Гипнотический роман

Антология

Густав Эмар

Поклонники змеи

Глава I

Таинственный незнакомец

Во время моего последнего пребывания в Мексике, в конце 1863 и начале 1864 года, мне привелось случайно оказать довольно важную услугу некоему Жозефу Колету, богатому гаитскому помещику родом из Леогана, которого дела привели в Мексико.[1]

В то время, когда я его знал, Жозеф Колет был человек лет 34–35, высокого роста, с изящными манерами и приятным выражением лица, дышавшего благородством, честностью и верностью, — характерными чертами смешанной расы.

В первый раз мы встретились в Мексико, на вечере у английского посланника; познакомились мы за карточным столом, а через два дня уже подружились. Тут случай привел меня оказать ему услугу; потом мы разошлись: я уехал в Сонору, он возвратился на свои острова. Спустя два месяца я снова его увидел в Пуэбло — де Лос — Ангелес, где он, казалось, уже прочно основался — по крайней мере, я так думал.

Однако спустя несколько дней, когда я прибыл в Вера — Круц, то первое лицо, которое я встретил, к своему изумлению, был г — н Колет.

Еще издали, заметив меня, г — н Колет бросился ко мне с распростертыми объятиями и, крепко пожимая руку, спросил:

— Что вы здесь делаете?

— Ничего особенного, — отвечал я.

— Долго вы рассчитываете пробыть в Вера — Круце?

— Право, не знаю! Думаю, во всяком случае, не более семи дней; меня уже ждет пароход во Францию.

— Знаете что?! — с живостью обратился ко мне Колет.

— Что?

— Подождите! Вы еще успеете вернуться на родину. Я помню, вы мне часто говорили о Сан — Доминго.

— Говорил.

— Так вот, не хотите ли несколько времени провести на этом острове, столь прекрасном, столь любопытном в глазах француза!

— А что ж, с удовольствием! — отвечал я. — Да только откуда мы с вами поедем?

— Да отсюда! — отвечал Колет, — я нанял одно судно в Леоган. Через два часа мы поедем. Поверьте, вы не раскаетесь, что поехали туда; вы пробудете в Гаити столько, сколько захотите.

— Да, право, не знаю! — отвечал я, несколько смущенный таким быстрым предложением. — У меня ведь дела в Париже!

— Э, полно! Дела подождут! — и, не давая мне возможности привести новые резоны, Колет повернулся к громадному негру с грубыми чертами лица и мрачным взглядом, который следовал по его пятам:

— Флореаль, — сказал он ему, — распорядитесь, пожалуйста, чтобы перенесли их багаж на борт «Макандаля». Так называется нанятый мною корабль, — заметил он мне.

— Скажите Жюльену, — сказал, обращаясь снова к негру, Колет, — чтобы он приготовил комнату возле моей.

— Да, где вы остановились? — спросил Колет.

— В Морском Отеле! — машинально отвечал я.

— Вы слышите, Флореаль, — заметил Колет, — их багаж в Морском Отеле!

Флореаль взглянул на меня мрачно и, сделав утвердительный знак, медленно направился к Морскому Отелю, находившемуся на набережной, недалеко от того места, где мы разговаривали.

Не знаю почему, но этот Флореаль, который, казалось, занимал какое-то близкое положение при особе Колета, сразу же внушил мне глубокое чувство отвращения, которое я никак не мог побороть в себе. Его медленная, монотонная речь, его льстивые манеры, его нервный смех — все это производило на меня жуткое впечатление. Повторяю, не знаю почему, но этот Флореаль производил на меня впечатление гадины.

Однако возвращаюсь к своему рассказу. В назначенное время «Макандаль» отправился в путь. Переход совершился вполне благополучно; корабль был хороший ходок. Несколько дней спустя я очутился в Сан — Доминго, комфортабельно устроившись у г — на Колета.

Не буду рассказывать, с каким радушием я был встречен этим милым семейством, среди которого провел три месяца; гостеприимство креолов известно всему свету. Да и не обо мне теперь идет речь. Я хочу только рассказать об одной чудовищной истории, свидетелем которой я был, и все ужасные перипетии которой прошли, так сказать, на моих глазах.

Но прежде всего два слова о самом Сан — Доминго. Этот остров, открытый Христофором Колумбом 6 декабря 1492 года, считается, по отзывам всех, самым прекрасным из всех Антильских островов. Длиною он — около 700 километров, шириною — около 120; таким образом, поверхность его равняется 84 тысячам квадратных километров. Утром при восходе солнца в тихую погоду вид этого острова восхитителен; недаром его называют роскошным букетом цветов, лежащим на груди Атлантики.

Мы не будем рассказывать истории Сан — Доминго, она слишком известна, и передавать ее бесполезно; заметим только, что со времени объявления независимости, несмотря на частые волнения и междоусобия, раздиравшие эту страну, остров Сан — Доминго быстро идет по пути цивилизации. Черная раса, на которую столько нападают, очевидно, желала показать своим клеветникам, сомневавшимся в ее способностях, что она с честью может занять место среди народов Старого света.

В черном народе развита честность, которая поражала всех иностранцев, живших среди него. К чести черных, нужно сказать, что бандиты (разбойники) здесь неизвестны; без всякого конвоя можно пройти весь остров вдоль и поперек, и путешественник, сколько бы он ни имел с собою золота, может спокойно ночевать в самых диких ущельях гор, как, если бы он был на улицах столицы острова, Порт — о — Пренса.

Этому народу недостает только нравственной устойчивости, так как он не может устроить семьи на священных основах брака. Обладая большой физической силой, он в то же время отличается замечательной леностью и пристрастием к тафии (водке). Любопытно, что он имеет религиозное чувство, но религия его — смесь самых грубых суеверий; невежественные гаитяне позволяют эксплуатировать себя толпе жадных шарлатанов и мошенников, продавцов гри — гри, то есть амулетов, и особенно поклонников бога Вуду, или так называемых «поклонников змеи». Конечно, когда поднимется народное образование, эти дикие суеверия исчезнут. Повторяем, черная раса уже стала на дороге к прогрессу, и хотя медленно, но верно двигается по ней вперед. Мы уверены, она добьется своей благородной цели, если мужественно будет стоять на этой дороге.

9 ноября 1863 г., — день, в который начинается наш рассказ, — томительная жара царила в городе Леогане, расположенном в километрах 20–ти от города Порт — о — Пренс; большие черные тучи, насыщенные электричеством, покрывали весь горизонт; ни малейшее движение ветерка не освежало этого ужасающего жара. Вдали, в горах, слышались отдаленные раскаты грома. Море, черное как чернила, волнуемое подземными силами, вздымало маслянистые волны и катило их к береговым утесам, где они разбивались с мрачным гулом. Все предвещало ураган — этот настоящий бич острова Сан — Доминго.

Обитатели Порт — о — Пренса давно уже попрятались по домам и там дожидались бури. На опустевших улицах царила полная тишина. Вдруг, среди мертвой тишины, послышался лошадиный топот. Было уже около 8 часов вечера. Всадник, с головы до ног закутанный в широкий плащ, скрывая свое лицо под полями низко надвинутой шляпы, быстро выехал из города и направился по дороге, которая вела из Леогана в Порт — о — Пренс. Было уже настолько темно, что всадник, о котором мы говорим, несмотря на то, что прекрасно знал дорогу, должен был предоставить своей лошади идти по ее усмотрению. Проехав таким образом, так сказать, с завязанными глазами около трех четвертей часа, всадник своротил направо, и, покинув большую дорогу, решительно направился по узкой тропинке среди зарослей тамариндов, которая вела к горам.

Вдруг он остановился; его чуткое ухо уловило какой-то едва слышный шум. Минуты две — три он чутко прислушивался, затем, выпрямившись, тихо пробормотал:

— Я ошибся, вероятно! Я не в тамариндовом лесу.

— Нет, вы не ошиблись! — пробормотал ему на ухо чей-то тихий голос. — Та, кого вы ищите, ожидает вас.

— Благодарю вас! — отвечал незнакомец, — но как вы знаете, что я ищу кого-то и кто вы такой? Я вас не знаю.

— Кто бы я ни был, это все равно! Располагайте мною!

— Хорошо! — отвечал всадник, — вам именно и поручено проводить меня к ней?

— Да, если вы решитесь следовать за мною!

— Я решусь на все, чтобы только видеть ее! Говорите, что нужно сделать?

— Ночь темна! — проговорил таинственный голос, — дух гор разыгрался над потоками и крутится на острых утесах. Не чувствуешь ли ты, что сердце остановилось у тебя в груди?

— Кто бы ни был ты, оставь этот язык, им не испугать меня! — решительно заметил незнакомец с жестом презрения, — ты предлагаешь служить для меня проводником… Пойдем, я готов!

— Ты готов пренебрегать всеми опасностями, даже гневом воздушных богов? — насмешливо спросил невидимый собеседник.

— Я не боюсь ничего, говорю тебе, — отвечал всадник, — лишь бы видеть ее!

— Хорошо, ты увидишь ее! Сойди на землю и оставь свою лошадь, которая тебе теперь не нужна и которую ты найдешь, когда это будет нужно.

Не колеблясь ни минуты, незнакомец спрыгнул на землю и бросил поводья на шею своей лошади.

— Я готов! Где ты?

— Следуй за этим светляком, который танцует перед тобою! — отвечал таинственный голос, — он проведет тебя к той, которую ты хочешь видеть.

— Хорошо, пойдем! — проговорил наш незнакомец, — и не обращая больше внимания на свою лошадь, которую, как он слышал, уводила куда-то далеко таинственная рука, неизвестный направился к светляку, двигавшемуся впереди его, как бы действительно служа ему проводником.

В эту минуту зигзагообразная молния прорезала темные тучи; раздался страшный удар грома — и ураган начался. Незнакомец покрепче надвинул на голову свою шляпу, закутался плотнее в свой плащ и решительно продолжал свой путь вслед за светляком, который двигался впереди его, казалось, на одном и том же расстоянии.

Глава II

Харчевня

Посреди деревьев акажу, тамариндов и бавоульников, окруженная со всех сторон огромными бамбуками, образующими живую непроницаемую изгородь, возвышалась жалкая хижина, или, лучше сказать, ахупа, выстроенная на краю узкой тропинки, глубоко уходившей в овраг. Хижина принадлежала одной негритянке и считалась официально харчевней, где бы случайный путник, забредший в эти места, мог закусить и выпить, но на самом деле сюда сходились только подонки общества, бродяги, игроки и представители еще худших профессий. Негритянка, по имени Розеида Сумера, жила здесь одна или, по крайней мере, делала вид, что живет одна; никто не знал ее родителей; у своих соседей она пользовалась крайне сомнительной репутацией, и те далеко обегали ее хижину, из суеверного страха, чтобы она не накликала на них какой беды. Насколько можно было судить, Сумере было около 40 лет. Говорят, в молодости она была очень красива; называли 3–4 печальные истории, в которых она играла выдающуюся роль и в которых фигурировали убийства, поджог и отравления. Но страх, который внушала эта женщина, был настолько велик, что хотя преступления приобрели общую огласку, однако, никто не решился обвинить ее в них; все люди ее класса оказывали ей действительно или притворно глубокое уважение, которым заразились даже помещики — люди, бесспорно, интеллигентные. Эта безнаказанность еще больше увеличила ее поражающий цинизм.

В тот день, когда начинается наш рассказ, между 10–11 часами вечера, в то время, как ураган свирепствовал, с корнем вырывая столетние деревья и превращая ручьи в бурные потоки, харчевня негритянки светилась как отверстие ада; за плохо притворенной ее дверью слышались хриплые голоса пьяных гостей, оравших песни.

Четыре субъекта, с подозрительными лицами, сидели здесь, развалившись на скамьях, вокруг грязного стола и полными стаканами тянули тафию. Эти четыре субъекта, отталкивающая наружность которых носила следы скотского отупения, производимого пьянством, были, насколько можно было рассмотреть их при дрожащем свете дымной лампы, еще молодые негры, высокого роста и атлетического телосложения. Подле них валялись огромные дубинки в виде посохов, а из — под отрепьев выглядывали костяные ручки длинных широких и прямых ножей. В глубине залы, скрытая наполовину камышовыми ширмами, сидела Розеида Сумера за маленьким столом, на котором стояли два полных стакана с вытяжкой тамаринда, и шепотом разговаривала с какой-то молодой мулаткою, по — видимому, гадая ей на картах. Молодая девушка, которую по чистоте и правильности линий ее лица легко можно было принять за белую, если бы ее не выдавал медно — красный или скорее золотистый цвет кожи, имела с виду не более 15 лет. Это была скромная грациозная девушка с большими задумчивыми глазами, опушенными длинными шелковистыми ресницами. Беседуя с негритянкой, она не раз поглядывала с выражением ужаса на четырех негров, сидевших в зале. Платок, окутывавший ее шею и плечи, был накинут с такою милою скромностью, которая выдавала всю чистоту ее неиспорченной натуры. Наклонив свою голову на руки, она внимательно слушала старуху.

В это время один из негров поднялся и сделал Сумере повелительный знак. Та проворно бросилась к нему.

— Не угодно ли вам еще тафии? — спросила она вкрадчивым голосом.

— Нет, — был ответ, — у нас есть еще!

— Так чего же вы желаете?

— Поговорить с тобой! — отвечал тот с грубым смехом.

— Вот как, — с иронией ответила она, — говори, я слушаю тебя!

— Он запоздал! — шепотом проговорил негр, бросая подозрительный взгляд на молодую девушку.

— Не бойся, придет!

— Погода плохая, да и дороги плохи; пожалуй, он побоится.

— Он-то? — повторила негритянка, пожав плечами, — нет, ты не знаешь его!

— Так ты думаешь, он придет?

— Уверена в этом!

— Хорошо, мы посмеемся тогда!

— Будь осторожен, вас ведь только четверо!

— Этого более чем достаточно для одного человека!

— Не знаю, — протянула мегера, — во всяком случае, я советовала бы прихватить еще народа.

— Пустое! Против одного-то?

— Ну, как знаешь! Только помни, я не хочу, чтобы задевали маленькую.

— Хорошо, хорошо! — пробрюзжал он, — ее не тронут!

— Иначе я рассержусь, помни это!..

— Да я сказал тебе, что ты можешь быть спокойна!

— Хорошо, мы увидим! Больше ты ничего не имеешь мне передать?

— Ничего, можешь возвратиться к своей милой голубке!

В этот момент раздались два удара в дверь, от которых она задрожала на своих петлях.

— Открой! — проговорил бандит, возвращаясь на свое место, — и, оборачиваясь к своим товарищам, шепотом проговорил: «Внимание!»

Негритянка, сделав знак молодой девушке, как бы желая успокоить ее, медленно направилась к двери.

— Кто там? — проговорила она, положив руку на щеколду.

— Путешественник! — отвечал голос снаружи.

— Теперь очень поздно! Проходите своей дорогою, — отвечала старуха, — не могу теперь впустить вас!

— Теперь не такая погода, чтобы отказывать путешественнику в убежище!

— Повторяю, я не могу впустить вас, проходите своей дорогою!

— Да отворите же, черт возьми! — гневно вскричал незнакомец, — или я выломаю дверь! Я тот, кого вы ждете!

Старуха кинула взгляд на стол, занятый неграми. Последние были уже на ногах, держа в одной руке дубину, в другой — нож. Наклонившись вперед и устремив взгляды на дверь, они выжидали, готовые, как тигры, броситься на свою добычу.

— Странно, — пробормотал бандит, раньше разговаривавший со старухой, — я не узнаю голоса!

— Это оттого, что ты боишься, молодец! — со смехом проговорила старуха.

— Я? — повторил тот с грубым смехом, — вот увидишь, старая хрычовка, боюсь ли я.

Между тем молодая девушка в смертельном страхе оперлась спиною о стену, чтобы не упасть.

— Внимание, вы! — проговорил негр.

— Да откройте же, черт возьми! — нетерпеливо повторил голос снаружи.

Тогда старуха, бросив последний взгляд на своих соучастников, быстро открыла дверь, а сама бросилась в сторону. Четыре бандита кинулись было вперед, но вдруг отшатнулись с выражением неописуемого ужаса. На пороге двери стоял высокий, красивый человек лет 25–ти, держа в каждой руке по шестиствольному револьверу. Этот человек, с бледным лицом, с черными волосами и бородой, освещенный зеленоватым светом беспрерывно сверкавшей молнии, производил такое величественное впечатление, что в комнате, за минуту перед тем шумной, мгновенно водворилась мертвая тишина.

При виде его молодая мулатка невольно издала крик отчаяния и закрыла лицо руками. Между тем незнакомец, стоя по — прежнему на пороге, окинул бандитов магнетическим взглядом.

— Долой оружие! — повелительно крикнул он.

Бандиты безмолвно повиновались. Приниженные, дрожащие, стуча зубами от страха, с лицами цвета серого пепла, чем выражается обыкновенно бледность негров, они представляли жалкую картину. Между тем незнакомец медленно направился вглубь комнаты, прямо на бандитов, которые в страхе пятились перед ним.

— Я не знаю вас, да и не желаю знать! — проговорил он резким голосом. — Вон!.. Не хочу рук марать о вас, но берегитесь попадаться на моем пути!

— Вы не узнаете нас, господин Бираг? — насмешливо проговорил негр, бывший, по — видимому, начальником шайки. — Но мы-то вас узнали. Вы принадлежите к той семье, которая в продолжение долгих лет угнетала наших отцов в проклятые времена рабства. Теперь мы свободны, и сумеем отомстить одному белому.

— Попробуйте, презренные! — отвечал молодой человек, пожимая плечами.

— До свидания, господин Луи де Бираг! — прибавил негр зловещим тоном.

— Вон! — повторил вновь прибывший с жестом крайнего презрения.

— Я ухожу, — проговорил бандит, — но помните, что вы выгнали нас, как диких зверей, вы оскорбили и грозили нам, и мы будем беспощадны. До свидания же! Оставляю вас с вашей прекрасной, невинной невестой.

— Презренный! — отвечал молодой человек, бросаясь на него. Но негр быстрее тигра кинулся из хижины и скоро исчез из виду с злорадным смехом.

Старая негритянка приблизилась тогда к молодому человеку.

— Господин, — льстиво проговорила она, — сам Бог послал вас сюда, чтобы предотвратить ужасное несчастье.

— Молчи, мегера! — вскричал господин де Бираг, с отвращением отталкивая ее, — ты думаешь я не знаю, для кого была приготовлена эта западня?

Старуха низко опустила голову и задрожала всеми членами, увидя свои замыслы открытыми. Между тем господин де Бираг заткнул свои револьверы за пояс и подошел к молодой девушке, которая с самого начала этой сцены оставалась неподвижной, как будто пораженная молнией.

— Сударыня! — с тоскою проговорил он, — в этой ли трущобе должны мы встретиться?!

У девушки вырвалось рыдание.

— Простите! — пробормотала она с дрожью в голосе и почти без чувств падая на скамью.

В этот момент снаружи вдруг раздался выстрел — и какой-то человек, бледный, растерянный, с дымящимся револьвером в руке, бросился в комнату. Это был Жозеф Колет.

Глава III

Во время урагана

Войдя в хижину, Жозеф Колет первым дедом забаррикадировал дверь, нагромоздив перед нею стулья и скамейки; потом, зарядив свой револьвер и заткнув его за пояс, он приблизился к господину Бирагу с живейшей радостью, в искренности которой невозможно было сомневаться.

— Слава богу! — воскликнул он, крепко пожимая ему руку, — я нахожу вас живым и здоровым!

— Э, мой милый Жозеф, — смеясь, отвечал господин де Бираг, все еще стоя перед молодой девушкой и стараясь закрыть ее, — по какому это случаю вы предполагали, что мне грозит смерть?

— Но я так боялся, что с вами случится несчастье!

— Почему же, мой друг?

— Да потому, что сегодня вечером вы вели себя довольно глупо!

— Благодарю вас! — отвечал молодой человек, стараясь увлечь своего друга на другой конец комнаты и в то же время делая незаметный знак негритянке, чтобы она занялась девушкой. — Дорогой мой, — прибавил он смеясь, — вы знаете, что я не разделяю вашего беспокойства в стране, где честность жителей вошла в пословицу.

Колет печально покачал головою.

— Обстоятельства сильно меняются в данное время!

— Вы меня пугаете!

— Не смейтесь, мой друг, уверяю вас, что я говорю совершенно серьезно!

— Объясните же, ради бога, в чем дело.

Метис бросил вокруг себя испытующий взор.

— Место, где мы теперь находимся, — тихо проговорил он, — неудобно для подобных объяснений, пока удовольствуйтесь моими словами, что вы подвергались большой опасности.

— Но скажите, пожалуйста, как же вы сами очутились здесь так неожиданно с револьвером в руке?

— Можете еще прибавить, что этот револьвер был разряжен мною в нескольких шагах от хижины.

— На вас кто-нибудь напал?

— Не знаю, но я слышал подозрительный шум в кустах, заметил, как, подобно раскаленным угольям, сквозь листву блестели два сверкающих глаза, мне показалось даже, что мимо моих ушей просвистел камень.

— И тогда?..

— Тогда я выстрелил. В кустах раздался сдавленный крик, там зашумело, послышался как бы шепот, но тут, увидя дверь этой хижины открытой, я бросился сюда и поспешил забаррикадировать вход, чтобы не быть застигнутым врасплох в этой берлоге.

— Хорошо, вы объяснили все, что мне хотелось знать. Теперь скажите мне, откуда вы пришли?

— Откуда?..

— Да.

— Хорошо, отсюда! — и Жозеф Колет, который уже давно заметил двух женщин, неподвижно стоящих в стороне, бросился к мулатке и, схватив ее за руки, заставил поднять лицо.

— Так это правда? — с изумлением вскричал он. — Она! Она здесь!

— Брат! — пробормотала молодая девушка.

— Молчи! — вскричал он громовым голосом и, схватив за руку господина де Бирага, печально прибавил, — вы изменили мне…

— Я! — с изумлением вскричал молодой человек. — Право же… — но, сообразив, насколько бы компрометировали его слова сестру его друга, он внезапно умолк.

— Ну! — повелительно продолжал Колет.

— Хорошо, — холодно отвечал тот, — но только здесь я не могу объясняться с вами!

— Пусть будет по — вашему! Но смотрите, я требую этого объяснения!

— И оно будет вам дано.

— Вы клянетесь мне в этом?

— Честью заверяю вас!

— Честью?! — с горькой улыбкою повторил Колет, взглядывая на молодых людей.

— Милостивый государь! — с достоинством проговорил де Бираг. — Не торопитесь считать виновными тех, невинность которых скоро будет доказана вам!

— Бог видит, что меня обманули.

— Вскоре вы получите доказательство.

Колет молча и печально покачал головою.

В комнате водворилось молчание. Между тем снаружи ураган свирепствовал с двойной яростью. Завывания бури наполняли воздух стонущими звуками. После нескольких секунд молчания, во время которых трое собеседников бросали украдкой вокруг себя настороженные взгляды, Колет вдруг поднял голову и, проведя рукой по своему лбу, как бы желая отогнать какую-то неотвязчивую мысль, резко обратился к молодому человеку.

— Вы пойдете со мною?

— Конечно!

— Пойдемте тогда, мы и так довольно долго пробыли здесь!

Все это время молодая девушка не проронила ни одного звука, не сделала ни одного жеста; она только куталась в свой платок, чтобы заглушить рыдания. Между тем негритянка, воспользовавшись тем, что никто не обращает на нее внимания, бросилась в соседнюю комнату и заперлась там. Жозеф Колет, бросив кругом подозрительный взгляд, подошел к окну и, взяв висевший у него на шее серебряный свисток, продолжительно свистнул. Почти в ту же минуту раздался топот лошадей, и перед хижиной появилась дюжина кавалеристов с зажженными факелами.

Это были слуги Колета, душой и телом преданные своему господину.

Молодые люди вышли. Метис нес свою сестру на руках. Лошадь де Бирага оказалась привязанной к стволу акажу неизвестною рукой. Оба молодых человека сели в седла; плантатор усадил свою сестру, почти лишившуюся чувств, перед собою, — и кавалькада тронулась в путь.

Между тем ураган все еще не прекращался. Небо, изборожденное молнией, казалось, пылало огнем; страшные раскаты грома потрясали воздух; дождь лил целыми бочками, так что лошади шли по брюхо в воде. Буря гнула большие деревья, словно соломинки, вырывала с корнем и отбрасывала их далеко; словом, природа, казалось, была охвачена одною из тех катастроф, которые в несколько часов совершенно изменяют вид страны.

Всадники, лошади которых как будто обезумели, вихрем неслись, подобно легиону призраков.

Ночь была ужасная, все было разрушено, перевернуто.

Вдруг среди этого хаоса бури раздался ужасный крик мучительной агонии, какой человек испускает в минуту страшной смерти.

Вслед за тем поднялись неистовые вопли в горах, и при свете молнии, в нескольких шагах от дороги, наши всадники заметили бесновавшуюся толпу из сотни или более лиц, которые с непостижимою быстротою вертелись, производя какие-то странные жесты. Вдруг все исчезло.

— Вуду! Вуду! — вскричали объятые ужасом всадники.

— Вуду, что это значит? — спросил было де Бираг.

— Молчите, если вы только дорожите своей жизнью! — быстро проговорил Колет таким повелительным тоном, что молодой человек против воли замолчал, несмотря на свою храбрость, объятый инстинктивным ужасом.

Ураганы в тропических странах страшно сильны, но, к счастью, они при этом непродолжительны; иначе эти страны, так одаренные природой, были бы совершенно необитаемы. Несколько минут спустя буря совершенно прекратилась; на небе появилась луна и осветила своим дрожащим светом разоренную бурей местность. Между тем всадники продолжали также быстро ехать и к часу утра достигли наконец усадьбы Жозефа Колета, расположенной почти на полдороге между Порт — о — Пренсом и Леоганом.

В доме все уже спали; не виднелось ни одного огня; метис спрыгнул с лошади и, взяв на руки свою все еще бесчувственную сестру, проговорил, обращаясь к молодому человеку.

— Следуйте за мной, господин де Бираг!

— К вашим услугам, милостивый государь! — холодно ответил тот.

Оба прошли в комнату, где метис, положив сестру на диван, зажег свечи. Потом, обращаясь к де Бирагу, который все еще стоял, скрестив руки, надменно проговорил:

— Ожидаю, милостивый государь, ваших объяснений, которые я требовал от вас!

Молодой человек печально покачал головою.

— Милостивый государь, — отвечал он, — это объяснение должна дать единственно только ваша сестра; если же оно не удовлетворит вас, я всегда к вашим услугам!

Плантатор молча посмотрел на него, потом, повинуясь внезапному движению сердца, вдруг протянул руку со словами:

— Простите меня, друг мой! Но я так страдаю!

— И я так же! — растроганно отвечал де Бираг, крепко пожимая руку друга.

— Вы? — пробормотал Колет с изумлением.

— Подождите, — мягко возразил молодой человек, — объяснения, в котором, я уверен, ваша сестра не откажет вам.

— Хорошо, я подожду! Еще раз простите меня, мой друг!

С этими словами Колет позвонил; через несколько минут явилась молодая негритянка.

— Цидализа, — обратился к ней плантатор, — вашей госпоже сделалось дурно от грозы; помогите ей, а когда она придет в чувство, доложите мне! — И, сделав знак де Бирагу, плантатор перешел в соседнюю комнату, а молодая негритянка занялась своей госпожою.

Глава IV

Флореаль — Аполлон

Жозеф Колет и де Бираг уже несколько времени сидели рядом друг с другом в комнате, куда они удалились. Всецело поглощенные своими мыслями, они не проронили еще ни одного слова, как вдруг дверь отворилась и вошел негр.

Это был Флореаль — Аполлон, но в каком ужасном виде! С одежды его текли целые ручьи воды, сапоги были покрыты грязью, а шпоры на каждом шагу оставляли кровавый след на паркете. Войдя в комнату, он бросил сбоку подозрительный взгляд на де Бирага и медленно, по обыкновению, направился к плантатору, который, встав при виде его с места и протягивая руку, с нежностью проговорил:

— Вот и вы, Флореаль! Добро пожаловать! Я с нетерпением жду вас, друг мой! Давно ли вы возвратились?

— Я возвратился за пять минут до вас; меня застала в дороге гроза.

— Оно и видно! Но откуда вы теперь?

— Из Гонаив, откуда я выехал в шесть часов вечера.

— А я уже начал беспокоиться о вас, друг мой!

— Правда, мое отсутствие было продолжительно; оно продлилось даже больше, чем я предполагал. Но мне хотелось добросовестно исполнить то поручение, которое вы имели честь мне дать! — проговорил Флореаль с легкой улыбкою.

— Благодарю вас, мой друг! — с жаром вскричал плантатор. — Вы неутомимы, когда дело идет о чем — либо приятном для меня.

— Но разве это не моя обязанность? Не связан ли я с вами узами вечной благодарности?

— Вы ничем мне не обязаны, Флореаль! Мы — молочные братья, мы воспитаны вместе, и, надеюсь, любим друг друга, что вполне естественно. Бог дал мне больше богатства, чем вам, но я пожелал восстановить равновесие и предложил вам пользоваться моим состоянием. Вот и все, ничего не может быть проще.

— Вам легко так говорить, Жозеф, потому что я обязан вам; но я знаю, что мне нужно думать о ваших благодеяниях!

— Право, вы придаете слишком большое значение тому, что мне кажется вполне естественным! — добродушно отвечал плантатор.

— То, что я говорю, справедливо. Я вам всем обязан, Жозеф!

— Не будем спорить, дорогой Флореаль, я хорошо знаю ваше упрямство.

Во все время этого разговора, столь дружественного по виду, в словах негра звучала скрытая ирония и горечь; но его молочный брат, ослепленный своей дружбой и привыкший, без сомнения, к его тону, не придавал этому большой важности.

— Ну, хорошо, хорошо! — добродушно продолжал плантатор. — Перейдем лучше к другому предмету разговора. Вы устали, должно быть; идите, отдохните, а завтра утром мы поговорим с вами о делах.

— Я вовсе не устал, Жозеф, и так как вы все равно не будете спать, то лучше переговорим сейчас.

— Как тебе угодно, милый Флореаль, садись тогда на это канапе и давай беседовать.

— К вашим услугам, — отвечал негр, опускаясь в кресло, вместо того чтобы сесть рядом со своим молочным братом, как тот приглашал его.

— Итак, — продолжал Колет, — вы посетили все плантации?

— Все, начиная с Трех Питонов и кончая Гонаивами.

— Вот что называется добросовестно работать. Вы драгоценный человек, Флореаль! — сказал, улыбаясь, метис.

— Я сделал только то, что я должен был сделать, не более того!

— Да, да, конечно! Итак, все идет хорошо! Жаль, что все это время я был так занят, а то бы мы вместе посетили плантации.

Негр медленно покачал головою.

— Простите мою откровенность, — отвечал наконец он, — но мне кажется, Жозеф, что вместо того, чтобы проводить время в Мексике, вам следовало бы больше заботиться о ваших интересах.

— Как?! — вскричал Колет с изумлением, — разве на плантациях случилось что-нибудь особенное?

Вместо ответа негр обратился к де Бирагу, все еще погруженному в свои размышления и, очевидно, не слышавшему ничего, что говорили рядом.

— Можете откровенно говорить при этом господине, — сказал Колет, заметив его движение, — это один из моих друзей.

— Белый! — пробормотал негр с непередаваемым выражением ненависти.

— Белый, черный или мулат, это все равно, если этот господин мой друг. Говорите же, Флореаль! Вероятно, не все в добром порядке?

— Напротив, я должен вам сказать, что все идет из рук вон плохо.

— Что вы сказали! — вскричал изумленный плантатор.

— Только голую правду, — возразил Флореаль, — мало того, если вы не примете сейчас же надлежащих мер, то будете совершенно разорены.

— Я?! Разорен! Полноте, Флореаль! Да на чем же я разорюсь?

— На всем!

— Как на всем?!

— Да, на кофе, на какао, на сахаре, на хлопке, на акажу…

— И на акажу?!

— Да, самый лучший и самый большой из ваших лесов уже неделю горит.

— Лес горит! Но это ведь страшное несчастье! — проговорил плантатор, на этот раз совершенно серьезно. — Но этот пожар не может быть случайностью, это, очевидно, дело злоумышленников.

— Да, оно так и есть на самом деле! — спокойно ответил Флореаль.

— Нет, я решительно тут ничего не понимаю! — проговорил пораженный плантатор, — кто же мог решиться на это дело? Ведь вы знаете, как хорошо платят у нас рабочим; они должны быть вполне довольны и счастливы.

— О, даже чересчур! — с иронией проговорил негр.

— Как чересчур?! Ну вы, Флореаль, говорите что-то неладное. Подумайте, ведь если бы хоть доля правды была в ваших словах, то это было бы чудовищно.

— А между тем это правда!

— Объясните же, ради бога, иначе, я чувствую, сойду с ума.

— Черт возьми! — насмешливо проговорил негр, немного повернув голову к де Бирагу, по — прежнему молча сидевшему. — Все это так просто, что я недоумеваю, как это вы сами не догадываетесь. Хорошо платите своим рабочим; они получают от вас все, что ни попросят; работа их распределена так, что почти треть времени они могут располагать по своему усмотрению…

— Ну! — проговорил напряженно слушавший Колет, — все это мне хорошо известно; я даже так требовал всегда. Что же дальше?

— Дальше?! Очень просто! Таким-то обращением вы сами и испортили их. Вы, Жозеф, почти белый и, очевидно, совсем не знаете черных. Вы рассчитываете, что негры — люди как все прочие, что можно вволю кормить их и в то же время почти не заставлять работать. Вот в этом-то и ошибка: негр — это просто животное, которое ни на минуту нельзя оставить без дела, иначе он совершенно испортится и будет замышлять только дурное.

