ты тягчайшая из операций..."

Ведь ты тягчайшая из операций,

Которую нам надо перенесть, –

О, смерть жестокосердая, как месть,

Чьей боли не любил еще Гораций.

На что нам похорон глухая честь,

Надгробные рыданья домочадца

И скорбь, когда нам суждено умчаться

Туда, откуда не приходит весть.

Пусть пишут мудрецы, что поколенья –

Горбы, что нет иного исцеленья,

Чем смерти нож, а жизнь – лишь рукоять…

Так дайте ж накачаться нам наркозом,

Чтоб в сладком сне, который снится розам,

Божественную помощь восприять.

20/июня 1927

"Кочевников скрипучие повозки..."

Кочевников скрипучие повозки,

Плащи из человечьих чепраков…

О степь южнороссийская, таков

Твой древний лик, широкий, злой и плоский.

При Калке киевлян переколов,

Галдела татарва, и в бледном воске

Басму готовила на Кремль московский,

Где выли купола колоколов.

Назад гляжу на каменную ризу

Сарматских рек, на знойную Немизу,

Что поглотила русские снопы.

Кибеллы лик, над Понтом свирепея,

Застыл тобою, степь… И как столпы

Огромных глаз молчит Пантикапея.

"Работай, как вода, волною быстрой..."

Работай, как вода, волною быстрой,

Чья музыка сильней тончайших пил.

Пой славу кипарисовых стропил,

Над бездною свой дом высокий выстрой.

Чтоб корабли он блеском окропил,

Из камня мрака высекая искры.

Пусть всех времен суровые магистры

От изумленья встанут из могил.

На дно глазниц, в глубокие провалы

Их черепов безносых и пустых

Пусти огонь струею небывалой,

Струи, как молнию, зубчатый стих

И слушай стон… То в недрах земляных

Сопротивляются материалы.

5/июня 1927

"Сонету русскому я предал пламень свой..."

Сонету русскому я предал пламень свой,

Я в ноги превратил недвижные балясы,

Я старцев заменил свисающие рясы

Козлиной шкурою да буйною травой.

И стало весело в могиле вековой,

И строить стал для нас угрюмые гримасы

Канона строгого блюститель седовласый,

Многозначительно качая головой.

Я черепом продрал гробницы купол ветхий,

И роспись ожила, Озирисы да Сетхи

Простерли свой простор для Муромца Ильи,

Но в жаркий час борьбы я свой венок из лилий

Кидаю в стан врагов, крича для всей земли:

Я не настолько стар, чтоб вы меня хвалили.

"Прислушайтесь: пророчество, оно..."

Прислушайтесь: пророчество, оно

На человеческую кровь похоже,

Морозом неожиданным по коже

Проносится крылато и темно.

Вот человек, который пьет вино

И с женами чужими делит ложе,

Он с каждым днем становится моложе,

Друг мытарей, спустившихся на дно.

Он учит нищих с нищенством мириться,

Цена ему серебренников тридцать,

Глухим столетьям отданные в рост.

Щека его для губ и для ладони,

Пробор волос, как сердцевина, прост,

И в мире нету глаз его бездонней.

"На хлеб, на лирику, на череп длинноухий..."

На хлеб, на лирику, на череп длинноухий

Опять возвращены простейшие права.

Копыта серых муз, для вас растет трава,

Уписывайте, чтоб не сдохнуть с голодухи.

Вытаптывайте луг, блестящие как мухи,

Зеленым золотом покрытые едва.

Суфлируй медленней, баранья голова,

Держите занавес, откормленные духи.

Носы бумажные торчат из-за кулис,

Огни бенгальские, как хищники, зажглись,

Ее нагую жрут, а он в одежде ценной.

Сижу, не хлопаю в ладоши сгоряча.

Я зритель каменный искусственнейшей сцены.

Идет комедия: Любезность палача.

"Прекрасных дочерей на пир ночной..."

Прекрасных дочерей на пир ночной

Еще ведут согбенные вассалы,

С горячей пентаграммою Валгаллы

Великий инквизитор ледяной.

В Болгарии пытают за стеной

Во славу божью пыткой небывалой,

Еретиками полные подвалы

Цветут, как плесень, славою дурной.

Еще любовь и смерть танцуют вместе,

И зреют в небесах закаты мести,

И стонет на земле железный труд.

Здесь люди ждут всемирной перемены,

Там песни рабские рабы орут,

И потому сонеты современны.

"В моей груди живет энтузиаст..."

В моей груди живет энтузиаст,

Он чудно раздувает кровь живую,

И мыслями я сладко торжествую,

Как некий золотой Экклезиаст.

Я мастер петь и в мудрости горазд.

Коня качаю розовую сбрую,

Седлаю вмиг вселенную сырую

Без млечного седла и звездных бразд.

Неси меня, смутьяна удалого,

Крылатой музыкой наполни слово,

Веселой вьюгой, вечностью завой,

Как темный танец с головой на блюде.

Ведь я не мертвый, я кирпич живой,

Из коего покой не строят люди.

"Я, объявивший громкую войну..."

Я, объявивший громкую войну

Глухому человечеству земному,

Покорен коронованному гному,

Влюбленному в блудливую луну.

К подушкам женственным я жадно льну,

Бросаюсь на согретую солому,

Завидуя подчас Авессалому,

У собственных волос живу в плену.

О, ночь, я звезды нынче презираю, –

Подобна ты дырявому сараю,

Где женщины душисты, как снопы.

То жизнь моя, пропавшая без вести

В боях веселых вспыхнувшей толпы,

Как ливень бьет из розовых отверстий.

"Россия грустная, суровая Расея..."

Р.И.

Россия грустная, суровая Расея,

Юродивая Русь, веселый ССР, –

Равно люблю я вас за ужас дум и вер,

Издревле вздыбленным улыбкой фарисея.

Кремля зубчатый вскок, багряный бисер сея,

Увечил небосвод, который синь и сер,

И взвыла темнота огнем зазвездных сфер,

Воинственным огнем Пегаса и Персея.

Неву холодную певали мы тепло…[*]

"Космический покой, как пена, белый..."

Космический покой, как пена, белый,

От снега свет, и тень, и аромат.

На лошадях у Яра он космат,

Синеют им нездешние пределы.

Тревогой берег лишь объят незрелый,

А на погосте деревянных хат

Незыблемые кирпичи горят,

Таят кремли свои седые стрелы.

И непробудны крепкие кремли.

Но в годы содрогания земли

Умеет мастер быть и непробудней.

Юродства камня прикрывает он

Одеждою живой бессмертных будней.

Нутро предметов мудро скрыл Юон.

"Удили рыбу, разводили пчел..."

Удили рыбу, разводили пчел

И честно воровали жен славяне,

Народ гостеприимный был и в бане

Пришельцев потчевал… Я перечел

Страницы несказанные сказаний.

Был выгнутый огонь, как тело, гол,

Потом на досках пировал монгол,

Содрав одежды с дочерей Рязани.

И рыскали опричники потом,

Блеск суриковских свечек на густом

От мутного рассвета косогоре…

Я вышел сам из гиблой той земли,

Но, чтоб меня монахи не сожгли,

Я облекаюсь в бронзу аллегорий.

"Судьба моя враждебная, ты – волчья..."

Судьба моя враждебная, ты – волчья.

В сырую ночь я слышу голос твой

Протяжный и таинственный, как вой.

Ты бледных звезд облизываешь клочья.

Они бескровны и сияют молча,

Как хлопья той метели мировой,

Что носится над буйной головой,

Туманы волоча из Заволочья.

О, пусть пасутся тут туманы те,

Стада седые в древней красоте,

Их мутное молчанье душу пенит.

В них сладко знать, на что наш мир горазд,

Что розовая женщина изменит,

А преданнейший друг за грош продаст.

"Тебе спасибо, дряхлая Сибилла..."

Тебе спасибо, дряхлая Сибилла,

Ты нежно позаботилась о том,

Чтоб жизнь моя кипела под кнутом,

Как море, что ветвями рать избила.

И мышцы львиная вздувает сила,

Я зрею на просторе золотом.

Как сноп я собрал сей тяжелый том,

Чтоб чернь его жестоко поносила.

Железными цепами колоти

Мои, как рожь, волнистые пути,

Приведшие на праздник созреванья.

Спасибо вам, хулители, сейчас, –

Вы руганью поддерживали в нас

Бунтующую бодрость дарованья.

"Ты, друг изменчивый, читатель мой..."

Ты, друг изменчивый, читатель мой,

Узнай меня по изумрудным дискам,

Купающимся в куполе индийском

Тоски моей, глубокой и немой.

Узнай меня по стройным обелискам

Гранитных строк, обросших бахромой,

Прозрачным взором ребра их обмой

И слушай музыку пред солнцем близким.

Оно восходит в бронзовой броне,

В плаще пурпуровом, в густом огне,

Как триумфатор, покоривший разом

Египет и далекий Индостан, –

Ты чувствуешь, как легче стал твой стан,

Как золотом наполнился твой разум.

ТРОЙСТВЕННЫЕ СОНЕТЫ

"Подходит полдень мой, о, вороги и други..."

Подходит полдень мой, о, вороги и други,

В торжественный зенит, к вершине золотой

Орлиный дух летит с последней быстротой,

Огромный и немой, мой звон плывет упругий.

Средь голубых орбит с веселой пустотой,

С космической зимой я строю полукруги,

Дышу морозной тьмой и стягиваю дуги

Над зноем пирамид под солнечной пятой.

О, мастерство мое, о, то, что помогало.

Былое бытие, горячая Валгалла

Пустующих планет, скелетов черных слов.

Искус искусства, ты, твой призрак сладострастный,

В пустыне темноты твой свет кроваво-красный

Пророчил свой завет, готовил мне улов.

10/окт. 1926

"Ты хочешь знать, зачем в дыму тысячелетий..."

Ты хочешь знать, зачем в дыму тысячелетий

Огни стихов горят, не греют никого,

И трижды трижды свят хулящий естество,

Творящий бред поэм и звезд влачащий сети.

Ты будь как небо нем, тоскующий на свете,

Туманом будь объят, кующий торжество,

И встань белей, чем яд, на всё гляди мертво,

За то что скучно всем, за то что всюду плети.

Кого зовет звезда в морозной пустоте,

Зачем урчит вода в пустынной темноте,

Куда текут они, планет пустые диски,

Поющие в ночи над черной мостовой,

Сжигают наши дни, качают купол низкий

Бродячие лучи пустыни мировой.

15/окт. 1926

"Петрарка, Дант, Шекспир, Ронсар, Эредиа..."

Петрарка, Дант, Шекспир, Ронсар, Эредиа, –

Тяжелый блеск имен, веселый звон созвучий,

Их радугой клеймен печальный и певучий

Бегущий круглый мир, паяц и судия.

Летучий снег порфир, предательства и путчи –

В безмолвный небосклон, созвездья бередя,

И в грохоте колонн вопят, и в бреде я

Беспечный вижу пир, бездонный и кипучий;

Воронкой вырыт ад, распластан Люцифер,

И в святости цитат, в кудрявых клубах сфер

Огонь встает над ним, как зыбкий меч запрета.

В последний круг вхожу. О, где ты, проводник,

К земному рубежу и ты главой поник…

О, будь везде гоним, опальный дух поэта.

18/окт. 1926

ШАР ЗЕМНОЙ. Венок сонетов

I

Он наискось лежит и движется в орбите,

Одетый в синюю размеренную сеть…

Я золотой венок хочу ему надеть

На ледовитый лоб, на белую обитель.

Чтоб от сияния стал розовым медведь,

А злая кровь его – черней и ядовитей.

Суровые моржи, проворнее плывите, –

Сегодня мертвый лед – пылающая медь.

Ты, посоленная блудницами Гоморры,

Земля веселая, – на севере поморы

Бьют зверя частого, стреляя на авось,

На юге туарег охотится в пустыне.

То колесо звезды планетой пестрой стынет,

Качая тонкую невидимую ось.

II

Качая тонкую невидимую ось,

Разгоряченную как волос Вероники,

В глазнице голубой мятется глобус дикий,

Белея полюсом, пронзающим насквозь.

То белого зрачка протянутые пики…

О, холод ужаса, мне сердце заморозь,

Чтоб тело и душа подействовали врозь,

В разлуке музыки, а не в беззвучном стыке.

Пусть ветер времени, несущий по мирам

Жестокий смех мужской и сладкий женский срам,

Меня закутает колючими крылами,

Чтоб слово новое кометой пронеслось

И падало, как блеск, и капало, как пламя,

Как глаз, как яблоко, что кровью налилось.

III

Как глаз, как яблоко, что кровью налилось,

Планета пьяная повисла на спирали

Своей туманности. Столетья распирали

Ее тугой живот могучим соком лоз.

И вспух он пламенем священных вакханалий,

Веселым золотом распущенных волос.

То человечество, как символ, родилось

В широком замысле вселенской пасторали.

И козлоногие запели пастухи

На буйном празднестве клубящихся стихий,

В их злобной зелени, в трагическом их быте.

И веки красных зорь слипались вкруг земли,

И звезды падали, и племена текли

В саду бушующем дымящихся событий.

IV

В саду бушующем дымящихся событий

Румянится наш мир под ветром роковым,

Вдыхает с воздухом он горьковатый дым

И сам становится реальней, деловитей.

Попробуйте один с самим собою выйти

На площадь дикую да крикнуть песню им,

Вас ветер отнесет в медвежий русский Рим,

Как птицу белую на берега Таити.

О, воздух осени, о ветер октября,

Дыханьем хаоса раздутая заря,

Кольцом коралловым застывшая в зените.

Земля, как яблоко, созрела, чтоб упасть.

Эй, вы, раскрывшие пылающую пасть, –

На червоточину материков взгляните.

V

На червоточину материков взгляните,

На язвы рваные мятущейся воды.

То блещут Хаоса горючие следы,

И путаница рек – его одежды нити.

Он скалами застыл, и нету знаменитей,

Чем водопад его жестокой бороды.

То лошадиных сил, не знающих узды,

Мильоны буйствуют в жемчужном мелините.

Отяжелевшие рыдают провода

От электричества, колючего как стужа,

Ворочающего крутые города.

Яйцо Колумбово, что к небу поднялось

На перьях разума, разросшихся как ужас.

Вот щурит Азия живые щели вкось.

VI

Вот щурит Азия живые щели вкось,

Ветрами бритая до знойной кожи Гоби,

В веках обросшая драконами надгробий,

С чудовищной длиной и змей, и рек, и кос.

На океан пошла, сжимая гор надлобье,

С косой малайскою на голубой покос,

Сестренку младшую таща наперекос,

Как горб, и так в веках они застыли обе.

Валится сеном волн душистый океан,

У самых ног шурша широколицых стран,

И скатывает шторм невиданные стоги.

А там Атлантику жует винтом колес

Задравший хвост гигант, и роет сумрак строгий

Европы дерево иль это древний лось.

VII

Европы дерево иль это древний лось,

Растягивая тень, над миром льдистым вырос,

Ветвясь соборами, колоколами ширясь,

Раскачивая то, что с Нила началось.

Там мертвые века, сухие как папирус,

Мемнону верили, что ветер безголос,

Что с солнцем утренним беседует колосс

О ночи золотой, песку дарящей сырость.

Шекспиру верная Европа такова,

Ее мычащая коровья голова

Зовет Юпитера на новое соитье.

А он в сражении с другим уже быком,

Он выю опустил пред пышущим врагом,

Рогами грузными готовится к защите.

VIII

Рогами грузными готовится к защите,

Сияют яростью потливые бока.

Как гром, напружился широкий зверь быка

Пред красной тряпкою, он слышит, как пищите

От удовольствия и ждете ручейка

Густого, как сургуч, и дыма на копыте

Ослабшем, как цветок, на славу Карменсите

Едва поднявшийся с кровавого песка.

Шуми, как ярмарка, в ладоши крепко хлопай,

Тупоголовые послушные холопы.

Рыдайте, женщины, в безмолвьи голубом.

Оплакивайте мир, он умер ночью этой,

Европа на позор глядит звездой раздетой,

А череп Африки – Египта узким лбом.

IX

А череп Африки, Египта узким лбом

Уткнувшийся в песок пустынного Синая,

А Нила трещина, извилина тройная,

Или тройная плеть над сгорбленным рабом.

А темя плоское Туниса, где земная

Граница, как седло под морем-седоком, –

Ужели мало вам свидетелей кругом,

Что смерть насильственна, что умер мир, стеная.

Ломали девушки пустую высоту

Песчано-звездную и призывали ту,

Что с выменем двойным и с головой коровьей.

Изиды рог блестел на небе роковом.

Он тот же золотой в закатной дымной крови,

Глядящий на восток и в гуле гробовом.

X

Глядящий на восток и в гуле гробовом,

И в буре бытия, чьи розовые губы

Одеты мышцами как музыкою грубой, –

Истаивает он в просторе круговом.

Вверху пустыня звезд, внизу пустырь сугубый.

Песчаной древностью, косматым Лиром-львом

Он топчет золото в краю вечеровом,

Змеей горят его египетские губы.

Кто он, таинственный, напруженный, простой,

Вооруженный злой, жестокой красотой,

Обросший холодом мерцающих иголок?

Веселый зверь земли, закованный в морях,

Когтями птичьими взметнувший звездный прах,

Зулусской челюстью хлебнувший зной да щелок.

XI

Зулусской челюстью хлебнувший зной да щелок,

Лобзает Азию губою Сомали

Замкнутый материк разбросанной земли,

На оба полюса накинув черный полог.

В гвинейской гавани чужие корабли,

Чьи трюмы глубоки, чей путь тяжел и долог,

И темный путь веков провидит там геолог

По знакам костяным, что в глубях залегли.

В колодцах каменных безжизненной Сахары

Находят пестрых рыб, следы стихии старой,

Что солнце выпило, купая свой черпак.

А с запада вдали, где океана груда,

Над Атлантидою плывут, как два верблюда,

Америки горбы, в которых злата мрак.

XII

Америки горбы, в которых злата мрак

Хохочет слитками, похожими на гробы,

Где спят покойники, шахтеры, землеробы,

Рабы, чей пот блестит и в смерти не иссяк.

То мясо женское спрессовано Европы,

Дающее сухой зазывно-звонкий звяк,

Не тронул тлен его, не выточил червяк

В металле розовом извилистые тропы.

То кровь застывшая, что выкачал Кортец

Из плоти Мексики, из солнечных сердец,

Что после будут жить под кожею креолок.

Аляска да Сибирь, Клондайк да наш Алдан,

Все жилы злой земли, и ей в придачу дан

И пятый материк – иных миров осколок.

XIII

И пятый материк, иных миров осколок,

Упавший некогда на зыбкую кору

Земли, кружившейся и стывшей на ветру, –

Был тоже заострен, как камень, зол и колок.

Он океан рассек, как колокол… Игру

Тот начал грозную, разъял гремучий холод

До уха полюса, и мир почуял голод

И черным лебедем, и нищим кенгуру.

Гондвану древнюю, где плакали лемуры,

Где встал питекантроп развалистый и хмурый,

Он с песней расплескал, и всплыл Архипелаг.

И вспухла яростью планета золотая.

Листва Истории краснеет, облетая…

То круглый спеет плод, впивая алый лак.

XIV

То круглый спеет плод, впивая алый лак,

Тот самый, что бежит по дереву артерий

И в кроткой девушке, и в трепетной пантере, –

Рудой, железный сок, что любит вурдалак.

Он вязок, как вино, удушливы потери

Его количества во имя даже благ,

Им выкрашен насквозь восстаний дерзкий флаг,

Взвивающийся ввысь язык земных материй.

Он черным вымпелом чумного корабля

Качается в ночи пред казнью короля.

Вы кровью голубой народы окропите.

Кругла земля, и шар голубоват, как плод,

Что зреет медленно, с заката на восход

Он наискось лежит и движется в орбите.

XV

Он наискось лежит и движется в орбите,

Качая тонкую невидимую ось.

Как глаз, как яблоко, что кровью налилось

В саду бушующем дымящихся событий.

На червоточину материков взгляните.

Вот щурит Азия живые щели вкось,

Европы дерево иль это древний лось

Рогами грузными готовится к защите.

А череп Африки, Египта узким лбом

Глядящий на Восток и в гуле гробовом

Зулусской челюстью хлебнувший зной да щелок.

Америки горбы, в которых злата мрак,

И пятый материк – иных миров осколок, –

То круглый спеет плод, впивая алый лак.

27/III – 4/4 1927

Часть третья

СОЖЖЕНИЕ или АКТ ВЕРЫ

Творить, – то значит над собою

Нелицемерный суд держать.

Г. Ибсен

Найду и в пламя брошу истину.

Как мастер буду прост и прям.

«Машина тишины». Г.Ш.

"Я в пасть огня печально кину..."

Я в пасть огня печально кину

Страницы невозвратных лет,

Когда я зависть к арлекину

Кормил и шел за ним вослед.

Шипите, розовые змеи,

Я рад земному рубежу.

Как в розы черные, немея,

В добро сожженное гляжу.

………………………………..

И всё, что я по вдохновенью

Разлил, как юное вино,

Да будет предано забвенью

И в прах времен превращено.

"И я дождался древней кары..."

И я дождался древней кары,

Горит, как день, душа моя.

Как все безумные Икары,

Паденья ветер слышу я.

Он кожу теплую, живую

Рубцует молниями строк,

И я в паденьи торжествую,

Несу на землю свой восторг.

Тебя, ничтожество земное,

Высокой азбуке учу,

Морозу, спрятанному в зное,

И туч зубчатому лучу.

И этот розовый закат…

То груды солнца тухнут яро,

То крылья рыжие Икара

Над миром тают и горят.

"Какой позор, еще вздыхают..."

Какой позор, еще вздыхают,

Еще поют, любовь, тебя,

И сны тобою полыхают,

Губами грея и губя.

На голом сердце носят люди

Сквозную мантию твою,

Глотают светлый лед прелюдий

В твоем полуденном краю.

И превращаются в поэтов

Совсем простые мудрецы,

Когда твой воздух фиолетов,

И в небе блещут бубенцы.

Материя любви, на обувь

Ступай, потея и пыля.

Косматая от небоскребов,

Рычи, звериная земля.

"Мы в погоне за реальным..."

С.Г.

Мы в погоне за реальным

Позабыли, что искусство –

Вещь воздушная, конечно,

Существующая лишь

Над распластанной бумагой,

На пустом просторе сцены

Иль в немых извивах камня,

Иль на плоском полотне.

Беззаботностью бессмертных,

Легкомыслием их тонким

Нынче смертный недоволен,

И хулит он стройных муз,

Этих радостных болтушек,

За приятные их сплетни,

За их милую живую

Непростительную ложь.

Может быть, настанет скоро

И такое даже время,

Что придется, в самом деле,

Принца Гамлета у нас

За пылающею рампой

Не картонною рапирой,

А рапирой настоящей

Пред народом заколоть.

А не то, как он из мертвых

Невредимо вдруг восстанет, –

Подойдут к нему со злобой

И примерно скажут так:

Это что ж у вас такое, –

Умирают разве этак?..

Отдает дилетантизмом

Так фальшиво умирать!

"Когда поэты спорят скопом..."

Когда поэты спорят скопом

О ремесле своем высоком, –

Под ними зыблется земля,

Как дно большого корабля.

Каморка кажется каютой,

Терраса – палубой сырой,

А мебель – дьяволами гнутой,

Припаянной к полу смолой.

Качает весело, как тронем,

Что трогать, кажется, нельзя.

Не замечаете, друзья,

Тошнит как будто посторонним.

А нам, земля, хоть кверху дном,

Мы не впадет позорно в спячку.

На буйном корабле земном

Лишь мы выдерживаем качку.

"Плащ и лира, от этих регалий..."

Плащ и лира, от этих регалий

Отказаться поэту пора.

Не тебя ли народы свергали,

Золотой император пера.

Не затихли над безднами крылья,

Над народами звезды горят.

Не твоих ли небес камарилья

Управляла столетья подряд.

Этих лет полыхающий факел

Острым дымом наполнил умы.

Люди камень грызут на рабфаке,

Людям снится громоздкое: мы.

Сквозь арктический запах морфийный,

С каждой каплею жгущий острей,

Людям снятся крутые дельфины,

Бороздящие недра морей.

А другие, что шепчут: кошмар сей…

Их скелеты в безмускульной мгле.

То песчаная буря на Марсе,

То веселый буран на Земле.

Собирается вспыхнуть планета,

Чтобы Марс полысевший ослеп.

Как парящая медь Фальконета,

На закате коричневый склеп.

3/февр. 1927

"Была пора, не почивал..."

Была пора, не почивал

Еще на лаврах я сонета,

Моя веселая планета

Не знала тяжести похвал.

Как смерть мне были далеки

Твои, покой, немые копны, –

Любил я ход четырехстопный

Живой ямбической строки.

Я путешествовал по ней,

Стране высокой, небывалой,

Где белых глыб гремят обвалы

Над пышным хаосом камней.

И солнцем обнажилась даль,

Услышал голос я победы:

Запреты в мире проповедуй,

Кандальным дребезгом скандаль.

3/ноября 1926

"Я слышу, как живой клокочет клапан..."

Я слышу, как живой клокочет клапан

В широком сердце камня да стекла, –

Европы растопыренная лапа

На океан трудящийся легла.

Я вижу, как торжественней и шире

Стихия разворачивает флаг,

И ей в ответ в шахтерском Иоркшире

Веселый гнев сжимает свой кулак.

Огонь встает невиданной пучины,

Подземный подымается топор,

Тот самый розовый первопричинный,

Пылать не переставший до сих пор.

Народы древние, бедою новой

Вас будит хаос вымерших времен…

Я слышу, как шатаются основы

Твои, каменнолобый Альбион!

15/июня 1927

К ПОЭМЕ

Святое имя вам.

Г.Ш.

О то, на что законы человечьи

Тяжелый наложили свой запрет, –

Беру тебя, мой вымысел расцветший,

Живые лепестки раскрывший бред.

Два слова розовых в цепях столетий

Томятся с незапамятных времен,

Невинных два, как Сакко и Ванцетти,

Чей голос палачами заклеймен.

В местах общественных, на всех заборах

Их знаки возвещают нам позор,

Мы смутно слышим их веселых шорох,

В немую землю мы вонзаем взор.

Освобождаю вас, раскрыты двери

Живого языка… О, звук, ликуй,

Рычите в песнях, свежие, как звери,

Ночные, как звезда и поцелуй.

"Ломайте копья, знатоки..."

Ломайте копья, знатоки,

Кропите бешеной слюною

В мои хрустящие от зною

Раскидистые позвонки.

Они в пустыне. Как лучи,

Песок пронзающие, жестки,

И как живые горячи

Их обнаженные отростки.

Они, как звезды, что вросли,

Колючим циркулем играя,

И в твердь полуночного края,

И в грудь полуденной земли.

Как розы жуткие они.

Давно истлевшие народы

Их вспламенили, как огни

На длинном пиршестве природы.

Гнилое мясо мертвецов

Их злое кружево вскормило.

Но ты взгляни, как вьется мило

Язык огня, как он пунцов.

И кто же тот, хулить кто станет

Живую розу, что она

Подземными сосцами тянет

Гниющий прах земного дна.

Не вам, не вам, чья бровь поката,

В чьи копья бьет заря сия…

За красной скатертью заката

Сияет солнце-судия.

17/июня 1927

"Эпоха модным стала словом..."

Эпоха модным стала словом.

Мальчишки говорят о ней,

А я с веселием суровым

Пою костры высоких дней.

В геройстве розовом, безусом

Мой меч, как солнце, заблистал,

И вот всхожу косматым Гусом

На деревянный пьедестал.

Святая простота… Старуха-

Судьба несет охапку дров,

Кладет их деловито, сухо

К моим ногам под черный рев.

Ревите, жареного мяса

Высокие желают дни,

Чтоб небосвод широкий трясся…

Что ж хмур ты, факельщик, – начни.

Да будет пламенем обута

Нога моя… Горю и рад,

Что наконец ее как будто

Стянул на дружелюбный лад.

"Даже звезды, свет которых..."

Даже звезды, свет которых

Никогда мы не добудем,

Были нужны, чтоб в просторах

Путь указывали людям.

Корабли сухой пустыни

На костях высоких плыли

Под буксиром точки синей,

Что скользила без усилий

В низком море той лазури,

Где проложены пружины

Золотой песчаной бури,

Где живут глухие джины.

И по всей земле, не только

По воздушным этим безднам,

Счастлив тот, кто плыл далеко

И казался бесполезным.

5/4 1927

СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВОШЕДШИЕ В АВТОРСКИЕ СБОРНИКИ

СТИХОТВОРЕНИЯ, ОПУБЛИКОВАННЫЕ В ЖУРНАЛЕ «ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО РУССКОЙ МОЛОДЕЖИ»

СЕВЕР И ЮГ

Печалится Север, как инок

В заброшенной келье Природы.

Снег. Чайки. Сосна. Ледоходы.

О, Север, – отчизна блондинок!

На Юге же зимы короче.

Пестрее там перья и ветки.

Там солнце. Там душные ночи.

На Юге пылают брюнетки!

1918. № 5, окт. С. 5; подпись: Т. Ширмант.

ТАМ

Мы уйдем в зеленый храм дубравы,

Там протяжный звон и птичий смех.

Мотыльки садятся там на травы

И не знают, что такое грех.

Мы уйдем от Мира, где нет Рая.

Люди Рая, будем мы вдвоем.

Там, в лесу, о змеях забывая,

Плод от Древа Счастья мы сорвем.

1918. № 5, окт. С. 6; подпись: Ширмант Т.

ТЫ

Ты была моим нежным Апрелем.

Ты сиянием счастья пронзила меня,

Весь объятый волшебным похмельем,

Как огонь, задрожал я, светясь и звеня.

Ты вошла в мою душу, как Солнце

В Океан бирюзовый поющей весны, –

И ты каждое там волоконце

Разбудила, как Ветер – молчанье струны.

И запел я, как арфа, как птица,

Как волна, что влюбилась в прибрежный утес.

И узнал я, что в Тайнах таится.

И увидел я грезы фиалок и роз.

И услышал я звездные речи.

Вся Вселенная пела, как праздничный храм.

Я, как Лес, под лучами расцветший,

Улыбался, как Небу, любимым чертам.

Золотым, пламенеющим Югом

Засмеялся холодный мой Север родной.

Уж не верил я дремлющим вьюгам,

Чтоб опять зарыдали они над землей.

………………………………………………….

………………………………………………….

Ты была Сентябрем моим нежным.

Хрусталем ты вскормила прощальные дни.

Весь прозрачным я был, безмятежным,

Но больным, безнадежно больным, как они!

Поцелуем Разлуки горячим

Ты закатом деревья и Небо зажгла.

Мне Тоскою, как сдавленным плачем,

Всколыхнула ты Душу и тихо… ушла.

Но вздохнула ты вьюгой осенней.

Оголенною веткой ты билась в окно.

Ты шептала: Жизнь – цепь изменений.

Наша Смерть – это жизнь, в цепи жизни – звено.

Ты мерцала слезами, как астра.

И твой голос я слушал в сырой тишине.

