Самбук Ростислав

Взрыв

1

Близилось отправление самолета в Одессу. Объявили посадку, а пассажиры, сдав багаж и зарегистрировав билеты, толпились в небольшом. узком помещении перед выходом на летное поле.

Девушка в ладно подогнанной аэрофлотовской форме, лавируя между пассажирами, направлялась к дверям. Шла она, слегка запрокинув голову, гордо и как-то отчужденно, будто и не улыбалась только что, регистрируя билеты: женщинам приветливо, с едва ощутимым превосходством, а мужчинам кокетливо и чуть вызывающе.

Парень в пестрой рубашке и полинялых джинсах попытался остановить девушку, но та не удостоила его даже взглядом, а он в восхищении бросил приятелю через плечо:

— Чертовка, стоит познакомиться.

Тот ответил рассудительно:

— Пустой номер. Через час будем в Одессе.

— Скоро вернемся…

— За месяц забудешь. На одесских пляжах знаешь сколько таких!

— Жаль пропускать… — Парень подтянул джинсы и поправил рубашку. У него был вид человека, не сомневающегося, что ему должно принадлежать все.

Пожилая женщина, стоящая перед молодыми людьми, недовольно обернулась, видно, хотела сказать что-то осуждающее, но только хмыкнула сердито.

— Осторожно, бабуля… — нагло хохотнул парень в джинсах, он явно хотел поддеть ее, однако женщина лишь вздохнула глубоко и сделала вид, что не заметила обидных слов.

Лысоватый человек, розовощекий и курносый, воровато скосил глаза на крутые девичьи бедра, он не осмелился глянуть выше, но даже этот робкий взгляд не остался без внимания его сухощавой, плоскогрудой и суровой супруги. Она крепко сжала локоть мужа и прошептала угрожающе:

— Куда пялишься?

— Я — ничего… — Он испуганно шмыгнул носом и заверил угодливо: — Ты же знаешь, кроме тебя, для меня никого не существует.

— Вот и смотри на меня! — отрезала супруга.

И муж, демонстрируя свою преданность, поспешил повернуться спиной к девушке.

Седая женщина с модной прической, в шерстяном костюме английского покроя и блузке с высоким воротником смерила девушку в форме внимательным холодным взглядом и, обратившись к соседке, тоже в летах, но полной и краснолицей, процедила сквозь зубы так, что трудно было понять, какой смысл вкладывает в слова:

— Красивая девица, не так ли?

Толстуха презрительно наморщила нос.

— А-а, — махнула рукой, — все мы в таком возрасте были красивыми. Однако не кичились этим.

Седая изучающе глянула на соседку, ироническая улыбка коснулась ее уст. Видно, она ни на секунду не поверила несколько смелому и чересчур категорическому утверждению полной женщины, но не возразила, лишь покачала головой и ответила как-то жалобно:

— Молодость так самоуверенна и так скоротечна. Кто из нас не верил в ее бесконечность?..

— Когда работаешь, да еще дети на руках, некогда о глупостях думать, — не совсем вежливо заметила краснолицая.

Женщина в строгом костюме, вероятно, не согласилась, но спорить не стала.

Девушка в форме исчезла в дверях, не подозревая, какое смятение посеяла в душах пассажиров. Возвратившись тотчас, остановилась на пороге и объявила:

— Граждане пассажиры! В связи с изменившимися метеоусловиями в Одессе вылет переносится на час позже. Прошу пройти в зал ожидания.

Толпа зашумела тревожно и возмущенно, девушка выдержала паузу и объяснила коротко и как-то совсем по- домашнему:

— Понимаете, с моря надвинулся туман, и Одесса не принимает.

Большинство пассажиров, умудренных опытом, уже привыкли к аэрофлотовским неожиданностям и потому быстро смирились с неприятным известием, лишь старушка в темном платке никак не могла успокоиться и причитала в отчаянии:

— Как же так? Меня должны встретить, дала телеграмму, что же будет?

— Подождут, — успокоила ее девушка. — Теперь лето, туманы не застаиваются… — Едва уловимая улыбка мелькнула на ее лице, по-видимому, она не очень-то верила самой себе, как не поверили и бывалые пассажиры. Однако, вопреки логике, они успокоились и вереницей потянулись назад, в аэропортовский зал.

Молодой человек в полинялых джинсах задержался, ожидая приглянувшуюся ему сотрудницу Аэрофлота, но у нее появились провожатые, два пилота, девушка и не посмотрела в его сторону, и парень скривился, будто глотнул чего-то кислого.

В зале аэропорта каждый устроился как мог.

Старушка, тревожившаяся, что ее не встретят, заняла место на скамье у самого выхода — сидела, вскидываясь при каждом объявлении по радио, вероятно, все еще надеялась, что задержка окажется кратковременной.

Высокий мужчина в хорошо сшитом пиджаке и белых, отстроченных, как джинсы, модных брюках коснулся локтем соседа — полного, с большим животом, в вышитой рубашке и нейлоновой шляпе.

— Может?.. — предложил, выразительно щелкнув пальцами. — Составите компанию?

Толстяк заерзал нерешительно.

— В ресторане рассиживаться некогда, — возразил, — а в буфете разве дают?

Высокий похлопал по кожаной сумке, висевшей через плечо:

— Найдем.

— Моя закуска, — охотно согласился толстяк, и они дружно направились к стойке, где вкусно пахло, кофе.

Седая женщина в английском костюме накупила в киоске газет и журналов, нашла свободное кресло под окном, отгородилась от аэрофлотовской суеты газетой, видно, не, думала ни о вынужденной задержке, ни об одесском тумане: счастливая человеческая черта — уметь углубиться в себя, забыв о житейских невзгодах.

Пожилой человек в больших дымчатых очках и с папкой из черной кожи постоял посредине зала, он явно не знал, как и где пристроиться, наконец тоже выбрал кресло у окна, наверно, не терпел безделья — вынул из папки, украшенной бронзовой монограммой, обычную ученическую тетрадь в клеточку и принялся что-то быстро писать в ней, совсем как школьник, не выполнивший домашнего задания и спешащий в последнюю минуту наверстать упущенное.

Парень в полинялых джинсах, окончательно потерявший надежду познакомиться с сотрудницей Аэрофлота, осмотрелся и потянул своего товарища к креслу, где расположилась молодая женщина в таких же поношенных джинсах и полосатой блузке. Он устроился напротив, нагло уставившись на женщину — очевидно, не привык церемониться в таких случаях — и попытался. завести разговор:

— Где-то я вас видел…

Женщина, смерив его презрительным взглядом, отвернулась, однако это совсем не обескуражило парня, он продолжал вкрадчиво:

— Точно, я знаю вас… — Задумался на секунду, вдруг счастливая улыбка озарила его лицо, и он заявил уверенно: — В «Метро», да, встречал в ресторане «Метро», вы там официантка.

— Ну и что?

— Приятно встретить знакомую.

— Нас не знакомили…

— Давайте без церемоний. — Парень протянул руку: — Андрей.

Женщина не подала ему руки, но, чуть запнувшись, назвалась:

— Надя.

Он сразу же пересел в соседнее с ней кресло, видно, не привык терять время, заглянул Наде в глаза и хотел одарить ее одним из банальных комплиментов, которые почему-то благосклонно воспринимают даже умные женщины, но не успел: совсем близко громыхнуло, будто что- то взорвалось или в землю ударила молния. Надя испуганно отшатнулась, и молодой человек, воспользовавшись секундной растерянностью, схватил ее за руку.

— Гроза, — успокоил, — и нечего бояться. — Наклонился к ее уху и зашептал что-то.

Мужчина в сером пиджаке, отгородившись от стойки сумкой, достал еще не начатую бутылку.

— «Арарат», — сказал не без гордости, — видите, коньяк высшего сорта. Нюхали?

Но его партнера в нейлоновой шляпе не обидело это пренебрежительное «нюхали». Спокойно осушил стакан, тыльной стороной ладони вытер губы и изрек:

— Вполне может быть…

Мужчина в сером пиджаке не стерпел такого.

— Оценить вкус этого коньяка может не каждый… — начал поучительно и не без раздражения, но собутыльник прервал его весьма бесцеремонно:

— Согласен. Я говорил то же самое в Марселе, когда французы уверяли нас, что нет лучшего коньяка, чем высокосортный «Мартель».

— В Марселе?.. — не поверил высокий. — Вы?

— Да, мы ездили туда на несколько дней из Парижа.

Владелец коньяка вытаращил глаза; вероятно, не собирался больше угощать этого увальня в нейлоновой шляпе, какие еще носили разве только в отдаленных селах, но невольно проникся уважением, услышав о Марселе, и налил ему снова.

Толстяк взял стакан, понюхал коньяк и сказал вроде бы не по делу:

— Никак, истребитель преодолел звуковой барьер.

Он воспринял взрыв абсолютно безразлично, как и все

пассажиры. Седая женщина не оторвалась от газеты, мужчина в дымчатых очках, увлекшись расчетами, даже и не услышал его, только старуха у выхода тревожно перекрестилась, но сразу же успокоилась и подошла к служащему в аэрофлотовской форме, надеясь, что тот наконец сообщит время вылета в Одессу…

И ни у кого из них — пассажиров самолета, который несколько минут назад должен был взять курс на Одессу — ни на мгновение не возникло и мысли, что этот взрыв касался их всех.

А жизнь в зале ожидания шла своим чередом — молодой человек в джинсах ухаживал за официанткой Надей, двое в буфете закусывали, мужчина в дымчатых очках довольно улыбался, терзая шершавую бумагу ученической тетради золотым пером паркеровской ручки, седая женщина листала «Огонек», — видно, никто, кроме старушки, и не услышал тревожного воя сирены, последовавшего за взрывом.

2

Хаблаку изрядно надоели не очень вкусные борщи и стандартные бифштексы в управленческой столовой, и он решил перекусить в кафе, помещавшемся в подвале одного из соседних домов. Ему нравилось, что к сосискам тут всегда была свежая и; крепкая горчица, а кофе буфетчица Клава — полная, неповоротливая, с грустными и добрыми глазами — варила по- настоящему ароматный. Зная вкус Хаблака, она, не спрашивая, сделала двойной, положила на тарелку сдобную булочку и кекс, улыбнулась ласково, пожелав приятного аппетита. Хаблак подумал, что, вероятно, успех многих дел, изобретений, расчетов зависит и от благожелательного слова, и от улыбки какой-нибудь тети Клавы.

Покончив с сосисками и потянувшись за кофе, он увидел на крутых подвальных ступеньках Леню Кобыша. Лейтенант явно разыскивал его, а увидев, счастливо улыбнулся, но Хаблак сделал вид, что не заметил Кобыша, глотнул кофе и откусил сразу чуть ли не половину кекса, лишь потом поднял глаза на лейтенанта, подвинулся, освобождая место у высокого столика. Но Кобыш энергично махнул рукой и выдохнул ему в самое ухо:

— Сергей, к полковнику. Аллюр — три креста!

Хаблак догадался: случилось что-то серьезное и неотложное. Он допил кофе, аккуратно вытер губы бумажной салфеткой и только тогда направился к выходу, не забыв посоветовать лейтенанту:

— Бери, Леня, две порции сосисок. Чудо: свежие, вкусные…

Вышел степенно, и лейтенант проводил Хаблака затяжным взглядом — он, услышав, что сам полковник Каштанов разыскивает его во время обеденного перерыва, конечно, помчался бы стремглав, а майор Хаблак (майор в тридцать два года, много ли таких?), видно, знал себе цену. И лейтенант с уважением смотрел ему вслед…

Каштанов взглянул на часы, покачал головой и сказал:

— Немедленно в Бориспольский аэропорт…

Хаблак догадывался, что его нашли в кафе не для душеспасительной беседы с полковником, однако попробовал разыграть недоумение:

— Неужели, кроме Хаблака, во всем управлении…

Каштанов предостерегающе поднял руку:

— Нет времени, Сергей. Дробаха уже выехал. Там произошел взрыв. Вероятно, кто-то подложил взрывчатку в багаж, а рейс задержался, вот служба контроля и замешкалась с проверкой багажа. Какой-то мерзавец хотел уничтожить самолет в воздухе, наверно, подсунул в чемодан мину с часовым механизмом. Конечно, — добавил полковник, — эту мину обнаружили бы перед взлетом, если бы не отложили контроль багажа. Короче, кроме Дробахи в Борисполь уже выехал прокурор города. Просил подключить с расследованию именно тебя. Машина внизу.

Собственно, полковник сказал все, и Хаблак понял: нет ни минуты, чтобы позвонить жене и отменить запланированный на вечер поход в кино.

Дробаха уже ожидал его возле выхода из аэровокзала. Увидев майора, он замахал руками, даже поднялся на цыпочки. Это имело бы смысл в толпе, подумал Хаблак, а возле турникетов стояли лишь двое пассажиров, один из них насмешливо посмотрел на Дробаху и сказал, вероятно, что-то колкое. Конечно же, этот тип в черном кожаном пиджаке не знал, что возле него суетится следователь по особо важным делам, да и мог ли он догадаться, что низенький толстяк в поношенном костюме тянет по условной иерархии не ниже, чем на полковника, а может, и выше. Правда, уже через минуту Хаблак понял, что попал впросак, так как, поздоровавшись, Дробаха представил ему мужчину в черном пиджаке:

— Павел Сергеевич Деркач. Вижу, вы незнакомы. Павел Сергеевич из научно-исследовательского института криминалистики. Он — наш эксперт.

Честно говоря, Хаблаку не очень нравились мужи, подвизающиеся в криминалистике, особенно если от них так и веяло самоуверенностью, однако ничем не выказал своего отношения к Деркачу, справедливо рассудив, что внешность и первое впечатление бывают обманчивы.

— Кого ждем? — спросил Хаблак.

— Прокурора, — ответил Дробаха.

Прокурор появился в сопровождении высокого пожилого человека в форме — как выяснилось, начальника аэропорта, — и все направились к площадке, где складывали багаж для контроля перед загрузкой в самолет.

— Сколько пассажиров должно было лететь этим рейсом? — спросил Хаблак у Дробахи.

— Сорок четыре. И учтите, мину подложили в чемодан кому-то из пассажиров. Одному из сорока четырех.

— Конечно, — согласился Хаблак, — какой же дурак сам возьмет ее с собой? Для самоубийства — слишком шикарно. А о том, что контролируется не только ручная кладь, а и весь багаж, преступник не знал.

— Несомненно.

— А значит, был замысел уничтожить кого-то из сорока четырех, — задумчиво произнес Хаблак.

— Да, — кивнул Дробаха.

— Пассажиров задержали?

— Все ждут нас.

Хаблак представил себе нетерпеливых и раздраженных пассажиров в аэропорту; в центре большого пустого зала собрались совсем разные люди и смотрели на них с Дробахой — одни с надеждой, другие подозрительно и да гневно, просительно, заискивающе, угодливо, иронически, — что ни человек, то свое, особое выражение лица и особое настроение, но за всем этим угадывалась уверенность, будто они с Дробахой виноваты в чем-то и достаточно одного их слова, чтобы все волнения и переживания закончились, чтобы наконец подали самолет и доставили всех в столь желанную Одессу.

На площадке, где произошел взрыв, прибывших встретили начальник службы контроля и высокий сутуловатый человек в милицейской форме. Хаблак немного знал его — подполковник Устименко, встречались на каком-то республиканском совещании, запомнил не так самого Устименко, как копну его жестких волос, казалось, дотронься — и оцарапаешься.

За годы, что они не виделись, Устименко поседел, стал как-то солиднее, но волосы, как и раньше, беспорядочно торчали из-под фуражки.

От чемоданов, сложенных на площадке, мало что уцелело. Эксперт стал фотографировать место происшествия, Хаблак с Дробахой начали внимательно осматривать остатки вещей.

Устименко подошел к Хаблаку и констатировал, сокрушенно покачав головой:

— Тут все разнесло в клочья. И никто не скажет, какой именно чемодан взорвался.

Начальник аэропорта, услышав эти слова, развел руками и произнес возмущенно:

— Мы-то знаем, что мину все равно нашли бы и обезвредили. Но каковы мерзавцы: задумали свести счеты с кем-то из пассажиров и сознательно шли на то, чтобы уничтожить десятки людей!

— Где пассажиры? — хмуро спросил Хаблак.

— Мы пригласили всех в гостиницу. Попросили подождать два-три часа. Все согласились, ведь пришлось рассказать, из-за чего произошла задержка.

Пошли, — предложил Дробаха, — тут разберутся и без нас. А пассажиры и так перенервничали. Кстати, — поинтересовался, — самолет ждет их?

— А как же! — ответил начальник аэропорта. — Теперь все зависит от вас.

Тем более, — засуетился Дробаха и направился к гостинице, глубоко засунул руки в карманы пиджака.

Старушка, с которой Хаблак начал вести разговор, смотрела на него испуганно, отвечала невпопад, наконец спросила:

— Подожди, что ты про чемодан? При чем тут мой чемодан? Ты скажи, почему такое… Почему пустили этих самых?.. Говорят, напали на самолет?

Хаблак едва спрятал улыбку: надо же! Правда, и бабка старая-престарая. Такая что ни придумает, сразу и разнесет по белу свету…

— Что вы, бабушка, говорите, — успокоил он, — обычная авария.

Однако старуха оказалась не такой уж простой.

— Ежели обычная, зачем тебе знать про мой чемодан? — возразила весьма резонно.

— Авария произошла перед загрузкой багажа в самолет, — не очень конкретно объяснил майор, — может, что- то случайно попало в вещи пассажиров…

— Нет, — отрезала бабка твердо, — я хоть и старая, а чемодан сама паковала.

— А потом? — поинтересовался Хаблак. — Вы нигде его не оставляли? В чужие руки не попадал?

— Нет.

— Большой чемодан имели?

— Зачем большой! Гостила в Киеве у дочки, ну и дома, в Одессе, тоже внуки, гостинцев им купила, дочь кое- что дала: конфет, куклу, курточку.

— И дочь отвезла вас в аэропорт?

— Она сама, зять на работе.

— Автобусом?

— Такси вызвала, я говорила, не нужно, но разве ее переупрямишь? Почитай, денег много, она учительница, а муж ученый, в институте работает.

— Итак, — на всякий случай уточнил Хаблак, — чемодан вы сдали в аэропорту, когда регистрировали билет? А до того все время видели его?

— Глаз не спускала, — подтвердила бабка, — как можно, не ровен час украдут… Там, на аэродроме, столько народа, и все глазами так и стреляют…

— Ну знаете!.. — обиделся за пассажиров Хаблак.

— Так зачем спрашиваете? — не без ехидства заметила старуха.

Логика у нее была, что называется, железная, и майору ничего не оставалось, как только проводить ее до дверей, извинившись за беспокойство и объяснив, что не позже чем через два-три часа она будет в Одессе.

От следующего собеседника пахло хорошим одеколоном и коньяком. Он расположился на стуле перед столом дежурного по гостинице, за которым сидел Хаблак. Закинул нога за ногу, и майор немного позавидовал его белым брюкам, действительно красивым и модным. Хаблак слышал, что у перекупщиков такие стоили чуть ли не больше чем половина его месячной зарплаты, значит, сидел перед ним человек явно с достатком, о чем свидетельствовал и пиджак из мягкой серой шерсти, не стандартный, купленный в магазине, а явно сшитый у дорогого портного.

Майор заглянул в список пассажиров, с которыми должен был поговорить, и попробовал угадать, кто именно сидит перед ним.

— Если не ошибаюсь, — начал он, немного поколебавшись — Леонид Эдуардович Русанов? — Этот элегантный мужчина средних лет обязан был иметь и элегантную фамилию — Русанов, Боярский, Мещерский, а не какую-то простецкую, вроде Хаблака, Дзюбко или Кобеляка.

Однако предположения Хаблака не оправдались — его собеседник погладил складку на отутюженных брюках и ответил с достоинством:

— Ошибаетесь, меня зовут Михаилом Никитичем. А фамилия Манжула.

— Очень приятно, — улыбнулся Хаблак, хотя, честно говоря, этот пижонистый мужчина не вызвал у него симпатии.

Хаблак хотел уже перейти к сути разговора, но дверь приоткрылась, и в комнату заглянула старушка. Она поманила пальцем Хаблака, и не успел он подойти, как спросила:

— А где же мой чемодан? Ты чего о нем расспрашивал? Может, украли?

Хаблак подумал, что разговор с бабкой грозит затянуться до бесконечности, потому и поспешил заверить:

— Нет.

— Чай, я говорила: игрушки там и гостинцы, как же я домой без них?

— За ваше имущество, — уклончиво ответил Хаблак, — несет полную ответственность Аэрофлот. Понимаете, полную?

— Ну, ежели так… — Старушка, кажется, успокоилась, но все же пробурчала: — Лучше б чемодан был при мне.

Хаблак едва заметно улыбнулся — не мог же сказать потерпевшей, что в принципе согласен с ней. Оглянулся и поймал насмешливый взгляд Манжулы. Тот, не ожидая, пока Хаблак возобновит разговор, спросил сам:

— Если не ошибаюсь, наша беседа вызвана неприятным эпизодом с багажом?

— Если, конечно, это можно назвать лишь неприятным эпизодом…

— Извините, с кем имею честь?..

— Майор Хаблак, старший инспектор Киевского уголовного розыска.

— Оперативно работаете.

Хаблак промолчал: какое дело этому пижону до методов работы милиции? Спросил сухо:

— Разрешите поинтересоваться, Михаил Никитич, где вы живете, работаете?

Манжула прищурился.

— Извините, — спросил сам, — я тут в какой, так сказать, роли? Свидетель, потерпевший?

— Видите, — Хаблак кивнул на пустой стол, — я не веду протокол. Если не возражаете, надо выяснить кое- что.

— Не возражаю, — на удивление кротко согласился Манжула. — Как меня зовут, уже знаете. Живу в Одессе, улица Степная, сорок семь. Работаю в отделе снабжения машиностроительного завода.

— Кем?

— Заместителем начальника отдела.

«Сто семьдесят — сто девяносто рублей в месяц… Плюс прогрессивка, быстро прикинул Хаблак. — Не шибко разгонишься».

Спросил:

— Были в командировке?

— В Киеве наш главк.

— Что-то выбивали?

— Работа… — развел руками Манжула. — Станки, топливо, металл… Без снабженцев — хана.

— Долго были в Киеве?

Манжула вздохнул:

— Две недели…

— Успешно?

— Более или менее…

— Где жили?

— В гостинице.

— Вещей имели много?

— Какие у нас вещи!.. Малый джентльменский набор: белье, носовые платки, плащ, пижама и зубная щетка.

— Может, что-то приобрели в Киеве?

Манжула хитро сощурился;

— Чего вы ходите вокруг да около?.. Давайте уж прямо…

— Давайте, — согласился Хаблак. — Чемодан сами в багаж сдавали?

— Конечно.

— Упаковывали его сами?

— Кто же еще?

— И чужие руки к нему не прикасались?

— Вот вы о чем! — Манжула посмотрел на Хаблака холодно. — Нет, товарищ, ищите где-то в другом месте. В моем чемодане, кроме обычной дребедени, не было ничего. Гарантия.

— А если гарантия, — поднялся майор, — то не смею больше задерживать.

Они попрощались, довольные друг другом, по крайней мере, так решил Хаблак, увидев, как приветливо улыбнулся ему Манжула, затворяя дверь.

В комнату вошла седая женщина в темно-синем английского покроя костюме и белой блузке. Она взглянула на Хаблака сурово, как учительница на нерадивого ученика, и майор в самом деле почувствовал себя проштрафившимся мальчишкой. Стоял у стола и смотрел на нее — строгую и неприступную, казалось, сейчас отчитает за неуместную шутку или неблаговидный поступок. Потому и начал чуть ли не заискивающе:

— Извините, что побеспокоили, но вынуждены поговорить со всеми пассажирами…

— Чего там, — махнула рукой властно, будто отпуская майору этот грех. И, не дожидаясь обычных вопросов, назвалась: — Мария Федотовна Винницкая. Доктор медицинских наук. Этого достаточно?

— Работаете?

— Заведую кафедрой в мединституте.

Хаблак подвинул Марии Федотовне стул. Она опустилась на него, опираясь на спинку, и смотрела, как прежде, холодно и вопрошающе.

— Нам надо выяснить лишь один вопрос. — Хаблак стоял перед профессоршей, сообразив, что именно это внешнее проявление почтительности может пойти ему на пользу. — У вас есть бирка к чемодану, который сдавали в багаж?

— Две… — Винницкая щелкнула замком сумочки и вытянула два картонных номерка. — От чемодана и сумки.

— Вы сами укладывали вещи?

Профессор смерила Хаблака с ног до головы внимательным взглядом, подумала немного, и майор услышал исчерпывающий ответ, — видно, привыкла к неожиданным вопросам в аудиториях и никогда не тушевалась:

— Я еду в санаторий на месяц и не хочу ограничивать себя. Вещи отбирала сама, кое-что дочка, они вместе с зятем уложили чемодан и сумку, я не имею времени заниматься такими мелочами, слава богу, мои домочадцы еще понимают это…

— Стало быть, дочь и зять… — раздумчиво протянул Хаблак. — Но кто же именно?

Винницкая лишь пожала плечами, вероятно, она и в самом деле не придавала этому значения, но Хаблак должен был докопаться до истины.

— Вы сами сдавали вещи в багаж?

Профессор посмотрела на него так, что майор сразу понял неуместность своего вопроса.

— Зять, — ответила, — зять отвез меня в аэропорт и уладил все формальности.

— Значит, хороший зять… — то ли резюмировал, то ли спросил Хаблак, однако Винницкая ничем не выказала своего отношения к этим словам, и майор подумал: традиционные отношения тещи с зятем, тем более тещи титулованной, властной, привыкшей во всем играть первую скрипку.

И еще подумал, что зять, в конце концов, мог взбунтоваться, и трудно представить, в какие формы может вылиться такой протест.

— Кто ваш зять?

Винницкая пренебрежительно выпятила нижнюю губу, будто само обсуждение этого вопроса унижало ее достоинство.

— Обычный инженер.

— Бывают необычные?

— Еще бы. — Она подняла глаза на Хаблака: неужто в самом деле не понимаете? И продолжала с нажимом: — Рядовой всюду останется рядовым, средним, разве среди вас нет таких? Ну, знаете, одному суждено всю жизнь ходить в лейтенантах, а другой в сорок уже генерал.

Что ж, в принципе Винницкая была права, но Хаблаку не понравилось, как откровенно она высказывала неприязнь к собственному зятю.

— Где он работает?

— Какой-то мостоотряд.

Майор прикинул: люди, сооружающие мосты, могут пользоваться взрывчаткой, это взволновало его, и, видно, наблюдательная дама заметила перемену в настроении майора, потому что сказала с ощутимой иронией:

— Мой зять и мухи не обидит. К сожалению, человек без взлетов, но добрый и тихий. Вероятно, для семейной жизни это подходит, конечно, смотря кому, но мою дочь вполне устраивает, может, так и надо.

— Весьма признателен вам за информацию, — сдержанно поклонился Хаблак.

Винницкая поняла, что беседа окончена, и направилась к выходу, наверно, и не оглянулась бы, но Хаблак остановил ее:

— Фамилия вашего зятя?

Профессор несколько секунд постояла и только потом повернулась к майору. Ответила уверенно:

— Напрасно. Я имею в виду, что напрасно подозреваете его. Тишайший человек. Он не способен на что-либо серьезное, надеюсь, вы понимаете меня? К сожалению, не способен, — добавила.

— И все же?

— Иван Петрович Бляшаный… — Она произнесла слово «Бляшаный» так, что сразу стало понятным ее отношение к человеку, который помимо всех недостатков носит еще и столь непредставительную фамилию. И вышла, сердито хлопнув дверью.

Хаблак постоял немного, словно переваривая полученную информацию, и пригласил следующего собеседника. Примерно через полчаса он закончил разговор с половиной пассажиров злосчастного самолета, записав в блокнот четыре фамилии. И пошел в кабинет директора гостиницы, где беседовал с пассажирами Дробаха.

По-видимому, они работали почти синхронно: в коридоре сидела лишь одна женщина, крашеная блондинка с длинными волосами, спадавшими ей на плечи. Она с интересом посмотрела на Хаблака, едва не столкнувшегося в дверях с краснолицей женщиной, буквально кипевшей от возмущения. Оттеснив майора, она подскочила к блондинке и затараторила в ярости:

— Идите, спешите, они еще смеют допрашивать нас, вместо того чтобы защитить, я уже и так едва жива, чуть не умерла от переживаний и страха!

Она явно говорила неправду: ее здоровья хватило бы на трех, а то и больше обычных пассажиров, однако Хаблак не стал возражать, зная, что зацепить такую сварливую особу мог разве что самоубийца.

Вслед за краснолицей женщиной в коридор выскочил Дробаха.

— Ну зачем же так, уважаемая?.. — пробурчал примирительно и, увидев Хаблака, едва заметно подмигнул ему.

Майор понял следователя без слов: с такими женщинами разговор на равных вести почти невозможно, они сразу идут в наступление, а почувствовав хоть немного шаткость позиции противной стороны, буквально уничтожают ее.

Но Дробаха видел-перевидел и не таких агрессивных особ, видно, все же заполучил нужную ему информацию — улыбнулся довольно, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.

— Прошу вас, Людмила Романовна, — обратился он к блондинке.

Та подняла удивленные глаза: откуда этот кругленький и по-домашнему уютный человек знает ее?

А Дробаха и правда улыбался ей, как старой знакомой; блондинка прошла в любезно распахнутую дверь кабинета, обдав майора и следователя густым и сладким запахом духов. Если бы Хаблак разбирался в них, то тут же сообразил бы, что Людмила Романовна не ровня той краснолицей пассажирке — такие духи могут позволить себе только люди весьма состоятельные, да и то не все, а особо заботящиеся о собственной персоне.

Дробаха, опередив Людмилу Романовну, любезно пододвинул ей стул, сам устроился напротив на диванчике, сплел пальцы на груди и произнес, как бы извиняясь:

— Мы задержим вас, уважаемая, лишь на несколько минут; видите, разговаривали со всеми пассажирами, вы — последняя, если бы я знал, что вы скучаете в коридоре, давно отпустил бы…

Хаблак усмехнулся: Дробаха покривил душой, но сделал это тонко и непринужденно — расположил женщину к себе и направил разговор в нужное русло.

Людмила Романовна подарила следователю искреннюю улыбку и успокоила его:

— Не все ли равно, где ожидать самолет — тут или в зале аэропорта? Кстати, долго еще?

Дробаха заверил:

— Минут через тридцать, может, раньше. — Он знал, что одесский самолет готов к вылету, и посадку объявят сразу же после их команды, собственно, после разговора с последним пассажиром.

— О, боже, — засуетилась Людмила Романовна, — вы не задержите меня?

— Всего несколько вопросов.

Женщина нетерпеливо заерзала на стуле, и Дробаха начал, не теряя времени:

— Вы замужем, Людмила Романовна?

— Конечно, — ответила она с достоинством, даже немного обиженно — неужели непонятно: женщина с такими данными редко бывает одинокой.

— Живете в Киеве?

— В новом доме на улице Ленина, — ответила не без гордости.

Дробаха задумался лишь на секунду — вспомнил: на улице Ленина за последнее время сооружен только один жилой дом.

— На углу Коцюбинского? — уточнил. — Прекрасный район, в самом центре. Квартиры улучшенной планировка…

— Да, квартира у нас неплохая.

— Двухкомнатная.

— Три.

— Замечательно, — одобрил Дробаха. — Ваш муж?..

— Директор комбината. Юрий Лукич Лоденок. Может, знаете?

— Лоденок?.. — процедил, будто припоминая, Дробаха. — Кажется, знаю… — Он бросил взгляд на Хаблака, как бы советуясь с ним, и майор понял, что Дробаха впервые слышит эту фамилию, просто ловко подыгрывает чванливой блондинке. — Говорят, прекрасный руководитель.

Да, мужа ценят.

— Главное, чтоб ценила жена.

— Не без того.

— Он провожал вас в аэропорт?

Людмила Романовна посмотрела на Дробаху как на абсолютного невежду.

— Муж заботится обо мне.

Дробаха подумал: небось намного старше и бегает на цыпочках вокруг своей крали.

— Какой багаж имели?

— Два чемодана.

— Вы сами укладывали вещи?

Женщина презрительно хмыкнула:

— Юра не позволяет мне заниматься бытом.

«Ну и ну, — подумал следователь, — неужели эта кукла не удосужилась даже вещи свои уложить?» Сверкнул глазами и уточнил:

— Летите в Одессу на отдых?

— Муж достал путевку в санаторий.

— И вы позволили мужу подбирать вам платья?

— Я вытащила из шкафа, а Юра укладывал.

— Он умеет это?

— Мой Юра все умеет. А зачем вам мои чемоданы?

Дробаха вроде бы пропустил этот вопрос мимо ушей,

— Итак, — уточнил, — ваш муж сам укладывал вещи? Без вашего вмешательства?

— Да.

— И сам сдал их в аэропорту?

— Он же муж!

— Вы всегда ездите на курорт одна? — вмешался Хаблак.

Людмила Романовна перевела на майора любопытный взгляд, губа у нее дрогнула, видно, хотела ответить резко, но сдержалась.

Хаблак почувствовал, что проявил бестактность, и пошутил:

— Оставлять дома такого руководящего мужа в одиночестве небезопасно.

— Считаете?.. — улыбнулась легко, но вдруг наморщила лоб, вероятно, иногда и сама думала так, помрачнела, взглянула на Дробаху и повторила: — Считаете, так?.. Потому и расспрашиваете о чемоданах? Говорите прямо…

— Ну что вы, просто надо уточнить некоторые детали…

Людмила Романовна переплела пальцы, сжала так, что суставы побелели, и вдруг сказала твердо и непреклонно:

— Он завел себе любовницу и решил избавиться от меня. А.я как последняя дуреха… Да, немедленно возвращаюсь домой!..

Дробаха обошел вокруг стола и наклонился к женщине.

— Вы воспринимаете наши вопросы чересчур серьезно, — попробовал успокоить. — Просто мы разыскиваем некоторые вещи, произошел несчастный случай, вот и расспрашиваем пассажиров.

— Ага, значит, это несчастный случай… — Черты лица у Людмилы Романовны смягчились, она сразу поверила Дробахе, конечно же ей хотелось верить ему, и Хаблак подумал, что перепады в настроении женщин редко подчинены логике и зависят преимущественно от эмоций. — Ну вот, случай, а я наговорила на мужа бог знает что, надеюсь, вы не приняли все это за чистую монету?

— Ни в коей мере, — заверил Дробаха, — и не нужно вам возвращаться домой, тем более, — взглянул на часы, — что через несколько минут объявят ваш рейс.

Когда Людмила Романовна ушла, Хаблак устроился на ее стуле и вытянул блокнот.

— Четверо, — сообщил, — у меня четверо таких, которые требуют проверки.

— И у меня трое. — Дробаха кивнул на исписанный листок бумаги. — Одну из них вы видели: уважаемая Людмила Романовна Лоденок. Не очень верится, что ее муж мог прибегнуть к таким… — запнулся, подыскивая слова, — крайним мерам, но проверить обязаны. Еще имеем Николая Васильевича Королькова. Академик, директор научно-исследовательского института. Летит в Одессу на симпозиум, чемодан укладывал дома сам, жены у него нет, разведен, но потом в институте чемоданом мог распорядиться кто угодно: оставил его возле вешалки в приемной.

— Но ведь в приемной сидит секретарша, — возразил Хаблак, — и от ее бдительного ока…

— Но она, конечно, выходила из приемной, и не раз, затем, может, у нее есть основания не любить начальника. К тому же Николай Васильевич не может вспомнить, кто положил в его чемодан бутерброды, принесенные из буфета. Академик весь в своей физике, ни на что другое его не хватает.

— Да, — склонил голову Хаблак, — у таких людей много учеников, друзей, много и недругов. — Представил, какой переполох вызовет расследование дела с чемоданом академика не только в институте, и нахмурился.

Дробаха аккуратно сложил листок с пометками, спрятал во внутренний карман пиджака:

— Наконец, Ярослав Нестерович Залитач, студент-заочник и рабочий. Его дорожную сумку паковали товарищи в общежитии. Основательно набрались и поехали в аэропорт.

Хаблак постучал пальцами по красной обложке своего блокнота:

— У меня четверо. Профессор медицины Мария Федотовна Винницкая. Раз. Евгений Емельянович Трояновский. Скульптор. Два. Григорий Андреевич Дорох. Председатель колхоза из села Щербановка. Три. И наконец, четвертая. Надежда Мирославовна Наконечная. Официантка ресторана.

— Итак, семеро, — подытожил Дробаха торжественно, как будто сделал большое научное открытие. — И все из Киева. Кроме председателя колхоза. Но — Киевская область.

Они возвратились в аэропорт и вышли на летное поле. Хаблак увидел цепочку пассажиров, потянувшуюся к самолету, стоявшему неподалеку. Во главе ее шла седая женщина в темном английском костюме. Шагала, помахивая сумочкой, суровая и независимая, будто прокладывала путь людям, измученным ожиданием, нервотрепкой и разговорами со следователем.

«С характером женщина», — подумал Хаблак и сказал:

— Началась посадка на Одессу.

— А нам назад в город, — ответил Дробаха. — Кстати, несколько пассажиров отказались лететь — возвратились домой за вещами. Другие позвонили домой, чтобы родственники упаковали новые чемоданы и завезли их в Борисполь. Очень спешат, а аэропорт гарантирует, что сегодня же чемоданы будут доставлены в Одессу.

— Пошли, Иван Яковлевич, может, эксперты что-нибудь подкинут нам. Надо также составить протокол осмотра места происшествия.

Однако надежды Хаблака оказались напрасными. Как первоначально констатировали специалисты, в одном из чемоданов или в сумке взорвалась, несомненно, самодельная мина с часовым механизмом. Уцелели только остатки трех чемоданов, владельцев которых можно было установить. Но среди них не было ни одного из «великолепной семерки», как прозвал ее майор.

Оставив эксперта Деркача подводить окончательные итоги, Дробаха с Хаблаком возвратились в город.

3

Солнечный зайчик скользнул по стене, остановился, затрепетал и внезапно исчез, вроде его и не было и этот мерцающий свет пригрезился Юлии. Почему-то сделалось обидно и тоскливо, будто ее одурачили, наобещали бог знает чего и не дали, обвели вокруг пальца, да еще и посмеялись.

Юлия закрыла глаза, все еще думая, что шаловливый зайчик, и скрип створок открытого окна, и запах роз — все это снится ей, и сон этот такой светлый и радостный, что лучше не просыпаться вовсе.

Но оконные рамы поскрипывали как наяву, посаженные в прошлом году Евгением розы пахли сладко, и Юлия, вздохнув, сбросила одеяло. Тотчас над кроватью распахнулись дверцы деревянного часового домика, оттуда выглянула кукушка, подала голос, оповестив, что уже час дня, казалось, хитро скосила глаз на Юлию и незамедлительно отправилась восвояси.

Юлия окончательно проснулась, села на кровати, прижав к груди мягкую подушку и свесив голые ноги. Подумала: вот наконец она одна. Одна в этом большом четырехкомнатном доме, не считая дурашливого солнечного зайчика от оконного стекла. Утренний ветерок раскачивает раму, зайчик прыгает по стене, Юлия потянулась, чтобы поймать, удержать его, но увертливый зайчик скользнул на потолок и даже, кажется, показал ей язык.

Юлия вскочила с кровати и закружилась на пушистом ковре, сплошь покрывавшем пол спальни, кружилась раскинув руки, будто утверждая так свою абсолютную свободу и независимость.

Вдруг подумала, что это занятие не под стать ей, что времена девичьей резвости давно прошли, ей уже тридцать, успела несколько округлиться и даже отяжелеть.

Но у нее месяц свободы, целый месяц, она сбросит лишний вес, а сколько того лишку, никто, наверно, не замечает, никто, кроме нее…

Главное, что ей так легко дышится, а тело такое упругое и загоревшее, роскошное тело тридцатилетней женщины, у которой еще все впереди…

Юлия провела ладонями по крутым бедрам, будто проверяя их упругость, засмеялась счастливо и побежала под душ. Включила воду, взвизгнула, не выдержав резкой обжигающей свежести, мотор гнал воду из-под земли, и мало кто мог устоять под таким душем, но Юлия привыкла к такой процедуре, она серьезно относилась к своей красоте, зная, что это, возможно, единственное богатство, отпущенное ей в жизни.

На завтрак Юлия сварила два яйца и позволила себе целую чашку крепкого несладкого кофе, в холодильнике лежала, дразня ее, половина пражского торта, привезенного позавчера Евгением из города, но Юлия поборола искушение и ограничилась ломтиком черного бородинского хлеба.

Ела и думала; как все же хорошо что нет Евгения. Муж любил основательно позавтракать, для него она должна была жарить котлеты и неизменные деруны. Этих картофельных оладьев он мог умять десяток или больше, а попробуй очистить и натереть столько картошки!

Юлия представила, как смачно жует и чавкает Евгений, ей сразу стало противно, но только на мгновение, сегодня ничто не могло испортить ей настроение, и, разделавшись с завтраком, она устроилась на пуфике перед зеркалом. Проверила, не появилась ли где-нибудь на лице случайная морщинка, — не нашла, вздохнула облегченно и расчесала густые пепельные волосы. Прищурившись, долго смотрела на себя и осталась довольна.

Коснулась маленькой родинки под левым глазом. Родинка придавала ей пикантность, и Юлия каждое утро дотрагивалась до нее, это вошло в привычку, прикосновение стало как бы магическим, будто охраняло ее, сберегало красоту, и, ощутив родинку под пальцем, Юлия будто убеждалась, что первые морщинки на ее лице появятся не скоро.

Потянулась за тушью. Красота красотой, но и она требует усовершенствования. Тем более сегодня. Ведь день обещает стать особенным, через час она увидит Арсена, ради него она все и устроила так, что Евгений вчера вылетел в Одессу.

Юлия сама отвезла Евгения на «Ладе» в Бориспольский аэропорт, смотрела, как самолеты взмывают в небо, и думала — случаются же аварии; наверно, не опечалилась бы, узнав, что белый лайнер где-то упал на землю. Никогда б не увидела лоснящегося лица мужа и губ, блестящих от жира, которые он вытирает тыльной стороной ладони… Ей даже в голову не пришло, что вместе с ним разбились бы другие люди — чужие трагедии не волновали ее, ей предостаточно собственных хлопот…

Когда она вышла замуж за Евгения, конечно, о любви не было и речи. Просто знала, что за его спиной можно чувствовать себя спокойно и уютно. «Лада» и дача, тысячные заработки. Не говоря уж о том, что быть женой скульптора как-то престижнее, чем инженера или хотя бы доцента. Скульпторы на дороге не валяются, даже на уготованной ей.

Другое дело, что скульптором Евгения можно было назвать лишь условно — кому какое дело, что он лепит, жаль, конечно, что не мог выставиться, да и вряд ли сможет, она пришла б на его выставку в норковой шубке, кто смотрел бы на скульптуры, если бы она появилась на вернисаже — слово-то какое: вернисаж, и она в норковой шубке…

Увы, надежды на вернисаж тщетны, никто пока еще не выставлял надгробий и памятников, каким бы спросом они ни пользовались…

Единственное утешение: подлинный вернисаж Евгения на Байковом кладбище. Иногда он возил Юлию туда: показать что-нибудь новенькое — в мраморе или граните, массивное и впечатляющее.

Юлия ахала от удовольствия, она знала: белый мраморный памятник — это половина ее норковой шубки плюс красные австрийские сапожки, а вот бронзовый бюст па гранитной колонне еще не отоварен, она хочет, чтоб Евгений поменял «Ладу» на «Волгу». «Лада», правда, удобна и комфортабельна, но «Волга» престижнее, черная или белая «Волга», она выходит из нее в вечернем платье, из черной «Волги» — в белом, а из белой — наоборот, но платья обязательно открытые, они подчеркивают округлость и привлекательность ее плеч, и черт с ним, пусть позади плетется Евгений со своим лоснящимся лицом, какое это имеет значение, кто именно плетется за ней, хотя если бы Арсен…

Воспоминание об Арсене приятно пощекотало нервы, и она подумала, что вечером хорошо бы податься с ним в город, завалиться куда-нибудь в «Курени» или «Ветряк», подальше от центральных ресторанов, где можно встретить знакомого художника или скульптора, — как правило, коллеги Евгения не без денег и привыкли вечером шататься по злачным местам.

А потом домой. Ведь тут, на даче, все видно, все подходы как на ладони, а от всевидящих очей тетки Марьяны вообще ничто не скроется.

Юлия вздохнула. Проклятая тетка! Если бы не она, Арсен мог бы каждый вечер приходить сюда, в конце концов, можно выломать пару досок в заборе позади дома.

Но тетка учла и такую возможность, привыкла по вечерам без приглашения приходить в гости, попить чаю или попросить чего-нибудь, а глазами так и шарит, и все она учует — даже секундное смущение Юлии или терпкий запах одеколона Арсена.

Юлия достала из ящика туалетного столика флакон мужского французского одеколона, купленного вчера в Киеве. Одеколон парижской фирмы, двадцать пять рублей, но она заплатила бы и больше, лишь бы услышать радостный смех Арсена.

Почему он так редко улыбается ей? Ведь она такая красивая, ну, немного старше его, но какое это имеет значение сейчас, когда еще ни одна морщинка не появилась на ее лице, а голубые глаза излучают любовь, нежность и страсть?

Не говоря уже о родинке, из-за нее мог бы потерять голову не один мужчина…

Юлия еще раз на счастье коснулась родинки, просто на купальник накинула халатик, схватила пляжную сумку и вышла в сад.

С улицы и от соседей слева усадьбу Трояновских отгораживала лишь проволочная сетка. Юлия уговорила Евгения поставить сплошной деревянный забор, но не хватало времени, спрос на памятники увеличился, теперь даже в селах начали ставить не сваренные из железных труб кресты, а гранитные плиты. Евгений едва успевал обрабатывать их, взял даже двух помощников, создал маленькую нелегальную артель, но все равно почти что разрывался на части, и забором только обещал заняться. Правда, если бы Юлия хоть немного нажала на него, давно бы сделал, однако у нее тоже была голова на плечах, и она умела считать: забор отвлек бы Евгения от работы, по крайней мере, на неделю (достать подходящий материал, договориться с шофером, построгать доски, найти рабочих), а за это время они потеряли бы кучу денег… И Юлия мирилась с проволочной сеткой.

Соседка кормила птицу. У нее было несколько гусей и десятка два кур. Юлия не обращала внимания на шумное соседство, ведь всегда покупала свежие яйца, что, учитывая аппетит Евгения, было очень важно.

— Доброе утро, Настя, — поздоровалась Юлия первая. Хоть и ездила в «Ладе» и сама не копалась на грядках, но не гнушалась сельскими женщинами, и те, в душе не весьма уважая ее, относились к ней дружелюбно. Может, потому, что мать Евгения выросла и умерла на этом приднепровском хуторе, а может, благодаря авторитету односельчанина.

Настя посыпала курам пшеницы, вытерла руки полинявшим фартуком, смерила Юлию внимательным взглядом и спросила:

— Выспались?

Юлия подставила лицо уже горячим солнечным лучам. В Настином вопросе она уловила довольно выразительный подтекст. Еще бы: Настя поднималась на рассвете — работала в соседнем пионерском лагере, — кроме птицы имела еще корову и пять овец, она должна была одна крутиться по хозяйству — муж пил и только в редкие трезвые дни помогал жене. Но притом торговался: дашь рубль, выкопаю яму-или отброшу навоз…

И Юлия знала точно: Настя, как ни бранилась, все же платила, потому что ей это было выгодно — вряд ли кто-нибудь взял бы за яму дешевле.

Как-то Юлия спросила у соседки, почему она мирится с бездельником. Настя только отмахнулась, зато всезнающая тетка Марьяна объяснила, что Настин Сидор время от времени бросает пьянку — косит траву, вскапывает огород, а без этого им с двумя детьми не прожить. Сидор хоть и последний из последних в хуторе, но обеспечивает скотину сеном, к тому же работает, а вернее, числится кочегаром в том же лагере, где работает Настя, и ей иногда удается опередить мужа, получив за него в бухгалтерии деньги.

В такие дни Сидор скандалил с Настей, его ругань слышна была чуть ли не на весь хутор, и умолкал он, лишь завидев на соседском крыльце Юлию. В зависимости от собственного настроения, а также от крепости выражений Сидора, она, чтобы утихомирился, выносила ему рубль или два, хотя в общем-то не любила раскошеливаться.

Юлия пропустила мимо ушей иронический вопрос Насти и то ли попросила, то ли приказала, — впрочем, ей было все равно, как воспримет Настя ее тон, ведь платила не меньше, чем на базаре, а до базара Насте надо было тащиться пять километров:

— Сделайте к вечеру творог.

— Сделаю, — сразу же согласилась Настя и предложила: — Может, еще и свежей сметанки?

— Возьму, — ответила Юлия и подумала, что с такими харчами не похудеть.

Настя еще раз вытерла руки и спросила вроде между прочим, но смотрела внимательно, и Юлия почувствовала, что ее соседка не так уж проста, как кажется:

— Без Евгения Емельяновича как будете?

— А что нам, молодым? — парировала Юлия, в конце концов, от Насти она могла и не таиться. Настя — кремень, из нее никто и слова не вытянет, не то что тетка Марьяна.

И действительно, соседка расплылась в приветливой улыбке и ответила убежденно:

— Недаром говорят: живи, пока живется…

Юлия махнула пляжной сумкой и направилась к калитке по выложенной бетонными плитами дорожке, даже спиной ощущая восхищенный Настин взгляд. Что ж, все правильно: одной доить коров, другой загорать; но Юлии было абсолютно безразлично, кто и как оценит ее образ жизни — главное, брать от этой самой жизни все, что возможно.

Тетка Марьяна полола огород. Наклонилась над грядкой, повернувшись к улице спиной, казалось, ничего не слышит и не видит, однако ее поза и сосредоточенность нисколечко не поколебали уверенности Юлии: Марьяна и сейчас замечает все, что происходит на улице, вероятно, она все слышала и видела даже во сне. Юлия на всякий случай остановилась и почтительно поклонилась Марьяниной юбке, из-под которой выглядывали полные загоревшие икры. Ее предположения оказались небезосновательны: тетка Марьяна сразу же оторвалась от огурцов, выпрямилась, поправила косынку и пропела чуть ли не с нежностью:

— Доброго здоровья, красавица.

— Огурцов у вас будет!.. — бросила взгляд на грядки, подбодрила соседку Юлия. — Бочку, а то и две насолите.

— Да, будет, — согласилась Марьяна. — Немного будет, — уточнила. — Может, жара помешает или град выбьет цвет… И ты бы посадила. Земли вон сколько гуляет, а свежий помидор или редька к столу всегда кстати.

«Началось, — неприязненно подумала Юлия, — опять мораль прочтет!»

Дело в том, что Юлия никогда не сажала на своем участке овощей. Немного цветов возле дома — розы, пионы, георгины, флоксы, чтоб пахли и радовали глаз, остальную территорию, соток пятнадцать или немного больше, засеяли травой — газон выглядел прекрасно, на нем можно было играть в бадминтон или загорать.

— Если я посажу морковь, кто же у вас станет покупать? — пробовала отшутиться Юлия, но тетку Марьяну трудно было сбить с правильного пути.

— Грех, земля гуляет, — возразила твердо. — Каждый должен работать на земле.

Юлия хотела сказать, что от работы и кони дохнут, однако промолчала: этой упрямой тетке вряд ли можно доказать что-либо — мораль заурядного человека; себя же Юлия считала чуть ли не аристократкой, по крайней мере, ставила на несколько ступеней выше простых крестьянок, но старалась ничем не выказывать этого. Вот и теперь вздохнула и стала оправдываться:

— Не приучена я к земле.

— Посидела бы голодная, быстро приучилась.

— Ой, тетенька, в нашей стране нет голодных.

— Оттого, что все люди работают.

— Вы же не знаете, тетенька, я пишу…

— Нашла работу!

— Вы ничего не читаете, вот для вас и не работа.

— А что же ты пишешь?

Юлия сделала таинственное лицо.

— Рассказы и повесть.

Действительно, попросила Евгения привезти хорошей бумаги и иногда, облачившись в пеньюар, просиживала часок за столом. Даже исписала два или три листка, называлось написанное «Мои записки и наблюдения». Как- то она прочла кое-что оттуда Евгению: «В глубине его живота затрясся смех»; «Среди прохожих промелькнули знакомые серые глаза, подернутые грустью»; «Не оскорбляйте землю топорными сапогами»; «Соловьи безумствовали от любви»…

«Записки и наблюдения» Евгению понравились. Юлия искренне верила, что все еще впереди и что ее ждет громкая литературная слава: она станет известной, как автор «Консуэло», фамилию писательницы забыла, но какое это имеет значение!

— Книгу пишешь? — все еще не верила Марьяна.

— Ну да, тетенька.

— А не врешь? — Видно, эта новость сразила Марьяну так, что она даже рот раскрыла от удивления.

— Вы же, тетенька Марьяна, все равно ничего не читаете!

— Твою книжку прочту, — пообещала Марьяна. — Обязательно прочту. Когда дашь?

Не так быстро это делается, — уклончиво ответила Юлия, повернулась и пошла, гордо вскинув голову.

Сегодня она одержала победу над проклятой въедливой теткой, день вообще начался прекрасно, и Юлия зашагала по тропинке к речке, уверенная, что никто и ничто не испортит ей настроения.

Тропинка вилась в ивовых зарослях, сразу за болотом взбегала на пригорок, тут Юлия постояла немного, чувствуя, как ветер щекочет ее голые ноги. Видела уже речку и пляжников на берегу, летом даже на этот богом забытый хутор съезжались дачники не только из Киева, случались москвичи и ленинградцы — их привлекали чистые песчаные пляжи, свежее молоко и овощи, не очень разбалованные хуторяне продавали их сравнительно дешево.

Юлия сбежала с пригорка и направилась к пляжу, подпрыгивая и пританцовывая, совсем как школьница, получившая пятерку. Луговые травы мягко ложились ей под ноги, сладко пахло медуницей, с Днепра веяло свежестью, там на пляже ждал ее Арсен — хорошо, когда все в жизни улыбается тебе и ложится к ногам, да еще к таким стройным и загорелым…

Пересекши луг, Юлия замедлила шаг, разыскивая взглядом Арсена, не нашла и встревожилась: должен был прийти; впрочем, куда ему деться?

Стала, осматриваясь, вдруг увидела, и сердце екнуло.

Неужели случилось наихудшее?

Юлия почувствовала, как тоска подкатилась к сердцу, оно еще раз екнуло и оборвалось, но никто б не заметил этого — стояла праздничная и улыбчивая, высокая, стройная и красивая, и ветер играл ее густыми пепельными волосами.

А Арсен лежал в десяти шагах на коврике, и рядом с ним сидела, обняв колени, девушка в пестром купальнике. лет семнадцати-восемнадцати. Юлия это определила сразу. Не очень красивая, худая, но самоуверенная, ишь как наклонилась над Арсеном, улыбаясь.

Скосила глаза, рассматривая внимательно. Может, ошиблась, может, ревность сделала ее несправедливой, и девчушка не так уж плоха?

Нет, разве может быть привлекательным существо с острыми коленями, курносое и еще, кажется, веснушчатое? Да, физиономия у нее в веснушках, рот чуть ли не до ушей, губы тонкие.

Постепенно Юлия успокаивалась. Видно, Арсен заждался, ну, увидел на пляже знакомую, отчего же не покалякать?

Но мог бы уже и заметить Юлию, хоть раз оглянуться…

А веснушчатая девчонка наклоняется к нему совсем близко, и Арсен кладет руку на ее колено. Да еще поглаживает.

Юлия подхватила халат, пляжную сумку и направилась вдоль берега так, чтоб Арсен обязательно заметил ее. Шла, смотря прямо перед собой, но краем глаза видела, как Арсен снял руку с колена девчонки и попытался спрятаться за нее. Значит, знает кошка, чье сало съела…

Юлия отошла шагов на десять, вытянула из сумки махровую простыню, постелила на нагретом песке, достала черные очки и, растянувшись на простыне, начала бесцеремонно следить за его маневрами. Казалось, смотрит совсем не на них, а на речку, но не пропускала ни одного их движения.

Девчонка заметила ее и что-то сказала Арсену, может, это веснушчатое создание знало об их отношениях и торжествовало… Юлия едва подавила в себе желание подойти к ним и как-то унизить, она только не знала как, и это секундное колебание спасло ее: в самом деле, устроила бы скандал, наделала бы глупостей и лишь унизила себя, а так опомнилась, сделав вид, что углубилась в книгу. Однако следила за Арсеном исподлобья, хорошо, что темные очки прятали глаза.

Не без злорадства заметила: испугался и отодвинулся от девчонки, но та, вероятно, тоже разгадала его тактику, видно, съязвила по этому поводу, и Арсен расхохотался вызывающе, обнял и притянул ее к себе, начал что-то шептать на ухо — она смеялась громко, даже слишком громко, с расчетом, чтобы Юлия услышала. Это был смех победительницы. Юлия побледнела от обиды, но овладела собой, отбросила книгу и легла навзничь, раскинув руки, будто издевательский смех и коварство Арсена не касались ее.

Захотелось плакать, и слезы действительно навернулись на глаза. Дома забилась бы в угол, выплакалась, а тут, среди веселых, оживленных людей, должна была делать вид, будто наслаждается жизнью и, как все, спешит воспользоваться летним теплом, днепровской водой, надышаться напоенным луговыми ароматами воздухом.

Немного погодя слегка успокоилась, подумала и поняла, что особых оснований для тревоги нет, должно быть, Арсен нарочно разжигает ее ревность, не может быть, чтобы он променял ее на это веснушчатое чучело. Кто-кто, а Арсен не соблазнится острыми коленками девчонки, ничего не смыслящей в любви… Она-то знает Арсена, пожалуй, больше, чем он сам себя…

Юлия засмеялась довольно, будто замурлыкала кошка в предчувствии вкусной еды.

И как она сразу не разгадала этот не очень хитроумный маневр? Поднялась, разморенная солнцем и переживаниями, медленно подошла к коврику, увидев, как отодвинулся Арсен от девчонки и как та притихла и напряглась, будто в ожидании грозы. Юлия, сняв очки, спросила чуть ли не ласково:

— Как тебя зовут, дурочка?

Девчушка невольно потянулась к Арсену, ожидая от него помощи, но он лежал, подложив руки под голову, отчужденный и холодный, вроде все это не имело к нему никакого отношения.

Девушка съежилась, даже как будто сгорбилась и ответила покорно:

— Татьяной.

— И ты, Таня, действительно вообразила, что взяла верх надо мной?

Юлии вдруг стало смешно — она представила эту сцену со стороны: стоит под солнцем молодая, красивая женщина, длинноногая, загорелая, с высокой твердой грудью, а в ногах у нее гадкий утенок, которого она может невзначай раздавить.

— Что вы хотите от меня? — донесся снизу испуганный голос.

— Думаешь, закадрила Арсена? Он сам…

— Вот то-то и оно, а ты, дурочка, размякла от счастья. Но не по тебе же…

Перевела взгляд на Арсена. Лишь демонстрирует равнодушие и независимость, а глаза бегают, и весь подобрался.

— Ну!.. — только и вымолвила.

— Чего тебе? — ощетинился Арсен, и Юлия поняла, что не должна унижать его, хоть знала: проглотил бы и это. Все же дала ему возможность отступить с достоинством.

— Пошли купаться, — предложила.

Арсен понял, что гроза миновала, и бодро вскочил на ноги:

— Пошли. — Направился к реке, ни разу не оглянувшись на девушку, которую только что обнимал так нежно, и Юлия побежала за ним, тоже забыв о ней, — лишь на секунду мелькнула мысль, что когда-нибудь Арсен так же легко бросит и ее, уйдет не оглянувшись и сразу же позабыв.

Но когда то еще будет, и стоит ли сейчас забивать себе этим голову?!

Они поплыли к песчаному островку, заросшему ивами, Юлия устала, растянулась под кустами и смотрела, как Арсен, загребая ногами песок, идет к середине островка. Высокий и стройный, мышцы так и играют, волосы до плеч, капли воды поблескивают на бронзовом, загорелом теле.

Арсен с утра и до вечера на пляже, больше на хуторе делать нечего, а в город возвращаться боится. Говорит, надо перекантоваться здесь, в Дубовцах, — его партнера по денежным операциям вроде замела милиция, и неизвестно, что тот говорит на допросах.

— Вечером поедем в Киев, — сказала Юлия, внимательно наблюдая за Арсеном.

Тот остановился, глянул недоверчиво:

— Зачем?

— Гульнем. Надоело прятаться.

— Я не против.

— Посидим в «Театральном».

— Там не повара — калеки.

— Можно в «Дубках».

— Лучше. Но я сухой.

— У меня найдется.

Арсен подсел к Юлии, нежно обнял за плечи. Заглянул в глаза.

— Хорошо, что своего тюфяка спихнула, — сказал беззлобно. — Крутился под ногами. А в Киеве мне один звоночек нужно заделать.

— Двушку одолжу.

— Заночуем?..

— У меня. Машину в гараж, а сами в «Дубки». Возьмем такси.

— Это ты хорошо придумала.

— Не то что ты…

— А — махнул рукой, — ты об этой веснушчатой плюгавке…

— Вот что, — вдруг закипела Юлия, — если еще раз увижу!..

— Нашла к кому ревновать!

— Слушай меня, дорогуша, внимательно: глаза этой выдре выцарапаю. И тебе тоже.

— Там же не на что смотреть!

Арсен погладил плечо Юлии, она отстранилась, и он сказал примирительно:

— Забудь.

— Я ничего не забываю, учти, — ответила, ело блеснув глазами. — Это же надо: я Евгения из дому выпихнула, думаешь, легко было? А ты в тот же день…

— Ну, побаловался немного. Ради спортивного интереса.

— Тоже мне спортсмен… — ответила Юлия уже совсем другим тоном, покосившись на широкие плечи Арсена. Она откинулась на горячий песок, подложила ладони под мокрые волосы и предложила: — Может, в Киеве несколько дней пробудем?

Арсен упрямо покачал головой:

— Я же сказал, для меня это небезопасно.

— Да что такое?

— Вообще чепуха. Купили полторы сотни долларов, подумаешь, вшивых полтора куска, кто-то капнул, и Чебурашку замели.

— Чебурашку?

— Костика, мы вместе с ним это провернули.

Юлия брезгливо выпятила губы: какие-то полторы сотни на двоих и вовсе мизер. Правда, если копнут глубже, у Арсена могут возникнуть большие неприятности. Как-то по пьянке намекнул, что «балуется» валютой и руководит целой шайкой фарцовщиков. Может, и в самом деле ему не стоит мозолить глаза милиции?.. Но ведь здесь, на хуторе,

им нужно взвешивать каждый свой шаг, прятаться от всех…

Предложила:

— А зачем тебе на Крещатик подаваться? Перекантуешься у меня. Несколько дней.

— Скучно.

— Со мной не соскучишься! — пообещала Юлия вполне серьезно, и Арсен сумел оценить перспективы, открывающиеся перед ним. Упал на песок рядом с Юлией, потянулся к ней, но она решительно отодвинулась:

— Ты что, с ума сошел?

И вправду, мимо островка, буквально в нескольких десятках метров от них, промчалась «Ракета», сверху надвигалась огромная баржа…

— Потерпи до вечера, — попросила, стыдливо опустив глаза, как девушка, впервые услышавшая слова любви.

— Ну ты даешь! — восхищенно воскликнул Арсен.

Его лексике явно не хватало разнообразия, но Юлия

не замечала этого. Шепнула:

— После обеда за селом, возле старого дуба.

Но подумала: зачем ожидать вечера, лучше приехать в Киев засветло, она сможет примерить несколько вечерних платьев, и Арсен увидит, как она в них пикантна.

Юлия медленно направилась к воде, с наслаждением ощущая, как ноги погружаются в горячий песок, закинула назад голову — знала, что Арсен не сводит с нее глаз, — вильнула бедрами, едва прикрытыми полосками бикини, но сразу же одернула себя: ведь она не какая-то потаскушка, а вполне пристойная замужняя женщина, иногда позволяющая себе некоторые развлечения…

Бросилась в воду, нырнув с головой, и поплыла, не оглядываясь, к берегу.

Плыла и знала, что жизнь прекрасна и неповторима, особенно если сама куешь свое счастье.

Как поется в песне, «люби, покуда любится…»,

…Хаблак попал на хутор Дубовцы в обеденное время. Последний километр пришлось преодолевать пешком по разъезженной песчаной дороге: в «Москвиче», выделенном ему полковником Каштановым, испортилось зажигание, водитель начал копаться в трамблере, а майор, чтоб не терять время и размяться, направился к домам, видневшимся за редкими деревьями.

Сегодня утром выяснилось, что жена скульптора Евгения Емельяновича Трояновского находится на даче — об этом сообщили соседи Трояновских, они знали, где именно дом Евгения Емельяновича, так как гостили у него в Дубовцах.

Хаблак прикинул, что от Дубовцов не так уж далеко до Щербановки, села, где председательствовал в колхозе один из пассажиров самолета Григории Андреевич Дорох,и можно сегодня же, если, конечно, ничто не помешает, побывать и там.

И вот тебе, испортился трамблер.

Дом Трояновских Хаблаку показали сразу. Верно, не нашлось бы в Дубовцах человека, не знавшего своего знаменитого земляка, и тетка, объяснившая майору, как лучше добраться в Трояновским, говорила о скульпторе о уважением, называя его почтительно «они».

В Дубовцах все жили зажиточно: дома кирпичные, на высоких фундаментах, крыты железом или шифером. Хаблак насчитал только три усадьбы, где сохранились старые, под камышовой кровлей, хаты.

Единственное, что отличало дом Трояновских, — огромная, по всему фасаду, веранда, должна же в чем-то проявиться индивидуальность скульптора, она выразилась еще в том, что калитка, от которой к веранде вела вымощенная бетонными плитами дорожка, запиралась. Хаблак подергал ее, во безрезультатно.

Майор прошел вдоль проволочной сетки, надеясь увидеть кого-либо в усадьбе, которая будто вымерла, и, если б не белая «Лада», стоявшая во дворе, Хаблак мог бы подумать, что супруга Трояновского куда-то уехала.

О том, что Юлия Александровна водит машину и сама отвезла скульптора в Бориспольский аэропорт, Хаблак знал из разговора с Евгением Емельяновичем. Правда, Трояновский не сказал ему, что жена находится на даче, но мог ведь и не знать, возможно, Юлия Александровна предполагала жить в Киеве, но что-то изменилось в ее планах, вот и решила побывать в Дубовцах.

Однако где же она?

С таким вопросом Хаблак и обратился к пожилой женщине в светлой льняной кофте, трудившейся на огороде соседнего участка.

Женщина ответила не сразу, с полминуты рассматривала Хаблака из-под приставленной козырьком ладони, наконец подошла к нему ближе и спросила сама:

— А вы кто будете?

- По поручению Евгения Емельяновича, — не совсем конкретно ответил Хаблак, но, оказалось, столь туманное объяснение ее вполне удовлетворило, потому что сказала:

— Ищите на речке.

И, считая свой ответ исчерпывающим, направилась в огород, но Хаблак задержал ее, объяснив, что, во-первых, никогда не встречался с Трояновской, во-вторых, не знает даже, как пройти к речке, и все это значительно усложнит поиски Юлии Александровны.

— А на речку вон туда, через луг, — показала женщина в сторону видневшегося заулка. — А Юльку и сами увидите, другой такой нет.

Эта реплика, вероятно, свидетельствовала о ее отношении к соседке, как показалось Хаблаку, не весьма благосклонном, и он незамедлительно воспользовался этим:

— Как понимать — такой?

Женщина смерила майора оценивающим взглядом, презрительно хмыкнула, и Хаблак понял: небось причислила его к одной с Трояновскими компании, и совсем уже не рассчитывал на теткину симпатию, но она все же продолжила:

— А такой вертихвостки. Муж выехал, а она сразу голая на пляж…

— Голая? — искренне удивился Хаблак.

— Ну если это у вас называется одеждой… Неужто и в городе так ходят? Тряпочкой прикроется, а все видать.

— Лишь тряпочкой? — хитро прищурился Хаблак. — Наверно, в купальнике.

Тетка сердито покачала головой:

— А по селу зачем? Ты на речке раздевайся, а по селу не смей так шататься!

Хаблак хотел сказать, что, несомненно, она права, но по улице, обдав их пылью, промчались красные «Жигули», машина затормозила возле калитки Трояновских, какой-то человек выскочил из нее, подергал калитку и, убедившись, что она заперта, поехал дальше.

— Юлькина родня из Киева, — объяснила тетка. — А она не очень-то и обрадуется ей.

— Почему?

Тетка глянула на него испытующе.

А вы кем Евгению приходитесь? — спросила она.

— Просто знакомый.

— Знакомый, — молвила презрительно. — Друзья и товарищи… Ездят тут, пьют и гуляют, а чтоб другу глаза открыть…

— На что?

— А на то, что жену одну бросать негоже.

— К тому же молодую и красивую? — подыграл Хаблак.

— Вертятся тут разные…

— И вокруг Юлии Александровны?

— А вокруг кого же!

Эта информация навела Хаблака на некоторые размышления, он знал из практики уголовного розыска несколько дел, когда неверная жена и любовник объединялись против мужа, было даже убийство, правда, давно, жена отравила немилого, но времена меняются, и в нашем столетии технического прогресса…

Но чтоб так, замахнуться на жизнь стольких…

Сказал серьезно:

— Я никогда не поверю, что такая приличная и уважаемая женщина, как Юлия Александровна, может что- то позволить себе.

— Не хотите, не верьте, а мы видим. От людских глаз никто не спрячется…

«Да, не спрячется, — подумал Хаблак, — особенно от таких всевидящих, как у тебя».

Махнул рукой:

— Говорить можно все. Ну подошел кто-то на пляже, поболтали…

— Поболтали… — злобно скривила губы женщина. — Евгений в Киев, Арсен в дом…

— Арсен? Кто такой? Вот и сказали бы Евгению Емельяновичу.

— Так он и поверит… Намекали, да разве он…

— Арсен… — Хаблак сделал вид, что припоминает. — Что-то не знаю.

— Откуда можете знать? Дачник, раньше в Дубовцах им и не пахло.

— Знакомый Трояновских?

Теперь даже близкий, — сказала ехидно.

Из-за угла вынырнули «Жигули», затормозили возле дома Трояновских. Из машины выскользнула молодая женщина в цветастом халатике, машина сразу отъехала, женщина помахала рукой и отперла калитку.

— Вот и сама… — неприязненно выдохнула тетка. — Вам и искать не нужно.

Она сердито поправила платок, резко повернулась и пошла к дому, а Хаблак пересек улицу и окликнул Трояновскую:

— Юлия Александровна!

Женщина уже прошла половину расстояния к дому. Совсем не удивилась незнакомому мужчине. Остановилась, поджидая.

