Два романа об отравителях

Агата Кристи

Хиккори — Диккори — смерть!

Глава 1

Эркюль Пуаро не верил своим глазам: мисс Лемон, первоклассный секретарь, никогда не делала ошибок. Она никогда не болела, не уставала, всегда отличалась бодростью и собранностью. В ней не чувствовалось ни капли женственности. Это был прекрасно отлаженный механизм, идеальный секретарь. Мисс Лемон все на свете знала и все умела. Она и жизнь Эркюля Пуаро сумела наладить так, что все в ней шло гладко и без перебоев. Его девизом вот уже много лет служили слова «Порядок и метод». Благодаря идеальному слуге Джорджу и мисс Лемон, идеальному секретарю, в жизни Пуаро царил полный порядок. Все шло как по маслу, и жаловаться было не на что.

И однако сегодня утром мисс Лемон сделала в самом обыкновенном письме три ошибки и, больше того, ничего не заметила! Это было как гром среди ясного неба.

— Мисс Лемон! — сказал Пуаро.

— Да, месье Пуаро?

— В этом письме три ошибки.

Эркюль Пуаро протянул секретарю злополучное письмо. Он был настолько изумлен, что даже не мог сердиться. Невероятно, совершенно невероятно — но факт!

Мисс Лемон взяла бумажку и пробежала ее глазами. Впервые в жизни Пуаро увидел, как она покраснела: зарделась до кончиков седых жестких волос, и румянец оказался ей совсем не к лицу.

— Боже мой! — воскликнула она. — Как же я умудрилась!.. Хотя… я знаю, в чем дело. Виновата моя сестра.

— Ваша сестра?

Новость за новостью. Пуаро даже в голову не приходило, что у мисс Лемон есть сестра. Равно как отец, мать и прочие родственники. Мисс Лемон была настолько похожа на автомат, что сама мысль о проявлении ею обычных человеческих эмоций казалась нелепой. Окружающие знали, что в свободное от работы время мисс Лемон предается разработке новой картотеки; она собиралась запатентовать это изобретение и таким образом увековечить свое имя.

— Ваша сестра? — недоверчиво переспросил Эркюль Пуаро.

— Да, — решительно подтвердила мисс Лемон. — По — моему, я никогда вам про нее не рассказывала. Она почти всю жизнь прожила в Сингапуре. Ее муж торговал каучуком…

Эркюль Пуаро понимающе закивал. Ему показалось вполне естественным, что сестра мисс Лемон провела большую часть жизни в Сингапуре. Для нее это вполне подходящее место. Сестры таких женщин, как мисс Лемон, частенько выходят замуж за сингапурских бизнесменов, чтобы дать возможность своим родственникам превратиться в роботов, которые верой и правдой служат хозяевам (а в часы досуга занимаются изобретением всяких картотек).

— Понятно, — сказал Пуаро. — Продолжайте.

И мисс Лемон продолжила свой рассказ:

— Четыре года назад она овдовела. Детей у нее нет. Вот я и присмотрела для нее уютную маленькую квартирку за вполне умеренную плату… — (Мисс Лемон, естественно, была по плечу даже эта, практически неразрешимая, задача.) — Сестра моя неплохо обеспечена… правда, деньги сейчас обесценились, но запросы у нее небольшие, и, ведя хозяйство с умом, она вполне может прожить безбедно. — Помолчав, мисс Лемон стала рассказывать дальше: — Но ее тяготило одиночество. Англия ей чужда: у нее тут ни друзей, ни приятелей, да и заняться особо нечем. В общем, примерно полгода назад она сказала мне, что подумывает о работе.

— О работе?

— Ну да, ей предложили место экономки в студенческом пансионате. Хозяйка его, кажется, наполовину гречанка, хотела нанять женщину, чтобы та вела хозяйство и управляла делами. Пансионат находится в старом доходном доме на Хикори — роуд. Вы, наверное, знаете.

Однако Пуаро не слышал о такой улице.

— Некогда это был весьма фешенебельный район, и дома там очень хорошие. Условия сестре создавали прекрасные: она получала спальню, гостиную и маленькую отдельную кухню.

Мисс Лемон опять умолкла.

— Так — так, — ободряюще сказал Пуаро, призывая ее продолжать. Впрочем, пока он не видел в ее рассказе ничего ужасного.

— У меня были сомнения, но сестра меня в конце концов убедила. Она не привыкла сидеть сложа руки, женщина она очень практичная и хозяйственная. Да и потом, она же не собиралась вкладывать туда свои капиталы. Это была работа по найму; денег, правда, больших ей платить не собирались, но она в них и не нуждалась, а работа казалась нетрудной. Ее всегда тянуло к молодежи, она понимала ее проблемы, а прожив столько лет на Востоке, разбиралась в национальной психологии и умела найти подход к иностранцам. Ведь в пансионате живут студенты из самых разных стран; большинство, конечно, англичане, но есть даже негры!

— Вот как! — сказал Эркюль Пуаро.

— Говорят, сейчас добрая половина нянечек в больницах — негритянки, и, насколько я знаю, они гораздо приятнее и внимательнее англичанок, — неуверенно произнесла мисс Лемон. — Но я отвлеклась. Мы обсудили ее план, и сестра устроилась на работу. Нам обеим не было дела до хозяйки. Миссис Николетис — женщина неуравновешенная; порой она бывает обворожительной, а иногда — увы! — совсем наоборот. То из нее денег клещами не вытянешь, а то она их буквально швыряет на ветер. Впрочем, будь она в состоянии сама вести свои дела, ей не понадобилась бы экономка. Сестра же моя не выносит капризов и не терпит, когда на ней срывают зло. Она человек очень сдержанный.

Пуаро кивнул. В этом отношении сестра, вероятно, напоминала саму мисс Лемон, только помягче, конечно, — замужество, сингапурский климат сыграли свою роль, — однако явно столь же здравомыслящая.

— Стало быть, ваша сестра устроилась на работу? — спросил он.

— Да, она переехала на Хикори — роуд где — то полгода назад. Работа ей, в общем — то, нравилась, ей было интересно.

Эркюль Пуаро внимательно слушал, но история по — прежнему выглядела довольно скучно.

— Однако теперь она страшно обеспокоена. Просто места себе не находит.

— Почему?

— Видите ли, месье Пуаро, ей не нравится, что там творится.

— А пансионат мужской или смешанный? — деликатно осведомился Пуаро.

— Ах, что вы, месье Пуаро! Я совсем не это имела в виду. К трудностям такого рода она была готова, это естественно. Но, понимаете, там начали пропадать вещи.

— Пропадать?

— Да. Причем вещи какие — то странные… И все так… ненормально…

— Вы хотите сказать, что их крадут?

— Ну да.

— А полицию вызывали?

— Нет. Пока еще нет. Сестра надеется, что до этого не дойдет. Она так любит своих ребят… по крайней мере, некоторых… и ей хотелось бы уладить все тихо, так сказать, по — семейному.

— Что ж, — задумчиво произнес Пуаро, — я с ней согласен. Но мне непонятно, почему вы — то нервничаете? Из — за сестры, да?

— Не нравится мне это, месье Пуаро. Совсем не нравится. Я не понимаю, что там происходит. Я не могу найти этому сколько — нибудь разумного объяснения, а ведь во всем должна быть своя логика.

Пуаро задумчиво кивнул.

Мисс Лемон всегда страдала отсутствием воображения, но логика у нее была.

— Может, это самое обычное воровство? Вдруг кто — нибудь из студентов страдает клептоманией?

— Сомневаюсь. Я прочитала статью о клептомании в «Британской энциклопедии» и в одной медицинской книге, — ответила мисс Лемон, бывшая на редкость добросовестным человеком, — по — моему, дело не в этом.

Эркюль Пуаро немного помолчал. Конечно, ему не хотелось забивать себе голову проблемами сестры мисс Лемон и копаться в страстях, разгоревшихся в многоязыковом пансионате. Но с другой стороны, его не устраивало, что мисс Лемон будет с ошибками печатать его письма. Поэтому он решил, что если и возьмется за расследование, то лишь для сохранения собственного спокойствия. В действительности же ему не хотелось признаваться, что в последнее время он как — то заскучал и готов был ухватиться за самое тривиальное дело.

— Вы не возражаете, мисс Лемон, — церемонно спросил Эркюль Пуаро, — если мы пригласим сюда завтра вашу сестру… скажем, на чашку чая? Вдруг я смогу ей чем — нибудь помочь?

— Вы так добры, месье Пуаро! Мне, право, даже неловко! Сестра после обеда всегда свободна.

— Значит, договариваемся на завтра.

И Пуаро, не откладывая в долгий ящик, приказал верному Джорджу испечь к завтрашнему дню квадратные пышки, щедро политые маслом, приготовить аккуратные сандвичи и прочие лакомства, без которых не обходится ни одна английская чайная церемония.

Глава 2

Сходство между сестрами было поразительное. Правда, миссис Хаббард казалась более женственной, смуглой, пышной, носила не такую строгую прическу, но взгляд у этой круглолицей миловидной дамы был точь — в — точь таким же, каким буравила собеседника сквозь пенсне мисс Лемон.

— Вы очень любезны, месье Пуаро, — сказала миссис Хаббард. — Просто очень. И чай у вас восхитительный. Я, правда, сыта, если не сказать больше, но еще от одного сандвича… но только одного… пожалуй, не откажусь. Чаю? Ну, разве что полчашечки.

— Давайте допьем, — сказал Пуаро, — и приступим к делу.

Он приветливо улыбнулся и покрутил усы, а миссис Хаббард сказала:

— Знаете, а я именно таким вас и представляла по рассказам Фелисити.

Пуаро удивленно раскрыл рот, но, вовремя сообразив, что так зовут суровую мисс Лемон, ответил, что он ничуть не удивлен, мисс Лемон всегда точна в описаниях.

— Конечно, — рассеянно произнесла миссис Хаббард, потянувшись за очередным сандвичем. — Но Фелисити всегда была равнодушна к людям. А я — наоборот. Поэтому я сейчас так и волнуюсь.

— А вы можете объяснить, что вас конкретно волнует?

— Могу. Понимаете, если бы пропадали деньги… по мелочам… я бы не удивлялась. Или, скажем, украшения… это тоже вполне нормально… то есть для меня, конечно, ненормально, но для клептоманов или бесчестных людей вполне допустимо. Однако все не так просто. Я вам сейчас покажу список пропавших вещей, у меня все записано.

Миссис Хаббард открыла сумочку и, достав маленький блокнотик, начала читать:

— «1. Выходная туфля (из новой пары).

2. Браслет (дешевенький).

3. Кольцо с бриллиантом (впоследствии найдено в тарелке с супом).

4. Компактная пудра.

5. Губная помада.

6. Стетоскоп.

7. Серьги.

8. Зажигалка.

9. Старые фланелевые брюки.

10. Электрические лампочки.

11. Коробка шоколадных конфет.

12. Шелковый шарф (найден разрезанным на куски).

13. Рюкзак (то же самое).

14. Борная кислота (порошок).

15. Морская соль.

16. Поваренная книга».

Эркюль Пуаро слушал затаив дыхание.

— Великолепно! — воскликнул он. — Да это просто сказка! — В восторге он перевел взгляд с сурового лица неодобрительно смотревшей на него мисс Лемон на добрую, расстроенную миссис Хаббард. — Я вас поздравляю, — сказал он от всей души.

— Но с чем, месье Пуаро? — удивилась она.

— С прекрасной, уникальной в своем роде головоломкой.

— Не знаю, может быть, вы, месье Пуаро, уловили в этом какой — нибудь смысл, но…

— Нет, это сплошная бессмыслица. Больше всего она напоминает игру, в которую меня втянули мои юные друзья на рождественские праздники. Кажется, она называлась «Три рогатые дамы». Каждый по очереди произносил: «Я ездил в Париж и купил…» — и прибавлял название какой — нибудь вещи. Следующий повторял его слова, добавляя что — то от себя. Выигрывал тот, кто без запинки повторял список, а вещи в нем встречались самые странные и нелепые, к примеру, там был кусок мыла, белый слон, стол с откидной крышкой, определенный вид уток. Вся трудность запоминания состоит в том, что предметы абсолютно не связаны между собой, это просто набор слов. Так же, как в вашем списке. Когда список достигал, скажем, двенадцати наименований, запомнить их в нужном порядке становилось почти невозможно. Проигравший получал бумажный рожок и в дальнейшем должен был говорить: «Я, рогатая дама, ездила в Париж» — и так далее.

Получив три рожка, человек выбывал из игры. Победителем считался тот, кто оставался последним.

— Ручаюсь, что вы — то и вышли победителем, месье Пуаро, — сказала мисс Лемон. Преданная секретарша безгранично верила в способности начальника.

Пуаро просиял:

— Вы угадали. Даже в самом странном наборе слов можно увидеть скрытый смысл, нужно только пофантазировать и попытаться связать воедино разрозненные предметы. Например, сказать себе так: «Этим мылом я мыл большого белого мраморного слона, который стоит на столе с откидной крышкой» — и так далее.

— Наверное, вы могли бы проделать нечто подобное и с моим списком? — В голосе миссис Хаббард звучало уважение.

— Безусловно. Дама в туфле на правую ногу надевает браслет на левую руку. Потом она пудрится, красит губы, идет обедать и роняет кольцо в тарелку с супом. Видите, я вполне могу запомнить ваш список. Однако нас интересует совсем другое. Почему украдены столь разные предметы? Есть ли между ними какая — то связь? Может, вор страдает какой — то манией? Первый этап нашей работы — аналитический. Мы должны тщательно проанализировать список.

Пуаро углубился в чтение, в комнате воцарилась тишина.

Миссис Хаббард впилась в него взглядом, как ребенок, который смотрит на фокусника, ожидая, что из его шляпы появится кролик или, по крайней мере, ворох разноцветных лент. Мисс Лемон же бесстрастно уставилась в одну точку — наверное, предаваясь размышлениям о своей картотеке.

Когда Пуаро наконец нарушил молчание, миссис Хаббард даже вздрогнула.

— Прежде всего мне бросилось в глаза, — сказал Пуаро, — что, как правило, пропадали недорогие вещи, порой сущие пустяки. Исключение составляют лишь стетоскоп и бриллиантовое кольцо. О стетоскопе пока говорить не будем, в данный момент меня интересует кольцо. Вы думаете, оно дорогое?

— Точно не знаю, месье Пуаро. Там был один большой бриллиант и мелкая осыпь сверху и снизу. Насколько я понимаю, кольцо досталось мисс Лейн от матери. Она очень переживала из — за его пропажи, и все мы вздохнули с облегчением, когда оно нашлось в тарелке мисс Хобхауз. Мы решили, что это дурная шутка.

— И вполне возможно, так оно и было. На мой взгляд, кража и возвращение кольца весьма симптоматичны. Ведь из — за пропажи губной помады, компактной пудры или книги никто не будет обращаться в полицию. А из — за дорогого бриллиантового колечка будут. Дело, без сомнения, должно было дойти до полиции, и поэтому кольцо вернули.

— Но зачем же красть, если все равно придется отдавать? — наморщила лоб мисс Лемон.

— Действительно, — сказал Пуаро, — зачем? Однако сейчас мы не будем заострять на этом внимание. Я хочу как — то упорядочить пропавшие вещи, и кольцо в моем списке занимает первое место. Что собой представляет его хозяйка, мисс Лейн?

— Патрисия Лейн? Она очень милая девушка, пишет какой — то диплом… по истории или археологии… не помню.

— Она из богатой семьи?

— О нет. Денег у нее мало, но одевается она очень опрятно.

Кольцо, как я говорила, принадлежало ее матери. У нее есть еще пара украшений, но вообще гардероб небогатый, и в последнее время она даже бросила курить. Из экономии.

— Опишите мне ее, пожалуйста.

— Это вполне заурядная девушка, так сказать, ни то ни се. Аккуратная. Спокойная, воспитанная, но в ней нет изюминки. Она просто хорошая, порядочная девушка.

— Кольцо оказалось в тарелке мисс Хобхауз. Что собой представляет эта девушка?

— Валери? Смуглая, темноволосая. Умная, остра на язык. Работает в салоне красоты «Сабрина Фер», вы, наверное, знаете.

— А они дружат?

Миссис Хаббард задумалась.

— Пожалуй, да. Хотя у них мало общего. Впрочем, Патрисия со всеми ладит, однако не пользуется особой популярностью. А у Валери Хобхауз есть и враги, нельзя ведь безнаказанно смеяться над людьми, но есть и поклонники.

— Понятно, — сказал Пуаро.

Значит, Патрисия Лейн — девушка милая, но заурядная, а Валери Хобхауз — яркая личность…

Он подвел итог размышлениям:

— Особенно интересен, на мой взгляд, диапазон пропаж. Есть мелочи, скажем: губная помада, бижутерия, компактная пудра… Сюда же можно отнести и морскую соль, коробку конфет. На них вполне может польститься кокетливая, но бедная девушка. Но зачем ей стетоскоп? Его скорее украл бы мужчина, украл, чтобы продать или заложить в ломбард. Чей это стетоскоп?

— Мистера Бейтсона… Это такой рослый добродушный юноша.

— Он изучает медицину?

— Да.

— А он очень рассердился, узнав о пропаже?

— Он был вне себя от бешенства, месье Пуаро. Он — человек вспыльчивый и в минуты гнева способен наговорить кучу дерзостей, но потом быстро остывает. Он не может относиться спокойно к тому, что крадут его вещи.

— А неужели кто — нибудь может?

— Ну, как сказать… У нас живет мистер Гопал Рама из Индии. Его ничем не проймешь. Он только улыбается, машет рукой и говорит, что материальное не представляет никакой ценности.

— А у него что — нибудь украли?

— Нет.

— Понятно. А кому принадлежали фланелевые брюки?

— Мистеру Макнабу. Они были очень ветхие, и все считали, что пора их выбросить, но мистер Макнаб очень привязан к своим старым вещам и никогда ничего не выбрасывает.

— Ну, вот мы и добрались до второго пункта моей классификации — до вещей, которые, по идее, не представляют для вора никакой ценности: старых фланелевых брюк, электрических лампочек, борной кислоты, морской соли… Да, чуть не забыл поваренную книгу. Конечно, кто — нибудь и на них может польститься, но маловероятно. Кислоту, скорее всего, взяли по ошибке; лампочку, наверное, хотели вкрутить вместо перегоревшей, да позабыли… поваренную книгу могли взять почитать и, так сказать, «заиграли». Брюки могла взять уборщица.

— У нас две уборщицы, и обе — женщины очень честные. Я уверена, что они ничего не возьмут без спросу.

— Не буду спорить. Да, чуть не забыл про выходные туфли, вернее, про одну туфлю из новой пары. Чьи они были?

— Салли Финч. Она из Америки, фулбрайтовская стипендиатка.

— А может, она куда — нибудь ее засунула и забыла? Ума не приложу, зачем кому — то понадобилась одна туфля.

— Нет, мы обыскали весь дом, месье Пуаро. Понимаете, мисс Финч тогда собиралась в гости. Она надела вечерний туалет, и пропажа оказалась для нее настоящей трагедией — ведь других выходных туфель у нее нет.

— Значит, она была огорчена и раздосадована… М — да, возможно, все не так просто… — Помолчав немного, он заговорил вновь: — У нас остались два последних пункта: разрезанный на куски рюкзак и шарф в столь же плачевном состоянии. Это явно сделано из мести, иначе объяснить нельзя. Кому принадлежал рюкзак?

— Рюкзаки есть почти у всех студентов; ребята часто путешествуют автостопом. И у многих рюкзаки одинаковые, из одного и того же магазина, и их трудно различить. Этот рюкзак принадлежал либо Леонарду Бейтсону, либо Колину Макнабу.

— А кто хозяйка шелкового шарфа, который тоже был разрезан на куски?

— Валери Хобхауз. Ей подарили его на Рождество; шарф был красивый, дорогой, изумрудно — зеленого цвета.

— Ага… Валери Хобхауз…

Пуаро закрыл глаза. Перед его мысленным взором проносился настоящий калейдоскоп вещей. Клочья шарфов и рюкзаков, поваренная книга, губная помада, соль для ванны, имена и беглые описания студентов. Нечто бессвязное, бесформенное. Странные происшествия и случайные люди. Но Пуаро прекрасно знал, что какая — то связь между ними существует. Может быть, каждый раз, встряхнув калейдоскоп, он будет получать разные картинки. Но одна из картинок непременно окажется верной… Вопрос в том, с чего начать…

Он открыл глаза:

— Мне надо подумать. Собраться с мыслями.

— Конечно — конечно, месье Пуаро, — закивала миссис Хаббард. — Поверьте, мне так неловко причинять вам беспокойство!

— Никакого беспокойства вы мне не причиняете. Мне самому интересно. Но пока я буду думать, мы должны начать действовать. С чего? Ну, скажем… с туфельки, с вечерней туфельки. Да — да! С нее — то мы и начнем. Мисс Лемон!

— Я вас слушаю, месье Пуаро! — Мисс Лемон тут же оторвалась от размышлений о своей картотеке, еще больше выпрямилась и механически потянулась за блокнотом и ручкой.

— Мисс Лемон постарается раздобыть оставшуюся туфлю. Вы пойдете на Бейкер — стрит, в бюро находок. Когда была потеряна туфля?

Миссис Хаббард подумала и ответила:

— Я точно не помню, месье Пуаро. Месяца два назад. Но я узнаю у самой Салли Финч.

— Хорошо. — Он опять повернулся к мисс Лемон: — Отвечайте уклончиво. Скажите, что вы забыли туфлю в электричке — это больше всего похоже на правду — или в автобусе. Сколько автобусов ходит в районе Хикори — роуд?

— Всего два.

— Хорошо. Если на Бейкер — стрит вам ничего не скажут, обратитесь в Скотленд — Ярд и скажите, что вы оставили ее в такси.

— Не в Скотленд — Ярд, а в бюро Лэмбет, — с деловым видом поправила его мисс Лемон.

Пуаро развел руками: «Вам виднее».

— Но почему вам кажется… — начала миссис Хаббард.

Пуаро не дал ей договорить:

— Давайте подождем, что ответят в бюро находок. Потом мы с вами, миссис Хаббард, решим, как быть дальше. Тогда вы подробно опишете мне ситуацию.

— Но уверяю вас, я вам все рассказала!

— О нет, позвольте с вами не согласиться. Люди в доме живут разные. А любит В, В любит С, а Д и Е, возможно, заклятые враги на почве ревности к А. Именно это меня будет интересовать. Чувства, переживания. Ссоры, конфликты, кто с кем дружит, кто кого ненавидит, всякие человеческие слабости.

— Поверьте, — натянуто произнесла миссис Хаббард, — я ничего такого не знаю. Я в такие дела не вмешиваюсь. Я просто веду хозяйство, обеспечиваю провизией…

— Но вам же небезразличны люди! Вы сами мне об этом говорили. Вы любите молодежь. И на работу пошли не ради денег, а для того, чтобы общаться с людьми. В пансионате есть студенты, которые вам симпатичны, а есть и такие, которые вам не очень нравятся, а может, и вовсе не нравятся. Вы должны рассказать мне об этом, и вы расскажете! Ведь у вас на душе тревожно… причем вовсе не из — за пропавших вещей: вы вполне могли заявить о них в полицию.

— Что вы, миссис Николетис наверняка не захотела бы обращаться в полицию.

Пуаро продолжал, как бы не слыша:

— Но вас беспокоят не вещи, вы боитесь за человека! Да — да, именно за человека, которого считаете виновником или, по крайней мере, соучастником краж. Значит, этот человек вам дорог.

— Вы шутите, месье Пуаро!

— Нисколько, и вы это знаете. Больше того, я считаю вашу тревогу обоснованной. Изрезанный шарф выглядит довольно зловеще. И рюкзак тоже. Все остальное может быть чистым ребячеством, но я в этом не уверен. Совсем не уверен!

Глава 3

Слегка запыхавшись, миссис Хаббард поднялась по лестнице дома номер 26 на Хикори — роуд и только было собралась открыть ключом свою квартиру, как входная дверь распахнулась и по лестнице взлетел рослый огненно — рыжий юноша.

— Привет, ма! — сказал Лен Бейтсон (уж такая у него была манера называть миссис Хаббард). Этот добродушный юноша говорил на кокни[1] и, к счастью, был начисто лишен комплекса неполноценности. — Вы из города? Ходили прошвырнуться?

— Я была приглашена на чай, мистер Бейтсон. Пожалуйста, не задерживайте меня, я спешу.

— Какой замечательный труп я сегодня анатомировал! — сказал Лен. — Просто прелесть.

— До чего же вы гадкий, Лен! Разве можно так говорить? Прелестный труп… Боже мой! Меня даже замутило.

Лен Бейтсон захохотал так, что в холле задрожали стены.

— Селии ни слова, — сказал он. — Я проходил тут мимо аптеки и заглянул к ней. «Зашел, — говорю, — рассказать о покойнике». А она побледнела как полотно, и мне показалось, что она сейчас грохнется в обморок. Как вы думаете, почему, мама Хаббард?

— Ничего удивительного, — произнесла миссис Хаббард. — Вы кого угодно доконаете. Селия, наверное, подумала, что вы говорите о настоящем покойнике.

— То есть как о «настоящем»? А трупы в нашей анатомичке, по — вашему, что, синтетические?

Справа распахнули дверь, и выглянувший из комнаты длинноволосый, лохматый юнец ворчливо произнес:

— А, это ты! А я подумал, у нас тут вавилонское столпотворение, столько от тебя шума!

— Надеюсь, тебе это не действует на нервы?

— Не больше, чем обычно, — сказал Нигель Чэпмен и скрылся в комнате.

— Наше нежное создание! — насмешливо воскликнул Лен.

— Ради бога, не задирайтесь! — попыталась его утихомирить миссис Хаббард. — Я люблю, когда люди в хорошем настроении и не ссорятся по пустякам.

Молодой великан с ласковой ухмылкой взглянул на нее с высоты своего роста:

— Да плевать мне на Нигеля, ма.

В этот момент на лестнице показалась девушка:

— Миссис Хаббард, вас срочно разыскивает миссис Николетис. Она в своей комнате.

Миссис Хаббард вздохнула и пошла наверх. Высокая смуглая девушка, передавшая распоряжение хозяйки, отступила к стене, давая ей проход.

Лен Бейтсон спросил, снимая плащ:

— В чем дело, Валери? Мама Хаббард пошла жаловаться на наше поведение?

Девушка передернула худенькими точеными плечиками, спустилась вниз и пошла через холл.

— Это все больше походит на сумасшедший дом, — бросила она через плечо. Она двигалась с ленивой, вызывающей грацией манекенщицы.

Дом номер 26 на Хикори — роуд состоял на самом деле из двух корпусов. Они соединялись одноэтажной пристройкой, где помещались общая гостиная и большая столовая, а подальше находились две раздевалки и маленький кабинет. В каждую половину дома вела своя лестница. Девушки жили в правом крыле, а юноши — в левом, оно — то и было раньше отдельным домом.

Поднимаясь по лестнице, миссис Хаббард расстегнула воротник пальто. Вздохнув еще раз, она направилась в комнату миссис Николетис.

— Опять, наверное, не в духе, — пробормотала миссис Хаббард, постучалась и вошла.

В гостиной миссис Николетис было очень жарко. Электрокамин работал на полную мощность. Миссис Николетис, дородная смуглая женщина, все еще привлекательная, с огромными карими глазами и капризным ртом, курила, сидя на диване и облокотившись на грязноватые шелковые и бархатные подушки.

— А… Наконец — то! — Тон ее был прямо — таки прокурорским.

Миссис Хаббард, как истинная сестра мисс Лемон, и бровью не повела.

— Да, — отрывисто сказала она. — Вот и я. Мне доложили, что вы меня искали.

— Конечно, искала. Ведь это чудовищно, просто чудовищно!

— Что чудовищно?

— Счета! Счета, которые мне из — за вас предъявляют! — Миссис Николетис, как заправский фокусник, достала из — под подушки кипу бумаг. — Мы что, гусиными печенками и перепелами кормим этих мерзавцев? У нас тут шикарный отель? Кем себя считают эти студентишки?

— Молодыми людьми с хорошим аппетитом, — ответила миссис Хаббард. — Мы им подаем завтрак и скромный ужин, пища простая, но питательная. Мы ведем хозяйство очень экономно.

— Экономно? Экономно?! И вы еще смеете так говорить? Я вот — вот разорюсь!

— Неправда, вы внакладе не остаетесь, миссис Николетис. Цены у вас высокие, и далеко не всякий студент может позволить себе здесь поселиться.

— Однако комнаты у меня не пустуют. У меня по три кандидата на место! И студентов направляют отовсюду, даже из посольств! Три кандидата на одну комнату — такое еще поискать надо!

— А ведь студенты к вам стремятся еще и потому, что здесь вкусно и сытно кормят. Молодым людям надо хорошо питаться.

— Ишь, чего захотели! А я, значит, оплачивай их жуткие счета?! А все кухарка с мужем, проклятые итальяшки! Они вас нагло обманывают.

— Что вы, миссис Николетис! Еще не родился такой иностранец, которому удастся обвести меня вокруг пальца!

— Тогда, значит, вы сами меня обворовываете.

Миссис Хаббард опять и бровью не повела.

— Вам следует поосторожнее выбирать выражения, — сказала она тоном старой нянюшки, журящей своих питомцев за особенно дерзкую проделку. — Так нельзя разговаривать с людьми, это может плохо кончиться.

— Боже мой! — Миссис Николетис театральным жестом швырнула счета в воздух, и они разлетелись по всей комнате.

Миссис Хаббард, поджав губы, наклонилась и собрала бумажки.

— Вы меня бесите! — крикнула хозяйка.

— Возможно, но тем хуже для вас, — ответила миссис Хаббард. — Не стоит волноваться, от этого повышается давление.

— Но вы же не станете отрицать, что на этой неделе у нас перерасход?

— Разумеется. На этой неделе Люмпсон продавал продукты по дешевке, и я решила, что нельзя упускать такую возможность. Зато на следующей неделе расходов будет гораздо меньше.

Миссис Николетис надулась:

— Вы всегда выкрутитесь.

— Ну вот. — Миссис Хаббард положила аккуратную стопку счетов на стол. — О чем вы еще хотели со мной побеседовать?

— Салли Финч, американка, собирается от нас съехать. А я не хочу. Она ведь фулбрайтовская стипендиатка и может создать нам рекламу среди своих товарищей. Надо убедить ее остаться.

— А почему она собралась съезжать?

Миссис Николетис передернула могучими плечами:

— Охота мне забивать голову всякими глупостями! Во всяком случае, это были отговорки. Можете мне поверить. Я прекрасно чувствую, когда со мной неискренни.

Миссис Хаббард задумчиво кивнула. Тут она вполне соглашалась с миссис Николетис.

— Салли ничего мне не говорила, — ответила она.

— Но вы постараетесь ее убедить?

— Конечно.

— Да, если весь сыр — бор из — за цветных, индусов этих, негритосов… то лучше пусть они убираются. Все до единого! Американцы цветных не любят, а для меня гораздо важнее хорошая репутация моего пансионата среди американцев, а не среди всякого сброда. — Она театрально взмахнула рукой.

— Пока я здесь работаю, я не допущу расизма, — холодно возразила миссис Хаббард. — Тем более что вы ошибаетесь. Наши студенты совсем не такие, и Салли, разумеется, тоже. Она частенько обедает с мистером Акибомбо, а он просто иссиня — черный.

— Тогда ей не нравятся коммунисты, вы знаете, как американцы относятся к коммунистам. А Нигель Чэпмен — стопроцентный коммунист!

— Сомневаюсь.

— Нечего сомневаться! Послушали бы вы, что он нес вчера вечером!

— Нигель может сказать что угодно, лишь бы досадить людям. Это его большой недостаток.

— Вы их так хорошо знаете! Миссис Хаббард, дорогая, вы просто прелесть! Я все время твержу себе: что бы я делала без миссис Хаббард? Я вам безгранично верю. Вы прекрасная, прекрасная женщина!

— Политика кнута и пряника, — сказала миссис Хаббард.

— Вы о чем?

— Да нет, я так… Я сделаю все, что от меня зависит.

Она вышла, не дослушав благодарных излияний хозяйки. Бормоча про себя: «Сколько времени я с ней потеряла!.. Она кого хочешь сведет с ума…» — миссис Хаббард торопливо шла по коридору к себе.

Но в покое ее оставлять не собирались. В комнате ее ждала высокая девушка.

— Мне хотелось бы с вами поговорить, — произнесла девушка, поднимаясь с дивана.

Элизабет Джонстон, приехавшая из Вест — Индии, училась на юридическом факультете. Она была усидчива, честолюбива и очень замкнута. Держалась всегда спокойно, уверенно, и миссис Хаббард считала ее одной из самых благополучных студенток.

Она и теперь сохраняла спокойствие, темное лицо ее оставалось совершенно бесстрастным, но миссис Хаббард уловила легкую дрожь в ее голосе.

— Что — нибудь случилось?

— Да. Пожалуйста, пройдемте ко мне в комнату.

— Одну минуточку. — Миссис Хаббард сняла пальто и перчатки и пошла вслед за девушкой. Та жила на верхнем этаже. Элизабет Джонстон открыла дверь и подошла к столу у окна.

— Вот мои конспекты, — сказала она. — Результат долгих месяцев упорного труда. Полюбуйтесь, во что они превратились.

У миссис Хаббард перехватило дыхание.

Стол был залит чернилами. Все записи были густо перепачканы. Миссис Хаббард прикоснулась к конспектам. Чернила еще не просохли.

Она спросила, прекрасно понимая нелепость своих слов:

— Вы не знаете, чьих рук это дело?

— Нет. Это сделали, пока меня не было.

— Может быть, миссис Биггс…

Миссис Биггс работала уборщицей на этом этаже.

— Нет, это не миссис Биггс. Ведь чернила не мои. Мои стоят на полке возле кровати. Их не тронули. Кто — то сделал это нарочно, специально запасшись чернилами.

Миссис Хаббард была потрясена.

— Это очень злая, жестокая шутка.

— Да уж, приятного мало.

Девушка говорила спокойно, однако миссис Хаббард понимала, что должно твориться в ее душе.

— Поверьте, Элизабет, мне очень, очень неприятно, и я сделаю все, чтобы выяснить, кто так гадко обошелся с вами. Вы подозреваете кого — нибудь?

Девушка ответила не раздумывая:

— Вы обратили внимание на то, что чернила зеленого цвета?

— Да, я сразу это заметила.

— Мало кто пользуется зелеными чернилами. В нашем пансионате ими пишет только один человек — Нигель Чэпмен.

— Нигель? Неужели вы думаете, что Нигель способен на такое?

— Нет, вряд ли. Однако он пишет зелеными чернилами и дома, и в университете.

— Придется учинить допрос. Мне очень неприятно, Элизабет, что такое могло произойти в нашем доме, но смею вас заверить: я доберусь до виновника. Может, это вас хоть чуточку утешит…

— Спасибо, миссис Хаббард. Насколько я знаю… это не первая неприятность у нас?

— Да, не первая…

Миссис Хаббард вышла от Элизабет и направилась к лестнице. Но внезапно остановилась и, вернувшись, постучалась в последнюю комнату в глубине коридора. «Войдите!» — послышался голос Салли Финч.

Комната была миленькой, да и сама Салли Финч, жизнерадостная рыженькая девушка, была очаровательной. Она что — то писала, облокотившись о подушку, щека ее была слегка оттопырена. Салли протянула миссис Хаббард открытую коробку конфет и невнятно пробормотала:

— Мне из дома леденцы прислали. Угощайтесь.

— Благодарю, Салли. В другой раз. У меня сейчас нет настроения. — Миссис Хаббард помолчала. — Вы слышали, что стряслось у Элизабет Джонстон?

— У Черной Бесс?

Прозвище было не обидным, а ласковым, и сама Элизабет на него откликалась.

Миссис Хаббард рассказала о случившемся. Салли слушала, трепеща от негодования.

— Какая низость! Неужели кто — то мог так гадко обойтись с нашей Бесс? Ведь она всеобщая любимица. Она такая спокойная, и, хотя держится особняком и мало с кем общается, по — моему, у нее нет врагов.

— И мне так казалось.

— Это все из одной серии. Вот поэтому я…

— Что — вы? — переспросила миссис Хаббард, видя, что девушка резко осеклась.

— Поэтому я хочу уехать. Миссис Ник, наверное, вам уже сказала?

— Да, она очень переживает. Она считает, что вы скрыли от нее истинную причину вашего решения.

— Конечно, скрыла. Она бы взбеленилась. Но вам я скажу: мне не нравится, что здесь происходит. Сначала странная история с моей туфлей; потом кто — то разрезал шарф Валери… потом рюкзак Лена… Воровство — дело понятное, не так уж и много вещей украли, да и вообще такие случаи не новость. Приятного тут, конечно, мало, но в принципе это нормально… А вот в этих происшествиях есть что — то ненормальное. — Она на мгновение умолкла, а потом неожиданно улыбнулась: — Знаете, Акибомбо в панике. Он кажется таким образованным и культурным, но чуть копни — и выяснится, что он недалеко ушел от своих предков, веривших в колдовство.

— Полно вам! — строго сказала миссис Хаббард. — Терпеть не могу такие разговоры, все это бредни и предрассудки. Просто кто — то решил попортить другим кровь.

Салли улыбнулась и стала похожа на кошку.

— И все же меня не покидает чувство, что этот кто — то не совсем обычный человек.

Миссис Хаббард спустилась вниз и направилась в гостиную на первом этаже. В комнате находились четверо. Валери Хобхауз примостилась на диване, перекинув через подлокотник тонкие, стройные ноги. Нигель Чэпмен устроился за столом, положив перед собой увесистый том. Патрисия Лейн облокотилась о камин, а только что вошедшая девушка в плаще снимала с головы вязаную шапочку. Девушка была миниатюрной, миловидной, с широко поставленными карими глазами и полуоткрытым ротиком, придававшим ее лицу вечно испуганное выражение.

Валери вытащила сигарету изо рта и певуче произнесла:

— Привет, ма! Ну как, удалось вам укротить разъяренную тигрицу, нашу достопочтенную хозяйку?

— А что, она вышла на тропу войны? — спросила Патрисия Лейн.

— Еще как вышла! — усмехнулась Валери.

— У нас большие неприятности, — сказала миссис Хаббард. — Мне нужны вы, Нигель.

— Я? — Нигель поднял на нее глаза и закрыл книгу. Его узкое недоброе лицо внезапно озарилось озорной, но удивительно приятной улыбкой. — А что я такого сделал?

— Надеюсь, что ничего, — ответила миссис Хаббард. — Но чернила, которыми кто — то нарочно залил конспекты Элизабет Джонстон, зеленого цвета. А вы всегда пишете зелеными чернилами.

Он уставился на нее, улыбка сползла с его лица.

— И что из этого?

— Какой кошмар! — воскликнула Патрисия Лейн. — Делать тебе нечего, Нигель. Я тебя предупреждала: нечего шокировать людей, неужели ты не можешь писать обычными синими чернилами?

— А я люблю выпендриваться, — ответил Нигель. — Хотя, наверное, сиреневые еще лучше. Надо будет попытаться достать… Вы не шутите насчет конспектов?

— Я говорю вполне серьезно. Это ваших рук дело?

— Естественно, нет. Я люблю повредничать, но на такую пакость я не способен… тем более по отношению к Черной Бесс, которая никогда не лезет в чужие дела, не в пример некоторым, не буду указывать пальцем. Хотел бы я знать, где мои чернила? Я как раз вчера вечером заправлял ручку. Обычно я ставлю их сюда.

Он встал и подошел к полке.

— Ага, вот они. — Нигель взял в руки пузырек и присвистнул. — Вы правы. Тут осталось на донышке, а ведь вчера пузырек был почти полный.

Девушка в плаще тихонько ахнула:

— О господи! Как неприятно!

Нигель повернулся к ней и обвиняюще произнес:

— У тебя есть алиби, Селия?

Девушка опять ахнула:

— А почему я? И вообще, я целый день была в больнице и не могла…

— Перестаньте, Нигель, — вмешалась миссис Хаббард. — Не дразните Селию.

Патрисия Лейн сердито воскликнула:

— Не понимаю, почему вы обвиняете Нигеля? Только потому, что конспекты залили его чернилами?

— Ишь, как она защищает своего несмышленыша, — ехидно вставила Валери.

— Но это вопиющая несправедливость…

— Поверьте, я тут абсолютно ни при чем, — серьезно оправдывалась Селия.

— Да никто тебя и не подозревает, детка, — раздраженно перебила ее Валери. — Но как бы там ни было, — она обменялась взглядом с миссис Хаббард, — все это зашло далеко. Надо что — то делать.

— Надо что — то делать, — мрачно подтвердила миссис Хаббард.

Глава 4

— Взгляните, месье Пуаро.

Мисс Лемон положила перед ним небольшой коричневый сверток. Он развернул бумагу и оценивающе оглядел изящную серебряную туфельку.

— Она была в бюро находок на Бейкер — стрит, как вы и предполагали.

— Это облегчает дело, — сказал Пуаро, — и подтверждает кое — какие мои догадки.

— Совершенно верно, — поддакнула мисс Лемон, начисто лишенная любопытства. Но зато родственных чувств она не была лишена и поэтому попросила: — Месье Пуаро, пожалуйста, если вас не затруднит, то прочитайте письмо моей сестры. У нее есть кое — какие новости.

— Где оно?

Мисс Лемон протянула ему конверт, и, дочитав последнюю строчку, он тут же велел ей связаться с сестрой по телефону. Как только миссис Хаббард ответила, Пуаро взял трубку:

— Миссис Хаббард?

— Да, это я, месье Пуаро. Я вам очень благодарна за то, что вы быстро позвонили. Я была ужасно…

— Откуда вы говорите? — прервал ее Пуаро.

— Как — откуда? Из пансионата… Ах, ну конечно, понимаю… Я у себя в гостиной.

— У вас спаренный телефон?

— Да, но в основном все пользуются телефоном, стоящим в холле.

— Нас могут подслушать?

— Никого из студентов сейчас нет. Кухарка пошла в магазин. Жеронимо, ее муж, очень плохо понимает по — английски. Правда, есть еще уборщица, но она туговата на ухо и наверняка не станет подслушивать.

— Прекрасно. Значит, я могу говорить свободно. У вас бывают по вечерам лекции или кино? Ну, словом, какие — нибудь развлечения?

— Иногда мы устраиваем лекции. Недавно к нам приходила мисс Бэлтраут, показывала цветные слайды. Но сегодня нас приглашали в японское посольство, так что, боюсь, многих студентов не будет дома.

— Ага. Значит, так: сегодня вечером вы устроите лекцию месье Эркюля Пуаро, начальника вашей сестры. Он расскажет о наиболее интересных преступлениях, которые ему довелось расследовать.

— Это, конечно, весьма интересно, но вы думаете…

— Я не думаю, я уверен!

Вечером, придя в гостиную, студенты увидели на доске возле двери объявление: «Месье Эркюль Пуаро, знаменитый частный детектив, любезно согласился прочитать сегодня лекцию о теории и практике расследования преступлений. Месье Пуаро расскажет о наиболее интересных делах, которые ему пришлось вести».

Реакция студентов была самой различной. Со всех сторон раздавались реплики:

— Никогда о нем не слышал…

— Ах, постойте, постойте, я что — то слышал… Да — да, мне рассказывали про мужчину, которого приговорили к смертной казни за убийство уборщицы, и вроде бы этот детектив в самый последний момент его спас, потому что нашел настоящего убийцу…

— Зачем нам это?…

— А по — моему, очень даже забавно…

— Колин, наверное, будет в восторге. Он помешан на психологии преступников…

— Ну, я бы этого не сказал, но все равно интересно побеседовать с человеком, который близко общается с преступниками.

Ужин был назначен на половину восьмого, и, когда миссис Хаббард вышла из своей гостиной (где она угощала почетного гостя шерри — бренди) в сопровождении небольшого человечка средних лет с подозрительно черными волосами и густыми усами, которые он то и дело подкручивал с довольным видом, большинство студентов уже сидели за столом.

— Вот наши питомцы, месье Пуаро. Хочу вам представить, ребята, месье Эркюля Пуаро, который любезно согласился побеседовать с нами после ужина.

После обмена приветствиями Пуаро сел на место, указанное ему миссис Хаббард, и, казалось, был занят только тем, чтобы не замочить усы в превосходном итальянском супе минестрони, поданном маленьким шустрым слугой — итальянцем.

Потом принесли обжигающе горячие спагетти с фрикадельками, и тут девушка, сидевшая справа от Пуаро, робко спросила:

— А правда, что сестра миссис Хаббард работает с вами?

Пуаро повернулся к ней:

— Конечно, правда. Мисс Лемон уже много лет работает у меня секретарем. Лучших мастеров своего дела я не встречал. Я даже немного ее побаиваюсь.

— Понятно. А я думала…

— Что вы думали, мадемуазель? — Он отечески улыбнулся, мысленно давая ей краткую характеристику: хорошенькая, чем — то озабочена, не очень сообразительна, напугана…

Он сказал:

— Можно узнать, как вас зовут и где вы учитесь?

— Меня зовут Селия Остин. Я не учусь, а работаю фармацевтом в больнице Святой Екатерины.

— Интересная работа?

— Не знаю… Вообще — то интересная… — Голос ее звучал не очень уверенно.

— А остальные ребята чем занимаются? Мне бы хотелось побольше узнать о них. Я думал, что здесь живут иностранные студенты, но, оказывается, англичан гораздо больше.

— Некоторых иностранцев сейчас нет, например, мистера Чандры Лала и Гопала Рамы, они из Индии… Да! Еще не видно мисс Рейнджир, она голландка, и мистера Ахмеда Али, он египтянин и помешан на политике.

— А кто сидит за столом? Расскажите мне о них, пожалуйста.

— Слева от миссис Хаббард сидит Нигель Чэпмен. Он изучает историю Средних веков и итальянский язык в университете. Рядом с ним Патрисия Лейн, в очках. Она пишет диплом по археологии. Высокий рыжий парень — Лен Бейтсон, врач, а смуглая девушка — Валери Хобхауз, она работает в салоне красоты. Ее сосед — Колин Макнаб, будущий психиатр.

Когда она говорила о Колине, голос ее слегка дрогнул. Пуаро метнул на нее быстрый взгляд и увидел, что она покраснела. Он отметил про себя: «Ага, значит, она влюблена и не может скрыть своих чувств». Он заметил, что юный Макнаб не обращал на нее никакого внимания, а увлеченно беседовал с рыжеволосой хохотушкой, сидевшей с ним рядом за столом.

— Это Салли Финч. Фулбрайтовская стипендиатка. А возле нее — Женевьев Марико. Она вместе с Рене Холлем изучает английский. Маленькая светленькая девочка — Джин Томлинсон, она тоже работает в больнице Святой Екатерины. Она физиотерапевт. Негра зовут Акибомбо. Он из Западной Африки, отличный парень. Последней с той стороны сидит Элизабет Джонстон, она учится на юридическом. А справа от меня два студента из Турции, они приехали неделю назад и совсем не говорят по — английски.

— Спасибо. И как же вы между собой ладите? Ссоритесь, наверное?

Серьезность вопроса снималась игривым тоном. Селия ответила:

— О, мы так заняты, что нам некогда ссориться, хотя…

— Хотя что, мисс Остин?

— Нигель… тот, что сидит рядом с миссис Хаббард… обожает поддразнивать людей, злить их. А Лен Бейтсон злится. Он тогда бывает просто страшен. Но вообще — то он очень добрый.

— А Колин Макнаб тоже сердится?

— О нет, что вы! Колин только посмеивается над Нигелем.

— Понятно. А девушки между собой ссорятся?

— Нет — нет, мы очень дружим. Женевьев, правда, порой обижается. Я думаю, это национальная черта: французы, по — моему, очень обидчивые… Ой… я… я не то хотела сказать, простите меня…

Селия не знала, куда деваться от смущения.

— Ничего, я не француз, а бельгиец, — серьезно успокоил ее Пуаро. И тут же, не давая Селии опомниться, перешел в наступление: — Так о чем же вы думали, мисс Остин? Помните, вы сказали вначале…

Она нервно скатала хлебный шарик.

— Да просто… понимаете… у нас недавно были неприятности… вот я и подумала, что миссис Хаббард… но это ужасная чушь, не обращайте внимания…

Пуаро не стал допытываться. Он повернулся к миссис Хаббард и включился в ее диалог с Нигелем Чэпменом, который высказал спорную мысль о том, что преступление — это одна из форм искусства и настоящие подонки общества — полицейские, поскольку они выбирают эту профессию из скрытого садизма. Пуаро потешался, глядя, как молодая женщина в очках, сидевшая рядом с Нигелем, отчаянно пытается сгладить неловкость, а Нигель не обращает на нее абсолютно никакого внимания.

Миссис Хаббард мягко улыбалась.

— У молодежи сейчас на уме только политика и психология, — сказала она. — Мы были куда беспечнее. Мы любили танцевать. Если скатать ковер в гостиной, там вполне можно устроить танцзал и плясать до упаду, но вам это и в голову не приходит.

Селия рассмеялась и лукаво сказала:

— А ведь ты любил танцевать, Нигель. Я даже танцевала с тобой однажды, хотя ты, наверное, не помнишь.

— Ты — со мной? — недоверчиво спросил Нигель. — Где?

— В Кембридже, на празднике Весны.

— Ах, весна, весна! — Нигель махнул рукой, как бы открещиваясь от ошибок молодости. — В юности чего только не бывает. К счастью, это скоро проходит.

Нигелю явно было не больше двадцати пяти. Пуаро улыбнулся в усы.

Патрисия Лейн серьезно произнесла:

— Понимаете, миссис Хаббард, мы так заняты… Надо ходить на лекции и вести конспекты, так что на всякие глупости просто не остается времени.

— Но молодость ведь у человека одна, — возразила миссис Хаббард.

Отведав на десерт шоколадного пудинга, все отправились в гостиную, и каждый налил себе кофе из кофейника, стоявшего на столе. Пуаро предложил начать лекцию. Турки вежливо откланялись, а остальные расселись по местам, выжидающе глядя на гостя.

Пуаро встал и заговорил, как всегда, спокойно и уверенно. Звук его собственного голоса воодушевлял его, и он непринужденно проболтал минут сорок пять, пересыпая свою речь примерами из практики и стараясь слегка сгустить краски. Он, конечно, валял дурака, но весьма искусно.

— Так вот, стало быть, — закончил он, — я сказал этому бизнесмену, что он напоминает мне одного льежского фабриканта, владельца мыловаренного завода, который отравил супругу, чтобы жениться на красивой блондинке, своей секретарше. Я сказал об этом вскользь, но эффект был потрясающим. Он тут же отдал мне деньги, да — да, те самые, которые у него украли, а я нашел! Сидит передо мной бледный, а в глазах — ужас. Я ему говорю: «Я отдам их благотворительному обществу». А он мне: «Поступайте как вам заблагорассудится». Ну что ж, тогда я советую ему: «Вам, месье, надо быть очень, очень осторожным». Он молча кивает и утирает пот со лба. Он перепугался насмерть, а я… я спас ему жизнь. Потому что теперь, как бы он ни сходил с ума по своей блондинке — секретарше, он никогда не попытается отравить свою глупую, вздорную жену. Лучшее лечение — это профилактика. Надо предупреждать преступления, а не сидеть сложа руки и ждать у моря погоды.

Он поклонился и развел руками.

— Ну вот и все, я, наверное, вконец утомил вас.

Раздались бурные аплодисменты. Пуаро еще раз поклонился, но не успел сесть на место, как Колин Макнаб вынул трубку изо рта и спросил:

— А теперь вы, может быть, скажете нам, зачем вы на самом деле сюда пожаловали?

На мгновение воцарилась тишина, потом Патрисия укоризненно воскликнула:

— Колин!

— Но это же и дураку понятно! — Колин презрительно посмотрел вокруг. — Месье Пуаро прочитал нам забавную лекцию, но, естественно, он пришел сюда не ради этого. Он же пришел по делу! Неужели вы думали, месье Пуаро, что вам удастся нас провести?

— Ты говори только за себя, Колин, — возразила Салли.

— Но ведь я прав!

Пуаро опять шутливо развел руками:

— Увы, я должен признаться, что наша милая хозяйка действительно сообщила мне о некоторых причинах ее… беспокойства.

Лен Бейтсон вскочил на ноги, лицо его исказилось от злости.

— Послушайте! Что здесь происходит? Это все что, подстроено?

— А ты только сейчас догадался, Бейтсон? — промурлыкал Нигель.

Селия испуганно ахнула и воскликнула:

— Значит, я не ошиблась!

Но тут раздался властный, решительный голос миссис Хаббард:

— Я попросила месье Пуаро прочитать лекцию, однако я хотела также рассказать ему о наших неприятностях и попросить совета. Я понимала, что нужно действовать, и передо мной стоял выбор: обратиться либо к месье Пуаро, либо в полицию.

Мгновенно разразилась буря. Женевьев истошно завопила по — французски:

— Какой позор, какая низость связываться с полицией!

Кто — то с ней спорил, кто — то соглашался. В конце концов Лен Бейтсон, воспользовавшись минутным затишьем, решительно предложил:

— Давайте послушаем, что скажет о наших делах месье Пуаро.

— Я сообщила месье Пуаро все факты, — поспешно вставила миссис Хаббард. — И надеюсь, что, если он захочет вас кое о чем расспросить, вы не откажетесь.

— Благодарю, — поклонился ей Пуаро. А потом, как фокусник, вытащил вечерние туфли и преподнес их Салли Финч. — Это ваши туфли, мадемуазель?

— М — мои… а откуда… откуда вы взяли вторую? Она же пропала!

— И попала в бюро забытых вещей на Бейкер — стрит.

— Но почему вы решили обратиться туда, месье Пуаро?

— О, до этого несложно было додуматься. Кто — то взял туфельку из вашей комнаты. Зачем? Естественно, не для того, чтобы носить или продать. В доме наверняка обыщут каждый закоулок, а значит, похитителю нужно спрятать ее где — нибудь в другом месте или уничтожить. Но уничтожить туфлю не так — то просто. Легче всего завернуть ее в бумагу и оставить в часы пик в автобусе или в электричке, скажем, положить под сиденье. Такая догадка сразу пришла мне в голову и впоследствии подтвердилась. А раз она подтвердилась, то, значит, мои подозрения оказались небеспочвенными: туфля была украдена, дабы… как выразился один английский поэт, «досадить, потому что это обидно».

Послышался короткий смешок Валери:

— Ну, теперь тебе, Нигель, не отпереться. Попался, моя радость?

Нигель сказал, самодовольно ухмыляясь:

— Если башмак тебе впору — носи его!

— Чепуха! — возразила Салли. — Нигель не брал мою туфлю.

— Конечно, не брал! — сердито выкрикнула Патрисия. — Как может даже в голову такое прийти?

— Может или не может — не знаю, — сказал Нигель. — Но я тут ни при чем… впрочем, то же скажут про себя и все остальные.

Казалось, Пуаро ждал этих слов, как актер ждет нужной реплики. Он задумчиво взглянул на зардевшегося Лена Бейтсона, потом перевел испытующий взгляд на других студентов:

— Мое положение весьма щекотливо. Я в вашем доме гость. Миссис Хаббард пригласила меня провести приятный вечер, только и всего. И конечно, я пришел, дабы вернуть мадемуазель ее прелестные туфельки. Что же касается прочих дел… — Он помолчал. — Месье Бейтсон, если не ошибаюсь, хотел узнать мое мнение о… м — м… ваших проблемах. Но думаю, с моей стороны было бы бестактно вмешиваться в ваши дела… если, конечно, вы сами меня не попросите.

Мистер Акибомбо решительно закивал курчавой черной головой.

— Это очень, очень правильно, — сказал он. — Настоящая демократия — это когда вопрос ставится на голосование.

Салли Финч раздраженно повысила голос:

— Ерунда! Мы не на собрании. Давайте не будем канителиться и послушаем, что нам посоветует месье Пуаро.

— Совершенно с тобой согласен, — поддакнул Нигель.

Пуаро кивнул.

— Прекрасно, — сказал он. — Раз вы все спрашиваете моего совета, я скажу: на мой взгляд, миссис Хаббард или миссис Николетис следует немедленно обратиться в полицию. Нельзя терять ни минуты!

Глава 5

Подобного заявления, безусловно, никто не ожидал. Оно даже не вызвало протеста и комментариев, просто в комнате вдруг воцарилась гробовая тишина.

Воспользовавшись всеобщим замешательством, миссис Хаббард торопливо пожелала студентам спокойной ночи и увела Пуаро к себе.

Она зажгла свет, закрыла дверь и усадила Пуаро в кресло возле камина. Ее доброе лицо было напряженным и озабоченным. Она предложила гостю сигарету, но Пуаро вежливо отказался, объяснив, что предпочитает курить свои. Он протянул ей пачку, но она рассеянно проронила, что не курит.

Миссис Хаббард села напротив гостя и после легкой заминки произнесла:

— Наверное, вы правы, месье Пуаро. Мы должны были вызвать полицию, особенно после истории с конспектами. Но вряд ли вам стоило так… прямо говорить об этом.

— Вы думаете? — спросил Пуаро, закуривая маленькую сигаретку и провожая взглядом колечки дыма. — По — вашему, я должен был покривить душой?

— Как вам сказать… Я, конечно, ценю честность и прямоту, но в данном случае не следовало действовать открыто, можно было потихоньку пригласить сюда полицейского и побеседовать с ним конфиденциально. Ведь теперь человек, натворивший столько глупостей, предупрежден об опасности.

— Наверное, да.

— Не наверное, а наверняка, — довольно резко возразила миссис Хаббард. — И сомневаться тут нечего. Даже если это кто — то из прислуги или из студентов, не присутствовавших сегодня на лекции, все равно до них дойдут слухи. Так всегда бывает.

— Вы правы, именно так всегда и бывает.

— И потом, вы не подумали о миссис Николетис. Бог знает, как она к этому отнесется. Ее реакцию невозможно предугадать.

— Что ж, будет любопытно посмотреть на ее реакцию.

— И конечно, без ее согласия мы не можем обращаться в полицию… Ой, кто это?

Раздался резкий, властный стук в дверь. Не успела миссис Хаббард раздраженно крикнуть: «Войдите!» — как в дверь опять постучали, и на пороге вырос суровый Колин Макнаб с трубкой в зубах.

Вытащив трубку изо рта и прикрыв за собой дверь, он сказал:

— Извините, но мне очень нужно поговорить с вами, месье Пуаро.

— Со мной? — невинно воззрился на него Пуаро.

— Да — да, с вами, — мрачно подтвердил Колин.

Он взял стул и уселся напротив Эркюля Пуаро.

— Вы прочитали нам сегодня любопытную лекцию, — снисходительно начал он. — И я не отрицаю, что вы — человек опытный, так сказать, собаку съевший на этом деле. Однако простите меня, но ваши методы и идеи давно устарели.

— Колин! Колин! — зардевшись, воскликнула миссис Хаббард. — Вы удивительно бестактны.

— Я не собираюсь никого обижать, мне просто хочется поговорить откровенно. Ваш кругозор, месье Пуаро, ограничивается лишь «преступлением и наказанием».

— По — моему, это вполне естественный ход событий, — возразил Пуаро.

— Вы узко понимаете юриспруденцию… более того, сами ваши законы давно устарели. Сейчас даже юристы не могут не считаться с новыми, современными теориями о мотивах преступления. Нет ничего важнее мотивов, месье Пуаро.

— Но позвольте, — воскликнул Пуаро, — в таком случае я — сторонник той же концепции, выражаясь вашим современным научным языком!

— Тогда вы должны разобраться в причинах событий, происходящих у нас, чтобы понять, почему это случилось.

— Но я по — прежнему разделяю вашу точку зрения. Конечно, мотивы важнее всего.

— Ведь на все существуют свои причины, и, возможно, человек, совершающий тот или иной неблаговидный поступок, полностью себя оправдывает.

Тут миссис Хаббард не выдержала и с негодованием воскликнула:

— Что за чушь!

— Вы глубоко заблуждаетесь, — слегка повернулся к ней Колин. — Нужно учитывать психологическую подоплеку поступков.

— Психологическая дребедень! — отрезала миссис Хаббард. — Терпеть не могу эти глупости!

— Потому что вы ничего не знаете о психологии, — сурово ответствовал Колин и вновь обратился к Пуаро: — Данные проблемы меня чрезвычайно интересуют. Я сейчас стажируюсь на кафедре психологии и психиатрии. Мы анализируем самые сложные, парадоксальные случаи, и уверяю вас, месье Пуаро, что невозможно подходить к преступнику только с мерками первородного греха или сознательного нарушения законов страны. Надо понять, в чем корень зла, если вы действительно хотите наставлять молодых преступников на путь истинный. Таких теорий в ваше время не было, и наверняка вам сложно их принять.

— Воровство все равно остается воровством, как его ни объясняй, — упрямо сказала миссис Хаббард.

Колин раздраженно нахмурился. Пуаро терпеливо произнес:

— Мои взгляды, несомненно, устарели, но я охотно вас выслушаю, мистер Макнаб.

Колин был приятно удивлен.

— Это вы хорошо сказали, месье Пуаро. Значит, так: я постараюсь вам объяснить как можно проще.

— Благодарю, — кротко сказал Пуаро.

— Удобнее всего начать с туфель, которые вы вернули сегодня Салли Финч. Как вы помните, была украдена одна туфля. Всего одна.

— Да, и помнится, меня это поразило, — сказал Пуаро.

Колин Макнаб подался вперед, его красивое, но холодное лицо оживилось.

— Но истинный смысл происходящего, конечно же, ускользнул от вас! А ведь история с туфелькой — превосходная, наглядная иллюстрация современных теорий. Мы имеем дело с ярко выраженным «комплексом Золушки». Вам, вероятно, знакома сказка о Золушке?

— Лишь во французском варианте.

— Золушка, бесплатная поденщица, сидит у очага; ее сестры, разодетые в пух и прах, собираются на бал в королевский дворец. Фея, крестная Золушки, тоже отправляет девушку на бал. Когда часы бьют полночь, ее наряд превращается в лохмотья, и она поспешно убегает из дворца, теряя по дороге башмачок. Стало быть, мы имеем дело с человеком, который мысленно отождествляет себя с Золушкой (разумеется, подсознательно). Тут налицо и фрустрация[2] и зависть, и комплекс неполноценности. Девушка крадет туфельку. Почему?

— Девушка?

— Ну конечно! — укоризненно произнес Колин. — Это и дураку понятно.

— Ну, знаете, Колин! — воскликнула миссис Хаббард.

— Пожалуйста, продолжайте, — вежливо сказал Пуаро.

— Возможно, она и сама толком не знает, почему она это делает, но ее подсознательное желание вполне понятно. Она хочет быть принцессой, хочет, чтобы принц ее заметил и полюбил. Важно и то, что она крадет туфельку у симпатичной девушки, которая как раз собирается на вечеринку. — Трубка Колина давно погасла; он помахивал ею, все больше воодушевляясь. — А теперь рассмотрим некоторые другие события. Девушка, как сорока, крадет безделушки, так или иначе связанные с понятием женской привлекательности: компактную пудру, губную помаду, серьги, браслет, кольцо. Любая из краж имеет двойную подоплеку. Девушка хочет, чтобы ее заметили. И даже наказали — такое желание нередко наблюдается у малолетних преступников. Это не воровство в обычном смысле слова. Такими людьми движет вовсе не жажда обогащения, а нечто иное. Из тех же самых побуждений богатые женщины, бывает, крадут в магазине вещи, которые они вполне могут купить.

— Глупости! — яростно возмутилась миссис Хаббард. — Просто есть люди без стыда и совести, вот и вся премудрость!

— Однако среди украденных вещей было бриллиантовое кольцо, — сказал Пуаро, не обращая внимания на миссис Хаббард.

— Его вернули.

— Но неужели, мистер Макнаб, вы и стетоскоп причисляете к женским безделушкам?

— О, история со стетоскопом затрагивает еще более глубокие уровни подсознания. Не очень привлекательные женщины могут сублимироваться, добиваясь успехов в профессиональной деятельности.

— Понятно, вы не хотите ставить меня в неловкое положение! — Пуаро внезапно подался вперед и похлопал молодого человека по коленке. — А чернила, которыми залили конспекты, а шарф, изрезанный на мелкие кусочки, — вы и к этому относитесь спокойно?

Куда только девался благодушный, менторский тон Колина!

— Нет, — сказал он. — Поверьте, я встревожен. Дело серьезное. Девушку нужно лечить, причем срочно. Однако этим должны заниматься врачи, а не полиция. Ведь бедняжка сама не ведает, что творит. Она совершенно запуталась. Если бы я…

— Значит, вам известно, кто она? — прервал его Пуаро.

— Скажем, у меня есть основания подозревать кое — кого.

Пуаро пробормотал, как бы подводя итог рассуждениям:

— Девушка, не имеющая особого успеха у мужчин. Робкая. Привязчивая. Не очень быстро соображающая. Не удовлетворенная жизнью и одинокая. Девушка…

В дверь постучали. Пуаро замолк. Стук повторился.

— Войдите! — крикнула миссис Хаббард.

Дверь открылась, и в комнату вошла Селия Остин.

— Ага, — кивнул Пуаро. — Так я и думал: мисс Селия Остин.

Селия с тоской посмотрела на Колина.

— Я не знала, что ты здесь, — сказала она прерывающимся голосом. — Я пришла, чтобы…

Она глубоко вздохнула и кинулась к миссис Хаббард:

— Пожалуйста, прошу вас, не вызывайте полицию! Это я виновата. Вещи брала я. Не знаю почему. Сама не понимаю. Я не хотела. На меня вдруг что — то нашло. — Она обернулась к Колину: — Теперь ты знаешь, на что я способна… и, наверное, даже видеть меня не захочешь. Я знаю, я — ужасная.

— Вовсе нет, с чего ты взяла? — сказал Колин. Его бархатный голос был теплым и ласковым. — Ты просто немножко запуталась, вот и все. Это такая болезнь… от искаженного восприятия действительности. Доверься мне, Селия, и я быстро тебя вылечу.

— Да, Колин? Правда?

Селия смотрела на него с нескрываемым обожанием. Он отеческим жестом взял ее за руку:

— Но теперь все будет хорошо, и тебе не придется нервничать. — Он поднялся со стула и жестко посмотрел на миссис Хаббард. — Я надеюсь, — сказал он, — что больше не будет никаких разговоров про полицию. Ничего действительно ценного украдено не было, а все, что Селия взяла, она вернет.

— Браслет и пудру я вернуть не могу, — встревоженно перебила его Селия. — Я их выбросила в туалет. Но я куплю новые.

— А стетоскоп? — спросил Пуаро. — Куда вы дели стетоскоп?

Селия покраснела:

— Никакого стетоскопа я не брала. Зачем мне старый дурацкий стетоскоп? — Она зарделась еще больше. — И я не заливала чернилами конспекты Элизабет. Я не способна на такую пакость.

— Но шарфик мисс Хобхауз вы все — таки разрезали на мелкие кусочки, мадемуазель.

Селия смутилась и запинаясь ответила:

— Это совсем другое. Я хочу сказать, что Валери на меня не обиделась.

— А рюкзак?

— Я его не трогала. Но тот, кто его разрезал, сделал это просто со зла.

Пуаро взял реестр украденных вещей, который он переписал из блокнота миссис Хаббард.

— Скажите мне, — произнес он, — и я надеюсь, что теперь — то вы скажете правду: что вы взяли из этого списка?

Селия взглянула на листок и тут же ответила:

— Я ничего не знаю про рюкзак, электрические лампочки, борную кислоту и морскую соль, а кольцо я взяла по ошибке. Как только я осознала, что оно дорогое, я его вернула.

— Понятно.

— Я не хотела поступать бесчестно. Я просто…

— Просто — что?

Взгляд Селии стал затравленным.

— Не знаю… правда, не знаю… У меня в голове такая каша…

Колин властно вмешался:

— Я буду вам очень признателен, если вы оставите Селию в покое. Обещаю, что это больше не повторится. Отныне я полностью отвечаю за Селию.

— О, Колин, какой ты хороший!

— Я хочу, чтобы ты побольше рассказала мне о своей жизни, о детстве. Ведь твои отец и мать не очень ладили между собой?

— Да, это был сплошной кошмар… моя семья…

— Так я и думал. А…

Миссис Хаббард резко прервала его, заявив:

— Хватит, замолчите! Я рада, что вы, Селия, пришли и во всем сознались. Вы причинили нам много беспокойства и неприятностей, и вам должно быть стыдно. Но я верю, что вы не проливали чернила на конспекты Элизабет. Это на вас совершенно не похоже. А теперь уходите оба. Я от вас устала.

Когда дверь за ними закрылась, миссис Хаббард глубоко вздохнула:

— Ну, что вы обо всем этом думаете?

В глазах Пуаро заплясали искорки:

— По — моему, мы присутствовали при объяснении в любви… на современный лад.

Миссис Хаббард возмущенно взмахнула рукой:

— Господь с вами!

— Другие времена, другие нравы, — пробормотал Пуаро. — В моей юности молодые люди давали почитать девушкам теософские труды и обсуждали «Синюю птицу» Метерлинка. Мы были сентиментальны и романтичны. Теперь же юноши с девушками сходятся на почве комплексов и неустроенной жизни.

— Полный бред, — сказала миссис Хаббард.

Пуаро покачал головой:

— Почему бред? У них тоже есть нравственные устои, но беда в том, что молодые ученые — правдолюбцы типа Колина видят вокруг одни только комплексы и трудное детство своих подопечных и считают их жертвами.

— Отец Селии умер, когда ей было четыре года, — сказала миссис Хаббард. — Она росла с матерью, женщиной глуповатой, но милой, и детство у нее было вполне нормальным.

— Но у нее хватит ума не рассказывать этого юному Макнабу. Она будет говорить то, что ему хочется услышать. Она слишком сильно в него влюблена.

— Неужели вы верите во всю эту чушь, месье Пуаро?

— Я не верю в то, что у Селии «комплекс Золушки», равно как и в то, что она воровала, не ведая, что творит. На мой взгляд, она крала, желая привлечь внимание честного Колина Макнаба, и вполне в этом преуспела. Если бы она была всего только хорошенькой, но застенчивой, обычной девушкой, он, скорее всего, никогда не обратил бы на нее внимания. По — моему, — сказал Пуаро, — девушка готова горы сдвинуть с места, лишь бы окрутить молодого человека.

— Никогда бы не подумала, что у нее хватит на это мозгов, — сказала миссис Хаббард.

Пуаро не ответил. Он сидел нахмурившись, а миссис Хаббард продолжала:

— Значит, мы с вами попали пальцем в небо. Умоляю, простите меня, месье Пуаро, за то, что я докучала вам такими пустяками! Но, слава богу, все позади.

— Нет — нет, — покачал головой Пуаро. — Думаю, конец еще не близок. Мы выяснили кое — что, лежавшее на поверхности. Но многое осталось невыясненным, и у меня создается впечатление, что дело серьезное, очень серьезное.

Миссис Хаббард покраснела:

— Неужели, месье Пуаро? Вы действительно так думаете?

— Мне так кажется… Простите, мадам, нельзя ли мне поговорить с мисс Патрисией Лейн? Я хочу посмотреть на кольцо, которое пытались у нее украсть.

— Конечно, о чем речь! Я сейчас же ее позову. А мне надо поговорить с Леном Бейтсоном.

Вскоре явилась Патрисия Лейн. Она вопросительно смотрела на Пуаро.

— Извините, что отрываю вас от дел, мисс Лейн.

— Ничего, ничего. Я ничем не занималась. Миссис Хаббард сказала, что вы хотели взглянуть на кольцо. — Она сняла с пальца кольцо и протянула его Пуаро. — Бриллиант действительно крупный, но оправа старомодная. Кольцо подарил моей маме отец в честь помолвки.

Пуаро кивнул, рассматривая кольцо.

— А она жива, ваша матушка?

— Нет. Мои родители умерли.

— Мне очень жаль.

— Да, они были хорошими людьми, но, увы, я никогда не ощущала с ними особенной близости. Потом я раскаивалась. Маме хотелось иметь веселую, хорошенькую дочку, которая любила бы наряжаться и вести светскую жизнь. Она очень переживала, когда я стала археологом.

— А вы с детства были очень серьезной?

— Да, пожалуй. Ведь жизнь так коротка, и надо успеть в ней чего — то добиться.

Пуаро задумчиво посмотрел на нее.

Патрисии Лейн было, по его мнению, лет тридцать. Она почти не пользовалась косметикой, лишь слегка, очень аккуратно, подкрашивала губы. Пепельные волосы зачесаны назад, прическа самая что ни на есть простая. Спокойные, милые голубые глаза серьезно смотрят из — за очков.

«Никакой изюминки, боже мой! — воскликнул про себя Пуаро. — А одежда — то, одежда! Как это говорится: из бабушкиных сундуков! Какое точное выражение!»

Во взгляде его сквозило неодобрение. Ровный, вежливый голос Патрисии казался ему утомительным. «Эта девушка, конечно, умная и образованная, — подумал он, — но, увы, с каждым годом она будет становиться все большей занудой. А к старости… — На мгновение ему вспомнилась графиня Вера Русакова. Что за роскошная, экзотическая женщина, даже на закате своих лет! А современные девицы… — Впрочем, может, я просто старею, — сказал себе Пуаро. — Даже эта девушка может кому — нибудь казаться истинной Венерой».

Но только не ему.

А Патрисия продолжала:

— Мне действительно неприятно, что Бесс, ну… мисс Джонстон так пострадала. По — моему, зеленые чернила взяли специально, чтобы скомпрометировать Нигеля. Но уверяю вас, месье Пуаро, Нигель никогда не сделал бы ничего подобного!

— А! — Пуаро взглянул на нее с интересом.

Она покраснела и оживилась.

— Нигеля трудно понять, — откровенно сказала она. — Ведь у него было трудное детство.

— Мой бог, опять та же песня!

— Простите, что вы сказали?

— Нет — нет, ничего. Так вы говорили…

— О Нигеле. С ним нелегко ладить. Он совершенно не признает авторитетов. Он умен, это редкостного ума человек, но порой он ведет себя не очень правильно. Он любит насмешничать. И слишком высокомерен, чтобы оправдываться или выгораживать себя. Даже если его все будут подозревать в том, что он залил чернилами конспекты, он не станет оправдываться, а просто скажет: «Пусть думают, если им хочется». А это страшно глупо.

— Вы давно его знаете?

— Нет, примерно год. Мы познакомились во время поездки по замкам Луары. Он заболел гриппом, а потом подхватил воспаление легких, и я его выхаживала. У него очень хрупкое здоровье, и он себя совсем не бережет. Он такой независимый, но в каких — то вопросах — сущий младенец, которому нужна нянька.

Пуаро вздохнул. Он вдруг страшно устал от любви… Сначала Селия, смотревшая на Колина преданными собачьими глазами. А теперь Патрисия, этакая безгрешная мадонна. Конечно, без любви жить нельзя; молодые люди должны выбирать своих суженых, но он, Пуаро, к счастью, уже далек от этого.

Он встал.

— Вы позволите мне, мадемуазель, взять ваше кольцо? Завтра я его обязательно верну.

— Конечно, возьмите, — чуть удивленно ответила Патрисия.

— Вы очень любезны. И прошу вас, мадемуазель, будьте осторожны.

— Осторожна? Но почему?

— Если бы я знал! — сказал Эркюль Пуаро. Он был по — прежнему встревожен.

Глава 6

Следующий день миссис Хаббард прожила как в кошмарном сне. Утром, когда она встала, ей показалось, что у нее гора с плеч свалилась. Снедавшие ее сомнения по поводу недавних событий наконец рассеялись. Во всем оказалась виновата глупая девчонка и ее глупые современные взгляды, которых миссис Хаббард просто не выносила. И отныне в доме вновь воцарится порядок.

Но, спустившись в благодушном настроении к завтраку, миссис Хаббард поняла, что, как и раньше, живет на вулкане. Студенты словно сговорились и вели себя в то утро просто из рук вон плохо, правда, каждый на свой лад.

Мистер Чандра Лал, узнав о диверсии, учиненной в комнате Элизабет, весь кипел и тараторил без умолку.

— Притеснение, — шипел он, брызгая слюной, — это явное притеснение со стороны европейцев! Они презирают людей других рас, они полны предрассудков. Случай с Элизабет — типичнейшее проявление расизма.

— Успокойтесь, мистер Лал, — сухо сказала миссис Хаббард. — Ваши обвинения необоснованны. Никому не известно, кто это сделал и по какой причине.

— Разве, миссис Хаббард? А я думал, что Селия пришла к вам и покаялась, — удивилась Джин Томлинсон. — Я так обрадовалась, узнав об этом! Мы должны быть к ней милосердны.

— Фу, как ты набожна, Джин! — сердито воскликнула Валерии Хобхауз.

— По — моему, так говорить жестоко.

— «Покаялась»! — передразнил Нигель, передернув плечами. — Мерзейшее слово.

— Не понимаю, почему тебе не нравится. Оно в ходу среди членов Оксфордской общины[3] и…

— Что ты городишь? Неужели ты решила попотчевать нас на завтрак Оксфордской общиной?

— Что происходит, ма? Неужели Селия действительно воровка? Значит, она поэтому не вышла сегодня к завтраку?

— Простите, я не понимаю, — сказал Акибомбо.

Но ввести его в курс дела никто не удосужился. Всем не терпелось высказать свое мнение.

— Бедняжка, — гнул свою линию Лен Бейтсон. — Она что, сидела без денег?

— А знаете, я ничуть не удивилась, — с расстановкой сказала Салли. — Я все время подозревала…

— Но неужели Селия залила мои конспекты? — недоверчиво спросила Элизабет Джонстон. — Удивительно, просто не верится.

— Селия не прикасалась к вашим конспектам, — сказала миссис Хаббард. — Я прошу вас немедленно прекратить дискуссию. Я собиралась спокойно рассказать вам обо всем попозже, но…

— Но Джин вчера вечером подслушала ваш разговор, — сказала Валери.

— Я не подслушивала. Просто я случайно…

— Да говори уж начистоту, Бесс, — перебил Нигель. — Ты прекрасно знаешь, кто пролил чернила. Ведь мерзавец Нигель сам сознался, что залил твои конспекты чернилами из своего пузырька. Стало быть, это моя работа!

— Он не виноват, он притворяется! Нигель, ну зачем ты валяешь дурака?

— А ведь на самом деле я попытался проявить благородство и выгородить тебя, Пат. Не ты ли вчера утром просила у меня чернила?

— Простите, я не понимаю, — сказал Акибомбо.

— А тебе и не нужно понимать, — ответила Салли. — На твоем месте я бы сидела и помалкивала.

Мистер Чандра Лал подскочил как ужаленный:

— А потом вы спрашиваете, почему в мире царит насилие? И почему Египет претендует на Суэцкий канал?

— Черт побери! — заорал Нигель и грохнул чашку о блюдце. — Сперва Оксфордская община, теперь политика! Не дают спокойно позавтракать! Я ухожу.

Он злобно отшвырнул стул и вылетел из комнаты.

— На улице холодно, ветер! Надень пальто! — кинулась вслед за ним Патрисия.

— Кудах — та — тах! — язвительно заквохтала Валери. — У нее скоро вырастут перышки.

Француженка Женевьев, еще недостаточно хорошо знавшая английский, чтобы понимать такой бурный речевой поток, внимательно слушала Рене, который переводил ей на ухо, о чем говорят за столом. Внезапно она вскричала по — французски срывающимся голосом:

— C’est cette petite qui m’a volé mon compact? Ah, par exemple! J’irai а police. Je ne supporterai pas une pareille…[4]

Колин Макнаб уже давно пытался вставить свое веское слово, но его глубокий снисходительный бас утонул во всеобщем шуме и гаме. Тогда он перестал церемониться и со всего размаху стукнул кулаком по столу, да так, что тут же воцарилось молчание. Вазочка с мармеладом слетела со стола и разбилась.

— Замолчите вы наконец и дайте сказать мне! В жизни не встречал такого вопиющего невежества и злобы! Вы хотя бы чуточку разбираетесь в психологии? Поверьте, девушка не виновата. Она переживала тяжелый эмоциональный кризис; с ней надо обращаться крайне бережно и заботливо, иначе она останется калекой на всю жизнь. Я вас предупреждаю: с ней надо обращаться бережно, именно это ей сейчас необходимо.

— Постой — постой, — звонким занудливым голосом сказала Джин. — Я с тобой, конечно, согласна насчет бережного обращения с Селией, но все равно мы же не можем ей потакать! Я хочу сказать, потакать воровству!

— Воровству! — повторил Колин. — Но это не воровство. Черт побери, меня от вас тошнит… от всех.

— Интересная пациентка, да, Колин? — усмехнулась Валери.

— Для исследователя, интересующегося проблемами мышления, безусловно.

— Конечно, у меня она ничего не украла, — начала Джин, — но я думаю…

— У тебя — то она, естественно, ничего не взяла, — сурово оборвал ее Колин. — Но вряд ли бы ты обрадовалась, узнав почему.

— Не понимаю, о чем ты…

— Да брось, Джин, — сказал Лен Бейтсон. — Хватит пререкаться. Мы с тобой опаздываем.

Они ушли.

— Скажи Селии, пусть не вешает носа, — бросил Лен через плечо Колину.

— Я хочу выразить официальный протест, — заявил мистер Чандра Лал. — У меня выкрали борную кислоту, которая крайне необходима для моих глаз, воспаляющихся от упорных занятий.

— Вы тоже опоздаете, мистер Лал, — твердо сказала миссис Хаббард.

— Мой преподаватель сам не отличается пунктуальностью, — мрачно ответил мистер Чандра Лал, но пошел к двери. — И потом, он ведет себя неразумно и некорректно, когда я задаю ему глубоко научные вопросы…

— Mais il faut qu’elle me le rende, com — pac![5] — сказала Женевьев.

— Вы должны говорить по — английски, Женевьев. Вы никогда не выучите язык, если, волнуясь, будете переходить на французский. Кстати, вы обедали в это воскресенье в пансионате и не заплатили мне.

— Ах, я оставила кошелек в комнате. Я заплачу вечером… Viens, René, nous serons en retard..[6]

— Простите, — сказал Акибомбо, умоляюще глядя вокруг, — я не понимаю.

— Пойдем, Акибомбо, — сказала Салли. — Я тебе все объясню по дороге в институт.

Она ободряюще кивнула миссис Хаббард и увела с собой сбитого с толку Акибомбо.

— О боже! — глубоко вздохнула миссис Хаббард. — И что меня дернуло пойти на эту работу?

Валери, единственная, кто оставался в комнате, дружески улыбнулась ей.

— Не переживайте, мама Хаббард, — сказала она. — У ребят нервы на взводе, но, к счастью, все выяснилось.

— Надо сказать, я была просто потрясена.

— Чем? Тем, что виновата Селия?

— Да. А вы разве не удивились?

Валери как — то рассеянно ответила:

— Да нет, это было довольно ясно.

— Неужели вы ее подозревали?

— Кое — что казалось мне подозрительным. Но как бы там ни было, она своего добилась — заполучила Колина.

— Да, но, по — моему, в этом есть что — то недостойное.

— Ну не пистолетом же ему угрожать! — рассмеялась Валери. — А коли так, то почему бы не прикинуться клептоманкой? Не переживайте, мамочка. И ради всего святого, заставьте Селию вернуть Женевьев пудру, а то она нас со света сживет.

Миссис Хаббард вздохнула:

— Нигель разбил свое блюдце, а вазочка с мармеладом разлетелась вдребезги.

— Кошмар, а не утро, да? — сказала Валери и направилась к двери.

Потом из холла донесся ее радостный голос:

— Доброе утро, Селия. Тучи рассеялись. Твои прегрешения стали известны, и тебе даровано прощение, ибо так велела милосердная Джин. Что касается Колина, то он сражался как лев, защищая твою честь.

В столовую вошла Селия. Глаза ее были заплаканы.

— Ох, миссис Хаббард…

— Вы очень опаздываете, Селия. Кофе остыл, да и еды почти не осталось.

— Я не хотела ни с кем встречаться.

— Я поняла. Но рано или поздно вам придется встретиться.

— Да, конечно. Но я подумала, что… вечером будет легче. И разумеется, я здесь больше оставаться не могу. Я уеду в конце недели.

Миссис Хаббард нахмурилась:

— А по — моему, зря. Вам сначала будет неловко, это вполне естественно. Но ребята у нас благородные… большинство… И конечно, следует как можно скорее возместить убытки.

Селия радостно подхватила:

— Да — да, я принесла чековую книжку и как раз хотела с вами посоветоваться. — Она опустила глаза. В руках ее были чековая книжка и конверт. — Я написала вам письмо на случай, если не застану вас, хотела извиниться и положить в конверт чек, чтобы вы могли раздать ребятам деньги… Но у меня кончились чернила.

— Мы с вами составим список вещей.

— Я уже составила. По — моему, тут все правильно. Но я не знаю, как лучше сделать: купить новые вещи или отдать за них деньги?

— Я подумаю, сразу мне трудно ответить.

— Но давайте я оставлю вам чек, мне так будет спокойнее.

Миссис Хаббард чуть было не сказала: «Неужели? А с какой стати ты должна успокоиться?»

Однако, вспомнив, что студенты часто сидят на мели, решила, что так, пожалуй, будет лучше. И потом, это утихомирит Женевьев, ведь иначе она закатит скандал миссис Николетис, хотя без скандала все равно не обойтись.

— Ладно. — Миссис Хаббард пробежала глазами список. — Мне трудно сразу определить, сколько это стоит…

— Давайте примерно прикинем, и я выпишу чек. А потом вы спросите у ребят, и если я заплатила лишнее, то вернете мне остаток, а если будет мало, я еще доплачу.

— Хорошо. — Миссис Хаббард нарочно назвала завышенную сумму, но Селия даже не пикнула. Она открыла чековую книжку.

— Черт побери эту ручку! — Селия подошла к полкам, куда студенты клали всякие мелочи. — Никаких чернил, только зеленая нигелевская гадость. Ладно, заправлю ими. Надеюсь, Нигель не будет возражать. Не забыть бы сегодня купить по дороге чернила…

Она заправила ручку, вернулась к столу и выписала чек.

Протягивая его миссис Хаббард, она взглянула на часы:

— Я опаздываю. Пожалуй, я не буду завтракать.

— Нет — нет, съешьте хоть что — нибудь, Селия… хотя бы бутерброд, нельзя идти на работу голодной… Да — да, я вас слушаю?

В комнату вошел Жеронимо, слуга — итальянец, он бурно жестикулировал, и его высохшее обезьянье лицо забавно морщилось.

— Падрона, она только приходила. Она хотела вас видеть. Она совсем сумасшедшая, — добавил он, сопроводив последние слова выразительным жестом.

— Иду, иду!

Миссис Хаббард поспешно пошла к двери, а Селия, схватив булку, торопливо принялась отрезать кусок.

Миссис Николетис металась по комнате, точь — в — точь как тигр в зоопарке перед кормлением.

— Что я слышу? — накинулась она на миссис Хаббард. — Вы бегали в полицию? Тайком от меня? Да что вы о себе мните? Боже мой, что мнит о себе эта женщина?

— Я не бегала в полицию.

— Лжете.

— Миссис Николетис, вы не смеете разговаривать со мной в таком тоне!

— Ах — ах, простите! Конечно, во всем виновата я. Как всегда. Вы все делаете правильно. Только подумать: полиция в моем приличном доме!

— Ну, это нам не впервой, — возразила миссис Хаббард, вспомнив несколько неприятных инцидентов. — У вас был студент из Вест — Индии, который оказался сутенером и…

— Ага! Вы меня попрекаете? Значит, я виновата в том, что мои постояльцы водят меня за нос, живут по фальшивым документам и потом их разыскивает полиция, подозревая в убийстве? И вы еще смеете меня попрекать, меня, претерпевшую из — за них столько мук!

— Неправда, я вовсе вас не попрекаю. Я просто сказала, что полиция здесь не новость, при таком скоплении студентов это, осмелюсь заметить, неизбежно. Но тем не менее на этот раз никто не «бегал в полицию». Просто вчера с нами ужинал один частный детектив, очень опытный человек. Он прочитал студентам интересную лекцию по криминалистике.

— Очень нужна студентам ваша криминалистика! Они сами кого угодно просветят. В кражах, диверсиях и всяких гадостях они и сами крупные специалисты! А помочь, реально помочь никто не хочет.

— Я как раз и пыталась помочь.

— Ну да, вы рассказали вашему приятелю всю подноготную здешней жизни. Вы суетесь не в свое дело!

— Вы не правы. Я отвечаю за спокойствие в доме. И я рада сообщить вам, что все утряслось. Одна из студенток призналась, что в пропаже большей части вещей повинна она.

— Ах мерзавка! — воскликнула миссис Николетис. — Чтоб ее духу тут не было!

— Она сама собирается от нас съехать и хочет возместить убытки.

— Ну и что? Все равно мой прекрасный дом навеки опорочен. Никто не захочет у нас жить! — Миссис Николетис села на диван и разрыдалась. — Никто меня не жалеет, — всхлипывала она. — Как со мной гадко обращаются! Всем на меня наплевать! Никто со мной не считается. Умри я завтра, никто не прольет ни слезинки…

Мудро не отреагировав на последнее заявление, миссис Хаббард вышла из комнаты.

«Боже всемогущий, даруй мне хоть минуту покоя!» — взмолилась она про себя и пошла на кухню к Марии.

Мария держалась замкнуто и отчужденно. В воздухе так и витало слово «полиция».

— Во всем обвинят меня. Меня и Жеронимо — бедняков. Разве можно ждать правосудия на чужбине? Нет, я не могу приготовить ризотто, этот рис не подходит. Я лучше сделаю спагетти.

— Мы вчера на ужин ели спагетти.

— Неважно. У меня на родине едят спагетти каждый день, каждый божий день. Тесто еще никому не повредило.

— Да, но теперь — то вы в Англии.