И твой образ бледней алебастра

Шевелился, как лебедь, и плакал во мне.

………………………………………………….

………………………………………………….

А теперь… Одиноко сижу я

У окна, заслоненного Ночью седой.

На дворе, заунывно бушуя,

Привидения пляшут в пыли снеговой.

Гневно ставни стучат. Всё капризней

Заливается хохотом Смерти Метель.

Но мне снится дрожание жизни.

Воскресает Былое. И ты, мой Апрель!

Что-то маятник шепчет. Он посох

Беспощадного Времени. Жизнь – позади.

Уж горит Серебро в твоих косах.

Я любил… А теперь не люблю… Уходи…

1918. № 6, окт. С. 6; подпись: Г. Ширмант.

У МОРЯ

Давно, уж давно это было.

Но кажется – только вчера.

И сердце еще не забыло

О том, что забыть уж пора.

У моря, где нежится пена,

Мы долго бродили вдвоем.

Всё море играло Шопена,

И волны плясали кругом.

Как дивно светло на просторе!

Тебе я в восторге сказал.

И сердце шумело, как море,

Как полный шампанским бокал.

Ты чем-то ответить хотела,

Но я говорить не давал.

Как ветер, безумно и смело

Я долго тебя целовал.

И нежно, играя Шопена,

И море и синяя высь,

И солнце и белая пена –

В одном поцелуе слились.

Давно, уж давно это было.

Но кажется – только вчера.

И сердце еще не забыло

О том, что забыть уж пора.

1918. № 6, окт. С. 6–7; подпись: Т. Ширмант.

"Мы шли опустелой аллеей..."

Мы шли опустелой аллеей,

Шурша золотыми листами;

Ты яркую сказку плела.

И Солнце смеялось теплее,

И высь голубела над нами

И розами тучек цвела.

Потом, свою сказку кончая,

Головку ты вдруг опустила

И нежно сказала: люблю.

То слушала ветка сухая

И лист золотой уронила

Как раз на головку твою.

1918. № 7, окт. С. 3; подпись: Г. Ширмант.

ОСЕНЬ И ВЕСНА

На старом престоле, на небе седьмом,

Скучая, сидит одинокий Творец.

Он знает давно всё, что видит кругом,

И рвет Он от скуки свой старый венец.

Лениво на землю обрывки летят,

Пестрея цветами в холодном саду.

И небо седеет. И слезы дрожат.

И воздух, вздыхая, хохочет в бреду.

И некуда деться. Душа – сирота.

Единственный друг мой – осенний цветок.

Листва под ногами. Аллея пуста.

И нет никого. Я, как Бог, одинок.

Он мрачно глядит на владенья свои.

Наскучило всё. Надоели ему

И слезы, и кровь, и молитвы земли.

Он Сам бы молился теперь… Но кому?

И Женственный Образ пред Богом встает.

И Бог уступает Богине свой трон

И падает ниц перед Нею… И Он

Весь Мир за один поцелуй продает.

И Небо горит и поет о Весне…

Родная, мы в Майской аллее вдвоем!

Ты что-то сказала, и весело мне…

И Бог не скучает на небе седьмом.

1918. № 8–9, нояб. С. 5; подпись: Г. Ширмант.

РОЩА

Покраснев, как бы стыдясь кого,

Роща долго раздевалася,

Трепеща ветвями, ласково

С каждым листиком прощалася.

А когда совсем разделася,

На нагую ветер кинулся,

Целовать ее осмелился,

По вершинам шумно двинулся.

Роща гневалась и девственно

Из объятий вырывалася.

Но пришла зима торжественно,

Вдруг Морозом засмеялася.

Перестала роща гневаться,

В бриллиантах задрожала вся,

В Море пенном, словно девица,

В ярком Воздухе купалася.

А Весной она услышала,

Как проснулись люди сельские,

Как для жизни Радость вышила

Колокольчики апрельские.

И дождем она умылася,

Теплым Солнцем вытиралася,

Шелком зелени покрылася,

Тучкам белым улыбалася,

Ветки, нежно шелестящие,

Майским Вечером завесила,

Всколыхнула сны манящие,

Соловьем запела весело.

1918. № 8–9, нояб. С. 5; подпись: Г. Ширмант.

СТИХОТВОРЕНИЯ 1947–1951 гг.

"Судьбе угодно было через Вас..."

А. Митрофанову

Судьбе угодно было через Вас

Послать мне одобрительное слово.

Итак, незримо встретились мы снова,

И каждый вспомнил встречи давней час.

Мой древний дар поныне не погас.

Где б ни был я, как жизнь со мной сурово

Ни обращалась, – дела основного

Не забывал я, и я лиру спас.

За эти десять лет что было в мире!

В метель железную сквозь визг валькирий

На запад рвалось русское ура.

Мы с Вами победили, Митрофанов!

Теперь за дело, – мне в сонет пора,

А Вам в страницы солнечных романов!

6 июня 1947

"Праматерь Ева - первая доярка..."

Праматерь Ева – первая доярка,

Она в раю доила диких коз.

Я это знаю достоверно, ярко.

Рисуется мне рук апофеоз.

И был разбит фруктовый сад средь лоз

Янтарных и ничьих, и было жарко,

И подошла ко древу тут помарка,

От коей всё, что мыслит, началось.

Ты держишь яблочко, душа-девица!

Вкуси да с милым можешь поделиться!

Встань в позу вольную!.. Звучи, кимвал!

Всё было очень мило, даже просто…

В скульптуре так приемом контрапоста

Буонарроти жизнь передавал.

"Прекрасный перл единственного Гайне..."

Прекрасный перл единственного Гайне,

Который улыбался и страдал,

Мой долгий труд тебе сегодня дал

Вторую жизнь, и радуюсь я втайне.

Пытались многие, по мере крайней

Полдюжины творцов, но двух начал

Разлуку так никто не отмечал, –

Ни Лермонтов, ни Тютчев… Эс ист айне

Гешихтэ, что ли, альтэ, так сказать.

Удача творческая, благодать,

Добытая упорством долголетним.

Иль отзвук это дальнего родства,

Меня пленивший так, что я с последним

Проник усильем в тайну мастерства?

"Дружил я долго с чашей и змеей..."

Дружил я долго с чашей и змеей.

Осточертело мне, мой бог Асклепий,

Тебе служить… Что может быть нелепей,

Чем людям удлинять их путь земной!

Советовать ушанки им зимой,

А летом тюбетейки или кепи,

Отнять у них табак, вино и в склепе

Потом краснеть, вскрывая труп немой!

К живым сердцам прикладывал я ухо.

Они у старцев шевелились глухо,

У молодца как ходики – тик-так…

Порой вздохнешь, завидуя здоровью…

Довольно, больше не могу я так!

И, взяв змеи язык, пишу я кровью.

12 июня 1947

"О, жизнь моя, ты вспоминаньем стала!.."

О, жизнь моя, ты вспоминаньем стала!

Созвездья испытующе глядят

Мне прямо в сердце, словно каплет яд

Из необъятного, как высь, фиала.

Со мною неохотно и устало

Промчавшиеся годы говорят,

Назад хоть время поверну навряд,

А всё учусь и забываю мало.

Искусство дорогое мне дано,

Как будто умер я давным-давно,

В иное перешел я состоянье.

Но не за гроб ведь подают мне счет, –

За свет и воду, – вкруг меня сиянье,

Живая жизнь и всё, что с ней течет.

12 июня 1947

"И кротость лотоса, чей век – три дня..."

И кротость лотоса, чей век – три дня,

И ярость щуки, что живет лет триста,

И бодрость ветра – вечного туриста –

Приводит в изумление меня.

А рвущиеся к солнцу зеленя,

Певец ночей, поющий их так чисто,

Что на душе становится лучисто,

Чарует, красотою полоня.

Что есть прекрасное? Лишь слух и зренье

Улавливают звучность и горенье

Кричащих красок на немом холсте.

А чувства остальные слишком низки,

Чтоб, страстно предаваясь красоте,

Забыть о пахнущей так вкусно миске.

14 июня 1947

"Под самой крышей он творит и горд..."

Под самой крышей он творит и горд.

Внизу капустный рынок, говор, сплетни.

Вот он открыл свой маленький, столетний,

Изъеденный мышами клавикорд.

Играет Баха Гайдн… И вдруг аккорд

Взрывает фугу, и псалом последний

Литаврами он кончил, а намедни

Благоговел… Он памятью не тверд.

В симфонии прощальной звук отцветший.

Уходят музыканты, гаснут свечи,

Еще две скрипки плачут в полумгле.

В могиле Моцарт, он еще греховен,

Скрипит и любит, бродит по земле,

А там уж вдалеке гремит Бетховен.

16 июня 1947

"Всех добродетелей ты, скромность, мать!.."

Всех добродетелей ты, скромность, мать!

Еще говаривали этак в Риме.

Сажал капусту Цинцинат, и в гриме

Садовника, чтоб миром управлять,

Он принял власть… Гордыня – рукоять,

Сияет украшеньями цветными,

А скромность входит струйками стальными

В чужую душу, лезвию под стать.

О, скромность, не моя ты добродетель!

Триумфа я души своей свидетель.

Так пусть идут минувшие века

В цепях за колесницею моею!

Сонеты, как трофеи, для венка

Родного я отца не пожалею.

17 июня 1947

"Навряд ли ведал маленький Георг..."

Навряд ли ведал маленький Георг

В возке отца, веснушчатый от солнца,

Что именем великого саксонца

Мир назовет его… Как рос восторг

От гула грозного, что он исторг

Из труб органа!.. Пусть возок несется

К дворцу курфюрста! В сердце песня льется,

И снится Лондона всемирный торг.

Вторая родина. Родился Гендель

Не в Англии, и не в живой легенде ль

Им быть хотел бы гениальный Бах,

Когда б он не был Бахом? Он в сонете

Не вместится… В Вестминстере лишь прах,

Душа его принадлежит планете.

17 июня 1947

"Из наших чувств, при помощи которых..."

Из наших чувств, при помощи которых

Ориентируемся в мире мы,

Лишь зренье отличает свет от тьмы,

И слух передает нам гром и шорох.

Не зря сияет небо в милых взорах,

И видит музыку слепой, умы

Пленяя нам, сумев из кутерьмы

Извлечь гармонию в живых повторах.

Дары искусств лишь зренье нам и слух

Приносят, и душа без этих двух

Высоких чувств бескрылою была бы.

А осязанье, обонянье, вкус –

Они у человека слишком слабы,

Чтоб смертного поднять до вечных муз.

17 июня 1947

"От скрипки, чья певуча воркотня..."

От скрипки, чья певуча воркотня,

Не требуйте вы дроби барабанной!

Как орден золотой за подвиг бранный,

В груди сияет сердце у меня.

Его ношу я гордо в свете дня

И в мраке ночи, с ним я сквозь туманы,

Сквозь трубы медные, сквозь океаны

Воды студеной, сквозь огонь огня.

Воркуй же, скрипка, красная голубка!

Звучание твое легко и хрупко,

И чудится, ты вся из хрусталя.

Прижался я к тебе щекой горячей,

И, конским волосом тебя пиля,

Я слышу жизнь в твоем бессмертном плаче!

19 июня 1947

"Вначале, – говорит Лукреций Карр..."

Вначале, – говорит Лукреций Карр,

Присутствовавший, видимо, при этом, –

Был хаос, мрак, смешавшийся со светом,

И с холодом соединенный жар.

Вдруг будто грома грянул вкруг удар,

Дождь звезд повис в эфире разогретом,

По отлепившимся от солнц планетам

Текло, цвело, в пыль превращалось, в пар.

И человек возник с тех пор, как разум

Мозг зверя озарил своим алмазом,

И морда улыбнулась, как лицо.

К чему я это всё, я сам не знаю.

Мне кажется, когда я ем яйцо,

Я целую вселенную съедаю.

21 июня 1947

"Предшественник бессмертный Аруэта..."

Предшественник бессмертный Аруэта,

Коллега отдаленный мой Рабле!

Ты бесподобен, и на всей земле,

Быть может, нет сильней тебя поэта!

Авторитетно изрекаю это,

Хоть ты прозаик! Ты поешь во мгле

Истории… Панург на корабле

Пасет овец, – проделка пройди-света!

Пройдоха! Сам сомнительный монах,

Твой смех я слышу в гулких временах,

Туман во мне великого пейт-этра.

Рай – может быть, он в нежных небесах

На кончиках священных крыльев ветра

Иль ангелов, но на земле всё прах.

22 июня 1947

"Известно нам, что Гиппократ из Коса..."

Известно нам, что Гиппократ из Коса

Был к Демокриту как-то приглашен

И был умом безумца поражен,

Смотревшего на мир довольно косо.

Под низким он сидел платаном, босо

И голо выглядел мудрец, но он

Богаче Креза был, и смех, не стон,

Звучал ответом на стрелу вопроса.

Над вещью каждой, что рука творит,

Смеялся, как ребенок, Демокрит,

Как Демокрит, чудесно рассуждая.

И, собственному излеченью рад

И чемерицы вред предупреждая,

К себе на Кос уехал Гиппократ.

"Немой вхожу я в дивный Эрмитаж..."

Немой вхожу я в дивный Эрмитаж,

Где мастеров эпохи Возрожденья

Бессмертные блестят произведенья.

Проходит время, а их мощь всё та ж.

Словами живопись не передашь!

Вот храм, где торжество богослуженья

Звучит в глазах!.. Но губы без движенья,

Меня пленяет кисть и карандаш.

Я дольше всех в оцепененьи странном,

Как пред творцом, стою пред Тицианом.

Недостает им лишь дыханья, сам

Творец здесь поработал, полный страстью.

Дхни воздух в них – и вырвутся из рам,

Чтоб действовать мечом, любовью, властью.

26 июня 1947

"Рембрандт писал Исуса у колонны..."

Рембрандт писал Исуса у колонны,

Когда ломился в двери кредитор.

Немногим нравился «Ночной дозор», –

К посредственности люди благосклонны:

Гремит до неба ими вознесенный

Ничтожный ван дер-Хельст, а тот, чей взор

Пронзил века, безвестен, глух простор

Грядущей славы за могилой сонной.

В чем тайна золотых его тонов?

Не в том, что трепет колорита нов,

А в том, что молниями мысли яркой

Выхватывает жизни он куски

Из тьмы столь человеческой и жаркой,

Что кровь и слезы вмешаны в мазки.

26 июня 1947

"Феодосийца поклоняюсь кисти..."

Феодосийца поклоняюсь кисти.

Его как бы жемчужные валы

Заслуживают звонкой похвалы,

И в мире нет закатов золотистей.

Находят тени в каждом маринисте.

И Тернер прятать не умел углы

Колючих волн, и средь зеленой мглы

Суров Судковский, весь как бы в батисте.

Лишь ты, состарившийся на воде,

Уверенный в природной правоте,

Сумел открыть стихии водной душу.

С какою легкостью бросаешь ты

Прозрачную материю на сушу

Под глубью первобытной высоты!

28 июня 1947

"К «Венере» незаконченной Джорджоне..."

Догаресса молодая…

Пушкин

К «Венере» незаконченной Джорджоне

Живой пейзаж прибавил Тициан,

И хаоса рассеялся туман,

Гармония в своем сияет лоне.

В «лазури поле» иль на небосклоне

Пасется Веспер, флаги дальних стран

Под сенью льва крылатого, и дан

В гондоле дож, молящийся Мадонне.

А догаресса молодая что ж

На старца-мужа не глядит? И дрожь

Ее черты небесные объемлет.

Над ней летает музыка гребца.

Гребец поет, и сердце сладко внемлет

Тому, кто ранит в сумерках сердца.

29 июня 1947

"Пред мощными портретами Крамского..."

Пред мощными портретами Крамского

Всегда стою в раздумьи я немом,

Как бы в родительский вошел я дом,

Где всё, чего уж нет, возникло снова.

Во мне убило человека слово,

И вот я стал иным, и всё кругом

Преобразилось, в блеске всё другом,

В лучах луны иль в свете дна морского.

То не Христос, – художник это сам

Окаменел в пустыне, чудесам

Не веря, в думу превратив молитву…

Он умер при работе, на полу-

Мазке, – лицом упал он на палитру,

Сиявшую, как солнце, на полу.

29 июня 1947

"В болотце ручейком, травой поросшим..."

В болотце ручейком, травой поросшим,

Берет начало мать российских рек.

Часовенку поставил человек

На месте этом тихом и хорошем.

И разрастаясь, углубляясь ложем,

Река, что удивительный побег,

Свой к синей бездне устремляет бег,

Давая путь по ней скользящим ношам.

Не так ли с пары столь обычных слов,

Что ненароком обронил Крылов,

Онегин начинается?.. О, сколько

Притоков принимает он в пути,

Пока выходит за улана Ольга,

За князя та… Читатель, сам суди!

29 июня 1947

"Он счастлив ли, поющий средь ночей..."

Он счастлив ли, поющий средь ночей

Разбойник сердца моего, несущий

Мне чушь любовную и кровь сосущий,

Живую кровь, проклятый соловей?

Зачем ты прячешься во тьме ветвей?

Про райские открыто пой мне кущи,

Меня обратно в молодость влекущий

Самец пернатый! Грусть мою развей!

Себя воспоминаньями расслабив,

Тебя ведь перещеголял Алябьев, –

Хоть он и дилетантом, пишут, был.

О соловей мой, дьявол голосистый!

Ты помолчи, чтоб всё я позабыл,

О чем твои напоминают свисты!

2 июля 1947

"Задумываюсь часто над судьбою..."

Задумываюсь часто над судьбою

Творений знаменитых мастеров.

Воистину конец их так суров,

Что грустно мне без власти над собою.

Померкнут краски, черною доскою,

Где смутно видны очертанья снов,

Мадонна Рафаэля станет… Слов

Не нахожу, и полон я тоскою.

Вы хищники, бегущие года,

Вы пожираете плоды труда, –

Мой луч дойдет ли до тебя, потомок?

Раз умер Данте и Эредиа,

Конечно, должен умереть и я!

О, время, сохрани один хоть томик!

2 июля 1947

"Есть у Ван Гога прелесть: табурет..."

Есть у Ван Гога прелесть: табурет,

Лежит на нем дымящаяся трубка,

Дымок над нею так струится хрупко,

Что кажется – мундштук еще согрет.

Курильщика в рисунке будто нет,

Но чувствуется он, как бы уступка

Воображению, как бы из кубка

Пустого истина глядит на свет.

И смысл огромный есть в рисунке этом.

Я солнце чувствую над табуретом,

Ведь он отбрасывает резко тень,

И карандаш блестит, ее намаслив.

По-видимому, дивный в мире день,

Блестят предметы, и художник счастлив!

6 июля 1947

"Скажите мне, где проживает некий..."

Скажите мне, где проживает некий

Валерий Брюсов, у меня к нему

Есть дельце, хоть он, кажется, в дыму

Подземном ада и умолк навеки!

Ужели в Лете он? Умел он реки,

Что орошают ад, пройти, во тьму

Столетий взор вперив, – я все приму

Науки меры, он откроет веки!

Вот кто бы рецензентом был моим!

Я по душе поговорил бы с ним

О том о сем, коснулся б, между прочим,

И наших дней, он всех времен знаток…

Историки, мы всё назад пророчим,

А от грядущего мы наутек!

7 июля 1947

"Свое отбарабанила гроза..."

Свое отбарабанила гроза,

И даже радуга, залог курьезный

Неповторенья катастрофы грозной,

Погасла, и глядят во все глаза

Простые голубые небеса.

Ужель ты, сердце, лишь мешок фиброзный,

Вы, листья, – тонкие пластинки бронзы,

И бриллиант дешевый ты, слеза?

Я не пойму природы этой странной.

Как зверь, она зализывает раны,

Журча ручьями с гор бегущих вод,

Ворча сердито дальним громом дробным…

А этот чистый нежный небосвод,

Он слишком чист, чтоб быть правдоподобным!

7 июля 1947

"Вот древний лук длиною метра в два..."

Вот древний лук длиною метра в два.

В сравненьи с танком это прутик хрупкий!

У каждой оконечности зарубки,

Чтобы держалась жила – тетива.

А вот праща Давида, какова!

Она мне кажется смирней голубки,

А ей убит был Голиаф, – едва

Поверишь, разум требует уступки.

Я уступаю, это было так,

Как в сказке сказано, Давид мастак

Бросать был камушки да петь на лире.

Меня волнует пасынок судьбы,

Разумный зверь двуногий, первый в мире

Освободивший руки от ходьбы.

8 июля 1947

"По рынку книг на набережной Сены..."

По рынку книг на набережной Сены,

Где моет кисть неведомый Сезанн,

Эредиа могучий, как титан,

Сонет слагая, бродит вдохновенный.

Он выбирает старый том толстенный

И роется в пыли времен и стран,

Кровавый Рим он видит сквозь туман

И городов разрушенные стены.

А вечером, когда кругом Париж,

Как зачарованный, и море крыш

В лучах зари, он слово «император»

Рифмует с «ужасом» в сонете том,

Где в пурпуре крылатом триумфатор,

Как облако в закате золотом.

8 июля 1947

"Копаются в белье твоем, поэт!.."

Копаются в белье твоем, поэт!

«Наталья Николавна неопрятна:

На скатерти и на салфетках пятна,

В посуде, в мебели порядка нет».

Написано назад сто с лишним лет,

А пушкинисту прочитать занятно

Такую дрянь, хоть, может, неприятно

Тебе, ведь ты средь нас живешь, мой свет!

И стоит ли позвать кого на ужин!

У нас расстройство полное во всем.

Шатучи стулья, и тарелок дюжин

В буфете нет, – живем по-басурмански

С тобой, Сергевна! Друга позовем –

Предаст… Ведь предал Пушкина Туманский!

"Есть дом в Москве на площади Собачьей..."

Есть дом в Москве на площади Собачьей,

Который Пушкин «съезжей» называл,

Где автор «Годунова» ликовал,

Щенят лаская с резвостью ребячьей.

И там, где голос трепетал горячий,

Где гений сквозь «магический кристалл»

Глядел в грядущее и где взлетал

Он ввысь, еще не зная неудачи

Своей женитьбы роковой и пыл

Свой не растратив, где он счастлив был, –

Питейное возникло заведенье.

Там загребала денежки казна.

Теперь горючим там торгуют… Бденье

Огня здесь вижу я сквозь времена.

13 июля 1947

"С квадратом, что Малевич Казимир..."

С квадратом, что Малевич Казимир

Покрыл блестящей тушью, ты картину

Рембрандта уравнишь, и паутину

Меж них паук соткет… Прекрасен мир.

Прервать не можешь, время, ты свой пир!

Века все краски выпьют… Я застыну

Безруким торсом… Что сказать мне сыну

Пред смертью? Что любил я стиль ампир?

Разрушит пусть он у ворот пилоны

С фигурами ленивых львов, затем

Пусть разобьет пред домом сквер зеленый!

Сшиби всё лишнее, спили колонны,

Живи в коробке! Походи ты всем

На стиль эпохи, к пышности не склонной!

14 июля 1947

"Скопированную с оригинала..."

Скопированную с оригинала,

Которым с давних пор гордится Рим,

Фигуру Вакха в лавке сей мы зрим,

Что вин обильем запад перегнала.

Букетом пряным пахнет здесь подвала,

Бутылки полны сумраком густым,

В них всё, что производит знойный Крым,

Кавказ, и лоз Молдавии немало.

Нарядные, на каждой свой ярлык,

Стоят на полках, на затылки книг

Позолоченных кажутся похожи.

Задумываюсь глядя я на них

И посвящаю им свой грешный стих:

В них истина! Остановись, прохожий!

15 июля 1947

"Когда в Париже падала колонна..."

Когда в Париже падала колонна,

Что как своих трофеев гордый груз

Воздвиг великий маленький француз,

Уж призрак действовал определенно.

Осталось что от дел Наполеона?

Кровавой славы дым и горький вкус

Романтики во рту прекрасных муз, –

История к сюсюканью не склонна.

И там, где с громом пронеслась она,

Царит музейное безмолвье сна,

Всё призрачно – и пушки, и знамена.

Лишь твердыми зубами время их

Грызет безжалостно, грызет бессонно…

«Рассейтесь, призраки!» – кричит мой стих.

19 июля 1947

"Она украла жизнь мою так ловко..."

Она украла жизнь мою так ловко,

Что оглянуться не успел, и глядь –

Обобран я, окручен, и сиять

Изволю я, как муж, – в слезах воровка!

Вся в родинках, как божия коровка.

Грех раздавить, меня учила мать,

И стал я с нею в мире поживать,

Плодиться стал – Маринка, Зойка, Вовка.

Вдруг начал я бессонницей страдать,

И стала пухнуть от стихов тетрадь,

Брюхатая ко мне явилась муза.

Она во всем призналась мне, комок

Застрял в гортани… Новая обуза.

Хотел убить ее – убить не мог.

19 июля 1947

"Клай Клаич? Ась? Алло! Я тот, о коем..."

Клай Клаич? Ась? Алло! Я тот, о коем

Писали Вы… Увы, мы старики!

Забвение. Как бы на дне реки

Лежим и наслаждаемся покоем.

Читают мало нас, мы Леты стоим.

Из Вас едва я помню полстроки.

Теперь мы без пожатия руки

Беседуем, друг другу рожи строим.

Перемололо время стих, помол

Довольно тонкий, я себя нашел,

И выбрался я кое-как из Леты,

По-старому сонеты я пеку,

Они сердечным пламенем согреты,

Ловите, Вам бросаю их в реку!

"И солнце только пестрое пятно..."

И солнце только пестрое пятно

На фоне голубого небосклона,

Напоминающего полотно,

Повешенное чересчур наклонно.

Над самой головой висит оно.

Искусственное небо Барбизона

Исполнено так честно и законно,

Что настоящему вполне равно.

Вдыхая воздух своего района,

Мне хочется пасти коров Траона

И посидеть под деревом Коро,

Заслушиваясь шумною листвою

Под злым порывом ветра… Что перо!

Здесь кисть нужна с палитрою живою!

24 июля 1947

"Невиданные вещи - облака!.."

Невиданные вещи – облака!

Всё небо в них, и солнцу жить не тесно.

Так смять материю могла чудесно

Лишь легкая воздушная рука.

А так листву развесить, чтоб сучка

Ни одного не пропустить, так честно

Лист каждый выписать, что было б лестно

И нам, – здесь виден опыт старика.

Безвестный мастер мощный и великий

Бросает кистью трепетные блики

На мертвый грунт и жизнь дает всему,

Что движется от ветра, и в сплетеньи

Лучей, живому свойственных письму,

Стремится к улыбающейся тени.

25 июля 1947

"Засыпаны песками корабли..."

Засыпаны песками корабли

Гигантские в колеблемой пустыне.

Мне чудится, торчат из-под земли

Горбы окаменелые их ныне.

Они наводят на меня унынье,

Надменные могилы, где легли

Тираны, фараоны, короли,

Так зло служившие своей гордыне.

Они в музеях зубы скалят мне,

Иссохшие в бинтах и в тишине…

О жалкие столетий инвалиды!

Невольно дань приносит память вам,

И чудится – восстали пирамиды

И двинулся гигантский караван.

26 июля 1947

"Родителем стремительного вальса..."

Родителем стремительного вальса

Считается спокойный менуэт.

Не торопясь, на восковой паркет

Атлас жеманных кукол разливался.

А где-то в стороне зевал поэт,

Глотал мороженое, вдохновлялся,

Уйти в мир лучший Гайдн приготовлялся

Умолкнувшему Моцарту вослед.

Гармония под пальцами Шопена

Ускорила свой шаг, и постепенно

Завоевал все ноги вальс живой.

Шопен задохся, над планетой сирой

Гром Штрауса раздался… Танец свой

Ты продолжай, земля, с луной вальсируй!

31 июля 1947

"Мир строгий меры, веса и числа!.."

Мир строгий меры, веса и числа!

Не допускаешь легкой ты интриги

Обмана с истиной… В большие книги

Всё, всё рука бухгалтера внесла.

И даже яблоко добра и зла,

Что съела женщина, и листья фиги,

Чем стыд укрыла, даже почвы сдвиги

На полмикрона – цифра всё взяла.

Планетам график дан!.. Ты, мозг мой, неслух!

Смирись! Вообрази, в глубоких креслах

Вольтера вспоминаем мы с тобой.

Уж на лице моем его усмешка,

А ты стремишься в купол голубой,

Где вечных звезд невыносима слежка.

12 августа 1947

"Из-за чего пойти душе на плаху?.."

Из-за чего пойти душе на плаху?

Что истина и что такое ложь?

В конце концов, ты к выводу придешь,

Что Ахиллес догонит черепаху!

Зенон не прав. Орлиных крыл размаху

Дано пространство одолеть… Встревожь

Мне душу, речь моя! Да будет вошь

Моею жертвой Зевсу! Слава праху!

Как Диоген, с огнем средь бела дня

Ищу я человека, вкруг меня

Людей хоть много, сквозь толпу густую

Не протолкнуться, гаснет мой фонарь…

Почто же я, безумец, торжествую?

Что в бочке я живу, природы царь?

18 августа 1947

"Он не любил копировать природу..."

Он не любил копировать природу.

Лишь Кавальери во весь рост портрет

Он набросал… В теченье долгих лет

Вскрывал резцом он твердую породу.

Он становился выше год от году,

Он горы изваять бы мог, поэт,

Художник, скульптор, зодчий, был одет

Каменотесом, в пищу – хлеб и воду.

Творец прекрасного, он был урод.

Глаза прищурены, ребячий рот,

Горбатый нос с отметиной за жалость.

Козла бородка, то ли у того,

Кого он ненавидел… С болью сжалось

В нем, чтобы поместиться, божество!

18 августа 1947

"От мощных царств остались лишь гробницы..."

От мощных царств остались лишь гробницы

Властителей непобедимых их,

Изображения голов лихих,

Эмблемы власти, змеи, львы и птицы.

В седых стенах безмолвные бойницы,

В музеях мумии, в бинтах сухих

Цари беспомощно лежат, утих

Как будто бой, в обломках колесницы.

Сраженья с временем никто почти

Не выиграл… Ты надписи прочти

На памятниках, улыбнешься грустно,

И к выводу простому ты придешь:

От жизни остается лишь искусство,

А от искусства всё, что в нем найдешь.

24 августа 1947

"Когда всему, что музыке подобно..."

Когда всему, что музыке подобно,

Пришел на смену камень, всё вокруг

Застыло, перья выпали из рук, –

Один резец стучал о мрамор злобно.

Был цвет из яшмы выточен подробно,

Куском обсидиана замер звук,

И жизнь тогда заговорила вдруг,

И всё зашевелилось расторопно.

Стал слышен грохот, дребезг, лязг и хруст,

И вылетали из раскрытых уст

Понятья, пережившие столетья.

Слова искала мысль, чтоб наготу

Свою прикрыть, но только междометья

Она хватала в речи на лету.

24 августа 1947

"Делакруа из грязи сделать мог..."

Делакруа из грязи сделать мог

Пенорожденной торс. Искусства сила

В искусстве рук. Из глинистого ила

И вылепил свое подобье бог.

Материал сырой всегда убог.