Флореаль засмеялся сухим и нервным смехом. Плантатор был оглушен; подобные соображения никогда не приходили ему на ум и казались настолько противоречащими здравому смыслу, что он подумал, будто негр шутит с ним. Но, к несчастью, это была не шутка. Да, такова она и есть на самом деле, натура негра, испорченная вековым рабством.

— Однако должно же существовать средство против этого зла! — проговорил метис после некоторого молчания.

— Есть, я воспользовался им!

— Так сообщите же мне скорее его!

— Это средство — ворожея!

— Что за чушь! И вы, Флореаль, верите этим бредням? Ведь это все шарлатаны!

— Нет, Жозеф, ворожеи не шарлатаны, — серьезно возразил негр, — они говорят только правду.

— Ну, и что же вам сказала ворожея?

— Она мне сказала, что на ваших плантациях появились отравители!

— Праведное небо! — вскричал бледнея метис. — Я разорен тогда!

— Подождите, ворожея сообщила мне, что их легко открыть. Нужно вам об этом серьезно подумать, Жозеф иначе вы лишитесь всего скота!

— Да, — задумчиво проговорил плантатор, — нужно принять решительные меры. Но неужели на всех моих плантациях появились эти злодеи?

— Нет, не везде, зато в других местах, — продолжал Флореаль зловещим тоном, от которого невольный трепет пробежал по телу плантатора, — появились Вуду.

С криком ужаса Колет откинулся на спинку сиденья. А негр, наслаждаясь, вероятно, в душе действием своих слов, встал, откланялся и покинул комнату, оставив молочного брата в ужасном состоянии.

Между тем де Бираг уже несколько времени невольно был выведен из своих размышлений голосами собеседников и машинально стал прислушиваться к их разговору. Когда негр уходил, он некоторое время следил за ним глазами, потом подошел к Колету и слегка коснулся его плеча. Плантатор быстро поднял голову, как бы внезапно пробужденный от сна. Де Бираг приложил палец к губам в знак молчания и наклонился к самому его уху.

— Хорошо ли вы знаете этого человека? — шепотом проговорил он.

— Это мой молочный брат, мы вместе росли, у нас все общее! — отвечал тот почти машинально.

— Выслушайте меня, господин Колет, и обратите внимание на мои слова, — с ударением, невольно поразившим плантатора, заметил молодой человек, — во время вашего разговора я исподтишка наблюдал за этим человеком. Несмотря на все усилия его казаться бесстрастным, злорадство невольно светилось в его глазах; при каждом новом несчастье, о котором он сообщал вам, в его голосе звучали зловещие ноты, холодом веявшие на меня. Смотрите, этот человек ваш смертельный враг.

— Он! Но это было бы ужасно!

— Вспомните, что он говорил о характере негров. Он сам негр и самой чистой крови. Верьте же мне, наблюдайте за ним, так как этот человек желает вашего разорения, может быть, даже вашей смерти. Я уверен, что он давно работает над этим планом и стремится к своей цели с настойчивостью дикаря и с дикой страстью кровожадного зверя, которого ничто не может остановить.

В этот момент Цидализа, камеристка Анжелы, вошла в комнату и доложила, что ее госпожа совсем оправилась от обморока.

Колет с живостью схватил своего друга за руки.

— Ни слова никому о нашем разговоре! Если то, что вы говорили сейчас, правда, — прибавил он шепотом, — то нам придется действовать с крайней осторожностью, так как нам предстоит борьба с неумолимым врагом, для которого хороши все средства, чтобы добиться своей цели. Вы не знаете негров так, как я их знаю: они коварны, как демоны, и свирепы, как тигры. Ни слова, — повторяю вам, — будем бдительны! Могу я рассчитывать на вас?

— Конечно! Они крепко пожали друг другу руки.

— Благодарю вас, теперь пойдем к сестре!

Глава V

Выстрел

На Антильских островах, где в продолжение целого дня царит невыносимая жара, обитатели, и бедные и богатые, обыкновенно, бодрствуют очень долго; ночи здесь великолепные, и почти до утра население не спит, с наслаждением вдыхая освежающее дуновение ночного бриза. Читатель поэтому не должен удивляться, что, несмотря на позднее время, большая часть плантации еще не спала.

Когда двое мужчин вошли в комнату Анжелы, сестры Жозефа Колета, они были приняты молодой девушкой с улыбкою на устах. Анжела смыла со своего лица ту темно — бурую краску, которой она загримировалась, когда шла к старой негритянке, и теперь явилась такой, какою была в действительности, то есть, обольстительной креолкой с палевым цветом лица, с изящными манерами, скромной, мечтательной. Не дожидаясь расспросов со стороны своего брата, она жестом избалованного ребенка, положив один из миниатюрных пальчиков на розовые губы, отворила настежь все четыре двери, которые находились в ее комнате, и пригласила грациозным жестом своего брата и жениха сесть справа и слева от себя. Те молча повиновались, обменявшись между собою недоумевающими взглядами: их интересовало такое странное поведение молодой девушки.

— Позади закрытых дверей, — сказала она, заметив эти взгляды, — легко могут подслушать нас, а теперь мы не боимся шпионов, так как можем издалека увидеть их.

— Милая Анжела!.. — начал было Колет.

— Прости, брат, — с живостью прервала его молодая девушка решительным тоном, — нам нельзя терять время на пустые разговоры. Я — ваша сестра и этого, я думаю, вполне достаточно, чтобы защитить мою репутацию!

— Однако, сестра…

— Позвольте, милый Жозеф, — заявил де Бираг, — вступиться мне за барышню, женихом которой я имею честь состоять! Я вполне разделяю ее мнение; каковы бы ни были мотивы, заставившие ее войти в ахупу этой твари, они должны быть уважительны и серьезны.

Молодая девушка с благодарностью протянула ему руку.

— Благодарю вас, дорогой Луи, — обратилась она к нему с печальною улыбкою, — благодарю вас за ваше доверие ко мне!

— Я вас люблю, Анжела, — с жаром ответил он, запечатлев горячий поцелуй на крошечной ручке, которую он любовно сжал в своей, и, обращаясь к своему другу, прибавил: — Я должен вам сообщить, дорогой Жозеф, что, не зная этих мотивов, я все — таки знал об этом поступке.

— Вы? — вскричала молодая девушка.

— Говорите, мой друг, говорите! — проговорил не менее удивленный плантатор.

— Вы разрешаете? — обратился молодой человек к девушке.

— Конечно! — был ответ.

— Слушаю, — сказал де Бираг, — дело было так. Сегодня вечером, часов около шести, я возвращался с прогулки и думал пройти в тамариндовую аллею, которая ведет к дому, как вдруг один подозрительный негр выскочил из — за дерева и остановился передо мною. Прежде чем я успел вымолвить хоть одно слово, он задал мне вопрос: «Вы ли тот господин, который прибыл с Большой Земли[2] вместе с массою Колет[3]»? Не знаю почему, вместо того, чтобы ответить ему отрицательно, так как, очевидно, он принял меня за вашего гостя француза, я ответил ему: «Да». Тогда этот человек улыбнулся как-то странно и, приблизившись вплотную к моей лошади, проговорил: «Передайте массе Бирагу что в этот вечер, если он хочет, он встретит свою невесту, переряженную мулаткою в ахупе мамы Сумеры». — «Лжешь!» — вскричал я. Черный бросил на меня ужасный взгляд. «Конго Пелле не лжет! — проговорил он, — молодая девушка будет там, пусть господин предупредит массу Бирага». Потом он прибавил: «Скажите ему, чтобы он пришел один в десять часов вечера!» — и негр с быстротою молнии исчез в кустах. Нужно ли объяснять остальное? Я люблю вас, Анжела, и ревную; вот почему я и явился на это свидание, назначенное вами другому.

— Странно! — пробормотал Колет, — я также получил уведомление об этом свидании.

— От кого? — с живостью спросила молодая девушка.

— Не знаю, — отвечал он, — я нашел вот это письмо на столе, у себя в спальне; с этими словами он вынул из кармана письмо и подал де Бирагу.

— Это письмо не подписано, — заметил тот, быстро пробежав его глазами, — тут кроется какой-то адский умысел!

— Заметьте, что, согласно с этим письмом, свидание было назначено не вам одному, но и моему гостю французу. Что бы это значило?

— Я совершенно теряюсь! — пробормотал де Бираг.

— Послушайте, господа, — воскликнула с живостью молодая девушка, — может быть, я вас наведу на след…

— Говори, сестра.

— Вы знаете, что уже два дня тому назад наш двоюродный брат Дювошель внезапно покинул нас, чтобы посетить свою плантацию в окрестностях Хереми, на которой было несколько случаев отравления.

— Правда, и он должен был бы вернуться уже сегодня.

— Да, и Марта уже очень беспокоится о своем муже. Она начинает бояться, не случилось ли чего-нибудь с ним.

— Напрасно она беспокоится; ее муж молодой, здоровый, храбрый человек, который сумеет постоять за себя в случае нападения.

— Несмотря на это, сегодня утром она не могла совладать со своим беспокойством и послала искать мамашу Розеиду Сумеру, чтобы та поворожила ей, как ей узнать причину задержки ее мужа.

Колет пожал плечами и, обращаясь к молодому человеку, проговорил:

— Вы видите! Вот наши креолки, легковерные и суеверные, как малые дети. Марта, моя сестра, женщина двадцати пяти лет, семь лет назад вышедшая замуж, мать прелестного ребенка шести лет, — и приглашает гадалок! Нечего сказать, хороший пример она показывает своей младшей сестре! И что же, — обратился он к молодой девушке, — Розеида Сумера приходила сюда?

— Да, брат, она даже довольно долго жила в помещении Марты, занимаясь с маленькою Марией, которая очень полюбила ее за то, что она постоянно приносила ей лакомства. Розеида убедила мою сестру, погадала ей и объявила, что ее муж возвратится домой живым и здоровым до истечения суток.

— И это все?

— Нет еще, брат мой! Розеида обратилась потом ко мне, предсказала мне счастливое супружество в близком будущем и убедила зайти к ней, чтобы…

— Ну? — проговорил Колет, видя, что она остановилась.

— Я не смею продолжать! — пробормотала она, закрыв лицо руками, чтобы скрыть вспыхнувший румянец.

— Говорите, умоляю вас! — проговорил молодой человек.

— Нет, это невозможно, я стану тогда для вас предметом насмешек.

— Бедное дитя, — проговорил ее брат, нежно целуя ее в лоб, — я угадываю, в чем дело. Должно быть, ты хотела получить от нее какой-нибудь амулет, чтобы быть уверенной, что твой будущий муж никогда не обманет тебя. Не правда ли?

Молодая девушка подняла глаза на своего жениха и улыбнулась сквозь слезы.

— Бедное дитя! — проговорил де Бираг, бросая на девушку нежный взгляд.

— Правда, — решительно проговорила Анжела, — но ведь посудите сами, мама Сумера — моя кормилица и очень любит меня; ее ахупа была подарена ей моим отцом. Вот почему сестра советовала мне не отказываться.

— Еще одна глупая голова! — пробормотал Колет. — И, вероятно, для того, чтобы случайно не узнал тебя кто-нибудь, она загримировала тебя мулаткою?

— Да! — пробормотала едва слышно девушка.

— А, теперь я понимаю их замысел, — вскричал Колет, ударив себя по лбу, — ты должна была служить приманкой, чтобы завлечь в эту хижину двух белых, от которых желали избавиться! Кто знает, не были бы мы оба умерщвлены там?!. Но, благодаря бога, западня оказалась чересчур грубой.

— Что вы хотите этим сказать, друг мой? — быстро спросил де Бираг. — Неужели вы думаете, что негодяи действительно посягали на вашу жизнь и на жизнь вашего гостя?

— Я в этом уверен! Видите ли, здешние негры чистой крови ненавидят президента Жефрара, который, благодаря своим талантам и силе воли, сумел утвердить крепкое и либеральное правление в этой несчастной стране, бывшей столько времени добычей невежественных и фанатичных честолюбцев. Они завидуют цветным людям, которые вместе с президентом стремятся к реформам. Обширный заговор, невидимые нити которого опутывают целый остров, зреет в тиши против президента и его мулатов, чтобы ниспровергнуть нашего президента и его правительство и восстановить господство толпы, во главе которой, естественно, встанут почитателя бога Вуду, поклонники священной змеи.

— Но это чистое сумасшествие! — вскричал молодой человек.

— Да, но, к несчастью, это так; я имею сведения из достоверного источника. Гвинейские негры сохранили вообще все глупые суеверия своей прежней родины; время не переменило их. Христиане по наружности, они в действительности не признают никакой другой религии кроме той, которую исповедовали их отцы на берегах Африки; поэтому они сожалеют об императоре Фаустине I, невежественном и фанатичном негре, бывшем настоящим воплощением всех пороков и грубости народа своей расы, этом тигре с человеческим лицом, который покровительствовал всем колдунам, высоко чтил бога Вуду и объявил себя любимцем Священной змеи.

— Все это ужасно, друг мой! Но ведь ваш гость и я, мы здесь иностранцы, к тому же французы, так как он корсиканец, я думаю, а я — с острова Мартиника; дела этой страны вовсе не касаются нас, что же может быть общего у нас с ними?

— А вот сейчас поймете! Видите ли, негры распространяют против президента Жефрара самые гнусные клеветы; так, они говорят, что он хочет продать Гаити Франции, которая тогда здесь восстановит рабство.

— Но это глупо; Франция — самая передовая страна; она везде уничтожила в своих владениях рабство!

— Черт возьми, они не рассуждают об этом, разве они читают журналы и знают, что происходит вне их острова?! Они слепо верят тому, что им говорят вожаки. Их убедили, что мой гость — тайный агент французского правительства и что я нарочно выдал его за путешественника. Что касается вас — дело другое. Ваша семья владела некогда большими землями на Сан — Доминго; ваш предполагаемый брак с моею сестрою, по мнению заговорщиков, не более как предлог, чтобы обойти закон, запрещающий белому приобретать имения на территории республики и войти таким образом, через этот брак, во владение прежними поместьями. Заметьте при этом, друг мой, какой странный случай: ведь почти все прежние имения вашей семьи теперь принадлежат мне.

— Но ведь вы приобрели их вполне законным образом! Кроме того, вы знаете, — с улыбкою прибавил он, — что я не требую от вас никакого приданого.

— А вот подите — ка, растолкуйте им все это!

— Тогда есть простое средство разрушить их план: пускай ваш гость возвращается в свою дорогую Францию, а мы, то есть вы с сестрой и я, поедем на Мартинику, где и заключим брак. Как вам нравится это?

— Мне кажется, — робко вставила молодая девушка, внезапна покраснев, — что это действительно простое средство.

— Кроме того, это избавило бы нас от ненависти наших врагов! — прибавил молодой человек. — И оба направили свои взоры на плантатора, опустившего голову в глубокой задумчивости.

— К несчастью, дети мои, ваш прекрасный план неосуществим! — проговорил он наконец.

— Почему? — в один голос с тоскою спросили молодые люди.

— Да потому, что я еще вам не все сказал, — отвечал он, — я убежден, что один изменник злоупотребил моей дружбою, чтобы погубить нас, и, прежде чем покинуть остров, я хочу сорвать с него маску на глазах у всех!

— Кто ж он? — вскричал г — н де Бираг.

— Этот изменник, к которому я питал полное доверие…

В это мгновение какая-то тень мелькнула мимо открытых дверей комнаты.

— Смотрите, там! — с ужасом вскричала молодая девушка.

Вдруг раздался выстрел — и Анжела, окровавленная и бездыханная, упада на руки своего жениха.

— О, — с отчаянием вскричал плантатор, — я во чтобы то ни стало узнаю, кто этот презренный убийца! И одним гигантским прыжком он бросился из комнаты с револьверами в руках.

Чрез минуту раздались два выстрела, потом послышался бешеный топот коня.

Глава VI

Драма

Минут чрез пять вся плантация поднялась на ноги; негры, белые и мулаты, вооружившись чем попало: ружьями, топорами, саблями, револьверами, впопыхах выбегали из своих хижин и устремлялись на поиски убийц, так как предполагали что их было несколько. (Один человек не мог бы так свободно проникнуть в дом, который охраняло десятка два смелых, хорошо вооруженных людей).

Прибежал на общий шум и француз — путешественник.

— Что здесь произошло? — вскричал он, подбегая к молодой девушке, лежавшей все еще без чувств на руках де Бирага. — Бедное дитя, она умерла?

— Надеюсь, что нет, — печально отвечал молодой человек, — но, во всяком случае, она тяжело ранена. Помогите, пожалуйста, перенести ее в спальню!

Француз молча поклонился и помог де Бирагу перенести его драгоценную ношу в спальню, где служанки ломали себе руки в отчаянии при виде безнадежного состояния своей обожаемой госпожи.

Вдруг извне раздались неистовые крики; двое мужчин взглянули друг на друга с изумлением, смешанным с ужасом. В это мгновение дверь распахнулась — и в спальню ворвалась молодая женщина, бледная, растрепанная, полуодетая. Эта была Марта, старшая сестра Анжелы и Жозефа Колета, супруга господина Дювошеля. Ее лицо было искажено отчаянием, глаза горели, как в лихорадке, руки судорожно сжимали кусок голубоватой ткани. С виска и с левой руки струилась кровь; казалось, она помешалась.

— Дочь моя, дочь моя! — кричала она хриплым голосом. — Отдайте мне мою дочь! Мария, Мария, где она?.. Вы видели ее! — быстро обратилась она к де Бирагу, с силою хватая его за руку, — отдайте мне ее! Слышите ли вы? Где она? Да говорите же!

Потом, не дожидаясь ответа от молодого человека, она забегала по комнате, как разъяренная львица, опрокидывая все встречное и беспрестанно повторяя: — Дочь моя Мария! О, я найду ее.

Вдруг она остановилась, бросила вокруг себя дикий взгляд, схватилась обеими руками за пылавшую грудь и испустила мучительный, протяжный стон. Лицо ее исказилось еще более, смертная бледность покрыла его и, как подкошенная, она упала навзничь. Не подбеги к ней вовремя присутствовавшие при этой тяжелой сцене, она непременно разбила бы себе череп о паркет.

— Займитесь своей невестою, — тихо проговорил француз молодому человеку, — а я попытаюсь спасти эту молодую несчастную женщину.

— Боже мой, — вскричал де Бираг, — какая ужасная ночь! Разве Марию похитили?

— Да! — отвечали несколько испуганных слуг. — Мы везде искали ее, бедный ребенок исчез. Это известие произвело ужасное впечатление на всех присутствующих.

Де Бираг побледнел.

— Неужели мы возвращаемся к мрачным дням восстания негров?! — пробормотал он, как бы разговаривая сам с собою.

Между тем по указаниям француза, имевшего кое — какие сведения в медицине, обеим дамам была сделана перевязка. Мало — помалу в доме понемногу стали успокаиваться. Испуганные дрожащие слуги стали приходить в себя, как вдруг снаружи послышался новый шум — и в дом внезапно вошло человек двенадцать черных служителей. Предчувствуя новое несчастье, оба француза бросились к ним навстречу. В это время четверо из новоприбывших внесли на ковре человека, по — видимому, без признаков жизни.

— Колет?! — вскричал француз.

— Умер! — с ужасом проговорил де Бираг.

— Нет, господин, — обратился к нему молодой мулат с добрым лицом, лет 22–23, по имени Люсьен Дорнес, бывший секретарем плантатора, — благодаря богу, он жив еще!

Де Бираг, знавший, что этот человек был предан плантатору, вздохнул спокойнее.

— Что же, он ранен? — спросил он.

— Не знаю, думаю, что он только без чувств; он разбился при падении.

— Как же это случилось?

— Не знаю, господин. Я выбежал вместе с товарищами на звук выстрела, как вдруг в конце тамариндовой аллеи увидел всадника, удалявшегося галопом, я бросился в погоню за всадником, но вдруг споткнулся обо что-то и упал. Поднявшись на ноги, я заметил около себя распростертое неподвижное тело. На мой зов поспешило несколько товарищей, некоторые из них также споткнулись и упали. Оказалось, что через аллею была протянута веревка, на высоте полуаршина от земли, а за нею набросаны камни.

— Какой дьявольский умысел!

— Да, только чудом мы не разбились об эти камни.

— Их, кажется, не было в начале вечера? — спросил г — н де Бираг.

— Ловушка была поставлена часа в два утра, — с живостью отвечал молодой секретарь, — так как я ровно в полночь возвращался по этой дороге из Леогана, куда меня посылал господин Колет, и проехал свободно.

— Да, помню, я, Колет и несколько слуг, мы также возвращались около часа ночи и не наткнулись ни на какое препятствие. Продолжайте, однако! — заметил де Бираг, обращаясь к секретарю.

— Я сначала старался открыть причину своего падения, — проговорил тот, — потом обратил внимание на лежавшее тело. Оказалось, что это был мой господин. Голова его лежала на камне. К счастью, он упал так, что шляпа значительно ослабила удар; но все — таки последний был так силен, что лишил его сознания. Господин Колет держал в руках свои разряженные пистолеты, и лужа крови, которую я нашел в нескольких шагах в кустарнике, доказала, что пули его не пропали даром и что один из убийц был тяжело ранен.

— Один из убийц! Стало быть, вы предполагаете, что их было несколько?

— Уверен в этом! — и, приложив палец ко рту, он прибавил, понизив голос:

— Будем благоразумны, кто знает, не подслушивает ли кто-нибудь нас?!

— Понимаю, — проговорил де Бираг, пожимая ему руку. — Вам известно что-нибудь?

— Нет, но я многое подозреваю!

— Преданы ли вы своему господину?

— На жизнь и на смерть!

— Могу ли я рассчитывать на вас?

— Вполне!

После этого де Бираг покинул секретаря и подошел к французу, занятому обязанностями хирурга около двух дам.

— Скажите, пожалуйста, — проговорил он, — можно ли возвратить моего друга к жизни?

— Я думаю! Стоит только разжать ему зубы, влить какого-нибудь вина, растирать его — и он очнется.

— Хорошо, это будет сейчас исполнено! — и, повернувшись к секретарю, де Бираг прибавил.

— Дорогой Дорнес, прикажите немедленно оседлать двух хороших лошадей.

— Слушаю — с, господин! — отвечал молодой человек и немедленно вышел, чтобы отдать приказание.

— А вас, дорогой друг, — обратился де Бираг к французу, — я попросил бы позволить мне принять управление над этим опустевшим домом.

— Сделайте одолжение, — отвечал тот, улыбаясь, — я первый буду повиноваться вам!

— Благодарю, впрочем, я другого и не ожидал от вас! Теперь я попрошу вас об одной услуге.

— Говорите!

— Вы сядете на лошадь и немедленно поедете в Порто — Пренс; нужно предупредить полицию об этих событиях. А на обратном пути вы привезете с собой врача. Хорошо?

— Идет!

— Да не забудьте захватить с собой оружие!

— Не беспокойтесь; я — травленый волк и не дам застрелить себя, как зайца! Я прекрасно понимаю, что мы находимся в дикой стране, что бы там ни говорили о культуре негров европейские негрофилы.

— Прекрасно! Так поезжайте с Богом!

— Лошади готовы! — проговорил, входя, секретарь.

— Доброго пути!

— Счастливо оставаться!

Мужчины пожали друг другу руки и француз вышел.

Г — н де Бираг вынул листок бумаги из портфеля и, написав несколько строк карандашом, сказал, подавая записку Дорнесу.

— Дорогой Люсьен, отправляйтесь немедленно в Хереми, нужно предупредить Дювошеля о его несчастье. Только сделайте это с надлежащей осторожностью.

— Будьте спокойны, господин, я не скажу ничего лишнего!

— Прекрасно! Идите же с Богом, только возвращайтесь скорее; вы здесь необходимы.

— Слушаю — с, через три часа я вернусь! — проговорил секретарь, уходя из комнаты.

После этого де Бираг отдал еще несколько приказаний слугам, чтобы они тщательнее сторожили дом, и повернулся к плантатору. Последний в этот момент открыл глаза, как человек, только что пробудившийся от глубокого сна; бледный, он бросил вокруг себя мутный блуждающий взор, как бы отыскивая что-то; потом вдруг выпрямился и с угрозою вскричал:

— Флореаль — Аполлон!

— Никто не видал его в эту ночь! — заметил де Бираг! С трудом Колет поднялся с кушетки, опираясь на плечо своего друга.

— О, я теперь убежден, что презренный убийца — Флореаль.

— Кто меня зовет? — раздался мрачный голос, — и на пороге двери внезапно появился негр.

Молодые люди, невольно вздрогнув, отпрянули назад, как бы при виде ужасного зрелища.

Глава VII

Уличенный злодей

Прошло несколько минут тяжелого молчания. Бессознательно, не спуская взгляда с негра, де Бираг подошел к столу, где лежало его оружие. Флореаль — Аполлон не тронулся с места; скрестив на груди руки, с высоко поднятой головою, с глазами, метавшими молнии, скривив губы в презрительную усмешку, он стоял неподвижно на пороге комнаты. Он же первый нарушил молчание.

— Вы обвиняете меня в моем отсутствии, — проговорил он угрожающим тоном, — я готов отвечать вам! Но сначала скажите, в чем заключается мое преступление?

— И вы еще смеете спрашивать об этом! — с негодованием вскричал молодой человек.

— Господин де Бираг, — холодно отвечал негр, обращаясь к молодому человеку и бросая на него суровый взгляд, — вас дело не касается, я не признаю за вами права возвышать голос, чтобы обвинять или даже спрашивать о чем — либо меня. Предоставьте это, — язвительно прибавил он, — моему молочному брату, с которым я рос и который любит меня и с радостью разделяет со мной свое имение. Пусть он, забыв на время о всех узах, скрепляющих нас друг с другом, публично обвиняет меня в убийстве, грабеже, воровстве и, не знаю еще, в каких других преступлениях! Говорите же Жозеф, я готов отвечать вам!

Колет, сделав над собою усилие, чтобы преодолеть охватившее его волнение, дрожащим голосом, тоном легкого упрека начал:

— Если я несправедливо обвинял вас, то простите, Флореаль, но посудите сами. Когда произошли печальные события этой ночи, все мои друзья и слуги собрались вокруг меня; вас одного не было здесь, а между тем вы знаете, как я доверял вам?! Ваше место было около меня, чтобы защищать меня или, по крайней мере, помочь мне настичь бандитов, наполнивших этот мирный дом слезами и кровью.

— Правда, я не пришел, и мое отсутствие было истолковано в другую сторону! Так вот в чем обвиняют меня!

Негр опустил голову на грудь и некоторое время хранил молчание.

— Я прощаю вам, — снова заговорил он надменным тоном, — у вас в жилах течет кровь белых; оттого вы легко поддаетесь подозрениям. А между тем, пока вы здесь стенали и плакали, подобно слабым женщинам, я, не думая ни о чем другом, заботился только о вас и устремился проследовать убийц.

— И это правда? — с видом сомнения спросил Колет.

— Ложь, — с силою вскричал молодой человек, — убийца вы!

— Я! — презрительным тоном отвечал негр. — Будьте осторожны в своих выражениях, господин де Бираг, вы сейчас получите доказательство справедливости моих слов.

И он исчез, но через минуту появился снова, неся в руках завернутое в ковер тело негра с лицом, закрытым маскою.

— Вот убийца! — вскричал он торжествующим тоном, — я убил его!

С этими словами он швырнул тело, которое с глухим стуком покатилось на пол. Ошеломленные молодые люди с недоумением переглядывались друг с другом, не зная, что думать об этом. Между тем Флореаль нагнулся и, срывая маску с трупа, вскричал:

— Взгляните, узнаете ли вы этого человека?

— Луизон, один из моих старых и самых преданных слуг! — с печальным удивлением вскричал Колет. — Может ли это быть?!

— Да, Луизон, — смеясь повторил негр, — этот слуга, на которого вы так полагались и который изменил вам — Луизон, один из главных вождей страшной секты Вуду!

— Боже мой! — пробормотал плантатор, — и этот человек мог изменить мне!

Де Бираг молчал, но его испытующие взоры, которые он бросал на мрачного негра, казалось, хотели проникнуть в глубину его души.

— Ну, — начал опять Флореаль с вызовом, — и перед этим неопровержимым доказательством, в присутствии этого трупа, распростертого у ваших ног, вы все еще продолжаете обвинять меня, все еще продолжаете утверждать, что я убийца?

— Да, убийца, убийца! — вскричал чей-то пронзительный голос с ужасной силою.

При этом неожиданном обвинении дрожь невольно пробежала по телу негра; с суеверным ужасом он повернулся на голос. Дверь, выходившая в комнату дам, была отворена настежь, и там, опираясь на косяк, с рукою, протянутою вперед как бы для проклятия, со сверкающими взорами стояла Марта.

Распущенные волосы и белые длинные окровавленные одежды придавали ей скорее вид призрака, чем живого существа.

— А, — вскричал Флореаль, с ужасом откидываясь назад перед этим ужасным видением, — неужели мертвые встают из гробниц?

— Убийца! — вскричала молодая женщина с лихорадочной силою. — Это твоих рук дело! Ты убил Луизона, моего верного защитника!

И, бросившись вперед, подобно разъяренной тигрице, она схватила негра за его курчавые волосы, крича:

— Куда ты девал моего ребенка, презренный? Отдай мне мое дитя!

Негр, оглушенный в первую минуту неожиданностью нападения, вскоре вернул свое обычное хладнокровие.

— А, ты жива еще! — вскричал он, делая отчаянное усилие, чтобы освободиться от молодой женщины. — Хорошо, я убью тебя во второй раз!

— Дитя мое, дитя мое! — повторяла несчастная мать без перерыва.

— Твое дитя, — вскричал негр с дьявольским смехом, — я посвятил в жертву Вуду; умри и ты!

С этими словами негр выхватил кинжал. Тут завязалась ужасная борьба между убийцей и молодой женщиной. Марта, отчаяние которой удесятеряло силы, действовала зубами и ногтями. Ошеломленные этой ужасной сценой, плантатор и молодой человек тщетно пытались прийти на помощь молодой женщине: оба врага, сплетясь между собою подобно двум змеям, перекатывались с одного конца комнаты в другой, не видя и не слыша ничего в своем ожесточении.

— Дитя мое, дитя мое! — все повторяла несчастная мать свистящим голосом, употребляя невероятные усилия, чтобы ослепить или задушить своего врага.

— Ты умрешь! — бормотал последний, тщетно пытаясь освободиться от нее.

Вдруг ноги негра наткнулись на тело Луизона, распростертого на паркете; он споткнулся и, потеряв равновесие, упал, увлекая молодую женщину в своем падении, но тотчас же поднялся и, схватив короткий топор, скрытый под его одеждой, вскричал торжествующим тоном:

— Наконец-то!

Молодой женщине, неподвижно распростертой на паркете, грозила неминуемая смерть. Вдруг де Бираг бросился на Флореаля с револьвером в руке, а плантатор схватил убийцу сзади. Несмотря на всю свою атлетическую силу, при этом двойном нападении негр зашатался.

— Долой оружие, презренный! — вскричал де Бираг, схватив негра за горло.

Но последний быстрым движением вырвался из его рук.

— Никогда! — проревел он, скрежеща зубами от ярости.

— Ко мне, ко мне! — кричал плантатор.

Раздался топот бегущих на помощь своему господину слуг. Флореаль, казалось, раздумывал. Подавшись вперед, со сверкающими глазами как у тигра, он размышлял; но вдруг, одним ударом отбросив плантатора на десять шагов от себя, с поднятым топором бросился на де Бирага, испуская торжествующий крик. Однако ловким прыжком в сторону молодому человеку удалось избежать направленного на него удара. В свою очередь он выстрелил из револьвера. Негр отвечал на этот выстрел взрывом сардонического хохота и стремительно бросился в самую середину слуг, которые невольно расступились перед ним.

Де Бираг бросился по следам убийцы и наугад выпустил еще четыре заряда, но, очевидно, неудачно, как можно было судить по презрительному крику и стуку лошадиных подков, донесшихся до его слуха. Печальный и мрачный де Бираг возвращался в дом; но здесь он невольно остановился, испустив крик ужаса при виде представившегося страшного зрелища.

Марта, сидя над телом убитого Флореалем негра, с улыбкою на устах, с глазами полными слез, тихим, нежным голосом, заставляющим плакать навзрыд всех присутствующих, напевала одну из тех наивных креольских песенок, которыми кормилицы Сан — Доминго убаюкивают обыкновенно маленьких детей. Плантатор с видом безграничного отчаяния стоял на коленях около своей сестры, бросая вокруг тупые взоры; крупные слезы медленно катились из его глаз.

— Боже, Боже мой! — бормотал он дрожащими губами.

— Мужайтесь, друг! — проговорил молодой человек, кладя ему руку на плечо. — Вы видите, несчастная помешалась!

— Увы!..

А Марта все пела. Это было трогательное и вместе ужасное зрелище; молодая женщина, с бескровным лицом, с горящими глазами, улыбающаяся и тихая, сидевшая над трупом негра и распевавшая наивные песенки! Вдруг песни смолкли.

Глаза молодой женщины сверкнули, и голосом, прерывавшимся от скорби, она вскричала:

— Дитя мое, дитя мое!

В этом крике слышалась такая мучительная тоска, что все присутствующие задрожали.

Между тем она, сложив последним усилием руки как бы для молитвы, подняла глаза к небу и упала навзничь. Все бросились к ней на помощь. Но было уже поздно: она умерла. Скорбь убила ее.

— Марта, сестра моя! — вскричал метис. — Она умерла! О Боже мой!