Хаблак шел, приглядываясь к ней. Трояновская поправилась ему. В самом деле хороша — стройная, красивая, халатик полурасстегнут, и загоревшее тело едва прикрыто. Подумал: обычно женщины, увидев чужого человека, застегиваются, но Юлия не спешила с этим, чуть- чуть помахивала пляжной сумкой и смотрела изучающе.

— Кто вы? — спросила.

— Из милиции.

— Ко мне?

— К вам.

— Что случилось?

— Есть несколько вопросов.

— Тогда прошу. — Лишь теперь поправила халатик на груди и засеменила к веранде. — Милиция?.. А-а, знаю, это в связи с Евгением? — Она не вошла в дом, указала Хаблаку на плетёное из лозы кресло. Сама опустилась в такую же качалку. — Я не ошиблась?

— Да, — подтвердил Хаблак, — разговор касается вашего мужа.

— Какой ужас! — Юлия Александровна несколько театрально сжала пальцами виски. — Евгений мог погибнуть!

— Откуда знаете? — насторожился майор.

— Только что приезжал брат. Муж утром звонил ему из Одессы и просил передать вещи. Какой ужас! — повторила, но не очень взволнованно, по крайней мере, глаза смотрели спокойно. — Взрыв! В наше время… Но при чем тут милиция и я?

— Скажите, Юлия Александровна, вы сами укладывали вещи мужа в чемодан?

— А как же.

— И он не мог попасть в чужие руки?

— А-а, вот вы о чем! — сразу сообразила Юлия. — Подозреваете меня?

— Скажем иначе: должны выяснить некоторые обстоятельства.

Глаза у Трояновской потемнели, ответила резко:

— Чемодан укладывала я лично, и чужие руки его не касались. Евгений сам положил чемодан в багажник машины, а потом вместе сдали в аэропорту. Выходит, можете подозревать только меня.

Пока что мы никого не подозреваем.

— Расследуете?

— Если хотите, да,

Юлия откинулась на спинку качалки, крепко сжала поручни.

— Значит, — сказала сухо и даже жестко, — кто-то положил в вещи взрывчатку. И вы разыскиваете преступника?

Этой женщине нельзя было отказать в уме и наблюдательности. Хаблак оценил это сразу, вероятно, она ожидала подтверждения, но майор промолчал, и Трояновская продолжала, не сводя с него глаз:

— Вот почему вы и вертитесь тут, в Дубовцах. И беседовали с теткой Марьяной. Представляю, что она наговорила обо мне!

— Просто расспрашивал, как найти вас.

— И тетка Марьяна навела вас на кое-какие размышления?

Хаблак опять не ответил.

— Просветила вас, рассказала об интимных сторонах моей жизни? Так вот, товарищ из милиции… — Она перестала покачиваться, наклонилась к Хаблаку и спросила: — Надеюсь, наш разговор не для третьих ушей?

— Несомненно.

— Так вот, уважаемый товарищ, вы можете подозревать меня сколько хотите, а я вам скажу откровенно..» Ведь все равно докопаетесь. Ну есть у меня человек, которому симпатизирую. Понимайте это слово как хотите, — добавила, заметив невольный жест Хаблака. Но мужу плохого не делала и никогда не сделаю. Больше того, я вам за Евгения горло перегрызу, вот что! У меня сейчас и квартира, и дача, и машина, а что я сама?.. Машинистка или секретарша у староватого начальника? Уже была и больше не хочу. А Евгений обеспечивает меня всем.

— И не очень вмешивается в вашу интимную жизнь? — не без иронии спросил Хаблак.

— Если хотите, да, — ответила не стыдясь. Покачнулась, и халатик разошелся на коленях, оголив ноги, но она не запахнулась, смотрела на майора насмешливо — знала цену своей привлекательности.

Хаблак подумал, что эта внешне обаятельная женщина — настоящая хищница, милая и обольстительная хищница с перламутровыми коготками, и сказал, будто размышляя вслух:

— Но ведь можно иметь квартиру, дачу и «Ладу» и без не очень любимого мужа…

Трояновская поняла майора сразу и среагировала мгновенно:

— Черта с два! Машину можно разбить, да и вообще железо ржавеет, надеюсь, вам это известно? За дачу тут в Дубовцах мне дадут тысяч пятнадцать, ну, может, немного больше. А мне эти тысячи — тьфу. Евгений Емельянович знаете сколько зарабатывает? Так какой же мне резон — понимаете, мне — делать ему плохое?

Юлия Александровна посмотрела на Хаблака торжествующе и вдруг заметила, что этот милиционер, и, верно, не простой милиционер, а офицер милиции — ведь в цивильном, и сорочка модная, сафари, — что этот милицейский офицер красив, даже очень, глаза большие и серые, умные и пытливые, лоб высокий, а каштановые волосы поблескивают в солнечных лучах.

Совсем ничего себе мужчина, может, даже лучше Арсена, что с Арсена возьмешь — лишь фигура да красота, а ум куриный, собственно, какой ум может быть у мелкого фарцовщика, все у него «клево»…

А если?..

Мысль зародилась у Юлии, только зародилась и сразу же овладела ею.

Юлия Александровна вдруг запахнула халат на коленях и молвила сконфуженно:

— А впрочем, не верьте мне. Наболтала… Сама не знаю, что говорю. Борис приехал, рассказал, и я вся какая-то не своя…

Сквозь полуопущенные ресницы видела, как воспринимает пришелец ее перевоплощение, и думала, что стоило бы заманить его вечером на киевскую квартиру. Черт с ним, с Арсеном, никуда он не денется, а этот милицейский офицер действительно хорош — такие не всегда попадаются даже ей.

— Как вы добрались в Дубовцы? — спросила Юлия,

— Наша машина испортилась, какой-то километр не доехали…

— Так я вас отвезу, — обрадовалась Юлия. — Давайте пообедаем вместе и поедем в Киев.

Хаблак усмехнулся: не так уж трудно было понять истинные намерения Юлии Александровны. Впрочем, подумал, не каждый мужчина устоял бы перед ее чарами. А еще подумал: и ему, если откровенно, она нравится, вот и надо иметь силу воли, чтоб устоять, А в том, что она только что фактически предложила себя ему, почти ее сомневался.

Вдруг Хаблак вспомнил лейтенанта Устимчика, бывшего коллегу, погоревшего в свое время из-за такой женщины, и это совсем отрезвило майора.

— Но, вероятно, вы не собирались в Киев… — сказал.

— Вещи… — возразила собеседница. — Евгению надо передать вещи. Борис говорит, что Аэрофлот незамедлительно доставит их в Одессу.

Хаблак поднялся:

— А вот и моя машина. Спасибо за приглашение.

— Нет так нет, — быстро и без сожаления согласилась Юлия.

Она смотрела, как идет этот стройный и красивый милицейский офицер к калитке, но уже. не думала о нем. Сколько таких — стройных и красивых, на ее женский век хватит,

4

Старший научный сотрудник института Грач пришел на работу, как всегда, на десять минут раньше. Его уже во второй раз избрали председателем месткома, и он заботился о своей репутации, постоянно выступал против разгильдяйства и распущенности, и все должны были воочию убеждаться, какой он принципиальный и аккуратный.

Другое дело, что Грач редко досиживал в институте до конца работы — всегда находил повод, чтоб уйти раньше, конечно, абсолютно убедительный повод: вызов в горком профсоюза, собрание актива, научная конференция, — боже мой, нескончаемы обязанности председателя месткома и заместителя заведующего отделом института, и если умело манипулировать ими, то в таком большом хозяйстве, как научно-исследовательский институт, можно просуществовать, так сказать, с наименьшими для себя потерями.

Грач давно уже понял нехитрую механику институтских порядков и взаимоотношений. Конечно, царь и бог — директор — известный ученый, академик, лауреат Николай Васильевич Корольков. Одно его слово весит больше, чем целая речь председателя месткома.

Но до Николая Васильевича, как до каждого уважающего себя «царя» и «бога», далеко, он где-то там, в высших научных сферах, на заседаниях, съездах, конференциях и симпозиумах, а тут, на земле, на твердом научном «грунте», хозяйничают совсем другие, тут все вопросы решают заместитель директора Михаил Михайлович Куцюк-Кучинский и его ближайший помощник и советник Ярослав Иванович Курочко, доктор наук и непосредственный шеф Федора Степановича Грача.

Иногда они консультируются и с председателем месткома, это как-то подымает авторитет, отвечает амбициям Грача, хотя Федор Степанович очень хорошо знает свое место на иерархической лестнице, сам высовывается редко, все более или менее принципиальные вопросы согласовывает с Ярославом Ивановичем, догадываясь, что в таком случае его всегда поддержит и заместитель директора.

Сегодня Грач немного нервничал. Время от времени снимал очки или сдвигал их на кончик маленького, похожего на пуговицу носа, закатывал глаза, будто на потолке или даже где-то выше мог прочитать ответ на мучившие его вопросы.

Еще бы, возможно, сегодня решится то, к чему он шел долгих три года, наконец материализуются плоды его не очень обременительных размышлений. Может, сегодня фортуна улыбнется ему, должна улыбнуться, ведь на его стороне Ярослав Иванович, а шеф, если захочет, может сделать все.

Да, докторская диссертация — предел желаний кандидата наук Федора Степановича Грача.

Защитить докторскую диссертацию — и точка. Конец интригам и унижениям, хватит консультироваться, советоваться, благодарить и кланяться.

Доктор есть доктор. Это — положение и зарплата. Это, в конце концов, независимость, это — осуществление тщеславных устремлений Грача, твердо знавшего, что он ничуть не хуже по всем, так сказать, показателям самого Ярослава Ивановича Курочко, а по некоторым даже превосходит его.

Да, превосходит. Во всяком случае, умнее и дальновидней Курочко, к тому же моложе и половчее, так что должность заведующего отделом по праву принадлежит ему.

А вам, уважаемый Ярослав Иванович, придется уступить место. Впрочем, можно вас и выдвинуть: сколько почетных должностей разных референтов и консультантов, правда, без власти ж соответствующего авторитета, зато денежных.

А что вам нужно теперь, когда перевалило за пятьдесят? Небось только деньги. Власть — кусок вкусного пирога, — пусть ею насладятся вволю другие.

Федор Степанович иногда, в минуты душевного просветления, представлял себя на месте Курочко. Как впервые после приказа появится в институте, конечно опоздав на час или больше, пренебрегая унизительной месткомовской пунктуальностью: это вам не кто-нибудь, а доктор наук Грач, и все должны сразу постичь это.

Ведь никто еще не знает, какая у него твердая рука.

Грач поправил дрожащими пальцами очки и снова закатил глаза. Потом вытащил из ящика письменного стола кожаную панку и сделал вид, что занят бумагами: сотрудники отдела должны видеть, что профсоюзный босс с утра начинает заботиться о них.

Первой влетела в комнату Верочка. Верунчик-красунчик, как называли ее в институте, предмет неразделенной любви Грача. Она остановилась в дверях, мигая густо накрашенными ресницами, и послала Федору Степановичу воздушный поцелуй.

Грач оторвался от бумаг, взглянул на Верунчика сурово, хоть сердце и екнуло.

Подумал: вряд ли Верунчик-красунчик откажет ему, если он наконец станет доктором. Эта мысль сладко пощекотала его, захотелось уже сейчас сказать Верунчику что-то едкое, как-то поставить на место, однако сдержался и снова углубился в бумаги.

Всему свое время, и лишь терпеливый достигает высот.

Только бы защититься!

Он согласен на все, даже принесет этому осточертевшему Юре, жалкому репортеришке, газетчику, подправлявшему его диссертацию — расставлял запятые и выискивал грамматические ошибки, — две-три бутылки пива. Тот пожелал именно такое вознаграждения за свою ничтожную работу— так и сказал, чтобы похвастаться в кругу таких же бездарных писак, что, мол, ему, Юре, всякие так докторишки наук носили пиво.

Ну и пусть, он переживет все, даже унижение. Ведь только униженный умеет по-настоящему отомстить.

Грач здоровался с сотрудниками, занимавшими места за столами или заглядывавшими в их большую комнату, а сам считал минуты.

Гнусная все же привычка у этого Ярослава Ивановича — опаздывать. Тебе же, посредственности и сучьему сыну, деньги платят за работу, и большие деньги» так хоть являйся вовремя…

Наконец появилась Людмилочка. И сразу к столу Верунчика — хи-хи, ха-ха, щебечут, стрекочут, вроде и не в институте, а где-то на Крещатике, ни стыда, ни совести…

Прикрыв глаза ладонью, Грач тоскливо поглядывал на девушек. Когда-то он, улучив момент, обманув бдительность своей суровой, не очень красивой, на год старше его жены, пригласил девушек в пригородный дом отдыха. Верунчика-красунчика и Людмилочку, а для баланса — знакомого Юру-газетчика. Смог устроить этот выезд через местком без особых затрат, приобрел лишь для девушек три бутылки красного игристого.

И все складывалось хорошо. Комнаты у них отдельные, есть где уединиться. Людмилочка выпила и, как не без оснований решил Грач, была готова на все, да и Верунчик, кажется, наконец смягчилась. Предварительно они с Юрой договорились о сферах, так сказать, влияния, Юра должен был ухаживать за Людмилочкой — и он не нарушил конвенции. Но, наблюдая, как разомлевшая девушка жмется к нахальному газетчику, Грач вдруг ни с того ни с сего начинал ревновать, втирался между ними, сам прижимался к Людмилочке, но глазами ел Верунчика.

Боже мой, нет предела человеческой алчности, и не доводит она до добра!

Так и тогда. Допили красное игристое, Юра уже потянул Людмилочку в другую комнату, но какой-то бес попутал Федора Степановича: загородил двери, схватил девушку за руку, отобрал у соперника, а спросить бы — зачем?

В конце концов, девушки рассердились и пошли к себе — до сих пор Верунчик-красунчик не может простить ему той поездки.

Ничего, простит, дай боже только, чтоб устроилось с докторской!

Минул почти час, девушки нащебетались и занялись наконец работой. Грач уж совсем было потерял терпение, и только тогда приехал Ярослав Иванович. Он вошел в комнату, как всегда предельно деловой, сосредоточенный и даже хмурый, будто и в самом деле научные мысли не давали покоя, ни на кого не посмотрел, лишь встретился глазами с Грачом, едва заметно кивнул и исчез в дверях.

Сердце у Федора Степановича замерло: зав вызвал его, значит, разговор, как и планировалось, состоится именно сегодня.

И Грач, бросив ненужные бумаги в кожаную папку, поспешил в кабинет шефа. Стал перед его столом, ощущая, как дрожат кончики пальцев, поправил очки и наконец спросил:

— Вызывали, Ярослав Иванович?

— Да, Федор. — Шеф все еще обращался к нему, как к мальчишке. — Сейчас я пойду к Михмиху. У тебя все готово?

— Диссертация отпечатана, проспект тоже. С оппонентами разговаривал…

Курочко досадливо поморщился:

— Не об этом… Если Михмих изъявит желание?..

Грач заморгал глазами: действительно, какой он недогадливый.

— Есть договоренность в ресторане «Днепр». Отдельный столик, икра, красная рыба…

— Годится, — подтвердил Ярослав Иванович. — Сиди тут, никуда не отлучайся.

Он мог бы и не говорить этого: Грач сколько угодно будет ожидать здесь, в тесноватом кабинете шефа, он с удовольствием сидел бы этажом ниже в приемной Михмиха, прислушиваясь к малейшим звукам, долетающим из-за обитых дерматином дверей, да неудобно.

Курочко вышел, а Грач, сняв очки, зашевелил губами, можно было подумать, что он молится, однако Федор Степанович не просил у бога милости, знал, что бог не в силах помочь ему. Как человек суеверный, просто повторял слова детской считалки, которые, как думалось, имеют магическое значение и всегда приносили ему счастье:

— Эники-беники ели вареники, эники-беники клец…

И снова:

— Эники-беники…

— Приветствую вас, Михаил Михайлович! — Курочко едва не лег весьма объемным животом на зеркальную поверхность стола. — Рад видеть в добром здравии.

Заместитель директора пошевелился в кресле — он едва не утонул в нем, только лысая голова возвышалась над столом и очки в золотой оправе блестели предостерегающе и сурово.

Куцюк-Кучинский подал Курочко маленькую, чуть ли не детскую пухлую руку, обошел стол и устроился в кресле напротив Ярослава Ивановича, что означало высшее проявление гостеприимства и уважения, однако Курочко воспринял это спокойно, как должное, даже вытянул сигарету и поискал глазами пепельницу. Это было нахальство, все знали, что Михаил Михайлович не курит и не терпит табачного дыма, в его кабинете курили лишь Корольков и высокие гости; жест Курочко означал определенную демонстрацию силы, Михаил Михайлович понял это и сам нашел пепельницу. Большую, хрустальную. Вообще хозяин кабинета любил все большое и объемное, может, потому, что сам был низенький, пухленький, чем- то похожий на колобок. Сходство было настолько разительным, что в институте его называли только Колобком, прозвище прилипло к нему, но когда в новогоднем номере стенгазеты художник изобразил Куцюка-Кучинского колобком, кое-кто посчитал, что Михаил Михайлович обидится, но у него хватило здравого смысла вместе со всеми посмеяться над шаржем, — правда, через полгода художник попал под сокращение штатов.

Курочко закурил, но пустил дым в сторону, хоть так проявляя уважение к начальству. Михаил Михайлович принюхался и вздохнул с облегчением: пахло «Золотым руном» — хорошо, что у этого неотесанного Ярослава Ивановича хватило такта закурить душистую сигарету, а не какую-то вонючую «Приму», которой задымил все комнаты своего отдела. Это улучшило Куцюку-Кучинскому настроение, Михаил Михайлович сказал приветливо:

— Всегда приятно видеть вас, уважаемый, а если вы принесли еще хорошее известие…

— Без добрых вестей не ходим.

— Говорили с Норвидом?

— Даже дважды.

— Успешно?

— Со скрипом, уважаемый Михаил Михайлович, со страшным скрипом, но в конце концов он понял, что наши предложения только на пользу ему.

— Болван! — вдруг возмущенно воскликнул Колобок. — Сопротивляется, вместо того чтобы благодарить, Я же согласился поставить свою фамилию!

— Это я и объяснил ему. Ну кто такой Норвид? Ноль без палочки. Если ж сам Куцюк-Кучинский поставит под изобретением свою фамилию, премия обеспечена, И не какая-нибудь…

Михаил Михайлович втиснулся в кресло. Сказал тихо и даже как-то грустно:

— Вот и делай людям добро. Никто не знает, сколько времени отбирает у меня этот кабинет, да, дорогой Ярослав Иванович, размениваемся на мелочи, кадры, хозяйственные вопросы, а мог бы, мог бы и я сказать свое слово в науке!

Курочко осторожно, ладонью отогнал дым. Не поддакнул Колобку, хотя тот явно напрашивался на это, да и, собственно, почему должен был поддакивать? И так половину научных заслуг Михаила Михайловича организовал он, Курочко. Заглянуть только в последний научный вестник: шесть статей подписаны Куцюком-Кучинским как соавтором, а спросить бы у Колобка, хоть прочитал их?

— Наука, дорогой Михаил Михайлович, — сказал наконец, — баба вредная, подхода требует осторожного и вдумчивого, иногда каждый шаг следует взвешивать.

— Кому как, — недовольно покрутил головой Колобок. — Другим везет, лезут напролом, ногой двери в науку открывают.

— Да, — вздохнул Курочко, — не то что мы, трудяги… — Хитро взглянул из-под косматых бровей и добавил осторожно: — На одних все сыплется: академик, лауреат, почетный член…

Колобок поежился и, казалось, совсем растворился в большом кресле. Как приятно было слышать эти слова, сам думал так, но никогда не осмеливался вслух…

А Курочко!

Ох, прохиндей проклятый, позволяет себе замахнуться на самого…

От этих мыслей ему стало страшно, и Колобок поднял руки, как бы отгораживаясь от Ярослава Ивановича. Но тот не заметил этого жеста или сделал вид, что не заметил, и продолжал вкрадчиво:

— Кое-кому выпадает всю жизнь быть тенью. Ходит под кем-то и, как луна, отражает чужую славу.

— Ну что вы, дорогой, все мы под богом, а бога имеем одного, Николая Васильевича.

Курочко выпятил губы и свирепо выпалил.

— И не стыдно вам? С вашей головой, вашими способностями? Представьте себе, нет нашей звезды, ну закатилась, умер или погиб, гибнут же люди, машины разбиваются, самолеты… — Запнулся и облизал пересохшие губы. — Это я так, чисто теоретически… Но бывает же… И тогда восходит новая звезда. Не так ли?

Куцюк-Кучинский пошевелился в кресле, но чуть- чуть, чтоб даже Курочко не заметил, ведь прав прохиндей, бьет просто в яблочко. Однако Михаил Михайлович промолчал, лишь вздохнул тихонько и жалобно.

А Курочко совсем забылся, забылся и обнаглел до того, что выдохнул дым ему в лицо. Затем сказал без обиняков:

— Не надоело ли вам быть тенью Королькова?

— Что вы! Что вы! — замахал руками Куцюк-Кучинский. — Я так уважаю Николая Васильевича!

— И век будете ходить в замах.

— Горжусь этим.

— Но ведь мечтаете стать членкором? Я не говорю уж…

Вдруг Колобок покраснел, стал даже как-то выше и прокричал визгливо:

— Прекратите! Я приказываю вам прекратить эти (недостойные разговоры!

— Конечно, я могу прекратить, — рассудительно ответил Курочко. — Но станет ли вам лучше? Пока мы вдвоем, уважаемый Михаил Михайлович, представляем хоть какую-то силу, а сами вы?..

— Ну хорошо, — пошел на попятную Колобок, — все правильно, однако вы так неожиданно…

— Привыкайте, уважаемый, и знайте, тень Королькова никто членкором не сделает.

— Но не все же зависит от нас…

— Да, не все.

Вот я и говорю: под богом ходим.

Крепить ряды надо, уважаемый.

— Это в нашем институте! На Королькова же молятся!

— Далеко не все, Михаил Михайлович, и со своими людьми считаться должны. Потихоньку, уважаемый, но не медлите. Пока кое-кто парит в академических высотах, мы все земные позиции займем.

— Легко сказать…

— Если б все было легко… Но недаром же говорится: капля камень точит.

Куцюк-Кучинский пристально посмотрел на Курочко.

— А вы неспроста пришли ко мне, — догадался он наконец. С идеями? Ну что ж, выкладывайте.

— Всегда ценил вас за острый ум, с едва заметной иронией ответил Курочко, подумав, что этого спесивого петуха обвел бы вокруг пальца и не такой хитрый лис, как он. — Идеи есть, уважаемый. Надо поддержать своего человека, и человека нужного.

— С радостью, но смогу ли?

— Если уж не вы, Михаил Михайлович…

— Кого?

— Грача.

— Федор Степанович человек достойный, — осторожно согласился Колобок. — И заслуживает поддержки. Я слышал — он закончил докторскую.

— И отдел рекомендует ее к защите.

— За чем же остановка? — пожал плечами Куцюк- Кучинский. — Кто может сомневаться в решении отдела?

— Я убежден в объективности ваших суждений. Но вы сами знаете, кое-кому вожжа под хвост попадет — и все, его слово на ученом совете…

— Да, ученый совет не пойдет против Николая Васильевича, — согласился Куцюк-Кучинский.

— И потому следует созвать его немедленно, — подсказал Курочко, — пока наш уважаемый академик не вернулся.

— Трудно.

— Но возможно.

— Ничего невозможного и в самом деле нет, — как-то злорадно блеснул очками Михаил Михайлович. — Но Корольков может усмотреть в самом факте внеочередного созыва ученого совета ну что-то… подозрительное, если хотите.

— Пустяки! — уверенно возразил Курочко. — Ему совсем необязательно знать об этом заседании, протокол подпишете вы, а Николаю Васильевичу некогда углубляться в мелочи, текущие дела не должны его интересовать, более того, мы просто должны беречь время академика для науки.

Куцюк-Кучинский вздохнул и снова блеснул очками. Сказал приглушенно:

— Я догадывался, что диссертация Грача не имеет большой научной ценности, теперь вы окончательно убедили меня в этом.

— Для чего же так прямо?

— Мы свои люди, Ярослав Иванович, и не нужны нам дипломатические экивоки.

— Итак, ученый совет созовем…

— До возвращения Королькова.

— Одно удовольствие иметь с вами дело.

— И я тоже понимаю вас с полуслова.

Курочко погасил окурок, разогнал рукой дым. Хотел уже идти, но Куцюк-Кучинский остановил его. Спросил;

— А как же ВАК, Ярослав Иванович? Не возникнут ли непредвиденные сложности?

Будем надеяться…

— Ну что ж. — Куцюк-Кучинский махнул рукой, то ли соглашаясь, то ли отпуская Курочко. — Полагаюсь на вас.

Ярослав Иванович улыбнулся и пошел, а Куцюк-Кучинский смотрел ему вслед и думал, что, в конце концов, если даже диссертацию Грача ВАК и зарежет, с него как с гуся вода. Ну созвал срочно ученый совет, кто же поставит это на вид? Облегченно вздохнул и открыл окно: хоть и «Золотое руно», а дышать нечем.

Курочко вышел в приемную в хорошем настроении: дело сделано и ужин в ресторане обеспечен. Вспомнил, что не пригласил Колобка, хотел даже вернуться, но решил: не надо. Да, не стоит, кто-нибудь может увидеть Грача в ресторане вместе с заместителем директора, пойдут нежелательные слухи, возможны анонимки, а диссертанту это совсем ни к чему.

Ярослав Иванович широко улыбнулся секретарше, хотел сказать ей что-то приятное, но увидел в приемной незнакомца. Сидит скромно возле дверей, скрестив руки на груди, и смешно шевелит большими пальцами. Этот толстяк, вероятно, не ученый — у Курочко была цепкая память, и был уверен, что раньше никогда и нигде не встречался с ним. А если не ученый и не какая-нибудь важная птица (а «птица» вряд ли сидела бы, терпеливо ожидая приема у Куцюка-Кучинского), так и не заслуживает внимания.

Курочко еще раз улыбнулся секретарше и поспешил в отдел порадовать Грача приятным известием.

Секретарша, заглянув в кабинет, доложила:

— К вам, Михаил Михайлович, следователь из прокуратуры товарищ Дробаха. — И сразу отошла от дверей, пропуская: — Прошу вас…

Смотрела, как боком протискивается в кабинет человек в мешковатом костюме, проводила его любопытным взглядом и плотно прикрыла дверь.

Куцюк-Кучинский встретил Дробаху, стоя за столом. Приветствовал его легким наклоном головы и указал на кресло.

Дробаха, прежде чем сесть, подал удостоверение — «заместитель директора внимательно изучил документ, видно, должность следователя по особо важным делам поразила его, так как, возвратив красную книжечку, протянул Дробахе руку и спросил услужливо:

— Что же именно может заинтересовать вас в нашем скромном учреждении?

Дробаха спрятал удостоверение, медленно опустился в кресло, выдержал паузу и наконец сказал:

— Не такое уж и скромное учреждение возглавляете, Михаил Михайлович. Не прибедняйтесь.

— Заместитель, только заместитель директора, товарищ Дробаха. А директор у нас, вероятно, слышали, — . академик Корольков.

— Только вчера разговаривал с ним.

— Случайно, не ошибаетесь? Именно вчера Николай Васильевич вылетел в Одессу.

— Мы встретились с ним в аэропорту.

— Ничего не понимаю.

— Неприятная штука, Михаил Михайлович, однако должен поставить вас в известность: в одном из чемоданов пассажиров, отправляющихся в Одессу, взорвалась мина, к счастью, никто не пострадал.

— Диверсия? — широко раскрыл глаза Куцюк-Кучинский. — Хотели убить Николая Васильевича?

Дробаха снисходительно улыбнулся.

— Не совсем так, — уточнил, — но имеем основания считать, что кого-то из пассажиров…

— Невероятно!.. — искренне воскликнул Куцюк-Кучинский и вдруг запнулся. Неужели?..

Вспомнил: несколько минут назад Курочко сказал. Как же он сказал? Точно: «Машины разбиваются и самолеты…»

«Неужели? Ишь прохиндей проклятый… А может, пустое.»

— Невероятно. — повторил дрожащим голосом. Посмотрел на Дробаха растерянно: — И вы пришли к нам искать злоумышленника?

— Ну зачем так категорично? Скажем: выяснить некоторые обстоятельства.

— Чем же я могу?..

— Николай Васильевич рассказал, что его чемодан стоял в приемной. Как вы считаете, не мог ли кто-нибудь воспользоваться этим? Может, секретарша?

— Наташа?

— Наталья Павловна Яблонская, если не ошибаюсь?

— Считаете, она причастна?

— Я ничего не считаю, Михаил Михайлович, я только знаю, что в одном из чемоданов, сданных в Борисполе в багаж, была мина с часовым механизмом.

— Но ведь Наташа!.. Что она может?

— Николай Васильевич сообщил, что не закрывал чемодан на ключ и, после того как дома уложил необходимые вещи, не заглядывал в него.

— Не верю, что Наташа могла сотворить такое.

— Кто кроме вас и нее знал, что Николай Васильевич вылетает в Одессу?

Куцюк-Кучинский задумался на несколько секунд.

— Конечно, шофер, — ответил он, а сам подумал: «Неужели Курочко? Неужели мог пойти на такое? Какой прохиндей! Однако следует молчать. Только молчать, иначе начнут распутывать клубок и сразу выяснят, кто поддерживал Курочко… Станут известны некоторые негативные аспекты нашей дружбы, темные пятна…»

— Фамилия шофера?

— Петро Лужный.

— Еще кто?

— Неужели вы думаете, что отъезд директора института на симпозиум — государственная тайна? — улыбнулся Куцюк-Кучинский. Ему хватило нескольких секунд, чтобы овладеть собой и трезво взвесить ситуацию. Даже принять решение.

— Конечно, я так не думаю, — ответил Дробаха серьезно. — С вашего разрешения, я хотел бы поговорить с Натальей Павловной.

— Пожалуйста, — с облегчением согласился Куцюк- Кучинский: по крайней мере, еще несколько минут на размышления.

Сидя в приемной, Дробаха успел присмотреться к секретарше, и она произвела на него приятное впечатление. Не какая-то миленькая вертихвостка, женщина еще молодая, но серьезная и время не теряла: разбирала утреннюю почту, а не читала какой-нибудь припрятанный в ящике увлекательный роман. И сейчас вошла в кабинет сосредоточенная и остановилась у дверей выжидательно.

— У товарища следователя, Наташа, несколько вопросов к вам, — сказал Михаил Михайлович и пригласил: — Идите сюда и садитесь.

Не удивилась и не встревожилась, прошла к столу спокойно, расположилась удобно в кресле и уставилась на Дробаху.

— Когда вчера приехал в институт Николай Васильевич? — спросил следователь.

— В десять. Может, немного позже.

— Он принес с собой чемодан?

— Ну что вы!.. — удивилась несообразительности следователя. — Чемодан занес шофер.

— Петр Лужный?

— Нет, за директором послали машину Михаила Михайловича. У Петра что-то испортилось.

— А я и не знал, — вставил Куцюк-Кучинский.

— Не хотела вас отвлекать: вы принимали представителей завода.

— Точно.

— Итак, — продолжал Дробаха, — шофер принес чемодан…

— И оставил его в приемной.

— Когда Николай Васильевич выехал в Борисполь?

— В начале двенадцатого.

— Значит, чемодан стоял в приемной немного больше часа?

— Да.

— Вы не интересовались чемоданом? Не прикасались к нему?

Возмущенно пожала плечами:

— Зачем?

— Прошу вас, — мягко сказал Дробаха, — припомните, вы все время, с десяти до отъезда директора, сидели в приемной?

Наташа задумалась на мгновение и ответила не колеблясь:

— Выходила дважды. Николай Васильевич просил принести из буфета бутерброды, а потом относила письма в канцелярию.

— Сколько времени заняло у вас хождение в буфет?

— Минут восемь — десять.

— А канцелярия далеко?

— Я еще задержалась там, — вспомнила секретарша. — Поговорили немного… Тоже минут десять.

— Не видели, кто-нибудь из посторонних заходил в приемную?

— Но ведь вход в институт только по пропускам.

— Может, застали кого-либо?

— Директор вызывал Андрусечко.

— Доктор наук, — вставил Куцюк-Кучинский. — Заведующий отделом. Известный ученый.

— Не заметили, кто выходил из приемной?

— Кажется, Курочко, да, — кивнула утвердительно, — Ярослав Иванович тоже заходил.

«Боже мой! — чуть не вырвалось у Куцюка-Кучинского. — И тут Курочко!»

— Больше никто не беспокоил директора? — спросил Дробаха.

— Потом к Михаилу Михайловичу заходил инженер Креминский. Ну и шофер Петр. Сообщил, что машина исправна.

Дробаха увидел, как нетерпеливо заерзал в кресле Куцюк-Кучинский, и отпустил секретаршу. Когда та закрыла за собой дверь, молвил:

— Мне почему-то показалось, Михаил Михайлович, вы хотели что-то рассказать?..

— Да, один разговор, может, и не стоящий вашего внимания…

— Может, и не стоящий, — легко согласился Дробаха, — но на всякий случай…

— Был сегодня у меня доктор наук Курочко… — Куцюк-Кучинский снял очки: когда волновался, почему-то лучше видел. Вдруг подумал: сейчас он расскажет все о Курочко, и в результате лопнет как мыльный пузырь их альянс с Норвидом. И плакала премия…

Но для чего ему раскрывать перед следователем все карты? Разве поступает так опытный игрок? Достаточно и намека, туманного намека, и всегда можно будет оправдаться и перед одним, и перед другим.

— Да, — повторил он, — заходил ко мне как раз перед вами один из наших заведующих отделами Ярослав Иванович Курочко. Человек уважаемый, доктор паук… — Объяснял так долго, чтоб найти нужные слова, чтоб и бросить тень на Курочко, и в то же время не очень большую. Наконец снова надел очки и закончил после паузы: — Показалось мне, что Ярослав Иванович настроен против директора и относится к нему как-то не так… А тут Наташа видела, как он выходил из приемной…

Дробаха подул на кончики пальцев, внимательно посмотрел на несколько смущенного Куцюка-Кучинского.

— И в чем это проявилось? — спросил он. — Не могли бы вы немного конкретнее?

«А это уж дудки! — злорадно подумал Михаил Михайлович. Посмотрю, как развернутся события, тогда, может, что-то и припомню, а сейчас — туман, белый туман, молоко, так сказать…»

— Пожалуйста, — ответил уверенно. — Товарищ Курочко жаловался на предубежденность директора по отношению к проблемам, разрабатываемым сотрудниками его отдела. Если хотите, на некоторую необъективность…

— Но это не возбраняется никому.

— Конечно, конечно, — даже обрадовался Куцюк-Кучинский. Подумал: он сделал свое дело и в случае чего всегда может сослаться на этот разговор. Он не утратил бдительность и своевременно сигнализировал. Если же Курочко ни в чем не виноват, это его предположение просто забудется. Довольный собой, незаметно потер пухлые ладони.

Дробаха поднялся.

— Не смею больше задерживать вас. Надо еще поговорить с шофером, Петром Лужным, если не ошибаюсь?

Куцюк-Кучинский проводил следователя до дверей.

— Наташа вызовет Лужного, — заверил он, прощаясь. Широко улыбнулся Дробахе и долго стоял возле закрытых дверей, все так же улыбаясь.

Надо же такое… Повернись все чуть иначе, и, возможно, его личные проблемы разрешились бы сами собой…

Потрогал щеки, как бы стирая с лица улыбку, и подумал: нужно сегодня же поговорить с Норвидом. Так, ни о чем, но приголубить, чтоб потом не сопротивлялся.

Хорошее настроение вернулось к Михаилу Михайловичу. Все же жизнь удивительна и прекрасна, если точно знаешь, чего хочешь, и умеешь достичь поставленной цели.

5

Перед входом в магазин лежал, вывалив язык и тяжело дыша, рыжий пес. Стецюк остановился перед ним и спросил благодушно:

— Жарко?

Пес посмотрел на него умными глазами и, почуяв в вопросе доброжелательность, благодарно пошевелил хвостом.

— Вот так, дружище, — продолжал Стецюк, — сейчас всем жарко, но ты разлегся в тени и отдыхаешь, а люди в поле и в такую жару работают. Выходит, ты самый настоящий лентяй…

Видно, пес не обиделся: еще раз пошевелил хвостом и сделал вид, что хочет подняться, но только дернулся и растянулся еще удобнее.

- Точно, лентяй, — повторил Стецюк и подумал, что этого рыжего пройдоху надо было бы прогнать от крыльца, но не захотел связываться и тратить хоть какую-то энергию — еще может зарычать или укусить, а чему, Сидору Стецюку, сегодня никак нельзя портить настроение. Ведь сегодня хоть и обычная среда, а для него, что ни говори, день праздничный. Вон и Прасковья, покалякав с соседкой, направилась к магазину, еще услышит его панибратский разговор с рыжим псом и подумает, что ее муж совсем одурел от счастья.

Но то, что сегодня у них счастливый день, Прасковья знала так же твердо, как и Сидор.

Еще недавно в их семье все шло нормально, работа у Сидора была необременительная, но, как он любил говорить, ответственная и авторитетная — фактически исполнял обязанности адъютанта председателя колхоза Григория Андреевича Дороха, а точнее, как называли его сельские кумушки, был «магарычным бригадиром».

Действительно, еще несколько лет назад их председатель не мог обойтись без Сидора Стецюка: больной человек, что-то с давлением и сердцем, пьет лишь чай да пепси-колу, иногда в жару позволит себе стакан холодного пива, а уж про коньяк или водку и речи нет…

А где ты в городе или в райцентре достанешь запчасти без магарыча? Как уладишь дела на межрайонной базе или выбьешь минудобрения? Вот и выходит, что договаривается Григорий Андреевич, а замачивает Сидор. И хорошо замачивает, со знанием дела, щедро — в следующий раз и на базе, и в межколхозстрое для них «зеленая улица».

Ну и пусть в селе называют Сидора «магарычным бригадиром», это ему до лампочки. Зато сколько марочных коньяков перепробовал — дай бог самому товарищу…

Какому именно Товарищу, Сидор, правда, не говорил, но Колхозники знали: Стецюк не врет, и в самом деле чин должен быть высокий.

«Профессия» Сидора наложила отпечаток и на его одежду (у него был купленный за счет колхоза костюм, белые рубашки и галстуки, однако он любил лишь галифе да кирзовые сапоги и со стоном засовывал свои ноги в хромовые туфли сорок четвертого размера).

Изъясняться Сидор тоже стал по-особому. Его воспоминания, как правило, начинались одинаково:

«Когда мы с самим товарищем Кристопчуком заказали две бутылки «кавэвэка»…» Или: «В тот вечер мы с товарищем Александровым культурно отдыхали в ресторане «Мельница» и закусывали бастурмой…»

Почему-то больше злились на Сидора сельские женщины (мужчины уже привыкли: что ж, человеку пофартило — организм спиртостойкий, а это талант, все равно что голос у Соловьяненко) — потому ли, что, собираясь в райцентр, Стецюк повязывал модный галстук в крапинку, или потому, что в мужской компании иногда намекал, что познакомился в ресторане с какой-то молодухой…

Что там, мол, наши бабы? Наши — малокультурные, юбки носят, как и двадцать лет назад, и обращение неинтеллигентное: ты ее обнимать, а она дулю скрутит или — еще хуже — огреет, а в городе образованные, сами коленками светят…

Но размах Сидоровой деятельности постепенно сужался, в районе навели порядок, самых заядлых магарычников поснимали, и наконец Сидор, как ни страдало его самолюбие, пошел работать на ферму.

— Разжаловали в рядовые, — жаловался он, но пить стал значительно меньше, за свои не очень-то разгонишься, и этот поворот в его судьбе первой оценила жена.

— Рядовой, зато трезвый, — утешала она.

Сидору такой аргумент не очень нравился, но что оставалось делать? Хотя, пожалуй, времени теперь имел больше и мог крутиться возле своих любимых ульев. Десять пчелиных домиков стояли у Сидора в саду — аккуратные, покрашенные в зеленый цвет, крытые оцинкованным железом. Даже журнал «Пчеловодство» начал выписывать Сидор и хвалился, что дело поставлено у него на научную основу…

Сидор не сунулся первым в магазин, видел, как мужчины в ресторанах пропускают впереди себя женщин, вот и уступил дорогу Прасковье, жена бросила на него удивленный взгляд, но уверенно поднялась на высокое крыльцо и направилась в открытую дверь.

Магазин в Щербановке назывался сельским универмагом, занимал он новое и весьма пристойное помещение;

торговали тут всем — начиная с сахара и консервов и кончая одеколоном и готовой одеждой.

Чета Стецюков постояла в дверях магазина, разглядывая, не завезли ли, случайно, что-нибудь дефицитное. Продавщица Люба взвешивала доярке Анне конфеты и лениво переговаривалась с ней, в окно билась и жужжала муха, и черный кот не спускал с нее бдительного глаза.

Прасковья вздохнула раздосадованно. Ей хотелось, чтоб в магазине было как можно больше народа, вот бы она и высказалась: работа Сидора на ферме оказалась временной, ведь в колхозе, как и во всей стране, умеют ценить умных людей — что б ни случилось, в конце концов, снова замечают и выдвигают.

А тут слушателей только двое: продавщица и Анна, Правда, слушатели что надо. Анне скажи слово, придумает еще десять и разнесет по селу, да и Любка не умеет хранить секретов, к тому же кто ни идет мимо магазина, заглянет обязательно — просто поглазеть или купить чего-то: сельский информационный центр во главе с языкатой Любкой.

И Прасковья, лишь кивнув уважительно продавщице, направилась в угол, где лежала и висела готовая одежда. Нарочно стала спиной к продавщице и спросила не оборачиваясь:

— А где у тебя, Люба, шляпы?

Люба высыпала в ладонь Анне мелочь, лишь потом удивленно взглянула на Стецючку: шляп в селе, особенно летом, почти никто не покупал.

— Для чего вам? — спросила.

Прасковья только и ждала такого вопроса.

— Не понимаешь! — воскликнула торжествующе. — Сидору!

— Он же фуражку носит.

— Носил, — уточнила Прасковья, ликуя. — Носил, а сейчас он снова на руководящей работе, и негоже…

— На руководящей? — не поверила Анна. — Это куда же его? «Магарычных», говорят, всех ликвидировали…

Прасковья медленно повернулась к женщинам, смерила их уничтожающим взглядом.

— Так где у тебя шляпы? — повторила.

— Сейчас, тетенька, вынесу из подсобки. — Люба исчезла за открытой дверью с марлевой, от мух, занавеской, а Анна остановилась с кульком конфет и выжидающе смотрела на Прасковью, Потом перевела взгляд на

Сидора, тот снял старый, помятый, в пятнах картуз, вытер рукавом вспотевший лоб. Улыбнулся смущенно, но вроде бы и победно.

— Бригадиры как будто у нас есть, — нерешительно начала Анна, — и завфермой… В парторги ты, Сидор, не годишься, поскольку беспартийный. Куда же?

Стецюк сделал таинственное лицо, хотел что-то сказать, но заметил предостерегающий жест жены и лишь переступил с ноги на ногу. А Прасковья выбрала из вынесенных Любой нескольких шляп зеленую, с большими полями, велюровую, надвинула на лоб Сидору и отступила, любуясь.

— Хорошо, — польстила Анна, — ну совсем руководящий товарищ.

— Сколько? — спросила Прасковья.

— Девятнадцать сорок.

— Сколько-сколько?

Люба повысила голос:

— Я же говорю, девятнадцать сорок, не так уж и дорого.

— Прасковья хотела отчитать продавщицу: может, для кого-то и недорого, но целых два червонца за какую-то паршивую шляпу!.. Однако сдержалась — сегодня ее счастливый день, и за это, в конце концов, можно заплатить.

И все же, поколебавшись немного, потянулась к серой, не такой шикарной, с узкими полями и явно более дешевой.

— Слишком большая! — решительно сняла с головы Сидора зеленую шляпу. — Вот эта, кажется, подойдет. — Взяла серую, фетровую.

— К лицу, — похвалила Люба, — совсем здорово выглядит товарищ Стецюк.

— Считаешь? — подозрительно взглянула Прасковья: а вдруг подтрунивает?

Однако Люба смотрела серьезно, и только любопытство светилось в ее глазах.

— Такую шляпу сам Сергей Владимирович носит, — осмелился наконец вставить Сидор. — Директор кирпичного завода. Когда-то мы с ним обмывали в ресторане «Янтарь» кирпич на свинарники и выпили, значит, две бутылки трехзвездочного…

Прасковья предостерегающе подняла руку: этот может испортить ей все торжество. Но, сказать по правде, упоминание об известном во всем районе директоре кирпичного завода все же было кстати, поправила шляпу у

Сидора на голове, сдвинув на затылок, и молвила степенно:

— Сам Сергей Владимирович, говоришь?

— Да Сидор-то в каких же чинах теперь? — не выдержала Анна.

Счастливая улыбка вдруг растянула лицо Прасковьи, почувствовала женщины теряли терпение от любопытства, да и сама уже не в силах была молчать, снова поправила Сидору шляпу, коснулась подбородка, чтоб держал голову выше, и объяснила:

— Выдвигают его, значит. Заведующим колхозным пчеловодством.

В магазине стало тихо, только муха жужжала и билась о стекло.

— Неужели? — наконец вырвалось у Анны,

— А как же!.. — почему-то Прасковье захотелось сунуть под нос фигу этой сплетнице, но она улыбнулась и сказала небрежно: — Дед Григорий ушел на пенсию, а кто же в селе лучше Сидора в ульях разбирается?

Прасковья снова победно взглянула на женщин, но вдруг услышала такое, что даже ее закаленное в сельских перебранках сердце екнуло. Показалось даже, что просто ослышалась, настолько поразили ее эти слова.

— Что-что? — переспросила она. — Что ты сказала?

Но Люба повторила и не проглотила свой поганый язык, не захлебнулась слюной, а повторила, бесстыдно не отводя глаз:

— Выходит, пасечником?

Прасковья едва сдержалась, чтобы не взорваться. Потом подумала: как хорошо, что не вскипела. Поругались бы, обмениваясь колкостями, и совсем забыли бы о Сидоре и его руководящей должности. А так Прасковья, лишь побледнев, изобразила на лице улыбку и сказала тихо:

— Пасечником у нас дядька Петро, разве не знаешь? А Сидор — заведующий пчеловодством, так сам Григорий Андреевич сказали, это тебе не завмаг, а сельская номенклатура, поняла?

Видно, продавщице не очень понравился подтекст, вложенный Прасковьей в слово «завмаг», глаза у нее потемнели и губы задрожали, небось готова была уже обругать Стецучку, однако Прасковья вовремя почувствовала это и сразу воспользовалась преимуществом всех покупателей перед продавцами.

— Сколько? — спросила. — Сколько стоит эта шляпа, моя дорогая? Ведь у нас нет времени тут лясы точить. Сидор Иванович как руководящий человек…

Люба хлопнула глазами, верно, сообразила, что ссориться ей негоже, и ответила сухо:

— Двадцать восемь рублей и шестьдесят пять копеек.

— Ого!.. — не выдержала Прасковья, но сразу запнулась. С сожалением посмотрела на зеленую велюровую, с широкими полями шляпу. Пожалуй, лучше этой, и главное, дешевле, сурово прикусила нижнюю губу, но воспоминание о директоре кирпичного завода примирило ее со шляпой — достала из кармана три десятки, пересчитала, хотя сразу видела, что только три, и подала Любе.

Продавщица пошла за сдачей, а Прасковья сказала громко, все же последнее слово должно было принадлежать ей:

— Носи на здоровье, Сидор Иванович, нам для руководящего мужа ничего не жалко, скоро тебя в колхозное правление изберут, тогда уж кое-кто свой поганый язык совсем прикусит.

Получив сдачу, небрежно сунула в карман, хотя подмывало пересчитать, и, подтолкнув Сидора к выходу, прихватила его старый картуз и пошла за мужем не оглядываясь. Знала: уже сегодня известие о его должности разнесется по селу, и это приятно щекотало ей душу.

Они пошли мощеной центральной улицей села, Сидор степенно вышагивал впереди. Встретили колхозного конюха Степана Подлипича, тот поздоровался, и Стецюк ответил ему, приложив два пальца к полям новой шляпы, он видел, что так отвечает на приветствие сам заместитель председателя райпотребсоюза — почему же не последовать примеру уважаемых людей?

Дальше дорога взбиралась на пригорок, повернув налево, можно было спуститься к лугу, но они обновились возле нарядного кирпичного дома, сплошь обсаженного сиренью. Хозяйка усадьбы копалась на грядках, увидев, улыбнулась приветливо и пригласила в дом, но Прасковья, остановившись у веранды, вытянула из сумки двухлитровую банку меда, поставила на подоконник и молвила сладко:

Тебе, Аленка, самого лучшего принесли, ведь знаешь, нет вкуснее меда, чем у Сидора, а этот, с гречихи, целебный, ешь на здоровье.

Наверно, она говорила бы еще, но хозяйка, сполоснув руки в кадушке с нагретой на солнце водой, остановила ее:

— Это почему же, Прасковья, ты стала угощать меня?

— Потому что Сидора назначили заведующим пчеловодством, а ты сама этого меда не съешь, значит, и Григория Андреевича подкормишь — такой мед как раз для его больного сердца…

Хозяйка укоризненно покачала головой:

— Так бы сразу, и сказала; Григорий Андреевич тебя выгнал бы, так через меня…

— Что ты, соседка, — быстро, но не очень уверенно начала Прасковья, — как тебе не стыдно!

Но Алена решительно подняла руку, останавливая ее.

— Сейчас чайник доставлю, — сказала, — попьем чаю, я давно уж собиралась. Еще и медком полакомимся, целебным, говоришь?

— Ох и добрый же мед! — облегченно вздохнула Прасковья, поняв, что ее дар принят. — Так и тает во рту, так и тает…

Алена не пожалела заварки, всыпала в небольшой фарфоровый чайничек пол-ложечки сахара, объяснив, что чай с сахаром лучше настаивается. Они уселись просто во дворе под старой грушей-лимонкой, и Сидор, глотнув огненного и в самом деле душистого чая, сказал уважительно:

— Хорошая ты хозяйка, Алена, и огород у тебя, и сад… Вот только ульев нет, отчего не заведешь?

— Так ведь мужское дело…

Прасковья громко дунула в чашку, осторожно хлебнула и заметила:

— Удивляемся мы тебе, Алёна. Женщина ты еще в соку, да и Григорий Андреевич к тебе привязан…

— Опять за свое! — возмутилась Алена, но не очень сердито. — И когда вы прекратите это сватанье?

Смотрела на Прасковью доброжелательно, и та сообразила, что разговор этот ей приятен, хотела еще польстить, но хлопнула калитка, и во дворе появился незнакомый высокий человек в темной рубашке с короткими рукавами. Не здороваясь, подошёл к столу. Прасковья уже хотела прочитать ему мораль, но он, опередив ее, спросил:

— Тут живёт председатель колхоза?

Хозяйка уже привыкла к таким неожиданным вторжениям и ответила, нисколько не удивившись:

— Нет Григория Андреевича, в санаторий уехал.

— А вы Елена Демидовна?

— Откуда знаете?

— Записка у меня к вам.

— От кого?

— Григорий Андреевич написал.

— Как так? — изумилась. — В Одессу же только улетел… Вот, — кивнула на Стецюка, — Сидор Иванович на самолет посадил.

Хаблак достал сложенный вдвое конверт. Догадавшись, что майор из Киевского уголовного розыска не ограничится беседой с ним, а поедет в Щербановку, Григорий Андреевич Дорох написал письмо и просил передать хозяйке дома, где жил.

Хаблак помнил, как Дорох сказал ему:

«Я бы на вашем месте не проверял ее. Хорошая женщина, душевная и вообще… — запнулся, и Хаблак понял, что этот преждевременно поседевший, с нездоровым лицом человек неравнодушен к Елене Демидовне. — Вообще честный человек, и я ей верю, как самому себе. Да и кому же тогда верить? — спросил как-то удивленно. — Впрочем, ваше дело, но было бы просто смешно подозревать Елену Демидовну. Но если уж так, передайте письмо. Пусть соберет мне еще чемодан — сама знает, что нужно, скажете, чтоб Алеша завез в Борисполь».

Хотел еще что-то добавить, но махнул рукой и ушел. Хаблак понял Дороха: Григорию Андреевичу было виднее, но и он должен понять Хаблака с его обязанностями.

Елена Демидовна засуетилась, вытерла фартуком табурет, пододвинула к гостю.

— Чаю, — предложила, — с медом? А может, хотите есть?

По дороге из Дубовцов Хаблак пообедал в райцентре, потому решительно отказался. А чаем пахло так вкусно, к тому же говорят, в жару он великолепно утоляет жажду. Хаблак сел напротив полного мужчины с красным от крутого горячего чая лицом, положил себе в блюдце немного меду и с удовольствием принялся за чай.

Елена Демидовна прочла письмо и удивленно уставилась на Хаблака.

— Что случилось? — всплеснула руками. — И где делся его чемодан?

Хаблак внимательно рассматривал ее, помешивая чай ложечкой. В самом деле, было бы глупо хоть на мгновение заподозрить эту женщину — настолько искренне удивилась и огорчилась, узнав о том, что случилась в аэропорту неприятность. Но ода еще не впала истинного положения вещей, Хаблак просил Дороха не писать о взрыве, и майор ответил, стараясь успокоить ее:

— Да, несчастный случай. Кстати, вы не клали в чемодан Григория Андреевича ничего запрещенного? Спирта, например? Или чего-нибудь такого?..

— Так не пьет же наш председатель, — вмешалась Прасковья.

Хаблак сурово взглянул на нее, мол, не тебя же спрашивают, и снова повернулся к Елене Демидовне.

— Нет, — подтвердила та, — я утром как поднялась, сразу же упаковала чемодан. Белье, костюм, рубашки, ну бритву, конечно, положила, мыло. А Григорий Андреевич еще радио попросил. Говорит: там, в санатории, скучно, и транзистор пригодится. Неужто и радио пропало?

— Не знаю, — немного покривил душой Хаблак, — я только вчера познакомился с товарищем Дорохом. Он и попросил съездить в Щербановку. В долгу, сказал, не останемся…

— Конечно, не останемся, — ввязался в разговор толстяк, — у нас такой закон…

Видно, ему надоело молчать и захотелось побеседовать с приезжим, по Хаблак знал, какими нескончаемыми бывают подобные разговоры, и перебил его.

— Вы провожали Григория Андреевича? — спросил Стецюка.

— Ну да.

— Извините, мы незнакомы…

Толстяк поднялся и подал майору через стол большую огрубевшую руку. Назвался:

— Стецюк Сидор Иванович. Заведующий колхозным пчеловодством.

— Очень приятно, — крепко пожал ему руку Хаблак. — Случайно, не видели, никто из посторонних не прикасался к чемодану Григория Андреевича?

Стецюк ответил уверенно:

— Что вы! Я сам вот на этом месте взял его, сам и отнес из машины в аэропорт.

И здесь все было ясно и понятно: Хаблак подумал, что только напрасно тратит время в Щербановке, однако должен был довести дело до конца — ведь мог лишь догадываться о характере отношений Дороха с Еленой Демидовной Грицик, в доме которой жил. Может, искреннее удивление и огорчение Елены Демидовны умело разыграны?

— Чай у вас вкусный, — похвалил, — а мед — нет слов.

— Еще бы! — назидательно поднял палец Стецюк.

Я вывожу ульи на гречиху, а там рядом еще эспарцетовое поле.

— Пофартило Григорию Андреевичу, — несколько бесцеремонно прервал его Хаблак, — ежедневно такие вкусные чаи распивать…

— Вот-вот! — подтвердила Прасковья, сладко взглянув на Елену Демидовну. — С такой женщиной как сыр в масле катается… Мужчины только у нас несознательные: им что хорошо, что плохо… Мало кто может настоящую женщину оценить.

Разговор стал приобретать желаемую окраску, и Хаблак попытался направить его в нужное русло.

— Сразу видно, — оглянулся на ухоженные грядки и обвел руками накрытый стол, — хорошую хозяйку сразу видно.

— Вот это мужчина! — восхищенно воскликнула Прасковья. — А говорят, что городские не смыслят в этом ничего!

Хаблак внимательно посмотрел на нее и решил, что разговор на подтекстах тут, пожалуй, не пройдет. Сказал просто:

— А Григорий Андреевич холостякует. Но ведь тут рядом такая женщина — не каждый устоит.

У Прасковьи загорелись глаза.

— Да кто же устоит против Алены? — застрекотала она. — Нет такого, вы только гляньте, еще молода, красавица, работяга, женщина в соку, и пропадает такое добро. Я ей уже сколько раз твержу: дуреха, Григорий, Андреевич тебя да руках носить будет, а она кочерыжится…

Хаблак заметил, как покраснела хозяйка, и подлил масла в огонь:

— Григорий Андреевич — мужчина видный. Болен вот немного…

— Так ведь сам виноват, — безапелляционно заявила Прасковья, — не жалеет себя. А ты, Алена, не жалеешь его, стала бы женой да поберегла для людей.

— Вы что, отказали Григорию Андреевичу? — спросил, изобразив на лице удивление, Хаблак.

Майор увидел, как снова, покраснела женщина, видно этот разговор нравился ей и окончательная точка в их отношениях с Дорохом ещё не была поставлена.

И все же Елена Демидовна махнула рукой и сказала, правда, не очень категорично:

— На черта мне муж, так я сама себе бог и царь, встала не мятая, легла не клятая.

— Что ты, Алена! Разве Григорий Андреевич тебе хоть одно плохое слово сказал?

— Нет, — созналась и вдруг улыбнулась так счастливо, что, без сомнения, не только Хаблаку, но даже грубоватому Стецюку стало понятно, что у них с Дорохом особые отношения, что все идет к своему логическому завершению и нужно лишь время, чтобы поставить эту самую последнюю точку.

Наверно, Елена Демидовна поняла, что немного выдала себя, поднялась и захлопотала.

— Пейте чай, — предложила, — печенье ешьте, вы, товарищ, — придвинула к Хаблаку вазочку с домашним печеньем, — еще даже и не отведали… А я пойду соберу вещи Григорию Андреевичу. Это же надо, — всплеснула ладонями, — чтобы такое случилось…

Прасковья поспешно допила чай, поставила чашку на блюдце донышком кверху и направилась следом за Еленой Демидовной.

Стецюк вытер рукавом пот на лбу — теперь без женщин двое мужчин могут поговорить спокойно.

— Вы, товарищ, видели много, самолетами летаете… А я скажу вам, когда-то мы обедали в ресторане с товарищем Стыкой. Не слышали о таком? Да вы что! Это же наш районный ветеринар, его все знают. Такт выпил Семен Семёнович первую рюмку и говорит: «Ты, Сидор Иванович, сам не знаешь себя. Ты вот сколько в колхозе на руководящей работе?..»

Стецюк говорил что-то дальше, но Хаблак не слушал — уже стал торопиться. Солнце вон совсем садится, до Киева же из Щербановки часа полтора езды, может, и два, надо спешить, день потерян, а дело со взрывом, к сожалению, не продвинулось у него ни на шаг.

Интересно, а как у Дробахи?

6

Юрий Лукич встал с постели в половине седьмого — для города это совсем рано, но Лоденок умел ценить время, точнее, себя в этом бесконечном времени и, если нужно было, рассчитывал каждую минуту»

Юрий Лукич сделал легкую зарядку, чтобы немного размяться после сна, кроме того, в каком-то солидном журнале, получаемом Людмилой, вычитал, что утренняя зарядка, хоть и не очень способствует похудению, оказывает влияние на обмен веществ, а к процессам, происходящим в его организме, Юрий Лукич относился серьезно;

После зарядки Юрий Лукич выстирал белые трикотажные трусы и майку — к личной гигиене относился не менее серьезно, да и не любил, чтобы в квартире был беспорядок.

Правда, Людмила не всегда разделяла его убеждения. Сначала Юрий Лукич пытался перевоспитать ее, однако вскоре убедился: женщины упрямы в своих привычках, и Людмиле иногда легче полдня просидеть перед туалетным столиком, изучая и совершенствуя свою красоту, чем положить рубашки в стиральную машину. Честно говоря, у Юрия Лукича даже возникла мысль развестись с Людмилой, но он по здравом размышлении отбросил ее. Все равно когда-то придется жениться, и неизвестно, кого еще возьмешь. Все они до замужества прикидываются и работящими, и влюбленными…

К Людмиле Юрий Лукич присматривался почти полгода, но все же немного ошибся, правда, не совсем: у любимой жены бывали приступы трудолюбия, тогда она стирала все до последней тряпочки и вылизывала квартиру так, что Юрий Лукич даже при желании не мог найти ни пылинки. Однако это случалось не так уж и часто, а Юрий Лукич всегда и во всем ценил систему и порядок.

В конце концов, — взвесив плюсы и минусы, Лоденок решил оставить все как есть: моложе и красивее Людмилы вряд ли нашел бы. Хотя, пожалуй, если бы очень захотел, может, и нашел бы, но у его Людмилы было еще одно неоценимое качество — насколько мог убедиться Юрий Лукич, она не изменяла ему.

Так стоит ли разводиться с красивой, молодой, стройной и верной? Из-за того, что вовремя не постирает майку?

Юрий Лукич решил эту проблему довольно просто. В дни Людмилиной бездеятельности сам стирал и наводил порядок в квартире, скоро привык к этому и убедился, что такой образ жизни требует меньших затрат энергии и нервных клеток, которые, как известно, почему-то не восстанавливаются.

Выстирав белье, Юрий Лукич прошелся по квартире с тряпочкой, вытер пыль на югославской стенке «Рамо- на» и на белой широченной кровати из румынского гарнитура «Людовик», где под розовым одеялом любила понежиться Людмила. В эту минуту подумал о ней с нежностью, но не позволил эмоциям взять верх над собой, поспешил в ванную, принял холодный душ, оделся и, не ожидая лифта, сбежал по лестнице.

Выяснилось, спешил напрасно: машины еще не было у подъезда. Юрий Лукич недовольно сощурился и нетерпеливо топтался на месте — что за порядки, уже три минуты, как вышел на улицу, а машины все нет…

Наконец черпая «Волга» показалась из-за угла, затормозила перед Юрием Лукичом, и шофер открыл Дверцу.

— На перекрестке перекрыли движение, — стал оправдываться водитель, — пришлось объезжать…

Лоденок лишь скосил на него сердитый глаз. Не приехать вовремя за начальством — был в этом твердо убежден, — значит, проявить разгильдяйство, разгильдяйства же он не прощал. Однако с утра не хотел портить себе настроение. Плохо начнется рабочий день — не войдешь в нужный ритм, а он уважал и себя, и свой рабочий день, и свое умение по-настоящему организовать дело.

Каждый день — когда не был в командировке или не вызывало утром начальство — Юрий Лукич начинал с теннисной разминки. У него было два партнера — заместитель председателя райисполкома и начальник строительного треста, тоже энтузиасты тенниса. Иногда приходил играть довольно известный композитор, песни которого все чаще исполнялись по радио. Лоденок был уверен, что личное знакомство с представителями творческой интеллигенции никак не повредит ему. Наоборот, такие контакты теперь считались престижными.

Юрий Лукич переоделся в легкие летние брюки и рубашку с короткими рукавами. В глубине души он завидовал композитору. Тот мог позволить себе роскошь играть в шортах — они удобнее, но что бы подумали о Лоденке — директоре такого огромного комбината, — если бы он посмел предстать перед публикой в коротких штанишках, с оголенными ногами!

Правда, композитор показывал ему фотографию какой-то заграничной знаменитости — кажется, председателя правления крупнейшего концерна — в шортах, но это где-то там…

Вот и сегодня Лоденок вышел на корт с чувством законной гордости. В нем всегда пробуждалось это чувство при созерцании величественного комбинатовского Дворца спорта с плавательным бассейном и теннисным кортом — его, Юрия Лукича Лоденка, рук дело, он добился утверждения проекта и ассигнований.

Сорок — пятьдесят минут на корте, потом после короткого отдыха две пятидесятиметровки в бассейне, тепловатый душ, уже второй в течение дня, — и как раз время завтракать, а затем браться за работу.

Завтракал Юрий Лукич в комбинатовской столовой, и сам шеф-повар мог наблюдать, нравятся ли его блюда начальству.

После тенниса и плавания пробуждался аппетит, и Юрий Лукич съел заливную осетрину, бифштекс с картофелем и запил черным кофе. Черный кофе пил и потом, в кабинете, — после бифштекса клонило в сон.

Юрий Лукич гордился своим кабинетом: не в старом стиле — с огромным столом, бронзовыми чернильницами, массивными креслами и шкафами. Такие кабинеты, по его мнению, свидетельствовали о консервативных вкусах руководителя, о его нежелании идти в ногу с современностью и вообще непонимании технического прогресса.

В кабинете Лоденка было много света, натертый до блеска пол отражал легкую современную мебель, на стенах висели эстампы, а подле стола возвышался пульт селекторной связи, с помощью которого директор мог быстро и без секретарши вызвать любой участок производства.

Юрий Лукич был наблюдателен — за несколько секунд, пока шел по приемной, успел определить, кого следует принять раньше, а кто может и подождать. Комбинат сдавал очередной жилой многоквартирный дом, и это предопределяло характер сегодняшнего директорского приема.

Лоденок шел по ковровой дорожке к своим обитым черным дерматином дверям, улыбаясь и любезно здороваясь с присутствующими.

Что производит наилучшее впечатление? Приветливость, умение запомнить рабочего, подойти к нему в цехе, пожать руку, спросить о чем-то — эти детали формируют общественное мнение.

Или остановить на территории комбината какую-то женщину — лучше не очень красивую, — улыбнуться многозначительно и сказать: «Какая вы сегодня привлекательная!»

И все — пошел дальше, забыл…

Для тебя это так, что-то наподобие шутки. А для женщины — счастье и память. Вечером она мужу все уши прожужжит, какой у них славный директор, — ты, мол, ничего не замечаешь и не ценишь, но вот же не перевелись еще настоящие джентльмены…

В кабинете Юрий Лукич придирчиво осмотрел себя в зеркало и остался доволен. Темно-серый, хорошо сшитый костюм, свежая рубашка и чисто выбритые щеки. Что ни говори, уже за сорок, а он хорошо сохранился. Лет тридцать или немного больше еще впереди, боже мой, как мало, и неужели ему придется когда-то умереть?

Несправедливо как-то, и, безусловно, для руководящего состава необходимы исключения.

Недавно Юрий Лукич читал (дай бог память, где же это? Ага, в «Комсомолке»!), что человек сможет жить несколько сот лет, и проблема эта практически будет решаться уже в конце нынешнего столетия или в начале следующего.

Дожить бы!

Конечно, сначала не смогут продлить жизнь всем, но Юрий Лукич почему-то не сомневался, что попадет в число избранных.

И все же стало жаль себя, сел за полированный стол, на котором лежали лишь блокнот и японская ручка. Нажал кнопку, приглашая первого посетителя.

Женщину, вошедшую в кабинет, Юрий Лукич знал: да и как не знать, если портрет ее висит на Доске почета напротив управления комбината, выгляни в окно — и увидишь…

— Рад приветствовать вас, Мария Петровна! — Директор обошел стол и помог женщине сесть в кресло. — Давно не виделись, почему-то забываете нас, уважаемая…

Женщина села на краешек кресла, деловитая, неприветливая, даже подчеркнутая вежливость директора не изменила выражения ее лица.

— Я вот о чем… — начала, волнуясь. — Неудобно как- то, не привыкла я просить за себя, но приходится, и вы, Юрий Лукич, уж извините…

— Ну что вы, уважаемая, — улыбнулся Лоденок совсем по-дружески, мы тут для того и сидим, чтобы заботиться о вас!

Женщина облегченно вздохнула.

— Дело у меня не такое уж значительное, вроде бы и беспокоить директора не годится, да начальник квартирного сектора уперся. Тот дом, что готов, девятиэтажный, возле парка, в этом районе города… От него до работы два шага… А живу я далеко. Есть люди из железобетонного, да и те, что на ТЭЦ работают… Им там удобнее… Говорю: обменяй, а он — не имею права. Я, мол, не обменное бюро, а вы, гражданочка, сами варианты ищите.

Юрий Лукич развел руками. Действительно, бюрократ этот Стеренчак, но, пожалуй, вышло к лучшему — он ведь сможет вмешаться и помочь женщине без особых хлопот.

Нажал на кнопку селектора. Такие разговоры любил вести при людях, чтобы посетители воочию убеждались в степени его директорского влияния.

— Леонид Кириллович?

— Слушаю вас, Юрий Лукич… — послышалось в кабинете, словно начальник квартирного сектора сидел в кресле напротив стола: директор преклонялся перед техническим прогрессом и велел поставить несколько динамиков.

— У вас была на приеме Мария Петровна Громова — наша крановщица из сборочного?

— Не помню.

— Я прошу вас выглянуть в окно и посмотреть на второй портрет слева. Стыдно, Леонид Кириллович. Женщина просит обменять квартиру, ей в самом деле так удобнее, а нам сделать это ничего не стоит…

— Извините, я уже вспомнил… — загудело в динамиках. — Но ведь новый дом лучше: отдельные комнаты, лифт, и если каждый захочет…

Юрий Лукич увидел, как передернуло женщину. Предостерегающе поднял руку.

— Слушайте меня внимательно, — сказал тоном, исключающим возражения. — Во-первых, не каждый, а передовая работница. Во-вторых, я прошу вас (это прозвучало как «приказываю») немедленно найти вариант и предоставить товарищу Громовой квартиру в новом доме. Вы меня поняли? Все… Известите ее завтра…

Директор щелкнул выключателем и откинулся на спинку стула.

Женщина поднялась.

— Не знаю, как и благодарить…

— Ну что вы, Мария Петровна! — Лоденок встал и пожал ей руку. — Рад помочь.

Следующий посетитель стал доказывать, что его несправедливо обошли в списках: он стоит в очереди уже два года, вместе с женой и двумя детьми слоняется по частным квартирам, а есть люди, меньше его работающие на комбинате и тем не менее получающие жилье.

Директор и слушал его, и не слушал. Перед каждым заселением одна и та же история: всегда находятся недовольные.

Что ж, квартирный кризис еще не ликвидирован, комбинат расширяется, а темпы жилищного строительства еще не отвечают, к сожалению, производственным нуждам.

Так и объяснил посетителю: терпите, дескать, это вас не дирекция вычеркнула из списков, а профком, он хозяин в распределении квартир. Через два-три месяца будет сдан новый дом, вот тогда обязательно получите жилье, кстати, как ваша фамилия? Прекрасно — Самохвалов, подсобник из арматурного…

Юрий Лукич вроде бы сделал какую-то пометку в блокноте, на самом же деле расписался дважды или трижды — хорошая ручка, умеют же делать проклятые капиталисты, и как это им удается?

Лоденок скучающе взглянул на дверь — кто следующий? — и лицо его поневоле расплылось в улыбке.

Шла, легко ступая по блестящему паркету модными лакированными туфлями, чернушка с большими, широко поставленными глазами, веки чуть подкрашены чем-то голубым, а губы сверкают перламутром.