И золото мертво без ювелира,

И без поэта не рокочет лира,

И без ноги не двигнется сапог.

Вся тайна в той настойчивой работе,

Которою горел Буонарроти,

Вскрывая камень яростным резцом.

Как дикий зверь бежит на зверолова,

Так на того, родился кто творцом,

Встает из недр всё, что вмещает слово.

27 августа 1947

"Мне снится: в грубой ты сидишь телеге..."

Мне снится: в грубой ты сидишь телеге,

Тебя везут в бессмертие… И вот

На Грэвской площади уж эшафот

Воздвигнут, он мрачней твоих элегий!

Уж поздно, не помыслить о побеге,

Еще мгновение, и отпадет

Причина бурь ужасных и забот,

А там, быть может, ждут иные неги.

Я вспомню о тебе, Шенье Андрэ,

Когда на смертном буду я одре.

Почувствую дыханье тьмы морозной.

Угаснет мысль в застывшем вдруг мозгу,

Я ужас истины узнаю грозной,

Я крикнуть захочу, но не смогу.

30 августа 1947

"«А правда, что стишки – товар лежалый?»"

«А правда, что стишки – товар лежалый?» –

Салфеткой ветер делая своей,

Меня спросил болтливый брадобрей

И краткий получил ответ: «Пожалуй!»

«И для кого печатают журналы

Такую чушь!» – он произнес добрей,

Чем ангел, прыгая, как воробей,

И сунул мне тетрадку… Милый малый!

Так вот кто мой читатель, и какой!

Он выписал старательной рукой

Мои давно забытые стишонки.

Как жадно перечитывал я их!

И я впивал, как дегустатор тонкий

Стоялое вино, свой старый стих.

"Все хорошо, мол, в Англии туманной..."

Всё хорошо, мол, в Англии туманной,

Там образованный живет народ.

Что говорить о людях! Даже Скотт

Умеет сочинять у них романы!

Зато их женщины чресчур жеманны,

Нам в жены ни одна не подойдет.

Левша был прав, он сел на пароход

И устремился к родине желанной.

Когда бы Шелли, Байрон и Шекспир

Не шевелили наших честных лир,

Без них мы обходились бы, но «Мери»,

Я каюсь, для меня волшебный звук.

За счастье Мери пью, по крайней мере,

Я не один, – и Пушкин был ей друг!

7 сентября 1947

"Береза светлая и темный дуб..."

Береза светлая и темный дуб

В одном лесу росли четой неравной.

Она листвой кипела своенравной,

А он молчал и был на слово скуп.

Зато в грозу, когда древесных куп

Ветр ярый не щадил, бил гром в литавры,

И дуб трещал… «Я заменяю лавры! –

Был слышен голос будто многих труб. –

А ты на что годишься, друг-береза?

Бела, что лебедь, да нежна, что греза,

Ан каши б не хотел отведать я!..»

И дуб (намек был кстати) стал клониться

К земле, сраженный громом, и, кряхтя,

Добавил: «Плачь, ты плакать мастерица!»

"Державин мог вместить в одной строке..."

Державин мог вместить в одной строке

И жизни пир, и смерти узкий ящик.

Он грифелем по аспидной доске

Водил, как ученик, рукой дрожащей.

И видел он и пастбища, и чащи,

«Рев крав» он слушал, а невдалеке

Журчанье струй, и в дряхлом старике

Смеялась кровь поэзией блестящей.

Кто выдумал, что слог его тяжел?

Зерно здесь правды есть, но я нашел

В нем плотность звезд и тяжесть золотую.

Она пленяет слова теснотой

И мыслей широтой чудесной той,

Что превращает в стих строку литую.

"Пришла моя пора, я вышел в люди!.."

Пришла моя пора, я вышел в люди!

Во-первых, я уж больше не верблюд,

Хоть я еще горбат, но меньше лют,

Ведь ездят не на мне, а на верблюде!

А во-вторых, я вижу в каждом блюде,

Что каждый день в столовой подают,

Гастрономический как бы уют.

А в-третьих, всюду урны, в них и плюйте!

Я разве не культурный человек?

Советский от ногтей ножных до век,

До темени, что Кара-Кума вроде.

Туда б сейчас растительность, друзья!

Об изменениях слыхал в природе…

Я выпивший, а почему нельзя?

"Без слов «Сонет Петрарки» слышу Листа..."

Без слов «Сонет Петрарки» слышу Листа.

Душа уходит в дальние века,

И грусть моя прозрачна и легка,

Хоть музыка мучительна и мглиста.

Я сложный вижу бег перстов артиста

По шатким клавишам, одна рука

В басах завязла и не далека

Другая, что доводит звук до свиста.

Лаура, сжалься над безумцем тем,

Других который не находит тем,

Кроме любви своей к тебе, Лаура!

Он полон чувств и мыслей, он – поэт,

Его лицо то солнечно, то хмуро, –

Твоих очей на нем и тень и свет.

"Спускаюсь в ад, мне жутко одному..."

Спускаюсь в ад, мне жутко одному, –

Темно ведь под землею, как в могиле.

Тень чья-то… Ба, да это же Вергилий!

Я прижимаюсь в ужасе к нему.

Мы в самом пекле, в огненном дыму.

Я слышу вопли душ, – друзья, враги ли

Кипят в смоле в обнимку, – не пойму…

«В чем смысл сей казни?» – «Все в поэтах были

И пели как бы врозь», – Вергилий мне.

А я: «Учитель, с Вами мы вполне

Живехоньки, забыли нас – вот чудо!»

«Чертям с полугоря – других возьмут!»

«А нам бы к выходу!» – «Напрасен труд!

Знай, никому нет выхода отсюда!»

"Не только лишь у женщин, и у рек..."

Не только лишь у женщин, и у рек

Истерика бывает… Так, наш Терек –

Неисправимый, видимо, истерик

Или холерик, хоть не человек.

А Кама – умница, течет весь век

Спокойно, хоть порой подмоет берег,

Но глубь ее не требует промерок,

Плывешь по ней, и плавен вод разбег.

А Волга-матушка мелеет явно,

Хоть грузы на хребте своем исправно

Нам переносит с севера на юг…

Очнулись Вы, а думал – Вам каюк!

Затылком в пол, – нельзя же так, мой друг,

Любезнейшая Ксенья Николавна!

"«…А кто за вас заплатит, Пушкин, что ли?»..."

«…А кто за вас заплатит, Пушкин, что ли?»

За всех он платит, действует за всех.

Я возмущаюсь, подавляя смех,

И людям говорю, кривясь от боли:

«Поэт не лошадь, умер он тем боле!»

Да нет же, – отвечают, – жив на грех,

Имеет и поныне он успех…

«В подлунном мире буду жив, доколе

В нем будет жить хотя б один пиит», –

Нерукотворный памятник гласит.

Стоит он на высоком пьедестале, –

На сердце держит руку он одну,

Другую ж… Насмехаться чтоб не стали,

О той, что сзади, не упомяну.

"В то время, отдаленное от нас..." (армянская легенда)

В то время, отдаленное от нас,

Жил в мире человек с живой природой.

И не бродили по лесам нимвроды,

И безмятежный Авель стадо пас.

Сияло солнце, и в заката час

Покоем наполнялись неба своды,

И золотели рек немые воды,

И лань в траве стояла, вся лучась.

Но мрачный дух на мир взирал со злобой.

И поднял камень дьявол низколобый,

И лань убил проклятый Давалу.

И, кровью весь обрызганный без славы,

Он превратился в черную скалу,

В холодный мрамор с жилкою кровавой.

"Живут в Париже лошади и люди..."

Живут в Париже лошади и люди, –

Тогда никто еще не знал авто.

Он днями бродит в выцветшем пальто,

Обросший бородою, как в безлюдьи.

Он любит ветчину, и в этом блюде

Он чувствует, быть может, как никто,

Сирени аромат и небо то,

Что в розах, но бюджет поэта скуден.

Он без гроша, и ни пред кем колен

Не склонит он – он все-таки Верлен!

Одна хоть завалялась бы монета!

А в золотой душе – сиянье, пир…

И строчку знаменитого сонета

Он начинает: жё сюи лямпир…

"Орфей умел когда-то чаровать..."

Орфей умел когда-то чаровать

Опаснейших зверей игрой на лире,

А звери жили и в античном мире,

Хоть многим мнится, что там тишь и гладь.

И львы переставали вдруг рычать

И о кровавом забывали пире,

Всё круг косматых становился шире, –

На мордах их смирения печать!

Но в мифе ничего не говорится

О поведении людей… И мнится,

На них навряд ли так влиял Орфей.

Он открывал им в будущее двери,

Он песни им на лире пел своей,

А люди продолжали жить как звери.

"Светящаяся дышит темнота..."

Светящаяся дышит темнота,

Пылают в ней восходы и закаты, –

Рембрандта кистью не писать плакаты,

Да и палитра у него не та.

Не слишком ли она была густа?

И современник, ужасом объятый,

Смотрел на холст живой, но темноватый,

И отворачивался неспроста.

Что видел он? – Библейские мотивы,

Портреты, – ни один из них не льстивый, –

Пейзажа еле видимый намек…

В том мастера он видел безрассудство, –

Ему, конечно, было невдомек,

Что может пережить века искусство.

"Я в мае к умирающей соседке..."

Я в мае к умирающей соседке

Был приглашен как доктор, чтоб помочь.

Стояла дивная над миром ночь,

Пел соловей, шептались там, в беседке.

А здесь лекарства, иглы, шприц, пипетки…

Смерть с жизнью борется… Сосредоточь

Весь опыт свой, будь господом точь-в-точь,

Дхни жизнь в сей труп, стон издающий редкий.

Всё пробовал, я сделал всё, что мог,

Но я, по-видимому, был не бог, –

Бо испустила дух больная эта.

Навек запомнил я ее глаза,

В них отблеск был того, быть может, света…

Вот, сын мой, жутко как! А он: «Буза».

"Подвал он – разумеется, в газете..."

Подвал он – разумеется, в газете –

Водой наполнил, утопил он всех,

За исключением, конечно, тех,

Кем сам хвалим, как водится на свете.

Он из приличья о себе в беседе

Не говорил, не то бы вызвал смех

У окружающих, но, как на грех,

Болтали вслух о нем его соседи.

Как притворяться он умел глухим!

Как гусь, представьте, выходил сухим

Он из такой воды, где в топях черных,

Казалось, вязнут перьев вороха…

Не резал никогда он петуха,

Ведь сам он куковал в статьях ученых!

"На узком, будто гроб, куске бумаги..."

На узком, будто гроб, куске бумаги

Прописывает врач больному яд,

Вененум, как в аптеке говорят,

Хоть в дозе малой – гран на двести влаги.

И чувствует больной прилив отваги.

Приподнимаясь на худых локтях,

Изнеможенье чуя чуть в костях,

Он восклицает льстиво: «Вы как маги!»

Быть может, в самом деле он жилец,

Хоть сомневаюсь в том… Но был подлец

Бы я, когда б я потушил надежду.

Нет, факел не гаси, спускаясь в ад!

Сочти меня уж лучше за невежду, –

Я «муст дох штербен» подпишу навряд.

"В потемках оступилась повитуха..."

В потемках оступилась повитуха,

Нечистого упомянув, как вдруг

Раздался отдаленной скрипки звук,

Иль то, попавшись в сеть, заныла муха,

Иль то котенок запищал… Старуха

Взяла младенца в руки, чуть из рук

Его не выронила, а вокруг

Дремала Генуя, всё было глухо.

Родился Паганини в эту ночь,

Напоминавший дьявола точь-в-точь.

Он скрипку научил по-человечьи

С душой беседовать; еще чуть-чуть –

Добился б он членораздельной речи,

Но струсил… Сам не знаю, в чем тут суть!

"Я кошку высоко хочу воспеть!.."

Я кошку высоко хочу воспеть!

У ней в глазах блестят аквамарины.

Она – мяукающий бог старинный,

В Египте за него карала смерть.

Я часто говорю ноге: «Не сметь

Ей дать пинка!» Руке: «Ее дубиной

Не угости!» У ней ведь голубиный

Нехищный нрав, почти воркует ведь!

У ней такие ласковые позы,

Что описать их невозможно прозой.

Калачиком свернется иль мостом

Вдруг выгнется как бы над синей речкой…

О, как насторожилась! И хвостом

Не шевельнет, почуяв мышь за печкой.

"Рукою левой зеркало держал..."

Рукою левой зеркало держал

И свой портрет писал рукой он правой.

А там, за дверью, подлецов оравой

Аукционный наполнялся зал.

Не слушал он, как молоток стучал,

И, озаренный весь грядущей славой,

Холст оживлял он кистью величавой,

Автопортрет сто первый он писал.

И вот он с выпученными глазами!

Живой, он разговаривает с нами.

А вот из-под берета смотрит он,

Упрямый, гордый, чувствующий силу,

И взор мне в душу прямо устремлен, –

Его выдерживаю я насилу.

"Художник, как сапожник, в стельку пьян..."

Художник, как сапожник, в стельку пьян.

Не бочку выпил он, всего пол-литра,

И заиграла радугой палитра,

И мир вокруг лучами осиян.

Сей нагрузившийся – из россиян,

Ругнулся так, что не спасет молитва.

Пьян, да умен, в нем шатких мыслей битва,

В нем истина сияет сквозь туман.

«Что Репин, Рембрандт! Я в одну неделю

Такое напишу, что Рафаэлю,

Ей-право, нос утру я самому!»

Постиг он тайну вечного искусства…

Но хмель прошел, и вновь кругом всё тускло,

Быть глупым-глупым хочется уму.

"Блестящий Франц в ларце из перламутра..."

Блестящий Франс в ларце из перламутра

Хранил шестнадцать редкостных вещей,

Одна другой отделанных ярчей,

И в каждой фраз сплетались перлы мудро.

Из них одна в мой час заката утро

Напомнит мне моих минувших дней,

Ее храню я в памяти моей, –

Там речь не о вакханке златокудрой.

О рыжей грешнице там речь идет, –

Она в тавернах пляшет и поет.

Потом она ушла в каменоломню

За чудотворцем тем, пришедшим из…

«Его ты помнишь, милый Понтий? Ис…» –

«Исус? Из Назарета? Нет, не помню».

"Монах пергамент набожной рукой..."

Монах пергамент набожной рукой

Марал, – поэзия существовала.

Моря не унимались, вместо вала

Рассыпавшегося вставал другой.

На площади, заполненной толпой,

На выцветшем ковре под гул кимвала

Плясунья гибким телом ликовала,

И тут же пел поэт полуслепой.

Навряд ли сыт он был своей работой,

Зато не ведал нашей он заботы

Предать тисненью музыку души, –

Как будто рукопись – не книга это,

Как будто перья и карандаши

Не могут записать слова поэта.

"Хочу воспеть я дурака такого..."

Хочу воспеть я дурака такого,

Который был упрям, как истукан,

Как немец в дивной повести Лескова,

Хваливший вкус горчицы «диафан».

Купил дурак скребницу – не диван.

Пружины спину режут, – он худого

Не видит в том и, продавцу ни слова

Не вымолвив, прилег читать роман.

Роман скучнейший, средством лишь снотворным

Служить бы мог, а мой дурак с упорным

Трудом одолевает пухлый труд,

Бессонницей потом всю жизнь страдая…

Не думайте, что дураку капут, –

Он жив и наслаждается, читая.

"Мой палец не украшен талисманом..."

Мой палец не украшен талисманом,

Юон, меня писавший, мне не льстил, –

Без соли он меня изобразил,

Скорей хирургом, чем поэтом рьяным.

Позировал часами я, и пьяным

Вставал я с кресла, и почти без сил,

Как выходец из сумрачных могил,

Я брел к себе в сиянии туманном.

А я не тот, что в раме золотой

Сидит, объятый горестной мечтой,

Над книжным шкафом, над угрюмым Дантом…

Хоть в ад за грех стиха я попаду, –

Не думаю, чтоб был таким педантом

Мой дьявол, придираясь и в аду.

"Мы божьей милостью с тобой поэты..."

М.А.З.

Мы божьей милостью с тобой поэты!

Не зря «издревле сладостный союз

Поэтом меж собой связует»… Муз

Питомцы мы, и Пушкина заветы

Храним мы бережно, хоть перепеты

Десятки раз все темы эти… Груз

Стиха влачим мы всё же, – нет обуз

На свете слаще… Я влачу сонеты.

Тяжеловесны, дьяволы! Сутул

От них я стал, в ушах немолчный гул…

В них современность с прошлым вперемежку.

Я жив и не повисну на ремне,

Хоть уж Вольтера мерзкую усмешку

Напоминает даже солнце мне!

"В году ноябрь, мне кажется, один..."

В году ноябрь, мне кажется, один,

А ты двумя глазами-ноябрями

В меня глядишь и голыми ветвями

Мне в душу ноешь… Нет грустней картин,

Чем осень милой наблюдать! Куртин

Осенних мрачен вид, – левкои с нами

И знаться не хотят, лишь лепестками

Пленен я запоздалых георгин.

Настурции, и те уже успели

Второй раз отцвести, – я об апреле

И мае вспомнить не хочу, мой друг!

Зима близка, но в осени есть прелесть…

Так созови же ты своих подруг

И веселись, чтоб щеки загорелись!

"Под этим сводом синим, в землю вросшим..."

ТАМАРОЧКЕ

Под этим сводом синим, в землю вросшим,

Небесной твердью что зовется, в день,

Который обещался быть хорошим,

Явилась ты… Уж отцвела сирень,

И Врубеля таинственная тень

За мной влачилась. Сам я стал похожим

На этого безумца. Непогожим

Стал день, и смолкла солнца тилидень.

Пять лет неполных, и в траве кроватка.

Ты с головой укрылась, спишь ты сладко!

А я не засыпаю с ночи той,

Как ты, душа души моей, заснула.

Я полон слез и громового гула,

Я пасмурен в день даже золотой!

18 июля 1949

"Не знает однодневный мотылек..."

Не знает однодневный мотылек,

Что солнце вновь взойдет, – он, умирая,

Закат огромный видит, блеск без края,

Пожар вселенной, вечности порог.

Проходит ночь, и вновь горит восток,

И эра начинается другая,

И мотылек другой живет, не зная,

Что к вечеру его наступит срок.

Он умирает, я сказал бы, мудро, –

Не тронута на крыльях даже пудра.

И всё же тайна эта велика.

И даже человек, чей быстрый разум,

Как молнией, мир обнимает разом,

Задумался над смертью мотылька.

"Из пены без купального костюма..."

Из пены без купального костюма

Ты вылезла, богиня красоты.

О, как прекрасна даже нынче ты,

Хоть море бурно и волна угрюма.

Беспечный смех твой слышу я средь шума

Событий грозных, дивные черты

Телесных форм блестят из черноты

Земли разрытой, что темнее трюма.

Тебя, безрукую, везли в музей,

Окаменелой красоты твоей

Не пощадит война, и вновь укрыта

Землею будешь ты Европы той,

На берег чей из пены голубой

Ступила ты когда-то, Афродита!

"Вы где теперь, теченьица и школки?.."

Вы где теперь, теченьица и школки?

Осталось что от звонкой чепухи?

Сухие мусоринки шелухи

Да разноцветного стекла осколки.

Еще хранят запыленные полки

Оттиснутые юности грехи.

В полях поэзии не воют волки,

Пасутся просторунные стихи.

Порой напомнит о себе в анналах

Матерый волк, он в переводах вялых

Нашел убежище от бурь времен.

Живой воды забыв давно источник,

Вперяя взор в спасительный подстрочник,

Он то литовец, то аварец он.

"Зеленая травинка мне как нож..."

ТАМАРОЧКЕ

Зеленая травинка мне как нож, –

Я вспоминаю мая двадцать третье…

Прошло уж не одно десятилетье,

И боль жива, как в памяти копнешь.

Остра, неутолима боль… И что ж,

Что за тобой еще явились дети, –

Твои то две сестры и брат, и схож

С твоим их облик при неясном свете.

Но миллионы братьев и сестер

Не могут заменить твой голос, взор,

Твою неповторимую улыбку.

И смерти я не отдал их, живых, –

Они во мне… Я слышу, словно скрипку,

Твой говор, вижу небо глаз твоих.

"Подальше отступите от холста..."

Подальше отступите от холста,

И пятна оживут пред вашим взором,

И расположится простым узором

Играющая красок пестрота.

И было что подобием хвоста,

Вдруг станет головой, тюрьма – простором,

Кровавый скорпион – цветком, в котором

Живая воплотилась красота.

А вы к картине подошли вплотную.

И что вы видите? Юдоль земную,

Нагроможденье грубое мазков.

И вы хоть на ночлег остановитесь

Перед холстом, вы им не вдохновитесь, –

Закон искусства на земле таков.

"Чужих ступеней тяжесть Данте знал..."

Илье Эренбургу

Чужих ступеней тяжесть Данте знал,

Ведь лифта не было во время оно!

А я взлетаю вверх, но учащенно

Пульс бьется, и в груди как бы кимвал.

И мысль за мыслью, как за валом вал,

Проносится в мозгу, он полон звона

И рокота… А вдруг неблагосклонно

Я буду встречен… Кнопку я нажал.

В ответ раздался звон и лай собачий,

Открылась дверь, и вот я жду удачи,

Решенья, может быть, судьбы своей…

Меня встречает Данте Алигьери…

Позвольте, разве Данте был еврей?

И ада предо мной разверзлись двери.

"Кто был Шекспир? Бэкон или Ретленд?.."

С. Маршаку

Кто был Шекспир? Бэкон или Ретленд?

Иль кто-нибудь другой, иль даже группа

Мыслителей?.. Глядит с гравюры тупо

Елизаветинский интеллигент.

Пред ним и Флетчер – ревностный студент.

В театре «Глобус» подвизалась труппа.

Сын мясника мог Шейлока так скупо

Душою наделить… О дым легенд!

Кто создал эти тридцать семь трагедий,

Где действуют живые люди, лэди

И принцы, где народа слышен шаг?

На сей вопрос есть разные ответы.

Но знаменитые его сонеты

По-русски написал один Маршак.

27 октября 1950

"Моей Маринке уж двенадцтый годик..."

Моей Маринке уж двенадцтый годик,

И, как внимания к науке знак,

Мы видим на окошке огородик:

В нем лук, ревень, шпинат и пастернак.

Она в последнем слове не находит

Особенного ничего… Раз так, –

Ей говорю, – уж лучше красный мак

Ты посади, ведь он прекрасно всходит!

И вот живем мы без пастернака.

Не прогадали мы наверняка, –

Мак распустил свой пышный абажурик,

И стало от него вокруг светло…

Сынишка нашего соседа Шурик

В нем видит почему-то мира зло.

21 февраля 1951

ВСКРЫТИЕ КАМНЯ. Венок сонетов

1

Ко мрамору, дыханья нет в котором,

Влечет меня неистовая страсть.

Огонь, что Прометей сумел украсть,

Несу назад небесным я просторам.

Вот всё, что схвачено добрейшим вором,

Химере огненной кладу я в пасть.

Чтоб в немоту конечную не впасть,

Я прах займу высоким разговором.

Острей резца перо перед концом,

И мрамора белей блестит страница,

И стих спешит бессмертия гонцом.

Пигмалион мне почему-то снится.

Мелькнула тень, к скале почти как птица

Он подошел с решительным резцом.

2

Он подошел с решительным резцом

К материи, застывшей без движенья

И ждавшей словно мысли выраженья,

Чудесно излучавшейся творцом.

Как будто спал Адам глубоким сном,

Не чувствуя ни ветра вдохновенья,

Ни легкого ножа прикосновенья,

Гулявшего в боку его живом.

Окаменевшее, быть может, чувство

И есть прельщающее нас искусство,

Увитое страдания венцом.

И мастер истину всегда находит,

Одушевляя хладный камень, входит

И в глыбу он с ликующим лицом.

3

И в глыбу он с ликующим лицом

Проник резцом, и с твердым матерьялом

Сраженье началось в сияньи алом,

Глаза поблескивали в беге злом.

Порхала мраморная пыль кругом,

Как битвы прах, под режущим металлом,

И на лице воителя усталом

Означился победный перелом.

Он песню пел, оружием владея, –

В его глазах стояла Галатея,

Вся в блеске волн, летящих в небосклон.

И, пышным опьяненный их простором,

В похолодевший мрамор глубже он

Врубаться стал, сияя влажным взором.

4

Врубаться стал, сияя влажным взором,

Он в камень с благородной белизной,

В которой чувствуется свет дневной,

Чуть видным выступающий узором.

Жгла мысль, – ужель в труде простом и спором

Она?.. И частого дыханья зной

Так теплотою обдавал земной

Безмолвный мрамор, что звучал он хором.

То музыка была частиц его,

То золотое пело вещество,

Железу как бы уступив с укором.

Но был боец вооружен мечом,

Ему сопротивленье нипочем,

Он камень бил с невиданным напором.

5

Он камень бил с невиданным напором.

Чем больше отбивал он вещества,

Тем четче образ выступал, едва

Заметный под окаменевшим сором.

Вот бедра, двум подобные амфорам,

Вот чаша живота, вот голова,

Таящая волшебные слова,

Несущие конец мудрейшим спорам.

А снежные вершины дивных плеч,

А реки рук, что могут ум увлечь

И сердце потопить в пучине ласки!

А два холма, что под волос ручьем!

Анатом камня, в свете вечной сказки

Он вскрыл его и жизнь увидел в нем.

6

Он вскрыл его и жизнь увидел в нем,

Суровый камень взрезал он, анатом,

И в чреве хладном, в инее мохнатом

Узнал он ту, что блещет ярким сном.

Она сияла морем, солнцем, днем,

Но так застыла в мраморе разъятом,

Что статуей была и в смело взятом

Свободном ракурсе как бы живом.

Он, полный неиспытанной тревоги,

Укрыл ее божественные ноги

Влюбленных губ живительным теплом.

И, сдерживая муки до предела,

Она недвижно в даль времен глядела,

Горящую пленительным огнем.

7

Горящую пленительным огнем,

Он обнимал ее и непрестанно

Молил, но холод мраморного стана

Он в самом сердце чувствовал своем.

Скакало сердце пламенным конем

И жгло всё тело, как большая рана,

А там всё было тихо, слишком рано,

И мрамор спал непробудимым сном.

Там было утро, зябкий час рассвета,

Когда земля нема и не согрета.

То был покой не трупа, а зерна.

Но бледный свет уж прикоснулся к сторам,

И Галатея юная ясна,

Как моря блеск, чьи волны в беге скором.

8

Как моря блеск, чьи волны в беге скором,

Она жила, но был неумолим

Ее покой, бездействием своим

Она томила, свойственным притворам.

Спят губы под невидимым затвором,

Хоть ветер, нежно припадая к ним,

Уж словом хочет прозвучать живым,

И взгляд как бы рассеян кругозором.

Что делать нам с прелестницей такой?

Что есть движенье и что есть покой?

Конечности к спокойствию не склонны.

Жизнь ждет того, кто любит, впереди

Хоть смерть, но любящий – он непреклонный,

Как пламя, страсть в его зажглась груди.

9

Как пламя, страсть в его зажглась груди,

Как он взглянул на плод своих усилий.

Ее уста лобзания просили,

Как бы шептали: «Милый, подойди!»

Она была как будто взаперти,

Живьем похороненная в могиле,

Но ткани благородные не гнили,

Найдя в земле к бессмертию пути.

И мира лепота – ее надгробье,

И моря нагота – ее подобье,

Живое зеркало ее души.

Она светилась жизнью сокровенной,

И он любовь почувствовал в тиши

К тому, что сам он сделал, вдохновенный.

10

К тому, что сам он сделал, вдохновенный,

Стремился он взыгравшею душой.

И стала вдруг душа такой большой,

Всё обнимающей, проникновенной.

Вселенная вмещалась в ней одной,

Казалась вечность ветреной, мгновенной,

И было так легко не быть землей,

Что вскрыть себя просились ясно вены.

Что значишь ты, сияющая ткань,

Легко бегущая, как жизнь, как лань,

По жилам, как тропинки разветвленным?

Ты – дар творца, песок в его горсти.

Он в день шестой был сам Пигмалионом,

Готов был жизнь он в жертву принести.

11

Готов был жизнь он в жертву принести

Той статуе немой и близорукой,

Что будет найдена потом безрукой

И крикнет миру: «Я прекрасна, льсти!»

Анакреона стих начнет цвести

В саду Гафиза, в золотые звуки

Оденет он свои живые муки

С изнеможеньем старости в кости.

Кровь старческая зла и всемогуща,

Ее как бы законченная гуща –

Мазок последний зрелого творца.

Ее походка чудится степенной.

Пигмалион молил, просил конца,

И сжалилась рожденная из пены.

12

И сжалилась рожденная из пены

Зеленых волн упрямо-боевых

Над юношей, что в думах бредовых

Так дивно воплотил свой сон священный.

Она смирила моря вал смятенный

И в обольстительных чертах своих

Возникла, как непревзойденный стих

В поэме незаконченной вселенной.

О голос мой, дыхание мое!

Воспой очарование ее,

И да падут перед тобою стены!

Будь, сердце, воин! Что ж, что ты одно!

Торжествовать в конце концов дано

Над мастером и статуе нетленной.

13

Над мастером и статуе нетленной

Дано свое воздвигнуть торжество.

Душа переселяется его

В кусок материи обыкновенной.

И затевают хоровод камены

И окружают бога своего

Той музыкой простой и неизменной,

Что камня оживляет естество.

Стоит он без дыханья, сам как будто

Важнейшего лишенный атрибута,

Присущего существованью… Мсти,

Рука моя, бегущему мгновенью!

И стих мой жив, святому вдохновенью

Он с пьедестала вниз помог сойти.

14

Он с пьедестала вниз помог сойти

Окаменевшему как будто слову.

С терпеньем, свойственным лишь птицелову,

Сумел себя он вдруг перерасти.

Шептало слово: «Мастер, отпусти

Меня на волю, дам тебе основу

Всех матерьялов, подобру-здорову

Дай ветром быть, не то навек прости!»

И слово вырвалось из рук, что птица,

И потянуло ввысь всего меня,

Как будто сам успел я воплотиться

В крылатый звук с чарующим повтором…

И я, живой, с тех пор припал, звеня,

Ко мрамору, дыханья нет в котором.

15

Ко мрамору, дыханья нет в котором,

Он подошел с решительным резцом,

И в глыбу он с ликующим лицом

Врубаться стал, сияя влажным взором.

Он камень бил с невиданным напором.

Он вскрыл его и жизнь увидел в нем,

Горящую пленительным огнем.

Как моря блеск, чьи волны в беге скором.

Как пламя, страсть в его зажглась груди

К тому, что сам он сделал, вдохновенный.

Готов был жизнь он в жертву принести.

И сжалилась рожденная из пены.

Над мастером, и статуе нетленной

Он с пьедестала вниз помог сойти.

АВТОБИОГРАФИЯ [*]

Родился я на правом берегу Сожа, голубого притока синего Днепра. В книге метрических записей по местечку Кричев, Чериковск<ого> у<езда>, Гомельской губернии точно указано число, месяц и год моего рождения: 21 апреля 1898 г., под знаком Тельца. Считаю долгом заметить, что Григорий Ширман – мое действительное имя и фамилия, а отнюдь не презренный псевдоним. Таким образом, будущие века будут освобождены от многотомных казуистических споров, как это имело место в отношении творцов «Илиады» и «Гамлета», поныне остающихся в полумраке неизвестности.