В это время снаружи послышался шум; возвращался французский гость плантатора в сопровождении врача. Позади него находился полицейский агент в сопровождении офицера и тридцати солдат. Беспорядок в одежде и пыль, покрывавшая лица новоприбывших, показывали, с какою быстротою они ехали из Порт — о — Пренса на плантацию Жозефа Колета.

Глава VIII

Люсьен Дорнес

Было четыре с половиной часа утра; становилось уже светло; показавшееся из — за горизонта солнце брызнуло во все стороны золотыми лучами, скрашивая и оживляя дикий ландшафт; пробудившиеся в чаще птицы начинали уже свой гармоничный концерт. Вся эта природа, веселая, улыбающаяся составляла полный контраст с домом плантатора, ставшим в последнюю ночь театром мрачных и скорбных событий.

Наутро присланный из Порт — о — Пренса агент полиции деятельно принялся за следствие. Первой заботой Шевелена, таково было имя этого агента, подвергнуть продолжительному опросу всех слуг плантатора, черных и белых, безразлично. К несчастью, все эти люди, в большинстве преданные своему хозяину, решительно ничего не знали, и их показания не могли пролить никакого света на это таинственное дело. Из их показаний он вывел только одно, что они были захвачены этими событиями совсем врасплох, и что они не знали ни одного врага своего хозяина, который пользовался вообще всеобщим уважением и любовью. Шовелен обратился тогда к Анжеле, младшей сестре плантатора, которая, несмотря на свою довольно тяжелую рану, поспешила дать показания, чтобы навести агента полиции на настоящий след.

Молодая девушка еще не знала о смерти сестры и о похищении своей маленькой племянницы Марии; она думала, что она одна стала жертвою убийц. Ее брат и де Бираг решили, по совету врача, ничего не говорить ей об этих печальных событиях. Она без утайки рассказала Шовелену все, начиная со своего посещения старой негритянки Розеиды Сумеры. Выслушав ее со вниманием, Шовелен обратился к ней.

— Извините, сударыня, что я предложу вам несколько вопросов. Скажите, пожалуйста, нет ли у вас каких врагов — мужчины, женщины или ребенка?

Ангельская улыбка озарила бледное личико молодой девушки.

— Разве это возможно? — проговорила она, — я не помню, чтобы сделала кому-нибудь дурное.

— Вы слишком добры, сударыня! Негры справедливо называют вас «Девой утешения». Они справедливо любят вас и обожают.

— Ну? — пробормотала девушка, краснея от этих похвал.

— Вот поэтому-то, — холодно возразил агент, — я и спрашиваю, не знаете ли вы врагов; такая добрая, как вы, должна иметь их очень много.

При этих странных словах девушка взглянула на Шовелена с видом крайнего изумления.

— Не понимаю вас!

— Ах, Боже мой, я не умею вам объяснить этого, сударыня; мне придется коснуться самых заветных ваших тайн!

При этих словах Шовелен перевел свой вопросительный взгляд на молодых людей, стоявших у постели больной.

Де Бираг понял его немую просьбу и, нежно пожимая ручку молодой девушки, проговорил:

— Я жених госпожи Колет и лучше, чем кто — либо другой, могу объяснить ей ваши слова, сударь!

— Благодарю вас, сударь!

— Дорогая Анжела, — начал де Бираг, обратившись к молодой девушке, — слова этого господина, очень темные и неясные для тебя, на самом деле очень просты. Человеческая природа, необлагороженная образованием, — этим божественным пламенем, которое одно может осветить мрак души человека и смягчить его сердце, показывая ему разницу между добром и злом, по существу своему злая. Таким образом, добро, которое оказывают известным порочным и невежественным существам, возбуждает у них вместо благодарности только ненависть. Эти низкие люди принимают благодеяния, оказываемые им, за обиды и считают долгом мстить за них.

— О, — прошептала девушка, — разве это возможно?

— К несчастью, это так, — продолжал де Бираг, — исключения, правда, бывают, но они очень редки; мозг негров, отуманенный диким суеверием Африки, не знает христианской любви, а питается только завистью, ненавистью и мщением — тремя страстями диких рас. Вот почему, дорогая Анжела, я и спрашиваю у вас, не можете ли вы указать на кого-нибудь из черных, кому бы вы часто помогали или вообще находились в частых сношениях.

Молодая девушка, до сих пор спокойно слушавшая жениха, при этих словах задрожала.

— Боже мой, — вскричал де Бираг, изумленный этой внезапной переменой. — Что с вами, Анжела?

— Ничего, благодарю вас, — отвечала она слабым голосом, — но ваши слова, дорогой Луи, пролили свет в мою душу. Я не смею произнести те имена, которые просятся на язык.

— Не бойся, дорогая Анжела, — проговорил плантатор, — я уже знаю эти имена. Первое — имя моего молочного брата, Флореаля — Аполлона?

— Да, брат, — не знаю почему, но этот человек всегда внушал мне ужас.

— Да, да! — пробормотал метис. — Я знаю это, а второй кто?

— Второй, — проговорила Анжела, — один несчастный негр, которого я нашла у порога нашего дома умирающим от голода.

— Конго Пелле?

— Да, потом… моя кормилица.

— Розеида Сумера?! Презренная! Она всем обязана нам, а между тем в эту ночь я чуть было не попал в ее хижине в руки убийц.

— Да, она, брат!

— Простите, пожалуйста, — обратился к девушке агент, — не признали ли вы кого-нибудь из их людей, которых вы встретили в хижине негритянки?

— Никого!

— Благодарю вас, сударыня, — проговорил агент полиции и, откланявшись девушке, вышел в сопровождении брата и ее жениха.

— Ну? — спросил плантатор, когда они остались одни.

— Все это важно, — отвечал Шовелен с озабоченным видом и, подозвав офицера, курившего спокойно сигару, приказал:

— Пошлите сейчас же четверых солдат по дороге к Леогану; у самого города там есть хижина известной Розеиды Сумеры. Прикажите арестовать эту женщину и всех, кого найдут там.

Офицер бросил сигару и, поклонившись, вышел.

— А теперь, господа, — продолжал агент, обращаясь к плантатору и его другу, — прикажите позвать ко мне этого Конго Пелле; я желаю допросить его.

— Конго Пелле убежал с плантации вчера при закате солнца, — отвечал Колет, — я подозреваю его в с сговоре с Флореалем — Аполлоном.

— Гм! Это очень вероятно, — задумчиво проговорил агент. — А покажите — ка мне труп убитого негра!

— Он остался в той комнате, куда его принес Флореаль.

— Так пойдемте туда!

Трое мужчин вошли в комнату, где лежал брошенный негром труп. Рядом лежала сорванная с него маска. При виде ее агент полиции не мог удержаться от крика изумления.

— Что с вами? — с беспокойством спросил его плантатор.

— Но это красная маска! — вскричал агент полиции. — Разве этот человек принадлежал к секте Вуду?

— Напротив, это был честный, преданный нам негр! Я думаю, что Флореаль нарочно надел эту маску, чтобы выдать его за поклонника Вуду.

Эти слова произвели странное впечатление на агента полиции; он, видимо, колебался, вся прежняя энергия покинула его. Черты его лица исказились страхом.

— Вуду! — в замешательстве бормотал он глухим голосом. — Боже мой, неужели мы здесь имеем дело с «поклонниками змеи?!»

В этот момент снаружи дома раздались страшные крики. Трое мужчин, предчувствуя новое несчастье, бросились туда. По аллее тамариндов бешено мчалась, вся в мыле, какая-то лошадь. На ее спине сидел нагой человек, охваченный странными конвульсиями, как будто бы он занимался какой-то ужасной гимнастикой. В нескольких шагах от дома лошадь внезапно остановилась, и всадник полетел через ее голову на землю. Однако падение не причинило ему, по — видимому, никакой серьезной раны; он быстро поднялся и, к удивлению всех присутствующих, принялся кружиться на одном месте, произнося какие-то бессвязные слова, словно сумасшедший. По знаку плантатора слуги бросились было к несчастному, но сейчас же с ужасом отступили.

— Боже мой, — со страхом вскричал плантатор, — Люсьен Дорнес!

Действительно, это был молодой человек, который несколько часов тому назад уехал в Хереми. Но что же случилось? Что привело его в это ужасное состояние? Вдруг все заметили на его шее ядовитую змею.

— Он погиб! — прошептал на ухо плантатору Шовелен. — Это священная змея Вуду!

Между тем молодой человек, по — прежнему испуская дикие крики, вдруг сорвал со своей головы змею и, отшвырнув ее далеко от себя, стремглав бросился среди толпы пораженных ужасом слуг прямо в пруд, бывший недалеко от дому.

— Спасите его! — с отчаянием вскричал плантатор. — Несчастный погибнет.

И, недолго думая, он сбросил с себя одежду и кинулся в пруд, где исчез молодой человек.

Присутствовавшие вздрогнули от ужаса. Наконец слуги, опомнившись от неожиданности, бросились к пруду, чтобы подать помощь своему господину. Между тем на поверхности воды ничего не было видно, кроме широких кругов над тем местом, куда погрузились оба человека.

Прошла минута — другая томительного молчания; но вот на поверхности воды появился человек. Крик радости невольно вырвался из груди зрителей: это был Колет с бесчувственным телом бедного Люсьена Дорнеса в руках. Де Бираг при помощи нескольких слуг вытащил их обоих на берег.

Плантатор был почти без чувств, но его скоро удалось привести в полное сознание; что же касается Люсьена Дорнеса, то уже ничто не могло возвратить его к жизни. Бросив последний взгляд на тело своего бедного секретаря, плантатор медленно побрел к дому, опираясь на плечо друга.

— Извините, пожалуйста, — обратился к нему агент полиции, — здесь произошли такие странные события, что я должен немедленно покинуть вас и дать отчет господину президенту республики.

— Идите, сударь, — отвечал Колет с горькой улыбкой, — ведь в самом деле, какую же помощь вы можете оказать нам здесь?!

— Но через несколько часов, клянусь вам честью, я возвращусь обратно! — с жаром проговорил агент, поняв упрек и внутренне стыдясь своего позорного поведения.

Плантатор молчал и только молча кивнул головою.

Агент стремительно вышел, и через десять минут уже мчался галопом по направлению Порт — о — Пренса в сопровождении своего конвоя.

Глава IX

Секта Вуду

Постыдное бегство агента полиции и трусость, с какою он, вопреки долгу, покинул свой пост, оставив жилище Колета, требуют некоторого объяснения. Но, не оправдывая, конечно, поведение почтенного агента полиции, мы в нескольких словах постараемся объяснить только, чем знаменита эта таинственная секта Вуду, одно упоминание которой леденит сердца самых храбрых.

Эта секта, перед которой дрожат сами высшие власти, как это показал описанный мною процесс, является следствием того странного действия, которое оказывает цивилизация на черных.

Я не сторонник рабства и горячо ратую за освобождение черных, но во время своих многочисленных путешествий мне пришлось убедиться, что эта несчастная раса, в массе, еще не созрела для свободы. Нужно сначала поднять ее нравственный уровень и просветить ее, чтобы свобода была необходимым следствием прогресса духовной жизни. Тогда нам не пришлось бы наталкиваться на те уродливые явления, встречаемые, например, в Либерии, негритянском государстве, основанном Соединенными Штатами и населенном освобожденными неграми; там свободные граждане республики без зазрения совести продают своих родичей европейским работорговцам.

Точно так же и гаитяне, несмотря на свою свободу, которой они пользуются более столетия, стоят еще, за малыми исключениями, на очень низкой ступени духовного развития. Оттого у них, наряду с либеральными учреждениями, широко распространена страшная секта Вуду, последователи которой многочисленны также в Северо — Американских Соединенных Штатах, особенно в Тексахе и Луизиане. Но Сан — Доминго в той своей части, где находится республика Гаити, представляет, так сказать, главную квартиру этой ужасной секты Вуду, возникшей в Африке, откуда она была ввезена на остров Гаити представителями племени Арада или Ардра, обитающего на Бенинском берегу, между нижним течением Веллона и Ду; говорят, там она существует до сих пор. Какова же настоящая цель, к которой стремятся последователи этой секты? На этот вопрос довольно трудно ответить; но по тому, что нам известно о ней, нужно предполагать, что главной целью Вуду являются мщение и грабеж.

По — видимому, Вуду имеют глубокие сведения о свойствах многих растений, даже совсем неизвестных нашим ученым, и умеют приготовлять из сока их такие тонкие яды, которые далеко оставляют за собою яды знаменитых Борджиа. Яды эти имеют весьма разнообразные действия: одни из них убивают человека медленно, другие поражают как удар молнии, третьи лишают рассудка, четвертые производят только временное умопомешательство. Для всех этих ядов известны Вуду, но только им одним, и противоядия.

Само слово «Вуду» происходит от «Ду», что означает «страна» у многих племен западного берега Африки, и «Со» — «змея». Таким образом, «Вуду» — испорченное «Соду», то есть «Змея страны», «Змея родины». Объяснение кажется тем более правильным, что культ змеи составляет одну из характерных черт этой секты.

В Гаити слово «Вуду» означает и самое учреждение, и последователей секты, и чтимое ими божество. Последнее, таинственное грозное существо, имеет символом змею, а свои повеления изрекает при посредстве верховного жреца, так называемого «папа Вуду», или «король», и через пророчицу, которую называют «мама Вуду», или «королева». И тот, и другая пользуются среди последователей секты безграничной властью.

Секта Вуду заимствовала, по — видимому, свою организацию от Пурра, негритянского общества на западном берегу Африки. Подобно этому Пурра, собрания Вуду происходят в строгой тайне, где-нибудь в укромном месте, в лесах, пещерах или в заброшенных домах; подобно им же Вуду наводят ужас на окрестное население своими убийствами.

Раньше, до войны за независимость, дикая ненависть Вуду обрушивалась главным образом на белых плантаторов Сан — Доминго, а после освобождения острова из — под власти белых (французов) Вуду направили все свои силы против цветных людей. При императоре Суллуке, бывшем одним из ярых поклонников священной змеи, секта Вуду подучила широкое распространение.

Было дознано, что во время своих странных обрядов, которые мы будем иметь случай описывать, Вуду с наслаждением, с дикой страстью упиваются свежей кровью заколотой жертвы, пока не падают совершенно пьяными. Этот ужасный обычай также занесен из Африки, где он широко распространен. По мнению черных, кровь имеет магическое свойство. При наступлении Нового года Вуду часто купаются в крови, чтобы предохранить себя от болезней.

Правительство Гаити после императора Суллука жестоко преследовало поклонников змеи. Но это продолжалось только до тех пор, пока Вуду вмешивались в политические дела страны и стремились ниспровергнуть существующую власть. Когда же они со всем отстранились от политики, правительство стало смотреть сквозь пальцы на их преступные деяния. Такая непростительная слабость объяснялась, с одной стороны, ужасом, который Вуду внушали всем классам общества, с другой — полной невозможностью вырвать зло с корнем и уничтожить эту преступную секту, имевшую прочную организацию и потому неуловимую.

Теперь возвратимся к нашему рассказу. К удивлению всех обитателей плантации, Шовелен действительно в тот же вечер возвратился из Порт — о — Пренса и, по — видимому, горячо принялся за розыски убийц. Но все его усилия не привели ни к какому результату. Посланные в хижину Розеиды солдаты возвратились ни с чем: негритянка исчезла, а вместо ее хижины они нашли только груды пепла. Между тем предуведомленный вторым посланцем, за час до восхода солнца прибыл из Хереми Дювошель. Это был человек лет 36–ти, с энергичными чертами лица и твердым характером. Он обожал жену свою и дочь. Поэтому все ожидали тяжелой сцены, когда он очутится перед трупом своей жены. Но у него не вырвалось ни одного крика, ни одного стона; он словно окаменел. Неподвижный и мрачный, он простоял целую ночь у трупа жены, вперив глаза в безжизненное лицо ее, а с восходом солнца, запечатлев горячий поцелуй на устах умершей, он собственными руками оправил кровать и наконец впустил священника, явившегося помолиться за душу усопшей.

Мужество не покидало Дювошеля ни на одно мгновение; по — прежнему печальный и мрачный, но по наружности совсем спокойный, он проводил погребальное шествие до склепа и с сухими глазами наблюдал, как замуровали последний; потом, по окончании печальной церемонии, он опустился на колени, сжав голову руками.

Прошло с час времени, вдруг Дювошель поднялся и издал призывный крик. В то же мгновение явился всадник, держа в поводу оседланную лошадь. Дювошель вскочил в седло, бросил последний взгляд на могилу той, которую он так сильно любил, и, вонзив шпоры в бока лошади, стремглав помчался по дороге в сопровождении одного слуги, который был менее сдержан и плакал навзрыд.

Глава X

План кампании

Прошло десять дней со времени описанных в предыдущих главах событий. Анжела Колет, рана которой, к счастью, оказалась не настолько тяжелой, как предполагали раньше, находилась на пути к выздоровлению. Врач уже разрешил ей ходить по комнате.

Дювошель жил в Порт — о — Пренсе и не являлся к своему двоюродному брату с того самого дня, как похоронил жену.

На плантации все время шли деятельные розыски, но по — прежнему не приводили ни к чему. Вдруг одно странное событие, казалось, пролило слабый свет на это таинственное дело.

Шовелен обыкновенно каждое утро покидал плантацию, возвращаясь туда вечером. Однажды, около 4 часов вечера, когда он по обыкновению возвращался на плантацию в сопровождении своего конвоя, какая-то женщина, с растрепанными волосами, в изорванном платье, с выражением полного отчаяния на лице, бросилась пред ним и схватила его лошадь под уздцы. С плачем и рыданиями она стала объяснять что-то Шовелену. Но последний долго не мог понять ее сбивчивой, отрывочной речи. Наконец при помощи других ему удалось узнать в чем дело. Оказалось, что дочь этой женщины, Клерсина, ребенок 5 лет, гостившая у своей тетки в деревне Бизотон, два дня тому назад бесследно исчезла.

Агент полиции нахмурил брови при этом неожиданном известии и, казалось, глубоко задумался.

— Как же это произошло? — спросил он наконец.

Бедная женщина начала свой горестный рассказ.

— Моя сестра отправилась вместе со мною третьего дня в Порт — о — Пренс, — проговорила она дрожащим от волнения голосом, — во время нашего отсутствия, продолжавшегося всего пять часов, ребенок и был похищен. Господин, возвратите мне мою маленькую Клерсину! — прибавила она, сложив с мольбою руки.

— Постараюсь! — отвечал глубоко тронутый Шовелен. — Как вас зовут? Чем вы занимаетесь?

— Меня зовут Кларой, господин; я — прачка.

— А как зовут вашу сестру?

— Жанна, она замужем за Пьером Андрэ.

— Пьер Андрэ! — с изумлением вскричал агент полиции. — Постойте, не носит ли этот человек еще другого имени?

— Да, господин; его называют обыкновенно Конго Пелле.

— И вы не знаете, где он теперь находится?

— Не знаю, господин: с тех пор, как пропала моя дочь, я стала совсем как безумная; ничего не вижу, не слышу.

— Бедная женщина, — ласково произнес Шовелен, — вернитесь к себе в дом; потом я позову вас.

— А вы найдете мою дочь, господин? — с тоскою произнесла она.

— Надеюсь…

— Боже мой, дитя мое! — бормотала Клара, вся в слезах удаляясь от агента полиции.

Шовелен задумчивый возвращался на плантацию. Для него было очевидно, что презренный Конго Пелле похитил свою племянницу. Но с какой целью? — При этом вопросе дрожь ужаса пробежала по его телу. Но как захватить все нити этого заговора, как отдать этих преступников в руки правосудия?

— Клянусь спасением души, — решительно вскричал он наконец, — я обещал этой несчастной женщине возвратить ее ребенка. Пора, я и то слишком долго колебался! Будь что будет, но я исполню свою обязанность, да поможет мне Бог!

Приняв это благородное решение, агент полиции почувствовал, что у него на душе стало гораздо спокойнее; совесть уже не упрекала его. С улыбкою на устах он вошел в столовую, где ждала его к обеду семья плантатора.

— Решено. Во что бы то ни стало, но я должен покончить с этими презренными и предать их в руки правосудия!

— Боже мой, — вскричали присутствующие, — объяснитесь, пожалуйста! Неужели случилось новое несчастье?

— Успокойтесь, господа, — проговорил агент полиции, — вам пока не угрожает новая опасность. Меня взволновал вот какой факт!

И Шовелен подробно рассказал про свою встречу с прачкой Кларой.

— Бедное дитя! — пробормотала молодая девушка.

— Такое положение дел не может продолжаться, — с энергией вскричал Шовелен, — сейчас же после, обеда я думаю начать исследовать горные ущелья, которые, по — видимому, служат убежищем для этих презренных людей.

— Прекрасно! — сказал Колет, крепко пожимая ему руку.

Вдруг снаружи послышался какой-то шум. Все стали прислушиваться. Раздался звук лошадиных подков — и какой-то человек появился на пороге столовой. Это был Дювошель. Лицо его было спокойно, но угрюмо. Поклонившись присутствующим, он окинул глазами столовую. При виде Шовелена черты его прояснились.

— Это вы — агент полиции общественной безопасности? — спросил он, здороваясь с ним.

— Да! С кем имею честь говорить?

— Я — Жюль Дювошель, двоюродный брат господина Колета, муж…

— Довольно, — прорвал живо его агент полиции, — я уже все знаю! Чем могу служить вам?

— Тогда позвольте вам передать вот это! — проговорил Дювошель, вынимая из бокового кармана запечатанный пакет.

— Что это такое?

— Приказ президента Жефрара!

Шовелен поклонился и, предварительно извинившись перед присутствующими, развернул приказ и внимательно прочел его.

Все с беспокойством наблюдали за его лицом, которое по мере чтения все более и более темнело.

Кончив читать, Шовелен аккуратно сложил приказ, положил в боковой карман и, обратившись к Дювошелю, холодно проговорил:

— Я повинуюсь!

— Благодарю вас, — с жаром воскликнул тот, — иного ответа я не ожидал от вас! Но вы, кажется, садились за стол?! Я тоже с утра не ел ничего, так прежде по обедаем, а потом поговорим и о делах.

Все сели за стол. Обед прошел в полном молчании и продолжался не более четверти часа. Каждый из присутствующих понимал, что произошло что-то важное. Когда вышли из — за стола, Дювошель сделал знак своему двоюродному брату следовать за ним и в сопровождении Шовелена покинул столовую.

— Куда же мы идем, друг мой? — с любопытством спросил плантатор.

— Прогуляться верхом! — многозначительно проговорил тот.

— Тогда я отдам приказание насчет лошадей.

— Не нужно, так как мой слуга уже приготовил их!

Действительно, у дома стояли три оседланных лошади. Ни слова не говоря, трое мужчин сели на них и поскакали карьером. В конце тамариндовой аллеи Дювошель остановился.

— Теперь, — сказал он, — вы, Жозеф, поверните направо, вы, господин агент, — налево, а я поеду прямо: необходимо, чтобы нас не видели вместе. Назначим свидание у «Скачка собаки» близ черных гор, в два часа. Берегите своих лошадей и пока до свидания!

Все поняли, что дело идет о чем-то важном, и безмолвно повиновались, а через два часа сошлись в месте, назначенном Дювошелем.

Место свидания было выбрано замечательно удачно. С той высоты, на которой находились трое мужчин, открывался широкий вид во всех направлениях, что уничтожало опасность быть захваченными врасплох. В нескольких шагах от места свидания наших друзей зияла огромная расщелина, шириною сажен 10 и не менее 600 сажен глубиною. Эта расщелина и звалась «Скачок собаки».

— Извините, пожалуйста, меня, — начал Дювошель, — что я заставил вас проехать так далеко. Но только здесь я могу быть уверен, что нас не подслушают какие-нибудь шпионы!

— Но зато нас здесь могут увидеть! — пробормотал агент полиции, бросая кругом беспокойный взгляд.

— Конечно, если мы будем стоять! — отвечал Дювошель, но если мы сядем в этой высокой траве, то разве только глаз орла заметит нас.

— А наши лошади? Если не нас, то их увидят!

— Подождите!

Он свистнул; в ту же минуту из — за утеса появился молодой негр, который взял под уздцы лошадей и увел. Это был Марселен, доверенный слуга Дювошеля.

— Посмотрите, — проговорил последний, указывая рукою, — мы здесь находимся вблизи Леогана, Хереми и Порт — о — Пренса, то есть, говоря иными словами, через два часа, не более, к нам может подоспеть помощь, в случае нужды — с трех сторон, не считая Ламантена и Кэйса, которые находятся тоже недалеко отсюда. Теперь взгляните сюда: это густой Артибонитский лес; в середине его возвышается пик Куридас; в трех милях от того места, где находимся мы в настоящее время, у подножия гигантского, недоступного утеса, называемого Питон, или пик Куридас, и происходят собрания «поклонников змеи».

— Как! — вскричали собеседники Дювошеля с изумлением, смешанным с ужасом.

— Уверены ли вы в этом? — спросил Шовелен. Странная улыбка пробежала по губам Дювошеля.

— Я сам их видел! — проговорил он. Наступило молчание.

— Однако, что же мы стоим?! — начал он снова, — сядемте!

И, когда все трое легли в траву, совершенно скрывшую их, продолжал, обращаясь к агенту полиции.

— Не обижайтесь, пожалуйста, что по моей просьбе президент Жефрара, с которым я очень дружен, подчинил вас мне. Это было необходимо. Я преследую не только цель личного мщения, — проговорил он дрожащим голосом, — но и исполняю важный акт правосудия. Вот почему президент временно подчинил вас мне.

— Я уже говорил вам, что буду повиноваться, — отвечал, кланяясь, Шовелен, — теперь позвольте прибавить, что я от души готов содействовать успеху вашего предприятия.

— Благодарю вас! Я был убежден, что вы не откажете мне в своей помощи. Теперь приступим к делу! В нескольких шагах от того места, где мы находимся теперь, в той же самой расщелине есть одна глубокая пещера, куда, при помощи одного доверенного слуги, я перенес в течение восьми дней запас оружия, пороху и съестных припасов на целый месяц. В эту же ночь мой двоюродный брат расположится здесь с десятью вашими солдатами, из наиболее надежных. Для безопасности они не должны выходить отсюда, а я буду наблюдать за ними во избежание измены. Что касается вас, то вам я назначил такую роль. Сегодня же вечером вы покинете плантацию, как бы отказавшись от бесплодных поисков, но вместо того чтобы вернуться в Порт — о — Пренс, вы разместите своих людей в Ламантене, Кэйсе и Леогане. Если вам нужны будут еще солдаты, то президент разрешил вам просить подкрепления. Но помните, что в этом деле необходимы крайняя осторожность и осмотрительность! Вы знаете, как хитры горные негры. Ваша главная квартира будет в Бизотоне, где у вас будет постоянно в распоряжении несколько оседланных лошадей, чтобы иметь возможность быстро сноситься с подчиненными и, в случае надобности, собрать их в одно место.

— Но что вы затеяли? — с удивлением спросил Шевелен.

— Я хочу одним ударом покончить с этим гнездом ехидн! — проговорил он с выражением неумолимой ненависти.

Оба собеседника задрожали.

— Но мы ведь рискуем своей жизнью! — проговорил агент полиции.

— Я уже давно пожертвовал своею!

— Хорошо, я исполню свою обязанность! Но скажите, кто и когда меня предупредит, что настало время действовать.

— Из Бизотона, при помощи подзорной трубы, можно легко рассмотреть вход в пещеру, про которую я говорил. Если вы увидите красное знамя здесь, у входа, значит, настало время действовать.

— Хорошо!

— Когда вы увидите, что красное знамя замене но черным, вы решительно пойдете вперед, какие бы ни были препятствия на вашем пути. Вы меня поняли?

— Совершенно!

— Могу я рассчитывать на вас?

— Клянусь вам!

— Ну, тогда мы будем иметь успех. Обещаю вам это. А теперь, прежде чем расстаться, я хочу вам показать пещеру.

— Но разве вы не вернетесь на плантацию сего дня вечером?

— Нет, теперь я останусь здесь до последнего момента!

— В чем же состоит ваш план?

— Это вы узнаете потом, а теперь позвольте умолчать об этом.

Агент полиции молча поклонился, и все трое направились к входу в пещеру. Он был так хорошо скрыт кустарниками, что неопытный человек даже в двух шагах не мог бы его заметить. Осмотрев в подробности пещеру, они вернулись на площадку, куда уже были приведены их лошади. Плантатор и агент полиции вскочили на них и быстро удалились, каждый в свою сторону. Дювошель некоторое время следил за ними взглядом.

— Наконец-то, — пробормотал он с ненавистью, бросая взгляд на гору Питон, — час отмщения настал!

Он медленно вошел в пещеру. Здесь, прислонившись к стене и опустив голову на грудь, стоял Марселен, погруженный, по — видимому, в глубокую задумчивость. Дювошель дотронулся до его плеча.

— Теперь мы одни, Марселен! — проговорил он, улыбаясь.

Молодой человек выпрямился, как бы пробудившись от сна. Дювошель встал на кучу сухих листьев, служивших ему постелью и, устремив испытующий взгляд на своего слугу, спросил.

— О чем ты думаешь?

— Я думаю, господин, — отвечал молодой человек печальным голосом, — что день еще не кончился и мне придется ожидать еще несколько часов.

Выражение жалости и нежности мелькнуло тогда на энергичном лице господина; он мягко привлек к себе юношу, посадил его рядом с собою и, взяв его за руки, спросил.

— Ты решил?

— Да!

— Но тебя ждет ужасная смерть, дитя, если это дело не удастся!

— Что за важность! — отвечал юноша с мягкою улыбкою. — Я ведь умру за вас, господин, за того, кого люблю больше всего на свете!

— И ничто но может заставить отказаться тебя от этого опасного плана?

— Ничто! Впрочем, — проговорил он с убеждением, — Бог будет со мною!

Дювошель поднял голову.

— А если бы теперь, когда наступил момент, я сообщил бы тебе, что я сам чувствую ужас, и умолял бы отказаться от этого предприятия?..

— Тогда, в первый бы раз своей жизни, господин, — отвечал юноша, качая умной головой, — я бы отказался повиноваться вам! Мне кажется, что этот план внушен мне самим Богом, и ничто в мире не может заставить нас отказаться от него. Я буду иметь успех или погибну! Это решено. В тот день, когда вы купили нас в Новом Орлеане, мою мать и меня, несчастных рабов жестокого господина, и дали нам свободу, я поклялся посвятить вам всю свою жизнь. Теперь пришло время исполнить эту клятву.

Дювошель со слезами на глазах обнял слугу.

На закате солнца, как это было условлено утром, явился Жозеф Колет во главе десяти солдат, молча проскользнувших в пещеру. Когда спустились сумерки, Марселен обратился к своему хозяину.

— Прощайте, — лаконично проговорил он, — если я умру, помолитесь за меня!

Не дожидаясь ответа, он бегом бросился по склону горы и вскоре исчез в темноте.

Глава XI

Новообращенный

На колокольне маленького городка Бизотон пробило только что десять часов. Ночь была бурная и мрачная; большие, черные облака, насыщенные электричеством, медленно плыли по небу; не было ни малейшего движения воздуха; духота стояла ужасающая; иногда зеленоватые молнии озаряли небо ослепительным светом; тяжело грохотал гром, замирая эхом в горах; потом снова все погружалось во мрак и молчание! Улицы городка были пустынны; огни в домах гасли, и жители готовились отойти ко сну.

С последним ударом часов человек, уже несколько минут стоявший у стены одного из первых домов города, медленно отошел от нее и приблизился к двери этого дома, или скорее хижины, так как это была жалкая ахупа, построенная из бамбука. Человек этот некоторое время стоял, прислонившись ухом к двери и внимательно прислушиваясь; но в хижине все было тихо. Тогда он ударил в дверь несколько раз бывшей в его руках палкой.

В то же время внутри послышался легкий шум, и сиплый женский голос сердито спросил:

— Кто это ходит в такую темную, бурную ночь?

— Тот, для кого мрака не существует, — отвечал незнакомец.

— Чего же ты ищешь здесь так поздно?

— Я хочу сравнить свой кинбуа[4] с твоим.

— Кто же тебе дал этот кинбуа?

— Двое — Конго Пелле и «папа».

Наступило молчание. Наконец дверь медленно повернулась на петлях и прежний голос прошептал на ухо незнакомцу: «Входи». Незнакомец вошел. Дверь сейчас же затворилась за ним. В хижине царила полная темнота. Но женщина, разговаривавшая с незнакомцем, взяла его за руку и повела за собою. Шагов через десять она остановилась, заметив своему спутнику: «Осторожней, здесь первая ступень лестницы!»

Тот молча наклонился и стал сходить вниз. Он насчитал 15 ступеней. Наконец они остановились перед дверью. Женщина постучала в нее, — и дверь отворилась. Переступив порог, незнакомец бросил вокруг себя испытующий взор. Они находились в средней величины комнате со сводами. Стены были увешаны сверху донизу искусно сплетенными циновками местного изделия; пол усыпан песком; с потолка спускалась железная лампа, дававшая достаточно света, в центре комнаты стоял стол, а вокруг него несколько грубых стульев.

На стульях сидели четверо, двое мужчин и две женщины, которые занимались курением, пили водку и ром. Два стула были не заняты; очевидно, прибывших ждали. Когда они сели, им налили два стакана водки. Эти шестеро негров и негритянок с подозрительными физиономиями, за исключением незнакомца, который был не кто иной, как Марселен, любимый слуга Дювошеля, принадлежали к жителям городка Бизотон. Их звали: мужчин — Жюльен Николя и Герье Франсуа, женщин — Нереин Франсуа, Бейя Проспер и Жанна Пелле. Все пятеро официально причисляли себя к рабочим, а на самом деле принадлежали к секте Вуду.

В углу комнаты, опутанный веревками и с заткнутым ртом, лежал ребенок с тонкими и умными чертами лица.