— Хорошо, тогда я приготовлю жаркое. По — английски. Вы его не любите, но я все равно приготовлю; мясо будет совсем неподжаристым, светлым, на сломанных ребрах, а лук я не обжарю, а сварю…

Мария говорила так зловеще, что миссис Хаббард показалось, будто речь идет о каком — то зверском убийстве.

— Ладно, готовьте что хотите, — сердито произнесла она, уходя из кухни.

Но к шести часам вечера миссис Хаббард вновь обрела прежнюю деловитость. Она оставила кое — кому из студентов записки с просьбой зайти к ней перед ужином и, когда они явились, рассказала им о предложении Селии. Ребята восприняли его благосклонно. Даже Женевьев смягчилась, узнав, как дорого оценила Селия ее пудру, и радостно сказала, что все «предано забвению». А потом глубокомысленно добавила:

— У всякого бывают такие нервные кризисы. Селия богата, ей незачем красть. Нет, она, конечно, была не в себе. Месье Макнаб прав.

Когда прозвучал гонг, созывавший студентов к столу, и миссис Хаббард спустилась вниз, Лен Бейтсон отвел ее в сторону.

— Я подожду Селию в холле, — сказал он, — и приведу в столовую. Пусть она видит, что все в порядке.

— Вы очень любезны, Лен.

— Да что вы, мама Хаббард!

И действительно, когда подавали суп, из коридора донесся громовой голос Лена:

— Пошли, пошли, Селия! Все будут рады тебя увидеть!

Нигель язвительно пробормотал, глядя в тарелку:

— Какие мы сегодня добренькие!

Но больше глумиться не стал и приветственно помахал Селии, которую Лен обнимал за плечи могучей ручищей.

Студенты оживленно заговорили на разные темы, стараясь как можно чаще вовлекать в разговор Селию. Но в конце концов показное благодушие сменилось неловким молчанием. И тут Акибомбо просиял, повернулся к Селии и, наклонившись над столом, произнес:

— Теперь мне объяснили, я раньше не понимал. Ты очень умно воровала. Никто долго не догадывался. Очень умно.

Салли выдохнула:

— Ну, Акибомбо, ты меня доконаешь! — И, не в силах сдержаться от хохота, выбежала в холл. Все рассмеялись от души.

Колин Макнаб опоздал. Он вел себя сдержанно и еще более отчужденно, чем обычно. Когда ужин подходил к концу, но студенты еще не начали расходиться, он встал и смущенно промямлил:

— Я сейчас ухожу, у меня дела. Но я хотел перед уходом сказать… В общем… мы с Селией решили пожениться через год, когда у меня кончится стажировка.

Он стоял, красный от смущения, жалкий, а вокруг раздавались поздравления и насмешливое улюлюканье друзей; наконец страшно сконфуженный, он удалился. Селия же зарделась, но сохраняла спокойствие.

— Ну вот, еще одного хорошего парня окрутили, — вздохнул Лен Бейтсон.

— Я так рада, Селия! — сказала Патрисия. — Надеюсь, ты будешь счастлива.

— Наконец — то на нас снизошла благодать, — сказал Нигель. — Завтра купим кьянти и выпьем за здоровье жениха и невесты. Но почему наша драгоценная Джин так мрачна? Ты что, противница брака?

— Не говори глупостей, Нигель.

— Я всегда считал, что брак гораздо лучше свободной любви. Ты разве со мной не согласна? Особенно для детей. Не очень — то приятно, когда в графе «отец» стоит прочерк.

— Но мать не должна быть слишком молодой, — вмешалась Женевьев. — Так нам говорили на занятиях по физиологии.

— Ну ты даешь! — воскликнул Нигель. — Уж не считаешь ли ты Селию несовершеннолетней? Она вполне зрелая свободная белая женщина.

— Более обидного высказывания не придумаешь! — возмутился мистер Чандра Лал.

— Да нет, мистер Лал, вы неправильно поняли, — сказала Патрисия. — Это просто идиома. Она ничего не значит.

— Я не понимаю, — сказал Акибомбо. — Если выражение ничего не значит, зачем его употреблять?

Внезапно в разговор вмешалась Элизабет Джонстон, в ее голосе звучало легкое раздражение:

— Порой люди говорят вроде бы ничего не значащие фразы, но на самом деле их слова полны скрытого смысла. Нет — нет, я говорю не об этом американизме. Я о другом. — Она обвела взглядом сидящих за столом. — О том, что случилось вчера.

— В чем дело, Бесс? — резко спросила Валери.

— Не надо, — сказала Селия. — Я думаю… я уверена, что завтра все выяснится. Правда — правда. И история с конспектами и с рюкзаком. Все выяснится, если только… человек, который это сделал, признается, как призналась я.

Она говорила искренне, лицо ее пылало, и кое — кто из студентов посмотрел на нее с интересом. Валери произнесла, коротко хохотнув:

— И все мы будем жить долго и счастливо.

После чего студенты встали и направились в гостиную. Каждый хотел услужить Селии и подать ей кофе. Потом включили радио, часть студентов разошлась по своим делам, кто — то пошел заниматься, и в конце концов обитатели дома (вернее, двух домов) на Хикори — роуд отправились спать.

«День выдался страшно долгий и утомительный, — думала миссис Хаббард, блаженно растягиваясь на постели. — Но слава богу, — сказала она себе, — все позади».

Глава 7

Мисс Лемон опаздывала крайне редко, а вернее сказать, не опаздывала никогда. Ни туман, ни буря, ни эпидемии гриппа или дорожные происшествия не могли помешать этой удивительной женщине вовремя прийти на работу. Но в то утро мисс Лемон вместо десяти прибежала, запыхавшись, в пять минут одиннадцатого. Она рассыпалась в извинениях и была какая — то встрепанная.

— Ради бога, простите меня, месье Пуаро, мне, правда, очень неловко. Я как раз собиралась выходить, но тут позвонила сестра.

— Надеюсь, с ней все в порядке?

— Как вам сказать…

Пуаро выжидающе посмотрел на мисс Лемон.

— Она безумно расстроена, просто безумно. Одна из студенток покончила с собой.

Пуаро молча уставился на нее. Потом что — то пробормотал себе под нос.

— Простите, месье Пуаро?

— Как зовут девушку?

— Селия Остин.

— От чего она умерла?

— Говорят, отравилась морфием.

— Может, это несчастный случай?

— Нет — нет, кажется, она оставила записку.

Пуаро тихо сказал:

— Этого я не ожидал. Не этого… Но все равно что — то должно было случиться. — Он поднял глаза на мисс Лемон, застывшую с карандашом в руках и блокнотом наготове. Пуаро вздохнул и покачал головой: — Нет, разберите — ка лучше утреннюю почту. Просмотрите письма и ответьте кому сможете. А я отправлюсь на Хикори — роуд.

Жеронимо впустил Пуаро в дом и, узнав в нем гостя, приходившего два дня назад, заговорщически зашептал, торопливо глотая слова:

— А, это вы, синьор… У нас беда… большая беда. Маленькая синьорина… ее нашли утром в постели мертвую. Сначала приходил доктор. Он качал головой. Теперь пришел инспектор полиции. Он наверху с синьора и падрона. Почему бедняжка решила убить себя? Вчера вечером было так весело, была помолвка.

— Помолвка?

— Да. С мистер Колин, вы знаете, такой большой, темный, всегда курит трубка.

— Понятно.

Жеронимо открыл дверь в гостиную и, впустив туда Пуаро, сказал еще более таинственно:

— Вы будете здесь, хорошо? Когда полиция уходит, я скажу синьора, что вы здесь. Ладно?

Пуаро кивнул, и Жеронимо ушел. Оставшись один, Пуаро, который не отличался особой щепетильностью, как можно тщательнее осмотрел комнату и начал рыться на полках, где хранились личные вещи студентов. Но ничего интересного не обнаружил.

Наверху миссис Хаббард беседовала с инспектором Шарпом, который задавал ей вопросы тихим, извиняющимся голосом. Инспектор, вальяжный мужчина, на первый взгляд казался воплощением кротости.

— Я понимаю, что вы огорчены и нервничаете, — утешающе сказал он. — Но как вам, наверное, уже сообщил доктор Коулз, мы производим дознание и поэтому хотим, так сказать, воссоздать верную картину событий. В последнее время девушка была расстроенной и подавленной, да?

— Да.

— Из — за несчастной любви?

— Не совсем, — замялась миссис Хаббард.

— Будет лучше, если вы мне все расскажете, — убеждающе произнес инспектор Шарп. — Повторяю: мы хотим воссоздать реальный ход событий. У нее были основания, хоть какие — нибудь, чтобы покончить с собой? Может, она была беременна?

— Нет — нет, ничего подобного. А замялась я потому, что девочка тут натворила глупостей, и я думала, что, может, не стоит теперь ворошить старое.

Инспектор Шарп кашлянул.

— Обещаю, что мы будем очень тактичны. Коронер наш — человек опытный. Но мы должны знать, что случилось.

— Да, конечно, вы правы. Дело в том, что месяца три назад… может, чуть больше, в доме стали пропадать вещи… мелочь… ничего особенного.

— То есть безделушки, украшения, нейлоновые чулки? А деньги?

— Нет, деньги, насколько мне известно, не пропадали.

— И виноватой оказалась эта девушка?

— Да.

— Вы поймали ее с поличным?

— Не совсем. За день до ее… смерти к нам приходил на ужин один мой друг, месье Эркюль Пуаро, не знаю, слышали вы о нем или нет…

Инспектор Шарп оторвался от записной книжки. Глаза его расширились. Имя Пуаро ему о многом говорило.

— Месье Пуаро? — переспросил он. — Неужели? Интересно, очень интересно.

— Он прочитал после ужина краткую лекцию, а потом зашла речь о кражах. И тогда он во всеуслышание посоветовал мне обратиться в полицию.

— Прямо так и сказал?

— А вскоре Селия пришла и во всем созналась. Она была очень расстроена.

— На нее хотели подать в суд?

— Нет. Она собиралась возместить убытки, и ребята ее простили.

— Она что, бедствовала?

— Нет. Она работала фармацевтом в больнице Святой Екатерины, неплохо зарабатывала и, по — моему, даже имела кое — какие сбережения. Она жила лучше большинства студентов.

— Значит, воровать ей было незачем, и все же она воровала? — переспросил инспектор, продолжая записывать.

— Очевидно, она была клептоманкой, — ответила миссис Хаббард.

— Ну да, так принято говорить. Но на деле выходит, что люди эти все равно воры, хотя воруют просто так, из любви к искусству.

— Вы к ней, по — моему, несправедливы. Понимаете, тут замешан один молодой человек.

— Ах вот как! И он от нее отвернулся?

— О нет, как раз наоборот! Он горячо ее защищал и, между прочим, вчера вечером, после ужина, объявил о своей помолвке с Селией.

Брови инспектора Шарпа удивленно поползли вверх.

— И после этого она ушла к себе и приняла морфий? Вам не кажется это абсурдным?

— Кажется. Я не могу этого понять.

Миссис Хаббард горестно, в мучительных раздумьях наморщила лоб.

— И тем не менее дело довольно ясное. — Шарп кивнул, указывая на маленький оборванный клочок бумаги, лежавший между ними на столе.

«Дорогая миссис Хаббард, — говорилось в записке, — поверьте: я очень раскаиваюсь, и мне кажется, у меня только один выход».

— Подписи нет, но ведь это ее почерк?

— Да, ее.

Миссис Хаббард произнесла последние слова нерешительно и, нахмурившись, посмотрела на клочок бумаги. Почему ее не покидает чувство, что тут дело нечисто?

— Единственный отпечаток пальцев, оставшийся на записке, несомненно, принадлежит Селии, — сказал инспектор. — Морфий был в небольшом флаконе с наклейкой больницы Святой Екатерины, а вы мне говорили, что она там работала фармацевтом. Она имела доступ к шкафчику с ядами и, очевидно, взяла морфий оттуда. Скорее всего, она принесла морфий вчера, когда у нее созрела мысль о самоубийстве.

— Нет — нет, не верю. Это нелепо. Она была так счастлива вчера вечером!

— Стало быть, когда она пошла к себе, ее настроение изменилось. Может, в ее прошлом таилось что — то такое, о чем вы не знаете. И она боялась разоблачения. А она была сильно влюблена в этого юношу… как, кстати, его зовут?

— Колин Макнаб. Он проходит стажировку в больнице Святой Екатерины.

— А, значит, он врач? Гм… И работает в больнице Святой Екатерины?

— Селия его очень любила. Думаю, больше, чем он ее. Он довольно эгоцентричный молодой человек.

— Ну, тогда, наверное, в этом все и дело. Она считала себя недостойной его или, допустим, не рассказала ему всей правды о своей прошлой жизни. Она была совсем юной, да?

— Ей было двадцать три года.

— В этом возрасте они такие идеалисты, относятся к любви очень серьезно. Да, боюсь, дело в этом. Жаль. — Он встал со стула. — К сожалению, нам придется предать дело гласности, но мы постараемся умолчать о подробностях. Благодарю вас, миссис Хаббард, за исчерпывающую информацию. Насколько я понял, мать девушки умерла два года назад, и у Селии Остин осталась только пожилая тетушка, проживающая в Йоркшире. Мы с ней свяжемся.

Он взял со стола клочок бумаги, испещренный неровными, как бы задыхающимися от волнения буквами.

— Тут что — то нечисто, — внезапно произнесла миссис Хаббард.

— Нечисто? В каком смысле?

— Не знаю… Но мне все время кажется, что я вот — вот пойму… Боже мой, что же это?

— А вы уверены, что письмо написано ею?

— Да нет, не в этом дело. — Миссис Хаббард надавила пальцами на веки. — Я сегодня страшно туго соображаю, — извиняющимся тоном добавила она.

— Конечно, вы так устали, — мягко проговорил инспектор. — Надеюсь, что сегодня мне не придется вас больше утруждать.

Инспектор Шарп открыл дверь и чуть не упал на Жеронимо, прильнувшего к замочной скважине.

— Привет! — любезно сказал инспектор Шарп. — Значит, подслушиваем, да?

— Нет — нет, — ответил Жеронимо с видом оскорбленной добродетели. — Я никогда не слушаю, никогда! Я просто приносил известие.

— Ах вот как! И о чем же ваше известие?

— Только то, что внизу стоит джентльмен и он хочет видеть та синьора Хаббард, — угрюмо пробормотал Жеронимо.

— Понятно. Ну что ж, сынок, иди скажи ей…

Инспектор пошел было по коридору, но вдруг решил последовать примеру итальянца и, резко повернувшись, на цыпочках неслышно вернулся назад. Кто знает, правду ли сказал маленький человечек с обезьяньим лицом?

Когда инспектор подошел к двери, Жеронимо как раз говорил:

— Джентльмен, который приходил на ужин та ночь, джентльмен с усами хочет видеть синьора.

— А? Что? — рассеянно откликнулась миссис Хаббард. — Ах да, спасибо, Жеронимо. Я сейчас бегу.

«Ага, усатый джентльмен! — усмехнулся про себя Шарп. — Держу пари, я знаю, о ком речь». Он спустился вниз и вошел в гостиную.

— Приветствую вас, месье Пуаро! Сколько лет, сколько зим!

Пуаро без тени смущения поднялся с колен — он рылся на нижней полке возле камина.

— Кого я вижу? Неужели инспектор Шарп? Но вы раньше работали в другом участке.

— Меня перевели два года назад. Помните то дело в Крейз — Хилл?

— Как не помнить! Столько воды с тех пор утекло… Вы, правда, по — прежнему молоды, инспектор…

— Да будет вам, будет…

— А я вот совсем стариком стал. Эх! — вздохнул Пуаро.

— Но порох в пороховницах еще остался, не так ли, месье Пуаро?

— В каком смысле?

— Ну, неспроста же вы приходили сюда позавчера вечером читать лекцию по криминалистике!

Пуаро улыбнулся:

— О нет, все было очень просто. Миссис Хаббард — она здесь работает — приходится сестрой моей достопочтенной секретарше, мисс Лемон. Она — то и попросила меня…

— Прийти сюда и разобраться что к чему, а вы согласились, да?

— Совершенно верно.

— Но почему? Вот что мне хочется узнать. Что тут было особенного?

— Такого, что могло меня заинтересовать?

— Вот именно. Сами посудите: глупых девчонок, ворующих по мелочам, можно встретить сплошь и рядом. Это для вас слишком мелко, месье Пуаро.

Пуаро покачал головой:

— Все далеко не так просто.

— Но почему? В чем сложность?

Пуаро сел на стул и, слегка поморщившись, стряхнул пыль со штанин.

— Если бы я знал, — просто ответил он.

Шарп нахмурился:

— Не понимаю.

— Я тоже… Видите ли… украденные вещи, — Пуаро покачал головой, — представляют собой бессмысленный набор предметов, между ними нет никакой связи. Это похоже на ряд следов, причем разных. Совершенно отчетливо видны следы «глупой девчонки», как вы изволили выразиться… Но ими картина не исчерпывается. Другие события, которые, по идее, следовало бы связать с Селией Остин, упорно выпадают из общей картины. Они вроде бы бессмысленны, бесцельны. И в них чувствуется злой умысел, а Селия была совсем не злой девушкой.

— Она была клептоманкой?

— Я бы не сказал.

— Ну, тогда мелкой воровкой?

— Нет. На мой взгляд, воруя мелочи, она пыталась привлечь к себе внимание одного молодого человека.

— Колина Макнаба?

— Да. Она была безумно в него влюблена. А он ее не замечал. И вот милая, симпатичная, хорошо воспитанная девочка прикинулась воровкой. Игра оказалась беспроигрышной. Колин Макнаб тут же на нее… как это говорят… клюнул.

— Ну, стало быть, он законченный идиот.

— Отнюдь. Он просто выдающийся психолог.

— А — а, — протянул инспектор Шарп. — Так вот какого он поля ягода! Теперь я понимаю… — На его лице мелькнула слабая улыбка. — А девчонка ловка, ловка!

— Да, и это невероятно, — сказал Пуаро и еще раз задумчиво повторил: — Невероятно.

Инспектор Шарп насторожился:

— Что вы хотите сказать, месье Пуаро?

— Мне пришло в голову… и до сих пор кажется, что она не сама додумалась до такой хитрости.

— Но зачем кому — то понадобилось вмешиваться в ее дела?

— Откуда мне знать? Может, из альтруизма. Или по какой — то другой причине. Это покрыто мраком неизвестности.

— А кто, как вы думаете, мог подать ей мысль о кражах?

— Не знаю… хотя… впрочем, вряд ли…

— Но я никак не пойму, — принялся размышлять вслух Шарп, — если ее хитроумные планы удались, то какого черта ей было кончать с собой?

— Ответ прост: у нее не было на то ни малейших оснований.

Мужчины переглянулись, и Пуаро тихо спросил:

— А вы уверены, что произошло самоубийство?

— Ну, это ясно как божий день. Никаких оснований предполагать что — либо иное нет…

Дверь открылась, и вошла миссис Хаббард. Щеки ее пылали, вид у нее был торжествующий. Она шла, выставив вперед подбородок, готовая ринуться в бой.

— Поняла! — победоносно воскликнула она. — Доброе утро, месье Пуаро. Инспектор, я поняла! Меня вдруг озарило. Знаете, почему записка мне казалась странной? Селия не могла ее написать, никак не могла!

— Но почему, миссис Хаббард?

— Потому что она написана обычными синими чернилами. А Селия заправила ручку зелеными, вон теми. — Миссис Хаббард кивком указала на полку. — Это было вчера утром, во время завтрака.

Преобразившийся на глазах инспектор Шарп быстро вскочил и вышел из гостиной. Через мгновение он появился вновь.

— Вы правы, — сказал он. — Я проверил, и действительно — единственная ручка, которую нашли в комнате девушки, та, что лежала возле кровати, заправлена зелеными чернилами. А они…

Миссис Хаббард продемонстрировала ему почти пустой пузырек. А потом четко и ясно рассказала о том, что произошло тогда в столовой.

— Я уверена, — закончила она, — что клочок бумаги, который считали запиской, был вырван из письма. Того, что Селия написала мне вчера, а я его так и не прочла.

— А что она с ним сделала? Вы не помните?

Миссис Хаббард покачала головой:

— Я оставила ее одну и ушла, у меня было много дел. Должно быть, она положила письмо в столовой и забыла о нем.

— А кто — то нашел и прочитал… кто — то… — Инспектор осекся. — Вы понимаете, что это значит? — спросил он. — У меня никак не шел из головы этот обрывок. Ведь в комнате было полно бумаги, и гораздо естественнее было бы написать предсмертную записку на целом листе. Значит, кто — то счел возможным использовать клочок письма, чтобы внушить всем мысль о самоубийстве девушки. — Он помолчал и медленно продолжил: — А это значит, что произошло…

— Убийство, — сказал Эркюль Пуаро.

Глава 8

Хотя Пуаро и не одобрял английский обычай пить чай в пять часов дня, считая, что это нарушает правильный режим питания, но для гостей он все — таки чай устраивал.

Запасливый Джордж извлек по торжественному случаю большие чашки, коробку лучшего индийского чая, а также водрузил на стол тарелку с горячими маслеными пышками, хлеб, джем и большой кусок воздушного ароматного кекса.

Все это было подано для услады инспектора Шарпа, который с довольным видом откинулся на спинку стула, попивая третью чашку чаю.

— Вы не сердитесь на меня за то, что я свалился вам как снег на голову, месье Пуаро? Студенты начнут возвращаться в общежитие через час, и я решил пока что заскочить к вам. Мне нужно будет всех допросить, а, честно говоря, меня это мало привлекает. Вы с ними общались тогда, вечером, вот я и подумал: может, вы кое — что мне расскажете, хотя бы про иностранцев?

— Вы считаете, что я хорошо разбираюсь в иностранцах? Но, мой дорогой, среди них не было ни одного бельгийца!

— Бельгийца? Ах да, конечно! Вы хотите сказать, что раз вы — бельгиец, то все прочие для вас такие же иностранцы, как и для меня. Но, думаю, вы не совсем правы. Наверное, вы все — таки лучше меня разбираетесь в европейцах, хотя индусы и африканцы для вас, возможно, тоже загадка.

— Вы бы лучше обратились к миссис Хаббард. Она несколько месяцев тесно общалась с ребятами, а она — то прекрасно разбирается в людях.

— Да, она очень умна и проницательна. На нее можно положиться. Еще мне предстоит побеседовать с хозяйкой пансионата. Утром ее не было. Ей принадлежит несколько таких пансионатов и студенческих клубов. Похоже, она не пользуется особой любовью студентов.

Пуаро немного помолчал, а потом спросил:

— Вы ходили в больницу Святой Екатерины?

— Ходил. Главный фармацевт вел себя весьма любезно. Он был потрясен и расстроен, узнав про Селию.

— Что он о ней говорил?

— Она проработала там без малого год, и ее очень любили. Он сказал, что девушка была медлительной, но к работе относилась добросовестно. — Помолчав, инспектор добавил: — Как мы и подозревали, морфий попал в пансионат из больницы.

— Правда? Это интересно… и довольно странно.

— Это был тартрат морфия. Хранили его в фармакологическом отделении, в шкафчике с ядами, на верхней полке — среди редко употребляющихся лекарств. Сейчас больше в ходу инъекции, и поэтому гидрохлорид морфия более популярен, чем тартрат. Похоже, на лекарства существует такая же мода, как и на все остальное. Доктора в этом смысле как стадо баранов. Стоит одному объявить какое — нибудь лекарство панацеей, как остальные ни о чем другом и слышать не хотят. Конечно, заведующий мне этого не говорил, я сам так считаю. Там же, на верхней полке, хранятся лекарства, которые пользовались когда — то большим спросом, а теперь уже давно не прописывают.

— Значит, исчезновение маленького пыльного флакончика заметили бы не сразу?

— Совершенно верно. Переучет проводится нечасто, в последнее время тартрат морфия лежит без дела. Пузырька не хватились бы до очередной ревизии, если бы, конечно, он не понадобился раньше. У всех трех фармацевтов есть ключи от шкафа с ядами и от шкафа, где хранятся особо опасные лекарства. Когда им нужно лекарство, они отпирают шкаф, а в напряженные дни (то есть практически ежедневно) лекарства требуются постоянно, и поэтому шкафы не запираются до самого конца рабочего дня.

— Кто, кроме Селии, имел к ним доступ?

— Еще две женщины — фармацевта, однако они не имеют никакого отношения к Хикори — роуд. Одна из них работает в больнице уже четыре года; вторая пришла несколько недель назад, раньше работала в Девоне, тоже в больнице, послужной список у нее хороший. Кроме того, есть три старших провизора, проработавших в больнице Святой Екатерины много лет. Все они имеют, так сказать, законный доступ к лекарствам. Есть еще старуха поломойка. Она убирает в аптеке с девяти до десяти часов утра и могла бы стащить флакончик из шкафа, улучив момент, когда девушки отпускали лекарства покупателям или готовили препараты для стационарных больных. Но она в больнице уже давно, и вряд ли это ее рук дело. Санитар тоже заходит за лекарствами, и, конечно же, он мог потихоньку взять флакончик, но это тоже маловероятно.

— А кто из посторонних бывает в отделении?

— Тьма народу. В кабинет главного провизора надо идти через аптеку; торговые агенты крупных аптек, отпускающих лекарства оптом, тоже идут через фармакологию в подсобные помещения. И конечно, к служащим заходят друзья, нечасто, но все равно заходят.

— Это уже обнадеживает. Кто в последнее время заходил к Селии Остин?

Шарп заглянул в записную книжку:

— В прошлый вторник заходила девушка, Патрисия Лейн. Она договорилась с Селией пойти в кино после работы.

— Патрисия Лейн, — задумчиво повторил Пуаро.

— Она пробыла там всего пять минут и не подходила к шкафу с ядами, стояла возле окошечка, разговаривая с Селией и ее сослуживицей. Да, еще приходила темнокожая девушка, недели две назад, очень грамотная, по мнению сослуживиц Селии. Она интересовалась их работой, задавала вопросы и записывала ответы. Прекрасно говорила по — английски.

— Наверное, это Элизабет Джонстон. Она, вы говорите, интересовалась работой фармацевтов?

— Это был день открытых дверей для Уэлферской клиники. Она интересовалась, как проходят подобные мероприятия, и спрашивала, что прописывают детям при диарее и кожных инфекциях.

Пуаро кивнул:

— Кто еще?

— Больше они никого не вспомнили.

— А врачи заходят в аптеку?

Шарп ухмыльнулся:

— Постоянно. По делу и просто так. Иногда приходят уточнить какую — нибудь формулу или посмотреть, что есть на полках.

— Ага, посмотреть?

— Я уже об этом думал. Бывает, они советуются, чем можно заменить препарат, вызывающий у пациентов аллергию или плохо действующий на пищеварение. Порой врач просто забегает поболтать, когда выдается свободная минутка. А бывает, придет с похмелья попросить аспирин или вегенин, а то и просто зайдет пофлиртовать с девушкой, если та не против. Ничто человеческое им не чуждо. Так что мы с вами, похоже, ищем иголку в стоге сена.

Пуаро сказал:

— Если мне не изменяет память, некоторые студенты с Хикори — роуд тоже имеют отношение к больнице Святой Екатерины. Прежде всего этот рыжий парень… как его… Бейтс… Бейтмен…

— Леонард Бейтсон. Вы правы. Кроме того, Колин Макнаб проходит там стажировку. А в физиотерапевтическом отделении работает Джин Томлинсон.

— И все они, очевидно, частенько заходили в аптеку?

— Да, и хуже всего то, что никто не помнит, когда именно. Они там примелькались. Кстати, Джин Томлинсон дружна со старшим фармацевтом.

— Плохи наши дела, — вздохнул Пуаро.

— Еще как плохи! Ведь любой из служащих мог заглянуть в шкафчик и сказать: «И зачем вам столько мышьяковых препаратов? Это уже вчерашний день!» Или что — нибудь в том же духе. И никто бы не насторожился, и через минуту забыли бы о его словах. — Помолчав, Шарп добавил: — Мы подозреваем, что кто — то подсыпал Селии Остин морфий, после чего поставил флакончик возле ее кровати и положил рядом обрывок ее же письма, чтобы создать впечатление самоубийства. Но почему, мсье Пуаро, почему?

Пуаро пожал плечами.

Шарп продолжал:

— Сегодня утром вы намекнули, что кто — то мог внушить Селии Остин мысль о краже безделушек.

Пуаро смущенно заерзал на стуле:

— Это была лишь смутная догадка. Просто мне казалось, что сама она вряд ли додумалась бы.

— Кто же это мог быть?

— Насколько я понимаю, ума на это хватило бы лишь у трех студентов. Леонард Бейтсон достаточно эрудирован. Он знает, как Колин любит носиться с «неустойчивыми личностями», и мог, якобы в шутку, предложить свой план Селии и руководить ее действиями. Но подобные игры ему скоро бы надоели — если, разумеется, он играл бы в них лишь «из любви к искусству». Впрочем, возможно, мы его совсем не знаем; это никогда не надо сбрасывать со счетов. Нигель Чэпмен любит поозорничать, у него язвительный склад ума, и он мог с удовольствием, без всякого зазрения совести, разыграть комедию. Это взрослый «трудный ребенок». Третий же «умник» — молодая особа по имени Валери Хобхауз. Она сообразительна, у нее современные взгляды на жизнь, и, наверное, она достаточно поднаторела в психологии, чтобы предугадать реакцию Колина. Симпатизируя Селии, она могла решить, что не грех обвести Колина вокруг пальца.

— Леонард Бейтсон, Нигель Чэпмен, Валери Хобхауз, — повторил Шарп, делая пометки в блокноте. — Благодарю за информацию. Я запомню и постараюсь выяснить. А что вы думаете об индусах? Один из них учится на медицинском.

— Он с головой погружен в политику и страдает манией преследования, — ответил Пуаро. — До Селии ему дела нет, да и она не послушалась бы его совета.

— Больше вы ничем не можете мне помочь, месье Пуаро? — спросил Шарп, вставая и закрывая блокнот.

— Боюсь, что ничем. Однако мне хотелось бы тоже участвовать в расследовании. Надеюсь, вы не будете возражать, друг мой?

— Отнюдь. С какой стати?

— Я постараюсь внести свою лепту, лепту дилетанта. Думаю, что я могу действовать лишь в одном направлении.

— В каком же?

— Я должен разговаривать с людьми. Это единственный путь. Все убийцы, с которыми мне приходилось сталкиваться, были очень болтливы. По моему убеждению, сильный молчаливый человек редко совершает убийство, а если все — таки убивает, то убивает внезапно, сгоряча, и улики всегда налицо. А изощренный, коварный преступник обычно так собой доволен, что рано или поздно проговаривается и выдает себя. Беседуйте с ними по душам, мой друг, не ограничивайтесь сухим допросом. Просите у них совета, помощи, не отмахивайтесь от их подозрений. Впрочем, упаси меня бог, я вовсе не собираюсь вас учить! Я прекрасно знаю, что вы — мастер своего дела.

Шарп мягко улыбнулся.

— Да, — сказал он, — я всегда считал, что, располагая людей к себе, добиваешься гораздо больших результатов.

Пуаро согласно закивал, и оба улыбнулись. Шарп поднялся.

— В принципе каждый из них — потенциальный убийца, — медленно сказал он.

— Пожалуй, — бесстрастно ответил Пуаро. — Леонард Бейтсон — человек вспыльчивый. Он мог убить в припадке гнева. Валери Хобхауз умна и способна разработать хитроумный план. Нигель Чэпмен инфантилен и не знает чувства меры. Француженка, живущая в общежитии, вполне может убить из — за денег, но лишь из — за больших. У Патрисии Лейн гипертрофированы материнские инстинкты, а такие женщины весьма безжалостны. Американка Салли Финч весела и жизнерадостна, однако она лучше других умеет притворяться. Джин Томлинсон — воплощенная добродетель и милосердие, но мы не раз встречали убийц, которые с искренним рвением посещали воскресную школу. Девушка из Вест — Индии, Элизабет Джонстон, пожалуй, умнее всех в доме. Ее эмоции полностью подчинены разуму, это опасно. Еще там есть очаровательный молодой африканец; мотивов его действий нам с вами никогда не постичь. И последний, Колин Макнаб, — психолог. А сколько врачей сами нуждаются в лечении!

— Помилуйте, Пуаро! У меня голова идет кругом. Неужели на свете нет человека, не способного на убийство?

— Чем больше живу, тем больше в этом убеждаюсь, — ответил Эркюль Пуаро.

Глава 9

Инспектор Шарп вздохнул, откинулся на спинку стула и вытер платком лоб. Он уже побеседовал с возмущенной плаксивой француженкой, с высокомерным и замкнутым молодым французом, с флегматичным, подозрительным голландцем и болтливым, агрессивным египтянином. Потом перекинулся парой фраз с двумя нервными турками, которые ни слова не понимали по — английски, и с очаровательным студентом из Ирака. Инспектор был абсолютно уверен, что никто из них не имеет к смерти Селии Остин никакого отношения и помочь ему не может. На прощание он постарался их ободрить и сейчас намеревался быстренько распрощаться с мистером Акибомбо.

Молодой студент из Западной Африки смотрел на него, сверкая белозубой улыбкой; взгляд у него был по — детски жалобным.

— Я хотел бы помочь, поверьте, — сказал он. — Мисс Селия всегда вела со мной очень хорошо. Она давала мне один раз вкусный коробка конфет, которые я никогда не пробовал. Мне кажется, очень грустно, что ее убивали. Может, это кровная месть? Или, может, ее папа или дяди приходили и убивали ее, потому что слушали ложный истории о том, что у нее было плохое поведение?

Инспектор Шарп постарался его уверить, что дело совсем не в этом. Молодой человек грустно покачал головой.

— Тогда я не знаю, почему так происходило, — сказал он. — Я не вижу, почему кто — то в этом доме захотел причинить ей ущерб. Но если вы дадите мне кусочек ее волосы или ногти, — продолжал он, — я, возможно, что — нибудь обнаружу при помощи старый метод. Он ненаучный и несовременный, но его очень часто употребляют у меня на родине.

— Большое спасибо, мистер Акибомбо, но я думаю, это не понадобится. Мы… м — м… предпочитаем другие способы.

— Конечно, сэр, я понимаю. Это несовременно. Это ж не атомный век. Дома новые полицейские тоже так не делают, это только старики в джунгли. Я уверен, что новые методы гораздо более эффективнее и вы достигнете полный успех. — Мистер Акибомбо вежливо откланялся и удалился.

Инспектор Шарп пробормотал себе под нос:

— Я тоже искренне надеюсь, что мы добьемся успеха, хотя бы для того, чтобы поддержать наш престиж.

Следующим на очереди был Нигель Чэпмен, и он сразу попытался взять инициативу в свои руки.

— Уму непостижимая история, правда? — спросил он. — А представьте себе, мне с самого начала казалось, что вы бродите в потемках, поддерживая версию самоубийства. И надо признаться, мне даже польстило, что вся загвоздка оказалась в моих чернилах, которыми Селия заправила ручку. Этого убийца, конечно, не мог предугадать. У вас, наверное, уже есть гипотезы насчет мотивов преступления?

— Не вы, а я буду задавать вопросы, мистер Чэпмен, — сухо возразил инспектор.

— О конечно, конечно! — легкомысленно воскликнул Нигель и махнул рукой. — Я просто хотел сэкономить время и сразу перейти к делу. Но, видно, без анкетных данных не обойтись. Имя: Нигель Чэпмен. Возраст: двадцать пять лет. Место рождения: кажется, Нагасаки… забавно звучит, не правда ли? Чего моих родителей туда занесло — ума не приложу. Наверное, они были в кругосветном путешествии. Но надеюсь, я не должен обязательно считаться японцем? Я пишу диплом по бронзовому веку и истории Средних веков в Лондонском университете. Что вы еще хотите узнать?

— Ваш домашний адрес, мистер Чэпмен.

— Я — человек без адреса, уважаемый сэр. У меня есть папа, но мы с ним в ссоре, и поэтому его дом — уже не мой дом. Так что пишите мне на Хикори — роуд, а счета присылайте на Лиденхолл — стрит — так, по — моему, говорят случайным попутчикам, надеясь никогда их больше не увидеть.

Нигель куражился вовсю, но инспектор Шарп словно не замечал его кривляний. Он встречал таких Нигелей раньше и не без оснований думал, что его наглость служит своего рода самозащитой, а в действительности Нигель нервничает, что вполне понятно, когда тебя допрашивают в связи с убийством.

— Вы хорошо знали Селию Остин? — спросил инспектор.

— Трудный вопрос вы мне задали, сэр. Я ее прекрасно знал, поскольку видел каждый день и отношения у нас были нормальные. Но на самом деле я ее не знал совершенно. Впрочем, это понятно. Я считал ее пустым местом, да и она меня, по — моему, недолюбливала.

— За что?

— Ну… ей не нравилось мое чувство юмора. И потом, я же не такой угрюмый грубиян, как Колин Макнаб. Кстати сказать, грубость — прекрасное оружие для завоевания женских сердец.

— Когда вы в последний раз видели Селию Остин?

— Вчера за ужином. Мы все протянули ей руку братской помощи. Колин встал, мекал — бекал, а потом, заикаясь и умирая от стыда, признался, что они помолвлены. Мы его немного подразнили и отпустили с богом.

— Это было в столовой или в гостиной?

— В столовой. Мы перешли в гостиную после, а Колин смотался по делам.

— Значит, все остальные пили кофе в гостиной?

— Да, если эту бурду можно назвать кофе, — сказал Нигель.

— А Селия Остин пила?

— По — моему, да. Я не обращал внимания, но, наверное, пила.

— А кто ей наливал кофе? Случайно не вы?

— С ума сойти, как гипнотически действует на человека допрос! Стоило вам спросить и посмотреть на меня испытующим взглядом, как мне сразу показалось, что именно я подал Селии чашку, всыпав туда предварительно порядочную порцию стрихнина, или чем там ее отравили. Вы, наверное, обладаете даром внушения, мистер Шарп, но, по правде говоря, я и близко не подходил к Селии и, если уж совсем начистоту, даже не обращал внимания, пьет она кофе или нет. И хотите — верьте, хотите — нет, но я никогда не питал нежных чувств к Селии, и весть о ее помолвке с Колином Макнабом не пробудила во мне никакой жажды мести.

— Я отнюдь не пытаюсь на вас воздействовать, мистер Чэпмен, — мягко возразил Шарп. — И если я не ошибаюсь, дело тут не в любовных интригах; просто кто — то хотел убрать Селию со своего пути. Как вы думаете, почему?

— Понятия не имею, инспектор. Я сам поражен, ведь Селия была из тех, кто мухи не обидит… ну, вы понимаете. Соображала она туго, была жуткой занудой, но, в общем, хорошей девчонкой. Таких, по — моему, не убивают.

— А вы удивились, узнав, что она виновата в… пропаже вещей, кражах и так далее?

— Еще бы! Я был просто потрясен.

— А может, это вы подучили ее?

Удивление Нигеля было, пожалуй, вполне искренним.

— Я? Подучил ее? Но зачем?

— Мало ли зачем. У некоторых людей довольно странное чувство юмора.

— Ну, знаете, может быть, я глуп, но я не нахожу ничего смешного в дурацкой истории с кражами!

— Значит, вы не хотели таким образом подшутить?

— Я не воспринимаю это как шутку. По — моему, подоплека краж была чисто психологической.

— Итак, вы утверждаете, что Селия Остин была клептоманкой?

— А вы хотите предложить другое объяснение?

— Боюсь, что вы не очень осведомлены, что такое клептомания, мистер Чэпмен.

— Но я лично другого объяснения не вижу.

— А как вы думаете, мог кто — нибудь натолкнуть мисс Остин на мысль о воровстве как средстве привлечения внимания Колина Макнаба?

В глазах Нигеля промелькнул озорной огонек.

— Очень забавная версия, инспектор, — одобрительно сказал он. — А знаете, вообще — то возможно. Колин, как пить дать, попался бы на удочку. — Некоторое время Нигель с удовольствием смаковал эту мысль. Но потом печально покачал головой. — Нет, Селия не стала бы играть, — сказал он. — Она была девушкой серьезной и не стала бы насмехаться над Колином. Она была влюблена в него по уши.

— А вы не задумывались над тем, что происходит в пансионате, мистер Чэпмен? Ну, к примеру, кто залил чернилами конспекты мисс Джонстон?

— Если вы подозреваете меня, инспектор, то это неправильно. Конечно, на меня падает подозрение, потому что конспекты залили моими чернилами, но я считаю это чистейшей провокацией.

— В каком смысле?

— В том, что взяли именно мои чернила. Кто — то хотел мне подложить свинью. Тут полно таких доброжелателей.

Инспектор пронзительно взглянул на Нигеля:

— Что вы конкретно имеете в виду?

Но Нигель тут же залез в свою скорлупу и не пожелал ничего объяснять.

— Да ничего особенного… просто когда стольким людям приходится существовать под одной крышей, все их недостатки вылезают наружу.

Следующим в списке инспектора значился Леонард Бейтсон. С Леном ему пришлось еще труднее, чем с Нигелем.

— Хорошо! — горячо воскликнул он, когда инспектор покончил с обычными формальностями. — Допустим, я наливал Селии кофе и протягивал чашку. И что из этого?

— Стало быть, вы утверждаете, что вы налили ей кофе?

— Да. По крайней мере, я налил его из кофейника и поставил чашку возле Селии. И можете мне не верить, но морфия там не было.

— А вы не видели, выпила она кофе или нет?

— Не видел. Мы разбрелись по гостиной, и я сразу увлекся спором с одним из студентов. Так что я не заметил, выпила она кофе или нет. Она тогда разговаривала с кем — то другим.

— Ясно. То есть, по — вашему, любой из присутствующих мог подсыпать ей в чашку морфий?

— Да вы попробуйте подсыпать что — нибудь в чашку у всех на виду! Вас сразу заметят.

— Ну, необязательно, — возразил Шарп.

Лен агрессивно выкрикнул:

— Да какого черта мне было травить бедную девочку? Я ничего не имел против нее!

— Я не говорю, что вы хотели ее отравить.

— Она сама выпила морфий. Сама отравилась. Другого объяснения нет.

— Мы считали бы точно так же, если бы не подложная записка.

— Какой, к черту, подлог! Разве это не ее почерк?

— Это лишь клочок письма, написанного рано утром.

— Но ведь она могла оторвать его и оставить вместо записки!

— Помилуйте, мистер Бейтсон! Если самоубийца хочет оставить записку, он берет ручку и пишет, а не отрывает клочок старого письма с подходящей фразой.

— Не знаю, не знаю… Люди часто делают глупости.

— Ну а где же само письмо?

— Откуда мне знать. Это ваши заботы. Я за вас, что ли, работать должен?

— Мы работаем, не беспокойтесь. А вам я бы посоветовал отвечать на мои вопросы повежливее.

— Что вы от меня хотите? Я девушку не убивал, мне незачем было ее убивать.

— Она вам нравилась?

Лен ответил, немного успокоившись:

— Очень. Она была славной девочкой. Глуповатой, но милой.

— А когда она призналась в кражах, вы ей поверили?

— Конечно, она же сама сказала. Но я был удивлен.

— Вы не думали, что она способна на воровство?

— Н — нет… Вообще — то нет. — Видя, что ему не надо больше защищаться, Леонард перестал вести себя агрессивно и охотно разговорился на тему, которая его явно интересовала. — Она была не похожа на клептоманку, — сказал он. — И на воровку тоже.

— А может, ее поведение объясняется чем — то другим?

— Другим? Но чем же?

— Ну, допустим, она хотела вызвать интерес Колина Макнаба.

— Вам не кажется, что это притянуто за уши?

— Но он же обратил на нее внимание!

— Да, конечно. Старина Колин просто помешан на всякой психопатии.

— Вот видите. Если Селия Остин это знала…

Лен покачал головой:

— Ошибаетесь. Она никогда не додумалась бы до такого… Ну, до такого плана. Она не разбиралась в психологии.

— Но вы — то разбираетесь?

— К чему вы клоните?

— Может, из чисто дружеских побуждений вы научили ее, как вести себя?

Лен хохотнул:

— Тоже мне нашли дурака! Да вы в своем уме, инспектор?

Инспектор переменил тему разговора:

— Как вы считаете, конспекты Элизабет Джонстон испортила Селия?

— Нет. Селия сказала, что она не виновата, и я ей верю. Она в отличие от других никогда не конфликтовала с Бесс.

— А кто конфликтовал и почему?

— Понимаете, Элизабет любит ставить людей на место. — На мгновение Лен задумался, потом продолжил: — Стоит кому — нибудь за столом сморозить глупость, как тут же раздается педантичный голос Элизабет: «Боюсь, это не подтверждается фактами. По хорошо проверенным статистическим данным…» И пошло — поехало. Многих ее манера выводит из себя, особенно тех, у кого язык без костей, как у Нигеля Чэпмена.

— А, помню, помню… Нигель Чэпмен.

— Кстати, конспекты залиты его чернилами.

— Значит, вы считаете, что это сделал Нигель?

— По крайней мере, такая возможность не исключена. Он довольно злобный малый и, по — моему, расист. Единственный из всех нас.

— А кого еще раздражала педантичность мисс Джонстон и ее привычка учить других?

— Колин Макнаб частенько на нее злился, да и Джин Томлинсон она пару раз задевала.

Шарп задал вразнобой еще несколько вопросов, но Лен больше не сообщил ничего путного. Потом инспектор вызвал Валери Хобхауз.

Валери держалась холодно, церемонно и настороженно. Выдержки и самообладания у нее было куда больше, чем у мужчин. Она сказала, что прекрасно относилась к Селии. Та была не очень умна и чересчур романтична, недаром она так влюбилась в Колина Макнаба.

— Вы думаете, она была клептоманкой?

— Наверное. Я в этом не очень разбираюсь.

— А может, кто — то подучил ее?

Валери пожала плечами:

— Чтобы окрутить Колина, этого напыщенного болвана?

— Вы хватаете мою мысль на лету, мисс Хобхауз. Совершенно верно. Уж не ваша ли это была идея?

Валери, казалось, была позабавлена.

— Вряд ли, уважаемый сэр, особенно если учесть, что при этом пострадал мой шарф. Я не такая альтруистка.

— Но вы думаете, ее могли подучить?

— Маловероятно. По — моему, Селия вела себя вполне естественно.

— Естественно? В каком смысле?

— Знаете, я начала подозревать ее после скандала с туфлей Салли. Она ревновала Салли к Колину. Я говорю о Салли Финч. Она, безусловно, самая симпатичная девушка в пансионате, и Колин явно выделял ее из остальных. Когда перед вечеринкой туфля исчезла и Салли пришлось надеть старое черное платье и черные туфли, Селия просто облизывалась от удовольствия, как кошка, наевшаяся сметаны. Но подозревать ее в краже всей этой дребедени… браслетов, пудры… мне и в голову не приходило.

— А кого же вы подозревали?

Валери передернула плечом:

— Не знаю. Уборщиц, наверное.

— А кто изрезал рюкзак?

— Рюкзак? Ах да, совсем забыла. Это уж совсем какая — то дурь.

— Вы ведь давно здесь живете, мисс Хобхауз?

— Да. Я, пожалуй, самый старый квартирант. Я прожила тут два с половиной года.

— Значит, вы лучше других знаете ребят, живущих здесь?

— Ну, наверное.

— У вас есть какие — нибудь соображения по поводу смерти Селии Остин? Что могло послужить мотивом преступления?

Валери отрицательно покачала головой. Лицо ее посерьезнело.

— Понятия не имею, — сказала она. — Это просто кошмар. Я не представляю, кто мог хотеть смерти Селии. Она была милой, безобидной девочкой, мы как раз накануне узнали о ее помолвке и…

— Ну — ну, продолжайте. Что «и»? — допытывался инспектор.

— Я не знаю, но может, причина в этом, — с расстановкой сказала Валери. — В том, что она собиралась замуж. Ее ждала счастливая жизнь… Но тогда среди нас… сумасшедший?

Она поежилась. Шарп пристально посмотрел на нее.

— Да, — сказал он, — это не исключено. А кто, на ваш взгляд, — продолжал он, — мог испортить записи Элизабет Джонстон?

— Не знаю. Это тоже страшная подлость. Но я ни секунды не сомневалась, что Селия тут ни при чем.

— Вы никого не подозреваете?

— Да нет… Особо никого…

— И все же?

— Неужели вам интересны мои досужие домыслы, инспектор?

— Мне все интересно. И не беспокойтесь, это останется между нами.

— Ну, если вы настаиваете… Я, конечно, могу ошибаться, но мне кажется, это дело рук Патрисии Лейн.

— Неужели? Вот так новость! Никогда бы не подумал! Она мне показалась такой уравновешенной, милой девушкой…

— Я ничего не утверждаю. Но мне кажется, она на это способна.

— Почему?

— Патрисия недолюбливает Черную Бесс. Та частенько ставит на место ее обожаемого Нигеля, когда тот зарывается. Он, знаете ли, часто с умным видом болтает глупости.

— Но почему она, а не сам Нигель?

— Нигель не стал бы связываться, и потом, он никогда бы не взял свои чернила. Он не так глуп. А вот Патрисия могла сглупить, совершенно не подумав, что она компрометирует своего драгоценного Нигеля.

— Но с другой стороны, кто — то мог из чувства мести попытаться скомпрометировать Нигеля Чэпмена.

— Возможно, и так.

— У него есть недоброжелатели?

— О да. И прежде всего Джин Томлинсон. С Леном Бейтсоном они тоже частенько цапаются.

— Каким образом, по вашему мнению, Селии Остин могли подсыпать морфий?

— Я долго ломала голову. Конечно, сначала я подумала, что его подсыпали в кофе, это как бы самоочевидно. Мы все толклись в гостиной, Селия поставила чашку на маленький столик, рядом с собой; она всегда ждала, пока кофе остынет, пила почти холодный. Наверное, человек с железными нервами мог улучить момент и бросить таблетку, но это страшно рискованно. Его могли уличить.

— Морфий был не в таблетках, — сказал инспектор Шарп.

— Да? А в чем? В порошке?

— В порошке.

Валери нахмурилась:

— Тогда это вообще маловероятно.

— А куда, кроме кофе, могли подсыпать яд?

— Иногда она перед сном пила горячее молоко. Но в тот вечер… по — моему, нет.

— Вы не расскажете поточнее, что произошло тогда в гостиной?

— Ну, мы сидели, разговаривали. Кто — то включил радио. Мальчики почти все ушли. Селия пошла спать очень рано, и Джин Томлинсон тоже. А мы с Салли засиделись допоздна. Я писала письма, а Салли что — то зубрила. По — моему, я отправилась спать позже всех.

— Вечер был самый обычный, да?

— Ничего особенного, инспектор.

— Благодарю вас, мисс Хобхауз. Вы не пригласите сюда мисс Лейн?

Патрисия Лейн волновалась, но не слишком. Ничего принципиально нового она не сообщила. На вопрос Шарпа о конспектах Элизабет Джонстон Патрисия ответила, что вина, несомненно, лежит на Селии.

— Однако она горячо это отрицала, мисс Лейн.

— Ну конечно, отрицала, — сказала Патрисия. — Наверняка ей было стыдно. Но вкупе со всем остальным это представляет стройную картину, не так ли?

— Знаете, у меня вообще пока не создается впечатления стройной картины, мисс Лейн.

— Я надеюсь, — покраснев, произнесла Патрисия, — что вы не подозреваете Нигеля. Конечно, чернила были его, но это полнейший абсурд, Нигель никогда не стал бы брать свои чернила. Он не так глуп. И вообще он не виноват.

— Но у него же бывали конфликты с мисс Джонстон?

— О, Элизабет бывала порой просто несносной, но он не обижался. — Патрисия Лейн подалась вперед и горячо произнесла: — Я хочу вам кое — что объяснить про Нигеля Чэпмена. Понимаете, он сам — свой злейший враг. Он производит впечатление тяжелого человека и многих настраивает против себя. Он груб, язвителен, любит насмешничать, а людей это задевает, и они начинают к нему плохо относиться. Но на самом деле он другой. Он застенчивый, несчастный. Он очень хочет, чтобы его любили, но из чувства противоречия сам себе вредит и делает все наперекосяк.

— Да, — сказал инспектор Шарп, — бедняга.

— Но такие люди ничего не могут с собой поделать. Сказывается их тяжелое детство. Нигелю очень несладко жилось в доме. Отец у него — человек грубый, суровый, он никогда не понимал Нигеля. И ужасно обращался с его матерью. После ее смерти они крупно поссорились: Нигель ушел из дому, и отец заявил, что не даст ему больше ни пенса, пускай сам перебивается как может. Нигель сказал, что ему от отца ничего не нужно и он не примет его помощи, даже если отец сам будет предлагать. Мать завещала ему небольшую сумму денег, и после ее смерти он не писал отцу и не пытался с ним увидеться. Конечно, мне очень грустно, что у них так получилось, но вообще — то его отец — неприятный человек. Не сомневаюсь, что Нигель из — за него стал таким озлобленным и неуживчивым. После смерти матери о нем никто не заботился. А у него довольно хрупкое здоровье, хотя интеллекту его можно позавидовать. Он обделен судьбой и просто не может проявить свои лучшие качества.

Патрисия Лейн закончила свой долгий страстный монолог. Щеки ее пылали, дыхание прерывалось. Инспектор Шарп задумчиво смотрел на нее. Ему не раз приходилось сталкиваться с такими девушками. «Она влюблена в парня, — подумал он. — А тот на нее плюет, но, видно, не против, когда с ним нянчатся. Папаша, конечно, не сахар, но мать тоже хороша, испортила сына безмерной любовью и еще больше усугубила конфликт с отцом. Все это старая песня… А вдруг Нигелю Чэпмену нравилась Селия Остин? Вряд ли, конечно… Но вдруг? Патрисия Лейн, вероятно, очень бы страдала, — сказал себе инспектор. — Но неужели настолько, чтобы так жестоко отомстить? Чтобы убить Селию? Наверняка нет… тем более что после помолвки Селии с Колином Макнабом этот мотив явно отпадал». Он отпустил Патрисию Лейн и вызвал Джин Томлинсон.

Глава 10

Мисс Томлинсон оказалась строгой молодой женщиной двадцати семи лет, блондинкой, с правильными чертами лица и поджатыми тонкими губами. Она села и натянуто сказала:

— Я вас слушаю, инспектор. Что я могу для вас сделать?

— Что вы можете сообщить о трагедии, разыгравшейся в пансионате?

— Это ужасно. Просто ужасно, — сказала Джин. — Сама по себе мысль о самоубийстве Селии была страшной, а теперь, когда подозревают, что произошло убийство… — Она умолкла и грустно покачала головой.

— Мы абсолютно уверены, что ее отравили, — сказал Шарп. — Как вы думаете, где мог убийца взять яд?

— Наверное, в больнице Святой Екатерины, где она работала. Но тогда это больше похоже на самоубийство.

— Убийца на это и рассчитывал, — сказал инспектор.

— Но кто, кроме Селии, мог взять яд?

— Очень многие, — сказал инспектор. — Надо было лишь задаться целью. Даже вы, мисс Томлинсон, могли заполучить его, если бы захотели.

— Как вы смеете, инспектор! — Джин задохнулась от возмущения.

— Но ведь вы частенько захаживали в аптеку, мисс Томлинсон?

— Я ходила повидаться с Милред Кейри. Но у меня и в мыслях не было воровать яды!

— Но если бы вы захотели, вы могли бы?

— Я не могла бы сделать ничего подобного!

— Не надо, не горячитесь, мисс Томлинсон. Допустим, что ваша подруга расфасовывает лекарства для больных, а другая девушка стоит у окошечка и занимается клиентами. Ведь в аптеке нередко бывает только два фармацевта. И значит, вы можете незаметно проскользнуть за шкаф, который перегораживает комнату, взять тихонько флакончик, положить его в карман, и аптекарям даже в голову не придет вас подозревать.

— Мне очень обидно слышать ваши слова, инспектор Шарп. Это… это грязное обвинение!

— Но я вас не обвиняю, мисс Томлинсон. Ничуть не обвиняю. Вы меня неправильно поняли. Просто вы сказали, что это невозможно сделать, а я вам доказал обратное. Я вовсе не утверждаю, что так было в действительности. Сами посудите, — добавил он, — какие у меня на то основания?

— Вот именно. Вы, наверное, не знаете, но мы с Селией были подругами.

— Масса отравителей была друзьями своих жертв. Помните пресловутый вопрос: «Когда твой друг тебе недруг?»

— Но между нами не было размолвок. Я очень любила Селию.

— Вы подозревали ее в происходивших кражах?

— О нет, что вы! Я была потрясена. Я всегда считала Селию высоконравственной девушкой. Я и представить себе не могла, что она такая.

— Но клептомания, — сказал Шарп, пристально глядя на Джин, — это болезнь.

Джин еще больше поджала губы. Потом разомкнула их и процедила:

— Не могу сказать, что разделяю ваше мнение, инспектор. Я придерживаюсь старомодных взглядов и считаю, что воровство — это воровство.

— По — вашему, Селия крала просто потому, что ей хотелось заполучить чужие вещи?

— Разумеется.

— Значит, она была человеком без стыда и совести?

— Боюсь, что так.

— М — да! — сказал инспектор Шарп, качая головой. — Нехорошо.

— Увы, разочаровываться в людях всегда грустно.

— Насколько я понимаю, тогда зашла речь о полиции?

— Да. И по — моему, надо было ее вызвать.

— Даже когда Селия призналась?

— Я думаю, да. Я не считаю, что такие поступки должны сходить людям с рук.

— То есть нечего покрывать воров, приписывая им клептоманию, да?

— Ну… примерно так.

— А вместо этого все кончилось хорошо, и мисс Остин уже слышала свадебные колокола.

— Ну, от Колина Макнаба всего можно ожидать, — злобно ответила Джин Томлинсон. — Я уверена, что он — атеист. И вообще он — скептик и циник, очень неприятный молодой человек. Не удивлюсь, если выяснится, что он — коммунист!

— Неужели? — воскликнул инспектор Шарп и покачал головой: — Ай — ай — ай.

— Я глубоко убеждена, что он поддерживал Селию потому, что для него частная собственность не священна. Он, видно, считает, что чужое брать не зазорно.

— Но все — таки, — возразил инспектор, — мисс Остин сама призналась в кражах.

— После того, как ее уличили, — резко парировала Джин.

— Кто ее уличил?

— Ну, этот, мистер… как его звали… Пуаро, который приходил к нам.

— А почему вы решили, что он ее уличил? Он ничего подобного не говорил. Он просто посоветовал вызвать полицию.

— Ну, значит, он дал ей понять, что знает. И, увидев, что игра проиграна, она поспешила покаяться.

— А как насчет конспектов Элизабет Джонстон? Она и в этом созналась?

— Честно говоря, не знаю. Наверное.

— Ошибаетесь, — сказал Шарп. — Она упорно настаивала на своей непричастности к этому делу.

— Ну, может быть. Пожалуй, здесь она действительно не виновата.

— На ваш взгляд, тут замешан Нигель Чэпмен?

— Да нет. Скорее Акибомбо.

— Правда? Почему?

— Из зависти. Цветные вообще страшно завистливы и истеричны.

— Интересно… А когда вы в последний раз видели Селию Остин?

— В пятницу вечером, после ужина.

— Кто пошел спать раньше: она или вы?

— Я.

— Вы не заходили потом к ней в комнату?

— Нет.

— А кто, по — вашему, мог подсыпать ей в кофе морфий — если, конечно, его подсыпали в кофе?

— Понятия не имею.

— Скажите, а никто из студентов не держал морфий в общежитии?

— Да нет… наверное, нет.

— Вы как — то нерешительно отвечаете, мисс Томлинсон.

— Я просто подумала… Понимаете, тут был один глупый спор.

— Какой спор?

— Однажды наши мальчики поспорили…

— О чем же?

— Они спорили об убийствах, о том, каким способом можно убить человека. И в частности, о ядах.

— А кто участвовал в споре?

— По — моему, начали его Колин с Нигелем, потом к ним присоединился Лен Бейтсон… да, еще там была Патрисия.

— Вы не могли бы вспомнить поточнее, о чем они говорили? Как возник спор?

Джин Томлинсон немного подумала.

— По — моему, сначала они спорили об отравлениях… дескать, яд достать трудно, и убийца обычно попадается либо при попытке купить яд, либо потом полиция нападает на его след. А Нигель сказал, что вовсе не обязательно. Он утверждал, что может достать яд тремя различными способами и ни одна живая душа ничего не узнает. Лен Бейтсон сказал, что Нигель болтает чепуху, а Нигель возразил, что готов доказать свою правоту на деле. Пат, естественно, поддержала Нигеля — она сказала, что и Лен, и Колин… да и Селия тоже могут раздобыть яд в больнице. Но у Нигеля на уме было совсем другое. Он сказал, что Селия не может незаметно стащить препарат из аптеки. Рано или поздно его хватятся и поймут, как он исчез. Но Пат с ним не согласилась; ведь Селия может, сказала она, вылить содержимое пузырька и налить туда что — нибудь другое. Колин засмеялся и сказал, что пациенты забросают врачей жалобами. Но Нигель, оказывается, не собирался прибегать к особым ухищрениям. Он сказал, что хотя он и не имеет прямого доступа к лекарствам — ведь он не врач и не фармацевт, — однако все равно ему ничего не стоит достать яд тремя различными способами. Тут Лен Бейтсон сказал: «Ну, допустим, а какими?» А Нигель ему в ответ: «Сейчас я этого не скажу, но давай поспорим, что через три недели я продемонстрирую тебе три пузырька со смертельными ядами». А Лен сказал: «Я готов поспорить на пять фунтов, что у тебя ничего не выйдет».

— И что дальше? — спросил инспектор, видя, что Джин умолкла.

— Разговоры о ядах на какое — то время прекратились, но однажды вечером — мы сидели в гостиной — Нигель сказал: «Ну что ж, ребята, я свое слово сдержал». И положил на стол упаковку таблеток гиосцина, пузырек с настойкой наперстянки и маленький флакончик с тартратом морфия.

Инспектор отрывисто произнес:

— Флакончик с тартратом морфия? На нем была наклейка? А на других ядах?

— Я не заметила, но, по — моему, там не было больничных этикеток.

— И что произошло дальше?

— Разумеется, начались разговоры. Лен Бейтсон сказал: «Учти, что, если теперь ты кого — нибудь убьешь, тебя найдут в два счета». А Нигель ответил: «Ошибаешься. Я не медик, к больницам отношения не имею, так что никому и в голову не придет меня подозревать. Тем более что я эти яды не покупал». А Колин Макнаб вынул трубку изо рта и произнес: «Да тебе бы никто и не продал без рецепта». В общем, они попререкались, но в конце концов Лен признал себя побежденным. «Правда, сейчас у меня нет денег, но я заплачу, не сомневайся, — сказал он и добавил: — А что мы будем делать с вещественными доказательствами твоей правоты?» Нигель усмехнулся и ответил, что лучше выбросить их от греха подальше, и тогда они вытряхнули таблетки и бросили их в огонь. Порошок морфия они тоже сожгли, а настойку наперстянки вылили в туалет.

— А куда они дели пузырьки?

— Не знаю. Наверное, выкинули в корзину для мусора.

— А яды они точно уничтожили?

— Да, конечно. Я своими глазами видела.

— Когда это случилось?

— Недели две назад… примерно…

— Понятно. Спасибо, мисс Томлинсон.

Однако Джин уходить не торопилась, ей явно хотелось узнать побольше.

— Вы думаете, то, что я рассказала, важно?

— Не знаю, вполне может быть.

Какое — то время инспектор Шарп сидел задумавшись. Потом опять вызвал Нигеля Чэпмена.

— Мисс Джин Томлинсон сделала весьма интересное заявление, — сказал он.

— Да? И против кого же вас настраивала наша дорогая Джин? Против меня?

— Она рассказала мне любопытную историю о ядах… связанную с вами, мистер Чэпмен.

— Да вы что? Какое я имею отношение к ядам?

— Значит, вы отрицаете, что несколько недель назад держали пари с мистером Бейтсоном, утверждая, что можете тайком ото всех раздобыть яд?

— Ах, вы об этом! — Нигеля внезапно озарило. — Да — да, конечно! А я, признаться, совсем забыл, вот умора! Я даже не помнил, что Джин была тогда с нами. А вы придаете значение нашему спору?

— Пока не знаю. Стало быть, мисс Томлинсон сказала правду?

— Ну конечно, мы тогда спорили. Колин с Леном рассуждали с таким умным видом, ни дать ни взять великие специалисты. А я возьми и брякни, что стоит чуть — чуть пошевелить мозгами, и любой дурак может достать яду — хоть до отвала… Я сказал, что могу придумать три разных способа, как достать яды, и докажу на деле, что не зря болтаю языком.

— И приступили к делу?

— Так точно, инспектор.

— И какие же методы вы разработали, мистер Чэпмен?

Нигель слегка наклонил голову набок.

— Вы хотите, чтобы я скомпрометировал себя перед лицом закона? — спросил он. — Но тогда вы обязаны предупредить меня, что идет официальный допрос.

— До этого пока не дошло, мистер Чэпмен. Но, разумеется, вам незачем себя компрометировать, как вы изволили выразиться. Вы вправе не отвечать на мои вопросы.

— Да нет, я, пожалуй, лучше отвечу. — Нигель явно обдумывал, как ему поступить; на его губах играла слабая улыбка. — Конечно, — сказал он, — мои действия были противозаконны. И если вы сочтете нужным, вы вполне можете привлечь меня к ответственности. Но с другой стороны, вы расследуете убийство, и если история с ядами имеет какое — то отношение к смерти бедняжки Селии, то, наверное, лучше рассказать вам правду.

— Вы рассуждаете весьма здраво. Так какие же три метода вы разработали?

— Видите ли, — Нигель откинулся на спинку стула, — в нашей прессе часто появляются сообщения о том, что сельские врачи ездят по своему округу, осматривая пациентов, и по дороге теряют ядовитые лекарства. Это может привести к трагическим последствиям, предупреждают газеты.

— Так…

— Ну вот мне и пришла в голову одна простая мысль: надо отправиться в деревню и, когда местный лекарь будет объезжать своих подопечных, следовать за ним как тень, а при удобном случае заглянуть к нему в чемоданчик и позаимствовать нужное лекарство. Ведь чемоданчик нередко оставляется в машине — не на всякого больного врач будет тратить лекарства.

— И что дальше?

— Да, собственно говоря, ничего. Это и был способ номер один. Сначала я охотился за одним врачом, потом за другим и наконец напал на растяпу. И достать яд оказалось проще пареной репы. Он оставил машину за фермой, в совершенно безлюдном месте. Я открыл дверцу, порылся в чемоданчике и выудил оттуда упаковку гиосцина.

— Ясно. А второй яд?

— Достать его мне помогла сама Селия. Невольно, конечно. Она была — я вам уже говорил — туповата и не заподозрила подвоха. Я заморочил ей голову всякими латинскими названиями, а потом спросил, умеет ли она выписывать рецепты как настоящие доктора. «Выпиши мне, например, — сказал я, — настойку наперстянки». И она выписала, святая простота.

Так что мне осталось лишь разыскать в справочнике фамилию врача, живущего на окраине Лондона, и поставить его инициалы и неразборчивую подпись. После чего я отправился с рецептом в одну из центральных аптек, где фармацевты не знают этого врача, и мне спокойно продали нужное лекарство. Наперстянку прописывают в больших дозах при сердечно — сосудистых заболеваниях, а рецепт у меня был на бланке отеля.

— Весьма остроумно, — сухо заметил инспектор Шарп.

— Я чувствую по вашему тону, что мне не миновать тюрьмы! Вы так сурово со мной говорите!

— Расскажите о третьем способе.

Нигель долго молчал, а потом сказал:

— Но я хочу сначала узнать, в чем меня можно обвинить?

— Первый метод, когда вы «позаимствовали» таблетки из чемоданчика, квалифицируется как воровство, — сказал инспектор Шарп. — А подделка рецепта…

— Но какая же это подделка? — перебил его Нигель. — Я ведь не наживался на фальшивых рецептах, да и подписи, строго говоря, не подделывал. Сами посудите, если я пишу на рецепте «Х.Р. Джеймс», я же не подделываю подпись какого — то определенного человека. — Он улыбнулся недоброй улыбкой.

— Понимаете, к чему я клоню? Меня голыми руками не возьмешь. Если вы решите ко мне прицепиться, я буду защищаться. Но с другой стороны…

— Что «с другой стороны», мистер Чэпмен?

Нигель воскликнул неожиданно страстно:

— Я — противник насилия! Противник жестокости, зверства, убийств! Какому подлецу пришло в голову убить бедняжку Селию! Я очень хочу вам помочь, но как? От рассказа о моих мелких прегрешениях, наверное, мало толку.

— Полиция имеет довольно большую свободу выбора, мистер Чэпмен. Она может квалифицировать определенные поступки как… м — м… противозаконные, а может отнестись к ним как к безобидным шалостям, легкомысленным проделкам. Я верю, что вы хотите помочь найти убийцу девушки. Так что, пожалуйста, расскажите о вашем третьем методе.

— Мы подошли к самому интересному, — сказал Нигель. — Это было, правда, более рискованно, зато в тысячу раз интереснее. Я бывал у Селии в аптеке и хорошо там ориентировался.

— Так что «позаимствовать» флакончик из шкафа не составило для вас труда?

— Нет — нет, вы меня низко цените! Такой способ слишком примитивен. И потом, если бы я действительно замыслил убийство, то есть украл бы яд, чтобы действительно кого — то прикончить, меня наверняка бы нашли. А так я не показывался в аптеке примерно полгода и был вне подозрений. Нет, план у меня был другой: я знал, что в пятнадцать минут двенадцатого Селия идет в заднюю комнату пить кофе с пирожными. Девушки ходят пить кофе по очереди, по двое. Я знал, что у них появилась новенькая, которая не знает меня в лицо. Поэтому я подгадал, когда никого, кроме нее, не было, нацепил белый халат, повесил на шею стетоскоп и заявился в аптеку. Новенькая стояла у окошечка, отпускала клиентам лекарства. Войдя, я прямиком направился к шкафу с ядами, взял флакончик, обогнул шкаф, спросил девушку: «В какой у нас концентрации адреналин?» Она ответила, я кивнул, потом попросил у нее пару таблеток вегенина, сказав, что я со страшного похмелья. Она была абсолютно уверена, что я студент — практикант или учусь в ординатуре. Это были детские шуточки. Селия так и не узнала о моем визите.

— А где вы раздобыли стетоскоп? — с любопытством спросил инспектор Шарп.

Нигель неожиданно ухмыльнулся:

— Да у Лена Бейтсона позаимствовал.

— В пансионате?

— Да.

— Так вот кто взял стетоскоп! Значит, Селия тут ни при чем?

— Естественно, нет! Вы видели когда — нибудь клептоманок, ворующих стетоскопы?

— А куда вы его потом дели?

— Мне пришлось его заложить, — извиняющимся тоном произнес Нигель.

— Бейтсон очень расстраивался?

— Ужасно. Однако я не мог ему рассказать — ведь мне пришлось бы открыть производственные тайны, а этого я делать не собирался. Но зато, — радостно добавил Нигель, — я недавно сводил его в ресторан, и мы с ним отлично повеселились.

— Вы очень легкомысленный юноша, — сказал инспектор Шарп.

— Эх, жалко, вы их тогда не видели! — воскликнул Нигель, расплываясь в улыбке. — Представляете, какие у них были рожи, когда я положил на стол три смертельных яда и сказал, что стащил их совершенно безнаказанно!

— Стало быть, — уточнил инспектор, — вы имели возможность отравить человека тремя различными ядами и напасть на ваш след было никак нельзя?

Нигель кивнул.

— Совершенно верно, — сказал он. — При сложившихся обстоятельствах делать такое признание не очень приятно. Но, с другой стороны, яды были уничтожены две недели назад или даже больше.

— А вдруг вы ошибаетесь, мистер Чэпмен?

Нигель удивленно воззрился на инспектора:

— Что вы имеете в виду?

— Как долго лекарства хранились у вас?

Нигель подумал.

— Упаковка гиосцина — дней десять. Морфий — примерно четыре дня. А настойку наперстянки я достал в тот же день, когда показал лекарства ребятам.

— Где вы хранили препараты?

— В ящике комода, под носками.

— Кто — нибудь знал об этом?

— Нет — нет, что вы!

Какая — то тень сомнения, однако, промелькнула в его голосе, но инспектор Шарп не стал сразу же допытываться, в чем дело, а просто учел на будущее.

— Вы никому не рассказывали о своих планах? О том, каким образом вы собирались добыть препараты?

— Нет… вообще — то нет.

— Что значит «вообще — то», мистер Чэпмен?

— Понимаете, я хотел рассказать Пат, но потом подумал, что она будет меня осуждать. У нее очень строгие принципы, и я не стал с ней связываться.

— Вы решили не рассказывать ей ни о чем: ни о краже препарата из машины, ни о подделке рецепта, ни о морфии?

— Да нет, потом я рассказал ей про настойку, про то, как написал рецепт и купил лекарство в аптеке. И про маскарад в больнице тоже рассказал. Увы, ее это не позабавило. Ну а про машину я, конечно, не сказал ни слова. Она бы взбесилась.

— А вы говорили ей, что намерены уничтожить препараты, после того как выиграете пари?

— Да. Она вся извелась. Постоянно бубнила, что я должен вернуть лекарства.

— Подобная мысль вам, естественно, в голову не приходила.

— Естественно, нет! Мне тут же была бы крышка. Представляете, какая бы началась катавасия? Нет, мы с ребятами сожгли лекарства, вернее, два сожгли, а третье спустили в сортир. Все было шито — крыто.

— Вы так считаете, мистер Чэпмен? Но может статься, что все получилось не так безобидно.

— Но что могло случиться? Я же говорю, мы уничтожили лекарства!

— А вам не приходило в голову, мистер Чэпмен, что кто — то мог подглядеть, куда вы прятали яды, или мог найти их и подменить морфий чем — то другим?

— О черт! — Нигель потрясенно посмотрел на инспектора. — Я об этом не подумал. Нет — нет, не верю!

— И все же такая возможность не исключена, мистер Чэпмен.

— Но ведь никто не знал…

— Уверяю вас, — сухо сказал инспектор, — что в пансионатах о человеке известно гораздо больше, чем ему кажется.

— Вы хотите сказать, что здесь и стены имеют уши?

— Вот именно.

— Что ж, возможно, вы правы.

— Кто из студентов может запросто, в любое время, зайти к вам в комнату?

— Я живу не один, а с Леном Бейтсоном. Все остальные бывают у нас, заходят в гости. Правда, только парни — девчонкам не положено заглядывать в мужскую половину. Такова воля хозяйки. Она у нас блюстительница нравов.

— Но девушки все же могут нарушить правила и зайти, не так ли?

— Конечно, — ответил Нигель. — Днем. Ведь днем в пансионате никого нет.

— А мисс Лейн заходит к вам в комнату?

— Надеюсь, вы не имеете в виду ничего дурного, инспектор? Пат порой приносит мне заштопанные носки, но этим дело и ограничивается.

Инспектор Шарп сказал, подавшись вперед:

— Вы понимаете, что у меня есть все основания подозревать вас в подмене морфия, мистер Чэпмен?

Нигель вдруг осунулся и посуровел.

— Да, — сказал он. — Как раз сейчас я это понял. Все, правда, выглядит очень подозрительно. Но у меня не было абсолютно никакого повода убивать девушку, инспектор, и я ее не убивал. Хотя я прекрасно понимаю, что никаких доказательств у меня нет.

Глава 11

Лен Бейтсон и Колин Макнаб тоже признались, что участвовали в споре. Подтвердили они и то, что яд был уничтожен. Отпустив остальных ребят, инспектор Шарп попросил Колина на минутку задержаться.

— Простите, если причиняю вам боль, мистер Макнаб, — сказал инспектор. — Я понимаю, какая страшная трагедия потерять невесту в день помолвки!

— Не будем вдаваться в подробности, — бесстрастно ответил Колин Макнаб. — Вы не обязаны считаться с моими переживаниями. Я готов ответить на любые вопросы, которые вы сочтете нужными для ведения следствия.

— Вы высказали мнение о том, что поступки Селии Остин диктовались чисто психологическими причинами.

— Без сомнения, — сказал Колин Макнаб. — Если угодно, я объясню вам теоретически…

— Нет — нет, — поспешно прервал его инспектор. — Я вполне доверяю мнению студента — психолога!

— У нее было очень несчастное детство, явившееся причиной эмоционального блока…

— Да — да, конечно. — Инспектор Шарп отчаянно пытался уйти от рассказа об очередном несчастном детстве. С него вполне хватило детства Нигеля. — Вам она давно нравилась?

— Я бы не сказал. — Колин отнесся к вопросу вдумчиво и серьезно. — Такие эмоции, как любовь, влечение, могут нахлынуть внезапно. Подсознательно меня, конечно, тянуло к Селии, но я не отдавал себе в этом отчета. Я не собирался рано жениться, а поэтому мое сознание противилось влечению, проявлявшемуся на подсознательном уровне.

— Ага. Понятно. А Селия Остин была рада помолвке? У нее не было колебаний? Раздумий? Может, она что — то утаила от вас и это ее угнетало?

— Она призналась мне абсолютно во всем. Совесть ее была чиста.

— Вы собирались пожениться… а когда?

— Через некоторое время. Я сейчас не в состоянии обеспечивать семью.

— У Селии были здесь враги? Может, ее кто — нибудь ненавидел?

— Вряд ли. Я много думал над этим вопросом, инспектор. К Селии тут хорошо относились. На мой взгляд, дело совсем не личного порядка.

— Что вы имеете в виду?

— Мне не хотелось бы сейчас уточнять. Пока это лишь смутные догадки, мне самому многое неясно.

И как инспектор ни настаивал, ему не удалось вытянуть из Колина ни слова.

В списке инспектора оставались лишь Элизабет Джонстон и Салли Финч. Сначала он пригласил Салли.

К нему явилась хорошенькая девушка с копной рыжих волос и лучистыми, умными глазами. Ответив на обычные формальные вопросы, Салли неожиданно сама перешла к делу:

— Знаете, что мне хочется, инспектор? Мне хочется поделиться своими соображениями. Лично моими. Понимаете, в этом доме творится что — то неладное, что — то действительно неладное. Я просто уверена!..

— Потому что Селию Остин отравили?

— Нет, у меня и раньше возникало такое чувство. Причем давно. Мне не нравилось, что тут происходит. Не нравилось, что кто — то разрезал рюкзак, а потом искромсал шарф Валери. Не нравилось, что конспекты Черной Бесс залили чернилами. Я собиралась уехать отсюда, уехать немедленно. И я обязательно уеду, как только вы разрешите.

— Значит, вы боитесь, мисс Финч?

Салли кивнула:

— Да, боюсь. Я чувствую во всем происходящем страшную жестокость. Да и сам пансионат — это как бы коробка с двойным дном. Нет — нет, инспектор, я говорю не о коммунистах. Я чувствую, что слово «коммунисты» так и готово сорваться у вас с языка. Но дело не в них. И может быть, в общежитии даже не творится ничего противозаконного. Я не знаю. Но готова поспорить на что угодно — эта жуткая баба в курсе дела.

— Баба? О ком вы говорите? Уж не о миссис ли Хаббард?

— Нет, мама Хаббард — прелесть. Я имела в виду старую волчицу Николетис.

— Весьма интересно, мисс Финч. А вы не могли бы уточнить вашу мысль? Насчет миссис Николетис.

Салли покачала головой:

— Увы, я не могу сказать ничего определенного. Но стоит мне увидеть ее — и мороз по коже. Здесь происходят странные вещи, инспектор.

— Мне бы хотелось услышать что — то более конкретное.

— Мне тоже. Вы, наверное, решили, что у меня больное воображение. Возможно, однако я не исключение. Взять хотя бы Акибомбо. Он перепуган до смерти. И по — моему, Черная Бесс тоже, хотя и не подает виду. И мне кажется, инспектор, Селия что — то знала.

— О чем?

— В том — то и загвоздка. О чем? Но я помню, тогда, в последний день, она что — то говорила… мол, все должно выясниться… Она призналась в своих проступках, но намекнула, что знает кое — какие секреты и они скоро раскроются. Я думаю, что она знала чьи — то тайны и поэтому ее убили.

— Но если дело было так серьезно…

Салли его перебила:

— Вряд ли она представляла себе, насколько это серьезно. Она не отличалась сообразительностью. А попросту говоря, была дурочкой. Она что — то знала, но ей и в голову не приходило, что ее подстерегает опасность. Хотя, конечно, это лишь мои домыслы.

— Ясно. Спасибо… А когда вы в последний раз видели Селию Остин, в гостиной после ужина?

— Да. Хотя… вообще — то я ее и потом видела.

— Где? Вы заходили к ней в комнату?

— Нет, но, когда я пошла к себе, она как раз уходила.

— Уходила? Из дома?

— Да, она стояла в дверях.

— Довольно неожиданный поворот. Мне никто об этом не говорил.

— Думаю, никто просто не знает. Наверное, она попрощалась и сказала, что идет спать, и я, как и все остальные, была бы в этом уверена, если бы не видела ее своими глазами.

— Значит, на самом деле она поднялась к себе, переоделась и куда — то пошла. Так?

Салли кивнула:

— Я думаю, ей нужно было с кем — то встретиться.

— Так — так… С кем — то чужим или из пансионата?

— По — моему, из пансионата. Ведь если бы ей хотелось поговорить с человеком с глазу на глаз, она вполне могла бы пригласить его к себе. А раз она ушла, значит, ей предложили встретиться в другом месте, чтобы сохранить это свидание в тайне.

— Вы не знаете, когда она вернулась?

— Понятия не имею.

— Может, Жеронимо, слуга, знает?

— Если она вернулась после одиннадцати, то да, потому что в одиннадцать он запирает входную дверь на засов. А до этого она закрывается просто на ключ, который есть у каждого студента.

— А вы не помните точно, во сколько она ушла из дома?

— Где — то около десяти, может, чуть позже, но ненамного.

— Понятно. Спасибо за информацию, мисс Финч.

Последней, с кем беседовал инспектор, была Элизабет Джонстон. Инспектор поразился ее выдержке. Она отвечала на каждый вопрос четко и уверенно, а потом спокойно ждала следующего.

— Селия Остин, — сказал инспектор, — с негодованием отвергла подозрение в том, что она причастна к порче ваших конспектов, мисс Джонстон. Вы ей поверили?

— Да. Думаю, Селия не виновата.

— Вы не предполагаете, кто виноват?

— Сам собой напрашивается ответ, что Нигель Чэпмен. Но на мой взгляд, такой вывод слишком поспешен. Нигель умен, он не стал бы брать свои чернила.

— А если не Нигель, то кто?

— Я затрудняюсь ответить. Но думаю, Селия знала или, по крайней мере, догадывалась.

— Она вам говорила?

— Да, но не прямо. Она зашла ко мне перед ужином, в день своей смерти. Зашла сказать, что хотя она виновата в краже вещей, но до моей работы она не дотрагивалась. Я ответила, что верю, и спросила, не знает ли она, кто это сделал.

— И что она ответила?

— Она… — Элизабет на миг умолкла, стараясь как можно точнее вспомнить слова Селии. — Она ответила: «Я не уверена, потому что не вижу причины… Наверное, это сделали по ошибке или случайно. Но я убеждена, что тот, кто это сделал, глубоко раскаивается и готов сознаться». А еще она сказала: «Я вообще многого не понимаю. Зачем эта возня с лампочками, когда пришла полиция?»

Шарп перебил ее:

— Что — что? Простите, я не понял… Что за история с полицией и лампочками?

— Не знаю. Селия сказала только: «Я их не трогала. — И добавила: — Может, это имеет какое — то отношение к паспорту?» — «К какому паспорту?» — переспросила я. А она сказала: «По — моему, у кого — то здесь фальшивый паспорт».

Инспектор посидел молча. Наконец — то картина начала проясняться. Вот оно что… Паспорт…

Он спросил:

— А что она еще говорила?

— Ничего. Она лишь сказала: «Во всяком случае, завтра я буду знать гораздо больше».

— Она именно так и сказала: «Завтра я буду знать гораздо больше»? Вспомните поточнее, это очень важно, мисс Джонстон.

— Да, именно так.

Инспектор опять замолчал, погрузившись в раздумья.

Паспорт… и приход полиции… Перед тем как отправиться на Хикори — роуд, он внимательно изучил досье. Все пансионаты, в которых жили студенты, находились под пристальным наблюдением полиции. У дома номер 26 по Хикори — роуд была хорошая репутация. Происшествий там было мало, и все незначительные. Шеффилдская полиция разыскивала студента из Западной Африки, обвинявшегося в сутенерстве; он пробыл несколько дней на Хикори — роуд, потом исчез в неизвестном направлении; впоследствии его поймали и выдворили из страны. На Хикори — роуд, так же как и в других пансионатах, проводилась проверка, когда разыскивали студента, обвинявшегося в убийстве жены хозяина кафе возле Кембриджа. Однако потом молодой человек сам явился в участок в Гулле и отдал себя в руки правосудия. На Хикори — роуд проводилось дознание по поводу распространения среди студентов подрывной литературы. Все это было довольно давно и явно не имело отношения к убийству Селии Остин.

Он вздохнул и, подняв голову, встретился взглядом с Элизабет Джонстон. Ее темные проницательные глаза пристально смотрели на него.

Внезапно его что — то толкнуло, и он спросил:

— Скажите, пожалуйста, мисс Джонстон, у вас никогда не возникало чувства… впечатления, что здесь происходит что — то неладное?

Она удивилась:

— В каком смысле «неладное»?

— Точно не знаю. Просто слова мисс Салли Финч навели меня на размышления…

— А… Салли Финч!

Что — то промелькнуло в ее голосе, но что именно — трудно сказать. Заинтригованный, он продолжал:

— По — моему, мисс Финч весьма наблюдательна, проницательна и практична. И она очень настойчиво повторяла, что здесь творится что — то странное. Но что именно — затруднялась объяснить.

Элизабет резко возразила:

— Ей так кажется, потому что она американка. Американцы все такие: нервные, боязливые, страшно подозрительные. Посмотрите, какими дураками они выглядят перед лицом всего мира, устраивая свои дурацкие охоты на ведьм. А их истерическая шпиономания, навязчивая боязнь коммунизма! Салли Финч — типичный образчик подобного мышления.

Интерес инспектора все возрастал. Значит, Элизабет недолюбливала Салли Финч. Но почему? Потому что Салли — американка? Или же, наоборот, Элизабет не любила американцев из — за Салли Финч? Но какие у нее были основания недолюбливать рыжеволосую красотку? Может, просто из — за женского соперничества?

Он попытался прибегнуть к тактике, которая уже не раз сослужила ему хорошую службу, и вкрадчиво сказал:

— Как вы сами понимаете, мисс Джонстон, в заведениях, подобных вашему, можно встретить людей, находящихся на весьма различном интеллектуальном уровне развития. Некоторые… их большинство… способны сообщать только голые факты. Но если нам попадается человек умный…

Он умолк. Последняя фраза явно должна была ей польстить. Но попадется ли она на удочку?

Она не заставила себя долго ждать:

— Думаю, я уловила вашу мысль, инспектор. Интеллектуальный уровень здесь действительно невысок. Нигель Чэпмен довольно сообразителен, однако его кругозор ограничен. Леонард Бейтсон туповат, но берет трудолюбием. Валери Хобхауз весьма неглупа, однако ее интересуют лишь деньги, а подумать о чем — нибудь действительно стоящем ей лень. Вам нужна помощь человека, действительно умеющего мыслить.

— Такого, как вы, мисс Джонстон.

Она с удовольствием проглотила даже такую откровенную лесть.

Он с интересом отметил, что под маской благовоспитанной скромницы скрывается самоуверенная молодая особа, весьма высоко оценивающая свои умственные способности.

— Пожалуй, вы правы в оценке ваших друзей, мисс Джонстон. Чэпмен умен, но инфантилен. Валери Хобхауз неглупа, однако у нее потребительское отношение к жизни. И только вы — употребляю ваше выражение — действительно умеете мыслить. Поэтому я высоко ценю ваше мнение, мнение могучего, независимого ума.

Он даже испугался, что перегнул палку, но страхи оказались напрасными.

— У нас все в порядке, инспектор. Не обращайте внимания на Салли Финч. Это вполне приличный дом с хорошо налаженным бытом. Уверяю вас, что здесь не занимаются подрывной деятельностью.

Инспектор Шарп слегка удивился:

— Но я и не думал ни о какой подрывной деятельности!

— Правда? — Она была ошарашена. — А мне показалось… ведь Селия говорила о фальшивом паспорте. Однако если судить беспристрастно и хорошо проанализировать все факты, то станет ясно, что убийство Селии вызвано личными мотивами… может быть, сексуальными комплексами. Уверена, что к жизни пансионата в целом убийство не имеет отношения. Тут ничего не происходит. Уверяю вас, ничего. Иначе я бы знала, я очень тонко чувствую подобные вещи.

— Понятно. Ну что ж, спасибо, мисс Джонстон. Вы были весьма любезны и во многом помогли мне.

Элизабет Джонстон ушла. Инспектор Шарп сидел, глядя на закрытую дверь. Он настолько глубоко задумался, что сержанту Коббу пришлось дважды окликнуть его, и только в третий раз Шарп отозвался:

— Да? Что?

— Я говорю, мы всех допросили, сэр.

— Допросить — то допросили, но к каким результатам пришли? Почти ни к каким. Знаете что, Кобб? Я приду сюда завтра с обыском. Мы с вами сейчас спокойно удалимся, пусть считают, что все кончилось. Но здесь явно что — то происходит. И завтра я переверну дом вверх дном. Правда, искать то, не знаю что, довольно трудно… и все же: вдруг я натолкнусь на что — нибудь важное? Да… с любопытной девушкой я сейчас побеседовал. Она метит в Наполеоны, и я почти уверен, что она рассказала далеко не все из того, что ей известно.

Глава 12

Диктуя письмо, Эркюль Пуаро вдруг запнулся на полуслове. Мисс Лемон вопросительно взглянула на него:

— Что дальше, месье Пуаро?