Отец мой, подобно древним финикиянам, мало был знаком с социалистическими науками, считал торговлю вредным занятием и понемногу покупал и продавал невыделанные шкуры всевозможных зверей нашего обширного и дикого отечества. Мать моя до 1-го декабря 1917 г. занималась домашним хозяйством и по сие время, несмотря на пережитые тяжелые годы, осталась прекрасной хозяйкой. Она прилично готовит, и нередко на чужбине я вспоминал ее искусство, не превзойденное еще никем из московских кулинаров. На вопрос, чем занимались мои деды и в особенности прадеды, я ответить не могу. Возможно, что ничем они не занимались.

У меня пять младших братьев. Никто из них пока не обнаружил благосклонного внимания к музам. Поэтом я себя почувствовал еще в раннем детстве, но стихов почему-то не писал, а занимался астрономией и чем-то вроде алхимии. Мне хотелось смастерить такой телескоп, в котором виден был бы предел вселенной, и такой микроскоп, при помощи которого можно было бы увидать строение атома. Я составлял всевозможные системы линз, на огороде устроил обсерваторию, а в своей комнате – лабораторию. Но неизменно в своих инструментах я ничего, кроме тьмы кромешной и тумана непроницаемого, не видел. Тогда я взялся за чтение научных книг. Изучая строение вселенной и блуждая мыслью по просторам небес, я попался в плен Аполлону и навеки, по-видимому, сделался его жертвой. Пока не наступило еще то время, чтобы я мог открыто писать о тех далеко не мифических существах женского пола, влиявших на мои рифмованные строки. Ограничусь временно сим вразумительным намеком и уйду в молчание…

Первые мои стихи были напечатаны в одном скверном московском двухнедельнике в 1916 г. Затем я печатался в 1918 г. в «Жизни и творчестве русской молодежи». В 1924 г. под маркой издательства В.С.П. вышла моя первая книга стихов: «Машина тишины». В текущем 1925 г. под маркой того же издательства выходят в свет мои три новых книги стихов: «Нетова земля», «Клинопись молний» и «Созвездие змеи». Работаю сейчас над своей большой поэмой, о которой было объявлено в моей первой книге. На этом я теперь кончаю свою автобиографию, ибо нахожусь еще пока в живых и намерен в оном состоянии находиться довольно продолжительное время.

29/7 – 1925 г. Москва

Григорий Ширман

Автобиография [*]

Родился 21 апреля 1898 г. в местечке Кричеве Чериковского уезда бывшей Могилевской губернии в еврейской семье. В 1905 г. родители привезли меня в город Рославль Смоленской губернии, где с большим трудом при существовавшей в оны годы процентной норме для лиц иудейского вероисповедания получил, наконец, аттестат зрелости. С осени 1916 г. по декабрь 1920 г. учился на Медфаке 1-го МГУ. По 15 июля 1925 г. состоял врачом-ординатором при Роддоме им. Сеченова. Занимаюсь медицинской практикой по сие время. Писать стихи начал «в раннем детстве», занимался астрономией, хотел непременно быть астрономом. До сих пор с большим удовольствием иногда прочитываю кое-что из многочисленных трудов по этой великолепной отрасли науки. Первые стихи напечатал в каком-то скверном московском двухнедельнике в ноябре 1916 г. Под псевдонимом «Г. Ширмант» печатался в 1918 г. в журнале «Жизнь и творчество русской молодежи». Первая книга стихов вышла в издании Всероссийского Союза Поэтов в 1924 г. – «Машина тишины». В 1926 г. в том же издательстве вышли «Карусель Зодиака», «Созвездие Змеи», «Череп» и «Клинопись молний». Готово к печати и осенью сего года выйдет «Апокрифы». Также готова большая поэма «Песнь о Хаосе».

2/IV 1927

МОЙ ОТЕЦ – ГРИГОРИЙ ШИРМАН

Григорий Яковлевич Ширман родился 4 мая 1898 г. в м. Кричеве Могилевской губернии. Детство провел в г. Рославле, где и закончил гимназию с золотой медалью. В 1916 г. приехал в Москву поступать в Московский университет, который и окончил в 1921 г., сразу и медицинский, и историко-филологический факультеты.

По приезде в Москву сначала скитался по углам. Его родители были многодетными (пять сыновей, папа – самый старший) и помочь не могли. Затем, во время революции, освобождалось много жилплощади, и он с товарищами поселился в большом 6-этажном доме на Никитской улице, напротив Консерватории. Сначала они жили на 3-м этаже. Зимой было холодно, топили чем придется, в ход шел даже паркет. Затем папа перебрался на 6-й этаж – там паркет еще был в целости, да и «лихим людям» тяжело было подниматься так высоко. Потом он эту комнату (метров 50) отдал своим младшим братьям, которые в это время тоже перебрались в Москву. Двое из братьев так и остались жить в этой комнате, и я помню, как тяжело было подниматься на высокий 6-й этаж, когда мы их навещали.

Тогда всё было проще, неразбериха во всем. Папа иногда даже сдавал за братьев экзамены в учебных заведениях. Причем братья просили его об этом практически накануне экзамена. Старший брат только интересовался, какой предмет надо сдавать (физика, химия, математика, литература, языки – он прекрасно владел как точными, так и гуманитарными науками), и блестяще справлялся с экзаменами.

Студентом папа очень любил ходить в музеи, театры (рассказывал, что прекрасно изучил роспись потолка и люстру Большого театра), всерьез интересовался антиквариатом. В дальнейшем, когда он «оперился», стал успешным врачом и его благосостояние улучшилось, он собирал живопись, предметы прикладного искусства – любил красоту.

В год окончания университета Григорий Ширман женился. Мама, Ксения Сергеевна, урожденная Леденёва, была на 5 лет его моложе, 1903 г. рождения. Мама была очень красивой, даже в старости (она прожила почти 93 года). Папа всегда звал ее Ксеничкой, никак иначе. Жили они на Арбате, в доме, где потом был магазин «Самоцветы», напротив Вахтанговского театра. Соседствовали с Бромлеями (бывший владелец машиностроительного завода, впоследствии, по-моему, «Красный Пролетарий»).

В 1924 г. у них родилась дочка Тамарочка. Они были счастливы. Начался самый плодотворный период папиной поэтической деятельности, расцвет его творчества. Как рассказывала мама, они постоянно ходили на поэтические вечера, папа участвовал в различных поэтических кружках, активно печатался. Завязались знакомства, а может быть и дружба, с поэтами-современниками: С. Есениным, Н. Минаевым и др. Поэт Николай Минаев даже ухаживал за маминой подругой по гимназии Зоей Сотниковой. Дружил отец и с художником Константином Юоном, оформившим его сборник «Созвездие Змеи» и написавшим его портрет.

(После папиной смерти я решила, с маминого разрешения, отнести в Литературный Музей его книги и автографы от других поэтов. Точно помню автограф С. Есенина папе, написанный простым карандашом, очень красивым мелким почерком. В Литературном музее эти материалы у меня взяли, даже не сказали «спасибо», а я и не знала, что нужно было взять хотя бы расписку.)

Почерк у папы был очень неразборчивый, как у всех медиков. Сначала стихи ему печатала машинистка, а затем он купил портативную пишущую машинку «Москва» и печатал свои произведения сам. Потом все мы, дети, научились печатать на этой машинке.

Счастливый период жизни продолжался до мая 1929 г., когда на даче в Быково умерла от дифтерита Тамарочка. Ее смерть была великим горем для моих родителей, они даже переехали с Арбата в Замоскворечье, на улицу Осипенко (Садовническую). Папа до конца своих дней не мог смириться с этой потерей. Похоронили Тамарочку на Ваганьковском кладбище, памятник поставили из белого каррарского мрамора. Мы с мамой очень часто ходили на могилку, а папа – никогда (если и ходил, мы об этом не знали).

Затем родились мы – трое детей: в 1930 г. – сын Владимир, горный инженер, кандидат технических наук (умер в 2011 г.), в 1935 г. – дочь Зоя, библиотекарь (сейчас проживает с семьей дочери в Канаде), в 1940 г. – я, Марина, инженер-энергетик. Детей папа очень баловал (особенно старших), чем мама была очень недовольна. Любимая папина фраза: «Ксеничка, сделай так, чтобы ребенок не нервничал». А «ребенку» было уже лет под двадцать.

Папу я помню полноватым, лысоватым, в очках в тонкой оправе, никогда не повышавшим голос. Даже дома он ходил в костюме – не в пижаме, не в халате. Костюмы были в основном коричневого цвета, только один – синий. (Из брюк этого синего костюма после войны мама сшила мне – первокласснице – школьную форму, а под фартуком была замаскированная заплатка.) Папа курил трубку (больше посасывал), набивал ее табаком «Золотое руно» – очень приятный запах, помню его до сих пор. Много пил воду «Боржом». Недалеко от нашего дома была аптека, где эта вода продавалась. Я часто бегала туда покупать папе эту воду и очень гордилась, что делала ему приятное.

Папа был настоящим врачом, всегда готовым прийти на помощь любому человеку по первому зову. Хорошо помню такой эпизод. Я с подружками прыгала на асфальте в «классики». Вдруг из нашей двери выбегает папа с каким-то мужчиной. У меня и сейчас эта картина перед глазами: папа полный, неуклюже бежит, на ходу засовывая в карман пиджака фонендоскоп. Клапан кармана ему мешает, он поправляет очки и бежит, чтобы оказать помощь больному ребенку. Как оказалось, посторонний человек, зная, что папа врач, попросил помочь его больному сыну с высокой температурой. Таких случаев было много, и воспринимались они как должное.

В войну, во время бомбежек Москвы, папа часто был дежурным врачом на станции метро «Маяковская».

В конце войны он получил на работе премию – большую бутыль рыбьего жира. Мама всё на нем жарила, особенно (сейчас даже страшно вспомнить) дрожжи. Они расплывались на сковороде и превращались в румяную лепешку. Тогда это было так вкусно! С тех пор я полюбила рыбий жир. Раз папа сказал: «Полезно!» – значит, полезно. И когда я ходила на каток в ЦПКиО им. Горького, папа, если был дома, лично давал мне столовую ложку рыбьего жира с корочкой черного хлеба с солью и был этим очень доволен.

После войны еще не было парового отопления, у нас стояла большая печка-«голландка» из белого кафеля. Папа любил стать к теплой печке спиной и греть руки сзади.

Папа был очень занят, но мы иногда ходили с ним на Пятницкую улицу (всегда только за ручку) в кондитерскую покупать шоколадную «бомбу». Или шли по ул. Осипенко, через Москворецкий мост, Красную площадь, по ул. Горького в магазин «Диета» – там на прилавке под стеклом лежали фазаны в перьях. Один раз он взял меня с собой к поэту Вере Инбер. Я только помню, что жила она в Столешниковом переулке, вход со двора. Квартира мне очень не понравилась – темная, много соседей, на лестнице (2-й или 3-й этаж) плохой запах… Зато потом мы зашли в магазин (как оказалось, «Вина-фрукты»), где пахло очень вкусно виноградом, и папа купил изюма (он несколько раз пытался бросить курить и поэтому иногда ел изюм).

Папа знал несколько иностранных языков: немецкий, французский, латынь, древнееврейский, а может быть и другие, просто негде было их применить. Я иногда, если папа был дома, его «эксплуатировала», чтобы не лазить в словарь. «Пап, как будет такое-то слово?» – «На каком языке?» Он не помнил, какой иностранный язык я изучала (и в каком классе я училась). Я получала ответ, и мне не надо было пользоваться русско-немецким словарем.

Брат учился уже в старших классах, а потом в Горном институте, и за ним часто заходили товарищи, чтобы пойти погулять. Но если в это время дома был папа, ни о каких прогулках не могло быть и речи: ребята с интересом слушали его размышления об истории, о смысле жизни, об искусстве. Он вел беседу так, чтобы молодежь участвовала в полемике. Ребята засиживались допоздна, пока в комнату не входила мама с ее «фирменной» фразой: «Граждане, пора спать!»

Очень нравился папе артист Александр Вертинский. Он вместе с мамой ходил на каждый концерт Вертинского, если не был занят. Но потом мама устала от этих частых походов, и папа взял на концерт меня (мне было лет десять). Я только помню, как Вертинский пел о «ласточках-гимназистках». Кроме того, папа ходил лечить дочек Вертинского, когда им было по пять-шесть лет. И говорил, что они очень послушные, а я – нет, хоть и старше их. Лечил папа и других известных людей. Например, в 1938 г. его вызывали к летчику А. Серову в гостиницу «Москва», а больной оказалась его жена, артистка В. Серова. Как рассказывала мама, отец восхищался Серовой как женщиной и говорил, что «ее кожа – как жемчуг».

Одним из любимых папиных стихотворений было «Выхожу один я на дорогу…» М. Лермонтова. Нравилась ему еще песня «Позарастали стежки-дорожки».

Мама говорила, что когда началось «дело врачей», она каждый день переживала – вернется ли ее муж с работы… К счастью, всё обошлось[*].

В 1946 г. папа вернулся к творчеству (до этого почти 20 лет молчал), писал невероятно много, однако хотел не только писать, но и печататься. Ради этого вынужден был писать стихи на актуальные темы – о Ленине, Сталине, социалистическом строительстве… Это, конечно, отрицательно сказалось на его блестящей поэтике; даже стихи на личные темы уже мало напоминали прежнего поэта. Редакции журналов, издательства последовательно отказывали ему в публикациях. Папа воспринимал это болезненно и в последние годы очень замкнулся в себе.

В конце 1960-х гг., когда в квартире на ул. Осипенко начался ремонт, мой муж, Станислав Петрович Радошевич, обнаружил в дальнем углу коридорной антресоли огромный коричневый кожаный портфель, набитый бумагами. Это оказался папин архив: неизданный сборник «Апокрифы», множество стихов послевоенного времени, письма из редакций и издательств. Нечего и говорить, как мы обрадовались. Благодаря этой случайной находке мы теперь можем прочесть его изумительные «Апокрифы» и лучшие из послевоенных стихов.

Сейчас, по прошествии многих лет, я очень жалею, что так сравнительно мало общалась с папой (его не стало, когда мне было 16 лет). Для меня это был просто добрый, любящий и любимый отец. Я не осознавала, какой это был культурный эрудированный человек, талантливый поэт, к сожалению, не понятый и не признанный.

Умер Григорий Ширман от инсульта 4 июня 1956 г. Ему было всего 58 лет. Похоронен на Востряковском кладбище в Москве.

Я бесконечно благодарна издательству «Водолей», проявившему неподдельный интерес к творчеству моего отца. Поэт Илья Будницкий, литератор Владислав Резвый приложили немало сил для того, чтобы настоящее издание вышло в свет, за что я им искренне признательна.

Марина Радошевич

2011–2012

Василий Молодяков. «Огонь мой вспыхнет собственный, не чей-то…» Григорий Ширман – попытка портрета

На портрете кисти прославленного Константина Юона, созданном в конце 1926 года, – полноватый мужчина средних лет в круглых очках, с характерными семитскими чертами спокойного и уверенного лица, с крупными, сильными руками, сидящий в кресле у завешанной открытками или небольшими картинками стены и шкафа, заполненного книгами. Преуспевающий коммерсант эпохи нэпа? Владелец небольшого завода? Юрисконсульт государственного треста или Главконцесскома? Частнопрактикующий врач? Во всяком случае, человек достаточно просвещенный и состоятельный, чтобы заказать парадный портрет маститому и «дорогому» Юону.

Нет, это поэт 28 лет от роду, хотя он выглядит намного старше «паспортного» возраста и солиднее расхожего представления о поэте, тем более не обласканном властью. Это известный московский врач – один из вариантов приведенной выше догадки оказывается верен! – Григорий Яковлевич Ширман, выпустивший за один только 1926 год четыре больших сборника стихов (и подпольно издавший пятый) и решивший запечатлеть себя «для вечности». В почтительном послании портретисту оригинал не без иронии отозвался о своем изображении:

На красном дереве своей конторы,

Священной и торжественной, в которой

Известны караваны всех пустынь,

Плантатором из пламенной Бразилии,

Владельцем тучных бронзовых рабынь

Вы пышного певца изобразили.

Но портретом дорожил, добавив через двадцать лет:

Без соли он меня изобразил,

Скорей хирургом, чем поэтом рьяным.

Пять книг стихов, опубликованные в 1924–1926 годах тиражом от одной до двух тысяч экземпляров (не считая подпольной «Запретной поэмы»), не позволили имени Ширмана окончательно кануть в Лету. Рецензируя в 1947 г. для издательства «Советский писатель» рукопись сборника его стихов «Громада» (о нем ниже), Даниил Данин заметил, что имя автора «ничего не говорит сегодняшнему широкому читателю, но узкому кругу поэтов и критиков оно знакомо по аккуратным, издававшимся с академической “безукоризненностью” и сухостью, нескольким книгам стихов»[*]. До настоящего времени почти все его сборники можно купить у букинистов по относительно доступной цене. Ширмана никогда не запрещали, а просто забыли. Читавших его было мало, но даже они не знали многих произведений, впервые публикуемых в этой книге.

Читатель ждет краткого ответа: что за поэт Григорий Ширман, чем он ценен? Прочитав этот том, можно с уверенностью сказать: перед нами один из лучших, наиболее виртуозных и разнообразных, мастеров русского сонета ХХ века – века, богатого сонетами и сонетистами. Перед нами талантливый поэт с несомненным «своим» голосом, который заслуживает переиздания и прочтения. Если кто-то начал читать с этой статьи, прошу проверить – и обратиться к стихам.

Активная литературная деятельность Ширмана продолжалась полтора десятилетия с значительным перерывом (1916–1927 гг. и 1946–1950 гг.), но в его творчестве можно выделить как минимум три «манеры», отличающиеся друг от друга.

Дебюта Ширмана «в одном скверном московском двухнедельнике в 1916 г.», о котором он сообщает в автобиографии, составители не обнаружили[*]. Стихи, опубликованные в 1918 г. в журнале анархистской ориентации «Жизнь и творчество русской молодежи» под псевдонимом «Ширмант» (очевидно, помесь родовой фамилии с Бальмонтом), можно – за одним исключением, о котором ниже, – обойти молчанием ввиду полного отсутствия в них литературных достоинств. Как поэт он начался книгой «Машина тишины», изданной в 1924 г. под маркой Всероссийского союза поэтов (ВСП) на средства автора.

Созданный в середине ноября 1918 г. союз по моде того времени был известен также под сокращенным названием «Сопо». «Никакой идеологической связи между членами Союза нет, – заметил его бывший председатель Валерий Брюсов, выступая на праздновании пятилетия ВСП, – никакого общего мировоззрения Союз не отражает. В его составе есть истинные пролетарии и по происхождению и по мировоззрению, но в нем могут участвовать и поэты с ярко-буржуазной психологией – теоретически даже и монархисты; в нем могут объединяться писатели с материалистическими предпосылками и идеалисты самой чистой воды, мистики, религиозные писатели»[*]. Брюсов был прав: лояльный к советской власти, Союз поэтов так и не был «коммунизирован», по мере сил защищал свободу творчества и давал возможность печататься поэтам, далеким от «генеральной линии» и наиболее ангажированных группировок – «пролетарских писателей» (будущий РАПП), «лефовцев» и «крестьянских поэтов», у которых были свои объединения.

«Машина тишина» необычна для изданий Сопо уже тем, что в ней целых 216 страниц. Большинство авторов выпускало под этой маркой одну-две книги, причем небольших по объему и меньшим тиражом. Всё тривиально упиралось в деньги, которых не было ни у издательства, ни у большинства стихотворцев, в основном начинающих и малоизвестных, которые едва ли могли рассчитывать на прибыль от продажи своих творений. Хорошо, если издержки окупались, но, при обилии маленьких частных и получастных типографий, они были невелики. Необычно и другое: в книге Ширмана – 341 (!) стихотворение, причем все они напечатаны «в подбор», из желания втиснуть как можно больше текста в отведенный объем. Поэты, тем более никому не известные, редко дебютировали книгами такого объема, к тому же напечатанными без какой-либо заботы о красоте набора, – и это в стране, где сформировалась культура изящного издания именно поэтических книг. Как был принята книга, мы не знаем. Во всяком случае, печатных откликов на нее не обнаружено.

«Машина тишины» – это «первая манера» Ширмана. Не зная имени автора стихов, угадать его невозможно, а вот время и место написания – запросто: Москва или крупный город Центральной России, но не Киев, не Петроград, не Одесса и не Сибирь; конец 1910-х и первая половина 1920-х годов. Причина узнаваемости – заметное влияние имажинизма и экспрессионизма, характерное именно для поэтов этого региона, связанных с Сопо, а не, скажем, с Пролеткультом. «Расплавлены устои жизни прежней», включая классический стих, свободное владение которым «после Брюсова и Блока» перестало быть привилегий избранных. Характерные черты поэтического языка эпохи: разрушение традиционных метров и форм стиха, составные, неточные и разноударные рифмы, вольное обращение с ударениями, просторечие, урбанистические реалии, нарочито парадоксальные образы, как будто специально затемняющие содержание, отсутствие запретных тем и словечки «на грани фола». Всё это есть в «первоё манере» Ширмана, хотя он не пытался выставить себя «циником, прицепившим к заднице фонарь» и уж тем более не покушался на луну из окошка.

«Машина тишины» производит впечатление записной тетради любящего поэзию гимназиста старших классов или студента, который, еще не овладев как следует русским стихом, начитался сначала Надсона, потом Бурлюка, Шершеневича и Есенина и попытался создать на основе прочитанного нечто свое в соответствии с «духом времени» – поэтическим, а не политическим. «Классик» Брюсов тоже пытался подстроиться под общий тон Сопо, подражая им и сочиняя, например, такое:

Фонарей отрубленные головы

На шестах безжизненно свисли,

Лишь кое-где оконницы голые

Светами сумрак прогрызли.

Но даже в его поздней, экспериментальной поэзии все-таки доминировало иное.

«Машина тишины» – книга ученическая и неровная – существенно выиграла бы, будь она в несколько раз меньше по объему. Внимательно дочитать ее до конца требует немалых усилий (как сейчас выражаются в интернете, «слишком многа букафф»). Многие стихи производят впечатление косноязычия, но это не «высокое косноязычие» поэта, не «угловатость и нарочитая неловкость стиха», которую Тынянов находил у Ходасевича, даже не брюсовское насилие над собой во имя «духа времени», а просто следствие недостаточного – пока – умения. В том числе умения решать сложные литературные задачи, на которые замахнулся автор, он же внимательный читатель чужих стихов, следы которых легко опознать в его собственных опытах:

Ковшами строф души не вычерпать,

Не выплеснуть кнутами слов.

Страницы снегом занесло.

А звезд на тыне синевы – черепа…

Дома в очках зажженных окон

Вращают желтые белки.

Желудок комнаты жестоко

Варит кислятину тоски...

Ночь калошами облак раздавит

Надоевший окурок луны…

Если бы Ширман остался только автором «Машины тишины», его вряд ли стоило бы переиздавать, разве что отобрав лучшие стихи из «тысячи тонн словесной руды» для антологии. Несмотря на недостатки, книга заслуживает внимания, потому что в ней слышен собственный голос поэта, коего у многих его современников не нашлось.

Раев тьма под мышкой бога.

На челе его широком

Столько нет еще морщин.

С каждым создал он пророком

Рай особый… Раев много.

Только ад – у всех один.

Это стихотворение появилось еще в 1918 г. в «Жизни и творчестве русской молодежи»; из помещенных в журнале Ширман позднее перепечатал только два.

Далеко не все образы Ширмана удачны, но в них есть несомненная смелость, выходящая за пределы общепринятого, а порой и вкуса («звезд тысячелетний сифилис»). Уже в первой книге видно особое влияние двух наук – физиологии (прежде всего гинекологии – врачебная специальность автора) и астрономии. Звездное небо над головой, зачатие и рождение в человеческом мире – вот что волнует его и будоражит воображение, причем всерьез, без всякого цинизма:

И сжались от испуга крепче,

И он почувствовал впервые,

Что в бедрах змий встает и шепчет

Бесстыдства истины живые.

За это ему можно простить многие «погрешности против вкуса» и двусмысленности, особенно заметные в стихах о… Ленине: «Чьих глаз до слез он не изранил, тому он сердце отрубил»; «Оттого, что на свете всех безумней был ты». Никакой «советской» конъюнктуры в них, но и в антологии о Вожде их, насколько я знаю, никогда не включали.

Признание Ширмана как поэта – хотя бы формальное, в среде Сопо – началось после «Машины тишины», но как именно приняли ее собраться по перу, мы не знаем. Через два года, в 1926 г. Григорий Яковлевич ворвался в литературу, выпустив в течение года сразу четыре изящных сборника – «Клинопись молний», «Созвездие змеи» (в обложке работы Юона), «Карусель зодиака» и «Череп», в которые в общей сложности вошло 423 стихотворения, включая четыре венка сонетов. Не заметить их было невозможно.

Эти книги можно рассматривать как целое и назвать «второй манерой», поскольку собранные в них стихи радикально отличались от опытов «Машины тишины». В течение 1925 г. Ширман как поэт преобразился почти до неузнаваемости. Оставшись верным «астрономической» и «физиологической» тематике, он решительно отбросил эксперименты с ломкой традиционного стиха, перестал «одалживаться» у имажинистов и экспрессионистов, эволюционировал в сторону «Парнаса» (хотя и не отказался от умело используемых просторечий) и мастерски овладел формой сонета, которая стала в его творчестве доминирующей. По стихам видно, что основательно изучил творчество предшественников – по крайней мере, русских, – но сумел не потеряться на их фоне. За один-два года Григорий Яковлевич зарекомендовал себя как один из самых виртуозных, изобретательных и разнообразных русских сонетистов, не боявшийся соревноваться с такими мастерами, как Брюсов, Вяч. Иванов, Волошин и Шенгели. Конечно, не все его опыты были удачными, и в них находилось достаточно материала для неблагосклонной критики, но для подсоветской поэзии второй половины 1920-х годов такой «выброс» качественных сонетов стал исключительным явлением.

В те годы сонет считался «несоветской», можно даже сказать, подчеркнуто «несоветской» формой, даже если его пытались приспособить к изменившимся реалиям. Этому способствовало падение поэтической и общей культуры стихотворцев 1920-х годов, особенно из числа «комсомольских» и «пролетарских», с трудом овладевших азами литературной техники. А Ширман как будто дразнил их, составив целый раздел книги «Череп» – «Друзьям и недругам» – в основном из сонетов-акростихов, адресованных товарищам по Союзу поэтов. Людей, имя и фамилия которых в дательном падеже (посвящение кому) дают 14 букв – по количеству строк в сонете, не так уж и много, поэтому Григорий Яковлевич использовал в акростихах не только первые, но вторые и даже третьи буквы. Иначе как еще написать сонет-акростих, адресованный, например, Сергею Алякринскому или Ивану Рукавишникову? Читатель легко убедится в изобретательности автора – и заодно очертит для себя круг его друзей и знакомых.

Вышедшие на протяжении одного года четыре книги мало кому – за пределами ВСП – известного поэта, которые состояли в основном из виртуозно написанных сонетов, насыщенных малопонятными «простому советскому человеку» реалиями и именами, выглядели откровенным вызовом. Да к тому же у автора «Гумилева гордый призрак порою бродит между строк». И литературный мейнстрим ответил.

Нам известны четыре рецензии на книги Ширмана. Все четыре отрицательные, хотя нюансы и оттенки различаются. О многом говорят уже фамилии рецензентов: «лефовец» Николай Асеев, «кузнецы» Григорий Якубовский и Сергей Обрадович, заведовавший литературным отделом «Правды», «напостовский» критик Алексей Селивановский. Их отзывы заслуживают пространного цитирования, ибо далеко не всё в них неверно. Всё дело в том, как расставить акценты. Советские критики расставили все акценты против поэта.

Откликаясь на «Созвездие змеи» и «Клинопись молний», Асеев поставил автору в вину прежде всего пассеизм: «Об этих стихах писать так же тяжко, как тяжело бывать в квартирах московских старожилов. Гарусные подставки под лампу, потускневшие фотографии, модернистские статуэтки выглядят на фоне почернелых, давно не ремонтированных стен особенно убого и жалостно. И становится конфузно за них, за эти мелкие детали умершего быта, продолжающие оставаться на своих местах забытыми и никому не дорогими свидетелями когда-то струившейся жизни. Теперь она остановилась, пересеклась другим, более сильным потоком, и в мутной тихой воде этих заводей нечего отыскивать биение родниковой свежести. Однако редакция присылает стихи на отзыв, и отзыв нужно дать. Он не нужен автору, так как автор насупленно-враждебно встретит все советы выйти на свежий воздух, не нужен и читателю, так как читатель, если и зайдет в эту квартиру по случайности – поскорее постарается из нее выбраться на вольный свет. Ни предостерегать его от такого посещения, ни рекомендовать его не имеет никакого смысла. Венки сонетов тянутся пыльными цепями, как неубранные увядшие сосновые гирлянды после давно минувшего торжества. <…> Стилизация, ложно-классика, архаичность тем – всё это передразниванье стихотворных жестов Вяч. Иванова, Сологуба (он-то здесь при чем?! – В.М.), В. Брюсова, без новизны их, без внушительности их первоначальной культуры – похоже на забитую веком, запаутиненную комнату московского эстета прошлого десятилетия, пытающуюся сохранить свое обличье в силу инерции, безнадежности, отвращения к иному покрою одежды времени»[*]. «Здесь нечего говорить о качестве или технике», – бегло обмолвился Асеев, уйдя от дискуссии о «мастерстве» и вырвав из книг дюжину неудачных строк (можно найти намного больше).

Начавший свой отзыв о «Клинописи молний» с восклицания: «Как он далек от взволнованных строк и жизненных тем Уткина, Саянова и даже Алтайского» (должен заметить: чистая правда), – Обрадович всё же нашел в ней «сохраняющие некоторую четкость в содержании и стройность формы сонеты», но в целом и его вердикт был неутешительным: «Творчество, питаемое то мистикой, то невнятной космической отвлеченностью, в которой “мрак бродил, а иногда недоставало смысла”, то пассивным тоскливым индивидуализмом. <…> Нам чужды и красноречивое верхоглядство, и напыщенная глухота к необычайной нашей современности»[*].

В «Черепе» автор попытался «отругнуться», посвятив критикам сонет «Не обозлил меня певец Оксаны…»[*].

Якубовский, сам писавший стихи и даже удостоившийся похвал Андрея Белого, обратил внимание на то, что «с первой же страницы любого из (рецензируемых четырех – В.М.) сборников Ширмана на читателя обрушивается град астрономических, исторических, географических, мифических (так! – В.М.) и проч. имен». Для ортодоксальной критики того времени это было однозначным недостатком. Достаточно вспомнить о реакции на поздние книги Брюсова – проповедника «научной поэзии», члена партии и «ответственного работника». Один из наиболее образованных «комсомольских поэтов» Виссарион Саянов, сетуя на обилие непонятных слов в его поздних стихах, честно признался, что они «подорвали уважение к поэзии Брюсова у людей нашего поколения»[*].