Юрию Лукичу захотелось встать, таких редко увидишь на комбинате, однако он ничем не выдал своих настоящих чувств, пригласил девушку сесть сдержанно и даже холодновато.

Она достала из сумочки бумаги, положила на стол, чуть задержав руку, и Юрий Лукич увидел, какие у нее красивые длинные пальцы.

— У меня назначение на ваш комбинат, — начала девушка, — я просила бы вас решить некоторые неотложные вопросы.

— Были в отделе кадров?

— Да, мне предложили там место старшего экономиста в плановом отделе.

— И это вас не устраивает?

— Почему же, но комбинат должен обеспечить меня жилплощадью.

— Вам предлагали общежитие?

— Да, но я никогда не жила в таких условиях.

Другой Юрий Лукич ответил бы резко: «Придется пожить…» или: «Мы не можем обеспечить всех даже общежитием», — однако подумал, что у него впереди целый месяц, пока вернется Людочка, и эта смуглянка, если правильно себя повести, может скрасить его одиночество.

Лоденок обошел стол и сел напротив девушки. Она все больше нравилась ему: держалась как-то вызывающе, не сидела в кресле, а будто демонстрировала себя — дышала прерывисто, и тугая грудь подымалась под прозрачной кофточкой. Видно, хорошо знала, чем завлечь: улыбнулась, и глаза у нее затуманились.

— Ну что ж, — сказал Лоденок, вроде раздумывая, хотя все уже решил. — А позовете на новоселье?

— Вы будете моим первым и единственным гостем…

«И единственным гостем», — сообразил Юрий Лукич.

Теперь он должен был продемонстрировать свою власть. Решительно обогнул стол, нажал на кнопку селектора.

— Товарищ Стеренчак, — сказал твердо, — однокомнатную квартиру из резерва дирекции выделите Оксане Владимировне Ворониной. Молодой специалист, у нее назначение на комбинат. Сейчас она зайдет к вам. — И выключил селектор, не ожидая ответа.

Девушка смотрела на него восхищенно. Поднялась медленно, наклонилась через стол, и Лоденку показалось, будто даже потянулась к нему.

— Как же?.. — спросила неуверенно. — Мне позвонить вам?

Юрий Лукич задумался на секунду. Небезосновательно решил, что железо следует ковать, пока оно горячо. Предложил:

— Давайте встретимся сегодня вечером. Поужинаем. В восемь возле памятника Богдану…

— Хорошо, — согласилась сразу, без колебания. — Значит, в восемь возле памятника…

Она шла по блестящему паркету, возле дверей оглянулась, улыбнулась, и у Юрия Лукича появилось чувство, что прикоснулся к чему-то драгоценному: сидел, ухмыляясь и думая, что надо ускорить заселение нового дома — ведь рабочие с нетерпением ждут.

Вдруг резко зазвонил телефон, Юрий Лукич взял трубку и услышал голос секретарши:

— Вас вызывает Одесса, будете говорить?

«Почему Одесса?» — успел подумать Юрий Лукич. С Одессой он никогда не вел деловых переговоров, и не было у него там близких знакомых. Но тут же сообразил, что звонит Людмила, будто почувствовала, что он только что позволил себе пофлиртовать с красивой девушкой, и решила вмешаться.

Лоденок улыбнулся иронически. Не мог же объяснить жене, что флирт — это так, нечто быстротечное и пустое, просто для возбуждения, как бутылка хорошего шампанского: взорвется, запенится, поиграет брызгами, на миг затуманит голову, а хмель пройдет, и не останется ничего, кроме приятных воспоминаний.

Услышав взволнованный Людмилин голос, и правда сразу забыл смуглянку с ее привлекательными формами.

— Что случилось, милая? — спросил.

— Такой ужас, — услышал в трубке, — авария, взрыв в аэропорту, и все мои вещи погибли.

У Юрия Лукича похолодело в груди.

— Какой взрыв? — воскликнул он.

Но сразу сообразил: если Людмила звонит, значит, все обошлось, все не так уж и страшно, речь идет лишь о вещах.

— Объясни, что случилось…

Я уже в Одессе, но вчера наш рейс задержали на полдня. Никак не могла к тебе дозвониться. Не знаю, как там и что, пожар или взрыв, но все мои вещи пропали. Осталась сумка, я уже кое-что купила, однако нет ни одного платья. Запиши, милый, и сегодня же передай. Аэрофлот доставит нам посылки немедленно, я тут составила список, что мне нужно.

Юрий Лукич уже успел успокоиться. Придвинул ближе лист бумаги, прижал трубку плечом к уху и стал, записывать, раздраженно махнув рукой секретарше, появившейся в дверях, — видно, та поняла, что приема больше не будет, потому что никто уже не появлялся в кабинете и Юрий Лукич спокойно составлял список платьев и костюмов, которые следовало отвезти в Бориспольский аэропорт.

Людмила попросила подкинуть ей еще немного денег, и Юрий Лукич, который уже было совсем успокоился, подумал, что эта просьба весьма некстати. Ведь встречи с Оксаной потребуют дополнительных расходов: он уже снова с приятностью представлял себе сегодняшний вечер, однако все же решил, что и жене при таких обстоятельствах отказывать негоже, пообещал выслать деньги сразу и телеграфом.

Поговорив с Людмилой, Юрий Лукич объявил секретарше, что продолжит прием посетителей — у него еще оставалось свободное время: чемодан в Борисполь он должен завезти после обеда.

Но теперь Лоденок не получал никакого удовлетворения от общения с людьми и обнадеживал и отказывал как-то подсознательно — случай с Людмилой все же взволновал его. Представил себе, что эта авария могла бы кончиться значительно хуже, и подумал: без Людмилы ему было бы трудно, по крайней мере пришлось бы менять весь привычный и размеренный образ жизни; нет, как- никак, а он любит и уважает жену, его мужские шалости и чудачества — это совсем другое дело, и никто из людей, хорошо разбирающихся в жизни, не осудит его.

Приближался обеденный перерыв, и Лоденок приказал секретарше вызвать машину. Но та сообщила: Юрия Лукича хочет видеть следователь из республиканской прокуратуры, он только приехал на комбинат, ждет в приемной не больше минуты.

К прокуратуре и милиции Юрий Лукич привык относиться серьезно, грехов за собой не чувствовал, однако знал, что служителей закона надо уважать. Потому и распорядился немедленно пригласить следователя, встретил его посредине кабинета и предложил не традиционное, для посетителей, место возле стола, а посадил гостя на диван и устроился рядом, подчеркивая свое расположение к представителю власти.

Хотя этот представитель и не произвел на Лоденка должного впечатления: не было в нем начальнического шарма, надлежащей уверенности, не говоря уже о пусть едва заметном, но все же превосходстве, которым обязательно, как полагал Юрий Лукич, должен отличаться следователь по особо важным делам — Лоденок уже успел ознакомиться с удостоверением Дробахи.

Но, подумал, кто их разберет, судейских и прокурорских деятелей: свои законы…

— Чем могу?.. — спросил просто и по-деловому, без угодливости и любопытства, как и следовало вести разговор людям, приблизительно равным по служебному положению. — Я уж и не припомню, когда видел в последний раз прокурора, тем более работников вашего ранга.

В этих словах был двойной подтекст. Во-первых, дескать, и мы не лыком шиты — видели в приемной и не таких… Во-вторых, тонко намекнул следователю: у нас все в порядке, и прокуратуре на комбинате нечего делать…

Но то, что Лоденок услышал от этого неказистого внешне следователя по особо важным делам, и вовсе удивило его: неужели Дробахе нечем заниматься, кроме как Людмилиными чемоданами?

Так и ответил: в конце концов, не такие уж большие расходы, к тому же в подобных случаях, наверно, вступают в силу определенные инструкции. Аэрофлот должен возместить убытки — жена уже звонила ему из Одессы, после обеда он завезет в Борисполь чемодан с вещами и надеется, что, кроме неприятных воспоминаний, от этой истории со временем ничего не останется.

Дробаха согласно кивал, слушая несколько затянувшийся монолог Лоденка — директор высказывался спокойно и уверенно, без какой-либо фальши, и это подтверждало мнение Дробахи, что вряд ли Юрий Лукич причастен к взрыву. Однако, дослушав Лоденка, все же спросил, внимательно наблюдая за выражением лица собеседника:

— Ничто постороннее не могло попасть в чемоданы вашей супруги?

— Откуда?

— Людмила Романовна сообщила, что вы вместе упаковывали их. Точнее, вы сами.

— Неужели?.. — искренне удивился Лоденок. — Неужели вы успели поговорить с Людой? Каким образом?

— Дело не такое уж простое, как вам кажется.

— Люда сказала: авария, и я не придал значения…

— Взрыв! — объяснил Дробаха, уставясь на Лоденка. — Взорвался один из чемоданов пассажиров, собиравшихся лететь в Одессу…

— О-о! — Наконец до Юрия Лукича дошло, почему этим делом занимается следователь такого ранга. — И вы ищете?..

— Мне надо установить, не попало ли что-нибудь постороннее в чемодан Людмилы Романовны?

— То есть бомба?

— Называйте это как хотите.

Юрий Лукич подумал, что следователь, наверно, может подозревать и его. Какая нелепость!.. И все же факт остается фактом…

Лоденок неестественно улыбнулся, хоть и понимал, что именно эта неестественность может укрепить подозрения, однако какая-то растерянность и смятение овладели им, спросил, сам ощущая фальшь в своем тоне:

— И вы считаете, что бомбу подложил я? В чемодан собственной жены?

— Нет, нет… Просто выясняем, не побывали ли чемоданы в чужих руках?

— Нет! — Юрий Лукич сразу успокоился. — Я сам запер чемоданы и потом сам сдал их в багаж.

— Был уверен в этом, — поднялся Дробаха.

Лоденок проводил следователя до дверей, закрыл их и

постоял немного, анализируя их кратковременную беседу. Честно говоря, он бы сразу и забыл о ней, если бы не назначенное на вечер свидание. Со всех других точек зрения его позиции были безупречны, впрочем, и ужин в ресторане с красивой девушкой еще ни о чем не говорит, но есть во всем этом что-то нехорошее, какой-то риск для него.

Лоденок подумал, что в принципе ему следовало бы отложить встречу с Оксаной, ситуация, пожалуй, требовала этого, но как сообщить ей? Где найти ее?

Не явиться на свидание — девушка может обидеться, небось привыкла, что парни вьются возле нее — молодые, энергичные, красивые, а ему, как известно, за сорок…

Правда, не все из ее ухажеров директора комбинатов, отметил не без самодовольства, но не был абсолютно уверен в преимуществе своего положения и решил рискнуть.

К тому же риск минимальный. Он возьмет такси и повезет Оксану в «Наталку» — есть такая богом забытая корчма да Бориспольском шоссе. Полная гарантия, что там их никто не увидит.

У Юрия Лукича сразу улучшилось настроение, и он поехал домой упаковывать Людмилины платья.

7

— Нет, я не хочу и не пойду! — заявил Иван Петрович и разлегся на диване.

Варвара остановилась посредине комнаты, удивленно глядя на мужа. Впервые услышала от него подобное, да еще и выраженное столь категорично. Она уже успела отвести дочку в детский сад и попросила Ивана сбегать за молоком, хлебом и сосисками, уже девять часов, а он разгуливает по квартире в одних трусах и небритый.

И вдруг такое…

Иван растянулся на диване в гостиной, примостив под нечесаную голову приобретенную в салоне художественного фонда вышитую подушку, положил ноги на мягкую диванную спинку, не сбросив тапочек, — худые ноги, покрытые рыжеватыми волосами, одна тапочка сползла с ноги на велюр, и Варвара всплеснула руками от возмущения.

— Чего разлегся! — закричала. — На диване с грязными ногами! — Думала, что муж сразу вскочит, ну хотя бы снимет мерзкие рваные шлепанцы, однако Иван никак не среагировал на ее возмущение, наоборот, отвернулся, давая понять, что ему глубоко безразличны и ее гнев, и ее приказания.

— Ты слышал? — удивленно пожала плечами Варвара. — В доме нет хлеба и молока.

Иван повернулся к ней и, глядя чистыми глазами, спросил равнодушно:

— Ну и что?

— Пойди в гастроном.

— И не подумаю.

Да, это было впервые — впервые за всю их шестилетнюю семейную жизнь Иван отказал в чем-то Варваре, и это настолько взволновало ее, что не смогла даже ответить подобающим образом. Стояла посредине гостиной и хлопала глазами, наконец не нашла ничего лучшего, чем спросить:

— Ты что, заболел?

— Нет, — ответил и улыбнулся, как показалось Варваре, нахально.

— Ты же знаешь я здоров.

— Так почему же?..

— Не хочу.

— Но ведь нужно.

— Иди сама.

— А кто уберет квартиру?

— Вернешься из гастронома и уберешь.

— А ты?

— У меня отгулы, и я отдыхаю.

— Но ведь и я в отпуске и тоже нуждаюсь в отдыхе.

— Так, отдыхай.

—А Что будем есть?

— Как-нибудь перебьемся.

— Ребенок-то как без молока?

Иван заерзал на диване и отступил, как показалось Варваре, весьма неохотно:

— За молоком я потом смотаюсь.

— Могут разобрать.

— Проживет ребенок день и без молока.

Варвара растерянно развела руками: ну что можно ответить на это? Придвинула к дивану стул с высокой спинкой, села возле мужа и спросила спокойно:

— Что с тобой, Ваня?

— Ничего.

— Может, ты чем-то недоволен?

— Сейчас — нет.

— Как тебя понять?

— А вот так и понимай: лежу на импортном диване, под торшером за двести рэ, смотрю на «стенку» с хрусталем и плевать хотел на все.

— Увидела бы мама!

— О-о! — вдруг вскочил с дивана Иван. — Наконец сказала, что думаешь. А я заодно и на твою мамочку плевать хотел. С ее хрусталем и диваном.

— Ты что? — ужаснулась Варвара. — Что мелешь?

— Не мелю, а теперь уж говорю, что наболело. Дай хоть три дня пожить свободно. Сбросил кандалы, неужели не понимаешь, хоть на три дня сбросил, а может, и больше… — Он запнулся. — Может, навсегда!.. Дошло?

— Как тебе не стыдно говорить такое о маме? Она обеспечила нас всем.

— Не хочу! — сорвался чуть ли не на крик Иван. — » И не нужно! Плевать! Надоело ходить на цыпочках… «Доброе утро, Мария Федотовна!», «Как спали, уважаемая Мария Федотовна?». А мне плевать, как спала родная теща, пусть хоть совсем не спит…

— Ты не справедлив, Ваня.

— Ну конечно, один я — сукин сын, а вы все — паиньки! А ты подумай: квартира у нас четырехкомнатная, а мы с тобой и с ребенком в одной комнате ютимся.

— Не равняй себя с мамой!

— Вот тебе на! Выходит, нам вечно кланяться?

— Сам знаешь, мама не может без кабинета!

— Да, наша мамахен — большой ученый, ей нужен кабинет, а потом она устает и хочет отдохнуть в спальне, а вечером к маме приходят гости, боже мой, сам Маркиан Гаврилович, академик, всемирно известная величина, и идет эта величина в гостиную, садится под торшер за двести рэ и пьет с родной тещей португальский портвейн — шесть с половиной рэ за бутылку… А ты, Иван, ничтожный инженеришка, сиди в это время в своем углу вместе с любимой женой и ребенком, а если в туалет, то на цыпочках, потихонечку, по ковровой дорожке, чтобы не потревожить академика с сиятельной мамахен. А квартиру, кстати, на всех получали, и нам с тобой и Оленькой три комнаты полагаются по закону, может, не так?

— Кто б тебе дал четыре комнаты, если б не мама?

— Опять мама!

— Может, на твои деньги обставили квартиру?

— А зачем мне хрусталь и импортные «стенки», плевать на них, я у себя дома хозяином хочу быть, ясно?

— Как будто кто-то ограничивает тебя…

— Ну ты и скажешь! А позавчера: «Тише, Ваня, забери Олю, пойдите с ней на улицу, мама спит, у нее сегодня операция…»

— Так она же потом три часа возле операционного стола простояла. И ты это прекрасно знаешь.

— А я когда с работы возвратился? Около двенадцати ночи, забыла? И то, что у нас авария случилась, впервые слышишь?..

— Ты же ничего не сказал.

— А ты бы спросила. Почему муж в двенадцать ночи возвращается? К тому же трезвый…

— Не хватало, чтобы пьяный.

— Скоро запью, — пообещал Иван вполне серьезно. — И скоро стану вести себя как настоящие мужчины.

— Может, и любовницу заведешь?

— Может, и заведу.

По лицу Варвары пошли красные пятна.

— Ты меня еще не знаешь.

— Вижу.

— Точно, не знаешь, — сказал как-то хвастливо и чуть ли не торжественно. — Но скоро…

— Что «скоро»?

— Ничего.

Злорадная улыбка мелькнула на губах Ивана.

— Совесть не будет мучить меня, — ответил уклончиво.

— Так могут говорить лишь неблагодарные.

— Ну на кого-кого, а на неблагодарного я не похож, — процедил сквозь зубы,

— Это с какой стороны посмотреть;.»

— С какой хочешь.

Варвара решительно поднялась со стула.

— Ты сегодня не в своей тарелке, — констатировала она. — Хорошо, пусть будет по-твоему. Пойду за молоком сама.

Направилась не оглядываясь в кухню, а Иван подцепил босой ногой тапочку и яростно швырнул ее в «стенку». Не долетела, зацепилась за стул, на котором только что сидела Варвара, и Иван вдруг горестно и со страхом подумал: все, что он замыслил, не осуществится, наверно, такая уж у него планида — типичного неудачника.

От этих мыслей мороз пошел по коже. Все напрасно, а он рассчитывал…

Но Иван не признался сам себе, на что же он в самом деле рассчитывал, — нет, лучше об этом не думать и не вспоминать… Со стоном растянулся на диване и сжал ладонями виски.

В комнату заглянула Варвара.

— Успокоился? — спросила мирно.

Вот так: золотая женщина, он ей скандал, а она — успокоился?..

На мгновение Ивану стало стыдно, однако лишь на короткое, неуловимое мгновение, — сердито засопел и бросил резко:

— Прикидываешься?

— Нет, я вот о чем. Вчера ты говорил: машину надо смазать. Так пойди в гараж, я сегодня Оленьку раньше заберу, на Жуков остров поедем, искупаемся.

— На маминой машине? — спросил не без ехидства.

А ты бы сам на «Волгу» накопил?

— Мамина машина, пусть сама и смазывает.

Вероятно Варвара представила себе эту картину: седая женщина с высокой прической в элегантном английском костюме берет автомобильный шприц и лезет в яму.

Не выдержала и хохотнула.

— Смешно? — Иван вскочил с дивана. — Нашли себе шофера, да еще и слесаря!

— Но ведь ты же сам ездишь на «Волге»…

— Не езжу, а вожу. «Ваня, завтра отвезешь меня в Борисполь!» — передразнил тещу.

— Не гневи бога, и мы с тобой…

— Да, и мы. Однако… — Натянуто улыбнулся, поклонившись торшеру и даже шаркнул ногой — «Позвольте, Мария Федотовна, воспользоваться вашей машиной…», «Тебе сегодня, мама, машина не нужна? Мы с Иваном хотели бы…». Вот так: мы с тобой… Приемыши мы с тобой, иждивенцы у многоуважаемой Марии Федотовны.

— И все же ты не можешь отрицать: мама нам помогает.

— Нет, — помахал он платком перед самым Варвариным носом. — Мы квиты. Может, она нам обеды готовит, а не ты ей? А кто на базар ездит?

— На маминой машине.

— А она мне, как шоферу, платит? Знаешь, сколько надо?.. Сто рэ в месяц.

— Кто Оленьке коляску купил? И шерстяной импортный костюмчик?

Иван зажал ладонями уши.

— Снова… — чуть ли не простонал. — Снова ты свое!.. Не нужны нам ее подачки, пусть лучше Оленька паши костюмы носит, на черта ей импортные?

— Скажешь! Разве не видел, во что своего Олега Шевчуки одевают? Гонконгская рубашка…

— Нет лучше бердичевских… Местного швейного объединения, дешево и сердито.

По-видимому, Варвара сообразила, что зашла довольно далеко, и сказал примирительно:

— Давай лучше не будем… Так починишь машину?

Ивану и самому хотелось поехать куда-либо — на Жуков остров или даже дальше, в Илютовский лес, а потом на дамбу, там, правда, стоит «кирпич», однако все ездят — справа Днепр, слева Козинка и луг, сотни гектаров лугов и дубовые рощи.

Еще можно и блесну побросать, смотришь, какой-нибудь неопытный щуренок и вцепится…

Но сдаваться так просто не хотел — не позволяло самолюбие.

Видно, Варвара поняла Ивана — она всегда понимала мужа и умела взять верх, — прижалась к прямой, напряженной его спине, задышав ему в затылок, прошептала:

— Я могу сразу забрать Оленьку…

Почувствовала, как расслабилась его спина.

— А потом твоя мама глянет на спидометр — куда, спросит, ездили?

— Не бурчи.

Ивану уже и самому хотелось отправиться в гараж: он любил не так ездить, как возиться с машиной. Сам регулировал зазоры клапанов, Зажигание, менял масло и фильтры, не говоря уже о мытье и полировке — белая «Волга» Марии Федотовны, казалось, никогда не была грязной, блестела даже в дождь и заводилась с пол-оборота.

— Хорошо, — согласился Иван вроде бы неохотно, — но надо еще переставить колеса, будь готова к часу дня.

Варвара захлопотала радостно:

— Как ты мил, Ваня. Так я сварю картошки, а ты по пути забеги на базар, купи луку и огурцов, может, редьки, пообедаем уже на речке…

А Иван с облегчением думал, что проклятое напряжение, не отпускавшее его уже чуть ли не двое суток, спало, и он как-то сразу смягчился, пришел в себя.

Варвара о чем-то щебетала у него за спиной, но Иван не слушал. Пусть себе заливается, хорошая жена тем и хороша, что умеет одной ей известным способом повлиять па мужа, не переча ему.

Пусть щебечет, некоторых это раздражает, а ему нравится, лучше уж такое щебетание, чем тещино гордое или снисходительное молчание.

И еще подумал: все же как хорошо без уважаемой и весьма умной Марии Федотовны. Черт с ними, с машиной и квартирой, могли б они с Варварой и Оленькой жить в обычной малогабаритной двухкомнатной квартире — но отдельно!

Впрочем, не мог все же отделаться от мысли, что неплохо бы жить в этой большой, красиво обставленной квартире без Марии Федотовны. Он бы сколько угодно балуясь с Оленькой, валялся на толстом китайском ковре и, не нуждаясь в разрешении тещи, ездил на Козинку.

Иван быстро собрался и отправился приводить машину в порядок. Варвара, довольная, что все обошлось и удалось малой кровью победить мужа, побежала в гастроном. Купила молока, хлеба и пирожных Олюсе, возвращалась домой возбужденная предчувствием приятной поездки на природу, но все же какой-то червячок шевелился внутри — чувствовала, хоть и не хотела себе признаться в этом, что бунт Ивана небезоснователен: в последнее время ее тоже стали тяготить властность и категоричность матери, но она с детства привыкла к ним и даже не представляла, как можно вслух, да еще при людях, возразить маме.

Затем подумала и сама ужаснулась этой мысли, что, может, им действительно лучше жить отдельно, правда, считали бы каждый рубль, а она не приучена к этому. Кроме того, пришлось бы разменять квартиру. Варвара испугалась: наверно, легче перенесла бы землетрясение или другое стихийное бедствие, чем разговор с матерью на эту тему.

Варвара поднялась в лифте на седьмой этаж и увидела, что в их дверь кто-то звонит. Высокий и еще молодой человек в рубашке с короткими рукавами, она никогда не видела его, значит, знакомый Ивана либо к маме.

Достав ключи, Варвара спросила, кто именно интересует незнакомца, и тот ответил: Варвара Владимировна Бляшаная — дочь Марии Федотовны Винницкой.

Вероятно, Варвара немного растерялась или даже испугалась, мужчина сразу заметил это и, достав красную книжечку, объяснил: он из милиции и пришел поговорить. Наверно, полагал, что это успокоит женщину, и в какой-то степени достиг своей цели, по крайней мере теперь Варвара не смотрела на него, как на квартирного вора, по не совсем успокоилась. Встреча с милиционером не предвещает ничего хорошего, к тому же ей никогда еще не приходилось вести серьезный разговор с милицией, если, конечно, не считать кратковременную беседу с постовым сержантом, когда однажды перешла улицу на красный свет. А этот мужчина в гражданском, как успела узнать Варвара из удостоверения, майор милиции. Майор Хаблак Сергей Антонович из Киевского уголовного розыска. И Варвара пропустила майора в квартиру если не с легким сердцем, то и не очень-то испугавшись.

Она предложила Хаблаку место на диване, недавнем свидетеле Иванова бунта, под торшером «за двести рэ», а сама устроилась немного поодаль, за обеденным столом, подсознательно выбрав в комнате наилучшую защитную позицию. Однако, оказалось, обороняться ей было вовсе не нужно, милицейский майор начал с приветливой улыбки и предупреждения: хочет задать лишь несколько вопросов, связанных с рейсом самолета в Одессу. Рейсом, которым летела ее мать Мария Федотовна Винницкая.

Варвара облегченно вздохнула: значит, визит майора не касается непосредственно ее или Ивана. Но что она может знать о самолете?

Так и ответила этому любезному майору из уголовного розыска.

— Мария Федотовна не звонила вам из Одессы? — поинтересовался тот, явно игнорируя ее вопрос.

— Нет.

«Придется объяснять, что к чему», — подумал Хаблак без особого удовольствия, впрочем, это давало ему некоторые преимущества, и майор незамедлительно воспользовался ими.

— Вы слышали о взрыве в Борисполе? — спросил, не сводя с Варвары пристального взгляда: если причастна к этой трагедии, обязательно как-то выдаст себя.

Но Варвара повела себя так, как, вероятно, каждая дочь, узнав, что с ее матерью случилась беда: глаза у нее округлились, нижняя губа выпятилась, лицо побледнело.

— Что? — воскликнула. — Какой взрыв? Где мама?

«Нет, — подумал Хаблак, — так имитировать испуг невозможно».

— Успокойтесь, — поднял руку. — С Марией Федотовной все в порядке.

— Но вы же сказали — взрыв…

— Вы забыли: раньше я спросил, не звонила ли Мария Федотовна из Одессы.

Варварины щеки порозовели, она глубоко и с облегчением вздохнула.

— Слава богу, — сказала, — с мамой ничего не случилось. Но почему она должна звонить?

— Сейчас все объясню, — пообещал Хаблак. — Однако сначала прошу вас ответить на несколько вопросов.

— Пожалуйста. — Было видно, что Варвара и в самом деле настроена отвечать с готовностью: ведь главное — с мамой все в порядке, а остальное — ерунда.

— Ваш муж на работе?

— Нет, Иван взял отгулы, сегодня и завтра дома.

— Могу его видеть?

— Пошел к машине и скоро вернется.

— Он отвозил Марию Федотовну в Борисполь? — спросил Хаблак, хотя и знал это со слов Винницкой,

— Да.

— А вещи упаковывала Мария Федотовна?

— Я помогала ей.

— Потом ваш муж снес их в машину?

— Конечно.

— Почему вы не провожали мать в аэропорт?

— Дочь приболела, не пошла в садик, и не с кем было оставить ее.

— А почему Мария Федотовна не спустилась к машине вместе с вашим мужем?

— Не знаю. Да и разве же не все равно — пошла мама сразу или задержалась?

— Именно это я и хотел уточнить.

— Странный вопрос.

— Да и вообще эти милицейские работники странные, — усмехнулся Хаблак. Но сразу же спросил серьезно: — Надолго ли задержалась Мария Федотовна в квартире, после того как ваш муж понес чемодан? Прошу припомнить.

Варвара замигала глазами.

— Иван сказал, — стала вспоминать, — что должен проверить давление в скатах. Он вечно крутится возле машины, все свободное время что-то ремонтирует, завинчивает… Мать сказала, чтобы не медлил, так как через четверть часа должны выехать. Через четверть часа и пошла.

«Пятнадцать минут, — подумал Хаблак, — четверть часа было у Ивана Петровича Бляшаного, чтобы положить взрывчатку в тещин чемодан». А сказал другое.

— Хорошо живете, — похвалил, обведя взглядом со вкусом обставленную комнату. — Квартира у вас уютная.

Варвара довольно улыбнулась:

— Да, четыре комнаты и почти в центре, лучше не может быть.

Вспомнила: а еще несколько минут назад хотела поменяться, — стало стыдно, будто и впрямь провинилась.

— В такой квартире только жить не тужить, — начал осторожно Хаблак. — В мире и согласии…

— Конечно! — радостно согласилась Варвара. Мелькнула мысль: правду говорит этот милицейский майор, вот, посторонний человек, а понимает все, не то что Иван…

Ну чего он бесится? Да, у мамы характер — не подарок, но к каждому характеру можно приспособиться, живет же она с Иваном уже шесть лет тихо и спокойно…

Вдруг встревожилась.

— Вы скажите все-таки, — попросила, — что с мамой? Милиция ведь даром не приходит…

— Не приходит, — согласился Хаблак. — Я сейчас объясню все, однако хотел бы еще спросить вас, Варвара Владимировна, извините, может, это не очень тактично, но должен: в вашей семье все в порядке?

— То есть у меня с Иваном?

— И это… Но меня интересует, какие отношения у Ивана Петровича с вашей мамой?

— Нормальные, — ответила вполне искренне. — Не ссорятся, ну, конечно, не без трений, но дай бог, чтобы у всех было не хуже. — Внезапно насторожилась. — А почему это вас интересует?

— Потому, — ответил Хаблак, — что в чемодан одного из пассажиров самолета, которым должна была лететь в Одессу Мария Федотовна, подложили взрывчатку.

Майор увидел, как снова кровь отлила от щек Варвары Владимировны, она буквально побелела и испугалась; но отчего так пугаться сейчас, когда знает: все обошлось и мать жива-здорова?

— Ваш муж работает в мостоотряде? — спросил.

— Да, — подтвердила. — Инженером.

— Варвара Владимировна, только что вы подумали о муже нехорошо, не так ли?

Покраснела, и глаза налились слезами. Но все же возразила:

— Ошибаетесь,

— Какие у вас были основания так думать о нем?

Но Варвара уже взяла себя в руки. Ответила твердо:

— Я же говорю, вы ошибаетесь. У меня прекрасный муж, и все ваши вопросы ни к чему. — Вдруг глаза у нее снова округлились, и она заговорила быстро, словно убеждая себя в чем-то: — И что за манера — подозревать? Сказано вам: живем нормально, уважаем друг друга, а вы лишь бы внести раздор!..

Хаблак поднялся. Варвара Владимировна не убедила его, теперь следовало побывать в мостоотряде. Если Иван Петрович действительно соорудил мину с часовым механизмом, должен был оставить там хоть какие-то следы.

Взрывчатка ведь на улице не валяется.

8

Кузьма поставил на стол три бутылки сухого вина, выложил пакет с закуской, начал разворачивать, мурлыча под нос:

А я еду, а я еду за туманом,

За туманом и за запахом тайги…

Демьян, внимательно и молча наблюдавший за товарищем, подправил не без иронии:

А я еду, а я еду за деньгами,

За туманами пусть едут дураки,,

Кузьма захохотал весело и незлобиво.

— Ты мне все равно не испортишь настроение, — ответил. — Не сердись.

— С чего взял?

— Будто не видно: сидишь как барсук в норе,

— Думаешь, приятно терять товарищей?

— А ты не теряй — поехали вместе,

— Скажешь такое. Не в Боярку смотаться… И даже не в Херсон…

— Подумаешь: полсуток — и в Братске. Не успеешь и выспаться. Летишь, дремлешь, красивые стюардессы кормят тебя…

— Но ведь Киев! — уверенно возразил Демьян. — Один Днепр чего стоит!

— А ты Ангару видел?

— Говоришь, вроде сам видел.

— Не видел, — вздохнул Кузьма. — Но Коля Петренко твердил: красота! А послезавтра и я увижу…

— Увидишь, — согласился то ли с сожалением, то ли осуждающе Демьян. — Хоть напиши.

— Не забуду. — Кузьма выложил на тарелку хорошо поджаренных, еще тепловатых цыплят, развернул кулек с пирожками. В комнате запахло так вкусно, что Демьян не выдержал и глотнул слюну.

— Куда же Глеб делся? — спросил.

— Торопишься?

— От цыплят такой дух — попробуй не спешить!

— Да, посидим мы сегодня хорошо, — сказал Кузьма, и, будто в ответ на эти слова, дверь распахнулась, и в комнату ворвался Глеб Ластивка, возбужденный, растрепанный, в небрежно заправленной в брюки клетчатой рубашке. Обошел вокруг стола, изучая бутылки, и сказал презрительно:

— «Оксамит Украини», «Перлина степу», «Гурджаани»… А водочки не взял?

— Перебьешься! — отрезал Кузьма.

— Все же товарища провожаем. За это не помешало бы граммов двести — триста..»

— А я «сухарь» уважаю, — возразил Демьян, — в голову не бьет, веселит и пить приятно. Где «Гурджаани» взял?

— В винном.

Глеб налил всем по полстакана красного густого вина, подумал немного и долижи еще.

— Так выпьем за будущего первопроходца Кузьму Зинича, чтоб он с необмороженным носом ходил. За тебя, друже!

Кузьма отхлебнул, смотря, как Глеб опорожнил стакан. Стало жаль оставлять и друзей, и Киев, и эту не очень большую и комфортабельную комнату в общежитии, где прожил более трех лет.

Всего жаль, и как еще там в Сибири сложится все..»

Вон Демьян смотрит грустными глазами, что поделаешь, может, и не скоро придется встретиться…

Демьян наконец допил вино и потянулся за пирожком. Демьян все делает медленно, однако добротно, не очень-то перевыполняет нормы, процентов на пять, но в цехе его уважают больше, чем некоторых предприимчивых болтунов-ударников, у Демьяна вообще не бывает брака, не существует детали, которую бы испортил, — токарь высокого полета, классный специалист, член парткома завода.

Демьяна знают не только на их предприятии, его портрет — на районной Доске почета, через месяц-полтора получит квартиру в новом доме — все равно их братство по общежитию распадется.

Эта мысль почему-то не принесла Кузьме облегчения, и он принялся угощать друзей:

— Цыплята табака, чувствуете, хлопцы, с чесночной подливой. Возьми, Демьян, аджики, она как огонь, а ты вином заливай, грузины так и делают.

— Ученый, — улыбнулся Глеб. — А в Сибири будешь хариусом и лосятиной питаться, а на закуску — морошка.

— Разве плохо?

— Кто же говорит — плохо… И вообще, может, ты прав. Мы — народ рабочий — всюду нужны. Если как следует поразмыслить… Кому-то надо и там… — принялся рассуждать Глеб.

— И я бы с тобой… — вдруг перебил его Демьян. Глаза у него после вина заблестели, он оживился и, казалось, утратил свою природную медлительность.

— Кто же мешает? — потянулся к нему Кузьма.

— А Тамара? — нахмурился Демьян. — Представляешь, что мне Тома запоет?

— Возьми ее с собой.

— Попробуй уговорить. Она из Киева никуда.

— Да, тебе с Тамарой двухкомнатную дадут, — вставил Глеб. — Не меньше. А там, на Ангаре, походишь…

— Тамара уже в очередь на мебель встала, — как-то жалобно сознался Демьян.

Глеб захохотал.

— Куда ж с мебелью в Сибирь подаваться, — выпалил он. — И вообще, Демьян, ты уже заарканенный. Это мы с Кузьмой вольные казаки, что нам, молодым-неженатым, общежитие всюду дадут, и меньше чем по двести рублей не зарабатываем. А в Сибири, наверно, на все четыреста потянешь? — спросил у Кузьмы. — Куда деньги девать будешь?

— Не за деньгами еду.

— А за чем? Скоро на «Жигули» наберешь.

— Наберу, — неожиданно быстро согласился Кузьма, — но ведь не в том дело…

— В чем же?

— Разве не понимаешь, — сказал Демьян, — там, в Сибири, люди знаешь как растут.

— Вот-вот, — подтвердил Кузьма, — я уже на четвертом, через год диплом получу, ну а здесь что?

— Мастером поставят.

— А в Братске мне уже сейчас должность инженера предлагают. Вот, — вытянул он из кармана письмо, так и пишут, сразу заместителем начальника цеха.

— Ну, не поверил Глеб, — заместителем начальника? — Выхватил письмо; однако читать не стал, положил на стол и прижал большой загрубевшей ладонью. — Так ты в следующей пятилетие и до директора доскачешь!

Кузьма лишь пожал плечами, но не очень протестующе. Сказал:

— Я ведь горный заканчиваю, а Сибирь только разворошили. Ты про КАТЭК слышал?

— С чем это едят?

— Камско-Ачинский топливно-энергетический комплекс, голова с ушами. В Красноярском крае. И расположен этот комплекс вдоль Транссибирской магистрали. Газеты читай, скоро станет самым большим энергетическим районом всей страны понял?

Так ты ж на четвертом, а я только на второй перескочил, — хитро блеснул глазами Глеб. — К тому же на механическом…

— Вот БАМ пойдет, — мечтательно протянул Кузьма, — тогда вообще… Уголь Нерюнгри и алданская руда. Только представьте себе, какая металлургическая база! Там всем дела хватит: и горным инженерам, и механикам.

— Почти уговорил, — раздумчиво ответил Глеб. — Ты вот что, Кузьма, устроишься, напиши, что и как. А я, сам знаешь, легкий на подъем, мне собираться — две педели. По существующему законодательству, после того, как подал заявление…

— Давай… — протянул ему руку Кузьма, чтоб скрепить договор.

Он хотел сказать, что завидует друзьям, но не успел, так как в дверь постучали и сразу, без разрешения, заглянула дежурная по общежитию, скривилась недовольно и возмущенно заметила:

— Нарушаете? Разве можно в общежитии спиртное?

— Какое ж это спиртное! — улыбнулся Глеб. — Настоящим спиртным тут и не пахнет. Сухое вино, тетя Галя, вода, стало быть.

— Все равно не положено… — Женщина оглянулась на кого-то в коридоре, сказала просительно: — Вы уж их не осуждайте, провожают товарища…

Дежурная отступила, пропуская в комнату незнакомого человека, ребята поднялись, пытаясь хоть как-то загородить стол с бутылками, но посетитель лишь усмехнулся и даже извинился за не очень своевременное вторжение. Глеб уступил ему стул, сам устроился на кровати Демьяна. Дробаха выразительно посмотрел на любопытную тетю Галю, замершую в неприкрытых дверях.

— Не смею задерживать, — только и сказал.

Дежурная, видно, хотела послушать разговор, но не осмелилась возразить, пробурчала что-то сердито и не очень вежливо хлопнула дверью. И только тогда Дробаха представился. Увидел, как сразу вытянулись у парней лица, и подумал об особенностях своей профессии — все же хочет он этого или не хочет, а приносит людям беспокойство и хлопоты, — наверно, испортил этим симпатичным ребятам застолье. Но что поделаешь? И Дробаха объяснил, что он буквально на минутку, должен выяснить кое-что,

— Чего уж, — успокоил его Кузьма, — не извиняйтесь, без дела не пришли бы, но мы за собой ничего не чувствуем. — Взглянул на друзей, надеясь на поддержку, и повторил уверенно: — За нами ничего не водится, и странно, что прокуратура…

— Ну какие вы все молодые и горячие, — остановил его Дробаха, — будто прокуратура только тем и занимается, что кого-то за что-то привлекает. Разговор у меня к вам, друзья. Ведь вы, — обернулся к Кузьме, — Кузьма Зинич, мне вас достаточно точно описал ваш товарищ Ярослав. Залетал, а вот кто из вас Демьян — не знаю.

Демьян зашевелился на стуле, хотел подняться, но Дробаха остановил его. А Кузьма сказал рассудительно:

— Значит, Залетач… Что случилось со Славкой?

— Ничего особенного. — Дробаха повернулся к Кузьме: — Просто он говорил, что вы с Демьяном отвозили его в аэропорт.

— Не отрицаем.

— И упаковывали его вещи?

— Там вещей… Рубашки, трусы и майки. Побросали в сумку, ведь на самолет опаздывали.

— Почему?

— Да гуляли с вечера… Первый Славкин отпуск. Он только прошлой осенью из армии, завком путевку в Одессу дал, и мы вечером на танцы пошли. Славик немного врезал в буфете, с похмелья голова у него болела…

— А как он, Залетач, — поинтересовался Дробаха, — хороший парень? Вы с ним все время в одной комнате?

Ответил Демьян:

— Вместе работаем, вместе и живем. А парень он нормальный. Правда, ходок по девочкам, но ведь молодой, первую попавшуюся юбку увидит и бежит.

— Это пройдет, — успокоил Кузьма. — Еще не влюблялся по-настоящему. Какая-нибудь поймает на крючок, — лукаво глянул на Демьяна, — и конец свободе. На всю жизнь.

— Итак, — уточнил Дробаха, — вы уложили вещи Залетача в сумку, вы вместе с Демьяном?

— Ну да, вместе. Я же говорю, все его шмутки в одну сумку поместились.

— И поехали в аэропорт?

— Автобусом до Борисполя.

— И там сдали сумку в багаж?

— Точно,

— Никто из посторонних не мог что-нибудь положить Б нее?

Кузьма переглянулся с Демьяном.

— Нет, — заверил, — я все время ее нес. А в автобусе на коленях держал.

— А что он натворил, Славка? — спросил Демьян. — И почему вдруг его сумкой интересуетесь?

— Вопросов к вам больше нет, — ответил Дробаха уклончиво.

С этими ребятами было все ясно, рассказывать же про взрыв не хотел: в конце концов, чем меньше людей будут знать об этом, тем лучше.

— Но ведь, — заволновался Кузьма, — речь идет о нашем товарище. И даром вы не станете расспрашивать…

— Вышла путаница с багажом, — объяснил Дробаха, — и мы кое-что выясняем.

Кузьма махнул рукой:

— Если пропало что-нибудь, невелика беда. Добра у Славки — кот наплакал. Единственная ценность — нейлоновая куртка. За полсотни.

— Весьма признателен вам за информацию, — церемонно сказал Дробаха, давая понять, что разговор окончен.

— Какая уж информация… — облегченно вздохнул Кузьма. — А мы подумали: что-то случилось… Следователь из прокуратуры — и к нам…

— Только оторвал вас от обеда. — Дробаха хотел подняться, но Кузьма остановил его решительным жестом. Переглянулся с товарищами и предложил:

— Может, немного сухого вина? Отъездное я ставлю — завтра в Братск. Так прошу вас…

Дробаха покачал головой и сказал: — Будьте счастливы, ребята! У вас все еще впереди, долгая жизнь, лишь бы шли по ней достойно!

9

В ресторане только начался рабочий день, появились и официанты. Хаблак остановил одного из них, спросил;

— Борис сегодня работает? Борис Шафран? Тот указал на столик в углу слева:

Майор расположился в удобном, обитом искусственной кожей кресле. О Борисе Шафране ему сказала официантка Надежда Наконечная. Они довольно долго беседовали. Надя рассказала Хаблаку о ресторанных порядках и посоветовала поговорить с Борисом. Человек, как она считает, порядочный и скажет все, что знает. Надя так и говорила тогда майору: «Мне не верите. Шафрана расспросите. У нас в ресторане такие порядки…»

Но сначала Наконечная молчала. Узнав, почему Хаблак расспрашивает ее о чемодане, сидела с потемневшими глазами и молча смотрела на него. Потом сказала тихо и как-то утомленно:

— Этого не может быть…

— Факт остается фактом, — ответил Хаблак, имея в виду то, что случилось в аэропорту.

Надя тяжело вздохнула, будто приходя в себя, и прошептала нерешительно:

— Это они… Я для них как кость в горле.

— Кто? — поинтересовался Хаблак, внешне оставаясь спокойным. — Никогда не поверю, что кто-то поднял руку на такую молодую и красивую.

— Они! — повторила Надя уверенно. Тогда же она рассказала майору историю, которая и привела его сегодня в один из киевских ресторанов.

Хаблаку не пришлось долго ждать. Борис Шафран появился возле столика как-то незаметно, если бы майор сидел в углу, мог бы подумать, что официант вынырнул из-за спины — без пиджака, в отутюженной белой рубашке с традиционной черной бабочкой и не менее традиционной улыбкой. Был он невысокого роста, коренастый, косая сажень в плечах. Хаблак подумал — сильный. И еще подумал: такому бы не скользить меж ресторанных столиков с подносом на вытянутой руке, а держать в ней, скажем, кувалду.

Майор усмехнулся, вспомнив, как назвал когда-то кувалду один из строителей. Хаблак тогда лишь начинал службу в уголовном розыске, какое-то дело привело его на строительство гостиницы на бульваре Дружбы народов, и он увидел, как ловко управляется с кувалдой парень в мокрой от пота майке.

Хаблак что-то спросил у него, тот бросил кувалду, сказал сердито:

«Ну, сиротка, отдохни…)

«Почему — сиротка?» — не понял Хаблак,

«А потому, что никто брать не хочет, — объяснил строитель. — Кроме меня, дурака…»

Тот парень был чем-то похож на Бориса Шафрана, Хаблак еще раз внимательно посмотрел на официанта и подумал, что грязноватая, мокрая от пота майка больше была бы под стать ему, чем черная бабочка.

Видно, официант прочел во взгляде Хаблака недоброжелательность, с лица его исчезла заученная улыбка, и сухо спросил:

— Что вам нужно?

— Если вы Борис Александрович Шафран, то нужно поговорить с вами.

— В связи с чем? — настороженно спросил официант. — И извините, кто вы?

— Из милиции, — не стал таиться Хаблак. — Мне посоветовала поговорить с вами Надя Наконечная.

Шафран невольно оглянулся, будто кто-то мог подслушать их и даже само упоминание фамилии Нади — крамола. Сказал, приглушив голос:

— Но ведь я на службе…

— Лишь несколько вопросов, Борис. Принесите мне черного кофе и бутерброд или пирожное. И еще стакан минеральной воды.

— Слушаюсь, — ответил, наклонив голову. Хотел уже идти, Хаблак увидел, как Борис облегченно вздохнул — теперь имел несколько минут, чтоб приготовиться к разговору, а в том, что разговор будет не очень приятным, оба не сомневались.

Майор задержал Шафрана:

— А метр ваш тут? — спросил. Валерий Саввич Лапский, если не ошибаюсь?

И снова Шафран невольно оглянулся, но сразу овладел собой и даже махнул рукой, мол, какое это имеет значение: ресторанная жизнь размеренна и регламентированна, независимо от присутствия или отсутствия какого-то Лапского. Но все же объяснил:

— Валерий Саввич так рано не появляется. Ближе к вечеру, когда настоящие клиенты приходят.

— Значит, я ненастоящий? — с сожалением и как будто обиженно вздохнул Хаблак.

Борис подтвердил:

— Выходит, так. Разве настоящий клиент заказывает кофе и пирожные?

Хаблаку стало весело.

— И минеральную воду вместо коньяка?

— Вот-вот, — поддакнул Борис. — А что вам сказала Надя? — Он взглянул тревожно и даже испуганно. — Где могли ее увидеть? Ведь она вылетела в Одессу.

— Об этом и поговорить нужно, — ответил Хаблак. — Принесите кофе, Борис, немного побеседуем, пока нет Лапского. Посетителей у вас, кажется, негусто.

— Нет, и пусть это вас не волнует: я скажу ребятам, они моими клиентами займутся.

Борис скользнул между креслами, машинально поправил цветы на соседнем столике, Хаблак увидел, как вежливо остановился Шафран, пропуская посетителя, и подумал, что, может, он и не прав относительно кувалды, кому-то нужно работать и тут, может, в основном это и женское дело, вон какая симпатичная девушка стоит в дверях, ожидая клиентов, а случаются ведь и хулиганы…

Хаблак расправил складку на белоснежной, еще не запятнанной скатерти и подумал, что ресторанная жизнь совсем не простая, что тут немало своих подводных рифов и сложностей и что этот крепыш Борис с черной бабочкой и приветливой улыбкой на скуластом лице повидал всего. Еще раз расправил складку — никак не повиновалась ему — и вспомнил Надю Наконечную и ее рассказ в аэропорту. Взволнованный и не очень складный.

«Ну и ну, — покрутил головой Хаблак, — если то, что она говорила, правда…»

Лапский, не спрашивая разрешения, зашел в директорский кабинет и щелкнул дверным замком.

— Плохие дела, Федя, — сказал коротко. Сел в низкое кресло и вытянул ноги, обутые в лакированные черные туфли. — Налей мне рюмку коньяку. Налей и себе, дела в самом деле скверные, надо все обсудить.

Федор Федорович с готовностью, будто только и ожидал такой просьбы, вынул из ящика дешевого и поцарапанного письменного стола бутылку марочного коньяка «Карпаты» и два хрустальных бокальчика. Налил Лапскому полный, а себе немного.

«И тут хитрит, — неприязненно подумал Лапский. — Привык ловчить везде. Но по мелочам, как жулик, без масштаба и перспективы. Нет у него размаха. Однако, — решил, — может, это и к лучшему. Размах есть у Валерия Саввича Лапского, есть и голова на плечах, у Федора же Федоровича только директорский кабинет с потрепанным столом и марочным коньяком в нем».

— А не паникуешь? — Федор Федорович отхлебнул коньяку и сощурился от удовольствия.

«Алкаш проклятый… — чуть не вырвалось у Лапского. — Я бы тебя на месте нашего начальства давно выкинул из ресторана без выходного пособия».

Однако был вынужден признать, что именно это качество их директора и устраивает его, Лапского, да третьего их компаньона — Анну Бориславовну Утку. А Федор Федорович пусть тешится марочным коньяком: ежедневно получает наличными тридцать — сорок рублей, иногда даже полсотни, это подумать только, зеленую бумажку ни за что, фактически за невмешательство.

— Ну что же случилось, Валера? — спросил директор не очень озабоченно. — Неужели сам не можешь уладить?

— А случилось то, Федя, — не без злорадства сообщил Лапский, — что сегодня твоя тридцатка гавкнула.

— Не ври.

«Этот болван еще и не верит!» — возмутился Лапский. Сказал, понюхав коньяк и едва пригубив:

— И не только сегодня, а и в ближайшем обозримом будущем.

Наконец до директора дошло. Поставил недопитый коньяк и спросил недоверчиво:

— Ты имеешь в виду?..

— Да, я имею в виду, что придется тебе, Федя, перебиваться на зарплату в размере двести пятьдесят рублей ежемесячно. Вместе с прогрессивкой за перевыполнение плана. Если, конечно, мы этот план будем перевыполнять.

— Ты что, с ума сошел?

— Видишь, двести пятьдесят тебе уже мало…

Федор Федорович автоматически долил свой бокальчик и осушил его одним духом.

— Плохие шутки, Валера, — бросил хмуро.

— Я не шучу, Федя. — Лапский закинул нога за ногу, покачал ею, глядя на блестящий носок лакированной туфли. — Эта шлендра, Надька Наконечная, подговаривает официантов и свою пятерку сегодня не внесла.

Директор беспечно махнул рукой:

— Уволим! Надьку уволим — и с концами.

— Не выйдет.

— Это почему же? Запишем ей выговоряку, найдем за что, потом рассмотрит местком, а я— приказ. На жалобы клиентов спишем.

— Нет, — покачал головой Лапский, — эта пройдоха языкатая; совесть у нее, видите ли, заговорила — пойдет по инстанциям, а нам сие ни к чему.

— Что же делать?

Теперь Валерий Саввич увидел неподдельную тревогу в бегающих глазках директора. Отпил коньяку и сказал тоном, исключающим возражения:

— Сделаешь так, Федя. Этой Наконечной вместо выговора — благодарность. И в отпуск ее, я уже договорился с месткомом, путевку ей в Одессу выделили. Санаторий, теплое море, пляж — все для передовиков производства.

Директор недовольно покрутил головой:

— Вернется — на голову сядет.

— Нет, — блеснул глазами Лапский. — Не вернется.

— Как так?

— А ты что-нибудь придумай. Впереди целый месяц на размышления. Выдвинь ее куда-то как передовика производства. Надька к тому же студентка торгового института, ей расти надо, а не в официантках бегать.

— Трудно, — грустно возразил директор, — она же у нас лишь три недели…

Лапский разозлился.

— А мне, думаешь, легко было ей путевку выбить? — воскликнул. — Она ведь к нам по переводу попала, другие же годами работают!.. И все же сделал!

— Путевка в наших руках, а выдвижение от треста зависит. Сомнительное дело…

Лапский подумал, что директор на этот раз прав. Но подумал также, что отказ платить ежедневную десятку или пятерку — только начало, в конце концов, эти десятки — тьфу, на ежедневные мелкие расходы директору и еще кое-кому, лишь бы молчали.

Главный же источник их доходов, его и заведующей производством Утки, — совсем другой, о нем не знает ни директор, ни официантка Надька, правда, может, Надька или кто-либо из других официантов догадывается, поэтому следует немедленно под корень рубить — Надежда Наконечная не должна вернуться в ресторан.

Валерий Саввич насупился: вообще-то есть разные способы, только о них не должен знать никто, даже этот болван в директорском кресле,

И еще: надо обсудить эту проблему с Уткой. Умная женщина, энергичная и решительная, светлая голова и умеет найти подход к человеку. Не разбрасывается деньгами — одному пятерочку, другому — красненькую, все шито-крыто, аккуратно, все признательны ей, благодарят и кланяются.

А за что, спросить бы, благодарить?

Лапский самодовольно усмехнулся. У них все организовано, все продумано и выверено. Ну кто может представить себе, что в основном все махинации делаются не в ресторане, а в скромной столовой самообслуживания на первом этаже?

В ресторане — ажур, ресторан — под колпаком трестовских ревизоров и работников отдела борьбы с разными расхитителями; то, что, к примеру, официант припишет к счету рубль или десятку, — это его личное дело: попался — отвечай; официанту можно записать выговор, уволить с работы, даже в крайнем случае, если уж точно поймали за руку, отдать под суд…

Все правильно, и он первый выступит на общем собрании коллектива с гневным осуждением недостойного поведения любителя чаевых.

А что: знай, у кого брать. Для этого ты поставлен тут, для этого ты и бегаешь с черной бабочкой, знай, перед кем вилять, клиент должен платить за все…

Даже за вареники с мясом или обычной картошкой, вдруг подумал Валерий Саввич, подумал не без удовольствия, ибо помнил, сколько они с уважаемой Анной Бориславовной нагребли на этих варениках. Не считая уж бифштексов, отбивных, закусок…

Да и кто сосчитает блюда, которые съедаются в обычной столовой самообслуживания, и кто может знать, что с каждого вареника или бифштекса идут отчисления..«

От этих мыслей Валерию Саввичу стало приятно и одновременно жутко, жутко за свое светлое будущее, подумал: может, следует и остановиться, нагребли уже достаточно, одних сберегательных книжек на предъявителя десять, кажется, и каждая на семь тысяч, стоп, десять или одиннадцать, боже мой, он даже забыл, сколько у него книжек, да, конечно, одиннадцать, значит, только на сберегательных книжках…

А когда-то сладкой мечтой было пятьдесят тысяч, Пятьдесят — и точка. Сумма казалась недосягаемой, ее хватило бы на всю жизнь, безбедную, даже с комфортом, однако он давно уже определил новую цифру, давая слово остановиться на ней и заранее зная, что ничего из этого не выйдет: жажда потребления была в нем неистребима — ковры, сервизы, хрусталь, ювелирные изделия.

Да и что для них с Уткой золото? Анна Бориславовна рассказывала: позавчера ехала в переполненном троллейбусе и потеряла золотые часы с браслетом. Так даже и не стала искать. Попробуй растолкать пассажиров! Себе дороже…

Лапский подумал: он бы все же растолкал, не такой уж он гордый, как Утка.

Вот проклятая баба, ума и спеси хватит на десятерых, и это — с такой фамилией!..

Валерий Саввич допил коньяк и покрутил в мясистых пальцах хрустальный бокальчик.

— Итак, — сказал как-то неопределенно, — я тебя, Федя, предупредил. Так делай выводы. — Вздохнул и поднялся, не сомневаясь, что решать за директора придется ему, Валерию Саввичу Лапскому. Что ж, он выберется и из такого переплета, в конце концов, овчинка стоит выделки.

Борис принес все сразу: кофе, бутылку минеральной воды, бутерброд и пирожные. Хаблак с удовольствием выпил полстакана холодной воды и указал Борису глазами на кресло рядом.

— Садитесь, — попросил, — а то вроде неудобно разговаривать. Как-то не на равных.

Шафран присел на краешек кресла, будто приготовился вскочить, и выжидательно уставился на Хаблака. Майор не стал испытывать его терпение:

— Надя рассказала кое-что о ваших порядках. Ну о ежедневных пятерках и десятках Лапскому.

Борис заерзал в кресле.

— Было, — ответил не очень уверенно. — Бывало, — поправился, очевидно вспомнив, что разговаривает все же с работником милиции.

Хаблак решил немного успокоить его.

— Видите, Борис, — сказал он, — я не веду протокол, и разговариваем мы с вами неофициально. Понимаю, и вы некрасиво выглядите в этой истории, но никто не собирается привлекать вас к ответственности.

Борис кивнул, облизал сухие губы и молвил чуть ли не шепотом;

— Надя Наконечная рассказала вам о наших ресторанных порядках, и я подтверждаю…

— Кому шли эти деньги?

— Валерий Саввич говорил: директору и ревизорам.

— Таким образом, Лапский сам наталкивал вас на обсчитывание клиентов и поборы с них в виде чаевых?

— Почему наталкивал? И сейчас — тоже…

— Надя говорила: вы отказались.

— Думаете, все?

— Нет, я так не думаю.

— То-то же.

— И легко набрать эту ежедневную десятку? Ведь должны что-то оставить и себе…

— Смотря какие клиенты… — ответил Борис неопределенно.

— Ну, Борис, мы же с вами откровенны и без протокола.

— Если деловые люди гуляют, самое меньшее — четвертак…

— Деловые?

Борис посмотрел недоверчиво:

— Неужели не знаете?

— Догадываюсь.

— Но деловые гуляют не каждый вечер. Кроме того, знают, где сесть. У них свои официанты и свои столики.

— Правда?

— Если даже загодя не заказали, Лапский устроит,

— И сколько за вечер оставляют у вас деловые?

Борис задумался лишь на секунду или две.

— Обычная компания из пяти-шести человек оставляет рублей сто — сто пятьдесят. Если с девушками, немного больше. Как правило, но не всегда. А деловые — рублей шестьсот — семьсот.

— Ну да? — удивился Хаблак. — Разве один человек за вечер может съесть и выпить на сотню?

— Одна бутылка марочного коньяка у нас, — уточнил Борис, — не меньше тридцатки. А деловой, когда еще в ударе, и с двумя справится. Вот и считайте…

— А сколько у вас официантов?

— В этом зале семеро.

— Семьдесят рублей чистого налога?

— Было.

— Значит, вы теперь прекратили давать Лапскому на лапу, — улыбнулся каламбуру Хаблак. — И что же он?

— Приходится мне держать ухо востро. Балансировать, как канатоходцу. Один неверный шаг и…

— Почему не жаловались?

— Одна пробовала — съели, и костей не осталось. К тому же как доказать?

— Есть разные способы.

— А вы учтите, люди всякие работают, и кое-кого такие порядки вполне устраивают.

— Вас — нет?

— Не разговаривал бы с вами. Меня, Надю, еще нескольких…

— По-моему, открутить Лапскому голову не так уж и сложно.

Борце возразил:

— Вы не знаете его: зверь!

— Кстати, как бы между прочим поинтересовался Хаблак, — когда улетала Надя, Лапский был тут, в ресторане?

— Да. Надя прибежала к двенадцати — попрощаться. И Валерий Саввич пришел.

— К двенадцати?

— Да.

— Но сейчас ведь его нет…

— А он в это время никогда не появляется,

— Позавчера же пришел?

— Выходит, так.

Информация была очень интересной, и Хаблак продолжал:

— Наконечная сказала, что прямо из ресторана поехала в аэропорт. Значит, пришла с чемоданом?

— Наверно, я не видел.

— Скажите, Борис, вы же не приходите на работу в этой рубашке с бабочкой?

— Конечно. Есть комната, где переодеваемся.

— А женщины?

— И они тоже.

— И Надя, возможно, оставила чемодан в этой комнате?

— А где же еще?

— Лапский или кто-либо другой могли зайти туда?

— Комнаты на ключ не закрываются.

— И кто-то мог залезть в Надин чемодан?

— Что вы, у нас этого никто себе не позволит, Сколько работаем, не было случая.

— А в принципе?

— Я же говорю: комнаты не закрываются.

Хаблак подумал, что он, пожалуй, получил от Шафрана максимум нужных сведений.

— Спасибо, — сказал, — вы помогли нам.

Официант нерешительно поднялся.

— И это все? — спросил недоверчиво. — А что будет с нами? И с Лапским?

— Со временем все решится, — уверенно пообещал Хаблак. — А вы держитесь своей линии. Сами понимаете: честному человеку ничто не угрожает.

10

Хаблак вскипятил в чашке воду, бросил бумажный пакетик с чаем, сидел, думал, машинально помешивая ложечкой, и совсем забыл о чае, вспомнил, когда тот уже почти остыл, но подогревать не хотелось, хлебнул холодного. На чистом листке бумаги написал две фамилии: Бляшаный Иван Петрович, а немного ниже — Лапский Валерий Саввич.

Решил, что Валерий Саввич, наверно, уже появился в ресторане, вечерние посетители, правда, еще не занимают столики, но к их приходу следует подготовиться; вероятно, уже есть заказы, и надо сориентироваться, кого куда посадить и кто кого должен обслуживать.

Однако с Лапским можно увидеться и вечером, никуда не денется, тем более что у Хаблака не было твердой уверенности, стоит ли разговаривать с Валерием Саввичем, по-видимому, следует раньше собрать о нем кое- какие сведения, — может, кто-то и заметил, как он лез в чемодан Наконечной.

Собравшись побывать прежде в мостоотряде, Хаблак вызвал машину. Допив холодный и невкусный чай, бросил в ящик листок с двумя старательно выписанными черным фломастером фамилиями, подумал, что надо бы позвонить Дробахе, набрал номер, но безрезультатно — Иван Яковлевич не ответил. Только положил трубку звонок, оказалось: Одесса. Знакомый Хаблака, заместитель начальника областного управления уголовного розыска подполковник Гурий Андреевич Басов сообщил такое, что майор сразу забыл о вызванной машине и поспешил к Каштанову. Как ни торопился, пришлось. посидеть в приемной — полковник разговаривал с каким-то посетителем. Хаблак счел, что слишком долго, хотя прождал всего четыре минуты.

— Что-то новое о взрыве? — спросил Каштанов.

— Да, десять минут назад позвонили из Одессы. На берегу моря за Лузановкой погиб один из пассажиров того самолета — Михаил Никитич Манжула. Упал в море с крутого берега и разбился на камнях. Или столкнули.

— Когда?

— Тело нашли около десяти. Был еще теплый.

— Как установили, что именно Манжула?

Мне звонил Басов, вы знаете его?

— Слышал.

— Зубы съел в розыске. Он не исключает случайной трагедии. Во-первых, у Манжулы нашли много денег, около двух тысяч, еще документы, японские часы. Значит, не грабители. Во-вторых, тропинка там проходит по самому краю обрыва. Мог оступиться и упасть. Ну а список пассажиров того рейса был в милиции.

— Дробаха знает?

— Еще нет, я прямо к вам.

Каштанов покрутил телефонный диск, ему повезло: Дробаха ответил, видно, только появился. Выслушав сообщение, Иван Яковлевич попросил передать трубку Хаблаку.

— Не помню я Манжулу, — сказал недовольно, — вероятно, вам пришлось разбираться с ним?

Хаблак вспомнил элегантного мужчину в белых джинсах и сером пиджаке, сшитом дорогим портным.

Человек с зарплатой сто семьдесят рублей, в кармане которого находят две тысячи. Рядовой снабженец, ну, может, не совсем рядовой, заместитель начальника отдела, однако белые джинсы, японские часы и деньги…

Деньги, которых не взяли…

Не в его ли чемодане тикал часовой механизм мины?

А как он сказал тогда?

Хаблак еще раз представил себе Манжулу. Сидит на стуле непринужденно, заложив нога на ногу, смотрит ему прямо в глаза и отвечает убежденно:

«Нет, товарищ, ищите в другом месте, в моем чемодане не было ничего постороннего. Гарантия».

Может, это было сказано немного иначе, но последнее слово «гарантия» Хаблак помнил абсолютно точно. Как я уверенный тон, каким оно было произнесено.

Выходит, соврал. И соврал на свою голову, видно» провинился перед кем-то, и провинился основательно, раз все-таки дотянулись до него.

А может, и в самом деле оступился или споткнулся на узкой тропинке над обрывом.

— Да, Иван Яковлевич, — ответил Дробахе, — помню я Манжулу, снабженец Одесского машиностроительного завода. Тогда он не вызвал у меня никаких подозрений.

— А теперь?

— Не нравится мне эта история.

— Кому же понравится? А что тут, в Киеве?

— Двое из четверых отпали.

— У меня требует выяснений один. Доктор наук из научно-исследовательского института. Но, кажется мне, все это пустое. Знаете анекдот о внутреннем голосе?

— Слышал.

— Так вот внутренний голос подсказывает мне…

— Что надо лететь в Одессу?

— Немедленно, первым же рейсом.

— А вы?

— Буду разрабатывать киевские версии.

— Мы должны увидеться. Времени достаточно, ближайший одесский рейс через три часа.

— Сейчас я подскочу к вам. Домой заедете?

— Подкинете меня на Русановку?

— Моя машина будет в вашем распоряжении.

Хаблак положил трубку и встретился с укоряющим взглядом Каштанова. Сразу сообразил, чем недоволен полковник, и объяснил:

— Конечно, негоже следователю по особо важным делам ехать к простому смертному, но у нас с Иваном Яковлевичем свои отношения, и он не обидится.

— Скоро и с генералами на дружеской ноге будешь… — пробурчал незлобиво полковник. Спросил: — Одесситы как там, все осмотрели?

— Басов сам выезжал на место преступления.

— Ну и что?

— Басов — это фирма.

— Молодежь теперь говорит не фирма, а фирма, — будто и некстати сказал Каштанов. — Надеюсь, они догадались поставить там милицейский пост?

— Догадались.

— Какие-то следы есть?

— Кажется, не очень…

— А ты говоришь: фирма. Хорошо, лети, я на тебя полагаюсь.

С Мариной Хаблак увидеться де успел, лишь предупредил по телефону, что вылетает в Одессу, а вот со Степаном попрощался — садик сразу за их домом, и дети из младшей группы как раз резвились на воздухе.

Сын сидел на деревянном коне, крепко обняв его за шею, а другой малыш пытался стянуть его; Степан отбрыкивался, сопел, но держался, и Хаблак подумал: пусть так будет всегда — лишь бы на коне.

Он сам снял с коня Степана, тому это не очень понравилось, но Хаблак посадил его себе на шею. Теперь сын был выше всех, он оседлал отца и весело хохотал. Хаблаку было тоже весело и радостно, и он с сожалением ссадил сына, ведь времени оставалось совсем мало, и Дробаха ожидал за живой оградой садика.

В самолете Хаблак думал: неплохо было бы подключить к расследованию старшего лейтенанта Волошина. Когда-то Волошин здорово помог ему: тогда Хаблак вымпел на целую группу валютчиков, крутившихся около бармена одесского ресторана «Моряк».

Хаблак с удовольствием вспоминал это дело. В то время им очень повезло, хотя, казалось, не было никаких следов.

Будут ли они сейчас?

Как говорил ему Волошин? У нас — порт, все смешалось, сам черт шею сломает. А они не черти, а обычные милицейские офицеры, и шею ломать никому не хочется.

Хаблак снова представил Манжулу и его пижонские белые джинсы. Прошло всего несколько дней, как виделись, а уже нет человека. Видно, знал что-то или догадывался, но промолчал. Если бы рассказал, может, остался бы жив.

А он— «гарантия»…

Значит, были у него серьезные основания.

Вот его и убили. Наверно, убили… И называется он сейчас, согласно казенной терминологии, «потерпевший».

А если не потерпевший, а тоже преступник?

Первое, о чем подумал Хаблак в Одесском аэропорту: вероятно, телепатия все же существует, ну не в ее шарлатанских крайностях, а в каких-то еще неизвестных человечеству формах и проявлениях, поскольку возле выхода с поля увидел знакомое круглое и симпатичное лицо старшего лейтенанта Захара Волошина, Невдалеке стояла и «Волга». Хаблака встречали по первому разряду, он это понял сразу, но набрался нахальства и поинтересовался, где же Басов.

Волошин обиделся, но, пожалуй, не очень.

— Тебе уже старших лейтенантов мало, — хохотнул, — подавай подполковников! Перебьешься.

Хаблак почувствовал, что допустил бестактность, и начал оправдываться:

— Мне очень приятно тебя видеть, в самолете даже мечтал об этом. Но Басов ведь был на месте происшествия, хотел сразу расспросить его.

— Подполковник на совещании в облисполкоме.

— Но рабочий день заканчивается.

— Однако не закончился. Сейчас мы устроим тебя в гостиницу, тем временем Гурий Андреевич освободится, можете даже поужинать вместе, объедините полезной с приятным.

— А ты знаешь, где это произошло?

— Происшествие с Манжулой?

— Ну да.

— Чего я только не знаю!

— Тогда сделаем так: гостиница и ужин, надеюсь, от нас не уйдут, поехали прямо туда.

— Невтерпеж?

— Слушай, старик, а если ночью дождь пойдет?

— И смоет и так едва заметные следы?

— Ты догадлив.

— На том стоим. Но ведь, видишь, солнце, и синоптики говорят, что такая погода…

— Ты им веришь?

— Не очень.

— Поехали?

— Поехали. — Волошина не надо было убеждать, понимал: Хаблак прав, и он на его месте поступил бы так же.

Путь от аэропорта к Лузановке пролегал чуть ли не через весь город, потом они выскочили на приморское шоссе, ведущее в Николаев. Шофер гнал «Волгу» уверенно, и не успели они с Волошиным наговориться, как свернул на боковую грунтовую дорогу, машину начало бросать на колдобинах; проехали еще немного и остановились.

Грунтовая дорога тут, собственно, кончалась, кто-то перекопал ее, чтоб машины не подъезжали к морю — оно было совсем рядом, метрах в ста пятидесяти — двухстах, тихое, синее, даже золотистое — солнце садилось в него и, казалось, растворялось в воде.

Хаблак машинально направился к морю, вероятно, каждый так бы повел себя, море гипнотизирует и притягивает, но Волошин указал майору на тропинку, круто поднимающуюся из ложбины на гору, и Хаблак пошел за старшим лейтенантом, все время оглядываясь на море.

Белый пассажирский корабль шел вдоль берега, совсем недалеко, а под самой горой, на которую они взбирались, стояла рыбачья шаланда, и чайки скандалили над нею. Ссорились, бросались на воду, горланили резко и требовательно, а на корме шаланды лежал человек, подложив руку под голову, и дремал, не обращая внимания ни на крикливых чаек, пи на вековечное морское раздолье.