Эта была Клерсина, дочь Клары, которую тетка ее Жанна Пелле, похитила в то утро, с какою целью — мы вскоре узнаем об этом. Бедный ребенок, с искаженными чертами лица, с неестественно расширенными от ужаса глазами, бросал вокруг себя растерянные взгляды, издавая глухие стоны.

Никто из присутствующих, казалось, не обращал никакого внимания на несчастную девочку.

— Доброго здоровья, Марселен, — проговорил Герье Франсуа, чокаясь с юношей, — что скажешь нового?

— Да ничего особенного, — отвечал тот, осушая свой стакан, — Колет отказался, кажется, от всякого преследования.

— Тем лучше, — проговорил Жюльен Николя, гигант звероподобного вида, — ведь все равно они ничего не достигнут.

— Да, — смеясь вставил Герье, — они поняли, наконец, что им не под силу бороться.

— Самые непримиримые враги черных — цветные люди, — наставительно проговорил Марселен.

— Хорошо сказано, сынок! — со смехом вскричала Бейя Проспер. — Цветные люди вот уж именно ни рыба, ни мясо!

— Если бы им позволить, то они возобновили бы рабство! — заметил Жюльен Николя.

— А ты слышал, что говорят о Кларе? — спросила Жанна Пелле.

— Да, она жаловалась на тебя Шовелену.

— Ну, и что же он ответил ей, сынок?

— Он сказал, что она — дура, что все знают, как ты любила ее дочь, что ты даже ворожила, чтобы отыскать ребенка.

— Ха — ха — ха! — засмеялась Жанна Пелле, кинув взгляд на свою несчастную жертву.

— Итак, — заметил Жюльен Николя, — Колеты отступились?

— Да, солдаты даже возвратились сегодня на закате солнца в Порт — о — Пренс.

— Прекрасно, — вскричала Жанна, стукнув по столу, — а Шовелен?

— О, он ушел первый! Между нами говоря, ребята, — весело произнес Марселен, — бедняга был полумертв от страха.

— Ха — ха — ха! — засмеялись бандиты, и попойка продолжалась.

Снова пробили часы на колокольне.

— Довольно, — проговорил, вставая, Герье Франсуа, — теперь за дело! Помни, — прибавил он, обращаясь к Марселену, — что Конго Пелле и я, мы твои поручители и отвечаем за тебя папе и маме Вуду.

— Знаю!

— Есть еще время отказаться тебе от своего намерения, если ты чувствуешь ужас; испытания, которым подвергнут тебя, слишком сильны — предупреждаю тебя!

— Я выдержу их!

— Это твое последнее слово?

— Да!

— Тогда в путь! — и, обращаясь к Жанне Пелле, прибавил — Ты иди вперед, вместе с Жюльеном Николя, Нереиной и Бейя! Да не забудьте о маленькой! Ее нельзя здесь долго оставлять; кто знает, что может случиться?!

Жюльен Николя молча взвалил себе на плечи девочку. Затем четверо бандитов вышли; Герье и Марселен остались одни. Когда шум их шагов смолк, Герье обратился к Марселену.

— Слушай, — проговорил он ему почти на ухо, — вуду все знают! Нас предупредили, что ты хочешь войти в наше общество, чтобы предать нас; говорят, что на самом деле ты предан своему господину… Ты дважды спас мне жизнь, Марселен! Я хочу расквитаться с тобою, будь же откровенен! Скажи, правда ли все это?

Юноша невольно почувствовал дрожь, но лицо его по — прежнему осталось бесстрастно; голос его не дрогнул, когда, не опуская своих глаз под испытующим взором бандита, он просто отвечал: «Нет!»

— Довольно! У нас ость много средств освободиться от изменника. Я исполнил свой долг! Ты предупрежден, помни, что я теперь ничего не должен тебе!

— Но если вы так мало питаете ко мне доверия, то зачем же принимаете меня? — спросил юноша.

— Кто знает, быть может, испытание, которому мы подвергнем тебя, послужит для тебя хорошим уроком, — зловещим тоном проговорил бандит, — твою руку!

— Вот она!

В то же мгновение лампа упала на стол и потухла. В комнате воцарилась полная тишина.

— Пойдем! — проговорил Герье, увлекая его за собою.

Юноша безмолвно повиновался. Пройдя несколько шагов, он почувствовал веяние горячего влажного воздуха; в то же время молния осветила мрак. Они очутились в поле.

— Куда мы идем? — спросил Марселен.

— В лагерь Вуду!

Подобно американским индейцам, негры обладают удивительной способностью диких животных находить дорогу в самом густом мраке и различать самый слабый шум, неслышный для обыкновенного уха. Так и Герье с Марселеном, несмотря на окружающий их мрак, уверенно двигались вперед по направлению к Артибониту, с ловкостью змей проскальзывая сквозь кустарник. Наконец они очутились в густом лесу. Тогда Герье показал Марселену на многочисленные тени, мелькавшие перед ними; в то же время юноша услышал какой-то странный шум; перед ним замелькали таинственные огни. Для него стало очевидно, что сюда сошлось множество людей. Эти люди, мелькавшие, подобно призракам, глухое завывание ветра между деревьями, почти беспрерывный блеск молнии и частые раскаты грома, — все придавало этой фантастической картине вид настоящего шабаша ведьм. Вдруг перед юношей появился красноватый огонек, с минуты на минуту увеличивающийся.

Четверть часа спустя он внезапно очутился на большой поляне, в середине которой горели огромные жаровни, освещавшие все как днем. Здесь было человек 400–500 обоего пола — белых, черных и смешанной крови. Черные преобладали. На заднем плане, заслоняя горизонт, высился гигантский пик Питон, седая вершина которого словно упиралась в небо.

— Стой! — проговорил Герье, тяжело опуская свою руку на плечо юноши, — мы пришли.

Марселен остановился. Холодная дрожь пробежала по его телу при виде открывшегося перед ним странного зрелища, но громадным усилием воли он победил в себе волнение. Юноша чувствовал, что за ним внимательно наблюдают, и знал, что малейший признак отвращения и слабости, выказанный им, будет иметь для него роковые последствия.

— Тем лучше, — спокойно проговорил он, отирая лицо полою плаща, — я рад, что мы наконец пришли! Какая дьявольская дорога была! Пройди я еще десять минут, кажется, упал бы от изнеможения!

— Ты, я вижу, молодчина! — заметил Герье Франсуа. — Ничего, из тебя выйдет толк.

— Что же мы будем делать теперь? — спросил юноша.

— Пока ничего, садись здесь и жди! — с этими словами Герье сел на ствол поваленного дерева, где уже поместились несколько человек.

Глава XII

Поклонники змеи

Гёте в своем бессмертном «Фаусте» ведет своих героев на вершину Гарца, в Вальпургиеву ночь, где они присутствуют при шабаше ведьм. Воображение знаменитого поэта никогда не было так богато, как в описании этой фантастической картины. Но как бы ни были ярки краски художника, как бы ни было полно описание, нарисованная бессмертным поэтом картина все же уступала тому поразительному зрелищу, которое воочию увидел пораженный Мар селен.

Как мы уже сказали, поляна освещалась огромными жаровнями, где горело резиновое дерево, дававшее массу дыма и света. Ветер своими порывами раздувал это пламя, придавая фантастическую окраску всему окружающему.

У подножия пика возвышался огромный жертвенник, более трех футов длиной, грубо сколоченный из дерева и окрашенный в красный цвет. На нем стояла большая бамбуковая корзина, заключавшая священную змею.

По обеим сторонам жертвенника неподвижно стояли, с горделивым видом, одетые во все красное, царь и царица Вуду. На голове царя была красная повязка, грудь перепоясана крест — накрест широкою голубою лентою, в правой руке — короткая палка в виде скипетра, покрытая кровью. Царица была одета, почти так же. Царем оказался Флореаль — Аполлон, а царицей — Розеида Сумера. Многие Вуду, полуобнаженные, стоя на коленях перед жертвенником, раздирали себе лицо ногтями, другие с изумительной ловкостью перескакивали по деревьям с ветки на ветку; третьи кривлялись, принимая самые неестественные позы; одни погружали свои обнаженные руки в кипящий котел; другие, лежа на спине, ставили себе на грудь огромные ступки, в которых несколько человек с ожесточением толкли бананы.

Женщины неистово предавались непристойным танцам, держа на головах кружки с водою, из которых, однако, не выливалось ни одной капли.

Дальше колдуны и колдуньи продавали желающим разные талисманы против болезней или давали представления с ядовитыми змеями.

Со всех сторон раздавалось неистовое пение, шум, крик, смех…

Бедному Марселену казалось, что он попал в самый ад; несмотря на все его мужество, он чувствовал, что начинает дрожать; страх против воли овладевал им, и только с большим трудом он удержался от искушения броситься бежать. Вдруг по поляне пронесся резкий свист. Мгновенно все стихло и остановилось. Раздался второй сигнал — и Вуду, выстроившись в одну линию, легким танцующим шагом, подражая волнообразным движениям огромной змеи, три раза прошли перед жертвенником. После третьего раза они остановились и под звуки огромного тамбура, в который колотил своей палкою царь, хором затянули священный гимн.

А ля бомбайя бомбе,

Лямма самана квана,

Е ван ванта,

Вана докки!

В переводе это значит: «Клянемся уничтожить белых и все их имущество, скорее умрем, чем откажемся от этой цели!» (Впрочем, мы не ручаемся за верность этого перевода.)

Царь поднял жезл; снова водворилась тишина. Тогда началась церемония, которой пение служило только прелюдией. Все присутствующие со страшными криками начали священный танец змеи.

По знаку царя Конго Пелле, стоявший около него с ножом в руке, наклонился и, перерезав горло лежавшей у его ног козы, собрал брызнувшую кровь в чашу. Когда последняя наполнилась дымящейся кровью, то он, отпив немного из нее, передал чашу рядом стоящему. Потом она пошла по рукам. Каждый отпивал из нее крови, клянясь при этом слепо повиноваться змее и богу Вуду.

Когда чаша обошла кругом всех, с жертвенника сняли бамбуковую клетку, о которой мы выше говорили. На нее села царица, подобно древней пифии на своем треножнике, и сейчас же забилась в странных конвульсиях. Она стонала, дрожала, проклинала и давала предсказания от имени божества всем присутствующим, которые по очереди с глубоким уважением подходили к ней, обращаясь с различными просьбами. Одни спрашивали оракула о своем здоровье, другие хотели знать об успехе своих предприятий; третьи, руководимые кто ненавистью, кто любовью, задавали оракулу вопросы об интересующих их предметах — и все получали удовлетворительные ответы.

Чаша, полуприкрытая каким-то грязным тряпьем, служила для сбора приношений, которые откладывались в честь божества. Эти приношения служили для поддержания секты и ее жрецов.

Когда предсказания кончились, важнейшие члены секты составили совет, на котором обсуждались планы мщения, направленные против белых. В данном случае решили уничтожить семейство Колета и Дювошеля, к которым вожди Вуду чувствовали, по — видимому, неутолимую ненависть. Все эти планы были утверждены царицею от имени божества.

После этого, по знаку царя, присутствующие расположились полукругом около жертвенника.

— Новообращенные! — громко вскричал король.

Движимая любопытством толпа ждала, что будет дальше. Из нее вышли двадцать два негра, в том числе и Марселен, которого поручители привели в центр круга.

Юноша до сих пор оставался с Франсуа Горье на краю поляны и потому не мог видеть того, что происходило около жертвенника. Это дало ему возможность собраться с силами и подавить страх, поднимавшийся в его душе. С полным самообладанием стоял он теперь, готовый на все.

Испытание началось.

— Чего ты хочешь? — грозно спросил царь у ближайшего из новообращенных.

— Я желаю, — смиренно отвечал негр, — поцеловать священную змею и получить от царицы Вуду ее приказания и яды.

Это было обычной формулой при вступлении в секту.

— Знаешь ли ты, чего просишь? — снова спросил царь Вуду.

— Знаю!

— Настолько ли ты мужественен, чтобы перенести испытание, без которого тебя нельзя принять в число детей священной змеи?

— Я думаю…

Не успел негр произнести эти слова, как царь Вуду бросился на него подобно тигру и ударом кинжала нанес страшную рану в правую руку у плеча. Захваченный врасплох несчастный вскрикнул невольно от боли; но бесстрастные зрители этой кровавой сцены отвечали только насмешливым хохотом. Царь бросил презрительный, уничтожающий взгляд на новообращенного.

— Собака, — вскричал он, — так вот каково твое мужество! Уберите его! — обратился он к присутствующим.

В ту же минуту на негра бросился Конго Пелле и ударом топора раздробил ему череп. Негр упал как подкошенный.

— Следующий! — хладнокровно произнес царь Вуду, презрительно отталкивая ногой труп.

Вторым случайно оказался Марселен. Некоторое время Флореаль — Аполлон рассматривал его с мрачным видом; но юноша с твердостью вынес его взгляд.

Тогда царь Вуду задал ему те же вопросы, как и его предшественнику. Марселен отвечал так же.

— Хорошо, — произнес Флореаль — Аполлон, — теперь протяни руку!

Юноша повиновался. Тогда царь, схватив горящую головню, приложил к руке юноши, не спуская с него глаз. Это было ужасное зрелище. Послышался запах горящего человеческого тела, но Марселен только улыбался.

— О! — с удивлением вскричал царь Вуду, бросая головню, — да ты не боишься боли?

— Я ничего не боюсь, — отвечал тот по — прежнему с улыбкой, — смотри! — С этими словами, выхватив из — за пояса нож, юноша одним ударом обрезал все сгоревшее мясо. Свидетели этой сцены Вуду не могли удержаться от крика изумления пред таким презрением к боли.

— Хорошо! — холодно проговорил царь, протягивая ему руку.

Марселен подал ему свою обожженную руку, и тот крепко сжал ее, чтобы причинить жестокую боль. Однако юноша и тут выдержал, ни один мускул на его лице не дрогнул. Тогда Флореаль сказал:

— Твои испытания окончились; ты теперь настоящий сын змеи! Будешь ли ты верен клятве?

— Буду.

— Подойди сюда!

Юноша сделал два шага вперед. Тогда царь наклонился, открыл клетку и, вынув змею, обвил ее вокруг тела новопосвященного.

— Поцелуй священную змею и возврати ее мне! — проговорил он.

Марселен повиновался, и царь положил змею обратно в клетку.

— Ты теперь настоящий сын змеи, иди и попроси ядов у царицы!

Юноша приблизился к Сумере, которая с улыбкою смотрела на него; его мужество начинало ей нравиться.

— Дай сюда руку!

С этими словами она начала исследовать ужасную рану юноши, потом взяла зеленоватое тесто, приготовленное из каких-то неизвестных трав, и приложила к ране, прикрепив древесной корой.

— Завтра ты будешь совершенно здоров! — проговорила она.

Действительно, боль прошла как бы по волшебству. После этого царица передала юноше пакет трав, объяснив в коротких словах их свойства.

— Иди, дитя, — сказала она, — и будь верен священной змее!

Марселен почтительно поклонился царице и вернулся на свое место. За исключением двух, тотчас же безжалостно убитых, все новообращенные мужественно выдержали испытания и были приняты в секту Вуду.

— Дети змеи, — громко проговорил царь, когда испытание было кончено, — наступают праздники обновления года! Радуйтесь! Для священной змеи уже готовы три жертвы!

Присутствующие ответили криками радости, похожими на рычание зверей. Вслед за тем царь встал на клетку, заключавшую змею, и затянул гимн, который хором подхватили все присутствующие. Вдруг, как бы охваченные безумием, все Вуду начали, схватившись за руки, кружить около клетки. Эта дикая пляска, напоминавшая что-то сверхъестественное, продолжалась целую ночь. Многие танцоры падали от изнеможения; их относили в сторону и заменяли другими…

Марселен против воли был увлечен этой дикой пляской и так же упал от изнеможения без чувств. Когда же он очнулся, все уже исчезло; буря прошла; наступил день — и солнце весело играло на вершинах деревьев. Открыв глаза, юноша подумал сперва, что ему снился ужасный сон; но один взгляд, брошенный на раненую руку, убедил его в противном. Он поднялся и подозрительно посмотрел вокруг. Но все было тихо. Загадочная улыбка скользнула по губам юноши и он прошептал:

— Теперь в горы! Благодарение Богу, мой господин будет отомщен!

И он быстро направился к горам, где, как мы уже знаем, Дювошель устроил главную квартиру.

Глава XIII

Встреча

Теперь нам нужно рассказать об этом юноше, который был так самоотверженно предан своему господину.

Марселен родился в Техасе; он был раб и сын раба. Его первым хозяином был француз, человек гуманный и умный, мягко относившийся к своим рабам. Он любил их, заботился об их просвещении и перед смертью даже освободил их в своем завещании. Но последнее было утаено жадными наследниками и несчастные рабы выведены на продажу. Здесь-то Марселена и его мать увидел Дювошель, которого охватила жалость при виде несчастных рабов, продаваемых подобно скоту. Он поспешил купить их, а вслед за тем составил формальный акт их освобождения.

Когда все формальности по этому делу были кончены, Дювошель обернулся к двум рабам, которые боязливо жались в углу залы, не понимая того, что происходит перед ними. Несчастная мать с плачем обнимала своего ребенка (Марселен тогда был еще дитя).

— Добрая женщина, — мягко проговорил он, — возьмите эту бумагу, вы свободны!

— Свободна?! — пробормотала она, взглянув на него с изумлением, смешанным с недоверием, — от чего свободна, господин?

— Как от чего! Вы свободны, я говорю, делать что угодно вам и идти куда хотите, вы свободны, слышите ли?

Бедная женщина молча покачала головой с недоверчивым видом.

— Это невозможно, — проговорила она, — вы сами имеете черную кровь в жилах, господин!

— Ну, так что ж такое? — удивленно спросил он.

Негритянка опустила голову, не отвечая.

Некоторое время Дювошель смотрел на нее с выражением крайней жалости.

— Я понимаю вас, несчастная женщина, — печально проговорил он, — цветные люди еще более жестоки для своей расы, чем даже белые! Не правда ли, вы это хотите сказать?

Она подняла на него свои глаза и чуть слышно отвечала:

— Да!

— Успокойтесь, бедная женщина, — проговорил Дювошель, — я происхожу из такой страны, где рабство уничтожено и где негры завоевали себе свободу.

— А разве существует такая страна? — с изумлением спросила она.

— Да, и я туда скоро возвращаюсь, как только покончу здесь свои дела. Знаете что, купив вас, я имел только одну цель — возвратить свободу вам и вашему ребенку. Возьмите эти двести долларов; надеюсь, их будет достаточно вам, чтобы иметь возможность заняться каким-нибудь делом.

Негритянка по — прежнему покачала головою и решительно отказалась от кошелька, который протягивал ей Дювошель.

— Нет, господин, — проговорила она, — вы говорите, в вашей стране нет рабов, но у вас должны же быть слуги!

— Да, у нас есть слуги, — с улыбкою отвечал Дювошель, — но эти слуги совершенно свободны и могут покинуть свое место, когда пожелают.

— Хорошо, — заметила она, — тогда, господин, возьмите эту бумагу и золото; они нам не нужны. Я и мой ребенок, мы будем вашими слугами.

— Как, вы согласны покинуть свою родину?

— У раба нет родины, господин, — печально ответила она, — да и нельзя быть уверенным нам здесь, что эта свобода, которую вы так благородно нам дали, не будет похищена у нас снова. Вы не знаете белых Техаса! Довершите ваше доброе дело, господин, и дозвольте нам следовать за вами. Кто знает?! Может быть, когда-нибудь и мы пригодимся вам.

— Хорошо, — проговорил Дювошель, — вы последуете за мной в Гаити, только помните, что вы сопровождаете меня добровольно и что вы свободны!

— О, господин, теперь мы еще более рабы, чем когда — либо, — отвечала негритянка со счастливым видом, — потому что мы теперь рабы из благодарности!

Через несколько дней Дювошель вместе с приобретенными слугами уехал в Сан — Доминго.

Как известно, негры доходят до крайности и в ненависти и в любви. Так и было с новыми слугами Дювошеля: почувствовав благодарность к своему благородному господину, они не знали, как выказать лучше свою преданность и самоотвержение. Поэтому, когда произошли те печальные события, о которых мы говорили выше, Марселен решил рискнуть жизнью, чтобы дать ему возможность отомстить поклонникам змеи. Юноша сообщил о своем проекте матери, которая, нежно обняв его, промолвила только одно слово — «Иди!»

Дювошель, против воли, должен был согласиться на такой самоотверженный поступок слуги.

Мы уже говорили, каким испытаниям подвергался бедный юноша, как он их выдержал и как, наконец, был принят в секту.

Очнувшись утром после ночной пляски поклонников змеи, Марселен с любопытством оглянулся кругом. На поляне, по — видимому, было все спокойно, но юноша инстинктивно чувствовал, что за ним наблюдают невидимые взоры. Он не спеша поднялся, потянулся как человек, только что проснувшийся от глубокого сна, и тихо, спокойно направился к Леогану, вместо того, чтобы идти к Черным горам, где он хотел быть.

Прошло несколько минут. Юноша беззаботно шагал, напевая вполголоса креольскую песенку. Вдруг раздался грубый голос, и какой-то человек вынырнул перед ним словно из — под земли.

— Ты что-то весел сегодня, Марселен! — иронически проговорил он.

Юноша незаметно вздрогнул, но, быстро оправившись, спокойно поднял глаза на собеседника. Пред ним стоял в своем белом одеянии, скрестив на груди руки, с мрачным видом, Флореаль — Аполлон; сардоническая улыбка играла на толстых красных губах вождя поклонников змеи.

— Я доволен, папа Вуду, — простодушно отвечал юноша, — и прошлой ночью, и этим утром!

— А, — заметил Флореаль, устремляя на него пронизывающий взгляд и как бы желая проникнуть в глубину его души, — ты находишь, что прошлая ночь была приятна для тебя?

— Да, — отвечал юноша с выражением ненависти, омрачившей прекрасные черты его лица, — и эта ночь предвещает много других, так же приятных…

— Что же тебе сделал твой господин, — спросил Флореаль после некоторой паузы, — что ты так сильно ненавидишь его?

— Что он сделал мне?! Ты сказал это сам сейчас, папа Вуду!

— Как?!

— Он мой господин! — вскричал со смехом юноша, бросая сверкающий взгляд на Флореаля.

— Так, — пробормотал этот вполголоса, — я не ошибся в нем! — потом громко прибавил:

— Куда же ты идешь сейчас?

— В Леоган, чокнуться с мамашей Нереиной!

— И только?

— Потом я думаю посетить Жюли, мою хорошую знакомую, знаете, красивую прачку в Бизотоне.

— А ты любишь Жюли?

— Я должен жениться на ней!

— Ну, это еще не основание! — с иронией заметил Вуду, потом прибавил, — послушай, ты мне нравишься, можешь ли ты быть верным?

— Да, для тех, кого я люблю!

Флореаль — Аполлон бросил на него странный взгляд.

— А меня ты любишь? — резко спросил он.

— Почему же нет?! Вы ведь не сделали мне никакого зла!

— Хочешь ли ты служить мне?

— Я не могу покинуть своего господина! — отвечал юноша, нахмурив брови.

— Успокойся, я этого не требую от тебя.

— Когда так, я согласен.

— Будешь ли ты мне верен?

— Да.

— Поклянись священной змеей!

— Клянусь!

— Хорошо, смотри, дитя, ты знаешь, к чему обязывает тебя эта клятва! — проговорил негр угрожающим тоном, который невольно заставил задрожать бесстрашного юношу.

— Я сдержу клятву, папа Вуду! — твердо отвечал юноша, несмотря на свое волнение.

— Следуй за мною!

— Идите вперед, папа Вуду, а я за вами: где вы пройдете, пройду и я!

— Хорошо!

И Флореаль — Аполлон быстро углубился в лес с уверенностью человека, которому прекрасно известна дорога.

Марселен с решительным видом шагал позади негра, хотя его сердце невольно сжималось от страха. Но отступать было уже поздно; к тому же юноша уже обрек свою жизнь в жертву преданности господину.

Глава XIV

Кто сильнее

В течение уже целого часа шли наши спутники, все более и более углубляясь в эту роскошную тропическую природу, величественное спокойствие которой, казалось, еще никогда до них не нарушал шум шагов человека. За все время пути они не обменялись ни словом. Тщетно Марселен, чтобы показать свое спокойствие духа, принимался напевать вполголоса какую-нибудь песенку; повелительный жест спутника каждый раз останавливал его. Юноша и сам был хорошим ходоком по лесу, однако он совершенно потерял направление в этой однообразной массе зелени, в переходах по бесчисленным оврагам и мрачным лагунам, осененным гигантскими деревьями, где сквозь чащу леса почти не видно было неба, и только редкие солнечные лучи, проникая под густую листву, немного рассеивали царивший здесь таинственный мрак и слабо освещали дорогу.

Наконец Флореаль остановился. Марселен с любопытством оглянулся кругом. Они находились в это время на обрывистом краю огромной расщелины, шириною по крайней мере в 50 футов. В глубине, как слышно было, протекал ручей.

— Гм! — пробормотал юноша, — интересно знать, как мы переберемся через эту расщелину.

Но его спутник молча наклонился, разрыл кучу сухих листьев и вытащил оттуда длинную, узловатую веревку с железным крюком на конце. Один конец этой веревки он обвязал вокруг толстого ствола бавольника, росшего на самом краю пропасти, а другой бросил в бездну.

— Вот наша дорога! — проговорил он, обращаясь с зловещей улыбкою к юноше, с любопытством следившему за ним.

— Хорошо! — коротко ответил тот.

— Я спущусь вперед, — продолжал Флореаль, — а ты потом, когда я скажу тебе; держись крепче за веревку, если не хочешь упасть с высоты двести футов. Ты не боишься, дитя?

— Ба, — со смехом отвечал юноша, — зачем мне бояться, папа Вуду?! Не беспокойтесь за меня; ведь я сказал, что пройду везде, где вы пройдете!

— Ты храбрый малый! — пробормотал Флореаль.

— Кажется, я уже достаточно это доказал в прошлую ночь?

— Смотри же! С этими словами негр сел на край пропасти и, обхватив веревку, стал быстро спускаться в бездну.

Оставшись один, юноша бросил кругом подозрительный взгляд. В голове его мелькнула мысль о бегстве, но была сейчас же оставлена.

— Опасность, если она существует, позади меня, а не впереди, — проговорил он про себя, — здесь каждое дерево имеет свои уши, каждый лист — глаза. Лучше храбро идти вперед!

В этот момент со дна пропасти послышался голос Флореаля.

— Иди!

— С Богом, — решительно проговорил юноша и, пробормотав короткую молитву, стал спускаться.

Вскоре он почувствовал, что веревку крепко держат внизу, без сомнения, чтобы облегчить ему спуск. Это значительно ободрило его.

Свет, очень слабый уже на краю пропасти, быстро тускнел по мере того как Марселен спускался вниз; вскоре он был окутан совершенным мраком. Между тем шум воды становился все слышнее и слышнее. Юноша продолжал спускаться. Прошло уже восемь минут. По его расчету, он находился не более как в двадцати четырех футах от дна пропасти.

— Стой! — вдруг раздался голос Флореаля, которого он, однако, не мог видеть в темноте.

Марселен повиновался и вскоре почувствовал, что негр, схватив его за талию, быстро отбросил его назад.

— Где же мы находимся? — с любопытством спросил юноша.

— Ты сейчас увидишь это, подожди, я зажгу огонь!

С этими словами Флореаль высек из огнива огонь и зажег факел. Бездна внезапно осветилась, и Марселен увидел, что они остановились на выступе шириною футов десять, где находилось отверстие большой пещеры, далеко, казалось, углублявшейся в недра земли.

— Черт возьми, — с добродушным смехом проговорил Марселен, — местечко недурно выбрано! Сюда, что ли, мы и шли?

— Нет еще!

С этими сдавали Флореаль нагнулся к отверстию пещеры и свистнул особенным образом. Сверху пропасти послышался подобный же свист и чьи-то невидимые руки подняли веревку.

— Эге, я хорошо сделал, что не поколебался спуститься, — проговорил про себя юноша, — я не обманулся: за мной следили.

— Следуй за мною! — проговорил Флореаль.

— Куда?

— А вот по этому мосту, — мрачно проговорил негр, указывая своим факелом на громадный ствол бигнонии, перекинутый через пропасть.

— Черт возьми, — заметил юноша с добродушной улыбкой, — дорожка-то узка и не совсем удобна; я бы предпочел другую, папа Вуду!

— Что ты говоришь?

— Ничего! Не обращайте внимания; у меня привычка говорить сам с собою.

— Слушай же. Мы находимся здесь на высоте 120 футов то есть почти на половине расстояния от дна пропасти. Смотри!

С этими словами негр зажег второй факел и бросил его в бездну, где он осветил мрачные скалы и бурный ручей, шумевший в самом низу.

— Будь осторожен! — продолжал Вуду, — один неосторожный шаг — и ты погиб. Понял?

— Да.

— И ты не боишься идти?

— Черт возьми, ведь я уже сказал вам, что ничего не боюсь; идите вперед, а я за вами!

— Я не ошибся, ты храбрый малый! — проговорил Вуду на этот раз почти дружеским тоном.

С этими словами он стал перебираться через пропасть.

— Честное слово, — проворчал про себя Марселен, оставшийся один, — этот дьявол поклялся, кажется, переломать мне кости! Впрочем, теперь уже поздно отступать; нужно во что бы то ни стало идти вперед!

И юноша, не колеблясь, вступил на опасный мост; через полминуты он был около Вуду на той стороне пропасти.

Последний некоторое время глядел на него с чувством изумления: смелость юноши внушала ему глубокое уважение.

— Я доволен тобою! — проговорил он и крепко пожал ему руку.

— Ну, на этот раз, кажется, тигр укрощен! — пробормотал про себя юноша.

— Помоги мне сбросить в пропасть этот мост, — сказал Вуду, взяв в руку один деревянный рычаг и указав на другой Марселену.

— Но ведь этак мы отрезаем себе отступление, папа Вуду! — проговорил юноша.

Воду улыбнулся.

— Не беспокойся, мы найдем и другие дороги! Кроме того, этот мост всегда можно восстановить, когда будет нужно. Оглянись!

— Правда, — машинально отвечал юноша, который только теперь заметил около двадцати толстых отводов, лежавших на площадке, из которых каждый мог быть перекинут через пропасть.

— А в пещере, которая находится перед нами, еще столько, — заметил Флореаль.

Юноша опустил голову, чтобы скрыть насмешливую улыбку, мелькнувшую на его губах, и решительно принялся за работу.

Через пять минут бывший мост со страшным шумом, похожим на раскаты грома, полетел в пропасть.

— Вот дело и сделано, — заметил Вуду, — теперь пойдем дальше!

Оба направились в пещеру. Перед ними открылась довольно широкая и высокая галерея, незаметно поднимавшаяся.

Путь продолжался около получаса. Наконец они подошли к такому месту, где скала совершенно преграждала им дорогу. Они остановились. Флореаль затушил свой факел и несколько раз постучал в скалу. Она вдруг бесшумно сдвинулась, и ослепительный свет хлынул в темную галерею. Флореаль, а за ним Марселен, вошли туда, и скала за ними сейчас же заняла прежнее место. Как Марселен ни разглядывал, ему не удалось заметить механизма, приводившего в движение эту скалу.

Теперь оба негра находились на обширной площадке, окруженной со всех сторон массивными утеса ми. В центре площадки поднимался утес в виде сахарной головы высотою более ста футов. У его подножия стояла небольшая хижина, перед которою сидела старая негритянка, занятая чисткой овощей. В нескольких шагах от нее над костром кипел котел. Тут же весело резвились три маленькие девочки от 7 до 10 лет, с беззаботностью, свойственной их возрасту. Негритянка с добродушной улыбкой наблюдала за ними.

Это была Розеида Сумера, царица Вуду. При виде детей, среди которых Марселен узнал Марию Дювошель, дочь своего господина, юношей овладело страшное волнение. Глубокая жалость охватила его при виде этих невинных созданий. Между тем маленькая девочка с криком радости бросилась ему на шею. Юноша, забыв от радости, где он находился, схватил ее в объятия и крепко прижал к груди, но сейчас же, вспомнив, что малейшее неблагоразумие может погубить и его и ребенка, отстранил от себя девочку и холодно сказал:

— Иди, крошка, играй!

Девочка с недоумением поглядела на него, потом печально отошла к своим подругам, обиженная холодным тоном Марселена, от которого она видела только одни ласки.

— Я думал, что ты хочешь задушить ее! — мрачно сказал Флореаль, бросая на юношу подозрительный взгляд.

— Может быть! — отвечал тот, хмуря брови.

— Будь спокоен, — заметил Вуду зловеще, — я наполовину освобожу тебя от твоего мщения!

— Спасибо! — проговорил юноша с выражением ненависти, обманувшей подозрительность Флореаля.

— Это ты, Марселен? — обратилась к нему старая негритянка.

— А, мамаша! Вы здесь живете? — спросил ее юноша.

— Так нужно, — отвечала она, — впрочем, это все скоро переменится.

При этих словах она с дьявольской усмешкой переглянулась с Флореалем.

— Я голоден! — проговорил последний.

— В одну минуту будет готов завтрак! — отвечала она.

— Тогда готовь скорей, а я схожу на свою обсерваторию, — сказал он и сделал знак Марселену следовать за ним.

Позади хижины возвышалась огромная, высеченная в скале лестница, доходившая до двух третей высоты пика и здесь оканчивавшаяся галереей в шесть футов ширины, которая обходила вокруг утеса. Эту галерею царь Вуду и называл своей обсерваторией.

С галереи открывался во все стороны поразительный вид, так что Марселен не мог удержаться от крика изумления.