Более грозно звучали политические выводы Якубовского: «Разлагающиеся, от имени которых говорит Ширман, зашли так далеко в процессе распада, что лишились уже многих человеческих свойств. Они противопоставляют себя живой действительности». Строку «Не презираем победивший класс» критик назвал «величественным жестом, пахнущим психиатрической клиникой, за которым, впрочем, скрывается некая идеологическая программа, выраженная с большой безвкусицей в ряде пошлостей и неблагозвучно» (рецензенту следовало бы поучиться у бранимого им автора русскому языку). Действительно, стихи Григория Яковлевича часто негладки и порой безвкусны, но в них нет прилизанной «литературщины», которая обыкновенно отличает эпигонов. Их можно обвинить во многих грехах, но не применишь к ним язвительную формулу Николая Полевого: «Они, как пол лощеный, гладки – на мысли не споткнешься в них». Даже когда Ширману изменяют вкус и мера, он необычен:

И человечица покорно

Раскрыла бедра так в саду,

И льются пламенные зерна

В пылающую борозду.

Благовоспитанный эпигон так не напишет. Не напишет он и такое несуразное:

О, как найти эпитет редкий!

Все разобрали мастера,

Остались нам одни объедки

От их пытливого пера.

Но не одними «объедками пера» силен Ширман. Порой в его стихи проникает что-то жутковато-запредельное, заставляющее вспомнить современные триллеры:

В белом халате профессор любезный

Гордо показывал мне препараты.

Белые залы, как белые бездны,

Странным сокровищем были богаты.

Брюсов, Бернштейн, Комаров и Анучин

Глыбами пепла лежали в тарелках,

Серые змеи лукавых излучин

Тихих, глубоких, неровных и мелких.

<…>

Солнце смеялось на крыше соседней,

Мозг мой змеею свернулся и грелся.

Шепотом мне говорил собеседник:

Ленина мозг да еще бы Уэллса.

То, что сегодня кажется жутковатой фантасмагорией, первым читателям было привычно и понятно. Известно, что после смерти Ленина был создан Институт мозга, призванный не только изучать деятельность человеческого мозга, но и сохранить мозг вождя до того времени, когда люди научатся побеждать смерть физическим путем. Идея физического воскрешения мертвых владела Николаем Федоровым, известную дань подобным теориям отдали Циолковский и Чижевский, а с начала 1920-х в разных странах велись широкомасштабные исследования по предотвращению старения (вспомним хотя бы «Собачье сердце» врача Булгакова), имевшие конечной – пусть и утопической – целью физическое бессмертие организма. Григорию Яковлевичу подобная тематика была близка и как поэту, и как врачу.

Цензура еще не «делала стойку» на каждое упоминание Ленина в неполитическом контексте, хотя Обрадович отрицательно отозвался о строке «Месяц лысый, словно Ленин», заметив, что она «не увеличивает художественную ценность творчества Ширмана». Хорошо, что никто из бдительных не отреагировал на концовку стихотворения «Яд» в «Карусели Зодиака» о… сифилисе:

И величайший сын планеты

Его конца не избежал.

О ком это? В контексте слухов тех лет, особенно циркулировавших во врачебной среде, ответ напрашивается сам собой.

«Ширман специализировался на сонетах, он пишет их много, с большой развязностью и самоуверенностью. Безвкусица и неблагозвучия – их отличительные черты». В первом критик прав: Георгий Яковлевич был несомненным метроманом. Оговорюсь, что не вкладываю в это слово уничижительного смысла – писание стихов было для него душевной потребностью, а как литературно честолюбивый человек он относился к поэзии со всей серьезностью. Подобно графу Хвостову, он «любил писать стихи и отдавать в печать». Что в этом худого?! Поэт должен любить писать стихи (не ненавидеть же) и отправлять их в печать (не в корзину же). Принято ехидничать над словами Боборыкина о том, что он писал «много, быстро, хорошо». Ширман писал много и быстро, в чем сам признавался («…Молюсь я каждый день молитвою в четырнадцать поклонов») и над чем даже иронизировал («Беда, я беспощадно плодовит. Решила муза все побить рекорды»). Дальше – судить читателям.

Читатели были разные. Якубовский закончил свой отзыв язвительно и зло: «Плодовитость поэта могла бы стать общественным бедствием, если бы он смог в себе развить вкус и заняться делами “пресной” земли, чего трудно ожидать от демонической натуры, витающей в пространстве между домом Герцена и междупланетными сферами»[*]. Зато товарищ по Союзу поэтов и близкий друг не только в литературе, но и в жизни Николай Минаев (ему посвящена книга «Созвездие змеи») подарил Григорию Яковлевичу в том же 1926 г. свой единственный вышедший сборник «Прохлада» со следующим инскриптом – неудивительно, что в форме сонета:

Нам пели Музы, другом был Эрот,

Сердца и звезды падали пред нами;

Мы украшали землю именами

И нищими стучались у ворот.

Мы утверждали всё наоборот,

Смущали дев несбыточными снами,

И старцев леденили временами

Дыханием арктических широт.

В томительные дни себя порадуй

Высокою лирической прохладой;

Ты знаешь, друг, по-прежнему жесток,

Горжусь я тем, что бережно направил

Из хаоса твой буйственный поток

В гранитное русло сонетных правил.[*]

(Вот, кстати, и возможная разгадка обращения Ширмана к форме сонета в 1925 г.). По количеству посвящений среди «литературных» адресатов Григория Яковлевича Минаев, иногда названный только инициалами «Н.М.», занимает первое место. Более того, некоторые стихотворения Ширмана кажутся написанными в соревновании с другом: например, «Антоний» из «Карусели зодиака» очень напоминает минаевского «Мария», а указанная под ним дата – редкость для его стихов 1920-х годов – может фиксировать их поэтическое состязание. Впрочем, последнее – не более чем догадка.

Видя в авторе «Созвездия змеи» и «Черепа» – а может и, шире, во всем Союзе поэтов – явление не только литературное, но и общественное, ортодокс Селивановский в журнале «На литературном посту» тоже бабахнул «главным калибром» по всем четырем книгам, как будто желая раз и навсегда расправиться с поэтом и его репутацией. Уже начало его рецензии звучит издевательски: «А еще говорят, что у современных поэтов узки темы! Григорий Ширман сумел вместить в страницы названных выше четырех книжек все мыслимые темы – и седую древность, и средневековье, и современность, и планету, именуемую Землей, и вселенную, и любовь, и смерть, и быт, и Саломею, и Леонардо-да-Винчи, и Боратынского, и Гапона, и даже “двух Дюмов”. Несомненно, Григорий Ширман заслуживает некоторого внимания. Большая часть стихов Ширмана посвящена богам, планетам и созвездиям. <…> Мы не знаем – признаемся в невежестве, – где находится Дорадус, кровь Альдебарана не кипит в нас, – и поэтому мы можем Г.Ширману предоставить полную возможность спокойно предаваться своим странным занятиям – ходить “походкой лун”, испускать лучи своего черепа в “толпу тоскующих столетий”, “звездным холодом пылать”, или: “в ночь под Рождество”, “от ужаса синея”, “внимать зажженной вышине”. Ибо сам Ширман, покрутившись в “карусели Зодиака”, приходит в полное недоумение: “куда, зачем, откуда все мы”?»

«Ключ к пониманию Ширмана дают его стихи о наших днях», – замечает критик. И переходит к политическому доносу, не забывая аккуратно подкреплять его цитатами. Вывод: «Внутренний эмигрант, художественно-бесталанный человек, канцелярист с “неземными” настроениями, мещанин, говорящий о созвездиях Зодиака и тоскующий по московским купчихам, вполголоса брюзжащий на “диктаторствующий пролетариат”, – вот что такое Ширман, автор четырех книг»[*]. Поэт ответил язвительной сатирой «Селиван искал крамолу…», но уже не смог ее опубликовать.

После таких приговоров в «Печати и революции» и «На литературном посту» выпускать новую книгу было небезопасно – пока еще в литературном, не в полицейском смысле. Сборник «Апокрифы» (149 стихотворений) был готов к печати, но Союз поэтов, видимо, поостерегся предоставлять Ширману свою «марку» даже за его счет. В рукописи, по которой «Апокрифы» впервые полностью публикуются в этой книге, указаны предполагаемые выходные данные: Ленинград, издание автора, 1927. Почему оно не состоялось, неизвестно, но явно не потому, что у автора кончились деньги. Представлялась ли рукопись в цензуру, тоже неизвестно. Вариант «Запретной поэмы» с выходными данными: Лейпциг, 1926 – для большой книги не годился. Думаю, «Лейпциг» находился в маленькой московской или подмосковной типографии, подальше от глаз Главлита – организации в то время еще весьма либеральной, но достаточно зоркой. Никакой политики в «запретности» нет: автор отстаивает право на «крепкие слова», рифмующиеся с «поезда» и «воркуй», но не пишет их полностью.

«Запретную поэму» можно считать шуткой. «Апокрифы» – книга серьезная и значительная, во многом отличающаяся от предыдущих, поэтому ее можно назвать «третьей манерой» Ширмана. В чем ее отличие от «второй»?

Отточенные сонеты Ширмана, в которых редко встречаются вольности (хотя один сонет без рифм!), особенно если читать их подряд в большом количестве, могут показаться «лишенными всякого человеческого содержания», если воспользоваться словами Зинаиды Шаховской (по другому, разумеется, поводу). В глазах начинает рябить от «града астрономических, исторических, географических, мифических и проч. имен», а самолюбование автора всех этих «щедрот большого каталога» порой просто раздражает. В «Апокрифах» «парнасский» дух и пафос не исчезают вполне, но рядом с ними всё чаще появляются ирония и самоирония, а с торжественными сонетами (здесь есть и венок, и акростихи, и даже затейливые «тройственные сонеты»!) соседствуют «легкомысленные строки»:

Грешил сонетами велико,

Не мог я Данта позабыть.

Я даже раз сказал «музыка»,

Чтобы торжественнее быть.

«Астрономия» и «физиология» всё чаще сменяются непретенциозными лирическими картинами, в которых порой звучит есенинская нота. Эта «третья манера» появляется уже в «Карусели зодиака»:

Зазвените, строки золотые,

Слово, птица вольная, не трусь,

Облети ее с телег Батыя

До кремневых башен, эту Русь.

Помолись крутым тягучим карком

Над коньками кукольных царей,

В ледяном их доме, злом и жарком,

Самоваром песню разогрей.

Пусть та песня говорит как ветер,

Ведра удали вскипают пусть…

Ни в одной стране на белом свете

Так на радость не похожа грусть.

Другой поэт-современник, имя которого приходит на ум при чтении Ширмана, – его знакомый по Союзу поэтов Георгий Шенгели. Мы мало что знаем об их отношениях, кроме сонета-акростиха в «Черепе» и негативного отношения обоих к Маяковскому, которое Григорий Яковлевич засвидетельствовал уже в первой книге («дрянофил наш Облаковский») и подтвердил в «Апокрифах» («Не прославляю Моссельпром»). Зарекомендовавший себя уже в конце 1910-х годов как выдающийся мастер сонета (два издания сборника «Раковина») и переводивший в эти годы Эредиа, Шенгели в середине 1920-х годов эволюционирует в сторону «человеческого содержания», которое стало лейтмотивом сборника «Норд», выпущенного Союзом поэтов в 1927 г. Конечно, «сравнение – не доказательство», как гласит французская пословица, но сопоставление «Норда» именно с «Апокрифами» могло бы дать интересные результаты. Назову хотя бы стихотворения «Трубка» и следующее за ним «Верю розовой горе…», которые и по форме, и по содержанию кажутся совершенно «шенгелиевскими».

Следуя традиции ведущих поэтов Серебряного века, Ширман придавал большое значение циклизации стихотворений внутри сборников. В «Апокрифах» он пошел дальше, построив книгу фактически как единое произведение, назвав его разделы «частями», хотя это фактически те же циклы. Еще одна особенность «Апокрифов» – тематическое и стилевое разнообразие, что выгодно отличает их от монотонности, характерной для предшествующих сборников. Они звучат полифонически – в них причудливо тасуются «высокий штиль» и просторечие, частушечные нотки и ритмы, вызывающие в памяти стих первой половины XIX века. После сотен ледяных сонетов это выглядит как минимум неожиданно и демонстрирует разнообразие поэтического дара автора:

Грязью ругани облитый,

Я горю еще пестрей,

Парус пламенный морей.

Людям любы только плиты

Гробовых богатырей.

«Уж не пародия ли он?» – этот вопрос при чтении «Апокрифов», особенно после сугубой серьезности предыдущих книг, напрашивается сам собой. Самоирония Ширмана деликатно «снимает» его. В этой книге автор, возможно, достиг своего апогея, но она так и осталась в его личном архиве. После неудачи с выпуском «Апокрифов» Григорий Яковлевич замолчал почти на два десятилетия. Об этом его собственное признание в неопубликованном позднем сонете: «Я двадцать лет был мастером молчанья», – так что встречающиеся в литературе сведения о подготовленных им к печати в 1930-е годы сборнике стихов «Галина» и поэме «Кисть Рембрандта» приходится признать недостоверными.

Почему Ширман замолчал, мы не знаем. Не знаем мы и того, почему именно с конца 1946 г., судя по датам, «стала пухнуть от стихов тетрадь» и сонеты полились куда обильнее, чем раньше. Дочь поэта Марина Радошевич, у которой сохранился его архив, использованный в настоящем издании, вспоминает: «В 1946 г. папа вернулся к творчеству (до этого почти 20 лет молчал), писал невероятно много, однако хотел не только писать, но и печататься. Ради этого вынужден был писать стихи на актуальные темы – о Ленине, Сталине, социалистическом строительстве… Это, конечно, отрицательно сказалось на его блестящей поэтике; даже стихи на личные темы уже мало напоминали прежнего поэта». Работавший с архивом Владислав Резвый характеризует его следующим образом:

«Существует не полностью сохранившаяся подборка сонетов 1947 г. со сквозной нумерацией: первый № 79 датирован 5 июня, последний № 1189 датирован 18 октября – то есть 1110 сонетов за 4,5 месяца. Существует еще огромная машинописная подборка сонетов со сквозной нумерацией. Датировки в ней появляются поздно: № 1317 датирован 21 октября 1950 г. Приблизительные даты предыдущих номеров можно установить по упоминающимся в них событиям: например, № 1109 написан ко дню 70-летия Сталина, т.е. около 21 декабря 1949 г. После № 1675 (26 апреля 1951 г.) нумерация обрывается. Среди разрозненных листов со стихами есть такой: “Сонет (номер – счет потерял)” с датировкой 24 октября 1951 г. Сонетов конца 1951 г. совсем немного, самый поздний датирован 25 декабря. Более поздние тексты не выявлены».

В мае 1947 г. Григорий Яковлевич представил в издательство «Советский писатель» сборник «Громада» с эпиграфом из Пушкина: «Громада двинулась и рассекает волны». Он включал 77 сонетов, объединенных в цикл «Векам и веку», и 60 сонетов, образующих четыре венка – «Мавзолей», «Материк», «Перекличка», «Вскрытие камня» (публикуется в настоящем издании). Рукопись книги в том виде, в каком она была отдана на суд издательства, не сохранилась. Можно предположить, что 77 сонетов – это те, которых не хватает в указанной выше подборке. Ширман, видимо, полностью оторвался от «литературного процесса», поскольку пытаться издать сборник сонетов – вне зависимости от их содержания – после печально известного Постановления ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград» (14 августа 1946 г.) и в разгар борьбы с «формализмом» было по меньшей мере наивно.

Знаток русского сонета Б. Н. Романов отметил, что с конца 1920-х годов «сама форма сонета стала подозрительной для руководствовавшихся классовым чутьем»: «Сонетная форма постепенно исчезает со страниц поэтических книг и журналов, опять становясь вроде бы экзотической и “несвойственной” отечественной поэзии. Меняются и тенденции метрической и стилистической эволюции русского стиха, отразившей “советизацию” поэзии. А потому такая традиционно считавшаяся утонченной форма, как сонет, становилась знаком “той” культуры, неким андеграундом. С 1930-х до конца 1950-х годов не вышло почти ни одной книги сонетов. Правда, в 1948 г. вышли “Сонеты” Шекспира в переводе Маршака, ставшие литературным событием и сыгравшие свою роль в возрождении интереса к сонету»[*].

Датированный 27 мая отзыв первого рецензента – забытого ныне прозаика из рабочих Александра Митрофанова, творчество которого, по характеристике «Краткой литературной энциклопедии», «отличается лиричностью, романтической приподнятостью, некоторой импрессионистичностью», был скорее положительным. Проявляя уважение к автору и его судьбе, Митрофанов честно постарался разобраться в его творчестве и выделить в нем лучшее:

«Это по преимуществу сборник сонетов, и надо сразу заявить, что формой этой автор владеет блестяще. Взятые в целом, сонеты как бы являют собою поэтическую автобиографию. Рассказывая о себе, о поэтических своих взлетах, разочарованиях, домашних неурядицах, которые столь часто мешают ему беседовать с музами, поэт умеет и улыбнуться – порою сардонически, и поиздеваться над собой, и впасть в патетику и незаметно перейти, часто в пределах одного сонета, от смешного к величавому. <…> Читатель несколько смущен: не слишком ли запросто разговаривает автор с эпохой? И это первое впечатление укрепляется в нем по мере того, как он углубляется в чтение сборника.

Автор нисколько не страдает скромностью, мы не ошибемся, пожалуй, если скажем, что он – “отъявленный эгоцентрист”. Но он – умен и талантлив и потому часто подсмеивается над своей торжественностью и величавостью, в иных сонетах просто издевается над собой – и тем читатель даже в этих вещах не может не почувствовать некоторого самолюбования. Оно не покидает автора и тогда, когда он порою с шутливой, порою с патетической горечью, – сетует на то, что его не признали. Ибо во многих сонетах, наряду с эгоцентризмом, можно усмотреть некий, если так можно выразиться, восторг непризнанности.

Невольно задумываешься вместе с автором: в самом деле, почему его, так несомненно влюбленного в поэзию и так хорошо владеющего стихом – “не признают”, а если кто и признает, так это узкий кружок друзей – дегустаторов хорошей строки, ценителей ловко введенного в поэтическую ткань прозаизма, новой, необычной рифмы? <… > Всё дело в том, что в сонетах Г. Ширмана старое упорно борется с новым. Огромный мир ломится в литературный мирок, голос жизненной правды звучит в литературном салоне – но автор опять бежит от него “в себя” или укрывается под сень Парфенона. Автор уверяет, что любит жизнь, но нам кажется, что мрамор и древние литературные громы больше потрясают его. Недаром поэма “Мавзолей” написана риторично и местами безвкусно, а “Вскрытие камня” (мрамор, мрамор) исполнена талантливо и “чисто”. В этом, мне кажется, и заключается тайна этой, очень интересной, книги сонетов. Хочется от души посоветовать Г. Ширману приняться за новую книгу. Пусть в ней громче зазвучат голоса живой жизни. Порукой – в том, те несколько сонетов, сильных и жизненных, которые мы прочли в “Громаде”»[*].

Окрыленный тем, что рукопись не отвергли, хотя пока и не приняли, Ширман 6 июня адресовал рецензенту сонет с восклицанием: «Мы с вами победили, Митрофанов!», – но радость его оказалась преждевременной. Автор второго отзыва, датированного 7 августа того же года, Даниил Данин, в те годы известный как критик поэзии, решительно похоронил книгу и всё творчество автора (Селивановский расстрелян, но дело его живо):

«Имя Григория Ширмана ничего не говорит сегодняшнему широкому читателю, но узкому кругу поэтов и критиков оно знакомо по аккуратным, издававшимся с академической “безукоризненностью” и сухостью, нескольким книгам стихов (“Клинопись молний”, если не изменяет память, и другим…). Было это около 20–25 лет тому назад. Григорий Ширман писал отточенными, по-брюсовски формально-совершенными стихами, но страницы его книг были безжизненно холодны, в них был сплав отвлеченной рассудочности с мистической таинственностью, за которой ничего не скрывалось, кроме способности к изощренной поэтической “диалектике”. Это было воплощенное “искусство для искусства”, далекое от реальной жизни, неспособное вызвать никакого отклика в душе читателя.

Прошло много лет и вот теперь, после Отечественной войны, Григорий Ширман предлагает к опубликованию новый сборник стихов. <…> Создается впечатление, что поэт отказывается от былой отвлеченности и холодного формализма, свойственных его прежним книгам, для того, чтобы увидеть прекрасное в нашей живой жизни и сделать его достоянием своей поэзии. Но это только декларация, и впечатление, – хорошее, отрадное, – создаваемое ею, оказывается мимолетным. Григорий Ширман – не тот, что прежде, потому что прожита уже долгая жизнь, но всё же он – весь в прошлом и вся его поэзия – странный анахронизм.

Прежде всего, неприятно поражает, что это – “поэзия о поэзии”, а не “о жизни”, если можно так выразиться. Без конца, на все лады, из сонета в сонет повторяются всевозможные сентенции о процессе поэтического творчества, восхваления самой формы сонета, сложные и не всегда ясные и доступные даже искушенному пониманию метафорические уподобления творчества, поэзии, самого поэта, рифмы, сонета и т. д. Есть в этом что-то бесплодное и маниакальное. <...> К реальной жизни, к действительности наших дней поэзия Ширмана не имеет никакого отношения, несмотря на то, что во многих местах он декларирует свою привязанность к нашему веку, упоминает различные признаки нашего времени, обращается через головы современников к будущему. Но это только слова, за которыми нет никакого реального ощущения жизни, холодные умозрения, в которых темперамент заменен беспламенным, резонерским неистовством, словесной “диалектикой”, очень старомодной по своему звучанию. <…>

Лейтмотив всего творчества Ширмана сегодня – это драматическое ощущение своей неудачливой поэтической судьбы, стремление вырваться к славе, признанию, стремление стать нужным людям, быть понятым и оцененным ими. В этом смысле, его сонеты носят какой-то трагический отпечаток, полны горькой ироничностью, в них звучит всё время самопризнание, самообольщение поэта, желание самому раскрыть в себе то, что должны были бы, но не раскрыли в нем люди, современники.Эта тема – одиночества, непризнанности, самовозвышения – иногда придает сонетам Ширмана подлинно драматическую силу, тогда они впечатляют. <…> Но совершенно ясно, что трагическая коллизия, лежащая в основе сонетной лирики Григория Ширмана, глубоко чужда нашему времени, крайне индивидуалистична и воспринимается как следствие разлада между душой поэта и духом нашего времени. Она – ущербна и могла бы прозвучать с настоящей силой только в какую-нибудь эпоху “безвременья”. Сегодня – она звучит, как голос из прошлого.

Я не буду разбирать все спорные и ложные “истины”, какими полны сонеты Ширмана, не буду оспаривать его многие чудовищные заблуждения, вроде бесконечного возвышения надо всяким другим существованием – существования поэта, надо всяким иным творчеством – интуитивного поэтического творчества. <…> Хочу добавить только, что стихи Григория Ширмана анахроничны не только по кругу идей и чувствований, отраженных в них, но и по всему своему поэтическому строю. Мне кажется очевидным вывод – принять к опубликованию сборник сонетов Ширмана издательство “Советский писатель” не может».

Отказ огорчил поэта, но не обескуражил его. «Отзывы о моих сонетах рецензентов тт. Митрофанова и Данина положительны и местами даже восторжены, – писал он 31 декабря 1948 г. Вере Инбер, пытаясь прибегнуть к ее помощи. – Так вместе с их отзывами я зашил свою “Громаду” в подушку и положил на диван, – пусть греет мой затылок во время отдыха!»[*] В течение 1949 г. Григорий Яковлевич составил машинописные сборники «Мир в миниатюре. Трилогия в сонетах», «Граммы добычи. Сонеты середины двадцатого столетия», «Вес, мера и время. Современные сонеты», «Всей мощью. Книга сонетов», «Твои сонеты», «В пределах сонета», годом позже – «Добыча радия», с эпиграфом из некогда высмеиваемого им, а ныне «лучшего и талантливейшего» Маяковского. В семейном архиве ни один из них не сохранился в аутентичном составе – только титульные листы, на которых автор как заклинание печатал название издательства «Советский писатель». Но заклинание не помогало, несмотря на заявления в секцию поэзии Союза писателей с просьбой хотя бы заслушать его стихи «на актуальные темы современности».

«Вы несомненно довольно свободно владеете стихом, – отвечал Ширману 17 марта 1947 г. по поручению редколлегии журнала “Знамя” Александр Межиров, который, видимо, не имел представления о ранних книгах адресата. – Но как Вам, конечно, известно, для создания произведения, имеющего самостоятельное значение, владеть техникой стихосложения недостаточно. Основной недостаток рукописи заключается в излишестве холодной, голой рассудочной риторики. Такой необходимый атрибут, как точное свежее ПОЭТИЧЕСКОЕ ЗРЕНИЕ, совершенно отсутствует. Своя поэтическая интонация не ощутима. <…> Поэзия требует большего отбора, большей скупости и точности». Заведующий отделом поэзии журнала «Октябрь» Николай Флеров, общавшийся с поэтом и удостоившийся от него стихотворного посвящения – конечно, в форме сонета, – в письме от 31 октября 1949 г. выразился проще и, как мне кажется, честнее: «Нам нужны простые, понятные, образные стихи о труде, о людях труда. Ваши сонеты не отвечают этим требованиям. Это поэтические абзацы философии. Я не говорю, что это плохо, но просто это не то, что мы ищем».

Журнал «Звезда» в сентябре того же 1949 г. – в условиях кампании против «безродных космополитов» – отказал Григорию Яковлевичу, просто сославшись на переполненность портфеля. Это вызвало возмущение поэта, заподозрившего тривиальное кумовство и пренебрежение к автору без «имени». На такое серьезное обвинение оперативно ответил главный редактор – критик Валерий Друзин, помнивший литературные бои 1920-х. «Профессиональный литубийца», как называли Друзина современники, признал, что его корреспондент – «не новичок в поэзии», «человек, обладающий и творческими данными, и творческим опытом», а потому не нуждающийся в «литературной консультации». Итоговый вердикт был предсказуем: «После чтения Ваших сонетов создается такое впечатление, что Вы не совсем успешно пытаетесь вливать новое вино в старые мехи». «Когда Вы пришлете в редакцию стихи, более отвечающие требованиям журнала, чем присланный Вами цикл сонетов, – заключил Друзин, – то сможете на личном опыте убедиться, что дорога в “Звезду” не закрыта никому, кто обладает талантом и чувствует величие нашего времени»[*].

«Редакции журналов, издательства последовательно отказывали ему в публикациях. Папа воспринимал это болезненно и в последние годы очень замкнулся в себе», – вспоминает дочь поэта. Не помогли попытки прибегнуть к содействию влиятельных литераторов: Маршака, Эренбурга, Инбер, даже Асеева, которому адресован иронический, но уже не злой сонет: «Клай Клаич? Ась? Алло! Я тот, о коем / Писали вы…»[*] Слагая сонеты чуть ли не ежедневно и по любому поводу, Ширман продолжал верить, что «мои пышные надежды меня не обманут, и я выйду, наконец, в свет на славу нашей достославной и горячо любимой нами Родины», как он писал 10 июня 1949 г. неназванному редактору с оговоркой, что готов заменить все неподходящие тексты, «ибо их у меня в запасе тысячи». Не понимая своей литературной обреченности в «конкретных исторических условиях», в марте 1949 г. Григорий Яковлевич снова заклинал «Советский писатель» «обратить на мой труд особое внимание, ибо он – итог моей многолетней кропотливой работы над русским стихом». Эта фраза неоднократно повторяется в его письмах. Идеологически подкованные и чувствовавшие конъюнктуру редакторы, видимо, воспринимали его как наивного графомана, не осознающего, «какое у нас тысячелетье на дворе» и что «не подходит это дело к моменту». Так завершилась литературная судьба талантливого и «несвоевременного» поэта, провозгласившего:

Я верую, о каменная слава,

Когда-нибудь я продолблю тебя.

Сегодня мы можем уверенно сказать: продолбил!

О стихах Григория Ширмана вспомнили только в начале 1990-х годов, когда они были перепечатаны – в сопровождении кратких и не во всем достоверных биографических справок – в антологиях Юрия Линника «Венок сонетов» (1993) и Евгения Евтушенко «Строфы века» (1995). В 2008 г. издательство «Мнемозина» (Рудня – Смоленск) выпустило малотиражное избранное Ширмана «Зверинец звезд». Пишущему эти строки принадлежит первый очерк о Ширмане – в книге «Неизвестные поэты» (1995). Ознакомившись с наследием Григория Яковлевича более полно, должен признать, что недооценил его поэтическое мастерство. Надеюсь, читатели разделят радость от того, что теперь мы знаем на одного хорошего поэта больше.

Приношу благодарность издательству «Водолей», предложившему мне написать эту статью, и персонально Владиславу Резвому, сообщившему мне материалы из архива Ширмана и тексты рецензий на его книги.

Василий Молодяков

Дом, в котором родился Г. Ширман

Гимназические годы. Рославль

К.С. и Г.Я. Ширман

Г. Я. Ширман. 1923 г.

Ксения Сергеевна Ширман (Леденёва). 1923 г.

С дочерью Тамарой. 1924 г.

С женой и дочерью Тамарой. 1928 г.                  С Тамарой и ее подругой. 1928–1929 гг.

В лесу

С женой и сыном Владимиром. 1935 г.

С отцом и сыном Владимиром. 1935 г.

Сочи, Ривьера. 1935 г

Сочи, пляж Ривьеры. 23 июня 1938 г.

С братом Александром. 1945 г.

Марина, Владимир, Зоя

К. С. Леденева. 1953 г.

Г. Я. Ширман

Примечания

В настоящем издании полностью воспроизведены все прижизненные книги Г.Я. Ширмана, подготовленный им к печати сборник «Апокрифы» и избранные произведения послевоенного периода (1946–1951), когда им было написано более трех тысяч стихотворений. «Апокрифы» (за исключением трех стихотворений) и произведения послевоенных лет публикуются впервые по авторизованной машинописи из архива поэта, хранящегося у его дочери М.Г. Радошевич (Москва).

Мы отказались от комментирования многочисленных астрономических, географических, исторических и мифологических имен собственных, которыми насыщена поэзия Ширмана. Как заметил Анатоль Франс по поводу Жозе-Мария де Эредиа, которого Ширман считал одним из своих учителей, «он коллекционирует редкие слова, как дети собирают камешки и стекляшки. Выискивает их во всех словарях. <…> Выкованное под ударами словаря произведение нельзя читать без словаря» (Бруссон Ж.Ж. Анатоль Франс в туфлях и халате. Л.–М., 1925. С. 185). Полагаем, что интересующийся читатель без труда найдет необходимую информацию, тем более что для понимания стихотворений это не всегда необходимо. Основное внимание в примечаниях уделено биографическому и историко-литературному контексту произведений Ширмана, однако в нашу задачу не входило установление всех поэтических аллюзий и реминисценций в его стихах, что может стать темой отдельного исследования. Сведений о ряде адресатов посвящений найти не удалось.