— Не могу собраться с мыслями! — Пуаро махнул рукой. — В конце концов, письмо подождет. Будьте любезны, мисс Лемон, соедините меня с вашей сестрой.

— Сейчас, месье Пуаро.

Через несколько минут Пуаро поднялся с места, подошел к телефону и взял трубку из рук секретарши.

— Надеюсь, я вас не отрываю от работы, миссис Хаббард?

— Ах, месье Пуаро, мне сейчас не до работы!

— Пришлось немного поволноваться, да? — деликатно осведомился Пуаро.

— Это очень мягко сказано, месье Пуаро. Вчера инспектор Шарп допрашивал студентов, а сегодня вдруг нагрянул с обыском, и мне пришлось утихомиривать бившуюся в истерике миссис Николетис.

Пуаро сочувственно поцокал языком. А потом сказал:

— Я хочу задать вам один маленький вопрос. Вы составляли список пропавших вещей в хронологическом порядке?

— То есть как?

— Ну, вы перечислили все кражи по порядку?

— Нет — нет. Мне очень жаль, но я просто записала по памяти, какие вещи исчезли. Наверное, я ввела вас в заблуждение, простите.

— Ничего, — сказал Пуаро. — Я сам не додумался вас спросить. Но я счел тогда, что это не существенно. Позвольте, я прочитаю вам список. Значит, так: одна вечерняя туфля, браслет, бриллиантовое кольцо, компактная пудра, губная помада, стетоскоп и так далее. Но на самом деле вещи исчезали в другой последовательности?

— Да.

— А вы не смогли бы припомнить, что пропало сначала, а что потом? Или это сложно?

— Боюсь, что не смогу сразу ответить, месье Пуаро. Прошло уже столько времени! Мне надо подумать. Ведь когда я набрасывала список, готовясь к нашей первой встрече, я просто старалась ничего не забыть, не упустить ни одной вещи. И конечно, прежде всего мне пришла на память туфля — немудрено, ведь ее кража была такой странной. Потом я поставила браслет, компактную пудру, зажигалку и бриллиантовое кольцо, поскольку это были более или менее ценные вещи, и у меня создалось впечатление, что в доме орудует настоящий вор… А после я припомнила пустяковые пропажи: кражу борной кислоты, лампочек и историю с рюкзаком. И на всякий случай решила записать. По — моему, это сущие пустяки, я вспомнила о них в последний момент.

— Понятно, — сказал Пуаро. — Понятно… Я попрошу вас, мадам, когда у вас выдастся свободная минутка…

— То есть когда я дам миссис Николетис снотворное, уложу ее в постель и успокою Жеронимо с Марией… А что именно я должна сделать?

— Сядьте и попытайтесь вспомнить по порядку — чем точнее, тем лучше, — как развивались события.

— Хорошо, месье Пуаро. По — моему, первым исчез рюкзак, а потом лампочки, хотя они вряд ли имеют отношение к нашему делу… Потом пропал браслет и пудра… хотя нет… кажется, туфля. Впрочем, не буду отнимать у вас время. Лучше я действительно сяду и постараюсь хорошенько припомнить.

— Благодарю вас, мадам. Я буду вам очень признателен. — Пуаро повесил трубку. — Я собой недоволен, — сказал он мисс Лемон. — Я отступил от своих основных заповедей: нарушил принцип методичного, упорядоченного расследования. Я должен был с самого начала выяснить, в какой последовательности совершались кражи.

— Да — да, действительно, — машинально ответила мисс Лемон. — Так мы закончим сейчас с письмами, месье Пуаро?

Но Пуаро опять нетерпеливо замахал руками.

В субботу утром, явившись с обыском на Хикори — роуд, инспектор Шарп пожелал встретиться с миссис Николетис, которая всегда по субботам приезжала в пансионат получить отчет миссис Хаббард. Он сообщил ей о своих намерениях.

Миссис Николетис возмутилась:

— Но это чудовищно! Мои студенты тут же съедут… все до единого. Вы меня разорите!

— Не беспокойтесь, мадам. Ручаюсь, что они все поймут правильно. В конце концов, мы же расследуем убийство.

— Не убийство, а самоубийство…

— И я уверен, что, услышав мои доводы, никто не станет возражать…

Миссис Хаббард попыталась успокоить хозяйку.

— Поверьте, — сказала она, — все отнесутся нормально… Кроме разве что мистера Ахмеда Али и мистера Чандры Лала, — подумав, прибавила она.

— Ах, бросьте! — воскликнула миссис Николетис. — Очень меня волнует их реакция!

— Ну и прекрасно, мадам! — сказал инспектор. — Значит, начнем отсюда: с вашей гостиной.

Миссис Николетис опять взорвалась.

— Переворачивайте хоть весь дом, — сказала она, — но здесь ни к чему не прикасайтесь. Я протестую.

— Весьма сожалею, миссис Николетис, но мне нужно осмотреть каждую комнату.

— Да, но только не мою. На меня законы не распространяются.

— Законы распространяются на всех. Будьте любезны, отойдите в сторону.

— Это произвол! — яростно завопила миссис Николетис. — Вы суете свой нос в чужие дела! Я буду жаловаться! Я напишу моему депутату! Напишу в газеты!

— Пишите куда хотите, — сказал инспектор Шарп. — Я все равно обыщу вашу комнату.

Он начал с конторки. Но поиски его успехом не увенчались, поскольку он обнаружил там лишь большую коробку конфет, кипу бумаг и массу всякого хлама. Тогда он двинулся к буфету, стоявшему в углу комнаты.

— Здесь заперто. Вы не дадите мне ключ?

— Никогда! — взвизгнула миссис Николетис. — Никогда! Ни за что в жизни! Вам не видать ключа как своих ушей! Я плевала на вас, свинья, грязный полицейский! Правда! Плевала! Плевала!

— И все — таки лучше дайте мне ключ, — сказал инспектор Шарп. — А то я просто взломаю дверцу.

— Не дам! Можете меня обыскать, но учтите, я этого так не оставлю! Я устрою скандал!

— Принесите стамеску, Кобб, — со вздохом сказал инспектор.

Миссис Николетис возмущенно вскрикнула. Инспектор Шарп пропустил это мимо ушей. Кобб принес стамеску.

Дверца затрещала и поддалась. И как она только раскрылась, из буфета посыпались пустые бутылки из — под бренди.

— Свинья! Мразь! Негодяй! — кричала миссис Николетис.

— Благодарю вас, мадам, — вежливо сказал инспектор. — Обыск закончен.

Пока миссис Николетис билась в истерике, миссис Хаббард тактично убрала бутылки.

Так раскрылась первая тайна — тайна припадков миссис Николетис.

Пуаро позвонил, когда миссис Хаббард, зайдя к себе в гостиную, доставала из аптечки успокаивающее средство. Повесив трубку, она вернулась в комнату миссис Николетис, которая уже утихомирилась и перестала визжать и колотить ногами по дивану.

— Выпейте, — сказала миссис Хаббард, — и вам сразу полегчает.

— Гестаповцы! — успокаиваясь, но все еще мрачно пробурчала миссис Николетис.

— На вашем месте я бы старалась больше не думать о них, — сказала миссис Хаббард.

— Гестаповцы! — повторила миссис Николетис. — Самые настоящие гестаповцы!

— Но ведь они выполняли свой долг, — возразила миссис Хаббард.

— Значит, совать свой нос в мой буфет тоже их долг? Я же им говорила: «Для вас тут ничего нет». Я его заперла. Спрятала ключ на груди. Если бы не вы, они бы меня раздели, бесстыдные свиньи; они только вас постеснялись, не захотели при свидетелях.

— О, что вы, они бы не стали так дурно обращаться с вами, — сказала миссис Хаббард.

— Так я вам и поверила! Но зато они взяли стамеску и взломали дверь. Тем самым дому нанесен ущерб, расплачиваться за который буду я.

— Но если бы вы дали им ключ…

— С какой стати? Это мой ключ! Мой собственный. И комната моя собственная. Что же получается? Я в своей собственной комнате говорю полиции: «Убирайтесь», — а они и ухом не ведут!

— Но, миссис Николетис, вы, наверное, забыли, что произошло убийство. А это всегда чревато неприятностями, с которыми нам не приходится обычно сталкиваться.

— Плевать я хотела на россказни про убийство! — заявила миссис Николетис. — Малышка Селия покончила с собой. Влюбилась, влипла в дурацкую историю и приняла яд. Тоже мне событие! Глупые девчонки с ума сходят от любви, будто им делать нечего! А пройдет год — два — и где она, великая страсть? Все мужчины одинаковы. Но дурехи не понимают такой простой истины. Они травятся снотворным, газом или еще какой — нибудь дрянью.

— И все — таки, — сказала миссис Хаббард, возвращаясь к началу разговора, — советую вам успокоиться.

— Хорошо вам говорить! А я не могу. Мне грозит опасность.

— Опасность? — удивленно взглянула на нее миссис Хаббард.

— Это был мой личный буфет, — твердила миссис Николетис. — Никто не знал, что у меня там лежит. Я не хотела, чтобы они об этом знали. А теперь они узнают. Я боюсь. Они могут подумать… Боже, что они подумают?

— О ком вы говорите?

Миссис Николетис передернула полными, красивыми плечами и насупилась.

— Вы не понимаете, — сказала она, — но я боюсь. Очень боюсь.

— Расскажите мне, — попросила миссис Хаббард. — Вдруг я смогу вам помочь?

— Слава богу, что я ночую в другом месте! — воскликнула миссис Николетис. — Здесь такие замки, что к ним подходит любой ключ. Но я, к счастью, тут не ночую.

Миссис Хаббард сказала:

— Миссис Николетис, если вы чего — то опасаетесь, то вам лучше довериться мне.

Миссис Николетис метнула на нее быстрый взгляд и тут же отвела его в сторону.

— Вы сами говорили, — уклончиво сказала она, — что здесь произошло убийство. Поэтому мои страхи вполне естественны. Кто окажется следующей жертвой? Мы ничего не знаем про убийцу. А все потому, что полицейские круглые дураки или, может, они подкуплены.

— Вы говорите глупости и сами это понимаете, — сказала миссис Хаббард. — Но скажите, неужели у вас есть реальные причины для беспокойства?

Миссис Николетис опять впала в ярость:

— Вы думаете, я попусту болтаю языком? Вы всегда все знаете! Лучше всех! Просто клад, а не женщина: такая хозяйственная, экономная, деньги у нее текут как вода, она кормит — поит студентов, и они от нее без ума! А теперь вы еще вздумали лезть в мои дела! Это мои дела, и я никому не позволю в них соваться, слышите?! Не позволю, зарубите себе на вашем длинном носу!

— Успокойтесь! — раздраженно сказала миссис Хаббард.

— Вы — доносчица, я всегда это знала.

— Но на кого же я доношу?

— Конечно, ни на кого, — саркастически сказала миссис Николетис. — Вы ни в чем не замешаны. Но всякие пакости — это ваших рук дело. Я знаю, меня пытаются оболгать, и я выясню, кто этим занимается!

— Если вы хотите меня уволить, — сказала миссис Хаббард, — только скажите, и я сразу уйду.

— Нет, вы не уйдете! Я вам запрещаю! Еще чего вздумали! Дом кишит полицейскими и убийцами, а она вздумала взвалить все на мои плечи! Нет, вы не посмеете покинуть меня!

— Ну хорошо, хорошо, — беспомощно сказала миссис Хаббард. — Но, ей — богу, так трудно понять, чего вы на самом деле хотите. Порой мне кажется, вы и сами не знаете. Идите — ка лучше ко мне и прилягте.

Глава 13

Доехав до пансионата, Эркюль Пуаро вышел из такси.

Открывший ему дверь Жеронимо встретил его как старого друга. Поскольку в холле стоял констебль, Жеронимо провел Пуаро в столовую и закрыл дверь.

— Ужасно, ужасно! — шептал он, помогая Пуаро снять пальто. — Полиция здесь все время! Все задают вопросы, ходят туда, ходят сюда, смотрят шкафы, ящики, ходят даже кухня Марии. Мария очень сердитая. Она говорила, она хочет бить полицейский скалка, но я говорил, лучше не надо. Я говорил: полицейский не любит, когда его бьют скалка, и они будут нам делать еще хуже, если Мария его бьет.

— Вы очень разумный человек, — одобрительно сказал Пуаро. — А миссис Хаббард сейчас свободна?

— Я вас веду к ней.

— Погодите, — остановил его Пуаро. — Помните, однажды в доме исчезли лампочки?

— О да, конечно. Но прошло много время. Один… два… три месяца.

— А где именно исчезли лампочки?

— В холл и, кажется, гостиная. Кто — то решил пошутить. Взял все лампочки.

— А вы не помните, когда точно это произошло?

Жеронимо приложил руку ко лбу и погрузился в задумчивость.

— Не помню, — сказал он. — Но кажется, это было, когда приходил полицейский, в феврале…

— Полицейский? А зачем он приходил?

— Он хотел говорить с миссис Николетис о студенте. Очень плохой студент, пришел из Африки. Не работал. Ходил на бирж труда, получал пособие, потом находил женщина, и она ходила с мужчины для него. Очень, очень плохо. Полиция это не любит. Это было, кажется, в Манчестер или Шеффилд. Поэтому он убежал, но полиция приходила и говорила с миссис Хаббард, а она сказала, он тут долго не жил, потому что она его не любила и прогоняла.

— Ясно. Они, значит, пытались его выследить?

— Не понимаю.

— Они его искали?

— Да — да, правильно. Они находили его и садили в тюрьму, потому что он делал женщина проститутка, а делать женщина проститутка нельзя. Здесь хороший дом. Здесь такое не занимаются.

— И полиция пришла как раз в тот день, когда пропали лампочки?

— Да. Потому что я включал и свет не горел. И я пошел в столовая, и там тоже нет лампочки, и я смотрел в ящике, здесь, где запас, и видел, что они попадались. Поэтому я спускался в кухня и спрашивал Марию, если она знает, где запас, но она была сердитая, потому что она не любит полицию, и она говорила, что лампочки не ее работа, и поэтому я приносил свечи.

Идя за Жеронимо по лестнице, Пуаро размышлял над его рассказом.

Миссис Хаббард была усталой и встревоженной, но, увидев Пуаро, радостно оживилась. Она тут же протянула ему листок бумаги:

— Я постаралась вспомнить как можно точнее, что за чем идет, но на сто процентов не ручаюсь. Очень трудно воссоздавать ход событий, когда прошло столько времени.

— Я вам глубоко благодарен, мадам. А как себя чувствует миссис Николетис?

— Я дала ей успокоительное и надеюсь, что она заснула. Она устроила жуткий скандал, услышав об обыске. Отказалась открыть буфет, и инспектор взломал дверцу. Представляете, оттуда выкатилась масса бутылок!

— Ах — ах — ах! — вежливо посочувствовал Пуаро.

— Теперь мне многое стало понятно, — сказала миссис Хаббард. — Просто удивительно, как я раньше не догадалась, ведь я видела столько пьяниц в Сингапуре! Но думаю, вас это мало интересует.

— Меня все интересует, — ответил Пуаро. Он сел и взял в руки листок, который протянула ему миссис Хаббард. — Ага! — почти тут же воскликнул он. — Значит, сначала исчез рюкзак.

— Да. Это была пустяковая пропажа, но я совершенно точно помню, что она произошла до кражи украшений и всего прочего. В доме царила тогда суматоха, у нас были неприятности из — за одного африканского студента. Он уехал за день или за два до того, и помнится, я решила, что он испортил рюкзак, желая отомстить. Он причинил нам довольно много хлопот…

— Да, Жеронимо мне рассказывал. К вам, кажется, наведалась полиция?

— Верно. К ним пришел запрос из Шеффилда или Бирмингема, точно не помню. История вообще — то скандальная. Африканец добывал деньги нечестным путем… Потом его привлекли к суду. Он прожил у нас всего три или четыре дня. Мне не понравилось его поведение, и я сказала ему, что комната забронирована и ему придется съехать. Я совсем не удивилась, когда потом к нам пришла полиция. Конечно, я понятия не имела, куда он делся, но в конце концов его нашли.

— Это случилось после того, как вы обнаружили рюкзак?

— Вроде бы да… сейчас трудно вспомнить. Дело было так: Лен Бейтсон собрался путешествовать автостопом, но не мог отыскать рюкзак и поэтому переполошил весь дом. Потом наконец Жеронимо нашел рюкзак: кто — то разрезал его на куски и засунул за котел в котельной. Это было так странно! Странно и бессмысленно, месье Пуаро.

— Да, — согласился Пуаро, — странно и бессмысленно. — Он поразмыслил и спросил: — Скажите, а лампочки, электрические лампочки исчезли в тот же самый день, когда к вам нагрянула полиция? Так, по крайней мере, сказал мне Жеронимо.

— Точно не помню, но кажется, да, потому что я спустилась вниз с инспектором полиции; мы пошли в гостиную, а там горели свечи. Мы хотели узнать у Акибомбо, не сообщил ли ему тот африканец, где он собирается поселиться.

— А кто еще был в гостиной?

— Да, по — моему, почти все. Дело было вечером, часов в шесть. Я спросила у Жеронимо, почему не горит свет, а он ответил, что лампочки исчезли. Я поинтересовалась, почему он не вкрутил новые, а он сказал, что у нас не осталось в запасе ни одной. Ох и разозлилась же я тогда! Я ведь решила, что кто — то глупо, бессмысленно пошутил. Я восприняла это именно как шутку, и меня удивило, что в доме нет запасных лампочек, — мы обычно покупаем сразу помногу.

— Лампочки и рюкзак, — задумчиво повторил Пуаро.

— Но мне до сих пор кажется, — сказала миссис Хаббард, — что Селия не имела отношения ни к рюкзаку, ни к лампочкам. Помните, она упорно твердила, что не прикасалась к рюкзаку?

— Вы правы. А потом, в скором времени, начались кражи, да?

— Господи, месье Пуаро, вы не представляете, как трудно сейчас вспомнить… Так, дайте сообразить… дело было в марте… нет, в феврале, в конце февраля. Да, кажется, Женевьев сказала, что у нее пропал браслет, числа двадцатого — двадцать пятого, через неделю после истории с лампочками.

— И потом кражи стали совершаться регулярно?

— Да.

— А рюкзак принадлежал Лену Бейтсону?

— Да.

— И он очень рассердился?

— Не судите его слишком строго, — с легкой улыбкой сказала миссис Хаббард. — У Лена Бейтсона такой характер. Он очень добрый, великодушный, терпимый, но при этом импульсивный и вспыльчивый мальчик.

— А какой у него был рюкзак?

— Самый обыкновенный.

— Вы не могли бы показать мне похожий?

— Конечно. Кажется, у Колина есть такой же. И у Нигеля. Да и у самого Лена тоже, ведь он купил себе новый. Студенты обычно покупают рюкзаки в лавке на нашей улице, в самом конце. Там продаются хорошие вещи для туристов, всякое снаряжение, шорты, спальные мешки… И все очень дешево, гораздо дешевле, чем в больших универмагах.

— Пойдемте посмотрим на рюкзак.

Миссис Хаббард любезно провела его в комнату Колина Макнаба. Колина не было, но миссис Хаббард сама открыла шкаф, нагнулась и вытащила рюкзак.

— Вот, пожалуйста, месье Пуаро. Пропавший был точь — в — точь такой же.

— А разрезать его нелегко, — пробормотал Пуаро, разглядывая рюкзак. — Тут маникюрными ножницами не обойдешься.

— О, что вы, конечно, дело это не женское. Тут нужна сила, и недюжинная.

— Вы правы.

— Ну а потом, когда нашли шарф Валери, тоже изрезанный на куски, я подумала, что… что у кого — то не все в порядке с психикой.

— Да нет, — сказал Пуаро, — по — моему, вы ошибаетесь, мадам. Сумасшествием тут и не пахнет. Я думаю, что некто действовал вполне осмысленно и целенаправленно. У него, так сказать, был свой метод.

— Я полностью полагаюсь на ваше мнение, месье Пуаро, — сказала миссис Хаббард. — Могу лишь сказать, что мне это не по душе. Насколько я могу судить, большинство наших студентов — хорошие ребята, и мне очень грустно думать…

Он выглянул в окно, посмотрел на садик, а потом, попрощавшись с миссис Хаббард, ушел.

Он направился вперед по Хикори — роуд, дошел до угла и двинулся дальше. Он легко узнал магазинчик, о котором говорила миссис Хаббард. В витринах были выставлены корзинки, рюкзаки, термосы, шорты, ковбойки, тропические шлемы, палатки, купальники, велосипедные фары, фонари — короче говоря, все необходимое для молодежи, увлекающейся спортом и туризмом. На вывеске стояло имя Хикса, а вовсе не Мабберли и не Келсо, отметил про себя Пуаро. Хорошенько рассмотрев витрины, Пуаро вошел в магазин и сообщил, что ему нужен рюкзак для племянника.

— Он занимается туризм, вы понимаете, — сказал Пуаро, стараясь как можно больше коверкать английский язык. — Он ходит ногами с другими студентами, и все, что ему надо, он носит на спине, а когда видит машины или грузовики, которые ездят мимо, он… как это… голосует.

Хозяин магазинчика, услужливый рыжеватый человечек, быстро сообразил, о чем речь.

— А, понятно, автостоп! — сказал он. — Сейчас вся молодежь ездит автостопом. Автобусы и железные дороги терпят большие убытки. А многие из ребят объездили автостопом всю Европу. Значит, вам нужен рюкзак? Какой? Обычный?

— Я так понимаю. Да. А у вас много рюкзаков?

— Как вам сказать… У нас есть пара суперлегких, для девушек. Но наибольшим спросом пользуются эти. Они хорошие, вместительные, прочные и, простите за нескромность, очень дешевые.

Он положил на прилавок брезентовый рюкзак, точно такой же, какой Пуаро видел в комнате Колина.

Пуаро повертел его в руках, задал пару пустых вопросов и в конце концов выложил на прилавок деньги.

— У нас их хорошо берут, — сказал человечек, упаковывая покупку.

— Здесь живет много студентов, да?

— Совершенно верно. У нас прямо студенческий городок.

— Кажется, и на Хикори — роуд есть пансионат?

— О да, кое — кто из молодых людей уже приобрел мои рюкзаки. И девушки, кстати, тоже. Ребята обычно приходят ко мне перед поездкой. А у меня гораздо дешевле, чем в больших магазинах, я так им и говорю. Ну вот, сэр, уверен, что ваш племянник останется доволен.

Пуаро поблагодарил его, взял сверток и ушел.

Но не прошел он и двух шагов, как кто — то хлопнул его по плечу. Это оказался инспектор Шарп.

— Вы — то как раз мне и нужны, — сказал Шарп.

— Ну как, закончили обыск?

— Закончить — то закончил, но ничего особенного не нашел. Знаете, тут есть вполне приличное кафе, где можно перехватить сандвич и выпить кофе. Если вы не очень заняты, то пойдемте со мной. Мне нужно с вами поговорить.

В кафе почти никого не было. Только двое мужчин несли свои тарелки и чашки к маленькому столику в углу. Шарп рассказал о своих беседах со студентами.

— Улики есть только против юного Нигеля. Но зато какие: целых три пузырька с ядами! Однако он вроде бы ничего не имел против Селии Остин, и, потом, будь он действительно виновен, вряд ли бы он стал так откровенничать.

— Но кто — то другой мог…

— Да. Надо же додуматься: держать яд в комоде! Идиот!

Потом Шарп рассказал о разговоре с Элизабет Джонстон.

— Если она не лжет и Селия действительно ей что — то говорила, то это очень важно.

— Очень, — кивнул Пуаро.

Инспектор повторил слова Селии:

— «Завтра я буду знать гораздо больше».

— Но до завтра бедняжка не дожила… А что вы нашли при обыске?

— Да были кое — какие неожиданности.

— Какие же?

— Элизабет Джонстон — член компартии. Мы нашли ее билет.

— Вот как? Интересно, — задумчиво произнес Пуаро.

— Неожиданно, правда? — сказал инспектор. — Я сам никогда бы не поверил, если бы не побеседовал с ней вчера. Элизабет — девушка незаурядная.

— Да, такие люди для партии неоценимы, — сказал Эркюль Пуаро. — У нее недюжинный ум.

— Ее членство в партии меня заинтриговало потому, — сказал инспектор Шарп, — что она никак не выражала своих политических пристрастий. Она не афишировала своих взглядов на Хикори — роуд. Думаю, к делу Селии Остин это не относится, но все равно любопытно.

— А что вы еще обнаружили?

Инспектор пожал плечами:

— У Патрисии Лейн в ящике комода лежал платок, сильно перепачканный зелеными чернилами.

— Зелеными? Стало быть, Патрисия Лейн залила конспекты Элизабет Джонстон, а потом вытерла руки платком? Но наверняка…

— Наверняка она не думала, что подозрения падут на ее драгоценного Нигеля, — подхватил инспектор.

— Невероятно! Впрочем, платок могли ей подбросить.

— Вполне.

— А что еще?

— Что еще? — Инспектор Шарп на мгновение задумался. — Отец Лена Бейтсона лежит в психиатрической больнице в Лонгвиз — Бейл. Конечно, при чем тут убийство Селии? И все же…

— Все же отец Лена психически болен. Возможно, это ни при чем, как вы изволили выразиться, но взять сей факт на заметку явно стоит. Интересно, какое конкретно у него заболевание?

— Бейтсон — милый юноша, — сказал Шарп, — но, конечно, он чересчур вспыльчив.

Пуаро кивнул. И вдруг живо припомнил слова Селии Остин: «Рюкзак я не трогала. Но наверняка его изрезали в порыве злости». Откуда она знала? Может, она видела, как Лен Бейтсон кромсал рюкзак?… Он вновь взглянул на инспектора, который продолжал, усмехаясь:

— А у мистера Ахмеда Али ящики были забиты порнографическими журналами и открытками, так что понятно, почему он взбеленился, узнав об обыске.

— Многие студенты выражали недовольство?

— Кое — кто был против. С француженкой случилась истерика, а индус Чандра Лал угрожал международным скандалом. Среди его вещей мы обнаружили несколько политических брошюр антиправительственного содержания. А у одного африканца — весьма зловещие сувениры и фетиши. При обыске вскрываются совершенно неожиданные свойства человеческой души. Вы, наверное, слышали о буфете миссис Николетис?

— Мне рассказывали…

Инспектор Шарп ухмыльнулся:

— В жизни не видел столько бутылок из — под бренди! Она чуть с ума не сошла от ярости. — Он рассмеялся, но вдруг посерьезнел. — Однако того, что нам нужно, мы не нашли, — сказал он. — Никаких фальшивых документов.

— Ну, вряд ли фальшивый паспорт будет храниться на виду. Скажите, а вам не доводилось наведываться на Хикори — роуд по каким — нибудь паспортным делам? Примерно в последние полгода?

— Нет, но я приходил по другим делам.

Он подробно перечислил свои визиты на Хикори — роуд. Пуаро слушал его, наморщив лоб.

— Однако к нашему делу это не имеет отношения, — закончил инспектор.

Пуаро покачал головой:

— События выстраиваются в стройный ряд только тогда, когда их рассматриваешь с самого начала.

— А что, по — вашему, было тут началом?

— История с рюкзаком, — негромко произнес Пуаро. — Все началось с рюкзака.

Глава 14

Миссис Николетис вернулась из подвала, где она бурно поскандалила с Жеронимо и темпераментной Марией.

— Лжецы и воры! — победоносно заявила она во весь голос. — Все итальяшки — лжецы и воры!

Спускавшаяся по лестнице миссис Хаббард раздраженно вздохнула.

— Вы зря расстраиваете их, когда они готовят ужин, — сказала она.

— А мне что за дело до вашего ужина? — передернула плечами миссис Николетис. — Я поем в другом месте.

Миссис Хаббард чуть было не вспылила, но вовремя сдержалась.

— Ждите меня, как всегда, в понедельник, — сообщила миссис Николетис.

— Хорошо.

— И пожалуйста, в понедельник прежде всего велите починить дверцу моего буфета. А счет пошлите полиции, ясно? Полиции!

Миссис Хаббард с сомнением взглянула на хозяйку.

— И пусть в коридорах ввернут лампочки посильнее. Там слишком темно.

— Но вы сами велели ввернуть маломощные лампочки, в целях экономии.

— Это было на прошлой неделе, — огрызнулась миссис Николетис. — А теперь обстоятельства изменились. Теперь я хожу и озираюсь: не крадется ли кто за мной?

«Неужели она действительно боится?» — подумала миссис Хаббард. У миссис Николетис была привычка раздувать из мухи слона, и миссис Хаббард не знала, насколько можно доверять ее словам.

Она спросила, поколебавшись:

— Может, вам не стоит возвращаться одной? Хотите, я провожу вас?

— Дома мне гораздо спокойнее, уверяю вас!

— Но чего же вы боитесь? Если бы я знала, то я бы могла…

— Это не ваша забота. Я вам ничего не скажу. Просто безобразие, вы все время у меня допытываетесь…

— Простите, но уверяю вас…

— Ну вот, вы обиделись. — Миссис Николетис ослепительно улыбнулась. — О да, я плохая, грубая женщина. Но я сейчас страшно нервничаю. Я так вам доверяю и полагаюсь на вас. Что бы я без вас делала, дорогая миссис Хаббард? Ей — богу, я бы пропала! Ну, моя милая, мне пора. Счастливо отдохнуть. И доброй ночи.

Миссис Хаббард стояла, глядя ей вслед. Когда дверь за миссис Николетис захлопнулась, миссис Хаббард неожиданно для себя самой воскликнула: «Ну и дела!» — и отправилась на кухню.

А миссис Николетис спустилась с крыльца, вышла за ворота и повернула налево. Улица была просторной. Дома стояли в глубине садов. В конце улицы, всего в нескольких минутах ходьбы от дома, пролегла одна из центральных магистралей Лондона, по которой мчался поток машин. На углу, возле светофора, находился бар «Ожерелье королевы».

Миссис Николетис шла посреди улицы, нервно оглядываясь, но сзади никого не было. В тот вечер на Хикори — роуд было удивительно безлюдно. Подходя к «Ожерелью», миссис Николетис ускорила шаг. Еще раз торопливо оглянувшись по сторонам, она смущенно проскользнула в дверь бара.

Потягивая двойной бренди, она постепенно воспрянула духом. Испуг и беспокойство исчезли, однако ненависть к полиции осталась.

— Гестаповцы! Я их проучу! Ей — богу, проучу! — пробурчала она себе под нос и залпом осушила рюмку.

Какая досада, какая страшная досада, что неотесанные болваны полицейские обнаружили ее тайник! Только бы это не дошло до студентов! Миссис Хаббард, правда, вряд ли будет болтать… Хотя кто ее знает? Доверять — то никому нельзя. Но рано или поздно это все равно стало бы известно… Ведь Жеронимо знал. И мог сказать жене, а та — уборщице, и пошел бы слушок, пошел, пока не… Она резко вздрогнула, услышав за спиной голос:

— Кого я вижу! Миссис Ник! А мне и невдомек было, что вы сюда захаживаете.

Она резко повернулась и облегченно вздохнула.

— А, это вы, — сказала она. — А я думала…

— Кто? Серый волк? Что вы пьете? Разрешите, я составлю вам компанию?

— Я просто перенервничала, — с достоинством сказала миссис Николетис. — Полицейские целый день рыскали по дому, всем портили нервы. О мое бедное сердце! Мне надо его беречь. Я вообще — то не пью, но сегодня у меня нервы на пределе. Вот я и подумала, что немного бренди…

— Да, бренди — это вещь. Давайте выпьем.

Вскоре бодрая и счастливая миссис Николетис вышла из бара.

Она хотела было сесть в автобус, но потом передумала. Ночь чудесная, лучше пройтись пешком. Свежий воздух ей не повредит. Она не то чтобы шаталась, однако ноги у нее слегка заплетались. Пожалуй, она немного перепила, но на свежем воздухе ей скоро полегчает. В конце концов, почему приличная дама не может изредка выпить у себя в комнате, выпить тихо, никому не мешая? Разве в этом есть что — то плохое? Она же не напивается! Не напивается? Ну конечно, нет. Никогда! А если они недовольны и вздумают предъявлять ей претензии, то она тоже в долгу не останется. Ведь она кое — что знает. Ой знает! И пусть радуются, что держит язык за зубами! А не то… Миссис Николетис воинственно вскинула голову и резко шагнула в сторону, чтобы не столкнуться с почтовым ящиком, который почему — то так и норовил на нее прыгнуть. Нет, конечно, голова у нее слегка кружилась. Может, прислониться к стене? Ненадолго! Закрыть глаза и…

Когда констебль Ботт, величественно покачиваясь, обходил дозором свои владения, к нему приблизился робкий клерк.

— Господин офицер, там женщина! Мне кажется… по — моему… она больна… с ней что — то случилось. Она совсем не шевелится.

Констебль Ботт бодрой поступью направился за клерком и нагнулся над распростертым на земле телом. Так он и знал: от женщины разило бренди.

— Напилась в стельку, — сказал он. — Не беспокойтесь, сэр, мы уж о ней позаботимся.

Утром в субботу, позавтракав, Эркюль Пуаро тщательно вытер усы, перепачканные жидким шоколадом, и направился в гостиную.

На столе аккуратно лежали четыре рюкзака, на каждом висел ярлык с ценой — так было велено Джорджу. Пуаро развернул обертку, достал купленный накануне рюкзак и положил его рядом с остальными. Напрашивался любопытный вывод: рюкзак, который ему продал мистер Хикс, был ничуть не хуже других, которые приобрел по просьбе хозяина Джордж. Но стоил он гораздо дешевле.

— Интересно, — сказал Эркюль Пуаро.

Он немного постоял, глядя на рюкзаки, а потом начал внимательно осматривать каждый. Он смотрел снаружи, смотрел изнутри, выворачивал наизнанку, прощупывал швы, карманы, дергал за лямки. Потом встал, пошел в ванную и принес маленький острый ножичек. Вывернул рюкзак, купленный накануне у мистера Хикса, и вспорол подкладку. Дно оказалось полым; внутри лежал увесистый кусок жатой накрахмаленной материи, напоминающей гофрированную бумагу. Пуаро посмотрел на расчлененный рюкзак с большим интересом.

Потом набросился на остальные.

Наконец он сел и огляделся вокруг, как полководец после битвы. Потом пододвинул к себе телефон и довольно быстро дозвонился до инспектора Шарпа.

— Послушайте, друг мой, — сказал он. — Я хочу узнать две вещи. Вчера вы сказали, что полиция несколько раз наведывалась на Хикори — роуд. Несколько раз за последние три месяца. Вы не могли бы назвать мне точные даты и время суток?

— Да, конечно. Сейчас взгляну в отчетах. Погодите.

Вскоре инспектор опять взял трубку:

— Так — так… Вот! 18 декабря, 15 часов 30 минут. Студент из Индии обвинялся в распространении подрывной литературы…

— Слишком давно, не подходит.

— 24 февраля, 18 часов 30 минут. Монтегю Джонс разыскивался в связи с убийством миссис Алисы Комб из Кембриджа. Дальше… 6 марта, 11 часов. Вильям Робинсон, уроженец Западной Африки, разыскивался шеффилдской полицией.

— Ясно. Спасибо.

— Но если вы думаете, что приход полиции имеет какое — нибудь отношение к…

— Нет, — прервал его Пуаро. — Я не думаю. Меня просто интересовало, в какое время дня приходила полиция.

— Не пойму, чем вы сейчас занимаетесь, Пуаро?

— Расчленяю рюкзаки. Очень увлекательное занятие.

И он тихо положил трубку. Вынул из кармана новый список, составленный накануне миссис Хаббард. Прочитал:

«1. Рюкзак (Лена Бейтсона).

2. Лампочки.

3. Браслет (Женевьев).

4. Бриллиантовое кольцо (Патрисии).

5. Компактная пудра (Женевьев).

6. Вечерняя туфля (Салли).

7. Губная помада (Элизабет Джонстон).

8. Серьги (Валери).

9. Стетоскоп (Лена Бейтсона).

10. Морская соль (?).

11. Шарф, разрезанный на куски (Валери).

12. Брюки (Колина).

13. Поваренная книга (?).

14. Борная кислота (Чандры Лала).

15. Брошь (Салли).

16. Залитые чернилами конспекты Элизабет.

Я постаралась сделать все, что в моих силах, но за абсолютную точность не ручаюсь.

Л. Хаббард».

Пуаро долго смотрел на бумажку. Потом вздохнул и пробормотал себе под нос:

— Да… список надо почистить, вычеркнуть все несущественное.

Он знал, кто ему поможет. Дело было в воскресенье, и большинство студентов наверняка сидели дома.

Он позвонил на Хикори — роуд и попросил позвать мисс Валери Хобхауз. Густой гортанный голос неуверенно ответил, что она, скорее всего, еще спит, но он посмотрит.

Потом в трубке раздался низкий глуховатый голос:

— Я слушаю.

— Это Эркюль Пуаро. Вы меня помните?

— Да, конечно, месье Пуаро. Я к вашим услугам.

— Мне хотелось бы с вами побеседовать.

— Ради бога.

— Я могу прийти на Хикори — роуд?

— Пожалуйста. Я буду вас ждать у себя. Предупрежу Жеронимо, и он вас проведет в мою комнату. В воскресенье в доме полно народу.

— Благодарю вас, мисс Хобхауз. Я вам очень признателен.

Жеронимо рассыпался в любезностях, открыв Пуаро дверь, а потом, подавшись вперед, сказал, как всегда, заговорщически:

— Я проведу вас к мисс Валери очень тихо, ш — ш — ш.

Приложив палец к губам, он провел Пуаро наверх, в большую комнату, выходившую окнами на улицу. Она была со вкусом обставлена и представляла собой довольно роскошную гостиную, служившую одновременно спальней. Диван — кровать был застелен слегка вытертым, но красивым персидским ковром, а маленькое бюро орехового дерева эпохи королевы Анны, судя по всему, было приобретением Валери.

Валери Хобхауз встала, приветствуя Пуаро. Вид у нее был усталый, под глазами темные круги.

— А у вас тут хорошо, — сказал Пуаро, поздоровавшись. — Даже шикарно. Очень уютно.

Валери улыбнулась.

— Я давно здесь, — сказала она. — Целых два с половиной года. Успела немного обжиться, обзавестись вещами.

— Но вы не студентка, мадемуазель?

— О нет, я работаю. Занимаюсь коммерцией.

— В косметической фирме?

— Да. Я закупаю косметику для «Сабрины Фер», это салон красоты. Сейчас я даже вошла в пай. Наша фирма занимается не только косметикой. Мы торгуем различными предметами женского туалета. Всякими парижскими новинками. Я как раз ведаю этим.

— Стало быть, вы частенько ездите в Париж и вообще на континент?

— О да, примерно раз в месяц, иногда чаще.

— Простите меня, — сказал Пуаро, — я, наверное, слишком любопытен…

— Да что вы! — прервала она его. — Я вас вполне понимаю — такая создалась ситуация, ничего не поделаешь. Вчера вот мне пришлось очень долго отвечать на вопросы инспектора Шарпа. В кресле вам будет неудобно, оно слишком низкое, месье Пуаро. Садитесь лучше на стул.

— Как вы угадали, мадемуазель? — Пуаро осторожно уселся на стул с высокой спинкой и подлокотниками.

Валери села на диван. Предложила ему сигарету и закурила сама. Он внимательно изучал ее. Она была исполнена какого — то нервного, почти страдальческого изящества; такие женщины ему нравились больше, чем просто смазливые девчонки. Она умна и привлекательна, подумал он. Интересно, она нервничает из — за недавнего допроса или она всегда такая? Он вспомнил, что мысль о ее нервозности уже приходила ему в голову, когда он ужинал в общежитии.

— Значит, инспектор Шарп с вами беседовал? — спросил он.

— Да, конечно.

— И вы рассказали ему все, что знали?

— Разумеется.

— А мне кажется, — сказал Пуаро, — что не совсем.

Она иронически взглянула на него:

— Боюсь, вам трудно судить, вы же не слышали моих ответов инспектору.

— Да — да, конечно. Просто у меня была одна маленькая мысль. У меня порой мелькают такие маленькие мысли. Вот здесь. — Он постучал по лбу.

Пуаро откровенно, как он порой делал, строил из себя шута горохового, но Валери даже не улыбнулась. Она смотрела на него в упор, а потом довольно резко сказала:

— Может, мы сразу приступим к делу, месье Пуаро? Я не понимаю, к чему вы клоните?

— Ну конечно, мисс Хобхауз. — Он вынул из кармана маленький сверточек. — Угадайте, что тут.

— Я не ясновидящая, месье Пуаро. Я не могу угадать через обертку.

— Здесь кольцо, которое было украдено у Патрисии Лейн.

— Ее кольцо? То есть кольцо ее мамы, обручальное? Но почему оно у вас?

— Я попросил дать его мне на несколько дней.

Валери удивленно подняла брови:

— Ах вот как!

— Оно меня заинтересовало, — продолжал Пуаро. — Заинтересовала история его пропажи, возвращения и кое — что еще. Вот я и попросил его у мисс Лейн. Она мне его дала. Я отнес его к знакомому ювелиру.

— Да? И что же?

— Я попросил его оценить бриллиант. Если вы помните, он довольно крупный, а по краям обрамлен мелкими. Помните, мадемуазель?

— Ну да, припоминаю. Но с трудом.

— Но ведь именно вы отдавали Патрисии кольцо! Оно же оказалось в вашей тарелке!

— Да, оригинальный способ возвращения. Я его чуть не проглотила. Как же не помнить! — Валери хохотнула.

— Так вот, я отнес кольцо к знакомому ювелиру и попросил оценить бриллиант. И знаете, что он мне сказал?

— Понятия не имею.

— Он сказал, что это не бриллиант, а циркон. Белый циркон.

— Что вы говорите?! — уставилась на него Валери. Потом продолжила, слегка запинаясь: — То есть Патрисия считала, что кольцо бриллиантовое, а на самом деле…

Пуаро покачал головой:

— О нет, вовсе нет. Насколько я понимаю, кольцо было подарено матери Патрисии Лейн при помолвке. Мисс Патрисия Лейн из хорошей семьи, и ее родные — конечно, до повышения налогов — жили безбедно. А такие люди, мадемуазель, не жалеют денег на обручальные кольца. Кольцо должно было быть очень красивым, с бриллиантом или каким — нибудь другим обязательно драгоценным камнем. Я совершенно уверен, что папа мисс Лейн никогда бы не подарил ее маме дешевой побрякушки.

— Вполне с вами согласна, — сказала Валери. — Отец Патрисии был землевладельцем.

— Поэтому, — сказал Пуаро, — скорее всего, бриллиант подменили.

— Наверное, — медленно произнесла Валери, — Пат потеряла камень, а на новый бриллиант у нее не было денег, вот она и вставила в кольцо белый циркон.

— Возможно, — ответил Пуаро, — но думаю, дело обстояло иначе.

— Ну что же, месье Пуаро, если мы играем в ясновидящих, так расскажите мне, как все было на самом деле?

— Я думаю, — ответил Пуаро, — когда украли кольцо, бриллиант подменили и только потом колечко вернули Патрисии.

Валери выпрямилась на диване:

— Вы думаете, Селия украла бриллиант?

Пуаро покачал головой.

— Нет, — сказал он, — я думаю, что его украли вы, мадемуазель.

У Валери Хобхауз прервалось дыхание.

— Да вы что? — воскликнула она. — При чем тут я? У вас нет никаких доказательств!

— Ошибаетесь, — прервал ее Пуаро. — Доказательства есть. Кольцо оказалось в тарелке с супом. Я лично ужинал однажды в пансионате и видел, как подают суп. Его разливают из супницы, стоящей на боковом столике. Поэтому кольцо мог подбросить либо человек, который разливает суп (то есть Жеронимо), либо тот, в чьей тарелке оно оказалось. Стало быть, вы, мадемуазель. Жеронимо я исключаю. На мой взгляд, вы решили таким оригинальным способом возвратить колечко, потому что вам хотелось поломать комедию. Не обижайтесь, но вы слишком любите надо всем смеяться. Вам казалось забавным выудить колечко из супа, вскрикнуть! Но вы чересчур увлеклись, мадемуазель, и не подумали, что таким образом себя выдаете.

— Вы все сказали? — презрительно спросила Валери.

— О нет, далеко не все. Когда Селия признавалась в кражах, кое — что в ее рассказе меня заинтересовало. Например, говоря о кольце, она обмолвилась: «Я не знала, что оно такое дорогое. А как только узнала, сразу же вернула». Откуда она узнала, мисс Валери? Кто ее просветил? Опять же, говоря о шарфе, малышка Селия призналась: «Но это не страшно. Валери не обиделась». А почему вы спокойно отнеслись к тому, что ваш хороший шелковый шарф был разрезан на мелкие кусочки? У меня создалось впечатление, что комедия с клептоманией, разыгрывавшаяся для привлечения Колина Макнаба, была задумана не Селией, а кем — то другим. Кем — то гораздо умнее Селии, тонким психологом. Вы рассказали ей о ценности кольца, забрали его у Селии и вернули Патрисии. И вы же посоветовали Селии изрезать ваш шарф.

— Это лишь гипотезы, — сказала Валери, — беспочвенные догадки. Инспектор уже пытался добиться от меня, не я ли подучила Селию воровать.

— И что вы ему сказали?

— Что он несет чепуху, — ответила Валери.

— А что вы скажете мне?

Несколько мгновений Валери испытующе смотрела на него. Потом усмехнулась, вытащила из пачки сигарету, откинулась на подушку и произнесла:

— Вы правы. Это я ее подучила.

— А можно спросить — почему?

Валери досадливо поморщилась:

— Из глупого человеколюбия. Решила осчастливить бедняжку Селию. Ведь малышка извелась, вздыхая по Колину, а он на нее не обращал внимания. Все было так страшно глупо. Колин, зациклившийся на психологии, комплексах, эмоциональных блоках и прочей дребедени, на самом деле просто самодовольный тип, всегда уверенный в своей правоте. Вот я и решила, что не грех позабавиться: поймать его на удочку и оставить в дураках. Ну а поскольку Селию мне было действительно жаль, то я поговорила с ней, объяснила, как надо себя вести, и убедила приступить к решительным действиям. Она, конечно, трусила, но, с другой стороны, идея ее захватила. Однако по — человечески она сделать ничего не могла. Это надо же додуматься зайти в ванную к Патрисии и стащить кольцо, драгоценное кольцо, из — за которого, естественно, разгорится сыр — бор и дело примет серьезный оборот, потому что вызовут полицию! Поэтому я отняла у нее кольцо, сказала, что постараюсь его вернуть, и строго — настрого наказала впредь воровать только бижутерию и косметику… ну и разрешила испортить какую — нибудь мою вещь, но только мою, чтобы не было лишнего шума.

Пуаро глубоко вздохнул.

— Так я и думал, — сказал он.

— Сейчас я раскаиваюсь, — мрачно произнесла Валери. — Но я действительно хотела ее облагодетельствовать. Выражение, конечно, кошмарное, прямо в стиле Джин Томлинсон, однако это истинная правда.

— Ну а теперь, — сказал Пуаро, — давайте поговорим о кольце. Селия отдала его вам. Однако прежде, чем оно опять попало к Патрисии… — Он выдержал паузу. — Что произошло?

Она нервно теребила бахрому шарфика, повязанного вокруг шеи.

Он продолжал еще более вкрадчиво:

— Вы нуждались в деньгах, не так ли?

Она кивнула, не глядя на него.

— Буду с вами до конца откровенна, — сказала она, и в голосе ее почувствовалась горечь. — Моя беда, месье Пуаро, в том, что я люблю азартные игры. Такой уж я уродилась, ничего не поделаешь. Я — член одного маленького клуба в Мэйфере… Нет — нет, не спрашивайте у меня адрес… я не хочу, чтобы по моей вине туда нагрянула полиция. Ограничимся тем, что я частенько хожу туда. Там играют в рулетку, баккара и другие игры. Мне не везло, я проигрывала тогда вечер за вечером. А у меня было кольцо Патрисии. И вот однажды я шла мимо магазина и увидела кольцо с цирконом. Я подумала, что если заменить бриллиант этим камнем, то Патрисия в жизни не догадается. Ведь люди не приглядываются к кольцу, которое они прекрасно знают. Если ей покажется, что бриллиант потускнел, то она подумает, что надо его почистить. В общем, я не устояла перед соблазном. Я оценила бриллиант и продала его. А вставив в оправу циркон, тут же якобы нашла кольцо в супе. Здесь я, конечно, сглупила, вы правы. Ну, вот и все. Теперь вы знаете правду. Но, честно говоря, я вовсе не хотела подставлять Селию под удар.

— Конечно — конечно, я понимаю, — закивал Пуаро. — Просто вам представился счастливый случай. Но вы поступили нехорошо, мадемуазель…

— Я знаю, — сухо ответила Валери. Потом жалобно воскликнула: — Господи, да какое это сейчас имеет значение! Вы, конечно, можете меня выдать. Идите скажите Пат, инспектору! Да хоть всему свету! Но какой от этого прок? Разве это поможет нам найти убийцу Селии?

Пуаро встал:

— Никогда нельзя знать наверняка, что поможет, а что нет. При расследовании преступления приходится выяснять массу мелочей, не имеющих особого значения и затуманивающих общую картину. Мне было важно узнать, кто подговорил Селию, и я узнал. Ну а что касается кольца, то я советую вам пойти к мисс Патрисии Лейн и самой во всем признаться.

Валери скорчила гримасу.

— Благодарю за совет, — сказала она. — Хорошо, я пойду к Пат и выпью горькую чашу до дна. Пат — девица порядочная. Я скажу ей, что, как только у меня будут деньги, я куплю ей бриллиант. Вы довольны, месье Пуаро?

— При чем тут я? Я просто вам советую.

Внезапно открылась дверь, и вошла миссис Хаббард. Она тяжело дышала, и у нее было такое лицо, что Валери вскрикнула:

— В чем дело, мама Хаббард? Что случилось?

Миссис Хаббард рухнула на стул:

— Миссис Николетис…

— Миссис Ник? Что с ней?

— О боже, это ужасно!.. Она умерла.

— Умерла? — хрипло переспросила Валери. — Но почему? Когда?

— Говорят, ее подобрали вчера вечером на улице… и отвезли в полицейский участок… Они думали, она… в общем…

— Пьяная? Да?

— Да, она пила вечером. Я не знаю подробностей, но она умерла…

— Бедная миссис Ник, — сказала Валери. Ее глухой голос дрожал.

Пуаро мягко спросил:

— Вы любили ее, мадемуазель?

— По — своему… Порой она бывала просто несносной, но все равно я ее любила… Когда я поселилась здесь… три года назад… она была совсем другой… не такой вспыльчивой. Она была веселой, доброй, с ней можно было поговорить. Она сильно изменилась за последний год… — Валери посмотрела на миссис Хаббард: — Наверное, она так переменилась от того, что стала пить в одиночестве… Говорят, у нее нашли кучу бутылок?

— Да. — Миссис Хаббард замялась, а затем воскликнула: — Почему, почему я отпустила ее одну? Я же видела, что она боится!

— Что — о??? — в один голос воскликнули Пуаро и Валери.

Миссис Хаббард беспомощно кивнула. Ее доброе круглое лицо было встревожено.

— Да. Она все время твердила, что ей грозит опасность. Я спросила, чего же она боится, но она не пожелала отвечать. Конечно, она любила драматизировать… Но вдруг…

Валери сказала:

— Неужели она… неужели ее… тоже…

Она резко умолкла, и в глазах ее застыл ужас.

Пуаро спросил:

— А от чего она умерла?

Миссис Хаббард горестно прошептала:

— Не знаю… они не говорят… Дознание назначено на вторник.

Глава 15

За круглым столом в тихом кабинете Нью — Скотленд — Ярда сидели четверо мужчин.

Совещание вел начальник отдела борьбы с наркотиками Уайлдинг. Рядом с ним сидел сержант Белл, энергичный и жизнерадостный юноша, похожий на резвую борзую. Инспектор Шарп, откинувшийся на спинку стула, внешне казался абсолютно спокойным, но это было спокойствие зверя, в любую минуту готового к прыжку. Четвертым за столом сидел Эркюль Пуаро. Перед ним лежал рюкзак.

Уайлдинг задумчиво почесал подбородок.

— Интересная идея, месье Пуаро, — осторожно произнес он. — Да, весьма любопытная.

— Но, конечно, это лишь идея, — сказал Пуаро.

Уайлдинг кивнул.

— В общих чертах дело обстоит так, — начал он. — Контрабанда, естественно, поступает в страну постоянно, тем или другим способом. Мы ловим контрабандистов, но через некоторое время появляются другие, и все начинается вновь. Мои парни в последние полтора года завалены работой по горло. В основном ввозится героин; на втором месте стоит кокаин. Тут у нас его целые склады, да и на материке тоже. Французская полиция выявила пару каналов, по которым наркотики ввозятся во Францию, но как они вывозятся — остается пока загадкой.

— Значит, если я не ошибаюсь, — сказал Пуаро, — перед вами стоит троякая задача: вы должны выяснить, как и кому сбываются наркотики, каким образом они поступают в страну и кто заправляет всем делом, получая основные барыши?

— Ну да, приблизительно так. Нам многое известно о мелких торговцах и о каналах, по которым сбываются наркотики. Некоторых молодцов мы берем, а других не трогаем, надеясь, что они выведут нас на более крупную дичь. Есть масса каналов распределения контрабанды: ночные клубы, питейные заведения, аптеки, подпольные медицинские кабинеты, модные женские ателье и парикмахерские. Наркотики продают на скачках, иногда — в больших универмагах; бывает, этим балуются торговцы антиквариатом. Но такие подробности вам не нужны, они к делу не относятся. С этим мы вполне можем справиться. Мы примерно знаем, кто заправляет бизнесом, это несколько респектабельных, богатых джентльменов, которые, казалось бы, вне всяких подозрений. Они ведут себя крайне осторожно, к самим наркотикам не прикасаются, и проходимцы, работающие на них, даже не знают хозяев в лицо. Но иногда босс оступается… Тут — то мы его и берем.

— Я примерно так и предполагал. Но меня интересует вторая сторона вопроса: каким образом товар поступает в страну?

— Чаще всего наркотики попадают старым проверенным способом — по морю. На грузовых судах. Судно тихо пришвартовывается где — нибудь на восточном побережье или в маленькой бухточке на юге, и наркотики на моторке тайком провозятся через пролив. Некоторое время все идет гладко, но рано или поздно мы добираемся до владельца моторной лодки. Несколько раз наркотики провозились самолетом. За это хорошо платят, и нередко бывает, что какая — нибудь стюардесса или летчик польстится на барыши. Да, еще контрабандой занимаются коммерческие фирмы: скажем, весьма уважаемая фирма, импортирующая пианино. Поначалу это сходит им с рук, но, как правило, мы и до них добираемся.

— Стало быть, одна из главных трудностей в торговле контрабандным товаром — это его ввоз из — за границы?

— Безусловно. Но я хотел бы сказать о другом: в последнее время мы сильно обеспокоены. Количество ввозимых в страну наркотиков увеличилось настолько, что нам трудно с этим бороться.

— А драгоценности тоже ввозятся?

Ему ответил сержант Белл:

— Да, и довольно много. Бриллианты и другие драгоценные камни нелегально привозятся из Южной Африки, Австралии, иногда из Азии. Недавно во Франции одну молодую женщину, обычную туристку, какая — то случайная знакомая попросила захватить с собой в Англию туфли. Они были поношенные, пошлина за них не взималась. Туристке сказали, что их забыли впопыхах. Она согласилась, ничего не подозревая. К счастью, мы были предупреждены. Когда таможенники осмотрели туфли, то выяснилось, что каблуки у них нафаршированы алмазами.

Уайлдинг спросил:

— Однако, простите, месье Пуаро, что именно вас интересует: наркотики или драгоценности?

— И то и другое. Любая дорогостоящая малогабаритная вещь. Мне кажется, я напал на след так называемой службы перевозки подобных товаров через Ла — Манш. Она вывозит из Англии ворованные драгоценности и камни, вынутые из оправ, а ввозит наркотики и опять же драгоценные камни. Мафия, видимо, небольшая; розничной торговлей она не занимается, а сдает товар оптом закупщику. И загребает большие деньги.

— Вы правы! Маленькая упаковка героина, стоящая десять, а то и двадцать тысяч фунтов, почти не занимает места. Так же, как и необработанные драгоценные камни.

— Конечно, — сказал Пуаро, — наиболее уязвимое звено в контрабандной торговле — сами контрабандисты. Рано или поздно полиция начинает кого — то подозревать: стюардессу или любителя морских прогулок, имеющего свой катерок; даму, то и дело катающуюся из Франции в Англию и обратно; фирму, торгующую импортными товарами и получающую непомерно большие прибыли; людей, не имеющих источника доходов, однако живущих припеваючи. Но если контрабанду провозит человек, не связанный с шайкой, более того, если всякий раз это делают новые люди, то напасть на след практически невозможно.

Уайлдинг показал пальцем на рюкзак:

— Вы думаете, контрабанду провозят в них?

— Да. Кто сейчас меньше всего попадает под подозрение? Студенты. Честные, трудолюбивые студенты. Денег у них нет, багажа тоже; все их добро умещается в рюкзаке за спиной. Они катаются автостопом по Европе. Но если контрабанду начнет провозить какой — нибудь определенный студент, то вы, безусловно, его (или ее) выследите; так что вся соль задумки в том, что люди, перевозящие контрабанду, ничего не подозревают, и, кроме того, их очень много.

Уайлдинг почесал подбородок:

— А как вы себе это представляете, месье Пуаро?

Эркюль Пуаро пожал плечами:

— Это лишь догадки. Наверняка я кое в чем ошибаюсь, но думаю, в принципе я прав. Сначала на рынок поступает партия рюкзаков. Простые, обыкновенные рюкзаки, точь — в — точь такие же, как и все прочие, добротные, крепкие и удобные. Однако они отличаются от остальных: у них немного иная подкладка. Как видите, она легко вынимается и позволяет спрятать в складках материи драгоценности или наркотики. Человек непосвященный никогда не догадается, ведь чистый героин или кокаин почти не занимает места.

— Это действительно так, — сказал Уайлдинг. — Стало быть, — быстро прикинул он в уме, — за одну поездку можно привезти товара тысяч этак на пять — шесть, причем абсолютно безнаказанно.

— Совершенно верно, — сказал Эркюль Пуаро. — Я продолжаю. Готовые рюкзаки поступают в продажу. Возможно, даже не в один, а в несколько магазинов. Хозяин магазина может быть членом мафии, а может и нет. Вполне вероятно, что он продает дешевый товар просто потому, что считает это выгодным, — его рюкзаки пользуются большим спросом, чем у конкурирующих фирм. Разумеется, всем заправляет определенная группа людей, имеющая полный список лондонских студентов. Главарь шайки — либо сам студент, либо выдает себя за студента. Ребята ездят за границу. Где — то на обратном пути рюкзак подменяется. Студент возвращается в Англию: на таможне его багаж почти не досматривается. Он приезжает домой, распаковывает вещи и запихивает рюкзак в шкаф или просто кидает его в угол. И вот тогда происходит вторая подмена; хотя, возможно, меняется лишь подкладка рюкзака.

— Вы думаете, именно это происходило на Хикори — роуд?

Пуаро кивнул.

— Но какие у вас доказательства, месье Пуаро?

— Рюкзак был разрезан, — сказал Пуаро. — Почему? Явных причин нет, поэтому я попытался домыслить причину. Рюкзаки, которые в ходу на Хикори — роуд, слишком дешевые. Это странно. В пансионате произошел ряд эксцессов, но девушка, оказавшаяся виноватой, клялась и божилась, что рюкзак она не трогала. Поскольку в остальных проступках она созналась, почему бы ей было не сознаться в порче рюкзака? Вывод один: она говорила правду. А значит, у человека, пытавшегося уничтожить рюкзак, были на то свои основания… Кстати сказать, разрезать рюкзак — далеко не пара пустяков. Человек пойдет на это лишь в самой критической ситуации. Я понял, в чем дело, когда выяснилось, что рюкзак был разрезан примерно тогда же, когда в пансионат пришел полицейский. На самом — то деле его визит не имел никакого отношения к контрабанде, однако представьте себе логику преступника: вы замешаны в контрабандной торговле, и вот однажды вечером вы приходите в пансионат, а вам сообщают, что в дом нагрянула полиция и сейчас полицейский беседует наверху с миссис Хаббард. Вам тут же приходит в голову, что полиция напала на ваш след, а в доме как раз лежит недавно привезенный из — за границы рюкзак, из которого еще не успели вынуть или вынули, но недавно контрабандный товар. Если полиция напала на след контрабандистов, она, естественно, захочет осмотреть рюкзаки студентов, проживающих на Хикори — роуд. Взять рюкзак и унести его из дома вы боитесь — ведь, вполне возможно, за домом следят, а спрятать или замаскировать рюкзак не очень легко. И тогда вам приходит в голову разрезать его на куски и спрятать их среди хлама, валяющегося в котельной; ничего лучше вы придумать не можете. Но даже если наркотиков в рюкзаке нет, все равно при тщательном анализе на подкладке можно обнаружить их следы. Следовательно, рюкзак надо уничтожить. Наркотики или драгоценности можно временно положить в пачку морской соли. Согласитесь, что мое предположение вполне правдоподобно.

— Да, но, конечно, это лишь гипотеза, — возразил Уайлдинг.

— Возможно также, что с рюкзаком связано еще одно маленькое происшествие, которому раньше не придавалось особого значения. По словам слуги — итальянца Жеронимо, однажды, когда в дом пришла полиция, в холле погас свет. Он захотел заменить лампочку, но не нашел ни одной. А ведь он точно помнил, что всего два дня назад в ящике лежало несколько запасных лампочек. Вполне возможно, — хотя доказательств у меня нет, и я не уверен, что прав, — возможно, человек, за которым водятся кое — какие грешки, человек, занимавшийся контрабандой и раньше, испугался, что при ярком свете полицейские могут его узнать. Поэтому он тихонько выкрутил лампочку в холле и спрятал запасные, чтобы нельзя было зажечь свет. В результате в холле горели только свечи. Но это, как я уже говорил, лишь предположение.

— Умная мысль, — сказал Уайлдинг.

— И вполне правдоподобная, сэр, — с воодушевлением подхватил сержант Белл. — Знаете, мне все больше кажется, что это возможно.

— Но если вы правы, — продолжал Уайлдинг, — то контрабандисты орудуют не только на Хикори — роуд.

Пуаро кивнул:

— О да. Организация может охватывать целую сеть студенческих клубов, общежитий и так далее.

— Но между ними должно быть связующее звено, — сказал Уайлдинг.

Инспектор Шарп впервые вставил слово.

— Такое звено есть, сэр, — сказал он, — или, вернее, было. Им была женщина, владевшая несколькими студенческими клубами и организациями. Хозяйка пансионата на Хикори — роуд, миссис Николетис.

Уайлдинг метнул быстрый взгляд на Пуаро.

— Да, — подтвердил Пуаро. — Миссис Николетис подходит по всем статьям. Она, правда, сама не управляла этими заведениями, но она была их владелицей. А на должность управляющего она старалась подыскать человека с безупречной репутацией и чистым прошлым. Миссис Николетис финансировала предприятие, но, на мой взгляд, была лишь номинальной начальницей.

— Гм, — сказал Уайлдинг. — Надо бы побольше узнать о миссис Николетис.

Шарп кивнул.

— Мы наводим о ней справки, — сказал он. — Расспрашиваем знакомых, выясняем прошлое. Делать это надо осторожно, чтобы не вспугнуть наших пташек. Но бабенка эта была, скажу я вам, сущий дьявол.

Он рассказал о поведении миссис Николетис во время обыска.

— Бутылки из — под бренди? — переспросил Уайлдинг. — Значит, она пила? Что ж, это облегчает дело. А что с ней теперь? Вы ее арестовали?

— Нет, сэр. Она умерла.

— Умерла? — Уайлдинг поднял брови. — Думаете, не своей смертью?

— Похоже на то. Вскрытие покажет. Я лично думаю, что события последних дней ее подкосили. Может, она не ожидала, что дело дойдет до убийства.

— Вы об убийстве Селии Остин? Выходит, девушка что — то знала?

— Знала, — сказал Пуаро, — но, если можно так выразиться, сама не знала, что же она знает.

— То есть она не понимала, в чем дело?

— Вот — вот. Она не отличалась большим умом. Вполне возможно, что она не понимала смысла происходящего. Но она могла что — то узнать или услышать и, ничего не подозревая, сказать об этом.

— А как вы думаете, что именно она могла узнать или услышать?

— Я могу лишь догадываться, — ответил Пуаро. — Она упоминала про какой — то паспорт. Может, у кого — нибудь в пансионате был фальшивый паспорт, с которым он ездил за границу, и человек очень боялся разоблачения. Она могла увидеть, как меняли рюкзак или подкладку рюкзака, но не поняла, в чем дело. А может, она увидела, как кто — то выкручивал лампочку в холле? И обмолвилась в разговоре, что знает? О! — с досадой воскликнул Пуаро. — Догадки! Догадки! Догадки! А улик нет. Как всегда, нет!

— Ничего, — сказал Шарп. — Для начала выясним прошлое миссис Николетис. Вдруг что — нибудь всплывет?

— Может, ее убрали, испугавшись, что она их выдаст? Она могла проболтаться?

— В последнее время она начала тайком пить… значит, нервы ее были на пределе, — сказал Шарп. — Она могла не выдержать и во всем сознаться. Прийти с повинной.

— Но она не настоящий главарь?

Пуаро покачал головой:

— Думаю, нет. Она была слишком заметной фигурой. Наверняка она много знала, но главарем не являлась.

— А как вы думаете, кто главарь?

— У меня есть кое — какие соображения, но я могу ошибаться. Да, скорее всего, я ошибаюсь.

Глава 16

Хикори — дикори,

Часики тикали,

Хикори — дикори — док.

Кто же получит свой срок?[7]

— продекламировал Нигель. И добавил: — Сказать иль не сказать? Вот в чем вопрос!

Он налил себе еще одну чашку кофе и вернулся с ней к столу.

— Что сказать? — спросил Лен Бейтсон.

— Да так, кое — что. — Нигель беззаботно махнул рукой.

Джин Томлинсон неодобрительно заметила:

— Ну конечно, если ты можешь помочь следствию, то надо сейчас же сообщить в полицию. Тебя никто не осудит.

— Джин опять взялась за проповеди, — съязвил Нигель.

— Так что сказать? — снова спросил Лен Бейтсон.

— То, что мы знаем, — ответил Нигель. — Друг о друге, — пояснил он свою мысль и обвел стол озорным взглядом. — Ведь согласитесь, — весело добавил он, — что мы знаем друг друга вдоль и поперек. Это вполне естественно, когда живешь под одной крышей.

— Но как определить, что важно, а что нет? Ведь многие вещи полиции не касаются! — страстно, с негодованием воскликнул мистер Ахмед Али, вспомнив язвительные замечания инспектора по поводу коллекции открыток.

— Я слышал, — Нигель повернулся к мистеру Акибомбо, — у вас нашли много интересного.

Если Акибомбо и покраснел, то это было незаметно, но ресницы его смущенно задрожали.

— В моей стране много предрассудок, — сказал он. — Мой дедушка давал мне такие вещи, чтобы я привозил их сюда. Я сохранял их из — за жалость и уважение. Я сам современный и научный, я не верю колдовство, но, поскольку я не в совершенстве владею английский язык, я затруднился объяснить это полицейскому.

— Даже у нашей малышки Джин, наверное, есть секреты, — сказал Нигель, устремив взгляд на мисс Томлинсон.

Джин в сердцах воскликнула, что не позволит себя оскорблять.

— Я уеду отсюда, — сказала она.

— Смилуйся, Джин, — умоляюще произнес Нигель. — Мы больше так не будем.

— Отвяжись от нее, Нигель, — устало сказала Валери. — Поймите, полиции ничего не оставалось делать, как обыскать дом.

Колин Макнаб откашлялся, собираясь высказаться.

— По — моему, — произнес он судейским тоном, — полиции следовало ввести нас в курс дела. Что именно явилось причиной смерти миссис Николетис?

— Наверное, нам скажут во время дознания, — раздраженно откликнулась Валери.

— Не уверен, — сказал Колин. — Я лично считаю, что они отложат дознание.

— У нее стало плохо с сердцем, да? — сказала Патрисия. — Она ведь упала на улице.

— Она была пьяна, когда ее доставили в участок, — пояснил Лен Бейтсон.

— Значит, она все — таки пила, — протянула Джин. — А представьте себе, я всегда подозревала. Говорят, когда полиция обыскивала дом, у нее в буфете нашли кучу пустых бутылок из — под бренди, — добавила она.

— Ну и любишь ты перемывать всем косточки, Джин, — поддел ее Нигель.

— Теперь понятно, почему она бывала такой странной, — сказала Патрисия.

Колин опять прокашлялся.

— Знаете, я случайно видел, как она заходила в субботу вечером в «Ожерелье королевы», я как раз возвращался домой.

— Там — то она и наклюкалась, — сказал Нигель.

— Значит, она умерла от пьянства? — спросила Джин.

Лен Бейтсон помотал головой:

— От кровоизлияния в мозг? Вряд ли.

— Боже мой, неужели вы думаете, что ее тоже убили? — спросила Джин.

— Наверняка, — сказала Салли Финч. — Чему не удивлюсь — тому не удивлюсь.

— Простите, пожалуйста, — сказал Акибомбо. — Я правильно понял? Вы думаете, что ее кто — то убил? — Он вертел головой, заглядывая в лица соседей.

— Пока что у нас нет оснований так думать, — сказал Колин.

— Но кому нужно было ее убивать? — затараторила Женевьев. — У нее что, водились деньги? Если она была богатой, то, конечно, ее могли убить.

— Она была просто несносной, моя радость, — сказал Нигель. — По — моему, у каждого руки чесались ее укокошить. Я лично много раз собирался, — добавил он, весело уплетая мармелад.

— Салли, можно я тебя спрошу одну вещь? Из — за то, что говорили на завтрак. Я очень много думал.

— На твоем месте я не стала бы много думать, Акибомбо, — сказала Салли. — Это вредно для здоровья.

Салли с Акибомбо обедали в летнем ресторане в Риджент — парке. По календарю уже наступило лето, и ресторан открыли.

— Все утро, — мрачно начал Акибомбо, — я был очень расстроен. Я не мог правильно отвечать на вопросы преподаватель. Он был мной сердит. Он сказал, я переписываю много книг и не думаю сам. Но я приехал в Англия, чтобы приобретать знания из книги, и мне кажется, книги говорят лучше, чем говорю я, потому что я не говорю хорошо по — английски. И кроме того, сегодня утром я мог думать только о том, что происходит на Хикори — роуд, и о трудности, которые там есть.

— Тут ты совершенно прав, — сказала Салли. — Я тоже все утро не могла сосредоточиться.

— Поэтому я прошу тебя, пожалуйста, сказать мне несколько вещи, потому что я очень много думал.

— Ну валяй рассказывай, о чем ты думал.

— Я думал об этом… бореном… бореном…

— Бореном? О борной кислоте, что ли?

— Я не хорошо понимаю. Это кислота, да? Кислота, как серная, да?

— Ну, не как серная, — сказала Салли.

— Это не для лабораторные эксперименты?

— Никогда не слышала, чтобы с борной кислотой проводились эксперименты. По — моему, она совсем не едкая и безобидная.

— Ты хочешь сказать, что ее можно класть в глаза?

— Ну да. Для этого она и существует.

— Ага, значит, объяснение такое. Мистер Чандра Лал, он имеет маленькую белую бутылку с белый пудра, и он кладет пудра в горячий вода и моет с ней глаза. Он держит это в ванной, и, когда один день ее там нет, он становится очень сердитый. Это значит бореный кислота, да?

— Но что ты все про борную да про борную?

— Я скажу тебе скоро. Не сейчас. Я должен еще думать.

— Думать — думай, но особенно не выступай, — сказала Салли. — Я не хочу, чтобы и ты отправился на кладбище.

— Валери, ты не могла бы дать мне совет?

— Ну конечно, Джин, хотя, честно говоря, не понимаю, зачем люди приходят советоваться. Они все равно поступают по — своему.

— Но для меня это вопрос совести.

— Ну, тогда ты не по адресу обратилась, ведь у меня нет ни стыда ни совести!

— Не говори так, Валери!

— Но я говорю правду. — Валери погасила окурок. — Я провожу контрабандой парижские тряпки, беспардонно вру образинам, которые приходят к нам в салон, уверяю их, что они писаные красавицы. Я даже езжу зайцем в автобусе, когда у меня нет денег. Ну да ладно, шутки в сторону. Что у тебя стряслось?

— Валери, ты помнишь, что Нигель сказал за завтраком? Как ты думаешь, можно рассказывать чужие секреты?

— Что за дурацкий вопрос! Ты не могла бы выразиться поточнее? О чем ты говоришь?

— О паспорте.

— О паспорте? — удивленно приподнялась Валери. — О каком?

— О паспорте Нигеля. Он у него фальшивый.

— У Нигеля? — недоверчиво протянула Валери. — Не может быть. Ни за что не поверю.

— Но это так. И знаешь, по — моему, тут что — то нечисто… Я слышала, как полицейский говорил, что Селия знала про какой — то паспорт. А вдруг она знала про его паспорт и он ее убил?

— Звучит очень мелодраматично, — сказала Валери. — Но, по — моему, все это чушь собачья. Кто тебе рассказал про паспорт?

— Я сама видела.

— Ты? Когда?

— Совершенно случайно, — сказала Джин. — Мне нужно было взять кое — что, и я по ошибке заглянула в портфель Нигеля. Он стоял рядом с моим на полке в гостиной.

Валери недоверчиво хохотнула:

— Не рассказывай сказки. Признавайся, что ты делала? Копалась в чужих вещах?

— Ну что ты! Конечно, нет! — Джин искренне возмутилась. — Я никогда не роюсь в чужих вещах. За кого ты меня принимаешь? Просто я задумалась, по ошибке открыла его портфель и стала перебирать бумажки…

— Послушай, Джин, не морочь мне голову. Портфель Нигеля гораздо больше, чем твой, и потом, он совершенно другого цвета. Раз уж сознаешься, что рылась в его вещах, надо признать и все остальное. Ну ладно, не будем уточнять. Тебе представился случай порыться в вещах Нигеля, и ты им воспользовалась.

Джин вскочила:

— Знаешь, Валери, если ты будешь говорить мне гадости и смеяться надо мной, я…

— Успокойся, детка, — сказала Валери. — Садись и рассказывай. Ты меня заинтриговала. Я хочу узнать, в чем дело.

— Ну вот, а там лежал паспорт, — сказала Джин. — На самом дне. Паспорт какого — то Стэнфорда или Стэнли, не помню. «Как странно, что Нигель таскает с собой чужой паспорт», — подумала я. А потом раскрыла и увидела его фотографию! Так что Нигель — то наш ведет двойную жизнь! Но я не знаю, должна ли я сообщить в полицию? Как ты считаешь?

Валери рассмеялась.

— Бедняжка! — сказала она. — Боюсь, что все объясняется очень просто. Пат рассказывала мне, что Нигель должен был сменить фамилию, чтобы получить наследство. Или не наследство?… В общем, какие — то деньги. Уж такое ему поставили условие. Он сделал это вполне официально, «взял одностороннее обязательство», так, по — моему, говорят юристы. Ничего противозаконного тут нет. По — моему, его настоящая фамилия как раз и была то ли Стэнфилд, то ли Стэнли.

— А — а… — Джин была страшно разочарована.

— Если ты мне не веришь, спроси Пат, — сказала Валери.

— Да нет… верю… наверное, я действительно не права.

— Ничего, может, в другой раз повезет, — сказала Валери.

— Не понимаю, о чем ты.

— Но ведь ты спишь и видишь, как бы напакостить Нигелю. Как бы натравить на него полицию.

Джин встала.

— Можешь мне не верить, Валери, — сказала она, — но я лишь хотела исполнить мой долг.

Она вышла из комнаты.

— О черт! — воскликнула Валери.

В комнату постучали, и вошла Салли.

— Что с тобой, Валери? Ты расстроена?

— Да все из — за Джин! Омерзительная девка! Слушай, а может, это она прихлопнула беднягу Селию? Я бы с ума сошла от радости, увидев ее на скамье подсудимых.

— Вполне разделяю твои чувства, — сказала Салли. — Но думаю, это маловероятно. Вряд ли Джин отважилась бы кого — нибудь убить.

— А что ты думаешь о миссис Ник?

— Прямо не знаю. Но, наверное, нам скоро скажут…

— Я почти на сто процентов уверена, что ее тоже убили, — сказала Валери.

— Но почему? Что вообще здесь творится? Объясни мне!

— Если бы я знала! Салли, а ты никогда не приглядывалась к людям?

— Как это, Вал, «приглядывалась»?

— Ну, очень просто, смотрела и спрашивала про себя: «А может, это ты?» Салли, я чувствую, что среди нас сумасшедший. Не просто человек с придурью, а настоящий безумец.

— Очень может быть, — ответила Салли и вздрогнула. — Ой, Вал, мне страшно, — сказала она.

— Нигель, я должна тебе кое — что рассказать.

— Да — да, Пат? — Нигель лихорадочно рылся в ящиках комода. — Черт побери, куда подевались мои конспекты? Мне кажется, я их засунул сюда.

— Ах, Нигель, что ты устраиваешь?! Ты вечно раскидываешь вещи, а я ведь недавно прибрала в твоих ящиках!

— Отстань, ради бога! Должен же я найти конспекты, как ты считаешь?

— Нигель, я прошу, выслушай меня!

— О’кей, Пат, не переживай. В чем дело?

— Я должна тебе кое в чем признаться.

— Надеюсь, не в убийстве? — спросил Нигель своим обычным легкомысленным тоном.

— Ну конечно, нет!

— И то хорошо. Так в каких же грешках ты решила покаяться?

— Как — то раз я пришла к тебе… я заштопала твои носки и хотела положить их в ящик…

— Ну и что?

— Я увидела там пузырек с морфием. Помнишь, ты говорил мне, что взял его в больнице?

— Да, а ты мне задала взбучку.

— Погоди, Нигель… Понимаешь, ведь морфий лежал в ящике, прямо на виду, и его спокойно могли украсть.

— Да ладно тебе! Кому, кроме тебя, нужны мои носки?

— Но я побоялась оставлять его в ящике… Да — да, я помню, ты говорил, что тут же его выкинешь, как только выиграешь пари, но, пока суд да дело, морфий лежал там, в ящике.

— Конечно. Я же еще не достал третий яд.

— Ну а я подумала, что нечего оставлять его на виду. И поэтому я взяла пузырек, вытряхнула из него яд и насыпала туда пищевой соды. Она с виду похожа на морфий.

Нигель прервал поиски потерянных конспектов.

— Ничего себе! — сказал он. — Ты что, серьезно? Значит, когда я клялся и божился Лену с Колином, что в пузырьке сульфат или как его… тартрат морфия, там на самом деле была обычная сода?

— Да. Понимаешь…

Нигель не дослушал ее. Нахмурив лоб, он принялся рассуждать вслух:

— Да, тогда, пожалуй, мой выигрыш не в счет… Конечно, я и понятия не имел…

— Но, Нигель, держать его в комоде было действительно опасно!

— Замолчи, Пат, что ты вечно кудахчешь как курица! Лучше скажи, что ты сделала с морфием?

— Я насыпала его в пузырек из — под соды и засунула поглубже в ящик, где у меня хранятся носовые платки.

Нигель оторопело уставился на нее:

— Ей — богу, Пат, твоя логика просто уму непостижима. Чего ради ты это сделала?

— Я думала, так будет надежнее.

— Но, радость моя, в таком случае надо было держать его за семью замками, а иначе какая разница, где ему лежать: среди моих носков или твоих платков?

— И все — таки разница есть. Ведь у меня отдельная комната, а ты живешь не один.

— Да неужели ты думаешь, что старина Лен стибрил бы у меня морфий?

— Я вообще не собиралась тебе ничего рассказывать, но теперь молчать нельзя. Потому что, понимаешь, он исчез!

— Исчез? Его что, полицейские оприходовали?

— Нет. Он исчез раньше.

— Ты хочешь сказать, что… — Нигель просто оцепенел от ужаса. — Нет — нет, погоди, давай разберемся. Значит, по дому гуляет пузырек, на котором написано: «Пищевая сода», а на самом деле внутри — морфий, и, когда у кого — нибудь заболит живот, он выпьет целую чайную ложку этой дряни? Боже мой, Пат! Что ты наделала? Ну какого черта ты не выкинула эту мерзость от греха подальше, раз уж тебе так не нравилась моя затея?!

— Потому что я считала, что нельзя выбрасывать ценный препарат, а надо его вернуть обратно в больницу. Я хотела тут же после того, как ты выиграешь пари, отдать морфий Селии и попросить положить на место.

— А ты точно его не отдавала?

— Ну нет, конечно. Неужели ты думаешь, что я отдала его Селии, а она наглоталась морфия и покончила с собой? Значит, по — твоему, я виновата в ее смерти?

— Да нет, успокойся. Когда он исчез?

— Точно не знаю. Я хватилась его за день до смерти Селии. В ящике его не было, но я тогда подумала, что, наверное, я положила его в другое место.

— Он исчез до ее смерти?

— Наверное, — сказала Патрисия, бледнея, — наверное, я поступила очень глупо.

— Это еще мягко сказано! — воскликнул Нигель. — Вот что получается, когда мозгов не хватает, а энергии хоть отбавляй!

— Нигель… Как ты думаешь, мне надо заявить в полицию?

— О черт! В полицию! — схватился за голову Нигель. — Не знаю. Наверное, надо. И во всем обвинят меня!

— Ах нет! Нигель, миленький! Это я виновата… я…

— Я украл эту дрянь, будь она проклята, — сказал Нигель. — Тогда мне это казалось забавной проделкой. Но теперь… я уже слышу язвительный голос обвинителя.

— Прости меня. Ведь я взяла морфий, потому что хотела сделать как…

— Ну да, как лучше. Я знаю. Знаю! Послушай, Пат, и все — таки я не верю, что он исчез. Ты засунула его куда — то и забыла. С тобой это бывает…

— Да, но…

Она колебалась, на ее напряженном лице промелькнула тень сомнения.

Нигель резко встал:

— Пойдем к тебе и перероем все ящики.

— Нигель, но там мое нижнее белье!

— Ну, Пат, ты даешь! Нашла время изображать оскорбленную невинность! Лучше скажи, ты не могла засунуть пузырек в ящик с трусиками?

— Могла, но я точно уверена…

— Мы ни за что не можем ручаться, пока не обыщем весь дом. И я не отступлюсь, пока этого не сделаю.

Раздался легкий стук в дверь, и вошла Салли Финч. Глаза ее округлились от удивления. Пат сидела на кровати, сжимая в руках носки Нигеля, ящики комода были выдвинуты, и Нигель, как почуявший дичь терьер, зарылся с головой в груду свитеров, а вокруг в беспорядке валялись трусики, лифчики, чулки и прочие предметы женского туалета.

— Ради всего святого, что здесь происходит? — спросила Салли.

— Соду ищем, — бросил через плечо Нигель.

— Соду? Зачем?

— У меня боли, — ухмыльнулся Нигель. — Страшные боли. — Он похлопал себя по животу. — И облегчить мои страдания может только сода.

— У меня, по — моему, где — то есть.

— Увы, Салли, твоя сода мне как мертвому припарки. Мои колики может утихомирить только сода нашей драгоценной Пат.

— Ты сумасшедший, — сказала Салли. — Слушай, чего ему надо, Пат?

Патрисия уныло покачала головой.

— Салли, может, ты видела мою соду? — спросила она. — Там оставалось совсем на донышке.

— Нет. — Салли с любопытством посмотрела на нее. Потом наморщила лоб. — Хотя постой… Кажется, кто — то… впрочем, нет… Пат, у тебя есть марка? Мне нужно отправить письмо, а у меня марки кончились.

— Вон там, в ящике.

Салли выдвинула неглубокий ящик письменного стола, взяла из альбома марку, приклеила ее к конверту, который держала в руках, сунула альбом обратно и положила на стол пару монет.

— Спасибо. Слушай, там у тебя письмо, хочешь, я и его отправлю?

— Отправь… хотя нет, не надо… я потом сама отправлю.

Салли кивнула и вышла из комнаты.

Пат выронила носки и нервно переплела пальцы.

— Нигель!

— Да? — Нигель уже закончил рыться в ящиках и теперь, стоя перед платяным шкафом, выворачивал карманы пальто.

— Я тебе еще не все рассказала.

— Пат, ты меня решила доконать? Что ты еще натворила?

— Я боюсь, ты будешь сердиться.

— Сердиться я уже не в состоянии. Я себе места не нахожу от страха. Если Селию отравили ядом, который я имел дурость украсть, мне придется просидеть за решеткой долгие годы, если вообще я останусь жив.

— Нет, Нигель, я о другом. Я хотела поговорить с тобой об отце.

— О ком? — Нигель повернулся к Пат и оторопело уставился на нее.

— Ты знаешь, что он серьезно болен?

— Меня это не волнует.

— Вчера по радио передавали: «Сэр Артур Стэнли, выдающийся исследователь — химик, находится в очень тяжелом состоянии».

— Вот что значит быть знаменитым! О твоих болячках трезвонят по всему миру!

— Нигель, если он при смерти, ты должен с ним помириться.

— Еще чего не хватало!

— Но он умирает…

— Подыхающая свинья не лучше здорового борова.

— Ну зачем ты, Нигель… Нельзя так ожесточаться, надо уметь прощать.

— Знаешь что, Пат! Я тебе, кажется, уже говорил: он убил мою мать!

— Ну да, да. И я знаю, что ты ее очень любил. Но я думаю, Нигель, ты иногда преувеличиваешь. Мужья часто ведут себя плохо, нечутко по отношению к женам, а те переживают. Но говорить, что отец убил твою мать, нехорошо. Ведь это неправда!

— Я смотрю, ты все знаешь?

— Я знаю, что когда — нибудь ты пожалеешь о том, что не помирился с отцом перед его смертью. И поэтому… — Пат запнулась, но собралась с духом и продолжила: — Поэтому я написала твоему отцу письмо.

— Ты ему написала? Вот, значит, какое письмо собиралась отправить Салли!

Он ринулся к письменному столу.

— Ясно!

Он схватил конверт, на котором уже стоял адрес и была наклеена марка, и, лихорадочно, нервно разорвав письмо на мелкие клочки, бросил в корзину для бумаг.

— Вот тебе! И чтоб ты не смела больше этого делать!

— Но право же, Нигель, ты ведешь себя как ребенок. Ты, конечно, можешь разорвать письмо, но я напишу еще!

— Ты неисправимо сентиментальна. А тебе никогда не приходило в голову, что я не преувеличиваю, говоря об убийстве матери? Что это истинная правда? Мама умерла от слишком большой дозы мединала. При дознании было установлено, что она приняла его по ошибке. Но это неправда. Отец нарочно отравил ее. Он хотел жениться на другой женщине, а мама не давала ему развода. История самая что ни на есть банальная. Скажи, как бы ты поступила на моем месте? Выдала бы его полиции? Но мама, наверное, была бы против… У меня был один выход: я сказал подлецу все, что о нем думаю, и ушел… Навсегда. Я даже изменил фамилию.

— Нигель!.. Прости меня!.. Я понятия не имела…

— Ну хорошо, теперь ты знаешь. Уважаемый и знаменитый Артур Стэнли, великий исследователь, открывший новые антибиотики… Он жил припеваючи… Но его красотка все равно не вышла за него замуж. Она дала ему отставку. Наверное, догадалась о том, что он сделал…

— Нигель, дорогой, какой ужас! Прости меня!

— Ладно. Не будем об этом. Лучше поговорим о соде, черт бы ее побрал! Давай подумай, куда ты могла деть пузырек. Сядь, соберись с мыслями и постарайся вспомнить, Пат!

Женевьев вошла в гостиную в крайнем возбуждении. Вошла и дрожащим шепотом заявила, глядя на сидящих в комнате:

— Ну, теперь — то я знаю, знаю наверняка, кто убил малышку Селию!

— Кто? Говори, не тяни! — потребовал Рене. — Что ты такого узнала?

Женевьев осторожно оглянулась, желая удостовериться, что дверь в гостиную закрыта. Потом сказала, понизив голос:

— Ее убил Нигель Чэпмен.

— Нигель? Но почему?

— А вот почему. Я сейчас шла по коридору и вдруг услышала голоса в комнате Патрисии. Там был Нигель.

— Нигель? В комнате Патрисии? — осуждающим тоном переспросила Джин.

Но Женевьев торопливо продолжала:

— И он говорил, что его отец убил его мать и поэтому он изменил фамилию. По — моему, все ясно. Отец его — закоренелый преступник, и, значит, на Нигеле от рождения лежит каинова печать.

— Вполне возможно, — откликнулся мистер Чандра Лал, с удовольствием смакуя обвинение. — Вполне. Он такой необузданный, этот Нигель, такой неуравновешенный. Он совсем не владеет собой. Ведь правда же? — Он свысока обратился к Акибомбо, который с готовностью закивал курчавой черной головой и расплылся в белозубой улыбке.

— Я всегда чувствовала, — сказала Джин, — что у Нигеля нет никаких моральных устоев. Он просто чудовище.

— Я думаю, это убийство на почве секса, — сказал мистер Ахмед Али. — Он спал с девушкой, а потом убил ее. Ведь она была хорошая, порядочная и хотела, чтобы он на ней женился…

— Вздор! — вдруг взорвался Леонард Бейтсон.

— Что ты сказал?

— Я сказал: вздор!

Глава 17

Сидя в кабинете Шарпа, Нигель нервно елозил на стуле под суровым взглядом инспектора. Слегка запинаясь, он закончил свой рассказ.

— Вы отдаете себе отчет, мистер Чэпмен, насколько все серьезно? Я не преувеличиваю.