— Папа Вуду, да ведь мы находимся на вершине пика Куридас!

— Да, — просто отвечал Флореаль — Аполлон, — пик считается недоступным. Но Вуду еще с первых времен своего появления на острове Сан — Доминго, что относится к началу рабства, раскрыли его тайну и основали здесь свое убежище, чего никто из посторонних и не подозревал. Скажи, дитя, можно ли здесь победить нас? — прибавил он.

— Нет! — вскричал юноша тоном печального убеждения.

— Что могут сделать белые и презренные метисы против поклонников змеи? — вскричал Вуду, бросая вокруг горделивый взгляд. — Скоро настанет час торжества, — прибавил он, с угрозою простирая руки к селениям, лежавшим на равнине, между тем как черты его приняли ужасное выражение, — и тогда горе, горе нашим врагам!

Со страхом смотрел Марселен на этого мрачного человека, казавшегося ему гением зла.

— Пойдем вниз, — спокойно проговорил Флореаль после некоторого молчания, — мамаша Сумера подала нам знак, что завтрак готов. — Смотри, — прибавил он, тяжело положив свою руку на плечо юноши, — приведя тебя сюда, я оказал тебе высшее доверие! Ты знаешь мое могущество: малейшая нескромность с твоей стороны приведет тебя к смерти! От моего мщения нельзя скрыться даже в недрах земли!

Юноша внутренне задрожал, но постарался ничем не выдать своего волнения.

— Я поклялся священной змеей! — твердо проговорил оп.

— Хорошо, — заметил Вуду, — после завтрака я сообщу тебе свои намерения.

Они спустились по лестнице вниз. У входа в хижину теперь была только одна старая негритянка. Тщетно Марселен оглядывался кругом, девочек нигде не было видно; очевидно, во время его отсутствия негритянка заперла их в хижине.

Глава XV

Волк и лисица

Завтрак был очень скромный и состоял всего из куска жареной козлятины и нескольких бананов, запитых бутылкою воды. Розеида Сумера только прислуживала неграм, а потом скрылась в хижине, без сомнения, для того, чтобы позавтракать там с детьми.

Когда аппетит Марселена, сильно разыгравшийся от продолжительной прогулки и особенно от ночной пляски, был наконец удовлетворен, Флореаль — Аполлон, все время исподлобья наблюдавший за ним и сам почти не евший ничего, подал знак негритянке, которая принесла из хижины огромную бутылку рома.

— Теперь, — проговорил Вуду, наливая полный стакан этого крепкого напитка, — не худо и выпить!

— Ничего не может быть приятнее, — весело отвечал юноша, — я умираю от жажды!

— За твое здоровье, брат, — проговорил Вуду, чокаясь с ним стаканом.

— И за ваше, папа Вуду! — отвечал Марселен, залпом опрокидывая стакан и щелкая языком от удовольствия.

— Как ты находишь это, товарищ? — спросил Флореаль.

— Превосходно, если не ошибаюсь, это настоящий ямайский ром!

— Да, и притом такой, который дважды сделал путешествие вокруг света.

— О, да этот ром путешествовал больше, чем я! — смеясь, отвечал Марселен.

— Правда, но разве ты путешествовал, товарищ?

— Я? Нет! — отвечал юноша с самым добродушным видом.

— А я думал, что ты родился на твердой земле, — заметил Вуду, наливая ему второй стакан рома.

— Прежде всего позвольте узнать, что вы называете твердой землей? — проговорил юноша, ставя пустой стакан.

— Черт возьми! Ну Америка, Техас, вообще все, что нельзя назвать островом!

Марселен насмешливо улыбнулся.

— Постойте, товарищ, вы не договорили. Куда же девать Африку? Разве это тоже не твердая земля?

— Черт возьми, правда! Но ведь ты не африканец?

Юноша прыснул от смеха и молча протянул свой стакан, который Флореаль поспешил наполнить до самых краев.

— За ваше здоровье, товарищ! Гм, славная вещь ром! Дьявол побери всякого, кто будет утверждать противное!

С этими словами он залпом осушил и этот стакан.

Крепкий напиток стал уже оказывать на него действие: язык стал заплетаться, глаза засверкали как раскаленные уголья.

— Не хочешь ли еще? — спросил его Флореаль, который сам пил очень мало и все время наблюдал за тем действием, какое оказывала убийственная жидкость на юношу.

— Отчего же?! — весело отвечал тот.

Стакан был снова наполнен и выпит. Флореаль отбросил опустевшую бутылку и открыл другую.

— Итак, ты из Африки?

Юноша не отвечал. Прошло несколько минут молчания, во время которого оба негра исподтишка наблюдали друг за другом.

— Умеете ли вы читать? — спросил наконец Марселен насмешливым тоном.

— Черт возьми, надеюсь! — отвечал Вуду.

— Тогда прочтите — ка это! — и, отворотив левый рукав рубашки, юноша показал свою руку, на которой было нататуировано голубой краской какое-то изображение.

Заметив его, Флореаль вздрогнул от изумления и, с живостью схватив руку юноши, с глубоким вниманием стал всматриваться в нее.

— Возможно ли! — вскричал он наконец в крайнем изумлении.

— Ну, — важно проговорил юноша, — поняли вы теперь, что это означает?

— Да, да, — бормотал Флореаль с задумчивым видом, — это знак Пурра.

— Вы угадали!

— Я все разобрал, — продолжал Вуду, ты не только сын Ардра, но ты имеешь отличительный знак главных оби — Пурра. И такой молодой! — прибавил он, задумчиво опуская на грудь свою голову.

Марселен опустил рукав рубашки и с важностью взглянул на своего собеседника.

— Что за важность возраст! — заметил он коротко и презрительно. — Разве ты не знаешь, царь Вуду, что Пурра — самые могущественные между детьми жгучей Африки, и что оби, вожди поклонников змеи, с самого рождения посвящаются божеству и наследуют это звание по прямой линии?

— Ты прав, я совершенно забыл об этом. Взгляни, — с живостью прибавил он, протягивая свою левую руку, на которой был изображен такой же знак, — я также оби!

— Я это знал, — с важностью ответил Марселен, — иначе разве я открылся бы тебе?

— Да, мы теперь братья! Но скажи, пожалуйста, зачем вместо того, чтобы сразу открыться, ты подвергался испытаниям?

— Да потому, что в глазах других я не хотел раскрывать свое высокое звание!

Флореаль молча склонил голову.

— Пить! — проговорил юноша, протягивая стакан.

Вуду поспешил наполнить его ромом.

— Что, ты все еще подозреваешь меня в измене? — насмешливо спросил Марселен, поднося стакан к своим губам.

— Прости, брат, я не звал тебя! Твое положение у наших врагов возбуждало у меня подозрение в твоей искренности.

— У всякого своя слабость, — поучительным тоном проговорил юноша, — однако ты должен был бы знать, что там, где неприменима сила, пускается в ход хитрость.

— Я был неправ, сознаюсь в этом; но всякий бы на моем месте поступил так же. Однако ты не можешь отрицать того, что я дал тебе доказательство высшего доверия, проведя тебя сюда.

— Может быть, папа Вуду! Но кто знает, для чего вы привели меня сюда и что случилось бы со мною, если бы я не открылся вам!

— Ты, вероятно, не вышел бы отсюда живым! — откровенно отвечал Вуду.

— Благодарю за откровенность, — рассмеялся юноша, — ну, а теперь?

— Теперь у меня нет секретов от тебя; ты будешь знать все!

— Ты что-то хотел узнать от меня? — небрежно спросил Марселен.

— Да, вот за этим я и привел тебя сюда! Впрочем, зачем мне больше скрываться от тебя?! Скажу прямо, моим намерением было — привести тебя сюда и заставить говорить.

— Напоивши меня пьяным… — проговорил юноша, протягивая свой стакан, который был снова наполнен, — а когда я бы рассказал тебе?..

— Убить тебя, брат, если бы я увидел на твоем лице какой — либо след колебания или волнения! — холодно отвечал царь Вуду.

— Послушай, — заметил юноша, поставив на стол пустой стакан, — я также хочу кое — что сообщить тебе, брат: ты слишком скоро действуешь и потому твое мщение бывает не полное; из двух твоих жертв только одна умерла.

— Которая? — с живостью вскричал Вуду.

— Марта Колет, супруга Дювошеля, плантатора из Хереми.

Улыбка удовольствия появилась на губах Флореаля, взгляд его засверкал, но скоро лицо его опять приняло свое обычное угрюмое и бесстрастное выражение.

— Яд, данный тобою Люсьену Дорнесу, действовал не так быстро, как ты предполагал.

— Он что-нибудь говорил?

— Нет, — холодно отвечал Марселен, — когда он упал в пруд и был вытащен Колетом, я первый оказал ему помощь.

— И?..

— Он не пришел в сознание, так как под предлогом оказать ему помощь я натер ему ноздри ядом liche de pola.

— Ты сделал это, брат?

— Да!

— Благодарю, ты спас нас — Дорнес знал наши секреты.

— Я чувствовал это, но теперь эти секреты умерли с ним, ты теперь один знаешь их.

— Нет, брат, не один я! Я хочу разделить эти секреты с тобою, — вскричал царь Вуду с взрывом внезапной откровенности, которую трудно было предполагать в нем.

— Как тебе угодно, — небрежно отвечал юноша. — Я не спрашиваю у тебя ни о чем; я только исполняю свой долг по отношению к священной змее, а остальное меня не касается.

— Брат, мы с тобою — единственные оби на Гаити! Мне тяжело одному носить этот секрет, я хочу разделить его с тобою, так нужно!

— Выслушай еще, я не кончил!

— Говори!

— Дювошель, мой господин, поклялся отомстить тебе!

Флореаль презрительно улыбнулся.

— Я не боюсь его! — проговорил он.

— Но он склонил на свою сторону президента Жефрара!

— У президента Жефрара, как бы он ни был могуществен, будет скоро столько собственного дела, — отвечал вождь Вуду с мрачным смехом, — что ему некогда будет подумать о делах друзей, даже самых близких.

— Я не понимаю тебя!

— Скоро поймешь! Продолжай!

— Солдаты расставлены по всем деревням и окружают Артибонитский лес…

— Сколько бы их ни было, знай, брат, что мы невредимо проскользнем через них. Когда Вуду свистнет, власть цветных людей исчезнет. Вуду все может. Я уже вчера знал все то, что ты мне говоришь теперь.

— И ты принял предосторожности?

— Все; дети змеи уже держатся настороже. Когда наступит час, то по сигналу, данному с пика Куридас, Вуду поднимутся массами, нахлынут со всех сторон острова и сделают с цветными людьми то, что некогда отцы их сделали с белыми европейцами. Тогда, — прибавил он с диким торжеством, от которого кровь застыла в жилах у Марселена, — Гаити станет действительно свободной страной и будет всецело принадлежать неграм.

— Мечты прекрасны, — проговорил молодой человек, подымая голову с задумчивым видом, — к несчастью, успех…

— Обеспечен! — с живостью прервал его Вуду. — Понимаешь ли, брат, наши сторонники окружают самого президента Жефрара; на нашей стороне не только высшие офицеры, но и гражданские чиновники.

— Тайна, известная стольким, уже не тайна! Будь осторожен, брат!

— Ты был бы прав, если бы это было так, как ты предполагаешь; но все эти сторонники представляют только руки, которые действуют, а не головы, которые рассуждают. Они не знают настоящей цели заговора и все воображают, что действуют в пользу императора Сулука.

— А ведь правда! Сулук показал себя преданным сыном священной змеи.

— Сулук! — с презрением вскричал Флореаль, — что представляет он из себя?! Это просто животное, идиот без воли и разума! Он будет нам служить только ширмой!

— Однако и у Сулука много друзей, брат!

— Было много, когда он был в силе, а теперь он остался одиноким. И то, чего не осмеливался он сделать для Вуду, на этот раз Вуду сам сделает. Разве он не царь?!

При этом откровенном признании Марселен взглянул на негра с деланным изумлением, обманувшим Флореаля.

— Понимаю, — проговорил юноша, — священная змея сама будет царствовать.

Воду широко улыбнулся.

— Повторяю, — продолжал Марселен, — это прекрасная мечта, но пробуждение может быть ужасным. Вспомни, что в самых тонко обдуманных проектах остается место для случая.

— Случая?

— Да, случая, этого слепого агента судьбы, который разрушает иногда самые хитросплетенные планы. Человеческое предвидение, как бы ни было оно далеко, все — таки имеет свои пределы, а измена является под самыми различными формами. Часто бывает, что самый преданный друг скорее всего изменяет. Вспомни также, брат, что говорят христиане: Христос был предан одним из самых близких учеников!

Вуду нахмурил брови.

— Успокойся, брат, я не имею соучастников, которые могли бы изменить мне, — проговорил он, — я один владею своей тайной!

— Если это так, я от души поздравляю тебя. Но поверь мне, брат, крепче храни эту страшную тайну в своем сердце! — сказал Марселен тоном неуловимой иронии, — что касается меня, я ничего не хочу больше знать!

— Однако…

— Нет, — решительно проговорил юноша, — я только простой солдат священной змеи и не хочу быть ничем иным. Но когда настанет время действовать, ты всегда найдешь меня около себя. А до тех пор я не буду ничего слушать!.. Впрочем, еще одно слово…

— Какое?

— Постарайся, чтобы час освобождения сынов священной змеи наступил скорее; у Жефрара опытные шпионы.

— Какое сегодня число? — спросил Флореаль.

— К чему этот вопрос? — с изумлением спросил юноша.

— Отвечай! — настойчиво проговорил вместо ответа Вуду.

— Хорошо, двадцатое декабря!

— Так радуйся, брат, на Рождество у Вуду будет великое торжество! Я обещаю тебе.

— И по этому поводу ночью будут принесены жертвы? — спросил Марселен.

— Да! Таков обычай, разве ты не знаешь этого?

— Конечно знаю!

— Так зачем же спрашиваешь тогда?

— Затем, что я хочу воспользоваться в эту ночь правом оби и занять место первого жреца. Разве я тебе не говорил, что и я также желал бы отомстить?!

— Твое мщение там! — ответил Флореаль — Аполлон, указывая на хижину. — Я удовлетворю твоей просьбе, но при двух условиях!

— Каких?

— Ты передашь это письмо полковнику Бразье! — проговорил негр, вынимая из — за пояса запечатанный конверт.

— Первому адъютанту президента?

— Да, я не знаю, кому другому доверить его!

— Гм! Я боюсь, что ты взваливаешь на меня тяжелое поручение.

— Это письмо не компрометирует тебя.

Марселен продолжал колебаться.

— Ты отказываешься? Ты, оби!

— Ну хорошо, — решительно вскричал юноша. — Но ты обещаешь мне, что я не подвергнусь никакой опасности?

— Никакой! Клянусь тебе!

— Хорошо! Второе условие?

— Ты передашь Анжеле Колет, что я хочу ее видеть сегодня вечером.

— Ну, насчет этого будь спокоен: она не придет!

— Ошибаешься, брат, она придет! — проговорил со странной улыбкой Вуду. — Ты будешь сопровождать ее!

— Но, послушай, она никогда не доверится тебе!

— Ей не будет угрожать никакая опасность, клянусь тебе в этом священной змеей. Но, повторяю, брат, мне нужно ее видеть! Когда она переговорит со мною, она может свободно вернуться к себе домой.

— Хорошо, только я не отвечаю за успех этого дела!

— Это тебя и не касается.

— Что же я должен передать ей?

— Ты передашь… — Вуду задумался, затем быстро добавил: — Нет, лучше я напишу письмо! Подожди меня здесь!

— Вот этак-то лучше, — смеясь проговорил юноша, — по крайней мере, с меня слагается всякая ответственность.

Но Вуду, не ответив ничего, уже скрылся в хижине, откуда вышел через четверть часа с письмом в руке.

— Прекрасно! — проговорил юноша, пряча письмо за пояс, — но сдержишь ли ты свое слово?

— Клянусь тебе в этом!

— Тогда, папа Вуду, еще один стакан рому — и до свидания!

— Не будет ли? Ведь ты и так пьян.

— Знаю, но стаканом больше, стаканом меньше, что за беда?! Ром-то уж очень хорош у тебя. Да ты не бойся, брат, поручение будет исполнено аккуратно.

Флореаль, молча пожав плечами, налил стакан.

— Уж эти черные! — с презрением пробормотал он, глядя на юношу. — При помощи рома и тафии с ними можно сделать все что угодно.

— Баста, — проговорил Марселен, отирая губы, — теперь в путь!

— Следуй за мною!

Воду прошел позади хижины и надавил рукой на утес: огромная скала повернулась на своих невидимых петлях и открыла проход.

— Гм! — пробормотал Марселен, взглянув на скалы, протянувшиеся у его ног, — спуск не очень то удобен!

Он споткнулся и инстинктивно оперся о гранитную стену. Флореаль никоторое время внимательно разглядывал его.

— Ты слишком пьян, — проговорил он наконец, — ты переломаешь себе все кости! Садись лучше ко мне на спину.

— Ты думаешь?..

— Делай, что тебе говорят; ведь ты едва держишься на ногах!

Марселен безмолвно забрался на плечи Вуду. Действительно, спуск был очень труден. Даже Флореаль — Аполлон, несмотря на свою геркулесовую силу, несколько раз спотыкался; больших усилий стоило ему удержаться со своей ношей на ногах и не слететь в пропасть. Наконец они благополучно достигли равнины.

— Пришли! — проговорил Флореаль со вздохом облегчения.

Марселен не отвечал; он преспокойно заснул на спине негра. Флореаль положил его у подножия одного дерева; юноша пробормотал несколько бессвязных слов, но не проснулся.

— Эти дети не умеют даже пить, — проговорил Флореаль, пренебрежительно смотря на спящего у его ног юношу, — впрочем, тем лучше, через два часа он все позабудет, что с ним было, и черт меня побери, если он сумеет найти дорогу в наше убежище.

С этими словами Вуду снова поднялся наверх, но оттуда еще раз взглянул вниз. Юноша, казалось, крепко спал.

— Доброго сна! — крикнул тогда со смехом Флореаль, поднялся на свою галерею и задвинул за собой подвижную скалу. Но едва он исчез из виду, как Марселен с живостью вскочил на ноги.

— Эти дети даже не умеют пить! — с усмешкою передразнил он Вуду. — Будь спокоен, будь спокоен, демон, теперь я знаю твое убежище!

Его опьянение как рукой сняло; твердой, уверенной поступью трезвого человека он направился в лес по дороге к Леогану.

Глава XVI

Талисман

Было уже около полудня. Жгучие лучи тропического солнца распространяли нестерпимую жару. Но Марселен, не обращая на это никакого внимания, по — прежнему продолжал свой путь по лесу, с удивительной уверенностью ориентируясь в целой сети скрещивающихся по всем направлениям тропинок в чаще.

Юноша чувствовал себя в радостном настроении от того, что ему удалось узнать и сделать. Он был доволен тем, что ему удалось не только попасть на собрание поклонников змеи, но и заручиться доверием царя Вуду, бывшего самым хитрым и самым подозрительным из всех негров в Сан — Доминго. Совершенно незаметно для Флореаля Марселену удалось выведать все тайные планы и намерения честолюбивого вождя Вуду, который и не подозревал этого.

Своим успехом Марселен был обязан, нужно сказать, настолько своей хитрости и уменью притворяться пьяным, насколько и тому таинственному изображению, которое было начертано на его левой руке.

Но здесь мы должны объяснить читателю, почему Марселен, чувствовавший в душе одно отвращение к секте Вуду и никогда в действительности не принадлежавший к ней, получил знак, ставивший его в число оби, или высших вождей секты. Это произошло совершенно случайно. Марселен сам до последнего времени не понимал значения носимого им изображения и показал его Флореалю по какому-то внушению.

Он получил этот знак, еще когда ему было всего четыре или пять лет. И он, и мать его принадлежали тогда господину, у наследников которого их и купил Дювошель, чтобы дать им свободу.

Это было в Гальвестоне, городе провинции Техас. Однажды мать Марселена, открыв утром дверь своей хижины, заметила на пороге ее какого-то старого негра, лежавшего без чувств, вероятно от потери крови, сочившейся из его ран на голове и груди. Движимая чувством сострадания, негритянка перетащила раненого в хижину, перевязала ему раны и уложила на своей постели, а потом рассказала об этом своему господину. Последний, как мы уже упоминали, был человек добрый и гуманный; он не только одобрил ее поступок, но и призвал врача, чтобы осмотреть больного.

Однако прежде всего нужно было узнать, кто этот человек, был ли он свободный или раб, так как в последнем случае закон требовал представить его живого или мертвого его господину. Состояние его здоровья было слишком тяжелым. Поэтому прошло несколько дней, пока он, благодаря уходу доброй негритянки и стараниям приглашенного врача, оправился настолько, что мог отвечать. Оказалось, что этот человек был свободный, то есть совершенно независимый ни от кого. Но узнать что-нибудь о его прошлом или о том, почему были ему нанесены раны, не удалось: он наотрез отказался отвечать. Выздоровев совершенно, старый негр имел длинный разговор наедине с хозяином Марселена, после которого объявил, что покидает и город, и эту страну. Действительно, на следующий день он уехал на американском корабле в Либерию, Черную республику, основанную, как мы уже говорили выше, несколькими негрофилами Соединенных Штатов на западном берегу Африки. Перед отъездом он зашел к негритянке, матери Марселена.

— Добрая женщина, — сказал он, — вы спасли мне жизнь; благодаря вам и вашему господину я могу спокойно провести остаток моих дней, но я беден и не могу деньгами вознаградить вас за ваши благодеяния, между тем я желал бы сделать вам в благодарность один подарок.

Потом, подозрительно оглянувшись кругом, тихо прибавил.

— Слышали ли вы о секте Вуду?

— Вуду! Да слышала! — пробормотала негритянка дрогнувшим голосом.

— Да, Вуду, этой секте демонов, которые, владея страшными ядами, пользуются ими, чтобы безжалостно истреблять своих врагов. Никто не может скрыться от их мщения, и вот, из благодарности к вам, я хочу навсегда избавить не вас, а вашего сына от их злостных козней.

— Что же вы хотите сделать с ним? — спросила негритянка, дрожа от ужаса.

Старик засучил рукав своей рубашки и показал странный рисунок, татуированный на его левой руке.

— Видите, — проговорил он, указывая на него, — если я сделаю вашему сыну такой же рисунок, он будет неуязвим для Вуду. Это талисман, и как бы Вуду ни возненавидел вашего сына, но одни вид этого рисунка заставит его отказаться от мщения.

— Но разве вы сами принадлежите к этой проклятой секте? — робко проговорила негритянка.

— Не обо мне теперь речь! — нетерпеливо прервал ее старик.

— Но как же вы-то сами не могли спастись от своих врагов, когда носите этот знак? — неуверенно продолжала негритянка.

— Кто вам сказал, что я был ранен Вуду? — сурово спросил он.

— Никто, дядя, — поспешно ответила она, еще более смущаясь, — но мне кажется, что раз этот талисман так могущественен, то он должен был бы оградить вас от ненависти врагов, кто бы они ни были.

— Вы сами не знаете, что говорите, — отвечал старик, пожав плечами, — отвечайте скорее, принимаете мое предложение? Время не терпит!

— Я не знаю!.. — смущенно пробормотала негритянка. В это время Марселен, игравший около хижины, вошел в комнату и, увидев странный рисунок на левой руке старика, сказал:

— Дядя, сделай мне такой же рисунок на руке!

Старик взглянул на мать.

— Это перст Божий, может быть! — пробормотала негритянка. — Делайте, как знаете.

Старик немедленно принялся за операцию, которая длилась около двух часов и была довольно болезненной; но мальчик с твердостью перенес ее, не испустив ни одного крика боли.

Кончив татуировку, старик перевязал руку ребенка и, поцеловав его в лоб, сказал:

— Ты будешь настоящим мужчиной!

Марселен с гордостью улыбнулся и как ни в чем не бывало принялся за прерванные игры.

— Через три дня, — проговорил старик, обращаясь к матери ребенка, — можно будет снять повязку. Изображение тогда будет уже неизгладимо. Теперь запомните одно: когда мальчик будет приходить в возраст, не забудьте возможно чаще повторять одно слово: оби, которое ему нужно будет произнести, если ему придется показать свой рисунок вождям Вуду. Запомните, оби!

— Буду помнить, дядя!

Тогда, еще раз поблагодарив за спасение жизни, старик вышел и отправился на корабль. С тех пор его уже не видали.

Прошло много лет. Марселен превратился из ребенка в юношу. Таинственное слово, беспрестанно повторяемое ему его матерью, врезалось, наконец, в его память огненными буквами. Из предыдущих глав мы уже видели, какую службу сослужило оно бесстрашному юноше.

Глава XVII

Грот

Оставив пока молодого негра, возвратимся к его господину, переселившемуся в грот Черных Гор.

Здесь царило большое беспокойство. Было уже шесть часов вечера, а Марселен, уехавший при закате солнца, все еще не возвращался. В гроте в это время собрались все действующие лица нашего рассказа. На плантации оставалась только одна Анжела, уже почти совсем оправившаяся от своих ран, под защитою гостя — француза, нескольких вооруженных слуг и целого отряда солдат, присланных из Порт — о — Пренса, которые разбили свой лагерь на расстоянии двух выстрелов от плантации.

Колет и его будущий зять хотели возвратиться на плантацию тотчас же после заката солнца. Долгое отсутствие Марселена не на шутку стало тревожить их. Еще более был встревожен Дювошель, которому пришлось в это утро наблюдать одно странное явление.

Дело было так.

Утром, около одиннадцати часов, он, по обыкновению, обозревал горизонт при помощи подзорной трубы. И вдруг, наведя прибор на подножие пика Куридас, он заметил двух человек, из которых один тащил другого на плечах. В первом, несмотря на большое расстояние, плантатор узнал Флореаля — Аполлона, а во втором Марселена. Потом он увидел, как Флореаль уложил Марселена у подножия дерева, а сам куда-то исчез. Что касается Марселена, то Дювошель видел, как он, полежав некоторое время на земле, быстро вскочил и устремился в лес. С тех пор плантатор тщетно обозревал в свою подзорную трубу окрестности пика, дорогу из Леогана, дорогу из Порт — о — Пренса — Марселена нигде не было видно.

— Нет, я, видно, ошибся! — пробормотал он разочарованным тоном. — Это не мог быть Марселен! Бедный юноша, наверное, стал жертвою этих чудовищ.

— Гм, однако, он, кажется, очень ловкий и хитрый! — проговорил Колет.

— Да, вы правы! Но вам известно, что Флореаль — Аполлон еще хитрее. Если только, благодаря своему инстинкту хищного зверя, этому чудовищу удалось разгадать его планы, то несчастный юноша погиб.

— А уверены вы в этом человеке? — спросил его Антраг.

— О, я уверен в нем, как в самом себе! — горячо воскликнул Дювошель. — Это редкое исключение среди черных, скорее мой друг, нежели слуга!

— Спасибо, господин! — вдруг раздался веселый голос позади собеседников.

Все с живостью обернулись. У входа в грот спокойно стоял улыбающийся Марселен.

— Ты! — вскричал Дювошель, кидаясь к нему навстречу, — как ты запоздал!

— Нельзя было раньше прийти, господин!

— Но что значит эта рана? — с беспокойством спросил плантатор, увидев на руке юноши повязку из древесной коры.

— Пустяки! — отвечал тот, пожимая плечами. — Это след испытаний, которым я подвергался ночью.

— Но ты не страдаешь, надеюсь? — спросил с дружеским участием плантатор.

— Нисколько, раны уже зарубцевались!

— Я думаю, ты устал, голоден! Откуда ты? — продолжал расспрашивать Дювошель.

— Из Порт — о — Пренса.

— Как же я тебя не заметил?

— Настоящие ходоки по лесам знают тропинки, которые вы не увидите в свою трубу, — отвечал, улыбаясь, юноша. — Я не устал, так как отдыхал по дороге. Этой ночью мне придется опять идти. Если позволят господа, я их провожу до плантации.

— Но ты, вероятно, умираешь от голода, отдохни по крайней мере.

— Да, по правде сказать, у меня не было во рту ничего с тех пор, как я завтракал с Флореалем.

— Ты завтракал с Флореалем! — с изумлением вскричали его собеседники.

— Не только завтракал с ним, но и вошел в дружбу! Отныне мы — братья! Мне удалось проникнуть в самое потаенное убежище Вуду, и я надеюсь вскоре провести вас туда, господа!

— Что ты говоришь? Объяснись, пожалуйста! — вскричал Дювошель с живейшим интересом.

— Еще не время, господин! — тихо отвечал юноша. — Подождите немного, предоставьте мне одному вести это дело. Если я вам теперь все расскажу, то вы своими советами, хотя бы они были вполне хороши, стесните мне свободу действия. Я головой ручаюсь вам за успех этого дела.

— Однако, друг, — мягко вставил Колет, — мне кажется, что в таком серьезном деле, где заинтересованы все мы, наши советы не могут быть бесполезны!

Антраг не говорил ничего, а только молча внимательно разглядывал молодого человека.

— Предоставьте этому юноше действовать по своему усмотрению, — вдруг проговорил он, дружески кладя руку на плечо негра, — я вижу, он не обманет.

— Благодарю вас, господин Антраг, — радостно отвечал юноша, — вы переменили обо мне свое мнение, и я постараюсь оправдать ваше доверие!

— Действуй, как знаешь! — проговорил Дювошель, подавляя вздох.

— Терпение, мой дорогой господин! Я прошу у вас отсрочки всего на несколько дней, а пока удовольствуйтесь приятной новостью, которую я принес вам!

— Дочь моя! — вскричал плантатор, ломая руки.

— Успокойтесь, дорогой господин, она весела и здорова! Ручаюсь вам, что пока ей не угрожает ни малейшая опасность. Я сам видел и даже обнимал ее, и вот вам доказательство!

С этими словами юноша вынул из — за пояса маленькое перламутровое колье и подал его господину. Тот порывисто прижал украшение своей дочери к устам и залился слезами.

— Дитя мое, дитя мое! — рыдал он.

— Мужайтесь, дорогой господин! — проговорил, тронутый этою скорбью юноша, — я возвращу вам вашу дочь! Разве я не обещал вам этого?

Дювошель поднял на него полные слез глаза.

— Одна ведь она осталась у меня, — бормотал он разбитым голосом и, закрыв лицо руками, разразился новыми рыданиями.

Между тем солнце быстро опускалось за горизонт. В тропических странах не бывает сумерек и ночь сразу наступает вслед за днем. Черные тени уже накрыли пещеру. Плантатор было уже открыл рот, чтобы отдать слуге приказание засветить факелы, как вдруг Марселен, уже несколько времени бывший, казалось, в беспокойстве, сделал энергичный жест молчания.

Все замерли; юноша, подавшись телом вперед, с вытянутой шеей, полуоткрыв рот и пронизывая взглядом пространство перед пещерой, казалось, прислушивался к какому-то неуловимому шуму. В пещере воцарилось мертвое молчание. Трое собеседников негра, устремив тревожные взгляды на юношу, лихорадочно схватились за оружие, и, казалось, превратились в неподвижные статуи. Вдруг послышался легкий шум и мимо отверстия пещеры с грохотом пролетел в пропасть камень, очевидно, сорвавшийся с верху скалы.

Ироническая улыбка мелькнула на темном лице Марселена. Подав присутствующим новый знак молчания и зажав в зубах свой нож, он лег на землю, проскользнул, подобно змее, в отверстие пещеры, и скрылся в наступившем мраке.

Прошло несколько минут томительного молчания. Трое мужчин, несмотря на всю свою храбрость, чувствовали мучительное беспокойство. Они слышали шум борьбы где-то недалеко от них, затем настала опять тишина. Вдруг ужасный крик предсмертной агонии нарушил царившее молчание; какая-то тень с быстротою молнии мелькнула мимо входа в пещеру; послышался стук удара тела о скалу — и что-то грузное полетело в пропасть. В необычайном волнения все вскочили на ноги.

— Стойте! — хладнокровно проговорил Марселен, снова появляясь, спокойный и улыбающийся, у входа в пещеру. — Все кончено! Я уже давно заметил подозрительные следы, и не ошибся: шпион открыл ваше убежище. Но теперь он мертв.

— Но он мог быть не один! — вскричал плантатор.

— Я уверен, что он был один! А на будущее, во избежание подобных случаев, я советовал бы вам принять некоторые меры предосторожности и не расставлять часовых вне пещеры: они там не только бесполезны, но и могут помочь врагам открыть ваше убежище.

Совет юноши был немедленно принят, и Дювошель распорядился отозвать часовых; кроме того, отверстие в пещеру было плотно закрыто бамбуковой решеткой и завешено конской попоной. Из предосторожности же решили зажигать факелы только в самом отдаленном конце пещеры.

Устроив все это, наши друзья сели за трапезу, состоявшую из холодного мяса и сухих плодов. Этот обед или скорее ужин, — так как уже было около семи с поло виной часов вечера, продолжался всего минут двадцать. По окончании его Марселен поднялся.

— Вы уходите, господа? — спросил он плантатора и Антрага.

— Разве ты думаешь уже идти? — проговорил Дювошель.

— Да, у меня много дел в эту ночь; время дорого. А вы, господин, останетесь здесь?

— Конечно!

— Но мне кажется, раз я открыл убежище бандитов, это уже бесполезно!

— Кто знает, не выкинут ли они что-нибудь в эту ночь?!

— Правда, возможно и это! Тогда лучше наблюдать за ними. Только, когда вы, господин, будете наблюдать за равниной, направляйте свою трубу к пику Куридао и следите вообще за тем, что будет происходить там; опасность, если она будет, должна прийти с этой стороны!

— А разве убежище Вуду находится там?!