Примечания составлены В.Э. Молодяковым при участии А.Л. Соболева.

Машина тишины

Москва: Всероссийский союз поэтов, 1924. 216 с. 2000 экз. Нумерация стихотворений авторская.

С. 21. № 26. Посвящено дочери поэта Тамаре Григорьевне Ширман (1924–1929). Другие посвящения: С. 227, 351, 618, 620.

С. 31–32. №№ 41–42. Тема цилиндра – возможно, иронический выпад против имажинистов, включая знакомых с Ширманом С.А. Есенина и А.Б. Мариенгофа, видевших в цилиндрах не только предмет гардероба, но и деталь литературного имиджа.

С. 38. № 51. И.Г. Эренбург упомянут здесь как автор книги «Трест Д.Е., или История гибели Европы» (1923).

С. 70. № 102. Нетова земля. Этот образ в поэзии Ширмана, вероятнее всего, связан с рассказом С.Д. Кржижановского «Страна нетов» (1922; опубл. 1989) и его повестью «Штемпель: Москва» (1925).

С. 148–151. №№ 243, 245–248. Отклики на смерть В.И. Ленина.

С. 152–153. № 251. Строк плавильня – аллюзия на название коллективного сборника имажинистов «Плавильня слов» (1920).

Клинопись молний

Москва: Всероссийский союз поэтов, 1926. 102 с. 2000 экз.

С. 207–208. «Землей и небом жадный мозг напихан…». От Ленина до Псаметтиха – парафраз ст-ния В.Я. Брюсова «От Перикла до Ленина» (1921).

С. 216. «Громады гробовые пирамид…». Посвящение-акростих самому себе.

С. 222. «Киргизский бог с отвислым животом…». Жиц Федор Арнольдович (Аронович) (1892–1952) – критик, эссеист.

С. 241. «Найду ли я тот путь неуловимый…». Посвящение-акростих Николаю Николаевичу Минаеву (1893–1967) – поэту, одному из ближайших друзей Ширмана в 1920-е годы. Другие посвящения ему (в том числе «Н.М.» и акростихи): С. 247, 250, 253, 354, 429, 433, 436.

С. 249. «О той второй по качеству кровати…». Тема авторства Шекспира в 1920-е годы в очередной раз стала предметом дискуссий, в том числе в России: Шипулинский Ф. Шекспир – Ретлэнд. Трехвековая конспиративная тайна истории. М.,1924.

С. 252. Новая планета. Имеется в виду одноименная картина Константина Федоровича Юона (1875–1958), который в конце 1926 г. написал портрет Ширмана. Другие посвящения ему: С. 449 (акростих), 522 (отклик на портрет), 547 (акростих).

Созвездие змеи

Москва: Всероссийский союз поэтов, 1926. 62 с. 2000 экз. Обложка работы К.Ф. Юона.

Карусель Зодиака

Москва: Всероссийский союз поэтов, 1926. 150 с. 1000 экз.

С. 306. Марто. Марто Анри (1874–1934) – французский скрипач.

С. 336. «В белом халате профессор любезный…». Бернштейн Эдуард (1850–1932) – деятель германской и международной социал-демократии. Комаров Владимир Леонтьевич (1869–1945) – ботаник и географ; академик, президент Академии наук СССР (1936–1945). Анучин Дмитрий Николаевич (1843–1923) – географ, антрополог, этнограф, археолог; академик.

С. 353. Акростих Зое Евсеевне Сотниковой (1904-?), впоследствии третьей жене Н.Н. Минаева.

Череп

Москва: Всероссийский союз поэтов, 1926. 182 с. 1000 экз.

С. 380. «Они всегда страшилися расплаты…». Где на посту какой-нибудь Семен – вероятно, намек на Семена Абрамовича Родова (1893–1968), критика и одного из руководителей журнала «На посту» (1923–1925).

С. 393. «В кругу последнем ада, где Виргилий…». Посвящение памяти В.Я. Брюсова.

С. 417. «Вы рыжей тяжестью грозите странам всем…». В Берлине Дауэс – американский финансист и политик Чарльз Дауэс (1865–1951) в 1923–1924 гг. возглавлял международный комитет экспертов, выработавший репарационный план для Германии («план Дауэса»).

С. 425. «На той земле, где погребен Херасков…». Донской монастырь, на кладбище которого в 1927 г. был построен первый в Москве крематорий.

С. 429. Акростих Леониду Петровичу Гроссману (1888–1965) – историку литературы, критику, поэту.

С. 430. Акростих Нине Евгеньевне Каратыгиной (псевдоним: Н. Пограницкая), поэтессе, критику, литературоведу, адресат стихотворных посвящений Ф. Сологуба.

С. 431. Акростих Михаилу Степановичу Фоломееву, поэту.

С. 434. Акростих Ивану Сергеевичу Рукавишникову (1877–1930) – поэту, прозаику, драматургу и переводчику. Другие посвящения ему: С. 524, 531 (акростих).

С. 435. Акростих Георгию Федоровичу Дешкину (1891–1963) – поэту и деятелю эсперантистского движения.

С. 436. Акростих Эзре Ефимовичу Левонтину (1891–1968) – поэту и переводчику.

С. 437. Акростих Николаю Павловичу Хорикову (1899–1937?) – поэту, прозаику, критику, одному из руководителей Рязанского отделения ВСП.

С. 437. Акростих Владимиру Николаевичу Розанову (1872–1934) – хирургу, заведующему хирургическим отделением Боткинской больницы в Москве. С меньшей долей вероятности адресатом может быть Владимир Николаевич Розанов (1876–1939), племянник В.В. Розанова, социал-демократ (меньшевик), член Петроградского совета, впоследствии врач.

С. 438. Акростих Евгению Григорьевичу Соколу (Соколову) (1893–1939) – поэту, прозаику, переводчику.

С. 438. Акростих Олегу Леонидовичу Леонидову (Шиманскому) (1893–1951) – поэту, прозаику, драматургу, киносценаристу.

С. 439. Акростих Сергею Дмитриевичу Спасскому (1898–1956) – поэту, прозаику, переводчику.

С. 440. Акростих Николаю Николаевичу Захарову-Менскому (1895–1942) – поэту.

С. 440. Акростих Максимилиану Александровичу Кириенко-Волошину (1877–1932).

С. 441. Акростих Петру Александровичу Терскому (Попову) – поэту, библиофилу.

С. 441. Акростих Сергею Аркадьевичу Алякринскому (1889–1938) – поэту.

С. 442. Акростих Растиславу (Ростиславу, Рустему) Георгиевичу Валаеву (1903–?) – поэту и прозаику.

С. 443. Акростих Николаю Николаевичу Ливкину (1894–1974) – поэту.

С. 445. «И года не прошло еще с тех пор…». Обращено к Евдоксии Федоровне Никитиной (1893?–1973), организатору и руководителю литературного объединения «Никитинские субботники» и издательства при нем, хозяйке популярного литературного салона. Я Ваше имя переврал – видимо, даря Никитиной книгу «Машина тишины», Ширман в инскрипте назвал ее Евдокией, что, по воспоминаниям современников, вызывало у нее крайнее раздражение.

С. 447. Акростих Петру Георгиевичу Скосыреву (1900–1960) – поэту, прозаику, переводчику.

С. 447. Акростих Максиму Эрнестовичу Нетропову (Портену; 1884–1937) – поэту и филателисту.

С. 448. Акростих Ивану Васильевичу Грузинову (1893–1942) – поэту и критику.

С. 448. Акростих Георгию Аркадьевичу Шенгели (1894–1956) – поэту, стиховеду, переводчику.

С. 449. «Не обозлил меня певец Оксаны…». Ответ на отрицательную рецензию Николая Николаевича Асеева (1889–1963), автора сборника стихов «Оксана» (1916), на «Созвездие змеи» и «Клинопись молний». Обрадович Сергей Александрович (1892–1956) – поэт, переводчик, заведующий литературным отделом газеты «Правда» (1922–1927), автор рецензии на «Клинопись молний». Подробнее см. послесловие.

С. 460. «За срезанную голову твою…». Поэты рифмовали: улюлю, – / Высмеивали тело Магдалины – возможная аллюзия на выступления имажинистов конца 1910-х и начала 1920-х годов и на поэму А.Б. Мариенгофа «Магдалина» (1919).

Запретная поэма

Фиктивные выходные данные: Лепйциг, 1926. 31 с. Тираж не указан. Печатается по экземпляру из собрания Л.М. Турчинского (Москва).

С. 465. 1001-я статья Уложения о наказаниях Российской империи гласила: «Если кто-либо будет тайно от цензуры печатать или иным образом издавать в каком бы то ни было виде, или же распространять подлежащие цензурному рассмотрению сочинения, имеющие целию развращение нравов или явно противные нравственности и благопристойности, или клонящиеся к сему соблазнительные изображения, тот подвергается за сие денежному взысканию не свыше пятисот рублей или аресту на время от семи дней до трех месяцев»; в обиходе ее называли «статья за порнографию».

Апокрифы

С. 483. «Арканом строк пленить планету…». Акростих Андрею Белому.

С. 512. «Жил на свете граф Амори…». Граф Амори – псевдоним прозаика Ипполита Павловича Рапгофа (1860–1918), прославившегося как автор «продолжений» популярных современных повестей и романов.

С. 515. «Селиван искал крамолу…». Выпад против литературного критика Алексея Павловича Селивановского (1900–1938), деятеля РАПП и сотрудника журнала «На литературном посту». О его рецензии на 4 книги Ширмана см. послесловие.

С. 518. «Сигары крепкие курили дипломаты…». Акростих Софии (Софье) Захаровне Федорченко (1888–1959) – писательнице. В последних двух строках имеется в виду ее документальная книга «Народ на войне» (чч. 1–3; 1917, 1925, 1983).

С. 525. Парусник «Товарищ». Барк «Товарищ» был первым советским судном, достигшим 25 декабря 1926 г. столицы Уругвая Монтевидео, откуда затем был отбуксирован в Росарио (более 300 км вверх по руслу реки Параны). 20 апреля 1927 г. вышел из Буэнос-Айреса с грузом ценных пород древесины и 13 августа достиг Ленинграда. Плавание широко освещалось в прессе.

С. 526. «Тяжка неповоротливая ступа…». Акростих Тарасу Григорьевичу Мачтету (1891–1942) – поэту.

С. 532. «Морозом Хаоса кусайся, стих…». Акростих Марку Ариевичу Тарловскому (1902–1952) – поэту и переводчику.

С. 534. «Безумец, бьющий в медный барабан…». Акростих Борису Михайловичу Зубакину (1894–1938) – поэту, историку культуры, философу, деятелю ордена розенкрейцеров.

С. 547. «Россия грустная, суровая Расея…». Недописанный акростих Рюрику Ивневу (Михаилу Александровичу Ковалеву; 1891–1981) – поэту, прозаику, драматургу и переводчику.

С. 565. «Я слышу, как живой клокочет клапан…». Отклик на решение британского правительства разорвать дипломатические отношения с СССР (27 мая 1927 г.) и на активизацию стачечного движения в Великобритании в 1925–1926 гг.

С. 566. К поэме. Имеется в виду «Запретная поэма».

Стихотворения 1947–1951 гг.

С. 578. «Судьбе угодно было через Вас…». Александр Георгиевич Митрофанов (1901–1951) – прозаик, рецензент рукописи сборника стихов Ширмана «Громада» (1947) (см. послесловие).

С. 587. «Феодосийца поклоняюсь кисти…». Художник-маринист Руфин (Руфим) Гаврилович Судковский (1850–1885) в 1880-е годы считался соперником И.К. Айвазовского, о котором идет речь в сонете.

С. 594. «Есть дом в Москве на площади Собачьей…». В доме на Собачьей площадке – площади, уничтоженной в 1962 г. при прокладке проспекта Калинина (ныне Новый Арбат), – жил С.А. Соболевский, квартиру которого Пушкин называл «нашей съезжей».

С. 596. «Когда в Париже падала колонна…». Имеется в виду свержение Вандомской колонны по решению Парижской коммуны в 1871 г.; восстановлена в 1874 г.

С. 597. «Клай Клаич? Ась? Алло! Я тот, о коем…». Обращено к Н.Н. Асееву.

С. 617. «Мы божьей милостью с тобой поэты!..». Обращено к Михаилу Александровичу Зенкевичу (1886–1973) – поэту и переводчику.

С. 621. «Чужих ступеней тяжесть Данте знал…». В предисловии к неопубликованному сборнику «Добыча радия» (1950) Ширман писал: «Выпуская в свет эту книгу, приношу свою искреннюю признательность писателю И. Эренбургу за многие ценные его указания, которым я по мере сил иногда следовал при окончательной отделке своих вещей» (Архив М.Г. Радошевич).