— Конечно, отдаю. Неужели я пришел бы сюда, если бы не считал, что нужно срочно что — то делать?

— И вы утверждаете, что мисс Лейн не может точно припомнить, когда она в последний раз видела пузырек, в который она пересыпала морфий?

— Она совершенно не может собраться с мыслями. Чем больше она думает, тем больше запутывается. Она сказала, что я ее разволновал, и поэтому я пошел к вам, а она пока постарается сосредоточиться.

— Нам лучше сразу же поехать на Хикори — роуд.

Но не успел инспектор договорить, как на столе зазвонил телефон, и констебль, записывавший рассказ Нигеля, снял трубку.

— Это мисс Лейн, — сказал он. — Просит позвать мистера Чэпмена.

Нигель перегнулся через стол и схватил трубку:

— Пат? Это я, Нигель.

Послышался взволнованный, срывающийся голос девушки, она говорила, глотая слезы:

— Нигель! Кажется, я поняла. Я хочу сказать, мне кажется, я знаю, кто его взял… ну, из ящика… понимаешь, только один человек мог…

Она неожиданно умолкла.

— Пат! Алло! Пат, ты слышишь меня? Кто это, Пат?

— Я сейчас не могу говорить. Потом. Ты скоро придешь?

Телефон стоял близко, и констеблю с инспектором было слышно каждое слово. Инспектор кивнул, поймав вопросительный взгляд Нигеля:

— Скажите, что мы едем.

— Мы выезжаем, — сказал Нигель. — Прямо сейчас.

— Ага. Хорошо. Я буду ждать вас в комнате.

— Пока, Пат.

За недолгий путь до Хикори — роуд никто не произнес ни слова. «Неужели наконец дело сдвинулось с мертвой точки? — гадал Шарп. — Интересно, Патрисия Лейн действительно что — то знает или это лишь ее домыслы? Но наверняка она вспомнила что — то очень важное, с ее точки зрения». Он решил, что она звонила из холла и поэтому не могла говорить свободно — вечером там было полно народу.

Нигель открыл дверь своим ключом, и они вошли. Проходя мимо гостиной, Шарп увидел лохматую рыжую голову Леонарда Бейтсона, склонившегося над книгами.

Нигель провел их наверх в комнату Пат. Он постучался и вошел.

— Привет, Пат! Ну вот и мы…

Он вскрикнул протяжно и потрясенно и умолк. Шарп заглянул через его плечо в комнату, и перед его глазами предстала страшная картина… Патрисия Лейн лежала на полу.

Инспектор мягко отстранил Нигеля, подошел к скорчившемуся телу, встал на колени, поднял голову девушки, несколько минут пристально вглядывался в ее лицо, а потом осторожно положил голову на пол. Когда он поднялся с колен, лицо его было мрачным и застывшим.

— Нет! — воскликнул Нигель неестественным, высоким голосом. — Нет! Нет!! Нет!!!

— Увы, мистер Чэпмен. Она мертва.

— Нет! Нет! Только не Пат! Боже мой, Пат, глупышка… От чего она…

— Вот, посмотрите…

Оружие было простым, придуманным впопыхах: мраморное пресс — папье, засунутое в шерстяной носок.

— Удар пришелся по затылку. Такая штука действует безотказно. Не знаю, утешит ли это вас, мистер Чэпмен, но она даже не успела понять, что произошло.

Нигель сел, опираясь дрожащими пальцами о кровать.

— Это мой носок… Она собиралась его заштопать… О господи, она собиралась его заштопать!

Внезапно он разрыдался. Он плакал как ребенок, отчаянно и безутешно.

Шарп продолжал размышлять вслух:

— Она хорошо знала этого человека. Он взял носок и тихонько засунул в него пресс — папье. Вам знакома эта вещь, мистер Чэпмен? — Он отогнул носок и показал пресс — папье Нигелю.

Тот, всхлипывая, ответил:

— Оно всегда стояло на столе у Пат. Это люцернский лев. — Нигель закрыл лицо руками. — Пат… О Пат! Что я буду без тебя делать? — Потом вдруг выпрямился и откинул назад взлохмаченные светлые волосы. — Я убью того, кто это сделал! Я убью его! Изверг, мерзавец!

— Успокойтесь, мистер Чэпмен, успокойтесь. Конечно, я понимаю ваши чувства. Какая страшная жестокость!

— Пат никому не причиняла зла…

Инспектор Шарп проводил Нигеля до дверей, выражая ему свои соболезнования. Потом вернулся в комнату и, наклонившись над мертвой девушкой, осторожно вытащил что — то из ее руки.

Жеронимо, по лбу которого катились капли пота, испуганно смотрел черными глазами на полицейских.

— Я ничего не вижу, ничего не слышу, верьте мне. Я ничего совсем не знаю. Я с Марией в кухня. Я начинаю готовить минестрони. Я теру сыр…

Шарп прервал его словоизлияния:

— Никто вас не обвиняет. Мы просто хотим кое — что уточнить. Кто был в пансионате после шести часов?

— Я не знаю. Как я могу знать?

— Но вам же прекрасно видно из кухонного окна, кто входит в дом, а кто выходит, не так ли?

— Да — да…

— В таком случае расскажите нам.

— Они все время ходят туда и сюда в это время.

— Кто был дома с шести часов вечера до нашего приезда? Мы приехали без двадцати пяти семь.

— Все, кроме мистер Нигель, миссис Хаббард и мисс Хобхауз.

— Когда они ушли?

— Миссис Хаббард уходила перед чай, она еще на улица.

— Так. Дальше.

— Мистер Нигель уходил полчаса назад, приблизительно. Около шесть часов. Он был очень расстроенный. Он пришел с вами сейчас.

— Ага, хорошо.

— Мисс Валери, она выходила ровно в шесть. По радио как раз время: пип — пип — пип. Она одетая для коктейль, очень нарядный. Она еще не пришла.

— А все остальные были здесь?

— Да, сэр. Все.

Шарп заглянул в записную книжку. Он заметил время, когда звонила Патрисия. Это произошло в шесть минут седьмого.

— Значит, все уже были здесь? А может, кто — нибудь пришел в промежутке между шестью и половиной седьмого?

— Только мисс Салли. Она ходила посылать письмо почтовый ящик и возвращалась.

— Вы не знаете, когда точно она вернулась?

Жеронимо наморщил лоб:

— Она возвращалась, когда были новости.

— Стало быть, после шести?

— Да, сэр.

— А что именно передавали?

— Не помню, сэр. Но не спортивные новости. Потому что, когда по радио спорт, мы выключаемся.

Шарп мрачно усмехнулся. Весьма широкий простор для деятельности. Исключить можно было только Нигеля Чэпмена, Валери Хобхауз и миссис Хаббард. Предстоял долгий, утомительный допрос. Кто был в гостиной, кто нет? Кто мог за кого поручиться? Вдобавок ко всему у многих студентов, особенно у азиатов и африканцев, отсутствовало ощущение точного времени. Так что работенка инспектору предстояла незавидная. Но выполнить ее было необходимо.

Обстановка в комнате миссис Хаббард была гнетущей. Сама миссис Хаббард, еще не успевшая переодеться в домашнее платье, сидела на диване; ее милое круглое лицо вытянулось, в глазах застыла тревога. Шарп с сержантом Коббом сели за маленький столик.

— Наверное, она звонила отсюда, — сказал Шарп. — После шести в гостиной было много народу, но все утверждают, что из холла никто не звонил. Конечно, целиком полагаться на них нельзя, они никогда не смотрят на часы. Но думаю, скорее всего, она звонила в участок отсюда. Вас не было, миссис Хаббард, но ведь вы, наверное, не запираете дверь?

Миссис Хаббард покачала головой:

— Нет… Миссис Николетис всегда запирала, а я — нет…

— Хорошо. Значит, Патрисия Лейн пришла сюда, она была страшно взволнована тем, что вспомнила. Во время разговора дверь открылась, и кто — то заглянул или вошел. Патрисия замолчала и повесила трубку. Почему? Может, потому, что именно этого человека она и подозревала? Или же просто решила, что осторожность не помешает? Оба предположения вполне вероятны, но я лично склоняюсь к первому.

Миссис Хаббард закивала, соглашаясь с инспектором.

Тот продолжал:

— За Патрисией, очевидно, следили. Может быть, подслушивали под дверью. Потом вошли, с явным намерением помешать ей договорить. А потом… — лицо Шарпа помрачнело, — она пошла с Патрисией, непринужденно болтая о пустяках. Может, Патрисия обвинила ее в пропаже соды, а она попыталась оправдаться.

Миссис Хаббард резко спросила:

— Почему вы говорите «она»?

— М — да, забавная вещь — местоимение! Когда мы обнаружили труп, Нигель Чэпмен сказал: «Я убью того, кто это сделал. Я убью его!» «Его», отметьте! Нигель Чэпмен был абсолютно уверен, что убийца — мужчина. Может, потому, что представление о жестокости и насилии связано у него с образом мужчины. А может, он кого — нибудь подозревает. Мы еще успеем выяснить, что к чему. Но я лично склонен думать, что убийца — женщина. Почему? Очень просто. Кто — то пошел с Патрисией к ней в комнату, и она восприняла это вполне естественно. Следовательно, это была девушка. Юноши крайне редко заходят на женскую половину, не так ли, миссис Хаббард?

— Да. Это нельзя назвать непреложным правилом, но оно соблюдается довольно четко.

— Комнаты мальчиков находятся в другом крыле. Если предположить, что разговор Патрисии с Нигелем до его прихода в полицию был подслушан, то подслушать его могла, очевидно, женщина.

— Я вас понимаю. И некоторые девушки действительно проводят полдня, подслушивая под дверьми. — Она покраснела и добавила извиняющимся тоном: — Впрочем, я слишком резко выразилась. Ведь на самом деле, хотя дом наш построен на совесть, часть стен была разрушена и перебрана, а новые перегородки тоненькие, как картонки. Через них все слышно. Правда, Джин действительно любит подслушивать, что есть — то есть. Это у нее в крови. И конечно, когда Женевьев услышала, как Нигель говорит Пат об убийстве матери, она не преминула остановиться, ловя каждое слово.

Инспектор кивнул. Он уже успел побеседовать с Салли Финч, Джин Томлинсон и Женевьев. Он спросил:

— А кто живет рядом с Патрисией?

— С одной стороны — Женевьев, но там надежная старая стена. С другой стороны, ближе к лестнице, — комната Элизабет Джонстон, у нее временная перегородка.

— Круг слегка сужается, — сказал инспектор. — Француженка слышала конец разговора, а собиравшаяся на почту Салли Финч — начало. Следовательно, подслушать было практически невозможно, разве что немножко в середине. Конечно, я исключаю Элизабет Джонстон, живущую за тонкой перегородкой, но, с другой стороны, совершенно точно установлено, что в момент ухода Салли Финч она сидела в гостиной.

— Она постоянно была в гостиной?

— Нет, она заходила к себе за книгой. Как всегда, никто не помнит, когда именно.

— Это мог сделать любой из студентов, — беспомощно сказала миссис Хаббард.

— Если полагаться только на их слова, то да, однако у нас есть кое — какие дополнительные улики.

Он достал из кармана маленький пакетик.

— Что это? — взволнованно спросила миссис Хаббард.

Шарп улыбнулся:

— Волосы… Патрисия Лейн сжимала их в кулаке.

— Вы хотите сказать, что…

В дверь постучали.

— Войдите! — откликнулся инспектор.

Дверь распахнулась, и на пороге вырос Акибомбо. Его черное лицо расплылось в широкой улыбке.

— Простите, — сказал он.

Инспектор Шарп раздраженно перебил его:

— Да, мистер… м — м… что у вас там?

— Простите, но мне необходимо делать заявление. Чрезвычайно важный заявление, проливающий свет на этот печальный трагедия.

— Хорошо, мистер Акибомбо, — покорно сказал инспектор Шарп, — рассказывайте, я вас слушаю.

Акибомбо предложили стул. Он сел, глядя на обратившихся в слух инспектора и миссис Хаббард.

— Благодарю вас. Я начинаю?

— Да — да, пожалуйста.

— Видите ли, иногда у меня бывает неприятный ощущение в области желудок.

— Ай — ай — ай!

— Меня мутит, как выражается мисс Салли, но в действительности меня не совсем мутит. Я хочу сказать, у меня нет рвота.

Инспектор Шарп с трудом сдерживался, выслушивая эти медицинские подробности.

— Да — да, — сказал он. — Очень вам сочувствую. Но вы собирались рассказать…

— Может, это от непривычная пища. У меня здесь, — Акибомбо точно указал где, — очень наполнено. И еще я думаю, меня мутит потому, что нам дают мало мясо и много… как это говорится… углеродов.

— Углеводов, — машинально поправил инспектор. — Но я не понимаю…

— Иногда я пью маленький таблетка, мятный сода, а иногда порошок для желудок. Что именно — неважно, главное — что из меня сразу выходит много воздуха. — Мистер Акибомбо весьма реалистично изобразил отрыжку. — После этого, — он ангельски улыбнулся, — я чувствую себя гораздо лучше, гораздо лучше.

Лицо инспектора густо побагровело.

Миссис Хаббард повелительно сказала:

— Мы все прекрасно понимаем. Ближе к делу!

— Да. Конечно. Как я говорил, это случалось в начале прошлой недели… я точно не помню. Макароны были очень хорошие, и я очень много кушал и потом чувствовал очень плохо. Я пытался работать для моего преподавателя, но думать, когда здесь, — Акибомбо опять продемонстрировал где, — наполнено, очень трудно. Это было после ужин, и в гостиной была только Элизабет. Я говорю: «У тебя есть сода или порошок для желудок? Мой кончился». А она говорит: «Нет. Но, — говорит она, — я видела у Пат в комод, когда возвращала ей носовой платок. Я тебе принесу, — говорит она. — Пат не будет сердиться». И она ходила наверх и приносила мне пузырек. Почти пустой, сода почти нет. Я говорил «спасибо» и шел в ванную, насыпал в воду почти полный чайный ложка, размешивал и пил.

— Чайную ложку? Чайную ложку! Боже мой!

Инспектор ошалело уставился на Акибомбо. Сержант Кобб изумленно подался вперед. Миссис Хаббард невнятно пробормотала:

— Распутин!

— Вы проглотили чайную ложку морфия?

— Да, потому, что я думал: там сода.

— Ах, конечно… Но почему с вами ничего не случилось?

— Я потом был болен, серьезно болен. У меня не просто была изжога. Мой живот очень, очень болел.

— Не понимаю, как вы вообще остались живы!

— Распутин, да и только, — сказала миссис Хаббард. — Того тоже травили ядом и никак не могли отравить!

Мистер Акибомбо продолжал:

— Потом, когда следующий день мне становилось лучше, я брал пузырек, в котором сохранялась маленькая слой порошка, и ходил к аптекарю. Я хотел знать, что такое я принял, от чего мне становилось так плохо?

— И что он сказал?

— Он сказал, чтобы я приходил позже, а когда я приходил, он говорил: «Ничего удивительного! Это не сода. Это бора… бореный кислота. Вы можете класть его в глаза, но если пить чайный ложка этот бореный кислота, вы заболеваете».

— Борная кислота? — остолбенел инспектор. — Но как она попала в этот пузырек? Черт побери, куда делся морфий? — застонал он.

— У меня голова кругом идет.

— Простите, я продолжаю, — сказал Акибомбо. — Я стал думать…

— Ага, — сказал Шарп. — И что же вы надумали?

— Я думал о мисс Селия и о том, как она умерла; о том, как кто — то после ее смерти входил в ее комната и оставлял пустой пузырек с морфий и маленькая записка, говорившая, что она убила себя.

Акибомбо на мгновение умолк, инспектор ободряюще кивнул.

— И я… я говорил: кто мог это сделать? И я думал, что если это девушка, то это легко, а если парень, то нет, потому что он должен спускаться по наша лестница и подниматься другая, и кто — то может просыпаться и видеть или слышать его. И я думал опять и говорил: предположим, это кто — то в наша половина, но в комнате рядом с мисс Селия… ведь только ее комната соседняя с наша половина, да? У него балкон, и у нее балкон, и она спит с открытый окно, потому что это гигиенично. И следовательно, если он большой, сильный и атлетичный, он может прыгнуть в ее балкон.

— Кто из мальчиков жил рядом с Селией? Кто же, дай бог памяти? — сказала миссис Хаббард. — Ах да, Нигель и…

— И Лен Бейтсон, — закончил инспектор, притрагиваясь к бумажному пакетику. — Лен Бейтсон.

— Он очень хороший, очень, — грустно сказал мистер Акибомбо. — И он мне очень нравится, но мы не можем проникать в глубины человеческой психологии. Разве нет? Так утверждает современная теория. Мистер Чандра Лал очень сердился, когда его бореный кислота для глаз исчезался, а когда я спросил, он сказал, что ему говорили, что бореный кислота брал Лен Бейтсон…

— Значит, морфий, который лежал в ящике Нигеля, заменили борной кислотой, а потом Патрисия Лейн заменила содой то, что она считала морфием, но на самом деле в пузырьке была борная кислота… Так — так… Понимаю…

— Но я вам помог, правда? — вежливо спросил мистер Акибомбо.

— Да, конечно, мы вам крайне признательны. Но, пожалуйста, мистер… м — м… не распространяйтесь больше на эту тему.

— Не беспокойтесь, сэр. Я буду очень осторожным.

Мистер Акибомбо церемонно поклонился и вышел из комнаты.

— Лен Бейтсон! — расстроенно сказала миссис Хаббард. — Ах нет! Нет!

Шарп взглянул на нее:

— Вам грустно думать, что Лен — убийца?

— Да, мне нравится этот паренек. Характер у него, конечно, не сахар, но мне казалось, что он очень хороший мальчик.

— Многие преступники с виду хорошие, — возразил Шарп.

Он осторожно развернул пакетик. Миссис Хаббард наклонилась вперед… На белой бумаге лежали два коротких курчавых рыжих волоска.

— Боже мой! — сказала миссис Хаббард.

— Да, — задумчиво откликнулся Шарп. — Я давно убедился, что убийца, как правило, допускает хотя бы одну ошибку.

Глава 18

— Но это же чудесно, друг мой! — восхищенно воскликнул Эркюль Пуаро. — Все так прозрачно… Просто совершенно прозрачно!

— Можно подумать, что вы говорите о супе, — ворчливо произнес инспектор. — Не знаю, может, это для вас действительно прозрачный бульон, но, на мой взгляд, супчик еще мутноват.

— Какое там мутноват! Все уже предельно ясно!

— Даже это?

Так же невозмутимо, как в комнате миссис Хаббард, инспектор продемонстрировал два рыжих волоска.

— А, это! — сказал Пуаро и почти слово в слово повторил выражение Шарпа: — Как у вас принято говорить: убийца допускает роковую ошибку.

Их взгляды встретились.

— Люди всегда переоценивают свои умственные способности, — сказал Эркюль Пуаро.

Инспектора Шарпа так и подмывало спросить: «Даже вы?» Но он сдержался.

— Ну а в остальном, друг мой, все идет по плану?

— Да, бомба взорвется завтра, — произнес Шарп.

— Вы сами поедете?

— Нет. Я должен появиться на Хикори — роуд. А там за старшего будет Кобб.

— Пожелаем ему удачи!

Эркюль Пуаро поднял рюмку с мятным ликером. Инспектор Шарп налил себе виски.

— Будем надеяться, что все пройдет гладко, — сказал он.

— Умеют же жить люди! — сказал сержант Кобб.

Он с завистью и восхищением смотрел на витрину «Сабрины Фер». Там были расставлены самые разнообразные косметические товары в изящных упаковках, а посередине стояла застекленная фотография Сабрины, снятой в одних трусиках. Казалось, девушка купается в волнах зеленоватого стекла. Кроме маленьких дорогих трусиков, на ней было еще несколько диковинных украшений.

Констебль Маккре неодобрительно хмыкнул:

— Богохульство, вот что это такое! Мильтон бы в гробу перевернулся.

— Тоже мне нашел Священное Писание!

— Но ведь «Потерянный рай» как раз об Адаме и Еве, и райских кущах, и всяких дьяволах из преисподней. А это, по — твоему, не религия?

Сержант Кобб не стал спорить на такие скользкие темы. Он храбро двинулся в салон, а за ним по пятам следовал строгий констебль. Сержант и его подчиненный явно не вписывались в изысканный розовый интерьер.

К ним подплыло прелестное создание в оранжево — розовом туалете, оно будто парило в воздухе. Сержант Кобб сказал: «Доброе утро, мадам», — и достал свое удостоверение. Сказочное создание испуганно упорхнуло. Вместо него появилось другое, такое же, но чуть постарше. Оно, в свою очередь, уступило место роскошной, блистательной герцогине с голубыми волосами и гладкими щеками, неподвластными времени. Стальные серые глаза стойко выдержали пристальный взгляд сержанта Кобба.

— Я очень удивлена, — сурово сказала герцогиня. — Пожалуйста, следуйте за мной.

Она провела их через квадратный салон, посреди которого стоял круглый стол, заваленный журналами и газетами. Вдоль стен располагались занавешенные кабинки, в которых жрицы в розовых одеяниях колдовали над возлежащими в креслах дамами.

Герцогиня провела полицейских в маленький кабинет.

— Я — миссис Лукас, хозяйка салона, — сказала она. — Моей компаньонки, мисс Хобхауз, сегодня нет.

— Нет, мадам, — подтвердил сержант Кобб, ничуть не удивившись.

— Меня крайне удивляет ваше намерение произвести обыск, — сказала миссис Лукас. — Это личный кабинет мисс Хобхауз. Я очень надеюсь, что вы… м — м… не потревожите наших клиенток.

— Не беспокойтесь, мадам, — сказал Кобб. — Нас вряд ли заинтересует что — нибудь, кроме этого кабинета.

Он вежливо подождал, пока она неохотно удалилась. Потом оглядел кабинет Валери Хобхауз. Стены были оклеены бледно — серыми обоями, на полу лежали два персидских ковра. Он перевел взгляд с маленького настенного сейфа на большой письменный стол.

— В сейфе вряд ли, — сказал Кобб. — Слишком на виду.

Через пятнадцать минут содержимое сейфа и ящиков стола было извлечено на свет божий.

— Похоже, мы попали пальцем в небо, — проговорил Маккре, бывший по натуре пессимистом и брюзгой.

— Это лишь начало, — сказал Кобб.

Сложив содержимое ящиков в аккуратные кучки, он начал вынимать сами ящики и переворачивать их.

— Вот, полюбуйтесь, дружок! — довольно воскликнул он.

Ко дну нижнего ящика с обратной стороны было приклеено скотчем полдюжины синеньких книжечек с блестящими надписями.

— Паспорта, — сказал сержант Кобб, — выданные секретарем государственного департамента иностранных дел. Боже, спаси его доверчивую душу!

Маккре с интересом наклонился над плечом Кобба, который открыл паспорта и сличал фотографии.

— Никогда не подумаешь, что это одна и та же женщина, да? — сказал Маккре.

Паспорта были выданы на имя миссис да Сильвы, мисс Ирен Френч, миссис Ольги Кох, мисс Нины Де Мезюрье, миссис Глэдис Томас и мисс Мойры О’Нил. На фотографиях была изображена моложавая темноволосая женщина, которой можно было дать и двадцать пять, и все сорок.

— Весь трюк в том, что она каждый раз делала новую прическу, — сказал Кобб, — то локоны, то перманент; здесь, посмотри, прямая стрижка, а здесь — под пажа. Когда она выдавала себя за Ольгу Кох, то она чуть — чуть изменила форму носа, а фотографируясь на паспорт миссис Томас, положила что — то за щеки. А вот еще иностранные паспорта: мадам Махмуди, алжирки, и Шейлы Донован, из Ирландии. Полагаю, у нее открыты счета в банках на все эти фамилии.

— Запутаться можно, да?

— Но, голубчик, у нее не было другого выхода. Ей следовало сбить со следа налоговую инспекцию. Наживаться на контрабанде нетрудно, а вот поди объясни налоговому инспектору, откуда у тебя денежки. Ручаюсь, что именно поэтому она основала маленький игорный дом в Мэйфере.

Только так она могла обдурить налоговую инспекцию. Думаю, львиная доля ее капиталов помещена в алжирские и французские банки. Все было хорошо продумано, поставлено на деловую ногу. И надо же было так случиться, что однажды она забыла один из паспортов на Хикори — роуд, а глупышка Селия его увидела!

Глава 19

— Да, ловко придумала девушка! — сказал инспектор Шарп. Сказал снисходительным, почти отеческим тоном.

Он сидел, перекладывая паспорта из одной руки в другую, словно тасуя карты.

— Ох и сложно же копаться в финансовых делах! — продолжал он. — Мы запарились, бегая по банкам. Она здорово умела заметать следы. Нам пришлось попотеть. Пожалуй, через пару лет она могла бы выйти из игры, уехать за границу и жить припеваючи на средства, добытые, как говорится, нечестным путем. Особо крупными махинациями она не занималась: ввозились контрабандные бриллианты, сапфиры и так далее, а вывозились ворованные вещи. Ну и разумеется, не обошлось без наркотиков. Все было четко организовано. Она ездила за границу под своим и вымышленными именами довольно редко, а контрабанду всегда провозил, сам того не подозревая, кто — то другой. У нее были за границей агенты, которые в нужный момент подменяли рюкзаки. Да, ловко придумано. И только благодаря месье Пуаро мы смогли напасть на след. Она, конечно, поступила очень умно, подбив бедняжку Селию на воровство. Вы ведь сразу догадались, что это ее идея, месье Пуаро?

Пуаро смущенно улыбнулся, а миссис Хаббард посмотрела на него с восхищением. Разговор был приватный, они сидели в комнате миссис Хаббард.

— Ее сгубила жадность, — сказал Пуаро. — Она польстилась на красивый бриллиант Патрисии Лейн. Тут она допустила промашку, ведь сразу становилось ясно, что она хорошо разбирается в драгоценностях. Не каждый может правильно оценить бриллиант и догадаться заменить его цирконом. Да, конечно, у меня сразу возникли подозрения. Валери Хобхауз, однако, не растерялась, и, когда я сказал, что считаю ее зачинщицей в истории с Селией, она не стала отпираться и очень трогательно объяснила причины своего поведения.

— Но неужели она способна на убийство? — воскликнула миссис Хаббард. — На хладнокровное убийство? Нет, у меня до сих пор не укладывается в голове!

Инспектор Шарп помрачнел.

— Пока мы не можем предъявить ей обвинение в убийстве Селии Остин, — сказал он. — Она попалась на контрабанде. Тут сложностей не будет. Но обвинение в убийстве гораздо серьезнее, и прокурор пока не видит оснований возбуждать дело. У нее, конечно, были причины пытаться убрать Селию, была и возможность. Она, вероятно, знала о пари и о том, что у Нигеля есть морфий, но никаких реальных улик нет, и потом, не надо сбрасывать со счетов другие убийства. Она, разумеется, могла отравить миссис Николетис, но уж Патрисию Лейн она наверняка не убивала. Она — одна из немногих, у кого есть твердое алиби. Жеронимо вполне определенно утверждает, что она ушла из дома в шесть часов. И он упорно стоит на своем. Не знаю, может, она его подкупила…

— Нет, — покачал головой Пуаро. — Она его не подкупала.

— И потом, у нас есть показания аптекаря. Он ее прекрасно знает и говорит, что она зашла в аптеку в пять минут седьмого, купила пудру и аспирин и позвонила по телефону. Она ушла из аптеки в пятнадцать минут седьмого и села в такси — там, напротив стоянки.

Пуаро подскочил на стуле.

— Но ведь это, — сказал он, — великолепно! Это как раз то, что нам было нужно!

— О чем вы, скажите на милость?

— О том, что она позвонила из аптеки на углу.

Инспектор Шарп раздраженно поморщился:

— Погодите, месье Пуаро. Давайте проанализируем известные нам факты. В восемь минут седьмого Патрисия Лейн еще жива, она звонит из этой комнаты в полицейский участок. Вы согласны?

— Я не думаю, что она звонила отсюда.

— Ну, тогда из холла.

— Нет, из холла она тоже не звонила.

Инспектор Шарп вздохнул:

— Но надеюсь, вы не ставите под сомнение сам звонок? Или, может, я, мой сержант, констебль Най и Нигель Чэпмен оказались жертвами массовой галлюцинации?

— Разумеется, нет. Вам позвонили. И у меня есть маленькое подозрение, что звонили из автомата, который находится в аптеке на углу.

У инспектора Шарпа отвисла челюсть.

— Вы хотите сказать, что на самом деле звонила Валери Хобхауз? Что она выдала себя за Патрисию Лейн, которая в то время была уже мертва?

— Совершенно верно.

Инспектор помолчал, потом со всего размаху стукнул кулаком по столу:

— Не верю! Я же слышал… сам слышал голос…

— Слышали, да. Девичий голос… прерывистый, взволнованный. Но вы же не настолько хорошо знали Патрисию Лейн, чтобы узнать ее по голосу?

— Я — то нет, но с ней разговаривал Нигель Чэпмен. А его нельзя провести. Не так — то легко изменить голос по телефону или выдать себя за другого. Нигель Чэпмен понял бы, что с ним говорит не Пат.

— Да, — сказал Пуаро, — разумеется. Более того, он прекрасно знал, что это не Пат. И немудрено, ведь незадолго до звонка он сам убил ее ударом в затылок.

Инспектор на мгновение потерял дар речи.

— Нигель Чэпмен? Нигель Чэпмен? Но когда мы увидели мертвую Патрисию, он плакал… плакал как ребенок!

— Вполне возможно, — сказал Пуаро. — Думаю, он был к ней привязан… насколько он вообще способен привязаться. На протяжении всего расследования Нигель Чэпмен оказывался самой подозрительной личностью. Кто имел в своем распоряжении морфий? Нигель Чэпмен. Кто достаточно ловок и сообразителен, чтобы разработать хитрый план убийства? У кого хватит смелости довести его до конца и сбить с толку преследователей? У Нигеля Чэпмена. Кто жесток и тщеславен? Нигель Чэпмен. У него все качества, которыми должен обладать убийца: он безумно заносчив, злобен, любит ходить по острию ножа и поэтому часто совершает безрассудства, лишь бы привлечь к себе внимание. Взять хотя бы историю с конспектами! Вдумайтесь, какой это прекрасный блеф: он заливает их своими чернилами, а потом подсовывает платок в комод Патрисии! Но он хватил через край, когда вложил в руку Пат волосы Лена Бейтсона. Это была его роковая ошибка — ведь он упустил из виду, что раз Патрисию ударили сзади, то она просто физически не могла схватить убийцу за волосы. Все преступники одинаковы: они слишком себя любят и слишком высоко ценят свой ум и обаяние, потому что в чем, в чем, а в обаянии Нигелю отказать нельзя. Это обаяние капризного дитяти, которое никогда не повзрослеет и живет только собой и своими интересами.

— Но почему, месье Пуаро? Почему он убил их? Остин — еще понятно. Но зачем ему было убивать Патрисию Лейн?

— А вот это, — сказал Пуаро, — нам и предстоит выяснить.

Глава 20

— Давненько я вас не видел, — сказал старый мистер Эндикотт Эркюлю Пуаро и проницательно взглянул на прочих посетителей. — Очень мило, что вы решили навестить старика.

— Да вообще — то, — сказал Эркюль Пуаро, — я пришел по делу.

— Рад служить, вы же знаете, что я ваш вечный должник. Вы тогда меня очень выручили, распутав дело Абернети.

— А я, честно говоря, не ожидал вас тут застать. Я считал, вы уже вышли на пенсию.

Старый юрист невесело усмехнулся. Его фирма была одной из самых уважаемых и процветающих в городе.

— У меня назначена встреча со старым клиентом. По старой дружбе я еще веду кое — какие дела.

— Сэр Артур Стэнли, если не ошибаюсь, тоже был вашим старым другом и клиентом?

— Да. Он пользовался услугами нашей фирмы с молодости. Он был удивительным человеком, Пуаро… редкого ума человеком.

— По — моему, вчера в шестичасовом выпуске новостей говорили о его смерти?

— Да. Похороны состоятся в пятницу. Он довольно долго болел. Насколько мне известно, у него была злокачественная опухоль.

— А леди Стэнли умерла несколько лет назад?

— Примерно два с половиной года назад.

Из — под кустистых бровей на Пуаро смотрели проницательные глаза.

— От чего она умерла?

Юрист поспешно ответил:

— Приняла слишком большую дозу снотворного. Кажется, мединала.

— Дознание проводилось?

— Да. Полиция пришла к заключению, что она приняла его по ошибке.

— Это правда?

Мистер Эндикотт помолчал.

— Пожалуйста, не сердитесь, — сказал он. — Я не сомневаюсь, что вы интересуетесь не из праздного любопытства. Мединал довольно опасен, потому что не существует четкой грани между лечебной и смертельной дозами. В полусонном состоянии человек может забыть, что он уже принял снотворное, и принять еще раз, и тогда последствия бывают самые печальные.

Пуаро кивнул:

— Это с ней и произошло?

— Вероятно. На самоубийство или на попытку самоубийства не похоже.

— А… на что — нибудь еще?

Мистер Эндикотт снова метнул на него проницательный взгляд:

— Есть показания ее мужа.

— И что в них говорится?

— Он заверил следствие, что, приняв мединал, она порой впадала в забытье и просила еще.

— Он сказал неправду?

— Ей — богу, Пуаро, вы просто несносны! Откуда же мне знать, скажите на милость?

Пуаро улыбнулся. Его не обманул нарочитый гнев Эндикотта.

— Я полагаю, друг мой, что вы все прекрасно знаете. Однако сейчас я не буду докучать вам расспросами. Мне только хочется узнать ваше мнение. Чисто по — человечески. Как вам кажется, Артур Стэнли мог бы убить свою жену, если бы ему захотелось жениться во второй раз?

Мистер Эндикотт подскочил как ужаленный.

— Чушь! — воскликнул он. — Какая дикая чушь! Да и не было у него другой женщины! Стэнли преданно любил свою жену.

— Я так и думал, — сказал Пуаро. — А теперь я расскажу вам о цели моего визита. Вы были поверенным в делах Артура Стэнли. И очевидно, являетесь его душеприказчиком?

— Вы угадали.

— У Артура Стэнли был сын, который поссорился с отцом после смерти матери. Поссорился и ушел из дому. Он даже изменил фамилию.

— Да? Я этого не знал. И как же теперь его звать?

— Мы к этому еще вернемся. Но сначала мне хотелось бы высказать одно предположение. Я думаю, что Артур Стэнли оставил вам письмо, которое вы должны были вскрыть либо в чрезвычайных обстоятельствах, либо после его смерти. Я угадал?

— Фантастика, Пуаро! В Средние века вас, как пить дать, сожгли бы на костре! Вы просто ясновидящий!

— Стало быть, я прав? Я думаю, что в письме вам был предложен выбор: либо уничтожить его… либо принять определенные меры.

Он умолк. Его собеседник тоже не произносил ни слова.

— Мой бог! — обеспокоенно воскликнул Пуаро. — Надеюсь, вы его не уничтожили?

Мистер Эндикотт медленно покачал головой, и у Пуаро вырвался вздох облегчения.

— Мы ничего не делаем впопыхах, — неодобрительно откликнулся мистер Эндикотт. — Я должен навести справки… полностью удостовериться… — Он помолчал и сурово добавил: — Это дело сугубо личное. Я даже вас не могу в него посвятить.

— А если я докажу, что у меня есть веские основания интересоваться?

— Попробуйте, но не представляю, откуда вам могли стать известны подробности этой истории.

— О нет, я выскажу лишь кое — какие догадки. Но если я угадаю правильно…

— Навряд ли, — отмахнулся мистер Эндикотт.

Пуаро глубоко вздохнул:

— Значит, договорились. Итак, я подозреваю, что вам были даны следующие указания. В случае смерти сэра Артура Стэнли вы должны разыскать его сына Нигеля, выяснить, где и как он живет, и удостовериться, что он не замешан ни в каких преступных махинациях.

Невозмутимый мистер Эндикотт был потрясен.

— Ну, раз вы полностью в курсе дела, — сказал он, — я больше не буду от вас таиться. Вы, видно, неспроста интересуетесь юным Нигелем. Что натворил этот мерзавец?

— Полагаю, что события развивались так: уйдя из дому, он переменил фамилию, а знакомым сказал, что, дескать, такое условие было поставлено в завещании матери. Потом он связался с контрабандистами, торговавшими наркотиками и драгоценностями. Очевидно, это с его легкой руки они стали использовать в качестве невольных перевозчиков контрабанды ничего не подозревающих, невинных студентов — идея просто гениальная. Заправляли всем делом двое: Нигель Чэпмен — теперь его так величают — и молодая женщина по имени Валери Хобхауз, которая, видимо, и вовлекла его в эту затею.

Предприятие было малочисленным, основанным на комиссионных началах, но доходы оно приносило баснословные. Товар почти не занимал места, но стоил тысячи фунтов стерлингов. И все шло гладко, пока не возник ряд непредвиденных обстоятельств. Однажды в студенческом пансионате появился полицейский, расследовавший убийство под Кембриджем. Вы, наверное, понимаете, почему известие о его приходе повергло Нигеля в панику. Он решил, что полиция охотится за ним. Боясь яркого освещения, он вывернул в холле лампочки и в панике кинулся с рюкзаком на задний двор, разрезал его на куски и спрятал в котельной, опасаясь, что полиция обнаружит на двойном дне рюкзака следы наркотиков.

Страхи его оказались напрасными: полиция лишь хотела навести справки об одном студенте. Но некая девушка из пансионата случайно увидела в окно, как он кромсал рюкзак. Однако смертный приговор был ей подписан не сразу. Чтобы спасти положение, был разработан хитрый план: по наущению заговорщиков девушка натворила глупостей и сама оказалась в незавидном положении. Но дело зашло слишком далеко, и в пансионат пригласили меня. Я посоветовал обратиться в полицию. Девушка пришла в отчаяние и во всем созналась. Вернее, не во всем, а лишь в своих прегрешениях. Но, видимо, она пошла к Нигелю и потребовала, чтобы он тоже признался в порче рюкзака и конспектов одной студентки. Ни самому Нигелю, ни его сообщнице не хотелось привлекать внимание к рюкзаку — иначе вся их затея пошла бы прахом. Дело осложнялось и тем, что та девушка, Селия, знала еще один важный секрет. Она проговорилась о нем за ужином, когда меня пригласили в пансионат. Она знала истинное прошлое Нигеля.

— Но наверняка… — нахмурился мистер Эндикотт.

— Нигель полностью порвал со своим прошлым. Его старые приятели могли, конечно, знать, что он носит теперь фамилию Чэпмен, но они понятия не имели, чем он занимается. В пансионате его настоящая фамилия не была известна, но вдруг выяснилось, что Селия знавала его в ранней молодости. Знала она и то, что Валери Хобхауз минимум один раз ездила за границу по фальшивому паспорту. Селия знала слишком много. На следующий вечер Нигель назначил ей свидание и подсыпал в бокал с вином или в чашку кофе морфия. Она умерла во сне, и он постарался, чтобы все смахивало на самоубийство.

Мистер Эндикотт передернулся. Лицо его омрачилось. Он что — то пробормотал вполголоса.

— Но это еще не конец, — сказал Пуаро. — Вскоре при загадочных обстоятельствах умерла владелица ряда студенческих пансионатов и клубов, а потом было совершено третье, самое жестокое и зверское убийство. Патрисия Лейн, которая преданно любила Нигеля и к которой он сам был сильно привязан, невольно вмешалась в его дела и, хуже того, настаивала на его примирении с отцом. Он наплел ей кучу небылиц, но понимал, что она может заупрямиться и написать отцу еще одно письмо — первое он благополучно уничтожил. И вот теперь, друг мой, слово за вами: я думаю, вы раскроете нам секрет, почему он так этого боялся?

Мистер Эндикотт встал, подошел к сейфу, отпер его и вернулся к столу с продолговатым конвертом в руках, сургучная печать на нем была сломана. Он вынул из конверта два листка и протянул их Пуаро.

«Дорогой Эндикотт! Вы прочтете это после моей смерти. Я убедительно прошу Вас разыскать моего сына Нигеля и выяснить, не замешан ли он в каких — нибудь преступных действиях.

То, что я собираюсь Вам рассказать, не знает больше никто. Поведение Нигеля всегда оставляло желать лучшего. Он дважды подделывал мою подпись на чеках. Оба раза я заплатил его долги, однако предупредил, что больше этого не потерплю. В третий раз он подделал подпись своей матери. Она узнала о его махинациях. Он умолял ее ничего мне не говорить. Она не согласилась. Мы с ней не раз говорили о воспитании Нигеля, и она дала ему понять, что не намерена скрывать от меня его проступок. И тогда он дал ей большую дозу снотворного. Однако она успела прийти ко мне и рассказать о чеке. Когда на следующее утро ее нашли мертвой, я знал, кто это сделал.

Я обвинил Нигеля в убийстве и сказал, что собираюсь заявить в полицию. Он слезно умолял меня этого не делать. Как бы Вы поступили на моем месте, Эндикотт? Я не питаю иллюзий насчет сына, я прекрасно знаю ему цену, знаю, что он — опасный человек, безжалостный, бессовестный мерзавец. Ради него я бы и пальцем не пошевелил. Но меня остановила мысль о моей горячо любимой жене. Согласилась бы она отдать его в руки правосудия? Думаю, я не ошибусь, если скажу, что она постаралась бы уберечь его от виселицы. Для нее, как и для меня, было бы страшной трагедией опорочить имя нашей семьи. Но одна мысль не дает мне покоя. Я не верю в перерождение убийцы. Он может совершить новые злодеяния. Не знаю, правильно ли я поступил, но я заключил с сыном договор. Он письменно признался в содеянном, и эта бумага хранится у меня. Я выгнал его из дому и приказал никогда больше не возвращаться. Он должен был начать новую жизнь. Я решил дать ему еще один шанс. Он получил хорошее образование, у него есть все возможности стать хорошим человеком.

Но он должен был вести честную жизнь, в противном случае его показания стали бы известны полиции. Я обезопасил себя, объяснив ему, что моя смерть его не спасет.

Вы — мой самый старинный друг. Я знаю, что моя просьба для Вас тяжкое бремя, но я прошу Вас выполнить ее ради моей покойной жены, которая тоже была Вашим другом! Найдите Нигеля. Если он живет честно, то уничтожьте письмо и его признание. Если же нет — то пусть свершится правосудие!

Искренне любящий Вас

Артур Стэнли».

— Ага! — глубоко вздохнул Пуаро. Он развернул второй листок.

«Я, нижеподписавшийся, признаюсь в том, что 18 ноября 19 5… года я убил свою мать, дав ей большую дозу мединала.

Нигель Стэнли».

Глава 21

— Надеюсь, вы понимаете свое положение, мисс Хобхауз. Я вас уже предупреждал, что…

Валери Хобхауз не дала ему договорить:

— Да — да, я знаю, что мои показания могут быть использованы против меня. Я к этому готова. Вы предъявили мне обвинение в контрабандной торговле. Я не надеюсь, что суд меня оправдает. Мне грозит долгое тюремное заключение. Я знаю и то, что вы обвиняете меня в соучастии в убийстве.

— Однако чистосердечное признание может облегчить вашу участь. Хотя никаких гарантий я вам дать не могу.

— И не надо. Может, лучше уж сразу покончить все счеты с жизнью, чем томиться столько лет в тюрьме. Я хочу сделать заявление. Можете считать меня сообщницей убийцы, но я не убийца. Я никого не пыталась убить, у меня даже в мыслях такого не было. Я не идиотка. Я хочу, чтобы вы знали: Нигель убивал в одиночку. Я не собираюсь расплачиваться за его преступления.

Селия знала слишком много, но я могла бы все утрясти. Нигель не дал мне времени. Он договорился с ней встретиться, обещал признаться в порче рюкзака и конспектов, а потом подсыпал ей в кофе морфий. Еще раньше он стащил ее письмо и вырезал из него фразу, намекающую на самоубийство. Эту бумажку и пустой флакон из — под морфия, который он на самом деле не выкинул, а припрятал, Нигель положил у ее кровати. Теперь мне понятно, что он давно замышлял убить Селию. Потом он признался мне во всем. И я поняла, что должна быть с ним заодно, иначе я тоже пропала.

Примерно то же случилось и с миссис Ник. Он выяснил, что она пьет, испугался, что она проболтается, а поэтому подкараулил ее где — то и подсыпал ей в рюмку яду. Он всячески отпирался, но я знаю, что убийца — он. Потом была Пат. Он пришел ко мне и рассказал о случившемся. Сказал, что я должна сделать, чтобы у нас обоих было прочное алиби. Я тогда уже совершенно запуталась… выхода не было…

Наверное, если бы вы меня не поймали, я уехала бы за границу и начала новую жизнь. Но мне не удалось ускользнуть. И теперь я хочу лишь одного: убедиться, что жестокий, вечно смеющийся мерзавец отправится на виселицу.

Инспектор Шарп глубоко вздохнул. Все складывалось удачно, на редкость удачно, но он был удивлен.

Констебль лизнул карандаш.

— Я не совсем понимаю… — начал Шарп.

Она оборвала его:

— Вам не нужно ничего понимать. У меня есть свои причины так поступить.

Раздался мягкий голос Эркюля Пуаро:

— Из — за миссис Николетис?

Валери прерывисто задышала.

— Ведь она была вашей матерью, да?

— Да, — сказала Валери Хобхауз, — она была моей матерью…

Глава 22

— Я не понимаю, — умоляюще произнес мистер Акибомбо и тревожно посмотрел на своих рыжеволосых собеседников.

Салли Финн увлеклась разговором с Леном Бейтсоном, и Акибомбо с трудом улавливал нить разговора.

— Так кого же, по — твоему, — спросила Салли, — Нигель хотел скомпрометировать: тебя или меня?

— Скорее всего, обоих, — ответил Лен. — Но волосы он, наверное, снял с моей расчески.

— Простите, я не понимаю, — сказал мистер Акибомбо. — Значит, это Нигель прыгал по балконам?

— Нигель прыгуч как кошка. А я бы в жизни не перепрыгнул — вес не тот.

— Тогда примите мой искренний извинения за то, что я незаслуженно подозревал вас.

— Ладно, не переживай, — сказал Лен.

— Но ты, правда, здорово помог, — сказала Салли. — Как ты здорово сообразил про борную кислоту!

Мистер Акибомбо расцвел.

— Да вообще давно стоило понять, что Нигель страдал разными комплексами и…

— Ой, ради бога, не уподобляйся Колину! Нигель мне всегда был глубоко омерзителен, и теперь я наконец понимаю почему. Но ведь правда же, Лен, если бы сэр Артур Стэнли поменьше сентиментальничал и отдал бы Нигеля под суд, жизнь трех людей была бы сейчас спасена? Я не могу избавиться от этой мысли.

— Но, с другой стороны, его чувства тоже можно понять…

— Простите, мисс Салли…

— Да, Акибомбо?

— Может быть, если вы видите завтра на вечер в университете мой преподаватель, вы скажете ему, что я пришел к очень верный умозаключение? Потому что мой преподаватель часто говорит, что у меня в голове не — раз — бериха.

— Конечно! Обязательно скажу.

Лен Бейтсон был мрачнее тучи.

— Через неделю ты уже будешь в Америке, — сказал он.

На мгновение воцарилось молчание.

— Я приеду, — сказала Салли. — Или ты можешь приехать к нам учиться.

— Зачем?

— Акибомбо! — сказала Салли. — Тебе хотелось бы в один прекрасный день стать шафером на свадьбе?

— А что такое «шафер»?

— Ну, это когда жених… скажем, Лен, дает тебе на сохранение обручальное кольцо, и вы едете в церковь, очень нарядные, а потом он берет у тебя кольцо и надевает его мне на палец, и орган играет свадебный марш, и все плачут.

— Значит, вы с мистером Леном хотите пожениться?

— Ну да.

— Салли!

— Если, конечно, Лен не возражает.

— Салли, но ты не знаешь про моего отца…

— Ну и что? Тем более что я знаю. Твой отец полоумный. Ничего страшного, у многих отцы полоумные.

— Но это не передается по наследству. Честное слово! Как же я переживал все это время!

— Я немножко догадывалась.

— В Африке, — сказал мистер Акибомбо, — давно, когда еще не приходил атомный век и научная мысль, свадебные обряды были очень интересный и забавный. Хотите, я расскажу?

— Лучше не надо, — замахала руками Салли. — Я подозреваю, что нам с Леном придется краснеть, а рыжие краснеют очень густо.

Эркюль Пуаро поставил свою подпись на последнем письме, протянутом ему мисс Лемон.

— Все хорошо, — серьезно произнес он. — Напечатано без ошибок.

— По — моему, я не так часто ошибаюсь, — возразила секретарь.

— Нечасто, но все же бывает. Да, кстати, как дела у вашей сестры?

— Она подумывает отправиться в круиз. По скандинавским столицам.

— А — а, — сказал Эркюль Пуаро.

Он подумал, что вдруг… на корабле… Но сам он ни за какие блага мира не согласился бы на морское путешествие.

Сзади громко тикал маятник.

Хикори — дикори,

Часики тикали,

Хикори — дикори — док,

Мышонок в часы — скок — поскок, —

продекламировал Эркюль Пуаро.

— Что вы сказали, месье Пуаро?

— Да так, ничего, — ответил Пуаро.

Джон Диксон Карр

Темные очки

Первый взгляд сквозь очки

Насколько этот человек мог припомнить, все началось в одном из домов Помпеи. Он не мог забыть тот жаркий, безветренный день, тишину Аллеи Гробниц, нарушенную голосами англичан, красные олеандры в саду и девушку в белом, стоявшую в центре группы, в которой все, как один, словно на маскараде, были в черных очках.

Человек, наблюдавший эту сцену, неделю назад приехал в Неаполь по своим делам. Дела эти не имеют никакого отношения к нашему расскажу, но у него они занимали все время, так что только вечер в понедельник, 19 сентября, оказался свободным. Ночью он уезжал в Рим, а оттуда через Париж — в Лондон. Последний день он решил посвятить осмотру местных достопримечательностей — прошлое всегда привлекало его не меньше, чем настоящее. Таким образом он и очутился в этот самый тихий час дня на Аллее Гробниц.

Аллея Гробниц тянется вне стен Помпеи. Начинаясь от Геркуланских ворот, она полого спускается, похожая на узкую, выложенную каменными плитами борозду между двумя тротуарами. Высокие кипарисы, растущие вдоль нее, придают какую — то видимость жизни этой улице мертвых. Древние своды не поддались разрушающему влиянию времени, и кажется, будто это просто покинутое людьми предместье. Резкий, жгучий свет падал на камни, истертые колесами старинных колесниц, на траву, пробивающуюся в расщелины, и на маленьких ящериц, словно тени проносившихся в траве. Вдали возвышался Везувий, темно — синий в горячей дымке и громадный, несмотря на отделявшее его отсюда расстояние.

Человеку было жарко и хотелось спать. Длинные улицы опустошенных домов, мельком осмотренные дворики, утыканные колоннами, начали как — то странно действовать на его воображение. Он провел тут уже больше часа, не встретив живой души, не считая какого — то туриста с гидом, внезапно появившегося и так же внезапно исчезнувшего в конце Аллеи Фортуны.

Аллея Гробниц привела человека к самому концу города. Он задумался над тем, закончить ли на этом прогулку или еще раз вернуться назад, и вдруг увидел среди гробниц дом. Просторный дом — надо полагать, особняк какого — то патриция, поселившегося здесь в поисках спокойствия и тишины во времена расцвета Помпеи. Человек вошел внутрь.

В вестибюле стоял полумрак и пахло сыростью, здание сохранилось хуже, чем те реставрированные дома в центре города, которые он уже видел. Однако чуть подальше раскинулся залитый солнцем сад внутреннего дворика, окруженного колоннами. Вокруг разрушенного фонтана цвели красные олеандры и пинии. Он услышал шорох травы и голоса, говорившие по — английски.

Рядом с фонтаном он увидел одетую в белое девушку, которая смотрела в его сторону. Ее темно — каштановые волосы были зачесаны назад, лицо — овальное с маленькими, пухлыми губами, широко поставленные серые глаза с немного тяжеловатыми веками несмотря на серьезное выражение лица были полны юмора. Спокойными, естественными движениями она расправляла платье. Тем не менее, что — то в изгибе ее бровей говорило о том, что она нервничает.

Перед нею стоял загорелый молодой человек в сером фланелевом костюме, прижав глаз к видоискателю небольшой кинокамеры. Камера зажужжала. Глядя на девушку в объектив, молодой человек заговорил:

— Все хорошо, только делай что — нибудь! Улыбнись, заговори, закури сигарету — все равно что, только что — нибудь делай! Если ты будешь так вот стоять, все будет выглядеть простой фотографией.

— Но, Джордж, что же я должна делать?

— Я же сказал тебе: улыбайся или говори… Девушку, видимо, охватила робость, которую всегда испытывают люди, когда знают, что каждое их движение будет запечатлено. С извиняющейся улыбкой она подняла белую сумочку и начала размахивать ею в воздухе. Потом огляделась вокруг в поисках путей к бегству и кончила тем, что расхохоталась прямо в объектив.

— Мы только пленку портим, — воскликнул молодой человек с видом рассерженного кинорежиссера.

У человека, стоявшего у ворот метрах в четырех от них, внезапно возникло странное ощущение. Он чувствовал сейчас, что девушка взвинчена до предела, ее веселье — одна лишь видимость, а непрерывное жужжание камеры превращается в какой — то кошмар.

— Так что же мне все — таки делать?

— Сделай пару шагов. Вот туда направо, я хочу снять тебя на фоне колонн.

Мужчина, стоявший чуть поодаль, засунув руки в карманы, насмешливо хмыкнул. Это был невысокий, подвижный человечек, темные очки которого отчасти скрывали то, что он намного старше, чем можно судить по его легкому летнему костюму. Однако морщины на подбородке и седые волосы, видневшиеся из — под широких полей шляпы — панамы, выдавали его возраст.

— Марионетки! — проговорил он с едким сарказмом. — Марионетки и ничего больше. Он, видите ли, хочет, чтобы за нею виднелись колонны! Ему не нужна фотография Марджори или снимок дома в Помпее. Ему нужна фотография Марджори и дома в Помпее, чтобы можно было показать, что они были здесь. Это выглядит жалко.

— А что тут плохого? — спросил громовой голос. Он принадлежал высокому плотному мужчине с короткой рыжеватой бородкой, стоявшему с другой стороны от молодых людей.

— Марионетки, — повторил мужчина в панаме.

— Я с тобой совершенно не согласен, — сказал рыжебородый. — И вообще не понимаю тебя, Марк. Каждый раз, когда мы попадаем на место, где есть что — то любопытное, ты, если я правильно тебя понимаю, стараешься держаться от него подальше только потому, что оно действительно любопытно. Разреши спросить, какого дьявола — он произнес эти слова громким голосом, прозвучавшим на весь дворик, — ехать куда — то, если не хочешь увидеть то интересное, что там есть? Ты скажешь, что так поступают тысячи людей. А тебе никогда не приходило в голову, что, если тысячи людей в течение тысяч лет приезжают в какое — то определенное место, то не исключено, что там есть все — таки что — то такое, на что стоит взглянуть?

— Спокойнее, — сказал мужчина в панаме. — И не надо так кричать. Ты не понимаешь и никогда не поймешь. Что ты, например, увидел здесь? Где мы сейчас находимся?

— Это несложно установить, — ответил высокий. — Что вы скажете, молодой человек?

Он повернулся к загорелому юноше, неохотно оторвавшемуся от кинокамеры. Девушка засмеялась. Сунув камеру в футляр, висевший у него на плече, молодой человек вытащил из кармана путеводитель и начал сосредоточенно перелистывать страницы.

Наконец он откашлялся и начал с торжественным видом читать:

— Номер тридцать четыре, две звездочки. Вилла Арриуса Диомедеса, прозванного так потому…

— Чепуха, — перебил его высокий мужчина. — Ее мы видели десять минут назад. Это там, где нашли все эти скелеты.

— Какие скелеты? — запротестовал юноша. — Не видели мы там никаких скелетов, доктор Джо.

За темными очками лицо высокого мужчины побагровело от ярости.

— Я не говорю, что мы видели скелеты, — ответил он, энергично поправляя суконную фуражку. — Я сказал, что это место, где все эти скелеты нашли. На этой самой улице — ты что, не помнишь? Раскаленный пепел засыпал там всех рабов; так их и раскопали потом, разбросанных по полу, как кегли. Это был дом с зелеными колоннами.

Подвижный человечек в панаме скрестил руки, на лице его появилось ехидное выражение.

— Если хочешь знать, Джо, они не были…

— Что не были? — перебил его доктор.

— …не были зелеными, — продолжал человечек. — Лишнее доказательство того, что большая часть людей совершенно неспособна точно рассказать о том, что они видели или слышали. У них отсутствует наблюдательность. Они просто не умеют наблюдать. Что вы на это скажете, профессор?

В группе было еще двое мужчин, стоявших сейчас в тени, за колоннами перистиля. Человек, наблюдавший за этой сценой, едва различал их. Можно было только догадаться, что один из них средних лет, а другой молод. С помощью лупы они разглядывали кусочек лавы, найденный у балюстрады. На обоих были черные очки.

— А нас не интересует вилла Арриуса Диомедеса, — ответил голос со стороны балюстрады. — Что это за дом?

— Я уже нашел, — вмешался молодой человек с кинокамерой, глядя в путеводитель. — Я просто ошибся страницей. Это номер тридцать девятый, верно? Ну вот «Номер тридцать девять, три звездочки. Дом Аулюса Лепидуса, отравителя».

Наступило молчание.

До этого момента группа выглядела обычно: семья или близкие знакомые, настроение которых немного испорчено жарой и усталостью. Судя по некоторому внешнему сходству и по манере перебивать друг друга, можно было сделать вывод, что доктор Джо и человечек в панаме, которого звали Марком, — братья. Марджори, очевидно, тоже их родственница. Все абсолютно нормально.

Однако перемена после произнесенной фразы была настолько разительной, как будто во дворике внезапно похолодало или потемнело. Один лишь молодой человек с путеводителем, казалось, ничего не заметил. Все остальные замерли, четыре пары солнцезащитных очков повернулись к юноше, оказавшемуся словно бы в центре маскарада. Солнце отражалось в очках, придавая лицам непроницаемый и мрачный характер масок.

Доктор Джо нервно переспросил:

— Как, как?

— Отравителя, — повторил юноша. — «По изображению меча и лишенной коры ивы (lepidus означает лишенный коры, очищенный и тем самым разумный или приятный), выложенному мозаикой на полу вестибюля. Момзен идентифицировал этот дом как принадлежащий…».

— Да, но кого же он отравил?

— …который, если верить Варрону, убил пятерых своих родственников с помощью соуса из ядовитых грибов, — продолжал читать молодой человек. Потом он с интересом оглянулся, словно ожидая, что трупы отравленных все еще валяются вокруг. — Неплохо, черт возьми! — добавил он. — Похоже, что в те времена людей можно было бы безнаказанно отравлять хоть пачками.

Тут же юноша понял, что совершил какой — то промах, густо покраснел и, захлопнув книгу, негромко спросил:

— Послушайте, я сказал что — то, о чем не следовало говорить?

— Ничего подобного, — с самым естественным видом возоазила Марджори. — Просто хобби дяди Марка — криминалистика. Верно ведь?

— Верно, — кивнул Марк и, обернувшись к юноше, добавил: — Скажите, молодой человек… я все забываю ваше имя…

— Ты отлично знаешь, как его зовут, — воскликнула Марджори.

По преувеличенному уважению, которое юноша проявлял к Марку, было ясно, что — тот не просто дядя Марджори, а, видимо, заменяет ей отца.

— Хардинг, сэр. Джордж Хардинг, — ответил юноша.

— Ах, да! Так вот, мистер Хардинг, скажите мне — слыхали вы о городке Содбери Кросс, недалеко от Бата?

— Нет, сэр. А что?

— Мы приехали оттуда, — сказал Марк. Он подошел энергичным шагом к фонтану и сел на его край с видом человека, готовящегося к длительной речи. Сняв шляпу и очки, он положил их себе на колени. Теперь видно было, что волосы у него седые и жесткие, с вихрами, перед которыми гребешок бессилен и в шестьдесят лет. Блестящие, умные голубые глаза искрились ехидством. Время от времени он поглаживал морщинистую кожу подбородка.

— Хорошо, мистер Хардинг, — заговорил он снова, — давайте посмотрим в лицо действительности. Предположим, что отношения между вами и Марджори не просто флирт, обычный на борту корабля. Предположим, что вы оба принимаете все это всерьез или, по крайней мере, верите, что принимаете…

В группе произошла новая перемена, коснувшаяся на этот раз двоих мужчин, стоявших за балюстрадой перистиля. Один из них, как заметил наш наблюдатель, был человеком средних лет, в сдвинутой на затылок лысой головы фетровой шляпе, с круглым, розовым и веселым лицом.

— Прошу прощения, — сказал он, откашлявшись, — но мы, пожалуй, сходим взглянем…

Его спутник, высокий и очень некрасивый молодой человек, отвернулся и начал рассеянно разглядывать дом.

Марк посмотрел на них и сухо проговорил:

— Глупости. Верно, что оба вы не принадлежите к семье, но вам известно ровно столько же, сколько и нам, так что можете оставаться на месте. И забудьте о своей чертовой деликатности.

— Ты уверен, дядя Марк, — негромко сказала девушка, — что это подходящее место для такого разговора?

— Уверен, дорогая моя.

— Ты прав, — поддержал его доктор Джо с суровым и торжественным видом. — Хоть раз в своей жизни, Марк… но ты прав.

В свою очередь и на лице Джорджа Хардинга появилось суровое, торжественное, героическое выражение.

— Единственное, в чем я могу вас уверить, сэр… — начал он.

— Да, да, я знаю, — перебил его Марк. — И, сделайте милость, перестаньте так смущаться. Ничего из ряда вон выходящего тут нет: большинство людей женится и знает при этом, на что идет, как, полагаю, знаете это и вы оба. Так вот, вопрос о вашей женитьбе полностью зависит от моего согласия…

— И от моего, — сурово проговорил доктор Джо.

— Прошу прощения, — устало сказал Марк, — и, естественно, от согласия моего брата. Мы знакомы с вами примерно около месяца. Как только вы начали встречаться с моей племянницей, я отправил телеграмму своему адвокату с просьбой навести о вас справки. Что ж, отзывы о вас превосходные. У вас хорошее, незапятнанное прошлое. Единственное, чего вам недостает, это семьи и денег…

Джордж Хардинг попытался было начать что — то объяснять, но Марк перебил его.

— Да, да. Мне известно все насчет того открытия в химии, которое может принести вам состояние и все такое прочее. Я лично на это гроша не дам, хотя бы от этого зависела судьба вас обоих. Меня ничуть не интересуют «новые химические процессы»; я ненавижу, новые открытия, а химические — в особенности, они восхищают глупцов, а на меня наводят скуку. Впрочем, может быть, вам удастся добиться чего — нибудь. Если же нет и если вы не начнете выкидывать какие — нибудь экстравагантные штучки, вы получите достаточно, чтобы сносно существовать, может быть, ради Марджори и несколько больше. Это вам ясно? Вы согласны?

Джордж вновь собрался было заговорить, но на этот раз его перебила Марджори. Она немного покраснела, однако взгляд ее был спокойным и искренним.

— Ответь только «да», — посоветовала она. — Больше тебе все равно ничего не дадут сказать.

Лысый мужчина в фетровой шляпе, опершись локтями о балюстраду, нахмурясь смотрел на них. Внезапно он поднял руку, слоено стремящийся обратить на себя внимание ученик.

— Одну минутку, Марк, — вмешался он в беседу. — Вы попросили Вилбура и меня присутствовать при этом разговоре, хотя мы и не члены вашей семьи. В таком случае разрешите и мне сказать пару слов. Есть ли необходимость подвергать парня такому допросу, словно он…

Марк поднял на него глаза.

— Мне бы хотелось, — сказал он, — чтобы некоторые выбили из головы странное представление о том, что задавать человеку вопросы в любой форме называется допросом. Почему — то все писатели убеждены в этом. Вы сами, профессор, склоняетесь, кажется, к тому же мнению. Меня подобный взгляд просто раздражает. Я экзаменую мистера Хардинга. Это ясно?

— Да, — сказал Джордж.

— О, ну тогда желаю удачи, — дружелюбно проговорил профессор.

Марк откинулся назад настолько, насколько это было возможно, чтобы не свалиться в пустой бассейн. Выражение его лица смягчилось.

— Теперь, когда эта часть вопроса выяснена, — продолжал он чуть изменившимся голосом, — вам следует кое — что узнать и о нас. Марджори что — нибудь рассказывала вам? Полагаю, что нет. Если вы воображаете, что мы принадлежим к богатым бездельникам, привыкшим все лето развлекаться за границей, забудьте об этом. Я действительно богат, но я не бездельник и путешествую исключительно редко. То же относится и к остальным. Я сам забочусь о том, чтобы это было именно так. Я работаю и, хотя считаю себя больше учёным, чем бизнесменом, не становлюсь от этого менее компетентным дельцом. Мой брат Джозеф — практикующий врач в Содбери Кросс, он работает несмотря на его врожденную лень — об этом тоже я забочусь. Врач он неважный, но публике нравится.

Лицо доктора Джо за темными очками густо покраснело.

Будто не заметив этого, Марк спокойно продолжал:

— Ну, далее: Вилбур — Вилбур Эммет, который стоит вон там — управляющий моим предприятием. — Он кивнул головой в сторону высокого и исключительно безобразного молодого человека, стоявшего у балюстрады. Лицо Эммета напоминало вырезанную из дерева неподвижную маску. Он относился к Марку с неменьшим почтением, чем Джордж Хардинг, и казалось, что он в любой момент готов начать записывать новые указания.

— Могу вас уверить, — продолжал Марк, — что с того дня, как я нанял его, он работает на совесть. Профессор Инграм, стоящий рядом с ним, друг нашей семьи. Он не работает, но, если бы это хоть как — то от меня зависело, работал бы и он. Так вот, мистер Хардинг, я хочу, чтобы вы поняли меня, поняли с самого начала. Глава этой семьи я, не стоит обманываться в этом отношении. Я не тиран. Я не скуп и способен внимать голосу рассудка, это все вам скажут. — Он обвел взглядом присутствовавших. — Однако, я — назойливый и упрямый старик, которому хочется добраться до сути вещей. Мне нравится, чтобы все делалось по — моему, и обычно я этого добиваюсь. Это ясно?

— Да, — сказал Джордж.

— Хорошо, — с улыбкой проговорил Марк. — Тогда пойдем дальше. Если все это так, должно быть спрашиваете вы себя, откуда же эти три месяца летних каникул? Я вам отвечу. Только потому, что в Содбери Кросс существует преступник — безумец, который развлекается, отравляя людей.

Снова наступило молчание. Марк снова надел очки и круг темных стекол опять замкнулся.

— Вы что — язык проглотили? — спросил Марк. — Я же не рассказываю вам о том, что в городке есть источник питьевой воды или крест на том месте, где в старину был расположен рынок. Я говорю, что у нас есть преступник — безумец, который развлекается, отравляя людей. Исключительно ради удовольствия: стрихнином были отравлены трое детей и восемнадцатилетняя девушка. Один ребенок умер. Мальчуган, которого. Марджори очень любила…

Джордж Хардинг приоткрыл рот, чтобы что — то сказать, и снова закрыл его. Взглянув на путеводитель, который все еще был у него в руке, он поспешно сунул его в карман.

— Мне очень жаль… — начал он.

— Не надо; слушайте меня дальше. Марджори заболела, несколько недель у нее было сильное нервное расстройство. Из — за этого и… чтобы переменить обстановку, — Марк поправил очки, — мы решились нa эту поездку.

— У нее всегда было слабое здоровье, — пробормотал доктор. Джо, глядя в землю.

Марк жестом заставил его замолчать.

— В среду, мистер Хардинг, мы возвращаемся на родину на борту «Хакозаки Мару». Поэтому лучше, чтобы вы знали, что произошло в Содбери Кросс 17 июня этого года. У нас на главной улице есть лавочка миссис Терри, в которой продаются сигареты и сладости. Дети были отравлены стрихнином, оказавшимся в конфетах с кремовой начинкой, проданных миссис Терри. Можете себе представить, что, как правило, она не продает отравленных конфет. Полиция считает, что безобидные сладости были каким — то образом подменены отравленными — Марк замялся. — Суть дела в том, что лицо, которое могло иметь свободный доступ к конфетам, лицо, которое могло в определенноце время проделать все это, хорошо известно всем в Содбери Кросс. Я выражаюсь достаточно ясно?

Сейчас все темные очки были устремлены на собеседника Марка.

— Полагаю, что да, сэр.

— Что касается лично меня, — продолжал Марк, — я хочу вернуться к себе домой…

— Ясное дело! — с облегчением воскликнул доктор Джо. — Хорошие сигареты, настоящий чай, хорошие…

Уродливый молодой человек, стоявший в полумраке перистиля, заговорил в первый раз. Его суровый голос и несколько таинственные слова звучали как у оракула. Говорил он, не вынимая рук из карманов пиджака.

— Нам не следовало, — сказал Вилбур Эммет, — уезжать на июль и август, сэр. Что касается Эрли Силвер, я не доверяю Маккракену.

— Пожалуйста, поймите меня правильно, мистер Хардинг, — живо проговорил Марк. — Мы не какие — то парии. Мы делаем то, что нам нравится. Уезжаем, когда нам это придет в голову, и возвращаемся домой, когда захотим этого — во всяком случае, я поступаю именно так. Сейчас я стремлюсь поскорее вернуться, потому что верю в то, что смогу решить проблему, мучающую всех нас. Часть ответа я уже знаю. Есть, однако, некоторые, — он вновь замялся, поднял руку, сделал ею неопределенный жест и опять опустил ее на колени. — Попав в Содбери Кросс, вы услышите различные инсинуации, до вас будут доходить всяческие слухи, атмосфера вокруг будет не самой приятной. Вы готовы к этому?

— Да, — ответил Джордж.

В памяти человека, наблюдавшего из дверей вестибюля, навсегда запечатлелась эта группа, окаймленная старинными колоннами и представлявшая какой — то странный символ того, что должно было в дальнейшем произойти. Однако в тот момент мысли его были далеки от этого. Вместо того, чтобы войти в дом Аулюса Лепидуса, отравителя, он повернулся и вышел на Аллею Гробниц, а потом прошел немного дальше в сторону Геркуланских ворот. Облачко белого дыма вилось вокруг вершины Везувия. Инспектор британской уголовной полиции Эндрю Эллиот присел на остатки древней стены, закурил и принялся задумчиво разглядывать ящериц, мелькавших, словно темные молнии, между камнями.

* * *

В ночь, когда произошло убийство на вилле Марка Чесни «Бельгард», инспектор Эллиот выехал из Лондона в своем автомобиле, которым он чрезвычайно гордился, и прибыл в Содбери Кросс около половины двенадцатого. Ночь была чудесная и довольно теплая для 3 октября, хотя казалась очень темной после солнечного дня.

«Во всем этом замешан какой — то рок», — мрачновато думал инспектор. Когда старший инспектор Хедли поручил ему дело, Эллиот не стал делиться с ним своими мыслями, но в его памяти всплыли воспоминания о сцене в Помпее и о странной истории, свидетелем которой он был однажды в аптеке.

— Как обычно, — с горечью проговорил Хедли, — к нам обратились, когда следы расплылись уже, словно мед в горячей воде. Почти через четыре месяца. В прошлом деле вы проявили себя очень неплохо, так что, может быть, вам удастся чего — то добиться, но особого оптимизма на этот счет я не испытываю. Вы знакомы с этой историей?

— Я… читал кое — что в газетах в то время, когда все это случилось.

— Так вот, все это надо будет разворошить снова. Похоже, что городок страшно возбужден, особенно после того, как семья Чесни вернулась из — за границы. Анонимные письма, надписи на стенах и все такое прочее. Грязное это дело, сынок, когда отравляют детей.

Эллиот мгновенье молчал в нерешительности, потом его охватил глухой гнев.

— Полагаете, что это кто — то из семьи Чесни, сэр?

— Не знаю. У майора Кроу, начальника местной полиции, есть какие — то соображения на этот счет. Кроу более эмоционален, чем можно было бы сказать по его виду. Если уж он вцепится в какую — то идею, то потом его от нее клещами не оторвешь. Во всяком случае, всю необходимую информацию он вам даст. Вообще, человек он хороший и вы с ним наверняка сработаетесь. Да, если понадобится помощь, там совсем неподалеку будет Фелл. Он лечится в Бате. В случае чего можете позвонить ему и попросить немного поработать для разнообразия.

Эндрю Эллиот, человек молодой, серьезный и истинный шотландец по характеру, почувствовал глубокое облегчение, узнав, что сможет рассчитывать на помощь доктора Фелла. У него мелькнула мысль, что Феллу он, пожалуй, может рассказать все, что у него на уме, потому что доктор принадлежал к людям, которым можно довериться во всем.

В результате в половине двенадцатого ночи инспектор Эллиот прибыл в Содбери Косе и остановил машину перед полицейским участком. Содбери Кросс — нечто среднее между деревней и городом, но там бывает ежегодная ярмарка и расположен он рядом с лондонской автострадой, так что приезжих там всегда хватает. В этот час ночи городок был погружен в сон. Свет фар скользил по рядам темных окон.

Майор Кроу и инспектор Боствик ожидали его в полицейском участке.

— Прошу извинить за то, что прибыл так поздно, — сказал Эллиот. — Дело в том, что мне пришлось менять колесо…

— Ничего страшного! — ответил майор. — Мы и сами полуночники. Где вы собираетесь устроиться?

— Мне рекомендовали «Синего Льва».

— Лучше вы тут и впрямь ничего не найдете. Хотите сразу отправиться туда и немного отдохнуть или сначала послушаете, что нам известно об этом деле?

— Предпочел бы познакомиться с делом, сэр, если только вы не находите, что сейчас слишком поздно.

На мгновенье в кабинете наступило молчание, нарушавшееся только громким тиканьем часов; свет газового рожка нервно вздрагивал. Майор Кроу открыл ящик стола и угостил всех сигаретами. Это был высокий мужчина с седыми усами, безупречными манерами и мягким голосом — один из тех отставных военных, успехам, которых удивляются, рее, кому приходилось сталкиваться с ними на работе. Майор закурил и на минуту задумался, опустив глаза.

— Это мне следовало бы извиниться перед вами, инспектор, — сказал он наконец. — Мы должны были либо давно обратиться за помощью в Скотленд Ярд, либо не просить об этой помощи вообще. Только, понимаете, в последние дни, после того, как вернулся Чесни с семьей, у нас весь город бурлит. Люди уверены, что дело сильно продвинется, — в улыбке майора не было ничего обидного, — уже только потому, что за него возьмется Скотленд Ярд. Короче говоря, многие требуют, чтобы мы арестовали одну девушку по фамилии Вилс, Марджори Вилс. А у нас нет достаточных оснований.

Несмотря на сильное искушение, Эллиот воздержался от каких — либо комментариев.

— Вы поймете, в чем трудность, — продолжал майор, — если представите себе лавочку миссис Терри. Вы таких видели сотни. Маленькое, узкое, но довольно глубокое помещение. С левой стороны стойка с сигаретами и табаком, с правой — другая, с конфетами. Между ними узенький проход, ведущий вглубь лавки, где стоят полки с книжками, которые выдаются напрокат. Представляете себе все это?

Эллиот кивнул.

— В Содбери Кросс всего три заведения такого типа, и то, которое принадлежит миссис Терри, самое посещаемое или, точнее говоря, было таким. Все ходили туда. Женщина она жизнерадостная и очень толковая. Муж у нее умер, оставив ее с пятью детьми, так что ей пришлось самой зарабатывать на жизнь.

Эллиот снова кивнул.

— Вы, конечно, хорошо знаете и то, как торгуют конфетами в подобных лавчонках. Часть их лежит под витриной, но больше половины прямо на стойке: в вазах или раскрытых коробках. Так вот, таких коробок, слегка наклоненных, чтобы можно было видеть содержимое, на витрине было пять. В трех были конфеты с кремовой начинкой, в одной — шоколадки и еще в одной — карамель. Предположим, что кому — то вздумалось добавить в одну из коробок отравленных конфет. Нет ничего проще! Вам достаточно купить аналогичные конфеты в другой лавочке — их можно найти где угодно. Затем вы берете шприц, наполняете его спиртовым раствором стрихнина и впрыскиваете по несколько миллиграммов, скажем, в полдюжины конфет. Крохотный след от укола никто не заметит. После этого вы идете в лавочку миссис Терри — или в какую — нибудь другую, если хотите, — спрятав конфеты в руке. Вы просите дать сигареты, и миссис Терри идет за ними к другой стойке. Предположим, вы просите пару блоков «Плейерсов», тогда ей придется не только отвернуться, но еще и вскарабкаться на лесенку, чтобы достать ящик с верхней полки. В это время вы просто протягиваете руку и бросаете приготовленные конфеты в открытый ящик. За день в лавочке побывает сотня людей — как вы узнаете, кто из них преступник и как сможете что — либо доказать?

Майор встал, лицо его было багровым от волнения.

— Так это и было в действительности? — спросил Эллиот.

— Погодите! Вы видите теперь, с какой дьявольской легкостью человек, стремящийся убить безразлично кого, просто ради удовольствия убивать, может остаться безнаказанным. Вы понимаете теперь наши затруднения. А сейчас лучше всего будет, если я предварительно сообщу вам кое — какие сведения о самом Марке Чесни, его семье и друзьях. Чесни живет в большом доме примерно в четверти мили отсюда; возможно, вы обратили на него внимание, проезжая мимо. Дом красивый, в стиле «модерн», и вообще все там самого лучшего сорта. Название «Бельгард» он получил, пожалуй, из — за персиков.

— Из — за чего?

— Из — за персиков, — повторил майор. — Слыхали когда — нибудь о знаменитых оранжереях Чесни? Нет? Они занимают примерно с полгектара. И отец его и дед выращивали там замечательные персики, которые считаются лучшими в мире. Марк продолжает дело. Это те самые громадные персики, которые по фантастическим ценам подают в отелях Вест Энда. Он выращивает их в любое время года, утверждая, что солнце и климат тут ни при чем, а все дело в разработанном им методе, который он держит в тайне и который, по его словам, стоит десятков тысяч. Сорта, которые он выращивает, — «Бельгард», «Эрли Силвер» и выведенный им самим «Ройал Райянер». Дело явно оправдывает себя: меня уверяли, что годовой доход исчисляется шестизначной цифрой.

В этом месте майор на мгновенье запнулся и бросил быстрый взгляд на своего гостя.

— Откровенно говоря, — продолжал майор, — Чесни в наших местах не очень популярен. Он хитер, а в делах неуступчив, как камень. Многие ненавидят его от всей души, другие относятся к нему с недоброжелательным уважением. Знаете, у нас часто можно услышать в баре: «Старика Чесни на мякине не проведешь, это уж точно!», смешок и стук кружки о стойку. Кроме того, все считают, что в его семье есть что — то странное, хотя никто не может толком сказать, что именно. Марджори Вилс — племянница Чесни, дочь его покойной сестры. Насколько я могу судить, хорошая девушка, но с очень трудным характером. Мне говорили, что, несмотря на свой ангельский вид, вспылив, она начинает выражаться так, что впору покраснеть армейскому старшине. Затем Джо Чесни, врач. Он в этой семье исключение — его все любят. По внешности он напоминает разъяренного быка, и я лично не слишком верю в его профессиональные познания, тем не менее очень многие верят в него и ходят к нему лечиться. Живет он отдельно от Марка — немного подальше на той же самой улице. Стоит упомянуть еще о профессоре Инграме, очень приятном и спокойном человеке и большом друге Марка. Профессор живет в небольшом домике на той же улице, и в наших местах его очень уважают. И, наконец, управляет делами у Марка молодой человек по фамилии Эммет, о котором здесь мало что известно — да никто им особенно и не интересуется… Так вот, 17 июня был четверг, ярмарочный день, и в городке было полно народу. Думаю, что факт отсутствия отравленных конфет в лавочке миссис Терри до этого дня мы можем считать твердо установленным. Причина, как я уже говорил, — у миссис Терри пятеро детей, и у одного из них накануне был день рождения. Вечером миссис Терри устроила небольшой праздник и взяла для угощения по пригоршне конфет каждого сорта из коробок, стоявших у нее на витрине. Плохо никому не было. С другой стороны, мы составили список всех, кто побывал в лавочке в тот четверг. Это оказалось не так трудно, как могло бы оказаться, потому что почти все брали и книги, а миссис Терри всегда аккуратно записывает имена пользующихся ее библиотекой. Чужих в тот день не было: это мы можем считать установленным. Мимоходом замечу, что Марк Чесни заходил в лавочку, равно как и доктор Джо Чесни. Ни профессор Инграм ни Эммет в тот день там не были.

Эллиот вытащил свой блокнот и сейчас задумчиво разглядывал произведения искусства, которыми он, слушая майора, машинально разрисовал страницу.

— А мисс Вилс? — спросил он, возвращаясь к реальности теплой ночи, шипящего газового рожка и озабоченных глаз майора.

— К этому я и перехожу. Мисс Вилс в лавочке, строго говоря, не была. Дело обстояло вот как: около четырех часов дня — как раз, когда в школе кончаются занятия, — она подъехала на машине своего дяди к мясной лавке Паккерса, чтобы что — то там заказать у него. Выйдя из лавки, она встретила Френки Дейла, восьмилетнего мальчугана, к которому она, как все говорят, всегда очень хорошо и ласково относилась. Как утверждают свидетели, она сказала ему: «Слушай, Френки, сбегай к миссис Терри и купи мне на три пенса конфет с начинкой, ладно?» — и дала мальчику монету в шесть пенсов. Лавочка миссис Терри находится примерно в пятидесяти метрах от мясной лавки. Френки сделал то, о чем его попросили. Как я уже говорил, на витрине было три коробки с конфетами. Френки не стал долго раздумывать, а просто решительно показал на среднюю и сказал: «Мне на три пенса вот этих».

— Одну минуточку, сэр, — перебил майора Эллиот. — До этого времени кто — нибудь в тот день уже покупал конфеты с начинкой?

— Нет. Жевательная резинка, шоколадки и карамель шли неплохо, но с начинкой не было продано ни одной.

— Ясно, спасибо.

— Миссис Терри отвесила конфеты и дала их мальчику. Стоят они шесть пенсов четверть фунта, так что на три пенса пришлось шесть конфет. Взяв пакетик с конфетами, Френки побежал к ожидавшей его мисс Вилс. В тот день моросил дождь и на мисс Вилс был плащ с глубокими карманами. Она сунула конфеты в карман, а потом, словно передумав, снова вынула их. Во всяком случае, вынула пакетик. Ясно?

— Да.

— Раскрыв пакетик, она заглянула внутрь и сказала: «Френки, ты же принес мне маленькие с белой начинкой, а я хотела те, что побольше, с розовой. Сбегай еще раз и попроси, пожалуйста, миссис Терри поменять их. Миссис Терри, разумеется, ничего не имела против. Высыпав конфеты из пакетика в среднюю коробку, она положила в него другие. Френки отнес их мисс Вилс, и та сказала ему, что сдачу с шести пенсов он может оставить себе. Дальнейшие события, — майор Кроу, глубоко вздохнул, — развернулись немного позже. Френки не стал сразу же тратить свои три пенса — его позвали домой обедать. Однако после обеда он вновь вернулся в лавочку миссис Терри. Может, ему все время не давала покоя мысль о конфетах с кремом — не знаю. Как бы то ни было, он купил на два пенса тех самых, с белой начинкой, и на пенни жевательной резинки. В четверть седьмого служанка по имени Лойс Кертен, которая работает у супругов Андерсон, зашла в лавочку с двумя хозяйскими детьми и купила полфунта смеси конфет из всех трех коробок. Все, кому довелось попробовать конфеты из средней коробки, жаловались на их отвратительно горький вкус. Френки, беднягу, это не смутило — он ведь потратил на них свои два пенса. Он съел все купленные конфеты. Боли начались примерно через час, и к одиннадцати вечера он умер. Маленьким Андерсонам и Лойс Кертен повезло больше. Дороти Андерсон попробовала одну из конфет и пожаловалась, что они слишком горькие (гадкие — сказала она) для того, чтобы их есть. Лойс Кертен из любопытства тоже откусила кусочек. Томми Андерсон расхныкался так, что пришлось дать попробовать и ему. Лойс решила попробовать еще одну конфету и обнаружила, что она такая же горькая. Она решила, что конфеты испорчены и положила их в свою сумку, чтобы потом пойти и пожаловаться миссис Терри. Никто из троих не умер, но Лойс в ту ночь была на волоске от смерти. Отравление стрихнином, разумеется.

Майор умолк. Говорил он спокойным голосом, но выражение его глаз совсем не нравилось Эллиоту. Погасив сигарету, майор снова сел.

— Я работаю в этих местах уже двенадцать лет, но никогда и представить себе не мог такого возмущения, какое поднялось после этой истории. Как и следовало ожидать, первая молва утверждала, что это миссис Терри продает отравленные конфеты. Судя по всему, многие убеждены, что шоколад может портиться так же, как, скажем, колбаса. Миссис Терри чуть с ума не сошла: сидела, закрыв лицо фартуком и непрерывно плакала. В ее лавочке побили стекла. Однако через пару дней люди немного успокоились и начали размышлять над случившимся. Джо Чесни прямо заявил в баре «Синего Льва», что речь идет об умышленном отравлении. Именно он пытался спасти Френки. Френки съел три конфеты, содержавшие триста шестьдесят миллиграммов стрихнина. Как вы знаете, смертельная доза — пятьдесят четыре миллиграмма. На остальных трех пострадавших пришлось в сумме не менее ста двадцати миллиграммов. Все конфеты из средней коробки были отправлены на анализ. Две из них содержали больше, чем по сто миллиграммов стрихнина в спиртовом растворе — точно так же, как и две конфеты, лежавшие в сумочке Лойс Кертен, не считая тех двух, которые она и дети успели съесть. В общей сложности отравлено было десять конфет, и в каждой из них доза яда была гораздо больше смертельной. Кто — то решил убивать — и убивать, причиняя своим жертвам максимальные страдания. Очевидно, тут возможны три решения. Первое: миссис Терри умышленно отравила конфеты. В это сейчас уже никто не верит. Второе: кто — то зашел в лавочку и бросил в коробку пригоршню отравленных конфет, когда миссис Терри на минутку отвернулась. Третье: это сделала Марджори Вилс. Предположим, что в кармане ее плаща был спрятан пакетик с заранее приготовленными отравленными конфетами. Когда Френки принес ей пакет с безобидными конфетами, она сунула его в карман, вытащила отравленные и попросила Френки сбегать и обменять их. Таким образом отравленные конфеты оказались в средней коробке. Улавливаете? Эллиот нахмурился.

— Да, сэр. Однако…

— Вот именно! — перебил его майор, не отрывая от гостя гипнотизирующего взгляда. — Именно это я и хочу сказать. Тут есть одна трудность. Мисс Вилс купила шесть конфет. В коробке, однако, отравленных конфет оказалось десять. Если она заготовила двойник пакета с шестью конфетами, как объяснить четыре лишних? А если пакет содержал десять конфет вместо шести, каким образом этого не заметила миссис Терри?

До этого момента инспектор Боствик из местной полиции не произнес ни единого слова. Это был высокий, широкоплечий мужчина, сидевший со скрещенными руками и неподвижно устремленным на стенку взглядом. Сейчас он откашлялся и проговорил:

— Многие считают, что она в спешке могла просто не обратить на это внимания, — снова откашлявшись, он добавил: — Со Скотленд Ярдом или без него, но мы этого проклятого убийцу поймаем, чего бы это нам ни стоило.

Слова эти были произнесены с такой страстью, что майор Кроу счел нужным заметить:

— Как правило, Боствик никогда не теряет ясности суждений. И если так думает он, как, полагаете, думают все остальные?

— Ясно, — ответил Эллиот, чувствуя, как по спине у него пробежал холодок. — Значит, большинство уверено, что мисс Вилс?..

— Выяснить, как было на самом деле, и будет вашей задачей. А вообще — то люди не склонны вдаваться в подробности так, как это приходится делать нам. В этом — то и беда. Прежде всего всех поразила абсурдность, извращенность всего этого дела. А потом… мисс Вилс не слишком пошел на пользу тот факт (счастье еще, что большинство завсегдатаев «Синего Льва» не знает о нем), что обстоятельства дела почти точно совпадают с обстоятельствами знаменитого случая, происшедшего в Брайтоне больше шестидесяти лет назад, в 1871 году. Вы слыхали о деле Кристины Эдмундс? Ей удалось проделать трюк с отравленными конфетами, послав ребенка обменять их точно так, как я только что рассказывал. Второй пакетик был, если не ошибаюсь, спрятан у нее в муфточке, и она сумела ловко, словно фокусник, подсунуть его вместо настоящего.

Эллиот задумался.

— Да, я читал об этом, — сказал он наконец. — Кристина Эдмундс была сумасшедшей и умерла в Бродмуре.

— Совершенно верно, — энергично кивнул майор, — и у нас многие уверены, что мисс Вилс кончит там же. — После небольшой паузы он рассудительным тоном продолжил: — Обратите, однако, внимание на дело, сфабрикованное против нее! Оно же по сути просто не существует — концы не сходятся с концами. Во — первых, не удается проследить, каким образом мог попасть к ней яд, нет никаких доказательств того, что она купила, взяла у кого — то, нашла или украла хотя бы долю миллиграмма стрихнина. Эту трудность здесь объясняют просто. Доктор Чесни очень любит племянницу, а Джо Чесни — один из тех беззаботных людей, говорят они, которые держат стрихнин где попало, словно табак. В его аптечке стрихнин действительно есть, но он дал нам отчет о каждой его крупинке. Во — вторых, миссис Терри клянется, что в пакетике, который ей вернул Френки Дейл, было ровно шесть конфет. В — третьих, если преступление совершила Марджори Вилс, то сделала она это просто невероятно глупо. Она была даже более неосторожна, чем сумасшедшая Кристина Эдмундс.