— Поблизости, господин! — коротко ответил юноша и, обратившись к Колету и Антрагу, с поклоном прибавил, — к вашим услугам, господа!

— Мы готовы! — отвечали те, пожали руку Дювошелю и вышли из грота в сопровождении Марселена.

Через несколько минут, по указаниям Марселена, нашедшего более короткую дорогу в горы, они вышли на равнину и достигли хижины, расположенной по дороге в Леоган, хозяин которой был предан Колету. Здесь их ожидали слуги с лошадьми. Они вскочили в седла и направились на плантацию, отдав приказание слугам идти пешком, но держать оружие наготове во избежание нападения.

Глава XVIII

Мена

Мы возвратимся теперь несколько назад, чтобы объяснить читателю, что делал Марселен, расставшись с Флореалем, до свидания с Дювошелем в гроте Черных гор. Мы оставили его идущим через Артибонитский лес. Довольный, что счастливо вырвался из рук царя Вуду, он быстро шел по лесу, обдумывая, как лучше всего исполнить данное ему поручение. Вдруг, недалеко уж от Леоганской дороги, кто-то окликнул его на креольском наречии.

— Куда ты спешишь, мой милый?

Юноша вздрогнул от радости, узнав голос матери. Действительно, это была она. Зная гораздо лучше сына о тех опасностях, которые грозили ему, старая негритянка не могла удержаться от беспокойства и решила, не говоря никому, идти в Артибонитский лес в надежде встретить там сына. После первых поцелуев и объятий, которыми обменялись нежно любившие друг друга мать и сын, он посадил старую негритянку у подножия дерева и стал подробно рассказывать о своих делах. Внимательно выслушав сына и дав ему подкрепиться несколькими глотками водки, которую она принесла с собою, она спросила: — Что же ты теперь думаешь делать?

— Право, я и сам не знаю, — нерешительно ответил юноша, — сама видишь, какое щекотливое положение.

— Положим, — проговорила негритянка, — но все — таки не отчаивайся. Знаешь пословицу — «Если змея не хочет быть раздавленной, она не должна выползать на большую дорогу!»

Добрая женщина имела несчастную привычку приплетать к своему разговору, кстати и не кстати, поговорки и пословицы, подобно Санчо Пансе, знаменитому оруженосцу «рыцаря печального образа».

Откровенно говоря, Марселен ровно ничего не понял из этой пословицы, но не решался сказать это матери, боясь огорчить ее. Последняя улыбнулась.

— Дорогой мой, — сказала она, — знаешь, «собака о четырех ногах, а все — таки не может разом идти по четырем дорогам»! Я хочу этим сказать, что нужно не только быть храбрым и честным, но и ловким. Вот мне хочется дать тебе один полезный совет.

— Говори, говори, мама! — отвечал юноша.

— Видишь ли, постарайся как-нибудь незаметно дойти до Порт — о — Пренса и там повидай во дворце президента республики!

— Генерала Жефрара! — вскричал юноша с удивлением, смешанным со страхом, который питают почти все негры к представителям высшей власти.

— Его самого, — спокойно заметила негритянка, — президент очень добр и желает добра родине; он доступен для всех: явившись к нему, ты передай ему без утайки все, что сообщил мне.

— Я не смею, мама!

— Ты должен сметь! Иначе, если он узнает о заговоре от кого-нибудь другого, — а он, рано или поздно, наверное, узнает это, — тебе несдобровать, так как и тебя заподозрят в соучастии.

— Правда, мама! Хорошо, я пойду к президенту! Но как же мне быть с письмом к полковнику Бразье?

— Очень просто, — отдай его президенту.

— А если Флореаль — Аполлон спросит об ответе?

— Не беспокойся, сынок: Бог надоумит тебя; Он ведь никогда не оставляет честных людей.

— Хорошо! Теперь скажи еще, как мне быть с поручением Флореаля к барышне?

— Я уж говорила тебе, что ты должен рассказать все президенту, сообщи и об этом, а он научит, что делать дальше. Со своей стороны, я беру на себя предупредить об этом нашего господина.

— А ты, разве, знаешь, мама, где он находится теперь?

— У него нет от меня секретов!

— Правда, глупо было и спрашивать!

— Теперь все?

— Все, мама! — проговорил юноша с облегченным вздохом.

— Так иди же скорее в Порт — о — Пренс, а я подожду тебя на дороге в Черные горы.

— Прощай, мама! — печально проговорил юноша.

В своем неведении света Марселен представлял себе опасность, ожидающую его в Порт — о — Пренсе, несравненно большею, нежели та, в которой он находился, вступив в общество Вуду. Он нежно обнял мать, как бы не надеясь больше ее видеть, и бегом направился к Порт — о — Пренсу. Он уже считал себя погибшим и решил принести в жертву свою жизнь.

Старая негритянка долго следила взглядом за сыном, потом, когда он скрылся из виду, медленно пошла по Леоганской дороге.

Когда она, в свою очередь, удалилась на достаточное расстояние, ветви густого мастикового кустарника, росшего в нескольких шагах от того места, где беседовали мать с сыром, тихонько раздвинулись, и оттуда осторожно показалась сначала голова, потом плечи, наконец выпрыгнул и весь человек. Это был старый Конго Пелле, шпион Вуду. Бросив кругом подозрительный взгляд, он пробормотал.

— О чем это они так долго здесь разговаривали? К несчастью, я был слишком далеко от них, чтобы что — либо слышать… Я сильно подозреваю, что эта старая хрычовка науськивала своего сына. Уж не изменил ли он нам?..

В это время чья-то тяжелая рука опустилась на плечо шпиона. Он быстро обернулся. Перед ним стоял Флореаль — Аполлон.

— Что ты тут делал? — спросил его царь Вуду, устремляя на него подозрительный взгляд.

— Я подстерегал! — сухо отвечал тот.

— Кого же?

— Марселен и мать его о чем-то беседовали здесь!

— А! О чем же?

— Я не мог разобрать; они разговаривали шепотом.

— Дурак!

— Я разобрал только одно слово, царь Вуду, Марселен произнес слово «Порт — о — Пренс», а мать ответила ему: «Хорошо».

— И это все?

— Все!

Флореаль — Аполлон рассмеялся.

— Тогда я снова повторяю тебе, что ты дурак!

— Почему же?

— Да потому, что я приказал Марселену идти в Порто — Пренс, да и вообще Марселен не может быть изменником: он носит на руке священный знак наших главных вождей, Пурра.

Конго Пелле поднял голову.

— Ты сомневаешься? — спросил царь Вуду.

— Нет, но, в свою очередь, выслушай меня, царь Вуду! Твое доверие к этому человеку погубит тебя и нас вместе с тобой. Я это предчувствую. Еще одно слово: позволь мне следить за ним.

— С какою целью?

— Я прошу тебя!

— Хорошо, только предупреждаю тебя, что это напрасно.

— Увидим! — проговорил Конго Пелле и устремился по следам юноши, а Флореаль — Аполлон направился в лес.

Как ни короток был разговор между двумя Вуду, но он дал возможность Марселену опередить значительно Конго Пелле, и последний едва ли мог догнать его до прибытия в Порт — о — Пренс.

Глава XIX

У президента республики Гаити

Человек, одетый в полную генеральскую форму, сидел перед массивным бюро из дерева акажу, обложенный книгами и бумагами, и что-то писал. Возле него на стуле находилась парадная шляпа, украшенная плюмажем, вместе с белыми перчатками. Сама комната была убрана богато, но несколько беспорядочно. Это был кабинет президента республики в его дворце, в Порт — о — Пренсе. А человек, сидевший за бюро и писавший, был президент, генерал Жефрар. Ему было тогда 45–60 лет. Я говорю так потому, что среди гаитян немногие знают свои лета. По описаниям близко знающих его, он принадлежал к чистокровным африканцам, но крупные губы, орлиный нос и живость взгляда заставляли подозревать его в родстве с сынами Исаака и Измаила. С интеллектуальной стороны это был вполне образованный, умный человек, искренно желавший добра своей родине.

Склонившись над бюро, наморщив брови, президент быстро писал, вполголоса прочитывая написанное и тщательно исправляя свою работу, в которую, казалось, он ушел всеми помыслами души. Иногда он останавливался, поднимал голову и минуты на две откладывал перо с задумчивым видом. Затем снова принимался за работу с прежним жаром. Наконец работа была окончена. Со вздохом облегчения он собрал бумаги и, еще раз внимательно прочитав их, запер в бюро.

Пробило три часа. Президент позвонил.

Дверь открылась, и на пороге ее почтительно вырос слуга.

— Кто сегодня дежурные адъютанты? — спросил его президент.

— Полковники Бразье, Пти — Жуайе и Доден, ваше превосходительство!

— Позовите полковника Бразье!

— Виноват, ваше превосходительство, полковник Бразье еще в полдень уехал из дворца и до сих пор не вернулся.

Президент нетерпеливо пожал плечами.

— Тогда позовите полковника Пти — Жуайе!

Слуга молча поклонился и исчез. Через минуту явился полковник.

— Возьмите, полковник, эти декреты, — обратился к нему президент, подавая пачку бумаг, — и немедленно отправьте в типографию, чтобы их можно было бы сегодня расклеить по городу. Необходимо, чтобы жители Порт — о — Пренсе как можно скорее узнали об их содержании.

— Слушаю, генерал! — и полковник, взяв с собой бумаги, вышел.

Через несколько минут дверь в кабинет снова отворилась.

— Что вам нужно, Пьерре? — спросил президент, увидев вошедшего слугу.

— Ваше превосходительство, — отвечал черный слуга, — в приемной вас дожидается какой-то бедняга негр, который говорит, что ему нужно вас видеть.

Пьерре, несмотря на свою принадлежность к черной расе, считал себя выше обыкновенных негров и потому относился к ним покровительственно.

— Знаете ли вы его?

— Немного знаю, ваше превосходительство! Это Марселен — доверенный слуга господина Дювошеля, богатого плантатора в Херемпе. Кажется, он честный малый и предан своему господину.

— А вы не знаете, что ему нужно от меня?

— Не знаю, ваше превосходительство, он желает с вами переговорить с глазу на глаз.

— Хорошо, пусть он войдет!

Президент надел шляпу, взял перчатки и, опустившись в кресло, стал небрежно играть темляком своей сабли. Вошел Марселен. Юноша, которого мы видели раньше таким храбрым и решительным, теперь дрожал как лист. Не смея поднять глаз, согнувшись в смиренной позе, он медленно подошел к президенту, бормоча дрожащим от страха или от уважения, а может быть, от того и другого вместе голосом.

— Ваше превосходительство… ваша милость…

— Называй меня просто господином, мальчик, — добродушно проговорил генерал. — Мне сказали, что ты находишься на службе у Дювошеля. Это он послал тебя ко мне?

— Нет, ваше превосходительство… то есть, господин, не он!

— Кто же тогда?

— Моя мать!

— Как твоя мать?!

— Да, то есть, нет, ваше превосходительство… виноват, господин! — и он робко протянул правую руку, в которой было запечатанное письмо.

— Что это такое, мальчик? — с улыбкою спросил президент.

— С вашего позволения, ваше превосходительство, письмо!

— Ко мне?

— Да, ваше превосходительство… то есть нет, господин, к полковнику Бразье!

— Тогда ему нужно и отдать его!

— Но мать моя посоветовала мне отдать это письмо вашему превосходительству, — отвечал юноша, обрадованный добродушным тоном генерала.

Президент внимательно посмотрел на него; этот осмотр был, вероятно, благоприятен для юноши, потому что Жефрар мягко продолжал:

— От кого же ты получил это письмо?

— С вашего позволения, господин… мне его дал Флореаль — Аполлон, царь Вуду!

— Как? — вскричал генерал, вздрогнув и вырвав письмо из рук Марселена. — Ты говоришь — царь Вуду?!

— Да, ваше превосходительство!

Президент прошелся по кабинету с задумчивым видом, потом подошел к юноше.

— Сядь здесь, мальчик, — проговорил он, — ты, вероятно, устал, так как тебе пришлось совершить длинный путь?

— Да, ваше превосходительство, я пришел от пика Куридас!

Генерал открыл дверь кабинета, вполголоса переговорил о чем-то с офицером, бывшим в соседней комнате, и вручил ему письмо, потом вернулся к Марселену, все еще стоявшему посреди кабинета.

— Теперь, мой мальчик, — проговорил он, — расскажи мне, как ты получил это письмо от Флореаля — Аполлона.

— Боюсь, что это будет очень длинно, ваше превосходительство!

— Ничего, мой мальчик, рассказывай; у нас есть время.

Марселен, которому добрый тон генерала вернул обычное хладнокровие, рассказал без утайки о всех своих похождениях, кончая разговором с матерью.

— Теперь, когда я исполнил свой долг, — простодушно прибавил он, — я чувствую, ваше превосходительство, что у меня с груди свалилась огромная тяжесть.

— Ты — храбрый мальчик, — сказал ему президент, дружески кладя руку ему на плечо, — я награжу тебя.

— Я не заслужил награды, господин, — отвечал юноша, — так как исполнял только свой долг.

В это время дверь отворилась и вошел полковник Доден.

— Ну?! — спросил президент, быстро поворачиваясь к нему.

— Извольте, ваше превосходительство! — с этими словами полковник подал президенту письмо и листок бумаги, который тот быстро пробежал глазами и спрятал под мундир.

— Я доволен вами, полковник! Но только ни слова никому, что вы узнали из этого письма, — прибавил он, сверкнув глазами. — Вы отвечаете головой; ваша карьера и ваша жизнь зависят от молчания. Поняли?

Полковник молча поклонился и вышел. Президент вернулся к Марселену, который, совершенно оправившись от смущения, с детским любопытством разглядывал богатую обстановку кабинета.

— Слушай! Ты, кажется, смышленый мальчик? Запомни же, что никто, даже твой господин и твоя мать, не должны знать, что ты был здесь и говорил со мной. Слышишь?

— Слышу, господин, — отвечал юноша с тонкой улыбкою, — а вы спасете маленькую Марию?

— Я постараюсь сделать все, что могу, чтобы спасти ее. Кстати, возьми это письмо, оно мне больше не нужно.

Марселен взял письмо и повернулся, чтобы уйти.

— Постой, ты говорил, что Флореаль — Аполлон просил свидания с твоей молодой госпожой?

— Не с нею, ведь он убил ее, а с ее сестрой, госпожой Анжелой! Но теперь я ничего не скажу ей, будьте спокойны, господин.

— Напротив, ты не только передашь ей просьбу, но пойдешь с ней на это свидание.

Марселен взглянул на президента с удивлением.

— А если он убьет ее? Флореаль ведь настоящий зверь!

— Ей не будет угрожать никакая опасность, ручаюсь тебе, — отвечал президент, — только бы это свидание состоялось в назначенное время, иначе я не отвечаю ни за что.

— В таком случае, я постараюсь убедить ее!

— Мало того, если будет нужно, ты можешь сказать ей, только ей одной, — ты понимаешь меня? — что я, генерал Жефрар, желаю этого свидания!

— Хорошо, господин!

— Хорошо, теперь иди!

— А что же мне делать с этим письмом? — спросил нерешительно Марселен, вертя в руках возвращенное письмо Флореаля.

— Отдай его полковнику Бразье, которому оно адресовано! — с улыбкой отвечал генерал.

— А, понимаю! — проговорил, смеясь, юноша.

— А если ты получишь от полковника ответ…

— Я должен показать его вам, господин! — со смехом прервал его юноша.

— Да, до свидания, мальчик!

Марселен поклонился президенту и вышел из кабинета. Слуга, который ввел его к президенту, проводил его до выхода и по дороге все пытался расспрашивать о целях его визита к генералу. Но юноша благоразумно уклонился от разговора с ним и вышел на улицу. Здесь, едва он отошел на несколько шагов от дома президента, как столкнулся лицом к лицу с двумя людьми, которые, казалось, поджидали его за углом. Один из них был в офицерской форме, другой — Конго Пелле. Юноша без всякого смущения остановился перед ними и с улыбкою спросил:

— Это ты, Конго? Что ты тут делаешь?

— Видишь, прогуливаюсь, а ты?

— Я здесь по делу. Кстати, не можешь ли ты оказать мне услугу, ты ведь знаешь город?!

— Говори!

— Вот уже целый час я кружу по городу, не зная, как мне отыскать одного офицера, к которому я имею письмо.

— А что же ты делал в доме президента, откуда ты вышел сейчас?

— Я ходил туда узнать адрес этого офицера, но там сказали, что он вышел в полдень и с той поры еще не вернулся.

При этих словах сопровождавший Конго Пелле офицер обратился к юноше:

— Ты ищешь не полковника ли Бразье?

— Точно так, господин, — отвечал Марселен с самым добродушным видом, вежливо кланяясь ему, — если вы будете так добры, что скажете, где его мне найти, я буду вам очень благодарен!

— Я сам и есть полковник Бразье! — с важностью заявил офицер.

— Уверены ли вы в этом, господин? — спросил его Марселен.

Полковник рассмеялся.

— Совершенно уверен, — ответил он, — что же ты хочешь передать мне?

— Письмо!

— Так давай его сюда.

Юноша молчал.

— Ты отказываешься? — нетерпеливо вскричал полковник.

— Нет, господин, совсем не то! Я только боюсь ошибиться, вот и все; впрочем, — наивно прибавил негр, — если письмо к вам, вы должны знать, от кого оно.

— Без сомнения.

— От кого же?

— От Флореаля!

— Верно! — с этими словами юноша вынул из кармана письмо и подал его полковнику. — Вот оно. Вы знаете, я ведь жду ответа.

— Как ответа?

— Флореаль настоятельно просил у вас ответа.

— Какая неосторожность! — пробормотал офицер, распечатывая письмо и пробегая его глазами.

Но вдруг лицо его прояснилось и, ударив юношу по плечу, он вскричал:

— Прекрасно, подожди немного, я сейчас дам ответ! Это из наших, — прибавил он, обращаясь к изумленному Конго Пелле, — на него можно положиться!

— Что за дьявол, — пробормотал негр, бросая угрюмый взгляд на Марселена, — все питают к нему полное доверие, а мне он кажется подозрительным! Кто же ошибается? Гм, посмотрим!

— Подожди там, мальчик, выпей пока водки, — проговорил полковник, указывая на харчевню в нескольких шагах от места, где они находились, — ты скоро получишь ответ!

С этими словами он покинул двух негров и быстро направился ко дворцу, где и скрылся.

— Хочется выпить водки, — проговорил Марселен, — да денег нет.

— У меня есть, — отвечал Конго Пелле, — пойдем.

Между тем полковник Доден, скрывшись за портьерой одного из окон дворца, незаметно наблюдал за этой сценой.

Марселен пошел в харчевню вместе со старым негром, обдумывая способ, посредством которого он мог бы сообщить президенту о содержании ответного письма полковника Бразье. Его сильно стесняло присутствие Конго Пелле. Он инстинктивно чувствовал, что старый негр относится к нему подозрительно и не упустит его из виду. Стало быть, нужно придумать какую-нибудь хитрость, но какую? Конго Пелле ведь и сам был не глуп!

Тщетно ломая голову над этим вопросом, юноша последовал за старым негром в харчевню, которая представляла из себя жалкую ахупу, дымную, грязную, где собралось человек сорок пьяниц: негров, мулатов и метисов. Все это хохотало, орало песни и спорило. Новоприбывшие скоро замешались в толпе. Минут с двадцать они пили уже водку (тафию) полными стаканами, когда на пороге появился полковник Бразье и сделал Марселену знак подойти к нему. Последний не заставил повторять приглашение.

— Вот мой ответ, — проговорил офицер, подавая письмо, — спрячь его хорошенько и смотри никому не давай, иначе ты погиб!

Юноша с дрожью принял конверт.

— Господин, — жалобно проговорил он, — вы не захотите причинить зло бедному негру.

— Ну хорошо, я только предупредил тебя!

— Не бойтесь, полковник, — вмешался в разговор Конго Пелле, — я отвечаю вам, что письмо придет по своему назначению.

— О, если Конго желает быть со мною, — проговорил Марселен с добродушным видом, — я могу быть спокоен.

— Мы пойдем вместе! — заметил старый негр с сардонической улыбкой.

— Тем лучше, — проговорил офицер, — а теперь вот вам деньги, пейте, веселитесь, только не напивайтесь допьяна.

С этими словами полковник дал юноше несколько мелких монет и удалился, еще раз напомнив об осторожности. Негры вернулись на свои места. Естественно, что тафия не замедлила оказать на них свое действие, и вскоре их пьяные крики примешались к крикам прочих пьяниц.

Когда негры разгорячены винными парами, первым желанием их является танцевать бамбулу, вторым — петь.

Несмотря на все свои подозрения, Конго Пелле, питавший, подобно всем своим соотечественникам, большую слабость к водке, не мог удержаться от искушения и вскоре оказался совершенно пьяным. Марселен же, напротив, стараясь, по — видимому, подражать своему товарищу, пил очень умеренно и сохранил все свое хладнокровие. А распивая водку и крича песни, он заметил, что один из посетителей харчевни, окружавших их, глядел на него как-то особенно странно и делал ему незаметные знаки; вглядевшись пристальнее, юноша узнал в нем Пьерре, того доверенного слугу, который ввел его к президенту Жефрару.

— Ну, теперь давай танцевать, — проговорил он, обращаясь к старому негру.

— Дело! — заметил Конго Пелле пьяным голосом, едва держась на ногах, и они пошли на улицу.

— Эй, не одолжит ли мне кто-нибудь свою шляпу? — крикнул Марселен.

— Я! Я! Я! — разом отвечало несколько голосов.

Юноша, как бы случайно, взял шляпу, которую протягивал, между прочими, слуга президента, повертел ее в руках и возвратил хозяину.

— Нет, эта слишком хороша для меня, — проговорил он, подмигивая слуге, и взял другую.

Слуга с досадою, заставившею всех негров прыснуть от смеха, надел свою шляпу и вскоре скрылся в толпе посетителей харчевни.

— Ну, что же танцы? — проговорил Конго Пелле коснеющим языком.

— Танцуй ты, брат Конго, — отвечал Марселен, — а я лучше спою!

— Идет! — пробормотал пьяница, окончательно ослабевший от громадного количества поглощенного им спирта.

Марселен сел на скамью и звучным голосом запел одну веселую креольскую песенку, между тем как Конго, к которому присоединилось еще несколько любителей танцев, пытался выделывать какие-то замысловатые па, но ослабевшие ноги плохо его слушались.

Во время пения Марселен вдруг почувствовал, что кто-то слегка дотронулся до его плеча; он повернул голову. Сзади стоял Пьерре. Незаметно подмигнув, слуга быстро вложил ему в руку бумагу, которую юноша поспешил сейчас же спрятать за пояс, и удалился.

Марселен был доволен, он дал возможность президенту прочитать ответ полковника Бразье и получил его назад, не возбудив подозрения своего товарища.

Между тем танец продолжался. Толпа танцоров все увеличивалась; но Конго Пелле, совершенно запыхавшийся, принужден был остановиться. Марселен, сидя на скамье, безучастно смотрел на танцы, держа во рту огромную сигару и прихлебывая маленькими глотками водку.

Конго Пелле приблизился и, ударив его по плечу, вскричал:

— Что, ты спишь, что ли?

Юноша вздрогнул.

— Нет, — отвечал он, — я пью!

— Приятно пить, но нельзя забывать и о деле.

— Верно, чего же ты хочешь?

— Э! — засмеялся негр. — Я думаю, что пора нам и отправляться в путь!

— Пойдем! — просто отвечал Марселен.

Они покинули харчевню и вскоре вышли в открытое поле.

— Послушай, — проговорил через некоторое время юноша, — ты не доверяешь мне?

— Я?! — вскричал старый негр.

— Да. Я заметил это, и теперь я хочу доказать, что ты не прав; вот письмо полковника, отдай его сам Флореалю!

Конго Пелле с недоумением взглянул на него.

— Ты смеешься надо мною!

— Нет, Конго, я говорю тебе правду!

— Ты согласен отказаться от этого письма?

— Да, вот оно, можешь его взять!

— Но зачем же?

— Затем, что я не желаю больше сносить твои подозрения! Бери письмо и отправляйся своей дорогой, а я пойду своей! Ты получишь от Флореаля справку на мой счет; он хорошо знает меня! Увидишь, что он ответит!

С этими словами с видом оскорбленной невинности юноша бросил письмо к ногам Конго Пелле и быстро удалился.

Старый негр долго смотрел ему вслед, затем наклонился поднять письмо и задумчиво пробормотал:

— Тут что-то неладно!

Конго, несмотря на свою хитрость, не подозревал, что был жестоко обманут юношей, почти мальчиком. А тот в это время во всю прыть летел к Черным Горам, довольный в душе, что так искусно выпутался из затруднительного положения. Действительно, трудно было поступить лучше его.

Глава XX

Свидание

Возвратимся теперь к Колету и Антрагу, которые, распрощавшись с Дювошелем, вернулись в сопровождении Марселена на плантацию.

Было уже девять часов вечера. На плантации царила глубокая тишина. Вокруг дома стояла цепь часовых, внимательно прислушиваясь к малейшему шуму в кустах.

Новоприбывших встретил на галерее француз, гость Колета. Поздоровавшись с ними, плантатор спросил о своей сестре. Оказалось, что Анжела, чувствовавшая себя немного слабой, уже полчаса тому назад ушла в свои комнаты.

Трое мужчин вошли тогда в салон и, так как ложиться спать было слишком рано, занялись карточной игрой, которою, несмотря на свои дела, увлекались со страстью. Игра их продолжалась и далеко за полночь.

Что касается Марселена, то вместо того, чтобы войти в дом, он взял за повод трех лошадей и отправился с ними в конюшню. Но, зайдя за цепь часовых и очутившись позади построек, остановился, тщательно обтер соломой двух лошадей, обернул копыта кусками кожи и привязал их к кустам бавольника, а третью лошадь проводил в конюшню. После этого он отправился в дом, прямо в комнаты Анжелы. Подойдя к двери, юноша нерешительно остановился и некоторое время стоял, не зная, что предпринять, наконец он тихо ударил два раза в дверь.

— Войдите! — тотчас же раздался приятный голос.

Он открыл дверь и вошел. Молодая девушка лежала или, скорее, полулежала, а в ногах ее сидела мать Марселена.

— Добрый вечер, Марселен, — проговорила она с печальной улыбкою, не ускользнувшей от внимания юноши, — войдите, мой друг, вы видите, что я ожидаю вас?

— Вы меня ожидаете? — отвечал с изумлением Марселен.

— Да, ваша мать все рассказала мне.

— Тем лучше, так как я не знал, как приступить к этому щекотливому делу.

— Я так и думала об этом и решила предупредить тебя! — сказала старая негритянка.

— И, конечно, вы отказываетесь идти на это свидание? — заметил он.

— Напротив, мой друг, — с живостью отвечала она, — я принимаю его.

— Боже мой, но вы, верно, не подумали о последствиях этого опасного поступка! Позвольте вам объяснить…

— Ни слова, мой друг, — отвечала она, — мое решение неизменно.

— Но это невозможно!

— Почему же?

— Да потому, — с силою отвечал он, — что этот человек — зверь, он убьет вас!

— Вы думаете, Марселен?

— Если бы вы видели его дьявольскую усмешку, с какой он давал мне это поручение, вы бы не говорили так!

— Но какие же цели могут быть у этого человека?

— Я их не знаю, но во всяком случае эти цели нечестные. Поэтому я умоляю вас не отдаваться в его руки!

Молодая девушка, казалось, размышляла; Марселен тоскливо следил за выражением разных чувств, которые сменялись на ее лице; он уже надеялся, что убедил ее. Но, увы! Надежда обманула его. Молодая девушка решительно проговорила, протягивая свою крошечную ручку Марселену.

— Да будет воля Божья, друг! Ведь вы пойдете со мною?

— Да. Но что я один могу сделать?! Я могу только положить за вас свою жизнь, и то без надежды спасти вас.

— Откажитесь от этого свидания, милая госпожа! — проговорила просительным тоном старая негритянка.

— Нет, — решительно отвечала девушка, — так нужно; это единственное средство спасти мою бедную племянницу, каковы бы ни были для меня последствия.

Двое слуг с отчаянием поникли головами, понимая бесполезность дальнейших упрашиваний.

— Вы никому не говорили об этом свидании? — спросила девушка после некоторого молчания.

— Никому!

— Хорошо! Все ли готово?

— Все!

— Можете ли вы проводить меня так, чтобы мы не были замечены часовыми?

— Могу!

— Тогда пойдемте, уже время! — проговорила она, поднимаясь с места.

Негритянка бросилась к ней с объятиями.

— Мужайтесь, госпожа, — прошептала она на ухо ей, обнимая ее, — друзья бодрствуют с вами!

— Что вы хотите этим сказать?

— Шш! — прошептала негритянка, приложив палец к губам, и громко продолжала — Я останусь здесь, чтобы отвечать вашему отцу в случае, если он постучит в дверь.

Молодая девушка с улыбкой обняла ее, потом обратилась к Марселену.

— Идем! — сказала она.

Они вышли. В коридоре было темно и пусто. Вместо того чтобы идти обыкновенной дорогой, Марселен повернул налево и вышел на лестницу, которая вела в помещение прислуги. Анжела следовала за ним, тщательно закутавшись в черный плащ и надвинув на лицо капюшон. Несмотря на все свое мужество, молодая девушка не могла удержаться от некоторого страха. Она нисколько не сомневалась в тех опасностях, которым подвергалась в своей попытке спасти племянницу. Только глубокое чувство к маленькой девочке, попавшей в руки этого чудовища, заставляло ее идти на свидание.

Благодаря предосторожностям, принятым Марселеном, они благополучно проскользнули через цепь часовых и незамеченными добрались до того места, где юноша оставил лошадей. Здесь он помог своей госпоже сесть в седло и, взяв обеих лошадей за повод, повел их по тропинке к Леоганской дороге. После этого он и сам вскочил на лошадь и, поместившись справа от Анжелы, тихо сказал:

— Госпожа, мы вскоре будем у Флореаля. Единственное средство держать этого бандита в уважении, это не показывать своего страха! Старайтесь в разговоре с ним не упрекать его и не произносить оскорбительных слов; держитесь вообще спокойно!

— Попытаюсь! — отвечала она дрожащим голосом.

— Если вы колеблетесь или чувствуете страх, то лучше отказаться от вашего намерения.

— Нет, — решительно ответила она, — моя судьба в руках Божиих! Господь не оставит меня!

— Как угодно, — пробормотал юноша, — со своей стороны, я могу только сказать, что я дам скорее себя убить, чем позволю Флореалю нанести вам хоть малейшее оскорбление!

— Благодарю вас, мой добрый Марселен! Я знаю вашу преданность мне! Но едем, так как уже становится поздно!

— Едем, если вы этого требуете! — ответил тот мрачным голосом.

Благодаря предосторожности Марселена, обернувшего копыта лошадей кожей, они бесшумно двигались вперед, несмотря на быструю езду. Серебристые лучи луны лили потоки бледного света на стихшую землю и придавали что-то фантастическое картине ночи. Наши спутники ехали полчаса, не обменявшись ни одним словом.

Недалеко от Леогана Марселен свернул влево и поехал по проселочной дороге, окаймленной двумя рядами толстых деревьев и ведшей к горам. Молодая девушка чувствовала себя разбитой; тяжелое дыхание вырывалось из ее груди.

— Скоро ли мы придем? — спросила она.

— Через несколько минут!

— А вы будете около меня, Марселен? — пробормотала молодая девушка, наклоняясь к самому уху Марселена.

— Что бы ни случилось, госпожа, — ответил преданный слуга, — я не покину вас!

— Я рассчитываю на вас! Однако, должно быть, близко место свидания?

— Мы уже прибыли к нему! — сказал Марселен, остановив лошадь.

— Но здесь никого нет? — проговорила молодая девушка, бросая кругом беспокойный взгляд. В это время они находились на перекрестке среди поляны, окруженной высокими деревьями.

— Вы ошибаетесь! — раздался грубый голос.

Из ближайших кустов всего в трех шагах от наших спутников поднялась человеческая фигура. Анжела узнала в ней Флореаля — Аполлона. Ужасный царь Вуду, одетый в прежний костюм, стоял перед ней, неподвижный и мрачный, скрестив на груди руки, и устремив на дрожащую креолку свой холодный, сверкающий взгляд серо — зеленых глаз, словно желая магнетизировать ее.

— Я прибыла по вашему приглашению, сударь, — отвечала молодая девушка, подавляя легкую дрожь, невольно появившуюся у нее от страха, — что имеете вы сказать мне?

— Прежде всего, скажу, что очень неудобно разговаривать, когда один из собеседников верхом, а другой пеший, — с иронией проговорил тот, — потрудитесь сойти с лошади и последовать за мной на несколько шагов в сторону, ваш провожатый постережет в это время лошадей.

— Вы забываете о наших условиях, Флореаль, — с живостью проговорил Марселен, — я ничего не имею против того, чтобы барышня сошла с лошади и разговаривала бы с вами, но не позволю удаляться с ней!

— Что болтает этот дурак?! — свысока проговорил Флореаль. — Кажется, он ставит какие-то условия?!

— Я не ставлю никаких новых условий, — твердо проговорил Марселен, — но требую, чтобы вы исполняли данное мне слово!

— Берегись! — с угрозой пробормотал Флореаль.

— Я ничего не боюсь, вы знаете, легко ли меня испугать! Барышня согласилась прийти сюда потому, что я поклялся не покидать ее ни на одну минуту. Впрочем, мне кажется, вы не имеете ничего сказать ей, чего бы я не мог слушать. Решайте же! Даю вам две минуты на размышление.

— Постой же, проклятая собака, — пробормотал Флореаль, бросая яростный взгляд на юношу, — я еще найду тебя!