Хаблак позавидовал ему: они карабкаются по извилистой тропинке, сейчас засуетятся в поисках следов, а человек тот раскинулся на солнце, он далек от их, пусть и важных, хлопот, сети поставлены, и рыба ловится, шаланду покачивает легкий ветерок, пахнет морем и сухой полынью с берега, и, хоть горланят чайки, под их крики даже лучше спится.

Вверху, опершись спиной о шероховатый ствол акации, сидел милицейский сержант, небось ему надоели чайки, жаркое солнце, пожалуй, и море, он видел их каждый день, и Хаблак подумал: сам он сейчас мечтает сбежать по тропинке и окунуться в море, а сержант, может, не купался уже неделю или больше, так ему осточертели и море, и солнце.

Сержант обрадовался им, как ближайшим родственникам, его можно было понять, чуть ли не весь день протомился тут. К тому же, наверно, был твердо убежден, что это его сидение ни к чему — ну оступился человек, не удержал равновесия, покатился с горы, такая уж судьба. Сам виноват, надо быть осторожнее и не шляться над обрывом, тут высота, костей не соберешь…

А если даже подтолкнули человека? Попробуй установить это… Пускали и собаку, довела до шоссе, а тут и без собаки понятно: человек мог прийти сюда только со стороны шоссе.

Откуда же еще?

Дальше — пионерский лагерь, территория его огорожена, посторонних не пускают, справа — санаторий, да и вообще тут каждый клочок морского побережья занята санатории, дома отдыха, дачи, лагеря.

Вон только за полкилометра ложбинка заболоченная и эта гора свободны — напротив через шоссе село, и людям нужен выход к морю, попробуй его занять, жалоб не оберешься.

— Никто тут не шатался? — спросил Волошин.

Сержант, сбив сухую траву с брюк, совсем по-домашнему развел руками и объяснил:

— Кому ж охота сюда карабкаться? Разве только детишкам и дачникам… Петька с мальчишками интересовались, но я отогнал.

— Сержант Биленко, — представил Волошин. — Живет тут, — кивнул в сторону, где за шоссе виднелись домики под шифером и черепицей, — в совхозном поселке, и всех знает.

Хаблак подошел к самому краю крутого берега. Море подмывало его, он медленно и неохотно отступал, последний оползень, видно, был совсем недавно, море не успело еще смыть каменистую землю.

— Где нашли тело погибшего? — спросил Хаблак у сержанта.

Тот указал на прибрежные камни:

— Вон там, видите, немного правее. Если споткнулся, удержаться трудно, пошатнулся и упал, тут ничто не спасет.

И в самом деле, крутой берег нависал над самым морем. Хаблак представил, как падал Манжула, и содрогнулся, закрыв глаза. Вероятно, Манжула несколько раз ударился об острые выступы горы, прежде чем разбился на прибрежных камнях.

Майор вздохнул и сошел с тропинки. Сказал недовольно:

— Место такое опасное, я бы запретил тут шататься.

— Как? — не удержался от ироничной улыбки сержант. — Милицейский пост не поставишь. Да и не ходят тут, иногда только пацаны и дачники. Те всюду пролезут, будет пост или нет. Но до этого времени как-то обходилось.

— Объявление бы написали, — поддержал Хаблака Волошин. — На фанере или доске. Опасная зона, и ходить запрещено. Хотя бы предупредили людей.

— Скажу председателю сельсовета, — пообещал сержант, но без энтузиазма, без сомнения знал, что это объявление все равно ни на кого не повлияет, только раззадорит любопытных,

Хаблак взглянул на часы — около шести, значит, у них с Волошиным есть часа три, чтоб осмотреть гору и подходы к ней.

— А дачников в вашем селе много? — спросил сержанта.

— Не так уж, но есть. До моря километра три, три с половиной, да и через шоссе переходить в жару не очень приятно. Не то что в прибрежных селах. Там люди деньгу лопатой гребут, а у нас не очень. Есть, конечно, и у нас дачники — из Одессы и других городов, кто беднее, ну и родственники приезжают. У нас дорого за комнату не берут, а в совхозном магазине овощи всегда по государственной цене, не то что у приморских спекулянтов, у них попробуй купить! За помидоры знаете сколько дерут?.. А персики и виноград!..

Хаблак дал сержанту фотографию Манжулы, которую предусмотрительный Волошин догадался прихватить с собой.

— Вот что, Биленко, — попросил, но просьба его прозвучала как приказ, — пока мы со старшим лейтенантом тут будем трудиться, покажите этот снимок в селе. Может, кто-нибудь и узнает.

Сержант с радостью взял фотографию: наконец покинет это осточертевшее место, к тому же, наверно, еще не обедал, обошелся бутербродами, вон под акацией портфель, из которого выглядывают термос и промасленная бумага.

— Сделаем, — пообещал твердо, — я тех, кто комнаты сдает, знаю, у них прежде всего и поспрашиваю.

— Вот-вот, — одобрил Хаблак, — это очень важно, надеюсь, понимаете?

— Как не понимать, — вытянулся сержант, — все будет сделано, товарищ…

— Майор, — подсказал Волошин.

Сержант вытянулся еще старательнее: майор из самого Киева не приедет из-за какой-то мелочи на пустынный черноморский берег.

Биленко ушел, а Хаблак с Волошиным внимательно, метр за метром, начали осматривать местность. Грунт был тяжелый, глинистый. Дождь прошел трое суток назад, днем, когда туман затянул Одесский аэропорт, с того времени стояла жара, и солнце высушило землю. Следов на тропинке и возле нее не нашли, валялись только окурки, но уже намоченные дождем и пожелтевшие на солнце,

Волошин ругался сквозь зубы, проклинал южный зной, так усложняющий работу одесситов: все у них, мол, как-то не так, и слава о них какая-то подмоченная — порт, Привоз, жаргон, оперетта с Водяным. Вон в Ленинграде, хоть и тоже порт, все солидно и капитально, памятник Петру, а не какому-то малоизвестному Дюку Ришелье, дожди не такая уж редкость, и грунт не каменеет за каких-нибудь пару дней.

Он ругался и бурчал, однако все же первый заметил след от каблука на узком промежутке между тропинкой и краем обрыва, как раз над камнями, где разбился Манжула.

Хаблак стал на колени и чуть ли не обнюхал этот след: каблук и половина подошвы отпечатались более или менее выразительно, каблук резиновый или из какого-то заменителя, совсем новый, с рубчиком, чтобы обувь не скользила.

Волошин снял со следа гипсовый отпечаток, и они продолжили поиски. Следов больше не нашли, да и вообще не попалось больше ничего, кроме свежего окурка сигареты «Кент», зацепившегося за высохшую полынь метрах в семи от тропинки.

Окурок взяли осторожно, пинцетом, и спрятали в целлофановый пакетик, как будто это была невероятная ценность — докуренная почти до фильтра сигарета.

— А мы молодцы, — хвастливо промолвил Хаблак. — «Группа Басова не все заметила.

— Не критикуй мое начальство, — возразил Волошин. — Не знаем, что у них.

Еще два часа лазили они по горе, осматривая каждый клочок земли, каждый кустик полыни или ковыля. Солнце закатилось за тучу над самым горизонтом, когда прекратили поиски. Волошин закурил и сел над обрывом, а Хаблак начал медленно спускаться тропинкой. Вдруг остановился и позвал Волошина. Тот неохотно поднялся, бросил окурок, посмотрел, как летит с высоты и спустился к майору.

Хаблак присел на тропинке там, где она только начинала свой крутой подъем.

— Глянь-ка сюда, Захар!.. Как считаешь, что это такое? —  Он ткнул пальцем в едва заметную полоску в пыли рядом с тропинкой.

Волошин опустился на колени.

— Может, мальчишка тянул, палку по земле, — предположил он.

— Не исключено. А представь себе: мы с тобой тянем третьего… Ты взял его под мышки, я за ноги. И одну ногу на мгновение выпустил…

— Думаешь, она и оставила эту борозду?

— Может быть такое, Захар?

— Почему бы и нет…

Хаблак сделал несколько фотографий этого следа. Волошин посмотрел, как майор щелкает аппаратом, и сказал:

— Преступники могли оглушить Манжулу тут, в ложбинке. Место безлюдное, пляжники ходят редко. Оглушили или даже убили. Потом отнесли тело наверх и сбросили с обрыва.

— Угу, — подтвердил Хаблак. — Но ты забыл про след каблука. Завтра утром эксперты сравнят его с каблуками туфель Манжулы и, допустим, установят идентичность… Что тогда скажешь?

— Скажу, что этот Манжула несусветный болван. Если это его след, не о чем говорить: оступился и сорвался с кручи.

Шофер спал на заднем сиденье «Волги». Хаблак тоже с удовольствием подремал бы часок или больше, с сожалением посмотрел на потемневшее вечернее море — купание сняло бы усталость, но они должны были еще найти сержанта Биленко. Правда, долго искать его не пришлось — шофер подвез их к нарядному, сложенному из песчаника домику. Биленко пригласил офицеров в беседку, пошептался с женой, та побежала в летнюю кухню, а сержант налил всем по стакану холодной воды и, глядя, как жадно пьют, сказал не без гордости:

— Нашел. Этот Манжула снял комнату здесь неподалеку, у Григория Ахремовича Граба. Позавчера.

«На следующий день после возвращения в Одессу, — отметил про себя Хаблак. — Спешил».

— Ведите нас, сержант, к Грабу, — распорядился он.

— Но, — предложил Биленко не очень решительно, — сейчас жена сообразит ужин. Проголодались же…

— Не пропадет твой ужин, — заверил Волошин. — Пока жена соображает, дело сделаем.

Григорий Ахремович Граб, человек пожилой и рабочий, судя по мозолистым рукам и продубленному ветрами и солнцем морщинистому лицу — это было видно даже в сумерках, — сидел на лавочке возле ворот и грыз семечки. Вероятно, сержант предупредил его, что возможны визитеры, потому что нисколько не удивился их приходу, лишь подвинулся, освобождая место, и предложил гостям семечки.

Хаблак отказался, а Волошин взял пол горсти, бросил семечки в рот и выплюнул шелуху подальше от скамейки, чтоб не сорить возле усадьбы. Видно, хозяину понравилось это, он улыбнулся и сам начал разговор:

— Жаль человека, неплохой был мужик — Манжула, мой постоялец то есть, не жадный и побеседовать мог»

— Но ведь знали вы его только два дня, — усомнился Хаблак.

— Человека и за полдня раскусить можно, — безапелляционно возразил Граб. — А то и за час. Я к ним, дачникам, уже привык, с первого взгляда распознать могу.

— Неужели? — не поверил Волошин.

— Да, с первого взгляда, — продолжал Граб. — Все оно, выходит, в компоненте. Я ему цену за комнату и гляжу, как он на это… Сразу человека видно.

— И сколько же ты с него слупил? — без церемоний поинтересовался Биленко.

— В меру, сержант, без запроса.

— Знаем вас, без запроса…

— Зелененькая, разве много?

— Зелененькая — это еще по-божески. И он не торговался.

— Я же говорю: сразу человека видно — вперед заплатил.

— Манжулины вещи у вас? — спросил Волошин.

— В комнате, куда же денутся!

— Сержант, — приказал Хаблак, — организуйте понятых.

Биленко пошел к соседней усадьбе, а майор спросил.

— Значит, Манжула приехал к вам позавчера?

— Утром.

— Кто-то рекомендовал его вам?

— Для чего? Приехал на такси, остановился возле магазина, интересуется, не сдает ли кто-нибудь комнату. Я и подвернулся. Пожалуйста, говорю, ежели понравится… На такси и подъехали, комната ему подошла, вытащил чемодан и остался.

— Номер такси запомнили? — на всякий случай ввернул Волошин.

— Зачем нам? Обычное такси, одесское и с шашечками. Как все…

— Говорите, Манжула вам понравился?

— А что? Он — коньяк, я — закусь. Посидели немного…

— Рассказывал что-то о себе?

— Конечно. Где работает, как живет.

— Где же?

— А на Одесском машиностроительном. Снабженцем, С женой разошелся, живет не тужит. Зарабатывает хорошо, сам себе хозяин.

— Никто к нему не приходил?

— Не видел.

— Паспорт показывал?

— А как же, у нас порядок. Я его в сельсовете должен был прописать, не успел только. А так — чин чином.

— Как же он питался?

— Яйца у нас есть, молоко у соседки. Творог также, овощи, фрукты… На завтрак яичницу жарил, а обедать в рабочей столовой можно.

— Не заметили за Манжулой ничего такого? — Хаблак щелкнул пальцами. — Не таился ли он?

— А чего скрываться? На пляж ходил… Что ж дачнику делать-то?

Вернулся сержант с понятыми.

В комнату Манжулы можно было попасть просто из сада, сама комната оказалась неплохо обставленной: кровать, диван, стол и гардероб, шерстяная дорожка у кровати.

— Вот тут… — открыл хозяин дверцы зеркального шкафа.

Чемодан лежал внизу, прекрасный желтый чемодан с ремнями и блестящими замками, а на плечиках висел вельветовый костюм, также недешевый, как определил Хаблак по ярлыку, японского производства.

Этот Манжула и в самом деле был пижон: то белые джинсы и пиджак от хорошего портного, теперь вельветовый костюм пепельного цвета, за такими гоняются поклонники моды. И галстук рядом, не очень пестрый и вызывающий, в каких красуются молодчики с Дерибасовской или Крещатика, а в спокойных тонах с зеленоватым отливом, как раз под пепельный костюм.

Волошин положил чемодан на стол и открыл его. Вынул несколько пар белого трикотажного белья, рубашки, электробритву, полотенца и несессер черной кожи, затем несколько книжек и журналов — «Огонек», «Человек и закон», «Вокруг света». Особой оригинальностью вкусов Манжула не отличался.

Составили акт. Осмотр вещей Манжулы почти ничего не дал, лишь некоторые штрихи, проливающие свет на характер и увлечений потерпевшего.

Хаблак поинтересовался у хозяина:

— Когда сегодня встал Манжула?

— Дачники… — ответил Граб не очень почтительно. — Им что, горит? Вылеживаются…

— Когда же?

— В девять или немного раньше.

— И сразу на море?

— Позавтракал.

— Что-то готовил?

— Нет. Говорит: яичница и дома надоела, выпил молока, творогу хозяйка принесла. Это точно: нет лучшей еды, чем свежий творог.

— А потом — на пляж?

— Выходит, да.

— Не видели, никто не ожидал Манжулу на улице?

— Я что, провожал его? С самого утра работал, землю из компостных ям выбирал. Каждому свое: ему отдыхать, нам трудиться.

Верно, Граб сказал все, что знал и что думал о своем постояльце, к тому же Хаблак заметил, как нетерпеливо топчется на месте Биленко; и правда, пробыли тут уже больше чем полчаса, а жена сержанта ждет их с ужином. Она действительно ждала и накормила варениками с творогом в сметане — много есть на свете вкусных яств, но Хаблак, уплетая Биленковы вареники, думал, что вряд ли хоть одно из самых изысканных блюд может соперничать с этими.

По дороге в Одессу Хаблак, разморенный вкусной едой, понемногу дремал, Волошин тоже не был склонен к разговорам, лишь изредка перекидывался словами с шофером. Они быстро примчались к гостинице «Моряк», где Хаблаку снова довелось жить, и майор спал уже через несколько минут — тревожные мысли о том, что прошел день, который так и не внес ничего весомого в расследование взрыва, почему-то не мучили его, спал спокойно, и снилось ему золотистое, бескрайнее и поистине вечное море.

С мыслями о море Хаблак и проснулся. Пожалел, что вчера, будучи в трех шагах от него, так и не искупался.

Волошин должен заехать за Хаблаком в девять. Майор позавтракал в буфете и спустился в холл. За стеклянными дверями бара наводила порядок уборщица. Хаблак вспомнил, как брали они тут Гошу — теперь бармен занят более общественно полезной работой: стоит за станком в колонии строгого режима или валит лес где-то на Севере, — конечно, это труднее, чем торчать за стойкой в белом пиджаке и смешивать коктейли, что ж, каждому свое; варил бы ты кофе и делал коктейли до конца дней своих, если бы не связывался с валютчиками.

Волошин подъехал ровно в девять, будто щеголяя своей пунктуальностью, и сообщил: Басов уже в управлении и ждет их. Есть уже постановление на обыск в квартире Манжулы, и опергруппа готова к выезду. Более того, еще вчера вечером Гурий Андреевич установил, что в Одессе живет сестра Манжулы — ее должны разыскать и привезти на квартиру брата.

Подполковник встретил Хаблака приветливо, вообще был он человеком доброжелательным и даже, как предвзято считало начальство, благодушным, но все эти качества никак не мешали ему, а в глазах подчиненных, без сомнения, возвышали, несмотря на то что подполковник Басов в случае необходимости мог, как говорят, снимать с них стружку.

Гурий Андреевич ознакомил Хаблака с выводами судмедэкспертов. Собственно, ничего нового они не сказали, смерть наступила после сильного удара головой о камень и перелома шейных позвонков, на теле погибшего обнаружено много синяков и повреждений, переломы ног и ребер, что является результатом ударов при падении Манжулы с обрыва. То есть он мог сам оступиться и упасть, его могли оглушить и сбросить с крутого берега, по крайней мере, по этому поводу эксперты не могли сказать ничего путного.

Не порадовали Хаблака и выводы относительно обнаруженного на краю обрыва следа от каблука в рубчик. Манжула носил мягкие кожаные босоножки, а след был оставлен, как утверждали эксперты, ботинком или туфлей значительно большего размера, приблизительно сорок четвертого, кроме того, на толстой подошве. Окурок «Кента» тоже не мог принадлежать Манжуле — он не курил, это также было отмечено в акте вскрытия тела погибшего.

Хаблак поинтересовался, сохранились ли остатки слюны на окурке. К счастью, их выявили — будет известна хотя бы группа крови человека, курившего «Кент» и бросившего окурок на горе.

Правда, может, курил случайный прохожий, дачник, ведь сельские мальчишки вряд ли и нюхали такие дорогие сигареты.

«А курили «Кент» вчера, — подумал Хаблак, — возможно, и позавчера». Если именно так, окурок им не пригодится.

Басов не поехал на квартиру Манжулы, у него были какие-то неотложные дела, да и зачем ему ехать — Хаблак, Волошин, еще два офицера, не говоря уже об участковом инспекторе, с утра ожидавшем возле дома Манжулы, — более чем достаточно для тщательнейшего обыска в квартире Михаила Никитича.

Дом находился в глубине тенистой улицы, обычный пятиэтажный дом без лифта, вокруг росли молодые грецкие орехи, под ними — удобные скамейки со спинками. На одной из них примостился милицейский лейтенант в голубой рубашке с погонами, сползавшими с плеч, а рядом — пожилая женщина с красными, заплаканными глазами, как догадался Хаблак, сестра Манжулы. Напротив них сидели два седых старика: видно, участковый знал свое дело и заранее подготовил понятых.

Все было так, как и представлял себе Хаблак. Сначала участковый отрекомендовался сам, назвавшись Петром Петровичем Деребой, потом кивнул на женщину и сообщил, что это Марьяна Никитична Ковалева, сестра погибшего, а дедки — понятые, видать, понадобятся.

Старики сразу поднялись и с готовностью закивали, им было интересно пообщаться с милицией, временем располагали, его сколько угодно, что-что, а время стало для них категорией неопределенной, это и подтвердил один из них, заявив, что могут помогать милиции хоть целый день.

Хаблак ответил так же церемонно: мол, с благодарностью воспользуется их услугами.

Поднялись на третий этаж, и Волошин открыл дверь ключом, найденным в кармане Манжулы.

Михаил Никитич занимал стандартную, не очень большую однокомнатную квартиру, и обставлена она была просто: сервант, широкий диван, письменный стол и два кресла, но жил покойный, это сразу бросалось в глаза, с размахом. На письменном столе стоял японский стереомагнитофон, когда-то Хаблак слышал, что такая аппаратура стоит около двух тысяч рублей и даже больше, стены комнаты сплошь покрывали ковры, мягкий и толстый китайский ковер с розами лежал на полу, а сервант был заставлен хрустальными вазами, фужерами и еще какими-то безделушками. В огромной хрустальной лазе на журнальном столике торчали увядшие цветы, и Хаблак подумал, что Манжула спешил, оставляя квартиру, — видно, был аккуратистом: квартира блестела чистотой, и каждая вещь стояла на своем месте, но вот о розах забыл, он бы обязательно выбросил увядшие, но ведь три дня назад цветы были еще совсем свежие, а если спешишь, не думаешь о том, что розам красоваться недолго.

Сестра Манжулы, которой Волошин успел сообщить, что милиция расследует обстоятельства гибели Михаила Никитича и в связи с этим нужно осмотреть его квартиру, остановилась в дверях, ведущих из прихожей в кухню, достала платочек и вытерла слезы. Хаблак налил ей воды из крана, тепловатой и невкусной, холодильник был выключен и стоял открытый — деталь, свидетельствующая о том, что хозяин квартиры не собирался возвращаться сюда в ближайшее время.

Женщина отказалась от воды, она прошла в кухню и села, опершись локтями о стол, затем посмотрела на Хаблака и спросила:

— Что случилось? Почему?.. Как погиб Миша?

Майор примостился напротив нее — Марьяна Никитична сама начала нужный ему разговор. Он сочувственно наклонился к женщине через стол и ответил:

— Может, случай, а может, и хуже…

— Сердце предсказывало мне беду, — всхлипнула женщина. — Да и Миша… Он возвратился сам не свой, был чем-то встревожен…

Хаблак вспомнил самоуверенного и даже немного надменного Манжулу в аэропорту, там Михаил Никитич выглядел совсем спокойным. Но перед, сестрой мог и не таиться, а в Борисполе разыграл самый настоящий спектакль.

Хаблак хотел спросить у Марьяны Никитичны, откуда у ее брата ковры и хрусталь, ведь зарплаты снабженца вряд ли хватило бы на такие расходы, однако передумал, это могло бы насторожить ее, а он хотел, чтобы разговор получился непринужденный, доверительный, когда собеседник понимает тебя, стремится помочь и говорит только правду.

Потому и переспросил:

— Говорите, Михаил Никитич возвратился из Киева встревоженный? В чем это проявлялось? Может, что-то рассказал вам?

— Да нет, ничего конкретного. Но я хорошо знаю Мишу, мать у нас рано умерла, а я на десять лет старше его. На ноги поставила.

— Должны понимать друг друга без слов.

— Вот и вижу — не в своей тарелке. Расспрашиваю — отмалчивается. Говорит: устал и хочу отдохнуть. Еду в село, сниму комнату, чтоб никто не знал где — пусть не беспокоят. Сразу и уехал. Побросал вещи в чемодан и вызвал такси. Я его обедать приглашала. Миша всегда у меня обедает, когда выходной, но на этот раз отказался — уехал, и все.

— Сказал куда?

— Зачем ему от меня скрывать? Конечно, сказал, он в том селе уже когда-то отдыхал, не очень понравилось, но почему-то снова поехал. А мне наказал: никому ни словечка, молчок, чтоб друзья не пронюхали, а то весь отдых накроется.

— И вы никому?

— Конечно нет. Одной только секретарше, Галине Ивановне, а больше никому.

— Что за Галина Ивановна?

— Секретарша Мишиного директора. Из машиностроительного. Он уехал, а на следующий день она является. Я на соседней улице в газетном киоске работаю, так она подходит, выручайте, говорит, Марьяна Никитична, директор срочно Михаила Никитича разыскивает, до зарезу нужен, что-то там со снабжением, железо или прокат какой-то, конечно, грех, мол, человека беспокоить во время отпуска, но случай крайний. Ну надо так надо, я и сказала.

Хаблак заерзал на стуле: сообщение Марьяны Никитичны заинтересовало его. Спросил:

— А как она вас нашла? Секретарша? Откуда узнала, что вы в киоске?

— Зачем же скрывать? Наверно, Михаил и рассказал на заводе. Меня многие знают: видите, ей было даже известно, как меня зовут. Так и сказала: «Выручайте, Марьяна Никитична». Это я хорошо помню. И на директора сослалась: мол, сам Герасим Валерьянович просил, а директора точно так зовут, когда-то мне Миша говорил, ну, рассказывал, какой у них директор хороший, и именно так называл.

— Она сама к вам подходила, секретарша?

— Сама.

— Как выглядела?

— Полная такая блондинка, но, знаете, не естественная, теперь их совсем мало, в общем, крашеная, красивая женщина, в теле, блузка кружевная, хорошая блузка, сейчас такие модны.

— Галиной Ивановной сама себя назвала?

— Да. А что? Может, я что-то не так сказала?

— Может, и не так, — неопределенно ответил Хаблак, — никто ничего не знает…

Майор прошел в комнату, где стоял аппарат, дозвонился до справочного и попросил номер телефона приемной директора машиностроительного завода. Ответила секретарь.

— Галина Ивановна?

— Да, слушаю вас.

Майор назвал себя и спросил:

— Вы приезжали позавчера в Аркадию к сестре Михаила Никитича Манжулы?

— Я?.. — искрение удивилась она.

— А вот Марьяна Никитична утверждает, что именно вы. Интересовались, где можно найти ее брата.

— Извините, это какое-то недоразумение.

— И ваш директор не разыскивал Манжулу?

— Зачем? Товарищ Манжула уже полгода назад уволился с завода.

Это была ошеломляющая новость, и Хаблак не нашел ничего лучшего, как спросить:

— Это точно?

— Вас интересует точная дата и номер приказа?

— Нет, пока что это не так уж и важно.

— Дать вам номер телефона отдела кадров?

— Пожалуйста.

Хаблак записал номер телефона, уже твердо зная, что дело начинает принимать совсем неожиданный и не-, обычный поворот.

— И еще один вопрос, Галина Ивановна, — попросил, — может, он покажется вам странным, но скажите, какого цвета у вас волосы? Вы блондинка?

— Скорее наоборот.

— То есть?

— Брюнетка. Какое это имеет значение?

— Для нас. — имеет»

Положив трубку, Хаблак заметил вопросительный взгляд Волошина, однако не стал ничего объяснять и поспешил на кухню. Видно, Марьяна Никитична пришла в себя, она вытирала влажной тряпкой пыль, успевшую покрыть стол за время отсутствия хозяина.

— Припомните, пожалуйста, — обратился к ней Хаблак, — заводская секретарша, Галина Ивановна, когда расспрашивала вас о брате, была одна? Или, может, кто-то ее сопровождал? Возможно, она поспешила к кому-то?

Женщина положила тряпку.

— Галина Ивановна подошла одна. Она еще купила у меня журнал «Украина», дала рубль и забыла сдачу. Я хотела ее догнать, но не успела. Она перешла улицу, там у нас скверик, пересекла его и села в машину. Это я точно видела, ее ждала машина, «Волга» вишневого цвета. Я звала, но Галина Ивановна не услышала, машина сразу же отъехала.

— Номер? — спросил Хаблак. — Номер не заметили?

Нет, машина стояла ко мне боком, еще и за деревьями, я же говорила, там скверик.

— Кроме водителя кто-нибудь был в машине?

— Не знаю. Галина Ивановна села на переднее сиденье, а сзади… Может, кто-то и был…

— Постарайтесь припомнить.

Марьяна Никитична старалась, даже зажмурила глаза, но ответила неопределенно:

— Кажется, был, но утверждать не могу.

Хаблак вышел на балкон, подозвал Волошина. Коротко рассказал об услышанном, и старший лейтенант сумел сразу оценить всю важность полученной только что информации.

— Считаешь, они отправились потом в совхозный поселок? — спросил он.

— Для чего же иначе мистификация с Галиной Ивановной?

— Вишневая «Волга»! — воскликнул Волошин. — Если они поехали той же «Волгой», в поселке их могли запомнить. Видная машина, не так ли?

— Надо ехать туда.

— Даже очень надо.

— А тут?

— Что тут… Ребята, собственно, уже заканчивают. Славно жил Манжула, роскошно. Но пока нет ничего существенного, вот только, — показал маленький блокнот в кожаном переплете, — адреса, номера телефонов, Пригодится.

Точно пригодится, — согласился Хаблак. — Значит, едем?

— Квартиру хлопцы опечатают, если нужно, возвратимся.

Волошин позвонил Басову и договорился о дальнейших действиях. Оставив оперативников в квартире Манжулы, они снова помчались в злосчастный поселок на черноморском берегу.

Биленко сидел в сельсовете, составлял акт о каком-то нарушении, напротив него возвышалась на стуле необъятных размеров молодица с большой хозяйственной сумкой, из которой виднелся зеленый лук. Женщина что-то доказывала сержанту, и доказывала весьма азартно — раскраснелась и вспотела. Она недовольно оглянулась на тех, кто помешал их разговору, даже махнула рукой, чтоб вышли и подождали, но Биленко уже вскочил — сообразил: вряд ли случайно возвратились в поселок Хаблак с Волошиным. Он сказал молодице:

— Мы с тобой, Валерия, разберемся потом. Сейчас у меня неотложные дела.

— Это почему же неотложные? — возразила крикливо, но сержант решительно оборвал ее:

— Сказано, иди домой. Если хоть раз увижу… — Он недоговорил, но, видно, женщина поняла, что ей и в самом деле лучше уйти, подхватила сумку с луком и не оглядываясь направилась к выходу.

Но пожалуй, не была бы женщиной, если бы не оставила за собой последнее слово. Остановилась в дверях и бросила на прощание:

— Легче всего акты составлять, а ты попробуй и в поле повкалывать… — Озорно блеснула глазами и исчезла, оставив в комнате крепкий запах лука.

Выслушав офицеров, Биленко немного подумал и предложил:

— Вам по селу шастать негоже. Да и не станут откровенничать с вами, яснее ясного. У меня актив есть, хлопцев отправлю, они и дознаются обо всем. И я пойду. А вам лучше на море податься. Час или полтора у вас есть, чего тут в сельсовете торчать?

Хаблак покрутил головой: выходило как-то неудобно, пока они будут купаться, другие делом займутся… Однако Биленко, без сомнения, был прав, и майор вопросительно взглянул на Волошина, мол, на твое усмотрение, ты тут начальство, тебе и решать.

Волошин отнесся к предложению сержанта положительно.

— Точно, — подтвердил он, — мы тебе, Биленко, только помешаем. Задание ясно: вишневая «Волга»?

— Если была, люди обязательно видели, — резонно ответил Биленко. — А коль видели и запомнили, скажут.

Сержант пошел поднимать по тревоге своих дружинников, а милицейская машина направилась к морю, и Хаблак без особых угрызений совести залез в воду, заплыл далеко, так, что крутой берег, с которого сбросили Манжулу (теперь майор почти не сомневался, что именно сбросили), казался совсем не страшным, чуть ли не игрушечным.

Майор лег навзничь, смотрел в бездонную небесную синеву, и вдруг все будничные хлопоты — вишневая «Волга», квартира с хрустальными вазами, милицейский сержант на сельских улицах — показались мелкими и недостойными внимания.

Представил всадника-скифа, остановившегося на круче, и греческую галеру, идущую под высоким берегом, ведь и у тех людей были свои хлопоты, воевали, убивали, брали в плен, да забылось. Прошли степями скифы, сарматы, гунны, половцы, не осталось от них ничего, только курганы и каменные бабы в степи, а теперь на черноморском берегу стоят города и села, живут в них новые люди со своими хлопотами, счастьем и тревогами под вечным небом, на берегу вечного моря, и, может, лет через тысячу его, Хаблака, потомок подумает о нем так же, как он сейчас о скифе на крутом берегу…

И не являются ли его хлопоты со взрывом в аэропорту и вишневой «Волгой» совсем мизерными — пройдет время, и все забудется, а история складывается из более весомых и значительных событий, чем те, которыми он задирается, — песчинка на нескончаемом одесском пляже…

Хаблак погрузил лицо в воду, нырнул и поплыл в глубине с открытыми глазами. Совсем рядом — кажется, мог бы дотянуться рукой — играли рыбки, должно быть, ставрида. Хаблак попробовал поймать одну, конечно, безуспешно. Ему не хватило воздуха, вынырнул, набрал полные легкие и повернул к берегу, быстро и ритмично выбрасывая руки,

Берег приближался и вырастал — крутой, каменистый, суровый, — и Хаблак уже не думал о себе и своем деле уничижительно: время складывается из секунд, каждая из них исполнена смысла, и стоит ли хулить их?

В беседке у Биленко сидели трое мальчиков, двое приблизительно одного возраста, лет одиннадцати-двенадцати, а третий, вероятно, дошкольник, но, оказывается, уже закончил первый класс, о чем и сообщил не без гордости. И еще выяснилось, что эти трое вчера бежали к морю и сделали небольшой крюк, так как должны были нарезать в роще рогачей для рогаток, там наткнулись на вишневую «Волгу» и двух мужчин возле нее.

Сейчас мальчики сидели на старом, продавленном диванчике, доживающем свой век в беседке, и не без удивления смотрели на дядей, интересующихся почему-то такими мелочами, как «Волга» под акациями, — сколько «Волг», «Жигулей», «Москвичей» шныряет по приморскому шоссе и грунтовым дорогам, особенно теперь, в разгар курортного сезона!

А Хаблак думал: эти трое мальчишек только вчера видели преступников, убийц, вчера утром, сейчас он расспросит их и, возможно, сразу выйдет на след. Но потихоньку-полегоньку, чтоб не спугнуть удачу, чтоб не выпустить жар-птицу, которую уже держишь в руках…

Хаблак подвинул стул к диванчику, чтоб хорошо видеть лица мальчиков, и начал издалека:

— Для чего же вам так срочно понадобились рогатки?

Переглянулись, видно поражаясь недогадливости взрослого, внешне солидного и как будто разумного человека. Рыжий нестриженый мальчишка с задиристыми косоватыми глазами ответил:

— Да ворон стрелять или голубей. Их знаете сколько развелось!

— Тебя как зовут?

— Степаном.

— А за сколько шагов ты, Степа, попадаешь в голубя?

Глянул на друзей — если бы не было свидетелей, мог бы немного приврать. А так постыдился и сказал правду.

— Ну шагов за пятнадцать.

— Хорошо, — похвалил Хаблак. — Глаз у тебя зоркий. От такого глаза ничто не спрячется. Так скажи мне, Степа, ты, конечно, запомнил номер той вишневой «Волги»?

— Я же не знал, что надо запоминать…

— А вы? — перевел взгляд Хаблак на других мальчишек.

Ровесник Степана тоже смутился под взглядом майора, а самый младший вдруг заявил уверенно:

— Не наша «Волга», не одесская.

— Почему? — не удержался от поспешного вопроса Хаблак. — Почему так считаешь? Видел номер?

Мальчик покачал головой и объяснил:

— Нет, задний номер полотенце закрывало. Багажник дядька поднял и полотенце повесил — на солнце, чтоб подсохло.

— А передний?

— Там не подлезешь. Ежевичные кусты, и машина впритык к ним стояла. Мотором…

— Откуда же знаешь, что не одесская?

— Техникой я интересуюсь…

— «Волги» и в Киеве и в Одессе совсем одинаковые.

— У нас другие талончики на техосмотр. Видели, на машинах частники лепят?..

— Видел, — подтвердил Хаблак, — на лобовом стекле.

— Точно. Только у нас в Одессе белый квадратик и цифры красные — тысяча девятьсот восемьдесят один, а на той «Волге» цифры были черные.

«Киевская!» Хаблак припомнил киевские частные машины. Да, в Киеве в этом году частники лепили белые квадратики с черными цифрами, в прошлом году — зеленые, а в этом — белые.

— Ты точно помнишь, что белый талончик? — переспросил он. — С черными цифрами?

— Могу побожиться.

— Не надо. — Хаблак встретился глазами с Волошиным, тот давно все понял, майору показалось, даже подмигнул незаметно.

— Ну а дядьки возле «Волги»? — взял на себя инициативу Волошин. — Кто из вас запомнил их?

Рыжий Степан поднял руку, совсем как на уроке в школе.

— Я, — начал уверенно и немного оттер плечом меньшого, заметившего какой-то никому не нужный бумажный квадратик, и приезжие почему-то похвалили его за это. — Я точно видел, один стоял возле акации, такой высокий, в черном берете, с биноклем. И на дорогу смотрел.

— Хорошо, — подзадорил его Волошин, — кажется, ты как следует его запомнил, И этот дядька смотрел на дорогу в бинокль?

— Нет, бинокль в руке держал. Но для чего же бинокль, только чтоб смотреть.

— Это ты правильно заметил: бинокль, чтоб смотреть. Значит, дядька высокий? Худой или толстый?

— Здоровила! — наконец подал голос третий мальчуган, чернявый и курносый. — Высокий и здоровый, рубашка на нем с короткими рукавами, а мускулы!.. — Согнул руку, показывая какие. — Как у борца.

— Нет, он на боксера похож, — возразил Степан, — не на борца, а на боксера. На этого… — Оглянулся на товарища, рассчитывая на поддержку. — Мы с тобой по телику видели, когда наши с американцами бились… Он судил как раз, говорили, бывший боксер, и фамилия его Энгибарян.

— На Энгибаряна? — сделал вид, что не поверил, Волошин. — Это почему же?

Степан подумал немного и ответил растерянно;

— Как почему? На Энгибаряна — и все.

Но чернявый мальчик оказался более наблюдательным. Шмыгнул носом и объяснил:

— У него нос такой прямой… К тому же лысый и скуластый. Широкоплечий, а лоб немного назад.

Хаблак припомнил Энгибаряна — пожалуй, мальчик более или менее точно нарисовал его портрет.

— Говорите, дядька с биноклем был в тенниске? — спросил он. — Белой или голубой?

— Нет, желтой, — оживился чернявый. — Такая красивая рубашка, с погончиками.

— А брюки?

— В джинсах. Они оба в джинсах.

— Как же выглядел другой? — спросил Волошин. — Тот, похожий на Энгибаряна, стоял с биноклем возле акации, а другой?

—Тот в машине лежал, на заднем сиденье. Спал, только ноги выставил.

— И ноги его были в туфлях? Еще каблуки у них в рубчик…

Мальчики переглянулись. Наверно, хотели поддакнуть, но рубчика,на каблуках никто не запомнил,

— Может, и с рубчиком, — наконец робко сказал Степан,но Хаблак перебил его:

— Второй дядька, случайно, не лысый?

И снова ответил чернявый;

— А он платочком накрылся, от мух, а то мухи летом спать не дают.

Хаблак подумал, что тот, второй, может, и не спал, а только прикидывался: платочком накрылся совсем не от мух. Наверно, опытный и хитрый, ему свидетели вовсе не нужны, даже такие сомнительные, как сельские мальчишки. А оказалось, замечательные, наблюдательные и умные мальчики, и вряд ли бы взрослые подметили больше и описали чужаков в акациевой роще лучше, чем та ребятня. Правда, не маленькие они, старший небось в классе четвертом…

Хаблак спросил у Степана: — Ты в четвертом учишься?

— Перешел в пятый. Мы — вместе с Васькой, —  ткнул пальцем в курносого.

— В пятом — это хорошо, — похвалил Хаблак. — » А родители ваши дома?

— Мать. Отец поехал в Одессу. Он шофер и повез молоко, — ответил Степан.

Волошин понял Хаблака: должны в присутствии взрослых записать показания мальчиков. Но еще успеют, раньше надо было осмотреть акациевую рощу, где стояла вишневая «Волга».

Они все втиснулись в милицейскую машину: Хаблак взял на руки самого меньшего, а четверо разместились на заднем сиденье — хорошо. «Волга» не «Жигули», а впрочем, подумал Хаблак, разместились бы и в «Жигулях», машина хоть и не резиновая, но сам видел, как везла семерых взрослых.

Роща раскинулась метрах в ста пятидесяти от мощеной дороги, соединявшей поселок с магистральным шоссе. К роще вела ухабистая грунтовая Дорога. Хаблак приказал шоферу остановиться на брусчатке, дальше пошли пешком — на грунтовой дороге могли остаться оттиски протекторов вишневой «Волги», и было бы неразумно самим затереть их.

Волошин начал фотографировать следы, а Хаблак попросил ребят показать, где стоял человек с биноклем. Оперся о ствол той акации. Отсюда хорошо видел дорогу,его же закрывали ежевичные кусты — отличное место для наблюдения: все, кто едет или идет из поселка к шоссе, как на ладони, тебя же никто не может заметить.

Потом они с Волошиным прошли грунтовой дорогой к брусчатке и еще в двух местах нашли и сфотографировали оттиски протектора.

— Нет проблем! — бодро воскликнул Волошин. — Все на блюдечке с голубой каемочкой. Киевская вишневая «Волга», снимки протекторов, словесный портрет одного из преступников, возможно, оттиск каблука и подошвы ботинка одного из них. Есть где разгуляться…

— Есть, — согласился Хаблак, — даже не мечтал.

— Фокус с чемоданом не удался, — начал вслух размышлять Волошин. — А кому-то надо убрать этого Манжулу. Срочно убрать! Они узнают, что пассажиры самолета не пострадали, и выезжают в Одессу. Не совсем оригинальная мистификация сестры Михаила Никитича, разведали, куда тот спрятался, а Манжула таки спрятался — знал или догадывался, кто за ним охотится, вот и забился в село. Сестру предупредил, чтоб никому не говорила, да вышла осечка.

Хаблак машинально кивал. Волошин перечислял все то, что стало очевидным, а он думал, что дело только начинается, даже если ему удастся быстро выйти на след убийц, придется решать много сложных вопросов, а в том, что они действительно сложные, Хаблак не сомневался,

И один из них — двойная жизнь Манжулы.

Откуда у простого служащего, заместителя начальника отдела завода, который к тому же уже полгода не работал, две тысячи в кармане пиджака, японская радиотехника, ковры и хрусталь дома? За двести рублей в месяц всего этого не приобретешь…

Он тепло попрощался с мальчиками и Биленко, милицейская «Волга» (уже в который раз!) мчала их по приморскому шоссе, и Хаблак думал, что сегодня обязательно поговорит с сестрой Манжулы. Марьяна Никитична должна что-то знать, несомненно знает, хотя, наверно, вытянуть из нее самую малость будет нелегко, по нужно, и на сегодня это главное его задание.

В управлении милиции их ожидала новость. Оказывается, тщательный обыск квартиры Манжулы не был безрезультатным: после того как Хаблак с Волошиным уехали в совхозный поселок, оперативники нашли тайник. Хорошо замаскированный тайник в подоконнике. И в нем сберегательные книжки и деньги — всего на сумму пятьдесят семь тысяч рублей. Не говоря уже о двух десятках золотых червонцев, аккуратно завернутых в льняную тряпочку.

Сообщив эту новость, подполковник Басов только озадаченно развел руками:

— Вот это фрукт! И чует мое сердце, Сергей Антонович, на большую панаму выйдете.

Хаблак не мог не согласиться с Басовым: преступники действовали с размахом, один взрыв в аэропорту чего стоит!..

А пятьдесят семь тысяч и золото в подоконнике обычного заводского снабженца!

Откуда?

Марьяна Никитична Ковалева жила в коммунальной квартире на старой одесской улице — четырехэтажный дом с большим квадратным двором, квартиры большие, шумные, населенные коренными одесситами, которым, как принято считать, пальца в рот не клади.

В квартире жили еще две семьи — один раз надо было звонить Кременецким, два раза — Дорфманам и три — Ковалевой.

Майор позвонил три раза, надеясь, что откроет сама Марьяна Никитична, но послышались легкие шаги, дверь немного приоткрылась, и в щели показалась девочка.

— Вам кого? — спросила, блеснув глазами.

— Ковалеву.

— Сейчас. — Девочка не сбросила цепочку, исчезла и появилась минуты через две. Поинтересовалась: — А вы кто? Бабушка спрашивает…

— Скажи, из милиции.

Девочка округлила глаза и снова понеслась по коридору. В этот раз пауза затянулась минуты на четыре. Хаблак раздраженно переступал с ноги на ногу, наконец услышал шаркающие шаги, теперь в щель смотрела сама Марьяна Никитична, увидела Хаблака, узнала, но не открыла сразу.

— Вы ко мне? — процедила она.

«Нет, к папе римскому…» —чуть не прокричал Хаблак, но ответил на удивление вежливо:

— У меня к вам разговор, и если не возражаете…

— Возражай не возражай… — пробурчала сердито, — все равно, попробуй отделаться…

Сбросила цепочку и засеменила по загроможденному какими-то старыми шкафами и сундуками коридору.Хаблак решил, что и комната у Марьяны Никитичны такая же захламленная — старый клеенчатый диван, дубовый буфет, этажерка, комоды и венские стулья, но, оказалось, ошибся: в большой тридцатиметровой комнате стояла современная импортная «стенка», а между модным, обтянутым золотистой тканью диваном и такими же креслами приютился полированный журнальный столик.Правда, вместо журналов и газет тут совсем по-королевски лежала белая косматая собачка, увидев Хаблака, зашевелилась, показала зубы и недовольно зарычала.

— Не бойтесь, — успокоила Марьяна Никитична, будто и в самом деле болонка могла кого-то испугать.Взяла собачку вместе с подушкой и прижала к груди, совсем как малое, беззащитное дитя.

Помня сердитую реплику Ковалевой в коридоре, Хаблак приготовился к беседе неприятной, когда надо преодолевать недоброжелательность и даже враждебность, однако Марьяна Никитична то ли овладела собой, то ли изменила тактику — предложила майору мягкое удобное кресло и поинтересовалась, не хочет ли чаю.

Хаблак не хотел: пообедал с Волошиным в столовой и выпил вместо компота бутылку пепси-колы, — но не отказался, зная, что разговор за чашкой чаю становится менее официальным, приобретает какую-то интимную окраску, а ему хотелось побеседовать с Марьяной Никитичной именно так, когда в человеке исчезает напряженность и предвзятое отношение к собеседнику, олицетворяющему власть.

Марьяна Никитична пошла в кухню — с чайником в одной руке и прижав к себе собачку другой. Хаблак поудобнее устроился в кресле, цепко оглядывая комнату — рассчитывал минимум на десятиминутное ожидание, но Ковалева появилась минуты через две с подносом, на нем стояли чашки с сахарницей, из-под мышки у хозяйки квартиры выглядывала неизменная собачка, никак не хотевшая примириться с вторжением Хаблака и все еще рычавшая на него.

— Как раз у Дорфманов закипел чайник, — объяснила Марьяна Никитична свою оперативность,

Она достала из серванта вазочку с вареньем и миниатюрные блюдца, все это разместила на журнальном столике, где раньше лежала болонка. Теперь собачка устроилась у нее на коленях, периодически показывая Хаблаку зубы; почему-то майору расхотелось пить чай, но все же он зажал чашку в ладонях, пригубил, поставил назад на столик и сказал:

— Надеюсь, Марьяна Никитична, что наш разговор не покажется вам очень обременительным, вижу, вы женщина мужественная и найдете силы, чтоб ответить на несколько вопросов.

Марьяна Никитична положила себе полное блюдечко варенья, остро взглянула на Хаблака и ответила твердо;

— Да, я найду силы, хоть и трудно. Бедный Миша, он так любил меня! Кстати, есть доказательства этого, — вставила вдруг совсем иным тоном, по-деловому, — он любил меня, потому что потерял веру в женщин. Боже мой, как он страдал! — внезапно воскликнула, закатив глаза.

«Подпольный страдалец и прохвост, — не без раздражения подумал Хаблак. — Страдал и воровал у государства…»

Да, майор был уверен, что Манжула обкрадывал именно государство. Попробуй наворовать в квартирах или награбить у прохожих на пятьдесят семь тысяч рублей, не считая золота, хрусталя, ковров…

А сколько еще растранжирил, пропил, прогулял!..

Хаблак почувствовал, как злость подступила к сердцу, и, чтоб скрыть свои чувства, взял чашку и стал помешивать чай серебряной ложечкой. Сказал, подыгрывая Ковалевой:

— Я почему-то уверен, что вы единственный человек, которому доверял Михаил Никитич. Потому и пришел именно к вам.

— Кому же доверять, как не сестре! — заявила безапелляционно и вдруг спросила как будто между прочим, но смотрела на него во все глаза: — Когда я смогу получить деньги?

— Вы имеете в виду?.. — поразился такому нахальству Хаблак.

Однако Марьяна Никитична не шутила.

— Да, — продолжала она, — я имею в виду деньги, которые вчера почему-то забрала милиция. Незаконно забрала. Эти деньги принадлежат мне, поскольку я—единственная наследница и имею право…

— Вот об этих деньгах я и хотел поговорить с вами, — перебил ее Хаблак.

— А для чего разговаривать? Их надо возвратить, я буду жаловаться — до чего дошли, вламываются в частную квартиру, забирают трудовые сбережения!..

Хаблак предостерегающе поднял руку.

— Минуточку! — попробовал остановить Ковалеву, но та не заметила жеста и, вероятно, не слышала слов.

— Трудовые сбережения!.. — повторила громко. — Надеюсь, вы знаете, что по закону они принадлежат мне.

— Знаю, — наконец подал голос Хаблак, — если вы единственная наследница…

— Единственная.

— Законом предусмотрено, что можете получить наследство через полгода. Этот срок установлен…

— Знаю. Чтобы выявить всех наследников. Но больше никого не будет, я и только я должна получить все.

— Если положено, получите.

— Но зачем же тогда милиция забрала деньги и ценности?

— Мы расследуем дело об убийстве вашего брата и собираем вещественные доказательства.

— Разве деньги тоже вещественные доказательства?

— Конечно. И никуда они не денутся, вы получите их, если не выяснится, что они нажиты нечестным трудом.

— Почему это нечестным! — рассердилась Марьяна Никитична так, что бросила на диван подушку с болонкой. Но собачка отчего-то зарычала не на нее, а на Хаблака, даже залаяла.

— Извини, Манюня, мама обидела тебя… — просюсюкала Марьяна Никитична, но сразу забыла о болонке и бросила Хаблаку: — Вы смеете сомневаться в порядочности моего брата?!

— Пока что нет, — покривил душой майор. — И хочу, чтоб вы объяснили, откуда у Михаила Никитича такие деньги. Ведь его зарплата…

— Миша получал триста рублей в месяц, — несколько преувеличила доходы брата Марьяна Никитична, — и жил экономно…

— Да уж, — не удержался от иронии Хаблак, — об этом свидетельствуют японский магнитофон и хрустальные вазы, а стоят они…

— Вазы он получил в наследство от мамы. И ковры. Наша мама умерла шесть лет назад и все оставила Мише.

— И деньги?

— И деньги. — Ковалева даже не запнулась.

— И много зарабатывала ваша мама?

— Она получала пенсию за отца.

— И отложила пятьдесят семь тысяч?

— Но ведь нашего отца знала вся Одесса. Никита Львович Манжула, известный педиатр, спросите у каждого… Он был человеком зажиточным, а мама не сорила деньгами. Кроме того, наши родители имели дачу, виллу на берегу моря, и мама продала ее после смерти отца.

Ковалева говорила так уверенно и убедительно, что Хаблак засомневался: а что, если его подозрения безосновательны — действительно, вилла на берегу моря стоит больших денег, да и известный на всю Одессу педиатр, вероятно, зарабатывал много, не говоря уже о левых поступлениях…

— Хорошо, — сказал примирительно, — не о том сейчас речь. — Вдруг одна мысль мелькнула у него, и майор спросил: — Значит, ваша мама оставила все деньги Михаилу Никитичу? А вам ничего? Почему не пополам?

Глаза у Ковалевой забегали, но она сразу овладела собой и ответила спокойно:

— Почему только Мише? И мне тоже. Но ведь я, сами видите, живу в коммунальной квартире и боялась держать такую сумму при себе. Я доверяла брату и хранила свои сбережения у него. Вот и требую, чтобы половину денег, те, что принадлежат лично мне, отдали немедленно. Понимаю, остальные надо ждать полгода — я подожду, это не так уж и важно…

— Но почему, когда мы начали осмотр квартиры вашего брата, вы не сообщили о тайнике?

— Чтоб иметь неприятности? Так, как сейчас, доказывать, что деньги мои, и ждать полгода?

— То есть вы хотели потом забрать деньги из тайника сами?

— Э-э, нет… — Марьяна Никитична решительно помахала указательным пальцем чуть ли не под носом у Хаблака: — Вы намекаете на что-то незаконное, а незаконного тут ничего нет. Разве не дозволено человеку забрать свое, то, что принадлежит ему по праву?

— Брать по праву, конечно, дозволено, — согласился Хаблак и попытался заговорить о другом: —А скажите,Марьяна Никитична, вы не знали, что ваш брат последние полгода не работал?

— Почему же… — хотела возразить, но вовремя вспомнила историю с секретаршей, немного смутилась и поправилась: — Да, не знала, видно, Миша не придавал этому значения и просто забыл сказать мне.

— Но вы утверждаете, что у него не было от вас секретов. Как-то не вяжется…

— Ну, знаете! — рассердилась она. — Подумать только — работа… Сегодня тут, завтра там. Считаете, мне было интересно, на заводе он или в каком-то тресте… Не все ли равно?

— Вы сами говорили, что характер ваших отношений с братом исключал недомолвки.

Марьяна Никитична задумалась на несколько секунд, вероятно, поняла, что немного переиграла, и решила хоть как-то загладить неблагоприятное впечатление от ее слов.

— Подождите, — замахала руками, — я вам сейчас докажу, что все это не так. Миша, когда уезжал из Одессы, всегда помнил обо мне и часто писал. Я же говорю: не мог существовать без меня. Вот письма, — достала из резной деревянной шкатулки. — Кстати, и эту штуку подарил мне, видите, какое чудо: ручная работа, гуцульская. Наверно, Миша просто забыл сказать мне, что уволился, его не было в Одессе чуть ли не полгода, я полагала — в командировке, он же снабженец и только и делал, что ездил…

— И эти письма, — подзадорил Хаблак, — написал в последнее время?

— Да, из Ивано-Франковской области. Я же говорю: была уверена, что он там в командировке, а он, видно, решил передохнуть. Бедный, утомился, а с его сердцем…

Хаблак вспомнил уверенного, лощеного, самодовольного человека в белых джинсах и не очень поверил Марьяне Никитичне. Однако ничем не выказал своих сомнений.

— Говорите, Михаил Никитич полгода пробыл в Ивано-Франковской области? — уточнил он.

— Можете убедиться. — Ковалева подала майору письма. Читайте, я позволяю, они адресованы мне. Видите, Миша не забывал свою сестру, писал дважды в месяц, не реже.

Писал Манжула Ковалевой и в самом деле регулярно. Не письма, а открытки, всего в несколько строчек, одиннадцать открыток; первая отправлена в январе из самого Ивано-Франковска, другие — из Коломыи, Яремчи, Косова, опять из Ивано-Франковска… Последнюю, судя по почтовому штемпелю, опустил в ящик месяц назад в Снятине.

Хаблак быстро пробежал глазами написанное.

Из Яремчи:

«Дорогая Марьяна! Я в Карпатах. Тут снежно. Люди ходят на лыжах, а я никак не выберусь. Много дел. Такая уж наша доля. Целую. Михаил».

На другой с видом какого-то карпатского городка:

«Дорогая Марьяна! Две недели не писал, немного закрутился. Стояли морозы, я приобрел себе дубленку.Морозы в Карпатах — чудо. Все белое, и снег скрипит под ногами. Целую. Твой Михаил».

Эту открытку Манжула отправил из Коломыи.

Еще одна, из Рахова:

«Дорогая сестра! Лежу на кровати в гостинице, немного приболел, но, к счастью, не грипп. Обычная простуда, день-два — и встану на ноги. А так у меня порядок, работаю, езжу, Карпаты уже немного надоели, соскучился по Одессе. Целую. Михаил».

Остальные приблизительно в таком же духе.

Хаблак попросил у Ковалевой разрешения и записал, когда и откуда они посланы — Манжула ездил по Карпатам как-то бессистемно: сегодня в Коломые, через десять дней в Рахове — Закарпатье, а еще через две недели в нескольких десятках километров от той же Коломыи — в Кутах. Но Ивано-Франковскую область, судя снова- таки по открыткам, покидал только раз: лежал больной в раховской гостинице.

Правда, несколько дней прожил на границе двух областей, на Яблонецком перевале в гостинице «Беркут». Видно, отдыхал от трудов праведных. Так и писал:

«Дорогая сестра! Третий день живу в чудесной местности, в сердце Карпат, на перевале. Красивая деревянная гостиница, пристойные номера, ресторан и бар, есть где отвести душу. Вокруг леса — удивительно красивые ели, их тут называют смереки. Немного отошел от дел, отдыхаю. Твой Михаил».

Датирована эта открытка девятнадцатым мая, и Хаблак подумал: в конце мая в Карпатах действительно рай. Даже позавидовал Манжуле — это же надо бить баклуши среди смерек, да и еще с ежевечерними коктейлями. К тому же пижон в белых джинсах, наверно, не ограничивал себя обществом ресторанных официантов.

Марьяна Никитична внимательно следила, как Хаблак записывает в блокнот отдельные места из открыток Михаила. Восприняла его любопытство по-своему:

— Теперь вы убедились, что мы жили душа в душу? И что между нами не было секретов?

«И вы, уважаемая, знали о некоторых аспектах жизни вашего брата…» — подумал майор. Ведь «крутился», по его собственному выражению, в Карпатах недаром, как и недаром уволился с работы именно перед этой поездкой.

Вероятно, у него были какие-то левые дела в Карпатах, возможно, что-то связанное с лесом или изделиями гуцульских умельцев, ибо на какой еще бизнес может рассчитывать делец в этом краю?

— Да, я убедился в нежных чувствах Михаила Никитича к вам, — ответил суховато Хаблак.

Понял: вряд ли вытянет еще что-то из Марьяны Никитичны, хорошо, хоть показала ему открытки Манжулы, они дали немало материала для размышлений.

Басов встретил Хаблака вопросом:

— Что-то выудил у старой пройдохи?

— Немного.

— Она замыливала тебе глаза россказнями об отце и вилле?

— Говорила.

Басов покрутил головой.

— Нашим ребятам тоже заливала. После того как они нашли тайник с деньгами и золотом. Я поинтересовался, что к чему. Отец у них действительно был врачом, обычным педиатром в детской поликлинике, середняком, скромным человеком. К тому же разошелся с первой женой, матерью Марьяны Никитичны. Дачу они имели, виллу, как называет Ковалева. Деревянная халупа по дороге в Затоку. Есть у нас такое приморское село. И продала мать Ковалевой эту халупу за полторы тысячи. Фактически взяла деньги за участок, а вот теперь там какой-то завмаг виллу отгрохал, каменный дом с мансардой.

— Полторы тысячи… — задумчиво повторил Хаблак. — Меньше, чем нашли в кармане Манжулы.

— Ничего себе — карманные деньги., — поддакнул Басов. — Что будешь делать?

— Ночным рейсом — в Киев. Почему-то мне кажется, оттуда нити тянутся: киевский рейс, потом вишневая киевская «Волга»… Посоветуемся с Дробахой и завтра тебе позвоним. Билет на самолет устроите?

— Это в наших руках, — усмехнулся Басов, — пока что не отказывали.

11

Дробаха слушал рассказ Хаблака об одесских событиях и потихоньку, сосредоточенно дул на кончики пальцев.

— К какому же выводу вы пришли? — спросил наконец.

— Надо искать вишневую «Волгу».

— Резонно.

— И человека, похожего на Энгибаряна. Это не так уж и сложно.

— Согласен, майор, рассуждаете логично, но, честно говоря, меня больше интересует карпатский вояж Манжулы.

— Может, последние события связаны именно с этим вояжем, как вы изволили выразиться?

— О-о, мы уже перешли на дипломатический лексикон… — мягко улыбнулся Дробаха.

— Наверно, из меня никогда не выйдет дипломата.Ну, — возразил Иван Яковлевич, — можно считать,

уже вышел, товарищ майор. Должны знать: хороший криминалист — ничто без дипломатических способностей.

— Вы думаете?

— Уверен. Имею в виду не внешний дипломатический лоск, а умение владеть собой в любых обстоятельствах, умение найти подход к человеку, нужные слова.

Затуманить противнику голову, обвести его вокруг пальца?

— Если хотите, и это… — Дробаха не воспринял легкой иронии Хаблака. Итак, все силы на поиски вишнёвой «Волги»… Но не забывайте о Бляшаном и Лапском, всё может быть, уважаемый Сергей Антонович.

— А научно-исследовательский институт? — поинтересовался Хаблак. — Вы называли какого-то Курочко?

— Ставим точку, — отмахнулся Дробаха. — Вчера позвонил мне из Одессы академик Корольков. Извинялся… Оказывается, совсем забыл, что в Борисполе перед посадкой достал из чемодана папку с какими-то расчетами. Хотел посмотреть их в самолете. Папка лежала на дне чемодана, и если бы в нем было что-то постороннее — скажем, мина, — Корольков обязательно заметил бы ее.

— Черт его знает что! — рассердился Хаблак. — Водят нас за нос…

— Бросьте, — сказал спокойно Дробаха. — Не забывайте: сам Корольков! Он весь в своих формулах и расчетах, для чего ему забивать голову чемоданами? Слава богу, хоть вспомнил… Но, — сдвинул брови, — и вы не занимайтесь второстепенным. Проверку Лапского и Бляшаного поручим кому-нибудь другому. А вам следует заняться гостиницами.

— Какими гостиницами? — изумился Хаблак.

— Не станете же вы подменять автоинспекцию… Вишневая «Волга» — их дело, а Манжула, вероятно, жил где-то в гостинице.

— Да, в гостинице, он ведь говорил об этом.

— В какой?

Хаблак лишь пожал плечами, а Дробаха поучительно сказал:

— В гостинице могли запомнить Манжулу. Вы говорите, человек он видный — поинтересуйтесь у дежурных, горничных, может, за что-то и зацепитесь.

Конечно, Иван Яковлевич был прав, и Хаблаку даже стало стыдно, что сам не додумался до таких элементарных вещей. Однако не занялся самобичеванием, в конце концов они с Дробахой подстраховывают друг друга, да и вообще давно известно, что один в поле не воин.

Через час Хаблаку доложили, что Михаил Никитич Манжула в течение двух недель (он выписался из гостиницы в день злосчастного одесского рейса) снимал двухкомнатный номер люкс в гостинице «Киев». Хаблака это рассердило: он, майор милиции и старший инспектор Киевского уголовного розыска, только раз жил в люксе более скромной гостиницы «Моряк» — и только благодаря тому, что приехал в Одессу вместе со следователем по особо важным делам, — а тут какой-то прохвост, нахал, как мысленно обозвал его Хаблак, да, нахал в белых джинсах или японском вельветовом костюме, дармоед, который, позволяет себе не работать полгода, роскошествует в комфортабельном люксе!

Почему?

Так и спросил у администраторши: не помнит ли, случайно, постояльца Манжулу Михаила Никитича, и на каком основании тот поселился в люксе?

Администратор, симпатичная женщина с густо накрашенными губами, наморщила свой симпатичный носик, немного подумала, но Манжулу не припомнила или сделала вид, что не припомнила. Она полистала какой-то журнал и сообщила: гражданин Манжула Михаил Никитич поселился по броне министерства, и назвала какого именно. «Сколько ему стоила эта броня?» — хотел спросить майор, но удержался и все же подумал, что, возможно, французская помада, которой красит губы хорошенькая администраторша, приобретена также за деньги Манжулы.

Однако что поделаешь, не пойман — не вор, определенный круг людей еще пользуется этим, но он, майор милиции Хаблак, именно для того и существует на свете, чтоб доказать им: всему этому приходит конец. А может, он зря напустился на женщину, ведь как приветливо улыбается ему, в самом деле симпатичная и смотрит доброжелательно.

Хаблак поднялся в лифте на одиннадцатый этаж (и тут Манжула заботился о себе: подальше от городского шума и автомобильного смога), дежурная смерила его внимательным взглядом, видно, она знала всех своих постояльцев, потому что спросила:

— Поселяетесь?

Этот вопрос понравился Хаблаку, он свидетельствовал о наблюдательности дежурной. Майор присел возле ее столика и показал удостоверение.

Женщина не удивилась, только стала серьезнее и как-то вся подобралась, — конечно, знала, что попусту из уголовного розыска к ней не придут.

Хаблак положил на стол фотографию Манжулы:

— Пять дней назад в семнадцатом номере вашего этажа жил этот человек, Михаил Никитич Манжула, Помните его?

Дежурная взяла снимок, поднесла ближе к глазам, но сразу положила назад, на стол:

— А как же, помню. Он из люкса.

— Что можете сказать о нем?

— А ничего. Человек как человек. Не напивался, не скандалил.

Хаблак решил начать издалека.

— Расскажите немного о нем, — попросил он.— Когда вставал, когда шел на работу? Вероятно, приехал в «Киев» по делам?

Дежурная посмотрела на Хаблака внимательно.Наверно, наконец дошло, почему именно Манжулой интересуется работник уголовного розыска.

— Неужто преступник? — От удивления у нее дернулась губа. — Такой солидный и респектабельный человек!

Видно, у нее были устаревшие представления о преступниках: в натянутой на лоб кепочке, с расстегнутым воротом рубашки, сигаретой, прилипшей к губе, и татуировкой на оголенной груди.

— Никто ничего не знает, — поспешил успокоить женщину Хаблак. — Ваш бывший постоялец погиб, и мы расследуем обстоятельства его смерти.

Женщина вздохнула почему-то с облегчением: бывает же такое, ей легче было воспринять известие о смерти человека, чем разочароваться в нем.

— Другое дело, — сказала она, — а я подумала…

Что именно она подумала, Хаблак уже знал, потому

и переспросил:

— Значит, говорите, респектабельный… И в чем это проявлялось?

— Солидных людей сразу видно. Даже по одежде.

«Ну, — мысленно возразил Хаблак, — это уж дудки.

Теперь и грабитель в японском вельвете пижонит».

— Вероятно, Манжула вел себя тихо, утром шел на работу, вечером отдыхал?

Дежурная немного подумала и предположила:

— Мне почему-то показалось — он в отпуске. Приехал в Киев отдыхать, так как никуда не спешил и вставал поздно. Иногда полдня в номере просиживал.

— Не расспрашивали: как он себя чувствует в Киеве, не скучает ли?

— Был разговор. Когда-то сел он тут, где вы сейчас. Немного разговорились, сказал: нравится мне ваш город, с удовольствием переехал бы, потому что у нас, в Одессе, летом пыльно и курортники надоедают. И еще сказал: занимается в Киеве каким-то делом.Я догадалась — ученый или художник, ведь во всем заграничном, и очень хорошо пахло от него.

— Теперь пахнуть так каждый может: на Крещатике вон парижский одеколон продают…

Дежурная сурово поджала губы, Спросила:

— Почему же от вас так не пахнет? Вы можете заплатить за парижский, а я, извините, нет.

— И я не могу, — честно согласился Хаблак. Представил: флакон парижского одеколона — чуть ли не велосипед для Степашки, так на что же стоит потратиться? — А гости к Манжуле ходили?

— Женщин имеете в виду? — хитро прищурилась дежурная.

— Не только. Мужчин также.

— Все бывает, — махнула рукой. — Есть девушки, которые по номерам бегают. Но ведь у нас строго: до одиннадцати часов…

— И к Манжуле бегали?

— Не припомню. Однажды, правда, компания завалилась. Он утром объяснил: в ресторане познакомились, вот и пригласил к себе на шампанское. Двое мужчин с девушками. Сидели до половины первого, я ему звонила, чтоб гостей выпроваживал.

— Подождите, и один из этих гостей — высокий и лысоватый? Нос приплюснутый, как у боксера, лицо скуластое? Похожий на армянина? Лет пятидесяти?

Дежурная, раздумывая, покачала головой:

— Да нет… — Потом припомнила и ответила уверенно: — Молодые, лет по тридцать. Я еще удивилась: такой солидный человек — и с молодыми… Но, — презрительно выпятила губы, — я уже ничему не удивляюсь. Девушки с парнями были, красивые девушки, хотя и такие… Ну кто из порядочных девушек к незнакомому человеку в номер пойдет? А он выпил, раскис, ну и пригласил…

— Утром небось извинялся?

Я же говорю: совесть еще имел. Другие напьются, скандалят, и ты же виновата, а Манжула все-таки совесть имел — образованного человека издали видно.

— А днем? — начал зондировать Хаблак. — Приходили к нему коллеги?

— Конечно, не на хуторе же…

— И кто же?

— Ну, приходили какие-то мужчины. Раз или два, меня это не интересовало. Тут, знаете, столько народу ходит. Приезжают, уезжают, посетители, компании. Нам в это вмешиваться нельзя. Лишь бы ночью был порядок.

—  Как часто вы дежурите?

— Раз в трое суток.

«Расспросить еще двух дежурных», — отметил про себя Хаблак.

Видно, женщина угадала его мысли, так как посоветовала:

— А вы еще с Ниной поговорите. Горничная, убирает в номерах. Они иногда больше нас знают, Да еще дежурных расспросите, моих сменщиц.

— Нина тут?

— Куда денется!

Дежурная поднялась, и Хаблак пошел за ней по коридору. Остановилась у открытых дверей, за которыми гудел пылесос. Дежурная позвала горничную— и Нина вышла, пожилая женщина в белом халате и такой же белоснежной косынке, вероятно, поэтому показалась Хаблаку не горничной, а медсестрой, не хватало разве только красного креста на косынке. И глаза у нее были усталые и добрые, как у настоящей медсестры.

— Вот товарищ из милиции, хочет поговорить, — отрекомендовала его дежурная, но не ушла, видимо, разговор интересовал ее и не хотела. оставить их наедине.

— В семнадцатом сейчас кто-то живет? — спросил Хаблак.

— Сегодня уехали, — ответила дежурная. — Двое из Москвы, ревизоры.

— Выходит, номер свободен?

— Я там еще не прибрала, — предупредила Нина. — Не успела.

— А можно туда?

Горничная вопросительно взглянула на дежурную.

— Вообще не положено… — начала нерешительно.

— Я могу договориться с директором.

— Зачем? У Нины есть ключи.

Дежурная тут же взяла с тумбочки связку ключей.

— Открыть? спросила она. — Проводи в семнадцатые — приказала дежурная и первая направилась к номеру. Она дождалась, пока горничная открыла двери люкса, и уже собиралась войти туда, но Хаблак придержал ее за локоть.

— Благодарю, — сказал вежливо, но твердо, — наверно, у вас дела… Не смею задерживать.

Дежурная удивленно посмотрела на него: де могла поверить, что ее так бесцеремонно устраняют. А Хаблак, пропустив вперед горничную, пошел за ней не оглядываясь, и дежурная, раздраженно пожав плечами, возвратилась в холл.

В номере царил беспорядок,на столе и полу валялась оберточная бумага и обрывки шпагата,на подоконнике стояла недопитая бутылка вина, а рядом с холодильником пустые бутылки от воды, на кое-как прикрытых кроватях лежали смятые подушки.

Горничная нерешительно остановилась посреди первой комнаты, служившей гостиной. В мягком кресле виднелась оставленная постояльцами коробка от обуви, Хаблак убрал ее и указал горничной на кресло:

— Садитесь, прошу вас, извините, Нина?

— Илларионовна.

— Прекрасно, Нина Илларионовна, я хотел бы поговорить с вами об этом человеке. — Положил на стол фотографию Манжулы.