В конце концов, Брайтон — большой город, и женщина, попросившая незнакомого ребенка обменять ее покупку; может рассчитывать на шанс остаться неопознанной. А эта девушка?.. Проделывает все это в таком городке, как наш, причем разговаривая со знакомым мальчиком и при свидетелях! Какого черта! Специально, что ли, она хотела привлечь к себе внимание? Уж если она хотела отравить конфеты, это можно было, как я уже объяснял, сделать так, что никто ее не заподозрил. Нет, инспектор. Обвинение против нее хороший адвокат разнес бы в пух и прах за какие — нибудь двадцать минут, и мы не можем арестовать ее только ради того, чтобы доставить удовольствие дядюшке Тому Кобли и всем прочим. К тому же, это хорошая девушка. Никто о ней никогда дурного слова не сказал, за исключением того, что она, как и все Чесни, со странностями в характере.

— Люди настроились против нее после того, как Чесни вернулись из — за границы?

— Я бы сказал, что подспудно это тлело и раньше, но вовсю разразилось после их возвращения. Сейчас ситуация совсем обострилась; инспектор Боствик побаивается, что могут найтись горячие головы, готовые начать громить оранжереи Марка. Я, впрочем, в это не верю. Здешние молодые люди любят пошуметь, но не более. Они надеются, что полиция сделает свое дело и найдет преступника. Господи, я и сам не хочу ничего другого! — добавил майор голосом, в котором внезапно прозвучала жалобная нотка. — У меня тоже есть дети, и вся эта история нравится мне не больше, чем любому другому. Надо сказать, что Марк Чесни мало чем помогает нам своим поведением. Он только и делает, что взывает к правосудию да утверждает, будто сам разрешит проблему после того, как мы сломаем на ней зубы. Мне говорили, что позавчера он был здесь, не знаю, под каким уж предлогом, и расспрашивал…

На лице Эллиота появилось выражение живого интереса.

— О, вот как? О чем же, сэр?

Майор вопросительно посмотрел на Боствика. Тот заговорил как всегда медленно и солидно.

— Этот джентльмен хотел узнать, — в голосе инспектора зазвучал сарказм, — точные размеры коробок, стоявших на стойке миссис Терри. Я спросил, зачем ему это нужно. Он разъярился и ответил, что это меня не касается. Я сказал, что в таком случае ему лучше обратиться непосредственно к миссис Терри. Он сказал, — инспектор угрюмо усмехнулся, — он сказал мне, что собирался задать еще один вопрос, но, раз я так глуп, не задаст его — и пусть последствия падут на мою голову. Ему давно уже известно, — добавил он, — что я не умею наблюдать, но теперь он видит, что и мозгов у меня не хватает.

— У него навязчивая идея, — объяснил майор, — что люди в большинстве своем неспособны правильно описать то, что они видели или слышали.

— Я это знаю, — сказал Эллиот.

— Знаете? Откуда?

Эллиот не успел ответить, потому что в этот самый момент зазвонил телефон. Майор поднял недовольный взгляд на часы, продолжавшие гулко тикать и показывавшие сейчас двадцать минут первого. Боствик тяжелым шагом подошел к аппарату и поднял трубку, а Эллиот и майор погрузились в гнетущие, невеселые раздумья. Привел их в себя голос Боствика… быть может, та пронзительная интонация, с которой он повторил: «Сэр!» Резким движением майор поднялся, и его стул глухо стукнулся о письменный стол.

— Это доктор Джо, — сказал Боствик. — Лучше будет, если вы сами поговорите с ним, сэр.

На лбу инспектора блестели капельки пота, хотя выражение лица оставалось непроницаемым. Он протянул майору трубку. С минуту майор Кроу молча слушал. Эллиот слышал голос в трубке, но не мог разобрать слов. Наконец майор осторожно положил трубку на место.

— Это был Джо Чесни, — сказал он, а потом добавил: — Марк умер. Доктор считает, что он был отравлен цианистым калием.

Тикание часов снова заполнило всю комнату, и майор Кроу откашлялся, прежде чем заговорить снова.

— Похоже также, что своими последними минутами Марк подтвердил свою излюбленную теорию. Насколько я понял то, что сказал мне доктор, все они, без исключения, видели собственными глазами, как был отравлен Марк и, тем не менее, никто из них не может толком объяснить, что же произошло.

* * *

Вилла «Бельгард» была очень большая, но не походила на старинный особняк. Широкое и низкое здание с крутой крышей, построенное из оранжевого голландского кирпича с голубой облицовкой по фронтону, выглядело солидно.

Однако сейчас инспектору Эллиоту было не до таких деталей. Небо по — прежнему затягивали густые тучи. Фасад дома был совершенно темным, только из одного окна виден был яркий свет. Эллиот остановил машину, и майор с Боствиком вышли из нее и подошли к дому.

— Одну минутку, сэр, — почтительно проговорил Эллиот. — Прежде чем входить туда, я хотел бы выяснить один вопрос: какова моя позиция во всей этой истории? Меня прислали сюда ради дела с отравленными конфетами, но…

Даже в темноте он почувствовал, что майор глядит на него с легкой усмешкой.

— Хотите, чтобы все было по правилам, не так ли? Ладно, ладно, тем лучше, — добавил он быстро. — Не возражаю, чтобы вы занялись и этим делом — под присмотром Боствика, естественно. А я, как только выясню, что же там произошло, отправлюсь домой — и спать.

Вместо того, чтобы постучать в парадную дверь, Эллиот решительно направился в сторону и заглянул за угол здания. Эта сторона дома состояла из трех комнат, в каждой из которых было по две стеклянных двери, выходивших на узкую полоску газона; параллельно стене тянулась цепочка каштанов. В первой комнате было темно. Свет бил из двух других комнат, освещая каждый желтый листочек каштанов, отбрасывая от них резкие тени.

Эллиот заглянул в первую из освещенных комнат. Там никого не было. Обе двери с тяжелыми бархатными шторами были распахнуты. Видимо, это музыкальный салон, судя по пианино и радиоле. Сдвинутые с мест стулья стояли в беспорядке. Двустворчатая раздвижная дверь вела из салона в последнюю из трех комнат; сейчас она была закрыта. Стояла тишина. Эта тишина, словно насыщенная угрозой, навевала самые мрачные предположения.

— Эй! — крикнул Эллиот.

Ответа не последовало. Эллиот шагнул вперед, чтобы заглянуть в следующую освещенную комнату, и внезапно замер на месте.

На узкой полоске зеленого газона, тянувшегося между домом и каштанами, у порога последней комнаты, лежал самый странный набор предметов, какой только приходилось встречать Эллиоту. Первое, что привлекло его внимание, был блестящий высокий цилиндр, порядком поношенный и давно вышедший из моды. Рядом с ним брошен дождевик с глубокими карманами и тоже очень поношенный. Тут же лежал светло — коричневый шерстяной шарф… и темные солнцезащитные очки. И, наконец, среди всего этого вороха вещей виднелся черный кожаный чемоданчик — меньший обычного дорожного, но побольше, чем те, которые обычно носят врачи. На черной коже чемодана была надпись: Р. Г. НЕМО, Д. М.

— Похоже, — спокойно заметил майор Кроу, — что кто — то здесь переодевался.

Эллиот не ответил. Он успел уже заглянуть в последнюю комнату, и зрелище, которое он увидел, оказалось не из приятных.

Обе двери комнаты были распахнуты настежь. Видимо, это был рабочий кабинет. Посредине стоял широкий стол с письменным прибором, за ним, слева от Эллиота, большое кресло, напротив которого находилась раздвижная дверь в соседнюю комнату. Электрическая лампочка в бронзовом светильнике, стоявшем на столе, ослепительно сияла. Это была лампа типа «Фото — флад» — из тех, что употребляют при фотографировании. Абажур был наклонен так, чтобы весь свет падал на лицо того, кто будет сидеть в кресле. И в данный момент в нем действительно кто — то сидел.

Это был Марк Чесни. Он сидел, повернувшись немного боком и ссутулившись, опирался сжатыми руками об одну из ручек кресла так, словно собирался вскочить на ноги. Однако это была только иллюзия жизни. Ноги беспомощно торчали наружу, и тело откинуто на спинку кресла. На лице видны были симптомы цианоза: вздутые, темно — синие вены на лбу выступали наружу в пугающем контрасте с белизной седых волос. Налитые кровью веки были закрыты, а на губах еще виднелись следы пены.

Специальная лампа с беспощадной ясностью позволяла различать все эти детали. За спиной Марка Чесни находился камин, а на его полке — часы с белым циферблатом, маленький маятник которых деловито покачивался с громким тиканьем. Стрелки показывали двадцать пять минут первого.

— Да, он мертв, — проговорил майор, стараясь придать своему тону хоть немногго бодрости, — но… вы посмотрите…

В голосе его прозвучало что — то похожее на протест.

Тиканье часов, казалось, становилось все громче и громче. Запах горького миндаля чувствовался даже здесь, в саду.

— Да, сэр? — спросил Эллиот, фиксируя в памяти все детали увиденного.

— Похоже, что переход в мир иной был для него нелегким. Я имею в виду боль.

— Да, конечно.

— Джо Чесни сказал, что это был цианистый калий. Ну, а потом этот запах — не то, чтобы я встречался с ним раньше, но все мы слыхали о нем. Но разве цианистый калий не убивает мгновенно и без боли?

— Нет, сэр. Таких ядов вообще не существует. Он действует очень быстро, но только в том смысле, что все продолжается пару минут вместо…

Впрочем, сейчас тратить время на рассуждения было нельзя — надо было действовать. Пока Эллиот стоял в дверях, его воображение объединило отдельные элементы, которые он видел, в четкую схему. Мертвец сидел за столом, лицом к широкой раздвижной двери, залитой потоком сведа. Все это напоминало сцену. Да, если бы двери были открыты, а за ними, глядя сюда, сидели люди, комната превратилась бы в сцену. Раздвижные двери заменили бы занавес, а Марк Чесни — актера. А за порогом лежал этот странный, напоминающий театральный реквизит набор предметов: цилиндр, дождевик, светло — коричневый шарф, темные очки и черный чемоданчик с загадочным именем на нем.

Ладно, это может подождать.

Эллиот взглянул на свои часы. Они шли секунда в секунду с часами на каминной полке и, записав время в блокнот, он вошел в комнату.

Вблизи от Марка запах горького миндаля чувствовался еще сильнее. Одет Марк был в смокинг, смявшаяся рубашка выглядывала из — под жилета, в нагрудном кармане из — за платка виднелся край сложенного вдвое листка бумаги.

В чем был подан яд, Эллиот пока что обнаружить не мог. Помимо письменного прибора и пепельницы на столе находились еще два предмета: темно — синий карандаш, лежавший на листке промокательной бумаги, и двухфунтовая коробка конфет. Коробка была закрыта; на блестящем картоне крышки изображены цветы, довольно похожие на рисунок голубых обоев комнаты.

На ленте, которая перевязывала коробку, вилась золотыми буквами надпись «Мятные конфеты Генри».

— Эй, кто тут? — раздался громкий голос из соседней комнаты.

Толстые крвры заглушали шаги, к тому же вне круга ослепительного света трудно было что — то различить, так что они даже не заметили, как бесшумно раздвинулись двери. Доктор Джозеф Чесни быстро вошел в комнату и резко остановился.

— А, это вы майор, — проговорил он, тяжело дыша. — И вы, Боствик. Слава богу!

Майор сухо поздоровался с ним.

— Мы уже начали интересоваться, куда вы все делись. Это инспектор Эллиот из Скотленд Ярда, приехал, чтобы немного помочь нам. Может быть расскажете, что здесь, собственно, произошло?

Доктор Джо с любопытством поглядел на Эллиота. С появлением доктора атмосфера изменилась, словно под влиянием порыва ветра, даже запах горького миндаля смешался теперь с запахом коньяка. Его усы и рыжеватая бородка ходили вверх — вниз вместе с тяжелым дыханием. Здесь, у себя дома, а не в Италии, он казался менее агрессивным и, пожалуй, даже менее плотным, несмотря на толстый твидовый костюм. Глаза под рыжими, жесткими, словно щетка, бровями смотрели добродушно, а морщины под ними двигались так, будто нижняя часть его лица была подвешена на петлях. В данный момент, однако, его круглое лицо отнюдь не выглядело доброжелательно.

— Я лично не знаю, что здесь произошло, — сказал он с оттенком легкого вызова. — Меня здесь не было. Сразу в нескольких местах я одновременно находиться не могу. Буквально до этой минуты я был наверху — присматривал за другим пациентом.

— Другим? Кем еще?

— Вилбуром Эмметом.

— Вилбуром Эмметом! — повторил майор. — Он не?..

— О, нет! Он жив, хотя удар по затылку получил очень основательный. Сотрясение мозга, — объяснил доктор Джо, потирая руки жестом человека, моющего их под краном. — Послушайте, может быть, мы перейдем в другую комнату? Нет, не из — за этого, — он показал на брата. — Но такие вот специальные лампы я всю жизнь не выносил. Если она будет продолжать непрерывно гореть, то наверняка скоро перегорит и тогда придется вам в темноте, как это у вас называется? — он снова начал потирать руки, — проводить следствие, собирать улики и все такое прочее.

Майор кивнул и Эллиот, обернув руку носовым платком, выключил лампу. Затем они направились вслед за быстро шагавшим Джозефом Чесни в другую комнату. В музыкальном салоне Чесни резко обернулся к ним. Его агрессивность, насколько мрг судить Эллиот, была вызвана взвинченными до предела нервами.

Майор Кроу сдвинул до половины створки двери.

— Ну, а теперь, — бодро проговорил он, — если вы разрешите нам воспользоваться телефоном, я попрошу инспектора вызвать врача, чтобы…

— Зачем вам врач? Я сам врач и могу подтвердить вам, что Марк мертв.

— Это для формы, Чесни. Вы же сами знаете.

— Если вы что — то имеете против меня… с профессиональной точки зрения…

— Не говорите глупостей. Действуйте, инспектор. Доктор Джо повернулся теперь к Эллиоту.

— Стало быть, вы из Скотленд Ярда? — внезапно ему что — то пришло в голову. — Одну минутку! Как это вы смогли появиться так быстро? Это же просто невозможно.

— Я приехал из — за другого дела, доктор. Того, когда были отравлены дети.

— Ах, вот как! Нелегкая вам предстоит задача.

— Согласен, — кивнул Эллиот. — А теперь, доктор, не могли бы вы хотя бы в общих чертах объяснить мне, что тут сегодня происходило?

— Цирк, вот что! — не долго раздумывая, ответил доктор. — Цирк. Марк хотел устроить нам спектакль — и вот чем все это кончилось?

— Спектакль?

— Точно описать, что они тут делали, я не могу — меня здесь не было, — объяснил доктор, — но могу рассказать, что они собирались делать, потому что за обедом только об этом и говорили. По сути, та же идея, которую Марк защищал всегда, только не облекая в такую конкретную форму. Он говорил, что из ста человек девяносто девять абсолютно ничего не стоят в качестве свидетелей. Он утверждал, что они не способны описать даже то, что происходит у них перед носом, и что в случае пожара, уличного происшествия, драки или еще чего — нибудь в этом духе полиция получает настолько абсурдно противоречивые показания, что от них нет никакой пользы, — доктор со внезапным любопытством посмотрел на Эллиота. — Кстати, это действительно так?

— Зачастую да. И что же дальше?

— Ну, никто из присутствовавших не был согласен с Марком; каждый по разным соображениям, но все были убеждены, что уж они — то наблюдать умеют. Я сам утверждал то же самое, — тон доктора снова стал агрессивным. — Полагаю, что в моем случае так оно и есть. В конечном счете Марк сказал, что хотел бы поставить небольшой эксперимент. Психологический эксперимент, который ставился уже будто бы в каком — то университете. Он сказал, что приготовит нам маленький спектакль, по окончании которого мы должны будем ответить на несколько вопросов относительно увиденного. Он утверждал, что как минимум шестьдесят процентов ответов окажутся ошибочными.

Доктор Джо обернулся к майору.

— Вы знали Марка. Он всегда казался мне похожим на… как же это его?.. Знаете, на того писателя, о котором мы учили в колледже… Того, который проехал двадцать тысяч миль только для того, чтобы правильно описать в своей книжке какой — то цветок, не игравший там, по сути дела, никакой роли. Марк, если что — то приходило ему в голову, немедленно, не колеблясь, принимался за осуществление своей идеи. Так что в его эксперименте участие приняли все. Когда спектакль был в разгаре… Ну, короче говоря, кто — то пришел и убил Марка. Если я только правильно понял, все они видели убийцу и следили буквально за каждым его движением. И, тем не менее, каждый из них по — разному описывает то, что произошло.

Доктор Джо умолк, дышал он тяжело, с хрипом; на лице было выражение с трудом сдерживаемой ярости, но, увидев его глаза, Эллиот на мгновенье испугался, что этот человек сейчас потеряет самообладание и расплачется. Если бы не это выражение абсолютной искренности, сцена выглядела бы гротескно.

Майор Кроу вмешался в разговор.

— Стало быть, они не могут описать убийцу?

— Нет. Этот тип был здесь закутан, словно «человек — невидимка».

— Что вы имеете в виду?

— Ну, вы же знаете: широкий плащ, поднятый воротник, закутанная в шарф нижняя половина лица, темные очки, шляпа с опущенными полями. Довольно жуткий вид, судя по их рассказу, но все считали, что это просто часть разыгрываемого спектакля. Страшное дело! Только подумать, что этот… этот фантом проник сюда и…

— Однако…

— Прошу прощения, сэр, — перебил майора Эллиот. Он уже начал понимать, что дело окажется нелегким, и хотел поэтому получить как можно более точную информацию. Он обратился к доктору: — Вы говорите, что «они» видели его. Кто именно?

— Профессор Инграм, Марджори и этот молодой Джордж — не помню, как его фамилия.

— Кто — нибудь еще?

— Насколько я знаю — нет. Марк хотел, чтобы и я присутствовал при этом спектакле, но, как я уже говорил вам, у меня на руках несколько больных. Марк сказал, что в любом случае представление начнется поздно и он надеется, что я сумею вернуться до полуночи. Я, естественно, не мог ничего обещать. Сказал только, что постараюсь успеть, но, если не вернусь до без четверти двенадцать, пусть начинают без меня.

Пару раз тяжело вздохнув, доктор немного овладел собой и сел, опустив на колени свои ручищи, похожие на медвежьи лапы.

— И когда же все — таки началось представление? — спросив Эллиот.

— Мне сказали, что как только часы начали бить двенадцать. Это единственный существенный пункт, в котором все сходятся.

— Что касается самого убийства, доктор, вы можете сообщить что — нибудь, о чем знаете не из слов других?

— Нет! Ровно в двенадцать я был у больной на другом конце городка. Трудные роды. Я надеялся успеть сюда, но не получилось. Приехал я в десять минут первого и застал брата уже в таком состоянии, что никто не смог бы ему помочь. — В его сознании промелькнула, казалось, какая — то новая мысль. Он поднял воспаленные глаза. — Я скажу вам еще кое — что, — продолжал он решительно, — из этого дела следует по крайней мере один важный вывод, Я непрерывно твержу его себе. Думаете, нет? Вы сказали, инспектор, что приехали сюда из — за истории с отравленными конфетами в лавочке миссис Терри, так что, скорее всего, вы догадываетесь, что я хочу сказать — но я все равно скажу это. Уже больше трех — месяцев, почти четыре, все повторяют, что моя племянница — преступница. Твердят будто она отравляет людей, чтобы видеть, как они мучатся. Мне такого не говорят — разумеется, нет! Однако, разговоры такие идут. Теперь им конец, потому что одно ясно: кто бы ни убил моего брата, это не была Марджори. И кто бы ни был отравителем, это была не Марджори. Если Марку пришлось умереть, чтобы доказать это, дело стоило того. Вы понимаете меня? Стоило!

Он вздрогнул и с виноватым видом опустил поднятый в воздух кулак. Дверь, расположенная в другой стороне комнаты и выходившая, по — видимому, в коридор, отворилась и вошла Марджори Вилс.

Все лампы в хрустальной люстре музыкального салона были включены, и Марджори, отворив дверь, заморгала, но сразу же быстро подошла, неслышно ступая по ковру своими маленькими черными туфельками, и тронула доктора за плечо.

— Пожалуйста, подымись наверх, — попросила она. — Мне не нравится, как дышит Вилбур.

Затем она удивленно огляделась вокруг и увидела всех остальных. В первый момент взгляд ее серых глаз не выразил ничего, но тут же, увидев Эллиота, она словно бы вспомнила, что — то и зажмурилась. На ее лице появилось выражение напряженной сосредоточенности. Потом она проговорила:

— Вы… я хочу сказать: мы с вами никогда не встречались?

Именно сейчас Эллиот сделал второй ложный шаг. Он ответил таким резким тоном, что майор удивленно поднял на него глаза.

— Полагаю, что нет, мисс Вилс. Садитесь, пожалуйста.

Она глядела на него с тем же удивленным выражением, которое так хорошо сохранила его память. Он никогда не встречал еще человека, чье присутствие ощущалось бы с такой интенсивностью — словно физический контакт. Казалось, что он заранее знает, что она сделает — как повернет голову или как подымет руку, чтобы погладить лоб.

— Успокойся, Марджори, — сказал доктор, похлопав ее по руке, — Этот молодой человек — инспектор из Скотленд Ярда. Он приехал…

— Из Скотленд Ярда! — повторила девушка. — Значит, вот как серьезно к нам относятся?

Она расхохоталась, но смех тут же оборвался. Эллиот не забыл еще ни малейшей черточки ее лица: темно — каштановые волосы, зачесанные назад, с маленькими завитками на шее, высокий лоб, изогнутые брови, серые задумчивые глаза… Сейчас он видел, что она не слишком красива, но не обратил на это внимания.

— Извините, — сказала она, выходя из той удивленной задумчивости, с которой смотрела на него. — Боюсь, что я не расслышала вас. Что вы сказали?

— Садитесь, Пожалуйста, мисс Вилс. Если вы не слишком устали, мы хотели бы услышать, что вы знаете о смерти вашего дяди.

Девушка бросила быстрый взгляд на дверь в соседнюю комнату. Потом, на мгновенье опустив глаза и пару раз сжав руки в кулаки, спокойно откинула голову назад. Однако запас иронии и выдержки, которым она, по мнению Эллиота, обладала, вряд ли мог оказаться достаточным, чтобы выдержать четыре месяца шепота за спиной…

— Лампа там не перегорит? — спросила она и сильно потерла лоб тыльной стороной ладони. — Вы приехали арестовать меня?

— Нет.

— Ну, хорошо… О чем вы хотите меня спросить?

— Расскажите мне обо всем, что тут произошло, мисс Вилс. Просто, своими словами. Вы, кажется, собирались пойти к больному, доктор Чесни?

Спокойная и разумная шотландская вежливость Эллиота начала производить эффект. Марджори успокоилась. Она взяла предложенный ей стул и села, положив ногу на ногу. На ней было черное вечернее платье. Украшений никаких — даже простого колечка.

— Нам непременно надо оставаться здесь, инспектор? Я имею в виду — в этой комнате?

— Да.

— У моего дяди была одна теория, — сказала она наконец. — А когда у него возникала теория, он непременно должен был ее проверить. Вот вам результат проверки.

Она вкратце изложила теорию Марка.

— Насколько я знаю, мисс Вилс, все началось с застольного разговора.

— Это так.

— Кто его начал? Я хочу сказать: кто первый затронул эту тему?

— Дядя Марк, — удивленно ответила девушка.

— А вы тоже возражали ему?

— Да.

— Но почему, мисс Вилс? На чем вы основывались?

— О! Разве это имеет какое — то значение? — воскликнула Марджори, широко раскрыв глаза. Однако, видя упрямо выставленный вперед подбородок Эллиота, она растерянно и нервно продолжала: — Почему? Наверное, просто из желания хоть чем — то занять время. После нашего возвращения жизнь здесь была сплошным кошмаром — несмотря на присутствие Джорджа. Даже, пожалуй из — за этого еще больше. Джордж — мой жених, мы… мы познакомились за границей. А потом — дядя Марк был так уверен в себе. Кроме того, я и впрямь всегда верила в то, что тогда сказала.

— А что вы сказали?

— Я убеждена, что все мужчины мало наблюдательны, — медленно проговорила Марджори. — Именно поэтому они бывают такими плохими свидетелями. Они слишком погружены в свои проблемы, их мысли сосредоточены на делах и заботах и поэтому они ни на что не обращают внимания. Хотите, чтобы я это доказала? Всегда мотивом для шуток служит тот факт, что, каждая женщина знает, во что были одеты другие женщины — вплоть до малейших деталей таких, как поясок или браслет. Может быть, вы думаете, что женщина не обращает такого же внимания на одежду мужчины? И не могла бы описать ее? Разве это было бы возможно, будь женщины лишены наблюдательности? А в свою очередь обращаете вы иногда внимание на то, что носят другие? На то, во что был одет, например, какой — то другой мужичина? Нет. Если только его костюм или галстук не слишком уж режут глаза, вы не обращаете на них ни малейшего внимания. Вы когда — нибудь запоминали детали? Ботинки или перчатки?

Она на мгновение умолкла, бросив украдкой еще один взгляд на дверь.

— Я говорю об этом, потому что заявила тогда дяде Марку, что ни одна сколько — нибудь умная женщина не ошибется, описывая то, что она видела. Я сказала, что, если мы проделаем опыт, ему не удастся ввести меня в заблуждение. И ему это не удалось.

Марджори говорила тоном, полным, убеждения и искренности.

— Как вы знаете, — продолжала она, — кто — то вошел…

— Одну секундочку, мисс Вилс. Кто еще не был согласен с вашим дядей?

— Дядя Джо, — единственно из принципа. Энергично возражал профессор Инграм. Он сам психолог и сказал, что, вообще говоря, теория дяди Марка верна, но его лично сбить с толку не удастся ни при каких условиях. Утверждал, что он — опытный наблюдатель и хорошо знаком со всеми ловушками. Предложил даже дяде Марку пари на пятьдесят фунтов.

Она бросила взгляд на стул, где только что сидел доктор Джо, но доктор уже вышел — настоящий подвиг, особенно если учесть, что он сделал это без повторного приглашения. Инспектор Боствик снова вернулся ко входной двери, а майор Кроу стоял, опершись о пианино и скрестив руки на груди.

— А каково было мнение вашего… жениха?

— Джорджа? О, с теорией дяди он тоже не был согласен. Он даже настоял на том, чтобы ему разрешили заснять все своей кинокамерой — во избежание всяких споров.

Эллиот резко выпрямился.

— Вы хотите сказать, что все происходившее было заснято на пленку?

— Да, естественно. Для этого и поставили специальную лампу.

— Понятно, — произнес Эллиот с глубоким вздохом облегчения. — Хорошо, а кто должен был присутствовать при этом эксперименте?

— Только профессор Инграм, Джордж и я. Дяде Джо надо было еще навестить своих пациентов.

— Постойте, а тот, который получил удар по голове или что — то в этом роде? Мистер Эммет — так, кажется? Его здесь не было?

— Нет, нет. Он должен был исполнять роль помощника дяди Марка. Понимаете, быть еще одним актером на сцене. Узнали мы об этом, правда, лишь позже, — объяснила она. — После обеда дядя Марк и Вилбур собрались вместе, чтобы решить, в какой форме будет происходить представление. Сценой должен был стать кабинет дяди Марка, а мы должны были сидеть здесь и смотреть. Затем должен был появиться Вилбур, одетый в какой — нибудь странный наряд — чем более диковинный, тем лучше, потому что потом мы должны были его описать. Вилбур и дядя Марк собирались после этого разыграть какую — то сценку, которую мы тоже должны были безошибочно описать. Дядя Марк даже заранее приготовил для нас список вопросов. Около полуночи он позвал всех нас сюда и дал инструкции…

— Одну минутку, — перебил ее Эллиот. — Вы сказали «около полуночи». Не слишком ли позднее время для того, чтобы начинать представление?

На лице девушки появилось выражение, которое можно было бы описать как смесь легкой растерянности и усталости.

— Конечно. Профессор Инграм пробовал даже возражать — ему хотелось вернуться к себе домой. Из — за стола встали в четверть десятого, и потом мы с Джорджем успели, сидя в библиотеке, сыграть несметное множество партий в карты и сто раз обсудить, что же все — таки нам готовят. Дядя Марк, однако, настоял на своем.

— Хоть какое — то объяснение он вам дал?

— Сказал, что хочет дождаться дядю Джо, чтобы и он смог принять участие в опыте. Однако, когда было уже без четверти двенадцать, а дяди Джо все не было, он решил начинать.

— Еще одно, мисс Вилс. В то время вы еще не знали, что мистер Эммет собирается принять участие в этом… я хочу сказать, что он будет помогать вашему дяде как актер этого спектакля?

— О, нет! После конца обеда мы ни разу не видели Вилбура. Все, что нам было известно, это то, что дядя Марк заперся здесь, в этих двух комнатах, и занят последними приготовлениями.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Без четверти двенадцать дядя Марк позвал нас и рассказал, что мы должнь делать. Шторы на дверях, выходящих в сад, — она сделала жест в их сторону, — были задернуты, а вот эти раздвижные двери закрыты, чтобы мы не могли заглянуть в кабинет. Стоя здесь, дядя произнес перед нами небольшую речь.

— Могли бы вы как можно точнее повторить то, что он сказал?

Марджори кквнула.

— Думаю, что да. Он сказал: «Во — первых, во время эксперимента вам придется сидеть здесь в абсолютной темноте». Джордж запротестовал и спросил, как же он в таком случае сможет вести съемку. Дядя Марк объяснил, что установил на письменном столе специальную лампу, которую я утром купила по его поручению, таким образом, чтобы свет падал прямо на сцену. Нам будут даны все возможности, чтобы мы могли сконцентрировать свое внимание.

В этот момент Эллиот почувствовал исходящую от нее волну неуверенности.

— Тем не менее, я думаю, что во всем этом скрывался какой — то подвох, — добавила она.

— Почему?

— Я сужу пo поведению дяди Марка, — ответила Марджори. — Нельзя прожить с человеком столько времени без того, чтобы… И еще из — за того, что он сказал после этого. А сказал он вот что: «Во — вторых, что бы вы ни увидели, вы не должны ни говорить, ни вмешиваться, ясно?» И наконец, уже выходя в кабинет, он добавил: «Будьте осторожны. Для вас заготовлены ловушки». После этого он затворил за собою дверь. Я погасила свет и через несколько секунд спектакль начался. Прежде всего дядя Марк настежь растворил двери в кабинет. Сама не знаю почему, я сильно волновалась. Дядя был один. Мне хорошо виден был почти весь кабинет. Растворив двери, дядя Марк вернулся назад в комнату и сел за стол лицом к нам. Лампа была вставлена в торшер с металлическим абажуром, расположенный чуть справа так, чтобы освещать все, не мешая следить за дядей. На стену падала его огромная тень, отбрасываемая ослепительно ярким, белым лучом. За спиной дяди, на каминной полке, стояли часы с белым циферблатом и медленно раскачивавшимся блестящим маятником. Была как раз полночь. Дядя Марк продолжал сидеть, глядя на нас. На столе лежали коробка конфет, карандаш и ручка. Сначала он взял карандаш и притворился, что что — то пишет, потом проделал то же самое с ручкой. После этого он бросил взгляд в сторону. Одна из застекленных дверей кабинета растворилась, и вошло то жуткое существо в цилиндре и темных очках. Марджори сделала паузу и откашлялась. Затем она заговорила вновь: — Если отбросить высокую шляпу — цилиндр, то рост у него примерно метр восемьдесят. На нем был широкий грязный плащ — дождевик с поднятым воротником. Лицо прикрыто чем — то коричневым, на руках, державших нечто вроде небольшого черного чемоданчика, перчатки. Естественно, мы не знали, что это, но даже тогда, сразу же, мне не понравился его вид. Он скорее напоминал какое — то насекомое, чем человека. Знаете, длинное и худое, с большими пустыми глазами. Джордж, снимавший все это на пленку, воскликнул: «У — у! Человек — невидимка!..» Тот обернулся и посмотрел на нас. Потом поставил на стол свой чемоданчик, повернулся к нам спиною и обошел вокруг стола. Дядя Марк что — то сказал ему. Тот, однако, не ответил ни слова — говорил только дядя Марк. Мы сидели молча, только тикали часы на камине да жужжала камера Джорджа. По — моему, дядя сказал что — то вроде: «Все в порядке, что ты еще собираешься делать?» В этот момент тот человек был у правого края стола. Молниеносным движением он вынул из кармана плаща небольшую картонную коробочку и вытащил из нее зеленоватую капсулу, вроде тех, в которых детям дают принимать касторку. Потом он наклонился, и мы даже моргнуть не успели, как она запрокинул дяде Марку голову, сунул капсулу ему в рот и заставил проглотить ее.

Марджори умолкла.

Ее голос дрожал, она взялась рукой за горло и еще раз откашлялась. Видимо, ей так трудно было не смотреть на раздвижную дверь, за которой теперь царила темнота, что она не выдержала и повернула стул так, чтобы сидеть к ней лицом. Эллиот последовал ее примеру.

— Что было дальше? — спросил он.

— Я ничего не могла с собой поделать. Я вскочила и вскрикнула, хотя и не должна была этого делать, потому что дядя Марк предупредил нас, что мы — не должны удивляться ничему увиденному. Кроме того, ничего плохого как будто бы не произошло: дядя Марк просто проглотил капсулу, хотя, по — моему, ему это не слишком понравилось… Во всяком случае, на Закутанное лицо он бросил довольно злой взгляд. Закончив операцию, Существо в цилиндре взяло свой чемоданчик и, резко, наклонившись, вышло через дверь в сад. Дядя Марк еще несколько секунд продолжал сидеть за столом, горло его пару раз дернулось, как у человека, который старается что — то проглотить. Потом он немного передвинул коробку конфет и вдруг совершенно неожиданно упал ничком.

При виде удивленных жестов Эллиота и его коллег Марджори поспешила объяснить:

— Нет, нет! Это было притворством, оно составляло часть спектакля, означая его окончание. Дело в том, что сразу же после этого дядя, улыбаясь, встал и затворил перед нами дверь. Это означало закрытие занавеса. Мы включили свет в этой комнате. Профессор Инграм постучал в дверь и попросил дядю Марка выйти, чтобы мы могли поаплодировать ему. Дядя отворил дверь. Он казался… сияющим, очень довольным самим собой и в то же время его словно мучило что — то. Поглаживая рукою сложенный вдвое листок бумаги, торчавший из кармана, он сказал: «А теперь, друзья, возьмите карандаши и бумагу и приготовьтесь ответить на несколько вопросов». Профессор Инграм спросил: «Между прочим, кем был ваш коллега столь жуткого вида?» Дядя ответил: «О, просто Вилбур, он помог мне все устроить». Потом дядя крикнул: «Уже все, Вилбур. Можете войти». Ответа, однако, не последовало. Дядя крикнул еще раз — и вновь никакого ответа. Дядя повернулся и с недовольным видом подошел к двери в сад. Одна из дверей этой комнаты — вон та, видите? — была открыта, потому что там было очень жарко. Свет горел в обеих комнатах и нам хорошо видна была полоска газона между домом и деревьями. Вся одежда того странного существа валялась на земле: цилиндр, темные очки, чемоданчик — но Вилбура мы в первый момент не заметили. Нашли мы его в тени по другую сторону дерева. Он лежал ничком, без сознания. Кровь текла у него изо рта и носа на траву, а затылок был страшно разбит. Железный прут, которым кто — то нанес ему этот удар, валялся неподалеку. Сознание он потерял уже довольно давно. С непроизвольной гримасой боли девушка объяснила: — Вы понимаете? Тот человек в цилиндре и темных очках никак не мог быть Вилбуром.

— Никак не мог быть Вилбуром? — повторил Эллиот. Он отлично понял то, что хотела сказать девушка.

Странная фигура в потрепанном цилиндре начала оживать в воображении Эллиота.

— Я еще не закончила, — просто, но с нажимом сказала Марджори. — Я еще не рассказала, что случилось потом с дядей Марком. Как раз после того, как мы нашли Вилбура. Не знаю, когда именно начали появляться первые симптомы. Но, когда мы подняли Вилбура, я обернулась и увидела, что с дядей Марком что — то творится. Скажу вам честно, пусть это будет только иллюзия, но мне кажется, что я сразу поняла, в чем дело. Дядя Марк стоял, прислонившись к дереву, согнувшись почти вдвое и тяжело дыша. За его спиной свет из окон дома пробивался сквозь листву. Мне трудно было хорошо рассмотреть его против света, но я видела, что щеки у него стали какого — то серо — свинцового цвета. Я спросила: «Дядя Марк, что с тобою? Тебе плохо?» Кажется, я прокричала эти слова. Он только замотал головой и сделал жест, словно прося меня не подходить. Потом он начал топать ногой о землю, дыхание его стало напоминать жалобный стон. Я побежала к нему, и одновременно к нему бросился профессор Инграм. Однако, дядя резко оттолкнул руки профессора и…

Она не могла больше говорить. Прижав руки к лицу, она закрыла глаза.

Майор Кроу шагнул к ней от своего места возле пианино.

— Успокойтесь, — твердо проговорил он. Инспектор Боствик не произнес ни слова. Скрестив руки, он стоял и с любопытством смотрел на девушку.

— Он начал бегать, — почти выкрикнула Марджори. — Я этого никогда не забуду: он начал бегать. Вперед и назад, то в одну, тo в другую сторону, но всякий раз всего несколько шагов, потому что не мог совладать с болью. Джордж и профессор попытались задержать его, но он вырвался и вбежал снова в кабинет. Упал он возле самого стола. Мы усадили его в кресло, но он не произнес ни слова. Я побежала позвонить дяде Джо. Где его найти, я знала: миссис Эмсворт как раз в тот день должна была родить. Я уже подняла трубку, когда неожиданно вошел дядя Джо, но было слишком поздно: по всей комнате чувствовался этот запах горького миндаля. Я думала, что еще есть какая — то надежда, но Джордж сказал: «Ты лучше выйди, старику пришел конец, я — то уж вижу». Так оно и было.

— Невезенье, — буркнул майор и, хотя его слова не были, быть может самыми подходящими, прозвучали они искренне.

Боствик ничего не сказал.

— Мисс Вилс, — проговорил Эллиот, — мне не хотелось бы излишне беспокоить вас в такие минуты…

— Я чувствую себя нормально, уверяю вас.

— Вы убеждены, что яд был дан вашему дяде в той зеленоватой капсуле?

— Разумеется. Дядя Джо сказал, что этот яд действует на дыхательные центры и поэтому дядя Марк не мог уже ничего сказать после того, как начался приступ.

— Больше он ничего не мог проглотить?

— Нет.

— Вы можете описать эту капсулу?

— Да. Как я уже говорила, она была похожа на те, в которых нам давали касторку, когда мы были детьми. Размером с небольшое яйцо и сделаны из толстого желатина. Кажется, что они ни за что на свете не пройдут сквозь горло, но они легко проходят. Здесь очень многие ими пользуются.

Запнувшись, она бросила на Эллиота короткий взгляд и чуть покраснела. Эллиот не обратил на это внимания.

— Итак, дело обстоит следующим образом: вы полагаете, что перед началом представления кто — то оглушил мистера Эммета.

— Да.

— Этот человек надел на себя приготовленный к спектаклю маскарадный костюм, чтобы даже мистер Марк Чесни не мог его узнать. Затем этот человек сыграл роль мистера Эммета, но безобидную капсулу, которую мистер Чесни должен был проглотить по ходу действия, он подменил на отравленную, не так ли?

— О, я не знаю! Хотя думаю, пожалуй, что так.

— Спасибо, мисс Вилс. Не буду больше вас мучить. — Эллиот встал. — Вы не знаете, где сейчас профессор Инграм и мистер Хардинг?

— Наверху с Вилбуром… были там.

— Будьте добры: попросите их спуститься сюда. Да, еще одно!

Марджори, которая уже встала, чтобы выполнить — правда, без большой охоты — поручение Эллиота, вопросительно посмотрела на него.

— Я вскоре попрошу вас всех как можно подробнее описать все, что вы видели во время спектакля. Но одну вещь мы можем выяснить прямо сейчас. Вы описали часть одежды того человека: плащ и все такое прочее. Как, однако, выглядели его брюки и ботинки?

На лице девушки появилось сосредоточенное выражение.

— Его…?

— Да. Вы недавно сказали, — напомнил Эллиот, чувствуя, как шумит кровь у него в ушах, — что всегда обращаете внимание на обувь. Как выглядели ботинки и брюки этого человека?

— Свет, — ответила Марджори после короткой паузы, — был сосредоточен так, чтобы освещать стол, так что все, находящееся возле пола, было почти в темноте. Тем не менее, думая, что смогу вам ответить. Да, уверена, что смогу. — Взгляд ее глаз стал еще более сосредоточенным. — На нем были обычные черные брюки от вечернего костюма и лаковые туфли.

— Все мужчины, присутствовавшие здесь, были в смокингах?

— Да. То есть, все, кроме дяди Джо. Он должен был посетить больных, а он всегда говорит, что врач, посещающий пациента в вечернем костюме, производит плохой психологический эффект. Больной считает, что голова доктора занята чем — то другим. Но не думаете же вы?..

Эллиот улыбнулся, хотя чувствовал, что его улыбка не что иное, как маска лицемерия.

— Многие ли в здешних местах надевают к обеду вечерние костюмы?

— Насколько я знаю, никто, — ответила Марджори. Видно было, что с каждой минутой она волнуется все больше. — Мы тоже обычно этого не делаем, но на этот раз дядя Марк почему — то попросил всех явиться в смокингах.

— Это случилось впервые?

— Да, с тех пор, как у нас последний раз были гости. Профессор Инграм ведь у нас, по сути дела, не гость и Джордж тоже.

— Спасибо, мисс Вилс. Может быть, майор Кроу или инспектор Боствик захотят спросить вас еще о чем — нибудь.

Оба отрицательно покачали головами, хотя взгляд Боствика был достаточно враждебным. Мгновенье Марджори стояла, задумчиво глядя на Эллиота, а потом вышла, осторожно притворив за собою дверь. Эллиоту показалось, что девушка дрожит. В залитой светом комнате наступило молчание.

— Гм! — хмыкнул майор. — Знаете что? — добавил он, не отрывая взгляда от Эллиота. — Не нравится мне рассказ этой девушки.

— Мне тоже, — сказал Боствик, опуская руки, которые до сих пор он держал скрещенными на груди.

— С виду дело кажется ясным, — процедил сквозь зубы майор. — Кто — то подсмотрел как Чесни и Эммет готовились к представлению, и знал, как будет происходить действие. Он оглушил Эммета, сыграл его роль и подменил безвредную капсулу отравленной. Желатину нужно несколько минут, чтобы раствориться, так что, глотая капсулу, Чесни ничего не заметил. Я имею в виду, что он не начал сразу же кричать, что его отравили и не попытался задержать убийцу. Тот скрылся, бросив снаружи свой маскарадный костюм. Когда желатин растворился, яд в течение пары минут сделал свое дело. Все совершенно ясно. Да, с виду. Однако…

— Вот именно! — подхватил Боствик, услышав с каким нажимом майор произнес последнее слово. — Для чего понадобилось нападать на мистера Эммета? Не так ли, сэр?

Эллиот внезапно почувствовал, что этот мужчина намного проницательнее, чем можно было бы судить по его виду. До сих пор ему это в голову не приходило, хотя, разумеется, Боствик был старше его и по возрасту и по чину. Сейчас Боствик глядел на Эллиота открытым, вопросительным взглядом.

— Совершенно верно, инспектор, — кивнул майор. — Как вы сказали, для чего понадобилось нападать на мистера Эммета? Почему бы не предоставить самому Эммету дать Чесни отравленную капсулу в нормальном ходе спектакля? Если убийца знал, как будет разворачиваться действие, ему достаточно было подменить капсулу. К чему весь этот риск: нападение на Эммета, переодевание, необходимость появиться перед глазами всех собравшихся, которые могли бы ведь и разоблачить его?.. К чему этот страшный риск, когда вполне достаточно было подменить капсулу и предоставить другому сделать грязную работу?

— Думаю, — задумчиво сказал Эллиот, — что тут — то и зарыта собака.

— Зарыта собака?

— Да, сэр. В спектакле, как он был запланирован, мистер Чесни вовсе не собирался глотать никакую капсулу.

— Гм — м! — пробормотал после небольшой паузы майор.

— Он собирался только притвориться, что глотает ее. Понимаете? Все представление должно было быть цепью ловушек, поставленных наблюдателям. Вы, вероятно, видели такие опыты в колледже на занятиях по психологии.

— Не приходилось, — сказал майор.

— Мне тоже, — буркнул Боствик.

Все шотландское упрямство Эллиота всплыло внезапно наружу — отчасти из — за не совсем доброжелательной атмосферы, которую он чувствовал сейчас в комнате. На мгновение он подумал о том, что они, вероятно, будут считать его зазнайкой. Потом, почувствовав, как краснеют у него уши, решил, что ему на это наплевать.

— Преподаватель, — продолжал он, — держит наполненную жидкостью бутылочку, пробует жидкость кончиком языка и с гримасой отвращения говорит им о ее горьком вкусе. Потом он передает бутылку кому — либо из слушателей. В бутылке всего — навсего подкрашенная вода, но добрая половина людей готова поклясться, что у нее горький вкус только потому, что им это внушили. Или жидкость действительно горькая, но преподаватель лишь делает вид, что пробует ее… потом просит кого — то сделать то же самое — и недостаточно наблюдательный слушатель делает глоток противного пойла. Весьма вероятно, что здесь должно было произойти то же самое. Не зря ведь мистер Чесни предупредил зрителей, чтобы они были внимательными. Вы помните, что по словам мисс Вилс он выглядел удивленным и недовольным, когда его заставили проглотить капсулу. Вероятно, Эммет должен был лишь притвориться, что заставляет его глотать, но убийца действительно заставил проглотить капсулу — вот и все. Чтобы не прерывать спектакля, мистер Чесни не стал протестовать. — Эллиот покачал головой. — Меня очень удивит, если в приготовленном им списке вопросов мы не найдем чего — нибудь вроде: «Сколько времени пришлось заставлять меня проглотить капсулу?» или еще что — нибудь в том же духе.

Слова Эллиота произвели впечатление на майора.

— Черт возьми! Звучит довольно разумно, — согласился он с рттенком облегчения в голосе. Однако тут же неуверенность и беспокойство снова взяли верх. — Однако, послушайте, инспектор… Как бы там ни было… Чтобы решиться на такое… Господи! Неужели мы имеем дело с безумцем?

— Похоже на то, сэр.

— Будем смотреть на вещи прямо, — сказал майор, — можно называть его безумцем или еще как — нибудь, но безумец из этого дома.

— Вот — вот! — пробормотал Боствик. — Продолжайте же!

Тон майора стал мягче.

— Для начала — как мог бы знать кто — то чужой, что они этим вечером собираются ставить такой эксперимент? Они сами до обеда не знали об этом; мало вероятно к тому же, чтобы кто — то чужой разгуливал под окнами так удачно, чтобы подслушать, чем договаривались Чесни и Эммет. Еще менее вероятно, чтобы этот чужой разгуливал одетый в смокинг и лаковые туфли именно в тот единственный вечер, когда они надели к обеду вечерние костюмы. Согласен, что это не решающее возражение, но, все — же, оно достаточно веско. Однако… вы отдаете себе отчет, в чем состоит трудность?

— Да, — мрачно ответил Эллиот.

— Если это сделал кто — то из домашних, то кто бы это мог быть? Джо Чесни был у больной и, если он ушел оттуда только в полночь, то, разумеется, отпадает. Вилбур Эммет сам чуть не погиб от руки того же убийцы. Не остается никого, кроме пары служанок и кухарки, которых вряд ли имеет смысл принимать в расчет. Единственная возможная альтернатива — да, я понимаю, что она кажется фантастической, но она единственная… в том, что убийца — один из трех зрителей, находившихся в этой комнате. Это значит, что кто — то выскользнул в темноте, ударил беднягу Эммета, надел его наряд, подал Чесни отравленную капсулу и незаметно вернулся, прежде чем зажгли свет.

— Выглядит довольно невероятно, сэр, — сухо заметил Эллиот.

— Но какое может быть другое решение?

Эллиот не ответил. Он знал, что еще не время строить теории. До вскрытия они ведь даже не могут точно сказать, от чего умер Марк Чесни, — ясно только, что он был отравлен одним из цианистых соединений. Однако возможность, высказанная майором, приходила уже в голову и ему самому.

Он обвел взглядом музыкальный салон. Квадратная комната площадью примерно двадцать квадратных метров; стены отделаны серыми панелями с золочеными кромкаму. На дверях, выходящих в сад, тяжелые темно — серые шторы. Что касается мебели, в комнате были только пианино, радиола, старинный французский комод, стоявший у двери в вестибюль, четыре легких стула, обитых парчой, и два табурета. В результате центр комнаты оставался почти пуст, так что человек, достаточно осмотрительный, чтобы не налететь на стоящее у дверей в сад пианино, мог пересечь комнату в темноте, ни на что не наткнувшись. Ковер, как он заметил еще раньше, был настолько толст, что полностью заглушал звук шагов.

— Хорошо, — сказал майор. — Проверим. Выключатель находился возле комода, Эллиот повернул его, и комната погрузилась в темноту. Несколько мгновений перед его глазами все еще плясал, медленно затухая, призрачный след ослепительных огней люстры. Несмотря на то, что шторы не были задернуты, трудно было что — то различить на фоне затянутого тучами неба. Послышалось легкое позвякивание — кто — то затянул шторы.

— Я размахиваю рукой, — раздался из темноты голос майора. — Вы меня видите?

— Нет, — ответил Эллиот. — Оставайтесь на месте, я пойду и открою раздвижную дверь.

Пройдя наощупь через комнату, едва не перевернув один из стульев, он нашел дверь. Раскрылась она легко и почти беззвучно.

Осторожно пройдя два или три метра, отделявшие его от стола, Эллиот нащупал выключатель лампы, и ослепительно белый свет ударил в противоположную стену. Затем Эллиот вернулся, чтобы взглянуть, как все выглядит из музыкального салона.

— Гм! — хмыкнул майор.

Ему бросились в глаза часы, стоявшие на полке из полированного темного дерева за головой мертвеца. Это были довольно большие латунные часы с циферблатом диаметром в шесть дюймов и небольшим бронзовым маятником, раскачивавшимся взад и вперед. Часы показывали без пяти час.

Лампа стояла немного правее письменного стола. Видна была коробка конфет с синими цветами на крышке. Приподнявшись на цыпочки, Эллиот увидел лежавший на столе карандаш, но ручки, о которой упоминала Марджори Вилс, видно не было.

Слева виднелась одна из дверей, выходящих в сад. Справа у стены стоял секретер, а на нем настольная лампа с зеленым абажуром. Там же находился и большой сейф, выкрашенный под дерево. Это было все, если не считать кресла и массы брошенных на пол журналов и каталогов. Все это видно было сквозь проем двери, словно на сцене. Судя по расположению стульев в музыкальном салоне, зрители сидели примерно метрах в пяти от Марка Чесни.

— Тут особенно глядеть не на что, — с оттенком нерешительности в голосе заметил майор. — Вы согласны со мной?

Глаза Эллиота вновь привлек выступающий из — за платка в нагрудном кармане костюма покойного краешек сложенного вдвое листка бумаги.

— Вот это, сэр, — показал он. — По словам мисс Вилс это должен быть список вопросов, подготовленный мистером Чесни.

— Да, но зачем он нам нужен? — чуть не крикнул майор. — Если даже он приготовил список вопросов, какая, по — вашему, разница?..

— Дело вот в чем, сэр, — ответил Эллиот, тоже чувствуя желание кричать. — Разве вы не видите, что весь этот спектакль был построен на серии трюков, предназначенных для зрителей? Во всем, что они видели, был, вероятно, какой — то обман, и убийца воспользовался этим. Все это помогло ему, защитило и, весьма возможно, продолжает защищать даже сейчас. Если мы сумеем точно выяснить, что они видели или, во всяком случае, полагали, что видят, мы, быть может, нападем на след убийцы. Даже безумец не пошел бы на такое явное, открытое и дерзкое преступление, если бы план мистера Чесни не содержал чего — то, что обеспечивало бы ему защиту, чего — то, что могло бы увести полицию на совершенно ошибочный путь. Бог знает, что это, но разве это не ясно.

Майор Кроу взглянул на него и вежливо проговорил:

— Прошу извинить меня, инспектор, но мне ваше поведение все это время кажется несколько странным. Кроме того, любопытно было бы знать, откуда вам оказалось известной фамилия жениха мисс Вилс. Лично я ее при вас не упоминал.

— Черт! Прошу прощения, сэр.

— Ничего, ничего, — все с той же вежливостью ответил майор. — Это не имеет ни малейшего значения. Помимо того, относительно списка вопросов я склонен присоединиться к вашему мнению. — Может быть с их помощью нам удастся вывести что — то на чистую воду. Вы правы. Если там были какие — то ловушки, в вопросах должно содержаться упоминание о них.

Он вытащил листок из кармана покойного, развернул его и положил на стол. Вот что было там написано четким, каллиграфическим почерком:

ДАЙТЕ ПРАВИЛЬНЫЕ ОТВЕТЫ НА СЛЕДУЮЩИЕ ВОПРОСЫ:

1. Была ли на столе коробка? Если да, опишите ее.

2. Какие предметы я брал со стола? В каком порядке?

3. Который был тогда час?

4. Какого роста был человек, вошедший в кабинет из сада?

5. Опишите, как был одет этот человек.

6. Что он держал в правой руке? Опишите этот предмет.

7. Опишите, что он делал. Взял ли что — нибудь со стола?

8. Что он дал мне проглотить? Сколько времени это у меня заняло?

9. Сколько времени он пробыл в комнате?

10. Кто говорил и что было сказано?

Верными будут считаться лишь буквально правильные ответы на каждый из поставленных вопросов.

— Как будто ничего особенного, — пробормотал майор, — но ловушки здесь есть. Посмотрите только на примечание. И судя по восьмому вопросу, насчет того, что капсулу он должен был проглотить только притворно, вы были правы, инспектор. Тем не менее…

Майор снова сложил листок и передал его Эллиоту, бережно уложившему его в свой бумажник. Затем майор, не отрывая глаз от часов на каминной полке, отступал к двери кабинета.

— Тем не менее, как я уже говорил…

Луч света из открывшейся двери в вестибюль рассек пополам музыкальный салон. В проеме двери показался силуэт человека. Ясно виднелись лишь блики света, отраженного от его лысой головы.

— Эй! — резко крикнул вошедший. — Кто здесь? Что вы тут делаете?

— Полиция, — ответил майор. — Не беспокойтесь, Инграм. И включите, пожалуйста, свет.

Сделав пару попыток нащупать выключатель, стоя в дверях, вошедший наощупь добрался до комода и включил свет. Эллиот понял, что ему следует внести некоторые коррективы в свое первое мимолетное впечатление, создавшееся у него от профессора Джилберта Инграма еще в Помпее.

Круглое, доброжелательное лицо Инграма, склонность к полноте и несколько преувеличенная жестикуляция создавали впечатление, что он низенький толстячок. Это впечатление еще усиливалось голубыми, блестящими, с виду наивными глазами, широким, похожим на пуговицу носом и двумя хохолками темных волос, небрежно зачесанных на уши. У него была манера поглядывать, опустив голову, снизу вверх с насмешливым выражением, отражавшим, вообще говоря, его отношение к жизни. Сейчас, однако, все это пугающе изменилось. Лицо стало синеватым, смятая рубашка пузырем торчала из — под жилета. Профессор непрерывно потирал один о другой пальцы правой руку, словно они были испачканы в мел. В действительности, понял сейчас Эллиот, он был среднего роста и не так уж толст.

— Восстанавливаем происшедшее, не так ли? — заметил профессор. — Здравствуйте, майор. Здравствуйте, Боствик.

Его слова были произнесены с рассеянной вежливостью, вызвавшей на лицах всех мимолетный проблеск улыбки. Главным впечатлением, сложившимся у Эллиота, было то, что за этим, невинным лицом скрывается проницательный ум.

— Полагаю, что вы, — добавил после короткой паузы профессор, — представитель Скотленд Ярда, о котором мне говорил Джо Чесни. Здравствуйте, инспектор.

— Так, — сказал майор и чуть грубовато добавил: — Сейчас, знаете, ли… мы хотим довериться вашему мнению.

— Довериться моему мнению?

— Я хочу сказать, что вы — профессор психологии… Вас — то никакая ловушка не обманет. Вы сами это говорили. Вы можете — правда ведь? — рассказать нам, что, собственно, происходило во время этого проклятого спектакля.

Профессор Инграм бросил быстрый взгляд на раздвижную дверь. Лицо его изменилось еще больше.

— Полагаю, что да, — ответил он довольно резко.

— Так я и думал! — с растущей уверенностью воскликнул майор. — Мисс Вилс сказала, что тут разыгрывался какой — то странный спектакль.

— О, вы уже беседовали с нею?

— Да. Насколько мы смогли понять, весь этот спектакль был основан на серии трюков…

— Там было нечто большее, — глядя ему прямо в глаза сказал профессор. — Я знаю, что целью его было показать, каким образом конфеты в лавочке мисс Терри могли быть отравлены так, что никто не видел, как убийца это сделал.

Второй взгляд сквозь очки

Чтобы скрыть от остальных новые соображения, возникшие у него, Эллиот направился в кабинет прежде, чем кто — либо успел высказаться. Включив лампу с зеленым абажуром, стоявшую на секретере, он погасил лампу для съемок. Обычный свет казался теперь совсем слабым, хотя и позволял ясно видеть скорчившуюся в кресле фигуру Марка Чесни.

Вот, значит, как… По словам Боствика, за два дня до смерти Марк Чесни приходил в полицию, чтобы; спросить о точных размерах коробок конфет из лавочки миссис Терри. Обычная коробка конфет лежала сейчас на столе и должна была играть какую — то роль в «спектакле». Но какую?

Эллиот вернулся в салон, где майор начал уже обсуждать ту же самую проблему.

— Каким же, однако, образом, — спрашивал майор, — он мог продемонстрировать способ, которым были отравлены конфеты миссис Терри, позволив этому пугалу, кто бы оно там ни было, сунуть ему в рот ту зеленую капсулу?

Профессор Инграм чуть пожал плечами. Каждый раз, когда его взгляд падал на двери кабинета, в глазах появлялось выражение предельного напряжения.

— Объяснить вам это я не могу, — сказал он, — но, если вас интересует мое мнение, то мне кажется, что по плану Чесни эпизод с зеленой капсулой должен был быть лишь несущественной деталью — просто одной из многих частей спектакля. Я считаю, что главное, ради чего он собрал нас, должно было быть как — то связано с лежащей на столе коробкой конфет.

— Пожалуй, — сказал майор после паузы, — я не стану разбираться во всем этом. Предоставляю это удовольствие вам, инспектор.

Эллиот показал на один из стульев и профессор неторопливо сел.

— Хорошо, сэр. Мистер Чесни прямо сказал вам, что истинная цель этого представления в том, чтобы показать, как могли быть, незаметно отравлены конфеты миссис Терри?

— Нет. Однако он намекнул на это.

— Когда?

— Незадолго до представления. Сказал, что бросит кому — то обвинение. «Я брошу обвинение прямо в лицо!» Так буквально прозвучала его фраза, несколько театрально, надо сказать. — Профессор выпрямился и в его открытом взгляде появился хитрый оттенок. — Послушайте, инспектор. Я еще за обедом подумал о том, что в неожиданном желании Чесни сыграть перед нами эту комедию есть что — то странное. Разговор на эту тему возник совершенно случайно и окончательный вызов был брошен после спора, в котором приняли участие все присутствующие. Однако Чесни готовил его все время — даже еще до того, как мы сели за стол. Я это понял, да и Эммет все время скалил зубы, когда думал, что никто его не видит.

— И что из этого, сэр?

— Что из этого? Именно потому я так и возражал против того, чтобы представление было отложено, так протестовал против тех трех роковых часов, которые он потерял между концом обеда и началом своего спектакля. Я не из тех, кто противится проявлениям человеческого тщеславия, но на этот раз похоже было, что дело заходит слишком далеко. Я прямо спросил: «Куда ты метишь? К чему все это?», а он сдержанно ответил: «Внимательно наблюдай и, может быть, откроешь, как были отравлены конфеты миссис Терри, хотя я готов держать пари, что этого не случится».

— У него была какая — то теория на этот счет?

— Очевидно.

— Теория, которую он собирался продемонстрировать перед вами?

— Видимо, так.

— И он, — небрежно спросил Эллиот, — подозревал, кто отравитель?

Профессор Инграм на мгновенье поднял глаза. В его взгляде была тень беспокойства, но, если бы такое выражение можно было применить к столь добродушному лицу, его, пожалуй, лучше всего было бы назвать лицом человека, загнанного в угол.

— У меня создалось такое впечатление, — кивнул он.

— Однако, он не назвал… не намекнул ни на кого?

— Нет. Это ведь испортило бы его спектакль.

— И вы полагаете, что поэтому он и погиб?

— Да. — Профессор повернулся на своем стуле. — Скажите мне, инспектор, разумный вы человек? Человек, который в своих поступках руководствуется умом, а не эмоциями? — Он улыбнулся. — Еще одну минутку, пожалуйста. Разрешите мне объяснить смысл такого вопроса. При всем уважении, которое внушает мне наш друг Боствик, мне кажется, что в этом деле он до сих пор проявил себя не слишком удачно.

Выражение лица майора Кроу стало холодным и жестким.

— Старший инспектор, — медленно проговорил он, — лишь выполнял свой долг…

— Да бросьте вы! — без тени обиды воскликнул профессор. — Разумеется, выполнял. Господи, все мы стараемся его выполнять! Только выполнять свой долг вовсе не означает обязательно приближаться к истине, — иногда это значит нечто прямо противоположное. Я не хочу сказать, что существует полицейский заговор против Марджори Вилс. Я знаю, что это не так, хотя плачевным результатом оказалось то, что племянница моего друга не может выйти на улицу, не рискуя, что какой — нибудь мальчишка швырнет ей в лицо комок грязи. Какие реальные усилия были предприняты для того, чтобы разрешить проблему этих отравленных конфет? В какой форме планировалось дойти до сути этого дела? Что это за преступление? Для чего были отравлены конфеты в лавочке миссис Терри?

Профессор стукнул кулаком по спинке стула.

— Старший инспектор Боствик, — продолжал он, — придерживается очаровательного и крайне успокоительного мнения, что от сумасшедшего можно ожидать чего угодно — и делу конец. А чтобы поддержать свое обвинение против Марджори, он ссылается на аналогичный (хорошенькая, черт побери, аналогия!) случай Кристины Эдмундс.

Майор Кроу молчал, и профессор заговорил снова.

— Аналогичный? Трудно найти два случая, которые больше отличались бы в единственном пункте, который здесь важен: в мотиве. Кристина Эдмундс была, если хотите, сумасшедшей, но ее движущий мотив был не менее разумен, чем у большинства убийц. Эта девушка в 1871 году влюбилась в Брайтоне в одного медика, не отвечавшего ей взаимностью. Сначала она попыталась — безуспешно — отравить стрихнином жену этого врача. Попытка была раскрыта, но врач не обратился в полицию, а лишь запретил девушке появляться у него в доме. Дошедшая до безумия женщина решила доказать, что она невиновна, что в городе действует отравитель, который может быть кем угодно, но только не мисс Кристиной Эдмундс. Вот тогда ей и пришла в голову идея с отравленными конфетами. Хорошо, где же здесь аналогия? Разве с Марджори было что — либо подобное? Ради бога, где у нее мотив? Скорее уж напротив: ее жених, приехав в Содбери Кросс и услышав здешние разговоры, чуть было с перепугу не кинулся наутек.

К этому моменту лицо профессора так раскраснелось, и он так бурно жестикулировал, что напоминал взбешенного ангелочка. Сейчас он коротко рассмеялся и немного успокоился.

— Не обращайте на меня внимания, — сказал он, — вы ведь здесь для того, чтобы задавать вопросы.

— Мисс Вилс была раньше помолвлена? — неожиданно спросил Эллиот.

— Почему вы об этом спрашиваете?

— А все — таки — была или нет?

Вновь Инграм бросил на него быстрый, не поддающийся расшифровке взгляд.

— Нет; насколько я знаю, нет. Мне кажется, что Вилбур Эммет любил и продолжает любить ее. Однако, его багровый нос и полное, прошу прощения, отсутствие привлекательности не дали ему шансов, хотя он и получил одобрение Марка. Надеюсь, что это, разумеется, останется между нами.

В разговор вмешался майор Кроу.

— Мне рассказывали, что Чесни, — заметил он безразличным тоном, — старался отбить у возможных претендентов на руку его племянницы охоту посещать его дом.

Профессор чуть замялся.

— В каком — то смысле это верно. Он говорил, что эти мартовские коты как он их называл, действуют ему на нервы. Не то, чтобы он прямо им отказывал, но…

— Любопытно, — проговорил майор, — почему этот человек, с которым Марджори познакомилась за границей, так легко получил одобрение Чесни?

— Вы хотите сказать… — резко сказал профессор, — хотите сказать что Чесни сейчас был бы непрочь избавиться от него?

— Этого я не говорил.

— Не говорили? Ко всем чертям, друг мой! Во всем этом деле вы полностью заблуждаетесь. Чесни нравился этот молодой Хардинг. Парень он с будущим, да и почтение, с которым он всегда относился к Марку, тоже сделало свое дело. К тому же, чего ради мы обсуждаем все это? Хоть мы и не знаем многого, — лицо профессора вновь налилось кровью, — в одном можно быть уверенным абсолютно — Марджори не имеет никакого отношения к убийству своего дяди.

В атмосфере комнаты вновь как будто что — то изменились. Инициативу взял в свои руки Эллиот.

— Вам известно, сэр, что обо всем этом думает мисс Вилс?

— Что же она думает?

— Она считает, что кто — то оглушил мистера Эммета, сыграл его роль и внес в нее только одно изменение — подменил безобиднейшую капсулу отравленной.

Инграм с любопытством посмотрел на инспектора.

— Что ж, это кажется наиболее правдоподобным объяснением, не так ли?

— Отсюда следует вывод, что кто — то подслушал, как мистер Чесни и Эммет разрабатывали здесь после обеда план спектакля. Кто — то находившийся за дверью или в саду. Так ведь?

— Ага! Понимаю, что вы хотите сказать, — пробормотал профессор.

На мгновенье на его лице появилась легкая улыбка. Он сидел, наклонившись вперед, опустив сжатые кулаки на колени и раскинув локти, словно крылья. На лице его было то чуть глуповатое выражение, которое нередко появляется у умных людей, когда они сосредоточивают свои мысли на том, чтобы упорядочить и связать известные им факты. Затем он снова улыбнулся.

— Понимаю, — повторил он. — Разрешите мне вместо вас задать ваши вопросы инспектору. — Он сделал рукой жест, напоминающий пассы гипнотизера. — Вашим следующим вопросом будет: «Где вы были с четверти десятого до полуночи?» и еще: «Где были Марджори и Джордж Хардинг между четвертью десятого и полуночью?» Вы, однако, пойдете и дальше: «Где находились все, когда разыгрывался спектакль?» Ведь важно именно это. «И мог ли кто — то из вас, зрителей, выскользнуть в темноте и сыграть роль загадочного пугала в цилиндре?» Вот что вы хотели бы знать, не так ли?

Майор Кроу прищурился.

— Именно так.

— Вопрос поставлен честно, — с удовлетворением сказал профессор. — И заслуживает честного ответа. Вот он: я готов присягнуть перед любым судом мира, что никто из нас не покидал эту комнату во время спектакля.

— Гм! Вам не кажется, что это слишком обязывающее заявление?

— Ничуть.

— Вы не забыли о царившей здесь темноте?

— Конечно, нет. Во — первых, при яркой лампе, горевшей в кабинете, темнота не была такой уж полной. Во — вторых, у меня есть и другие соображения, которые, надеюсь, будут подтверждены моими товарищами. Мы, собственно, могли бы спросить их.

Он поднялся со стула и жестом режиссера показал на дверь в вестибюль, в которой в это время показалась Марджори и Джордж Хардинг.

Эллиот внимательно присмотрелся к новоиспеченному жениху.

В Помпее он, по сути, видел лишь затылок Хардинга и сейчас вид молодого человека — ему не могло быть больше, чем двадцать пять или двадцать шесть лет — вызвал у него чувство неясного раздражения. Манеры у Хардинга были простыми и сердечными, он не был застенчив и двигался между людьми с кошачьей естественностью и легкостью. Красивый молодой человек южноевропейского типа: густые, волнистые черные волосы, широкое лицо и выразительные черные глаза. Эллиоту было трудно примирить эту внешность с его простецким, несколько даже грубоватым поведением. Вероятно, Хардинг в любой компании был желанным гостем и хорошо знал это.

В это мгновенье Хардинг бросил взгляд через раздвижную дверь на труп Марка и на лице его появилось глубоко озабоченное выражение.

— Нельзя ли затворить эту дверь? — спросил он, бережно беря Марджори под руку. — Если, конечно, вы не возражаете.

Озабоченность сменилась явной растерянностью, когда он увидел, что Марджори отобрала у него свою руку.

— За меня не беспокойся, — сказала она Хардингу, но взгляд ее был прикован к Эллиоту.

Эллиот затворил дверь.

— Марджори говорит, что вы хотели меня видеть, — продолжал Хардинг, обводя всех вокруг самым дружелюбным взглядом. Затем его лицо помрачнело. — Скажите, что я могу сделать, чтобы помочь вам? Ужасная это история и…

(Мы смотрим сейчас на окружающее глазами Эллиота — то есть, не вполне объективно, а потому было бы несправедливо заострять внимание на том неприятном впечатлении, которое произвели на него произнесенные прямо и без обиняков слова Хардинга и сопровождавший их жест. Майору Кроу и Боствику, которым Хардинг был симпатичен, они показались абсолютно искренними).

Эллиот предложил молодому человеку стул.

— Мистер Хардинг?

— Он самый, — кивнул тот со щенячьей готовностью и желанием понравиться. — Марджори говорит, что вы хотели бы услышать из уст каждого о том, что здесь происходило, когда… Ну, в общем, когда бедного старика убили.

— Он стремится к большему, — со сдавленным смешком проговорил Инграм. — Он подозревает, что вы, или Марджори, или я…

— Одну минутку, сэр, — быстро перебил Эллиот и, обращаясь ко всем, сказал: — Сядьте, пожалуйста! — Тень беспокойства прозвучала в его голосе. — Да, нам нужно услышать от вас рассказ о происходивших здесь событиях. Я, однако, хочу задать вам несколько других вопросов, и ответы на них могут оказаться более ценными, чем любой рассказ. Вам известно, что мистер Чесни приготовил список вопросов о спектакле, который он собирался поставить?

После, короткой паузы ему ответила Марджори.

— Конечно. Я же вам сама об этом говорила.

— Если бы вам сейчас задали эти же самые вопросы, вы смогли бы точно на них ответить?

— Да, но только послушайте, — сказал Хардинг, — уж если вы хотите знать, что здесь творилось, я могу предложить вам кое — что получше. Я же заснял все на пленку.

— Цветную? Хардинг заморгал.

— Цветную? Господи, да нет же! Самую обыкновенную. Снимать на цветную пленку в помещении — да еще при таком освещении…

— Если так, боюсь, что она мало что нам даст, — сказал Эллиот. — Где эта пленка?

— Когда началось все это столпотворение, я сунул ее в ящик радиолы.

Он казался разочарованным отношением Эллиота к его предложению, словно тот испортил сцену, которая должна была стать кульминацией спектакля. Эллиот подошел к радиоле и поднял крышку. Небольшая кинокамера в расстегнутом кожаном футляре лежала на зеленом бархате диска радиолы. За спиной Эллиота все три свидетеля, наклонившись вперед, напряженно следили за его движениями; он видел их отражения в стекле висевшей на стене перед радиолой картины.

— Вот список этих вопросов, — сказал Эллиот, вытаскивая листок из бумажника. — Они лучше, чем те, которые мог бы задать я, потому что их специально составили так, чтобы выделить основные моменты.

— Какие? — быстро спросила Марджори.

— Это мы и должны выяснить. Я буду задавать каждый вопрос всем вам по очереди и хочу, чтобы вы отвечали на них как можно точнее.

Профессор Инграм приподнял брови.

— А вы не боитесь, инспектор, что мы заранее заготовили для вас ответы?

— Не советовал бы, сэр. Да я и не верю в это, потому что доктор Чесни уже предупредил меня, что ваши показания во многом противоречивы. Если теперь вы пойдете на попятную, я это сразу замечу. Итак, уверены вы, что сможете оказаться на высоте положения и абсолютно точно ответить на эти вопросы?

— Да, — с загадочной улыбкой ответил профессор.

— Да! — с силой выкрикнула Марджори.

— Не уверен, — сказал Хардинг. — Я больше был занят камерой, чем тем, чтобы запоминать детали. Хотя, в общем — то, думаю, что смогу. В моей профессии нельзя не быть внимательным…

— А чем же вы занимаетесь, мистер Хардинг?

— Химическими исследованиями! — ответил Хардинг с неожиданной резкостью, словно бросая вызов. — Вряд ли это для вас интересно. Давайте не будем терять время.

Эллиот закрыл крышку радиолы и положил на нее свой блокнот. Ощущение было такое, словно дирижер, поднял уже свою палочку перед оркестром, словно занавес начал уже подниматься и вот — вот вспыхнут огни сцены. Подсознательно, всем своим нутром Эллиот знал, что этот список вопросов таит в себе нити, которые приведут к раскрытию правды… если он окажется способен понять не только значение ответов, но и значение самих вопросов.

— Вопрос первый, — сказал он и услышал, как заскрипели стулья, когда все повернулись к нему, готовые собрать все силы, чтобы ответить как можно лучше.

* * *

— Вопрос первый: «Была ли на столе коробка? Если да, опишите ее». Мисс Вилс?

Губы Марджори сжались, ее глаза полным раздражения взглядом смотрели прямо на Эллиота.

— Если вы находите это важным, я отвечу, — сказала она. — Но не кажется ли вам все это каким — то жутким фарсом? Мы сидим здесь и задаем вопросы… словно это игра, в то время как он… — она быстро взглянула на закрытую дверь и вновь отвела взгляд.

— Это действительно важно, мисс Вилс. «Была ли на столе коробка? Если да, опишите ее».

— Разумеется, на столе была коробка. Лежала немного справа от дяди Марка. Двухфунтовая коробка карамели «Генри». Самой надписи я не видела, но конфеты были именно эти — я узнала по ярко — зеленому рисунку цветов на крышке.

Джордж Хардинг обернулся к девушке.

— Что за ерунда!

— Почему ерунда?

— Я о цвете. В конфетах я не разбираюсь и согласен, что коробка была двухфунтовая и разрисована цветами. Только цветы не были зелеными. Они были темно — синими. Определенно синими.

Выражение лица Марджори не изменилось, она лишь с вызывающей грацией повернула к Хардингу голову и негромко сказала:

— Дорогой мой, сегодняшняя ночь была достаточно кошмарной, чтобы нервы у меня и так уже были на пределе. Пожалуйста… Цветы были зелеными. Люди иногда путают зеленый и синий. Но нет, нет и нет… Пожалуйста, сегодня не надо.

— О, ну хорошо, раз ты так, говоришь, — сокрушенным и немного обиженным тоном ответил Хардинг. — Хотя, чтоб мне провалиться, если они не были синими! — добавил он внезапно. — Мы же решили, что будем говорить только правду; эти цветы были синими, темно — синими и…

— Дорогой…

— Минуточку, — быстро перебил Эллиот. — Профессор Инграм наверняка сможет помочь нам решить этот вопрос. Итак, сэр? Кто из них прав?

— Правы оба, — вежливо ответил Инграм, лениво закидывая одну толстенькую ногу на другую. — И, следовательно, оба в то же самое время ошибаются.

— Но ведь это невозможно! — протестующим тоном воскликнул Хардинг.

— Возможно, вполне возможно, — дружелюбно ответил профессор и обернулся к Эллиоту. — Инспектор, то, что я сейчас сказал, абсолютная правда. Я мог бы сразу же объяснить свои слова, но предпочитаю немного обождать. Один из следующих вопросов разъяснит, что я имел в виду.

Эллиот поднял голову.

— Откуда вы знаете, что будет сказано в следующих вопросах?

Наступило молчание, которое, казалось, нарастало, заполняя всю комнату до самых дальних уголков.

Чуть — чуть воображения и можно было услышать сквозь закрытую дверь тиканье часов на каминной полке.

— Я, разумеется, не знаю этого, — спокойно ответил профессор. — Я лишь предугадываю один из вопросов, который несомненно должен фигурировать в списке.

— Вы не видели этого списка заранее?

— Нет. Прошу вас, инспектор, не надо пробовать сбить меня с толку всякими пустяками. Я — старый ветеран, старый стреляный воробей. Все эти трюки хорошо известны, я сам тысячи раз демонстрировал их в аудиториях. Я отлично знаю, как они действуют. Однако именно потому, что они не обманывают меня, я не стану делать ошибку, воображая, будто они обманут вас. Продолжайте читать список и вы четко поймете, что я имею в виду.

— Она была зеленой, — с глазами, неподвижно устремленными в угол потолка, проговорила Марджори. — Зеленой, зеленой, зеленой. Продолжайте, пожалуйста.

Эллиот взял свой карандаш.

— Тогда следующий вопрос: «Какие предметы я брал со стола? В каком порядке?» Какие предметы, — повторил Эллиот, — брал мистер Чесни со стола и в каком порядке? Мисс Вилс?

Марджори ответила без тени колебания.

— Я ведь вам уже говорила. Сев, он взял карандаш и притворился, будто что — то пишет им на промокательной бумаге, потом положил его, взял ручку и притворился, что пишет ею. Ручку он положил на стол за секунду до того, как появилось то существо в цилиндре…

— А что скажете вы, мистер Хардинг?

— Верно, — кивнул Хардинг. — Во всяком случае, первая часть. Сначала он взял карандаш — темно — синий или черный — а потом положил его. Но вторым предметом не была ручка. Это был другой карандаш — примерно того же цвета, но покороче.

Марджори повернулась к нему.

— Джордж, — все тем же тоном сказала она, — ты это говоришь, чтобы помучить меня? Я хочу знать. Тебе доставляет удовольствие оспаривать все, что я говорю? — теперь она уже почти кричала. — Я знаю, что это была ручка. Я видела и ручку и перо: маленькая синяя или черная ручка. Прошу тебя — не веди себя так, будто я…

— Ну, если ты это так воспринимаешь! — обиженно воскликнул Хардинг. Он посмотрел на девушку своими выразительными черными глазами и, к крайнему раздражению Эллиота, выражение лица Марджори переменилось, стало беспокойным. Типичная пара влюбленных — мелькнуло в голове Эллиота. Ребяческое обаяние Хардинга, видимо, полностью взяло верх над умной, но любящей женщиной.

— Извини, — сказала Марджори. — Тем не менее, это все — таки была ручка.

— Карандаш.

— Что скажете вы, профессор? Карандаш или ручка?

— Правду говоря, — ответил профессор, — это не было ни то ни другое.

— Боже всемогущий! — пробормотал, на мгновенье ожив, майор Кроу.

Профессор Инграм поднял руку.

— Разве вы еще не видите? — спросил он. — Еще не начали понимать, что все это трюки и ловушки? Чего вы еще ожидали? — в его голосе послышалось легкое раздражение. — Марк просто — напросто сунул вам приманку, и вы проглотили ее. Сначала, как вы правильно заметили, он взял карандаш и притворился, что пишет. Это подготовило вас. Затем он взял то, что не было ни ручкой ни карандашом (хотя по размерам и форме напоминало карандаш) и снова притворился, что пишет. У вас немедленно возникла психологическая иллюзия того, что вы видите карандаш или ручку. Естественно, это не было ни тем ни другим.

— Тогда что же это было? — спросил Эллиот.

— Не знаю.

— Ну, однако!..

Глаза Инграма сверкнули.

— Успокойтесь, инспектор! — воскликнул он отнюдь не профессорским тоном, — Я обещал, что скажу, где была поставлена ловушка. Обещал, что объясню, в чем она состояла. Но я вовсе не обещал, что смогу сказать, какой предмет был взят со стола… и должен признаться, что не знаю этого.

— Но вы могли бы описать его?

— В определенной степени, да — На лице профессора появилось глубоко озабоченное выражение, он похож на ручку, но тоньше и намного меньше, темно — синего, по — моему, цвета. Я помню, что Марк с трудом ухватил его пальцами.

— Да, сэр, но к какому типу предметов это могло принадлежать?

— Не знаю. Это меня и выводит из себя. Он был… погодите! — руки Инграма сжались на ручках кресла, и он приподнялся, словно собираясь прыгнуть. Затем по его лицу пробежала волна облегчения, он с громким «уф — ф!» опустился и обвел присутствующих взглядом. — Я знаю, сказал он. — Теперь я знаю, что это было.

— И что же это было?

— Стрела от духового ружья.

— Что?

— Думаю, что именно так, — проговорил профессор с видом человека, преодолевшего огромную преграду. — У нас в университетском музее есть несколько штук таких. Немногим меньше трех дюймов в длину, тонкие деревянные палочки с заостренным концом, темного цвета. Привезены из Южной Америки или Малайи, а, может, с Борнео или еще откуда — нибудь — в географии я всегда был слабоват.

Эллиот взглянул на Марджори.

— Ваш дядя держал в доме стрелы для духового ружья, мисс Вилс?

— Нет, само собою, что нет. Во всяком случае, мне об этом ничего не известно.

Заинтересованный майор вмешался в разговор.

— Вы хотите сказать, — спросил он у профессора, — что это была отравленная стрела?

— Нет, нет, нет! Совсем не обязательно. Подозреваю, что сейчас у нас великолепный пример того, как внушение может подействовать на воображение до такой степени, что никто уже не будет помнить, что же он в действительности видел. Еще немного и кто — нибудь способен будет вспомнить, что заметил на стреле даже капельку яда, и тогда уж мы наверняка не сможем сдвинуться с места. Нельзя терять контроля над собой! — сказал Инграм, переводя дыхание и сделав широкий жест. — Я сказал лишь, что видел нечто, похожее на стрелу от духового ружья. Это ясно? А теперь давайте перейдем к следующему вопросу.

Джордж Хардинг кивнул.

— Да, — сказал он одобрительным тоном… Эллиот заметил во взгляде, брошенном на профессора, какое — то странное выражение. Оно мгновенно исчезло, Так что Эллиот не смог бы сказать, правильно ли он его понял. — Не похоже, чтобы мы здорово продвинулись. Давайте продолжим вопросы.

Несколько мгновений Эллиот колебался. То новое, что он услышал, беспокоило его и он хотел бы обсудить этот вопрос подробнее. Однако, это можно будет сделать и позже.

— Следующий вопрос, — сказал он, бросив взгляд на список, — относится, скорее всего, к появлению в садовых дверях закутанной фигуры. Тем не менее, можете интерпретировать его, как пожелаете. «Который был тогда час?»

— Полночь, — поспешила ответить Марджори. — Около полуночи, — согласился Хардинг.

— Если говорить точно, — заявил профессор Инграм, сложив ладони вместе, — была без минуты полночь.

Он сделал паузу, словно дожидаясь того вопроса, который и задал ему Эллиот.

— Да, сэр. Но мне хотелось бы задать вам один вопрос уже от себя. Вы знаете о том, что было без минуты двенадцать, по своим часам или по тем часам, которые стоят на каминной полке? Я заметил, что сейчас они идут совершенно правильно, но так ли это было и тогда?

Профессор сухо ответил:

— Этот вопрос приходил в голову и мне. Я уже подумал — не переставил ли Марк стрелки, чтобы мы назвали неправильное время. Но он обещал, что игра будет честной. — В голосе профессора вновь послышалось раздражение. — Такой трюк был бы уже не по правилам. Речь шла о проверке наблюдательности. Марк погасил свет, так что на свои часы мы посмотреть не могли. Следовательно, если перед нашими глазами были часы, мы могли определить время только по ним. Я считаю, что это само собой разумелось. Я в состоянии сказать, в какое время происходили события по этим часам, но не могу, разумеется, гарантировать, что они шли правильно.

Марджори громко сказала:

— Это могу гарантировать я. Конечно же, часы шли правильно!

В ее голосе звучало удивление и какая — то растерянность. Это выглядело так, словно она ожидала чего — то совсем другого или словно бесполезность попыток воззвать к разуму других вывела ее из состояния апатии.

— У меня есть все основания утверждать это, — сказала она. — О, тут дело вовсе не в моей наблюдательности! Я могу доказать это. Без всякого труда. Конечно же, часы шли правильно. Только какое это может иметь значение?

— Это могло бы иметь первостепенное значение для алиби кого — либо, отсутствовавшего здесь, — проговорил майор Кроу.

— Джо Чесни, — пробормотал профессор и негромко присвистнул. — Прошу прощения, — добавил он извиняющимся тоном.

Допущенный профессором ляпсус подействовал, словно удар хлыста. Эллиот про себя думал, как определил бы толковый словарь слово «внушение». Каковы бы ни были намерения профессора, слова его взбудоражили всех.

— Дядя Джо? — воскликнула Марджори. — Какое он может иметь ко всему этому отношение?

— Перейдем к следующим вопросам, — ободряюще усмехнувшись девушке, сказал профессор.

Что — то быстро записав в блокнот, Эллиот решил ускорить допрос.

— Если не возражаете, мы разберемся во всех этих вопросах попозже. Отвечайте на вопросы по возможности кратко. Следующий вопрос: «Какого роста был человек, вошедший в кабинет из сада?»

— Метр восемьдесят, — мгновенно ответила Марджори. — Он был того же роста, что Вилбур, а рост Вилбура все мы знаем. Такой же точно, как у дяди Джо… — она резко оборвала фразу.

— Метр восемьдесят, — довольно точная оценка, — подумав, подтвердил Хардинг. — Я бы, пожалуй, сказал, что он был даже чуть выше, но не исключено, что это просто оптический обман из — за его дурацкой шляпы.

Профессор Инграм кашлянул и сказал:

— Должен констатировать, что нет ничего, приводящего меня в большее отчаяние, чем противоречия в описании подобных деталей…

Было очевидно, что под маской внешнего спокойствия нервы у каждого из присутствующих напряжены до предела. Глаза Марджори горели.

— Я больше не выдержу! — воскликнула она. — Сейчас вы нам скажете, что этот человек был низеньким толстяком, так?

— Нет, Марджори. Успокойтесь, — ответил профессор и перевел взгляд на Эллиота. — Инспектор, мой ответ будет таков: человек, вошедший в кабинет, имел рост около метра семидесяти — примерно такой же, как у мистера Хардинга или меня. А если уж вам обязательно хочется, чтобы его рост был метр восемьдесят, значит он шел на согнутых коленках, чтобы казаться пониже. Во всяком случае, выглядел он человеком ростом, грубо говоря, метр семьдесят сантиметров.

Наступило молчание.

Майор Кроу надел очки, вытер рукой лоб и взял конверт, на оборотной стороне которого он делал какие — то заметки.

— Послушайте — ка только, — начал он.

— Что именно?

— Я спрашиваю у вас, — проговорил майор, не теряя спокойствия, но достаточно энергично, — я спрашиваю у вас, что это, по — честному, за ответы? Мог быть ростом в метр семьдесят… А, может, и в метр восемьдесят… Слушайте, Инграм, мне начинает казаться, что вы специально стараетесь сбить всех с толку. Если только есть возможность не согласиться с кем — то, вы это и делаете. Хотите услышать, какие пометки я себе сделал?

— С большим удовольствием.

— Ладно, все согласны, что на столе была двухфунтовая коробка конфет и что первым предметом, который Чесни поднял, был карандаш. Однако, давайте взглянем на все остальное. Я тут записал вопросы и ответы на свой манер.

Он протянул профессору конверт, и тот через мгновенье пустил из рук в руки следующий примечательный документ:

ТО, ЧТО ОНИ ВИДЕЛИ

Какого цвета Мисс Вилс: Зеленая

была Мистер Хардинг: Синяя

коробка конфет? Проф. Инграм: Того и другого цвета

Какой второй Мисс Вилс: Ручку

предмет взял со Мистер Хардинг: Карандаш

стола Чесни? Проф. Инграм: Стрелу от духового ружья

Который был час? Мисс Вилс: Полночь

Мистер Хардинг: Около полуночи

Проф. Инграм: Без минуты полночь

Какого роста был Мисс Вилс: Метр восемьдесят

вошедший? Мистер Хардинг: Метр восемьдесят

Проф. Инграм: Метр семьдесят

— Единственное, в чем все более — менее сходится, это время, — продолжал майор. — И, надо полагать, эта деталь и есть наиболее ошибочная из всех.

Профессор Инграм встал.

— Я не вполне понимаю вас, майор. Меня как опытного эксперта попросили, чтобы я рассказал, что здесь в действительности происходило. Вы предполагали, что показания будут расходиться, а теперь — не знаю, почему — кажется сердитесь на меня за то, что я указываю вам на эти расхождения.

— Все это я знаю и все это так, — возразил майор, указывая конвертом в сторону профессора. — Что, однако, вы рассказываете мне о коробке конфет? Коробка может быть либо зеленой либо синей, но никак уж не и той и другой, а именно в этом вы хотите меня уверить. Ладно, если хотите знать, — несмотря на отчаянные знаки, которые делали ему Эллиот и Боствик, он отбросил в сторону привычную полицейскую сдержанность, — если хотите знать, коробка, которая лежит в той комнате, синяя. Разрисована синими цветами. И единственный, кроме нее, предмет на столе — это карандаш. Никаких следов чего — либо другого: ручки, или еще одного карандаша, или стрелы от духового ружья. Интересно знать, что вы на это скажете?