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ СТИХОТВОРЕНИЙ

«…А кто за вас заплатит, Пушкин, что ли?», 608

«А правда, что стишки – товар лежалый?», 604

«Агатовые радуги бровей...», 442

АЗИЯ («Не ты ль, толстуха, та кухарка...»), 334

АНТОНИЙ («Надо мной кривите рожи!»), 299

«Арапским блеском взвыли грозно диски...» (ЛЕОНАРДО), 234

«Арканом строк пленить планету…», 483

«Артисты вежливый народ...», 173

«Беда и счастье, блеск и гром...», 9

«Беда, я беспощадно плодовит...», 220

«Без лишних украшений строят дом…», 538

«Без слов «Сонет Петрарки» слышу Листа…», 607

«Безумец, бьющий в медный барабан…», 534

«Белый свет безбрежен...», 67

«Береза светлая и темный дуб…», 605

«Беспамятствуют медленные строки...», 390

«Бичами вечер в очи хлещет...», 41

«Благословляю вас приветом этим...», 239

«Блестящий Франс в ларце из перламутра…», 615

«Богов ночных воспойте, ямбы...», 288

«Болеют жемчугом на дне морском моллюски...», 402

«Болтались зорь багряных тряпки...», 336

«Большою буквою любили...», 60

БРАТЬЯМ ГОВЕЮЩИМ («И набожные христиане…»), 511

«Бродит шагами большими...», 96

«Брожу по каменной дубраве...», 163

БРЮЛЛОВ («Он мною заключен в дубовой раме...»), 214

«Будь, муза, плодородна как Деметра...», 396

«Буонаротти, Бомарше, Сальери…», 520

«Бывает миг, волной качнется...», 170

«Бывают редки грозы на востоке...», 323

«Был голос дан и флейтам и валторнам...», 418

«Был порох выдуман, и спрятан в погребах…», 483

«Был силой богатырской славен Муром...», 409

«Был тихий мир из струн тревоги выткан...», 232

«Была больная и рябая...», 363

«Была пора, не почивал…», 564

«Быть может, дерева-гиганты...», 202

«Быть может, оттого, что счастье я имел…» (21 АПРЕЛЯ), 532

«Быть может, я тебя наивней...», 16

«Быть низким данником, к ногам жестоким века…», 519

«В Америке из пота – крепкий ром...», 83

«В беззвучный час, когда отверсты...», 316

«В безумии времен глухом и плоском…», 521

«В белом халате профессор любезный...», 336

«В белых залах страниц...», 150

«В болотце ручейком, травой поросшим…», 589

«В глубокой памяти лежит Египет...», 357

«В году ноябрь, мне кажется, один…», 617

«В гробах шкатулок умирали...», 71

«В густую ночь уходят наши дни...», 374

«В душе созвездия засели...», 45

«В Европу сифилис и обезьян...», 243

«В закатный час, глухой и поздний...», 158

«В июле севера, где роща – занавесь...», 134

«В какой-то песне, в чьей-то басне...», 114

«В край далекий, дан который...», 99

«В кругу последнем ада, где Виргилий...», 393

«В купэ мягчайших и в чуланах жестких...», 211

«В кустах кирпичных, где поглуше...», 39

«В лазури сумерек линялой...», 194

«В лесу голубоствольном повседневья...», 308

«В мантильи черной строк, в мантильи...», 105

«В моей груди живет энтузиаст…», 546

«В музее ледяном Арктиды синей...», 424

«В мыле снега конь земной...», 94

«В небе бродит гром тяжелый...», 305

«В неверьи злом, как в черной корче вы...», 45

В НОЧЬ ПОД РОЖДЕСТВО («Я вылезал с трудом, был узок...»), 291

«В облаках туманностей белесых...», 304

«В осиннике смеется сирин...», 54

«В потемках оступилась повитуха…», 613

«В прозрачном сумраке нирваны…», 475

«В пустынях времени охотой львиной...» (ЛЬВИНАЯ ОХОТА. Венок сонетов), 453

«В резной бокал строфы мгновенной...», 64

«В руке моей качалось коромысло...», 246

«В снегу страницы мой костер...», 64

«В стекло листа строка стучится...», 73

«В студеных бешеных закатах...», 137

«В такую мглу и глушь сырую...», 355

«В твоей стране немых очарований...», 400

«В твоих глазах горят бериллы...», 342

«В тесноте на площадке трамвая...», 143

«В тиарах каменных готической Тулузы…», 533

«В тиши и душной, и упругой...», 193

«В то время, отдаленное от нас…» (Армянская легенда), 609

«В то утро кончил Нулина поэт...», 244

«В той стране, которой нет...», 298

«В толпе качались, плыли конные...», 149

«В трагизме вечера с веселостью козлиной…», 539

«В трепещущих звездных очах...», 137

«В тумане, в голубом дыму курений...», 224

«В тяжелые тисненые тома...», 249

«В цилиндре образа частенько...», 31

«В цилиндре черном и вертлявом...», 32

«В четыре пальца у дорог...», 180

ВАЛЬТЕР СКОТТ («И привели к правителю пирата...»), 423

ВАРЯГИ («На башне ночи звездный циферблат...»), 416

«Ведь ты тягчайшая из операций…», 542

«Везут миры златую пряжу...», 126

«Века трещит, века поет...», 116

«Века тяжелые, как свиньи...», 199

«Великой любовью – до пепла Сахара...», 77

«Величьем наливаются слова...», 373

«Венчанье было с грубой простотой…», 537

«Верю розовой горе…», 494

«Веселые, как нож золоторотца…», 537

«Веселый век суровости полярной…», 476

«Веселый свет из гибельных мгновений...» (СОЗВЕЗДИЕ ЗМЕИ. Венок сонетов), 257

«Веселый соловей не молкнет...», 59

«Весна лазурь открыла настежь...», 85

«Ветер выл, на осень лаял...», 167

«Ветер, ветр, поэтический пес...», 79

«Вздыхаем часто мы, и «так-с», и «так-то-с»...», 353

«Видишь, девушка, бровь новолунья…», 496

«Вильнет столетий длинный хвост...», 18

«Вином зари клубится вечер...», 103

«Висячей башней Вавилона...», 136

«Владеть стихом легко и тяжело...», 437

«– Владыко правый, истиной упрямый…», 529

«Властительная выгнутая вся...» (К МУЗЕ), 420

«Влюблен я в рифмы-самородки...», 173

«Влюбленный вечер засмеялся...», 103

«Вначале, – говорит Лукреций Карр…», 584

«Внимает шумам композитор...», 141

«Во мгле коричневой полотен...», 330

«Во мне ночами разбираться...», 361

«Во мне позвякивают звенья...», 30

«Во мраке повторяемых опричин...», 247

«Воздушный хлеб листы жуют...», 87

«Возьми последнюю рубаху...», 126

«Вокруг земли, которой нет...», 347

«Волны – строки, мели – рифмы...», 362

ВОЛЬТЕР («Тебе претил железный Прометей...»), 378

«Вооружен ты луком и стрелами...», 250

«Ворота времени раздвину...», 23

«Восковые льды заката...», 309

«Вот вам за ночь Варфоломея…» (СТАРИК. Из В. Гюго), 476

«Вот древний лук длиною метра в два…», 592

«Вот здесь бродил я одиноко...», 22

«Вот черная комета ночи...», 319

«Вошла на цыпочках струна...», 125

ВРАГАМ («Что вам, ни холодно и ни тепло вам…»), 517

«Время – мельница с крылами...», 185

«Всё нет конца, ночами идут...», 201

«Всё хорошо, мол, в Англии туманной…», 605

«Все, чьи яблоки глаз созрели...», 98

«Всегда мы от минувшего зависим...», 216

«Всех добродетелей ты, скромность, мать!..», 582

«Вскипают сумерки, и кружит...», 97

ВСКРЫТИЕ КАМНЯ. Венок сонетов («Ко мрамору, дыханья нет в котором…»), 624

«Всю ночь не молкнет звезд набат...», 112

«Всюду тела узкий гроб...», 24

«Вы где теперь, теченьица и школки?..», 619

«Вы званы словом итальянским Пилья...», 444

«Вы не стучите в мастерскую…», 487

«Вы не шумите, бледные ладоши...», 389

«Вы опочили в памяти земной...», 404

«Вы рыжей тяжестью грозите странам всем...», 417

«Вы слышите, как часто дышит...», 178

«Вы, горячие раздоры…» (НАДЕЖДА), 497

«Вы, длинные ресницы кротких дев...», 377

«Вы, жаждущие огненные боги…», 516

«Вы, мглы и светы, брошенные щедро...», 395

«Вы, слитки золота, похожие на гробы…», 517

«Выращивает мир стальные дыни…», 536

«Выходи ты, слово, древним зверем...», 321

«Галдят, галдят газетные листы...», 377

«Гиганты были, великаны жили...», 390

«Гипербореи мы, гипербореи...», 405

ГЛАГОЛЬНАЯ БАЛЛАДА («Над бездною моря один я стоял…»), 507

«Глаза бывают непролазны...», 20

«Глубоким голосом строку я вытку...», 335

«Гляжу холодными глазами...», 191

«Голодным тигром зарычи...», 199

«Гордое слово на пытку готово...», 295

«Город, чьи кости железо...», 105

«Горька на вкус людская туша...», 56

«Горят везде мои цветы...», 76

«Гребите жабрами, барахтайтесь...», 92

«Гребцам не расчесать морских кудрей...» (ОДИССЕЙ), 233

«Гремит столпотворение времен...», 248

«Гремучие года нас потрясли...», 435

«Гремучую пестрящую парчу...», 443

«Гремят валы торжественней и громче...», 210

«Гроза прошла над нашими полями...», 448

«Грозою смелой и жестокой...», 13

«Громады гробовые пирамид...», 216

«Громовым голосом гроза…», 490

«Грязью ругани облитый…», 486

«Давно, давно витийствует вода...», 384

«Давно, уж давно это было…» (У МОРЯ), 573

«Даже звезды, свет которых…», 568

«Дал я клятву Ганнибала...», 287

«Дам я вам святую волю...», 174

«Делакруа из грязи сделать мог…», 603

ДЕМОН. Венок сонетов («То Мефистофель шпагою змеиной...»), 266

«День вскрыл себе ночные вены...», 7

«День, ты теперь не рабоч...», 112

«Деревянные фигуры…», 499

«Державин мог вместить в одной строке…», 606

«Десятки лет мы казни ждем...» (КАЗНЬ), 345

«Дневною бабочкой летает Аполлон...», 401

«Дней скрипучих обоз...», 82

«До конца еще не солган…» (К ЗАПАДУ), 477

«До ряби строф ты мной созерцан...», 361

«До сей поры мы позабыть не можем...», 234

«Друг далекий, друг мой близкий…», 509

«Друг сказал: возьми алмазы...», 294

«Дружил я долго с чашей и змеей…», 579

«Дух Лермонтова нас вначале...», 326

«Душу черную, дремучую...», 185

«Дыма тоньше, легче праха…», 495

«Дыханьем осени огнистой...», 27

«Дьякон-поэт, во всю мочь заори...», 197

«Ее, быть может, из Нью-Йорка...», 97

«Ее неулыбающийся лик…», 520

«Езекиил глядел, как облекались кости...», 438

«Еленин свет, святой, неугасимый...», 227

«Если ты на вершине, – держись...», 51

«Есть атомы и пустота, иное...», 213

«Есть в творчестве какая-то стыдливость...», 153

«Есть дом в Москве на площади Собачьей…», 594

«Есть люди-раки, все назад...», 140

«Есть минерал такой онихий...», 166

«Есть миры, у них четыре...» (ЛУНА И СЕРДЦЕ), 365

«Есть Нетова земля. Для многих...», 70

«Есть сад волшебный голубиный...», 163

«Есть у Ван Гога прелесть: табурет…», 591

«Есть черные слепцы глухие...», 94

«Еще весна не пропиталась...», 54

«Еще зари не замер жар...», 182

«Еще златятся купола...», 161

«Еще луны турецкий крендель...», 160

«Еще не всё небесное убито...», 231

«Еще проклятье не прошло...», 123

«Жена, твои несчастны уши...», 66

«Женоподобный юноша, отец…», 529

«Женщина мне встретилась в пути...», 14

«Жены поэта нет несчастней...», 172

«Жестокий час, гуляет без подпруг...», 450

«Живут в Париже лошади и люди…», 610

«Жил на свете граф Амори…», 512

«Жокеев развелося – страсть...», 29

«За сердца кулак неразжатый...», 75

«За славой в длинной очереди выстой...», 399

«За фалды буря тащит вечер...», 47

«Забыл в тумане, и следа нет...», 19

ЗАВЕЩАНИЕ («Отправьте мой труп в крематорий...»), 356

«Завянут кудри серебром...», 108

«Задумываюсь часто над судьбою…», 590

«Зажгись, мой стих, устами Прометея...», 392

«Зазвените, строки золотые...», 360

«Зайдите в лавочку-подвал...», 124

«Закат, и дыханье свободней...», 139

«Заката распустились маки...», 37

«Заката тяжкою желтухой...», 201

«Закатной медью в купол вечер...», 165

ЗАПРЕТНАЯ ПОЭМА («Мы все моложе, чем трава...»), 463

«Зари настойкой сумрак лечит...», 113

«Заря с луною косолапой...», 164

«Засыпаны песками корабли…», 599

«Затерялась в тончайших ущельях...», 117

«Звезд дырявый купол...», 160

«Звезд сочились раны...», 133

«Звездами всеми ночь свистела...», 155

«Звездных звяка и бряцанья...», 182

«Звезды, травы, месяц, мгла...», 200

«Звучат прозрачные колосья...», 357

«Здесь лишь пляшут свет и тени...», 157

«Зеваю я с протяжным криком...», 180

«Зеленая травинка мне как нож…», 620

«Зелеными верхушками горя…», 533

«Землей и небом жадный мозг напихан...», 207

«Земля – и нет иной святыни...», 63

«Земля веками не напрасно...», 84

«Земля намазана луной...», 172

«Земля опять зовет на ложе...», 121

«Земля сыра, пропитан берег влагой...», 374

«Земля, ты готовишь постель нам...», 101

«Земным огнем без пламени горим...», 389

ЗИГФРИД («Пусть ржут и пляшут вражьи кони...»), 300

ЗМЕЯ («Презренный зверь, немой и низкий…»), 498

«Знаменит ты, мой Антоний...» (К АНТОНИЮ), 364

«Знаю девушку худую...», 353

«Знают все, что жить дано однажды...», 338

«Золото, жемчуг, брильянты...», 46

«Зори – груды кирпичей...», 83

«И был мне голос в буре и пыли...», 404

«И был туман и круглый сумрак сплошь...», 313

«И век двадцатый будет то же...», 177

«И вечер был, и ночь была...», 175

«И взял он вместо камня и металла...», 422

«И года не прошло еще с тех пор...», 445

«И грянет час, увянут лица...», 131

«И даже ты безмолвствуешь, сонет...», 378

«И караван горбатый неуклюжий...», 421

«И кротость лотоса, чей век – три дня…», 581

«И миндаля, и древ Иуды...», 158

«И мягких облак мнется мебель...», 325

«И набожные христиане…» (БРАТЬЯМ ГОВЕЮЩИМ), 511

«И океан, не знающий покоя...», 221

«И привели к правителю пирата...» (ВАЛЬТЕР СКОТТ), 423

«И солнце только пестрое пятно…», 598

«И солнце черное не ново...», 312

«И тела розовая тьма...», 344

«И труд имеет героинь...», 147

«И туши зорь, и месяц карий...», 145

«И я вошел походкою смиренной…», 531

«И я дождался древней кары…», 561

«И я узнал смирение камены...», 432

ИДИЛЛИЯ («Я с рукой простертой…»), 514

«Из Блока, Тютчева, Верхарна...», 130

«Из желтых глыб зажженных окон...», 129

«Из наших чувств, при помощи которых…», 583

«Из окон синих вновь нахлынул...», 140

«Из пены без купального костюма…», 619

«Из пустынь их звал, заучивал...», 148

«Из тонкой перекладинки одной...», 383

«Из тревоги современья…», 513

«Изба России передрогла в дым...», 448

«Известно нам, что Гиппократ из Коса…», 585

«Известный только самому себе...», 434

«Из-за чего пойти душе на плаху?..», 601

ИЗИДА («Я жирная священная корова...»), 235

«Изольда светлоглазая нас быстро...», 424

«Изольды лик суровый...», 301

«Изрыты берега соленой тьмой...», 405

«Иного полотна капризные эскизы...», 428

«Испепеленные спирали...», 287

ИСТОРИЯ («Я силу испытал эпитета веселый…»), 522

«История мидян темна и непонятна...», 392

«Их песни увядают с каждым днем...», 205

К «Венере» незаконченной Джорджоне…», 588

К АНТОНИЮ («Знаменит ты, мой Антоний...»), 364

К БОГУ («Над этим рокотом кипучим…»), 484

К ЗАПАДУ («До конца еще не солган…»), 477

К МУЗЕ («Властительная выгнутая вся...»), 420

К ПОЭМЕ («О то, на что законы человечьи…»), 566

«К созвездью Лиры, к Андромеде...», 101

К ХАОСУ («Тебя я видел в дыме темноты...»), 403

КАЗНЬ («Десятки лет мы казни ждем...»), 345

«Как блондинка, ты, осень, любима...», 20

«Как в мол гранитный океан...», 118

«Как волосы испуганной земли...» (НОВАЯ ПЛАНЕТА), 252

«Как вскормленных четырнадцать оленей...», 430

«Как головку темной скрипки…» (ТРУБКА), 492

«Как дождик, стукнуло семнадцать...», 120

«Как долгие мгновенья боли, вы...», 372

«Как жаль, над вами я не ник...», 349

«Как женщина безжалостна Сибилла...», 223

«Как зверь, земля затравлена веками...», 330

«Как Илион пылал со всех сторон...» (НЕРОН), 420

«Как литавры, взвейтесь, зори...», 49

«Как мастер, буду прям и прост...», 127

«Как мастер, будь молчаньем горд...», 42

«Как накрахмаленному негру...», 367

«Как одеяло над Москвою...», 93

«Как опахало, над тобою...», 164

«Как пасти черные у нас зрачки...», 223

«Как паутиной, пленом гороскопным...», 218

«Как пепел старый мир рассеян...», 149

«Как попугай породы какаду...», 416

«Как птица в мире человек двуног...», 394

«Как серебро, протяжный вызвон...», 177

«Как сказано в янтарном манускрипте...», 237

«Как скучно, как скучно в Европе...», 181

«Как слезы со щеки одутловатой...», 451

«Как темная команда по канатам…», 530

«Как тога желтая Пилата...», 99

«Как части машин в знаменитом Детройте…», 481

«Как эфир голубоватый...», 48

«Какое странное занятье...», 38

«Какой позор, еще вздыхают…», 561

«Катися, ночка золотая...», 84

«Киргизский бог с отвислым животом...», 222

«Клай Клаич? Ась? Алло! Я тот, о коем…», 597

«Клубится фимиам легенд...», 34

«Клубок чернильницы распутать...», 106

«Ключ пенный брагою сыченой...», 151

«Ко мрамору, дыханья нет в котором…» (ВСКРЫТИЕ КАМНЯ. Венок сонетов), 624

«Ковшами строф души не вычерпать...», 74

«Когда безмолвней мир и мглистей...», 308

«Когда в Париже падала колонна…», 596

«Когда всему, что музыке подобно…», 602

«Когда перегрызутся все собаки...», 408

«Когда поэты спорят скопом…», 563

«Когда судьбе угодно будет бросить…», 527

«Кого люблю, я ту еще не встретил...», 228

«Кокон я звезды размотал...», 128

«Колеса тишины… Их бег...», 120

«Колчаном чудным ополчу...», 350

КОЛЬЦО ВЕНЕВИТИНОВА («Кольцо хранил поэт в ларце в атласной складке...»), 333

«Кольцо хранил поэт в ларце в атласной складке...» (КОЛЬЦО ВЕНЕВИТИНОВА), 333

«Копаются в белье твоем, поэт!..», 594

«Корму подняв над темной синевой...», 449

«Космический покой, как пена, белый…», 547

«Косые корни саксаула…», 494

«Кочевников скрипучие повозки…», 542

«Кочует по народам и морям...», 402

«Кремнями крепкими Кремля...», 33

«Крепко спят как трупы вещи...», 337

«Кровавый Марс промчался мимо...», 324

«Крылами звездными широко...», 195

«Крылом теплейшим вас, страницы...», 154

«Кто был Шекспир? Бэкон или Ретленд?..», 622

«Кто разрежет хлеб земной на ломти...», 339

«Куда твои мне струны спрятать...», 93

«Кумачовы кушаки...», 194

«Ласточки над самою дорогой...», 3332

ЛЕВ ТОЛСТОЙ («Художник, презирающий Шекспира...»), 413

ЛЕОНАРДО («Арапским блеском взвыли грозно диски...»), 234

«Лепечут в мире роща и ручей...», 429

ЛЕТА («С обрыва русского Парнаса...»), 331

«Ликуют люди, шелестят: осанна...», 219

«Листами черными сухих ночей...», 373

«Листья звезд давно завяли...», 53

«Лишь камни серые доверили ему…» (ПАРУСНИК «ТОВАРИЩ»), 525

«Лишь тот, кто волны ночи ловит...», 292

«Ломайте копья, знатоки…», 566

ЛУНА И СЕРДЦЕ («Есть миры, у них четыре...»), 365

«Луна неверная, ладони…», 502

ЛЬВИНАЯ ОХОТА. Венок сонетов («В пустынях времени охотой львиной...»), 453

«Люблю я рифм родных обозы...», 152

«Люблю, когда дома распустят...», 161

ЛЮБОВЬ («Слова, слова, слова… Кладбище…»), 504

«Людовиков побольше, чем веков...», 206

«Магическая память, помоги мне...», 406

«Макают перья в голубые вены...», 440

МАРТО («Марто играл передо мною...»), 306

«Марто играл передо мною...» (МАРТО), 306

«Мастер был Сальватор Роза...», 328

«Машинам не нужен ты боле...», 96

«Мгновенна с вечностью беседа...», 10

«Медом месяца стоялым...», 80

«Меня давно влекла крутая сила...», 431

«Меня преследуют и крик сорочий...» (ТВОРЧЕСТВО), 208

«Меня томит простор родной...», 321

«Метелью страсти голубою...», 191

«Мечтания, жемчужные обманы...», 397

«Минувшими веками вдохновясь...», 212

«Мир строгий меры, веса и числа!..», 600

«Мир торжественнее, шире...», 188

«Мир, помнящий предательство времен…», 535

«Миров неведомые части...», 109

«Мне Боратынский мрачный близок...», 297

«Мне всё равно, Качалов или Чаплин...», 224

«Мне нравится медлительный твой сказ...», 354

«Мне снится невеселый Маринетти...», 393

«Мне снится: в грубой ты сидишь телеге…», 604

«Мне счастья иного не надо...», 102

«Моей Маринке уж двенадцтый годик…», 622

«Можешь притворяться кроткой...», 48

«Мои слова слабее дум моих...», 447

«Мой палец не украшен талисманом…», 616

«Молящих женских рук стебли...», 167

«Монах пергамент набожной рукой…», 615

«Морей немолкнущие гущи...», 46

«Мороз проворный вдохновенья...», 309

«Морозом Хаоса кусайся, стих…», 532

«Моя душа в печальном кипарисе...», 386

«Мудрые дремучие деревья...», 11

МУЗА («Средь бурой мглы, наполнившей альков...»), 386

«Мчался я, как в поле брани…», 506

«Мы – рогоносцы наших муз…», 500

«Мы божьей милостью с тобой поэты!..», 617

«Мы бродим все в стране одной...», 318

«Мы бронзовые люди могикане...», 248

«Мы в девственном лесу развалин...», 310

«Мы в погоне за реальным…», 562

«Мы все моложе, чем трава...» (ЗАПРЕТНАЯ ПОЭМА), 463

«Мы древние кривые караваны...», 406

«Мы золотым подобны стаям...», 39

«Мы куда-то спешим и не знаем куда...», 86

«Мы не воруем, переходим...», 17

«Мы не забудем имя Беатриче...», 426

«Мы правнуки Персея, к Андромеде...», 414

«Мы руки оторвем от липких лир...», 296

«Мы создаем лишь тени, а не вещи...», 208

«Мы уйдем в зеленый храм дубравы…» (ТАМ), 571

«Мы шли опустелой аллеей…», 574

«На башне ночи звездный циферблат...» (ВАРЯГИ), 416

«На виселицах фонарей...», 90

«На Волге, на Днепре, на Двинах...», 121

«На глиняной земле, где тлен и ржа...», 394

«На запад мчались каравеллы...» (ЯД), 302

«На липком дне стихии ледяной...», 432

«На пир ночной, на пламенной разгул...», 401

«На пытках опытов тончайших...», 133

«На растерзание ребенку...», 351

«На самом дне, где сумрачно томясь...», 385

«На солнце языки всегда...», 91

«На старом престоле, на небе седьмом…» (ОСЕНЬ И ВЕСНА), 575

«На таинствах, где слышатся: критерий...», 219

«На той земле, где погребен Херасков...», 425

«На узком, будто гроб, куске бумаги…», 612

«На хлеб, на лирику, на череп длинноухий…», 544

«На чашах строф мы взвешиваем слово...», 380

«На череп Африки, на череп...», 98

«На черном дне огромных глаз...», 342

«На черный день тебя запрятал...», 196

«На что душа, – а я строками...», 21

«На этот лунный снег бумаги...», 76

«Навряд ли ведал маленький Георг…», 582

«Наглядные пособия гурьбой...», 398

«Над бездною моря один я стоял…» (ГЛАГОЛЬНАЯ БАЛЛАДА), 507

«Над этим рокотом кипучим…» (К БОГУ), 484

НАДЕЖДА («Вы, горячие раздоры…»), 497

«Надо мной кривите рожи!» (АНТОНИЙ), 299

«Надоели нам цветы...», 91

НАДПИСЬ («Палить из пушек надо, друже…»), 510

«Найду ли я тот путь неуловимый...», 241

«Найду тебя, забытая дорога...», 430

«Напрасно ты вдыхаешь бытие…», 482

«Наружностью на Шекспира похожий...», 434

«Настанет час, я разведусь с тобой...», 228

«Находит каждый то, чего не ищет...», 436

«Начало Песни Песней: шир...», 13

«Не верю в предсказание погоды...», 418

«Не возродитель я идиллий…», 487

«Не гаснет в пустынном народе...», 57

«Не демон сгорбленный, – морозный змий…», 538

«Не за заставой в сорной яме...», 78

«Не завянут, не замолятся...», 32

«Не знает однодневный мотылек…», 618

«Не знал ни пота, ни испарин...», 363

«Не извивайся, не упорствуй...», 40

«Не Кипарисов, некий Мхов…», 515

«Не лежит на месте камень...», 61

«Не мудрено певцу пророчить...», 81

«Не на белых слонах чистой крови...», 90

«Не надо нам добра, не надо...», 26

«Не нашел в морях приюта...», 7

«Не обозлил меня певец Оксаны...», 449

«Не певец такой-то масти...», 367

«Не первый я ступил на берег сей...», 437

«Не по карману мне купить соболью шубу…», 489

«Не покорить в такие времена...», 230

«Не розовым кудрявым пастухом…», 522

«Не с долов ли глухих, не с гулких гор ли...» (СВЯТОГОР), 423

«Не слышно шелеста души окрест...», 433

«Не соловьем, а серой соловьихой...», 331

«Не табуны и не стада бараньи...», 229

«Не только лишь у женщин, и у рек…», 608

«Не трав изнеженных оранжерея...», 417

«Не ты ль, толстуха, та кухарка...» (АЗИЯ), 334

«Не уйдешь и не укроешь...», 17

«Не я виновен в том, что обезьяны...», 429

«Небосвод восковым Иисусом...», 132

«Невиданные вещи – облака!..», 598

«Неистовей Виссариона...», 28

«Нельзя не петь, молчать нельзя...», 324

«Немой вхожу я в дивный Эрмитаж…», 586

«Необходимая земля...», 320

«Непрогляден, незаманчив...», 179

«Нервный ветер у ворот...», 110

НЕРОН («Как Илион пылал со всех сторон...»), 420

«Нет добродушней русского медведя...», 245

«Нетленно то, что ввек неповторимо...», 425

«Ни одного еще алмаза...», 41

«Ни ты, ни я не знаем, что такое...», 253

«Нигде словес так не велик улов...», 443

«Никогда он не будет покоен...», 44

«Никто не знал, чей пламень жег там...», 35

«Никто ничего не понимает…», 481

«Никто так звезды не воспел...», 153

«Ничто, ничто стиха не сокрушит...», 440

«Нищий бледный и безногий...», 146

НОВАЯ ПЛАНЕТА («Как волосы испуганной земли...»), 252

«Ночь сквозную напролет...», 176

«Ночь спустила близко-близко...», 183

«Ночью всходят из борозд...», 187

«Ну вот до сентября довез...», 65

«Ну, ладно, пусть опять в аду...», 178

«Нужен синтез, дайте синтез…», 512

«Нынче звезды отлетают...», 152

«О, время радостного лова...», 293

«О, всем доступная живая смерть...», 242

«О, жестокое древнее слово...», 293

«О, жизнь моя, ты вспоминаньем стала!..», 580

«О, мать моя, земля сырая...», 304

«О, ночь могучая вселенной...», 311

«О, ночь, я вновь твою свирель ищу...», 68

«О, родина картофеля, не ты ли...», 210

«О, сколько их прошло доселе...», 144

«О, смертные, у вас прошу бессмертья...», 230

«О, смерть, о, вечный Рим вселенной...», 57

«О, темный гнев, седою тьмой наполни...», 205

«О то, на что законы человечьи…» (К ПОЭМЕ), 566

«О той второй по качеству кровати...», 249

«О, труп остывшего огня...», 127

«О, ты одна из тех блондинок...», 343

«О ты, отверженный ненужный боже...», 382

«О ты, полярные края чьи...», 107

«О, яркого созвучья новый звон...», 246

«Обиды грустными крылами...», 37

«Образ дикий и колючий…», 504

«Обыкновении фрески в Санта Кроче...», 422

«Обыкновенную земную речь...», 379

«Огонь и меч издревле мы лелеем...», 241

«Огонь огнем огонь изранил...», 89

«Огонь, как женщин, струны трогал...», 95

«Один всю жизнь искал опоры...», 151

«Один лишь меч над головой Дамокла...», 250

ОДИССЕЙ («Гребцам не расчесать морских кудрей...»), 233

«Он мною заключен в дубовой раме...» (БРЮЛЛОВ), 214

«Он наискось лежит и движется в орбите…» (ШАР ЗЕМНОЙ. Венок сонетов), 552

«Он не любил копировать природу…», 601

«Он судия и праведный, и строгий...», 220

«Он счастлив ли, поющий средь ночей…», 589

«Она украла жизнь мою так ловко…», 596

«Они всегда страшилися расплаты...», 380

«Они пред гордостью печали...», 129

«Они у жизни ищут смысл...», 43

«Опять в цветах знакомый челн...», 355

«Опять весны веселый пламень...», 190

«Опять зажглась моя блондинка...», 62

«Опять златое оперенье...», 175

«Опять на заре разбудила...», 62

«Опять на плахе ночи канул...», 71

«Опять придут и галлы, и гарумны...», 251

«Опять строка моя от крови клейка...», 242

«Опять, опять я чувствую строку...», 396

«Оранжевое солнце без лучей...», 419

«Оркестр Большого пел и стукал...», 186

«Орфей умел когда-то чаровать…», 610

ОСЕНЬ И ВЕСНА («На старом престоле, на небе седьмом…»), 575

«Осталось мало в третьем мне десятке...», 438

«От двух Европ до трех Америк...», 350

«От Мнемозины только девять...», 35

«От мощных царств остались лишь гробницы…», 602

«От разговора колоколен...», 143

«От скрипки, чья певуча воркотня…», 584

«От сложного движения земли...», 376

«От укуса солнца злого...», 326

«Отправьте мой труп в крематорий...» (ЗАВЕЩАНИЕ), 356

«Офельин пруд, в веках заплесневший...», 171

«Палить из пушек надо, друже…» (НАДПИСЬ), 510

«Парит над жизнию идея...», 184

ПАРУСНИК «ТОВАРИЩ» («Лишь камни серые доверили ему…»), 525

«Пернатый ветр Европу сотворил...», 387

ПЕСНЬ АСМОДЕЯ («Я полон глаз, я полон глаз...»), 338

«Песню каменную выну...», 138

«Песчаный лев давно привык...», 50

«Петрарка, Дант, Шекспир, Ронсар, Эредиа…», 551

«Печалится Север, как инок…» (СЕВЕР И ЮГ), 571

«Печаль крутая северного края...», 447

«Печально веселимся мы с толпою...», 215

«Печально здесь на пламенной земле...», 375

ПИТЕКАНТРОП («Цвели и рассыпались в пепел зори...»), 212

«Планету пенную качает...», 81

«Плачет контрабас по-человечьи…», 334

«Плащ и лира, от этих регалий…», 563

«Плясуньей-скрипкой я влеком...», 135

«По вашей пышности тоскует сердце...», 391

«По воле рифмы ковкой и богатой...», 354

«По горам, по лиловым долам...», 171

«По дереву вселенной синей...», 79

«По железному тракту машиной...», 8

«По казанской дороге в Быкове...», 316

«По камерам былых столетий...», 66

«По кольцам города трамвайный бродит гром...», 410

«По лестнице, по шпалам строк...», 86

«По рынку книг на набережной Сены…», 593

«По трубам улиц, будто пар...», 147

«По Чуди древней, родине Ильи...», 411

«По-вашему, проснулись птицы...», 60

«Повылезли поганки в изобильи...», 218

«Под ветер, целующий сажу...», 89

«Под кожей розоватой не темно...», 412

«Под куполом горячим и нагим...» (ПРЕДОК), 407

«Под лазурью выцветшей...», 345

«Под самой крышей он творит и горд…», 581

«Под фонтаном журчащего солнца...», 58

«Под храмом банка синий склеп...», 51

«Под этим сводом синим, в землю вросшим…», 618

«Подайте ивам над водой...», 104

«Подальше отступите от холста…», 621

«Подвал он – разумеется, в газете…», 612

«Подходит полдень мой, о, вороги и други…», 550

«Позор не озарит старинных риз...», 213

«Покраснев, как бы стыдясь кого...», 162

«Покраснев, как бы стыдясь кого…» (РОЩА), 576

«Ползут назад гремучие века...», 233

«Полно валандаться...», 107

«Полями, человечьим пухом...», 144

«Порфирой горностаевых страниц...», 452

«Порфиру черную печали…», 490

«Поцеловать тебя не сметь...», 347

«Пою за то, что не могу не петь...», 441

«Праматерь Ева – первая доярка…», 578

«Пред мощными портретами Крамского…», 588

ПРЕДОК («Под куполом горячим и нагим...»), 407

«Предшественник бессмертный Аруэта…», 585

«Презренный зверь, немой и низкий…» (ЗМЕЯ), 498

«Презренный изм, тоски твоей истоки…», 535

«Прекрасного мгновения земного...», 238

«Прекрасный перл единственного Гайне…», 579

«Прекрасных дочерей на пир ночной…», 545

«Приду и уйду непреклонный...», 23

«Прильнула рыжими власами...», 73

«Прислушайтесь: пророчество, оно…», 544

«Пришла моя пора, я вышел в люди!..», 606

«Пройдешь ли ты, крутая темнота...», 236

«Проклятие в благословенье...», 192

ПРОМЕТЕЙ. Венок сонетов («Я к розовой скале давно прикручен...»), 275

«Простите мне за образ грубый...», 106

«Пространство, музыку твою…», 474

«Прохладный друг, скажи, кто купит эти...», 431

«Прохладой белый день обуздан...», 340

«Прощайте, гордые как трупы сны...», 368

«Пугает Пан голубоглазый...», 58

«Пугал изменниц в замке ветхом...», 156

«Пустынный замок липами обсажен...», 237

«Пусть вечер серебряной саблей...», 292

«Пусть гнется неба звездный бубен...», 303

«Пусть лампы закоптит печальный крэп...», 427

«Пусть ржут и пляшут вражьи кони...» (ЗИГФРИД), 300

«Пусть ученый пишет сухо…», 491

«Пути, пути, пути давай нам...», 159

«Работай, как вода, волною быстрой…», 543

«Работают рабы, горят огни...», 206

«Радуйтесь, – петь я не стану...», 72

«Разбросаны вы, пестрые слова...», 372

«Разбухла от наследия Кучума...», 414

«Размером ледяным столетий...», 14

«Рай один у Магомета...», 113

«Раскидистый и низкий небосвод...», 407

«Раскройся, гордый небосвод...», 317

«Распластано зеленое болото...», 314

«Распустила постель кружевная...», 21

«Растет, растет железный ропот...», 360

«Растить стихи теперь немудрено...», 442

«Режиссер земли, в тоске ты...», 159

«Рембрандт писал Исуса у колонны…», 586

РЕЧЬ ПРОКУРОРА («Я против пара протестую…»), 479

«Рифма редкая, за косы...», 348

«Родителем стремительного вальса…», 599

«Розовые раковины-зори...», 333

«Роковая, вековая...», 131

«Романтиками всех времен…», 478

«Россия грустная, суровая Расея…», 547

РОЩА («Покраснев, как бы стыдясь кого…»), 576

«Рубил я поэму большую...», 118

«Рук крылами грусть вплетая...», 156

«Руки чьи меня рубцуют…», 498

«Рукою левой зеркало держал…», 614

«Рыжим солнцем осень мажет...», 187

«С квадратом, что Малевич Казимир…», 595

«С конем я сросся, но мой конь крылатый...», 329

«С крылами деревянными война...», 413

«С обрыва русского Парнаса...» (ЛЕТА), 331

«С палитрой жирно, мешая кистью зелье…», 519

«С тобою смело на Парнас...», 165

«С холодною душой в плаще крылатом...», 379

«Сапфировая ночь в больших топазах…», 541

САРАБАНДА («Шум веселый сарабанды…»), 492

«Сверкает тихий и великий...», 55

«Светло в янтарной клетке тела...», 294

«Светящаяся дышит темнота…», 611

«Свое отбарабанила гроза…», 592

«Свои стихи я нынче не читаю...», 452

СВЯТОГОР («Не с долов ли глухих, не с гулких гор ли...»), 423

«Себе я улыбаюсь самому...», 236

«Себя нашел, себя я выгнал...», 181

СЕВЕР И ЮГ («Печалится Север, как инок…»), 571

«Сегодня урожай лучей...», 322

«Селиван искал крамолу…», 515

«Сигары крепкие курили дипломаты…», 518

«Силач-Бова был весел и драчлив...», 441

«Сия веселая Россия…», 488

«Скажите мне, где проживает некий…», 591

«Скажу тебе я вещь простую...», 128

«Сказала молодость: всего хорошего...», 43

«Скользит в ногах всё ненавистней...», 136

«Сколько вывесок и кличек...», 70

«Скопированную с оригинала…», 595

«Скребут, ладонью важно гладят...», 115

СКРИПКА («Ты бездна земная, но песни...»), 343

«Слабей чем снег и платины плотней...», 412

«Слова мои, вы голос мой возвысьте…», 526

«Слова теряют быстро свежесть...», 9

«Слова, слова, слова… Кладбище…» (ЛЮБОВЬ), 504

«Слово было вначале...», 52

«Смерть, тишина, бунтовщица...», 141

«Смотрите, гроба шестигранник...», 150

«Снега зеленые, земли снега...», 439

«Снится бес моей вселенной...», 168

«Снится мне природы лоно...», 315

«Снова я машу крылами...», 116

«Со свистом кланялись Малютам плети...», 411

«Согласен я, Иван Сергеич свет…», 524

«Согнулись коренастые титаны...», 415

СОЗВЕЗДИЕ ЗМЕИ. Венок сонетов («Веселый свет из гибельных мгновений...»), 257

«Созвездья, падайте от смеха...», 111

«Сонету русскому я предал пламень свой…», 543

«Сохатый зверь кричал и выла рысь...», 410

«Спускаюсь в ад, мне жутко одному…», 607

«Спуститесь в эти сумрачные трюмы...», 444

«Среди лучей, среди рапир...», 307

«Средневековое убранство:…», 500

«Средь бурой мглы, наполнившей альков...» (МУЗА), 386

СТАРИК. Из В. Гюго (« Вот вам за ночь Варфоломея…»), 476

«Старикам бы верить, греться...», 12

«Старый ветер встал, как новый...», 193

«Стеклянных звезд недорогие бусы...», 209

«Столетий плыли корабли...», 100

«Строфа повисла ярче и тяжеле...», 225

«Струны млечные полночи...», 183

«Студеных звезд сухие ароматы...», 381

«Стыда не ведает овечья шерсть...», 310

«Судите меня, знатоки-буквоеды…», 472

«Судьба моя враждебная, ты – волчья…», 548

«Судьба, твой плуг холодный и жестокий...», 428

«Судьбе угодно было через Вас…», 578

«Сырые строки… Боком голым...», 108

«Сыченой брагой рог наполнен турий...», 251

«Таишься в утренней листве ты...», 59

«Так вот оно, море, какое...», 30

ТАМ («Мы уйдем в зеленый храм дубравы…»), 571

«Там в зеленом эфире, в огромном гареме...», 289

«Твои зрачки, как черных два клыка...», 240

«Твой медный месяц для певцов твоих...», 408

ТВОРЧЕСТВО («Меня преследуют и крик сорочий...»), 208

«Тебе безмолвному и злому...», 138

«Тебе претил железный Прометей...» (ВОЛЬТЕР), 378

«Тебе спасибо, дряхлая Сибилла…», 549

«Тебя мы славили, еретиков мы жгли...», 382

«Тебя пою, покой вселенский...», 26

«Тебя поют на песенных пирах...», 446

«Тебя я видел в дыме темноты...» (К ХАОСУ), 403

«Тебя я жажду, светлой и крылатой...», 450

«Тело света еще...», 74

«Темны благословленные маслины…», 528

«Теперь я знаю, отчего...», 80

«Тихий месяц, тишиной…», 501

«Тишина железо точит...», 109

«То Мефистофель шпагою змеиной...» (ДЕМОН. Венок сонетов), 266

«То хлопушка Люцифера…», 485

«Тобой зажжен я, древний Хаос...», 123

«Товарищи звезды и ветры...», 122

«Толпятся дни туманным роем...», 349

«Тот поэт, кто слышит звезды…», 503

«Трепещет мир, дрожат земные твари…», 525

«Трубит закат в луну баранью...», 155

ТРУБКА («Как головку темной скрипки…»), 492

ТУДА И ОБРАТНО («Атом буйствовал вначале...»), 300

«Туши ночи синий лед...», 186

ТЫ («Ты была моим нежным Апрелем…»), 572

«Ты бездна земная, но песни...» (СКРИПКА), 343

«Ты брагой заливающая раны...», 398

«Ты была моим нежным Апрелем…» (ТЫ), 572

«Ты в шуме тишины неслышно шаркай…», 540

«Ты вазы бедер налила...», 10

«Ты веешь теплым запахом ванили...», 400

«Ты мной полна, как золотым вином...», 227

«Ты не ходи с луною хилой...», 323

«Ты первый двигатель бессменный...», 139

«Ты тянешь в топкий снег тетради...», 100

«Ты хочешь знать, зачем в дыму тысячелетий…», 550

«Ты шерстью грубою покрыта...», 290

«Ты, брага строф, хмелейшая из браг...», 388

«Ты, друг изменчивый, читатель мой…», 549

«Ты, как бокалы, черепа...», 25

«Ты, убийственная чара…», 496

«Тяжел венец поэта на Руси...», 168

«Тяжка неповоротливая ступа…», 526

«У вас тяжелая душа...», 344

«У владыки людей Соломона...», 341

«У змеи-дороги всякой...», 125

«У истории шаг черепаший...», 190

У МОРЯ («Давно, уж давно это было…»), 573

«У нас теперь земля кудрявый вертоград...», 419

«У ней терпение востока...», 78

«У ночи смысл неизъяснимый...», 114

«У певца сегодня праздник...», 18

«У тишины дворцы и храмы...», 142

«У цветов резные губы...», 200

УВЕРТЮРА («Факелы в глубоком мраке...»), 471

«Увянет столп огня туманного...», 359

«Угробят нас под горькой синевой...», 446

«Угрюмые, как чукчи и тунгузы...», 226

«Удили рыбу, разводили пчел…», 548

«Уж год седьмой кипит планета...», 154

«Ужели нет в душонках душ...», 50

«Ужель умру я на вершине...», 88

«Узды не зная, пулей мчится...», 85

«Узоры пьяные парчи…», 505

«Упадок, возрожденье снова...», 92

«Упал и крылья изломал...», 25

«Учитель Вечер, кто бесстрашней...», 198

«Ушли, ушли в неведомое годы...», 225

«Факелы в глубоком мраке...» (УВЕРТЮРА), 471

«Феодосийца поклоняюсь кисти…», 587

«Хаос, хаос, это ты когда-то...», 302

«Хвала вам, нищие, как смерть, химеры…», 541

«Хвалите, песни, отдых вожделенный...», 371

«Хореи быстрые как холодок...», 376

«Хороший медиум земля...», 189

«Хочу воспеть я дурака такого…», 616

«Художник, как сапожник, в стельку пьян…», 614

«Художник, презирающий Шекспира...» (ЛЕВ ТОЛСТОЙ), 413

«Цвела вселенная другая...», 15

«Цвели и рассыпались в пепел зори...» (ПИТЕКАНТРОП), 212

«Целоваться, в самом деле…», 506

«Ценят нас за нашу пену…», 480

«Церквушек мертвенных грибы...», 145

«Чем нынче потчуешь, веселый бес?», 371

«Чем туже память я сжимаю...», 36

«Черные строф кружева...», 68

«Четыре скелета, одетые в пламя…», 474

«Что вам, ни холодно и ни тепло вам…» (ВРАГАМ), 517

«Что за счастье, что за притча...», 176

«Что мне делать в этой яме...», 317

«Что печален, что рассеян...», 115

«Чтоб огонь земной сберечь...», 298

«Чужих ступеней тяжесть Данте знал…», 621

ШАР ЗЕМНОЙ. Венок сонетов («Он наискось лежит и движется в орбите…»), 552

«Шевелится язык твой, не спеша...», 435

«Шесть раз… и смолк, и слава богу...», 174

«Шум веселый сарабанды…» (САРАБАНДА), 492

«Шумела тишина машиной странной……», 527

«Шумят, шумят мятущиеся души…», 523

«Экватора жестокая скоба...», 436

«Эпоха модным стала словом…», 567

«Эредиа трофеи брал работой...», 245

«Эти лики – отраженья...», 188

«Эти сочные звезды созрели...», 110

«Это музыка прелюдий...», 296

«Эх, кутить у ночей б научиться!», 119

«Я бремя времени тащу на вые…», 530

«Я бряцаю сердцем юным...», 28

«Я в краске яблока былого...», 329

«Я в мае к умирающей соседке…», 611

«Я в осень желтую на склоне лет...», 232

«Я в пасть огня печально кину…», 560

«Я в сердце, кулаке горючем...», 184

«Я в скорби угасающих светил...», 244

«Я в царствование Аменготепа...», 222

«Я вам завидую, легко вам...», 11

«Я вам напомню, други, о Прокрусте...», 388

«Я верую в священного козла...», 207

«Я вижу вас, костры столетий...», 170

«Я вижу клятвенный обряд...», 119

«Я вижу час, он жутким будет...», 19

«Я выглянул из глубины...», 358

«Я вылезал с трудом, был узок...» (В НОЧЬ ПОД РОЖДЕСТВО), 291

«Я вырвусь из твоей могильной глины...», 399

«Я вью строфу, я существую...», 289

«Я где-то вычитал, что будто…», 510

«Я говорю с огромными ветрами...», 352

«Я две зимы, два долгих лета…», 473

«Я жажду мрачного веселья...», 198

«Я жирная священная корова...» (ИЗИДА), 235

«Я знал, что буду я отвержен...», 102

«Я знаю, будут эти годы...», 358

«Я знаю, знаю: дети вы...», 340

«Я знаю, что мучительно погибну...», 327

«Я ищу златое слово...», 88

«Я к розовой скале давно прикручен...» (ПРОМЕТЕЙ. Венок сонетов), 275

«Я каюсь, не читал я Калевалы...», 384

«Я кошку высоко хочу воспеть!..», 613

«Я мрак вселенной опоясать...», 351

«Я мудрости спокойствия постиг...», 387

«Я накипь твою золотую...», 72

«Я не нашел ее, и ты не та...», 231

«Я нес чепуху, я пророчил...», 122

«Я никаких не делаю орудий...», 314

«Я о трубах подземных Парижа...», 196

«Я подражаю солнцу золотому...», 217

«Я полон глаз, я полон глаз...» (ПЕСНЬ АСМОДЕЯ), 338

«Я полон тяжестью печали...», 291

«Я пред тобой как древний пленник нем...», 383

«Я против пара протестую…» (РЕЧЬ ПРОКУРОРА), 479

«Я прохожу сквозь дым и хаос...», 312

«Я пузырек на дне бокала...», 197

«Я расправляю правильные перья...», 426

«Я с детских лет мечтал о сфере горней...», 217

«Я с рукой простертой…» (ИДИЛЛИЯ), 514

«Я самого себя признал давно…», 539

«Я силу испытал эпитета веселый…» (ИСТОРИЯ), 522

«Я слышу бешеный твой рост...», 125

«Я слышу, как живой клокочет клапан…», 565

«Я согреваю скользкую змею...», 214

«Я стал светлей, мой радостный Пегас...», 238

«Я только пел, я не курил...», 69

«Я трауром не мог тебя обрамить...», 395

«Я хвалы высокой полон…», 501

«Я хмель стиха варю, от формул химий...», 211

«Я хочу незаметным пройти...», 69

«Я черный воздух ночи в поле пил…», 523

«Я чувствую, что солнце – это мрак…», 534

«Я, объявивший громкую войну…», 546

«ЯД («На запад мчались каравеллы...»), 302

21 АПРЕЛЯ («Быть может, оттого, что счастье я имел…»), 532

* В сборнике явная опечатка: «размеренной».