Горничная не взяла снимок в руки, посмотрела издали, но сразу узнала — Хаблак понял это по выражению ее лица: оно как-то отвердело, а глаза стали суровее.

— Знаю, — ответила лаконично.

— Он жил тут, — обвел рукою комнату Хаблак, — несколько дней назад.

— У меня хорошая память.

— Это облегчит наш разговор.

— Хотите расспросить меня о нем? — ткнула пальцем в фотографию.

— Непременно.

— Что же я должна отвечать? — Горничная так и не села, как бы подчеркивая свою занятость и нежелание тратить время на пустые разговоры, — Не нанималась я за людьми следить.

— Никто этого и не требует.

— Так ведь из милиции. И фото подсовываете…

Пожалуй, у нее были основания поершиться. Нина Илларионовна производила приятное впечатление, да и резкий тон в данном случае свидетельствовал в ее пользу.

— Погиб он, — закрыл ладонью Хаблак снимок Манжулы, может, убит, потому и пришел я к вам, Нина Илларионовна.

Горничная посмотрела на Хаблака все же недоверчиво, но опустилась в кресло и спросила:

— Откуда знаете?

— Так ведь из милиции я…

Вдруг женщина поняла все.

Такой здоровый мужчина… — начала раздумчиво. — Кто же его?

— Не знаю. Пока еще не знаю, — поправился Хаблак.

— Ищете?

Ищем, — ответил, как будто извиняясь.

Видно, доверительный тон Хаблака подействовал благотворно; устроилась в кресле поудобнее и сказала властно:

— Должны найти! Это что ж такое: среди белого дня людей убивают!..

— Вот и обращаемся к вам, — продолжал Хаблак в том же духе, — может, поможете поймать преступников,

— Я?

— Именно вы, Нина Илларионовна. Вижу, глаз у вас зоркий и знаете вы немало, от вас ничто не скроется. Вспомните, кто приходил к Манжуле, — постучал указательным пальцем по фотографии, — и с кем он общался? Нам это крайне необходимо знать.

Женщина прищурилась, изучающе взглянула на Хаблака, и майор вдруг понял, что первое впечатление его обмануло и эта женщина не такая уж и добрая, как ему сначала показалось. Глаза у нее стали холодными и прозрачными, видно, решала, стоит ли открываться перед этим назойливым милиционером и до какой степени.

Сообразив это, Хаблак развивал наступление:

— Вам ничто не угрожает. Если видели людей, с которыми встречался покойный, скажите, когда и с кем. Может, помните их?

Горничная подумала еще немного, наконец отважилась и сказала:

— Ходила тут одна… Енесой зовут, и путалась с ним, — указала на снимок. —  Манжулой, говорите?

— Так уж и путалась! — сделал вид, что усомнился, Хаблак.

— Не хотите, не верьте, эту Енесу я знаю, горничной работала тут, в гостинице, как и я, девка молодая и ничего себе, все имела, кроме ума. Раньше Сонькой была, а стала Енесой… Знаете, тут, в гостинице, жизнь такая, что девке, да еще красивой, трудно держаться, мужики, они все одинаковые… Ну, разбаловали Соньку, распустили, а потом она, значит, во вкус вошла: деньги завелись, шмутки разные. Мужчины ухаживают, шампанское, водка, ужины, вот она и в Енесу превратилась.

— Вы что, видели Инессу вместе с Манжулой? — поинтересовался Хаблак.

— А как же, утром убираю в пятнадцатом, смотрю — из люкса Енеса шмыгнула. Я тут ее и застукала. Откуда, спрашиваю. А она: хи-хи, тетенька, земляка проведывала, Михаила Никитича, хи-хи, ха-ха, давно не виделись, приехал в Киев, позвонил, неудобно не прийти. А какой он Енесе земляк? Он — из Одессы, она — из Иванкова, будто я не знаю. Да, в конце концов, мне это до фени, нам лишь бы в номерах чисто было, а кто с кем…

— Может, и в самом деле знакомый?

— Подождите, я еще не закончила. Думаю, земляки, ну и пусть земляки, иди с богом. Однако через день или два зовет меня тот, Манжула, говорите? С самого утра, я только на работу пришла. Пальчиком так из номера, зайдите, мол, по делу. Захожу. Он мне — полсотни. Сбегайте в магазин, тетенька, а то ресторан еще не работает, купите бутылку коньяку и закуски спроворьте, торт еще возьмите или пирожных. И вдруг из ванной она высовывается, Енеса, значит, непричесанная и в нижней сорочке. «Шампани еще возьми, — приказывает, — я шампань с утра уважаю. А сдачи не надо, сдачу, тетка Нина, себе забери…» — Вдруг горничная запнулась, видно, сообразила, что и сама не очень-то привлекательно выглядит в этой истории. Сдача с пятидесяти рублей за получасовые хлопоты — плата немаленькая.

— Ну-ну, — успокоил ее Хаблак, — ваши доходы не такие уж и большие, почему не заработать?

— И я так считаю, — обрадовалась горничная. — Принесла все, что заказывали. Енеса уже одетая, в этом же кресле сидит, где я сейчас, они и мне коньяку налили, но не употребляю я. Еще вино сладкое могу, но шампани не предлагали…

Рассказ горничной заслуживал внимания, и Хаблак спросил:

— И где можно ее найти? Эту вашу Соню-Инессу?

—Она такая же наша, как и ваша! — решительно отрезала Нина Илларионовна.

— Может, знаете, где работает?

— Енеса?

— Да.

— В баре ищите, — указала большим пальцем на пол. — Енеса в баре крутится. А уж потом сюда с клиентами.

— Фамилия Инессы?

— Сподаренковой зовется. Соня Сподаренко, я же вам говорила; из Иванковского района. Она в баре и сейчас, наверное сидит.У нее дети не плачут, и на работу не нужно.

— Обязательно найду ее, — сказал Хаблак: встреча с Соней-Инессой представлялась ему многообещающей, — А кто еще к Манжуле приходил? С Инессой ясно, а вот мужчины?

— Не видела, но думаю, ходили.

— Почему так считаете?

— Ведь Манжула не курил, а утром пепельницы были полные.

— Будто женщины не курят…

— Конечно, курят. Еще заграничные, с фильтром. Но женщины помаду на сигаретах оставляют.

— Не все губы красят.

— Кто к нам ходит, все, — ответила так категорично, что Хаблак подумал: небось она права. — К тому же женщины таких не курят — толстых, из листьев.

— Сигар?

— Я видела — в деревянных коробках продаются, дорогие, рублей двадцать или сколько?

— Дорогие, — вздохнул Хаблак, — гаванские сигары очень дорогие.

— И смердючие, — добавила безапелляционно. — Так вот, их мужчины курят, а я такие окурки в этой пепельнице находила. — Переставила на столе большую хрустальную пепельницу. — Однако сама тут мужчин не видела: чего им с утра приходить? Где-то вечером, выпить, поболтать… С Енесами позабавиться! — выпалила жестко.

В ее рассуждениях был резон: за годы работы в гостинице досконально изучила этот микромир с его официальными и негласными порядками, сумела приспособиться к нему. По крайней мере, воспринимала как абсолютную реальность.

А Хаблак думал: Софья Сподаренко — Инесса, как найти к ней подход? Пожалуй, не так уж и трудно, и, если все действительно так, как рассказывает горничная, Инесса сама должна вцепиться в него.

Спросил:

— Какая она из себя, Инесса?

— Познакомиться желаете? — усмехнулась с неприкрытой иронией Нина Илларионовна.

Хаблак пропустил насмешку мимо ушей.

— Да, — подтвердил, — как ее найти?

— У бармена Саши расспросите.Сегодня работает и всех Енес знает.

Хаблак, спускаясь в бар, ощутил, что прикоснулся к чему-то неприятному, и это чувство было настолько сильным, что зашел в туалет и вымыл руки. Просушивая их под струей горячего воздуха, внимательно оглядел себя в зеркале и остался доволен. Так сказать, средний стандарт. Не новые, но и не очень потертые джинсы, широкий пояс, черная тенниска с белыми пуговицами…

Ажур, порядок, фирма…

Так выглядит и майор уголовного розыска, и подпольный бизнесмен, только в кошельке у Хаблака восемнадцать рублей с мелочью, капля в сравнении с деньгами, которыми бросаются «деловые» люди.

Хаблак расположился возле стойки и заказал легкий коктейль. Бармен, высокий молодой человек с темными, казалось бы, равнодушными, но острыми глазами, встряхивал шейкер. Майор, потягивая через соломинку сладкую, холодную и довольно вкусную жидкость, наблюдал за ним краешком глаза и, когда бармен приблизился к нему, спросил, как у старого знакомого:

— Саня, ты Инессу знаешь?

Бармен не удивился и не обиделся на такую фамильярность, верно, он никогда не удивлялся и не обижался, неуязвимость стала его второй натурой, без нее он не выдержал бы тут долго. Искоса посмотрел на Хаблака и ответил коротко:

— Знаю.

— Она сейчас тут?

Бармен не поинтересовался, кто этот незнакомец и для чего ему Инесса, в конце концов, и так было ясно.И все же нагловатая улыбка мелькнула на его лице, но Хаблак спокойно проглотил эту пилюлю. Был на работе, и никакие догадки бармена не могли выбить его из колеи.

Саня снова взялся за шейкер и объяснил:

— Второй столик справа — под окном. В черной кофте.

Хаблак поблагодарил легким наклоном головы, взял свой коктейль и направился в зал. Инесса сидела за столиком в одиночестве. Хаблак нерешительно остановился рядом, будто наткнулся на что-то. Девушка подняла на него глаза — большие, светлые и наивные, она умела производить впечатление. Хаблак оценил это сразу, сделал вид, что колеблется, ц спросил:

— Можно возле вас?

Инесса опустила ресницы. Не ответила, но и не возразила, только усмехнулась и едва заметно пожала плечами: мол, решай сам, никто тебе не навязывается.

Хаблак сел напротив Инессы, разгадав ее тактику:она то предлагала себя,тот, кто предлагает, всегда проигрывает, а умный должен выжидать.

Девушка, не поднимая глаз, занялась стаканом с пепсиколой, а Хаблак тем временем разглядывал ее.Она поправилась ему, и, если бы не недвусмысленная характеристика тети Нины, никогда бы не подумал о ней ничего плохого. Рассчитывал увидеть размалеванную Соню из Иванкова, которая вертелась постоянно в отелях, барах, и сидела перед ним девушка изящная, правда, веки подкрашены темнее, чем нужно, и зачем-то наклеила искусственные ресницы. Черные распущенные волосы падали на плечи, черная блузка оттеняла белизну кожи.И всяона была какая-то утонченная и нежная, даже беззащитная. Однако вдруг уставилась на Хаблака — внимательна и холодно, и майор понял, насколько ошибочны бывают иногда первые впечатления.

Хаблак достал пачку, вытянул сигарету, закурил и спросил коротко:

— Ты — Инесса?

Девушка снова опустила глаза и чуть отодвинулась от стола, как будто вопрос этот вовсе и не адресован ей, а навязчивый молодой человек зря теряет время, заигрывая с ней. Но тут же заученным жестом поправила блузку на груди, искоса взглянула на Хаблака, секунды или двух ей хватило, чтоб оценить майора и принять решение. Ответила совсем не то, чего мог ожидать Хаблак, — слова ее так не гармонировали с присущим ее внешности изяществом или, пожалуй, даже изысканностью:

— Чего тебе надо?

Хаблак вздохнул облегченно. Куда только делся внешний блеск, и разговаривать с Инессой стало до смешного просто. По крайней мере, Хаблак имел некоторый опыт бесед с такими особами.

— Тебе привет от Михаила, — сказал он.

Инесса бесцеремонно вытянула сигарету из его пачки:

— Какого Михаила?

— Из Одессы.

Девушка оживилась. Вероятно, воспоминание было ив самом деле приятным, так как улыбнулась Хаблаку нежно.Майор понял, что обязан этим щедротам Манжулы.

— Как он там? — поинтересовалась девушка.

— Хорошо. — Хаблак подумал: Инесса не очень бы огорчилась, узнав правду. — Он говорил, что с тобой а Киеве будет весело.

Глаза у Инессы сузились и потемнели.

— Это зависит не только от меня.

— Намек понял.

— Догадливый, значит…

Хаблак пренебрежительно ткнул пальцем в бутылку пепси, стоявшую перед Инессой, спросил:

— Коктейль заказать?

— Лучше шампанского.

«Ну и ну, — едва заметно покрутил головой Хаблак, — половина моих капиталов…»

Но молча поднялся и принес бутылку, извлеченную Саней из холодильника. Несомненно знал, что клиенты, интересующиеся Инессой, не ходят с пустыми карманами и соответственно требуют внимания.

Инесса жадно выпила сразу пол фужера, постучала по стеклу красно-черными ногтями и спросила:

— Миша ничего не передал мне?

За этим вопросом таился подводный риф, но Хаблак обошел его.

— Мы встретились случайно. Я спешил па самолет… Михаил сказал, что скоро возвратится в Киев. — Хаблак смерил Инессу взглядом и многозначительно добавил: — Теперь я начинаю понимать — почему.

Девушка допила шампанское и снова налила полный фужер.

— Тебе? — спросила.

Хаблак решительно покачал головой.

— Через два часа у меня важное деловое свидание. Но зато вечером… Если не возражаешь, могли бы что-нибудь придумать.

Инесса сделала вид, что колеблется.

— А что именно?

— Отпраздновать наше знакомство.

— Ты где остановился?

Хаблак показал глазами на потолок.

— Девятый этаж.

— В люксе?

— Не вышло.

— Но ведь номер отдельный?

Хаблак не стал ее разочаровывать.

— Поужинаем в ресторане? — предложил он.

— Вообще-то вечер у меня сегодня свободный;.»

— Значит, составишь мне компанию. Кстати, ты лучше, чем я себе представлял.

— Чем же?

— Девушка моей мечты! — Хаблак шел напролом, справедливо считая, что особые дипломатические хитромудрости с Инессой не нужны.

Девушка утолила жажду и пила теперь шампанское маленькими глотками. Немного опьянела, глаза у нее заблестели и щеки порозовели.

— Твоей мечты? — переспросила. — И ты мне нравишься.

— Из нас выйдет неплохая пара.

— Что ты имеешь в виду? — насторожилась она.

— Ты стройная и высокая, и я парень что надо…

— Мне нравятся высокие.

— И Михаил?

— Миша — чудо.

— Говорил: хорошо повеселились. И еще, что ты — класс…

— Нам было клево.

— Да, Михаил — компанейский товарищ. А ты любишь компании?

— Когда больше народу, веселее.

— И я так считаю. Тебя Михаил с кем познакомил?

— А у него в Киеве никого нет. Один Бублик.

— Это тот —высокий и лысый?С перебитым носом? Кажется, бывший боксер?

— Бублик — боксер? Да ты что?

— Я был уверен…

— Хоть видел его?

— Нет, но Михаил говорил: свой парень.

— Свой — это точно.

— Подожди, это у него «Волга»? Вишневая?

— Шикарная машина. С холодильником.

Хаблак замер, боясь спугнуть миг удачи. Еще один вопрос, один короткий, небольшой вопрос:

— А кто же он, Бублик?

Однако сегодня фортуна и так уже побаловала его.

— Какая-то шишка, — ответила Инесса, — из обслуживания.

— Ну-ну, — подзадорил ее Хаблак, — это меня очень интересует. По моей линии…

Если бы эта Соня знала, насколько Бублик интересует Хаблака! Если бы была немного наблюдательнее, обязательно поняла бы. Но сейчас Бублик был ей ни к чему, глотнула шампанского и покрутила фужер, чтоб Хаблак полюбовался ее маникюром.

— Объявится, — махнула рукой. — Бублик всегда объявляется. Без приглашения.

«Появлялся, — мысленно поправил ее Хаблак, — а теперь — черта лысого…»

— Бублик… — процедил презрительно, — Имя хоть имеет? Как его фамилия?

— Не знаю. Михаил его Бубликом называл. И я также.

Хаблак понимал, что его любопытство чрезмерно, но остановиться не мог, тем более что Инесса вроде бы не усматривала в его настырности ничего удивительного.

— Слушай, — сказал Хаблак, — а как нам найти Бублика? Мне нужен человек именно из сферы обслуживания. Он телефон не оставлял?

— Нет.

— А какой он внешне? Я тут многих знаю, может, мы с ним и знакомы?

— Толстый. Ему — за сорок. Мужчина денежный.

— Такой низенький?

— Не очень, немного ниже Миши, но я же говорю—толстый. Брюнет, круглолицый, ничего себе, еще хорошо сохранился, и щедрый. У него в машине всегда коньяк и закуска в холодильнике. Класс.

— И холодное шампанское?

— Точно, Бублик умеет жить.

— И куда же вы ездили?

— В лес за Броварами.

— А потом?

Привез сюда.

— В гараж не заезжали?

— Ну тебя, расспрашиваешь, как милиционер.

— Скажешь!.. Просто мы с Бубликом одно дельце обтяпали бы.

Инесса пошевелила кончиками пальцев:

— Такое?

— Догадливая. Вот покутили бы…

— Объявится, — сказала уверенно. — Никуда он не денется.

— А где Бублик живет? Не знаешь?

— Скорее всего на Сырце.

— Сам говорил?

— Нет, Михаил. Когда из леса возвратились, Бублик к нам в номер хотел попасть, чтоб выпить, а Миша не пустил. Сказал: тебе еще до Сырца добираться, а и так уже клюкнул.

Информация не очень точная: у Бублика могли быть дела на Сырце или держал там машину. Хаблак подумал немного и спросил:

— А номер его «Волги» помнишь?

— Зачем это мне?

— Может, случайно…

— Нет.

— Жаль.

— А ты Мише в Одессу позвони. Он и скажет, как найти Бублика.

— Точно! — притворился, что обрадовался, Хаблак. — И как я сразу не допетрил. — Поднялся, так как вытянул из Инессы все, что мог. — Пойду закажу разговор.

— До вечера?

— Тут, в восемь. — Хаблак ушел, зная, что Инессе придется долго ждать, но совесть не очень мучила его,вряд ли она будет скучать в одиночестве.

12

Президент сидел в мягком кресле-качалке в лоджии высотного кооперативного дома на набережной, видел, как на Днепре за Гидропарком резал воду белый теплоход, как садилось солнце у Лавры, вызолотив ее купола, — видел и не видел, во всяком случае, ни теплоход, ни днепровские склоны не радовали его, просто не придавал всему этому никакого значения — был человеком деловым, и красоты природы редко восхищали его.

Слева от Президента за столиком на колесиках сидел полный круглолицый человек. Удивительно, как од ухитрился поместиться на пуфике, и при этом еще улыбался, угодливо наблюдая, с каким удовольствием Президент закусывает коньяк лимоном, слегка покачиваясь в кресле.

— Дальше! — приказал Президент. — Итак, приехали в Одессу, остановились у Майки…

— В гостиницу не рискнули.

— Правильно, — похвалил Президент, — липший след…

— Позвонили тому фрайеру, не отвечает. Послали Майку, чтоб разнюхала. А что там нюхать: двери закрыты, в окнах не светится — усек, что к чему, и дал деру.

Президент поморщился.

— Надо же такое! — раздраженно махнул рукой. — Невезение… Взрыв в воздухе — и с концами. Никаких следов и красиво!

— Взрыв вы придумали здорово! — польстил толстый. — И сделали мы все так, что не подкопаешься. Он сам чемодан упаковывал, потом Рукавичка его в соседнюю комнату для разговора позвал, я мину и подложил. Сам завел и проверил. Плюс-минус пять минут, даже учел, что рейс может немного задержаться. Перед Одессой должны были взорваться.

— А скажи мне, Бублик, — вдруг хитро прищурился Президент, — тебе не жаль было?

— Манжулу?

— Нет, ведь самолет полон…

— На всех жалости не хватит.

— Вот-вот, — согласился Президент. — О себе должны заботиться, на всех прочих начхать.

— И наплевать. Так слушайте же дальше. Какая-то бабусенция сказала Майке, что сестра Михаила неподалеку в газетном киоске сидит. Ну мы не лопухи, позвонили на завод секретарше, она нам все и выложила: фамилию, имя и отчество директора, себя тоже назвала. Майка и подалась к киоску. А та бабка уши и развесила, все чин чинарем, мы его и выследили. На морском берегу и взяли.

Президент заметил:

— Не нравится… Как хочешь, Бублик, а это мне не нравится. Днем и на берегу — могли вас засечь.

— Нет, — возразил Бублик, — не волнуйтесь. Место там пустынное, никто не шатается, дачники за полкилометра на пляже…

— А как же он с вами пошел?

— Не хотел, — недовольно покрутил головой Бублик, — догадывался, что плохо ему будет, и не хотел. Не шёл, пока Рукавичка ему нож не предъявил. Даже уколол немного. Тогда пошел…

— Ну-ну…

— А дальше все как по маслу. Берег крутой, обрыв, и камни внизу. Он удрал бы, да посредине шел. Я впереди, а за ним — Рукавичка. Рукавичка и подтолкнул его…

— И никто не видел?

— Там пляж, повторяю, место совсем безлюдное.

Президент потянулся к бутылке, и Бублик увидел, как

дрожат у шефа пальцы. Улыбнулся снисходительно и сам

наполнил рюмки. Президент выпил поспешно и жадно. Коньяк успокоил его, откинулся на спинку кресла и сказал умиротворенно:

— Все хорошо, что хорошо кончается.

— Падло! — свирепо воскликнул Бублик. — Он полез и наш карман. Сколько, вы говорили, заграбастал?

— Пятьдесят, не меньше. Чистых пятьдесят тысяч, а может, и больше.

— Разве можно простить?

Президент закрыл глаза, подставив лицо солнечным лучам. Сказал рассудительно:

— Можно, даже это можно простить, Бублик, ну, вытащил Манжула из твоего кармана десять кусков… Ты бы не умер…

— Так почему же вы распорядились?..

Победная улыбка засияла на лице Президента.

— Потому, Бублик, что наследил он. Деньги мы с тобой имеем и будем иметь, а из-за Манжулы на нас бы вышли.

— Откуда знаете?

— Господь бог анонимку подкинул.

— Ну вы и даете!

— Милиция ему на хвост села, в Карпатах где-то оступился, обэхээсовцы в Манжулу и вцепились.

— Вот оно что! А я думал…

— И правильно думал, Бублик. Ты у меня разумный. Так будет с каждым, кто захочет обмануть Президента. — Это прозвучало несколько патетично, да и не совпадало с предыдущим заявлением Президента о том, что из-за десяти тысяч они не умерли бы.

Однако Бублику было не до психологических наблюдений. Сказал, потирая руки:

— Теперь оближутся… Манжула уже ничего не скажет.

Президент не ответил. Посидел немного с закрытыми глазами и наконец спросил, будто и некстати:

— Ты когда машину перекрасил?

— На вишневую?

— Ага.

— Прошлым летом.

— А инспекцию поставил в известность?

— Что перекрасил?

— Ну да.

— Зачем?

— Завтра отдашь Лазарю. Пусть снова сделает белой.

— Но мне же больше нравится вишневая.

— Скажите, пожалуйста, — преувеличенно вежливо, даже с издевательскими нотками сказал Президент, — а нравится ли вам это? — Скрестил пальцы обеих рук.

— Нет! — Бублик не заметил иронии. — Не нравится.

— А если не нравится, делай как сказано.

— Лазарь за срочную покраску знаете сколько сдерет? — сделал последнюю попытку отбиться Бублик. — Пять сотен.

— А свою голову во сколько оцениваешь?

Бублик с уважением похлопал себя по лбу:

— Пока что тут кое-что есть…

— Нет, если вшивых пять сотен считаешь. А ты подумал: кто-то в Одессе или там, ну на берегу моря, увидел вишневую «Волгу»? Убит человек — и «Волга» неподалеку…

— Нет, — уверенно ответил Бублик, — милиция у нас… Кому на себя убийство вешать хочется? Спишут на несчастный случай. Мы с Манжулы даже часы не сняли, а у него японские, никто его не грабил и не убивал, шел тропинкой над обрывом и споткнулся…

— Я сказал!

— Сегодня загоню машину к Лазарю.

— И поменяешь скаты.

— Но ведь совсем новые еще…

— А эти сожги где-нибудь в лесу.

— Еще ездить и ездить на них…

— Камеры можешь оставить, если уж такой жадный, И запаску.

— Сделаем.

— Рукавичке скажешь, чтоб слинял из Киева. На месяц.

— Денег потребует.

— Дашь пять сотенных.

— Пол куска Рукавичке хватит, — согласился Бублик. — Еще какие будут указания?

— Позвони Леониду. Вечером хочу с ним встретиться.

— Где?

— Скажешь Валере, чтоб оставил столик.

— К восьми.

— Приблизительно.

— Девушки?

— Без них. Разговор деловой. Если понадобятся, Валера найдет.

— Да, у Валеры всегда есть кто-то на подхвате.

Президент еще раз наполнил рюмки, они выпили и закусили дольками лимона, посыпанными кофе и сахаром — закуска, изобретенная, как узнал Президент, самим царем Николаем Вторым, а он ценил и уважал как старинные титулы, так и мишуру, связанную с ними. Любил носить дома приобретенную в комиссионке атласную стеганую куртку, в передней повесил зеркало в бронзовой раме и заставил сервант саксонским фарфором. Правда, рядом с изящными статуэтками стоял вульгарный хрустальный сервиз для крюшона. Крюшона у Президента не пили и в ближайшем будущем не собирались вить, однако сервиз занимал в серванте целое отделение и должен был свидетельствовать о респектабельности и финансовых возможностях хозяина.

— Можешь идти, — сказал Президент бесцеремонно.

Но Бублик не обиделся. Наоборот, поднялся с облегчением, так как пуфик уже успел надоесть ему. Незаметно потер ягодицу и все же, перед тем как исчезнуть, спросил:

— Пятьсот для Рукавички?..

Президент вытянул из кармана куртки пачку денег:

— Тут кусок. На машину и для Рукавички.

Бублик засунул деньги в задний карман джинсов. Хотел сказать, что и скаты недешево стоят, но не осмелился, в конце концов, решил, за шефом не пропадет.

Бублик ушел, а Президент, сняв куртку, в которой он немного вспотел, направился в комнату и растянулся на диване. Включил стереомагнитофон. Мирей Матье пела что-то меланхолическое. Президент любил энергичные ритмы, поменял бобину, теперь пел немецкий вокально- инструментальный ансамбль, и Президент, возбужденный коньяком и лимоном с кофе, подрыгивал в такт музыке голой ногой. Начал даже подпевать, немецкого, не знал, просто повторял отдельные слова, и на душе было приятно и легко. Правда, если бы знал, кто именно в этот момент шагает по набережной под окнами его дома, вероятно, не напевал бы так беззаботно, но откуда Президенту было знать, что майор Хаблак, который Только сегодня услышал о Бублике, едва не столкнулся с ним на станции «Левобережная»? И что этот самый майор живет тут же на набережной, через один дом? И что теперь их пути чуть ли не все время будут незримо перекрещиваться?

Но каждому свое. Хаблак, пообедав дома, что мог разрешить себе далеко не всегда, поехал в прокуратуру, чтоб сообщить Дробахе о встрече с Инессой, а Президент, утомившись от музыки, выключил магнитофон и задремал. Да и почему не поспать? С женой разошелся, дети не докучают, на работу спешить не нужно…

Вообще Президент с презрением относился к тем, кто был обременен хоть какой бы то ни было должностью, то есть должен был в определенное время занимать свое место где-либо за столом, станком или даже в отдельном кабинете, Хотя когда-то такой образ жизни приходилось вести и ему, но, слава богу, это было давно, пока он не выбился в люди, точнее, в «деловые» люди. Вот тогда и купил справку об инвалидности, даже получал пенсию, слезы, не пенсию, шестьдесят восемь рублей, столько стоят две бутылки марочного коньяка в ресторане.

Президент проспал до семи часов, принял душ, надел легкий летний костюм и поймал па набережной такси. Скорее было бы доехать автобусом до метро, а там всего несколько минут до ресторана, но Президент редко пользовался общественным транспортом, считая, что это унижает его достоинство. В дальние поездки его возил Бублик, с тем же Бубликом выезжал в обществе девушек за город — на пляж или в лес, были еще знакомые с машинами, но собственной Президент не заводил. Хотя и научился ездить. Мог приобрести почти новую или совсем новую «Волгу», Бублик сватал несколько раз, но, поразмыслив, Президент отказывался: еще не время.

«Волга» бросается в глаза. Не приведи господь, кто-нибудь из соседей глянет недобрым оком, сообщит кому следует, что скромный пенсионер (который, кстати, один занимает трехкомнатную кооперативную квартиру) за свои ежемесячные шестьдесят восемь рублей умудрился купить «Волгу». Боже сохрани, кому нужна такая реклама!

Правда, машину можно оформить на подставное лицо, хотя бы на того же Рукавичку. В последнее время Президент начал склоняться к такому варианту, однако окончательного решения так и не принял.

Он медленно поднялся по ступенькам в зал, где расхаживал Валера, отдавая какие-то распоряжения, постоял с минуту в холле за стеклянной дверью, этого оказалось достаточно, чтоб метр заметил его и поспешил, приветливо улыбаясь, навстречу.

Метр проводил Президента к его месту, отодвинул для него стул, откупорил бутылку холодной минеральной воды и наполнил фужер.

Президент поблагодарил легким наклоном головы, точно так, как благодарят официантов миллионеры в заграничных фильмах. Эти фильмы Президент смотрел почти все, особенно о шикарной жизни бизнесменов, дипломатов и кинозвезд — они были для него эталоном, на них он равнялся и мечтал о такой жизни, когда можно будет ездить улицами освещенного неоновой рекламой города с роскошными девушками в не менее роскошном автомобиле, не таясь и не боясь никого.

— Что закажете, Геннадий Зиновьевич? — Метр наклонился над столиком, поправляя и так безукоризненные салфетки.

— Сообрази сам, Валера.

— На сколько персон?

— Будем вдвоем. Я и еще один.

— Мужская компания? Не соскучитесь?

— Соскучимся, тебя кликнем.

— Сделаем, Геннадий Зиновьевич, для вас все будет по высшему разряду.

Президент подумал: попробовал бы ты не организовать!.. Правда, Валера — его фамилия, кажется, Лапский — не знает точно, кого именно обслуживает. Считает, одного из «деловых», и даже в голову ему не приходит, что самого Президента.

— Кто из официантов? — спросил Президент.

— Вася.

— Это тот, беленький?

— Вы остались довольны им.

— «Арарат» есть?

— Для вас найдется.

— Две бутылки. Сначала одну.

— Заметано.

— А если заметано… — Президент покрутил фужер на тонкой ножке, наблюдая, как играют в нем воздушные пузырьки. — Так скажи Васе, чтоб не тянул кота за хвост.

Валера поклонился и скользнул между столиками. Президент не без удовольствия проводил его взглядом и посмотрел на стеклянные двери холла, где уже появился Леонид Павлович Гудзий, или просто Ленька. Но так могли называть его лишь сам он, Президент, и Бублик.

Для всех остальных Леонид Павлович — человек уважаемый, начальник отдела главка.

Президент помахал рукой над головой. Леонид Павлович заметил и направился к нему, солидный, еще молодой, но уже несколько отяжелевший мужчина — от дел и забот, как любил говорить в кругу товарищей по службе, или от просиживания штанов, об этом более категорично и правдиво заявлял после нескольких рюмок в ресторане.

Правда, в кругу «деловых» не пил никогда. Президент оберегал Леонида Павловича и позволял только себе, и то нечасто, поседеть с Гудзием — попробуй отыскать еще такого Леньку! Он — на переднем крае, с него да Гаврилы Климентиевича, непосредственного шефа Гудзия, заместителя начальника главка, начинались их дела, и дай боже, чтобы так было всегда!

Где еще откопаешь таких людей? Эти уже подкормлены, знают таксу за услуги, а к другим еще надо было бы искать подход, и неизвестно, найдешь ли…

Леонид Павлович сел напротив Президента, белоснежной салфеткой вытер вспотевшее лицо и потянулся к фужеру, наполненному Валерой.

«Хамье! — неприязненно подумал Президент. — Разве так ведут себя в изысканном обществе?»

Но Гудзию, вероятно, было наплевать на все изысканные общества мира — осушил фужер и заявил:

— Голоден как черт. Уже начало девятого, а я не ужинал. И домой не зашел, задержался в главке.

— Несут, — не без торжества промолвил Президент, — уже несут, и сейчас все будет.

Увидев «Арарат», Леонид Павлович с уважением посмотрел на Президента, однако сразу же забыл о нем и стал накладывать в тарелку салат. Подцепил вилкой кусок жирного балыка, намазал маслом ломоть белого хлеба и лишь тогда выжидательно посмотрел на Президента. Тот взял рюмку.

— Будем, — сказал коротко. Не любил долгих тостов, Тосты нужны для девушек, слушают и раскисают, а «деловые» люди потому и называются «деловыми», что умеют делать дела, а не болтают.

— Будем, — повторил Леонид Павлович, и они выпили. Гудзий сразу жадно набросился на еду, а Президент поковырял вилкой салат, пососал маслину и налил по второй.

— Куда гонишь? — запротестовал Леонид Павлович, то Президент отмахнулся: не хочешь, не пей, а сам сделал маленький глоток, — Ты уже заказал горячее? — спросил, жуя, Леонид Павлович. — Я бы не возражал против вырезки.

Президент кивнул и повернулся к дверям, где стоял официант. Тот сразу заметил это движение и скользнул к их столику. Наклонился к плечу Президента и слушал внимательно.

— Кто сегодня на кухне, Вася? — спросил Президент.

— Шеф?

— Я бы на твоем месте не задавал глупых вопросов.

— Извините — Платон Кондратьевич.

— Передай Платоше бутылку шампанского, — приказал Президент. — И скажи: мы не против вырезки.

— Сейчас обязательно передам… — буквально расцвел в улыбке официант.

Он поспешил на кухню, а Президент поучительно сказал Леониду Павловичу:

— Что официант? Пешка, от него, почти ничего не зависит. Ему на поднос поставят — принесет. А ты шефу угоди — он тебе в вырезку душу вложит, не говоря уж о приправах. Вот увидишь, Платоша нам сегодня такой соус выдаст, пальчики оближешь.

К вырезке официант принес вторую бутылку коньяка, и Президент решил, что Леонид Павлович созрел для разговора. Потому, когда Гудзий потянулся к «Арарату», Президент перехватил его руку.

— Подожди, Леня, — сказал, — ешь это Платошино творение и слушай меня как следует.

Гудзий положил вилку. Знал: в ресторан позвали недаром, вот и начинается настоящая беседа. И нужно взвешивать каждое слово, иначе этот тип обведет вокруг пальца, — главное, мера риска и плата, важно не продешевить.

— Ешь, Леня, — продолжал Президент чуть ли не нежно, будто имел дело с капризным ребенком, но Гудзий решительно покачал головой.

— Говорите, что надо. — Глаза у него напряглись.

— Ничего особенного. Во-первых, дела с металлом пока что прекращаем. До лучших времен.

— Что-то случилось? — Леонид Павлович испугался.

— Ничего особенного, Манжула наследил… — не хотел Президент сообщать об этом, но в последний момент решил, что нужно: немного постращать этого министерского гуся не мешает — станет осторожнее и будет знать, что именно ждет его в случае отступничества. Потому и добавил угрожающе: — Наследил Манжула и погиб. На тот свет унес все тайны.

— Михаил Никитич? — не поверил Гудзий.

— Да. Манжула, — подтвердил Президент и продолжал, зная, что делает ошибку, однако был не в силах остановиться, все же коньяк ударил ему в голову и развязал язык: — Слишком умным оказался Михаил, деньги за последний вагон себе в карман положил, к тому же милиция на него вышла, сам в этом признался, вот и пришлось убрать.

Убить? — ужаснулся Гудзий.

— Называй это как хочешь, Леня, но нет больше Михаила Манжулы. И не будет никогда.

Леонид Павлович невольно отшатнулся от стола и спросил испуганно:

— Вы?

— Ну что ты, дорогуша, есть разные способы. — Вдруг врожденная осторожность взяла верх, и Президент объяснил: — Я к этому не имею отношения. Нет Михаила так и нет, и пусть земля будет ему пухом.

— Как он погиб?

— Не все ли равно? Шел по берегу моря, оступился, не удержался, упал с высоты на камни. Несчастный случай.

— Так я и поверил…

— Говорю: несчастный случай, и должен верить. Но сам понимаешь — с металлом теперь опасно. Что милиции известно, за что уцепились — мы не знаем. Еще один вагон — и должны переждать. До конца года.

Леонид Павлович разгладил на столе смятую салфетку. Сказал, глядя на Президента исподлобья:

— Все это правильно, береженого и бог бережет, но я рассчитывал… И жена договорилась насчет нового гарнитура…

— Сколько? — спросил, будто гавкнул, Президент.

Гудзий хотел сказать: три, однако вовремя запнулся и

с трудом выдавил из себя:

— Пять тысяч. Знаете, мебель подорожала.

— Получишь.

— Благодарю. — Леонид Павлович вздохнул с облегчением и наполнил рюмки.

Но Президент помахал указательным пальцем:

— Погоди! Эти пять кусков надо заработать.

— Считаю, что мой вклад… Я уже не говорю о Гавриле Климентиевиче! Что вы без нас?

— А что ты без меня?! — рассвирепел Президент.

— Хорошо, — попятился Гудзий, — что нужно?

— Мелочь… Подпись товарища… — Назвал фамилию начальника главка. — Это из вашего же министерства, и должен найти ход.

Гудзий покачал головой:

— Но в том главке у меня никого нет.

— А ты подумай. Гарнитур стоит того.

Леонид Павлович оперся локтями о стол. Почувствовал, как вкусно пахнет вырезка, и подумал: сегодня они пропьют в ресторане половину его зарплаты. Роскошная жизнь, и когда он еще позволит себе такой коньяк? Но, в конце концов, Он может ограничить себя, перейти на обычную водку в буфете за квартал от главка — бутылка па троих и приятный разговор в обществе коллег, — с этим можно смириться. Однако жена уже договорилась насчет гарнитура, и он сказал, что деньги будут…

А попробуй заработать пять тысяч! Полутора годовая его, Гудзия, зарплата…

— Что нужно подписать? — поинтересовался он.

— Полиэтиленовая крошка. Двести тонн сырья для одного завода. И все, точка.

Леонид Павлович быстро прикинул варианты. Когда- то встречался с одним деятелем из того главка. Приблизительно его, Гудзия, ранга. Начальник отдела. Может, он? Нет, сильно идейный, такому только намекни, побежит в партком…

Неужели никого нет?

Леонид Павлович хотел уже признать свою несостоятельность, когда вдруг вспомнил Лиду. Улыбнулся, обрадовавшись. Да, Лида сделает это шутя и играя. Ну, в общем, без особых трудностей. Работает в плановом отделе, подсунет начальству на подпись бумажку среди прочих — кто обратит на нее внимание? Впрочем, есть еще шанс, он научит Лиду, знает, как это делается: надо уже после подписи добавить в документе цифру, — может, только во втором экземпляре, — и пошла бумажка, кто ее заметит в огромном потоке входящих и исходящих?

А Лидочке за это две сотни па новые сапожки. От заинтересованного человека, мол, друг там па заводе работает, с планом у них тяжело, вот и попросил помочь.

Сапожки же — так, игрушка, премия, мелочишка…

Леонид Павлович поднял рюмку и пообещал:

— Сделаем. Я знаю там одну девушку. Попробуем

организовать, Геннадий Зиновьевич, думаю, будет порядок.

Президент выпил с облегчением. Собственно, ради этой полиэтиленовой крошки и пригласил Гудзия в ресторан и потратился на марочный коньяк. Если бы не крошка, на черта ему этот самоуверенный индюк!

Президент посмотрел, как энергично жует Леонид Павлович, вспомнил, как тот пять минут назад пытался задрать хвост, выказал непокорность. Подождите, как же он сказал? Кажется: «Что вы без нас?» То есть без него, Гудзия, и еще его вечно надутого шефа — заместителя начальника главка… Обнаглели. Надо поставить на место. Иначе потом будет хуже.

Президент выпил стакан минеральной и начал вкрадчиво:

— Ты, Леня, послушай меня внимательно. Это там, в главке, ты и твой шеф — начальники, а тут, — похлопал ладонью по столу, — придется быть помягче. Ведь мы теперь с вами одной веревочкой связаны и в таком виде над пропастью ходим. Если один оступится, все упадем, усек?

Но Леонид Павлович наслаждался вырезкой под воистину божественным соусом, а коньяк вскружил ему голову. Он не обратил особого внимания на слова Президента и отмахнулся:

— Что это вас потянуло на такой разговор? Все под богом ходим, что кому выпадет, то и получит. — Вдруг суть сказанного дошла до него, и Гудзий, сразу протрезвев, перегнулся через стол и выдохнул в лицо Президенту: — Нет, не пройдет! Вы меня в свою компанию не зачисляйте. Вы — особая статья и на дно меня не потянете. Ясно? В случае чего — я ни при чем и вас впервые вижу…

Президент воспринял этот взрыв спокойно и даже с каким-то любопытством. Покачал головой и ответил кротко и с укором:

— А я считал, что ты умнее. Будто нам с вами решать, кто и насколько виноват. Слышал о таком управлении: по борьбе с хищением социалистической собственности? Еще их называют обэхээсовцами? Так вот, возьмут кого-нибудь из наших, начнут клубок распутывать и обязательно на тебя и твоего начальника натолкнутся. Чьи подписи на документах? Кто распоряжения насчет алюминия давал?

— Мы могли ошибиться, директор завода неправильно нас информировал.

— Это ты, Леня, не мне, обэхээсовцам будешь объяснять. Только поверят ли?

Гудзий сразу как-то скис, налил себе коньяку и выпил без удовольствия.

— Вы меня с собой не сравнивайте, — сделал все же попытку отмежеваться. — Вместе рискуем, но отвечать будем по-разному. Вам, если не ошибаюсь, хищение в особо крупных размерах угрожает, а мне…

Президент рассвирепел. Это самоуверенное ничтожество еще и ершится. И смеет перечить ему, Президенту! Но сразу овладел собой: редко давал волю эмоциям, умел управлять ими и в самый напряженный момент, что называется, с ходу оценивать ситуацию.

Усмехнулся покровительственно и остановил Леонида Павловича:

— Да, я знаю, что мне светит. Если распутают все — минимум пятнадцать лет строгого режима, и я приму это как дар судьбы. Ведь может быть и хуже, потому, сам понимаешь, мне терять нечего, и я пойду на все.

— Точно, пойдешь! — Леонид Павлович вдруг перешел на «ты», это случилось впервые за все время их знакомства, однако не удивило, не поразило Президента, наоборот, польстило: понял, что Гудзий наконец признал масштабность его личности.

— Ты же пойми: мне с этой властью не по пути. Если хочешь, мы с ней враги! Она против меня, я против нее, все, надеюсь, понятно?.. Только она сильнее, законы на ее стороне и в случае чего раздавит меня и даже не заметит. Мне бы туда, — неопределенно качнул головой, — туда, где все, что мы делаем, другими словами называется! Там бы я показал себя!

— Проклятым капитализмом грезишь?

— Кому проклятый, а кому и по душе. Ты бы передо мной там потанцевал! Я бы тебя с Гаврилой Климентиевичем и в младшие клерки не взял.

Гудзий оскалил зубы в презрительной улыбке.

— А ты уверен, что имел бы там все? Не ошибаешься? Там таких хитромудрых навалом, один другому горлянку рвут…

И опять Президент чуть не взорвался, но сумел сдержаться. Ответил:

— Хорошим хочешь быть? Пай-мальчиком у Советской власти? А вот дудки! Неизвестно, кто больший враг для нее — ты или я!

— А я с ней не враждую, я ей служу!

— Служишь и обкрадываешь?

— У вас беру, не у нее.

— А мы у кого? Ты налей мне и себе, Леня, нам с тобой ссориться ни к чему» просто мы выясняем кое-что. В моральном аспекте, не так ли? — Дождавшись, пока Гудзий наполнит рюмки, Президент чокнулся с ним, но пить не стал и продолжил: — Ты послушай меня, Леня, и запомни. Я точно говорю: неизвестно, кто больший враг для власти, ты или я. Ведь я враг неприкрытый, я беру то, что могу, на их языке — краду, лично я называю это бизнесом, ну, «черным» бизнесом, но почему-то ни милиция, ни прокуратура со мной не согласны и величают преступником. Я делаю деньги, если попадусь, оправдаться тяжело. А ты? Больший враг, потому что замаскированный. Ты как на собраниях в главке выступаешь? К честности и порядочности призываешь, с бюрократизмом небось борешься!..

— Конечно, что же в этом плохого?

— А то, что одной рукой с государством обнимаешься, а другую ему в карман запускаешь. Прикидываешься, государство тебя другом считает, а ты ему нож в спину. Так кто же лучше, ты или я?

Но я все же служу…

— Да, вроде бы служишь… Но я бы тебе на месте этой власти за такую службу вдвое больше, чем мне, отвесил бы. А то что же выходит? Мне — вышку, а тебе лет пять — семь…

— Однако я получаю от вас крохи, — поморщился Гудзий. — Подумаешь, на вшивый гарнитур.

— А я бы от имени этой власти так решил: не существовал бы ты, Леня, со своим Гаврилой Климентиевичем, не было бы и нас. Ведь металл-то делаем не мы, и алюминиевый лист не мы катаем. Мы только знаем, кому он необходим и где его взять. А даете его нам вы, без вас мы вот что! — скрутил фигу. — Вот и выходит, вы — предатели, государство на вас опирается, а вы ему — подножку. А предателей всегда карают больше, чем откровенных врагов. Вот как бы я, будь у меня власть, решил.

— Свинья ты, Геннадий Зиновьевич, — вдруг как-то безнадежно и грустно сказал Гудзий. — Сам говорил: одной веревочкой связаны…

Президент сразу остыл. Это же надо так взорваться!.. И для чего? Вразумлять кретина? Но, подумал, если этот Ленька не совсем тупой, поймет, что нет у него пути к отступлению, — значит, должен слушаться.

— Шампанского выпьешь? — спросил, заканчивая разговор.

— Да, холодного, — ответил Гудзий, глядя куда-то в сторону.

Стало тоскливо, как будто получил разнос от начальника главка или от самого заместителя министра. Уныло смотрел, как несет официант запотевшую бутылку, как наливает в узкие высокие фужеры, а сам думал: очень плохо, товарищ Гудзий, гнусно все выходит у вас, уважаемый, нет, малоуважаемый. И как вы дошли до такой жизни?

Как дошел, уже не помнил, точнее, знал, но не хотел помнить, да и кто помнит о себе плохое?

Леонид Гудзий учился в институте сносно, без особых взлетов, считался средним студентом, хотел большего, однако ничего особенного совершить не мог. Не мог что-нибудь придумать, изобрести, сказать что-то незаурядное на экзамене или сделать в курсовой работе, и дипломный проект у него вышел незаметный — Гудзий защитил его уверенно, но без блеска.

И соответственное назначение получил: обычным инженером на обычное среднее предприятие в ничем не примечательном городке. Правда, тут ему чуть ли не сразу повезло. Заболел и ушел на пенсию начальник планового отдела, и Гудзию, обычному начинающему инженеру, поручили исполнять его обязанности. Он это делал старательно, сумел несколько раз приятно удивить директора обстоятельным докладом и стал наконец вместо временно исполняющего, что звучало до некоторой степени унизительно и неопределенно, настоящим начальником. Именно начальником, в то время как однокурсники, на которых возлагались значительно большие надежды, еще ходили в заместителях и пониже рангом.

И Гудзий понял: он сам кузнец своего счастья, продвижение по службе иногда зависит не от способностей, а от фортуны и от твоего умения предвидеть повороты судьбы. А также от воли и желания руководителей, которым следует угождать.

Именно в этом Леонид Павлович скоро сумел наглядно убедиться. Через год после окончания института Гудзию довелось съездить в командировку во Львов, в трест, которому было подчинено их предприятие. Эта командировка совпала с праздником — теперь Леонид Павлович уже не помнил, каким именно, — он попал в ресторан, где отмечался этот праздник, и имел счастье сидеть за столом напротив самого заместителя управляющего трестом. И умело воспользовался этим: провозгласил удачный тост во здравие руководителей и, что было значительно разумнее, за очарование и прочие достоинства жены заместителя управляющего.

То, что праздничный вечер не прошел для него бесследно, Леонид Павлович ощутил уже на другой день: заместитель пригласил его в кабинет, разговаривал приветливо и даже пообещал проведать Гудзия в его провинциальном захолустье. И сдержал слово. Где-то через месяц заместитель управляющего побывал на их предприятии, вспомнил о Гудзии и, отменив ресторанную трапезу, поехал обедать к Леониду Павловичу. Конечно, вместе с директором предприятия.

Леонид Павлович истратил на тот обед чуть ли не четверть месячного заработка, но не жалел об этом. Обед вышел удачным, жена Гудзия превзошла сама себя, каждое блюдо хвалили. Заместитель управляющего вроде бы шутя, но в то же время и серьезно заметил директору: до каких пор руководящие кадры, он именно так охарактеризовал Гудзия, будут ютиться в однокомнатной квартире?

Благодаря такому вопросу Леонид Павлович уже через три недели улучшил свои жилищные условия: получил двухкомнатную квартиру и в лучшем районе.

Но что квартира! Можно было бы век прожить в той двухкомнатной…

И Леонид Павлович решился. Придумал себе командировку во Львов, покрутился возле приемной заместителя управляющего, улучил момент, когда секретарша куда- то отлучилась, и осторожно постучался, точнее, поскребся в дверь начальнического кабинета. Просунул голову туда и полушутя (правда, его действия можно было воспринять и вполне серьезно) сказал тонким голосом:

— Ку-ку!.. Иван Петрович, ваш тайный агент прибыл!

Иван Петрович сначала нахмурился: кто осмелился так бестактно шутить? Но, увидев полурастерянное, полуиспуганное, однако без тени неуважения к руководству лицо Гудзия, вспомнил и обед, и растрогавшей его тост на празднике, сразу же смягчился и даже расчувствовался.

— Заходи, заходи, тайный агент, — пригласил приветливо, — и выкладывай, с чем приехал.

Леонид Павлович сумел воспользоваться доверчивостью начальства: рассказал о делах на предприятии, стараясь быть объективным, но все же не удержался, чтоб не накапать на своих недругов или просто людей, которым почему-то не симпатизировал, пересказал последние сплетни о директоре и главном инженере, а, завершая визит, развеселил начальство несколькими не очень пристойными анекдотами. Иван Петрович даже записал их в блокнот, чтобы не забыть и поделиться, так сказать, по инстанции, за информацию поблагодарил, отпуская Гудзия, приголубил, и теперь Леонид Павлович уже почти не сомневался в своем светлом будущем.

Через некоторое время он опять предстал перед Иваном Петровичем. И снова:

— Ку-ку! Ваш тайный агент прибыл…

Одним словом, не прошло и года, как Гудзию пришлось поменять свою комфортабельную квартиру в провинции на не менее уютную во Львове: освободилось место в тресте, и руководство небезосновательно выдвинуло молодого и способного специалиста, прекрасно проявившего себя непосредственно на производстве.

Теперь Леонид Павлович получил прямой выход в министерство. История, говорят, повторяется. Правда, теперь Гудзию не приходилось принимать участие в банкетах и провозглашать тосты в честь заместителя министра, судьба свела их во время поездки за границу — заместитель министра возглавлял делегацию, а Леонид Павлович был в ее составе. Однако, несмотря на это, несколько раз, даже оттеснив кое-кого незаметно локтем, оказывался в одной машине с начальством, снова рассказал несколько свежих анекдотов (собирал их скрупулезно и умудрялся классифицировать по принципу — кому и какие можно рассказывать) и попал в точку. Знал: заместитель министра — великолепный специалист и организатор — не владел ни одним иностранным языком, приходилось одновременно учиться и работать, на изучение языков не хватало времени, и где-то в глубине души Карп Михайлович завидовал полиглотам и стыдился своего неумения быстро объясниться с иностранцами. А в одном из анекдотов Леонида Павловича как раз и высмеивались ловкачи, которые, кроме знания языка, ничего не имели за душой…

Когда возвращались из-за границы, заместитель министра был в чудесном настроении: поездка прошла успешно, много повидали, кое-чему научили и сами научились, в общем, были переполнены воспоминаниями и впечатлениями. Под это настроение заместитель министра и пригласил Гудзия к себе домой, угостил обедом и всячески выказывал свою доброжелательность.

Минул месяц, и Леонид Павлович приехал в Киев в командировку, Напросился на прием к заместителю министра, дождался очереди. В кабинет вели двойные, обитые дерматином двери, Леонид Павлович проскользнул в тамбур, с трепетом в душе просунул голову в дверную щель и тонким голосом, чувствуя, как обрывается от испуга сердце, прокуковал:

— Ку-ку, Карп Михайлович, ваш тайный агент из Львова прибыл!..

Понимал: идет ва-банк, заместитель министра мог бы и выгнать. Но шутка понравилась, понравился и рассказ Гудзия о трестовских делах, не говоря уже о свежих анекдотах.

Значительно смелее куковал Леонид Павлович в дверях кабинетов руководителей так называемого среднего звена. Правда, тут его «кукование» подкреплялось водкой с перцем, полдюжиной львовского пива или бутылкой бимбера — слово-то какое красивое, польское, главное — слово, а то, что бимбер — обыкновеннейший самогон, не суть важно, зато какой самогон — семьдесят градусов и сотворен для Киева по личному заказу Леонида Павловича.

Короче, сначала его перевели в центральный аппарат рядовым сотрудником, а вскоре выдвинули на должность заведующего отделом одного из главков.

Теперь имел, кажется, все: квартиру в столице, определенное положение, а главное, перспективу. Раздражало только относительное безденежье. Жена работала лаборанткой в техникуме и приносила сто двадцать рублей, а чуть ли не втрое большая зарплата Леонида Павловича все же не удовлетворяла его амбиций. Конечно, хватало и на еду, и на одежду, но Гудзию пришлось побывать несколько раз в компаниях людей денежных. Однажды его пригласил домой какой-то художник, и Леонид Павлович увидел у него хрустальную люстру, художник похвалился, что финская и стоит почти полторы тысячи. Гудзий подумал: живут же люди — полторы тысячи, его полугодовую зарплату, подвесить к потолку, свинство какое-то.

Но неужели он не сможет никогда позволить себе такое же свинство?

Как раз на этот период и выпало его знакомство с Манжулой. Уже с первой встречи Манжула заинтересовал Леонида Павловича: рядовой снабженец из Одессы позволяет себе одеваться лучше, чем он, ответственный работник столичного главка. Да еще и единолично оплачивать весьма солидный ресторанный счет. Потому и встретил на следующий день Манжулу в главке хотя и не враждебно, но и без симпатии, невзирая на то что вчера просидели целый вечер за одним столом.

Однако Манжула сделал вид, что не заметил начальнической неприязни, предложил Леониду Павловичу достать для жены французское платье. Его товарищ, мол, работает помощником капитана теплохода и привозит такие — просто чудо!

Гудзий представил свою Зину в парижском платье, и его неприязнь к одесскому пижону почему-то сильно смягчилась, более того, он не без удовольствия принял приглашение поужинать в летнем ресторане «Кукушка» не в большой компании, как вчера, а вдвоем — ему, Манжуле, будет приятно провести вечер в обществе такого высокого начальства. Он так и сказал: «высокого начальства», и эти слова приятно пощекотали самолюбие Леонида Павловича. Оказывается, этот снабженец» умный и симпатичный человек, а он почему-то предвзято относился к нему.

Вечер выдался теплый и светлый, засиделись в «Кукушке» — уж небо потемнело, и замерцали первые звезды. То ли они так повлияли на Леонида Павловича, что потянуло его на откровенность, то ли выпитое сухое вино и шампанское (водку и коньяк решили проигнорировать в связи со вчерашним перебором), но пожаловался он на трудности столичной жизни и на безденежье.

Думал, Манжула посочувствует ему, но то, что услышал, буквально ошеломило его. Одесский пройдоха тут же заявил, что положение такое не безвыходно и легко поправимо, пусть он, Гудзий, благодарит бога за их знакомство, так как уже сейчас можно предложить Леониду Павловичу одно небольшое дельце, которое и устроит все его проблемы.

Вслед за этим весьма неопределенным заявлением Манжула спросил: сможет ли Гудзий посодействовать, чтобы главк выделил одному из их предприятий дополнительно для нужд производства вагон алюминиевого листа?

Леонид Павлович подумал: несомненно могут возникнуть различные нежелательные вопросы, но, в конце концов, он всегда оправдается интересами производства. Очевидно, он организовал бы Манжуле этот вагон «за ужин в ресторане, но тот вдруг сказал такое, что у Гудзия застучало в висках — и он мгновенно как бы отрезвел. Даже переспросил, не ослышался ли, однако Манжула подтвердил: да, за этот вагон ему, Гудзию, заплатят пять тысяч.

Немного придя в себя, Леонид Павлович хотел спросить, какой дурак и за что выкинет такие деньги, но вовремя сдержался. Какое ему до этого дело, и чем меньше он будет знать, тем лучше.

Через три дня Гудзий «пробил» алюминиевый лист заводу, который, как выяснилось, должен изготовлять из него различную бытовую дребедень, что-то вроде садовых леек или детских игрушек, — и получил пачку денег, вожделенные пять тысяч. Положил их в дипломат, все еще боясь поверить в происшедшее, не шел домой, а летел на крыльях. Знал: Зина обалдеет, узрев.

Зина и в самом деле была поражена: пять тысяч — целое богатство. Она лишь мечтала о дубленке, с завистью поглядывая на женщин, которым пофартило, а теперь можно позволить себе еще и норковую шапочку, а Леониду — кожаное пальто.

Правда, Зина быстро подсчитала, сколько останется. Оказалось, учитывая ее неудовлетворенные потребности, не так уж и много. Досадливо покачала головой и только потом спросила:

«Откуда?»

Леонид Павлович объяснил все чистосердечно, не привык таиться от жены, тем более что иногда она укоряла его: дескать, некоторые мужья умеют жить и как-то используют свое положение, и лишь мы…

«А это опасно?» — поинтересовалась Зина. Леонид Павлович беспечно махнул рукой:

«В крайнем случае выговоряка за недосмотр. А принимая во внимание, что руководитель я молодой и ошибаюсь впервые, может и вообще обойтись».

«Пять тысяч за выговор — ерунда! — решительно отрубила Зина. — Если бы мне платили в десять раз меньше, и то…»

На том и столковались,

Когда Леонид Павлович где-то через полгода принес еще пять тысяч, Зина восприняла это как должное. Даже поинтересовалась, на что можно рассчитывать в будущем?

Но супруг не мог дать определенного ответа. Его заинтересованность делами весьма мелкого предприятия заметил заместитель начальника главка Гаврила Климентиевич Татаров — сухарь и ортодокс, с ним ни выпить, ни поговорить по душам, знает только работу и семью, старый кадр, как-то случайно очутившийся в главке и дотягивающий тут последние годы до пенсии.

Кстати, Гудзий уже сообщил об этом Манжуле: мол, рад бы в рай, да грехи не пускают — все, на алюминиевом листе надо ставить точку. Если он еще хоть раз сотворит такое, возникнет скандал, начнется расследование, комиссии, а кому это нужно?

Да, расследование, конечно, ни к чему, согласился Манжула, но следует учесть: сам Геннадий Зиновьевич требует найти какой-то выход, ведь дело с алюминиевым листом оказалось весьма перспективным.

Тогда Гудзий впервые услышал это имя — Геннадий Зиновьевич. А через день Манжула пригласил его на встречу с ним — шефом, как сообщил не без почтения.

Потом они встречались еще несколько раз, нечасто, лишь по необходимости, как и сегодня.

…Геннадий Зиновьевич потягивал холодное шампанское и смотрел на Гудзия холодно и внимательно. Думал: если этот слизняк сумеет организовать полиэтилен, стоит его поощрить, без вознаграждения не останется. Да, на полиэтилене можно неплохо заработать. Весной он ездил по пригородным селам, так сказать, выезжал на натуру, изучал спрос населения — полиэтиленовой пленки катастрофически не хватает, барышники, снабжающие город ранними огурцами и помидорами и занявшие теплицами едва ли не все свои приусадебные участки, готовы платить за полиэтиленовую пленку чуть ли не золотом.

И пусть платят, рассуждал Президент.

Поднял фужер и изрек:

— Твое здоровье, Леня! Пью за твой острый ум, за умение все видеть и понимать, за твою жизненную хватку. И за наши общие с тобой позиции.

И они выпили, приветливо поглядывая друг на друга, как удачливые компаньоны; коньяк и шампанское разогрели им кровь, и все вокруг казалось им значительно лучше, чем было в действительности.

13

— Надо ехать в Карпаты.

— Да, без этого не обойтись, — согласился Хаблак и посмотрел на Дробаха вопрошающе, хотя и так было ясно: ехать ему.

— Завтра.

Дробаха подвинул к Хаблаку блокнот, найденный в квартире Манжулы. Сказал:

— Я попросил сведущих людей проанализировать адреса и номера телефонов, записанные тут. Большинство, конечно, одесские. Их объединим в отдельную группу, и в случае необходимости ими займутся одесские товарищи. Есть также несколько- киевских телефонов. Ничего подозрительного: министерства, главки, тресты, предприятия. Манжула — снабженец и, естественно, должен иметь широкий круг знакомств в этой сфере. Наконец, есть пятизначные телефонные номера. Советую обратить на них внимание. Как правило, такие телефонные номера принадлежат районным АТС.

— Возможность выйти через них на карпатских знакомых Манжулы?

— Да, но не утверждаю.

Хаблак полистал записную книжку, хотя знал чуть ли не на память все взятое им на заметку.

— Видите… — забрал у него блокнот Дробаха. — Откроем страничку на «К». Есть К., подчеркнутое дважды. За ним две буквы: В. С. и номер телефона: 5-15-24.

— В. С. — инициалы абонента, — сказал Хаблак уверенно.

— А К., подчеркнутое дважды? Есть еще К., подчеркнутое один раз и совсем без подчеркиваний.

— Вот это уже Манжулины секреты.

— Может, эти подчеркнутые и не подчеркнутые К обозначают названия населенных пунктов?

— Я думал об этом.

— Попросите товарищей из Ивано-Франковского розыска заняться ими.

— Безусловно..

— Тогда, — Дробаха обошел стол и обнял Хаблака за плечи, — я посоветовал бы вам ехать домой.

— Немедленно воспользуюсь вашим советом.

— Звоните ежедневно.

— Как с вишневой «Волгой»?

— Будто корова языком слизнула.

— Может, не киевская?

— Все может быть, Сергей Антонович, и вы это знаете не хуже меня.

Дробаха проводил Хаблака до дверей, и тот поспешил к станции метро, решив ничего не говорить Марине о завтрашней командировке — для чего портить вечер? Он задумал провести его с семьей в Гидропарке.

Вечер и правда был удачным: сначала Степашка бегал по мелководью, потом по очереди купались он и Марина, сын визжал, не желая выходить из воды, а когда начало темнеть, расположились возле «Колыбы» — небольшого ресторанчика, — тут сами приготовили шашлыки.

Лишь возвратясь домой, Хаблак сказал Марине о поездке в Карпаты и попросил собрать чемодан. Слава богу, это не испортило ей настроение, даже позавидовала:

— Надо же, на той неделе купался в море, а теперь — горы! Везет людям…

Но глаза жены смотрели грустно.

В Ивано-Франковске Хаблаку еще не приходилось бывать. Почему-то считал: маленький провинциальный город, а оказалось — большой, чистый, благоустроенный, с широкими проспектами новостроек и оживленным, с множеством зелени и цветов центром.

Хаблака принял начальник областного уголовного розыска — ему уже звонили из Киева и просили помочь майору, — пообещал обеспечить машиной и толковым помощником: старший лейтенант Стефурак, местный, знает горы как свои пять пальцев и не новичок в уголовном розыске.

Хаблак поднял руки: все, больше ничего не нужно!

Машина и товарищ, ориентирующийся в местных условиях, — об этом можно только мечтать!

Полковник смерил Хаблака оценивающим взглядом.

— Машина, правда, не очень комфортабельна… «ГАЗ-69». Но, думаю, останетесь довольны, на «Волге» по горным дорогам не очень-то разгонишься.

— Я не турист, товарищ полковник.

— Заночуете тут?

— Хотел бы выехать сразу в Коломыю.

— Стефурак предупрежден, машина в гараже.

Хаблак представлял, что чуть ли не сразу за городом

начнутся Карпаты, а дорога петляла по пригоркам, прорезала широкие долины, горами тут и не пахло — обычный подольский пейзаж. Почувствовал что-то вроде обиды, как ребенок, которому пообещали игрушку и забыли купить, но глаз радовали веселые чистые села, и поля вокруг колосились пшеницей, она уже набрала силу и кое-где начала желтеть.

Вел машину сам Стефурак. Невысокий, приземистый, в надвинутой на лоб матерчатой кепочке — совсем не похож на инспектора уголовного розыска, обычный шофер районного начальника средней руки или председателя колхоза. Хаблак, правда, не очень-то походил на председателя, все же ощущалась офицерская подтянутость, — впрочем, за заведующего отделом культуры или иного райисполкомовского деятеля вполне мог сойти. Это его устраивало, и майор приветливо поглядывал на Стефурака: кажется, парень дельный, хорошо, что сам предложил обойтись без шофера — водитель, пусть хороший и невзыскательный, все же требует дополнительных затрат, моральных и материальных. А тут все просто: номер на двоих организовать легче, чем на троих, не говоря уже о прочих мелочах.

Перед отъездом Хаблак рассказал Стефураку, с каким заданием приехал, и назвал фамилию Манжулы. Старший лейтенант подумал немного и заметил: если память не подводит, он встречал эту фамилию в каких-то сводках или протоколах, и вроде бы сравнительно недавно. А вскоре вспомнил, что полмесяца назад раскручивал какую-то кражу, одна из ниток привела его в Коломыю, там и услышал эту фамилию: Манжула. Дело в том, что работники районного ОБХСС напали на след спекулянтов листовым алюминием, которым гуцулы кроют дома. В связи с этим и был задержан Манжула, но, как оказалось, безосновательно. Доказательств против него не было — извинились и отпустили.

Интересно, подумал Хаблак, одну из своих последних открыток к сестре в Одессу Манжула написал именно из Коломыи. Значит, правильно, что едут они туда, вероятно, не случайно тогда задержали этого одесского пройдоху.

Въехали в село. Стефурак показал Хаблаку первый встретившийся им дом, по здешней моде крытый листовым алюминием.

Майор попросил остановиться и вышел из машины. Большой деревянный дом, непокрашенный, казалось вечным желтое смолистое дерево. Окна совсем городские, широкие, на втором этаже лишь немного поменьше. Мансарда не мансарда, нет привычных линий, скосов— и все это под гордо поблескивающей серебристой кровлей. Мастера, крывшие дом, имели штампы, они выдавливали из алюминиевого листа различные формы, тут, например, как показалось Хаблаку, под черепаху: и в самом деле, будто исполинская черепаха оставила на доме свой панцирь.

Фасад дома украшали вырезанные из алюминия олени— трубили боевую песню и, угрожая тяжелыми рогами, в весеннем раже собирались броситься друг на друга.

В восхищении Хаблак отступил к машине.

— Ну? — коротко спросил Стефурак.

— Грандиозно.

Хаблаку действительно понравился дом, однако старший лейтенант воспринял его реплику по-своему.

— Тебе приходилось видеть, чтобы где-либо продавали алюминиевый лист? — спросил Стефурак.

— Нет.

— И я не видел.

— Значит?..

— За такую кровлю, говорят, платят не менее трех тысяч.

— Не может быть! — искренне удивился Хаблак.

— Только за алюминий, без работы.

— Невероятно!

— Ничего удивительного! Во-первых, мода. Во-вторых, кровля легкая, красивая и красить не нужно.

Хаблак подумал: если и правда три тысячи, всегда найдутся люди, греющие на этом руки.

Они снова двинулись в путь, и майор спросил:

— Ты же сам говорил: не видел в продаже.

— Но ведь где-то берут…

— По-моему, наши обэхээсовцы уже ломают над этим голову.

— Поздновато.

Стефурак лишь пожал плечами, и майор так и не понял, осуждает или оправдывает он своих коллег.

Въехали в Коломыю незаметно: может, Хаблак задремал, утомившись, или просто задумался, только околицу не запомнил.

Коломыя понравилась майору, правда, сегодня ему нравилось все, даже несколько однообразные села вдоль шоссе. Он задумался: чем именно поразил его город? И вскоре понял — не чистотой центральных улиц, даже ее обилием зелени и цветов, а неторопливостью ритма жизни, неперенаселенностью улиц и, вероятно, царящим тут духом какой-то особой общительности, почему-то бросившейся в глаза Хаблаку, — может, потому, что люди группками стояли у магазинов, дружески беседуя, или потому, что на каждом шагу замечал, как, встречая друг друга, мужчины приподнимают шляпы.

Когда-то все, связанное с этим «сонным» ритмом жизни и вообще с так называемым провинциализмом, подвергалось своего рода остракизму и решительно осуждалось, но Хаблак но ощущал какой-либо неприязни к увиденному, наоборот, после сумасшедшего темпа столичной жизни, помноженного на темпы деятельности уголовного розыска, степенность и обстоятельность здешних горожан приятно поражали его.

Хаблак подумал, что при таком жизненном ритме, наверно, и отношения между людьми покрепче, чем у жителей больших городов со свойственной им отчужденностью, значит, здесь меньше проявлений зазнайства, наглости, злобы, выходит (это был его сугубо профессиональный вывод), и меньше преступлений.

Капитан Пекарь, начальник местного уголовного розыска, ожидал их в темноватой комнате с настежь распахнутым окном — щелкал семечки, наблюдая, как два петушка подпрыгивают и хорохорятся, готовясь к бою.

Хаблак и в этом усмотрел преимущества здешнего ритма: заваленный делами начальник розыска любого столичного района вряд ли смог бы так беззаботно щелкать семечки.

Пекарь сразу же преодолел неловкость, воцарившуюся было из-за того, что застали его не за лучшим из занятий, немедленно предложив:

— Обедать! Время-то обеденное, и я тут заказал…

Хаблак переглянулся со Стефураком. Видно, того нисколько не удивила категоричность капитана, да и майор не возражал против обеда — на том и сошлись. Пекарь привел их в уютную, буквально сияющую чистотой столовую, где накормили домашним борщом и вкусными котлетами с отменно поджаренным картофелем.

Хаблак, поскольку ему довольно часто приходилось перебиваться стандартными бифштексами с клейкими макаронами, еще раз убедился в несомненности достоинств здешнего образа жизни.

Как только возвратились в темноватую комнату капитана Пекаря, Хаблак положил на стол фотографию Манжулы и вкратце объяснил, зачем они со Стефураком приехали в Коломыю. И тут же подумал, что Пекарь начнет расспрашивать, советоваться, размышлять — к таким мыслим поневоле склоняла его сценка с семечками у распахнутого окна. Но капитан сразу же снял трубку и пригласил кого-то:

— Гриша, ты свободен? Загляни.