С иронической улыбкой на лице, профессор уселся снова.

— Скажу одно: все это я объясню в течение одной минуты, если только вы дадите мне такую возможность.

— Ладно, ладно, — буркнул майор, поднимая сложенные руки жестом, сильно напоминающим арабское приветствие. — Делайте, что хотите, и давайте ваши разъяснения когда это покажется вам более удобным; я вмешиваться не буду. Продолжайте, инспектор. Извините, что прервал вас.

В следующие несколько минут Эллиоту начало казаться, что с противоречиями наконец покончено. Ответы на два следующие и на половину третьего вопроса совпадали почти точно. Вопросы эти, относившиеся к незнакомцу, вошедшему в кабинет, звучали: «Опишите, как был одет этот человек», «Что он держал в правой руке? Опишите этот предмет», «Опишите, что он делал».

По ответам можно было получить довольно полное представление о гротескно замаскированной фигуре, которая произвела на всех такое глубокое впечатление. Ни одна деталь, начиная от шляпы — цилиндра, коричневого шарфа и темных очков и кончая черными брюками и лаковыми туфлями, не ускользнула от внимания наблюдателей. Правильно был описан и черный чемоданчик с надписью «Р. Г. НЕМО, Д. М.», который незнакомец держал в правой руке. Единственной новой деталью было то, что на руках незнакомца были, оказывается, резиновые перчатки.

Такое единодушие интриговало и даже беспокоило Эллиота до тех пор, пока он не вспомнил, что все свидетели имели отличную возможность изучить этот маскарадный костюм. Большая часть вещей «Немо», включая черный чемоданчик, валялась в саду у порога дверей кабинета. Эти люди видели их не только во время спектакля, но и после, когда выходили искать Вилбура Эммета.

Не упустили они и ни одного из движений неожиданного гостя. Фигура загадочного и жутковатого «Немо», отбрасывающая в ослепительном свете огромную тень, похожая на ночной кошмар, прочно врезалась в их память. Они подробно описали его появление. Описали, как после неосторожной шутки, брошенной Джорджем Хардингом, Немо повернулся на каблуках и поглядел на зрителей. Описали, как он, обернувшись к ним спиной, поставил на стол свой чемоданчик. Затем они рассказали, как он обошел стол, вытащил из кармана коробочку и вынул из нее капсулу…

В чем же, черт побери, ключ ко всей этой загадке?

Вот что хотел бы знать Эллиот. Список начал уже подходить к концу, а он все еще не мог его найти. Да, свидетели противоречили друг другу, но чем это могло ему помочь?

— Время позднее, — сказал он, так что перейдем, пожалуй, к следующему вопросу. «Взял ли он что — либо со стола?»

Три ответа прозвучали почти одновременно.

— Нет, — сказала Марджори.

— Нет, — сказал Джордж Хардинг.

— Да, — сказал профессор Инграм.

Во всеобщем гаме твердо прозвучал голос Хардинга.

— Клянусь вам, что нет, сэр. Он даже не прикасался к столу. Он…

— Конечно же, нет, — сказала Марджори. — Да и что он мог бы взять? Единственное, чего, кажется, не хватает на столе, это ручка… или карандаш, или стрела — можете называть, как хотите… И я знаю, что ее он не брал. Дядя Марк положил ее перед собой, на промокашку, а этот тип в цилиндре даже не приближался к ней. А больше — что еще он мог бы взять?

Профессор жестом попросил всех замолчать. Сейчас выражение его лица стало суровым.

— Это и есть то, о чем я так терпеливо пытаюсь вам рассказать. Конкретно: он взял зеленую коробку с карамелью «Генри» и заменил ее синей коробкой с мятными конфетами той же фирмы. Вы хотели узнать чистую правду. Это она и есть. Не спрашивайте у меня, как он это проделал! Кладя свой чемоданчик на стол, он поставил его перед зеленой коробкой. Когда он снова взял чемоданчик и вышел из комнаты, коробка на столе была синей. Повторяю: не спрашивайте у меня, как он это проделал. Я не волшебник. Однако, мне кажется, что решение загадки отравленных конфет лежит именно здесь. По — моему, над этим стоит поломать голову. Надеюсь, что мои слова развеяли сомнения насчет моего здравого рассудка или, во всяком случае, моей готовности оказать помощь полиции, которые начали возникать у майора. А теперь, может кто — нибудь угостит меня сигаретой?

Эллиот так и не узнал, получил ли профессор Инграм свою долгожданную сигарету, потому что внезапно ему стала ясна разгадка истории с коробками конфет.

— Прошу прощения, я вернусь через несколько секунд, — сказал он и, обогнув пианино, вышел в сад.

Снаружи, на узкой полоске газона, протянувшейся между домом и каштанами, было прохладно и теперь, когда в кабинете горела только обычная лампочка, почти совсем темно. Эллиоту показалось, что он слышит доносящийся откуда — то слабый звон колокольчика, однако он не стал раздумывать над этим, потому что его внимание было приковано к вещам «доктора Немо», разбросанным у порога.

Этот черный чемоданчик…

Сейчас Эллиот знал уже, почему его внешность показалась ему туманно знакомой. Несколько больший, чем профессиональные чемоданчики врачей, хотя и очень похожей формы, но все же слишком маленький для обычного чемодана. Точно такой же чемоданчик, какой ему приходилось видеть среди экспонатов Черного музея Скотленд Ярда.

Он опустился на колени рядом с чемоданчиком. Сделан из лакированной кожи и выглядит совсем новым. Имя доктора Немо было грубо вырисовано печатными буквами. Обернув руку платком, Эллиот открыл чемодан. Внутри была двухфунтовая коробка карамели «Генри» с ярко — зелеными цветами на крышке.

— Вот, значит, как, — проговорил вслух Эллиот. Такие чемоданчики были верными спутниками воров.

Эллиот поднял чемодан и осмотрел его днище. Придуманные первоначально для фокусников, эти чемоданчики вскоре взяли на вооружение воры, промышлявшие в универмагах, ювелирных магазинах — вообще всюду, где открыто выставлялись ценные предметы.

Вору достаточно было войти в магазин с совершенно невинным с виду чемоданчиком. Разглядывая что — нибудь, он рассеянно ставил его на прилавок. Ставил он его, однако, на тот предмет, который хотел украсть. Дно чемодана было снабжено остроумным устройством, заглатывавшим предмет, на который чемодан был поставлен. Затем, не сделав ни одного сколько — нибудь подозрительного движения, вор снова брал свой чемодан и уходил из магазина.

Теперь поведение «доктора Немо» стало совершенно ясным. Войдя в кабинет, он поставил чемоданчик на стол, повернувшись при этом спиною к зрителям. Чемодан был, однако, поставлен не перед зеленой коробкой, а на нее. В широком кармане дождевика «Немо» лежала синяя коробка мятных конфет. Повернувшись спиной к зрителям и наклонившись, чтобы поставить чемодан — а, может, это было тогда, когда «Немо» забирал его, — он положил эту коробку на стол. Чтобы проделать это перед и без того ошарашенной и ослепленной ярким светом аудиторией, большой ловкости не требовалось. И все это делалось с помощью Марка Чесни, под руководством Марка Чесни, как часть плана Марка Чесни, направленного на то, чтобы обмануть зрителей, сколько бы они ни вглядывались в происходящее перед их глазами.

Чем, однако, все это могло помочь разгадке преступления — этого ли, или того, которое было совершено в лавочке миссис Терри? Может быть, Чесни полагал, что тогда была тоже подменена целая коробка конфет?

— Эй! — произнес чей — то голос.

Эллиот вздрогнул. Голос был хриплый и раздавался где — то прямо над его головою. Подняв глаза, Эллиот хотя и с трудом, но разглядел лицо доктора Джозефа Чесни, глядевшего на него из окна второго этажа. Доктор так высунулся наружу, что Эллиоту стало страшно, как бы эта огромная туша не свалилась на него.

— Вы что — оглохли там все? — негромко спросил доктор Джо. — Неужели никто не слышит, как звонят в колокольчик у ворот? Почему никто не подойдет туда? Звонят уже минут пять, наверное. Черт возьми, я не могу заниматься сразу всем! У меня на руках больной…

Эллиот пришел в себя. Разумеется, это приехали из города, расположенного за двенадцать миль отсюда, судебный врач и фотограф — он же специалист по дактилоскопии.

— Послушайте! — рявкнул уже на сей раз доктор Джо.

— Что еще?

— Пришлите, будьте добры, ко мне Марджори. Он зовет ее.

Эллиот быстро поднял глаза.

— Пришел в сознание? Я могу его видеть? Освещенная снизу рыжая борода доктора придавала ему мефистофельский вид.

— Нет, друг мой, в сознание он не пришел, во всяком случае, не в том смысле, как вы это себе воображаете. И увидеть его вы не сможете ни сейчас ночью, ни утром, ни, может быть, еще в течение недель и месяцев. Ясно? И пришлите сюда наверх Марджори! От служанок толку ни на грош. Одна непрерывно все роняет, а другая с перепугу спряталась в постель. Ради бога!

Голова исчезла из окна.

Очень медленно Эллиот собрал экипировку «доктора Немо». Далекий колокольчик перестал звенеть. К концу ночи поднялся холодный ветер; он шумел сухими листьями, весь пропитанный их резким, осенним ароматом, а потом вдруг, может быть, потому что была открыта какая — либо из дверей, донесся другой, чуть сладковатый запах. Казалось, что сам дом пропитан этим легким запахом, словно духами. Только теперь Эллиот вспомнил, что совсем рядом в темноте находятся целых полгектара оранжерей. Это был запах персиков и миндаля, созревавших здесь с июля и до самого ноября, — горького миндаля, ставшего словно бы символом виллы «Бельгард».

Он внес вещи «доктора Немо» в кабинет в тот самый момент, когда Боствик ввел двух приехавших — доктора Веста и сержанта Метьюза. Вслед за ними вошел и майор Кроу. Метьюз получил инструкции насчет фотоснимков и снятия отпечатков пальцев, а Вест наклонился над телом Марка Чесни.

Майор поднял глаза на Эллиота и спросил:

— Ну, инспектор, с чего вы это выскочили, как ошпаренный? И что обнаружили?

— Выяснил, каким образом были заменены коробки конфет, — ответил Эллиот и вкратце рассказал о своем открытии.

Услышанное произвело впечатление на майора.

— Остроумно, — проговорил он. — Чертовски остроумно. Но если так… послушайте: откуда Чесни раздобыл такой чемоданчик.

— В Лондоне их можно достать в магазинах, где продают всякие приспособления для фокусников — любителей.

— Хотите сказать, что он специально заказывал его?

— Похоже на то, сэр.

Майор подошел к чемоданчику и внимательно осмотрел его.

— Это означало бы, что Чесни уже давно готовился к своему представлению. Знаете, инспектор, — майор с трудом сдержал желание изо всех сил пнуть чемоданчик ногой, — по мере того, как мы продвигаемся вперед, этот проклятый спектакль приобретает, кажется, все большее значение, а смысл его мы понимаем все меньше. Чего мы добились? Что выяснили? Постойте! В списке Чесни остались еще вопросы?

— Да, сэр. Еще три.

— Тогда вернемся и продолжим, — сказал майор, бросая полный горечи взгляд на закрытую дверь. — Однако прежде хочу спросить у вас, заметили ли вы одну вещь, которая особо привлекла мое внимание во всем этом балагане?

— Какую именно?

Майор Кроу выпрямился и поднял руку с вытянутым костлявым пальцем, словно собираясь начать обвинительную речь.

— В этих часах есть что — то странное, — громко сказал он.

Все подняли глаза на часы. Доктор Вест, осматривавший труп, снова включил мощную лампу, и белый циферблат часов с их бронзовыми украшениями и мраморным корпусом насмешливо глядел на них с камина. Было без двадцати минут два.

— Господи! Мне же надо уже идти домой, — сказал майор и внезапно добавил: — А все — таки поглядите на них. Что если Чесни перевел часы? Он мог это сделать перед спектаклем. Потом, после окончания он (вы помните?) закрыл дверь и не выходил в салон, пока Инграм не постучал и не сказал, что они собираются устроить ему овацию. За это время он мог вновь поставить часы на точное время. Разве не так?

Эллиота это не убедило. Однако он сказал:

— В принципе так, сэр. Если он хотел это сделать, то возможность у него была.

— Естественно, это ведь легче легкого, — майор, обогнув кресло с трупом, подошел к камину и осторожно повернул часы циферблатом к стенке. — Как и у всех часов, тут две головки. Одна для завода пружины, другая для перевода стрелок… О — о!

Он наклонился, что — то внимательно разглядывая, и Эллиот присоединился к нему. На том месте, где должна была быть головка для перевода стрелок, виднелось лишь крохотное круглое отверстие.

— Стерженек сломан, — сказал Эллиот, — и сломан внутри корпуса.

Он присмотрелся еще внимательнее. В глубине механизма можно было различить обломок микроскопического стерженька, а рядом с отверстием виднелась свежая царапина, сделанная в металле чем — то, задевшим заднюю стенку часов.

— Сломан совсем недавно, — заметил Эллиот. — Вероятно, именно это и имела в виду мисс Вилс, когда так решительно утверждала, что часы шли правильно. Понимаете, сэр? До прихода часовщика никто при всем желании не смог бы изменить положение стрелок.

Майор Кроу еще раз взглянул на часы.

— Это еще не факт. Не так уж сложно это сделать. Вот так…

Он вернул часы в нормальное положение и, открыв круглую стеклянную крышку, защищающую циферблат, прикоснулся к стрелкам.

— Все, что надо сделать, это просто повернуть…

— Тогда попробуйте, сэр, — сказал Эллиот.

Через мгновенье майору пришлось сдаться. Тоненькие стрелки были слишком хрупки. При любой попытке повернуть их в любом направлении они неизбежно сломались бы или согнулись. Было очевидно, что положение стрелок нельзя изменить. Эллиот отошел в сторону и невольно усмехнулся. Стрелки продолжали свое полное издевки движение, ось, на которую они были насажены, казалось подмигивала, а тиканье часов затронуло скрытую где — то глубоко внутри Эллиота смешливую струнку, и он чуть не расхохотался в лицо майору. Это был настоящий символ: часы, с которыми нельзя ничего сделать.

— С этим вопросом, пожалуй, все ясно, — сказал он.

— Не все, — ответил майор.

— Но, сэр…

— Но, сэр…

— Я настаиваю, что в этих часах есть что — то странное, медленно и размеренно, словно произнося присягу, проговорил майор. — Готов допустить, что я и сам не знаю, в чем оно состоит, но уверен, что вскоре вы в этом убедитесь сами.

В это самое мгновенье фотолампа, ослепительно вспыхнув напоследок, внезапно погасла. Все вздрогнули — внезапно свет стал совсем тусклым. Доктор Вест — пожилой, усатый мужчина с усталым лицом — закончил уже, однако, свой осмотр.

— И что бы вы хотели от меня услышать? — спросил он у майора.

— Что было причиной смерти?

— Синильная кислота или одно из ее соединений. Утром сделаю вскрытие и скажу вам точно.

— Одно из ее соединений? Джо Чесни утверждает, что это был цианистый калий.

— Цианистый калий лишь одно из возможных соединений синильной кислоты. Согласен, правда, что самое распространенное.

— Прошу извинить мое невежество, — проговорил майор. — О стрихнине мне приходилось кое — что читать — в связи с другим делом, но об этой штуке я почти ничего не знаю. Предположим, что кто — то отравил Чесни синильной кислотой или каким — то ее соединением. Откуда, однако, он мог раздобыть их? Каким образом их можно получить?

— У меня тут есть кое — какие заметки на этот счет, — ответил доктор Вест, роясь в карманах. В голосе его слышалась скромная гордость. — Знаете ли, нам не часто приходится встречаться со случаями отравления синильной кислотой. Редкая, очень редкая штука. Я сделал заметки, когда слушалось дело Билли Оуэнса, и решил, что не вредно будет захватить их с собою.

Он продолжал тоном самодовольного лектора:

— Чистая синильная кислота (HCN) — вещь для неспециалиста почти недоступная. С другой стороны, любой хороший химик может получить ее из легко доступных веществ — я имею в виду не внесенные в списки запрещенных для продажи. Одна из ее солей — цианистый калий — применяется довольно широко. Его, как вы, вероятно, знаете, применяют в фотографии. Иногда он используется для борьбы с вредителями фруктовых деревьев…

— Фруктовых деревьев! — пробормотал майор Кроу.

— Применяется он также в электрогальванических процессах и в морилках…

— Что это еще за морилки?

— Энтомология, — ответил доктор. — Чтобы умерщвлять бабочек. Продаются в магазинах пособий для натуралистов, но покупатель, само собою обязан расписаться в специальной книге.

В разговор вмешался Эллиот.

— Разрешите один вопрос, доктор? Верно, что в косточках персиков содержится синильная кислота?

— Да, верно, — ответил, потирая ладонью лоб, доктор.

— И каждый, будто бы, может выделить ее перегонкой в обычном дистилляционном аппарате?

— Я сам иногда задаю себе тот же вопрос, — еще сильнее потирая лоб, сказал Вест. — То, что вы сказали, совершенно справедливо, только, чтобы получить смертельную дозу синильной кислоты, понадобилось бы обработать косточки не менее, чем пяти тысяч шестисот персиков. На мой взгляд, это не слишком правдоподобно.

Последовала короткая пауза, после которой Боствик угрюмо заметил:

— Откуда — то яд, в любом случае, взялся.

— Несомненно. И вашей задачей как раз и будет проследить его путь, сказал майор. — Мы не сумели сделать это со стрихнином, но с цианистым калием сделать должны — даже если для этого понадобится проверить книги аптек и фирм, торгующих ядами во всей Англии. Это будет вашей задачей, Боствик. Кстати, доктор… помните такие большие зеленоватые капсулы, в которых дают касторку?

— Разумеется.

— Предположим, что вы решили ввести дозу цианистого калия в одну из таких капсул. Как бы вы это сделали? С помощью шприца?

Доктор задумался.

— Да, пожалуй. Сделать это несложно, к тому же касторовое масло скроет запах и вкус яда. — Смертельная доза синильной кислоты составляет пятьдесят четыре миллиграмма. Цианистый калий действует, разумеется, слабее, но смею сказать, что двенадцать — восемнадцать сантиграмм сделают свое дело.

— И за сколько времени он убьет человека?

— Я не знаю, какая была использована доза, — словно извиняясь, ответил доктор. — Как правило, первые симптомы появляются секунд через десять. В данном случае, разумеется, сначала должен был раствориться желатин, да и касторовое масло замедляет поглощение яда. Задержка перед появлением симптомов могла составить максимум пару минут. Дальнейшее полностью зависело бы от величины дозы. Состояние полной прострации наступает практически сразу же, а умереть человек может и через три минуты, а может и лишь через полчаса.

— Хорошо, это сходится с тем, что нам уже известно, — сказал майор и добавил с жестом отчаяния: — Как бы там ни было, нам, инспектор, пора снова заняться той бандой, — майор сердито кивнул головой в сторону двери. — Надо проверить — было ли то, что они видели, и впрямь капсулой для касторки. Может, это опять был какой — то трюк. Проверьте это… попытайтесь разобраться во всей этой путанице, и тогда мы хоть будем знать, на каком свете находимся.

Эллиот, довольный предоставленной ему возможностью поработать в одиночку, вышел, затворив за собою дверь, в салон. Взгляды трех пар глаз устремились на него.

— Постараюсь по возможности не задерживать вас, — проговорил он дружелюбно. — Если не возражаете, мы выясним только оставшиеся несколько пунктов.

Профессор Инграм внимательно посмотрел на Эллиота.

— Одну минутку, инспектор. А вы не могли бы разъяснить нам одну деталь? Подмена коробок произошла, действительно, так, как я говорил?

Эллиот на мгновенье замялся.

— Да, сэр, не буду отрицать, что вы оказались правы.

— Ага! — с ехидным удовлетворением произнес инспектор и откинулся на спинку стула, в то время как Марджори и Хардинг устремили на него полные любопытства взгляды. — Я надеялся на это. Значит, мы действительно находимся на пути к решению.

Марджори явно хотела что — то сказать, но Эллиот продолжил.

— Перед нами восьмой вопрос мистера Чесни, касающийся незнакомца в цилиндре. «Что он дал мне проглотить? Сколько времени это у меня заняло?» Прежде всего, все ли вы согласны, что это была капсула для касторки?

— Я в этом уверена, — ответила Марджори. — А чтобы ее проглотить, он потратил две или три секунды.

— Согласен, что вид у нее был именно такой, — с предельной осторожностью ответил профессор, — и проглотил он ее с некоторым трудом.

— Я этих капсул не знаю, — сказал Хардинг. Лицо его, полное сомнения и беспокойства, побледнело еще больше. — С чего бы это? — подумал Эллиот. — Хардинг добавил: — Я бы лично сказал, что это было яйцо, зеленое яйцо, мне еще было странно, как это он не подавился. Но, если остальные знают, что это за штука, я спорить не стану. Я согласен.

Эллиот решил, что на этом пункте задерживаться не стоит.

— Мы еще вернемся к этому, а сейчас я хочу задать вам вопрос первоочередной важности: «Сколько времени он пробыл в комнате?»

Он произнес это серьезно, но на лице Инграма было столько сарказма, что Марджори заколебалась.

— Тут что — какая — то ловушка? Имеется в виду сколько времени прошло с того момента, как этот человек вошел в садовую дверь, и до того, как он снова вышел? Совсем немного, это точно. Я думаю: две минуты.

— Две с половиной, — сказал Хардинг.

— Он был в комнате, — проговорил профессор, — ровно тридцать секунд. К слову сказать, люди склонны с утомительным постоянством преувеличивать длительность событий. По сути дела «Немо» почти не рисковал. У зрителей не было времени внимательно рассмотреть его — даже если бы они очень старались. Если хотите, инспектор, я могу дать вам полный отчет о том, как разыгрывалась во времени вся сцена, включая действия Чесни. Хотите?

Эллиот кивнул, и профессор, зажмурив глаза, продолжал:

— Начнем с того момента, когда Чесни вышел в кабинет, а я погасил здесь свет. До того, как Чесни вновь отворил дверь, чтобы начать представление, прошло секунд двадцать. «Немо» появился через сорок секунд после этого и сыграл свою роль за тридцать секунд. После его ухода Чесни, прежде чем упасть на пол, притворившись мертвым, сидел еще тридцать секунд. Затем он встал и вновь закрыл дверь. Мне понадобилось немного времени, чтобы найти этот проклятый выключатель и снова зажечь свет. Скажем, еще двадцать секунд. Однако все представление, начиная с того момента, когда был погашен свет, и до того, как я его зажег снова, продолжалось не больше двух минут двадцати секунд.

На лице Марджори было написано сомнение, а Хардинг пожал плечами. Они не спорили, но и, совершенно очевидно, не были согласны. Оба выглядели бледными и усталыми. Марджори слегка дрожала. Эллиот понял, что дальше струну затягивать не стоит.

— Теперь последний вопрос, — сказал он. — Звучит он так: «Кто говорил и что было сказано?»

— Какое счастье, что это уже последний! — воскликнула Марджори. — На этот раз я уж, по крайней мере, не могу ошибиться. Тот тип в цилиндре не произнес ни слова. — Девушка резко обернулась к профессору Инграму. — С этим вы ведь не станете спорить?

— Не стану.

— И дядя Марк заговорил один только раз. Как раз когда тот человек поставил чемоданчик на стол и шагнул вправо. Дядя Марк сказал: «Все в порядке, что ты еще собираешься делать?»

Хардинг кивнул.

— Правильно. Сказано было именно это, хотя за точный порядок слов я не ручаюсь.

— И больше ничего? — настойчиво спросил Эллиот.

— Абсолютно ничего.

— Не согласен, — проговорил профессор.

— О, будь оно все проклято, — почти прокричала, вскакивая на ноги, Марджори. Эллиоту стало даже немного не по себе, когда он увидел, как может измениться это мягкое, спокойное лицо. — К черту!

— Марджори! — крикнул Хардинг и, кашлянув, сделал смущенный жест в сторону Эллиота, словно взрослый, старающийся отвлечь внимание от расшалившегося ребенка.

— Ты зря так вспыхиваешь, Марджори, — мягко проговорил профессор. — Я только пытаюсь помочь вам. Ты же это отлично знаешь.

Несколько мгновений на лице Марджори была написана нерешительность, а потом на глаза набежали слезы, а выступившая на лице краска придала ему такую неподдельную красоту, которой не могли повредить даже дрожащие губы.

— Извините, — сказала она.

— Например, — продолжал, как ни в чем не бывало, профессор, — строго говоря, неверно, что во время спектакля никто не произнес ни слова. — Профессор взглянул на Хардинга. — Вы говорили.

— Я? — переспросил Хардинг.

— Да. Когда вошел доктор Немо, вы со своей кинокамерой передвинулись немного вперед и сказали: «У — у! Человек — невидимка!» Разве не так?

Хардинг несколько раз провел рукой по своим волосам.

— Да, сэр. Хотел, наверное, показать, какой я остроумный. Но какого черта!.. Вопрос ведь к этому не относится. Речь ведь идет только о том, что говорили действующие лица спектакля, правильно?

— И вы, — продолжал профессор, оборачиваясь к Марджори, — тоже сказали или, вернее, прошептали пару слов. Когда «Немо» откинул вашему дяде голову, чтобы заставить его проглотить капсулу, у вас вырвалось протестующее: «Нет! Нет!» Негромко, но я хорошо расслышал.

— Не помню, — моргая, ответила Марджори. — Но какое все это имеет значение?..

Тон профессора стал спокойнее и мягче.

— Я готовлю вас к следующей атаке инспектора Эллиота. Минуту назад я уже предупредил вас: инспектора интересует — не мог ли кто — то из нас выскользнуть из комнаты и убить Марка в те две минуты, когда свет был погашен. Ладно, я в состоянии присягнуть, что видел или слышал вас обоих все время, пока Немо находился на сцене. Я могу присягнуть, что вы не выходили из этой комнаты. Если вы можете сказать то же самое обо мне, тогда у нас такое тройное алиби, которое не по силам опровергнуть даже Скотленд Ярду. Слово за вами!

Эллиот внутренне напрягся. Он знал, что следующие минуты могут оказаться решающими.

* * *

Теперь на ноги вскочил Хардинг. В его больших — «коровьих», как окрестил их Эллиот — глазах видна была тревога. Лицо его сохраняло обычное выражение сердечности и уважения к старшим, но кулаки были крепко сжаты.

— Я же все время был занят съемкой! — воскликнул он. — Поглядите, вот камера. Вы что — не слышали, как она работала? Нет?..

Он засмеялся — по — настоящему симпатичным смехом. Похоже, он ожидал, что хоть кто — нибудь еще засмеется вместе с ним, и был разочарован, когда этого не случилось.

— Понятно, — проговорил он, глядя куда — то вдаль. — Я однажды читал рассказ.

— Да что вы, — заметил профессор Инграм.

— Да, читал, — предельно серьезно продолжал Хардинг. — У одного типа было алиби, потому что кто — то там слышал, как он все время печатал на пишущей машинке. А потом оказалось, что он придумал какое — то устройство, которое само тарахтело точь — в — точь, как пишущая машинка. Черт возьми, не думаете же вы, что можно заставить кинокамеру снимать, когда возле нее никого нет?

— Это же абсурд! — воскликнула Марджори. — Я видела тебя. Я знаю, что ты был здесь. Вы, действительно, могли подумать нечто подобное, инспектор?

Эллиот рассмеялся.

— Я, мисс Вилс, ничего подобного не говорил. Все эти предположения исходили от профессора. Впрочем, можно остановиться на этом вопросе подробнее, — он говорил сейчас тоном человека, идущего на уступку, — хотя бы ради того, чтобы окончательно с ним покончить. Между прочим, это ведь верно, что здесь была полная тьма?

Профессор ответил прежде, чем успел заговорить кто — либо еще.

— Темнота была практически полной первые двадцать секунд, пока Чесни не отворил дверь в кабинет. После этого рассеянный свет, горевший в кабинете лампы хоть и слабо, но освещал комнату. Силуэты — я надеюсь, это подтвердят и мои товарищи — вырисовывались вполне отчетливо.

— Одну минутку, сэр. Как именно вы сидели? Профессор встал и аккуратно поставил три стула в одну линию с промежутками примерно в три фута. От стульев до двери было около трех метров и, следовательно, максимальное расстояние, разделявшее зрителей и Марка Чесни, составляло не более пяти метров.

— Чесни сам расставил стулья еще до того, как мы вошли, — объяснил профессор, — и мы их не переставляли. Я сидел вот здесь, справа, поближе к окну, — он положил руку на спинку стула. — Марджори была в центре, а Хардинг с другого краю.

Поглядев на расположение стульев, Эллиот обратился к Хардингу:

— Чего ради вы расположились так далеко слева? Разве из центра вид не был бы лучше? С того места вы не могли, например, снять, как «Немо» появился в садовой двери.

Хардинг нахмурился.

— Хорошо, тогда я вас спрошу: каким, черт побери, образом я мог угадать, что здесь будет твориться? — довольно резко проговорил он. — Мистер Чесни заранее не объяснял нам, что он готовит. Он просто сказал: «Сядьте вот здесь», и могу вас уверить, — мне и в голову не пришло с ним спорить. Уж кому — кому, но только не мне. Я сел… а, если говорить точнее, стал там, где мне было сказано, и видно мне было совсем неплохо.

— О! К чему все это? — вмешалась Марджори. — Разумеется, он был здесь. Я же видела, как он топчется из стороны в сторону, чтобы все поймать в кадр. И я была здесь. Разве не так?

— Конечно, была, — мягко проговорил профессор. — Я все время ощущал ее.

— Это как же? — воскликнул Хардинг. Лицо профессора налилось кровью.

— Ощущал ее присутствие, молодой человек. Слышал ее дыхание. Она ведь была от меня на расстоянии вытянутой руки. На ней, правда, было темное платье, но, как вы сами понимаете, белая кожа рук и лица выделялись на темном фоне не хуже, чем ваша манишка. — Чуть кашлянув, профессор повернулся к Эллиоту. — Если я что — то и пытаюсь доказать, инспектор, так только то, что никто из них ни разу не выходил из салона, — в этом я могу поклясться. Хардинг все время находился в моем поле зрения, а Марджори я мог тронуть рукой! Если и они могут сказать то же самое обо мне…

Он слегка поклонился в сторону Марджори. Его манеры чем — то напоминали Эллиоту врача, щупающего пульс у больного, да и на лице было то же выражение сосредоточенного спокойствия.

— Разумеется, вы были здесь, — сказала Марджори.

— Вы абсолютно уверены? — настойчиво спросил Эллиот.

— Абсолютно. Я видела его рубашку и лысину, — с нажимом продолжала Марджори, — и… о, конечно, я видела его! И дыхание тоже слышала. Вы когда — нибудь были на спиритическом сеансе? Разве вы не обратили бы внимание, если бы кто — то вдруг вышел?

— А что скажете вы, мистер Хардинг? Хардинг слегка замялся.

— Ну, правду говоря, большую часть времени я не отрывал глаза от видоискателя камеры, так что оглядываться вокруг было просто некогда. Хотя погодите — ка! — Он стукнул кулаком по раскрытой ладони левой руки, и на лице его появилось выражение огромного облегчения. — Сейчас, сейчас! Не надо только спешить. Сразу после того, как это чучело в шляпе вышло из кабинета, я поднял глаза, сделал шаг назад и закрыл объектив. При этом я наткнулся на стул, оглянулся, — он подчеркнул свои слова жестом, — и, конечно, видел Марджори. Если хотите знать, видел, как блестят ее глаза. С научной точки зрения это, может, и неверно, но вы понимаете, что я хочу сказать. Само собою, я и так знал, что она здесь, потому что слышал, как она вскрикнула: «Нет!», но я и видел ее. В любом случае, — он широко улыбнулся, — ее рост никак не метр семьдесят и, тем более, не метр восемьдесят.

— А меня вы видели? — спросил профессор Инграм.

— Что? — переспросил Хардинг, не отрывавший глаз от Марджори.

— Я спросил: меня вы видели?

— Ясно, что видел! По — моему, вы, наклонившись, пытались посмотреть на свои часы. В комнате вы были вне всяких сомнений.

Хардингом овладело сейчас такое оживление, что казалось — еще немного и он, сияя от удовольствия, пустится в пляс по комнате.

Тем не менее, у Эллиота было ощущение, что он движется наощупь во все более и более густом тумане. Не дело, а какая — то психологическая трясина. В любом случае, сейчас он хотел убедиться, что эти люди говорят правду или хотя бы верят, что говорят ее.

— Перед вами, — заговорил профессор Инграм, — коллективное алиби, примечательное своей надежностью. Просто невозможно, чтобы кто — то из нас совершил это преступление. На этом твердом, как скала, фундаменте вы и должны строить свою теорию, в чем бы она не состояла. Ясно, что вы вправе усомниться в наших словах, но проще простого проверить их. Сделайте пробу! Посадите нас так, как мы сидели тогда, погасите свет, включите ту лампу в кабинете — и сами убедитесь, что никто из нас не мог выйти из комнаты незамеченным.

— Боюсь, что этого мы сделать не сможем, разве что у вас есть еще одна такая фотолампа, — сказал Эллиот. — Та, что была здесь, перегорела. Кроме того…

— Но ведь… — воскликнула было Марджори и умолкла, пристально глядя полными любопытства глазами на закрытую дверь.

— …кроме того, — продолжал Эллиот, — быть может, вы не единственные, кто рассчитывает на алиби. Мисс Вилс, я хочу задать вам один вопрос. Недавно вы уверенно заявили, что часы в кабинете шли правильно. Откуда у вас такая уверенность?

— Простите?

Эллиот повторил свой вопрос.

— Потому что они поломаны, — выходя из задумчивости, ответила Марджори. — То есть, я хочу сказать, что совсем сломан тот винтик, которым переводят стрелки, так что часы нельзя переставить даже на минуту. А идут они прекрасно: никогда не спешили и не отставали.

Профессор Инграм негромко засмеялся.

— Ясно. Когда был сломан этот винтик, мисс Вилс?

— Вчера утром. Памела, одна из наших служанок, сломала его, когда убирала в кабинете дяди Марка. Она заводила часы, задела нечаянно этот винтик и сломала его. Я думала, что дядя Марк будет просто вне себя от ярости. Он ведь даже убирать в своем кабинете разрешал только раз в неделю, потому что там хранились все его деловые бумаги и, главное, рукопись, над которой он работал и трогать которую нам было строго запрещено. Однако, этого не произошло.

— Чего не произошло?

— Ну, он не пришел в ярость. Скорее даже напротив. Дядя вошел как раз в тот самый момент, когда все это случилось. Я начала говорить, что часы можно отправить в мастерскую и там их мгновенно починят.

Он несколько секунд глядел на часы, а потом вдруг расхохотался и сказал, что часы сейчас идут точно и ему даже нравится, что положение стрелок нельзя теперь изменить никакими силами, так что пока завод не кончится (а у этих часов он недельный) в мастерскую отправлять их нет смысла. Потом он добавил еще, что Памела — отличная девушка и ее родители могут только радоваться, что у них такая дочка. Потому я так хорошо все и запомнила.

Любопытно, — подумал Эллиот, — чего ради человек может остановиться перед часами и внезапно расхохотаться? Однако, долго размышлять над этим ему не пришлось. В двери, ведущей из холла, появился майор Кроу.

— Можно вас на минутку, инспектор? — спросил он с какой — то странной интонацией в голосе.

Эллиот вышел к нему, притворил за собой дверь. Просторный холл с широкой пологой лестницей был отделан светлым дубом, а пол был натерт до ослепительного блеска. Небольшая лампа бросала круг света на телефон, стоящий на столике возле лестницы.

Вид у майора был обманчиво безобидным, но глаза поблескивали с явным ехидством. Он кивнул головой в сторону телефона.

— Я только что поговорил с Билли Эмсвортом.

— Билли Эмсвортом? Кто это?

— Мужчина, жена которого родила сегодня ночью сына. Те самые роды, которые — помните? — принимал Джо Чесни. Я знаю, что время для телефонных разговоров не совсем обычное, но решил, что Эмсворт, скорее всего, все равно не спит по случаю такого события в семье. Так оно и оказалось, и я побеседовал с ним. Разумеется, я не стал рассказывать ему о том, что здесь стряслось, — просто поздравил и, надеюсь, ему не пришло в голову раздумывать над тем, с чего ради я решил поздравлять его в два часа ночи. — Майор глубоко вздохнул. — Так вот, если часы в кабинете шли правильно, у Джо Чесни совершенно неопровержимое алиби.

Эллиот промолчал, ожидая, что будет дальше.

— Мальчишка родился около четверти двенадцатого. Потом Чесни посидел еще, беседуя с Эмсвортом и его друзьями. Все хорошо запомнили, когда ушел доктор. Дело в том, что, когда Эмсворт провожал доктора до лестницы, часы на церкви как раз пробили двенадцать и Эмсворт, остановившись, произнес небольшую речь насчет наступления нового, радостного дня. Таким образом, время ухода Чесни твердо установлено. Ну, а Эмсворт живет на другом конце Содбери Кросс. Добраться сюда к моменту, когда было совершено преступление, Чесни никак не мог. Что вы на это скажете?

— Только одно, сэр, мне кажется, что тут все до одного имеют алиби, — ответил Эллиот и рассказал о том, что только что услышал.

— Гм — м! — протянул майор.

— Именно так, сэр.

— Трудный случай.

— Да, сэр.

— Чертовски трудный, — прорычал майор. — Вы уверены, что в салоне было действительно достаточно светло, чтобы они могли видеть друг друга?

— Разумеется, это надо будет проверить, — сказал Эллиот и, чуть поколебавшись, добавил: — Однако, я и сам думаю, что там не было настолько темно, чтобы не заметить, как кто — то выходит из комнаты. Честно говоря, сэр… я верю им.

— Вы не подозреваете, что они все трое могли сговориться?

— Все возможно. Тем не менее…

— Вы в это не верите?

Эллиот ответил с предельной осторожностью:

— Во всяком случае, мне кажется, что нам не следует концентрировать внимание только на обтателях этого дома. Надо смотреть и дальше. В конце концов, этот фантастический пришелец в смокинге мог быть и впрямь пришельцем. Черт возьми, почему бы и нет?

— Поживем — увидим, — спокойно ответил майор. — Дело в том, что нам с Боствиком удалось найти доводы — точнее говоря, один довод, — того, что убийца живет в этом доме или, по крайней мере, тесно связан с ним.

Майор подвел Эллиота, испытывавшего сейчас иррациональное ощущение того, что весь мир виден ему в кривом зеркале, что где — то он совершает грубую ошибку, к лестнице. Вид у майора был слегка виноватый.[8]

— Это было, конечно, не по правилам. Абсолютно не по правилам, — сказал он, прищелкнув языком, — но дело сделано, и нам повезло. Когда Боствик поднялся наверх, чтобы взглянуть — можно ли уже поговорить с этим самым Эмметом, ему пришло в голову заглянуть в ванную. В аптечке он обнаружил коробку капсул для приема касторки…

Майор бросил на Эллиота многозначительный взгляд.

— Это может и не иметь особого значения, сэр. Насколько я понимаю, это довольна обычная штука.

— Согласен! Согласен! Погодите, однако. В глубине полки, за коробкой с зубным порошком, он обнаружил бутылочку, наполненную до четверти чистой синильной кислотой… Ну, могу себе представить, как он был ошарашен, — не без удовлетворения проговорил майор. — Впрочем, ошарашен был и я сам, и не могу сказать, что сейчас, когда выяснилось, что все в этом доме имеют алиби, мое удивление уменьшилось. Заметьте, что во флаконе был все — таки не более слабый раствор цианистого калия, а чистая синильная кислота — самый быстродействующий яд в мире. Во всяком случае, мы почти уверены в том, что это именно она. Вест проведет, разумеется, анализ, но сомнений у него нет никаких. На флаконе была этикетка с четкой надписью: «Синильная кислота».

Боствик не мог поверить своим глазам. Он откупорил флакон, но, едва почувствовав запах, поспешил вновь ее закупорить. Он слыхал, что глубокий вдох паров синильной кислоты может убить, и доктор Вест сказал потом, что это чистая правда. Взгляните на эту красавицу.

Майор осторожно вытащил из кармана флакончик с глубоко заткнутой пробкой и наклонил его, чтобы показать находившуюся внутри бесцветную жидкость. На флаконе была наклеена этикетка с аккуратно выведенными словами «Синильная кислота».

Майор поставил флакон на столик и отступил с видом человека, собирающегося зажечь фитиль адской машины.

— Отпечатков пальцев не было, — сказал он и обеспокоенно добавил: — Не стоит слишком приближаться к ней. Чувствуете запах?

Эллиот кивнул.

— Но откуда она могла взяться? — удивленно спросил он. — Вы же сами слышали доктора Веста. Чистая синильная кислота — вещь практически недоступная для обычного смертного. Получить ее мог бы лишь…

— Именно так. Специалист. Скажем, химик. Кстати, что из себя представляет этот самый Хардинг?

В этот самый момент Хардинг вышел из салона.

Он был все в том же оживленном настроении, что и несколько минут назад, однако это настроение испарилось, как только молодой человек обратил внимание на флакон и, очевидно, прочел надпись на этикетке. Он ухватился рукой за косяк двери, словно собираясь отступить назад, но уже через мгновенье с почтительной улыбкой подошел к майору.

— HCN? — спросил он, показывая на флакон.

— Если верить этикетке, молодой человек.

— Можно спросить, где вы ее нашли?

— В ванной комнате. Это вы ее там поставили?

— Нет, сэр.

— Но вы пользуетесь ею в своей работе, не так ли?

— Нет, — не колеблясь, ответил Хардинг. — Честное слово, не пользуюсь. Вот цианистый калий, KCN, мне нужен — и даже в больших количествах. Я пытаюсь усовершенствовать электрогальванический процесс. Если бы мне удалось получить достаточную финансовую поддержку, чтобы не быть проглоченным конкурентами, я бы революционизировал эту отрасль промышленности. — Он говорил без тени хвастовства, просто излагая факты, — Но HCN я не пользуюсь. Она мне ни к чему.

— Хорошо, я буду с вами откровенен, — мягче сказал майор. — Вы могли бы, тем не менее, изготовить HCN, не так ли?

Хардинг ответил, произнося слова так напряженно и с таким трудом, что Эллиоту пришло в голову — уж не родился ли он с каким — то дефектом речи, от которого ему впоследствии удалось избавиться.

— Естественно, мог бы. Так же, как это мог бы сделать любой.

— Я вас не понял, молодой человек.

— Послушайте же! Что нужно для того, чтобы изготовить HCN? Сейчас я вам скажу. Какая — либо из солей этой кислоты — среди них есть безобидные соединения, которые можно купить в любом магазине химических реактивов. Нужна серная кислота, которую можно отлить из аккумулятора любого автомобиля — кто на это обратит внимание? Еще нужна самая обычная вода. Возьмите и соедините эти три вещества, проведите дистилляцию — это может сделать каждый ребенок, воспользовавшись посудой, взятой с кухни своей бабушки — и вы получите… то, что находится в этом флаконе. Любой человек, обладающий элементарными знаниями по химии, может это сделать.

Майор нервно взглянул на Эллиота.

— И это все, что нужно, чтобы получить синильную кислоту?

— Все. Да вы сами можете легко проверить мои слова по любому учебнику. Меня смущает другое… Может быть, вы объясните мне? Вы говорите, что этот флакон был в ванной комнате. Ладно, я уже готов к любому сюрпризу. Но не хотите же вы сказать, что он стоял в ванной так, словно это тюбик с зубной пастой или крем для бритья?

Майор только развел руками. Его самого мучил тот же вопрос.

— Что — то неладно в этом доме, — проговорил Хардинг, обводя взглядом холл. — Все тут так красиво и в то же время что то не так. Я здесь человек посторонний и чувствую это. А теперь… если не возражаете, я пойду, попрошу слугу принести мне глоток виски и буду молить всех святых, чтобы в нем не оказалось какой — нибудь неожиданной добавки.

Его шаги отдались в холле гулким эхом. Вздрогнуло пятно света, падавшее на столик, вздрогнул и яд, налитый во флакон. Наверху лежал в горячке человек с сотрясением мозга, а здесь, внизу, стояли, переглядываясь, два следователя.

— Нелегкое дело, — сказал майор Кроу.

— Нелегкое, — кивнул Эллиот.

— Существуют две возможности, инспектор. Два надежных, солидных следа. Возможно, утром Эммет придет в себя и расскажет нам, что же произошло. Кроме того, существует кинопленка (завтра к вечеру она будет проявлена, у нас в Содбери Кросс есть человек, знающий толк в этом деле), которая точно покажет, что происходило во время спектакля. Не знаю, что еще у нас остается кроме этого — заметьте, что я сказал: у вас. Я должен буду заняться другими делами. С завтрашнего дня, даю вам честное слово, в эту историю я вмешиваться не буду. Это дело остается за вами и, надеюсь, доставит вам немало удовольствия.

Дело не могло доставить Эллиоту удовольствия по ряду причин. Однако, долг требовал, чтобы он им занимался, а пока что все сводилось к одному выводу, столь же ясному и очевидному, как отпечатки пальцев: Марк Чесни был убит, судя по всему, одним из людей, живущих в этом доме.

Тем не менее, все они имели как будто неопровержимое алиби.

Кто же в таком случае совершил преступление? И как оно было совершено?

— Во всем этом я отдаю себе отчет, — сказал майор. — Продолжайте, однако, продвигаться вперед и разберитесь во всем. В любом случае, у меня есть четыре вопроса моего собственного изобретения, и я готов тут же выложить двадцать фунтов любому, кто смог бы мне на них ответить.

— Что же это за вопросы, сэр?

Майор Кроу на мгновенье забыл о своем официальном положении, о своем достоинстве. Его голос перешел почти на крик.

— Зачем зеленая коробка конфет была подменена на синюю? Что означает история с этими проклятыми часами? Какого же на самом деле роста был незнакомец в цилиндре? И чего ради, черт побери, чего ради Чесни резвился с этой южноамериканской стрелой, которую никто в глаза не видел ни до этого ни после?

Третий взгляд сквозь очки

На следующий день в одиннадцать часов утра инспектор Эллиот остановил машину перед отелем «Бо Неш», расположенным напротив входа в римские бани.

Тот, кто сказал, что в Бате всегда моросит дождь, нагло оклеветал этот живописный город, где высокие старинные дома кажутся степенными матронами, глядящими слепыми глазами окон на поезда и автомобили. Правда, если уж быть совершенно точным, именно в это утро дождь и впрямь лил, как из ведра. Входя в холл отеля, Эллиот был настолько угнетен, что чувствовал: если он сейчас же не поделится с кем — нибудь своими заботами, то тут же отправится к старшему инспектору Хедли, чтобы отказаться вести это дело.

Этой ночью он почти не спал. Он встал в восемь утра и занялся рутинной процедурой расследования. Однако и это не помогло ему прогнать воспоминание о Вилбуре Эммете с перевязанною бинтами головой, катающегося в бреду по постели и бормочущего сквозь зубы какие — то невнятные слова. Эта кошмарная картина была последним впечатлением прошлой ночи.

Эллиот подошел к дежурному и спросил, как ему найти доктора Гидеона Фелла.

Доктор Фелл был наверху, в своем номере. Учитывая довольно позднее время дня, приходится с чувством некоторого стыда сообщить, что доктор Фелл только что проснулся. Эллиот застал его сидящим за столом в широченном французском халате, с сигарой в зубах, чашкой кофе в одной руке и детективным романом — в другой. Очки держались на носу с помощью широкой черной ленты.

Усы его были взъерошены, челюсти тяжело двигались, фланелевый халат, расшитый голубыми цветами, вздрагивал от глубоких вздохов; доктор пытался догадаться, кто окажется убийцей… Однако при виде Эллиота он резко поднялся, едва не перевернув стол, словно Левиафан, выныривающий из — под подводной лодки. На его лице засияла такая радостная и гостеприимная улыбка, что у Эллиота на душе стало легче.

— Привет! — воскликнул доктор Фелл, протягивая руку. — Что за приятный сюрприз! Рад вас видеть! Да садитесь же, садитесь! И выпейте, обязательно выпейте! Как у вас дела?

— Инспектор Хедли сказал мне, где я смогу найти вас, доктор…

— Отлично, — произнес доктор с коротким смешком и откинулся на спинку стула, разглядывая гостя так, словно это какое — то невиданное любопытное явление природы. — Я тут принимаю воды. Звучит здорово: гладко, красиво, наводит на мысль о самых разнообразных возможностях. «По широкому морю вперед мы плывем, рассекая соленую воду». Однако, честно говоря, после десятой или двенадцатой кружки желание петь у меня возникает крайне редко.

— Неужели так уж обязательно пить ее в таких количествах?

— Любые напитки следует употреблять в таких количествах, — энергично кивнул доктор. — Если не можете делать с размахом, лучше вообще не делайте. А вы как себя чувстваете, инспектор?

Эллиот, собравшись с духом, признался:

— Бывало и хуже.

— О, вот как! — воскликнул доктор. Радостное оживление исчезло с его лица, он обеспокоился. — Наверное, приехали по делу Чесни?

— А вы уже слыхали о нем?

— Гм! Да, — вздохнув, проговорил доктор. — Официант в здешней столовой, отличный парень — кстати, глухой, как пень, но научившийся все разбирать по движениям губ — рассказал мне сегодня утром обо всем. Он узнал от молочника, а тот не знаю уж от кого. Кроме того, я… ладно, вам — то я могу сказать, что был знаком с Чесни. — Доктор выглядел несколько озабоченным. Он потер ладонью короткий блестящий нос и продолжал: — Познакомился с ним и с его семьей на одном приеме месяцев шесть назад. А недавно получил от него письмо.

Доктор снова замялся.

— Если вы знакомы с его семьей, — медленно проговорил Эллиот, — тем лучше. Я приехал не просто попросить консультацию по делу — речь идет и о личной моей проблеме. Не знаю, какая муха меня укусила и что делать дальше, но поделать ничего не могу. Вы знакомы с Марджори Вилс, племянницей Чесни?

— Да, — ответил Фелл, вглядываясь в инспектора маленькими проницательными глазками.

Эллиот вскочил на ноги.

— Я влюбился в нее! — выкрикнул он.

Он сам понимал, что должен выглядеть смешным, выкрикивая в лицо доктору эту новость, и покраснел до корней волос.

Если бы в этот момент доктор Фелл засмеялся или счел нужным понизить голос до интимного шепота, шотландское щепетильное чувство достоинства Эллиота, вероятно, взяло бы верх и он ушел. Ничего не смог бы с собой поделать — такой уж у него характер. Однако доктор Фелл лишь утвердительно кивнул.

— Понять можно, — заметил он с оттенком чуть удивленного сочувствия в голосе. — И что же?

— Я ее всего два раза и видел, — снова выкрикнул Эллиот, глядя прямо перед собой и решившись выложить все до конца. — Однажды в Помпее и еще раз в… пока неважно где. Как я уже сказал, сам не знаю, какая муха меня укусила. Я ее не идеализирую. Когда я вчера приехал сюда, я же почти уже не помнил ни ее, ни тех двух встреч. И, вообще, есть доводы предполагать, что она отравительница и насквозь лживое существо. Но тогда я встретил ее в одном из уголков Помпеи (я очутился там в связи с одним делом), и она стояла с непокрытой головой, залитая солнцем, а я глядел на нее, а потом повернулся и убежал. Может быть, на меня так подействовало то, как она двигалась или говорила или поворачивала голову, — не знаю. У меня не хватило смелости подойти и познакомиться с ними — то, что наверняка сделал бы этот самый Хардинг. Не знаю почему, но он мне не понравился. Клянусь вам, не потому, что я услышал, как они обсуждали вопрос о его женитьбе на Марджори. Об этом я если и думал, то только для того, чтобы сказать себе, что мне еще раз не повезло, и оставить все, как есть. Единственное, в чем я отдавал себе отчет, было то, что, во — первых, я влюблен в нее, а, во — вторых, что мне надо выбить из головы даже мысль об этом. Вы, наверное, не поймете меня.

В комнате на мгновенье наступило молчание. Слышен был только шум дождя да тяжелое, с одышкой, дыхание доктора Фелла.

— Неважного вы обо мне мнения, — строго проговорил доктор, — если считаете, что я не способен вас понять. Продолжайте.

— Что ж, доктор, это все. Я не могу выбросить из головы мысль о ней.

— Но это не все, правда ведь?

— Правда. Вы хотите знать, где я встретился с нею во второй раз. В этом было что — то фатальное. Я нутром чувствовал, что это не может не случиться. Вы однажды встречаете человека, стараетесь забыть о нем, бежите от него, а судьба вновь вас с ним сталкивает. Второй раз я ее увидел ровно пять дней назад в небольшой аптеке возле набережной принца Альберта. В Помпее я услыхал, как мистер Чесни упомянул название парохода, на котором они собирались возвращаться на родину, и дату отплытия. Сам я уехал из Италии на следующий день и вернулся в Англию на неделю раньше, чем они. В прошлый четверг я случайно оказался вблизи набережной принца Альберта, расследуя одно дело. — Эллиот на секунду умолк. — Я и правду — то говорить разучился, не так ли? — спросил он с горечью. — Правильно, именно этот день я выбрал, чтобы побывать в районе порта, сознательно, но все остальное было случайностью… можете судить сами. Книга регистрации продажи ядов в этой аптеке выглядела подозрительно. Судя по всему, владелец аптеки продавал их больше обычного, поэтому я и оказался там. Войдя в аптеку, я потребовал регистрационную книгу для проверки. Мне немедленно принесли ее, а, чтобы я мог спокойно заниматься предоставили небольшую каморку, отделенную от остальной аптеки заставленной рядами бутылок полкой. Пока я сидел, погрузившись в чтение, в аптеку вошла покупательница. Я не видел ее, так же как и она не могла видеть меня, однако, я сразу же узнал ее голос. Это была Марджори Вилс, и она просила продать ей цианистого калия для «занятий фотографией».

Эллиот снова умолк.

Сейчас он не видел номера в отеле «Бо Неш». Перед его глазами была полутемная в вечерних сумерках аптека, он ощущал удушливый запах лекарств. По другую сторону стойки висело засиженное мухами зеркало, и он видел в нем отражение Марджори Вилс, подходящей к прилавку, чтобы попросить цианистого калия «для занятий фотографией».

— Вероятно, учитывая мое присутствие, аптекарь начал настоятельно расспрашивать ее, для чего ей нужен цианистый калий и как она собирается его использовать. Судя по ответам, она разбиралась в фотографии примерно так, как я в санскрите. Совсем уже запутавшись, она случайно взглянула в зеркало. Вероятно, она увидела меня, хотя взгляд ее был беглым и уверенности в этом у меня нет и сейчас. Внезапно она сказала аптекарю, что он… впрочем, это уже неважно — и выбежала из аптеки. Хорошенькое дельце, а? — с яростью закончил Эллиот.

Доктор Фелл промолчал.

— Почти уверен, что у этого аптекаря руки не слишком чисты, — размеренно продолжал Эллиот, — хотя доказать ничего не удалось. И в довершение всего Хедли поручил мне, именно мне, дело об отравлении в Содбери Кросс, обо всех деталях которого я, слава богу, еще раньше читал в газетах.

— Вы не отказались вести дело?

— Нет, доктор. Как бы я мог это сделать? Как бы я мог отказаться, не рассказав, во всяком случае, Хедли всего, что мне было известно?

— Гм!

— Да, я понимаю. Вы думаете, что меня следовало бы выгнать из полиции, и вы совершенно правы.

— Господи помилуй, что вы! — широко раскрыв глаза, сказал Фелл. — Ваша щепетильность не доведет вас до добра. Перестаньте говорить ерунду и рассказывайте дальше.

— Этой ночью, по дороге в Содбери Кросс, я размышлял о том, как же мне выбраться из этой ситуации. Приходили в голову и такие мысли, о которых утром я не мог вспомнить без содрогания. Думал, например, о том, чтобы систематически скрывать все улики, которые будут против нее собраны. Думал даже о том, чтобы бежать вместе с нею куда — нибудь на тихоокеанские острова.

Эллиот сделал паузу, но Фелл только сочувственно кивнул, и Эллиот, испытывая огромное облегчение, заговорил снова.

— Я надеялся, что начальник полиции (это майор Кроу) ничего не заметит. Однако мое поведение с самого начала показалось ему странным, и он уже несколько раз вмешался в мои действия. Хуже всего было, когда она чуть не узнала меня. До конца ей это не удалось — я хочу сказать, что она не узнала во мне человека из зеркала в аптеке. Однако она знает, что где — то уже видела меня, и пытается вспомнить где. А в общем — то я намерен вести дело непредубежденно (скользкий я для этого выбрал путь, верно?), так, как вел бы его в любом другом случае. Не знаю, удастся ли мне это. Но, как видите, к вам я уже пришел.

Доктор Фелл задумчиво проговорил:

— Скажите, оставляя в стороне дело отравленных конфет, есть у вас какие — то основания подозревать ее в убийстве Марка Чесни?

— Нет! Как раз наоборот. У нее совершенно неопровержимое алиби.

— Тогда о чем, черт побери, речь? Что вам еще надо для счастья?

— Не знаю, доктор, честное слово, не знаю. Может быть, все из — за того, что в этом деле есть что — то странное, скользкое и дурно пахнущее, в нем не за что ухватиться. С самого начала это не следствие, а шкатулка с сюрпризами.

Доктор Фелл, откинувшись назад, несколько раз затянулся дымом сигары с выражением глубочайшей сосредоточенности на лице. Затем он опустил плечи, встряхнулся и, словно для того, чтобы придать больший вес своим словам, сделал еще одну глубокую затяжку.

— Давайте проанализируем вашу эмоциональную проблему, — сказал он. — Увиливать от нее я не собираюсь. Это может быть мимолетное чувство, а может быть и истинная любовь — в любом случае я хочу задать вам один вопрос. Предположим, что эта девушка — убийца. Спокойно! Я сказал только: предположим, что она — убийца. Что ж, это такое преступление, которое трудно простить — даже если всеми силами стараться это сделать. Такое преступление неестественно, оно предполагает отклонение от нормы, и иметь в доме совершившего его человека примерно так же безопасно, как держать в нем кобру. Хорошо. Предполагая, что девушка виновна… Вы предпочли бы знать об этом?

— Не знаю.

— И все же — согласны вы, что лучше знать правду?

— Мне кажется, что да.

— Хорошо, — кивнул Фелл, снова пуская клубы густого дыма. — Тогда взглянем на вопрос с другой стороны. Предположим, что эта девушка совершенно невиновна. Нет, не надо облегченных вздохов, даже романтики должны оставаться практичными. Предположим, что эта девушка совершенно невиновна. Как вы поступите?

— Не понимаю вас, доктор?

— Разве вы не сказали, что влюблены в нее? Теперь смысл вопроса дошел до Эллиота.

— О, тогда можете исключить меня из этой истории. Я не строю иллюзий насчет того, что у меня могли бы быть какие — то шансы. Если бы вы видели выражение ее лица, когда она смотрит на Хардинга! Я видел его. Признаюсь, доктор, что самым трудным для меня этой ночью было быть справедливым к Хардингу. Я против него, строго говоря, ничего не имею — похоже, что он неплохой парень. Знаю только, что в его манерах есть что — то, от чего у меня зубы начинают скрипеть каждый раз, когда я с ним разговариваю. — Эллиот снова почувствовал, как у него начинают гореть уши. — К слову сказать, какие только сцены ни разыгрывались этой ночью в моем воображении. Видел, например, как я драматически предъявляю Хардингу обвинение в преступлении (да — да, с наручниками и всем прочим), а она глядит на меня полными восторга и благодарности глазами. Только все это — чушь собачья. Хардинг — счастливчик, каких я в жизни не видывал. Невозможно обвинить человека в преступлении, если он сидел вместе с двумя другими людьми в одной комнате, а убийца действовал у них на виду в другой. Может быть, Хардинг и попытался втереться в дом богатой наследницы (мне лично кажется, что да), но так нередко делается на этом свете. До встречи с Чесни в Италии Хардинг и не слыхивал о Содбери Кросс, так что можете забыть о нем, а заодно отправить ко всем чертям и меня.

— Помимо щепетильности, — с критическим видом заметил доктор Фелл, — вам следовало бы еще избавиться от вашей проклятой скромности. Это великолепное свойство души, но ни одна женщина его не терпит. Ладно, не будем об этом. Ну, и как?

— Что — как?

— Как вы теперь чувствуете себя?

И тут Эллиот внезапно обнаружил, что чувствует себя лучше: настолько лучше, что ему хочется выпить чашку кофе и закурить. У него словно бы стало легче на душе. Непонятно почему, но даже номер гостиницы вдруг приобрел другие краски.

— Вот — вот! — воскликнул доктор, потирая переносицу. — Так что мы будем делать? Вы забываете, кажется, что очень бегло представили мне дело и что от волнения — впрочем, вполне понятного — большая часть ваших стрел пролетела мимо. Итак, что же вы собираетесь предпринять? Выставить себя на посмешище, вернуться в Лондон и попросить у Хедли разрешения отказаться от дела? Или хотите, чтобы мы разобрались в фактах и выяснили, что же произошло? Я к вашим услугам.

— Да! — выкрикнул Эллиот. — Да, бога ради!..

— Хорошо. В таком случае садитесь — ка, — серьезно проговорил доктор, — и будьте добры рассказать мне обо всем поподробнее.

Рассказ занял около получаса, и Эллиот, на сей раз полностью владея собой, сумел изложить все до малейших подробностей. Закончил он на флаконе с синильной кислотой, найденном в ванной.

— …и это, в общих чертах, все, если не считать того, что мы проторчали там до трех часов утра. Все говорят, что к синильной кислоте не имеют никакого отношения, клянутся, что не знают, откуда она могла появиться в ванной, и уверяют, что еще перед обедом ее там не было. Кроме того, я зашел повидать Вилбура Эммета, но он, естественно, еще не в том состоянии, чтобы чем — то помочь нам.

Эллиот вновь ясно увидел комнату — такую же аккуратную, но лишенную привлекательности, как и сам Эммет. Вспомнил его вытянувшееся на постели длинное сухощавое тело, резкий электрический свет, бутылочки и галстуки, в идеальном порядке разложенные на туалетном столике. На письменном столе куча конвертов и счетов, а рядом с ними корзинка, в которой Эммет хранил целый набор каких — то шприцев, ножниц и прочих инструментов, напомнивших Эллиоту операционную. Зато оранжево — красный цвет обоев невольно наводил на мысль о персиках.

— Эммет говорил много, но я не мог разобрать ни единого слова, изредка только ясно выговаривал: «Марджори!», начинал метаться и тогда приходилось его успокаивать. Вот и все, доктор. Я до последней мелочи рассказал вам все, что знаю, и теперь задаю себе вопрос: сможете ли вы что — то отсюда извлечь? Сможете ли вы объяснить, что же творится во всем этом проклятом деле?

Доктор Фелл медленно и выразительно кивнул.

— Думаю, что да.

— Однако прежде всего, — продолжал доктор, угрожающе тыкая в сторону Эллиота своей сигарой, — мне хотелось бы выяснить одну деталь, которую либо я не понял, либо вы изложили ее намеренно неясно. Речь идет о финале спектакля, устроенного Чесни. Чесни открывает дверь, чтобы сообщить, что представление окончено. Помните эту сцену?

— Да, доктор.

— Профессор Инграм говорит: «Между прочим, кем был ваш коллега столь жуткого вида?» На это Чесни отвечает: «О, просто Вилбур, он помог мне все устроить». Правильно?

— Да, совершенно правильно.

— Помимо мисс Вилс, есть у вас свидетели того, что все было именно так? — настойчиво спросил доктор. — Другие подтверждают эту деталь?

— Да, доктор, — ответил заинтригованный Эллиот. — Беседуя с каждым, я расспрашивал и об этом.

Цвет лица доктора несколько изменился. Он сидел с сигарой в руке и приоткрытым ртом, беспокойно поглядывая на собеседника. Каким — то свистящим шепотом, похожим на звук ветра, проносящегося перед поездом в туннеле метро, он произнес:

— Черт возьми! Это очень плохо.

— Что, собственно, плохо?

— Возьмите список десяти вопросов Чесни и еще раз внимательно прочтите его, — взволнованно продолжал Фелл. — Неужели вы сами не видите, что именно здесь так неладно?

С чувством растущего беспокойства Эллиот снова и снова перечитывал список вопросов.

— Нет, доктор, я и впрямь ничего здесь не нахожу. Может быть, у меня сейчас мозги не работают…

— Не «может быть», а точно, — серьезно уверил его доктор. — Да посмотрите же! Сосредоточьтесь! Разве вы не видите, что Чесни задает один совершенно ненужный и абсурдный вопрос?

— Который?

Вопрос номер четыре: «Какого роста был человек, вошедший в кабинет из сада?» Подумайте! Он представляет часть короткого списка заранее приготовленных и обдуманных вопросов — вопросов хитрых, рассчитанных на то, чтобы обмануть отвечающих. Тем не менее, еще даже не попытавшись услышать ответ на него, Чесни сообщает, кто именно был тот человек. Вы уловили мою мысль? По словам мисс Вилс, если вы правильно мне их передали, рост Вилбура Эммета был известен вам. Да это и понятно: они жили рядом с ним, ежедневно видели его. Следовательно, с того момента, как зрителям стало известно, кто был таинственный незнакомец, они никак не могли ошибиться в ответе на вопрос номер четыре. Чего же ради Чесни портит всю игру, заранее подсказывая правильный ответ на поставленный им же самим вопрос?

Эллиот, чуть поразмыслив, заметил:

— Не будем все — таки слишком спешить. А что если и тут кроется какая — то ловушка? Предположим, что Чесни велел Эммету (профессор Инграм высказывал такое предположение) скорчиться под широким плащом так, чтобы выглядеть сантиметров на десять ниже своего роста. Зрители могли попасться в западню. Зная, что речь идет об Эммете, они на вопрос о его росте ответили бы недолго думая, — метр восемьдесят, в то время как, скорчившись под плащом, он имел бы всего метр семьдесят.

— Это возможно, — нахмурившись, ответил Фелл. — Положа руку на сердце, должен признать, что в этом дельце ловушек даже больше, чем вы это себе представляете. Однако в скорчившегося под плащом Эммета… я, инспектор, честно говоря, не верю. Единственный способ, которым человек может убавить себе десять сантиметров роста, это согнуть ноги в коленях и передвигаться коротенькими шажками. Я не верю, чтобы кому — то удалось это сделать так, чтобы зрители не обратили внимание на его необычный вид и странную походку. А ведь все, наоборот, говорят о том, что вид у незнакомца был подтянутый и надменный. Все, конечно, возможно, однако же…

— Вы хотите сказать, что, несмотря ни на что, рост того человека был действительно метр семьдесят?

— Существует и другая возможность, — суховато проговорил доктор, — его рост мог быть и впрямь метр восемьдесят. Не забывайте, что это подтверждают два свидетеля. Каждый раз, когда профессор Инграм не соглашается с ними, вы автоматически верите ему. Может быть, вы и правы, но не будем… гм!.. не будем впадать в ошибку, считая, что профессор Инграм — что — то вроде пифии, оракула или библейского пророка.

Эллиот снова задумался.

— Возможно, — заметил он, — что мистер Чесни был взволнован или растерян, и имя Эммета вырвалось у него непроизвольно.

— Вряд ли, учитывая, что тут же он позвал Эммета, крикнув, что уже можно войти, и явно растерялся, когда тот не появился. Гм, нет! Не верится мне в это, инспектор. Иллюзионист не раскрывает так легко своих карт, не теряется и не показывает публике потайную дверцу, через которую исчезал его ассистент. Чесни, на мой взгляд, не принадлежал к числу людей, от которых этого можно ожидать.

— На мой взгляд тоже, — согласился Эллиот. — Но что же тогда нам остается? Новая загадка вдобавок к тем, что уже были? Вы хоть что — нибудь можете разобрать в этом деле?

— Многое. Вы уже поняли, как, по мнению Чесни, были отправлены конфеты миссис Терри?

— Нет, доктор. Чтоб мне провалиться, нет! Как?

Доктор Фелл заворочался в кресле. Он с огорченным выражением лица махнул рукой, что — то пробормотал себе под нос и лишь потом начал протестующим тоном:

— Слушайте, я решительно не желаю играть роль напыщенного оракула, стремящегося любой ценой выказать свое превосходство. Терпеть не могу подобный род снобизма и всегда буду бороться с ним. Однако, должен сказать, что ваши переживания вредно влияют на умственные способности. Давайте — ка проанализируем проблему конфет, отравленных у миссис Терри. Какие данные у нас есть? Какие факты мы должны принять за установленные? Во — первых, конфеты были отравлены в какой — то момент 17 июня. Во — вторых, они были отравлены кем — то, заходившим в этот день в магазин, либо мисс Вилс, воспользовавшейся для этого Френки Дейлом. Установлено ведь, что вечером 16–го числа яда в конфетах еще не было, поскольку миссис Терри как раз в это время взяла пригоршню конфет для ребят. Верны эти утверждения?

— Да.

— Абсолютно ложны, — сказал доктор Фелл. — Чушь! Я отрицаю, — продолжал он с жаром, — что конфеты были отравлены обязательно 17 июня. Отрицаю также, что они были отравлены кем — то, заходившим в этот день в магазин. Если не ошибаюсь, майор Кроу набросал в общих чертах метод, с помощью которого убийца легко мог подбросить отравленные конфеты в стоявшую на прилавке открытую коробку. Согласно этой гипотезе, убийца вошел в магазин, спрятав несколько отравленных конфет в руке или в кармане, отвлек внимание миссис Терри и бросил их в коробку. Разумеется, это достаточно просто и так могло быть. Но, может быть, это уж слишком просто для такого ловкого убийцы, как наш? Ведь тут список подозреваемых сразу ограничивается теми, кто заходил в магазин в определенный день. Разрешите предложить в тысячу раз лучший способ. Приготовьте точный дубликат открытой коробки, стоящей на прилавке. Вместо того, чтобы, как болван, отравлять верхний слой, положите десяток отравленных конфет на дно коробки. Пойдите в магазинчик миссис Терри и замените одну раскрытую коробку другой. В этот день никто и не прикоснется к отравленным конфетам. Напротив! Дети, как правило, не очень покупают конфеты с начинкой. Они предпочитают карамель или жевательную резинку — ведь их за те же деньги дают гораздо больше. Следовательно, конфеты пролежат несколько дней, а то и целую неделю, прежде чем кто — то дойдет до отравленного слоя. Соответственно, отравителю вовсе нет нужды появляться в день, когда о преступлении станет известно. В какой бы день ни были отравлены конфеты, держу пари, что это случилось еще до рокового 17 июня.

Эллиот подошел к окну, поглядел на дождь и обернулся к собеседнику.

— Да, но… Прежде всего: нельзя же ходить по улицам с раскрытой коробкой конфет, верно? И заменить ее, как ни в чем не бывало, на другую…

— Это вполне возможно, — ответил Фелл, — если у вас есть чемоданчик иллюзиониста. Прошу прощения, друг мой, но мне кажется, что этот чемоданчик объясняет все. Они работают (поправьте меня, если я ошибусь) с помощью кнопки, встроенной в кожаную ручку. Если нажать на кнопку, чемодан захватывает все, что под ним находится. Но, разумеется, им можно воспользоваться и с обратной целью. Положите что — то внутрь чемодана, нажмите на кнопку, открывающую дно, и оставьте то, что было внутри, в нужном вам месте. Доктор Фелл сделал несколько пассов фокусника, с безутешным видом вздохнул и уже серьезно продолжал:

— Да, мальчик мой. Боюсь, что так оно и было, иначе этот чемоданчик не оказался бы замешанным в нашу историю. Убийца, как вы и сказали, не стал бы разгуливать с раскрытой коробкой конфет и рисковать попасться при ее подмене. Вот тут — то на сцене и появляется наш чемоданчик. Преступник входит в магазин миссис Терри с коробкой отравленных конфет на дне чемодана. Пока внимание миссис Терри чем — то отвлечено, он нажимает кнопку и эта коробка оказывается на прилавке. После этого он ставит чемодан на прежнюю, безобидную коробку, и она исчезает внутри чемодана. И все это происходит за время, которое нужно, чтобы снять блок «Плейерс» или «Голд Флейк» с полки. Похоже, что Марк Чесни разгадал этот трюк. Чтобы продемонстрировать, как были подменены коробки, он заказал в Лондоне аналогичный чемодан. А вчера ночью Чесни применил тот же прием… и никто ничего не заметил.

Наступило молчание, а потом Эллиот, глубоко вздохнув, сказал:

— Спасибо.

— Что?

— Я говорю: спасибо, — улыбнувшись, повторил Эллиот. — Вам удалось вправить мне мозги — пусть даже не без помощи, если можно так выразиться, подзатыльника.

— Благодарю, инспектор, — не без легкого удовлетворения ответил доктор.

— Но вы отдаете себе отчет, что, как бы там ни было, это объяснение оставляет нас в еще худшем положении, чем мы были. Согласен, что оно более разумно и лучше объясняет известные нам факты, но оно лишает нас единственных конкретных следов, которые у нас были. Мы теперь не имеем ни малейшего понятия о том, когда были отравлены конфеты — разве что можем сказать, что это, по всей вероятности, случилось когда угодно, кроме того единственного дня, которым в течение четырех месяцев интересовалась полиция.

— Сожалею, что испортил вам всю кухню, — встряхнув головой и словно извиняясь, сказал доктор. — Однако… какого черта! Будь у вас такой же зловредный склад ума, как у меня, вы бы чувствовали себя как кошка, почуявшая запах мыши. И я не согласен, что наше положение ухудшилось. Напротив, этот след должен привести нас прямо к правде.

— Каким образом?

— Скажите, инспектор, вы родились в деревне или, по крайней мере, небольшом городке?

— Нет, доктор. Строго говоря, как раз наоборот. В Глазго.

— Ну вот, а я как раз в таком городишке, как этот, — с явным удовлетворением сказал доктор. — Давайте — ка еще раз оценим ситуацию. Убийца, неся безобидный с виду чемоданчик, входит в магазин. Предположим, что это кто — то, кого миссис Терри знает — в нашем случае это практически гарантировано. Вам приходилось сталкиваться со здоровым, инстинктивным любопытством деревенских лавочников — особенно таких любителей поболтать, как миссис Терри? Представьте, что вы зашли к ней с чемоданом. Она немедленно осведомилась бы: «Уезжаете, мистер Эллиот?» или «Решили съездить в Лондон, мистер Эллиот?» А если бы и не спросила, то подумала бы, потому что ваше появление с чемоданом выходило бы за рамки привычного — ведь, как правило, вы с чемоданом не ходите. Она бы обратила на это внимание. Если бы кто — то в течение недели перед преступлением заходил к ней с чемоданчиком, она, по всей вероятности, запомнила бы его.

Эллиот кивнул. У него, однако, было ощущение, что доктор Фелл, сосредоточенно глядевший на него, ждет чего — то еще.

— Разве что… — подсказал доктор.

— Ясно, — пробормотал Эллиот, глядя в залитое дождем окно. — Разве что убийца — человек, который обычно ходит с таким чемоданчиком, так что это не могло привлечь внимания миссис Терри.

— Приемлемая гипотеза, — проговорил доктор.

— Вы имеете в виду Джозефа Чесни?

— Все может быть. А есть еще кто — нибудь, кто часто ходит с чем — то вроде этого чемодана?

— Насколько мне известно, только Вилбур Эммет. У него есть чемоданчик примерно таких же размеров и вида, я его сам видел у него в комнате.

Фелл покачал головой.

— Только Вилбур Эммет. Только Вилбур Эммет, говорит этот молодой человек. Клянусь всеми богами Олимпа! Да ведь ясно же, что как только Кроу и Боствик отделаются от своей навязчивой идеи, они немедленно ухватятся за Эммета. Подозреваю, судя по вашему рассказу, что профессору Инграму эта мысль уже пришла в голову, и он нас встретит ею, как только мы появимся в «Бельгард». Если основываться на тех уликах, которые у нас есть, единственный человек, который мог совершить преступление, это Вилбур Эммет. Хотите знать — почему?

Эллиоту не раз приходило в голову, что доктор Фелл — человек, с которым совершенно невозможно разговаривать, скажем, с утра — до того, как вы вполне оправитесь от вчерашней выпивки. Мозг доктора работал, приходя к столь неожиданным выводам и делая такие стремительные повороты, что за ним трудно было угнаться. Оставалось смутное впечатление потока звучных слов и словно бы шума крыльев, а потом, неизвестно как, перед вами возникало стройное здание, возведенное по этапам, каждый из которых казался вам в данный момент абсолютно логичным, хотя впоследствии вы никак не могли вспомнить, в чем они состояли.

— Давайте, доктор! — сказал Эллиот. — Мне уже приходилось видеть, как вы это делаете, и…

— Послушайте, — с силой произнес Фелл. — Не забывайте, что в молодости я был учителем. Дня не проходило без того, чтобы мальчишки не пытались рассказать мне всякие сказочки с таким правдоподобием, уверенностью и ловкостью, равных которым мне не приходилось встречать и в кабинете следователя. Это дает мне огромное преимущество перед полицией. Просто мне гораздо чаще приходилось иметь дело с преднамеренной ложью. И мне кажется, что вы слишком уж безмятежно верите в невиновность Эммета. Естественно, мисс Вилс убедила вас в ней прежде, чем вы успели как следует подумать. Ради бога, не выходите из себя — она сделала это, надо полагать, без всякого умысла. Однако, как выглядит ситуация в действительности? Вы говорите: «Все в этом доме имеют алиби…», а это не так. Объясните, пожалуйста, в чем состоит алиби Эммета?

— Гм! — протянул Эллиот.

— По сути дела, Эммета никто не видел. Его нашли лежащим без сознания под деревом, и все немедленно решили: очевидно, он давно уже тут лежит. Однако, чем это доказано? Это же не то, что в случае вскрытия, когда можно установить время смерти. С таким же успехом все могло произойти как две — три минуты, так и десять секунд назад. Об алиби тут нет и речи. Эллиот задумался.

— Что ж, доктор, не буду отрицать, что эта мысль приходила и мне в голову. Если принять ее, то человеком в цилиндре был все — таки Эммет. Он точно сыграл порученную ему роль с единственной добавкой — отравленной капсулой, которую он заставил проглотить Чесни. После этого он нашел способ разбить себе голову (попытка, нанеся самому себе увечье, создать алиби — трюк не новый), демонстрируя, что он доктором Немо быть не мог.

— Совершенно верно. Следовательно?

— Для него это было легче, чем для кого бы то ни было, — крикнул Эллиот. — Не нужно было никаких хитроумных уловок, не нужно никого устранять или прибегать к чьей — то помощи. Только сыграть свою роль, заменив безобидную капсулу отравленной. Он был единственным, кто знал все подробности готовившегося спектакля. Был… — чем больше Эллиот думал, тем больше склонялся к неизбежному выводу. — Плохо, доктор, что я почти ничего не знаю об Эммете. Я даже ни разу не разговаривал с ним? Кто он? Что он из себя представляет? До сих пор мы и не думали подозревать его. Какой ему было смысл убивать Чесни?

— Какой ему было смысл, — как эхо повторил Фелл, — потчевать стрихнином тех ребятишек?

— Значит, чистое безумие?

— Не знаю. Вероятно, какой — либо другой мотив звучал бы более убедительно. Что же касается Эммета… — доктор, нахмурившись, ткнул сигару в пепельницу. — Я познакомился с ним на том же приеме, что и с Чесни. Смуглый молодой человек с темными волосами, багровым носом и голосом, заставляющим человека вспомнить тень отца Гамлета. Расхаживал там, что — то мурлыкая себе под нос и капал мороженым на брюки. Общее впечатление: «Бедняга Вилбур!» Что касается его физических данных… Цилиндр, плащ и все прочее подходят по размеру только Эммету или кому — нибудь еще.

Эллиот вытащил свой блокнот.

— Цилиндр седьмого размера — реликвия, принадлежавшая когда — то самому Чесни. Плащ принадлежал Эммету, обычный мужской размер — дождевики не подбирают по фигуре так, как костюмы. Резиновые перчатки из тех, что продаются у Вулворта за шесть пенсов, были аккуратно сложены в правом кармане плаща…

— И что же?

— Вот все данные, я получил их от Боствика. Эммет: рост метр восемьдесят, вес 78 килограммов, размер шляпы седьмой. Доктор Джозеф Чесни: рост метр семьдесят семь, вес 91 килограмм, размер шляпы седьмой. Джордж Хардинг: рост метр семьдесят два, вес 77 килограммов, размер шляпы 6 7/8. Профессор Инграм: рост метр семьдесят, вес 84 килограмма, размер шляпы 7 1/4. Марджори Вилс: рост метр пятьдесят пять, вес 50… впрочем, это уже не существенно. О ней речи быть не может, — спокойно и твердо произнес Эллиот. — Любой, кроме нее, мог воспользоваться этим нарядом, не выглядя при этом слишком уж странно — однако все, кроме Эммета, имеют железное алиби. Пока трудно, конечно, делать окончательные выводы, но похоже, что преступником может быть только Эммет. Непонятно лишь, что могло его на это толкнуть.

Доктор Фелл как — то странно взглянул на Эллиота. Впоследствии инспектор долго помнил этот взгляд.

— Психологи, — сказал доктор, — несомненно заявили бы, что Эммет страдает комплексом неполноценности. Стремление компенсировать этот комплекс выливается в болезненную жажду власти над жизнью людей. Должен признать, что эта черта была присуща многим отравителям. Джегадо, Цванцигер, Крим, Ван — де — Лейден — списку этому нет конца. Кроме того, я слыхал, что Эммет питает Безнадежную Страсть (с большой буквы) к мисс Вилс. В работе серых клеток мозга человека возможны любые вывихи — с этим я спорить не буду. Но возможно также, — тут доктор пристально взглянул на собеседника, — что Эммет играет совсем другую роль: роль марионетки.

— Марионетки?

— Да. Разве вы не видите, что чемоданчик иллюзиониста и преступление в кондитерской могут иметь совсем другое объяснение, — заметил Фелл. — Любопытно, инспектор, что в этом деле много сходства со случаем Кристины Эдмундс 1871 года. Мне всегда казалось, что из той истории следовало бы сделать кое — какие выводы.

Сомнение укололо Эллиота мгновенно и остро, как стрела, пронзающая мишень.

— Вы хотите сказать, доктор?..

— Что? — спросил Фелл с растерянным видом человека, вырванного из глубокого раздумья. — Нет, нет, нет! Господи! Я наверное неясно выразился. — Он отчаянно жестикулировал и явно хотел переменить тему разговора. — Хорошо, применим вашу теорию и возьмемся за работу. С чего начнем? Каким будет наш следующий шаг?

— Пойдем и посмотрим на кинопленку, — предложил Эллиот. — Разумеется, если вы хотите. Майор Кроу сказал мне, что местный фармацевт опытный кинолюбитель, который сам проявляет свои пленки. Он его разбудил на рассвете и заставил пообещать, что к полудню пленка будет готова. У него есть проектор, а сам он, по словам майора, человек вполне заслуживающий доверия. Мы с ним договорились встретиться в час дня. Черт возьми! — добавил он, взмахнув сжатым кулаком. — Это может решить вопрос. Правдивая картина того, что там происходило! Все, что мы хотим знать! Это кажется слишком прекрасным для того, чтобы быть правдой. А если с пленкой что — то случилось? Если на ней ничего не получилось? Если…

Он не мог знать, что ближайший час готовит ему один из величайших сюрпризов в его жизни. Пока доктор Фелл одевался, пока они ехали в Содбери Кросс, пока останавливались перед аптекой мистера Хобарта Стивенсона, Эллиот предчувствовал какую — то неожиданность, совершенно не догадываясь, откуда она придет на самом деле. С заднего сидения доктор Фелл, в измятом плаще и широкополой шляпе похожий на бандита, что — то успокаивающе толковал ему. Больше всего Эллиот боялся, что фармацевт испортил пленку, он уже почти убедил себя, что так и случилось.

Аптека Хобарта Стивенсона, расположенная на довольно угрюмой главной улице городка, сильно напоминала фотоателье. В витринах были выставлены пирамидки оранжевых коробочек с фотопленкой; из — за бутылочек с сиропом от кашля выглядывал фотоаппарат, а за ним виднелась доска с увеличенными стереотипными образцами снимков. Стоя у входа в аптеку, можно было видеть опущенные шторы на окнах магазина миссис Терри, гараж и станцию обслуживания автомобилей, несколько уставленных бутылками витрин, в центре улицы — фонтан. Улица казалась пустынной, несмотря на проносившиеся с шумом машины и силуэты, застывавшие по временам у витрин магазинов.

Когда они вошли, над дверью аптеки резко зазвонил колокольчик. Заведение Хобарта Стивенсона было несколько мрачноватым, насыщенным тяжелым запахом лекарств, который пробудил в памяти Эллиота воспоминание о другой аптеке. Тем не менее, тут было очень чисто, нигде, начиная от новенького диплома, висевшего на стене, и кончая набором разновесок возле весов на прилавке, не было ни пылинки. Хобарт Стивенсон, молодой упитанный мужчина в безупречно белом халате, вышел к ним из — за стойки.

— Инспектор Эллиот? — спросил он.

Он был настолько проникнут сознанием важности своей миссии, что его глаза невольно обратились к двери, как бы спрашивая: не надо ли запереть ее, чтобы сюда не мог проникнуть никто посторонний. Казалось, что каждый волосок у него дрожит от волнения. Внимательно всмотревшись в его лицо, Эллиот решил, что ему можно доверять.

— Познакомьтесь: доктор Гидеон Фелл, — сказал Эллиот. — Извините, что сегодня утром пришлось ни свет ни заря вытащить вас из постели.

— Не беда. Рад помочь вам — ответил Стивенсон.

— Отлично. Что с пленкой?

— Готова и ждет вас.

— Да, но… как она? Я хочу сказать — как она вышла?

— Неплохо, совсем неплохо, — чуть поразмыслив, ответил Стивенсон. Он протянул руки вперед, словно стараясь успокоить Эллиота. — Кое — где немного расплывчата, но в общем качество неплохое. Отнюдь. Отнюдь. — Затем он, не в силах уже сдержать возбуждение, добавил: — Надеюсь, что вы не рассердитесь, инспектор. Я один раз просмотрел пленку, чтобы проверить, как она получилась. Все сейчас готово, чтобы в любой момент начать просмотр. Должен сказать, что там оказались довольно примечательные вещи. Полагаю, что вы их назвали бы новыми следами.

Несмотря на то, что у Эллиота мурашки пробежали по коже, ответил он беззаботным тоном.

— Ах, вот как? Какие же?

— Новые следы, — с безграничным почтением в голосе повторил Стивенсон и огляделся вокруг. — Например, та штука, которую мистер Чесни взял со стола во второй раз и притворился, что пишет ею…

— Да?

— Как я уже сказал, надеюсь, что вы не будете сердиться… Мне пришлось подойти к экрану с увеличительным стеклом, чтобы окончательно убедиться. А потом все оказалось так просто, что мне до сих пор смешно.

— Да? Что же это было?

— Никогда не догадаетесь, — сказал (впрочем, без всякого смеха) Стивенсон — Это…

— Тсс! — прошипел доктор Фелл.

Его громкое шиканье слилось со звяканьем колокольчика. Дверь отворилась и вошел профессор Джилберт Инграм. Его лицо выражало глубокое удовлетворение. На нем был темный твидовый костюм и совершенно не шедшая к его полной фигуре кепочка. Эллиот, однако, обратил внимание не столько на вид профессора и его дружелюбный приветственный жест, сколько на атмосферу, которую он внес с собою. За то мгновенье, которое профессор стоял в дверях, словно все напряженное ожидание Содбери Кросс, все внимание, сосредоточенное на этой аптеке, ворвались сюда, как дуновение ветра. Снаружи вновь потемнело, начали собираться дождевые тучи.

Профессор Инграм затворил дверь.

— Добрый день, инспектор, — сказал он. — Доктор Фелл, если не ошибаюсь?

Фелл ответил дружелюбным ворчанием и профессор Инграм улыбнулся.

— Много слыхал о вас, доктор, и, по — моему, нас представляли друг другу на обеде месяцев шесть назад. Как бы то ни было, я много слыхал о вас от Чесни. Несколько дней назад он, кажется, писал вам?

— Да.

— В конце концов… — профессор, обратившись к Эллиоту, заговорил деловым тоном. — Никто, надеюсь, не упрекнет меня за то, что сегодня я немного проспал. Я бежал сюда бегом от самого дома. — Он несколько раз пропыхтел, чтобы показать, как он запыхался. — Мне кажется, ночью я слышал, как планировалось… просмотреть здесь у Стивенсона (Добрый день, Стивенсон!) одну пленку… Можно мне присоединиться к вам? Вы не будете возражать?

Атмосфера в комнате снова чуть — чуть изменилась. Эллиот бесстрастно ответил:

— Прошу извинить, сэр, но боюсь, что это невозможно.

— Но, инспектор…

— Прошу извинить меня, сэр. Мы и сами ее еще не видели. В соответствующее время вы, надо полагать, получите возможность просмотреть эту пленку.

Наступило молчание.

— Вам не кажется, инспектор, что это немного несправедливо по отношению ко мне? — чуть изменившимся тоном спросил профессор. — В конце концов, вы обратились ко мне, как к эксперту, за содействием, я помог вам, чем только мог, и мне казалось, вы первый признаете, что помог немало. Естественно, мне хотелось бы знать — был ли я прав.

— Сожалею, сэр.

Эллиот отошел к стойке, задев за часы. Взглянув влево, он различил свое отражение в висевшем на стене зеркале. На мгновенье совпадение потрясло его, пока он не сообразил, что наверное, всем фармацевтам приходится вешать такие зеркала, чтобы следить за покупателями, готовя лекарства в задней комнате. А сейчас он сам видел в зеркале глядящее на него с усмешкой лицо профессора Инграма.