— Очень может быть, — смеясь проговорил Марселен, — но теперь не об этом идет речь. Решайте скорее, принимаете ли вы наши условия или нет?

— Принимаю, так как мне больше ничего не остается другого, и пусть ад проглотит тебя, презренный! — с яростью вскричал Вуду.

Юноша спокойно спрыгнул с лошади, затем помог своей спутнице сделать то же самое и, привязав обеих лошадей к дереву, подошел с Анжелой к Флореалю, по — прежнему неподвижно стоявшему в кустах.

— Так, — заметил он, — теперь все в порядке! Говорите же с барышней о своих делах и не обращайте никакого внимания на меня; я не имею привычки вмешиваться в то, что меня не касается.

С этими словами он отступил шага на два и, скрестив на груди руки, стал спокойно ожидать, не спуская глаз с собеседников.

— Я готова вас слушать, сударь! — произнесла молодая девушка голосом, которому она тщетно хотела придать твердость. — Только говорите, пожалуйста, скорее, что вы имеете сообщить мне, время не ждет; я далеко нахожусь от дома и не хочу, чтобы там заметили мое отсутствие.

— Конечно, ведь, это могло бы компрометировать вас, — с иронией заметил негр, — да и в самом деле, что можно подумать о молодой девушке хорошего воспитания, которая глухой ночью летит на свидание с бандитом?! Ведь так называют меня ваши друзья, сударыня?

— Разве только для этого вы просили меня прийти сюда? — спросила Анжела тоном оскорбленного достоинства, невольно тронувшим ее собеседника.

— Нет, — быстро ответил он, — для другого!

— Я жду!

Флореаль пристально глядел на нее некоторое время, потом насмешливо спросил:

— Вы очень любили свою сестру?

— Мое присутствие служит доказательством этого.

— А дочь ее тоже любите?

— Увы! Как свою собственную. Бедный ребенок!

— Это хорошо — проговорил он, смеясь, — надеюсь теперь, что мы скоро столкуемся с вами.

— Я и пришла сюда для этого!

— Прежде всего, — воскликнул он, бросая на собеседницу дикий взгляд, — вы должны убедиться, что никакая человеческая сила не может вырвать вашу племянницу из моих рук и изменить назначенную ей судьбу, если я не захочу этого.

— Знаю, иначе бы я и не пыталась говорить с вами!

— Прекрасно, — продолжал он с прежней иронией, — какая, подумаешь, трогательная вещь — братская любовь!

— Вы издеваетесь надо мной, сударь? — проговорила молодая девушка, отступив на шаг.

— Ну, ну, не волнуйтесь, барышня, будем говорить спокойнее!

— Каковы ваши условия?

— Вы сейчас узнаете их, время еще терпит!

Молодая девушка с гневом топнула ногой; страх ее окончательно исчез.

— Слушайте, сударь, — проговорила она, — лучше скорее кончить это дело!

— Вы хотите этого? Хорошо, пусть будет по — вашему. Ведь это и мое живейшее желание, — ответил он с насмешливой улыбкой.

— Я предлагаю вам!..

— Посмотрим!

— Вы знаете, мой брат богат.

— Я знаю цифру его состояния даже лучше, нежели сам он, — проговорил он смеясь, — дальше!

— Назначьте сами сумму, какую вы желаете, и как бы она ни была велика, ее выплатят вам, даже если бы нам пришлось при этом превратиться в нищих! Назначайте же!

Флореаль — Аполлон слушал ее, не прерывая, устремив на нее странный взгляд. А когда она кончила, сделал шаг вперед и, отчеканивая каждое слово, произнес.

— Итак, вы соглашаетесь отказаться в мою пользу от всего своего состояния?

— Без всякого колебания и сожаления, только бы спасти несчастное дитя! Да, сударь, клянусь вам в этом! — воскликнула девушка.

— О, тогда дело улаживается само собою, отвечал он, смеясь, — если вы решаетесь на такую большую жертву, то, наверное, не откажетесь от того, что я предложу вам!

— Говорите цифру!

Флореаль — Аполлон покачал отрицательно головой, устремив в то же время на девушку такой взгляд, что она против воли покраснела и опустила глаза.

— Я желаю вовсе не денег, — проговорил он, — к чему мне все ваше состояние, если я буду гораздо богаче вас, когда только захочу?!

— Чего же вы хотите тогда? — проговорила девушка, внутренне содрогнувшись от ужаса и начиная догадываться, к чему клонит свои речи негодяй.

— Чего я желаю? — глухо повторил тот.

— Да, говорите!

— Хорошо, я хочу сделать обмен!

— Я не понимаю вас.

— Сейчас объясню, — со смехом проговорил он, — я согласен возвратить ребенка его отцу только при одном условии…

— Именно?

— Вот оно, — грубо проговорил он шипящим голосом, — я хочу, чтобы вы заменили свою племянницу!

При этом возмутительном предложении молодая девушка встала, как вкопанная; она подумала сначала, что ослышалась; до того невероятным казалось ей это предложение.

— Что вы хотите сказать этим? — сказала она с ужасом, отступая на несколько шагов.

Флореаль — Аполлон бесстрастно продолжал.

— Я хочу этим сказать, чтобы вы заменили ребенка и последовали за мною в горы, где вы будете жить со мною. Кажется, я ясно выразился на этот раз.

— О! — вскричала она с невыразимым чувством отвращения, откидываясь назад, — скорее смерть, чем такой позор.

При этом ужасном оскорблении, брошенном ему так решительно девушкой в лицо, черты царя Вуду судорожно передернулись, лицо внезапно приняло серовато — пепельный цвет, чем выражается бледность у негров, беловатая пена выступила в углах толстых губ.

— Несчастная! — с яростью вскричал он, устремляясь к ней.

Молодая девушка испуганно откинулась назад.

— Боже мой, — пробормотала она, разражаясь слезами, — как умилостивить этого человека?!

— Меня умилостивить? — повторил тот с циничным смехом. — Однако пора кончать это дело; пойдем за мною в горы, там ты получишь свою племянницу!

— Сжальтесь! — вскричала она, кидаясь к нему в ноги и с мольбою простирая руки, — сжальтесь надо мною; мой брат всегда любил вас; ведь вы его молочный брат!

— Говори за себя! — вскричал он, грубо отталкивая ее от себя. — Я ненавижу твоего брата!

Молодая девушка сразу вскочила на ноги, глаза ее засверкали, как молния; черты лица приняли непреклонное решение.

— Вы не хотите мне отдать мою племянницу? — быстро спросила она.

— Прежде всего я хочу, чтобы ты следовала за мной, а там мы увидим, — с усмешкой проговорил он, хватая ее за левую руку, — пойдем, теперь ты моя!

Быстрым движением Анжела вырвалась из объятий бандита.

— Подлец, — вскричала она, — назад, собака, я презираю тебя, презренный! — и она плюнула ему в лицо.

Флореаль заревел от ярости, как раненый тигр, и, выхватив кинжал, бросился на девушку, неподвижно стоявшую в нескольких шагах от него.

Казалось, она погибла. Сознавая неравенство сил, она не пыталась даже бороться и, подняв глаза к небу, мысленно поручала себя Богу, который один мог спасти ее.

Глава XXI

Неожиданный заступник

Вдруг, прежде чем Флореаль — Аполлон мог приготовиться к защите, Марселен, остававшийся до сих пор бесстрастным зрителем происходившей перед ним сцены, бросился на него и так стремительно, что негр, захваченный врасплох, принужден был отскочить на несколько шагов и бросить кинжал, который юноша поспешил подхватить и засунул себе за пояс. Потом, храбро встав перед полубесчувственной молодой девушкой и останавливая жестом короля Вуду, который, пылая от ярости, бормотал угрозы, сказал ему:

— Будем говорить спокойнее, это гораздо лучше.

— Изменник! — проревел Флореаль, ослепленный гневом. — Ты поплатишься!

— Нисколько, Флореаль, — спокойно произнес юноша, — я действую только во имя справедливости, вот и все!

— Справедливости!.. — проворчал тот.

— Ну да! Вы ведь, помните, что я обещал вам привести сюда госпожу Анжелу только при том условии, что вы ничем не оскорбите ее и, если вы не сойдетесь, то она может свободно возвратиться к своему брату. Так или нет?

— Собака, — глухо пробормотал тот, — я отомщу тебе!

— Оставьте эти угрозы Флореаль, — спокойно продолжал юноша, — вы знаете, я ведь не боюсь их. Но нужно же быть справедливым! Пока вы спокойно и вежливо говорили с госпожой Колет, я не хотел вмешиваться в ваш разговор, так как он не касался меня. Вы предлагаете одно, госпожа — другое. Тут нет ничего необычайного…

— Кончил ли ты? — вскричал Вуду, скрежеща зубами.

— Нет еще! Мне остается сказать вам, что до сих пор все шло хорошо. А теперь, вместо того, чтобы дать барышне свободно удалиться, как это было условлено раньше между нами, вы хотите употребить насилие и против ее воли увести с собою в горы; а об этом у нас совсем не было разговора, и потому, клянусь священной змеею, я не допущу этого.

— Ты не допустишь?!

— Да, и если вы будете упорствовать в своем намерении, то вам придется сперва убить меня и перешагнуть через мой труп.

— Не беспокойся, за этим дело не станет, — с злобной улыбкой проговорил Вуду, — я убью тебя!

— Попробуйте! Я ведь тоже умею держать голову на плечах, как вам уже известно!

Флореаль — Аполлон засмеялся.

— Мне помогут! — проговорил он.

— А, — произнес юноша, — вы, кажется, приняли свои меры предосторожности?

— Не предполагаешь ли ты, что я настолько глуп, чтоб не сделать этого? — с видом пренебрежения проговорил Вуду.

— Так, значит, вы расставили нам ловушку?

Вуду только пожал плечами.

— Повторяю тебе, мальчик, — проговорил он, — не мешайся не в свое дело! Не забудь, что у меня есть средства привести тебя к повиновению.

— А, так госпожа была права, — проговорил юноша с невыразимым чувством презрения во взоре, — вы действительно подлец!

Но Флореаль только пренебрежительно пожал плечами и, поднеся два пальца ко рту, издал звук, похожий на свист змеи. Мгновенно из — за кустов выскочили четыре человека.

— Боже мой, — вскричала молодая девушка, — мы погибли!

— Нет еще, госпожа, мужайтесь! — проговорил, улыбаясь, Марселен.

— Схватите этого человека и женщину! — приказал Флореаль.

— Предупреждаю, что первый, кто сделает шаг вперед, будет мертв, — заявил юноша, хладнокровно вооружаясь пистолетами, которые вдруг оказались у него в руках.

Негры заколебались.

— Как, — вскричал Флореаль, — вы боитесь напасть вчетвером на одного! — и, приложив к плечу свое ружье, спустил курок.

В то же время раздались два выстрела из обоих пистолетов, и двое из нападавших упали на землю с криками боли.

— Теперь их осталось только двое, — проговорил юноша, который сам счастливо избегнул пули, отскочив в сторону. — Ну что же, Флореаль, вы все еще продолжаете настаивать на своем?

— Умри, проклятая собака! — вскричал вместо ответа бандит, устремляясь на Марселена.

Началась ужасная борьба.

Но вдруг Анжела испустила крик отчаяния: два негра, оставшихся в живых, схватили ее и потащили с собою.

Тогда, гигантским усилием вырвавшись из объятий Флореаля, Марселен подбежал к молодой девушке, всадил свой кинжал в горло одного из негров, опрокинул на землю жестоким ударом по голове другого, так что тот упал полумертвым, и затем снова бросился на Флореаля — Аполлона.

Все это произошло с быстротой молнии.

— Теперь силы у нас равны, Флореаль! — вскричал со смехом юноша.

Борьба возобновилась; каждый из противников понимал, что он должен одолеть и убить своего врага.

— Я вырву твое сердце, собака! — с яростью кричал бандит, напрягая все свои силы, чтобы сломить своего врага.

— Спасайтесь, спасайтесь скорее, пока я борюсь с этим демоном! — кричал Марселен девушке.

— Нет, — решительно вскричала она, — я не буду спасаться одна; мы погибнем или спасемся оба!

Между тем юноша чувствовал, что силы покидают его, на лице выступил холодный пот, туман застлал его глаза, в ушах послышался шум; юноша с ужасом рассчитывал, сколько еще минут он может выдержать эту неравную борьбу.

Руки Флореаля, со страшною силой охватившие юношу, все сильнее и сильнее сжимали его; у несчастного хрустели кости и спирало дыхание. Казалось, все было кончено для него.

Вдруг послышались громкие крики и лошадиный топот, быстро приближавшиеся к месту поединка.

— Держись, Марселен! — крикнул знакомый голос.

Юноша и молодая девушка узнали Дювошеля. Узнал плантатора и царь Вуду, понявший, что, если он сейчас не покончит с юношей, то добыча ускользнет. Эта мысль привела его в бешенство, удвоив и без того его геркулесовскую силу. Но, с другой стороны, сознание близкой помощи возвратило энергию и юноше.

— А, — проговорил он прерывающимся голосом, — на этот раз тебя поймали, презренный!

— Очень может быть, — отвечал негр с дьявольской улыбкой, — только ты не увидишь этого, так как умрешь прежде меня.

— Помогите, помогите! — с отчаянием кричала Анжела.

— Здесь я, сестра, — отвечал Дювошель, появляясь наконец во главе дюжины солдат.

Все они бросились на Флореаля — Аполлона. В одно мгновение разбойник был опрокинут и связан по рукам и ногам. Марселен лежал без движения.

— Боже мой, — с отчаянием проговорила молодая девушка, наклоняясь над юношей, — бедный мальчик, такой храбрый и преданный! Неужели он мертв? Неужели ему нельзя помочь?

Дювошель с состраданием приблизился к ней.

— А, — вскричал со злобным торжествующим смехом Флореаль, которого в это время привязывали к седлу, подобно тюку, — я ведь сказал ему, что он умрет раньше меня! Попробуйте — ка теперь привести его в сознание. Нет, он уже умер!

Но Флореаль — Аполлон ошибался: Марселен не только не умер, но даже не потерял сознания. Ослабев от усилий, которые ему приходилось употреблять в борьбе со своим страшным противником, он чувствовал, как мало — помалу к нему возвращаются прежние силы; через несколько минут он совершенно мог бы оправиться и встать на ноги, но это не входило в его расчеты: по известным ему одному причинам Марселен хотел оставить своего врага с его заблуждением. Когда Дювошель наклонился над ним, он незаметно улыбнулся ему и, подмигнув с многозначительным видом, прошептал еле слышно:

— Необходимо, чтобы Флореаль считал меня мертвым!

Дювошель пожал ему руку; он понял юношу и, отойдя в сторону, сделал знак молодой девушке следовать за ним. Затем он взял конскую попону, осторожно покрыл ею Марселена и велел положить на импровизированные носилки, которые солдаты устроили из ружей и на которых уже лежали два негра, убитых юношей.

Флореаль внимательно следил за всем этим.

— Итак, этот храбрый Марселен умер? — насмешливо спросил он Дювошеля, подошедшего к нему.

— Да, презренный, — отвечал плантатор, — радуйтесь, вы убили его!

— Тем лучше, — с злобной радостью отвечал тот, — по крайней мере, я отомстил за себя!

Плантатор молча пожал плечами и подошел к Анжеле, чтобы помочь ей сесть на лошадь; затем он подал знак — и маленькая группа медленно двинулась вперед.

Начиная с этого момента Флореаль — Аполлон стал неподвижен и молчалив, и, если бы не мрачный блеск его глаз, его можно было бы принять за труп.

Теперь мы должны объяснить, как произошло благодетельное вмешательство Дювошеля, спасшее молодую девушку. Это устроила мать Марселена. Дело было так.

Несколько минут спустя после отъезда Колета, Антрага и Марселена старая негритянка, следившая за ними, вошла в пещеру; в нескольких словах она сообщила своему господину о предполагаемом свидании Анжелы с Флореалем Аполлоном, в присутствии Марселена, указала ему время и место и, заручившись обещанием помочь молодой девушке в случае, если бы коварный Флореаль задумал вероломно нарушить свое слово, она поспешила на плантацию, куда явилась несколькими минутами раньше прибытия Колета и его спутников.

Плантатор, довольный представившимся ему случаем овладеть своим заклятым врагом, немедленно захватил с собой солдат и поспешил к месту свидания; но вследствие темноты он чуть было не заблудился в лесу, и, не будь грома выстрелов и отчаянных криков девушки, помощь прибыла бы слишком поздно.

К полночи маленькая группа достигла плантации. Колет и Антраг не спали еще: увлеченные игрою, они забыли о времени. Велико было их изумление при виде Анжелы, которая, по их мнению, должна была находиться в постели, Дювошеля, которого они оставили в пещере, и особенно Флореаля — Аполлона, которого привезли пленником на плантацию.

Последовали длинные объяснения. Затем Анжела удалилась в свои комнаты, опираясь на плечо матери Марселена которая совершенно уже успокоилась на счет своего сына, когда он, вдали от нескромных взоров, сжал ее в своих объятиях в доказательство того, что по — прежнему жив и здоров.

Исполнив этот священный долг, юноша вошел в комнаты, чтобы присутствовать на совете, который начали его господа. Флореаль, по — прежнему привязанный к седлу и охраняемый десятком солдат, не спускавших с него глаз, ожидал на дворе, что с ним будут делать.

Между тем в комнатах открылся совет.

— Что теперь делать нам? — спросил Колет.

— Я думаю, это ясно, — быстро отвечал Дювошель, — негодяй попал к нам в руки, расстреляем же его, и вся недолга!

— Конечно, это можно сделать очень скоро, — вставил Антраг, — но имеем ли мы право поступить таким образом?

— Если не имеем, то сами возьмем его, вот и все! — заметил Дювошель.

— Но это будет несправедливо! — вскричал плантатор.

— Ба, о чем тут спорить?! Предположим, например, что я убил бы его на месте, вместо того чтобы везти сюда. Не все ли равно?

— Это правда, но вы ведь не сделали этого, брат!

— И теперь сожалею, сознаюсь в этом.

— А вы как думаете, сударь? — обратился плантатор к своему гостю, который тоже присутствовал здесь, не принимая никакого участия в этом оригинальном военном совете.

— Господа, — отвечал француз, — так как вы оказываете мне честь узнать мое мнение, то я должен откровенно сказать, что я уроженец страны, где законность стоит выше всего; во Франции закон покровительствует всем гражданам и никто не имеет права судить других, как бы ни были тяжелы преступления.

— Как же вы предлагаете нам поступить?

— Я думаю, что вы должны завтра же отправить этого человека в Порт — о — Пренс и там отдать его в руки правосудия.

— Гм, — проговорил Дювошель, — законность прекрасная вещь; к несчастью, нам нельзя забывать, что мы находимся не во Франции, а в Сан — Доминго. — Потом, обращаясь к Марселену, прибавил — А как твое мнение, Марселен?

— По моему мнению, господин, — проговорил тот, не колеблясь, — нам совсем не следовало бы захватывать Флореаля — Аполлона.

— Так, а следовало бы его убить?

— Напротив, — продолжал Марселен, — нужно было его освободить совсем.

— Как освободить? — вскричали все трое. — Да ты с ума сошел, Марселен?

— Позвольте этому мальчику объясниться, — вмешался француз, — я, кажется, понял его мысль, и по — моему он прав!

— Ну уж это слишком! — вскричал Дювошель.

— Посмотрим! Объясни же, ради бога, Марселен, — вмешался Колет, — почему мы должны были бы выпустить из своих рук этого негодяя?

— Потому, господин, что я узнал теперь его убежище, и мы всегда можем найти его, когда захотим.

— Но ведь ты знаешь, — вскричал Дювошель, — что это убежище недоступно!

— Может быть, господин! Но я уже раз был там, почему же мне не войти в другой раз? Впрочем, теперь дело не в этом…

— Ты положительно с ума сошел! — заметил Дювошель, пожав плечами.

— Позвольте ему объясниться, брат! — прибавил Колет.

— Хорошо, продолжай, Марселен, мы слушаем.

— Мы должны были прежде всего спасти Мари, — отвечал юноша, — а кто теперь поручится, что раздраженные пленом своего вождя Вуду не принесут в жертву своему мщению нашу маленькую Марию, которая оставалась бы жива, по крайней мере в продолжение некоторого времени, если бы Флореаль оставался на свободе?! У меня есть еще и другие соображения, но довольно и этого!

— Правда, — вскричал Дювошель, с отчаянием ударяя себя по лбу, — мальчик прав! Боже мой, я и забыл о своей дочери!

— Что же делать? — в смущении пробормотал Антраг.

— Черт возьми, — вскричал Дювошель, — освободим же сейчас этого негодяя!

— Постойте, — с живостью проговорил Марселен, — поспешность испортит все дело. Но делайте этого!

— Как! Ты уже отказываешься от своего мнения?!

— Вовсе нет, господин, но вы ведь знаете, как хитер Флореаль: если мы дадим ему теперь свободу, это покажется ему подозрительным!

— Мальчик по обыкновению прав! — заметил Дювошель.

— Впрочем, — вставил Антраг, — к несчастью, мы уже не можем дать свободу этому негодяю, так как мы тогда сделались бы его соучастниками.

— Я думаю, господа, — проговорил француз, — что есть простое средство последовать совету, который я только что имел честь предложить вам, и отвезти, или сделать вид, что отвозим под крепким караулом, пленника в Порт — о — Пренс. Таким образом, вы исполните свой долг и избежите всех упреков!

— Я совершенно разделяю это мнение! — заметил плантатор.

— А ты что думаешь, Марселен? — спросил Дювошель, бывший теперь самого высокого мнения о способностях своего слуги.

— Попросите господина француза остаться на плантации, чтобы охранять госпожу Анжелу, а сами, господин, проводите Флореаля — Аполлона в Порт — о — Пренс; может быть, вам нужно будет там видеть господина президента.

— Хорошо, а ты что будешь делать в это время?

— А я также пойду в Порт — о — Пренс, но только отдельно от вас, так как Флореаль считает меня мертвым, а нам бесполезно разубеждать его в этом.

— Ну что же, господа? — спросил плантатор.

— Едем! — отвечали все, вставая с мест.

— А вам, сударь, — обратился Колет к своему гостю, — я поручаю сестру и дом.

— Будьте спокойны, — отвечал француз, крепко пожимая ему руку, — я буду охранять барышню, как свою родную сестру!

Обнадеженные с этой стороны, трое плантаторов покинули комнату и через несколько минут уже скакали к Порт — о — Пренсу в сопровождении конвоя и своего пленника, по — прежнему привязанного к седлу.

Марселен ушел вперед тем легким гимнастическим шагом, которым только ходят краснокожие и негры, и который может поспорить с рысью любой лошади.

На плантации пробило в это время два часа ночи.

Глава XXII

Перед атакой

Прошло несколько дней со времени событий, описанных в предыдущей главе.

Мы попросим теперь читателя последовать за нами в одну из самых пустынных местностей Артибонитского леса, вглубь одного оврага, где собралось до тридцати вооруженных людей.

Одни из них спали, распростершись на земле, с оружием под рукой на случай нужды. Другие, усевшись в кружок, молча пили или курили. Немного в стороне, на поваленном стволе огромного бавольника, сидело трое цветных, вооруженных с ног до головы и, судя по костюму, принадлежавших к высшим слоям общества. Это были Колет, Антраг и полковник Доден, адъютант генерала Жефрара — президента республики.

На Леоганской церкви пробило восемь часов вечера.

— Еще четыре часа осталось нам ждать! — проговорил вполголоса Антраг с подавленным вздохом.

— Но, может быть, сигнал будет дан и раньше! — заметил полковник.

— Поскорее бы, я горю нетерпением покончить с этим гнездом ехидн!

— На этот раз, — продолжал полковник, — надеюсь, они будут истреблены до последнего!

— Что с вами, дорогой Колет, — спросил креол, — вы, кажется, чем-то озабочены?

— Сознаюсь, дорогой Антраг, — сказал Колет, поднимая голову, — я не без страха ожидаю наступления рокового момента. Особенно меня беспокоит мой зять; как вам известно, он покинул вчера пещеру Черных Гор.

— Да, без сомнения, он отправился в Хереми, куда его отозвали очень важные и неотложные дела!

Плантатор покачал головою.

— Вы не знаете Жюля, — отвечал он, — это железная натура: что он решил, то и исполнит во что бы то ни стало. В настоящее время для него не существует никаких важных и неотложных дел кроме того, чтобы отомстить за жену и спасти дочь.

— Будет ли он иметь успех? — пробормотал Антраг.

— Надеюсь, если он только не попал в какую-нибудь западню, так как, повторяю, он со вчерашнего дня исчез неизвестно куда.

Адъютант президента слушал этот разговор с улыбкой на устах, но из приличия не вмешивался.

— Скажите, пожалуйста, полковник, — вдруг обратился к нему плантатор, — вы, кажется, сегодня утром видели Шовелена?

— Не только видел, но имел удовольствие долго беседовать во дворце в присутствии его превосходительства, господина президента.

— Как? Он покинул свой пост в Леогане?

— Только на несколько часов, теперь он должен возвратиться на свою главную квартиру, мы вместе покинули Порт — о — Пренс. Могу вас уверить, что, по крайней мере, ему теперь не угрожает никакая опасность.

— И вы знаете, где он находится теперь?

— Немного, точно так же, как и он знает приблизительно, где мы находимся теперь.

— И могу я узнать?..

— Извините меня, — прервал его полковник, — я имею строгое приказание хранить это в секрете.

— Я не настаиваю тогда!

— Но, — продолжал полковник, — вы вскоре, надеюсь, увидите его…

— Кого, полковник?

— Господина Шовелена.

— Как, он придет сюда?

— Да, не позже чем через полчаса!

— Что же это значит? — спросил плантатор с задумчивым видом.

— Вы это узнаете вскоре!

— Не понимаю, — сказал Антраг, — зачем нас собрали здесь и отдали под ваше начальство, полковник?

— На этот счет я могу вам кое — что сообщить, — отвечал тот, улыбаясь.

— Конечно, я очень рад быть на время вашим подчиненным, полковник.

— Напротив, я, господа, крайне польщен доверием его превосходительства, господина президента, по славшего меня к вам.

— Говорите же, дорогой полковник!

— Вот в чем дело, господа! Ваши слуги, как не носящие формы, менее заметны, нежели солдаты, для тех, кто наблюдает над равниной; вот почему их выбрали занять этот пост.

— Решительно ничего не понимаю, полковник, вы говорите какими-то загадками.

— Крайне сожалею, — отвечал с улыбкою полковник, — что не могу теперь выразиться яснее. Но скоро вы сами узнаете, в чем дело.

— Надеюсь, зато сейчас, дорогой полковник, я ничего не понимаю кроме того, что мы каким-то образом превратились в солдат, чтобы помочь вам в каком-то неизвестном деле.

— Однако, господа, это дело касается вас больше, чем вы предполагаете.

— Вы думаете?

— Уверен в этом, да вскоре и вы, господа, согласитесь со мною.

— Хотел бы этого, так как, сознаюсь, терпеть не могу идти вслепую, не зная куда.

Наступило молчание. Полковник поднялся и стал прохаживаться взад и вперед, бросая кругом испытующие взоры и иногда останавливаясь, будто слышал неуловимый для других шум. Вдруг он поднес два пальца к губам и с таким искусством свистнул, подражая орлу — ягнятнику, что оба креола невольно подняли головы, думая найти вблизи эту птицу.

Между тем негры тотчас же вскочили на ноги и, схватив свое оружие, исчезли в кустах. Это произошло с такой быстротою, что ни один листик не пошевелился. Всякий след лагеря исчез как бы по волшебству; остались только трое наших собеседников.

Двое креолов обменялись растерянными взглядами: они решительно не понимали этой внезапной перемены.

— Что произошло? — с беспокойством спросил плантатор.

— Не атакованы ли мы? — прибавил Антраг.

— Ш — ш, слушайте, — проговорил полковник.

Все насторожились. В кустах явственно послышался шум, быстро приближавшийся к тому месту, где они находились.

— Должно быть, дикий бык! — проговорил плантатор.

— Или кабан!

— Тихо! — повелительно прошептал полковник и, неожиданно схватив обоих за руки, заставил их присесть за огромным стволом бавольника.

В то же время в кустах раздался сильный треск и оттуда выбежали два человека, быстро вскарабкались по крутому склону оврага и исчезли в лесу, где мало — помалу и замолк шум их шагов.

— Теперь, господа, можете встать, — разрешил полковник, первым подавая пример, — извините меня за то, что я так грубо поступил с вами; но вы сами видели, что это было необходимо!

Он дал новый сигнал и негры снова появились.

— Возможно ли! — вскричал Антраг, — Флореаль — Аполлон!

— И Марселен!

— Действительно, вы не ошиблись, — проговорил полковник, — эти два человека сейчас пробежали перед вами.

— Я решительно теряюсь, — заметил плантатор, — Флореаль на свободе в сопровождении Марселена, Марселена, к которому господин питал такое доверие и который так низко изменил ему!

— Воздержитесь судить о поведении этого человека, господа, поверьте мне! — сурово проговорил полковник.

— Но ведь мы собственными глазами видели, это он.

— Так что же из того, что видели?

— Как что же?! — воскликнул плантатор. — Разве вам мало этого?

— Посмотрим!

— Что касается меня, — беспечно заявил Антраг, — то съешь меня собака, если я что-нибудь понимаю в этой фантастической стране. Я даже не уверен теперь, не грежу ли я? Впрочем, если я сплю, то меня разбудят.

С этими словами он снова уселся на ствол бавольника. Вдруг раздался шум, как бы от мерного шага людей, идущих плотной массой.

— Это что еще такое? — спросил он.

— Это наши друзья! — спокойно отвечал полковник.

— Добро пожаловать, добро пожаловать, — весело проговорил молодой человек, — черт возьми, сейчас мы получим новости!

Между тем шум послышался над их головами, а минуту спустя в овраг спустилась сотня солдат. Во главе их спокойно шел Шовелен. С его лица исчез всякий след колебания. Со спокойным достоинством и твердой решимостью он шел впереди солдат как человек, сознающий, что на нем лежит великий долг, который он решил исполнить во что бы то ни стало, каковы бы ни были для него последствия от этого, даже если бы ему пришлось пожертвовать своей жизнью.

При виде троих мужчин, Шовелен с улыбкою на устах поспешил к ним навстречу и вежливо сказал:

— Я очень рад видеть вас здесь, господа!

— Хотя мы и не знаем, чего желают от нас, но мы, не колеблясь, будем повиноваться приказаниям президента республики! — отвечал плантатор.

— Генерал Жефрар знал, что вполне можно рассчитывать на вашу преданность, господа! — отвечал агент полиции.

— Виноват, не разрешите ли обратиться к вам с одним вопросом? — спросил Антраг.

— Пожалуйста!

— Благодарю вас, и вы ответите нам?

— Почему же нет?

— Черт возьми, да вот полковник Доден, по — видимому, не расположен отвечать на наши вопросы!

— Без сомнения, полковник имеет на это серьезные причины! — проговорил Шовелен, улыбаясь.

— Вероятно, а вы не имеете их?

— Напротив, я с удовольствием удовлетворю ваше любопытство!

— Прекрасно, я и мой друг, мы желаем знать, для чего нам приказали идти сюда и отдали под начальство полковника Додена, о котором, впрочем, мы не можем ничего сказать, кроме хорошего.

— И это все, что вы желаете знать?

— Да!

— Президент, господа, человек большого ума, он никогда не действует наобум!

— Поверьте, я никогда и не сомневался на этот счет!

— Так я постараюсь вам объяснить, в чем дело!

Шовелен задумался на минуту, потом с видом человека, открывавшего важную государственную тайну, продолжал:

— Знайте же, господа, что общественному спокойствию угрожает большая опасность: открыт опасный заговор!

— Заговор! — с изумлением вскричали оба креола.

— Да, господа, — продолжал Шовелен, — заговор, целью которого являются убийства и грабежи. Вуду подняли низший класс населения. К ним присоединились бродяги и честолюбцы. Лозунгом заговорщиков является клич: «Да здравствует Фаустин Суллук!»

— Суллук! — вскричали собеседники агента полиции с изумлением, смешанным со страхом.

— Они взяли его только для флага, а на самом деле желают лишь воспользоваться им для своих целей.

А цели их могут только внушить ужас и отвращение всем честным людям: они хотят утвердить на Сан — Доминго религию Вуду, уничтожить христианство, закон, нравственность, семью и заменить все это культом священной змеи, этим кровавым и разнузданным культом, который внушает отвращение даже дикарям!

— Но это ужасно!

— Да, господа, действительно ужасно, вот почему правительство обращается ко всем честным людям с просьбой помочь ему предотвратить угрожающую опасность и истребить гнездо ехидн.

— Но известны ли главные заговорщики?

— Все, господа, и если наши меры будут приняты, то ни один из них не избежит руки правосудия.

— Кто же стоит во главе заговора?

— Главных вождей десять человек: полковник Бразье, адъютант президента, генерал Вонваган, злой дух Фаустина Суллука, затем идут лица из низшего класса, между которыми называют известного Конго Пелле, Горье Франсуа и Жюльена Николя, принадлежащих к ужасной секте Вуду, наконец, Флореаля — Аполлона, убийцу и поджигателя, царя Вуду, этого демона, исторгнутого из ада, главного вождя заговора!

— Флореаль — Аполлон! — вскричали оба плантатора со страхом. — Но он только что пробежал мимо нас.

— Да, он два дня тому назад убежал из тюрьмы.

— И Марселен сопровождал его! — прибавил подозрительно Антраг.

— Мне это хорошо известно! — сказал агент полиции тоном, не допускающим возражения.

Молодой человек понял неосновательность своих подозрений против Марселена и перевел разговор на другую тему.