Гриша не заставил себя ждать — низенький, чернявый и юркий человек также с капитанскими погонами. Он назвался Григорием Васильевичем Гутовским, пожал всем руки, и после этого Пекарь показал ему фотографию Манжулы.

— Узнаешь? — спросил.

— Узнаю. Мы ведь его задерживали. Подождите, кажется, его фамилия…

— Манжула Михаил Никитич, — подсказал Хаблак.

— Точно. И что случилось? У нас-то не было против него доказательств.

— Убит.

— О-ля-ля! — вдруг совсем по-мальчишески воскликнул капитан. — Этого только не хватало!

Он рассказал, в связи с чем они вышли на Манжулу и как задержали его.

Приблизительно два месяца назад в милицию поступил сигнал, что в районе появились спекулянты, торгующие алюминиевым листом. Несколько дней обэхээсовцы топтались на месте, наконец дознались, что одному из колхозников пообещали ночью завезти алюминий. Предупредили, чтобы приготовил деньги.

Милиция устроила засаду, но спекулянты не приехали. Видно, что-то спугнуло. Однако на их след удалось напасть: милиции стало известно, что предлагал приобрести материал для кровли шофер из соседнего села. Даже вроде бы намекнул, что алюминий уже лежит у него во дворе.

Когда милиция нагрянула к тому шоферу, никакого алюминия у него не нашли, однако застали там гражданина, назвавшегося Михаилом Никитичем Манжулой. Он объяснил, что приехал в Карпаты из Одессы в качестве туриста, но документов у него не оказалось. Манжула сообщил, что остановился на Косовской турбазе, там и оставил паспорт.

Все это насторожило работников милиции. Объяснение Манжулы нуждалось в уточнениях, и одессита доставили в Коломыю. На следующий день выяснилось, что он сказал правду, документы были в порядке, вот и пришлось милиции извиниться и отпустить его,

Рассказав эту историю, Гутовский сделал паузу. Хаблак решил: выложил все, что ему известно. Но капитан вдруг сообщил исключительно интересную новость:

— Однако же на той неделе мы все же напали на след спекулянтов. И взяли одного типа с поличным.

— Кого? — поинтересовался Стефурак.

— Диспетчер нашего автохозяйства.

Хаблак достал блокнот Манжулы, нужную страничку нашел сразу. После первого К, дважды подчеркнутого, стояли буквы: В. С.

— Как зовут вашего диспетчера? — спросил он.

— Василий Семенович Гринюк.

— И телефон у него: пять-пятнадцать-двадцать четыре?

— Откуда знаете?

— Из Манжулиного блокнота.

— Неимоверно, — в отчаянии воскликнул Гутовский, — держали преступника за ворот — и так бездарно выпустили!

— А Гринюк признался?

— Я же говорил: поймали с поличным.

— Узнали, откуда у него алюминий?

— Говорит: в прошлом году приобрел у какого-то незнакомца. Мол, хотел услужить товарищу, тот давно просил достать, а потом отказался. Вот и пришлось продавать.

— Фамилию товарища назвал?

— Как ни странно, да. Мы проверяли, все сошлось, Но ведь остается сам факт незаконной продажи по повышенной цене. Передадим дело в суд.

Хаблак назвал еще два телефонных номера из блокнота Манжулы, обозначенных буквой К. Раз подчеркнутой и без подчеркивания.

Гутовский отозвался сразу:

— Первый — наш. А с тройки здесь не начинаются… — Вопросительно посмотрел на Хаблака: — Проверим?

— Только осторожно. Не говорите — откуда.

Капитан набрал номер и тут же положил трубку,

— Точно — наш номер. Центральная аптека.

— Надо установить, не работает ли там кто-то с инициалами С. М.

Гутовский снова взялся за трубку, но Хаблак остановил его.

— Не волнуйтесь, — предупредил капитан, — все будет в ажуре. Заведует аптекой старый коммунист,член горкома партии, он нам все и скажет.

Пекарь одобрительно кивнул.

— Еще бы, — подтвердил, — Якимюку можно говорить все.

— Иван Михайлович? — спросил Гутовский. — Григорий Васильевич из райотдела. Надо уточнить, только между нами, у вас работает кто-нибудь с инициалами С. М.? Кажется, нет? А мне нужно точно. Проверьте, пожалуйста. — После паузы положил трубку: — В нашей аптеке с такими инициалами никого нет.

— Теперь сделаем так, — приказал Хаблак. — Мы со Стефураком допросим Гринюка. Давайте подумаем: вместе с вами, капитан, или нет?

— Лучше вместе, — посоветовал Стефурак. — Гутовскому ведь известны различные детали этого дела, на которых Гринюк и может попасться.

— Вероятно, вы правы. Давайте сюда вашего Гринюка.

Василий Семенович Гринюк напоминал старого, одинокого, загнанного охотниками медведя. Растрепанные и давно не стриженные волосы торчали клочьями, глаза свирепо блестели, он сутулился, длинные руки свисали чуть ли не до колен, и казалось, сейчас станет, как настоящий медведь, на четвереньки.

Обвел всех хмурым взглядом и процедил:

— Не много ли вас, начальники?

— Совсем обнаглел! — опешил Гутовский.

— А это не наглость — честных людей под замком держать?

— Уж не ты ли честный?

— Свои права знаем.

Этот спор мог продолжаться бесконечно, и Хаблак подозвал Гринюка к столу, где лежала фотография Манжулы.

— Узнаете его? — спросил Хаблак.

Гринюк уставился в снимок тяжелым, неподвижным взглядом. Потянулся к фотографии, взял ее и, немного поколебавшись, поднес ближе к глазам. Лицо у него напряглось. Хаблаку показалось, что узнал Манжулу и лишь тянет время, чтоб определить линию поведения.

Затем Гринюк осторожно положил фотографию на середину стола и решительно покачал головой.

— Не знаю… Впервые вижу,

— Подумайте, Гринюк, — начал, успокоившись, Гутовский. — Товарищи, сами понимаете, даром бы не приехали.

— А что мне думать: не знаю, и все тут.

— Даже фамилии такой не слышал: Манжула? — спросил Хаблак. — Манжула Михаил Никитич?

— Не слыхал.

— Тогда объясните, почему в блокноте гражданина Манжулы, живущего в Одессе, записаны ваши инициалы и телефон?

— А я откуда знаю? Может, нуждался в машине, ведь я диспетчер в автохозяйстве…

Когда Гринюка вывели, Хаблак обвел присутствующих вопрошающим взглядом. Первым отозвался Стефурак:

— Знает он Манжулу, хорошо знает, узнал сразу, только взглянул на фотографию.

Гутовский кивнул, а Пекарь промолчал.

— Вероятно, знает, — согласился Хаблак. — Но наши эмоции и догадки, как принято говорить, к протоколу не подошьешь. Надо искать доказательства.

На следующий день утром Хаблак со Стефураком выехали в Косов: именно оттуда Манжула написал одну из своих открыток сестре — возможно, буква К с подчеркиванием или без него могла обозначать название этого местечка. А возле Косова, буквально в нескольких километрах, находилось еще одно на К — Куты.

Оказалось, попали в десятку. Номер телефона возле подчеркнутого К и инициалы А. П. принадлежали Александру Петровичу Волянюку — шоферу автотранспортной конторы. В другом случае все тоже совпадало: в Кутах жил шофер лесхоза Станислав Корнеевич Бабидович, Как и Волянюк, он имел телефон, их номера и были записаны в блокноте Манжулы.

Но удача, как уже успел убедиться Хаблак, всегда приходит не в чистом, так сказать, виде. Что-то обязательно должно быть не так, какие-то тучки должны появиться на небе. Вот и теперь: не успели они выйти на Волянюка, как товарищи из косовской милиции выяснили, что тот лишь позавчера взял на неделю отпуск за собственный счет и уехал куда-то в Закарпатье к больному брату.

Стефурак предложил поехать к нему домой и разузнать у жены, где именно находиться сейчас Александр Петрович — до Закарпатья ведь рукой подать, можно и съездить. Но Хаблак запротестовал: жена или родственники могут ничего и не сказать, а сами предупредят Воли шока, что им интересуется милиция, и, если тот действительно причастен к махинациям, станет заметать следы, предупредит соучастников.

Оказалось, майор был прав, и это выяснилось буквально сразу.

Пока расспрашивали о Манжуле работников гостиницы (там никто не вспомнил его), прошло некоторое время, и в Куты попали во время обеденного перерыва. Правда, в лесхозовском гараже застали механика, но тот на вопрос о Бабидовиче лишь развел руками:

— Пошел обедать. Несколько минут назад. У него машина испортилась, на ремонте, вот он слесарям и помогает, но сейчас обед.

Ждать Бабидовича не хотелось — тем более появился заманчивый предлог побеседовать дома, посмотреть, как живет, и, возможно, выяснить, почему именно им заинтересовался Манжула, — и офицеры, узнав адрес Станислава Корнеевича, поехали к нему.

Дом Бабидовича стоял на краю местечка — добротное кирпичной строение с затейливой изгородью из сваренной арматуры, Бабидович сидел возле стола во дворе и причесывался. Видно, только что умылся: мокрое, измятое полотенце лежало на коленях. Жена хозяйничала в летней кухне, разогревая обед.

Увидев незнакомых людей, Бабидович ничуть не заволновался — смотрел выжидающе, а узнав, кто они, так же спокойно предложил сесть к столу.

Но все же Хаблак заметил у него в глазах то ли настороженность, то ли едва ощутимую растерянность, но, в конце концов, это можно было и объяснить: вдруг приходят к тебе два милицейских офицера, один из области, а другой из Киева, невольно забеспокоишься.

Хаблак положил на стол фотографию Манжулы, без всякой просьбы Бабидович взял ее и, не ожидая вопросов, сказал:

— Если относительно этого человека, то впервые вижу.

— Да, относительно этого, — подтвердил Стефурак. — Посмотрите внимательнее.

— У меня хорошая память, — ответил Бабидович. — Если когда и встречались, так, может, случайно, среди моих хороших знакомых такого человека нет. Да и среди недругов тоже.

— А не можете ли объяснить, почему в блокноте у этого человека записан ваш номер телефона?

— Нет, не могу. Скажите хотя бы, кто он?

— Скажем, в свое время мы все вам скажем, Станислав Корнеевич!

Бабидович подумал немного и ответил:

— В ваших словах чувствуется какая-то угроза. Если будете продолжать в таком же тоне, я не стану с вами разговаривать.

Бабидович был прав, и Хаблак решил вмешаться:

— Мы пришли к вам за помощью.

— И угрожаете?

— Честный человек не должен ничего бояться.

— Я не преступник.

— Верим, но в порядочности этого человека, — Хаблак ткнул пальцем в снимок Манжулы, — есть основания сомневаться.

— Я же сказал: не знаю его.

— Мы вам верим. А скажите: Волянюка Александра Петровича знаете?

— Косовского?

— Да, шофера автобазы.

— Все ясно, — сказал Бабидович с облегчением, — честно говоря, ждал этого вопроса и сразу о Волянюке подумал, но, подумал, может, и пустое все это…

— Что пустое? — поспешил уточнить Хаблак.

— Может, пообедаем? — предложил Бабидович.

Хаблак переглянулся со Стефураком: есть хотелось, однако вот так принять предложение человека, все же подозреваемого…

— Нет… — покачал головой майор.

— Да бросьте! — оборвал его хозяин. — Вижу, проголодались, а то, что вы из милиции, ничего не значит, не взятку же предлагаю, а борщ…

В ответ на протестующий жест Стефурака продолжал:

— Не волнуйтесь, поешьте, а я тем временем вам все расскажу, ничего не утаю, что знаю — выложу. Давай, жена, наливай всем.

Что оставалось делать? Тем более пахло так вкусно: хозяйка поставила на стол блюдо, полное пампушек в чесночной подливе.

Когда расправились с борщом, Бабидович сказал:

— А теперь, люди, слушайте меня внимательно. Как- то весной мы ночевали с Волянюком в «Беркуте». Может, слышали, гостиница у нас такая на перевале? Возвращался и из Закарпатья, и довелось заночевать. Там с Сашком и встретились, оказались в одном номере. Ну, выпили слегка, много нельзя, ведь утром снова за руль, поужинали, разговорились. Волянюк и говорит: «Вижу, ты, Стась, хлоп что надо, могу предложить хорошее дело». «Какое?» — спрашиваю. «Есть, — говорит, — люди, которые продают алюминий для кровель. Так им транспорт нужен и сараи, чтобы тот металл прятать. Могу сосватать. Большие деньги платят». Я и подумал: заработать и в самом деле можно, но сесть тоже. Объясняю ему, а он смоется. «Видишь, — говорит, — не сижу и отлично себя чувствую, да и вообще, кто не рискует, тот не живет». Записал он мой телефон, на том все и кончилось. Сказал: если те люди новую партию алюминия привезут, позвонят. А я решил отказаться.

— Почему не сообщили в милицию? — спросил Стефурак.

Бабидович ответил, помедлив:

— Неудобно как-то. Человек ко мне с доверием и с душой, а я, выходит, заложу его.

— Спекулянт ваш Волянюк.

— Так он же продает тот алюминий… Только возит.

— Соучастник и пособник преступников.

— Это я тоже понимаю, — смутившись, сказал Бабидович, — потому и решил отказаться.

— С Волянюком после того встречались?

— Бог миловал.

Стефурак вырвал из блокнота листочек, записал номер телефона райотдела милиции:

— Если вам снова предложат алюминий, позвоните немедленно.

Бабидович взял листок без энтузиазма, однако пообещал:

— Сделаем.

Возвратившись в Косов, Хаблак тут же позвонил Дробахе. Иван Яковлевич выслушал его, хмыкая в трубку и бросая язвительные реплики. Хаблаку показалось, что Дробаха даже посмеивается над ним, и обиженно спросил, какие конкретные замечания у следователя по поводу его действий. Дробаха понял майора сразу и не дал разгуляться амбициям Хаблака:

— Вы, дорогой мой, в бутылку не лезьте. Просто у меня хорошее настроение: вижу, у вас прогресс ощутимой, чем тут, в Киеве. Искомую вишневую «Волгу» будто корова слизнула — инспекция, кажется, все перещупала, а дудки! Это я выход своим эмоциям даю и радуюсь за вас.

Хаблак подумал: можно было бы найти несколько иную форму проявления эмоций. Но спорить не стал — все же Дробаха начальство, и его следует уважать.

— Нуждаетесь в помощи? — понял его Иван Яковлевич.

— Видите, какие масштабы начинает приобретать Дело, и нам без мощной поддержки ОБХСС не обойтись. Когда-то мы неплохо поработали с лейтенантом Коренчуком. Если бы он мог приехать сюда…

— Сделаем, — пообещал Дробаха, как показалось Хаблаку, весьма безапелляционно. — Еще?

— Помните, я рассказывал про Инессу?

— Девушка из бара?

— Да. Сообщившая нам о Бублике, партнере Манжулы. В последнее время тут, согласно сведениям местной милиции, есть факты спекуляции листовым алюминием…

— Полагаете, Бублик?

— Подозреваю. На всякий случай должны иметь его портрет, воссозданный хотя бы со слов Инессы.

— Завтра днем получите.

Хаблак подумал: одно удовольствие иметь дело с Дробахой. Не дал себе никаких поблажек. А Инессу еще надо найти, допросить, сотрудники научно-технического отдела должны поработать с нею, чтобы превратить впечатления Инессы в совершенно конкретный образ Бублика, потом этот портрет еще следует передать самолетом.

Он закончил разговор с Дробахой, чувствуя уверенность и нетерпение, всегда охватывавшие его, когда верил: идет правильным путем и до окончательной победы осталось лишь несколько шагов. Эти чувства подогрел еще и Стефурак. Пока майор связывался с Киевом, капитан успел переговорить с местными обэхээсовцами. И возвратился он в кабинет начальника райотдела милиции с загадочно-победной улыбкой на лице.

Не ожидая расспросов, Стефурак доложил:

— Такое дело, майор. Местные ребята договорились с одним человеком. Он дом строит, и ему листовой алюминий для кровли должны завезти…

Хаблак сразу понял всю важность этого сообщения.

— Где это? — спросил.

— За Косовом — село Соколивка.

— Когда?

— Обещали завезти на днях. У того человека обэхээсовцы засаду хотели оставить, но отказались от этой затеи. В селе засаду нелегко утаить, тем более дом строится, рабочие крутятся…

— И что же решили?

— Сотрудник ОБХСС поехал туда под видом заготовителя. Даже председатель сельсовета не знает. А в доме того бригадира, что строится, участковый инспектор ночует, к нему в селе привыкли, и все же огородами к хате пробирается…

Хаблак оживился:

— И вас никто тут не знает…

— А и в самом деле, — решил Стефурак, — областных организаций навалом, и мы с тобой из областного, как это называется, отдела охраны природы? Или памятников старины?

— Общества охотников…

— Подходит: шатайся в селе и по горам сколько влезет. Никаких подозрений. Сейчас договоримся в райисполкома, позвонят в сельсовет, нас там устроят…

— Желательно поближе к дому того бригадира. Кстати, как оп, надежен?

— В райотделе ему доверяют.

Соколивка, горное село, лежало по обеим сторонам шоссе, ведущего к районному центру Верховина и дальше в горы, где упиралось в центральную трассу, соединяющую Закарпатье с Ивано-Франковском. Поселились Хаблак со Стефураком в долине неподалеку от церкви, чуть ли не напротив нее строился бригадир. Приветливая хозяйка накормила их мамалыгой с бараниной и на ужин пообещала что-то сугубо гуцульское. До вечера еще было время, и Хаблак предложил подняться по склону горы, усеянной то тут, то там видневшимися хатами. Поднимались извилистыми горными тропинками. Казалось, дальше может вскарабкаться лишь горный козел, однако и там прилепились к горам хаты и даже гораздо выше — всюду жили люди…

Наконец добрались до леса, где паслись, позванивая колокольчиками, коровы. Огляделись вокруг, и Хаблак почувствовал: большего простора и красоты не видел за всю свою жизнь. Сине-зеленые горы, воздух, напоенный запахами сена, далекие полонины, хаты с блестящими, будто церковные купола, кровлями и уютный, умиротворяющий перезвон колокольчиков.

Стоял и думал: стоит сделать несколько быстрых шагов — и кажется, взлетишь над этим бескрайним простором, тело вроде бы стало невесомым. Хаблак поднял руки, но Стефурак вернул его на землю.

— Ишь как поблескивает… — молвил, обведя рукою видневшиеся под горой хаты, — На сколько тысяч!

— И сколько самолетов можно было бы из этого алюминия построить! — Хаблак почувствовал, что от его поэтического настроения не осталось и следа.

— Нет, ты мне вот что скажи! — рассердился Стефурак. — Почему на этом алюминии спекулянты зарабатывают, а не государство? Ну поймаем мы нескольких мошенников, думаешь, прекратят алюминием дома крыть? Ничего подобного! Другие спекулянты найдутся, а где они этот алюминий возьмут? У государства, где же еще? Так не проще было бы кое-кому мозгой пошевелить и этот алюминий сюда бросить, а дивиденды в государственный карман положить?

Хаблак решил, что в этих рассуждениях Стефурака есть доля истины, ведь и он думал приблизительно так же, но что мог поделать? Пожал плечами и стал спускаться с горы, уже не любуясь карпатскими пейзажами.

Полночи они не спали, ожидая сигнала. Оказалось, напрасно — спекулянты так и не появились. Заснули уже после трех, а встали лишь в начале десятого. Но еще не было десяти, как они уже выехали в Верховину.

Шоссе — разбитый лесовозами асфальт — пролегло, как большинство горных дорог, вдоль русла речки. Хаблак не переставал ахать и охать, поражаясь красотой окружающего ландшафта. Стефурак лишь покровительственно усмехался, слушая эти возгласы, он-то знал, что за очередным поворотом дороги пейзаж, пожалуй, еще лучше, а дальше, за Верховиной, когда начнется подъем к перевалу и где изящные карпатские ели нависают над самой дорогой или вдруг разбегаются, уступив место не менее живописным пастбищам, можно останавливаться чуть ли не на каждом километре, любуясь, не замечая бега времени, неповторимыми карпатскими просторами.

А вот самым неожиданным образом вписался в пейзаж дед в черной фетровой шляпе с обвисшими полями и, невзирая на летнюю жару, в невероятно красочном наряде — гонит двух баранов. Почтительно снял шляпу и поклонился незнакомцам в машине не потому, что заискивал перед ними, он вообще никогда и ни перед кем не заискивал, просто привык уважать человека и радоваться общению с ним.

Гостиница «Беркут» прижалась к асфальту дороги на самом перевале, отсюда начинались спуски и на Закарпатье, и на Прикарпатье, а вокруг трехэтажного деревянного оригинальной архитектуры — под старину, но с элементами модерна — строения виднелись на горных склонах ели. Наверно, в непогоду на них лежали тучи, но сейчас сияло солнце, и лишь одно маленькое облачко клубилось совсем по соседству.

В вестибюле гостиницы стоял на задних лапах большой бурый медведь — чучело, разумеется, — он скалил зубы и то ли приветливо улыбался постояльцам, то ли угрожал им — этот, возможно, последний карпатский медведь. Хаблак где-то читал, что таких зверей тут уже почти истребили.

За гостиничной стойкой сидели две женщины, скучая в эти полуденные часы: ночные постояльцы уже уехали, а очередная волна посетителей ожидалась лишь вечером. Хаблак заметил, как стреляют любопытными взглядами в него и Стефурака, видно, не прочь завести какую-нибудь легкую беседу, но майор пресек их любопытство (или наоборот— значительно усилил его), показав удостоверение и фотографию Манжулы. Сказал:

— В середине мая жил в вашей гостинице этот гражданин. Зовут его Михаил Никитич Манжула. Не припомните ли?

Женщины оживленно переглянулись: милиция, да еще и фотография их бывшего постояльца, — это обещало если не приключение, то, по крайней мере, хоть мимолетное нарушение их однообразно протекающей жизни. Начали рассматривать снимок, нетерпеливо отбирая друг у друга.

Старшая и более миловидная покачала головой и спросила у чернявой длинноносой:

— Ты узнаешь этого Манжулу? Мне страшно интересно, но что-то не припоминаю…

— Неужели забыла? Из двухкомнатного люкса на третьем этаже, да он еще носил нам мороженое из ресторана.

— В зеленом пуловере?

— Да. Помнишь, когда-то появился в белых джинсах? Такие только на ярмарке в Косове и встретишь.

— Итак, девушки, вижу, вы вспомнили Манжулу. Теперь у меня к вам несколько вопросов, — перебил их Хаблак.

— Пожалуйста, просим вас. — Это сказала длинноносая.

А миловидная не без игривости возразила:

— Да что мы помним!.. Ведь в мае…

— Ну как же, вспомнили все-таки, что жил в люксе, даже в каких джинсах ходил. А теперь скажите: он один жил?

— Один, — не раздумывая ответила длинноносая.

— И никто у него не ночевал?

— А у нас не разрешается.

— Это — женщинам, а товарищи к нему не приезжали?

— И мужчинам не разрешено.

— Бывают же исключения.

— Конечно, бывают, — согласилась легко, — но мы у таких людей документы берем, у нас ведь строго… Есть указания, и мы не нарушаем.

— Конечно, не нарушаете, — подхватил Хаблак, понимая, что другого ответа от дежурной не услышишь. — Не помните, кто заказывал номер Манжуле?

— А зачем? Вам нужно — поселяйтесь. Без проблем…

«Вот тебе и па, — подумал Хаблак, — и в Карпатах, как в Киеве… Тут, правда, «пожалуйста, извините», «просим вас», но также — «без проблем».

— И долго жил у вас Манжула?

— С неделю.

— И часто у вас такие постояльцы останавливаются?

— Нет, у нас переночуют и едут. Бывает, на день или два задержатся.

— Что же делал Манжула?

— Наверно, какие-то дела у него были.

— Почему так считаете?

— Да приезжали тут к нему. На машинах.

— Знаете кто?

— Откуда же?

— Вы тут всех должны знать…

— Из Ясеня мы, сюда ездим на работу.

— И на каких машинах к Манжуле приезжали?

— На грузовых.

— Сами видели?

— А как же? Мы тут все видим.

— На лесовозах?

Псе совпадало, и у Хаблака уже почти не было вопросов. Но попробовал уточнить:

— Днем приезжали?

Женщины переглянулись, и теперь инициативу взяла на себя старшая:

— Нет, под вечер. Это я точно помню, еще группа туристов прибыла, и ужинали. А возвратился Манжула ночью, почти утром.

— А помор машины не видели?

— Видела, почему же нет?

— Какой же?

— Если бы знала, что милиция поинтересуется, записала бы. А так ни к чему…

— Куда поехали? В Рахов?

— Нет, туда, — махнула рукой направо. — К Ворохте.

Хаблак подумал: из «Беркута» Манжула руководил

операциями по продаже алюминия. Майор поговорил еще с барменом и официантками. Бармен Манжулу знал, он помнил, что этот постоялец заходил к нему главным образом днем, по вечерам куда-то исчезал, лишь однажды появился с девушкой, вероятно, туристкой, — сидели допоздна, и Манжула угощал довольно большую компанию. Собственно, эта информация не дала Хаблаку ничего нового, и они со Стефураком решили вернуться в Косов.

В Косове Хаблака ожидал Коренчук. Точнее, он никого не ждал — успел связаться с местными обэхээсовцами, те подкинули ему несколько дел, и лейтенант буквально обложился ими — из-за стола выглядывала лишь макушка, поросшая рыжеватыми волосами. Увидев Хаблака, Коренчук вылез из своего укрытия и сказал без особого воодушевления:

— Есть чем поморочить голову. Насколько я понял, хотите знать, откуда этот алюминий?

— Точно.

— Не знаю. Пока ни малейшей зацепки.

— Вы-то уцепитесь.

— Не переоценивайте мои скромные возможности.

— Все же надеюсь.

— Ну надеяться можете.

На том и расстались. Хаблак со Стефураком отправились в Соколивку, а Коренчук остался в райотделе с нераскрытыми делами.

В начале первого, когда Стефурак уже выключил телевизор и, учитывая опыт предыдущей ночи, начал стелить постель, в окно едва слышно постучали. Стефурак метнулся к дверям, а Хаблак потянулся за пиджаком, висевшим рядом на спинке стула.

Неужели послышалось?

Увидев в дверях взволнованное лицо дружинника Гната, сидевшего в засаде вместе с участковым инспектором, спросил нетерпеливо:

— Привезли?

— Да, прошу вас. Лейтенант Семенюк задержал его.

— Что, только один?

— Шофер — и все.

ЗИЛ, нагруженный листовым алюминием, стоял во дворе бригадира. В комнате возле печки сидел, комкая кепку, человек в яловых сапогах, ватнике, накинутом на помятую, неопределенного цвета, расстегнутую рубашку. Увидев, как вытянулся лейтенант перед двумя незнакомцами в гражданском, он и сам хотел подняться, но Хаблак остановил его решительным жестом. Спросил:

— Фамилия?

— Волянюк Александр Петрович.

Хаблак смерил его цепким взглядом: вот их дорожки и скрестились. Протянул руку.

— Документы?

— У него… — кивнул Волянюк на лейтенанта.

Хаблак взял права, путевой лист. Как будто все правильно, документы в ажуре, передал их Стефураку, сел напротив Волянюка, попросил:

— А теперь, Александр Петрович, расскажите, где взяли алюминий?

Волянюк нахмурился, гневно блеснул глазами на участкового инспектора.

— Купил, — ответил не очень уверенно. — Купил, хотел себе крышу перекрыть. Но передумал. А добру что, пропадать?

— И у кого же купили?

— А так, привезли какие-то люди. Спрашивают, нужно ли?.. Вот и купил…

— Значит, не знаете у кого?

— Не знаю.

Хаблак усмехнулся.

— Я бы на вашем месте был бы откровеннее. Ведь срок вы, Александр Петрович, уже заработали.

— За что?

— За спекуляцию листовым алюминием.

— Продал свое — разве спекуляция?

— Давайте не играть в прятки. Во-первых, вы сейчас в отпуске, путевой лист подделан, и машина не ваша. Согласны?

Волянюк, не отвечая, хлопал глазами. А Хаблак про- должал:

— Все это очень легко установить. Мы позвоним в автоинспекцию, узнаем, чья машина, кто именно ездит на ней и как она попала к вам…

— Не надо… — чуть ли не простонал Волянюк.

— И я считаю: не надо. Но отпирательство только увеличит вашу вину. Итак, чья машина?

— Николая Дуфанца.

— Где работает?

— В строительно-монтажном управлении. В Коломые.

— А почему вы, а не Дуфанец, привезли алюминий?

— По очереди мы. Он вчера возил.

— Где вы держите алюминиевый лист?

— У Николая в сарае.

— Адрес?

— Коломыя, Травяная, семь.

— А откуда у него?

— Так вагон же пришел. Мы разгрузили и к Николаю перевезли.

Хаблак показал Волянюку фотографию Манжулы:

— Знаете его?

Шофер тяжело вздохнул.

— Знаю. Михаил Никитич Манжула. Мы с ним алюминий зимой возили.

— А теперь с кем? — покачал головой.

— Теперь я с Дуфанцом в паре.

— Где взял лист Дуфанец?

— Я не расспрашивал.

— Но вагон же пригнал не Дуфанец.

— Наверно, нет.

— Кто же?

Волянюк только пожал плечами.

— У Дуфанца спросите.

— Спросим. А откуда вагон?

— Не знаю.

— Никого вы не видели, ничего не знаете… Несолидно выходит, уважаемый. Мы с вами договорились, а вы снова в кусты…

Волянюк покрутил головой, будто попытался высвободить шею из тугого воротника.

— Считаете, люди, которые алюминий привозят, не прячутся? Они и от нас таятся. Мое дело телячье: привез металл, свои три сотни получил — и все. Молчи и радуйся, что заработал.

— Да, заработали…

— Вот заработал уже… — безнадежно махнул рукой. — Срок заработал, не иначе. Сколько?

— Я же говорю: от вас зависит. С Манжулой как работали?

— Так же. Алюминий вагоном в Коломыю приходил, возили к Дуфанцу и ко мне в Носов, а потом уже покупателей находили.

— И Манжула вам не говорил, откуда металл?

— Не интересовался я. В этом деле чем меньше знаешь, тем лучше.

— Выходит, Манжула был главным?

— Говорил, есть еще какой-то Президент. Тот будто бы всем заправляет.

— Президент? — Хаблак сразу понял, что это прозвище. — И где же этот Президент обретается? Ведь не в Соединенных Штатах?

— Я так понял — в Киеве.

— Почему?

— Ведь и Манжула из Киева.

— Сам говорил?

— Не скрывал.

— А этот Президент сейчас не в Коломые?

— Все может быть.

Хаблак забеспокоился: а если и в самом деле сейчас у Дуфанца спит, отдыхает после трудов праведных, нежится в мягкой постели, ожидая, что Волянюк привезет ему три тысячи, сам Президент?..

Подумал немного и показал шоферу фоторобот Бублика, привезенный вчера Коренчуком.

— А с этим человеком, случайно, не встречались? — спросил.

Волянюк потянулся к фотографии жадно, всматривался долго И напряженно. Возвратил с сожалением и сказал, будто жаловался:

— Нет, не знаю и не встречал.

Пока Хаблак допрашивал шофера, Стефурак успел организовать понятых. В их присутствии составили акт, машину с алюминиевым листом отправили в Косов, и Хаблак предложил Волянюку:

— Хотите нам помочь?

— Рад стараться, но чем могу? — Волянюк угодливо усмехнулся.

— Поедем с нами в Коломыю. Поговорим с Дуфанцом. Думаю, увидев вас, не станет запираться.

— Поеду. — Волянюк решительно надвинул на лоб скомканную кепку. — И скажу Николаю — чего уж отказываться?..

Манжула умел выбирать агентов по сбыту алюминиевого листа: дом Дуфанца стоял на самом выезде из города, отдельно от других, по соседству то ли база какая-то, то ли склад за высоким забором — к машинам тут привыкли, и никто не обращал внимания на то, что во двор к Дуфанцу заворачивали груженые автомобили. Тем более Дуфанец работал на строительстве, ежедневно приезжал на грузовике обедать, да и вообще машина часто оставалась на ночь у него.

Обо всем этом рассказал Волянюк, пока добирались до Коломыи. Впереди Стефурак с Хаблаком, на заднем сиденье Волянюк с лейтенантом.

— А в Косове как? — поинтересовался Стефурак. Листовой алюминий не иголка, а у вас была фактически перевалочная база.

— Соседи считали, что я сарай под склад сдаю лесоторговой базе. Я же тот слух и пустил.

— А участковый инспектор?

Волянюк презрительно хмыкнул.

— Он у меня поллитру пил. В первый раз я пригласил, потом сам повадился. Захочет выпить на дармовщину — ко мне.

— Алюминий видел?

— Почему ж нет?

— И не поинтересовался?

— Спрашивал. Я ему то же самое: лесоскладовский, мол.

Хаблак почувствовал, как у него запылали от гнева щеки. Под носом у инспектора творились махинации, и не один месяц, а тот — за пол-литра…

Засопел тяжело. Стефурак понял его и, желая успокоить, положил руку на плечо.

В Коломыю приехали, когда начало светать. Усадьба Дуфанца — за высоким, окрашенным зеленой масляной краской забором, а напротив действительно склад. Калитка заперта, но Волянюк подергал за какую-то хитрую проволоку, видно, звонок в доме разбудил хозяина — залаял пес, но сразу же умолк, калитка открылась и выглянул заспанный человек в майке, попятился, увидев Волянюка в сопровождении незнакомцев, небось хотел захлопнуть калитку перед носом, но Стефурак не дал. Оттер Дуфанца плечом и проскользнул во двор.

— Милиция! — сказал он. — Спокойно, Дуфанец, без эксцессов, я же сказал: мы из милиции.

Хозяин глянул на Волянюка с укором:

— Поймался, дурачок? И ко мне привел?

— А к кому же? Машина твоя, никуда не денешься.

— Моя, — согласился Дуфанец как-то покорно. — Выходит, доигрались… Так прошу… — Отступил от калитки. — Делайте свое дело.

Хаблак быстро огляделся: усадьба сплошь обнесена забором, удирать некуда. Спросил, успокоившись:

— Кто-нибудь из посторонних есть?

— Нет, только сын и жена.

— А этот, — щелкнул пальцами Хаблак, — ну который теперь вместо Манжулы?

— Степан Викентьевич?

— Да.

Так он же не у меня.

— А где?

— У меня ему неудобно.

— В гостинице?

— Нет, тут недалеко, у Коржа. Через три дома за углом.

— Быстрее, — не очень вежливо подтолкнул Дуфанца Хаблак, — быстрее к машине, покапаете, где живет Корж.

Они оставили Волянюка с лейтенантом во дворе, приказав не выпускать никого из дома, и помчались к дому Коржа. У того калитка оказалась незапертой. Дуфанец поднялся на крыльцо, постучал громко и назвался. Из дома откликнулись, дверь открыла женщина.

— А Фома? — спросил Дуфанец. — Где он?

— Еще вечером уехал.

— Где Степан Викентьевич?

— Так вместе же и поехали.

— Куда? — вмешался Хаблак.

— Разве я знаю! Сели в «Москвич» и поехали.

— Когда?

— Я же говорю: вечером.

— Точнее?

— Около одиннадцати.

У Хаблака мелькнула догадка.

— Когда выехал Волянюк в Косов? — спросил у Дуфанца.

— Также около одиннадцати.

— Считаешь, Степан Викентьевич следил за Волянюком? — вмешался Стефурак.

— Наверняка. Телефон есть? — обернулся к хозяйке.

— Прошу — Она уступила дорогу.

Хаблак пропустил вперед Дуфанца со Стефураком, незаметно сжал старшему лейтенанту локоть, и тот лишь кивнул, подтвердив, что сигнал принят. Пока Хаблак связывался с дежурным по отделению милиции и вызывал оперативную группу, Стефурак как будто из простого любопытства заглянул в комнаты. В одной спал ребенок, в гостиной на диване было постелено, но, видно, никто не ложился: одеяло и подушка не смяты. Значит, хозяйка не солгала, и Корж действительно отправился со своим постояльцем наблюдать за машиной с алюминием.

А если вот-вот возвратятся и увидят на улице возле дома автомобиль? Вероятно, этот Степан Викентьевич стреляный воробей, если уж не спускал глаз с Волянюка, и автомобиль возле ворот Коржа но останется без его внимания.

— Я останусь тут, — предложил Стефурак Хаблаку. — А вы давайте к Дуфанцу — он отгонит машину.

Хаблак кивнул соглашаясь, в конце концов, другого выхода по было. Стефурак проводил их до калитки, отдал ключ от машины, наблюдая, как Дуфанец усаживается за руль газика. И как раз в это время из-за угла вынырнул синий «Москвич». Стефурак сразу понял: машина Коржа. Увидел, как Дуфанец выпрыгнул из газика, как шагнул к «Москвичу», затормозившему рядом, и предостерегающе поднял руку. Боялся, что Дуфанец предупредит Коржа, но тот стоял молча, а из «Москвича» вышел человек в красной нейлоновой куртке.

— Товарищ Корж? — спросил Хаблак.

Человек в красной куртке подал ему руку и назвался:

— Корж Василий, а вы, вижу, меня ждете?

— Где Степан Викентьевич? — не утерпел Стефурак

— В Ивано-Франковске.

— Как?

— Попросил отвезти, я и отвез.

Хаблак показал удостоверение и отвел Коржа в сторону, чтобы Дуфанец не слышал их разговора. Спросил:

— Когда выехали?

— Вчера, приблизительно в одиннадцать.

Куда?

— В Косов. Ну немного дальше. Там есть село Соколивка, туда Степан Викентьевич приказал.

— И там стояли?

— Да, за церковью остановились, и он вышел.

— Долго стояли?

— С час. Он к какому-то знакомому ходил.

— Да, вероятно, к знакомому… — подтвердил Хаблак, представив, как все происходило в действительности. Зная, кому завезут алюминиевый лист, Степан Викентьевич решил проконтролировать ход операции. Конечно, он увидел, что Волянюка задержали, и дал деру.

Спросил у Коржа:

— А потом как?

— Степан Викентьевич возвратился и говорит: отвезешь в область. А мне что? Он платит — я везу.

— Сколько же?

— За четвертак договорились в Соколивку, а в область — он еще красненькую накинул.

— Но ведь у вас остались его вещи…

— Чемоданчик с бельем. Сказал, надо срочно в Ивано- Франковск, а за вещами потом приедет. Или сообщит, куда отослать.

— А вы хоть фамилию Степана Викентьевича знаете?

— Нет, только имя и отчество. Его ко мне Дуфанец привез: с гостиницей в Коломые трудно, вот и попросил… А я дом перестраивать собираюсь, деньги нужны. Почему и не заработать?

— Где в Ивано-Франковске оставили Степана Викентьевича?

— В центре. Думаю, в гостиницу подался.

— Думаете или видели?

— А чего мне глазеть, развернулся — и ходу. Мне сегодня на работу, так хоть час посплю.

— Спите, отпустил его Хаблак и подал знак Стефураку, чтобы заводил машину.

В усадьбе Дуфанца уже действовала оперативная группа. Возле открытого сарая, где лежал еще не проданный алюминий, стояли понятые. Дуфанец, стараясь не смотреть на них, прошел к дому.

Хаблак придержал Стефурака:

— Степан Викентьевич, кажется, ту-ту… — Сделал выразительный жест.

— Я так и догадался.

— Когда первый самолет на Киев?

Стефурак посмотрел на часы.

— Уже вылетел. Но ведь в аэропорту регистрируют фамилию. Впрочем, если он не назвался тут, мог и самолетом.

— Мог, — согласился Хаблак. — Напуган он. Увидел, что Волянюка задержали, и решил как можно скорее удрать. Естественное стремление преступников.

— Но и мог догадаться, что мы проверим список пассажиров.

— Считаешь его чересчур умным, — усмехнулся Хаблак. — А я что-то очень умных в таких компаниях не встречал. Разумные предвидели бы свою участь, знали бы, что все равно поймаем. — Задумался на мгновение и продолжил: — Мне теперь его фамилия не очень и нужна. Коли действительно Степаном Викентьевичем называется, я его в Киеве быстро найду. Владелец «Волги», имя и отчество, кличка Бублик, фоторобот… Что еще нужно?

— В Ивано-Франковск?

— Я только допрошу Дуфанца и вызову сюда Коренчука. Вагоны с алюминием приходили в Коломыю, значит, должен докопаться, откуда шли.

— Резонно.

Дуфанец сидел в углу, наблюдая за оперативниками, занятыми своей работой. Зажал руки между колен, взгляд ого погас, может, и не видел, что делается вокруг;

— Скажите, Дуфанец, — спросил Хаблак, — как вы познакомились со Степаном Викентьевичем?

Дуфанец поднял пустые и на удивление прозрачные глаза.

— А приехал… Говорит, привет от Манжулы, заболел Михаил Никитич, ну дело есть дело, и оно не терпит…

— Фамилию его знаете?„

— Не назвался.

— Вы не спрашивали?

— Я так понимаю, — ответил Дуфанец рассудительно, — если человек не назвался, зачем расспрашивать?

— Но ведь Манжула назвался.

— Это его дело. Михаил Никитич в гостиницах жил, а этот не захотел. У каждого свой характер, выходит.

— И как вы работали со Степаном Викентьевичем?

— Как и раньше с Манжулой. Сотня за сарай, в сутки, значит. И по три сотни за каждого покупателя. Я скрывать не буду: что было, то было.

— По три сотни за рейс — ничего себе!..

— Что и говорить: рисковали недаром.

— А Степан Викентьевич?

— Считайте сами. Три тысячи кровля, ну, иногда немного меньше…

— Солидно.

— Ведь не только же ему…

— Кому еще?

— Не знаю. Думаю, один не справится.

Хаблак показал Дуфанцу фоторобот Бублика:

— Узнаете?

— Похож.

— На кого?

— Как на кого? На Степана Викентьевича. Почти как в жизни.

— Почему «почти»?

Дуфанец пожал плечами:

— Будто рисовали его. Но какой-то неживой.

Что ж, глаз у него был наблюдательный, и Хаблак спросил на всякий случай, мало веря в удачу:

— Откуда Степан Викентьевич?

Дуфанец ответил сразу и без колебаний:

— Из Киева, откуда ж еще?

— Сам говорил?

— Нет, но я не сомневаюсь.

— Почему?

— А он как-то, ну, проговорился. В первый вечер выпили за приезд, он и похвалился, что с самим Президентом коньяк пил на днепровском берегу.

— Каким Президентом? — Это прозвище называлось сегодня дважды, — значит, не могло быть случайным.

— Я так понял: с самым главным.

— На днепровском берегу… Это может быть и в Запорожье, и в Днепропетровске.

— Но ведь прилетел киевским самолетом.

— Неужели билет видели?

— Да нет, сам сказал. Вылетел из Киева вечером, чтобы вагон тут на следующий день встретить.

В дверях появился Стефурак. Сообщил, что прибыл начальник местной милиции. Это свидетельствовало, что делу об алюминиевом листе тут придают первостепенное значение. Значит, решил Хаблак, им со Стефураком в Коломые больше делать нечего (еще и Коренчук выехал из Косова), и нужно немедленно возвращаться в Ивано-Франковск.

В аэропорту получили справку: двумя утренними рейсами в Киев вылетели трое пассажиров с инициалами С. В.: Гарайда С. В., Галинский С. В., Викторов С. В.

Еще был Мирошниченко С. В. — он вылетел во Львов, а в Черновцы — Фостяк С. В.

Всех этих пассажиров, особенно первых трех, Хаблак взял на заметку и следующим рейсом вылетел в Киев.

14

Гудзий дождался, когда схлынет волна утренних посетителей и в кабинетах воцарится предобеденное затишье. Проскользнул к Татарову, воспользовавшись отсутствием секретарши, хотя, собственно, это не имело никакого значения — мог заходить к начальству хоть десять раз на дню, не вызывая ни подозрений, ни всяческих предположений сотрудников. Просто сработала, вероятно, чрезмерная настороженность преступника, боящегося собственной тени.

Татаров что-то писал, поднял взгляд на Леонида Павловича, посмотрел как на пустое место, не обрадовался и не встревожился, так он всегда встречал Гудзия, без каких-либо эмоций, и это больше всего сердило и раздражало Леонида Павловича — как-никак, а связаны одной веревочкой, и мог бы заставить себя быть поприветливее.

Гаврила Климентиевич выпрямился на стуле, оторвавшись от бумаг, и сидел молча, наблюдая, как приближается к столу Гудзий. Думал о том, что этот всегда улыбчивый, розовощекий и приветливый молодой человек глубоко отвратителен ему, его бы воля — выгнал и еще бы дал коленом под зад так, чтоб вылетел не только из главка, но и из Киева, в провинцию, не видеть бы и не слышать!

И все же Татаров вынудил себя скривить губы в едва заметной то ли гримасе, то ли усмешке и кивнул, отвечая на приветствие.

А Гудзий, подходя все ближе, видел только седой ежик коротко подстриженных волос и удлиненное сморщенное лицо — точно старый сухарь и педант, ортодокс проклятый, выжатый лимон без сока и запаха. Ну и черт с тобой, знаем, как трудно было изобразить на лице жалкое подобие улыбки, однако оставь свою злость и ненависть при себе, я к тебе не просить пришел, а по делу, и хочешь не хочешь, а придется разговаривать.

— Прошу садиться, — молвил Татаров сухо и официально, будто зашел к нему обычный подчиненный и они сейчас займутся будничными текущими делами.

Но Гудзий никак не среагировал ни на сухость, ни на явную неприязнь, сел не так, как подобает подчиненному — сдержанно и деловито, а оперся локтями о стол заместителя начальника главка, фамильярно и нагло заглядывая ему в глаза.

Татаров едва сдержался, чтоб не одернуть нахала. Подумал не без горечи: вот дожил и до этого; вероятно, надо было улыбнуться в ответ так же фамильярно или пошутить как-то, чтоб разрядить обстановку, но не мог — сидел, нахохлившись, и смотрел отчужденно.

И ненавидел самого себя.

Вспомнил, как все началось. Пришел к нему на прием заместитель начальника отдела снабжения одесского завода, он и фамилии его сначала не разобрал толком, какой-то Мажуга или Мужуга, потом фамилия Манжула преследовала его и во сне, а тогда посмотрел на пижонистого мужчину и сразу же решил отказать ему, чего бы ни попросил. Ведь снабженцы всегда клянчат, а этот к тому же набрался нахальства и с первых же слов предложил ему, Татарову, выделить вагон дефицитного алюминиевого листа заводу, о котором он, заместитель начальника главка, даже и не слышал.

Татаров тогда изучающе глянул на одесского пижона, сообразив, что он предлагает ему сделку. Рука Татарова потянулась к кнопке, чтобы вызвать секретаршу, — и он не разволновался и не разгневался, просто воспринял гнусного пройдоху как назойливое насекомое, которое должен немедленно раздавить, думал, тот испугается или хотя бы смутится. Но снабженец смотрел па него спокойно, даже свысока и вдруг сказал такое, что он, Татаров, невольно отдернул руку от кнопки.

Гаврила Климентиевич и сейчас помнил те слова.

«Подождите, — остановил его Манжула. — Я не прошу вас сделать это бесплатно, вы, Гаврила Климентиевич, за одну только вашу подпись получите «Ладу». К тому же завтра. И никто и никогда не узнает об этом».

Он поднялся и, не сводя с Татарова глаз, попятился к дверям, остановился возле них и сказал приглушенным голосом:

«Я позвоню вам завтра утром. Понимаю, что именно думаете сейчас обо мне, но учтите: если даже сообщите куда следует о моем предложении, это вам ничего не даст.

Никто не сможет доказать, что я просил вас выделить тому заводу алюминиевый лист. А «Ладу» получите хоть завтра, все в ваших руках».

Он знал, что делает, проклятый одесский пройдоха: «Ладой» разбил и так надтреснутое сердце Татарова. «Лада» была, как говорят, хрустальной и пока что неосуществимой мечтой Гаврилы Климентиевича, стоило снабженцу предложить деньги, даже большие деньги, на которые Татаров мог бы немедленно купить машину, и он выставил бы его из кабинета, позвал милицию или кого-то из общественности, поднял бы скандал, но само слово «Лада» ошеломило Татарова. Он, еще видя в дверях Манжулу, представил себе неимоверно роскошную, белую, блестящую, отполированную машину, его собственную машину, только снящуюся ему в розовых снах.

И вдруг она становилась реальностью!

Гаврила Климентиевич шел к своей должности в главке долго и трудно. Сначала ему повезло: возвратился с фронта и сразу без особых сложностей поступил в политехнический институт. Науку усваивал туго, брал напористостью, старательностью. После окончания института попал на огромный, наполовину восстановленный завод, жил в общежитии, мыкался, как и все холостяки, по столовым и забегаловкам, вскоре познакомился с дочерью главного инженера. Клара была не очень красивой, к тому же вышла из девичьего возраста и несколько утратила амбициозность. Приметила начинающего инженера, посоветовалась с отцом, и спустя некоторое время Татаров стал её мужем. Конечно, это повлияло на служебное положение Гаврилы Климентиевича. Через два года его выдвинули в начальники цеха, а еще через год открылась вакансия директора на одном из смежных предприятий, и Татаров получил эту должность.

Правда, вскоре тесть умер, оставив молодого выдвиженца на произвол судьбы, но Гаврила Климентиевич уже попал в номенклатуру и смог воспользоваться этим. Звезд с неба не хватал, но дело знал основательно, отличался рассудительностью, научился разными приемами умело маскировать свое тугомыслие, например, оттягивая принятие необходимого решения, ссылался на потребность еще раз посоветоваться, проконсультироваться, решал кардинальные вопросы уже после того, когда точно выяснил, какого мнения придерживаются наверху.

В общем, занял беспроигрышную позицию.

Клара родила двоих детей, они требовали постоянной заботы и внимания, потому и оставила свою малозаметную и не денежную работу, тем более что зарплаты Татарова хватало, а у Клары остались отцовские знакомства, которые она использовала нечасто, но с умом. Так и дорос Гаврила Климентиевич в пятьдесят лет до заместителя начальника главка, думал, поднимется еще на ступеньку, но просчитался. Когда предыдущий его начальник ушел на пенсию, Гаврила Климентиевич не без приятности приготовился поменять кабинет — он уже пять лет ходил в заместителях, и столько же оставалось до пенсии, — к тому же был у него на эту тему мимолетный разговор с министром, правда, министр не сказал ничего определенного, но и не отказал. И вдруг!..

Татаров ничем не выказал своего раздражения и неудовольствия, даже возмущения, овладевшего им, когда узнал, кого назначили начальником. Но дома вечером дал выход эмоциям. Налил полный стакан водки и выпил, не закусывая, под удивленным и взволнованным взглядом Клары.

«Вот так и служи, — заявил с горечью. — Знаешь, кого на главк поставили? Кононенко!..»

«Не может быть! — всплеснула руками. — Сашку Кононенко?»

Дело в том, что этот Сашка, по глубокому убеждению супругов, был обычным молокососом и выскочкой, ему но- чему-то не нравились укоренившиеся в главке традиционные порядки. Где только не выступал: на профсоюзных собраниях, в парткоме, на совещаниях в министерстве!..

Гаврила Климентиевич не сомневался на его счет — типичный горлопан, — а выходит, наверху прислушались к нему. А если прислушались, значит, не считаются с ним, старым, опытным и испытанным руководителем.

А если не считаются?..

Татаров понимал: это — падение. Точнее, может, и не падение, но и перспектив у него никаких. Самое большее, на что может рассчитывать, — дотянуть до пенсии.

А потом — персоналка, ценный подарок, речи, насыщенные теплыми словами о его вкладе и бесценном опыте, и вереница грустных дней ничем не приметного пенсионера.

На следующий день Татаров первый приветствовал нового начальника главка. Без лишних эмоций, сдержанно, однако и не без почтительности. Тот даже удивился и не удержался от вопроса:

«Не трудно ли вам будет работать теперь, Гаврила Климентиевич?»

Татаров выдержал его внимательно-изучающий взгляд.

«Нет, — ответил, — я старая и закаленная кадра, — он так и сказал полушутя: «кадра», — и надеюсь, мы сработаемся».

А что ему оставалось? Уйти из главка? Куда? На какую зарплату? Где ему станут платить такие деньги? И кто знает, что у Татарова вот уже сколько лет не было больше трояка на так называемые карманные расходы?!

Да, Клара и дети забирали все деньги. Все без остатка. Жена вела строгий учет доходов мужа — ей всегда не хватало денег, особенно в последние годы, когда подросли и пошли в вузы дочка с сыном, когда кумир семьи — Томочка могла носить только американские джинсы, тянувшие чуть ли не на пол зарплаты Гаврилы Климентиевича.

С точки зрения Татарова, он сработался с новым начальником главка. Хотя и было иногда трудно, выполнял все ого указания, не протестовал против нововведений, часто но соглашаясь с ними, лишь тихонько тормозил что мог. Так и тянул лямку от понедельника до пятницы. Настоящая жизнь начиналась лишь в субботу, на садовом участке, куда жена и дети наезжали в основном летом: полакомиться ягодами и фруктами.

Татаров сам копал землю, сажал овощи, обрезал деревья, но выполнял эти садово-огородные работы без особого энтузиазма, истинное же удовлетворение получал по вечерам, уединившись в маленькой пристройке к даче, где стоял сверлильный станок, а по стенам были развешаны инструменты — десятки различных ключей, пассатижи, сверла, клещи, ножницы по металлу, напильники — все необходимое для небольшой слесарной мастерской. И ничто не висело без дела. В субботние и воскресные вечера Гаврила Климентиевич мастерил различные поделки. Из двух старых велосипедных колес сделал удобное приспособление для наматывания поливного шланга, к бачку на чердаке приделал трубку и теперь точно знал уровень воды в нем, сконструировал миниатюрный лифт, которым поднимал из подвала разные банки и склянки…

Единственное, чего не хватало Татарову, — машины. Обычного «Москвича» или «Запорожца». Он не гордый, что из того, что ездит на служебной «Волге», однако служебная — не своя, ее бы он довел до наивысшего совершенства. Ведь никто не знает, что руководство главком для него — дело побочное, что он, если честно, слесарь, может быть, гениальный слесарь, и, вероятно, на этом пути его жизненные успехи были бы заметнее, по крайней мере, удовлетворения имел бы больше, чем от своей высокой должности.

О «Ладе» Гаврила Климентиевич даже не мечтал. Поэтому, когда этот мерзкий тип предложил…

Рука Татарова остановилась, не дотянувшись до кнопки, чтоб вызвать секретаршу. Весь следующий день нетерпеливо и с тревогой он снимал телефонную трубку и, наконец услышав голос Манжулы и вопрос: «Решили?» — ответил, ненавидя и презирая себя: «Да. Приезжайте».

Но Манжула на такую удочку не попался.

«Зачем? — возразил. — Зачем мозолить глаза вашей секретарше и сотрудникам? Во время обеденного перерыва я жду вас в парке напротив автодорожного института».

Он сидел на скамейке, издали улыбаясь Татарову. Улыбаясь гадко, по-заговорщицки, но поднялся вежливо, даже почтительно. Постучал пальцами по новенькому черному кожаному «дипломату».

«Тут ровно на шестую модель, — сказал и поставил «дипломат» между собою и Гаврилой Климентиевичем. — Надеюсь, завтра вы подпишете нужные бумаги. Их подготовит Гудзий».

«Что? — не поверил Татаров. Гудзий? Леонид Павлович? Он с вами? Но ведь я считал: никто не будет знать…»

«Леонид Павлович — свой человек, и ему можно доверять, — сказал Манжула уверенно, будто Татаров уже стал его соучастником. — Ваша подпись многое решает, и мы ценим это… — дотронулся до «дипломата». — Но кто-то же должен подготовить бумаги для подписи. Вам негоже давать кому-либо указания об этом».

Он был прав, Татаров сразу понял. Действительно, его распоряжение отправить вагон алюминиевого листа какому-то маленькому заводу могло вызвать удивление подчиненных. Выходит, этот прохвост — человек с головой, по крайней мере, у него хватило здравого смысла как-то подстраховать его, Татарова.

Гавриле Климентиевичу это понравилось, и он уже без колебаний положил «дипломат» себе на колени…

Но Гудзий… Вечно улыбчивый, услужливый, выступает чуть ли не на всех собраниях, критикует и наставляет, даже требует, а на деле получается…

Татарову стало неприятно, будто почувствовал противный запах или дотронулся до чего-то скользкого. Лишь кивнул на прощание Манжуле и направился к троллейбусной остановке. Держал «дипломат» крепко, даже не веря, что все так произошло — быстро и просто. Проехав две остановки, вышел, нашел свободную скамью в укромной аллейке и дрожащими пальцами открыл «дипломат».

Девять пачек по тысяче рублей в каждой. Купюрами по двадцать пять рублей. И еще две сотенные бумажки. Девять тысяч двести рублей — ровно на шестую модель «Жигулей».

Гаврила Климентиевич щелкнул замками «дипломата». Теперь у него будет «Лада», когда только захочет. Даже в будущем месяце. Ему уже предлагали машину, но отказался.

Что ж, будем считать этот вопрос решенным. Но как объяснить покупку машины Кларе и детям? Ведь они знают все доходы — считают каждый его рубль…

Выигрыш?

Несолидно и подозрительно. По крайней мере, у Клары это не пройдет. Потребует, чтобы показал облигацию, а где ее взять?

Признаться, как на самом деле получил деньги?

Только одна мысль об этом привела Гаврилу Климентиевича в ужас. Нет и еще раз нет. Может, Клара и отнеслась бы к этому спокойно, может, даже с удовольствием взяла бы деньги, наверно, с удовольствием, но это исключается…

Да, он ни за что не скажет им. Ведь всю жизнь кичился своими добродетелями, всегда громко и категорически осуждал любые проявления нечестности, мошенничества.

В глазах жены и детей должен остаться незапятнанным.

Однако что же делать?

Татаров посидел еще немного, чувствуя, как прилипают потные ладони к «дипломату». Наконец принял решение. Доехал троллейбусом до ближайшей сберегательной кассы и там положил деньги на предъявителя. Лишь немного погодя успокоился — все время не покидало ощущение, что сейчас к нему подойдут, отберут «дипломат» и спросят: откуда деньги? Но ведь теперь их не было, они не обременяли, маленькая серая книжечка казалась примитивной и несолидной, ну кто может поверить, что она эквивалентна белой, блестящей, с горьковатым заводским запахом синтетики «Ладе»?

Гаврила Климентиевич получил «Ладу» и в самом деле через месяц. Подогнал машину к дому и за ужином сообщил Кларе:

«Теперь у нас есть машина…)»

Сказал так, будто купил в хозяйственном магазине эмалированную кастрюлю.

«Машина? — ни на секунду не поверила жена. — Какая?»

«Лада».

«Ты что, бредишь?»

Подошел к окну, отдернул занавеску:

«Можешь полюбоваться».

Стала рядом и действительно увидела под окнами белую машину.

«Откуда?»

Уже поверила, но чуть не потеряла сознание от удивления.

«Не хотел тебе говорить… — объяснил Гаврила Климентиевич с притворным равнодушием. — Уже семь лет я откладываю деньги. Ежемесячно по сто рублей».

«Как так?»

«А вот так… По сотне. Различные премиальные, ежеквартальные надбавки и тому подобное. Набегало свыше тысячи в год».

Наконец до Клары дошло.

«Ты скрывал от меня деньги? — воскликнула с отчаянием. — Когда мы считаем каждый рубль! Когда наши дети ходят раздетые!»

«Ничего себе раздетые — в американских джинсах!»

Однако Клара не восприняла его иронии.

«А я не могу купить себе пристойное платье! — Теперь ее лицо пылало неподдельным гневом. — В это время он прячет ежемесячно по сто рублей ради какой-то машины?»

«Не какой-то, а «Лады»! Кстати, в ней будешь ездить и ты…»

Кровь отлила от Клариного лица. Пожалуй, поняла, что автомобиль — тоже неплохо и, в конце концов, это вклад в семейное благосостояние, но все еще не могла простить мужу самоуправства. Даже мысль о том, что он мог принять самостоятельное решение, была невероятной, означала чуть ли не конец света.

Приказала Гавриле Климентиевичу:

«Продашь! Я слышала, за «Ладу» платят бешеные деньги».

«Э-э, нет, — ответил твердо. — Хочешь, чтоб меня вышвырнули с работы? Как спекулянта?»

Такая перспектива, конечно, не устраивала Клару. Гаврила Климентиевич понял, что победил, и немедленно воспользовался этим. Взял жену за руку и потянул к дверям.

«Пойдем, хоть посмотришь…» — предложил он.

Его расчет оказался правильным. Опустившись на удобное переднее сиденье, Клара сразу размякла, может, представила, как выходит из «Лады» вместе с детьми где- то возле моря в Крыму, глаза у нее потеплели, даже похлопала ладонью мужа по щеке.

«Хорошо, — сказала примирительно, — может, ты и правильно поступил. Но, — погрозила указательным пальцем под самым его носом, — чтоб в последний раз. Все деньги домой. До копеечки!»

«Кое-что придется вложить в машину, — попытался хоть немного отбиться Татаров. — Автообслуживание. Иначе потеряем гарантию».

«Увидим…» — ответила уклончиво жена.

На том и сошлись.

Дети восприняли приобретение машины совсем по- иному.

Володя обошел «Ладу», похлопал дверями и, усевшись на сиденье водителя, покрутил руль.

«Тачка законная… — выразил он свое восхищение. — Можно ездить…»

А Томочка, пританцовывая перед капотом, чмокнула отца в щеку.

«Ты, пап, наилучший в мире, — прошептала умильно. — Теперь и мы как нормальные люди…»

Через несколько дней Володя, улучив момент, когда по телевизору закончили демонстрировать фильм, а программа «Время» еще не началась, подмигнул сестре и сказал, обращаясь главным образом к матери:

«Товарищи родители, нужно двести рэ… Желательно завтра».

Клара пошевелилась на диване.

«Зачем?» — спросила она.

«Один деятель устроит мне права. По-быстрому».

«Автомобильные? — уточнил Гаврила Климентиевич. — Для чего это?»

«Мы с Томой в Крым подадимся», — ответил сын, будто этот вопрос уже обсуждался, все решено и дело только за деньгами.

С Томой он и в самом дело договорился. Согласились на том, что он возьмет Соню, однокурсницу, классная девушка, у него с ней давно, как говорится, свободная любовь. А Томка тоже прихватит мальчика…

Гаврила Климентиевич ответил кратко и твердо:

«Нет».

«Хочешь сказать, что не дашь нам машину?» — удивился Володя.

«Не дам».

«Почему?»

«Потому что она мне слишком дорого стоила».

«Это ты серьезно?»

«Не может быть серьезнее».

Клара лениво потянулась на диване.

«Дети просят… — сказала мягко. — Неужели ты можешь отказать своим детям?»

«Машину не дам», — повторил Татаров упрямо.

Дочь села возле него на поручень кресла. Потерлась о его небритую щеку.

«Ну, пап, — заканючила, — неужели ты не любишь свою Тому?»

Прикосновение к отцовской колючей щеке вызвало отвращение, а тут еще упирается этот старый черт, и как паршиво все складывается: уже предупредила Олега, тот раззвонит всем знакомым…

«Нет», — сказал Гаврила Климентиевич таким тоном, что все поняли: он принял окончательное решение.

Дочка надула губы и удалилась в свою комнату, сын ушел из дома, а Клара, воспользовавшись их отсутствием, спросила:

«Ну зачем ты так?»

«Машину не дам!»

Татаров не стал даже объяснять свою позицию. И действительно, никогда никто не садился за руль его «Лады» — всегда чистой, отполированной, будто вылизанной.

С того дня прошло уже немало времени, и Татаров подписал не одну бумагу, подготовленную Гудзием. Немного привык, и совесть уже не мучила его, держал сберегательную книжку в тайнике, в гараже на даче. До пенсии оставалось все меньше, собирал деньги, мечтая о солидно обеспеченной старости, и уже не боялся грядущей неизбежности, наоборот, с нетерпением ожидал дня, когда его с почестями отправят на заслуженный отдых — вероятно, тогда наконец избавится от постоянного страха и будет спать спокойно.

Появления Гудзия — особенно такое, как сегодня, полуофициальное, когда Леонид Павлович заходит со своей фамильярной, мерзкой ухмылочкой, — свидетельствовали об очередной операции с алюминием, что, соответственно, вызывало и очередную волну негативных эмоций у Гаврилы Климентиевича, смягчающихся, правда, очередным пополнением его нетрудовых доходов. Такие эмоции и сейчас захлестнули Татарова, и он едва сдержался, чтоб не одернуть этого улыбающегося проныру, опершегося локтями о его стол и заглядывающего в глаза.

— Вчера я разговаривал с Геннадием Зиновьевичем, — начал Гудзий, — и он передавал вам самые добрые пожелания.

«В гробу я видел твоего Геннадия Зиновьевича», — злорадно подумал Татаров и действительно представил себе Геннадия Зиновьевича в гробу, в роскошном гробу с цветами, представил реально и зримо, хотя никогда в жизни не видел Геннадия Зиновьевича, лишь выполнял его приказы. Распоряжения шефа передавал Гудзий, а деньги — Манжула, теперь уже не наличными в «дипломате», как было впервые, а, по требованию Татарова, сберегательные книжки па предъявителя.

Иногда, правда, Манжула приносил подарки от Геннадия Зиновьевича. Объяснял, что это премия за ударную работу: флакон парижских духов для супруги Гаврилы Климентиевича, импортные туфли для дочери или даже шикарное пальто для самого Татарова. Собственно говоря, это пальто Гавриле Климентиевичу так и не досталось. Клара сразу забрала для Володи, стараясь хоть как- то компенсировать моральный урон, нанесенный сыну категорическим запретом отца водить «Ладу». От этих подарков Татаров тоже имел прибыль. Говорил, что дефицитные вещи достали сотрудники, и Клара охотно платила за них по государственной цене.

Гаврила Климентиевич немного расслабился после приятного, хоть и эфемерного, созерцания роскошного гроба шефа и не сразу сообразил, о чем ведет речь Гудзий.

— Извините, — переспросил, — что вы сказали?..

— Геннадий Зиновьевич просил передать: до конца года на алюминии ставим точку. А дальше видно будет.

Татарова выдала довольная улыбка, и Гудзий погрозил ему пальцем.

— Только передышка, — объяснил он, — возникли какие-то сложности, и должны переждать.

— Сложности? — встревожился Татаров.

Гудзий увидел, как вытянулось лицо у всегда сухого и непроницаемого Гаврилы Климентиевича, и не смог отказать себе в удовольствии хоть немного испортить ему настроение.

— Шеф сказал, кто-то засыпался. Я так понял, кого- то даже заграбастала милиция… А Манжула погиб.

Думал лишь о легкой издевке, но, заметив, как побледнело лицо Татарова, испугался и потянулся к графину-

Но Гаврила Климентиевич сразу овладел собой.

— Не надо, — остановил Гудзия, — думаю, все это несерьезно.

Теперь он как-то просительно заглядывал в глаза Леониду Павловичу, и тот понял: самое важное, что нужно сейчас Татарову, — его, Гудзия, подтверждение. В конце концов, сделать ему это легче легкого, просто кивнуть или бросить короткое «да», однако Леонид Павлович припомнил постоянно демонстрируемое Гаврилой Климентиевичем превосходство, пусть небольшие, но весьма болезненные уколы, наносимые им самолюбию подчиненного, и решил: не обязан он, Гудзий, выступать в роли «скорой помощи», да хоть и умрет от испуга, какое его дело?

Ответил, покачав головой:

— Не знаю… Ничего я не знаю, сказано только: пока что с алюминием подождем, а там будет видно…

Поднялся и пошел к дверям не оглядываясь, знал, что на маленькие уколы ответил лишь одним, но уж очень ощутимым, однако не чувствовал угрызений совести, наоборот, его распирало от гордости.

Думал: как все же бывает приятно сделать подлость ближнему своему!

15

Хаблак торжествовал: в течение трех дней ему удалось полностью раскрутить Бублика. Теперь он знал, кто прятался за этим, не весьма благозвучным, прозвищем.

Степан Викентьевич Галинский — внештатный распространитель театральных билетов БОРЗа — бюро организации зрителей, так называемый борзовик.

Как и предвидел Хаблак, напуганный Бублик в тот злосчастный день, а вернее, ночью первым же рейсом вылетел из Ивано-Франковска. В Киеве Хаблак сразу получил адреса двух пассажиров, прилетевших в столицу, Галинского и Викторова, третий с инициалами С. В. — Гарайда в Киеве прописан не был, а Викторова звали Семеном Владимировичем.

Автоинспекция сообщила, что Степан Викентьевич Галинский — владелец машины ГАЗ-24, номерной знак КИТ 63–01. Автомобиля, как было отмечено в документах автоинспекции, белого цвета. Стоянка машины — кооперативный гараж.

Фотографию Бублика-Галинского взяли из его личного дела и в тот же день передали в Ивано-Франковск, а еще через день оттуда пришел официальный ответ, что Степан Викентьевич опознан Коржом, у которого он жил, и Дуфанцом, с которым продавал алюминиевый лист.

Но в Одессе, как свидетельствовали сестра Манжулы и мальчики из совхозного поселка, преступники ездили на «Волге» вишневого цвета. У Бублика же была белая. Но майор выяснил и это обстоятельство.

Утром под видом инспектора противопожарной охраны Хаблак появился па платной автостоянке возле завода «Вулкан», где летом обычно стояла «Волга» Галинского. Осмотрел все, как положено, вместе с дежурным, похвалил за образцовый порядок и остановился возле белоснежной машины с номерами КИТ 63–01. Погладив ладонью отполированный капот, сказал:

— Блестит как новая.

Дежурный охотно поддержал разговор с представителем пожарной службы.

— Раньше посмотрели бы, — молвил с сожалением, — вот то была красота! Но ее владелец определенно сдвинутый по фазе, видите ли, цвет ему не нравился, взял да и перекрасил.

— Я его понимаю, мне тоже по сердцу белая машина, — возразил Хаблак.

— А по-моему, вишневая лучше.

— Так она была вишневой?

— Я же говорю: богатейший цвет. А он взял и перекрасил.

Хаблак обошел вокруг машины.

— Никогда не скажешь, что перекрашена, видно, мастер классный. Не знаете кто? Мне тоже нужно…

— Знаю, — заявил дежурный. — Этот чудак говорил: если кому-то понадобится, можно рекомендовать. Он свою «Волгу» на стоянке только летом держит — напротив дома. А еще зимний гараж у него есть. Под Печерском, где- то возле студии кинохроники. Там и мастерская с маляром — какой-то Лазарь, говорят, один из лучших в Киеве.

Теперь все совпало, как дважды два — четыре. Для полной ясности не хватало только фотографии следа протекторов «Волги» Бублика. Хаблак присел возле передних колес, заглянул под крыло, будто хотел окончательно убедиться в высоком мастерстве маляра, и даже присвистнул от огорчения. На «Волге» стояла совсем новая резина. Ну и хитер же этот Бублик, думает, что не оставил ни единого следа.