— Ладно, неважно, — сказал профессор, вновь оживляясь и возвращаясь к своей обычной шумной и насмешливой манере разговаривать. — Ничего не остается, как придержать свое врожденное любопытство, хотя, по правде сказать, я получил хороший щелчок по своему тщеславию. — Он на минутку задумался. — Да, это так: тщеславию. Тем не менее, если не возражаете, я кое — что куплю и обещаю, что сразу же после этого уйду. Стивенсон, дайте мне пачку лезвий для бритья — тех же, что обычно. И коробочку таблеток от кашля. Да, вот тех. О, и еще вот те… — Он двигался вдоль стойки, продолжая говорить с предельной серьезностью. — Надо будет сходить в «Бельгард». Во — первых, нужно помочь с устройством похорон, а потом не исключено, что Эммет пришел уже в сознание.

— Послушайте! — проговорил доктор Фелл. Сказано это было так неожиданно и резко, что все вздрогнули. Каждый испытывал странное ощущение, как будто кто — то вдруг сзади схватил его за плечо.

— У вас есть какая — то теория? — спросил с жадным интересом доктор.

— О! — воскликнул Инграм, наклонившись, чтобы показать на какой — то предмет под стеклом витрины. Затем он резко выпрямился. — Если бы и была, то тут не время и не место излагать ее, не так ли, доктор?

— Тем не менее…

— Тем не менее! Вы, доктор, человек разумный, полагаю, что вам можно довериться. — Сейчас профессор игнорировал Эллиота так же, как он отнесся бы к стоявшему в углу манекену из папье — маше. — Сегодня ночью я сказал инспектору и повторил это несколько раз всем, что они неверно подходят к делу, что не принимают во внимание единственный важный фактор. Я имею в виду, разумеется, движущий мотив. — Лицо Инграма покраснело от напряжения. — Я не собираюсь начинать сейчас дискуссию, а хочу лишь задать один вопрос: вы слыхали об одном из самых сильных, какие только известны психологам мотивов убийства, который можно было бы, пожалуй, назвать жаждой власти над человеческой жизнью?

— Черт!.. — вырвалось у Фелла.

— Что, что?

— Ничего, прошу прощения, — немного смущенно ответил доктор. — Не думал, что так быстро придется столкнутся с этим.

— Вы отрицаете эту возможность? Скажите, вы верите в то, что вчерашнее преступление и преступление в магазине миссис Терри совершены различными людьми?

Доктор Фелл нахмурился.

— Нет. Напротив, я почти убежден, что их совершил один и тот же человек.

— Отлично. Тогда где вы найдете другое связующее их звено? Какой может существовать другой правдоподобный мотив?

Громко звякнул кассовый аппарат. Получив покупку, профессор обернулся и посмотрел на Фелла так, словно обертка пакета навела его на новые мысли.

— Могу лишь повторить: это единственный мотив, подходящий к обоим преступлениям. Убийца ничего не выигрывал, убив бедного Френки Дейла и чуть не убив ребятишек Андерсона. Он ничего не выигрывал, убив Марка Чесни. Я имею в виду — материально. Все мы знаем, что как Марджори, так и Джо Чесни, получат по наследству крупные суммы. Убийца, однако, — глаза профессора расширились, — не выигрывает ничего. Однако, мне, пожалуй, лучше перестать болтать и отвлекать вас от ваших важных дел. До свидания, доктор Фелл. До свидания, Стивенсон. До свидания.

Выходя, он не плотно притворил дверь. Запах сырого, свежего воздуха и мокрых листьев ворвался в комнату, вытесняя запах лекарств. Доктор Фелл насвистывал сквозь зубы «Aupres de ma blonde», а Эллиот, хорошо знакомый с этим симптомом глубокого раздумья, молча ждал.

Наконец, доктор, подняв свою трость, указал на дверь.

— Уверяю, я не сторонник того, чтобы истолковывать все в дурную сторону, — сказал он. — Тем не менее, есть у него алиби?

— Неопровержимое. Беда в том, что алиби есть у них всех. И алиби эти во всех случаях, кроме одного, состоят в том, что есть люди, видевшие каждого из них и готовые присягнуть в этом. В том единственном случае, о котором я упомянул, алиби основано на показаниях часов, которые нельзя было подвести.

Эллиот умолк, внезапно вспомнив, что разговаривает в присутствии постороннего человека — Хоберта Стивенсона. Он готов был поклясться, что во время его речи на лице Стивенсона мелькало выражение неподдельного наслаждения. Сейчас фармацевт, вновь обретя свою профессиональную серьезность, молчал с видом человека, получившего доступ к глубочайшей тайне.

Вопрос Эллиота прозвучал резче, чем он хотел.

— Что вы собирались сказать нам несколько минут назад, Стивенсон?

— Честно говоря, инспектор, я бы предпочел, чтобы вы это увидели сами. Если вы полагаете…

— Подойдите — ка сюда! — воскликнул доктор Фелл. Он обошел стойку и сейчас выглядывал уже из задней комнаты. Стивенсон, на которого явно произвела впечатление внушительная фигура доктора, последовал за ним. Фелл с большим интересом оглядывался по сторонам.

— А как у вас с ядами? — спросил он таким тоном, словно речь шла о состоянии водопровода.

— Нормально, сэр.

— Держите синильную кислоту или цианистый калий? Впервые за все это время Стивенсон встревожился.

Он пригладил обеими руками волосы, кашлянул и заговорил профессиональным тоном.

— Синильной кислоты ни капли. Немного цианистого калия, но я уже говорил утром мистеру Боствику…

— И много вы его продаете?

— Нет. Последние полтора года вообще не продавал… Об этом же можно сказать, правда? — Он неуверенно посмотрел на Эллиота, подошедшего к ним и стоявшего в узком и полутемном проходе между полками. — Как я уже говорил, сегодня утром инспектор Боствик беседовал со мною. И, между нами, я сказал ему, что на вилле «Бельгард» кто — то откуда — то раздобыл KCN для опрыскивания деревьев… хотя это чистая бессмыслица. В оранжереях температура весь год держится между пятьюдесятью и восьмьюдесятью градусами Фаренгейта и распылять там KCN было бы чистым самоубийством.

На эту сторону вопроса Эллиот раньше не обратил внимания.

— Если хотите, я могу показать вам регистрационную книгу, — сказал Стивенсон.

— Нет, нет. По правде говоря, — ответил Фелл, — меня больше интересует фотография, а ваша аптека сильно смахивает на фотомагазин. — Он огляделся вокруг. — Скажите, вы ведь продаете и специальные лампы «Фотофлад»?

— Лампы для фотосъемок? Конечно.

— Тогда скажите, пожалуйста, — продолжал доктор, — предположим вы включили такую лампу и оставили ее зажженной. Через какое время она перегорит?

Стивенсон удивился.

— Но ведь так нельзя делать. Лампа включается только на время съемки.

— Да, да, я знаю. Но предположим, что я — большой чудак и, включив лампу, бросил ее. Долго она будет гореть?

Стивенсон на мгновенье задумался.

— Я бы сказал, что больше часа. Однако…

— Вы уверены в этом?

— Да, доктор, совершенно уверен. Это лампы очень высокого качества.

— Гм, пусть будет так. Кто — нибудь из «Бельгард» покупал вчера утром такую лампу?

На лице Стивенсона появилось беспокойство.

— Вчера утром? Дайте — ка вспомнить. — (Непохоже, чтобы ты и впрямь успел уже забыть, — решил Эллиот) — Да, мисс Вилс. Зашла часов в десять утра и купила одну такую лампу. Только, пожалуйста, если не будет особой надобности, не ссылайтесь на меня. Я не хочу ничего рассказывать ни о ком из «Бельгард».

— Мисс Вилс часто покупала эти лампы?

— Нет, изредка.

— Для себя?

— Нет, нет, нет. Для мистера Чесни. Он иногда делал снимки внутри оранжерей. Персики. Понимаете, лучшие экземпляры для рекламы и все прочее. Он и вчера поручил купить ей лампу.

Доктор Фелл, округлив глаза, посмотрел на Эллиота.

— Получается, инспектор, что лампа была совершенно новой. — Он снова обернулся к Стивенсону — Стало быть, мисс Вилс не интересуется фотографией?

— Нет, нет, нет. Она никогда ничего не покупала у меня… для занятий фотографией.

Уколотый воспоминанием, Эллиот поднял глаза. И снова, словно какое — то волшебство заставило время вернуться вспять, он увидел в зеркале глядящую на него Марджори Вилс.

Он не слышал звонка колокольчика над приоткрытой дверью, не слышал никаких шагов. В ушах Эллиота, глядевшего прямо в отраженное в зеркале лицо девушки, звучали последние слова фармацевта, произнесенные ясным, мягким, хорошо поставленным голосом. Казалось, что девушка появилась откуда — то из глубины пустой сцены. На ней была все та же серая фетровая шляпа. Губы были чуть приоткрыты, а рука в перчатке приподнята, словно на что — то указывая. Эллиот почувствовал, как в них обоих все ярче оживает воспоминание о той, другой встрече. Она узнала его.

Марджори Вилс, будто маленький ребенок, прикусила палец.

В это самое мгновенье стекло двери со звоном рассыпалось и, дробя его осколки, по полу покатился брошенный кем — то с улицы камень.

Эллиот перепрыгнул через стойку и бросился к двери. Это было чисто инстинктивное движение, рожденное годами тренировок в полицейской школе, однако отчасти оно было связано и с тем, что он не хотел больше смотреть в глаза Марджори Вилс.

Он резко распахнул дверь, с хрустом давя под ногами осколки стекла. Им сейчас владела только ярость, что он чуть не бросился прямо через разбитую панель. Выскочив на улицу, он быстро огляделся вокруг.

Улица была пуста. Единственным живым существом на ней был (да и то слишком далеко, чтобы бросить камень) рассыльный на велосипеде, который, поглядывал внебо, деловито крутил педали. Улица выглядела спокойной и тихой, занятой своими обычными делами. «Спокойно, только спокойно».

Хотя кровь продолжала стучать у него в висках, он сумел овладеть собой. Сейчас нельзя сделать ни одного ложного шага. Ни в коем случае не начать метаться и кричать, рискуя стать всеобщим посмешищем. Окликнуть мальчишку — рассыльного? Или забежать к зеленщику напротив? Нет, пока лучше не надо. Если сомневаешься, лучше не спешить, лучше заставить противника теряться в догадках — это больше всего выведет его из равновесия. Однако сейчас Эллиот в первый раз почувствовал глубину тайной, скрытой антипатии, окружавшей Марджори Вилс. Секунд двадцать он стоял молча, поглядывая то в одну, то в другую сторону.

Затем он повернулся и снова вошел в аптеку.

Закрыв руками глаза, Марджори Вилс стояла, опершись о стойку.

— За что? — жалобно проговорила она. — Я ведь, я ведь ничего не сделала.

— По какому праву мне бьют стекла? — воскликнул побледневший Стивенсон. Я тоже ничего не сделал. По какому праву? Это же несправедливо. Вы собираетесь что — нибудь предпринять, инспектор?

— Да, — ответил Эллиот. — Но в данный момент… Стивенсон колебался, раздираемый противоречивыми чувствами.

— Может быть сядете, мисс Вилс? Хотите здесь? Или наверху? Знаете, — добавил он, беря себя в руки, — я не предполагал, что все это так серьезно. Думаю, что пока будет благоразумнее для вас не выходить на улицу.

Эллиот почувствовал, что он на пределе.

— А почему? — сказал он. — Где мы, в конце концов, находимся? В Англии или в Германии? Кто мы такие?.. Представители какой — то низшей расы? Скажите, куда вы хотите пойти и, если кто — то осмелится хоть как — то задеть вас, я засажу его за решетку раньше, чем он успеет сказать «доктор Немо».

Быстро повернув голову, она взглянула на него — и многое стало так же ясно, как если бы оно было написано на тех бесчисленных коробочках, которые лежали на полках вокруг них. Дело было не в словах, сказанных Эллиотом. Дело было в ощущении таком же ясном, как ощущение тепла, излучаемого человеческим телом. Эллиот воспринимал сейчас каждую мельчайшую деталь лица Марджори: выражение ее глаз, подергивание жилки на виске. Он буквально читал ее мысли.

— Спокойно, — сказал доктор Фелл.

Глубокий, уверенный голос доктора привел всех в чувство. Доктор говорил почти весело.

— В конце концов, — продолжал он, — не думаю, что дела обстоят так уж плохо. Мисс Вилс хочет посидеть здесь? Пожалуйста! Хочет куда — нибудь пойти? Почему бы нет? Вы зашли сюда купить что — нибудь, мисс Вилс?

— Что — нибудь купить?.. — Она все еще не отрывала взгляда от Эллиота, но уже немного пришла в себя.

— Мыло, зубную пасту, крем?

— О! Я пришла, чтобы… чтобы найти инспектора. — Сейчас она уже не глядела на Эллиота. — Майор… майор Кроу ищет его. Он хочет немедленно его видеть. Его ищут с одиннадцати часов… и никто не знает, где он. Мы пробовали звонить Стивенсону, потому что майор сказал, что инспектор будет здесь в час дня, но никто не отвечал, и я решила, что при моем настроении мне пойдет только на пользу съездить сюда. Машина снаружи — если никто не проколол шин…

— Майор Кроу? Но почему он в «Бельгард»? Мы договаривались встретиться с ним здесь в час дня.

— Вы не знаете? Он ничего не сообщил вам?

— А как бы он мог сообщить?

— Вилбур умер, — сказала Марджори.

Доктор Фелл поднял руку и надвинул шляпу немного ниже на глаза. Его рука так и застыла, прикрывая очки.

— Какая жалость! — пробормотал он, не открывая лица. — Значит, рана оказалась смертельной?

— Нет, — ответила Марджори. — Дядя Джо говорит, что ночью кто — то вошел и впрыснул в руку Вильбура синильную кислоту… он умер даже не проснувшись.

Наступило молчание.

Доктор Фелл тяжело пробрался по проходу и подошел к двери. Несколько мгновений он стоял, опустив голову, а потом вытащил большой красный платок и громко высморкался.

— Прошу прощения, — сказал он. — Мне не раз приходилось сталкиваться с силами зла, но я еще никогда не видел, чтобы они действовали так систематически и аккуратно. Как все это произошло?

— Не знаю; никто не знает, — сказала Марджори, стараясь сохранить самообладание. — Мы легли очень поздно, и сегодня никто не проснулся раньше одиннадцати. Дядя… дядя Джо сказал, что дежурить всю ночь у постели Вилбура нет необходимости. Утром Памела зашла в комнату и нашла его.

Она подняла обе руки и вновь уронила их.

— Ясно. Стивенсон!

— Да, доктор?

— Ваш телефон неисправен?

— Насколько я знаю, нет, — озабоченно ответил фармацевт. — Сегодня я все утро был дома и не понимаю…

— Ладно. — Фелл обернулся к Эллиоту. — Я предлагаю вот что. Надо позвонить в «Бельгард» и сказать, что майор Кроу вместо того, чтобы ждать вас там, немедленно приехал сюда…

— Невозможно! Я не могу этого сделать, — запротестовал Эллиот. — Вы же знаете, что майор Кроу старше меня по званию…

— Я могу это сделать, — мягко проговорил доктор. — Я хорошо знаком с Кроу еще по делу «Восьмерки Пик». Если уж говорить чистую правду, — добавил доктор, покраснев, — Кроу просил меня помочь ему в деле миссис Терри, еще когда все это только началось. Я отказался, потому что единственное заключение, к которому я смог прийти, казалось настолько экстравагантным и нелепым, что я даже не стал о нем никому рассказывать. Сейчас, однако, я начинаю, черт побери, видеть, что в нем не было ничего экстравагантного. Оно бросалось в глаза — просто, глупо, совершенно очевидно. Боюсь, что только поэтому я и смог так быстро разъяснить кое — что Эллиоту сегодня утром. — Он взмахнул сжатым кулаком. — И вот из — за того, что мне хотелось выглядеть скромным… уже умерли два человека. Вы нужны мне здесь, Эллиот. И Кроу тоже нужен. Сейчас больше всего на свете я хочу увидеть эту пленку. Я хочу показать вам прямо на экране, что же, по моему, мнению, там действительно произошло. А пока мне необходимо позвонить и сделать несколько срочных распоряжений. Пока я буду разговаривать, — он оставил свой громовой тон и сочувственно глянул на Эллиота, — советую вам расспросить мисс Вилс о том, что же было в той, другой аптеке.

Лицо Марджори словно окаменело. Эллиот, будто не замечая этого, подошел к Стивенсону.

— Вы ведь живете здесь же, на втором этаже, не так ли? Могли бы вы на несколько минут уступить мне свою комнату?

— Да, конечно. Ту самую, где мы будем просматривать пленку.

— Спасибо. Проводите нас туда, пожалуйста. Прошу вас, мисс Вилс.

Марджори не возразила ни слова. Стивенсон провел их в уютную, старомодно обставленную комнату, окна которой выходили на улицу. Широкая дверь вела в другую комнату, надо полагать, спальню. Дверь была открыта, но в проеме висела приколотая кнопками простыня, которой предстояло играть роль экрана. Тяжелые шторы были наполовину опущены, в камине жарко горел огонь. На столе стоял большой кинопроектор с заправленной пленкой.

По — прежнему молча Марджори подошла к дивану и села. Эллиот решил действовать энергично — его мучило ощущение невыполненного долга.

Марджори обвела взглядом освещенную огнем камина комнату, будто желая убедиться, что они одни. Потом она, кивнув, спокойно сказала:

— Я же говорила, что мы уже встречались?

— Да. — Ответил Эллиот, садясь за стол и вытаскивая свой блокнот. Раскрыв его, он продолжал: — Если быть точным, то в прошлый четверг, в аптеке Мей — сона и Сыновей на Краун Роуд, 16, где вы пытались приобрести цианистый калий.

— Тем не менее, вы об этом никому не сказали.

— Почему вы так полагаете, мисс Вилс? Как вы думаете, почему меня прислали сюда?

Это был удар, рассчитанный на то, чтобы несколько укрепить свои позиции. Эллиот спрашивал себя, до какой степени он выдал уже свои чувства, насколько она это заметила и собирается ли использовать — этого он допустить не хотел ни в коем случае.

Как Эллиот и ожидал, его слова произвели эффект немедленно. Марджори побледнела. Ее глаза, до сих пор открыто и прямо смотревшие на Эллиота, быстро заморгали; через секунду она разразилась гневом.

— О, стало быть, вы собираетесь арестовать меня?

— В зависимости от обстоятельств.

— Разве попытка купить цианистый калий, к тому же неудачная, преступление?

Эллиот поднял свой блокнот и вновь уронил его на стол.

— Говоря откровенно, мисс Вилс, и между нами, к чему вести разговор в таком тоне? Как, по — вашему, я должен его истолковать?

Девушка была необычайно проницательна. Проклиная ее сообразительность, Эллиот не мог ею не восхищаться. Она наблюдала за ним, выжидая и не зная еще, что думать о нем, и ее ухо мгновенно уловило чуть заметный оттенок «черт — возьми — почему — ты — мне — не — поможешь», которого он не смог избежать в своем последнем вопросе. Она вздохнула спокойнее.

— Если я скажу правду, инспектор… если я честно скажу, для чего мне нужен был яд… вы поверите мне?

— Если это будет правда, поверю.

— Да, но я не это хотела сказать. Не это важно. Если я расскажу вам всю чистую правду, вы обещаете мне, вы обещаете, что никому не повторите ее?

В этом, подумал Эллиот, она искренна.

— Очень сожалею, мисс Вилс, но таких обещаний я дать не могу. Если это будет связано со следствием…

— Это не имеет к нему никакого отношения.

— Тогда согласен. Так для чего же вам нужен был цианистый калий?

— Я хотела покончить с собой, — просто ответила Марджори.

Наступила легкая пауза, слышно было только, как огонь потрескивал в камине.

— Но почему?

Марджори глубоко вздохнула.

— Если хотите знать: я чувствовала абсолютный, невыносимый страх перед одной мыслью о том, что мне надо будет возвращаться сюда, домой. Сейчас я в первый раз кому — то рассказала об этом.

В глазах у нее было удивление, словно она спрашивала себя, зачем она это сделала.

— Да, но послушайте… разве это причина, чтобы убивать себя?

— Попробуйте выдержать то, что пришлось мне выдержать здесь… быть обвиненной в том, что отравляешь людей, каждую минуту ожидать ареста и знать, что избегаешь его только потому, что не хватает улик. Потом чудесная поездка на Средиземное море, поездка, о которой я никогда и мечтать не могла, несмотря на дядю миллионера. И снова надо возвращаться… ко всему, что тут осталось. Попробуйте. Попробуйте! И увидитде тогда сами. — Она сжала кулаки. — О, сейчас мне уже легче. Но тогда я чувствовала, что просто не выдержу больше. Я даже не раздумывала. Ведь не так уж трудно было бы придумать какую — нибудь правдоподобную историю, чтобы не заикаться потом перед аптекарем. А у меня в голове вертелось одно: Цианистый калий убивает быстро и безболезненно, проглотишь его — и уже мертв. И еще я подумала о том, что в Ист Энде меня никто не знает. Все это промелькнуло у меня в голове, пока пароход причаливал и я снова увидела дома, людей… вообще все. Эллиот положил карандаш и спросил:

— Ну, а как же ваш жених?

— Мой жених?

— Вы хотите убедить меня, что возвращаясь на родину, чтобы выйти замуж, одновременно покупали яд, чтобы покончить с собой?

Марджори ответила с жестом отчаяния:

— Я же говорю, что речь шла о мгновенном порыве Я так и сказала вам. И, кроме того, тут совсем другое дело. Все было так чудесно до тех страшных событий. Когда я познакомилась в Лондоне с Джорджем.

Эллиот перебил ее.

— Когда вы познакомились с ним в Лондоне?

— Проклятье! — пробормотала Марджори, хлопнув себя ладонью по губам. Несколько мгновений она молча глядела на Эллиота, а потом на ее лице появилось выражение усталости и цинизма — Какая разница! Почему бы вам не узнать об этом? Мне от этого станет только легче… намного легче Я знакома с Джорджем давным давно — уже не один год Мы встретились в Лондоне на каком — то празднике в один из тех редких случаев, когда дядя Марк разрешал мне отправиться в город одной, и я сразу влюбилась в него. Я потом для того и удирала в Лондон, чтобы повидаться с ним. О, ничего дурного мы не делали! Наверное, мне недоставало смелости — такой уж у меня характер. — Она не отрывала глаз от пола. — Мы решили, что для Джорджа будет неблагоразумно просто приехать и представиться дяде Марку. Прежде всего, дядя всегда всегда недолюбливал гостей… я имею в виду тех, которые приезжали ко мне. Не хочу сама себя хвалить, но я всегда была хорошей хозяйкой дома и к тому же гораздо более удобной, чем обычная экономка… вы понимаете, что я хочу сказать. — Она улыбнулась. — К тому же Джордж знаком был уже со славой дяди Марка. Был бы страшный скандал, если бы дядя узнал, что мы договорились обо всем за его спиной. Понимаете?

— Да. Понимаю.

— Лучше было притвориться, что мы познакомились случайно. Еще лучше, если бы это произошло за границей — к тому же, Джордж не раз говорил, что ему нужен отдых. Разумеется, он не настолько богат, чтобы позволить себе заграничное путешествие, но у меня было двести фунтов страховки, полученной после смерти матери, я сняла их и Джордж смог поехать.

(— Свинья, — пробормотал про себя Эллиот — Проклятая, грязная свинья).

Она смущенно поглядела на него.

— Нет, нет, вы не думайте! — воскликнула она. — Он, бывает, поступает опрометчиво, но не более того. Это самый яркий человек, какого я только встречала, и твердо верящий в свои силы — за это я его и полюбила.

— Прошу прощения… — начал было Эллиот и внезапно умолк с жутким ощущением, что весь мир слышал его слова. «Свинья, проклятая, грязная свинья». Да нет, он не произнес их вслух. Мысленно он видел их так ясно, как если бы они были напечатаны, но вслух он их не произносил. Эта девушка, быть может, очень умна во всем, за исключением того, что относится к мистеру Джорджу Хардингу, но она не ясновидящая.

Марджори, кажется, ничего не заметила.

— Как я ждала, — с жаром продолжала она, — что Джордж отплатит дяде Марку его же монетой! О, я, естественно, хотела, чтобы он произвел хорошее впечатление. Но эта… униженная покорность… для меня оказалась ударом. Однажды, в Помпее, дядя Марк решил вдруг поставить все точки над «i» — к тому же в присутствии Вилбура и профессора Инграма, в общественном месте, куда в любую минуту кто — нибудь мог войти. Он чуть ли не приказывал Джорджу, как тот должен устроить свое будущее, а Джордж, словно ягненок, соглашался. И вы еще спрашиваете, почему я чувствовала себя такой убитой, почему мне хотелось кричать, когда я сходила с корабля! Я же видела, что ничего не изменилось, что моя жизнь будет идти так же, как и прежде. Куда бы я ни сунулась, всюду только и будет, что дядя Марк, дядя Марк, дядя Марк…

Эллиот насторожился.

— Вы не любили своего дядю?

— Само собою, любила. Очень любила. Но речь ведь не об этом. Разве вы не понимаете?

— Да… пожалуй.

— Он был очень добр, на свой манер. Я ему всем обязана, много раз он поступался своими привычками, только чтобы доставить мне радость. Но если бы вам пришлось послушать его больше, чем пять минут! А потом вечные споры с профессором Инграмом о преступлениях (до тех пор, пока настоящее преступление не случилось у нас самих) и об его рукописи по криминалистике.

Эллиот схватился за карандаш.

— Рукопись по криминалистике?

— Ну да, я же сказала. Он всегда чем — то увлекался, но больше всего психологией. Поэтому он так и подружился с профессором Инграмом. Дядя часто говорил: «Ладно, вы утверждаете, что толковый психолог мог бы стать лучшим в мире преступником. Почему бы вам в интересах науки не начать с самого себя? Совершите бескорыстное преступление и подтвердите свою теорию». Бр — р!

— Понятно. И что же отвечал профессор?

— Говорил: «Нет уж, спасибо». Еще говорил, что никогда не совершил бы преступления, пока не смог бы придумать идеальное алиби…

Эллиот насторожился.

— …но профессор говорил, что чем больше он думает, тем больше приходит к выводу, что даже психолог не может находиться в двух местах одновременно. — Марджори заложила ногу на ногу и откинулась на спинку дивана. — У меня мурашки по спине бегали, когда я видела, с каким спокойствием они все это обсуждали. А потом были эти страшные события, и мы не знаем ни как они произошли, ни почему, ни кто в них виновен. И Вилбур теперь тоже мертв. Вилбур, который никогда в жизни никому не причинил зла, как не причиняли его и Френки Дейл, и маленькие Андерсоны, и мой дядя Марк. Я дошла уже почти до предела своей выдержки, особенно… особенно после того, как в меня начали кидать камни и один бог знает, что еще последует. Может быть, меня линчуют или сожгут на костре. Помогите мне. Прошу вас, помогите мне!

Наступило молчание.

В голосе девушки было столько искренности и мольбы, что Эллиот чуть не забыл о своей официальной сдержанности. Их взгляды встретились, она наклонилась вперед с протянутой рукой, словно прося помочь ей подняться. В тот момент из — за двери послышались звуки, живо напоминающие ворчание слона, требующего пищи, громко топающего своими ножищами. Еще через мгновение раздался стук в дверь и вошел доктор Фелл.

— Не хотелось мешать вам, — проговорил он, — но, пожалуй, лучше отложить продолжение вашей беседы. Сейчас сюда подымутся Кроу и Боствик, так что вам, мисс Вилс, имеет смысл вернуться домой. Помощник мистера Стивенсона проводит вас. А мы…

Он впился глазами в кинопроектор.

Майор Кроу и инспектор Боствик встретились с Марджори в дверях, когда она выходила из комнаты. Заговорил майор только после того, как дверь за нею затворилась. К нему, судя по всему, вновь вернулось обычное расположение духа.

— Доброе утро, инспектор, — вежливо проговорил он. — Хотя вернее сказать: добрый день. Утром мы так и не смогли разыскать вас.

— Очень сожалею, сэр.

— Не беда, — все тем же вежливым тоном ответил майор, — я лишь хотел сообщить вам, что в нашем деле добавилась маленькая деталь: еще один труп.

— Я уже сказал, что очень сожалею, сэр.

— Учитывая, что вы отправились повидать моего друга Фелла, я вас не упрекаю. Вам повезло больше, чем мне. В июне я уже пытался заинтересовать его этим делом. Ничего не вышло. Насколько я могу судить, дело показались ему недостаточно сенсационным. Ни наглухо запертых комнат, ни элементов сверхъестественного, ни экзотики, как в деле отеля «Королевский Пурпур». Ничего, кроме самого тривиального и грубого отравления стрихнином. Сейчас, однако, у нас добавилось и улик, и еще два трупа… на один из которых вам, инспектор, быть может, не повредило бы взглянуть…

Эллиот взял свой блокнот.

— Я уже дважды, сэр, сказал, что очень сожалею, — медленно проговорил он, — и не вижу необходимости повторять это еще раз. Кроме того, если говорить откровенно, мне не совсем ясно, в чем я должен себя упрекать. Между прочим, в Содбери Кросс существует какая — нибудь полиция?

Боствик, набивавший свою трубку табаком, поднял голову.

— Да, существует, друг мой, — ответил он. — А почему вас это интересует?

— Да только потому, что я ее не вижу. Кто — то разбил камнем стекло входной двери. Грохот было слышно, наверное, до самого Бата, но ни один полицейский не появился.

— Черт возьми! — несколько раз сильно затянувшись своей трубкой, сказал Боствик. Конечно, это был только обман зрения, но на мгновенье показалось, что лицо его вспыхнуло огнем. — Что вы этим хотите сказать?

— Только то, что сказал.

* * *

— Если вы имеете в виду, — ответил Боствик, — что я убежден — заметьте, я сказал: убежден — в том, что скоро мы сможем арестовать одну молодую особу, имя которой нет надобности называть… тогда я согласен.

— Хватит! — рявкнул Фелл. Все обернулись к нему.

— Кончайте, — строго проговорил Фелл. — Вы же спорите из — за пустяков и сами это отлично знаете. Уж если вам надо кого — то обвинять, обвиняйте меня. Истинная причина вашего спора — и это вы тоже отлично знаете — в том, что у каждого из вас определенное, стойкое, но разное представление о том, кто же преступник. Ради всех святых, забудьте об этом или мы никогда не сдвинемся с места!

Майор Кроу громко и искренне расхохотался. И Эллиот и Боствик тоже не удержались от улыбки.

— Старый бандит, как всегда, прав, — проговорил майор. — Прошу меня извинить, инспектор. Дело в том, что у всех нас нервы уже в таком состоянии, когда мы перестаем ясно видеть происходящее. А это необходимо. Абсолютно необходимо.

Боствик протянул Эллиоту свой портсигар.

— Хотите закурить?

— Спасибо. С удовольствием.

— А теперь, — прорычал Фелл, — теперь, когда мир установлен и между всеми царит дружба и симпатия…

— Только я не согласен с тем, что мне приписывают какие — то предвзятые взгляды, — с достоинством заметил майор. — Это не так. Я просто знаю, что я прав. Когда я увидел беднягу Эммета…

— Ну — ну! — пробормотал Боствик с таким скептическим и мрачным выражением, что Эллиота невольно заинтересовал вопрос: на кого еще направлены его подозрения.

— …но у меня нет никаких улик, мне не за что ухватиться. Возьмите Эммета — кто — то среди ночи входит к нему и впрыскивает яд. Никто не слыхал, не признается, что слыхал, ничего подозрительного. Сделать это мог любой — даже чужой, потому что двери виллы не запираются на ночь. В наших местах вообще мало кто запирает на ночь двери. Разумеется, если я говорю, что это мог сделать и кто — то чужой, это не значит, что я в это верю. Да, кстати, я виделся с Вестом. Чесни умер, получив примерно 60 миллиграммов чистой синильной кислоты. Во всяком случае, следов каких — то других химических соединений найдено не было. Это все, чем мы располагаем.

— Не все, — с удовлетворением произнес доктор Фелл. — Тут с нами Стивенсон. Давайте, старина, мы готовы. Включайте свой аппарат.

Все умолкли. Полный сознания своей значительности, Стивенсон двигался раздражающе медленно. Вытер лоб, поглядел на камин, а затем на окна. Внимательно осмотрел висящую в дверном проеме простыню, потом не спеша отодвинул стол до стены и вновь придвинул его на несколько дюймов ближе. Взял с полки пару томов «Британской энциклопедии» и положил их на стол как подставку для проектора. Собравшиеся продолжали курить, поглядывая друг на друга.

— Не будет работать, — проговорил внезапно майор. — Что — нибудь поломается.

— Чему ж там ломаться? — спросил Эллиот.

— Не знаю. Найдется что — нибудь. Вот увидите.

— Уверяю вас, сэр, что все будет в порядке, — сказал Стивенсон, поворачивая к ним вспотевшее лицо. — Через минуту все будет готово.

На этот раз молчание затянулось, его прерывали только таинственные звуки, производимые Стивенсоном, да гудение машин, доносившееся с улицы. Стивенсон отодвинул диван, чтобы очистить место перед экраном, переставил стулья, поправил одну из кнопок, чтобы убрать складку на простыне. Наконец, сопровождаемый гулким вздохом облегчения зрителей, он отступил к окну.

— Все, господа, — сказал он, взявшись за штору. — Я готов. Может быть, вы рассядетесь, прежде чем я потушу свет?

Доктор Фелл направился к дивану. Боствик присел рядом с ним, а Эллиот поставил свой стул поближе к экрану, немного сбоку. Послышался металлический звук задвигаемых штор.

— Итак, господа…

— Погодите! — сказал, вынимая трубку изо рта, майор.

— Какого черта! — взвыл Фелл. — Что еще?

— Не надо так волноваться, — взмахнув трубкой, возразил майор. — Предположим… ладно, предположим, что все пойдет, как надо…

— Это мы как раз и собираемся проверить.

— Предположим, что все пойдет, как следует. Мы выясним наверняка некоторые вещи: истинный рост доктора Немо, например. Было бы справедливо, если бы каждый раскрыл сейчас свои карты. Что мы увидим? Кто был доктором Немо? Что скажете вы, Боствик? Боствик обернулся к нему, глядя поверх спинки дивана.

— Что ж, сэр, если уж вы задаете этот вопрос… у меня нет ни малейших сомнений, что мы увидим мистера Вилбура Эммета.

— Эммета! Эммета? Но ведь Эммет мертв!

— Тогда он мертв не был, — заметил Боствик.

— Однако… впрочем, ладно. Ваша точка зрения, Фелл?

— Майор, — преувеличенно вежливым тоном ответил Фелл, — моя точка зрения состоит в следующем: я хочу просто, чтобы мне дали возможность посмотреть пленку. В некоторых отношениях я твердо знаю, что мы увидим, в некоторых — не так уж уверен, а еще в некоторых — мне вообще наплевать, что там будет, лишь бы, в конце концов, мне дали на это взглянуть.

— Все готово! — сказал Стивенсон.

Шторы были уже задернуты. Лишь отсвет пламени камина да призрачные огоньки трубок виднелись в темноте. Эллиот чувствовал, как тянет сыростью от старых каменных стен. Он без труда различал фигуры своих товарищей и даже силуэт Стивенсона в глубине комнаты. Фармацевт осторожно, чтобы не зацепиться за провод, подошел к аппарату и включил его. На экране появился светлый прямоугольник размером примерно в полтора квадратных метра.

Послышалось какое — то металлическое щелканье, а затем аппарат загудел равномерно. На экране промелькнуло несколько вспышек, сменившихся полной темнотой.

По — видимому, все было в порядке, потому что равномерное жужжание аппарата продолжалось. На темном экране начали появляться какие — то дрожащие серые полосы. Казалось, что так будет тянуться до бесконечности. Потом появилась тонкая, ослепительно яркая полоска света. Выглядело это так, словно в центре экрана возникла вертикальная щель, которую какая — то черная тень старалась непрерывно расширить. Эллиот сообразил, в чем дело. Они были в музыкальном салоне, и Марк Чесни отворял дверь в кабинет.

Кто — то кашлянул, пленка чуть дернулась, и теперь они увидели заднюю стену кабинета. В углу экрана двигалась какая — то тень, очевидно, это был человек, направлявшийся к столу. Хардинг выбрал для съемки место, слишком уж смещенное влево, так что дверь в сад не была видна. Несмотря на резкость теней, освещение было, видимо, все же недостаточным — тем не менее, можно было хорошо различить циферблат часов и их сверкающий маятник, спинку кресла, узкий стол, коробку конфет, рисунок цветов на которой выглядел сейчас серым, и лежащие на промокательной бумаге два предмета, похожие на карандаши. Еще мгновенье… и на экране появилось лицо Марка Чесни.

Вид его был не из самых приятных. Резкие тени и подергивание пленки делали его похожим скорее на лицо восковой фигуры, чем на лицо человека. Выражение его, однако, было спокойным, полным достоинства и гордости…

— Взгляните на часы, — громко, заглушая ровное гудение проектора, проговорил кто — то за спиной Эллиота. — Взгляните на часы! Который на них час?

— Тысяча чертей!.. — отозвался голос Боствика.

— Так который же был час? Что вы скажете?

— Все они ошибались, — воскликнул Боствик. — Один говорил, что была полночь, другой, что почти полночь; профессор Инграм уверял, что было без минуты двенадцать. Ошибались все. Была одна минута первого.

— Тс — с!

Маленький мир на экране продолжал невозмутимо жить своей жизнью. Марк Чесни осторожно отодвинул кресло от письменного стола и сел. Протянув руку, он деликатным движением, резко контрастировавшим с подергиванием пленки, чуть передвинул вправо коробку конфет. Затем он взял карандаш и притворился, что старательно пишет. Положив его вновь на промокательную бумагу, Чесни не без труда ухватил второй лежавший там предмет. Сейчас он был отчетливо виден зрителям.

За долю секунды Эллиот вспомнил, как этот предмет описывал Инграм. По его словам, это было нечто, напоминавшее ручку, но поменьше и гораздо тоньше. Он описывал его как черную трехдюймовую палочку с заостренным концом, и описание это было верным.

— Я знаю, что это, — проговорил майор Кроу. Послышался звук отодвигаемого стула. Майор быстро подошел вдоль стены к самому экрану. Его тень закрыла добрую половину кадра, а искаженный, фантастический силуэт Марка Чесни заплясал на плечах плаща Кроу.

— Остановите кадр, — сказал он, оборачиваясь. Теперь голос его звучал совсем иначе. — Я знаю, что это, — повторил он. — Это минутная стрелка.

— Что? — переспросил Боствик.

— Минутная стрелка тех часов, — крикнул майор, — поднимая указательный палец, словно в попытке проиллюстрировать свои слова. — Диаметр их циферблата шесть дюймов. Разве вы не видите? Это минутная стрелка. Перед началом спектакля Чесни всего навсего отвинтил винт, которым крепятся стрелки, (вы его тоже видите) и снял минутную стрелку. Осталась только короткая, часовая стрелка, которая стояла как раз на двенадцати. Господи! Неужели вы не поняли? У часов была только одна стрелка, хотя зрителям казалось, что они видят две. В действительности они видели часовую стрелку и тень, которую она отбрасывала наискосок вверх на циферблат.

Майор ткнул пальцем в экран; казалось, что он с трудом сдерживает желание пуститься в пляс.

— Разве вы не видите, что это объясняет разные показания свидетелей? Все дело в том, что они смотрели с разных направлений. Профессор Инграм, сидевший справа, считал, что часы показывают без минуты двенадцать; по мнению мисс Вилс, находившейся в центре, было ровно двенадцать, а на пленке, заснятой слева, мы видим одну минуту первого. После того, как Чесни закончил спектакль и затворил за собою дверь, ему оставалось только поставить стрелку на место — это заняло у него секунд пять и часы вновь начали показывать точное время. Во время же самого спектакля у Чесни хватило дерзости сидеть, держа эту минутную стрелку у всех перед глазами, и никто ничего не заметил.

Наступило молчание. Потом Боствик громко хлопнул себя по колену, из полутьмы послышалось одобрительное ворчание доктора Фелла и фырканье Стивенсона, сражающегося с заевшей пленкой. Негромким, но преисполненным гордости голосом майор добавил.

— Не говорил я, что в этих часах есть что — то странное?

— Разумеется, сэр, — отозвался Боствик.

— Чисто психологический эффект, — утвердительно качнув головой, проговорил Фелл. — Держу пари на что угодно, что они попались бы на удочку даже без всякой тени. Когда часы показывают двенадцать, мы всегда видим только одну стрелку, вторую мы и не пытаемся искать — нас обманывает привычка. Чесни пошел, однако, еще дальше и трюк стал втрое эффектнее. Теперь — то понятно, почему он так настаивал на том, чтобы его спектакль начался около полуночи. Тень, разумеется, могла создать иллюзию недостающей стрелки в любое время, но именно в полночь, когда часовая стрелка расположена вертикально, он мог быть уверен, что три свидетеля, глядящие с трех различных мест, дадут три разных ответа. По крайней мере два из десяти его вопросов рассчитаны именно на это. Но это не все! Вопрос в том… Только спокойно… Вопрос в том, который же час был в действительности?

— Вот именно! — воскликнул Боствик.

— Часовая стрелка расположена вертикально, не так ли?

— Да, — кивнул майор.

— Что значит, — угрюмо продолжал доктор, — только одно: минутная стрелка могла быть где угодно в промежутке от без пяти двенадцать до пяти минут первого. В этом интервале часовая стрелка остается в более или менее вертикальном положении — это зависит от размеров и конструкции часов. Время до двенадцати нас не интересует. Время после двенадцати интересует и даже очень. Дело в том…

Майор, сунув трубку в карман, перебил доктора:

— Это означает, что алиби Джозефа Чесни гроша ломаного не стоит. Оно было полностью основано на том, что Чесни вышел из дома Эмсвортов ровно в двенадцать — в то самое время, когда, как мы думали, «доктор Немо» уже был на вилле «Бельгард». Джо Чесни и впрямь вышел от Эмсвортов в двенадцать, но «Немо» появился не в полночь. Скорее всего, было уже минут пять или шесть первого. Доехать от дома Эмсвортов до виллы «Бельгард» на машине можно за три минуты. Откройте кто — нибудь шторы. Я ничего против Джо Чесни не имею, но, по — моему, это и есть тот человек, которого мы ищем.

Шторы на одном из окон поднял Эллиот. Сероватый дневной свет осветил майора Кроу, стоявшего рядом с побледневшим изображением на простыне. Возбуждение майора все нарастало.

— Инспектор, — сказал он, — я никогда не считал, что у меня есть способности к анализу, но тут все само бросается в глаза. Вы понимаете? Бедный Марк Чесни сам, по сути дела, запланировал свое собственное убийство.

— О, вот как? — задумчиво протянул доктор Фелл.

— Джо Чесни мог знать о трюке с часами и тенью. Почему бы и нет? После обеда он прогуливался по всей вилле, а Марк и Вилбур Эммет около трех часов обсуждали предстоящий спектакль в кабинете, выходящая в сад дверь которого была открыта. Впрочем, скорее всего, Марк и Эммет не один день готовили свой спектакль, так что Джо Чесни мог еще заранее все разузнать. Он знал, что Марк не начнет своего представления, пока часовая стрелка не встанет вертикально, знал и то, что обычным способом эти часы перевести нельзя. Достаточно обеспечить алиби у Эмсвортов и успеть вовремя на виллу, чтобы получить в руки приличное состояние. Погодите — ка! Мне сейчас пришло в голову, что была и еще одна вещь, которую он непременно должен был сделать.

— А именно? — спросил Эллиот.

— Он должен был убить и Вилбура Эммета, — ответил майор. — Эммет знал ведь о трюке с часами. А как, по — вашему, многие ли из замешанных в это дело сумели бы сделать инъекцию яда? — Майор умолк, чтобы дать присутствующим время обдумать его слова. — В жизни своей я не встречал ничего более очевидного. У этого типа есть — таки голова на плечах. Кто бы мог его заподозрить?

— Вы, — сказал доктор Фелл.

— Что вы этим хотите сказать?

— По сути дела, вы все время подозревали его. Он был первым, кто пришел вам на ум. Мне кажется, что с вашим уравновешенным характером вы давно уже питали глубокое недоверие к чересчур шумным манерам Джо Чесни. Однако, продолжайте.

— Я вовсе не предубежден против него! — запротестовал майор и, стараясь вернуться к прежнему официальному тону, обратился к Эллиоту. — Инспектор, дело ведете вы. Я в дальнейшем не собираюсь иметь к нему никакого отношения. Надеюсь, однако, что сказанное мною представляет для вас интерес. Всем известно, что Джо Чесни — отъявленный лентяй и, что Марк принуждал его заниматься делом, а что касается оснований для ареста…

— Каких оснований? — перебил майора Фелл.

— То есть, как?..

— Я сказал: каких оснований? — повторил доктор. — В своей изобретательной и очень остроумной реконструкции событий вы, кажется, забыли одну мелкую, но, быть может, существенную деталь. Не Джозеф Чесни обманул свидетелей трюком с часами, что сделал его брат Марк. Нельзя, знаете ли, вешать Петра за кражу, совершенную Павлом.

— Да, но…

— А в результате, — с нажимом продолжал доктор, — вы, нарушая законы логики, считаете, что следует арестовать человека только потому, что вам удалось опровергнуть алиби, приготовленное ему другим. Вы даже не утверждаете, что он сам подстроил его. Вы хотите арестовать человека только за то, что у него нет алиби. Я не буду останавливаться на других слабых пунктах вашей гипотезы и ограничусь простым замечанием, что так делать нельзя.

На лице майора появилось обиженное выражение.

— Я не сказал, что его надо арестовать. Я знаю, что нужны доказательства, но нто, однако, вы предлагаете?

— Что, если мы продолжим, сэр, — вмешался Бост — вик, — и попытаемся выяснить еще одну вещь?

— Какую?

— Мы до сих пор так и не видели еще человека в цилиндре.

— …И договоримся, — с силой проговорил доктор Фелл, когда все снова расселись по местам и шторы вновь были задернуты, — что на этот раз все будут молчать, пока не кончится пленка. Согласны? Вот и хорошо! Значит, будьте любезны держать себя в руках и дать нам досмотреть до конца. Давайте, Стивенсон!

Снова раздался щелчок и жужжание аппарата. Сейчас, когда пленка была пущена сначала, все молчали, изредка только слышались покашливание или шепот. Теперь все выглядело настолько очевидным, что Эллиот задавал себе вопрос, как же можно было до такой степени заблуждаться. Разумеется, минутная стрелка была всего лишь тенью и не более. Марк Чесни, держа настоящую стрелку в руках, с непроницаемым лицом притворялся, будто он что — то пишет.

Марк Чесни опустил стрелку на промокательную бумагу и, казалось, к чему — то прислушался. Затем он повернул голову чуть — чуть вправо. В профиль его костлявое и искаженное резкими тенями лицо можно было разглядеть еще лучше.

А затем на сцене появился убийца.

Войдя, «доктор Немо» медленно повернулся на каблуках и поглядел на них.

Выглядел он страшно неряшливо. Цилиндр был потерт и словно бы изъеден молью. Воротник землисто — серого плаща был поднят до самых ушей. Черные очки и серый мохнатый шарф, закрывавший почти все лицо незнакомца, делали его похожим на какое — то огромное насекомое.

Качество съемки было вполне приличным. Правда, разглядеть брюки и ботинки Немо было невозможно — свет падал слишком высоко, оставляя их в полумраке. В правой руке, закрытой гладкой, блестящей перчаткой, «Немо» держал чемоданчик.

Внезапно «Немо» с молниеносной быстротой начал действовать.

Эллиот, ожидавший этого момента, напряг внимание. Подойдя к столу, «Немо» опустил на него свой чемоданчик. Сначала он поставил его за коробкой конфет. Затем, словно передумав, он поднял его и поставил теперь уже прямо на коробку. Очевидно, первым движением он опустил на стол дубликат коробки, а вторым захватил чемоданом оригинал.

— Так вот как он их подменил! — прозвучал из полутьмы голос майора Кроу.

— Тс — с! — прошипел доктор Фелл.

Дальше все разыгралось буквально в одно мгновенье. Шагнув в сторону, чтобы обойти вокруг стола, Немо превратился в какую — то расплывчатую кляксу, а потом они увидели, как убивают человека.

«Немо» появился по другую сторону стола. Марк Чесни что — то сказал ему. Правая рука «Немо» была засунута в карман. Теперь он выхватил ее и, хотя на экране движение это получилось смазанным, можно было разглядеть, что он держит в ней что — то вроде картонной коробочки.

До этого момента движения «Немо» были просто быстрыми и точными, теперь в них появилось что — то зловещее. Пальцы его левой руки сжались на затылке Марка Чесни и заставили его откинуть голову назад. Правая рука «Немо» скользнула ко рту жертвы и втолкнула в него капсулу.

В темноте послышался голос Боствика:

— А! Вот тут мисс Вилс и вскрикнула: «Нет! Нет!»

«Немо» вновь исчез в тени и появился с другой стороны стола уже с черным чемоданчиком в руке. На этот раз он направился в глубину комнаты — к выходу. Теперь вся его фигура четко вырисовывалась в ярком свете, позволяя разглядеть лаковые туфли и оценить расстояние от края плаща до пола. Определить его рост можно было с первого взгляда почти с такой же точностью, как если бы его измеряли сантиметровой лентой.

— Остановите пленку! — воскликнул майор Кроу. — Остановите немедленно!..

В этом, однако, не было необходимости. Пленка кончилась. По экрану промелькнуло еще несколько бесформенных пятен, а затем на нем не осталось ничего, кроме пустого белого прямоугольника.

— Конец, — проговорил Стивенсон.

В течение нескольких мгновений все, кроме Стивенсона, оставались на своих местах. Стивенсон закрыл аппарат и подошел к окну, чтобы поднять штору. В дневном свете перед его глазами предстала как бы живая картина. Майор Кроу излучал удовлетворение, Боствик, не отрывая взгляда от своей трубки, улыбался спокойно и сдержанно, зато лицо доктора Фелла выражало столь глубокое и полное замешательство, что майор расхохотался.

— Сдается мне, что кто — то здесь до сих пор в себя прийти не может, — заметил он. — Ладно, тогда я обращаюсь к вам, инспектор. Какого роста был доктор Немо?

— По крайней мере метр восемьдесят, — ответил Эллиот. — Естественно, надо будет произвести более точные измерения по пленке. Расстояние, на котором он находился от аппарата, известно, так что это будет не так уж сложно. Но похоже, что метр восемьдесят.

— Так! — кивнул Боствик. — Метр восемьдесят. И вы видели, как двигался этот тип?

— А что скажете вы, Фелл?

— Я скажу — нет! — рявкнул доктор.

— Значит, вы не верите собственным глазам?

— Не верю. Разумеется, не верю. Вспомните, сколько раз мы попадали впросак, потому что верили собственным глазам. Когда я думаю о трюке с часами, меня охватывает благоговейная дрожь. Положение стрелок изменить было невозможно и, тем не менее, оно было изменено. Если Чесни способен был придумать такой трюк, он мог изобрести и другие такие же… или еще лучшие. Черт возьми, я тут ни во что не верю!

— Но есть ли у вас какие — то основания предполагать, что и здесь была заключена ловушка?

— Есть, — ответил Фелл. — Я лично назвал это Проблемой Ненужного Вопроса. Она, однако, приводит нас только к другим, еще более сложным проблемам.

— А именно?

— Заметьте, как в данном случае сел в лужу наш эксперт — психолог. На вопрос о росте доктора Немо отвечали три свидетеля. Марджори Вилс не отличается особой наблюдательностью. Хардинг как свидетель ни к черту не годится, зато профессор Инграм — один из лучших, какие только могут быть. И все же на этот вопрос два плохих наблюдателя ответили правильно, в то время как профессор Инграм грубо ошибся.

— Тем не менее — почему вы настаиваете, что рост Немо не был метр восемьдесят?

— Я не настаиваю. Я только говорю, что во всем этом что — то неладно… Все время, все то растреклятое время, которое прошло с тех пор, как я услышал об этом деле, меня чертовски сбивает с толку одна вещь. Она и сейчас продолжает сбивать меня с толку больше, чем когда бы то ни было. Почему не была уничтожена эта пленка? Я повторяю, — взмахнув рукой, продолжал доктор, — почему убийца не уничтожил эту пленку? Когда Эммета после смерти Чесни понесли наверх, на первом этаже не осталось абсолютно никого. У убийцы было сколько угодно возможностей уничтожить пленку. Вы сами, когда приехали, нашли музыкальный салон пустым. Кинокамера была положена в ящик радиолы. Убийце надо было только открыть камеру, выставить пленку на свет и делу конец. И не говорите мне, что убийца хотел сохранить эту сцену для потомства, не понимая, какую помощь она может оказать полиции. Нет, нет, нет.

— Но Джо Чесни… — начал было майор.

— Хорошо, предположим, что убийца — Джо Чесни. Предположим, что он убил Марка, надеясь на алиби, которое дадут ему часы. Однако, не полный же он идиот. Играя роль доктора Немо, он знал, что Хардинг с превеликим рвением заснимает всю сцену на пленку. Он не мог не понимать, что просмотр пленки немедленно обнаружит отсутствие минутной стрелки и что алиби его рассыпется в прах, как оно и произошло в действительности. В котором часу он вызвал полицию?

— В двадцать минут первого.

— Так. А в котором часу вы прибыли в «Бельгард»?

— Около двадцати пяти минут первого.

— Вот именно. Телефон находится внизу, в трех шагах от музыкального салона. Все остальные были наверху. Почему он не зашел в салон и не уничтожил улику, которая может привести его на виселицу? Майор Кроу побагровел.

— В данном случае вам нечего возразить, сэр, — сухо заметил Боствик.

— Что вы этим хотите сказать? — резко ответил майор. — Откуда мне знать? Может быть, он не смог найти пленку.

— Бросьте, бросьте, — сказал Фелл.

— Учитывая, что на вашем лице, Боствик, — продолжал майор, — написано такое превосходство, может быть, вы поможете нам выйти из тупика? Можете вы объяснить, почему убийца не уничтожил эту пленку?

— Да, сэр, полагаю, что могу. Дело в том, что один из убийц не был в состоянии уничтожить пленку, а второй не хотел ее уничтожать.

— Что? Два убийцы?

— Да, сэр. Мистер Эммет и мисс Вилс.

Боствик снова уставился на свою трубку. На лице его было задумчивое, мрачноватое выражение и говорил он, немного запинаясь.

— До сих пор я мало что сказал по этому делу, я старался побольше думать. Но если вас интересует мое мнение, я его выскажу и к тому же приведу несколько неоспоримых доказательств. Так вот, тот тип, заснятый на пленке, — он показал на экран, — это мистер Эммет. Вне всяких сомнений. Взгляните на его фигуру, на его походку. Покажите эту сцену любому из здешних жителей, спросите у него, кто этот человек, и вам ответят: мистер Эммет. Я никогда не верил в то, что кто — то оглушил Эммета, чтобы сыграть его роль. Я не верил в это и не ошибся. Мисс Вилс хотела уверить нас в этом, но слишком уж это отдает приключенческим кинофильмом. — Боствик выпрямился. — Кто стал бы так рисковать, когда достаточно было всего — навсего бросить цианистый калий в чай старику? А что, если бы маскарад не удался? Если бы спала шляпа или размотался шарф? Этого не произошло, но ведь это могло случиться. Или если бы старик схватил незнакомца за руку, что тоже ведь могло случиться? Нет, сэр. Все так, как говорит доктор Фелл. Кто бы ни убил старика, он наверняка не хотел, чтобы к нам в руки попала пленка, на которой он заснят. Тогда почему же он ее не уничтожил? Сегодня ночью я глаз не сомкнул, думая об этом. И внезапно я сказал себе: «Черт возьми! — Боствик хлопнул рукой по колену. — Черт возьми! А где вторая капсула?»

Эллиот поднял на него глаза.

— Вторая капсула?

— Да, вторая капсула. Мы считаем, мисс Вилс вбила нам это в голову, что кто — то оглушил мистера Эммета и подменил безобидную капсулу отравленной. Хорошо, предположим, что так оно и было. Если так, то куда девалась вторая капсула? Та безобидная. Мы обыскали все — весь дом. Нашли мы эту вторую капсулу? Нет, ясно, что нет. А это значит, что капсула была только одна: та, которую Эммет заставил проглотить старика.

Майор присвистнул.

— Ну, давайте, давайте.

— И еще одно, — продолжал Боствик, обращаясь к Эллиоту. — Картонная коробочка, в которой лежала капсула. Может, мы нашли ее в кармане плаща? Нет, опять — таки нет. «Гм, — подумал я, — где же она может быть?» Сегодня утром я поискал ее там, где она, по — моему, должна была находиться. Там она и оказалась.

— Где же?

— В правом кармане пиджака мистера Эммета. Того, что висит на стуле в его спальне.

— Похоже, — сказал майор, — что это означает…

— Разрешите мне докончить, сэр, — перебил Боствик, говоривший теперь быстрее и увереннее. — Этой ночью кто — то убил Эммета. Этот кто — то был его сообщником в убийстве старика. Все знают, что ради мисс Вилс Эммет пошел бы на что угодно. Возможно, конечно, что она отравила капсулу без его ведома и лишь попросила его заставить старика проглотить ее, но в этом я сомневаюсь. То, что Эммет разбил себе голову, чтобы получить алиби, говорит против этого. И подумайте: почему она вскрикнула: «Нет! Нет!», видя, как убивают старика… а потом отрицала это? Это объяснимо только в том случае, если она знала, что происходит, отлично знала. В последний момент не выдержали нервы. Такие вещи случались не раз. Можете не верить, мистер Эллиот, но я читаю немало литературы по криминалистике. И я скажу вам, где в последний раз случилось нечто подобное. Женщины не умеют владеть собой, даже когда все дело задумано ими же самими. «Нет! Нет!» — именно это крикнула Эдит Томпсон, когда Байуотерс выбежал из — за угла и ударом ножа убил ее мужа, выходившего из кино.

Боствик умолк и глубоко вздохнул.

Майор Кроу нервно зашевелился.

— Улики против Вилбура Эммета, — согласился Эллиот, — имеются… Что ж, если найдутся люди, которые опознают Эммета на пленке, с этим вопросом будет покончено. — Эллиоту было не по себе, но он решил не отступать. — Все это так, но какие улики у нас есть против мисс Вилс? Нельзя же арестовать ее только за то, что она крикнула: «Нет! Нет!»

— Улики есть и против нее, — с налившимся кровью лицом ответил Боствик. Чуть поколебавшись, он крикнул через плечо:

— Хобарт Стивенсон, если вы когда — нибудь хоть словом обмолвитесь о том, что слышали сегодня, я из вас душу выну. Вы отлично знаете, что слово свое я всегда держу.

— Я и словечка не пророню, — удивленно подняв глаза, ответил Стивенсон. — Клянусь вам.

— И не вздумайте позабыть о своем обещании, — еще раз предупредил Боствик, подкрепляя свои слова внушительным взглядом. Затем он повернулся к остальным. — Я не хотел ничего говорить, пока вы не увидите пленку. Я даже майору не говорил об этом, но улики у нас есть. Недавно вы, сэр, говорили, что немногие, кроме медиков, умеют сделать инъекцию. Она это делать умеет. Научилась во время эпидемии гриппа лет пять или шесть назад, когда помогала доктору Чесни. А вы, друг мой, — он повернулся к Эллиоту, — утверждали, что мы не слишком — то стараемся задержать людей, которые бросают в нее камни. Это неправда, и ваши слова мне совсем не понравились. Если кто — то будет нарушать порядок, я выполню свой долг, только держу пари, что в данном случае судья не станет слишком строго наказывать виновного. Я уже сказал, что у меня есть улики. Что вы скажете насчет этого?

Боствик вытащил из внутреннего кармана пиджака конверт. Открыв его, он показал присутствующим содержимое: небольшой шприц. В стеклянной трубочке, закрытой никелированным поршнем, еще сохранилось несколько капелек бесцветной жидкости. В комнате чуть запахло горьким миндалем.

— Так, — сказал Эллиот. — Так. — В горле у него пересохло, глаза жгло. — Где вы это нашли?

— Я — человек любопытный, — сказал Боствик. — Поэтому — то я и попросил майора послать мисс Вилс поискать вас здесь. А шприц я нашел в двойном дне шкатулки для драгоценностей, которая стоит на туалетном столике в спальне мисс Вилс.

Он протянул конверт Эллиоту и скрестил руки на груди.

— Мне кажется, — кашлянув, сказал майор, — что это решающая улика. Что вы скажете, инспектор? Выписать вам ордер на арест?

— Нет, прежде я хочу поговорить с нею, — тихо сказал Эллиот и, глубоко вздохнув, добавил: — Боюсь, однако, что как вы сказали, это решающая улика. Как вы полагаете, доктор?

Доктор Фелл ухватился обеими руками за шевелюру. Из уст его вырвалось какое — то подобие стона, в то время как на лице появилось выражение страшной неуверенности.

— Если бы я только мог быть уверен! Если бы я мог уйти от того, что в данную минуту представляет для меня крушение вселенной! Я не знаю, что сказать. Никогда еще все вокруг меня не рушилось так, как сейчас. Весьма возможно, что вы правы…

Надежды Эллиота тоже начали окончательно рушиться.

— …но, конечно, прежде всего необходимо побеседовать с девушкой.

— Побеседовать! — крикнул Боствик, теряя, наконец, самообладание. — Побеседовать с нею! Мы только это все время и делаем. Эта девушка вне всяких сомнений виновна, и все мы это of лично знаем. Бог — свидетель, что ей были предоставлены все возможности. Мы обходимся с нею, как с принцессой! И чего мы добились? Это же новая Эдит Томпсон, только во сто крат хуже. Я слыхал, что Томпсон, — Боствик бросил взгляд на Эллиота, — пыталась вскружить голову следователю, но, мне кажется, история вовсе не обязана каждый раз повторяться.

Очки сброшены

В половине пятого доктор Фелл, инспектор Эллиот и Боствик вошли в комнату Марджори Вилс.

Фелл и Эллиот молча пообедали в «Синем Льве» — молча, потому что с ними был и майор Кроу. И хотя майор несколько раз повторил, что больше в дело вмешиваться не намерен, Эллиот был не слишком — то уверен, что так оно и будет. Настроение у Эллиота было ужасное, вид пищи вызывал отвращение. Сейчас, задним числом, его разговор с Марджори и ее обращенная к нему мольба казались настолько театрально фальшивыми, что его тянуло на рвоту, словно от противного лекарства. Вероятно, ее повесят и на этом все будет кончено. Но как, черт возьми, она ухитрилась прочесть его мысли?

Эллиоту дважды приходилось присутствовать при казни через повешение. Он предпочитал не вспоминать подробностей.

Его охватило чувство почти физического облегчения, когда он узнал, что Марджори нет дома. Уехала в автомобиле вместе с Хардингом, — сказала миловидная горничная Памела. И уехали они не то в Бат, не то в Бристоль, — уточнила рыженькая служанка Лена. У обеих, равно как и у кухарки миссис Гринли, нервы были на пределе, потому что, как — никак, в доме они остались совсем одни. Некий Маккракен (кажется, помощник Эммета в оранжереях) время от времени подходил к дому, чтобы убедиться, что все в порядке, и подбодрить служанок. Доктор Чесни, ночевавший на вилле, уже уехал. Ни служанки, ни кухарка не могли ничего добавить к показаниям других свидетелей.

В осеннем солнце вилла выглядела нарядно и весело. Оранжевые и синие изразцы и крутая крыша не скрывали, казалось, под собой никаких секретов. Судя по всему, Вилбур Эммет умер очень спокойно. Окна его спальни выходили на запад, и сейчас бледные лучи солнца падали прямо на постель. На чуть посиневшем лице, выглядывавшем из — под бинтов, было спокойное и почти привлекательное выражение. Эммет лежал, вытянувшись во весь рост, правая рука с завернувшимся рукавом пижамы выглядывала из — под одеяла. Доктор Вест получил распоряжение забрать труп для вскрытия, до сих пор он мог сказать лишь, что смерть была вызвана дозой синильной кислоты, введенной, по всей вероятности, путем инъекции. Во всем не было ничего пугающего и, тем не менее, в этой солнечной комнате с обоями, напоминавшими своим цветом о персиках, Даже доктор Фелл почувствовал, как по его спине пробежал холодок.

— Вот — вот, — сказал, поглядев на него, Боствик. — А теперь, если не возражаете, пойдемте отсюда.

Спальня Марджори была расположена в передней части здания. И эта комната была просторной и веселой, с обоями кремового цвета. Мебель из светлого ореха, а на окнах — золотисто — каштановые шторы и занавески. На книжной полке рядом с постелью стояло десятка два книг, и Эллиот бросил взгляд на их заголовки. Серия путеводителей по Франции, Италии, Греции и Египту. Французский словарь и самоучитель итальянского языка — без обложки. «Море и сельва». «Где начинается небо». «Портрет Дориана Грея». «Пьесы Д. М. Барри». «Сказки Андерсена». «Хроника неверного возлюбленного». Кроме того (заметил ли их Боствик? — подумал Эллиот) несколько книг по химии. Боствик их заметил.

— А тут вы их еще немало увидите. В комнате внизу.

— Гм! Довольно разнообразный набор, не правда ли? — пробормотал доктор Фелл, глядя через плечо своего спутника. — Кажется, характер этой девушки интереснее, чем я думал.

— Для меня он всегда был достаточно интересным, — грубовато проговорил Боствик. — Взгляните — ка сюда, доктор.

Туалетный столик был расположен между окнами. В центре его, перед круглым зеркалом, стояла небольшая шкатулка. Судя по украшениям и изображению Девы Марии на крышке, шкатулка была явно итальянской работы. Небольшой тайник в двойном дне был тщательно замаскирован и открывался при нажатии на крошечный выступ на одной из ножек. Боствик продемонстрировал, как это делается.

— Полагаю, — медленно проговорил Эллиот, — что она купила эту шкатулку во время поездки в Италию.

— Несомненно, — безразлично ответил Боствик. — Главное то, что…

— А следовательно, другие участники поездки тоже могли знать о существовании двойного дна?

— Значит, — сказал, поворачиваясь к Эллиоту, Фелл, — вы предполагаете, что шприц спрятал здесь кто — то другой?

Эллиот ответил честно:

— Не знаю. Это, действительно, первое, что пришло мне в голову. Но, если это сделал кто — то другой, то, должен признать, я все равно не знаю — почему. Попытаемся в этом разобраться. — Он расхаживал по комнате, ворча под нос: — Надо принять как факт, что убийца либо живет в этом доме, либо близко связан с Чесни. От этого никуда не денешься. Если бы дать волю воображению, можно было бы, конечно, предположить, что убийца — кто — то извне… скажем, например, фармацевт Стивенсон…

Боствик широко раскрыл глаза.

— Бросьте, бросьте! Вы что — серьезно говорите об этом?

— Нет. Это звучит совершенно неубедительно, и все мы отлично это понимаем. У кого здесь, однако, могли быть причины…

Эллиот умолк и так же, как и Боствик, повернул голову в сторону Фелла, внезапно что — то негромко вскрикнувшего. Шкатулка не интересовала доктора. Вместо того, чтобы разглядывать ее, доктор медленно, почти рассеянно открыл правый ящик туалетного столика. Порывшись, он вытащил оттуда пустую картонную коробку от лампы Фотофлад, взвесил ее на руке, засопел и, поправив очки, поднял вверх, рассматривая против света так, словно это была бутылка вина.

— Вот оно что! — пробормотал доктор.

— В чем дело?

— Мелочь, но, по — моему, существенная! — сказал Фелл. — Слушайте: если никто не возражает, я бы очень хотел поговорить со служанкой, которая убирает эту комнату.

Эллиот вышел поискать служанку; доктор Фелл напоминал ему сейчас человека, постучавшего в дверь и готового вот — вот одним рывком распахнуть ее. Эллиот сразу же выяснил, что спальню убирает рыженькая Лена, но Памела настояла на том, чтобы пойти вместе с подругой на случай, если той понадобится моральная поддержка. Перед доктором Феллом обе предстали с торжественными и напряженными лицами, скрывавшими, как понял позже Эллиот, с трудом сдерживаемое желание нервно расхохотаться.

— Хелло! — дружелюбно сказал доктор Фелл.

— Хелло! — с тем же серьезным выражением лица ответила Лена. Памела, напротив, весело улыбнулась.

— Ну — ну, — сказал доктор. — Которая же из вас по утрам убирает эту комнату?

Быстро оглянувшись вокруг, Лена с легким вызовом ответила, что это делает она.

— Вы это видели раньше? — спросил доктор, показывая картонную коробку.

— Видела, — ответила Лена. — Она ее принесла вчера утром.

— Она?

— Ну, мисс Марджори, — получив толчок локтем в бок от своей подруги, сказала Лена. — Она утром ходила в город купить такую лампу, а я как раз убирала, когда она вернулась, — вот откуда я и знаю.

— А это улика, сэр? — с любопытством спросила Памела.

— Да. Что она потом с нею сделала? Не знаете, случайно?

Глаза Лены заблестели.

— Положила вот сюда, в тот самый ящик, который вы открыли. И вообще лучше бы вы положили ее туда, откуда взяли.

— Потом вы ее уже больше не видели?

— Нет.

Реакция Лены была вызвана очевидным испугом, но у Памелы оказался другой характер.

— А я видела, — сказала она.

— Да? Когда же?

— Ночью без четверти двенадцать, — быстро ответила Памела.

— Ага! — воскликнул доктор Фелл с таким облегчением, жаром и полным отсутствием такта, что даже Памела вздрогнула, а Лена просто побелела.

— Прошу прощения, прошу прощения, — сказал доктор, размахивая руками и тем еще больше увеличивая всеобщее замешательство. Боствик удивленно глядел на него.

— Ты бы лучше держала язык за зубами, — сказала с чувством Лена. — Вот арестуют тебя, тогда будешь знать.

— И вовсе меня не арестуют, — воскликнула Памела. — Правда ведь?

— Конечно, правда, — успокаивающим тоном сказал Фелл. — Могли бы вы рассказать, как это было? Только постарайтесь как можно точнее.

Памела сделала паузу достаточно долгую, чтобы состроить незаметно гримасу своей подружке.

— Я ее искала для мистера Чесни, — объяснила Памела. — В ту ночь я засиделась допоздна, слушая радио…

— А где оно у вас?

— В кухне. И вот, когда я шла к себе наверх, из кабинета вышел мистер Чесни.

— И что же дальше?

— Он сказал: «Ты что же это не спишь? В такое время тебе пора уже быть в постели». Я извинилась, сказала, что слушала радио и как раз собираюсь лечь.

Тут из библиотеки вышел профессор Инграм, а мистер Чесни и говорит мне: «Ты видела лампу Фотофлад, которую сегодня купила мисс Марджори? Где она?» Я знала, где она, потому что Лена рассказала мне об этом…

— Только меня не впутывай! — вскрикнула Лена.

— О, не будь такой дурой! — сказала Памела. — В этом — то ничего дурного нет, правда? Я сказала, что лампа наверху, а мистер Чесни ответил: «Хорошо, пойди, пожалуйста, и принеси мне ее». Я так и сделала, пока он разговаривал с профессором, а потом пошла к себе спать.

Трудно сказать, как собирался вести дальше разговор доктор Фелл, потому что в дело вмешалась Лена.

— А мне все равно — есть в этом что — то дурное или нет, — вспыхнув, проговорила она. — Я по горло сыта тем, что надо говорить то и говорить это, только всегда нужно молчать, когда речь заходит о ней.

— Лена! Тс — с!

— Ничего на меня цыкать! — сказала Лена, скрещивая руки на груди. — Я в жизни не поверю, что она сделала то, что о ней говорят, если бы так, мой отец и на минуту меня бы здесь не оставил, и уж тем более не боюсь ее. Я бы и десятка таких, как она, не побоялась. Просто у нее все не как у людей, от того и все разговоры. Почему она вчера поехала к профессору Инграму и полдня просидела там, когда ее жених — лучший парень, какого я только видела, — сидел здесь? А эти поездки в Лондон, когда она вроде бы гостила у миссис Моррисон? К мужчине она какому — то ездила вот что!

Боствик в первый раз проявил интерес к разговору.

— Поездки в Лондон? Что за поездки?

— О, я — то уж знаю! — несколько туманно ответила Лена.

— Вот я вас об этом и спрашиваю. Когда это было?

— Неважно когда, — ответила Лена, совсем осмелевшая и дрожащая от возмущения. — К мужчине она ездила, вот и все — и конец.

— Слушайте, девушка, — сказал Боствик, начиная выходить из себя. — Если вы что — то знаете, выражайтесь яснее. Почему вы об этом не говорили мне раньше?

— А потому что отец сказал, что хорошенько выдерет меня, если я буду слишком распускать язык — вот почему. И, вообще, это было месяцев пять или шесть назад, так что оно не может иметь отношения к тому, что могло бы заинтересовать вас, мистер Боствик. Но все равно я скажу: если бы все мы начали вести себя так, как она…

— К какому мужчине она ездила в Лондон?

— Прошу прощения, сэр, можно нам уже уйти? — вмешалась Памела, с силой толкнув локтем в спину подругу.

— Нет, нельзя! К какому мужчине она ездила в Лондон?

— Откуда же мне знать? Я за нею не следила.

— К какому мужчине она ездила в Лондон?

— О, что у вас за манеры! — широко раскрыв глаза, воскликнула рыженькая служанка. — Не знаю я, и буду это повторять, даже если вы обещаете мне все золото из Английского банка. Знаю только, что этот мужчина работал в какой — то лаборатории или что — то в этом роде, потому что она писала туда. Только не воображайте, что я читаю чужие письма! Просто я видела адрес на конверте!

— В лаборатории, вот как? — медленно протянул Боствик. Тон его изменился. — Теперь можете идти и подождите снаружи, пока вас позовут.

Выполнить этот приказ оказалось тем проще, что в этот самый момент Лена расплакалась навзрыд. События предыдущей ночи проявляли свое действие. Памела, намного более спокойная, помогла Лене выйти, и Боствик облегченно вытер рукою лоб.

— В лаборатории… — задумчиво повторил он.

— Вам кажется, что это представляет для нас интерес? — спросил Эллиот.

— Не исключено. Думаю, что нам наконец немного повезло и мы наткнулись на решение заботившего нас вопроса: откуда был взят яд. Я уже давно заметил, что после полосы невезения всегда приходит удача. Так уж оно бывает в жизни. Лаборатория! Не больше и не меньше! Похоже, что у этой особы просто страсть к химикам, а? Сначала этот тип, а потом мистер Хардинг…

Эллиот решился.

— Хардинг и есть тот тип, — сказал он и вкратце объяснил, в чем дело.

Во время этого рассказа, пока глаза Боствика становились все шире и шире, а доктор Фелл продолжал молча смотреть в окно, у Эллиота сложилось впечатление, что все сказанное им для доктора не новость. У него в голове мелькнула мысль, что в то утро Фелл прохаживался, пожалуй, достаточно близко, чтобы кое — что услышать. Тем временем Боствик, слушая, присвистывал с таким разнообразием интонаций, что это было похожим на концерт.

— Как вы… Когда вы все это узнали? — спросил Боствик.

— Когда она, как вы выразились, пыталась вскружить голову следователю.

Эллиот почти физически почувствовал на себе взгляд Фелла.

— О… о! — протянул Боствик. — Стало быть, это не было… впрочем, неважно… — Боствик вздохнул облегченно, однако с легким раздражением. — Главное в том, что дело можно считать завершенным. Все ясно. Теперь мы знаем, где она раздобыла яд — у мистера Хардинга. Надо полагать, она бывала у него в лаборатории, имела ко всему свободный доступ и могла незаметно стащить все, что угодно. А? Или же… — он сделал паузу и его лицо вновь помрачнело. — Кто знает? Кто знает? Мистер Хардинг — очень приятный и разговорчивый молодой человек, но только и с ним далеко не все ясно. Что, если мы с самого начала ошибались? Если она все это задумала вместе с Хардингом? Что вы на это скажете?

— Скажу, что вам надо выбрать что — нибудь одно.

— В каком смысле?

— Ладно, вы сказали, что дело можно считать завершенным. — Эллиот чуть ли не кричал. — Мне хотелось бы знать — какое именно дело? Сначала она, по — вашему, совершила убийство сама. Потом она совершила его с соучастием Эммета. Теперь оказывается, что она убила Эммета, а соучастником был Хардинг. Ради бога, будем же разумными людьми! Ведь не танцует же она какой — то танец смерти, хватая под руку каждого, кто ей встретится.

Боствик не спеша засунул руки в карманы.

— Вот как? И что же вы хотите этим сказать, друг мой?

— Разве я высказался недостаточно ясно?

— Нет, боюсь, что нет. Вернее, кое — что было сказано ясно, а кое — что нет. Я бы сказал, что вы, кажется, вообще не верите в вину этой девушки.

— Если говорить правду, — ответил Эллиот, — то так оно и есть. Я вообще не верю в ее вину.

Что — то с легким звоном упало за их спиной. Это Доктор Фелл, не отличавшийся особой грацией движений, сбросил с туалетного столика Марджори флакон духов. Несколько мгновений Фелл, моргая, глядел на него, а затем, убедившись, что флакон цел, поставил его на место, а сам, с выражением огромного облегчения откинулся на спинку стула. Сейчас он излучал удовлетворение так же, как печь излучает жар. Внезапно Фелл нараспев заговорил:

— Только я, Бертольд Руанский, рассказать могу по правде, как мы шли войной на мавров по приказу короля…

— Что это еще?

— О! — воскликнул Фелл, стуча кулаком в грудь, словно Тарзан. Затем, оставив проснувшиеся в нем вдруг трубадурские наклонности и с трудом переводя дыхание, он показал рукой в сторону окна. — Сейчас нам надо составить план кампании. Решить, кого мы будем атаковать, где и почему. Мисс Вилс, мистер Хардинг и доктор Чесни подъезжают к дому. Нам надо кое — что обсудить, но прежде всего я хотел бы сказать вот что. Эллиот, друг мой, я очень рад тому, что от вас услышал.

— Рады? Почему?

— Потому что вы совершенно правы, — просто ответил доктор. — Эта девушка повинна в случившемся не больше, чем я.

Наступило молчание.

Чтобы скрыть полное смятение, царившее сейчас в его голове, Эллиот отодвинул одну из занавесок и выглянул наружу. Под ним был газон, покрытая гравием подъездная дорожка и невысокая стена, отделявшая виллу «Бельгард» от шоссе. Открытая машина, за рулем которой сидел Хардинг, въезжала в ворота. Марджори сидела рядом с ним, доктор Чесни удобно устроился на заднем сидении. Несмотря на расстояние Эллиот заметил забавную деталь: в петлице одетого в траур Чесни белый цветок.

Эллиоту не было нужды оборачиваться, чтобы догадаться, с каким выражением лица Боствик слушает слова Фелла.

— Насколько я понимаю, — говорил доктор, — ваш план состоял в следующем. Вы намеревались с угрожающим воплем и самым пронзительным из своих взглядов наброситься на нее, размахивая перед ее носом этим шприцем, а затем бомбардировать ее вопросами до тех пор, пока она не сознается или, во всяком случае, не сделает какую — нибудь глупость. Так вот, мой совет очень прост: не делайте этого. Не говорите ей ни слова. Помимо того, что она невиновна. Боствик тяжело посмотрел на него.

— Значит, и вы ту же песню поете?

— И я, — ответил доктор. — Разумеется, и я! Мое дело — защищать неразумных и немощных, а иначе мое существование в этом мире и гроша ломаного не стоило бы. Будьте добры хорошенько запомнить то, что я сейчас скажу. Предупреждаю, что, если вы доведете ее до крайности, кончится тем, что у вас на совести будет ее самоубийство. А это было бы жаль, потому что девушка невиновна, и я могу это доказать. Мы были введены в заблуждение, как… гм!.. как никогда еще в моей жизни, но, к счастью, сейчас я уже знаю правду. Ага, и забудьте обо всех этих лабораториях! Марджори Вилс к ним никакого отношения не имеет. Она не украла, не выпросила и, вообще, не взяла никакого яда в лаборатории Хардинга, как — говорю это почти с сожалением — не брал его там и Хардинг. Это ясно?

От возбуждения доктор непрерывно взмахивал руками в сторону окна, так что все увидели то, что произошло внизу.

Автомобиль, медленно проехав по подъездной дорожке, остановился метрах в шести от парадной двери. Хардинг посмотрел на немного раскрасневшуюся Марджори и что — то сказал ей. Доктор Джозеф Чесни, сидевший позади них, чуть наклонясь вперед и опершись руками о колени, улыбался. Наблюдавшие сверху четко различали каждую деталь: мокрый после дождя газон, пожелтевшие листья каштанов на краю дорожки и улыбку, говорящую о том, что доктор Чесни немного пьян.

Бросив взгляд на дом, доктор вынул из петлицы цветок и через борт машины швырнул его на дорожку. Затем, чуть поерзав по сиденью, он сунул руку в карман плаща. Он вынул из кармана револьвер 38–го калибра. С веснушчатого лица доктора не сходила улыбка. Он наклонился, оперся локтем о спинку переднего сидения, направил ствол в затылок Джорджа Хардинга и нажал на спусковой крючок. Вспугнутые выстрелом птицы, встревоженно крича и хлопая крыльями, взлетели с веток соседних деревьев.

Старший инспектор Боствик был на добрых двадцать лет старше Эллиота, но вниз он сбежал, отстав всего лишь на два шага. В первую долю секунды Эллиот задавал себе вопрос: да не мираж ли все это, не иллюзия ли, подобная тем, которые так любил создавать Марк Чесни? Однако, крик Хардинга и то, что он упал на сиденье, на иллюзию не походило.

Машина с отпущенным теперь тормозом продолжала медленно ехать вперед и наверное врезалась бы в ступеньки крыльца, если бы Марджори не сообразила нажать на ручной тормоз. Когда Эллиот выбежал наружу, доктор Чесни вскочил с сиденья. Видимо, хмель у него мгновенно прошел. Эллиот ожидал, что найдет Хардинга на борту машины с пулей в затылке. Однако Хардинг отворил дверцу, выскочил из машины и, перебежав дорожку, свалился на газон. Голова его была втянута глубоко в плечи, кровь текла по шее и он с безумным ужасом смотрел на испачканные в крови пальцы. Слова, который он бормотал, звучали нелепо, при других обстоятельствах они показались бы просто смешными.

— Меня убили, — почти шепотом твердил он. — Меня убили. Господи! Меня убили.

Тут он задергал ногами по газону так, что Эллиоту стало ясно: ни о чем серьезном и речи быть не может.

— Успокойтесь! — сказал Эллиот. — Успокойтесь! Жалобный шепот Хардинга перешел в вопль. Доктор Чесни вел себя тоже не намного вразумительнее.

— Я выстрелил, — настойчиво твердил доктор, показывая на револьвер. — Я выстрелил.

Казалось, ему хотелось как можно прочнее запечатлеть в памяти присутствующих тот удивительный факт, что он выстрелил.

— Это мы уже поняли, сэр, — сказал Эллиот и, обращаясь к Хардингу, добавил: — Да, в вас выстрелили, но ведь вас не убили, верно? Вы же живы? Перестаньте!

— Меня…

— Дайте — ка мне взглянуть. Ну — ка! — сказал Эллиот, беря Хардинга, смотревшего на него непонимающим, стеклянным взглядом, за плечи. — Слушайте, да вы даже не ранены! Рука у него дрогнула или еще что — то, но только пуля, видимо, едва задела кожу. Кроме ожога и поверхностной царапины у вас ничего нет, понятно?

— Неважно, — пробормотал Хардинг. — К чему жаловаться, надо смотреть на вещи прямо. Мужество, не так ли? Ха — ха — ха!

Хотя Хардинг как будто не слышал Эллиота и бормотал свои слова с отсутствующим видом, почти шутливо, Эллиот подумал, что мозг Хардинга, хотя и пораженный страхом, мгновенно осознал ситуацию, понял, что оказался на грани того, чтобы стать посмешищем, и в мгновение ока начал великолепно разыгрывать новую роль.

Эллиот остановил его.

— Может, осмотрите его? — спросил он у доктора Чесни.

— Чемоданчик, — сказал доктор Джо, глотая слюну и показывая рукой в сторону двери. — Черный чемоданчик. Мой чемоданчик. На столике в холле.

— Успеется, успеется! — дружелюбно сказал Хардинг.

Эллиот не мог не восхититься Хардингом, сидевшим сейчас на газоне и смеявшимся.

Легко сказать, но рана, пусть даже вызванная только ожогом пороха, должна была быть очень болезненной да и крови вытекло немало. Тем не менее, хоть и очень бледный, Хардинг выглядел совершенно иначе. Можно было подумать, что все происходящее искренне забавляет его.

— Стрелок из вас никудышный, доктор Джо, — заметил он. — Так вот промахнуться по неподвижной цели! Как ты думаешь, Марджори?

Марджори выскочила из машины и побежала к нему.

Доктор Чесни хотел последовать за нею, но вдруг остановился, весь дрожа и неподвижно глядя вперед.

— Господи! Не думаете же вы, что я сделал это нарочно, правда ведь?

— А почему бы и нет? — Хардинг засмеялся сквозь зубы. — Вот что значит, Марджори, не чувствовать меры в выпивке. — Глаза у него были широко раскрыты и неподвижны, но говорил он, похлопывая девушку по руке, почти весело. — Ладно, бросьте извиняться — я знаю, что вы не хотели этого сделать. Тем не менее, не слишком приятно, когда тебе стреляют в затылок.

Это было все, что услышал Эллиот, вернувшийся в дом за чемоданчиком доктора. Когда он возвратился, полный ужаса доктор Чесни задавал все тот же вопрос Боствику.

— Ведь вы же не верите, инспектор, что я это сделал нарочно?

Боствик ответил еще более угрюмо, чем обычно:

— Я не знаю, что вы собирались делать, сэр. Я знаю только то, что я сам видел. — Он показал рукой вверх. — Я стоял вон в том окне и видел, как вы вытащили из кармана револьвер, как приставили его к затылку мистера Хардинга и…

— Но это же была шутка. Револьвер не был заряжен!

— Вот как?

Боствик повернулся. Пуля застряла в левой колонне. Чисто случайно она прошла между Хардингом и Марджори, миновав ветровое стекло автомобиля и чудом миновав саму Марджори.

— Но он не был заряжен, — продолжал настаивать доктор Чесни. — Я присягнуть могу! Я же знаю. Я несколько раз нажимал на спусковой крючок. Он не был заряжен, когда мы были… — доктор умолк.

— Где?

— Это неважно. Да что вы серьезно верите, что я способен на нечто подобное? Я ведь стал бы тогда… — он на мгновенье заколебался, — убийцей.

Голос Чесни был полон такого недоумения и недоверия, что невольно заставлял поверить в его правдивость. В том, как он говорил, было что — то детское. Выражаясь метафорически, он напоминал человека, предложившего окружающим выпить с ним и получившего от всех отказ. Все в его лице — вплоть до усов и рыжеватой бородки — выражало растерянное удивление.

— Я несколько раз попробовал, — повторил доктор. — Он не был заряжен.

— Если в барабане был один патрон, — ответил Боствик, — вы его таким образом только подогнали на нужное место. Но дело не в этом, сэр. Что вы делали с заряженным револьвером?

— Он не был заряжен.

— Был или не был — зачем вам вообще понадобился револьвер?

Доктор Чесни открыл и снова закрыл рот.

— Это была шутка, — сказал он.

— Шутка?

— Ну да, шутка.

— У вас есть разрешение на револьвер?

— Ну, строго говоря, нет. Но я могу запросто его получить, — ответил доктор, внезапно становясь агрессивным. Он выставил свою бородку вперед. — Что за глупости? Если бы я хотел кого — то застрелить, неужели я стал бы дожидаться, пока мы остановимся перед самым домом, на глазах у всех? Какая чушь! И, хуже того, вы что хотите, чтобы раненый умер? Он же кровоточит, как недорезанный поросенок. Оставьте меня в покое! Дайте мне мой чемоданчик. Пойдемте в дом, Джордж, друг мой! Если вы мне все еще доверяете…

— Что ж, — ответил Хардинг. — Рискну.

Хотя Боствик был вне себя, он не стал им мешать. Эллиот заметил, что доктор Фелл вышел из дома, разминувшись с Чесни и Хардингом в дверях.

Боствик повернулся к Марджори.

— Ну, мисс Марджори…

— Что? — холодно ответила девушка.

— Известно вам, для чего ваш дядя имел при себе револьвер?

— Он уже сказал, что это была шутка. Вы же знаете дядю Джо.

Вновь Эллиот никак не мог понять ее поведение. Она прислонилась к автомобилю и старательно пыталась счистить несколько крошек гравия, прилипших к туфлям. На Эллиота она бросила лишь короткий взгляд.

Заметив, что Боствик готов взорваться, Эллиот вмешался в разговор.

— Вы все время были сегодня вместе со своим дядей, мисс Вилс?

— Да.

— Где вы были?

— На прогулке.

— Где именно?

— Просто… на прогулке.

— Заезжали куда — нибудь?

— В пару баров. И к профессору Инграму.

— Раньше вы когда — нибудь видели у своего дяди этот револьвер?

— А это вы у него самого спросите, — тем же резким тоном ответила Марджори. — Я тут ничего не могу сказать.

Лицо Боствика ясно выражало: «Так — таки и не можешь, черт тебя побери!», но он сдержался.

— Можете вы это сказать или не можете, — громко проговорил он, — но, полагаю, вам интересно будет знать, что у нас есть пара вопросов… относящихся к вам самой… на которые вы сможете ответить.

— О!