* Впервые: 31 рука: Ленинградские альманахи. Л.; М. Издание авторов. 1927. Сб. 1.

* Впервые: Жизнь и творчество русской молодежи. 1918. № 8–9, нояб. С. 6, под загл. «Тайна»; подпись: Г. Ширмант.

* Впервые: Новые стихи. М. Всероссийский союз поэтов. 1927. Сб. 2.

* Речь идет о символизме. Г.Ш.

* Сей сонет не удалось автору закончить из-за недостатка вдохновения, то есть электрический ток, пронзающий поэтов во время их творческого безумия, внезапно прекратился на самом важном месте. Г.Ш.

* Машинопись – Отдел рукописей Гос. лит. музея. Ф. 349. Оп. 1. Ед. хр. 1147. Л. 1–2.

* Молодяков В. Неизвестные поэты: Рассказы библиофила. Кн. первая. СПб., 1995. С. 178–179.

* В немногочисленных справках о Г. Ширмане сообщается, со слов его сына, что он арестовывался как минимум 4 раза. Мы дважды подавали запрос в Центральный архив ФСБ России – информация об арестах не подтвердилась. – Ред.

* РГАЛИ. Ф. 3149 [Данин Д. С.]. Оп. 1. Ед. хр. 71. Л. 32–36. Далее цит. без сносок.

* Название «скверного московского двухнедельника» упоминается в справке о Ширмане, помещенной во втором томе словаря «Писатели современной эпохи», подготовленном в 1927 г., но увидевшем свет лишь в 1995 г.: «Писать стал с 12 лет, печататься с 1916 г. в журн. “Для женщин”». Такой журнал неизвестен, но в указанный год выходили «Журнал для женщин» и «Женский журнал». Ни в одном из них стихотворения Ширмана обнаружить не удалось (возможно, он публиковался под псевдонимом). – Сост.

* Пятилетие Союза поэтов / Публ. К.Н. Суворовой // ЛН. Т. 85. С. 232-235.

* Печать и революция. 1926. № 4. С. 201.

* Красная новь. 1926. № 6. С. 235–236.

* См. с. 449.

* Саянов В. Валерий Брюсов // Брюсов В. Стихотворения. Л., 1959. С. 34.

* Октябрь. 1927. № 6. С. 166–168.

* Собрание В.Э. Молодякова.

* На литературном посту. 1927. № 3. С. 63–64.

* Романов Б. Крылатая Победа. Жозе-Мариа де Эредиа и русский сонет // Эредиа Ж.М. де. Сонеты в переводах русских поэтов. М., 2005. С. 38–39.

* РГАЛИ. Ф. 1234 [Сов. писатель]. Оп. 12. Ед. хр. 205 [Рецензии на произведения писателей по алфавиту на букву «Ш»]. Л. 53–54 (машинопись), 55–59 (автограф)

* РГАЛИ. Ф. 1072. Оп. 1. Ед. хр. 228. Л. 1.

* Документы из архива Ширмана, хранящегося у М.Г. Радошевич, цитируются с соблюдением орфографии и пунктуации оригинала.

* См. с. 597.

Content

ЗАЗВЕЗДНЫЙ ЗОВ
Стихотворения и поэмы

МАШИНА ТИШИНЫ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

304

305

306

307

308

309

310

311

312

313

314

315

316

317

318

319

320

321

322

323

324

325

326

327

328

329

330

331

332

333

334

335

336

337

338

339

340

341

КЛИНОПИСЬ МОЛНИЙ

Сонеты и рондо

"О, темный гнев, седою тьмой наполни..."

"Их песни увядают с каждым днем..."

"Работают рабы, горят огни..."

"Людовиков побольше, чем веков..."

"Я верую в священного козла..."

"Землей и небом жадный мозг напихан..."

ТВОРЧЕСТВО ("Меня преследуют и крик сорочий...")

"Мы создаем лишь тени, а не вещи..."

"Стеклянных звезд недорогие бусы..."

"О, родина картофеля, не ты ли..."

"Гремят валы торжественней и громче..."

"В купэ мягчайших и в чуланах жестких..."

"Я хмель стиха варю, от формул химий..."

"Минувшими веками вдохновясь..."

ПИТЕКАНТРОП ("Цвели и рассыпались в пепел зори...")

"Позор не озарит старинных риз..."

"Есть атомы и пустота, иное..."

БРЮЛЛОВ ("Он мною заключен в дубовой раме...")

"Я согреваю скользкую змею..."

"Печально веселимся мы с толпою..."

"Громады гробовые пирамид..."

"Всегда мы от минувшего зависим..."

"Я с детских лет мечтал о сфере горней..."

"Я подражаю солнцу золотому..."

"Повылезли поганки в изобильи..."

"Как паутиной, пленом гороскопным..."

"Ликуют люди, шелестят: осанна..."

"На таинствах, где слышатся: критерий..."

"Беда, я беспощадно плодовит..."

"Он судия и праведный, и строгий..."

"И океан, не знающий покоя..."

"Я в царствование Аменготепа..."

"Киргизский бог с отвислым животом..."

"Как женщина безжалостна Сибилла..."

"Как пасти черные у нас зрачки..."

"Мне все равно, Качалов или Чаплин..."

"В тумане, в голубом дыму курений..."

"Ушли, ушли в неведомое годы..."

"Строфа повисла ярче и тяжеле..."

"Угрюмые, как чукчи и тунгузы..."

Еленин свет

"Еленин свет, святой, неугасимый..."

"Ты мной полна, как золотым вином..."

"Кого люблю, я ту еще не встретил..."

"Настанет час, я разведусь с тобой..."

"Не табуны и не стада бараньи..."

"О, смертные, у вас прошу бессмертья..."

"Не покорить в такие времена..."

"Еще не все небесное убито..."

"Я не нашел ее, и ты не та..."

"Был тихий мир из струн тревоги выткан..."

"Я в осень желтую на склоне лет..."

"Ползут назад гремучие века..."

ОДИССЕЙ

ЛЕОНАРДО

"До сей поры мы позабыть не можем..."

ИЗИДА

"Пройдешь ли ты, крутая темнота..."

"Себе я улыбаюсь самому..."

"Как сказано в янтарном манускрипте..."

"Пустынный замок липами обсажен..."

"Я стал светлей, мой радостный Пегас..."

"Прекрасного мгновения земного..."

"Благословляю вас приветом этим..."

"Твои зрачки, как черных два клыка..."

Огонь и меч

"Огонь и меч издревле мы лелеем..."

"Найду ли я тот путь неуловимый..."

"О, всем доступная живая смерть..."

"Опять строка моя от крови клейка..."

"В Европу сифилис и обезьян..."

"В то утро кончил Нулина поэт..."

"Я в скорби угасающих светил..."

"Эредиа трофеи брал работой..."

"Нет добродушней русского медведя..."

"О, яркого созвучья новый звон..."

"В руке моей качалось коромысло..."

"Во мраке повторяемых опричин..."

"Гремит столпотворение времен..."

"Мы бронзовые люди могикане..."

"О той второй по качеству кровати..."

"В тяжелые тисненые тома..."

"Вооружен ты луком и стрелами..."

"Один лишь меч над головой Дамокла..."

"Сыченой брагой рог наполнен турий..."

"Опять придут и галлы, и гарумны..."

НОВАЯ ПЛАНЕТА

"Ни ты, ни я не знаем, что такое..."

СОЗВЕЗДИЕ ЗМЕИ Три венка сонетов

СОЗВЕЗДИЕ ЗМЕИ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

ДЕМОН

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

ПРОМЕТЕЙ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

КАРУСЕЛЬ ЗОДИАКА

Карусель зодиака

"Дал я клятву Ганнибала..."

"Испепеленные спирали..."

"Богов ночных воспойте, ямбы..."

"Я вью строфу, я существую..."

"Там в зеленом эфире, в огромном гареме..."

"Ты шерстью грубою покрыта..."

"Я полон тяжестью печали..."

В НОЧЬ ПОД РОЖДЕСТВО

"Пусть вечер серебряной саблей..."

"Лишь тот, кто волны ночи ловит..."

"О, жестокое древнее слово..."

"О, время радостного лова..."

"Светло в янтарной клетке тела..."

"Друг сказал: возьми алмазы..."

"Гордое слово на пытку готово..."

"Мы руки оторвем от липких лир..."

"Это музыка прелюдий..."

"Мне Боратынский мрачный близок..."

Нетова земля

"В той стране, которой нет..."

"Чтоб огонь земной сберечь..."

АНТОНИЙ

ЗИГФРИД

ТУДА И ОБРАТНО

"Изольды лик суровый..."

ЯД

"Хаос, хаос, это ты когда-то..."

"Пусть гнется неба звездный бубен..."

"В облаках туманностей белесых..."

"О, мать моя, земля сырая..."

"В небе бродит гром тяжелый..."

МАРТО

"Среди лучей, среди рапир..."

"Когда безмолвней мир и мглистей..."

"В лесу голубоствольном повседневья..."

"Мороз проворный вдохновенья..."

"Восковые льды заката..."

"Стыда не ведает овечья шерсть..."

"Мы в девственном лесу развалин..."

"О, ночь могучая вселенной..."

"Я прохожу сквозь дым и хаос..."

"И солнце черное не ново..."

"И был туман и круглый сумрак сплошь..."

"Распластано зеленое болото..."

"Я никаких не делаю орудий..."

"Снится мне природы лоно..."

"По казанской дороге в Быкове..."

"В беззвучный час, когда отверсты..."

"Что мне делать в этой яме..."

"Раскройся, гордый небосвод..."

"Мы бродим все в стране одной..."

Комета ночи

"Вот черная комета ночи..."

"Необходимая земля..."

"Выходи ты, слово, древним зверем..."

"Меня томит простор родной..."

"Сегодня урожай лучей..."

"Ты не ходи с луною хилой..."

"Бывают редки грозы на востоке..."

"Кровавый Марс промчался мимо..."

"Нельзя не петь, молчать нельзя..."

"И мягких облак мнется мебель..."

"Дух Лермонтова нас вначале..."

"От укуса солнца злого..."

"Я знаю, что мучительно погибну..."

Розовый ад

"Мастер был Сальватор Роза..."

"С конем я сросся, но мой конь крылатый..."

"Я в краске яблока былого..."

"Во мгле коричневой полотен..."

"Как зверь, земля затравлена веками..."

"Не соловьем, а серой соловьихой..."

ЛЕТА

"Ласточки над самою дорогой..."

КОЛЬЦО ВЕНЕВИТИНОВА

"Розовые раковины-зори..."

"Плачет контрабас по-человечьи..."

АЗИЯ

"Глубоким голосом строку я вытку..."

"Болтались зорь багряных тряпки..."

"В белом халате профессор любезный..."

"Крепко спят как трупы вещи..."

ПЕСНЬ АСМОДЕЯ

"Знают все, что жить дано однажды..."

"Кто разрежет хлеб земной на ломти..."

"Прохладой белый день обуздан..."

"Я знаю, знаю: дети вы..."

"У владыки людей Соломона..."

"На черном дне огромных глаз..."

"В твоих глазах горят бериллы..."

СКРИПКА

"О, ты одна из тех блондинок..."

"У вас тяжелая душа..."

"И тела розовая тьма..."

"Под лазурью выцветшей..."

КАЗНЬ

I

II

III

IV

Фазы спутника

"Поцеловать тебя не сметь..."

"Вокруг земли, которой нет..."

"Рифма редкая, за косы..."

"Как жаль, над вами я не ник..."

"Толпятся дни туманным роем..."

"Колчаном чудным ополчу..."

"От двух Европ до трех Америк..."

"Я мрак вселенной опоясать..."

"На растерзание ребенку..."

"Я говорю с огромными ветрами..."

"Знаю девушку худую..."

"Вздыхаем часто мы, и «так-с», и «так-то-с»..."

"Мне нравится медлительный твой сказ..."

"По воле рифмы ковкой и богатой..."

"В такую мглу и глушь сырую..."

"Опять в цветах знакомый челн..."

ЗАВЕЩАНИЕ

"В глубокой памяти лежит Египет..."

"Звучат прозрачные колосья..."

"Я выглянул из глубины..."

"Я знаю, будут эти годы..."

"Увянет столп огня туманного..."

"Растет, растет железный ропот..."

"Зазвените, строки золотые..."

"До ряби строф ты мной созерцан..."

"Во мне ночами разбираться..."

"Волны – строки, мели – рифмы..."

"Не знал ни пота, ни испарин..."

"Была больная и рябая..."

К АНТОНИЮ

ЛУНА И СЕРДЦЕ

"Не певец такой-то масти..."

"Как накрахмаленному негру..."

"Прощайте, гордые как трупы сны..."

ЧЕРЕП Сонеты

Череп

"Чем нынче потчуешь, веселый бес?..."

"Хвалите, песни, отдых вожделенный..."

"Разбросаны вы, пестрые слова..."

"Как долгие мгновенья боли, вы..."

"Листами черными сухих ночей..."

"Величьем наливаются слова..."

"В густую ночь уходят наши дни..."

"Земля сыра, пропитан берег влагой..."

"Печально здесь на пламенной земле..."

"От сложного движения земли..."

"Хореи быстрые как холодок..."

"Галдят, галдят газетные листы..."

"Вы, длинные ресницы кротких дев..."

"И даже ты безмолвствуешь, сонет..."

ВОЛЬТЕР

"С холодною душой в плаще крылатом..."

"Обыкновенную земную речь..."

"Они всегда страшилися расплаты..."

"На чашах строф мы взвешиваем слово..."

"Студеных звезд сухие ароматы..."

"О ты, отверженный ненужный боже..."

"Тебя мы славили, еретиков мы жгли..."

"Я пред тобой как древний пленник нем..."

"Из тонкой перекладинки одной..."

"Давно, давно витийствует вода..."

"Я каюсь, не читал я Калевалы..."

"На самом дне, где сумрачно томясь..."

"Моя душа в печальном кипарисе..."

МУЗА

"Я мудрости спокойствия постиг..."

"Пернатый ветр Европу сотворил..."

"Ты, брага строф, хмелейшая из браг..."

"Я вам напомню, други, о Прокрусте..."

"Вы не шумите, бледные ладоши..."

"Земным огнем без пламени горим..."

"Беспамятствуют медленные строки..."

"Гиганты были, великаны жили..."

"По вашей пышности тоскует сердце..."

"Зажгись, мой стих, устами Прометея..."

"История мидян темна и непонятна..."

"В кругу последнем ада, где Виргилий..."

"Мне снится невеселый Маринетти..."

"На глиняной земле, где тлен и ржа..."

"Как птица в мире человек двуног..."

"Вы, мглы и светы, брошенные щедро..."

"Я трауром не мог тебя обрамить..."

"Опять, опять я чувствую строку..."

"Будь, муза, плодородна как Деметра..."

"Мечтания, жемчужные обманы..."

"Ты брагой заливающая раны..."

"Наглядные пособия гурьбой..."

"Я вырвусь из твоей могильной глины..."

"За славой в длинной очереди выстой..."

"В твоей стране немых очарований..."

"Ты веешь теплым запахом ванили..."

"На пир ночной, на пламенной разгул..."

"Дневною бабочкой летает Аполлон..."

"Кочует по народам и морям..."

"Болеют жемчугом на дне морском моллюски..."

К ХАОСУ

"Вы опочили в памяти земной..."

"И был мне голос в буре и пыли..."

Отчизна штормов

"Изрыты берега соленой тьмой..."

"Гипербореи мы, гипербореи..."

"Мы древние кривые караваны..."

"Магическая память, помоги мне..."

"Раскидистый и низкий небосвод..."

ПРЕДОК

"Твой медный месяц для певцов твоих..."

"Когда перегрызутся все собаки..."

"Был силой богатырской славен Муром..."

"По кольцам города трамвайный бродит гром..."

"Сохатый зверь кричал и выла рысь..."

"По Чуди древней, родине Ильи..."

"Со свистом кланялись Малютам плети..."

"Под кожей розоватой не темно..."

"Слабей чем снег и платины плотней..."

"С крылами деревянными война..."

ЛЕВ ТОЛСТОЙ

"Мы правнуки Персея, к Андромеде..."

"Разбухла от наследия Кучума..."

"Согнулись коренастые титаны..."

ВАРЯГИ

"Как попугай породы какаду..."

"Вы рыжей тяжестью грозите странам всем..."

"Не трав изнеженных оранжерея..."

"Не верю в предсказание погоды..."

"Был голос дан и флейтам и валторнам..."

"Оранжевое солнце без лучей..."

"У нас теперь земля кудрявый вертоград..."

НЕРОН

К МУЗЕ

"И караван горбатый неуклюжий..."

"Обыкновении фрески в Санта Кроче..."

"И взял он вместо камня и металла..."

ВАЛЬТЕР СКОТТ

СВЯТОГОР

"Изольда светлоглазая нас быстро..."

"В музее ледяном Арктиды синей..."

"Нетленно то, что ввек неповторимо..."

"На той земле, где погребен Херасков..."

"Я расправляю правильные перья..."

"Мы не забудем имя Беатриче..."

"Пусть лампы закоптит печальный крэп..."

"Иного полотна капризные эскизы..."

"Судьба, твой плуг холодный и жестокий..."

Друзьям и недругам

"Лепечут в мире роща и ручей..."

"Не я виновен в том, что обезьяны..."

"Найду тебя, забытая дорога..."

"Как вскормленных четырнадцать оленей..."

"Прохладный друг, скажи, кто купит эти..."

"Меня давно влекла крутая сила..."

"На липком дне стихии ледяной..."

"И я узнал смирение камены..."

"Не слышно шелеста души окрест..."

"Наружностью на Шекспира похожий..."

"Известный только самому себе..."

"Шевелится язык твой, не спеша..."

"Гремучие года нас потрясли..."

"Экватора жестокая скоба..."

"Находит каждый то, чего не ищет..."

"Не первый я ступил на берег сей..."

"Владеть стихом легко и тяжело..."

"Езекиил глядел, как облекались кости..."

"Осталось мало в третьем мне десятке..."

"Снега зеленые, земли снега..."

"Ничто, ничто стиха не сокрушит..."

"Макают перья в голубые вены..."

"Пою за то, что не могу не петь..."

"Силач-Бова был весел и драчлив..."

"Растить стихи теперь немудрено..."

"Агатовые радуги бровей..."

"Гремучую пестрящую парчу..."

"Нигде словес так не велик улов..."

"Спуститесь в эти сумрачные трюмы..."

"Вы званы словом итальянским Пилья..."

"И года не прошло еще с тех пор..."

"Угробят нас под горькой синевой..."

"Тебя поют на песенных пирах..."

"Печаль крутая северного края..."

"Мои слова слабее дум моих..."

"Изба России передрогла в дым..."

"Гроза прошла над нашими полями..."

"Корму подняв над темной синевой..."

"Не обозлил меня певец Оксаны..."

"Тебя я жажду, светлой и крылатой..."

"Жестокий час, гуляет без подпруг..."

"Как слезы со щеки одутловатой..."

"Порфирой горностаевых страниц..."

"Свои стихи я нынче не читаю..."

ЛЬВИНАЯ ОХОТА. Венок сонетов

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

XV

ЗАПРЕТНАЯ ПОЭМА

I

II

III

АПОКРИФЫ (лирическая трилогия). Ленинград: Издание автора, 1927

Эпиграфов собственных груда

Увертюра

Часть первая

ЕРЕСЬ ТРИЖДЫ ЛОЖНАЯ или ЕРЕСЬ ЕЩЕ НЕ СОЖЖЕННАЯ или ЕРЕСЬ МУДРСТВУЮЩИХ ЛУКАВО

"Судите меня, знатоки-буквоеды..."

"Я две зимы, два долгих лета..."

"Пространство, музыку твою..."

"Четыре скелета, одетые в пламя..."

"В прозрачном сумраке нирваны..."

СТАРИК Из В. Гюго

"Веселый век суровости полярной..."

К ЗАПАДУ

"Романтиками всех времен..."

РЕЧЬ ПРОКУРОРА

"Ценят нас за нашу пену..."

"Как части машин в знаменитом Детройте..."

"Никто ничего не понимает..."

"Напрасно ты вдыхаешь бытие..."

"Был порох выдуман, и спрятан в погребах..."

"Арканом строк пленить планету..."

К БОГУ

"То хлопушка Люцифера..."

"Грязью ругани облитый..."

"Вы не стучите в мастерскую..."

"Не возродитель я идиллий..."

"Сия веселая Россия..."

"Не по карману мне купить соболью шубу..."

"Громовым голосом гроза..."

"Порфиру черную печали..."

ПЕРЛАМУТРОВАЯ ПАСТЬ или САРАБАНДА, САКСАУЛ И МАНДРАГОРА или ЗЛАЯ МУЗЫКА

"Пусть ученый пишет сухо..."

САРАБАНДА

ТРУБКА

"Верю розовой горе..."

"Косые корни саксаула..."

"Дыма тоньше, легче праха..."

"Ты, убийственная чара..."

"Видишь, девушка, бровь новолунья..."

НАДЕЖДА

ЗМЕЯ

"Руки чьи меня рубцуют..."

"Деревянные фигуры..."

"Средневековое убранство..."

"Мы – рогоносцы наших муз..."

"Тихий месяц, тишиной..."

"Я хвалы высокой полон..."

"Луна неверная, ладони..."

"Тот поэт, кто слышит звезды..."

"Образ дикий и колючий..."

ЛЮБОВЬ

"Узоры пьяные парчи..."

"Целоваться, в самом деле..."

"Мчался я, как в поле брани..."

ГЛАГОЛЬНАЯ БАЛЛАДА

ЛЕГКОМЫСЛЕННЫЕ СТРОКИ

"Друг далекий, друг мой близкий..."

НАДПИСЬ

"Я где-то вычитал, что будто..."

БРАТЬЯМ ГОВЕЮЩИМ

"Нужен синтез, дайте синтез..."

"Жил на свете граф Амори..."

"Из тревоги современья..."

ИДИЛЛИЯ

"Селиван искал крамолу..."

"Не Кипарисов, некий Мхов..."

Часть вторая

ГЛАГОЛ

"Вы, жаждущие огненные боги..."

ВРАГАМ

"Вы, слитки золота, похожие на гробы..."

"Сигары крепкие курили дипломаты..."

"Быть низким данником, к ногам жестоким века..."

"С палитрой жирною, мешая кистью зелье..."

"Ее неулыбающийся лик..."

"Буонаротти, Бомарше, Сальери..."

"В безумии времен глухом и плоском..."

"Не розовым кудрявым пастухом..."

ИСТОРИЯ

"Я черный воздух ночи в поле пил..."

"Шумят, шумят мятущиеся души..."

"Согласен я, Иван Сергеич свет..."

"Трепещет мир, дрожат земные твари..."

ПАРУСНИК «ТОВАРИЩ»

"Слова мои, вы голос мой возвысьте..."

"Тяжка неповоротливая ступа..."

"Когда судьбе угодно будет бросить..."

"Шумела тишина машиной странной…"

"Темны благословленные маслины..."

"Женоподобный юноша, отец..."

"– Владыко правый, истиной упрямый..."

"Я бремя времени тащу на вые..."

"Как темная команда по канатам..."

"И я вошел походкою смиренной..."

"Морозом Хаоса кусайся, стих..."

21 АПРЕЛЯ

"В тиарах каменных готической Тулузы..."

"Зелеными верхушками горя..."

"Безумец, бьющий в медный барабан..."

"Я чувствую, что солнце - это мрак..."

"Мир, помнящий предательство времен..."

"Презренный изм, тоски твоей истоки..."

"Выращивает мир стальные дыни..."

"Венчанье было с грубой простотой..."

"Веселые, как нож золоторотца..."

"Не демон сгорбленный, – морозный змий..."

"Без лишних украшений строят дом..."

"В трагизме вечера с веселостью козлиной..."

"Я самого себя признал давно..."

"В тонком бокальчике мига..."

"Сапфировая ночь в больших топазах..."

"Хвала вам, нищие, как смерть, химеры..."

"Ведь ты тягчайшая из операций..."

"Кочевников скрипучие повозки..."

"Работай, как вода, волною быстрой..."

"Сонету русскому я предал пламень свой..."

"Прислушайтесь: пророчество, оно..."

"На хлеб, на лирику, на череп длинноухий..."

"Прекрасных дочерей на пир ночной..."

"В моей груди живет энтузиаст..."

"Я, объявивший громкую войну..."

"Россия грустная, суровая Расея..."

"Космический покой, как пена, белый..."

"Удили рыбу, разводили пчел..."

"Судьба моя враждебная, ты – волчья..."

"Тебе спасибо, дряхлая Сибилла..."

"Ты, друг изменчивый, читатель мой..."

ТРОЙСТВЕННЫЕ СОНЕТЫ

"Подходит полдень мой, о, вороги и други..."

"Ты хочешь знать, зачем в дыму тысячелетий..."

"Петрарка, Дант, Шекспир, Ронсар, Эредиа..."

ШАР ЗЕМНОЙ. Венок сонетов

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Часть третья

СОЖЖЕНИЕ или АКТ ВЕРЫ

"Я в пасть огня печально кину..."

"И я дождался древней кары..."

"Какой позор, еще вздыхают..."

"Мы в погоне за реальным..."

"Когда поэты спорят скопом..."

"Плащ и лира, от этих регалий..."

"Была пора, не почивал..."

"Я слышу, как живой клокочет клапан..."

К ПОЭМЕ

"Ломайте копья, знатоки..."

"Эпоха модным стала словом..."

"Даже звезды, свет которых..."

СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВОШЕДШИЕ В АВТОРСКИЕ СБОРНИКИ

СТИХОТВОРЕНИЯ, ОПУБЛИКОВАННЫЕ В ЖУРНАЛЕ «ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО РУССКОЙ МОЛОДЕЖИ»

СЕВЕР И ЮГ

ТАМ

ТЫ

У МОРЯ

"Мы шли опустелой аллеей..."

ОСЕНЬ И ВЕСНА

РОЩА

СТИХОТВОРЕНИЯ 1947–1951 гг.

"Судьбе угодно было через Вас..."

"Праматерь Ева - первая доярка..."

"Прекрасный перл единственного Гайне..."

"Дружил я долго с чашей и змеей..."

"О, жизнь моя, ты вспоминаньем стала!.."

"И кротость лотоса, чей век – три дня..."

"Под самой крышей он творит и горд..."

"Всех добродетелей ты, скромность, мать!.."

"Навряд ли ведал маленький Георг..."

"Из наших чувств, при помощи которых..."

"От скрипки, чья певуча воркотня..."

"Вначале, – говорит Лукреций Карр..."

"Предшественник бессмертный Аруэта..."

"Известно нам, что Гиппократ из Коса..."

"Немой вхожу я в дивный Эрмитаж..."

"Рембрандт писал Исуса у колонны..."

"Феодосийца поклоняюсь кисти..."

"К «Венере» незаконченной Джорджоне..."

"Пред мощными портретами Крамского..."

"В болотце ручейком, травой поросшим..."

"Он счастлив ли, поющий средь ночей..."

"Задумываюсь часто над судьбою..."

"Есть у Ван Гога прелесть: табурет..."

"Скажите мне, где проживает некий..."

"Свое отбарабанила гроза..."

"Вот древний лук длиною метра в два..."

"По рынку книг на набережной Сены..."

"Копаются в белье твоем, поэт!.."

"Есть дом в Москве на площади Собачьей..."

"С квадратом, что Малевич Казимир..."

"Скопированную с оригинала..."

"Когда в Париже падала колонна..."

"Она украла жизнь мою так ловко..."

"Клай Клаич? Ась? Алло! Я тот, о коем..."

"И солнце только пестрое пятно..."

"Невиданные вещи - облака!.."

"Засыпаны песками корабли..."

"Родителем стремительного вальса..."

"Мир строгий меры, веса и числа!.."

"Из-за чего пойти душе на плаху?.."

"Он не любил копировать природу..."

"От мощных царств остались лишь гробницы..."

"Когда всему, что музыке подобно..."

"Делакруа из грязи сделать мог..."

"Мне снится: в грубой ты сидишь телеге..."

"«А правда, что стишки – товар лежалый?»"

"Все хорошо, мол, в Англии туманной..."

"Береза светлая и темный дуб..."

"Державин мог вместить в одной строке..."

"Пришла моя пора, я вышел в люди!.."

"Без слов «Сонет Петрарки» слышу Листа..."

"Спускаюсь в ад, мне жутко одному..."

"Не только лишь у женщин, и у рек..."

"«…А кто за вас заплатит, Пушкин, что ли?»..."

"В то время, отдаленное от нас..." (армянская легенда)

"Живут в Париже лошади и люди..."

"Орфей умел когда-то чаровать..."

"Светящаяся дышит темнота..."

"Я в мае к умирающей соседке..."

"Подвал он – разумеется, в газете..."

"На узком, будто гроб, куске бумаги..."

"В потемках оступилась повитуха..."

"Я кошку высоко хочу воспеть!.."

"Рукою левой зеркало держал..."

"Художник, как сапожник, в стельку пьян..."

"Блестящий Франц в ларце из перламутра..."

"Монах пергамент набожной рукой..."

"Хочу воспеть я дурака такого..."

"Мой палец не украшен талисманом..."

"Мы божьей милостью с тобой поэты..."

"В году ноябрь, мне кажется, один..."

"Под этим сводом синим, в землю вросшим..."

"Не знает однодневный мотылек..."

"Из пены без купального костюма..."

"Вы где теперь, теченьица и школки?.."

"Зеленая травинка мне как нож..."

"Подальше отступите от холста..."

"Чужих ступеней тяжесть Данте знал..."

"Кто был Шекспир? Бэкон или Ретленд?.."

"Моей Маринке уж двенадцтый годик..."

ВСКРЫТИЕ КАМНЯ. Венок сонетов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

АВТОБИОГРАФИЯ

Автобиография

МОЙ ОТЕЦ – ГРИГОРИЙ ШИРМАН

Василий Молодяков. «Огонь мой вспыхнет собственный, не чей-то…» Григорий Ширман – попытка портрета

Примечания

Машина тишины

Клинопись молний

Созвездие змеи

Карусель Зодиака

Череп

Запретная поэма

Апокрифы

Стихотворения 1947–1951 гг.

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ СТИХОТВОРЕНИЙ