Хаблак поехал к Дробахе. Ивана Яковлевича пришлось немного подождать — беседовал с прокурором республики. Появился солидный и сосредоточенный, Хаблаку даже показалось, что не стоит говорить с ним о таких мелочах, как перекрашенная «Волга». Но Дробаха, услышав эту новость, сердито стукнул себя кулаком по лбу.

— Не учись уму до старости, а до самой смерти, — сказал с укоризной. — Мы уже сколько ищем эту проклятую вишневую «Волгу», а оказывается вот что. Видите ли, машина зарегистрирована у Бублика как белая, перекрасил в вишневую и автоинспекцию не поставил в известность, а теперь снова белая… Должны были предвидеть и такой вариант — раньше бы вышли на Бублика.

— Главное, все же вышли, — возразил Хаблак.

— Нет, дорогой мой, на собственных ошибках надо учиться. Так что же вы предлагаете?

— Брать Бублика рановато.

— Резонно, Сергей Антонович, даже весьма резонно, ведь, опираясь на факты, можем обвинить гражданина Галинского лишь в спекуляции листовым алюминием, за это можно и нужно арестовать, но прямых доказательств того, что он причастен к убийству Манжулы, нет. То, что перекрасил «Волгу», еще ни о чем не говорит, так сказать, косвенная улика.

— Кроме того, не знаем, кто соучастник убийства, — согласился Хаблак. — Человек, похожий на Энгибаряна.

— Надо приглядеть за Бубликом, — решил Дробаха. — Установить круг его знакомств и связей. Тем более что есть интересное сообщение от Коренчука. Наш юный коллега вышел на завод, через который спекулянты получали алюминий. Работники ОБХСС уже трудятся там, знаете, как говорят наши подопечные, раскручивают динаму…

— И арест Бублика может насторожить кое-кого?

— Вот-вот. Там пахнет большой аферой, прокурор республики взял дело под контроль.

Хаблак подумал и заметил:

— По-моему, Бублик в этой компании не главный. Я уже докладывал: существует какой-то Президент. Кроме того, должен же кто-то выделять тому заводу алюминий. Я, правда, в этом слабо разбираюсь, ведь сие — прерогатива ОБХСС, но интуиция подсказывает…

— Правильно подсказывает, — поддержал его Дробаха. — Итак, договорились: гражданин, именующийся Бубликом, пускай догуливает. Под вашим бдительным оком.

— Никуда не денется, — заверил Хаблак.

16

Президент назначил свидание Шиллингу у Аскольдовой могилы. Прогуливался по аллее, ведущей ко входу в ротонду, — тут всегда многолюдно, стоят автобусы, толпятся туристы и экскурсоводы рассказывают им…

Что именно рассказывают экскурсоводы, Президента не интересовало. Был, говорят, какой-то князь, ну и что? Сколько этих князей слонялось тут, по Днепру и его берегам, проклятые эксплуататоры трудового народа душили свободу и демократию… А демократию Президент любил и уважал, трактуя ее, правда, несколько своеобразно — как персональную привилегию делать что угодно: доставать дефицит любыми способами, продавать, перепродавать, не брезгуя ничем, лишь бы иметь «навар», лишь бы нагрести как можно больше денег. Проворачивать все это, не опасаясь никаких следователей, обэхээсовцев, прокуроров, не прятаться, а ходить с высоко поднятой головой, так, как там, на Западе, где был бы он уже, конечно, членом правления какого-нибудь банка или действительно президентом чего-то там, и говорили бы о нем открыто, с уважением, а не шепотком.

Шиллинг подкатил на «Ладе», за рулем которой сидела женщина. Сначала Президент не обратил на нее внимания — этот Шиллинг известный бабник, ему раз плюнуть закадрить любую женщину. Бублик говорил: может организовать на разные вкусы.

Но женщина вышла из машины вслед за Шиллингом, и Президент подумал, что лучше ее не видел. Не сопливая девчонка, женщина под тридцать, длинноногая, грудастая, может, чуть-чуть с лишком, но то, что надо. И несет свои прелести, как самые дорогие реликвии. Видно, знает себе цену и действительно стоит недешево.

Но и Президент знает цену и, когда нужно, умеет не скупиться. Он, правда, не допотопный купец и не привык дарить потаскухам бриллианты, теперь такса совсем другая, но на этот раз и он не постоял бы за ценой.

Президент не успел до конца обдумать эту проблему, так как Шиллинг заметил его и, сделав своей спутнице знак, чтоб подождала, направился к нему.

Они выбрали укромное место, где не слонялись туристы, уселись на скамью, и Президент спросил:

— Привез?

— Есть пять сотен.

— Долларов?

— Четыре долларами, а сотня франками.

— Подходит. Почему мало?

— Так Чебурашку же замели. Разве не слыхали?

— Чебурашки меня не интересуют, — жестко ответил Президент. — Тем более что его замели.

— Все под богом ходим.

— Не под богом, а под… — Президент запнулся и не стал уточнять, кого именно имел в виду: и так ясно. Спросил: — А ты?

— Перекантовался на приднепровском хуторе. Пока улеглось.

— Смотри, Арсен, чтоб не зацепили.

— Смотрю… — усмехнулся беззаботно. — Чебурашка — свой парень, не капнул. А больше меня никто не знает.

— Думаешь, там не слышали о Шиллинге?

Юноша, нахмурившись, пожал плечами.

— Слышать, может, и слышали, а зацепиться не за что. Я мелкими делами не занимаюсь, для этого шпана есть. Шиллинга эта мелкая рыбешка никогда не видела, знает только понаслышке.

— Ну давай…

Шиллинг вытянул конверт. Президент спрятал его во внутренний карман пиджака.

— С вас причитается… — начал Шиллинг, но Президент перебил его с раздражением:

— Знаю. Завтра получишь у Бублика.

— Хорошо. Все?

— Нет. Есть поручение. — Президент достал из кожаной сумки, повешенной через плечо, сверточек. — Завезешь сегодня вечером;.. — назвал адрес, — Лидии Андреевне Мащенко. — Перехватил вопросительный взгляд Шиллинга и продолжил сухо: — Знаю, не удержишься, чтоб не заглянуть. Так вот, не надо, скажу сам. В свертке дамская сумочка, а в ней три тысячи. Передашь все, если украдешь хоть рубль, завтра же буду знать и голову откручу. Ясно?

Шиллинг кивнул. Известно, с Президентом шутки плохи, ничего никому не прощает, и недавно, говорят, по его команде кого-то пришили.

— Сделаем, шеф, — пообещал твердо.

Президент дал ему денег:

— Тут сотня. Сотня за работу. Достаточно.

— Хватит, — согласился Шиллинг. — Что ей сказать, Лидии Андреевне?

— Скажешь: от друзей Леонида Павловича. С благодарностью.

— Леонида Павловича, — повторил Шиллинг. — Скажу.

— Все.

Шиллинг поднялся, но Президент, вспомнив о женщине, привезшей его, спросил:

— Что за кадра? За рулем?

— На хуторе подобрал, жена скульптора. Понравилась?

— Ничего.

— Классная.

— Сам вижу, но с ней вот так, открыто… Женщины, знаешь, языкатые…

— Юлька влюблена в меня.

— Юлька?

— Я же говорю: Юлия Трояновская, жена скульптора.

— Машина ее?

— На свою еще не заработал.

— Заработаешь.

— Надеюсь.

Президент подумал немного, слегка поколебался и спросил:

— А она тебе еще не надоела?

Шиллинг ничуть не обиделся.

— Хотите? — спросил.

— Привезешь ко мне.

— Три сотни.

— Сдурел?

— За такую кадру, шеф!

Президент прикинул: может, не так уж и дорого.

— Хорошо, — согласился он, — я тебе свистну.

Шиллинг фамильярно подмигнул ему.

— Не пожалеете, — пообещал, — баба что нужно.

17

Утром Хаблаку доложили: вчера Бублик на своей машине выехал в городок Сосновку. Прибыл туда около пятнадцати часов. В гастрономе купил несколько бутылок водки, пива и поехал на дамбу, отгораживающую ныне речку Козинку от основного русла Днепра. Поставил «Волгу» возле первого спуска с дамбы на луг, поднялся на дамбу и дождался, когда поблизости причалила моторная лодка. Номер лодки заметить не удалось. Эта лодка отвезла Бублика на днепровский остров — приблизительно в трех километрах от дамбы. На острове стоит палатка. Там Бублик находился до семи вечера. Возвратившись в Киев, машину оставил на стоянке, из квартиры больше не выходил.

Сегодня утром поехал на работу в свое бюро организации зрителей.

Остров с палаткой заинтересовал Хаблака, и он поехал в Сосновку. Городок знал и имел там знакомых. Не без удовольствия вспоминал, что именно в Сосновке когда- то началось одно из самых удачных его дел — мошенники с трикотажной фабрики забыли там в кафе на столике тысячу рублей в сигаретной пачке. Сколько пришлось тогда повозиться, чтобы вывести их на чистую воду! С той поры больше трех лет минуло, они с Мариной жили еще на старой квартире, и Степана не было. Быстро летит время, все в хлопотах, в делах, расследованиях, и кажется, скоро уж он, вспоминая то или другое событие, не будет говорить, что это случилось, например, в семьдесят восьмом году, а скажет приблизительно так: в тот год я расследовал дело Чугаева…

И сразу же Хаблак устыдился таких мыслей. Хотя зеленые лейтенанты, еще только начинающие работу в уголовном розыске, смотрят на него как на аса, а какой там ас! Будто в одиночку распутывает дела. Вон сколько людей привлечено сейчас к расследованию взрыва в Бориспольском аэропорту! Да еще Коренчук и его коллеги, листающие сотни документов, накладных, банковских переводов, всяческих писем, чтоб докопаться, почему и как попал алюминиевый лист именно на тот маленький провинциальный завод…

А старший лейтенант Волошин и подполковник Басов из Одессы, капитан Стефурак из Ивано-Франковского розыска! Сколько будет еще?

Или ребята, которые ведут сейчас Бублика и засекли его поездку на днепровский остров…

Инженер Владимир Прохорович Ефимов уже ждал Хаблака возле милицейского дебаркадера. Половина жителей Сосновки, пожалуй, знала Ефимова. По-настоящему влюбленный в технику, искренний и доброжелательный человек, он никому не отказывал в помощи и сам, если нужно, регулировал неопытным автолюбителям карбюраторы, клапаны.

Ефимов был знаменит в Сосновке и тем, что имел уникальный и единственный на весь город катер с водометом — он скользил по днепровской глади как по маслу, мог соревноваться в скорости с «метеорами» и легко обставлял лодки даже с двумя моторами.

Ефимов растянулся на носу катера, подложив под себя старый матрас, дремал, подставив солнцу бронзовую спину. Хаблак окликнул его с дебаркадера. Ефимов лениво приподнялся, но улыбнулся приветливо, и отсюда, с берега, Хаблак увидел, какие у него синие и лучистые глаза.

— Знаю я тот остров, — сказал, когда Хаблак рассказал о цели поездки. — Позавчера проезжал, там польская палатка стоит двухцветная, синяя с желтым. Хорошая — не палатка, а дом из двух комнат, все лето можно прожить.

Хаблак знал: кто-кто, а Ефимов с удовольствием провел бы целое лето в палатке на берегу. Никогда не ездил по курортам, лишь однажды отправился машиной в Крым, но сезонное столпотворение не понравилось ему, с тех пор отдыхал только на Днепре, ставил палатку в тихом месте, ловил рыбу, купался, загорал до черноты и никогда не болел.

Мотор взревел, и катер понесся, оставляя позади пенный след и высоко задрав нос кверху. Казалось, они взлетели над водой, зависли в воздухе и только иногда касаются воды, вздымая фонтаны поблескивающих на солнце брызг.

До острова домчались за несколько минут. Ефимов погасил скорость, и теперь катер резал носом воду старательно и сердито, будто заботливый хозяин, заметивший непорядок в своем образцовом хозяйстве.

Палатка стояла неподалеку от берега, на воде покачивалась моторная лодка «Прогресс» с брезентовым тентом, а возле палатки стоял сбитый из досок стол, валялись какие-то вещи, на леске, натянутой между вбитыми в песок жердями, вялилась рыба.

Возле лодки сидел на маленькой табуретке человек в соломенной шляпе с большими полями — такие шляпы Хаблак видел только в старых фильмах, а эта — вероятно, ручной работы — весьма удобна, особенно для днепровского острова.

Человек сердито замахал руками, по-видимому предупреждая Ефимова, что у него поставлены закидушки, и тот объехал их, причалив в стороне от палатки и прибрежной зоны, занятой ее обитателями.

Человек в соломенной шляпе поднялся и следил за маневрами катера неприязненно, вторжение чужаков, по всему видно, не радовало его — да это и можно было понять: выбираешь на днепровском просторе уединенное местечко, желая тишины и покоя, а тут неизвестно кто нарушает твой размеренный и уже привычный образ жизни. К тому же в данном случае ты ничего не можешь предпринять — каждый имеет право причалить по соседству, поставить палатку, развести огонь, ловить рыбу, даже оглушить тебя транзистором; и единственное, что остается делать, — искать себе новый укромный уголок.

Но как жалко бросать старое место, облюбованное, обжитое, где даже днепровские лещи стали чуть ли не ручными!..

Человек стоял и смотрел, как выходят на берег незнакомцы. Был невысокого роста, пожилой, все его убранство — соломенная шляпа и выцветшие черные сатиновые трусы, длинные, чуть ли не до колен. Стоял и смотрел молча, не ответил на приветствие Хаблака и, не произнеся ни слова, отвернулся и направился к палатке.

Ефимов сел на носу катера, а Хаблак разделся, разбежался и бросился в воду с шумом, смеясь и выкрикивая что-то. Он плыл, широко загребая воду руками и болтая ногами так, что брызги бушевали вокруг.

Человек в шляпе выбежал из палатки и закричал визгливо:

— А ну тише! Рыбу разгонишь, чертова твоя душа! Я тебя сейчас!..

Будто в подтверждение его слов и для укрепления позиций этого щуплого, даже болезненного на вид человека из палатки вышел здоровяк — также в черных трусах, но без шляпы, в синей майке. Дедок доставал ему лишь до груди, а верзила, казалось, загородил собою весь выход из палатки — стоял, упершись ладонями в бедра, как олицетворение силы, могущества, будто угрожал каждому, кто посмеет вторгнуться в его владения.

Но Хаблак не обращал внимания на недвусмысленное предупреждение, брызгался и дурачился в воде, и тогда здоровила сделал несколько шагов к воде и крикнул сердито:

— Ты слышишь, кому говорят: рыбу отпугнешь!

Хаблак лег на спину, раскинул руки и спросил наивно:

— А ловится?

— Ловится не ловится, твое какое дело?

Он явно нарывался на скандал, однако Хаблаку любой ценой надо было избежать ссоры.

— Извини, — сказал мягко, — я не знал… — Он поплыл к берегу тихо, стараясь не поднимать брызг.

Здоровяк повернулся к нему в профиль, и Хаблак чуть не погрузился в воду от неожиданности.

Все точно так, как описывали наблюдательные мальчишки из приморского поселка: прямой и как будто перебитый нос, крутой подбородок, скуластое лицо — в самом деле похож на Энгибаряна, только у Энгибаряна (Хаблак вспомнил, как стоит он рядом с боксерами, только что закончившими поединок, улыбается приветливо, готовясь поднять руку победителя) выражение лица совсем другое, доброжелательное, а этот хмурый, даже свирепый, и глаза излучают злость и непримиримость.

Хаблак осторожно вылез из воды, приложил руку к сердцу, даже сделал попытку поклониться вежливо. Все — поза, голос, улыбка — должно было засвидетельствовать его искреннее раскаяние. Краем глаза увидел, что его унизительная поза поправилась здоровяку, черты лица у него смягчились, он как-то расслабился и опустил руки. Но все же пробурчал угрожающе:

— Покупался и валяй отсюда. Место занято!

— Занято так занято, — быстро согласился Хаблак. — Сами видим.

— А если видите…

Хаблак попрыгал на одной ноге, выливая воду из уха. Кивнул на костер, над которым висел закопченный котелок — что-то в нем булькало и пахло вкусно.

— Уху варите? — спросил.

— А тебе что?

— Вкусно пахнет.

— Не для вас.

— Не для нас так не для нас, — пожал плечами. — На всех не наберешься. А я думал: наша пол-литра, ваша ушица.

Сразу почувствовал: его предложение не осталось без внимания. Здоровила перевел взгляд на своего пожилого товарища, тот решительно подтянул свои длинные трусы. Может, это у них был какой-то условный знак, но верзила все же покачал головой и презрительно хмыкнул:

— Пол-литра на четверых… — процедил он сквозь зубы.

Хаблак понял его и угодливо-радостно уточнил:

— Так найдется еще…

Пожилой еще решительнее подтянул трусы. Перспектива вырисовывалась заманчивая, и он, чтоб отрезать здоровяку путь к отступлению, спросил:

— Самогон?

— Казенка! — еще радостнее заявил Хаблак. — Чистая, пшеничная.

Видно, упоминание о пшеничной окончательно развеяло сомнения верзилы, он молвил чуть ли не любезно:

— Тогда другое дело…

— Мы сейчас, — засуетился Хаблак. — Еще есть консервы, огурцы и хлеб свежий.

— Тяни! — скомандовал здоровяк и смел со стола прямо на песок какие-то объедки. Постелил газету и велел пожилому: — Давай, Лукьян, стаканы, ведь уха уже готова.

Хаблак торжественно поставил на стол бутылки. Ефимов принес консервы, огурцы и зеленый лук, верзила начал резать хлеб, а Лукьян снял с огня котелок, чтоб уха немного остыла.

Хаблак подал Лукьяну руку.

— Серега, — отрекомендовался, — а это мой друг Володя Ефимов, его тут, в Сосновке, все знают: инженер и начальник мастерских, а я на насосной станции вкалываю.

— Из Сосновки, значит? — переспросил здоровила. Видно, это окончательно примирило его с незваными гостями, потому что сам подал Хаблаку руку и назвался: — Яков.

— Вот это глаз! — сказал уважительно. Сразу видно: у человека есть глаз и опыт. Тебя как, Владимиром зовут? Твое здоровье, Вова.

Хаблак поднял свой стакан. С его лица не сходила радостно-выжидательная улыбка, будто и первый глоток, и уха, ц лук с огурцами предвещали что-то интересное а значительное.

— За знакомство, Яков! — сказал с почтением и даже поднялся.

— Будем! — ответил тот несколько небрежно, как и подобало зажиточному хозяину, принимающему бедного соседа.

Выпил Яков с удовольствием, для порядка помахал ладонью перед ртом, откусив огурец, захрустел вкусно, обводя всех сразу подобревшими глазами.

— Оно, может, и правильно, — сказал он, — что собралась компания. А то мы с Лукьяном уже надоели друг Другу, поболтать не о чем.

— Давно отдыхаете? — сочувственно поинтересовался Хаблак.

— Я же говорю: надоело, — уклонился от прямого ответа Яков.

— Но тут ведь вода и воздух! — возразил Ефимов. — Я всегда только на Днепре отдыхаю.

— Катер у тебя классный, — заметил Лукьян.

— Есть немного…

— Не немного, а ого!.. Я в этом петрю. Водомет?

— Точно.

— Таких в Киеве по пальцам пересчитать можно.

— У нас в Сосновке один.

— Сам делал?

— Не совсем, хлопцы помогали.

— Без помощи не обойдешься.

— Ваш? — кивнул в сторону «Прогресса» Ефимов.

— Яшин.

— А чего? Вполне приличная жестянка.

— Точно, — хохотнул Лукьян, — по сравнению с твоей — жестянка.

Хаблак даже прищурился от удовольствия. Если лодка действительно принадлежит Якову, уже сегодня или, в крайнем случае, завтра майор узнает фамилию Якова, адрес, в общем, чуть ли не все, что его интересует.

Яков заметил радостную улыбку Хаблака и воспринял ее по-своему.

— Пошло? — спросил.

— Как брехня по селу!.. Здорово пошло, — подтвердил Хаблак совсем искренне. — Если и дальше так, полный порядок.

— Вторую чарку под уху, — распорядился Лукьян. Освободил на столе место, поставил котелок и раздал всем деревянные ложки.

Уха желтела жиром, пахла лавровым листом и перцем, Хаблак едва удержался от желания попробовать, пока Ефимов с той же ловкостью фокусника разливал по второй.

Теперь выпили молча, без тостов. Хаблак выдержал паузу и зачерпнул ухи после всех, распробовал и похвалил:

— Давно не ел такой. Вкуснейшая.

— Оттого что рыбы много, — объяснил Яков. — Рыба тут ловится, вчера вечером даже судак попался. Вот, — подцепил ложкой и положил кусок рыбы на газету перед Хаблаком, — отведай, судака ведь не каждый день поймаешь.

Хаблак не отказался, судак понравился ему, да и вообще, разве может быть невкусной рыба на берегу, тем паче под рюмку?

— За продуктами в Сосновку ездите? — спросил он.

— Редко, — отозвался Яков, — у нас тут все есть. Крупа, консерва… За хлебом и поллитрой Лукьян мотается. Ну колбасы еще прихватит, когда совсем уж рыба надоест.

Мне бы никогда не надоела.

— Так ешь.

Хаблак выловил из котелка довольно большого подлещика и начал жевать,» поглядывая на Якова. Думал: нужна фотография… Завтра надо послать в Одессу его снимок. Те мальчишки из совхозного поселка должны опознать Якова, ведь точно подметили его сходство с Энгибаряном.

Через два-три дня они получат акт об опознании, и тогда можно со спокойной совестью брать Якова с Бубликом. По крайней мере, оснований для задержания достаточно, а неопровержимые доказательства убийства Манжулы и подготовки взрыва в самолете появятся в процессе следствия.

Итак, надо начинать с фотографии Якова. Нет гарантии, что, даже зная адрес и место работы, он сможет достать его снимок. Надо сфотографировать Якова сейчас. Что ж, это не такая уж большая проблема…

Хаблак доел рыбу и навалился на уху. Взглянул на Якова и не без удовольствия отметил, как посоловели у него глаза. Чуть-чуть толкнул локтем Ефимова и сказал:

— Хорошо сидим, ребята, и уха классная. В таком обществе не грех бы еще…

— Нет у нас, — объяснил Яков. — Лукьян сегодня должен был мотнуться, все прикончили.

— У нас есть еще, однако…

— Трехсвекольная?

— Из чистого сахара.

— Так что же ты молчишь?

— Видишь, не молчу, но ведь вы сначала…

— Да ты неправильно понял, — встрял Лукьян. — Если из сахара, и еще очищенный, лучше пшеничной.

Хаблак пошел к катеру. Накинул на плечи рубашку, положил в карман вроде бы обычную зажигалку, достал бутылку самогона.

Пока Ефимов разливал, Хаблак размол сигарету, щелкнул зажигалкой. Не загорелась, щелкнул еще раз — теперь имел две фотографии Якова, прикурил, затянулся, но сразу положил сигарету на край стола.

— Бросил я, — начал оправдываться, — но когда выпью, хочется…

— Оно все в соответствии, — решил пофилософствовать Лукьян. — Говорят, отрава для организма, но ведь приятно. У меня сын тоже бросил, но вижу, опять сосет…

— Приезжает сын? — спросил Хаблак чуть ли не машинально, но вопрос этот оказался едва ли не важнейшим, поскольку Лукьян вдруг сообщил такое, что у Хаблака вдруг вытянулось лицо, и он, чтобы скрыть волнение, схватил стакан и отхлебнул довольно вонючего, хоть и разрекламированного самогона.

А Лукьян сказал:

— Мой Митька нас не забывает. Да и что ему, тут он поблизости, возле райцентра. В карьере работает.

«В карьере производятся взрывные работы, — подумал Хаблак. — И этот Митька мог достать взрывчатку. Не ту ли, что взорвалась в Борисполе?»

— Знаю я тот карьер, — заметил Хаблак. — И что там ваш Митяй делает?

— Начальником участка он,

— Что-то не припоминаю.

— Дмитрий Червич, не слышал?

— Нет.

— А его многие знают. Весь в меня, даже изобретения имеет.

— Такие люди! — воскликнул Хаблак. — Мне приятно, что сижу с вами за одним столом. И ты, Яков, изобретатель?

— Рационализатор, — хохотнул тот. — У меня вся жизнь — сплошная рационализация.

Он сам дал повод Хаблаку задать вопрос, давно крутившийся у него на языке, и майор немедленно воспользовался этим:

— Вероятно, интересная профессия? Где ты работаешь?

— Во! — показал ему большой палец Яков. — У меня работа — во! Не пыльная, и все кланяются…

— Умеют же люди устраиваться!

— Голову для этого надо иметь, — ответил Яков, но тут же почему-то согнул руку, демонстрируя и правда впечатляющие мышцы.

— На промтоварной базе он… — объяснил Лукьян. — Это такая работа: что пожелаешь, то и будет.

— Точно, — вздохнул Ефимов. — У меня один знакомый работает на нашей базе, так все имеет.

— Сравнил! — не без бахвальства сказал Яков. — У нас база республиканская, усек?

— Тем более приятно познакомиться, — расцвел в улыбке Хаблак. — И кем же ты на базе?

— Ну и дурак, — безапелляционно заявил Яков, — ежели так спрашиваешь… У нас важно не кем, а что можешь… Ну грузчиком, какое это имеет значение! Главное, знаю, что где лежит, а без меня — ни-ни…

— Финские сапоги можешь достать? У нас в универмаге выбросили, так расхватали…

— Я все могу! — Яков бесцеремонно вылил остатки самогона в свой стакан. — Вы завтра подскочите, а то мы послезавтра в Киев возвращаемся. Конечно, прихватите с собой, посидим, побеседуем, тогда и договоримся. Ты ко мне приедешь, я тебе все устрою, для хороших людей нам ничего не жалко.

Хаблака подмывало спросить у Якова фамилию, однако воздержался — недаром же тот прячется на пустынном днепровском острове, и Бублик только наезжает к нему.

Подумал: впрочем, он и так знает о Якове достаточно, а завтра будет знать абсолютно все. Ну, может, не все, а то, что нужно на этом этапе расследования.

И пусть себе Яков с Лукьяном еще денек загорают и ловят рыбу тут на острове.

18

В Киев возвратился Коренчук. Первое, что увидел Хаблак в кабинете Дробахи, большой желтый портфель, набитый бумагами. Он стоял на стуле возле самых дверей, будто подчеркивая деловитость своего хозяина, а сам лейтенант пристроился в углу, по привычке зажав руки между колен.

Поприветствовав Хаблака, Дробаха сказал благодушно:

— На ловца и зверь бежит, мы с Николаем Иосифовичем как раз чаевничать собрались. Не откажетесь?

После такой преамбулы, если бы даже и не хотелось пить, отказаться было бы неудобно. Но Хаблаку хотелось чаю, да и знал: у Ивана Яковлевича он всегда вкусный, вроде бы готовит его как все, но пьешь и чувствуешь — у Дробахи чай особый. То ли более душистый, то ли не горчит совсем, а может, совсем по-другому пьется в компании благожелательного хозяина.

Электрический самовар уже закипел. Иван Яковлевич насыпал в ярко расписанный чайничек три ложечки заварки и залил кипятком. Обернулся к Хаблаку и, подмигнув ему, сообщил:

— У Николая Иосифовича интересные новости.

— Не сомневаюсь, — пробурчал майор. Он был уверен, что Коренчук докопается до истоков аферы с алюминием.

— У вас плохое настроение? — удивился Дробаха — почти никогда не видел Хаблака не только раздраженным, но даже слегка нахмурившимся.

— Нет, просто забегался.

— Чай снимет усталость. — Дробаха подал Хаблаку стакан, поставил на журнальный столик вазочку с печеньем. — Лимона нет, — предупредил, — летом с лимонами трудно.

Коренчук наконец вытянул руки, зажатые между колен, подсел к самовару. Взял свой стакан, но, даже не пригубив, сразу отставил. Лишь теперь Хаблак заметил,

что лейтенант немного похудел, черты лица у него заострились, но глаза светились энергией.

— Рассказывайте, Николай Иосифович, — сказал Дробаха. — Вижу, не терпится, да и Сергею Антоновичу будет интересно послушать.

Коренчук снова потянулся к стакану и, теперь уже не выпуская его из рук, время от времени отхлебывал чай, не прерывая рассказа:

— Вы, Иван Яковлевич, в курсе, а для майора расскажу в общих чертах. После того как вы уехали, в Коломые на железнодорожной станции мы нашли документы на вагон с алюминием. Отправили его из… — назвал небольшой городок. — А там металлообрабатывающий завод. Пришлось немного покопаться — коллеги из городского отдела помогли, — но все же докопались. Там на заводе из листового алюминия будто бы всякие штукенции для ширпотреба делали. Лейки, кастрюли, чайники, детские игрушки… Оказалось, липа: на самом деле только оформляли продукцию, алюминий же шел спекулянтам. Это доказано. Директор того завода связан с преступниками, он и главный бухгалтер виновны в разбазаривании алюминия — надо привлечь к ответственности. Предлагаю — арест. Постановление мог санкционировать местный прокурор, однако вам тут виднее. С колокольни всегда горизонты пошире. — Улыбнулся и на этот раз основательнее приложился к чаю, а после паузы добавил: — С того завода нити в Киев тянутся. Конкретно — в главк. Алюминиевый лист шел туда с нарушением всех инструкций. А почему?

— Ясно почему, — сказал Дробаха. — Вам, дорогой мой, и разбираться с главком.

— Если вы согласны…

— Сегодня же утрясем это у прокурора республики.

— А как с руководителями того завода?

Дробаха поставил стакан, сложил руки на груди и пошевелил большими пальцами.

«Задумался, — незаметно усмехнулся Хаблак, — решает, что предпринять. Сейчас, наверно, подует на кончики пальцев».

Дробаха так и сделал, а затем сказал:

— Переждем день-два. Никуда не денутся. Слух об аресте директора и главного бухгалтера может дойти до Киева, спугнуть Бублика и иже с ним. Как у вас? — обратился к Хаблаку,

— Немного раскрутилось. Сегодня звонил подполковник Басов из Одессы. Яков Игоревич Терещенко опознан. Акт отослан нам. Завтра будет. Далее: кличка этого Терещенка Рукавичка. Был дважды судим, первый раз за хулиганство, потом за ограбление. Нынешнее место работы — промтоварная база, грузчик.

— А как ведет себя Галинский? То есть Бублик? — Дробаха усмехнулся одними глазами.

— Распространяет билеты.

— Что в карьере?

— Установлено, что сын Лукьяна Ивановича Червича, компаньона Терещенко, действительно работает начальником участка карьера. Взрывчатка там есть, учет ведется, внешне все в порядке, но в районной милиции считают, что небольшое ее количество можно было и присвоить. Однако доказать это трудно, почти невозможно. Считаю, мину с часовым механизмом изготовил сам Червич из взрывчатки, взятой у сына. Но мои догадки к делу не подошьешь. В связи с арестом Рукавички мы могли бы взять постановление на обыск у Червича.

— А если это ничего не даст?

— Извинимся.

— Нет, — возразил Дробаха, — это — в крайней случае. А вам, Сергей Антонович, посоветую: езжайте в карьер, поговорите с парторгом, с коммунистами. Может, что- то и подскажут.

— Слушаюсь.

— Ну зачем же так официально? — поморщился Дробаха. Допил чай, подержал стакан в ладонях, наверно, решал, не налить ли еще, но раздумал и поставил стакан. — Есть еще новости?

— Нет, — ответил Хаблак, а Коренчук лишь отрицательно покачал головой.

— Тогда давайте подводить итоги. — Дробаха поднялся и сделал несколько шагов — кабинет у него небольшой, что называется, негде повернуться, — сразу же возвратился на место и сказал: — Сегодня или завтра утром я возьму постановление на арест Галинского и Терещенко. Не все мы еще, конечно, знаем, однако оснований для ареста достаточно. У Галинского — спекуляция алюминиевым листом, его узнали по фотографиям Корж и Дуфанец. Далее: перекрасил вишневую «Волгу», это, правда, ни о чем не говорит, но — косвенное доказательство. Показания Инессы, или Сони Сподаренко, о встрече Галинского с Манжулой. Манжула спекулирует алюминиевым листом в Прикарпатье, потом с теми же соучастниками алюминий продает Галинский. Итак, одна преступная шайка, Что-то не поделили между собой или испугались того, что Манжулу задерживала милиция, решили убрать его.

— Это еще надо доказать, — вставил Хаблак, — у нас ведь только побочные доказательства и догадки.

— Да, согласен с вами. Но не забывайте про след каблука на обрыве, с которого упал Манжула.

— Может совпасть, — оживился Хаблак. — Если, конечно, Терещенко или Галинский не выбросили эту обувь и мы найдем ее во время обыска. Еще есть у нас окурок сигареты «Кент».

— «Тяжелая артиллерия», которую сможем ввести в бой после задержания преступников.

— Вам виднее, Иван Яковлевич: прямой наводкой или как там? — Хаблак знал, что в войну Дробаха командовал батареей.

Взгляд Дробахи затуманился. — Может, и вспомнил, как били по танкам его орудия. Обхватил подбородок пухлыми пальцами, посмотрел на Хаблака и сказал:

— Лучше прямой наводкой. — Спросил совсем другим, деловым тоном: — Как Бублик? Не встревожился?

— Бегает по городу. Распространяет билеты, ничего подозрительного.

— Президент… — вздохнул Дробаха. — Вы говорили: есть какой-то Президент. Не могу поверить, что Бублик — в этой шайке главный.

— И мне не верится. Главный никогда бы не участвовал собственной персоной в устранении Манжулы.

— На Президента, в общем, на их главного шефа, можно выйти через директора завода, — сказал Коренчук. — Или через деятелей из главка. Моя версия: Бублик — простой исполнитель. Не пойдет шеф в горы продавать алюминий. Его забота — организовывать дело.

— И Бублик, безусловно, знает его! — Глаза у Хаблака заблестели. — На допросах мы его прижмем…

— Может и расколоться, — подтвердил Дробаха.

Коренчук возразил:

— Но ведь может и ничего не сказать. Должен понимать: чем больше масштабы дела, тем хуже ему.

— Гадаем на кофейной гуще, — пробурчал Хаблак, — Я согласен: Бублика и Терещенко надо брать. И припереть к стене. Доказательства есть, начнут валить друг на друга — я их привычки знаю, — глядишь, и распутаем весь клубок.

— Мне бы ваш оптимизм… — сыронизировал Дробаха. — Но все же договорились: арестовываем Галинского и Терещенко. На следующий день после задержания киевской гоп-компании возьмем директора завода и главного бухгалтера. А остальные пусть покрутятся. Испугаются, может, и глупостей наделают.

— Нам это только на руку.

— Да, — высказал свое предположение Коренчук, — в главке, конечно, сразу станет известно об аресте директора завода. Но что могут предпринять? Факты не припрячешь? Каждую, так называемую, исходящую бумагу утверждают, подписывают, и никуда от этого не денешься. Алюминий заводу выделяли конкретные люди, и просто так, даром это не делается.

— Получение взятки надо доказать, — возразил Дробаха, — а это всегда очень трудно.

— Согласен. Однако бывают ситуации, когда не признать очевидное никак нельзя.

— Подождите, — вдруг воскликнул Хаблак, — я вспомнил одну вещь! Манжула жил в люксе гостиницы «Киев». И броню на этот номер выдало министерство…

Это идея, — поддержал Хаблака Дробаха, — жаль только, что раньше в голову не пришло, Можно докопаться, кто именно заказывал Манжуле гостиницу.

— И этим значительно облегчить жизнь Коренчуку. Появится отправная точка.

Лейтенант сокрушенно вздохнул:

— Это вам только кажется. Ничто не может облегчить нам жизнь. Все равно придется изучать целый воз бумаг.

— Позвонить вашему начальству? — предложил Дробаха.

— Ну что вы?! Он человек смекалистый, я докладывал ему, и уже создана оперативная группа, которая сегодня же начнет работу в главке.

— Мне в министерство? — спросил Хаблак.

— Нет, — возразил Дробаха, — сейчас главное — карьер. А насчет брони узнает Николай Иосифович. Ему на месте будет виднее.

Гостиницами, билетами на поезда и самолеты, прочими мелочами такого рода занималась в министерстве Фаина Наумовна, женщина, как определил Коренчук, деловая и весьма избалованная всеобщим вниманием, привыкшая к заискиванию.

— Вам что? — спросила она, даже не поинтересовавшись, кто такой Коренчук и откуда. Видно, судит о людях по внешнему виду и сортирует просителей по ей лишь известным приметам. — Мест в гостиницах нет.

— Я совсем по другому вопросу…

— Билеты надо заказывать заранее. Я вас не припоминаю…

— Мне хочется, чтобы вы…

— Тут все чего-то хотят, — сердито прервала его Фаина Наумовна. — Только и делают, что хотят, а я одна.

— Да, одна, — подтвердил Коренчук, — и это меня устраивает.

По всей вероятности, Фаина Наумовна такого еще не слыхала, и ее поразило нахальство Коренчука.

— Неужели?! — воскликнула. — Говорите, устраивает? — Вдруг прищурилась, и Коренчук прочел в ее глазах откровенное ехидство: — И что же вам нужно от меня? Броню или билет?

Коренчук подумал, что обычный человек, приехавший в командировку, уже ничего бы не получил от Фаины Наумовны. Хотел сказать ей что-то резкое, даже обидное, но вовремя вспомнил, что и он в какой-то мере зависит от этой женщины.

— Мне нужна справка, — сказал коротко.

Собственно, справок Фаина Наумовна не давала, потому сразу потеряла интерес к Коренчуку и посоветовала:

— Обратитесь в общую канцелярию.

Коренчук достал удостоверение и не без злорадства увидел, какая метаморфоза произошла с Фаиной Наумовной: глаза стали маслеными, улыбка угодливой, она источала саму любезность.

— Так бы и сказали, — заметила мягко, — а я к вам как к простому командированному. Отбоя нет…

Коренчук мог бы сказать: если бы не эти надоевшие ей просители, не существовала бы и должность Фаины Наумовны, но опять же сдержался.

— Мне сказали, что у вас хорошая память и вы сможете помочь нам.

— Без памяти на моем месте делать нечего, молодой человек, — ответила несколько самоуверенно.

— Так, может, припомните: месяц назад, а точнее, второго июня по броне вашего министерства в гостинице «Киев» получил номер люкс Михаил Никитич Манжула, Не могли бы вы припомнить, кто именно распорядился, чтобы выдали ему эту броню?

— Люкс в «Киеве»? — наморщила лоб Фаина Наумовна. — Да, припоминаю. Просили из главка, точно, звонил сам… Но подождите, чтоб не ошибиться… — Она достала какой-то журнал, полистала страницы и наконец нашла нужное. — Да, я не ошиблась. Звонил заместитель начальника главка товарищ Татаров. Сам Гаврила Климентиевич, я еще помню: очень просил, мол, тот Манжула какой-то… — запнулась. — Надеюсь, поняли, ну, важная персона, и ему надо выбить люкс. Конечно, было трудно, но я сделала. А что такое? — всполошилась, сообразив, что милиция не станет ни с того ни с сего интересоваться такими вещами. — Что с этим Манжулой? Ведь товарищ Татаров, сами понимаете, ответственный работник и просто так не позвонит.

— Гостиничные дела… — отделался неопределенным объяснением Коренчук. — Кое-что расследуем.

— А-а… — вздохнула облегченно. — Там есть за что уцепиться. А я думаю: почему товарищ Татаров? Такой уважаемый человек.

— Конечно, — поддакнул Коренчук, — и потому я просил бы вас никому ни слова о нашем разговоре.

— Могила, — пообещала Фаина Наумовна.

Коренчук шел длинным министерским коридором,

тяжелый портфель оттягивал руку, но он привык к нему, как и к ежедневным бумагам, разговорам, допросам…

Не мог привыкнуть только к человеческой низости.

Сначала — директор того завода, с виду добрый, улыбчивый человек, никогда и не подумаешь, что отпетый пройдоха и мошенник.

А теперь — Татаров, заместитель начальника главка.

Фигура!

Уважаемый человек, вероятно, деловой, энергичный, умный…

Нет, подумал, выходит, не очень умный, не может преступник быть разумным в истинном смысле этого слова, ведь разумный человек не свернет с правильного пути. Нет, все же он не прав, не свернет только человек идейный и закаленный, а ум, впрочем, не исключает коварства, причастности к злодейству. Разве что умный человек просто не может не знать, что наказание неотвратимо, что избежать его невозможно… Вот и Татаров… Фигура!

Коренчук поставил портфель на пол, измятым платком вытер пот со лба. Подхватил портфель и зашагал дальше. Ну и пусть фигура, перед законом все равны.

19

Президент танцевал шейк.

Махал руками и брыкался, будто неразумный теленок, напевал, безбожно фальшивя и широко улыбаясь.

Вероятно, со стороны это выглядело бы комично: взрослый лысоватый человек с уже весьма ясно очерченным брюшком выкаблучивается наедине. Но Президент танцевал бы сейчас и под насмешливыми, даже презрительными взглядами. Плевать на все, главное, что у тебя отличное настроение и легко на душе, что все хорошо и самые большие радости впереди.

А что это именно так — впереди, — у Президента не было сомнений.

Час назад позвонил Шиллинг и сообщил, чтобы Президент готовился: они с Юлией скоро приедут к нему.

Президент вспомнил женщину в легком платье рядом с «Ладой» — длинноногая, стройная, удивительно привлекательная — и подумал: такой не знал никогда в жизни. И везет же таким подонкам, как Шиллинг. Ну дала ему природа фигуру, красотой не обидела, дурехи и липнут, невзирая на ум куриный, на то, что он ничего не представляющее собою ничтожество. Мужчин же любить и уважать следует не за мускулы, у настоящего мужика должна быть голова на плечах и полный карман, чтобы женщина знала: он может удовлетворить все ее желания.

Юлия!

Прекрасное имя, решил Президент и остановился, выпятив грудь. Он должен понравиться ей…

Президент проскользнул в переднюю, встал перед старинным зеркалом в бронзовой оправе. Не без удовольствия посмотрел на свое отражение. Картинно — видел, как это делают герои-любовники в театре, — отставил ногу, опершись носком замшевой туфли на ковровую дорожку.

Да, он должен произвести впечатление на Юлию. Модные темно-зеленые вельветовые джинсы, белая, из хлопка, индийская рубашка с едва заметной этикеткой фирмы, вшитой возле карманчика, золотой крестик на груди. Президент подумай и расстегнул еще пуговицу на рубашке — так ему легче дышится, и крестик лучше видно.

Сначала Президент хотел встретить гостей в домашней атласной куртке. Видел в кино, что именно в таких куртках ходят дома академики и известные артисты, даже надел куртку и прошелся в ней перед зеркалом, Что ни говори, а зрелище впечатляющее, но все же снял ее, решив: во-первых, в куртке жарко, долго не вытерпишь, особенно после возлияния; во-вторых, она как ни как старит его, а сегодня ему неимоверно хотелось сбросить лишний десяток лет.

Потому и остановился на молодежном ансамбле: вельветовые брюки, легкая рубашка, подчеркнутая небрежность, даже легкомыслие, но крестик из настоящего золота и цепочка массивная, не говоря уже о перстнях. Один с печаткой. Президент слышал, что такие когда-то носили русские вельможи, наверно, сам князь Потемкин (о других вельможах Президент ничего не знал), а Потемкин, говорят, держал в руках весь юг, недаром называли Таврическим. Значит, этот князь — фирма, а все, что подпадало под это определение, Президент привык ценить и уважать.

Он подышал на перстень и потер о вельветовые джинсы, немного повернул второй, с бриллиантом. Потемкинский перстень, гостья может и не оценить, а вот бриллиант заметит непременно, настоящая женщина не может не заметить, а в том, что Юлия — настоящая, Президент не сомневался.

Да, женщина настоящая и желанная…

Президент накрыл вьетнамскими, сплетенными из рисовой соломки салфетками журнальный столик и поставил на нем два подсвечника. Правда, вечера теперь долгие, но, если начнет темнеть, ужин при свечах приобретает особый шарм — убедился в этом, когда пригласил какую-то девушку в ялтинскую «Ореанду», случайную знакомую с набережной, не стоящую ни свечей, ни ужина в «Ореанде». Но интим со свечами в кабинке подействовал на нее так, что пошла к нему в номер без всяких уговоров.

Между подсвечниками Президент расставил бутылки с коньяком, виски и джином. Заглянул в холодильник и потер руки от удовольствия: семга, красная икра, свежая постная ветчина. Ну, конечно, и консервы, всякие там шпроты, лосось, не говоря уже о салате, приготовленном Катериной.

После того как Президент развелся с женой, что бы делал без Катерины? Приходит утром, стирает, вытирает пыль, варит борщи, жарит мясо — не женщина, а золото, и обходится значительно дешевле жены даже со средними запросами.

Президент взглянул на часы: скоро должны прийти…

Сменил в магнитофоне бабину, приглушил звук — квартиру заполнила легкая, прозрачная, словно хрусталь, мелодия. Это уже потом, когда хмель ударит в голову и кровь заиграет в жилах, можно будет ударить по нервам Юлии шейком, а пока музыка должна настраивать на лирический лад, пробуждать нежные эмоции.

Президент еще раз осмотрелся: кажется, все в порядке, все учтено. Оставалось ждать, а ждать он не любил. Лег на тахту, не сбросив туфель, нетерпеливо подрыгал ногой, сразу же вскочил и направился в лоджию. Отсюда увидит Юлию издали. Только бы Шиллинг не заметил, что сам Президент высматривает ее: задерет нос и потребует лишнюю сотню, нет у этого пройдохи ни стыда, ни совести. И Президент встал так, чтобы самому видеть всех, кто входит в дом, а его бы никто не заметил с улицы. И почему они замешкались?..

Лишь успел подумать, как услышал мелодию звонка из передней. Выходит, он прозевал Шиллинга! Сердце учащенно забилось, и Президент, глубоко вздохнув, чтоб успокоиться, пошел открывать.

Юлия стояла перед дверями, а из-за ее плеча фамильярно и нагло улыбался Шиллинг. Но Президент не обратил внимания на него, он смотрел на Юлию, тревога и страх овладели им — такой желанной и недоступной показалась женщина. Взяв себя в руки, Президент подумал: мало ли было таких! Лишь сначала выглядели недотрогами, все, в конце концов, зависело от его щедрости, главное, не спугнуть, подобрать ключик, а когда еще этот ключик золотой…

Мысль о золотом ключике совсем успокоила Президента, и он посторонился, пропуская Юлию. Прошла, чуть задев бедром, обтянутым джинсами, и Президент пожалел, что явилась в таком наряде. Правда, эти чертовы женщины понимают, что джинсы, хоть и скрывают ноги, делают их, так сказать, сексуальнее, а Юлия к тому же надела совсем открытую кофточку, оголив плечи»

Президент любовался Юлией, совсем забыв о Шиллинге. Смотрел, как гостья поправляет прическу перед зеркалом, и довольная улыбка поневоле растягивала его губы. Так и есть, Юлия мимоходом провела пальцами по бронзовой оправе, значит, зеркало поразило ее, а Президент знал, что первое впечатление часто бывает решающим для женщины. А ведь уже тут, в передней, все было подчинено тому, чтобы поразить, ошеломить того, кто переступил порог квартиры. Стены обшиты деревянными панелями, двери оклеены финскими обоями под дерево, а по краям украшены гипсовой узорчатой лепкой с позолотой, даже двери туалета чуть ли не сплошь раззолочены, а вместо ручек — бронзовые львиные морды с кольцами в ноздрях.

И причудливое бра на бронзовой основе… Президент велел эту бронзу тоже покрыть позолотой, и теперь все в передней блестело и сияло, вероятно, как в лучших домах Парижа.

— Меня зовут Геной, — отрекомендовался Президент и добавил наигранно небрежно: — Надеюсь, вам понравится в моей скромной обители.

Юлии огляделась по сторонам, видно, все тут произвело на нее впечатление, потому что воскликнула восторженно:

Ничего себе, скромная… — Подала Президенту руку и представилась: — Юля.

— Тут все для моих друзей, — церемонно поклонился Президент, точно так, как метрдотель Валера Лапский кланялся денежным посетителям, и подумал: «Все, что она видела, ерунда, вот сейчас…»

Он указал Юлии на дверь, ведущую в гостиную, откуда лилась приглушенная музыка, и, оттерев плечом нахального Шиллинга, подавшегося было вслед за ней, проследовал в комнату. Конечно, китайский ковер, диван, кресла, столик с подсвечниками и бутылками, сервант с фарфором и хрусталем — все это должно было понравиться Юлии. Президент заметил сразу же, что так оно и есть. Он слегка прикоснулся к ее локтю и подвел к креслу, стоявшему у столика. Женщина опустилась в него, откинувшись на мягкую спинку, но тотчас, пораженная, поднялась. Именно на это и рассчитывал Президент, он посторонился, чтоб не помешать Юлии рассмотреть картину на стене. Точнее, не картину, а размалеванную стену. Недавно Президент сделал ремонт, наняв для этого художников, по крайней мере, так они назвались. Загнули столько, что даже Президент сначала поморщился, но художники объяснили: за эти деньги они еще разрисуют стену в квартире — сейчас это очень модно. Недавно расписывали стены у завмага и парикмахерши, изобразив очаровательные пейзажи. Вышло очень элегантно и красиво — березы, дубы и цветы, — все, что по душе заказчику…

Сама идея понравилась Президенту, однако он внес существенные коррективы в первичный замысел художников-маляров.

Решил: для чего пейзаж, их полно в магазинах, вон уже и фотообои стали продавать. На стене надо изобразить…

Художники с энтузиазмом восприняли предложение Президента, однако соответственно повысили и цену. В конце концов договорились, и теперь Президент не без тщеславия наблюдал изумление Юлии.

А любоваться и в самом деле было чем. Со стены смотрел на Юлию сам Президент в капитанской фуражке и тельняшке, одной рукой он держал штурвал, другой указывал куда-то в морскую даль. А из волн выныривали наяды — художники принесли Президенту несколько заграничных журналов, и он лично выбрал оттуда красавиц по своему вкусу, — они протягивали к капитану руки, их глаза светились любовью и восхищением. А он, суровый и неприступный, не обращая внимания на красавиц, вглядывался в морские просторы, как и надлежит истинному герою моря.

Правда, художники в какой-то степени польстили Президенту. На стене он выглядел моложе, стройнее, и черты лица были, так сказать, улучшены. Художники изобразили Президента с длинными модными бачками, и он вынужден был какое-то время не стричься и не бриться, потом пригласил домой дорогого парикмахера, и тот привел оригинал в соответствие с портретом.

А какие глаза ему намалевали! Они излучали само благородство, рука твердо сжимала штурвал, и весь он был устремлен куда-то в неизведанное, что символизировали видневшиеся на горизонте роскошные пальмы.

Юлия перевела взгляд с картины на Президента. Он весь сразу напрягся и втянул живот, но женщина улыбнулась снисходительно и похвалила:

— Красиво.

Президент принял независимую позу и бросил небрежно:

— Сразу видно руку мастера. Рисовал… — Он назвал фамилию известного художника и запнулся вспомнив, что Шиллинг предупреждал: Юлия — тема какого-то скульптора, может, видится иногда с этим известным художником, и он сейчас сядет в лужу…

Но Юлия, округлив глаза, сказала чуть ли не с ужасом:

— О-о, сам!..

— Да, — повеселел Президент, — и все говорят, у него неплохо вышло.

— Но ведь должны были заплатить ему… бешеные деньги.

— Не в деньгах счастье, — подчеркнул Президент, даже оттопырил губы презрительно, что должно было означать, его крайне пренебрежительное отношение к деньгам или (он подкрепил свою мысль, дотронувшись до золотого крестика пальцами в перстнях) то, что деньги для него не проблема, ибо, как говорили в старину, их у него куры не клюют.

Заметил, что Юлия сумела оценить этот жест, во всяком случае, увидела бриллиант, хотел спрятать руку в карман, но не смог: гордость обуяла его, считал, что Юлия заинтересуется камнем, но она прошла мимо Президента к камину, конечно, не настоящему, а электрическому, но вмонтированному в обрамление, имитирующее розовый мрамор. Президент, невзирая на жару, включил камин: загорелось что-то красное, даже зашевелилось слегка, будто дотлевали угли.

Президент подмигнул Шиллингу, они вдвоем аккуратно перенесли журнальный столик ближе к камину, подвинули туда же кресло, и Президент, церемонно усадив Юлию, потянул Шиллинга к холодильнику за закусками.

В кухне Шиллинг многозначительно толкнул Президента в бок и спросил:

— Ну как?

— Класс! — ответил искренне. — Фартовая чувиха.

Шиллинг, сомкнув кончики трех пальцев, выразительно пошевелил ими.

— Стоит… — намекнул весьма прозрачно.

Президент сделал вид, что не понял этого жеста, и открыл холодильник.

— С вас три сотни, шеф. Гоните за девку три сотни, как уговаривались.

В принципе Президенту было всегда трудновато расставаться с деньгами, но в этот раз отдал их без особого сожаления.

Шиллинг спрятал купюры и доложил:

— А то ваше задание выполнил. Сумочку вручил по назначению.

Президент с благодарностью похлопал его по плечу и пообещал:

— За мной не пропадет. И как она, та женщина?

— Вы что, даже не видели ее? — искренне удивился Шиллинг. — Такие деньги — и не глядя!..

— Именно так иногда дела делаются, — объяснил Президент. — Никто — ни родная милиция, ни прокуратура — не подкопается. Даже если засекут или та дуреха ляпнет. А от кого деньги?.. — захохотал он победно. — Никаких доказательств…

— Ну вы даете! — восхищенно покачал головой Шиллинг и открыл холодильник.

Президент взял у него икру и семгу, разложил по тарелкам и приказал:

— Когда зажгу свечи, смоешься. Только аккуратно.

— Сделаем, шеф. Но я ничего не гарантирую: девка с характером.

— Не таких взнуздывали… — ответил Президент хвастливо.

Но все же тревога закралась в душу, поставил икру перед Юлией и заглянул ей в глаза, словно хотел угадать, что ему сегодня сулит судьба.

Юлия улыбнулась. Президенту показалось — обнадеживающе, и у него сразу отлегло от сердца.

Когда солнце спряталось за днепровские кручи и в комнату стали пробираться первые сумерки, Президент чуть ли не торжественно зажег свечи. Но Шиллинг, по всему видно, забыл об их уговоре, так как налил себе джину и норовил чокнуться. В ответ Президент сильно ущипнул его под столом, и лишь тогда Шиллинг уяснил себе, что нарушает конвенцию, поднялся и тихонько вышел из комнаты. Президент усилил звук магнитофона, чтоб Юлия не услышала щелканья замка, подал руку, приглашая потанцевать. Прижал ее к себе немного больше дозволенного. Но она не протестовала, положила ладони ему на плечи, и у Президента закружилась голова от тепла ее тела и запаха духов. Попытался прижаться еще крепче, но Юлия высвободилась из его объятий, погрозив игриво пальцем. Президент снова взял ее за руку и притянул к себе, музыка лилась медленно и нежно, он ощущал под вспотевшими ладонями ее тугое тело, нашептывал на ухо какие-то слова. Юлия смеялась. Президент подумал, что вечер удался и все идет к своему логическому завершению, когда Юлия вдруг спросила:

— А где Арсен?

Президент не сразу сообразил, что Арсен — это Шиллинг, даже спросил:

— Ты о Шиллинге?

— Его так называют?

— Конечно, Шиллингом. Зачем он тебе? Нам так хорошо вдвоем…

Юлия уперлась Президенту ладонями в грудь, и он почувствовал, что они могут быть не только мягкими и нежными.

— Где Арсен? — повторила она.

— Неужели он тебе в самом деле нужен?

Юлия отступила на шаг и наткнулась на диван. Президент воспользовался этим, вынудил ее сесть и опустился рядом. Взял женщину за плечи, повернул к себе. В мерцающих бликах свечей она казалась такой неотразимой, что он не удержался и бросил ей просто в лицо:

— Не будет Шиллинга. Да и зачем он нам?

— Ушел?

Президент игриво показал пальцами на ее бедре, как удалился Шиллинг.

— У него неотложные дела, — немного смягчил удар, — он спешил… — Попытался притянуть женщину к себе, но она не далась. — Ну что ты, манюня, — просюсюкал, — иди ко мне, нам будет хорошо…

— К тебе? — вдруг совсем трезво захохотала Юлия. — Значит, ты договорился с Арсеном? Вы условились, чтоб он ушел?

— А что тут плохого?

— И ты решил, что я буду твоей? — спросила она серьезно.

— Ты мне нравишься, как никто.

— Неужели?

Президент не уловил иронии в этом вопросе и заверил:

— Я никогда не желал так ни одной женщины, как тебя.

— Ты смотри!.. — Юлия хотела подняться.

Но Президент успел обнять ее за талию и не отпустил. Горячо выдохнул ей в ухо.

— Не пожалеешь, точно говорю, ради тебя я готов на все.

— И на что же ты готов, Гена?

До Президента не дошёл подтекст и этого вопроса. Он вскочил с дивана, исчез в соседней комнате, вынес оттуда и бросил на пол мехом кверху новехонькую дубленку,

— Твоя, — сказал хвастливо, — дарю тебе, бери, я не скупой…

Юлия поднималась подчеркнуто медленно, шагнула к дубленке, и Президент самодовольно улыбнулся — какая же женщина откажется от такого царского подарка? Однако Юлия ступила на мех и вытерла об него ноги,

— Ты понял меня, Гена? — Она заглянула в глаза Президенту.

Тот попятился растерянно.

— Ты?.. Ты не хочешь?..

— Еще раз спрашиваю: понял меня, Гена?

— Ах ты сучка! — вдруг фальцетом выкрикнул Президент. Хмель ударил ему в голову, он подскочил к Юлии и залепил ей пощечину. — С тобой как с порядочной, а ты выкаблучиваешься! Шиллинга захотела? Так знай, продал тебя Шиллинг, а я купил за три сотни!

У Юлии кровь отлила от лица, лишь теперь стало ясно, в какой переплет она попала.

— За три сотни? — не спросила — простонала она. — Арсен продал меня за три сотни?

— Я дал бы больше.

Юлия нервно рассмеялась:

— И ты, Гена, считаешь, что купил меня?

— Но ведь ты мне действительно нравишься… — Гнев отпустил Президента, он шагнул к Юлии.

Но она схватила со столика нож, обычный столовый нож, каким и порезаться трудно, и, держа его перед собой, крикнула:

— Не подходи!

— Неужели я так противен тебе?

— Не подходи, говорю, — повторила тихо, но в эти слова вложила всю ненависть и презрение, какие только нашла в себе. И добавила без паузы: — Крокодил Гена!

Президент рванул на себе рубашку (видел в кино — так делают в припадке гнева настоящие мужчины) и сказал едва слышно, однако стараясь, чтобы каждое слово звучало весомо:

— Нет, я не крокодил… Ты еще не знаешь, как меня называют! Я — Президент, а это не шутка! Ты еще не знаешь…

— И не хочу знать, уйди с дороги!

Но Президент заслонил дверь, надеясь, что не все еще потеряно.

— Ну куда ты пойдешь? — заканючил он неожиданно для самого себя. — Оставайся у меня, Юля, нам будет хорошо…

Однако Юлия закусила удила. Ткнула ножом в сторону настенной картины, едва видневшейся при свечах, молвила презрительно:

— Думаешь, намалевал свою рожу, и все будут падать вокруг? Отойди, говорю, а то зарежу!

И такую решительность почувствовал Президент в ее тоне, что невольно шагнул в сторону, а Юлия проскользнула мимо него в переднюю. Президент услышал лишь, как хлопнула дверь. Он стоял, в изнеможении опустив руки, потом поправил разорванную сорочку, криво усмехнулся, поднял дубленку, отряхнул и повесил ее в шкаф. Выпил полный фужер шампанского и немного успокоился.

«Потаскушка проклятая, — подумал он. — Истеричка или просто сумасшедшая! Точно, сумасшедшая…»

Эта мысль окончательно успокоила его. В самом деле, какая нормальная женщина откажется от дубленки. И Президент, снова исполненный собственного достоинства, пошел спать.

Юлия выскочила на Русановскую набережную и чуть ли не сразу увидела зеленый огонек такси. Съежилась на заднем сиденье и чуть не застонала от гнева и возмущения.

Арсен! Продал за триста рублей!

Боль обжигала ей сердце, подступала клубком к горлу, боль и гнев.

За три сотни…

— Точно, настоящий шиллинг, валютчик пошлый. И дали же ему такое прозвище! Недаром, видно: за деньги все продаст…

Вдруг Юлия вспомнила, как нахально обнимался Арсен у нее на глазах с веснушчатой девчонкой на пляже. Да, Шиллинг предал ее еще тогда, она все время была для него игрушкой, вот и продал, когда дорого заплатили.

Юлия почувствовала, как слезы набежали на глаза. Вытерла аккуратно, чтоб не размазать тушь на ресницах. В конце концов, черт с ним, стоит ли бередить себе душу из-за какого-то подонка! Спекулянт и фарцовщик, привык торговать всем, и нет для него ничего святого.

Но ведь, подумала она также, никакая подлость не должна оставаться безнаказанной. Не простится это Шиллингу. Она снова додумала о нем не как об Арсене, а как о Шиллинге. И это немного сняло боль.

Да, не простится. Почему она должна жалеть Шиллинга? Каждому свое — по заслугам. Месяц прятался на их хуторе от милиции, говорил о каком-то Чебурашке, потом намекнул, что тогда, на Аскольдовой могиле, передал этому типу, истинному крокодилу, франки или доллары. Вероятно, милиция охотится за Шиллингом, и она должна сообщить…

Юлия вспомнила вежливого, статного майора, приезжавшего к ней в Дубовцы. Как его фамилия? Хубак или Хабук? По крайней мере, она точно помнит, что из уголовного розыска, и завтра найдет его. Симпатичный майор… Правда, тогда он не откликнулся на ее попытки пофлиртовать, может, был в плохом настроении или служебное рвение слишком мешало ему, все может быть, но он, безусловно, симпатичный…

Юлия приободрилась, смахнула с ресниц слезы — жизнь снова начинала нравиться ей.

20

Хаблак нашел парторга в одной из времянок, стоявших вблизи карьера. Седой суровый человек с поклеванным оспой лицом оторвался от бумаг, в которых делал карандашом пометки, и смотрел на майора, казалось бы, равнодушно. Однако Хаблак уловил в его глазах любопытство — еще бы, видно, нечасто приезжают сюда такие гости.

— Мне сказали в райкоме, — начал Хаблак, — что я целиком могу положиться на вас, Герасим Спиридонович.

— На то я и парторг, — ответил тот с чувством собственного достоинства.

— То есть можно говорить открытым текстом?

— А вы это редко делаете?

— Смотря с кем.

— Понимаю, — улыбнулся Герасим Спиридонович, — абсолютно вас понимаю. Такая уж профессия… Так что же привело вас к нам?

— Имеются сведения: у вас в карьере не все в порядке со взрывчаткой.

— Как так? — сразу стал серьезным парторг. — Взрывчатка — это серьезно, и милиция без всяких аргументов вряд ли заинтересуется этим вопросом.

— Попала в чужие руки.

— И?..

— Единственное, что могу сказать: обошлось без жертв.

— Уже легче.

— Мы очень надеемся на вашу помощь.

— Но кто же?.. На кого падает подозрение?

Честно говоря, Хаблаку не хотелось называть фамилию Червича, но в райкоме ему сказали, что может полностью довериться парторгу — ветеран войны, человек честный и принципиальный. Все же поколебавшись секунду или две, сказал:

— У вас работает начальником участка Дмитрий Лукьянович Червич?

— Есть такой.

— Не могу утверждать, но возможно, он.

Парторг задумался. Даже зажал на какой-то миг в зубах неотточенный конец карандаша. Наконец ответил:

— У нас вообще-то взрывчатка под контролем. Придерживаемся инструкции. Но, сами понимаете, когда рвешь камень, по-всякому бывает. Люди свои, как не доверять? Над каждым шурфом не будешь же стоять, потому, прямо скажу, все может быть…

— А Червич?

— Ничего парень, немного разболтанный, однако особых замечаний нет. — Парторг еще покусал кончик карандаша и сказал: — Я сейчас бригадира Лучкая позову, с ним поговорим.

Ему было виднее, и Хаблак согласился.

Лучкай, чуть ли не двухметровый гигант в комбинезоне, появился минут через десять. Он буквально излучал силу и, казалось, гордился ею, крепко пожал Хаблаку руку, затем, будто играючи, двумя пальцами поднял за спинку стул, переставил к столу парторга, сел осторожно, как бы испытывая его на прочность, и наконец спросил:

— Звали, Герасим Спиридонович?

— Нуждаемся в твоей помощи, Филипп.

— Считайте, что я уже в вашем распоряжении.

— Взрывчатка через твои руки проходит, Филипп…

Лучкай скосил на Хаблака внимательный глаз: видно, сообразил, что разговор не предвещает ничего приятного, вздохнул так, что стул заскрипел под ним, и подтвердил не весьма охотно:

— Ну через мои…

— И у тебя порядок?

— Не дети, Герасим Спиридонович. Взрывчатка — не мыло…

— Потерь не могло быть?

— Нет, — энергично замотал головой, — у нас со взрывчаткой глухо! Ни-ни…

— И никто у тебя не просил?

— А кому она нужна?

— Я тебя спрашиваю, Филипп.

— А я отвечаю: у нас глухо.

— Скажи, Филипп, в каких ты отношениях с Червичем?

— Митькой?

— Будто у нас еще есть Червичи…

— С Митькой у меня все нормально.

— Дружите?

— Не ссоримся.

— Он у тебя взрывчатку не просил?

Бригадир решительно покачал головой. Хаблаку показалось — чересчур решительно. Майору не очень понравилась открытая тактика парторга, но сидел молча, будто все это не касалось его.

— У нас глухо, — в который раз повторил Филипп, — порядок знаем.

— Я тебе, Филипп, верю. Не верил бы, не позвал и не стал бы выяснять, есть ли нарушения. Если есть — скажи.

— Глухо у нас, — упрямо твердил бригадир.

Парторг перевел взгляд на Хаблака: то ли ждал от

майора поддержки, то ли извинялся, — мол, сами видите, больше ничем не могу помочь.

Хаблак решил вмешаться:

— Дело в том, Филипп, что мы могли бы выйти на целую банду. Может, Червич у вас просил… Серьезная банда, Филипп, даже очень серьезная.

Снова стул заскрипел под бригадиром, он помолчал немного, будто решал для себя что-то, но ответил твердо?

— У нас со взрывчаткой глухо. Точно говорю,

— Тогда извини, Филипп… — Парторг снова зажал зубами карандаш. — Иди и работай.

Когда бригадир вышел, Хаблак спросил:. — Давно у вас Филипп?

— Вы ему не поверили?

— Не имею оснований для этого.

— Вот и я не имею. Хотите поговорить с Червичем?

— Хочу.

Парторг пошел к дверям, чтоб позвать девушку, уже бегавшую за бригадиром, но они распахнулись, и в комнату боком протиснулся Филипп.

— Забыл что-то? — спросил парторг.

Бригадир, не отвечая, прошел к своему стулу, но не сел, а так взялся за списку, точно хотел сломать, и сказал:

— Вы уж, Герасим Спиридонович, не сердитесь. Не хотел я, потому как затаскают и неприятности всякие… Вот и говорил, что глухо. А оно, видите, было… Только спрошу вас, — бросил взгляд на Хаблака, — при чем тут банда? Ну рыбу глушили. Митька взрывчатку взял, батя у него рыбалит и места знает, аж три ведра рыбы привез.

— Рыбу, говоришь?! — резко повернулся к Лучкаю парторг. — Сукин сын ты, Филипп, и придется отвечать!

— Оно-то так, — потупился Филипп. — Мог бы и не признаваться, однако, думаю, тут о банде говорили… А у нас — рыба.

— А рыбу что, можно глушить?

Филипп оторвал руки от стула, наверно, хотел развести ими, но только безнадежно махнул правой. Сказал:

— Конечно, тоже неправильно…

— Позовите Червича, — попросил парторга Хаблак. Тот пошел сам. Филипп двинулся было за ним, но Хаблак задержал его.

— Посидите, — приказал он, — разговор, кажется, на- читается серьезный!

— Подумаешь, три ведра рыбы… — презрительно хмыкнул бригадир.

Майор не ответил. Вспомнил растерзанные взрывом чемоданы в аэропорту. И то, что могло случиться из-за преступной халатности этого оболтуса в комбинезоне.

Парторг пропустил впереди себя парня в берете, ковбойке и линялых джинсах. Тот, дойдя до середины комнаты, остановил взгляд на майоре»

— Вы звали? Герасим Спиридонович сказал: кто-то приехал и хочет побеседовать.

— Дмитрий Лукьянович Червич?

— Весь перед вами.

— Для чего брали у Лучкая взрывчатку?

Червич взглянул на бригадира, словно спрашивая, как вести себя, но тот и бровью не повел. Тогда Червич искренне удивился:

— Зачем мне взрывчатка?

— Спрашиваю: брали?

— Нет.

— Не отпирайся, Митька, — сказал Лучкай. — Брал, так и признавайся.

— Когда брали и для чего? — спросил Хаблак.

— Отец попросил… — как-то сразу обмяк Червич. — Рыбу глушить. И нам дал…

— Когда?

— Примерно месяц назад.

— Точнее.

Червич пошевелил губами, будто подсчитывал, но тут же спросил у Лучкая:

— Когда, Филипп?

— Недели три прошло.

— Точно, в начале месяца, первого или второго.

«За неделю до взрыва», — отметил Хаблак. Все совпадало, и майор сказал:

— Сейчас мы составим протокол. Предупреждаю: будете отвечать за ложные показания… — Достал из портфеля бланки: — Прошу сесть, дело это не такое уж быстрое…

Во второй половине дня Хаблак встретился с Дробахой и доложил о событиях в карьере. Теперь не было никакого сомнения: почти все нити преступления в их руках. На следующий день решили арестовать Бублика и Рукавичку. Дробаха взял также постановление на обыск в квартире Червича-старшего. Хаблаку оставалось только договориться о деталях операции с Каштановым, и он возвратился в управление.

Дежурный подал майору записанный на клочке бумаги номер телефона и, подмигнув несколько фамильярно, сообщил:

— Вам, товарищ майор. Какая-то дамочка уже дважды звонила. По голосу чувствую — симпатичная.

Хаблак взял бумажку.

— А что вы еще чувствуете? — спросил, как ему показалось, недостаточно строго.

— Будет у вас свидание с хорошей девушкой.

— Тоже мне — пророк, — на ходу бросил Хаблак. — Конечно, если попросит увидеться…

Он поднялся в свою комнату и позвонил Каштанову, однако полковник куда-то уехал, пообещав вернуться лишь в конце дня. Тогда Хаблак набрал номер, обозначенный на бумажке. Назвался и в самом деле услышал весьма приятный голос:

— Да, я звонила вам по делу. Помните, Юлия Трояновская? Вы еще приезжали ко мне в Дубовцы…

Майор сразу вспомнил ее: загорелая женщина в качалке, пепельные волосы, поблескивающие в солнечных лучах, сад, цветы. Точно, дежурный не ошибся, симпатичная, даже красивая. Но что ей нужно? Они ведь выяснили тогда все вопросы, и конечно, Юлия Трояновская не имеет никакого отношения к взрыву.