Лицо доктора Фелла, стоявшего за спиной Боствика, налилось кровью. Он уже раздул щеки, чтобы разразиться потоком слов, но его вмешательства не понадобилось. Оно пришло с другой стороны. Верная Памела отворила дверь, высунула голову, быстро пошевелила губами, не произнеся ни слова, и вновь затворила дверь.

Кроме Марджори, ее заметил только Эллиот. Два голоса прозвучали почти в унисон.

— Значит, вы обыскивали мою комнату? — сказала Марджори.

— Значит, вот как вы это делали! — сказал Эллиот.

Если бы он специально подыскивал слова, способные заставить ее вздрогнуть, он не мог бы придумать ничего лучше. Резко повернув голову, — Эллиот заметил, как сверкнули ее глаза — Марджори быстро спросила:

— Что я делала?

— Читали мысли. На самом деле вы читали движения губ.

Марджори явно смутилась, но уже через мгновенье ответила даже не без некоторого ехидства:

— А! Это когда вы обозвали бедного Джорджа «грязной свиньей»! Да, да, да. У меня немалый опыт чтения по губам. Пожалуй, это то, что я умею делать лучше всего. Меня научил один старик, когда — то работавший здесь, он живет в Бате и…

— Его зовут Толеранс? — спросил Фелл.

Как потом признался Боствик, в этот момент он пришел к выводу, что доктор Фелл рехнулся. Правда, еще полчаса назад Фелл казался вполне нормальным, к тому же Боствик после дел «Восьмерки Пик» и «Уотер — фол Меннор» всегда с уважением относился к доктору. Однако во время разговора в спальне Марджори Вилс что — то, видимо, расстроилось в мозгу Фелла. Трудно даже с чем — то сравнить то почти злорадное удовольствие, с которым он произнес имя Толеранс.

— Его зовут Генри С. Толеранс? Он живет на Эйвон Стрит? Работает официантом в отеле «Бо Неш»?

— Да, но…

— До чего же чертовски мал этот мир! — сквозь зубы проговорил доктор Фелл. — Никогда еще эта обычная фраза не была так к месту. — Сегодня утром я рассказывал моему другу Эллиоту об этом превосходном официанте. Именно от него я впервые и услышал об убийстве вашего дяди. Будьте благодарны Толерансу, мисс Вилс, не забывайте о нем, посылайте ему пять шиллингов на рождество. Он это заслужил.

— О чем, черт возьми, вы говорите?

— О том, что благодаря ему мы будем знать, кто убил вашего дядю, — уже серьезным тоном сказал Фелл. — А, точнее говоря, получим доводы этого.

— Надеюсь, вы не верите в то, что это сделала я?

— Я знаю, что это были не вы.

— И знаете, кто это сделал?

— Знаю, — наклонив голову, ответил доктор.

В течение мгновенья, показавшегося страшно долгим, она неподвижно глядела на него, а потом каким — то неуверенным движением перегнулась через борт автомобиля и взяла с сиденья свою сумочку.

— Вы верите ему? — спросила она внезапно, кивнув головой Боствику и Эллиоту.

— Наша вера, — ответил Боствик, — не имеет к делу никакого отношения. Зато инспектор, — он взглянул на Эллиота, — приехал сюда, заметьте, с целью задать вам несколько вопросов.

— Насчет шприца?

Дрожь пальцев, казалось, овладела теперь всем телом Марджори. Она не отрывала взгляда от замка своей сумочки, нервными движениями то открывая его, то закрывая; голова была опущена так низко, что поля серой фетровой шляпы совсем закрывали лицо.

— Полагаю, что вы обнаружили его, — сказала она, кашлянув. — Я сама нашла его сегодня утром. В двойном дне шкатулки. Я хотела избавиться от него, но ничего не смогла придумать. Как бы я смогла это сделать? Как убрать его в какое — нибудь другое место без страха, что кто — нибудь увидит меня при этом? Моих отпечатков пальцев на нем нет и, вообще, на нем нет никаких отпечатков пальцев, потому что я вытерла его. Но это не я положила его в шкатулку. Не я.

Эллиот вынул из кармана конверт и открыл его так, чтобы она могла видеть содержимое.

Марджори не глядела на Эллиота. Какая — то душевная связь между ними оборвалась, словно ее никогда и не существовало.

— Это тот шприц, мисс Вилс?

— Да, тот. По — моему, тот.

— Он принадлежит вам?

— Нет. Моему дяде Джо. Во всяком случае, он такой же, как те, которыми пользуется дядя, и на нем та же фабричная марка «Картрайт и Ко».

— А нельзя ли, — устало проговорил доктор Фелл, — на минутку забыть об этом шприце? Изгнать его из наших голов? К черту этот шприц! Какая разница, что на нем написано, чей он и как он мог попасть в шкатулку, пока мы не знаем, кто его туда спрятал? Уверяю вас, никакой. Зато, если мисс Вилс верит в то, что я сказал ей пару минут назад, — он пристально посмотрел на нее, — она могла бы рассказать нам о револьвере.

* * *

— О револьвере?

— Я имею в виду, — объяснил доктор, — что вы могли бы рассказать, где вы, Хардинг и доктор Чесни были сегодня днем.

— Разве вы не знаете?

— Не знаю, сто чертей! — прорычал, делая страшную мину, доктор Фелл. — Я же могу ошибаться. Все мои выводы основаны на общем впечатлении. Хотя можете назвать меня ослом, но есть и кое — какие вещественные доводы.

Приподняв трость, он показал на белую гвоздику, валявшуюся на гравии, ту самую гвоздику, которую доктор Чесни вынул из своей петлицы. Затем Фелл опустил трость и коснулся ею туфли Марджори. Та инстинктивно отдернула ногу, но одна из белых крупинок, казавшихся издали частичками гравия, уже прилипла к кончику трости.

— Разумеется, вас не осыпали конфетти, — сказал доктор. — Но я помню, что мостовая у дверей мэрии на Кастл Стрит усыпана ими. А сегодня сырой день… Чего ради мне приходится говорить все это? — добавил он сердито.

Марджори утвердительно кивнула.

— Да, — спокойно сказала она. — Сегодня днем мы с Джорджем поженились в мэрии Бристоля.

Никто не ответил ей. В наступившей тишине слышались только отзвуки голосов, доносившихся из дома. Марджори заговорила вновь.

— У нас было специальное разрешение. Мы получили его позавчера. — Ее тон немного изменился. — Мы собирались… мы собирались в течение года хранить все в секрете. — Она заговорила еще громче. — Нораз уж мы очутились среди таких проницательных детективов и раз уж мы — такие бездарные преступники, что все равно не можем ничего скрыть, то так тому и быть.

Боствик глядел на нее с искренним изумлением.

— Но послушайте, — недоверчиво проговорил он. — Господи! Я не верю. Не могу поверить. Верно, я считал, что вы немного с причудами — не будем сейчас спорить на эту тему — но я никогда не думал, что вы способны на такое. Или что доктор вам это позволит. Не понимаю.

— Вы, кажется, не сторонник брака, мистер Боствик?

— Сторонник брака? — повторил Боствик, словно смысл этих слов не доходил до него. — Когда вы решили пожениться?

— Мы еще раньше наметили именно этот день. Решили, что оформим гражданский брак, потому что Джордж терпеть не может всякие церемонии и шум. А тут умер дядя Марк и я чувствовала себя так… так… в общем, как бы то ни было, мы решили, что сегодня утром все равно поженимся. У меня были свои причины. Говорю вам — у меня были свои причины! Она почти кричала.

— Черт возьми! — сказал Боствик. — Чего — то я тут не понимаю. Я же вашу семью знаю уже шестнадцать лет. И честно скажу вам: не ожидал, чтобы доктор уступил вам и согласился на ваш брак, когда мистер Чесни еще даже не похоронен!

Марджори сделала шаг назад.

— Ладно, — сказала она со слезами на глазах, — значит, никто не собирается поздравить меня или хотя бы пожелать счастья?

— Я желаю вам счастья, — сказал Эллиот. — Вы это знаете.

— Миссис Хардинг, — серьезно проговорил доктор Фелл, а Марджори вздрогнула, услышав еще не привычное для себя имя. — Приношу вам свои извинения. Мое отсутствие чувства такта настолько известно, что было бы странно, если бы оно не проявилось и теперь. Я желаю вам счастья. И не только надеюсь — обещаю вам, что вы будете счастливы.

Поведение Марджори вновь резко изменилось.

— Боже, как мы сентиментальны! — с иронией проговорила она. — И этот грубиян — полицейский, — она посмотрела на Боствика, — который внезапно вспомнил, как давно он знает мою семью или, по крайней мере, семью Чесни — как бы ему, тем не менее, хотелось бы надеть мне веревку на шею. Я вышла замуж. Правильно. Я вышла замуж. У меня были на то свои причины. Может быть, вы их не понимаете, но они были.

— Я сказал только… — начал Эллиот.

— Забудьте о том, что вы сказали, — перебила его Марджори. — Все говорили то, что считали нужным сказать. Так что можете продолжать расхаживать вокруг — довольные и надутые, как совы. Или как профессор Инграм. Надо было вам видеть его мину, когда мы приехали к нему и попросили быть свидетелем. Нет, нет, что вы! Словно ему что — то ужасное предложили. Даже притвориться не смог как следует. Впрочем, вас ведь интересует только револьвер, не так ли? Пожалуйста! Это и впрямь была только шутка. Возможно, чувство юмора у дяди Джо не слишком утонченное, но, по крайней мере, он сохраняет его, когда у других оно начинает полностью отказывать. Дядя Джо решил, что это будет отличной шуткой. Притвориться, будто речь идет о, как он выразился, «браке под мушкой пистолета». Идея была в том, чтобы держать револьвер так, чтобы никто, кроме нас, не смог его увидеть, и притвориться, что только так он и может заставить Джорджа сделать меня законной женой.

Боствик прищелкнул языком.

— О! — пробормотал он с облегчением. — Что же вы раньше молчали? Вы хотите сказать…

— Нет, не хочу, — почти нежным тоном перебила его Марджори. — Что вы за мастер портить великолепные драматические эффекты! Я — то собиралась заявить, что вышла замуж, чтобы не быть повешенной за убийство, а вы считаете, что это сделано всего — навсего, чтобы покрыть грех. Просто изумительно! — Насмешка в ее голосе стала еще заметнее. — Нет, инспектор. Несмотря на все те качества, которые вы мне приписываете, я вынуждена буду удивить вас: моя девичья чистота, как вы бы это назвали, все еще осталась нетронутой. Что за жизнь! Во всяком случае, не сильно переживайте. Вы хотели узнать о револьвере и я рассказала асе, что мне известно. Как попал в него патрон, я не знаю — вероятно, по небрежности дяди Джо, но это была чистая случайность и никто не собирался никого убивать.

Вопрос доктора Фелла прозвучал очень вежливо:

— Вы так полагаете?

Несмотря на всю свою сообразительность, Марджори в первый момент не поняла.

— Вы хотите сказать, что рана, полученная Джорджем, не была… — начала она. — Не хотите же вы сказать, что убийца вновь принялся за работу?

Доктор Фелл наклонил голову.

Начало темнеть. Холмы на востоке уже посерели, но на западе, с той стороны, куда выходили окна музыкального салона, кабинета и спальни Вилбура Эммета, небо еще горело огнем. В одном из этих окон, — рассеянно подумал Эллиот, — в ту ночь появилась голова доктора Чесни.

— Я вам еще нужна? — тихо спросила Марджори. — Если нет, разрешите мне, пожалуйста, уйти.

— Ну, конечно, — ответил Фелл. — Однако, попозже вы еще нам понадобитесь.

Эллиот почти не заметил, как ушла Марджори, а трое мужчин остались молча стоять возле пробитой пулей колонны. Позже Эллиоту стало казаться, что именно — зрелище сверкающих в лучах заката окон заставило открыться какое — то окошечко в его мозгу. А, может быть, его умственный паралич сняла встряска, вызванная рассказом Марджори. В его голове словно освободилась, и с треском поднялась какая — то шторка. И во внезапно окружившем его свете Эллиот проклинал и самого себя и все, что творилось вокруг него. Теперь и А, и В, и С четко вписывались в схему, вырисовавшуюся в его мозгу. До сих пор он вел себя не как детектив, а как безнадежный тупица. Каждый раз, когда возникала возможность сбиться с правильного пути, он — таки сбивался с него. Каждый раз, когда факты можно было истолковать ошибочно, он так и делал. И если человеку случается раз в жизни вести себя как полному идиоту, это был как раз тот случай. Но теперь…

Доктор Фелл повернулся к нему. Эллиот почувствовал на себе взгляд маленьких, проницательных глазок доктора.

— Ага! — внезапно проговорил Фелл. — Поняли, не так ли?

— Да, доктор. Думаю, что понял. Эллиот погрозил кулаком куда — то в воздух.

— А если так, — мягко сказал Фелл, — не лучше пм вернуться в гостиницу и спокойно все обсудить? Не возражаете, Боствик?

Эллиот вновь начал проклинать себя, перебирая мысленно все промахи, и настолько погрузился в свои мыслиг что едва слышал мелодию, которую насвистывал доктор, пока они шли к автомобилю. Под эту мелодию легко было идти. Собственно говоря, это был «Свадебный марш» Мендельсона, только никогда раньше у него не было такого звучания: мрачного и рокового.

В восемь вечера, когда четверо мужчин уселись перед горящим намином в номере Эллиота, доктор Фелл начал свою речь.

— Сейчас мы знаем, — сказал он, подняв руку и загибая палец при каждом новом утверждении, — кто убийца, как он действовал и почему он действовал именно так. Мы знаем, что вся серия преступлений — дело рук одного человека, действовавшего без соучастников. Мы знаем вес улик, свидетельствующих против него. Его вина говорит сама за себя, Боствик одобрительно хмыкнул, а майор Кроу удовлетворенно кивнул.

— Полностью согласен с вашей теорией, — сказал он. — Меня просто дрожь берет, когда я думаю, что такой человек живет среди нас!..

— И портит все вокруг, — добавил Фелл. — Совершенно верно. Именно это так сбило с толку Боствика. Влияние этого человека загрязняет все, к чему бы он ни прикоснулся, каким бы безобидным оно ни было само по себе. Стало невозможным выпить чашку чаю, проехаться в машине или купить катушку пленки без того, чтобы это влияние в какой — то форме не исказило ваш поступок. Оно превратило этот спокойный уголок мира в ад. Оружие стреляет в саду дома, обитатели которого раньше изумились бы при одном виде револьвера. На улицах бросают камнями. Причудливая идея возникает в мозгу начальника полиции, а другая — в мозгу старшего инспектора. И все это обязано влиянию всего лишь одного человека.

Доктор Фелл вытащил часы и положил их перед собою на стол. Затем он аккуратно набил свою трубку, закурил и заговорил снова.

— Пока вы еще раз обдумаете имеющиеся у нас улики, мне хотелось бы поучи… гм!.. обсудить с вами искусство отравителя и познакомить вас с некоторыми данными.

Прежде всего, поскольку это имеет прямое отношение к данному случаю, я хотел бы выделить одну определенную группу преступников. Как ни странно, я никогда не встречал подобной классификации, хотя черты этих преступников настолько схожи, что каждого из них можно принять за более или менее удачную копию другого. Их отличительная черта — доведенное до предела лицемерие. Я говорю о мужчинах — отравителях.

Женщины — отравительницы, видит бог, достаточно опасны, но мужчины представляют для общества еще большую угрозу, если учесть их способность к обобщению, готовность добиваться своей цели, используя мышьяк или стрихнин, умение и в преступлении использовать принципы коммерции. Они образуют немногочисленную, но печально знаменитую группу, даже лица их кажутся похожими друг на друга. Конечно, есть исключения, которые не входят ни в какую категорию: например, Седдон. Но взяв наугад дюжину самых известных экземпляров, мы найдем одну и ту же маску на лице и один и тот же изъян в мозгу. Наш убийца из Содбери Кросс как нельзя лучше подходит к этой группе.

Во — первых, все это люди, обладающие некоторым воображением, образованием, даже культурой. Об этом говорят и их профессии. Пальмер, Притчард, Лемсон, Бьюкенен и Крим были врачами, Ричсон — священником, Уэйнрайт — артистом, Армстронг — адвокатом, Гох — химиком, Уэйт — зубным врачом, Вакьер — изобретателем, Карлайль Харрис — студентом — медиком. Это сразу же привлекает к ним наш интерес.

Нас не интересует безграмотный бродяга, прикончивший своего ближнего на каком — нибудь постоялом дворе. Нас интересует преступник, отлично осознающий то, что он делает. Естественно, я меньше всего собираюсь отрицать, что большинство (если не все) из названных мною были скотами. Но это были скоты с привлекательными манерами, живым воображением, первоклассными способностями театрального артиста, некоторые из них поражают нас изобретательностью.

Доктора Джордж Харви — Лемсон, Роберт Бьюкенен и Артур Уоррен Уэйт совершили свои преступления, соответственно, в 1881, 1882 и 1915 году. В то время детективный роман был еще в пеленках, но их методы словно списаны со страниц какой — нибудь книжки.

Доктор Лемсон убил своего восемнадцатилетнего племянника, добавив в одну из долей торта отравленный аконитином изюм. Он дошел до того, что разрезал торт в присутствии юноши и директора колледжа, где тот учился. Все трое съели за чаем по куску торта, и Лемсон доказывал свою невиновность тем, что никто, кроме юноши, не почувствовал себя плохо. По — моему, я читал о подобном трюке в какой — то книжке.

Доктор Бьюкенен отравил свою жену морфием. Морфий — яд, присутствие которого может легко (и он это знал) установить любой врач по сужению зрачков, которое он вызывает у жертвы. Учитывая это, доктор Бьюкенен добавил к морфию немного атропина, чем предотвратил сужение зрачков, и в результате какой — то врач подписал свидетельство о естественной смерти. Мысль была блестящей и все прошло бы безупречно, если бы Бьюкенен сам не проговорился одному из своих друзей.

Артур Уоррен Уэйт, ребячливый и веселый преступник, пытался убить богатых родителей своей жены с помощью бацилл туберкулеза, пневмонии и дифтерита. Метод оказался слишком медленным и, в конце концов, он обратился к более грубым ядам, но первая попытка была сделана как — никак с помощью туберкулезных бацилл, которые он закапал тестю в нос.

Доктор Фелл сделал паузу.

Он втянулся в тему и глядел на собеседников с сосредоточенно серьезным видом. Будь здесь старший инспектор Хедли, он уж точно попросил бы держаться поближе к делу, но Эллиот, майор Кроу и Боствик одобрительно кивали, соображая про себя, как все эти детали могут подходить к убийце из Содбери Кросс.

— Так вот, — заговорил снова Фелл, — какова первая и самая характерная черта отравителя? Вот она: как правило, в своем кругу он пользуется репутацией отличного, веселого человека, настоящего, готового помочь друга. Иногда они сами хвастаются мелкими нарушениями в области строгого соблюдения религиозных обрядов или даже правил хорошего тона, но друзья легко прощают им подобные огрехи — ведь, в конце концов, это такие приятные люди.

Томас Уэйнрайт, отравлявший людей пачками, чтобы получать за них страховки, был одним из самых гостеприимных людей прошлого века. Вильям Пальмер сам не пил, но для него не было большего удовольствия, чем угощать своих друзей. Священник Кларенс Ричсон из Бостона очаровывал паству всюду, где ему приходилось быть. Доктор Эдвард Притчард с большой лысой головой и пышной каштановой бородой был идолом всего Глазго. Вы видите, как все это подходит к человеку, с которого мы хотим сорвать маску?

Майор Кроу кивнул.

— Да, — проговорил Эллиот. Словно чей — то призрак прошел по освещенной огнем камина комнате «Синего Льва».

— С другой стороны, в их характерах как оборотная сторона медали и, может быть, как их неотъемлемая часть имеется такое безразличие к чужой боли, такое ледяное бесстрастие, которое с трудом укладывается в нашем воображении. Нас поражает не столько их безразличие к смерти, сколько безразличие к той боли, к тем страданиям, которые они причинили. Все мы знаем знаменитый ответ Уэйнрайта. «Почему вы отравили мисс Аберкромби?» — «Честное слово, не знаю — разве что у нее были слишком толстые щиколотки».

Разумеется, его слова были хвастовством, но они дают правильное представление о том, как эти люди ценят человеческую жизнь. Уэйнрайту нужны были деньги — само собой, кто — то был обязан умереть из — за этого. Пальмер нуждался в наличных, чтобы играть на скачках — следовательно, его жене, брату и друзьям пришлось получить по дозе стрихнина. Это было чем — то само собой разумеющимся. Каждый из них «вынужден был так поступить». Кларенс Ричсон со слезами на глазах отрицал, что женился на мисс Эдмандс ради ее денег или положения. Но свою бывшую любовницу он отравил цианистым калием, чтобы она не приставала к нему. Сентиментальный доктор Эдвард Притчард мало что материально выиграл, убив жену, которую он больше четырех месяцев отравлял небольшими дозами каломеля, и получил каких — нибудь несколько тысяч, ликвидировав своего тестя. Он, однако, хотел быть свободным. Он «вынужден был так поступить».

Это приводит нас к еще одной характерной черте отравителя: его невероятному тщеславию.

Эта черта есть у всех убийц, но у отравителей она развита особенно сильно. Они гордятся своей сообразительностью, своими способностями, внешностью, манерами. Почти каждый из них считает себя незаурядным актером — и многие действительно ими были: Притчард, открывающий гроб, чтобы в последний раз поцеловать губы своей отравленной жены; Карлайль — Харрис, обсуждающий со священником вопросы связи между наукой и религией по дороге к электрическому стулу; возмущение, разыгранное Пальмером в момент его ареста: нет числа этим театральным сценам, и корень их лежит в тщеславии.

Это тщеславие может и не проявляться внешне. Отравитель может быть кротким человеком с голубыми глазами и лицом ученого, как адвокат Герберт Армстронг, убивший жену и пытавшийся с помощью мышьяка ликвидировать своего конкурента. Тем сильнее это тщеславие прорывается наружу во время допросов или на суде. И ни в чем не проявляется тщеславие мужчины — отравителя сильнее, чем в его власти (или в том, что кажется ему властью) над женщинами.

Все они обладали или верили, что обладали, такой властью. Была она у Армстронга; Уэйнрайт, Пальмер и Притчард пользовались ею, совершая свои преступления. Даже косой Нейл Кри верил, что она у него есть. Она выступает рядом с самодовольством и непрерывным хвастовством, лежащим в основе всего, что они делают. Трудно придумать более гротескное зрелище, чем то, которое представлял во время суда Жан Пьер Ваккер — отравитель из Байфлита, посылавший вокруг обольстительные улыбки, поглаживая свои сальные бакенбарды. Ваккер отравил стрихнином хозяина гостиницы, твердо веря, что донжуанские способности помогут ему завоевать жену жертвы — разумеется, вместе с гостиницей. После оглашения приговора его пришлось тащить волоком, в то время как он кричал: «Je demande Justice» и, весьма вероятно, и впрямь считал, что с ним поступили несправедливо.

По сути дела, мы видим, что все эти отличные парни убивали ради денег.

Не спорю, Крим был исключением, но он был психически болен и его безумные претензии нельзя принимать слишком всерьез. Однако в основе преступлений всех остальных лежала жажда денег, жажда добиться более удобного места в жизни. Даже когда кто — то из них убивал свою жену или любовницу, он делал это потому, что та стала препятствием для его таланта, служила помехой к тому, чтобы найти другую, более богатую. Если бы не она, он мог бы жить припеваючи, мог бы стать выдающейся личностью. Каждый из них считает себя центром вселенной, перед которым весь мир в долгу. А потому любой, ставший для него препятствием, — жена, любовница, тетка, сосед, просто какой — нибудь Джон Смит — должны умереть. Это изъян в их мозгу, и вы согласитесь, что такой же изъян мы наблюдаем в мозгу убийцы из Содбери Кросс.

Майор Кроу, задумчиво глядевший в огонь, кивнул и проговорил, обращаясь к Эллиоту:

— Это верно. Вы это доказали.

— Да, сэр. Полагаю, что так.

— Все, что ни делал этот мерзавец, только увеличивает мое желание увидеть его на виселице, — сказал майор. — Даже сама причина, по которой он потерпел поражение, если я правильно ее понял. Вся его затея провалилась потому, что…

— Она провалилась потому, что он хотел опровергнуть всю историю криминалистики, — закончил доктор Фелл. — А это, поверьте мне, не удавалось еще никому.

— Одну минутку! — воскликнул Боствик. — Тут я что — то вас не понимаю.

— Если, у вас когда — нибудь возникнет искушение совершить убийство с помощью яда, — невероятно серьезно проговорил Фелл, — запомните следующее: из всех форм убийства труднее всего безнаказанно отравить человека.

Майор Кроу удивленно посмотрел на доктора и запротестовал:

— Послушайте, вы хотели сказать «легче всего», не так ли? Вы сами знаете, что я — человек, не слишком склонный к фантазиям. Однако по временам я спрашиваю себя… ладно, так уж и быть, сознаюсь — о чем! Каждый день вокруг нас умирают люди — предполагается, что естественной смертью, свидетельство врача и все такое прочее… но кто знает, причиной скольких из этих смертей является преступление? Мы этого не знаем.

— Ох! — воскликнул доктор Фелл и глубоко вздохнул.

— Что означает ваше «ох»?

— Означает, что я не один раз слышал уже об этом, — ответил доктор. — Быть может, вы правы. Мы этого не знаем. Я хочу лишь подчеркнуть: мы этого не знаем. А в результате логика вашего рассуждения становится настолько странной, что голова кругом идет. Предположим, в вашем графстве за год умирает сто человек. Вы туманно подозреваете, что некоторые из них могли быть отравлены. И только потому, что у вас возникло такое подозрение, вы утверждаете, что отравлять людей — дело легкое. То, что вы говорите, не исключено; быть может, кладбища отсюда и до Огненной Земли полны трупов, взывающих об отмщении, но, черт побери, нужны какие — то доводы, прежде чем утверждать, что это правда!

— Ладно, а какие же доводы говорят в пользу вашего утверждения?

— Если проанализировать, — очень мягко проговорил Фелл, — те единственные случаи, которые мы можем использовать для доказательства — я имею в виду случай, когда в трупе были обнаружены следы яда — легко видеть, что совершить отравление безнаказанно чрезвычайно трудно — почти всегда убийцу удавалось обнаружить.

Я хочу сказать, что убийца тут по самой своей природе обречен с самого начала. Он не может, просто не в состоянии остановиться. Успешно отравив один раз, он продолжает отравлять без устали вплоть до рокового конца. Вспомните список, который я вам приводил. Он говорит сам за себя. Вы или я можем застрелить, заколоть кинжалом или задушить человека, но никто из нас не играется непрерывно с блестящим револьвером, сверкающим новеньким кинжалом или дубиной. А это ведь именно то, что делает отравитель.

С первого же шага он рискует. Обычный убийца рискует однажды, отравитель же идет на тройной риск. В отличие от выстрела или удара кинжалом, работа отравителя не кончается на том, чтобы дать жертве яд. Ему необходимо не допустить возможности того, что жертва проживет достаточно долго, чтобы разоблачить его: большой риск. Ему необходимо доказать, что он не имел ни возможности, ни причины отравить жертву: смертельный риск. И наконец ему необходимо раздобыть яд, не оставив при этом улик… быть может, самый большой риск из всех трех.

То и дело повторяется все та же невеселая история. Некто Икс умирает при подозрительных обстоятельствах. Известно, что у Игрек были причины желать смерти Икс и была возможность его отравить. При вскрытии обнаруживают яд. Теперь достаточно установить факт покупки яда мистером Игрек и как неизбежное следствие дальше будет арест, суд, приговор и последняя прогулка в тюремный двор на рассвете.

Так вот, наш друг из Содбери Кросс знал все это. Для этого не нужно быть знатоком криминалистики, достаточно читать газеты. Однако, зная все это, он решил создать такой план убийства, который позволил бы избежать риска всех трех видов при помощи, так сказать, тройного алиби. Он попытался сделать то, что не удавалось еще ни одному преступнику. И он потерпел поражение, потому что достаточно интеллигентный человек, как любой из вас, способен проникнуть в каждую деталь его тройной ловушки. А теперь разрешите показать вам одну вещь.

Порывшись во внутреннем кармане пиджака, Фелл вытащил бумажник, туго набитый разными бумагами и газетными вырезками. Через пару секунд он извлек оттуда листок бумаги.

— Я говорил вам, что всего несколько дней назад Марк Чесни написал мне письмо. До сих пор я не показывал вам его, чтобы не сбивать зря с толку. В нем много ценных и в то же время уводящих с правильного следа данных. Однако, теперь — в свете правды, которую мы знаем, — прочтите его и дайте ему правильную интерпретацию.

Фелл развернул письмо на столе рядом со своими часами. Начиналось оно со слов «Бельгард, 4 октября» и было довольно длинным, но Фелл отчеркнул два абзаца почти в самом конце:

— Образно говоря, все свидетели носят черные очки. Они неспособны ни ясно видеть, ни правильно интерпретировать то, что увидели. Они не знают ни что происходит на сцене, ни, того меньше, что творится в зрительном зале. Покажите им потом все черным на белом и они поверят, что так оно и было, но даже тогда неспособны будут правильно истолковать виденное.

Я собираюсь вскоре провести с группой друзей небольшой опыт. Быть может, и вы приедете поглядеть? Я знаю, что сейчас вы в Бате и могу прислать за вами машину, когда вы только пожелаете. Обещаю попытаться провести вас за нос во всех возможных формах. Однако, учитывая, что вы почти не знаете участвующих лиц, буду играть честно и намекну: повнимательнее следите за моей племянницей Марджори.

Майор Кроу присвистнул.

— Вот именно, — хмыкнул Фелл, складывая листок. — И вместе с тем, что мы уже видели и слышали, это должно закончить дело.

Послышался негромкий стук в дверь. Фелл, глубоко вздохнув, посмотрел на часы. Затем он обвел взглядом присутствующих, и каждый кивком дал знать, что готов. Доктор спрятал часы в тот самый момент, когда отворилась дверь и показалась знакомая фигура, немного непривычная тем что была одета в выходной костюм вместо обычной белой куртки.

— Входите, Стивенсон, — сказал доктор Фелл.

Эллиот остановил машину у дверей виллы «Бельгард». Несмотря на то, что майор Кроу и Боствик ехали сзади, в другой машине, автомобиль был полон. Доктор Фелл занимал большую часть заднего сидения, а то, что осталось, было загромождено большим ящиком, который Стивенсон принес с собой. Впереди, рядом с Эллиотом, сидел и сам Стивенсон собственной персоной, полный любопытства и немного взволнованный.

Что ж — дело идет к концу. Эллиот поставил машину на тормоз и взглянул на освещенный фасад дома. Однако, прежде чем нажать на звонок, он подождал, пока подъедут остальные. Ночь была прохладной, поднимался легкий туман.

Дверь отворила Марджори. Увидев их официально строгие лица, она быстро отступила назад.

— Да, я получила вашу записку, — проговорила Марджори. — Мы все здесь. Хотя мы и так никуда бы не уехали. Что произошло?

— Просим прощения, — сказал Боствик, — за то, что прерываем ваш свадебный вечер. — Было очевидно, что тема замужества Марджори превратилась для него в какое — то наваждение. — Однако мы не станем вас слишком долго задерживать, а потом оставим с…

Он замолк, пробормотав что — то сквозь зубы, при виде холодного и злого взгляда, брошенного на него майором Кроу.

— Старший инспектор!

— Да, сэр?

— Частные дела этой леди обойдутся без ваших комментариев. Ясно? Спасибо, — хотя майор чувствовал себя не слишком ловко, он постарался говорить с Марджори веселым тоном. — Тем не менее в одном Боствик прав. Мы постараемся удалиться, как только это будет возможно. Ха — ха — ха! Это уж точно. О чем это я говорил? Ах, да! Не могли бы вы провести нас к остальным?

Актер из майора был, прямо скажем, никудышный. Марджори поглядела на него, потом на большой ящик в руках у Стивенсона, и ничего не ответила. Лицо у нее сильно раскраснелось, и от нее чуть пахло коньяком.

Она провела их в библиотеку, уютную комнату с большим камином из нетесаного камня, расположенную в глубине дома. На ковре возле камина стоял столик, за которым доктор Чесни и профессор Инграм играли в шашки. Устроившись поудобнее в кресле, Хар — динг читал какой — то журнал. Из — за бинтов на шее голова его была повернута несколько неестественно.

Доктор Чесни и Хардинг были немного навеселе. Профессор Инграм выглядел свежим и совершенно трезвым. В комнате, освещенной несколькими небольшими лампочками, было жарко и пахло кофе, табаком и коньяком. Игроки сразу оставили свое занятие, хотя профессор Инграм еще некоторое время подолжал рассеянно передвигать шашки по доске.

Опустив руки на стол, доктор Чесни повернул к вошедшим раскрасневшееся веснушчатое лицо.

— Добрый вечер, — проворчал он. — Что случилось? Да не тяните вы кота за хвост.

Повинуясь знаку майора, задачу вести разговор взял на себя Эллиот.

— Добрый вечер, господа. Насколько я знаю, с доктором Феллом все вы немного знакомы. Стивенсона, надо полагать, представлять тоже нет надобности.

— Конечно, мы их знаем, — сказал Чесни, стараясь совладать с охрипшим от коньяка голосом. — А что это притащил сюда Хобарт?

— Кинопроектор, — ответил Эллиот и, обращаясь к профессору Инграму, добавил: — Сегодня вы, сэр, проявили большое желание увидеть пленку, заснятую во время поставленного мистером Чесни спектакля. Я предлагаю, чтобы ее увидели все. Стивенсон оказал нам любезность и принес все необходимое. Я уверен, что вы не станете возражать, если мы установим все это здесь. Я понимаю, что вряд ли вам хочется вновь увидеть ту сцену, и заранее приношу свои извинения. Уверяю вас, однако, что, согласившись просмотреть ее, вы окажете нам большую помощь.

Послышался сухой стук ударившихся друг о друга шашек. Профессор поднял голову, посмотрел на Эллиота и пробормотал:

— Ну и ну…

— Что вы хотите сказать?

— Слушайте, — ответил Инграм, — давайте играть в открытую. Это что — реконструкция в стиле методов французской полиции? Несчастный преступник не выдерживает и с криком признает свою вину? Не говорите глупостей, инспектор. Ни в чем это не поможет, а с психологической точки зрения это слабый ход — по крайней мере, в данном случае.

Инграм говорил небрежным тоном, но в его словах был вполне серьезный смысл. Эллиот улыбнулся и, с облегчением увидев, что профессор тоже улыбнулся ему в ответ, поспешил его успокоить.

— Нет, сэр. Честное слово, об этом нет и речи. Мы не собираемся никого запугивать. Мы хотим лишь, чтобы все вы увидели эту пленку. Увидели для того, чтобы убедиться…

— В чем?

— …чтобы убедиться, кем был в действительности «доктор Немо». Мы тщательно изучили эту пленку и, если вы будете достаточно внимательными наблюдателями, то сами убедитесь, кто убил мистера Чесни.

— Стало быть, пленка разоблачает убийцу?

— Да. Во всяком случае, мы так считаем. Потому и хотим, чтобы все вы увидели эту пленку. Мы хотим проверить — согласитесь ли вы с нами в истолковании происходящего. На экране это видно отлично. Мы обратили на это внимание с первого же раза — даже тогда, когда еще не отдавали себе отчета в том, что же мы видим, — и надеемся, что и вы это заметите. В этом случае все, естественно, будет очень просто. Мы закончим дело сегодня же.

— Господи помилуй! — воскликнул Джо Чесни. — Вы хотите сказать, что собираетесь кого — то арестовать, а потом и повесить?

Он говорил с таким простодушным удивлением, словно услышал о чем — то невообразимом, возможность которого даже не приходила ему в голову. Лицо его побагровело еще больше.

— Это будет решать суд, доктор. Но вы не возражаете? Я имею в виду — просмотреть пленку.

— А? Нет, нет, никоим образом. Правду говоря, мне даже интересно ее увидеть.

— А вы, мистер Хардинг, не возражаете?

Хардинг нервно провел пальцами по бинтам, которыми была обмотана его шея, откашлялся и, взяв стоявшую рядом с ним рюмку коньяка, залпом опорожнил ее.

— Нет. Она… она удачна?

— Пленка?

— Получилась разборчиво, имел я в виду?

— Достаточно разборчиво. Вы не возражаете, мисс Вилс?

— Нет. Разумеется, нет.

— Надо ли, чтобы она видела ее? — спросил доктор Чесни.

— Мисс Вилс, — медленно проговорил Эллиот, — строго говоря, это тот человек, который должен ее увидеть, даже если эту пленку не увидит никто другой.

Профессор Инграм снова застучал шашками.

— Что касается меня, то все это порядком меня раздражает. Сегодня утром я, как вы и сказали, проявил большое желание увидеть эту пленку. И за свое искреннее желание помочь вам получил лишь выговор. Соответственно, я склонен был бы, — капельки пота поблескивали на его лысине, — послать вас ко всем чертям. Но не могу. Эта проклятая стрела от духового ружья всю ночь не давала мне спать. Истинный рост «доктора Немо» тоже, впрочем, не давал. — Он стукнул по столу. — Скажите: можно по пленке установить настоящий рост «доктора Немо»? Вы сделали это?

— Да, сэр. Приблизительно метр восемьдесят.

Инграм бросил играть шашками и поднял глаза. Заметно было, что и доктор Чесни проявляет все больше любопытства, а настроение его все улучшается.

— Это точно? — резко спросил профессор.

— Вы сами убедитесь. Это не главный пункт, на который мы хотим обратить ваше внимание, но для верности можете проверить и это. Ничего, если мы проведем сеанс в музыкальном салоне?

— Нет, нет, проводите там, где это вам удобнее, — воскликнул Джо Чесни тоном гостеприимного хозяина. — Разрешите, я покажу вам дорогу. И заодно захвачу какую — нибудь выпивку. Надо будет подкрепиться, пока мы досмотрим все до конца.

— Спасибо, я знаю дорогу, — ответил Эллиот и улыбнулся Инграму. — К чему такая мина, профессор? Просмотр пленки в музыкальном салоне это еще не французский «допрос третьей степени». Просто мне кажется, что это поможет лучше воспринять некоторые детали. Мы со Стивенсоном пойдем вперед, а вы присоединитесь к нам минут через пять.

До того, как выйти из комнаты, Эллиот не отдавал себе отчета в своем лихорадочном состоянии. Только сейчас он понял, что вовсе не думает об убийце — он знал, кто это, и знал, что шансов спастись у убийцы не больше, чем у попавшей в западню крысы. Думал он о совсем других вещах, от которых ему было не по себе.

В холле и музыкальном салоне было прохладно. Эллиот нашел выключатель, подошел к окну, туман за которым начал уже рассеиваться, а потом включил отопление.

— Экран можно повесить в проеме двери, — сказал он. — Проектор поставьте подальше, чтобы изображение было как можно больше. Можно передвинуть радиолу и использовать ее как подставку для проектора.

Стивенсон кивнул, и оба молча принялись за работу. Повесив простыню, они подключили проектор, но прошло, казалось, невероятно много времени, прежде чем на экране показался светлый прямоугольник. За экраном находился кабинет, из которого доносилось все такое же громкое тиканье часов. Эллиот поправил шторы и сказал:

— Готово.

Не успел он докончить, как в салон вошла странная процессия. Как и предполагал Эллиот, руководство церемонией взял на себя доктор Фелл. Он усадил Марджори и Хардинга в одном конце комнаты, профессора Инграма и доктора Чесни — в другом. Майор Кроу, как и в ту ночь, стоял, опершись о пианино, Боствик и Эллиот расположились по сторонам входной двери, а доктор Фелл стал за Стивенсоном у проектора.

— Должен признаться, — тяжело дыша проговорил Фелл, — что вряд ли все это может быть приятным для вас… и особенно для мисс Вилс. Тем не менее, я попрошу ее сделать мне одолжение и пододвинуть стул еще чуть ближе к экрану.

Марджори удивленно посмотрела на него, но, не сказав ни слова, подчинилась. Ее руки так дрожали, что Эллиот подошел и помог ей передвинуть стул. Теперь она сидела немного сбоку, но в каких — нибудь тридцати сантиметрах от экрана.

— Спасибо, — буркнул доктор, лицо которого было непривычно бледным. Потом он крикнул: — Аминь!

Поехали!

Боствик выключил свет. Вновь Эллиот обратил внимание на кромешную тьму, нарушившуюся только когда Стивенсон включил проектор. Поскольку аппарат был помещен в дальнем конце комнаты, изображение, которое он давал, должно было быть даже больше натуральных размеров.

Раздалось мерное гудение и экран внезапно потемнел. Легко можно было расслышать дыхание присутствующих. Эллиот различал громоздкую фигуру Фелла, но только как фон — все его внимание было сосредоточено на тех картинах, которые он теперь должен был увидеть во второй раз и смысл которых стал теперь таким очевидным.

Посредине черного экрана вспыхнула вертикальная полоска света, дрожащая по краям. Вновь открывались призрачные двери. Но уже через мгновенье за ними показалась четкая картина той самой комнаты, которая и впрямь была за занавешенной дверью. При виде каминной полки, стола, часов с белым циферблатом Эллиота охватило пугающее чувство, что они находятся перед настоящей комнатой, а не перед ее изображением. Как будто они глядят на нее через прозрачную вуаль, превращающую все цвета в серый и черный. Иллюзия еще усиливалась тиканьем настоящих часов. Тиканье это как раз совпадало с движением маятника призрачных часов, словно настоящие часы отмечали теперь время прошлой ночи.

А потом Марк Чесни посмотрел на них из кабинета. Не было ничего удивительного в том, что Марджори вскрикнула, потому что изображение было примерно в натуральную величину, а трупный вид, который придавало Марку освещение, теперь только усиливал ощущение реальности происходящего. В призрачной комнате Чесни с серьезным видом принялся за дело. Он сел, отодвинул в сторону коробку конфет и начал сценку с двумя предметами, лежавшими на столе…

— О, я был слеп, как крот! — прошептал Инграм, наклоняясь вперед так, что его лысина попала в луч проектора. — Все ясно. — Стрела от духового ружья, еще чего! Теперь я вижу! Все ясно…

— Это не играет роли! — воскликнул Фелл. — Не забивайте себе этим голову. Не обращайте внимания. Следите за левой частью экрана. Сейчас появится «доктор Немо».

Словно вызванный чародейской палочкой, высокий силуэт в цилиндре появился и, повернувшись, посмотрел на них. Казалось, что слепые черные очки совсем рядом. Изображение было крупным и очень четким. Можно было различить складки на шарфе и потертые места на цилиндре. Подойдя к письменному столу, Немо быстро обменял коробки конфет…

— Кто это? — спросил доктор Фелл. — Смотрите внимательно. Кто это?

— Это Вилбур, — ответила Марджори. — Это Вилбур, — повторила она, привстав со стула. — Разве вы не видите? Не узнаете его походку? Смотрите же! Это Вилбур.

Голос доктора Чесни прозвучал громко, хотя и немного ошеломленно.

— Она права. Господи, это так же верно, как то, что мы сидим здесь! Но ведь это же невозможно…

— Кажется, действительно, Вилбур. — Признал профессор Инграм. Казалось, в темноте все его чувства обострились, он говорил сосредоточенно и нервно. — Погодите! Тут есть что — то странное. Это какой — то трюк. Я готов поклясться…

Доктор Фелл перебил его. Жужжание аппарата глухо отдавалось в ушах всех присутствующих.

— Теперь мы подходим к самой важной части, — сказал Фелл, пока «Немо» направился к другой стороне стола. — Мисс Вилс! Через пару секунд ваш дядя что — то скажет. Он смотрит на «Немо» и собирается ему что — то сказать. Следите за его губами. Прочтите движение его губ и скажите нам, что было произнесено. Внимание!

Девушка стояла теперь совсем рядом с экраном, чуть не касаясь его. Несмотря на жужжание аппарата, казалось, что наступила полная, почти сверхъестественная тишина. Когда губы Марка Чесни зашевелились, Марджори заговорила одновременно с ним. Голос ее звучал так, будто ее устами говорит кто — то чужой, помимо ее воли. Это был призрачный голос, следовавший какому — то собственному ритму.

Марджори говорила:

«Вы мне не нравитесь, доктор Фелл;

Не знаю сам почему,

Но…»

Среди собравшихся поднялся шум.

— Что все это, черт возьми, значит? — воскликнул профессор Инграм. Что она говорит?

— Я говорю то, что говорит или сказал он, — крикнула Марджори. — «Вы мне не нравитесь, доктор Фелл…»

— Уверяю вас, что это какой — то трюк, — сказал профессор. — Я еще не сошел с ума, чтобы в это поверить. Я присутствовал при этом, видел и слышал эту сцену и знаю, что ничего подобного сказано не было.

Ответил профессору Фелл.

— Разумеется, не было. — В голосе его звучала горечь и усталость. — А следовательно, мы видим не ту пленку, которая была снята в тот вечер. Следовательно, нам была подсунута фальшивая пленка. Следовательно, убийца — тот человек, который дал нам подложную пленку, уверяя, что она настоящая. Следовательно, убийца…

Заканчивать фразу ему не понадобилось.

Увидев, что Джордж Хардинг вскочил на ноги, Эллиот в три прыжка пересек комнату. Хардинг встретил его неуклюжим выпадом правой руки в подбородок. Эллиот хотел драки. Он мечтал, почти молился о ней. Вся его антипатия переросла в ненависть, все, что он знал и о чем должен был молчать эти несколько часов, взорвалось в мозгу Эллиота каким — то внутренним воплем и он бросился на противника. Однако схватки не получилось. Первое же усилие заставило Хардинга потерять и остатки мужества. С бегающим взглядом и лицом, искаженным состраданием к самому себе, он, спотыкаясь, подбежал к Марджори, ухватился за край ее платья и потерял сознание. Пришлось привести его в себя и дать коньяку, прежде чем зачитать, как положено по закону, постановление об аресте.

Примерно через час доктор Фелл сидел вместе с остальными у камина в библиотеке. Не было только Марджори и — по очевидной причине — ни Боствика, ни Хардинга. Все другие расселись вокруг камина в позах, напомнивших Эллиоту фламандскую картину.

Первым заговорил доктор Чесни. Он сидел все время за игровым столиком, опустив голову на руки, но теперь вдруг выпрямился.

— Стало быть, это все — таки был чужой? — пробормотал он. — Мне кажется, нутром я все время это чувствовал.

Профессор Инграм очень вежливым тоном заметил:

— Ах, вот как? А не вы непрерывно повторяли нам, какой чудесный парень этот Хардинг? Во всяком случае, сегодня, когда вам пришла в голову изумительная идея помочь этой замечательной свадьбе…

Лицо Чесни вспыхнуло.

— Неужели вы не понимаете, что я считал себя обязанным поступить именно так? Черт возьми! Мне казалось, что это мой долг. Хардинг убедил меня. Он сказал, что…

— Хардинг много чего говорил, — намеренно грубовато вставил майор Кроу.

— …а когда я думаю, чем для нее будет эта ночь…

— Вам так кажется? — спросил профессор Инграм, собирая шашки и складывая их в коробку. — Вы всегда были плохим психологом, дорогой мой. Вы думаете, что она его любит? Что она когда — нибудь любила его? Как вы полагаете, почему я так энергично протестовал против этой сегодняшней распроклятой, отвратительной церемонии? — он поочередно обвел взглядом Фелла, Эллиота и майора Кроу. — Полагаю, господа, что вы могли бы теперь удовлетворить наше любопытство. Мы сгораем от желания узнать, как вы пришли к выводу, что Хардинг — убийца, и как вам удалось это доказать. Быть может, для вас это очевидно, но для нас — нет.

Эллиот посмотрел на Фелла.

— Давайте вы, доктор, — предложил он, и майор Кроу одобрительно кивнул. — Мне и самому — то не все детали ясны.

Доктор Фелл с трубкой в зубах и кружкой пива в руке задумчиво глядел в огонь.

— В этом деле у меня есть в чем себя упрекнуть, — начал он странно тихим для него голосом. — Ведь то, что четыре месяца назад я рассматривал как нелепую идею, невесть чего стукнувшую мне в голову, оказалось в действительности началом решения. Наверное, будет лучше, если я начну рассказ с самого начала, чтобы представить события в том порядке, как я их видел и как они потом продолжали разворачиваться перед нашими глазами.

Так вот, 17 июня несколько детей отравились конфетами из магазинчика миссис Терри. Я уже объяснял инспектору Эллиоту соображения, исходя из которых я пришел к выводу, что отравитель вряд ли просто бросил пригоршню отравленных конфет в открытую коробку. Я решил, что скорее уж он воспользовался чемоданчиком с приспособлением, позволяющим подменить коробки. Я решил, что следовало бы поискать человека, входившего (скажем, примерно за неделю до событий) в магазин с чемоданчиком в руках. Что ж, это сразу наводит на мысль о людях, которые могли бы ходить с чемоданчиком, не выглядя при этом странно или необычно: таких, как доктор Чесни или мистер Эммет.

— Однако же, — продолжал доктор, размахивая своей трубкой, как я заметил инспектору, существовала и другая возможность. Даже доктор Чесни или мистер Эммет, зайдя с чемоданчиком в руках, могли запомниться, как запоминается приход кого — то знакомого. Существует, однако, другой тип людей, которые могли зайти с чемоданчиком без того, чтобы миссис Терри пришло когда — нибудь в голову вспомнить о них.

— Другой тип людей? — переспросил профессор Инграм.

— Туристы, — ответил Фелл и продолжал: — Как все мы знаем, через Содбери Кросс проезжает немало туристов. Какой — нибудь Икс или Игрек, проезжавший через городок в автомобиле, мог войти в магазин, попросить пачку сигарет и снова исчезнуть, и никто бы не вспомнил потом о нем самом или о его чемоданчике. О мистере Чесни или Эммете, живущих здесь, хозяйка могла бы еще вспомнить, Икс или Игрек стерлись бы из ее памяти мгновенно.

Однако подобные рассуждения выглядели отчаянной, чистой глупостью. Чего ради какой — то неизвестный стал бы это делать? Так поступить мог бы преступник — безумец, но не мог же я посоветовать майору Кроу: «Ищите по всей Англии человека, которого в Содбери Кросс никто не знает, человека, которого я совершенно не представляю, человека, который ездит в автомобиле, о котором я тоже понятия не имею, и носит чемоданчик — хотя гарантировать я и это не могу». Я решил, что воображение завело меня слишком далеко и бросил думать обо всем этом.

Что же произошло потом? Посещение Эллиота оживило мои воспоминания. У меня было письмо от Марка Чесни, я слыхал о происшедшем от глухого официанта и рассказ Эллиота очень заинтересовал меня. Я узнал от него, что в Италии мисс Вилс близко познакомилась с исключительно галантным кавалером — Джорджем Хардингом. У меня не было оснований подозревать Хардинга только потому, что он здесь чужой. Однако, у меня были великолепные основания подозревать кого — то из узкого круга людей вокруг Марка Чесни, кого — то, сумевшего вставить трюк с убийством в старательно подготовленный на базе трюков спектакль. Поэтому нам придется начать с анализа этого спектакля.

Мы знаем, что спектакль этот был задуман довольно давно. Знаем, что он основывался на ловушках, что в нем нельзя было верить ничему увиденному. Разумно предположить, что ловушки не ограничивались сценой, а охватывали и зрительный зал. Послушайте, что сказано об этом в письме Чесни. Он говорит о свидетелях:

Они неспособны ни ясно видеть, ни правильно интерпретировать то, что увидели. Они не знают ни что происходит на сцене, ни, того меньше, что творится в зрительном зале. Покажите им потом все черным на белом и они поверят, что так оно и было, но даже тогда неспособны будут правильно истолковать виденное.

Так вот, если мы попытаемся истолковать события, связанные со спектаклем, мы наткнемся на три противоречивых пункта, требующих объяснения. Вот они:

а) Почему в список, розданный присутствовавшим, Чесни включил один совершенно лишний вопрос? Для чего он сказал зрителям, что «доктором Немо» был Вилбур Эммет, если потом собирался задать им вопрос, какого роста был человек в цилиндре?

б) Почему он настаивал, чтобы все в тот вечер были в смокингах? Обычно они не надевали их к обеду, но именно в этот вечер ему это зачем — то понадобилось.

в) Зачем был включен в список десятый вопрос? Ему не придали особого значения, но меня он озадачил. Как вы помните, он звучал: «Кто говорил и что было сказано?» А дальше следовало требование дать буквально правильный ответ на каждый вопрос. В чем тут могла быть ловушка? Все свидетели согласны в том, что на сцене говорил один лишь Чесни, хотя верно и то, что пару раз отдельные слова вырывались и у зрителей. Однако в чем тут ловушка?

Ответить на пункты а) и б), по — моему, чрезвычайно просто. Чесни сказал, что «доктором Немо» был Вилбур Эммет, по той простой причине, что «Немо» не был Эмметом, а лишь кем — то, кто был одет в такой же, как у Эммета, костюм, брюки и лаковые туфли. Но, разумеется, этот человек был другого роста, чем Эммет, Иначе вопрос «Какого роста был человек, вошедший в кабинет из сада?» не имел бы смысла. Если бы его рост был таким же, как у Эммета, вы, ответив «метр восемьдесят», оказались бы, в конечном счете, правы. Следовательно, вам собирались подставить кого — то с ростом несколько иным, чем у Эммета, но также одетого в смокинг. Гм! Хорошо, где же нам искать подобную персону? Это мог быть, разумеется, кто — то чужой. Скажем, кто — то из живущих в Содбери Кросс друзей Марка. Однако в этом случае шутка была бы уже не слишком удачной. Из остроумной ловушки она превратилась бы в простое жульничество и перестала отвечать словам «Они не знают ни что происходит на сцене, ни, того меньше, что творится в зрительном зале». Если эти слова вообще что — то означают, то только то, что человек в цилиндре был кем — то из зрителей.

Схема ловушки сразу же становится очевидной. Ясно, что у Марка Чесни был, помимо Эммета, еще один помощник — кто — то на первый взгляд не имеющий никакого отношения ко всей этой затее. Помощник, сидящий, как это обычно водится в цирке, в зрительном зале. За двадцать секунд полной, абсолютной темноты сразу после того, как был погашен свет, этот помощник и Эммет поменялись местами.

В эти двадцать секунд помощник из зрителей выскользнул через открытую дверь в сад, а Эммет занял его место. Этот помощник, а не Эммет, сыграл роль «Немо». Эммет же все это время находился среди зрителей. Вот как, господа, планировал Марк Чесни свою ловушку.

Но о ком же из зрителей идет речь? Кого заменил Эммет?

Решение этого вопроса не представляет труда. По очевидной причине, это не могла быть мисс Вилс. Не мог быть и профессор Инграм: во — первых, он сидел в самом дальнем от выхода углу салона на месте, которое указал ему сам Чесни; во — вторых, помешала бы его сверкающая, бросающаяся в глаза лысина; в — третьих, мало вероятно, чтобы Чесни выбрал в качестве помощника человека, которого ему больше всего хотелось обвести вокруг пальца.

Но Хардинг?..

Рост Хардинга — метр семьдесят. Как и Эммет, он худощав, у обоих темные, зачесанные назад волосы. Хардинг сидел самым крайним слева… Не очень удачное место для человека, собирающегося заснять весь этот спектакль на пленку — скажем прямо: просто смешное место — но там, в двух шагах от двери в сад, поместил его Чесни. К тому же Хардинг стоял с прижатым к глазу видоискателем кинокамеры, так что его правая рука, естественно, закрывала от вас лицо. Вы согласны?

— Согласны, — угрюмо ответил Инграм.

— С психологической точки зрения такая подмена была легче легкого. Разницу в росте трудно было заметить, тем более, что по словам Хардинга он стоял согнувшись, а это означает, разумеется, что согнувшись стоял Эммет. Разницу между красивым лицом Хардинга и довольно уродливым Эммета трудно было заметить в темноте — да еще когда это лицо было почти полностью скрыто камерой и рукой. Не надо забывать и о том, что ваше внимание было сосредоточено на сцене, вряд ли вы бросили больше чем беглый взгляд на этот силуэт. Кто — то из вас сказал, что видел Хардинга «уголком глаза», это правда. Вы видели в неясном силуэте Хардинга, потому что верили в то, что это Хардинг.

Темнота способствовала, насколько я могу судить, и тому, что вы попались в еще одну психологическую ловушку. Вы решили, что человек с кинокамерой говорил» высоким голосом Хардинга. Осмелюсь утверждать, что ничего подобного не было. Психологический эффект темноты состоит в том, что люди начинают инстинктивно говорить почти шепотом. Этот шепот кажется, тем не менее, обычным голосом, а то и криком, как вы легко можете убедиться, слыша в театре какого — нибудь идиота, непрерывно что — то болтающего в заднем ряду. В действительности это шепот, хотя нам трудно в это поверить, если нет возможности сравнить его с обычной речью. Я утверждаю, что восклицание «У — у! Человек — невидимка!» было произнесено всего лишь шепотом. В этом же случае обмануться очень легко, потому что при разговоре шепотом все голоса звучат одинаково.

Вы поверили, что это голос Хардинга, потому что вам и на секунду не пришло в голову, что это может быть не так.

По сути дела, Хардинг был единственной разумной кандидатурой для роли второго помощника. Вас, профессор, Марк не выбрал бы — ведь целью спектакля было решить тянувшийся годами спор между вами. По той же причине он не выбрал бы и вас, доктор Чесни, не говоря уже о том, что ваш рост — такой же, как у Эммета — автоматически с самого начала исключал вас. Нет, он выбрал бы почтительного подхалима Джорджа Хардинга, послушного каждому его слову, льстившего его тщеславию и к тому же умевшего отлично владеть кинокамерой — свойство, которое могло здесь оказаться очень полезным.

Таким образом, мы во второй раз выходим на дорогу, которая ведет нас прямо к Хардингу. Если мы что — то слышали здесь изо дня в день, так это то, что Хардинг всегда исключительно почтительно относился к Марку Чесни. Во всем — не колеблясь, не возражая, не споря. Этот спектакль был предметом гордости Чесни. Он очень серьезно относился к нему и хотел, чтобы другие относились к нему так же. И вот в кульминационный момент спектакля, когда в дверях появился доктор Немо, Хардинг, несмотря на то, что Чесни специально попросил всех соблюдать молчание — вдруг шепчет: «У — у! Человек — невидимка!» Такая шуточка выглядит здесь довольно странно. Она ведь могла вызвать смех, могла испортить весь спектакль. Тем не менее, предполагаемый Хардинг отпустил ее.

Чуть позже я объясню вам, почему уже этой одной фразы достаточно, чтобы доказать вину Хардинга. Но сначала я скажу, каким был мой первый вывод. Я подумал: в этом есть что — то странное. Хардинга среди зрителей мог заменить только Вилбур Эммет, но Эммет тоже вряд ли стал бы проявлять остроумие за счет Чесни… Господи! Да ведь эта фраза тоже была заготовлена заранее. Эти слова составляли часть сценария, тут — то мы и подходим к вопросу: «Кто говорил и что было сказано?»

Таков был ход моих рассуждений, господа, в то утро, когда Эллиот рассказал мне всю эту историю. Сначала я едва осмеливался надеяться на то, что преступником окажется Хардинг…

Доктор Чесни удивленно огляделся по сторонам и спросил:

— Надеяться? А почему вы надеялись, что убийцей окажется Хардинг?

Фелл громко закашлялся.

— Гм — м! Я оговорился. Будем продолжать? Даже если отвлечься от соображений мотива, от любых соображений, кроме чистой механики преступления, ясно, что Хардинг вполне мог сыграть роль «доктора Немо».

Давайте посмотрим, как обстояло дело со временем. За двадцать секунд полной темноты после того, как был погашен свет, Эммету нужно было проскользнуть в салон, взять кинокамеру из рук Хардинга и дать ему возможность выйти и переодеться в «доктора Немо». Обмен местами потребовал две или три секунды, а «Немо» появился в кабинете секунд через сорок после того, как Чесни отворил дверь. Таким образом, у Хардинга была минута, чтобы надеть свой маскарадный костюм. Профессор Инграм приведет вам немалый список вещей, которые можно успеть сделать за одну минуту.

Пробыв тридцать секунд в кабинете, «Немо» вышел. Проанализируем теперь момент, когда Хардинг вернулся на свое место. Согласуется ли и тут все с нашей раскладкой времени?

Напомню, что на этом этапе моих рассуждений я еще не видел пленку. Эллиот, однако, повторил мне показания Хардинга, а тот сказал: «Сразу после того, как это чучело в шляпе вышло из кабинета, я поднял глаза, сделал шаг назад и закрыл объектив». Иными словами, это было то, что сделал Вилбур Эммет (в роли Хардинга). Он перестал снимать, как только «доктор Немо» вышел из кабинета. Но почему? Как вы знаете, спектакль не был еще закончен. Марк Чесни должен был еще свалиться на пол, притворившись мертвым, а потом подняться и затворить дверь. Этим Чесни давал своим помощникам время вернуться на свои места.

Довольно очевидно, что Эммет после ухода «Немо» сразу же «сделал шаг назад» (чтобы уйти из поля зрения остальных) и выскользнул из салона навстречу Хардингу. Так было запланировано Марком Чесни. Однако Хардинг — если моя теория была верна — решил внести в этот план любопытные коррективы. Ему уже удалось дать Марку Чесни отравленную капсулу. Разумеется, капсула была только одна — тут и говорить не о чем. Если заранее было условлено, что Хардинг сыграет роль доктора Немо, почему ему понадобилась бы вторая капсула? Была только одна — та, которую Хардинг предварительно получил и наполнил синильной кислотой.

Теперь Хардинг был готов продолжить осуществление своего плана.

Когда «Немо» исчез, Эммет прекратил съемку и вышел из салона в сад. Хардинг, которому нужно было всего несколько секунд, чтобы сбросить маскировку, уже ждал его. В темноте, по другую сторону узкой полоски газона, был прислонен к дереву железный прут. Хардинг остановился рядом с этим деревом и подал Эммету знак приблизиться. Взяв у него из рук кинокамеру, Хардинг безмолвным жестом показал на дом. Эммет обернулся и Хардинг нанес удар. Затем он бесшумно проскользнул в салон до того еще, как был включен свет. Все вместе заняло, как рассчитал профессор Инграм, только пятьдесят секунд.

Инграм нахмурился и покачал головой.

— Так — то оно так, времени у него было достаточно. Но не шел ли он при этом на глупый риск?

— Нет, — ответил Фелл. — Он вообще не рисковал.

— Ну, а что, если бы кто — нибудь (я или кто — то другой) включил свет раньше времени? До того, как он вернулся в салон?

— Вы забыли о Марке Чесни, — грустно сказал Фелл. — Забыли о том, что, по сути дела, он запланировал свое собственное убийство. В его план ведь тоже входило незаметное возвращение Хардинга на свое место. В противном случае он стал бы посмешищем, его план был бы испорчен. Этого надо было избежать. Минуту назад я напомнил вам, что Чесни немного затянул свой спектакль после ухода «Немо», посидев за столом, а потом свалившись на пол — несомненно, это была импровизация, потому что в списке нет ни одного связанного с этим вопроса. Он сделал это, чтобы дать Хардингу время. Наверняка, Хардинг должен был дать какой — то условный сигнал — кашлянуть, например — чтобы показать Чесни, что он уже вернулся в салон. Только по этому сигналу Чесни окончил спектакль и затворил дверь. Проламывая череп Эммету, Хардинг мог не торопиться. Он мог позволить себе потратить хоть двадцать, хоть и сто двадцать секунд. Чесни все равно не окончил бы спектакля до его возвращения.

— Проклятье! — выкрикнул вдруг Джо Чесни, стукнув кулаком по столу с такой силой, что подпрыгнула и доска и шашки. — Выходит, он все время играл наверняка?

— Вот именно.

— Продолжайте, пожалуйста, — спокойно проговорил профессор.

Доктор Фелл заговорил вновь.

— Так мне представлялась ситуация сегодня — утром. Как вы сами понимаете, мне не терпелось увидеть пленку… Пленку, которую, согласно ходу моих рассуждений снимал Эммет. Хардинг начинал — чем дальше, тем больше — выглядеть в моих глазах в каком — то странном, если не сказать зловещем свете. Он был химиком и, разумеется, мог без труда изготовить синильную кислоту. Из всех замешанных в дело он был единственным, кто мог и должен был знать, как мгновенно надеть и снять резиновые перчатки. Не знаю — приходилось ли вам это пробовать. Надеть такие перчатки не так уж сложно — осбенно, если они посыпаны изнутри тальком — но быстро снять их, если не знаешь, как это делается, почти невозможно. Их не тянут за пальцы, как обычные перчатки — этим ничего не добьешься — а скатывают, начиная с запястья. В таком виде их и нашли: аккуратно скатанными. Меня эти перчатки заинтересовали сразу же, как только я услышал о них от инспектора Эллиота.

Представление о Хардинге как об убийце вырисовывалось в моем мозгу все яснее и четче, а после разговора Эллиота с мисс Вилс в комнатке на втором этаже аптеки Стивенсона превратилось в уверенность. Я подслушал этот разговор, подслушал и не стыжусь этого.

До того я не знал о Хардинге ничего за исключением рассказанного мне Эллиотом. Но теперь, черт возьми, я начал кое — что понимать! Эллиот говорил мне, что Хардинг и слыхом не слыхал о Содбери Кросс, прежде чем познакомился с мисс Вилс во время поездки по Средиземному морю. А теперь я узнал, что знаком с Марджори он был давно — еще до истории с отравленными конфетами — и что она не раз ездила к нему в Лондон. Ради бога, не надо делать таких сокрушенных мин, господа, — чуть жестковато проговорил Фелл, — а вы, доктор Чесни, сдержите порыв швырнуть мне в голову чем — нибудь тяжелым. Об этом известно даже служанкам. Можете у них спросить.

По сути дела, самым существенным было то, что мне удалось лучше понять две черты характера мистера Джорджа Хардинга. Разумеется, невозможно было винить его в том, что он выбрал такой сложный путь, чтобы скрыть свои отношения с Марджори от ее семьи. В этом его трудно упрекнуть. Однако, его можно упрекнуть, а инспектор Эллиот готов был убить его за то, что он сумел внушить Марджори, будто ему нужен отдых за границей — так что она взяла на себя расходы по его поездке. Но это еще не все. Я сидел, спрятавшись в спальне Стивенсона, и чувствовал, можете мне поверить, что у меня волосы встают дыбом. Передо мной проходили видения, я слышал голоса. Мне казалось, что я чувствую запах напомаженных локонов Уэйнрайта. Мне казалось, что передо мной появился призрак Уоррена Уэйта. Мне казалось, что краем глаза я вижу за окном, словно призрачных предвестников смерти, магнетические глаза Ричсона и громадную лысую голову Притчарда.

Было и еще кое — что. Как бы там ни было, Джордж Хардинг был, несомненно, великолепным актером. Мне известно было уже об одной маленькой сценке в Помпее. Ладно, совершенно неважно, как я о ней узнал. Но, если то, что я услышал в аптеке, было правдой, подумайте, какой многозначительной становится эта сцена! Подумайте о том, как Хардинг, чистый, верный, героический, стоит среди вас и выслушивает — он выслушивает! — рассказ о событиях в Содбери Кросс. Вспомните, как он навел разговор на нужную ему тему, раздразнив вас словами: «Похоже, что в те времена людей можно было безнаказанно отравлять хоть пачками», пока вы не рассказали ему обо всем. Вспомните его изумление, вспомните, как он растерялся и смутился, сообразив, что нечаянно затронул запретную тему. Вспомните…

Ладно, не будем больше об этом. Пусть, однако, эта сцена останется у вас в памяти как символ того, что произошло потом. Она дает довольно четкое представление о складе ума Хардинга. Потому что полное, законченное лицемерие того, что он там говорил и делал, того, как он подзуживал и выпытывал, ставит его в моей толпе призраков рядом с незабвенным Вилли Пальмером. Я постараюсь перейти от общих рассуждений к конкретным доводам. Решающий довод дает пленка. Заметив ту грубую ошибку, которая была в ней допущена, я понял, что теперь Хардинг приговорен…

Все вы видели эту пленку. И все мы, увидев ее в первый раз, не обратили внимания на одну деталь. Она состоит вот в чем: если мы примем за чистую монету то, что рассказывал нам Хардинг, если мы поверим в то, что это он снимал пленку, и не будем подозревать никаких трюков, мы должны считать, что эта пленка представляет то, что видел Хардинг во время спектакля.

— Вы уловили мою мысль? — с предельной серьезностью спросил Фелл. — Эта пленка содержит то и только то, что он видел. Она дает нам как бы запись картины, сохранившейся в его мозгу. Мы, повторяю, видим только то, что мог видеть Хардинг.

Что же, согласно показаниям других свидетелей и самого Хардинга, происходило там? Вернемся к самому началу поставленного Чесни спектакля. Гротескная фигура в цилиндре входит в кабинет из сада. При ее появлении Хардинг восклицает: «У — у! Человек — невидимка!», фигура оборачивается и смотрит на аудиторию.

Ну, а что мы видим на пленке? Мы видим, что «доктор Немо» впервые появляется на ней как раз в тот момент, когда он оборачивается и смотрит на нас. Несомненно, это то самое движение, которое он сделал после слов Хардинга «У — у! Человек — невидимка!», потому что «Немо» больше ни разу не оборачивался и не смотрел на зрителей. Но как, черт возьми, мог Хардинг произнести эти так подходящие к случаю слова да и вообще что бы то ни было? Ведь до этого момента мы не видели никакого человека — невидимки, а, значит, не мог его видеть и он.

Он не мог видеть дверь в сад со своего места, не мог видеть входящего человека, как не видим и мы его, пока он не поворачивается к нам. Откуда же, спрашиваю я вас, мог Хардинг знать, как выглядит «доктор Немо»? Как он мог так удачно описать его прежде, чем бросил на него хотя бы единый взгляд?

Ответить на этот вопрос совсем не трудно. Кем бы ни был тот, кто снимал эту пленку, он был помощником Чесни, знал заранее, как будет выглядеть «доктор Немо», ему было велено произнести эти слова и, видя, что Чесни повернул голову к двери, он счел, что нужный момент наступил, и произнес их на пару секунд раньше, чем следовало — когда другие уже увидели «Немо», а он сам — еще нет. Хардинг не отрицал, что эти слова были им сказаны, и, следовательно, он был помощником Чесни независимо от того, кто снимал пленку — он или Эммет. Разумеется, я был убежден, что пленку снимал Эммет, а Хардинг исполнял роль «доктора Немо».

Когда сегодня утром мы просматривали пленку, мне хотелось закричать, поделиться своим открытием. И мне совсем уж не удалось удержаться от довольно многозначительного восклицания, когда майор Кроу подошел вплотную к правде, сказав, что Марк Чесни, по существу, сам спланировал свое убийство. Это была правда, хотя майор имел в виду другого человека, чем я. И вот в этот самый момент все мое построение рухнуло.

На экране можно было очень четко рассмотреть «доктора Немо», и рост его был метр восемьдесят. Мало того, по походке можно было вполне определенно утверждать, что это Вилбур Эммет. Я получил такой удар в солнечное сплетение, от которого мне несколько часов пришлось приходить в себя.

Рекомендую вам всегда быть скромными. Это великая добродетель. Я был настолько уверен в своей правоте, что построил свое здание, не позаботившись о том, чтобы скрепить его камни цементом. Только к вечеру, когда мы нашли в столике мисс Вилс коробку от лампы Фотофлад, я сообразил, что мы в который — то уже раз попались на еще один изобретательный трюк Чесни. Это был уже последний из них, но из — за него план Хардинга становился втройне безопасным.

Разумеется, одна деталь уже некоторое время мучила всех нас. Даже отвлекаясь от вопроса, кто же убийца, было непонятно, почему он не уничтожил пленку? Возможностей для этого он имел сколько угодно. Пленка лежала в пустой комнате и любой мог в пять секунд обезвредить ее, просто выставив на свет. Ни один убийца — даже безумец — не стал бы оставлять полиции фильм, где он снят в момент преступления. Однако пленку никто не тронул. Если бы у меня хватило ума с первой минуты следовать правильному ходу рассуждений, я сообразил бы, что пленка была любезно оставлена нам именно потому, что на ней не был снят истинный убийца.

В действительности это была пленка, снятая Чесни, Эмметом и Хардингом утром в день спектакля с Эмметом в роли доктора Немо.

Помогла мне понять это лампа. Она немного сбила с толку и заинтриговала меня. Прежде всего меня заинтересовали слова инспектора о том, что мисс Вилс была явно удивлена, услышав, что лампа перегорела. Почему это так ее удивило? Быть может, все это не имело никакого значения, но именно эта деталь оказалась ключом, который позволил открыть казалось бы наглухо закрытую дверь. Мисс Вилс купила эту лампу в то самое утро. До вечера никто ею не пользовался. Сколько же времени горела лампа в тот вечер?

Надо было заняться небольшим расчетом. Спектакль Чесни начался, грубо говоря, около пяти минут первого. Лампа была включена и горела еще, когда в двадцать пять минут первого прибыла полиция. После этого вы помните? — ее выключили. Это дает нам для начала двадцать минут. Затем ее ненадолго включили на то время, когда полиция бегло осматривала кабинет перед тем, как туда вошли вы, профессор. Через несколько минут — не больше пяти, во всяком случае — ее выключили. В третий и последний раз лампу зажгли, когда прибыли врач и фотограф. Можно прикинуть, что и в этот раз прошло около пяти минут, прежде чем лампа перегорела.

Хотя все это приближенные прикидки, ясно, что лампа перегорела, проработав в общей сложности около получаса. А ведь Стивенсон заверил меня, что эти лампы должны выдерживать больше часа работы.

Лампа перегорела через полчаса, потому что ею уже пользовались — в тот же день, но только раньше.

Это простое соображение пришло мне в голову, когда я нашел коробку от лампы. Мисс Вилс купила эту лампу утром и оставила ее в ящике. Она ею не пользовалась, поскольку от служанок мы знаем, что она с утра отправилась в гости к профессору Инграму и пробыла у него до вечера; к тому же нам хорошо известно, что она никогда не интересовалась фотографией.

Казалось бы, надо сделать вывод, что лампой не пользовался никто до того, как без четверти двенадцать Памела получила приказ найти и принести ее. Однако как я только что показал, так быть не могло. Есть и еще одно соображение. Мы нашли картонную коробку в ящике стола. Если бы Памела нашла лампу в еще запечатанной упаковке, она принесла бы ее вместе с коробкой. Однако она принесла одну только лампу. Это означает, что коробка была уже распечатана: лампа лежала отдельно или в раскрытой коробке.

Можно считать несомненным, что Чесни, Эммет и Хардинг тщательно прорепетировали свой спектакль. Все должно было пройти без сучка и задоринки. Когда же это было сделано? Очевидно, около полудня. Утром Чесни попросил купить лампу, после этого мисс Вилс ушла из дома, а поскольку вы, доктор, не живете на вилле, опасаться было некого. То, что Хардинг был здесь, мы знаем от служанок.

Вот какой должна была быть последняя шутка Чесни, предназначенная для зрителей! Он собирался обмануть их еще раз уже после окончания спектакля. Заготовив вместе с Хардингом пленку, на которой был заснят спектакль, но спектакль, который в некоторых деталях, совершенно отличался от настоящего, он спрятал в рукаве козырного туза. Он сказал бы: «Отлично, вы ответили на мои вопросы. А теперь посмотрите, что происходило в действительности. Кинокамера не может лгать». Камера, однако, может солгать: на пленке роль «Немо» исполняет Эммет, а Чесни произносит совершенно другие слова. Подозреваю, что последний трюк был проделан в мою честь. Как вы знаете, Марк собирался продемонстрировать когда — нибудь свой спектакль и мне. Потом он сказал бы и мне: «А теперь посмотрите пленку, которую мы сняли в свое время с этого же спектакля». И, вероятно, я тоже был бы обманут, а он хохотал бы про себя, говоря мне с экрана: «Вы мне не нравитесь, доктор Фелл». Слова его письма «Покажите им потом все черным на белом и они поверят, что так оно и было, но даже тогда неспособны будут правильно истолковать виденное» полностью оправдались бы.

Трюк с двумя пленками был хорош, но попытка включить его в свой сценарий — решающая ошибка Джорджа Хардинга. У него, само собою, было две одинаковых камеры. Одной снимал Эммет, а нам он любезно подсунул другую с другой пленкой. Вероятно, вы рады будете услышать, что Боствик нашел в его комнате эту другую камеру; пленка, на которой заснято преступление, не была даже засвечена и это еще одно проявление тщеславия приведет Хардинга на виселицу.

Решение проблемы двух пленок дало нам окончательный ответ на все вопросы. Меня довольно долго интриговал в глубине души вопрос: только ли из — за желания находиться поближе к двери в сад Хардинг расположился так сильно слева? Была и другая причина. Момент появления «Немо» в дверях кабинета не мог появиться на пленке, потому что его нельзя было заснять днем, не разоблачив весь трюк. Ведь, когда снималась первая пленка, за открытыми «Немо» дверьми был яркий, солнечный день. Камеру пришлось установить сбоку и то же самое должен был сделать Эммет во время ночного спектакля. Когда инспектор Эллиот, наведенный на след моими вопросами о лампе Фотофлад, понял, что же происхдило на самом деле, он сразу дал решение и проблемы «слишком левого расположения фотографа» — и тогда правда предстала перед нами ясно и очевидно.

Эллиот смущенно хмыкнул. Фелл, трубка которого успела погаснуть, отхлебнул глоток из своей кружки пива.

— Давайте теперь подведем итог всего этого достаточно невеселого дела.

Хардинг еще несколько месяцев назад хладнокровно задумал целую серию преступлений, стремясь добиться одного единственного — денег. Прежде всего он решил продемонстрировать всем, что, кем бы ни был убийца, появившийся в Содбери Кросс, он не может быть Джорджем Хардингом. Метод не новый, его не раз применяли и прежде. Здесь многократно в связи с этим делом упоминался случай Кристины Эдмундс. Я сам сказал Эллиоту, что из ее истории следовало бы сделать некоторые выводы. Только не вывод: будьте осторожны с неуравновешенными и влюбленными женщинами — вывод, который сделали некоторые из нас. Нет, берегитесь того, кто отравляет наудачу невинных людей только для того, чтобы доказать, что он — то не может быть отравителем. Именно это делала Кристина Эдмундс и это сделал Джордж Хардинг.

Его раздутое тщеславие, не уступающее тщеславию Пальмера или Притчарда, заставляло его верить, что Марджори Вилс полностью подчинена его воле. Согласен, что у него были основания верить в это. Женщину, готовую оплатить расходы по многомесячной заграничной поездке своего возлюбленного, можно по праву назвать слепо влюбленной и, если это может служить для него утешением, он до тех пор, пока палач не отправит его в мир иной, будет законным мужем богатой женщины.

Марк Чесни был очень богат, а мисс Вилс была его наследницей. Однако, до смерти Чесни (а здоровье у него было отличное) Хардингу нечего было надеяться на его деньги. В этом отношении Чесни не оставил ему никаких сомнений. Хардинг совершенно искренне стремился довести до конца разработку своего нового метода гальванопластики, он считал себя великим человеком, который «вынужден так поступить», а, значит, Марка Чесни надо было убрать с дороги.

Подозреваю, что эта мысль возникла у него, как только он познакомился с Марджори. Именно поэтому он известным уже вам способом заставил верить, что в Содбери Кросс появился отравитель. Короткий визит в магазинчик миссис Терри дал ему представление об этом заведении и о том как расположены коробки конфет; в следующий визит он подменил коробки. Стрихнином он воспользовался намеренно: это один из тех немногих ядов, которые в промышленной химии не используются. Мы не знаем пока, где он раздобыл его, но винить в этом полицию не стоит — ведь она и не помышляла о Джордже Хардинге.

— Спасибо и на том, — проворчал майор Кроу.

— Мы не знаем, каким образом он собирался ликвидировать Чесни первоначально. Однако ему представилась возможность отравить Чесни при помощи и сотрудничестве самой жертвы. К тому же после того, как Чесни догадался о том, как были отравлены конфеты, Хардингу надо было спешить. По иронии судьбы Чесни ни на минуту не заподозрил Хардинга, но нельзя было допустить, чтобы Чесни зашел слишком далеко — как — никак, человек он был неглупый и проницательный. Хардинга беспокоила и еще одна вещь. В данном случае ему нужен был яд, действующий как можно быстрее и парализующий голосовые связки жертвы так, чтобы она не могла заговорить. Это означало, что необходимо прибегнуть к одному из цианистых соединений, но Хардингу приходилось работать с цианистым калием и подозрения немедленно обратились бы к нему.

Он сумел решить и эту проблему. Сегодня я высказал вам свое убеждение в том, что яд не был взят в лаборатории Хардинга. Я был прав — он изготовил его здесь. Как вы заметили, все вокруг этого дома пропитано запахом горького миндаля. Единственная трудность для человека, которому нужно скрыть какое — то количество синильной кислоты, это необходимость замаскировать ее сильный запах, но на вилле «Бельгард» никто не обратил бы на него внимания — разве что кому — то пришло бы в голову сделать глубокий вдох из флакона, в который она была налита. Флакон с остатком кислоты Хардинг намеренно оставил в ванной. Это было сделано для того, чтобы показать вам, как легко любому, обладающему минимальными познаниями в химии, изготовить синильную кислоту, и натолкнуть на мысль, что кто — то сознательно хочет навести подозрения на него, Хардинга. Не сомневаюсь, что объяснения, которые он дал вам на этот счет были как нельзя более убедительны.

— Пожалуй, — сказал Кроу.

— Не думаю, что он собирался наводить подозрения на Марджори. Это было бы и глупо, и опасно. Ему нужны были деньги девушки, а вовсе не ее арест. Тем не менее, случай хотел, чтобы наибольшие подозрения пали как раз на нее, и Хардинг сумел и это повернуть в свою пользу. Дело в том, что его начало тревожить еще одно: девушка охладела к нему.

На это все обратили внимание. В последние недели она уже не смотрела влюбленными глазами на своего жениха — быть может, она начала уже догадываться, что за душа кроется за его приятной внешностью — в ее высказываниях начала проскальзывать горечь, она начала даже думать о самоубийстве. При всем своем тщеславии Хардинг не мог не замечать этого. Не мог он и позволить себе потерять ее — ведь это означало бы, что он пошел на страшный риск совершенно зря. Надо было вынудить ее выйти за него замуж и чем скорее, тем лучше.

Он добился своего, сочетая уговоры и запугивание. Убийство Вилбура Эммета, необходимая часть его плана, было совершено им с помощью шприца, украденного у вас, доктор Чесни. На следующий день он спрятал его в двойном дне шкатулки Марджори. Девушка и без того уже сходила с ума от страха, и Хардинг не упускал малейшей возможности, чтобы довести ее до такого состояния, когда Марджори готова будет на что угодно — лишь бы не быть одной, лишь бы разделить с кем — нибудь свои тревоги. Трюк со шприцем помог ему добиться своей цели. Марджори сама сказала нам, что вышла замуж, чтобы не быть повешенной за убийство. Не сомневаюсь, что Хардинг намекнул ей, что так и будет, если полиция узнает о ее визитах к нему в лабораторию и о том, что она могла обзавестись там ядом. Намекнул он, конечно, и на то, что, если они будут женаты, он получит право не давать показаний против нее. Когда я думаю о том, с какой абсолютной, спокойной бессовестностью этот мерзавец…

Доктор Фелл внезапно умолк с виноватым видом, майор Кроу громко закашлялся, а все вместе растерянно уставились на огонь в камине.

В комнату вошла Марджори.

Эллиот никогда не поверил бы, что у нее может быть такое бледное лицо и такие горящие глаза. Руки ее, однако, уже не дрожали.

— Ничего, — сказала она. — Продолжайте, пожалуйста. Я уже минут пять слушала вас, стоя за дверью. Я хочу все знать.

— О! — воскликнул, вскакивая с места майор Кроу и вежливо спросил: — Может быть, лучше открыть окно? Сигарету? Или, может быть, коньяк?

— Знаете, Марджори, вам бы лучше сейчас прилечь… — начал было профессор Инграм.

Она улыбнулась им.

— Со мной все в порядке. Не так уж я хрупка, как вы думаете. А доктор Фелл прав: Джордж действительно говорил обо всем этом. Чтобы запугать меня, он использовал даже книжки по химии, которые стояли в моей комнате. Он сам купил их, чтобы я могла познакомиться с его работой и стать его помощницей, но он же сказал, что полиция, найдя их, вряд ли в это поверит. Хуже всего, что он знал… знал то, о чем я рассказала инспектору Эллиоту: о моей попытке купить в Лондоне цианистый калий…

— Что!? — рявкнул майор Кроу.

— Вы не знали об этом? — удивленно посмотрела на него Марджори. — Но… но инспектор сказал… во всяком случае, он намекнул…

На этот раз Эллиот покраснел так, что этого трудно было не заметить.

— Ясно, — вежливо заметил майор. — Не будем говорить об этом.

— И… и он сказал еще, что меня могут заподозрить тем более, что дядя Марк написал письмо доктору Феллу и просил в нем наблюдать за мною во время спектакля…

— Это верно, — сказал Фелл. — «Я буду играть честно и намекну: повнимательнее следите за моей племянницей Марджори». Потому я и не стал показывать это письмо впечатлительному инспектору Боствику до тех пор, пока нельзя было показать пальцем на настоящего виновника — иначе письмо толкнуло бы его еще дальше на неправильный путь. Единственное, что имел в виду ваш дядя, это обмануть меня так же, как он обманул вас, сказав, что доктор Немо — Эммет. Можете, однако, представить эффект, который письмо произвело бы на Боствика!..

— Одну минутку, пожалуйста, — попросила, сжимая кулаки, девушка. — Не думайте, что я свалюсь в обморок от того, что узнаю правду. Когда я сегодня увидела Джорджа — я имею в виду, когда он решил, что его убили — я почувствовала к нему такое презрение, что мне чуть не стало дурно. И все же я хочу знать. Этот выстрел был только случайностью?

— И очень жаль! — сдавленным голосом проговорил доктор Чесни. — Очень жаль! Я бы с удовольствием всадил пулю в этого подонка. Но, тем не менее, это была чистая случайность. Клянусь, что я не знал, что револьвер заряжен.

— Но доктор Фелл…

— Прошу меня извинить, — смущенно перебил ее Фелл. — Ни разу во всем этом деле я не обманывал вас ни словом, ни намеком, ни поступком, но в тот момент мне пришлось это сделать. Слишком много ушей было вокруг. Я имею в виду, прежде всего, любопытную Памелу и не менее любопытную Лену, несомненно жадно прислушивавшихся ко всему сказанному. Лена, явно симпатизировавшая Хардингу, несомненно, сразу же побежала к нему и сообщила, что я считаю этот выстрел делом рук все того же неуловимого убийцы. С этого момента Хардинг расслабился, почувствовав себя в полнейшей безопасности.

— Слава богу, — сказала девушка. — Я боялась, что это вы.

— Я? — переспросил доктор Чесни.

— Убийца, я имела в виду. Сначала я, само собой, думала, что им может оказаться профессор Инграм…

Кроткие глаза профессора округлились.

— Ну, знаете ли… Очень польщен, но почему все — таки?

— О, все из — за ваших бесед насчет психологически безупречного преступления. Кроме того, когда я просидела у вас целый день, выпытывая, как бы вы отнеслись к моему браку с Джорджем, а вы провели психоанализ и сказали, что я вовсе не люблю его, что он — человек не того типа, который мне нужен… я не знала, что и думать. Но вы оказались правы. Правы и еще раз правы.

Фелл заморгал и, обернувшись к профессору, спросил:

— Вы проводили психоанализ? И за какого же типа мужчину она должна выйти замуж?

Лицо Марджори вспыхнуло.

— Никогда, — проговорила она сквозь зубы, — никогда больше я не хочу даже видеть возле себя какого — нибудь мужчину.

— Надеюсь, речь не шла о присутствующих, — весело заметил Инграм. — Мы не можем допустить, чтобы у вас возник невроз. Я всегда считал, что для предупреждения таких неврозов надо пользоваться тем же методом, который применяют к летчикам, вышедшим невредимыми из катастрофы. Чтобы к ним вернулось мужество, их немедленно посылают взлететь на другом самолете. А ваш тип? Подумав, я сказал бы, что это люди с принципами, которые…

— А, ерунда! — сказал майор Кроу. — Ваш тип — это наш брат — полицейский. Ладно, после того, как все будет улажено, обещаю, даю слово чести, что больше в это дело вмешиваться не буду. Это уж совершенно точно. Но, если вы послушаетесь меня…

Примечания

1

Кокни — диалект, на котором говорят представители низших социальных слоев Лондона.

2

Фрустрация — психическое состояние (дезорганизация сознания и деятельности личности), вызванное объективно непреодолимыми и неоправдываемыми препятствиями на пути к желанной цели.

3

Оксфордская община — религиозное движение; члены общины выступают за публичное покаяние в грехах, нередко принимают активное участие в политической и общественной жизни.

4

В чем дело? Значит, эта малышка украла у меня компактную пудру? Ничего себе! Я пойду в полицию. Я не потерплю ничего подобного… (фр.)

5

Но пусть она вернет мне пудру (фр.).

6

Пошли, Рене, мы опоздаем (фр.).

7

«Хикори — дикори — док» — популярное детское стихотворение. Оно обыгрывается в связи с названием улицы, на которой располагался пансионат, — Хикори — роуд.

8

«Нет ничего более бессмысленного, — сказал однажды доктор Фелл, — чем пытаться сговориться рассказывать одну и ту же ложь». Поэтому мне кажется справедливым сразу сказать, что никакого сговора между тремя свидетелями не существовало. Каждый из них давал свои показания независимо и не договариваясь предварительно с другими». (Прим. авт.).

Content

Два романа об отравителях

Агата Кристи Хиккори — Диккори — смерть!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Джон Диксон Карр Темные очки

Первый взгляд сквозь очки

Второй взгляд сквозь очки

Третий взгляд сквозь очки

Очки сброшены

Примечания