— Да, я помню вас, — ответил Хаблак. — И слушаю, Юлия Александровна.

— Даже так?.. — И в ее голосе прозвучали игривые нотки. — У вас прекрасная память, майор.

— Не жалуюсь.

— Не могли бы вы уделить мне несколько минут?

— Я весь внимание.

— Нет-нет, надо увидеться!

— Пожалуйста. Приезжайте, я закажу пропуск.

— Не лучше ли встретиться где-нибудь в другом месте?

— Хорошо. Напротив нас — сквер.

— Знаю. Через полчаса?

— Меня это устраивает.

Трояновская опоздала. Хаблак ругался сквозь зубы, сидя в сквере на скамейке, ну был бы он хоть влюблен, но ждать какую-то женщину ради разговора, вряд ли заинтересующего его!

Готовясь к встрече с Хаблаком (Трояновская позвонила в уголовный розыск и уточнила: именно такая фамилия у майора, приезжавшего к ней в Дубовцы), Юлия перебрала несколько платьев, ни одно не понравилось ей «Наконец остановилась на вельветовой паре, коричневые брюки и жилет, еще блуза с высоким воротником. Подумала и решила обойтись без лифчика, немного рискованно для тридцатилетней женщины, но Юлия не сомневалась, что выглядит не более чем на двадцать.

Она поставила «Ладу» рядом с милицейской «Волгой» и сразу заметила в сквере того симпатичного майора. Переходя улицу, приветливо улыбалась ему издали как старому знакомому, не без удовлетворения уловила улыбку и на его лице. Села рядом, вроде бы случайно откинув полы жилета, чтобы не оставил без внимания и оценил все ее прелести, сказала, будто речь шла о чем-то совсем незначительном:

— Видите ли, вы единственный, кого я знаю в милиции, вот и решила побеспокоить.

Хаблак почувствовал какую-то неискренность в ее словах, но согласно кивнул, выражая готовность слушать дальше.

И Трояновская продолжала:

— Дело в том, что я… — чуть не вырвалось «вляпалась», но сказала: — Попала в историю, думаю, небезынтересную для вас. Как раз тогда, когда вы приезжали в Дубовцы, там отдыхал один парень… Он, знаете, немного ухаживал за мной, — передернула плечами так, что груди заколыхались, — и даже произвел на меня впечатление. Конечно, я ничего не позволяла, просто приятно было встречаться. Мы виделись потом несколько раз и тут, в Киеве, а вчера он пригласил поужинать у приятеля. И вот, понимаете, какой ужас! Я случайно узнаю, что Арсен, так зовут этого парня, Арсен Захаров еще имеет прозвище и занимается какими-то темными делами. Называют его Шиллингом. Представьте себе, целая шайка фарцовщиков и валютчиков, еще причастен к ней какой-то Чебурашка, уже задержанный вами.

Думала, что Хаблак проявит интерес к услышанному, как-то взволнуется, начнет благодарить, а он сидел равнодушный, словно поведала о ничего не значащих мелочах. Но вдруг наморщил лоб и спросил:

— Он сам назвался Шиллингом?

— Нет, так обращался к нему Президент.

Она так и сказала «Президент», не зная, что это слово как наваждение преследует его. Однако майор ни единым движением, ни взглядом не выдал себя, только спросил:

— Это друг Шиллинга, и в квартире его вы были вчера?

— Да, я же говорю, Арсен затянул меня туда. Обещал: будет приятная компания, есть о чем поговорить… Оказалось, я этого человека уже видела, они встречались возле Аскольдовой могилы, и потом Арсен по его поручению отвозил на Тургеневскую какой-то пакет,

— И что же было в том пакете?

— Кажется, деньги.

— Почему так считаете?

— Арсен все время держал его в руках, словно боялся потерять.

— Возможно, — процедил Хаблак, — все возможно, и вы рассказываете интересные вещи. Где живет приятель Шиллинга? Как вы назвали его?

— Президент.

— Так обращался к нему Шиллинг?

— Нет. — Юлия немного покраснела. — Этот подонок, а он таки оказался подонком, удрал, оставив меня с Геннадием, то есть Президентом, а тот, знаете, почему-то решил, что ему все дозволено…

Теперь Хаблак понял мотивы, приведшие к нему Трояновскую. Спросил:

— Вы, конечно, оставили его с носом?

— Еще бы! Тогда он и назвался Президентом, хвалился, что все его знают, и я, мол, пожалею. А я считаю: одна шайка — Шиллинг, Президент и другие. Фарцовщики и спекулянты. Вам моя информация пригодится?

— Пригодится, — признал Хаблак абсолютно честно. Мог бы добавить, что этой информации, по всей вероятности, вообще нет цены, но лишь спросил: — Где живет Президент?

— На Русановской набережной. Знаете, там высотные дома, так в крайнем, на десятом этаже. Геннадий, Гена…

— А где живет Шиллинг?

— Не знаю.

И в самом деле не знала, потому что Шиллинг никогда не водил женщин домой и не давал им своего адреса, справедливо считая, что в его бурной жизни не хватало только женских наскоков со скандалами, ревностью и, как знать, даже драками.

— А кому был адресован пакет на Тургеневскую? — поинтересовался Хаблак.

Юлия лишь пожала плечами.

— Арсен зашел в большой дом. Если подыматься по улице, справа, по-моему, третий от угла.

Эта информация тоже произвела на Хаблака впечатление: в случае необходимости они перетряхнут весь дом, но найдут клиентуру Президента.

Майор посмотрел на Юлию с благодарностью. Она расценила этот взгляд по-своему и решила немного подзадорить этого несмелого и явно неопытного милицейского лопуха — ведь стоит сделать ему один лишь шаг, даже полшага, скажем, намекнуть на одиночество или спросить, как она коротает вечера, этого ей достаточно, тут уж она возьмет инициативу в свои руки. Боже мой, как все на свете относительно: вчера ей бросали под ноги дубленку, а она в ответ смеялась, сегодня же готова бежать за каким-то милиционером…

Юлия вся подалась к Хаблаку, едва коснувшись его колен. Другой бы сообразил, что к чему, а этот недотепа поднялся, поблагодарил, даже не спросив номер телефона.

Юлия смотрела вслед удаляющемуся Хаблаку, и ей стало грустно и обидно. Но сразу же подумала: стоит ли печалиться? И, выпятив грудь, направилась к машине.

21

Бублик ночевал в гостинице «Славутич», и «Волга» его стояла напротив за клумбой с розами. Вчера он ужинал с симпатичной женщиной тридцати с лишним лет, Марией Анчевской из Яремчи, и пошел к ней в номер.

Хаблак уже знал, что Анчевская работает в Яремче на турбазе администратором. Вероятно, Бублик познакомился с ней во время своих деловых поездок по Прикарпатью.

Бублика решили взять, когда станет выходить из гостиницы, но ему, видно, настолько понравилось у заезжей молодухи, что он не спешил покидать ее. Наоборот, Анчевская принесла из буфета в номер чай — завтракали и небось опохмелялись после вчерашних посиделок.

Рукавичка около десяти вышел с базы с пакетом внушительных размеров, остановил частную машину и прибыл также в гостиницу «Славутич».

Хаблак решил, что Рукавичка привез с базы в гостиницу какие-то дефицитные товары, и сидят они сейчас с Бубликом в номере, пьют вовсе не чай и едят не стандартные утренние сосиски с горчицей. И еще подумал: Мария Анчевская, может, тоже из преступной шайки. Если у Рукавички действительно дефицитные товары, есть повод задержать и ее. На допросах быстро выяснится: виновна или случайно попала в компанию Бублика.

Позвонил Дробахе, тот одобрил его намерения, и Хаблак вызвал оперативную группу,

Лифт поднял их на тринадцатый этаж. Хаблак показал дежурной удостоверение, и она проводила их испуганным взглядом. Двери номера оказались незапертыми. Хаблак вошел и сразу наткнулся на Бублика — тот сидел в гостиной за маленьким столиком, заставленным бутылками и едой.

— Что надо? — крикнул он недовольно, вытянув шею.

Вслед за Хаблаком вошли два оперативника и остановились на пороге.

Видно, Бублик сообразил, что происходит. Круглое лицо его вытянулось, красное, пылающее от выпитой водки, оно сначала покрылось пятнами, потом начало сереть буквально на глазах. За две-три секунды Бублик изменился до неузнаваемости. Но сразу овладел собой, все же надежда еще теплилась в нем, потому что поставил рюмку на стол и прохрипел — слова булькали, и казалось, он захлебывается ими:

— Поч-чему… поч-чему врываетесь, видите, люди отдыхают. Кто вам нужен?

— Милиция, — ответил Хаблак и сделал паузу, не без удовольствия наблюдая, как Бублик сжал рюмку побелевшими пальцами. — Кто тут гражданин Терещенко?

Рукавичка, сидевший спиной к Хаблаку, наконец повернул к нему голову и процедил сквозь зубы:

— Ну я… Чего надо? — Вдруг узнал Хаблака и вытаращил глаза. — Ты! — воскликнул. — А я поверил, что ты — человек. Даже ухой угостил. Чего тебе?

— У нас есть сигналы, что вы, Терещенко, занимаетесь спекуляцией. Потому и вынуждены были познакомиться на острове… — Это объяснение прозвучало не очень убедительно, но майор справедливо полагал, что сейчас Рукавичка поверит во все. — А недавно вы привезли сюда с базы пакет… — Хаблак смотрел на Рукавичку, но краем глаза видел, как приливает кровь к лицу Бублика. Должно быть, он догадался: милицейские ищейки охотятся за мелкими спекулянтами и напали на след Рукавички, а он тут ни при чем. — Где этот пакет?

— Ну и что? — поднялся Терещенко. — Подумаешь, купил несколько рубашек, я же за них заплатил.

— Где? — повторил Хаблак.

Рукавичка кивнул в сторону спальни. В ее дверях мелькнуло испуганное лицо женщины, и Хаблак позвал ее:

— Вы хозяйка номера?

Она едва заметно кивнула.

— Где пакет, принесенный этим гражданином? — Хаблак указал на Рукавичку.

Она отступила от дверей, и майор увидел в спальне на кровати измятую бумагу, а поверх нее аккуратно запакованные мужские рубашки с ярлыками индийской фирмы.

— Вот так, — сказал сухо, — поймались па горячем. Прошу всех предъявить документы.

Женщина взяла с тумбочки сумку, достала паспорт.

— А в чем дело? — спросила она. — Мой знакомый привез сорочки, я плачу за них деньги, что тут такого? Я просила достать. В Киеве можно, а к нам не доходят…

Хаблак забрал у нее паспорт, полистал его.

— Разберемся, — пообещал он. — Есть сигнал, и мы должны все выяснить. Ваши документы, гражданин Терещенко!

Рукавичка поднялся, был он на пол головы выше Хаблака и пошире в плечах.

— Ишь чего захотел! — Дохнул на майора перегаром так, что того чуть не затошнило… — Нет.

— Обойдемся… — Хаблак посмотрел на Бублика: — Ваши?

— Зачем? — засуетился он. — Я тут человек посторонний. В гостях, вот выпил рюмку и уже ухожу.

— Документы! — требовательно протянул руку Хаблак.

— Но ведь паспорта нет при себе.

— Что есть?

Бублик достал служебное удостоверение. Хаблак посмотрел на фотографию, перевел взгляд на Бублика, сверяя, и спросил:

— Степан Викентьевич Галинский?

— Ну да.

Майор спрятал удостоверение Бублика в карман. Велел оперативникам:

— Позовите понятых и обыщите номер.

— Это почему же? — выступила вперед Анчевская. — На каком основании? Если из милиции, так уже и своевольничать можно?

— Ты, мент!.. — угрожающе поднял руку Терещенко,

Но Бублик остановил его: видно, понял, что скандал ни к чему. Решил, что рубашки — мелочь, в крайнем случае их с Терещенко доставят в районное отделение милиции и отпустят.

— Спокойно, — одернул Рукавичку. — Пусть товарищи из милиции делают свое дело.

— В гробу я их видел… — не сдавался Рукавичка.

Бублик виновато развел руками, обращаясь к Хаблаку:

— Не обращайте внимания. Видите, человек немного перебрал.

— Прошу пройти… — Майор еще раз указал на двери.

Бублик подтолкнул Рукавичку, и тот, демонстративно

прихватив с собой недопитую бутылку водки, направился в спальню.

— Сейчас придут понятые, и мы составим акт… — Хаблак стал расстегивать портфель.

В это время двери номера распахнулись, и в передней появился человек в белом костюме и в легких белых босоножках. Брюнет, с большими залысинами, длинноносый, с пронзительными глазами. Не говоря ни слова, внимательно осмотрел одного из оперативников, оставшегося в гостиной, затем остановил взгляд на Хаблаке,

— Майор Хаблак? — спросил он.

— Да.

— А я Президент.

Хаблак вперился в него. Что происходит? Он сошел с ума или, может, этот чернявый? Чтобы вот так сам пришел?! Но почему?

Вероятно, секунду не мог сообразить: почему? Однако, ничем не выказав своих чувств, обернулся к оперативнику и приказал;

— Продолжайте…

А сам лихорадочно думал: «Президент… Президент в гостиничном номере, зная, что тут милиция занимается ого сообщниками. Почему же все-таки?»

Может, задержать и его вместе с Бубликом и Рукавичкой?

Зачем? Ведь пока еще нет против него каких-либо доказательств. Знают лишь, что будто бы какой-то преступник, по прозвищу Президент, возглавляет шайку расхитителей социалистической собственности. Да еще вчерашний рассказ Юлии о его контактах с фарцовщиком Шиллингом.

Ну и что?

Оглянулся и сказал сурово:

— Гражданин, тут не до шуток… Выйдите из номера.

— Вы не расслышали? Я — Президент…

— Президент чего? Какой страны? — В голосе Хаблака чувствовалась явная ирония.

— Но ведь вы майор Хаблак?

— Да.

Подумал: этот тип получил информацию из Прикарпатья. Что ж, это закономерно, там у них остались свои люди, значит, Президенту стало известно, что какой-то киевский дотошный майор Хаблак идет по его следам. А сейчас узнал у дежурной, что в первом номере, где Бублик и Рукавичка (а он шел именно к ним), милиция. Другой удрал бы сразу, удрал как можно быстрее, а этот наверняка рассчитал точно: если майор Хаблак знает о существовании Президента, рано или поздно докопается до него, если же нет, у него есть шансы замести следы. Бублик и Рукавичка будут молчать, им невыгодно рассказывать о Президенте: выплывут истинные масштабы их операций с алюминием, а это — добавочный срок… Он же, Президент, будет иметь время, чтоб оборвать кое-какие нити, уйти в подполье.

— Я хотел бы с вами поговорить, — сказал Президент, не сводя глаз с Хаблака. — Выйдем на минутку.

И это понятно, решил Хаблак, хочет предложить взятку. Интересно — сколько? Во что оценивает его совесть этот нахал?

Может, выйти и узнать? В конце концов, это его ни к чему не обязывает…

Нет, одернул себя, пусть этот тип идет домой спокойно, пусть думает: в милиции недотепы. Коренчук говорил: есть данные, что директор завода, для которого выписывали алюминий, имел непосредственные контакты с Президентом. Директора уже арестовали, завтра доставят в Киев, и вряд ли он станет молчать, а через него они и выйдут на Президента… А нынче при отсутствии доказательств прокурор вряд ли санкционирует задержание Президента, к тому же о его аресте могут преждевременно узнать пока что неизвестные милиции сообщники, и, чего доброго, исчезнут, розыск же всегда связан с большими сложностями.

Значит, теперь пусть себе идет…

— Нет времени, гражданин! — Хаблак шагнул к Президенту, — И не морочьте мне голову. Прошу вас немедленно освободить помещение!

Увидел, как едва заметная презрительная улыбка мелькнула в глазах Президента. Давай смейся, хохочи, нахал, ведь всем известно; смеется тот, кто смеется последний.

Майор буквально вытолкал Президента из номера. Подумал: а может, этот тип рассчитывал увидеться с Бубликом и Рукавичкой, ведь не знал, что те изолированы в спальне, и собирался подать им какой-то знак?

Впрочем, решил, зачем ломать себе голову: все равно скоро встретится с этим негодяем, непременно встретится, правда, совсем при иных обстоятельствах.

Обернулся к младшему лейтенанту Власюку, невозмутимо наблюдавшему его разговор с Президентом. Спросил;

— Где же понятые? Составим акт, пусть Терещенко и Галинский думают, что застукали их на рубашках, и все. Не так будут волноваться и спокойно поедут с нами. Мне еще отдельная беседа предстоит с гражданкой Анревской.

Хаблак заглянул в спальню. Увидел, как сидит на кровати «святая» троица. Рукавичка, правда, особняком — потягивает из горлышка водку. Подмигнул им даже как-то заговорщицки и сказал фамильярно:

— Ну, дорогие граждане-спекулянты, приехали… Сейчас уладим кое-какие формальности, потом съездим в райотдел. Не будете скандалить, может, и обойдется, если впервые. Легким испугом отделаетесь, штраф уплатите, ежели, конечно, за вами больше ничего не значится. Лады? — спросил, будто и в самом деле нуждался в их согласии.

22

Машину оставили на брусчатке, что пролегла по дубовому лесу. Справа от дороги начинались садовые участки, тут экономили землю, и па уличках между усадьбами машинам не разминуться.

Дробаха с двумя оперативными работниками подошел к третьему от угла домику, подал знак сопровождающим, чтобы подождали и на всякий случай подстраховали его, а сам толкнул калитку.

Слева — небольшой нарядный кирпичный Домик, перед ним цветник с розами, циниями и галлардией, немного поодаль — водяная колонка с электронасосом и справа — гараж, ворота которого выходили на улицу, под кустами сирени — стол с самоваром и чашками.

Дробаха направился к домику, но из-за сирени выглянул человек в желтой майке, внимательно посмотрел на Дробаху и, не удивившись его появлению, спросил:

— Вы ко мне?

— Если вы — Гаврила Климентиевич Татаров.

— К вашим услугам. — Человек вышел из-за кустов и выжидательно остановился перед Дробахой. Кроме желтой вылинявшей майки на нем были парусиновые брюки и старые потертые сандалии.

— Я — следователь республиканской прокуратуры Иван Яковлевич Дробаха.

Татаров не удивился. Дробахе показалось, что он никак не среагировал на его слова, лишь слегка пошевелил выпачканной землей рукой, словно решая, можно ли подать ее гостю. Не подал и указал на скамейку возле стола. Пригласил сухо, как-то вяло, без каких-либо эмоций:

— Располагайтесь, я сейчас.

Дробаха с интересом наблюдал, как Татаров моет руки. Гаврила Климентиевич делал это не спеша, сосредоточенно, будто был совсем один и никто не нарушал его спокойствие. Ни разу не взглянул на Дробаху, медленно вытер каждый палец и устроился за столом напротив следователя. Уставился в него прозрачными, как будто неживыми, глазами. В них Иван Яковлевич не прочел ни испуга, ни волнения, казалось, заглянул к нему не очень симпатичный сосед по садовому участку и сейчас хозяин поневоле должен угостить его чаем.

Они смотрели друг на друга молча и изучающе, пауза затягивалась. Наконец Татаров не выдержал и сказал:

— Насколько я понимаю, следователь республиканской прокуратуры появился тут не для душеспасительной беседы…

— Вы правы, Гаврила Климентиевич, если бы не срочное дело, зачем же гнать машину из Киева сюда?

Глаза у Татарова сузились и потемнели, а на скулах вздулись желваки. Но сдержался, даже усмехнулся, улыбка, правда, вышла кривая, и Татаров как-то неохотно выжал из себя:

— Так слушаю вас… Хотите чаю? Самовар только закипел.

Дробаха заколебался: не очень-то удобно распивать чай с человеком, постановление на арест которого лежит у тебя в кармане, но подумал также, что это последний чай Татарова на воле, с домашним печеньем, выглядывающим из-под салфетки, и натуральным медом в стеклянной вазочке.

— Выпью с удовольствием. — Он сложил руки на груди и смотрел, как Татаров наливает чай — спокойно, уравновешенно, глядя только на чашки и занятый лишь ими, вроде и в самом деле не знает, зачем приехал к нему следователь из республиканской прокуратуры.

А Татаров передвигал чашки, машинально лил в них заварку, кипяток, видел и не видел плотного, невысокого человека в легкой рубашке, назвавшегося почему-то следователем прокуратуры, а в действительности скорее походившего на их министерского завхоза, такая же противная манера складывать на груди руки и переплетать пальцы. Подвинул к нему чашку, предложил мед и печенье, взял свою, зажав в холодных ладонях, а сам думал: конец…

Отхлебнул чай, не ощутив ни вкуса, ни запаха, тем временем прикидывая: приехал допросить или арестовать? Вероятно, сегодня еще обойдется, арестовывают, кажется, несколько по-иному, без застолья. Сам видел в кино: подходят с двух сторон, надевают наручники и подталкивают к машине. А тут толстяк с вспотевшим лбом и пухлыми, чуть ли не женскими руками попивает чаек…

И еще подумал Татаров, как своевременно он все понял и все устроил. Вовремя и разумно…

Узнав про арест директора завода, которому они с Гудзием оформляли документы на алюминий, Татаров сразу смекнул, что это — конец. Обэхээсовцы теперь не могли не выйти на них, просто не имели права, и самое меньшее, что теперь грозило ему, — снятие с работы или даже суд за преступную халатность, если не докопаются до связей с Манжулой и его шайкой.

Рассудительно и скрупулезно оценив ситуацию, Татаров пришел к выводу: едва ли милиция сможет доказать, что он умышленно помогал расхитителям социалистической собственности. Манжула — погиб, а больше он ни с кем, кроме Гудзия, не имел дела. Однако контактам с Гудзием можно не придавать значения; если даже начнет валить на него, где сядет, там и слезет, всегда сошлется на то, что у них были натянутые отношения и Гудзий хочет отомстить ему. Ну а что касается документов на листовой алюминий, никуда не денешься, придется признать: подписывал, но не обращал особого внимания, конечно, допустил небрежность, даже халатность, если хотите, преступную, но ведь доверял ответственному работнику, начальнику отдела главка — кому же доверять, если не ему.

Сославшись на нездоровье, Татаров взял отпуск. Не мог иначе: был человеком рассудительным, должен рассчитать все варианты, вплоть до наихудших, и своевременно принять необходимые меры.

Первое, что сделал, — продал машину. Продал за два дня, даже немного продешевив, продал, хотя сердце обливалось кровью. Перед тем как отдать ее, обошел вокруг своей белоснежной красавицы, погладил капот, крышу, прижался щекой. Никогда и ни с кем не позволял себе таких нежностей, расчувствовался впервые в жизни, и расчувствовался по-настоящему. Ведь знал: никогда уже не будет у него такой — выстраданной, выхоленной…

Полученные за машину деньги Татаров положил на сберегательную книжку. С тем, что уже лежало на ней, вышла довольно круглая сумма. Если фортуна не смилостивится и придется отсиживать (Татаров предвидел и такой крайний вариант), у него хоть будет перспектива. На детей и жену не рассчитывал, по всей вероятности, отрекутся, а что останется ему, когда выйдет из колонии? Хотя бы деньги — приобретет новую белую красавицу, удерет из этого проклятого города, где так опозорился, на хлеб с маслом, даже если не будет работать, ему всегда хватит.

Лишь бы еще пожить…

А в том, что перед ним пролягут еще долгие годы, Гаврила Климентиевич, пожалуй, не сомневался. Здоровье имел прекрасное, ежедневно делал зарядку, когда не был на даче, по утрам бегал в соседнем сквере: живота нет, мускулы налиты силой, и голова светлая — никаких склеротических явлений.

Книжку на предъявителя — единственное его богатство и единственную надежду — Татаров спрятал в полиэтиленовом пакетике, тщательно запаяв его, затем плотно обернул фольгой и положил в аккуратно выдолбленный кирпич. Ночью, когда точно знал, что: никто не услышит и не увидит, расшатал и вытянул кирпич из-под навеса соседского гаража, вместо него замуровал свой с книжкой. Теперь был уверен; никакая милиция, хоть какие бы мудрецы там ни были и какую бы технику ни использовали, ничего не найдет, и лежать его сберегательной книжке, пока не вытянет сам, А ежегодно одних процентов будет набегать восемьсот рублей, потом проценты на проценты.

Потому и смотрел на следователя, который почему-то приехал к нему, вместо того чтобы вызвать или даже доставить в прокуратуру, спокойно, невозмутимо и даже слегка пренебрежительно, по-философски рассудив, что от судьбы все равно не убежишь, да и убегать пока нет смысла.

Дробаха с удовольствием вдохнул ароматный чай и спросил у Татарова:

— Вам ничего не хочется сказать мне, Гаврила Климентиевич?

Татаров посмотрел на него холодно и свысока, как на мелкого канцеляриста из их главка. Ответил ровно, однако с некоторым нажимом, как будто приказывал нерадивому подчиненному:

— Извините, вас зовут, кажется, Иваном Яковлевичем? Так вот, уважаемый, я считаю, что мои личные дела вряд ли могут заинтересовать республиканскую прокуратуру. Выходит, служебные. А служу я давно, и ничего этакого крамольного за мною не водится. Вероятно, что-то недоглядел, но ведь это может случиться с каждым.

— Чай у вас вкусный, — невпопад ответил Дробаха. — И мед ароматный. Гречишный?

— Имею два улья, а тут поблизости совхоз гречиху сеет.

Дробаха поставил чашку и молвил то ли с сожалением, то ли извиняясь, так, как сообщают неприятную новость симпатичному человеку:

— Я приехал арестовать вас, Гаврила Климентиевич.

Татаров не донес ложечку с медом до рта, и Дробаха

увидел, как впервые испуганно округлились у него глава. Однако сразу же овладел собой и ответил иронично:

— Шутите? Но ведь следователям, да еще республиканской прокуратуры, это противопоказано.

— Не шучу, Гаврила Климентиевич, потому и спросил: не хотите ли что-то сказать? Чтоб облегчить если не душу, то хотя бы свою будущую судьбу.

Татаров бросил ложку так, что чуть не разбил вазочку с медом. Но вспышка его гнева на том и кончилась» Посмотрел на Дробаху уничтожающе и ответил резко:

— Я вам не мальчик, товарищ следователь, а заместитель начальника главка. И посоветовал бы не забываться!

Дробаха медленно достал постановление на арест. Положил на стол.

— Прошу ознакомиться, гражданин Татаров, — сказал сухо и официально.

Татаров молча изучил документ, брезглива бросил его назад на стол и с возмущением воскликнул:

— Какое-то недоразумение!.. Да вы представляете себе, что такое арестовать меня?

— Хотите совет? — спросил Дробаха.

— Не нуждаюсь. Я честно и достойно прожил жизнь… Может, кто-то оклеветал меня, но правда все равно восторжествует.

— Эх, Гаврила Климентиевич! Гаврила Климентиевич! — с горечью сказал Дробаха. — Наверно, в одном вы только правы, что когда-то честно жили и честно работали, люди уважали вас, а начальство ценило, даже главком руководить доверили. И так споткнуться! Ну скажите мне: почему? Денег вам не хватало? Двое детей у вас, тянут деньги, что ли? У меня тоже сын студент, конечно, не на все хватает, да и разве может хватить на все? — Он смотрел Татарову в глаза и вдруг увидел, как смягчились и посветлели они. Подумал, что сумел хоть немного растопить его сердце и этот ершистый человек еще не совсем очерствел, но, оказалось, попал впросак, ибо Татаров, расправив спину, ответил категорично:

— Я попросил бы вас не разговаривать со мною так. Вы оскорбляете меня, и не только меня, а и учреждение, в котором имею честь работать.

— Ладно, — махнул рукой Дробаха, — не хотите, не надо. Но сказать вам, сколько получали преступники и проходимцы за вагон алюминиевого листа?

— Какие преступники и проходимцы? — удивился Татаров так искренне, что понравился сам себе.

— От которых вы получали взятки, гражданин Татаров.

— Вы с ума сошли!

— Да нет, Гаврила Климентиевич. Мы устроим вам очные ставки, предъявим другие доказательства…

— Нет, — ответил Татаров убежденно, — такого быть не может.

— Однако было, гражданин Татаров. Кстати, каждый вагон давал им чистой прибыли около ста тысяч рублей. А сколько платили вам?

Желваки опять проступили на лице Татарова.

«Копейки, — хотел ответить, — мизерию…»

Мерзавцы проклятые! Действительно, они бросали ему объедки, даже его белая «Лада» — мелочь, ерунда, а знать бы — и лежало бы у него сейчас на книжке…

А он радовался кожаному пальто, парфюмерии для Клары…

— Сто тысяч за вагон алюминиевого листа? — разыграл искреннее удивление. — Да какой дурак станет платить такие бешеные деньги?

— Ваш алюминий шел на кровли в Прикарпатье.

— Не может быть.

— Факт остается фактом. А лист заводу выделяли вы.

Лицо у Татарова вытянулось, и Дробаха впервые подумал: а если они ошибаются и этот Татаров попал в историю из-за собственного недомыслия?

— Вот оно что! — воскликнул Татаров. — Теперь я припоминаю. В самом деле, мне давали на подпись такие бумаги. Но кто мог подумать? Готовил их начальник отдела нашего главка товарищ Гудзий. Порядочный человек, старательный, исполнитель. Никто о нем не скажет ничего плохого.

— О Гудзии мы еще поговорим, — пообещал Дробаха. Все же мысль о том, что перед ним не закоренелый преступник, а халатный работник, до некоторой степени изменила его отношение к Татарову. — Нам известно, вы все время жаловались на безденежье — и вдруг приобрели «Ладу». Именно в то время, когда начались поставки алюминия тому заводу.

Татаров не задумался ни на мгновение. Все ответы на подобные вопросы были у него продуманы и взвешены до последнего слова.

— Одолжил, — ответил, — на машину я одолжил. Но, к сожалению, ее уже нет.

— Как? — удивился Дробаха, потому что это было для него новостью. — Говорят, вы так радовались машине.

— Должен был вернуть деньги. Когда одалживал, договорились, что буду отдавать по частям, думал, в крайнем случае, смогу переодолжить, а пришлось возвращать срочно.

— И у кого вы одолжили? — не без иронии спросил Дробаха. Он уже сообразил, что Татаров ловко дурачит его, и устыдился своего легковерия.

— У одного знакомого.

— Можете назвать фамилию?

— Это вам ничего не даст. Тому человеку затем и понадобились деньги, что уезжал. За границу…

— Вот оно что! — Дробаха внимательно посмотрел на Татарова. «Ишь ты, — подумал, — крепкий орешек, и разгрызть будет не так уж просто!» — За границу, говорите? Это вы неплохо придумали.

— Я просил бы вас, — сказал Татаров тоном, не допускающим возражений, — обойтись без оскорблений.

— Конечно, — вздохнул Дробаха. — Ну что ж, будем считать, что откровенный разговор у нас с вами не получился, просто обменялись мнениями, как говорят опытные дипломаты. — Сделал несколько шагов, махнул рукой, и чуть ли не сразу в калитке появились оперативники. Оглянулся на Татарова: — Придется прибегнуть к мерам, предусмотренным законом. Сейчас мы пригласим понятых и сделаем у вас обыск. Вот постановление, прошу ознакомиться.

Но Татаров даже не посмотрел на документ. Стоял, держась правой рукой за яблоневую ветку, отчужденный и будто лишенный всех чувств, не видел и не слышал ничего, смотрел остекленевшими глазами поверх Дробахи, словно ему было безразлично, что с ним произойдет… И действительно, Татаров, на какой-то момент совсем реально ощутил, что прекратил существование, вроде бы растворился и исчез, потому что все погибло, пропало, взорвалось, а значит, нет больше человека со сложившимися привычками, вкусами, требованиями, вместо него появилось совсем новое существо, только внешне похожее на Татарова, существо, к тому же не принадлежащее самому себе, а целиком зависящее от других — от их капризов, настроений, характеров, и так будет тянуться долго- долго. От этого стало страшно, мороз пошел но коже, и Татаров подумал, что лучше было бы покончить с собой, но теперь не мог совершить даже этого, потому что перестал уже быть человеком, а стал преступником, теперь — представлял себе это ясно и четко — не мог даже шагу вольно ступить.

Но, говорят, можно привыкнуть в жизни ко всему, сколько взлетов и падений видел оп сам. Впрочем, его вину еще надо доказать, и может, фортуна еще улыбнется ему,

23

Каштанов позвонил Хаблаку и приказал срочно зайти.

В кабинете полковника сидела женщина лет тридцати или немного старше. Не очень красивая, не симпатичная, смотрела испуганно, держала на коленях зеленую сумочку и все время щелкала замком.

— Садитесь, майор, — указал Каштанов на стул около женщины и сам примостился рядом. — Это гражданка Мащенко Лидия Андреевна, она пришла повиниться, и я подумал, вам будет интересно послушать ее, вот и прервал разговор с ней, чтобы пригласить вас.

Хаблак едва заметно поморщился: у него и так дел невпроворот, а тут какая-то Мащенко. Укоризненно взглянул на Каштанова, тот сделал знак, чтобы Хаблак набрался терпения, и обратился к женщине:

— Давайте, Лидия Андреевна, начнем сначала.

Женщина щелкнула замком сумочки, прижала ее

к груди и заговорила неуверенно — искала нужные слова, губы у нее дрожали:

— Я уже сообщила… Значит, зашел ко мне Леня — Леонид Павлович Гудзий…

Хаблак пошевелился на стуле — вот в чем дело!.. Хотел что-то спросить, но полковник остановил его, положив руку на плечо. А женщина продолжала:

— Мы с ним знакомы, встречаемся в доме у одних наших сотрудников, и Леня, ну если уж откровенно, ухаживает за мной. Но у него жена, а я одинока, может, оно и нехорошо, да что поделаешь, человек он компанейский, весёлый… Мне с ним приятно, обычный флирт, ничего больше, и вообще мы в прекрасных отношениях. Вы понимаете? — остановила взгляд на Каштанове. — Я, наверно, говорю невпопад…

Полковник подбодрил Мащенко:

— Мы вас, внимательно слушаем.

— Так вот, заходит ко мне Леонид Павлович — мы в одном с ним министерстве — и говорит, что надо кого-то там выручить, его знакомого или друга, тот очень просит, и отказать нельзя. А мне за это — импортные сапожки. Я подумала, вероятно, шутит насчет сапожек, а может, и нет, пожалуй, не шутит, потому что надо было подписать бумагу у начальника нашего главка на полиэтилен, а он точно не подписал бы, я знаю…

— Какой полиэтилен? — встрепенулся Хаблак. — И кому?

— Для одного из наших заводов. Полиэтиленовая крошка. Двести тонн. Ну я сделала, начальник, повторяю, не подписал бы, так я во втором экземпляре исправила цифру…

— Подделали документ? — уточнил Каштанов.

Мащенко щелкнула замком, открыла сумочку и достала из нее пакет.

— Подделка, — согласилась, — и я виновата. Но ведь просил же Леонид Павлович, а знаете, заводам не всегда дают что нужно… Ну я уже стала забывать об этом и на сапожки не рассчитывала, а тут вдруг на днях звонок в дверь, открываю — парень, дает вот этот пакет и говорит: от друзей Леонида Павловича… Отдал и исчез. Разворачиваю, а там…

Мащенко дрожащими пальцами открыла пакет и положила на стол пачки денег.

— Тут три тысячи, — отдернула руку, как будто обожглась. — Я все эти ночи не спала. Потом решилась и пришла к вам.

Каштанов переглянулся с Хаблаком.

— Шиллинг, — сказал Хаблак, и Каштанов согласно кивнул.

— Больше тот парень вам ничего не сказал? — спросил полковник.

— Нет. Только: от друзей Леонида Павловича. И сразу же ушел.

— А самого Леонида Павловича вы давно видели? — поинтересовался Хаблак, внимательно глядя на Мащенко: ведь Гудзия вчера вечером арестовали. Возможно, эта женщина, узнав об аресте, испугалась и прибежала в милицию.

— С того времени, как попросил меня о полиэтилене, не встречались. Я хотела позвонить ему, но как-то не осмелилась. Ведь если он знает о трех тысячах, выходит, заодно с ними, то есть с теми, кто заплатил, а такие деньги даром не платят…

— Да, не платят, — подтвердил Хаблак, — Кстати, Леонида Павловича Гудзия вчера арестовали.

Мащенко остолбенела, лицо у нее перекосилось и стало землистым. Сыграть так не смогла бы даже талантливая актриса, и Хаблак убедился в безосновательности своих подозрений. Налив воды, подал женщине, однако она не взяла стакан, глотнула воздух и прошептала:

— Значит, и я… Выходит, и я вместе с ним…

Полковник сказал:

— Успокойтесь, Лидия Андреевна. Сейчас мы вызовем понятых, составим акт, а вы садитесь здесь и напишите обо всем, что сообщили. Надеюсь, вы никуда не спешите?

— Не все ли равно, вы ведь меня тоже арестуете?

Полковник снисходительно улыбнулся, взглянул на

Хаблака, будто советовался с ним.

— Зачем такие крайности? Возьмем подписку о невыезде, вы ведь сами пришли к нам…

— И в самом деле отпустите меня?

— Никто с вас вины не снимает, — подчеркнул полковник. — Но вы помогли следствию, признали свою вину, и суд определит вам меру наказания. Мы же задерживать вас не будем.

Видно, Мащенко ждала значительно худшего: губы у нее задрожали, даже всхлипнула. Теперь уже схватила стакан с водой и выпила чуть ли не до дна. Потом подняла мокрые глаза, усмехнувшись жалобно и благодарно.

— Я напишу, — сказала быстро, — я все сделаю, у меня с души… камень свалился.

Через полчаса, уладив формальности и отпустив Мащенко домой, Хаблак приказал привести к нему задержанного вчера Червича. Видел его лишь однажды на берегу — в длинных сатиновых трусах — и был немного удивлен, когда Червич появился в приличном импортном костюме, отглаженной рубашке и ярком галстуке.

Лукьян Иванович остановился на пороге, сразу узнал Хаблака и покачал головой.

— А я, старый дурак, его ухой угощал, — сказал с досадой. — Веслом по кумполу надо было, а мы уши поразвешивали.

— Садитесь, Червич, — сказал Хаблак сухо, — и без болтовни. Скажите лучше, для чего вам понадобилась взрывчатка?

— И из-за этого задерживаете порядочных людей! — искренне удивился тот. — Сразу бы спросили, а то обыск, перед соседями опозорили… Как теперь в глаза смотреть? Ну поглушили немного рыбы, не такое уж преступление. Я ее во время войны противотанковыми гранатами… Когда-то на Волыни на классное озеро наткнулись — чистое, глубокое, леса вокруг; швырнул гранату — верь не верь, а щуки пудовые— ох и полакомились!..

Старик любил поболтать, и остановить его было труд- до. Хаблак выслушал всю эту тираду и спросил;

— И где же вы теперь глушили рыбу?

— На озерах возле Плютов и на Козинке. Ее сейчас перегородили. Вот и сделалось там большое озеро.

— Сын привозил вам взрывчатку, и вы там же использовали ее?

— Точно. Я летом всегда на днепровском острове стою, были же сами у меня, видели.

— Итак, вы утверждаете, что взрывчатка попадала из карьера сразу к вам на остров и уже там вы приспосабливали ее для глушения рыбы?

— Конечно утверждаю.

— Прошу расписаться.

Старик расписался, а Хаблак спросил вроде между прочим:

— Терещенко зачем бомбу делали?

Червич вытаращил на майора глаза. У него отпала нижняя челюсть.

— Ты что, сдурел?! — воскликнул он.

— Слушайте, Червич, повремените немного, прежде чем окончательно накликать на себя беду. Я вам кое-что объясню. Обыскивая вашу комнату, мы нашли схему мины с часовым механизмом и даже некоторые запасные детали к ней. Это раз. Далее. Установлено, что вы брали взрывчатку у сына, который незаконно получал ее у рабочих карьера, где является начальником участка. А ваш хороший знакомый грузчик промтоварной базы Яков Игоревич Терещенко, который заказал вам бомбу, подложил ее в чемодан одного гражданина, где она и взорвалась. Если вы сможете доказать, что не знали назначения мины, вина ваша несколько смягчится. Так стоит ли вам лишаться этого шанса?

— Нет, это вы попробуйте доказать, что именно я сделал ее.

— Очень просто. Если только для глушения рыбы использовали взрывчатку, для чего возили ее с острова в Киев?

— А я не возил.

— Не надо лгать, Червич. Мы нашли в вашей киевской квартире упаковочную бумагу от взрывчатки» а на письменном столе у вас ее небольшие частицы.

Червич подумал немного и сказал;

— Хорошо работаете, и вроде бы ваша взяла. Но ответьте: это точно Яшка подложил мину в чемодан?

— Да, Червич.

— Боже мой! — завопил старик. — Но какая же свинья — Яков! Так обмануть меня, стреляного воробья! Что ж теперь будет?

— Сколько заплатил Терещенко за мину?

— А-а, — скривился Червич, будто глотнул кислого, — я у него денег не брал. Выпили несколько бутылок, вот и вся плата.

— А зачем Терещенко мина, говорил?

— Конечно, иначе бы я не делал. Мол, есть один сукин сын, который заложил его когда-то, Терещенко и отсидел из-за него пять лет. Это же представить только — пять лет без всякой вины. А теперь Яков выследил его и хотел отомстить. Тот тип машину купил, вот Яшка и решил бомбу под нее подложить с часовым, значит, механизмом, чтоб алиби иметь.

— Так Терещенко и сказал: пять лет без вины? — спросил Хаблак не без иронии.

— Клялся, что правда.

— Да ведь он женщину ограбил, ваш Терещенко, и поймали его тогда чуть ли не сразу.

— Неужто? А он…

— Вот так, Лукьян Иванович. Втянул вас Терещенко в скверную историю, теперь отвечать придется.

Червич насупился.

— Да вижу, — сказал обреченно. — Век себе не прощу,

24

Коренчук выложил на стол несколько фотографий разных людей и приказал: — Введите арестованного. В кабинет в сопровождении конвоира вошел усатый человек средних лет в темной рубашке и хорошо сшитом костюме.

— Подойдите к стоку, — велел ему Коренчук. — И вы тоже, — подозвал понятых. — Гражданин Хрущ, нет ли среди этих людей, фотографии которых лежат на столе, человека, назвавшегося вам Геннадием Зиновьевичем и предложившего преступную сделку?

Хрущ не колеблясь ткнул пальцем в третью с края фотографию, на которой был изображен Президент.

— Вот этот, — сказал твердо.

Составив протокол, Коренчук отпустил понятых.

— А теперь, Станислав Игнатьевич, — предложил, — надо уточнить некоторые детали.

— Пожалуйста, прошу вас, — ответил тот заискивающе, — можете рассчитывать на мою искренность.

— Повторите еще раз, при каких обстоятельствах вы познакомились с Геннадием Зиновьевичем?

— Я же говорил: впервые встретились в нашем ресторане. Я обедал, и он подсел за мой столик. Тогда мне показалось — случайная встреча, теперь же понимаю — он следил за мной и выбрал удобный момент для разговора. Понимаете, я немного выпил, потерял контроль над собой, вот и вышло, что он смог втянуть меня в негодное дело.

— Но ведь говорите, обедали, то есть встреча состоялась не после рабочего дня. И вы позволили себе выпить?

Хрущ растерянно развел руками:

— Так ведь он заказал бутылку марочного коньяку, Я, хоть и директор завода, такого еще не пил.

— И вам не показалось подозрительным, что незнакомый человек угощает вас дорогим коньяком?

— Что же тут подозрительного: симпатичный человек, и мы разговорились.

— Вы сказали, что во время первой встречи Геннадий Зиновьевич не предлагал вам ничего. Как же встретились снова?

— Теперь я вспомнил. Он намекнул, что наше общение может стать полезным. В тот же самый день, когда мы впервые обедали. Я считал — какой-то столичный жук. То есть человек с положением. А влиятельных знакомых всюду надо иметь…

— Когда же опять встретились?

— В тот же вечер.

— И во время вечерней встречи он предложил вам аферу с листовым алюминием?

— Да. Воспользовавшись тем, что я был нетрезвый и, повторяю, не мог контролировать свои поступки…

— Это не смягчает вашей вины. Утром, когда в голове прояснилось, могли заявить в милицию.

— Так уж случилось, не заявил — виноват.

— Когда получили деньги от Геннадия Зиновьевича?.

— Три тысячи дал мне в тот же вечер,

— Аванс за преступные дела?

— Выходит, так.

— И как вы договорились?

— Геннадий Зиновьевич сказал, что главк выделит нашему заводу алюминий. Для производства различных бытовых изделий. На самом же деле мы их не изготовляли, только оформляли. А листовой алюминий отправляли в Коломыю. Я могу еще раз рассказать, как все это происходило.

— Пока не надо, — остановил его Коренчук, — есть акт ревизии. Скажите, вы сразу договорились с Геннадием Зиновьевичем о вознаграждении?

— Да, пять тысяч с каждого вагона. Один я не мог обеспечить операцию, поэтому пришлось привлечь главного бухгалтера Березовского. А значит, и поделиться,

— Пополам?

— Нет, мне три тысячи, ему — две.

— Знаете, сколько имели преступники с каждого вагона?

— Догадывался. Но Геннадий Зиновьевич объяснил, что очень большие накладные расходы: надо платить людям из главка и прочее.

— Кому из главка?

— Не говорил. Я хотел узнать, чтобы в случае чего найти там защиту, но он не сказал. Дескать, не мое дело.

— Каким образом получали деньги?

— У меня был контакт только с Геннадием Зиновьевичем, После того как нам выделяли алюминий, он звонил мне, и мы договаривались о встрече. В нашем городе, либо я приезжал в Киев.

— Приглашал вас к себе?

— Никогда. Приходил ко мне в гостиницу или назначал свидание в ресторане.

— Вы знали его фамилию?

— Нет, в таких делах чем меньше знаешь, тем лучше.

— Хоть какие-то координаты Геннадий Зиновьевич вам давал? Телефон или адрес? На крайний случай?

— Нет.

— И не намекал? Или, может, проговорился во время ресторанного застолья?

— Я звал, что он живет в Киеве. И все. Где работает

и его адрес — это меня не касалось.

— А кто получал алюминиевый лист в Коломые?

— Также не знаю.

Коренчук подумал немного и спросил:

— Вы ничего не утаили, Хрущ? Ведь уже завтра у нас будет возможность организовать вам очную ставку с Геннадием Зиновьевичем Скульским.

— Задержали? — не мог скрыть радостной улыбки Хрущ, и Коренчук понял, что он сказал ему правду и не боится встречи со Скульским.

Дал подписать Хрущу протокол допроса, не ответив на его вопрос, тем более что Президента еще не арестовали. Но теперь, после опознания его Хрущем, арестуют немедленно, ведь оснований для этого более чем достав точно.

25

Бублик сидел, положив ладони на колени, и просительно заглядывал Хаблаку в глаза. — Надеюсь, вы уже выяснили это недоразумение? — спросил он. — Честное слово, я не знал о рубашках, просто заглянул к знакомой. И вдруг — милиция. А у меня работа, неотложные дела…

— Откуда знаете Марию Афанасьевну Анчевскую? — поинтересовался Хаблак.

Бублик вздохнул.

— Хорошая женщина и очень нравится мне. Она из Яремчи, — сообщил, как будто Хаблак не мог знать этого, — работает администратором на турбазе. Я останавливался там, вот и познакомились.

— Это ваша белая «Волга» ночевала перед гостиницей? — спросил Хаблак.

Бублик едва заметно поморщился: известие о том, что милиция узнала о машине, не очень обрадовало его, но отрекаться не стал: ведь этот факт можно установить за несколько минут.

— Моя, — ответил кисло.

— Прекрасная машина. Давно перекрасили?

Бублик притворился удивленным.

— Я?!

— Анчевская сказала, что раньше ваша «Волга» была вишневой.

Конечно., — Глава у Бублика забегали, попытался выкрутиться, правда, не весьма удачно; — Но ведь перекрашивал не я, а мастер. Есть у нас маляр в гараже, делает как новую, а я свою «Волгу» поцарапал, вот и решил перекрасить. Белый цвет — чудо.

Хаблак хотел уточнить, почему же тогда прежде перекрасил белую машину в вишневую, однако это могло насторожить Галинского, и он, листая какие-то бумаги на столе, поинтересовался:

— Где вы находились с пятого на шестое июня?

Поинтересовался вроде бы не по делу, как-то между прочим, но наблюдал за Бубликом внимательно: ведь именно шестого июня был обнаружен труп Манжулы на черноморском берегу.

— Для чего это вам? — недоумевал Бублик.

— Мы, гражданин Галинский, расследуем одно дело, и ваши показания тут могут пригодиться.

— Об этой спекуляции? — метнул на него взгляд Бублик. Хаблак, не отвечая, барабанил пальцами по бумагам на столе. — Но ведь я не имею к ней никакого отношения.

— Я прошу вас ответить.

Бублик пошевелил губами, словно что-то подсчитывал.

— Ага, вспомнил! — заявил, обрадовавшись, что это ему удалось. — Я растянул ногу и пришлось лежать у себя в квартире.

— И никуда не выезжали из Киева?

— Как мог?

— Итак, пребывали дома?

Этот вопрос явно не понравился Бублику, но подтвердил:

— Да.

— А машина? Где в эти дни была ваша «Волга»?

— Летом я оставляю ее на стоянке возле дома.

— Там и стояла?

— Конечно.

— Никому не давали доверенность на право вождения?

Бублик помрачнел, глаза у него сузились.

— При чем тут моя машина? — взорвался он. — Чего прицепились ко мне? Продержали целые сутки в мили- дни, а у меня неотложные дела!

— Ну хорошо, — согласился Хаблак, — на время оставим машину. Теперь скажите мне, Степан Викентьевич, откуда вы знаете Терещенко?

Бублик энергично помотал головой.

— Какого такого Терещенко? Не знаю и знать не хочу.

— Однако это не помешало вам пить с ним водку.

— Вы имеете в виду того мерзкого типа, принесшего, Анчевской рубашки?

— Именно его.

— Ну, знаете, пришел человек к моей приятельнице. Почему же не угостить? Но кто он — не знаю.

— Допустим, говорите правду. А Михаила Никитича Манжулу вы знаете?

Хаблак увидел, как испугался Бублик. Пальцы у него задрожали и полные щеки отвисли, он сразу постарел лет на десять, но сумел все же овладеть собой и ответил как ни в чем не бывало:

— Впервые слышу.

— Нехорошо получается, Степан Викентьевич. А вот одна девушка — есть такая Инесса Сподаренко, она вам хорошо знакома — узнала вас по фотографиям и свидетельствует, что вы несколько раз с Манжулой и с нею ужинали в ресторане, бывали в номере у Манжулы, даже возили ее вместе с Михаилом Никитичем в Броварский лес. Более того, она припомнила, что вы вместе с Терещенко отвозили Манжулу в Бориспольский аэропорт. Еще выпили в номере на прощание бутылку шампанского, потом Терещенко взял чемодан Манжулы, а вы пошли вслед за ним. Сели в вашу «Волгу», тогда она была еще вишневой, и поехали в Борисполь.

Бублик смотрел Хаблаку в рот, будто тот разговаривал с ним на языке ирокезов. Вдруг, хлопнув себя ладонью по лбу, воскликнул:

— Манжула! Вы имеете в виду того одесского снабженца! Совсем забыл, он для меня просто Миша, а фамилия, знаете, как-то выветрилась…

— Но ведь вы говорили, что и с Терещенко впервые встретились в гостинице «Славутич» у Анчевской.

Бублик приложил руку к сердцу.

— Извините, — произнес с очевидным раскаянием, — виноват, да что поделаешь: не хотелось признаваться. Говорят, од сидел, то есть рецидивист, и порядочному человеку не пристало афишировать такие знакомства.

— Порядочному человеку — возможно, — согласился Хаблак. — Тем более ездить с ним в далекие рейсы…

— Я — с ним? С Терещенко? — даже подскочил от возмущения Бублик.

— Да, вы с ним. В Одессу.

— Что-то путаете.

— Ничего я не путаю, Галинский, и мы сделаем вот что. Поедем к вашему гаражу, там хранятся скаты, снятые с «Волги». Помощники маляра, перекрашивавшего машину, по вашей просьбе заменили резину на «Волге». Почти новые скаты на совсем новые. И отнесли старые в ваш бокс. Они же удивлялись: зачем менять скаты, которым еще бегать и бегать?..

— Захотел и поменял — кому какое дело! — злобно отрезал Бублик. — Ну и что?

— А вот что, — сказал Хаблак почти благодушно, — сегодня же мы возьмем скаты из вашего гаража на экспертизу, и я не сомневаюсь ни на секунду, что следы, оставленные вашей «Волгой» в роще между совхозным поселком и берегом моря, где нашли труп Манжулы, и узор протектора на вашей резине окажутся идентичными. Что вы запоете тогда?

— Вы?.. — задохнулся Бублик. — Вы хотите сказать?..

— Именно то, что вам, Галинский, хорошо известно и без меня. Хотите, расскажу все, что знаю?

Хаблак сделал паузу, глядя, как Бублик хватает воздух ртом. А тот думал: болван, какой же я болван! Ведь Президент наставлял, даже приказывал — вывези в лес и сожги. Да, сожги эти злосчастные скаты, а я не послушал, пожалел, жадность заела, три сотни сэкономил, вшивых три сотни — и погорел.

Но что твердит этот милицейский майор? Неужели они знают все? Откуда?

— Ну так слушайте, — начал Хаблак. — Вместе с Терещенко вы отвезли Манжулу в аэропорт. Положили ему в чемодан мину, сработанную Червичем, видите, мы знаем даже это. Но мина взорвалась не там, где вы рассчитывали, и Манжула уцелел. Тогда вы с Терещенко — Рукавичкой по прозвищу— едете в Одессу. Через сестру Манжулы узнаете, что тот затаился в совхозном поселке вблизи от Николаевской трассы. Отправляетесь туда, выбираете удобный наблюдательный пункт в роще. Думали, вас никто не видел, однако, может, припомните, местные мальчишки забежали туда случайно. Кстати, протокол опознания Терещенко вот тут, — похлопал ладонью по папке. — Увидев, что Манжула идет к морю, вы с Терещенко последовали за ним, потом вместе поднялись на крутой берег и сбросили Манжулу на прибрежные камни.

Хаблак остановился, глядя в глаза Бублику — темные, наполненные ужасом. Ожидал, что тот взорвется гневом, но Бублик сказал на удивление спокойно:

— Вы все хорошо, даже очень хорошо придумали. Но не сходятся у вас концы с концами. Ну скажите, для чего мне и Терещенко этот Манжула? Подумаешь, какой-то одесский снабженец — ну зачем нам его убивать?

— Ох, Галинский, Галинский! — покачал головою Хаблак. — Как вы все же недооцениваете милицию. Все вам кажется: вы самый умный, никто не изобличит вас, комар носа не подточит… А я знаю даже вашу подпольную кличку — Бублик, вот кто вы. Может, рассказать, как и с кем продавали листовой алюминий? О вашей преступной корпорации с Манжулой и Президентом? О том, как убегали вы недавно от меня в селе Соколивка под Косовом? Увидели, что мы задержали Волянюка, когда он привез продавать алюминий, и дали деру…

Бублик покраснел так, что казалось, его разобьет паралич.

— Воды, — попросил, — дайте мне воды… — Выпил жадно, зубы стучали о стакан. Не поставил его на стол, сжал так, что Хаблак подумал: сейчас раздавит и поранит руки осколками. Майор забрал стакан, тоже захотелось воды, но пить после Бублика было противно, другого же стакана не было под рукой — облизал сухие губы и спросил:

— Так что скажете, Бублик?

— Я не убивал, — ответил тот жалобно. — Все, что хотите, но не убивал. Я шел впереди. Манжула — между нами, и Рукавичка сначала ударил его, а потом столкнул. Тропинка там, вы же видели, над самым обрывом, а Рукавичке силы не занимать, столкнул — и все. — Он снова положил руки на колени, сжав их пальцами. Вдруг поднял на Хаблака удивленный взгляд и сказал: — Вот оно что! А я считал: спекуляция рубашками… Еще поразился — такие уважаемые люди, майор милиции, и два десятка паршивых рубашек.

Хаблак вызвал конвоира.

— На сегодня хватит, Галинский, — сказал он. — Идите и подумайте. Вам есть над чем поразмышлять. Не так ли?

Смотрел, как идет Бублик к дверям. От недавней бодрости и даже нахальства не осталось и следа: плелся, шаркая подошвами, совсем как старый дед, едва держащийся на ногах,

А Хаблак снял телефонную трубку и приказал:

— Прошу доставить ко мне Терещенко,

26

Всю ночь, после того как вчера вечером к нему подошли двое и попросили пройти к машине, Гудзий не мог поверить, что это конец. Возвращался домой в прекрасном настроении, втроем с коллегами по главку выпили в шашлычной на Петровской аллее бутылку коньяку, хорошо закусили, поболтали, посмеялись, и надо же такое — как обухом по голове…

Гудзий знал: в последнее время у них в главке сидели какие-то ревизоры, и на сердце у него было неспокойно, однако надеялся, что все обойдется. Выходит, не обошлось, и пришел конец так хорошо устроенной жизни. Потому что разве можно назвать жизнью сосуществование с уголовными преступниками и даже бандюгами — себя Гудзий к уголовным преступникам не причислял, даже не мог представить, что сравняется с каким-то домушником или хулиганом. И так это несправедливо: он, инженер, начальник отдела главка, сядет за решетку все равно как мелкий воришка, отобравший у прохожего часы.

У Гудзия была ночь на размышления. Взвешивал, что могут знать в милиции. Во-первых, наверно, докопались, что они с Татаровым оформляли документы, согласно которым листовой алюминий попадал на никому не известный завод, а оттуда шел налево. Пожалуй, так оно и есть. Геннадий Зиновьевич недаром тревожился и приказывал до конца года прекратить все дела. Выходит, милиция выявила-таки их причастность к расхищению социалистической собственности. Впрочем, имея определенные сигналы, сделать это было не так уж и трудно. Однако как вести себя ему, Гудзию, в этой ситуации?

Не сознаваться ни в чем? Чепуха. Геннадий Зиновьевич сказал: милиция вышла на Манжулу, и кто может быть уверен, что обэхээсовцы не знают о его контактах с Галинским и с самим Геннадием Зиновьевичем? А знакомство и с ним, и с Манжулой ему, Гудзию, трудно оспаривать: многие видели их вместе. Кроме того, как объяснить приобретение мебельных гарнитуров, других дорогих вещей в последнее время? Да и еще дома лежит кругленькая сумма — и наличными, и на сберегательной книжке. Неужели Зина не догадается спрятать?

Хотя Зина — умница, если сразу после ареста не сделали обыск, уже забеспокоилась и приняла меры. Да, Зине палец в рот не клади…

И он молодец, «Москвича» оформил не па себя, а на Зининого отца, хоть какое-то утешение… Но для него ли теперь утешения? Долгие годы мыканья по колониям, и станет ли Зина ждать его?.. Но как же ему вести себя на допросах?..

В конце концов Гудзий пришел к выводу, что вряд ли удастся избежать обвинения в использовании служебного положения с преступной целью и во взяточничестве. А если не избежать, то стоит ли кого-то щадить? Высокомерного Татарова, верно, и сейчас презирающего его? Кстати, арестован ли он? Если даже не арестован, надо выдать, рассказать обо всем — где же справедливость: он будет маяться в колонии, а этот надменный тип по-прежнему восседать в своем кресле?..

Пожалеть наглого Геннадия Зиновьевича? Нет, никогда в жизни, они втянули его в преступную шайку, Манжула и он, и пусть расплачиваются. Сидеть — так всем!

Кроме того, его чистосердечное раскаяние, конечно, учтут — совсем, конечно, не простят, но должны же дать на два или три года меньше, пусть на год или даже полгода…

Следователь, к которому вызвали Гудзия, Леониду Павловичу понравился. Пожилой, солидный человек, а не какой-то самоуверенный молодчик: такому легче исповедоваться. А Дробаха, лишь глянув на Гудзия, на его угодливо-льстивую улыбку, сразу определил: слизняк. Что ж, следователю и с такими иметь дело приходится.

Иван Яковлевич начал официально:

— Ваша фамилия, имя, отчество?..

Слушая, как отвечает Гудзий, быстро и подчеркнуто учтиво, думал: и этот прохвост, сукин сын, мерзавец, еще вчера сидел в кабинете, принимал решения, разговаривал с посетителями, одобрял что-то или отклонял, от него зависели честные люди, работа целых предприятий, он ловко притворялся, что все это его интересует, что это — его жизнь. Типичный эгоист, готовый ради личных интересов переступить через все,

— Вы говорите, — спросил Дробаха, — что к преступной деятельности склонил вас Манжула? Расскажите подробно, как осуществлялись ваши махинации.

Гудзий в деталях объяснял, как оформлял документ ты, как впервые подсунул их на подпись Татарову, как Манжула нашел общий язык с Татаровым, как сам он познакомился с Бубликом, а потом даже и с Геннадием Зиновьевичем…

Дробаха слушал Гудзия внимательно, уточнял кое- что, дабы в протоколе ничего не пропустить, по привычке дул на кончики пальцев, и, хоть чего только не повидал на своем веку, его все время не покидало ощущение, что прикасается он к чему-то очень грязному и необходимо вымыть руки!

27

— Ну, начальник, ты даешь! — воскликнул Рукавичка и нахально расселся на стуле. — Это же надо, из-за каких-то рубашек хватать человека! Копейка цена тем рубашкам, женщина попросила, как отказать?

Почему-то наглость Рукавички не раздражала Хаблака, наоборот, стало весело. Спросил:

— А скажи, Терещенко, кто приказал тебе подложить мину в чемодан Манжулы? Ведь сам бы ты не додумался.

— Шутишь, начальник… — Развязность и нахальство сразу улетучились. — Какую мину?

— Сейчас я ознакомлю тебя с показаниями Червича. — Хаблак достал бумаги из папки. — Он утверждает, что изготовил для тебя мину с часовым механизмом…

— Ну и что? Ну сделал, а при чем тут какой-то Манжула? Не знаю никакого Манжулы, в гробу его видел. Признаю, хотел отомстить одному фрайеру, но передумал,

— А мину куда дел?

— В Днепр бросил.

— Нехорошо, Терещенко, врать. А вот Бублик утверждает, что именно ты подложил ее в чемодан Манжулы.

— Брешет Бублик, выгораживает себя. Не знаю никакого Манжулы и никогда не видел.

— Допустим, Бублик мог и солгать, конечно, Предположим, катит на тебя бочку Бублик. А зачем драть Инессе Сподаренко? Вспомни девушку, что была у Манжулы, когда вы с Бубликом приехали к нему в гостиницу «Киев»,

— Потаскуха ведь! Разве ей можно верить?

— Она является официальным свидетелем, Терещенко. И узнала тебя по фотографии, Если понадобится, проведем очную ставку.

Рукавичка подумал немного и сказал;

— Не надо. Забыл я, теперь припоминаю, Ездил с Бубликом к какому-то фрайеру, а что Манжулой зовется, впервые слышу.

— И потом никогда не встречались с ним?

— Говорил же тебе, начальник, в гробу я его видел. Всех бы вас там видеть, в белых тапочках…

— Выходит, не встречались?

— Нет.

— И в Одессу с Бубликом не ездил?

— Плевать мне на всю Одессу с Бубликом! Чего я там не видел?

— А Бублик утверждает, что вы выследили Манжулу в совхозном поселке вблизи Николаевского шоссе.

— Бублик, начальник, что хочешь скажет. Наговаривает он на меня, точно наговаривает.

— Пожалуй, Бублик может и наговорить…

— Вот-вот, — обрадовался Рукавичка, — свинья и брехло! Ему верить никак нельзя.

— Мы бы и не поверили, да вот какое дело. Помнишь, Терещенко, в рощу, куда вы с Бубликом загнали машину, мальчики забегали? Они узнали тебя по фотографиям. Хочешь ознакомиться с актом?

— Хочу.

Рукавичка внимательно прочел акт, доставленный из Одессы, и сказал не очень уверенно:

— Ну и что? Ну поехали с Бубликом в море искупаться? Разве запрещено?

— И ты столкнул с обрыва Манжулу?

Рукавичка сжал пальцы в огромный кулак, свирепо погрозил им майору:

— Нет, начальник, «мокрое» дело мне не пришьешь!

— Шить тебе, Терещенко, никто ничего не собирается. Просто Бублик говорит, что ты, угрожая ножом, заставил Манжулу подняться на крутой берег и, ударив его, столкнул с обрыва,

— Врет, — хмуро возразил Терещенко, — я внизу остался, наверх Манжула с Бубликом пошли, он и столкнул того фрайера.

— Это точно, что ты не поднимался на кручу?

— Можешь записать, начальник.

Хаблак и в самом деле записал. Терещенко поставил свою подпись, и только тогда майор сказал:

— И тут ты солгал. Когда сталкивал Манжулу, споткнулся и оставил на краю обрыва четкий след. Во время обыска на твоей квартире нашли ботинки с каблуками в рубчик. И след именно этого каблука отпечатался там на грунте. Вот акт экспертизы, Терещенко. Можешь полюбопытствовать.

— Мне твои акты до одного места, плевать я хотел на них. Не был я там и не сталкивал… Не сознаюсь я, начальник, никогда.

— В конце концов, нам твое признание не очень и нужно, — ответил Хаблак, решив, что на сегодня достаточно, ведь у Терещенко все еще впереди: очные ставки с Бубликом, Президентом, Червичем, допросы, выезд на место преступления…

И суд впереди — суд за предумышленное убийство.

28

Коренчук сидел напротив Дробахи, что-то доказывал ему, энергично взмахивая ладонью, а следователь, скрестив руки на груди, шевелил большими пальцами и улыбался то ли иронически, то ли успокаивающе.

Хаблак остановился на пороге, и Дробаха, жестом остановив Коренчука, предложил:

— Садитесь, майор, сейчас сюда приведут Скульского, и я вызвал вас, чтобы вы получили удовольствие от разговора с самим Президентом.

Майор устроился возле Коренчука, лейтенант, возбужденный прерванной беседой, хотел продолжить ее, но дверь открылась, и в кабинет вошел Президент в сопровождении милицейского эскорта.

Взяли Президента вчера вечером дома на Русановской набережной, и он имел возможность одеться в соответствии с предстоящим образом жизни. Видно, был человеком практичным, потому что выбрал джинсовый костюм, темную водолазку и туристические ботинки на толстой подошве.

Президент остановился посреди комнаты, внимательно осмотрел присутствующих, задержал взгляд на Хаблаке и сказал:

— Вот видите, майор, встретились снова, а вы тогда не поверили мне…

— Не было достаточных оснований для знакомства, — уклончиво ответил Хаблак.

— Были, — энергично опроверг Президент, — и вы напрасно не вышли в коридор.

— Вы что, надеялись купить меня?

— Все покупается и продается, майор.

— А вы нахал, — не выдержал Коренчук. — И во сколько же оценили майора милиции?

— К сожалению, дорого, — вздохнул Президент. — Я дал бы столько, что ему и не снилось. И никогда не приснится даже в самых розовых снах.

— Да, уж давать вам было из чего, — согласился Коренчук. — Нагребли… Сколько у вас взяли? Кажется, только наличными под семьдесят тысяч? Не считая сберегательных книжек, валюты и ценностей…

— Садитесь, Скульский, — приказал Дробаха, — надеюсь, вы хоть теперь поняли, что не все у нас продается и покупается.

— Нет, — покачал головой Президент, — не понял и никогда не пойму. Что бы ни говорили, знаю: все берут, необходимо только не ошибиться, сколько кому дать.

— Голову надо на плечах иметь! — зло воскликнул Коренчук. — Тогда бы понял — не все.

Скульский махнул рукой, оставаясь при своем мнении, аккуратно подтянул брюки на коленях и сел, закинув нога на ногу.

— На каком основании все же меня задержали? — спросил он.

— Я не советовал бы вам петушиться, — заметил Дробаха. — Вы обвиняетесь в спекуляции листовым алюминием, организации взрыва в аэропорту, соучастии в убийстве гражданина Манжулы Михаила Никитича, я уж не говорю о том, что давали взятки служебным лицам.

— А какие, собственно, у вас доказательства против меня?

Все в свое время, Скульский. Вы нигде не называли своей фамилии, считали, что ни Гудзий, ни Хрущ не смогут выдать вас. Но они узнали вашу физиономию по фотографиям. Вы обвиняетесь, Скульский, в расхищении социалистической собственности в особо крупных размерах.

— Сейчас вы скажете, что только чистосердечное раскаяние смягчит мою вину и суд учтет это… Старая песня, гражданин следователь, и не надо меня агитировать. Не буду я вам помогать. Докажете — признаю, не докажете — нет. Сами понимаете, у нас с вами абсолютно противоположные взгляды, мы с вами враги, гражданин следователь, вы стремитесь к одному, я — совсем к другому, мне ваши законы вот тут сидят, — хлопнул себя по затылку, — они связывают меня по рукам и ногам, я против них и против вас, жаль только, что проиграл.

— Да вы и не могли не проиграть. — Дробаха поднялся во весь рост и показался Хаблаку выше, чем обычно.

— Не говорите… — блеснул глазами Скульский. — Ведь вы же случайно вышли на нас.

— Нет, Скульский, вы проиграли уже тогда, когда только начали свою аферу. Как таракан, хотели спрятаться в любую щелку: почувствовали, что с листовым алюминием дело швах, перекинулись на полиэтилен. Видите, мы знаем даже это, хотя еще и не задержали Шиллинга, но обязательно задержим, теперь никто из вашей шайки не уйдет от расплаты.

— Не знаю я никакого Шиллинга, даже и не слышал о таком, — возразил Президент.

— Это еще не все, Скульский. Вы думали, что удастся взорвать самолет, вам не жаль было десятков людей, вам вообще никого и ничего не жаль, вы хищник, Скульский, и мы не можем мириться с такими в нашем обществе!

Дробаха вызвал конвоира и приказал увести Президента.

Скульский, опустив голову, направился к дверям, а Дробаха бросил ему в спину:

— Мы взорвали ваше логово, Скульский, и не будет пощады таким, как вы. Никогда и никому!

Дробаха поднял руку, как будто произносил клятву, а Хаблак отошел к открытому окну. Подумал: молодец Иван Яковлевич, хорошо сказал. И правда, они взорвали логово преступников, теперь можно хоть на время перевести дух.

Майор сел на подоконник боком, засмотрелся на небо, вдруг заметил серебристый отблеск далеко под солнцем самолет, охваченный со всех сторон его лучами, скользил в синеве. Одинокая крапинка двигалась в прозрачной высоте, казалось бросая вызов вечному покою, Хаблак подумал; сколько их пронзают небо над материками и океанами! Летят с севера на юг, с востока на запад, будоража небесный простор ревом моторов»

Перевод с украинского Елены РАНЦОВОЙ

Киев 1982

Content

Самбук Ростислав
Взрыв

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28