— Когда же должен вспыхнуть этот заговор? — спросил он.

— Сегодня ровно в полночь, господа. Но президенту удалось раскрыть планы заговорщиков, и, если все честные люди исполнят свою обязанность, тигры будут заблаговременно захвачены в своем логове.

— Но разве вы сомневаетесь в этом?

— Нисколько, потому-то я и посвятил вас в тайну, господа! Теперь настало время действовать, нам осталось только принять последние меры. Вуду собрались в громадном числе в обычном месте своих собраний: на равнине у подножия пика Куридас. Теперь дело идет о том, чтобы окружить их и разом покончить с ними.

— Сомневаюсь, чтобы мы успели в этом с такими силами! — проговорил Антраг, бросая взгляд на кучку солдат, стоявших в нескольких шагах.

Шовелен улыбнулся.

— Вы думаете? — проговорил он.

— Я убежден в этом. Вуду, эти нафанатизированные тигры, будут отчаянно защищаться. Борьба будет ужасная. Впрочем, что бы ни произошло, я готов повиноваться вам точно так же, как мой друг и мои слуги, только повторяю вам, что средства, которыми мы располагаем, чересчур недостаточны, чтобы надеяться на успех.

— Предлагаю вам самому судить о наших силах, — проговорил агент, насмешливо улыбнувшись, — три тысячи преданных людей с самим генералом Жефраром во главе расположились в том лесу, двести человек под начальством Дювошеля скрыты в горах, готовые встретить бунтовщиков с тылу и разорить их убежище, забравшись на пик Куридас.

— Но пик ведь недоступен!

— Дювошель займет его, — хладнокровно возразил Шовелен и продолжал — Еще один отряд из 350 человек занимает в настоящее время пещеру, последнее убежище Вуду; наконец, наш отряд из 150 человек должен произвести диверсию и, в случае нужды, увлечь бунтовщиков на ложный след. Далее, в Леогане, в Порт — Марго, в Порт — Депе, в Хереми, в Порт — о — Пренсе все заговорщики, ожидавшие только сигнала, чтобы подняться, были сегодня вечером арестованы в своих квартирах. Экспедиция была исполнена так хорошо, что не возбудила ни малейшего подозрения у заговорщиков, а если бы теперь среди них и поднялась тревога, то они не уйдут от нас, так как пик Ку ридас оцеплен со всех сторон. Что вы скажете на это?

— Все задуманное исполнено прекрасно!

— И, прибавьте, гуманно, так как, благодаря Бога, мы надеемся захватить этих презренных, не пролив капли крови.

— Ну, это зависит от Провидения. Впрочем, что бы ни случилось, повторяю, мы исполним свой долг!

— Благодарю вас, господа, другого ответа я не ждал!

С этими словами Шовелен подал сигнал — и все солдаты и слуги Колета заняли свои места.

— Господа, — предупредил агент полиции, обращаясь к окружающим, — помните, что мы идем охотиться на тигров; поэтому нам нужно вооружиться не только мужеством, но и хитростью. Пусть ни один сучок не треснет у вас под ногами и ни один лист не шелохнется; скользите неслышно, как змеи, чтобы захватить врага врасплох. Поняли меня? А теперь рассыпьтесь по кустам, готовые при первом моем сигнале схватиться за оружие! Вперед, да поможет нам Бог!

В отряде произошло легкое движение — и вскоре поляна совершенно опустела.

Глава XXIII

Бегство Флореаля — Аполлона

Оставим теперь на некоторое время Шовелена и его храбрых солдат и вернемся в Порт — о — Пренс, где за три или четыре дня до этого произошли важные события, с которыми необходимо познакомить читателя.

Уже два дня тому назад Флореаля — Аполлона привезли в Порт — о — Пренс и здесь по приказанию генерала Жефрара заключили в тюрьму.

Дювошель, после долгого разговора с президентом, в глубокой задумчивости вернулся в пещеру Черных Гор. И как ни старались его друзья узнать причину его беспокойства, они не могли ничего добиться: он молчал или отделывался односложными ответами. По приезде на плантацию он, вместо того чтобы отдохнуть здесь, торопливо пожал друзьям руки и продолжал путь один.

Было уже около восьми часов вечера. Флореаль — Аполлон сидел в темной камере на связке соломы; на ногах его были тяжелые колодки; руки скованы короткой цепью; вторая цепь, прикрепленная к стене, охватывала его пояс. Свет проникал в эту мрачную тюрьму только чрез узкое маленькое окно, находившееся на высоте десяти футов от пола. Кружка с водой и ведро составляли всю обстановку этого жалкого помещения.

Устремив взгляд в окно и пытаясь увидеть хоть клочок неба, Флореаль — Аполлон предавался глубоким размышлениям. Последние события, очевидно, не оказали на него никакого действия: его лицо было так же сурово и решительно, а взгляд так же мрачен.

— Два дня, — тихо бормотал он, — два дня — и ни одной новости с гор, ничего, ни слова, ни знака! Неужели они совсем забыли меня в этой тюрьме? Нет, этого быть не может: они спасут меня, они должны спасти меня! Что они сделают без меня? Я один держу в своих руках все нити заговора; я могу их выдать, увлечь в своей погибели, они прекрасно это знают! Но почему же они медлят? Почему они предполагают, что я мертв?

В это время в коридоре тюрьмы послышались шаги, медленно приближавшиеся к узнику.

— Что это значит? — с изумлением спросил он, — что нужно здесь тюремщику в это время?

Между тем шаги остановились перед дверью в его камеру. Послышался разговор двух людей. Флореаль приподнялся на локте и насторожил уши.

— Видно, у вас большая протекция, если вам разрешили видеть узника, — послышался чей-то голос, и Флореаль узнал тюремщика, — разве вы его родственник?

— Нет, я его друг! — насмешливо отвечал второй голос, крайне поразивший Флореаля.

— Марселен! Марселен живой! Здесь, в этой тюрьме! — пробормотал он. — Что это значит?

Он удвоил внимание.

— Вы знаете, товарищ, что тюрьму запирают в десять часов, — заметил тюремщик, — стало быть, вам можно пробыть там только около двух часов.

— Вы придете сказать мне, когда нужно будет уйти.

— Вы знаете также, что я должен запереть вас вместе с ним: это необходимое условие.

— Это мне все равно; вы ведь мне оставите свой фонарь?

— Мой фонарь? Не знаю, право, должен ли я согласиться на это!

— Черт возьми, не хотите ли вы, чтобы я свернул шею в этой темноте?! Покорно благодарю! Я пойду тогда спросить разрешения.

— Ну когда так, хорошо! Держите фонарь, а я открою дверь!

— Давайте!

Флореаль — Аполлон услышал, как ключ поворачивается в замке, послышался скрип отворяемой двери. Он лег тогда опять на свою солому и закрыл глаза.

Дверь отворилась.

— Я думаю, он спит! — пробормотал тюремщик, направляя свет своего фонаря прямо на лицо узника.

— Но беспокойтесь, я разбужу его!

Тюремщик с ворчанием повесил свой фонарь на гвоздь, вбитый в стену, и шутливо пожелав: «Всего хорошего» — вышел из камеры.

— Смотрите же, не забудьте меня здесь, — смеясь, проговорил Марселен, — местечко-то здесь не веселое!

— Хорошо, хорошо, не бойтесь, за вами придут!

С этими словами тюремщик захлопнул дверь, заботливо запер ее и медленно удалился.

Марселен некоторое время внимательно прислушивался к его удалявшимся шагам; наконец, когда они совсем затихли в отдалении, облегченно вздохнул и повернулся к узнику.

Флореаль в это время приподнялся и внимательно смотрел на него.

— А вы разве не спите? — проговорил Марселен.

— Я и не спал! — холодно отвечал негр.

— Тем лучше, тогда вы, значит, все слышали?

— Все!

Марселен подошел к узнику.

— Ты разве не умер? — с ненавистью спросил его Вуду.

— Как видите!

— А я думал было, что окончательно отделался от тебя!

— Вы ошиблись! — проговорил юноша с иронической улыбкой.

Наступило молчание; собеседники исподлобья наблюдали друг за другом. Наконец Марселен отвернулся, презрительно пожав плечами.

— Я считал тебя более сильным!

— Зачем ты пришел сюда? — спросил его негр.

— Спасти вас!

— Ты!

— Это вас удивляет?

— Конечно, разве ты не враг мне?

— Совершенно верно: я ваш враг, однако, повторяю, я пришел освободить вас!

— Не понимаю!

— Сейчас поймете. Я — ваш враг, так как вы нарушили данное мне слово, вы обманули меня, вы хотели меня убить, и если не убили, то только потому, что не смогли!

— Правда, только об этом я и сожалею теперь!

— Спасибо за откровенность, а все — таки я пришел освободить вас!

Флореаль поднял голову.

— Врагов не спасают! — проговорил он.

— Совершенно верно, но ведь всегда бывают исключения, и вот вам доказательство этому: я здесь!

— Не верю!

— И вы неправы, так как только от вас зависит быть свободным менее чем через час.

Вуду с недоверием взглянул на Марселена.

— Какие причины заставляют тебя поступать так?

— Одна причина, но она настолько важная, что на время заставляет забыть о моей ненависти.

— И эта причина?

— Прежде всего, я ставлю одно условие.

— Условие? Говори!

— Поклянитесь мне священной змеей, что, исполнив священные обязанности, вы дадите мне полное удовлетворение, один на один, в оскорблении, которое вы мне нанесли!

— Скажи мне сначала, чем ты руководишься, спасая меня?

— А я требую прежде всего от вас честного слова!

Флореаль некоторое время раздумывал.

— Ну, хорошо, — вскричал он наконец — клянусь тебе честью и священной змеей, что ты получишь от меня удовлетворение, какое желаешь! Теперь говори!

— Я уже сказал вам, что я глубоко вас ненавижу, но между мной и вами существует неразрывная связь.

Мы братья, мы оби и оба носим священный знак Пурра! Мои обязанности ясны отсюда. Они заставляют меня пожертвовать всем, чтобы только освободить вас. Я освобождаю не Флореаля — Аполлона, не человека, который хотел меня убить и которого я ненавижу, нет, я спасаю оби, своего брата, царя Вуду, своего начальника, а когда вы станете свободны, я опять стану ненавидеть вас, поняли ли вы меня?

Наступило молчание. Флореаль долго пристально рассматривал юношу, но лицо его выражало спокойствие и откровенность.

— Понял! — медленно отвечал он наконец.

— И что же вы решили?

— Я принимаю твое предложение!

Действительно, он не находил ничего подозрительного в поведении Марселена; долг оби повелевал юноше действовать именно таким образом. Да и с какой стати было бояться его, когда он мог просто предоставить узника своей участи?! Решительно Флореаль не видел здесь ничего подозрительного.

— Хорошо, — отвечал Марселен, — тогда за дело!

— Какие же средства ты рассчитываешь употребить?

— Самые простые средства — всегда самые наилучшие!

— Ну?

— Мы выйдем отсюда самым кратким путем, то есть через дверь.

— Как?

— Очень просто: когда тюремщик явится, чтобы выпустить меня, мы набросимся и свяжем его. А затем вы наденете его шляпу и платье, а я возьму его ключи, его мы оставим здесь.

— Этот план действительно очень прост, но здесь есть одно обстоятельство, которое ты, кажется, выпустил из виду.

— Какое? Я, напротив, кажется, все предвидел!

— А это, — проговорил негр, показывая на свои цепи, — разве, ты думаешь, легко убежать с ними?

— Так это-то вас затрудняет? Не беспокойтесь: у меня есть необходимые инструменты!

— Правда? — с радостью вскричал негр.

— А вот вы сами увидите сейчас!

С этими словами Марселен вытащил из — за пояса связку инструментов и немедленно освободил от цепей ноги заключенного.

— Вот и готово! — проговорил он.

— Ух! — с облегчением вскричал негр, делая усилие, чтобы выпрямиться.

— Но торопитесь, папа Вуду, — заметил с улыбкой Марселен, — у нас есть еще время. Предоставьте мне действовать.

— Что же еще?

— Остаются еще две цепи, но и их разбить легко.

— Так разбей же их скорее, несносный болтун!

— Тише, брат, тише, так нельзя делать!

— Почему же?

— Да потому, что если я вас освобожу от цепей, вы первым делом вскочите на ноги, не так ли?

— Конечно!

— А этого-то и не нужно делать; напротив, вам нужно остаться так, как вы есть, то есть с цепями на руках и на поясе.

— Изменник! — с гневом вскричал негр.

— Пожалуйста, без громких слов. Вы считаете тюремщика идиотом, что ли, и думаете, что он войдет в камеру, увидя вас без цепей? Как бы не так, он поскорее захлопнет дверь и призовет стражу. А тогда вы погибнете и я с вами вместе.

— Это справедливо, я и не подумал об этом, извини меня, Марселен!

— Ба, я не обращаю внимания на пустые слова и сейчас освобожу вас от цепей, если вы обещаете мне сидеть спокойно.

— Итак, решено: когда тюремщик войдет сюда, мы набросимся на него, задушим, возьмем его платье и овладеем его ключами.

— Мы действительно овладеем его ключами, так как они необходимы для нас, но не будем душить его, так как это бесполезно и только заставит потерять нас драгоценное время. Да и чем бедняга провинился? Ведь он исполняет только свою обязанность.

— Но если он крикнет?

— А, тогда другое дело: вы будете тогда находиться в состоянии законной самообороны.

— Хорошо, пусть будет по — твоему! — нехотя отвечал негр.

— Что за глупая страсть у вас убивать людей!

— Я неправ, говорю тебе.

— Я должен вас предупредить, что при мне два пистолета и два кинжала.

— Зачем ты говоришь мне это, — спросил он, бросая на юношу подозрительный взгляд, — неужели ты боишься, что я убью тебя?

— Нисколько, товарищ, — насмешливо отвечал юноша, — я сообщаю вам об этом в ваших же интересах.

— Как так?

— Да так! Когда мы очутимся в городе, нам, может быть, придется пустить в дело оружие, чтобы спастись от преследователей.

— Ты еще раз прав!

— Я всегда прав.

— И ты дашь мне пистолет и кинжал?

— Нет, только кинжал!

— А почему не дашь пистолета?

Марселен бросил на него лукавый взгляд, так что Флореаль опустил глаза.

— Потому, — заметил Марселен, — что в темноте пуля легко может ошибиться, а я вовсе не желаю быть убитым вами.

— Что за мысль, Марселен, — проговорил негр с самым простодушным видом.

— Я знаю, что я неправ, но что прикажете делать; это сильнее меня: я ужасно боюсь недоразумений между нами. Потом вы знаете, пословица говорит: «Благоразумие — мать безопасности».

— Будь по — твоему!

— Однако довольно болтать: сейчас возвратится тюремщик. Давайте ваши руки!

Флореаль — Аполлон молча протянул руки. Марселен снял с них кандалы, а потом освободил его от поясной цепи. Флореаль оказался на свободе.

— Не шевелитесь! — проговорил Марселен.

— Будь спокоен! — отвечал негр и действительно не сделал ни одного резкого движения.

Прошло несколько минут молчания. Наконец вдали послышались шаги тюремщика. Флореаль — Аполлон против воли затрепетал.

— Внимание, — шепотом проговорил Марселен, наклонившись к его уху, — малейшее движение может погубить нас обоих; будьте же благоразумны, если вы дорожите своею жизнью!

Негр молча кивнул головою в ответ. Тогда Марселен осторожно приблизился к двери.

— Эй, товарищ, вы здесь еще? — крикнул тюремщик.

— Черт возьми, да где же мне быть по — вашему? — отвечал юноша.

— Ну что же, хорошо побеседовали? — продолжал тот, смеясь.

— Не очень-то, я даже жалею, что пришел сюда!

— Как же так? Разве вы не разговаривали со своим другом?

— Пытался, но от него трудно слово вырвать: по — видимому, он совершенно не расположен отвечать!

— Подите же, а я считал его более учтивым!

— Да выпустите ли вы, наконец, меня отсюда?

— Сейчас, дружище, сейчас! — пробормотал тюремщик.

С необычайным волнением Флореаль прислушивался, как ключ повернулся в замке и завизжали петли; он должен был собрать всю силу своей воли, чтобы остаться неподвижным. Наконец дверь отворилась.

— Ну, вот и я! — проговорил, входя, тюремщик и не докончил: Марселен схватил его за горло и повалил на пол. В одно мгновение бедняге заткнули рот, связав по рукам и ногам, так что он не мог ни шевельнуться, ни даже крикнуть.

— Живей, — проговорил Марселен, — бери платье и шляпу!

Флореаль не заставил повторять приглашение и в минуту переоделся.

— Теперь в дорогу! — продолжал Марселен, отцепляя фонарь.

Они вышли. Флореаль сделал было движение броситься вперед.

— Вы с ума сошли, папа Вуду, — проговорил юноша сурово, удерживая его, — нужно сначала закрыть дверь, а потом вы медленно пойдете впереди меня с фонарем; не забудьте, что вы теперь тюремщик!

— Верно, — проговорил Флореаль, останавливаясь.

Марселен закрыл дверь и передал связку ключей и фонарь Флореалю.

— Пойдем, — предупредил он, — но смотри, держись хладнокровнее.

Они направились по коридорам тюрьмы; по пути им встречались некоторые лица, но, по — видимому, не обращали на них никакого внимания; часовые шутливо приветствовали Марселена. Словом, все шло как нельзя лучше.

Наконец они достигли выхода, по обеим сторонам которого стояли двое вооруженных часовых. Здесь Марселен остановился и, обращаясь к Флореалю, бросавшему вокруг себя свирепые взгляды, шутливо проговорил:

— Эй, дядя Како Жирон, оставьте здесь свои ключи и фонарь: вы кончили свое дело, ваши птички уже уселись на насест! А мы лучше пойдем — ка к тетке Кандиле да опрокинем там стаканчик — другой! Вы, право, нравитесь мне, старина!

— Идем! — пробормотал Флореаль, угадавший намерение юноши.

С этими словами он положил у порога двери связку ключей и фонарь и медленно пошел за Марселеном.

— Браво, дядя Како! — засмеялся один из часовых.

Но Флореаль не заблагорассудил ответить ему. Медленно и спокойно шел он за своим товарищем и наконец оказался на улице. Здесь они продолжали некоторое время идти тем же размеренным шагом, пока не вышли за город в поле; а там бросились со всех ног по направлению к горам. Таким образом Флореаль был спасен.

Несколько минут спустя связанный тюремщик поднялся, сбросил путы и вышел из камеры, ощупывая шею и бока и бормоча с недовольным видом.

— Я знал, что так нужно, но этот болван Марселен, кажется, переусердствовал; мог бы, каналья, поменьше жать меня!

Но разве Марселен подкупил тюремщика? Мы этого не знаем, но все заставляет предполагать, что между ними было тайное соглашение.

Однако почему же Марселен, имевший столько поводов ненавидеть Флореаля и действительно ненавидевший его, освободил его из тюрьмы?

Это вскоре станет ясно для читателя, а теперь заметим лишь, что Марселен поступал так не случайно.

Глава XXIV

Человеческое жертвоприношение

После бегства из тюрьмы Порт — о — Пренса прошло уже два дня, за время которых Марселен и Флореаль ни на минуту не расставались.

Несмотря на очевидную услугу, которую оказал ему молодой негр, и преданность, которую он выказал, рискуя своей жизнью, чтобы спасти его, Флореаль питал к нему инстинктивное чувство недоверия и отвращения. Ничто в глазах его не оправдывало таких чувств, но тем но менее он решил неусыпно следить за малейшими движениями юноши, хотя открыто всегда высказывал ему полное доверие и каждый раз советовался с ним, как бы обезопасить успех заговора, который, как нам известно, должен был вспыхнуть в ночь с 25 на 26 декабря разом на всем острове. Со своей стороны, и Марселен, потому ли, что он замечал недоверие Флореаля — Аполлона, или по какой другой причине, чувствовал себя неспокойно, был печален и угрюм. Однако он употреблял все усилия, чтобы скрыть от зорких глаз Флореаля свое действительное настроение, и казался веселым; он сочувственно относился ко всем кровавым затеям своего товарища и готовился принять деятельное участие в ежегодном празднике Вуду, который на этот раз должен был послужить сигналом для восстания.

Утром 25 декабря Марселену удалось на несколько минут скрыться от подозрительных взглядов царя Вуду. Дело было так.

Они только что покинули Хереми, где навещали нескольких заговорщиков, и направлялись к себе в горы. По дороге Марселен заметил несколько зрелых плодов гуявы, и так как от долгого пути на открытом солнце его стала мучить жажда, то он остановился сорвать несколько освежающих плодов.

Так как тропинка, которой они шли, была очень узка, то они принуждены были идти друг за другом. Случайно или намеренно Марселен оказался позади Флореаля — Аполлона; он сорвал несколько плодов и начал есть. В то же время он быстро сорвал с шеи бумажный платок, — необычайная роскошь для простого негра, — сделал на нем три узла и, скатав в комок, бросил его в середину кустарника.

В это время к нему присоединился Флореаль — Аполлон. Не слыша за собой шагов юноши, он с содроганием оглянулся; но, увидев его спокойно поедающим плоды, ни слова не сказал и сам подошел к нему. Освежившись плодами, они снова пустились в путь.

Едва они удалились, как кусты тихо раздвинулись. Оттуда вышел человек; внимательно оглянувшись кругом и не замечая ничего подозрительного, он нагнулся и поднял брошенный Марселеном платок, который внимательно рассмотрел, прежде чем сунуть в карман. Это быль Жюль Дювошель — господин Марселена.

В тот же день, к семи часам вечера, Вуду, мужчины и женщины, стали стекаться со всех сторон на обычное место своих собраний; они собирались обыкновенно поодиночке или небольшими кучками по два — три — четыре человека; все были вооружены: кто ножом, кто саблей, кто ружьем, кто топором, а многие имели только одну окованную железом палку.

Правительство так тщательно сохраняло в тайне плен, а потом и бегство Флореаля — Аполлона, что ни один слух не дошел до населения. Сами Вуду решительно ничего не знали о тех страшных опасностях, которым подвергался их царь, а Флореаль — Аполлон, со своей стороны, считал бесполезным, в видах поддержания своего престижа, рассказывать им об аресте. Поэтому все сходились беззаботно, вполне уверенные в своей безопасности и в успехе восстания.

Вскоре до полутора тысяч Вуду собралось у подножия пика Куридас; разбившись на небольшие кучки, они с воодушевлением рассуждали о восстании, с нетерпением ожидая начала празднества.

Флореаля — Аполлона еще не было. У клетки, заключавшей священную змею, стояла только одна Розеида Сумера — мамаша, или царица Вуду. Около нее лежали на земле связанные веревками два ребенка, четырех или пяти лет. Несчастные дети невыносимо страдали и тяжело стонали, но толпа не обращала на них никакого внимания. Невдалеке находился стол, заваленный бананами; тут же, на большом костре, кипел котел с водою. По всей долине были разложены, на некотором расстоянии друг от друга, костры, бросавшие яркий свет на поклонников змеи. Глубокое молчание царило на этом собрании.

Вдруг раздались резкие удары в бамбулу — и церемония началась. В то же время у клетки появились два новых человека. Это были Флореаль — Аполлон, царь Вуду, и Марселен, оби, признанный таковым поклонниками змеи.

Несмотря на все свои усилия сохранять хладнокровие, юноша невольно испытывал нервную дрожь; лицо его приняло пепельно — серый цвет; глаза кидали порою беспокойные взгляды. Он был в обыкновенном костюме, но только, в качестве оби, надел на себя крест — накрест широкую голубую ленту.

По сигналу, данному бамбулой, все присутствующие встали полукругом перед двумя вождями. Флореаль поднял свой скипетр; раздался второй удар бамбулы. Вуду приблизились ближе к клетке, на которую тотчас же вошел Флореаль — Аполлон, между тем как Розеида Сумера с одной стороны, а Марселен — с другой, положили руки на клетку, как бы желая поддержать ее.

Царь Вуду обвел проницательным взглядом собрание, и улыбка гордого торжества озарила его мрачное лицо.

— Дети змеи, — проговорил он громким голосом, слышным во всех концах поляны, — сегодня, двадцать пятого декабря, один из самых торжественных наших дней. Каждый год в этот день мы обыкновенно собираемся и приносим жертву, угодную нашему богу Вуду. Но нынче наше собрание имеет двоякую цель: теперь мы не только отпразднуем великий праздник, но и дадим сигнал к нашему освобождению. С пика Куридас, у подножия которого мы собрались теперь, этот сигнал пробежит, подобно огненной змее, по всему острову и призовет наших братьев к оружию, чтобы сбросить наконец ненавистное правительство и заменить его Пурра, святой религией наших африканских отцов.

Восторженные крики прервали оратора. Флореаль жестом остановил толпу, как по волшебству воцарилось опять молчание. Царь Вуду продолжал:

— На этот раз мы принесем нашему богу не одну жертву, а целых две: одну в начале церемонии, а другую — в конце; потом, исполнив этот великий обряд и вкусивши мяса своих жертв, мы налетим, подобно стае коршунов, на жилища наших тиранов с криками: «Свобода!» и «Вуду!» и будем безжалостны к ним, как безжалостны они теперь к нам!

— Свобода! Вуду! — неистово заревела толпа.

Раздались удары в бамбулу — и Вуду выстроились в одну линию.

В это время какой-то человек почтительно приблизился к Флореалю — Аполлону и, наклонившись, прошептал ему на ухо несколько слов. Это был полковник Бразье, адъютант президента республики, но в каком ужасном виде! В полуизорванной одежде, с исцарапанными руками, с лицом, покрытым потом; видно было, что он долго бежал по лесу.

Флореаль выслушал его, потом отвечал с пренебрежительной улыбкой:

— Вы с ума сошли, полковник! Я уверен, что президент Жефрар ничего не подозревает, а все солдаты в настоящее время мирно спят в своих казармах, но пробуждение их будет ужасно.

— Клянусь вам честью, Флореаль, что мои сведения безусловно верны, — настойчиво продолжал полковник, — напротив, не только все солдаты на ногах, но они теперь уже занимают все горы.

— Повторяю вам, полковник, — что вы или сошли с ума или изменник, — отвечал свысока Флореаль; — я сам только что был на равнине и не заметил ничего подозрительного. А ведь мои глаза, полагаю, не хуже ваших! — Потом, обращаясь к юноше, прибавил, — а как вы думаете, Марселен? Вы ведь все время были со мною!

— По — моему, полковник ошибается, — хладнокровно отвечал тот, — солдаты — не кроты, чтобы могли скрыться под землею, и не рыбы, чтобы уйти под воду! Если бы они действительно находились там, где находятся теперь, по словам полковника, они непременно попались бы нам по пути и, стало быть, были бы замечены нами.

— Вы скоро раскаетесь в своем заблуждении, Флореаль! — печально отвечал полковник.

— Ну хорошо, — нетерпеливо прервал его царь Вуду, — я беру на себя все последствия! А теперь, — ни слова об этом!

— Слушаю, — отвечал Бразье, незаметно пожав плечами и, опустив голову, медленно удалился.

— Пусть начинают! — приказал Флореаль — Аполлон, снова поднимая свой скипетр.

Раздались опять мерные удары в бамбулу, и все присутствующие закружились около клетки со священной змеей под пение гимна. После этого они снова встали перед клеткой и в глубоком молчании ожидали продолжения церемонии. Тогда началась ужасная сцена, которая могла бы показаться читателю совершенно невероятной, если бы она не была целиком занесена в отчет «Гаитянского Вестника» (Moniteur Haitians) 20 и 27 февраля 1864 года, когда в верховном суде Порт — о — Пренса разыгрался последний акт этой удивительной драмы.

— Дети змеи, — вскричал вдруг шипящим голосом Флореаль, — помолимся богу Вуду, а чтобы умилостивить его, принесем ему жертву!

— Жертву! Жертву! — хором повторили все Вуду.

Из толпы выгнали нисколько человек и молча окружили стол. Это были — Франсуа Герье, Конго Пелле, Жанна Пелле, Жюльен Николя, Нереина Франсуа и Бейяр Проснер.

— Начинайте! — хладнокровно произнес Флореаль, сходя с клетки.

Герье Франсуа наклонился и хватил одного из двух детей, ближайшего к нему.

Но в тот момент, как Вуду выпрямился, Марселен, не спускавший с него глаз, кинулся к нему и с такою силою сжал ему руки, что несчастный с криком боли выпустил ребенка.

— Не эту! — глухим угрожающим тоном произнес Марселен.

Герье Франсуа машинально поднял тогда другую девочку, не рассуждая о том, что заставило поступить юношу таким образом. В это время к ним подошел Флореаль — Аполлон и, бросив на него мрачный взгляд, подозрительно спросил:

— Зачем ты заставил Франсуа Герье оставить этого ребенка?

— У тебя, видно, короткая память, царь Вуду! — надменно отвечал юноша.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Взгляни на эту девочку!

— Ну?

— Разве ты не узнаешь ее? Не ты ли поклялся отдать ее в мое полное распоряжение, чтобы я принес ее в жертву? Отвечай! — вскричал юноша с выражением неумолимой ненависти.

— Правда, — холодно отвечал Флореаль — Аполлон, обманутый выражением лица Марселена, — я и забыл об этом! — и он медленно возвратился к жертвенному столу.

Вуду, удивившиеся сначала поступку Марселена и начавшие уже бросать на него подозрительные взгляды, совершенно удовлетворились этим объяснением и приветствовали его радостными криками.

Таким образом, этот случай, только благодаря присутствию духа юноши, не имел для него роковых последствий.

Церемония продолжалась.

Ребенка, назначенного для жертвоприношения, совершенно раздели и положили на стол. Франсуа Герье схватил его за ноги и держал неподвижно, в то время как Флореаль — Аполлон сдавил ему бока, а Розеида Сумера, царица Вуду, душила его руками. Несчастная девочка мучилась некоторое время в ужасных конвульсиях, но ее мучения не вызвали ни малейшего чувства сострадания у жестоких убийц. Наконец девочка превратилась в труп.

Раздались учащенные удары в бамбулу — и Вуду, все более и более возбуждаясь, снова запели свой гимн и неистово закружились вокруг стола.

Жанна Пелле подала царю Вуду нож. Последний, хладнокровно попробовав его острие, одним ударом отрубил голову ребенка, которую Розеида Сумера схватила за волосы и, произнеся несколько таинственных слов, бросила в котел с водою.

Между тем Флореаль — Аполлон рассек тем же ножом грудь своей жертвы и, вынув внутренности, стал разрубать маленький труп на куски величиною не больше ореха; Конго Пелле тщательно собирал в это время стекавшую кровь в чашу.

Пение и пляска не прерывались. Наконец Флореаль — Аполлон поднял свой скипетр. Мгновенно воцарилась мертвая тишина и каждый встал на своем месте. Царь Вуду, царица и лица, окружавшие стол, взяли тогда по куску тела и съели его, а потом отпили по очереди из чаши крови. Вслед за тем все они отошли в сторону, и, по знаку Флореаля — Аполлона, на стол набросилась толпа остальных поклонников змеи. С жадностью кинувшись на эту ужасную трапезу, они с рычанием диких зверей вырывали друг у друга еще теплые куски тела несчастной жертвы.

Но так как маленького тельца оказалось мало для этих озверевших людей, уже вкусивших крови, то они стали с неистовым криком требовать другой жертвы.

— Хорошо, — проговорил Флореаль — Аполлон, по — видимому с наслаждением наблюдавший за этой кровавой сценой людоедства, — Конго Пелле, принесите другую жертву!

Бросились искать маленькую девочку, но тщетно: во время смятения, последовавшего за закланием первого ребенка, она куда-то исчезла. Вуду с недоумением переглянулись.

— Дети змеи, разве между нами есть предатели? — вскричал Флореаль страшным голосом и обвел подозрительным взглядом окружавших его лиц.

В это время Вуду, вытащив из котла голову маленькой девочки, растаскивали ее по частям и с жадностью пожирали.

— Где же Марселен? — вскричал Флореаль, бросая кругом себя молниеносные взгляды.

Никто не отвечал: Марселен также исчез. Царь Вуду понял тогда все. Яростный рев, похожий на рев тигра, вырвался из его груди.

— А, полковник Бразье был прав, нам изменили! К оружию!

Но толпа Вуду, опьяненная запахом крови жертвы, не слышала ничего и продолжала неистово реветь «Жертву! Жертву!!»

Началось смятение. Тщетно Флореаль и ого ближайшие помощники старались восстановить порядок: их увещания тонули в хаосе дикого рева возбужденной толпы.

Флореаль подозвал полковника Бразье.

— Вы были правы, полковник, — печально произнес он, — нам изменили! По крайней мере, зажгите скорее сигнал.

Полковник немедленно удалился.

В это время вблизи послышались крики «ура», и самые храбрые Вуду задрожали от ужаса. Вслед за криками раздалась дробь барабана и чей-то властный голос скомандовал: «Пли!». Раздался страшный залп, уложивший около сотни метавшихся в беспорядке Вуду.

На опушке леса появились солдаты с самим президентом во главе. Вуду были окружены со всех сторон.

— В штыки! — скомандовал президент.

Солдаты ринулись вперед, и началось ужасное побоище.

— Бейте без милосердия этих диких зверей! — кричали офицеры, первыми подавая пример подчиненным. Глазам солдат представилось удивительное, невероятное зрелище: многие поклонники змеи, вместо того чтобы искать спасения в бегстве, бросились на трупы своих павших товарищей и с ревом диких зверей стали сосать кровь, струившуюся из их ран. Несчастные без сопротивления давали себя убивать на их трупах.

Между тем Флореаль — Аполлон, сражавшийся с мужеством отчаяния, увидев, что сопротивление бесполезно и что дело его все равно проиграно, с бешенством проложил себе дорогу среди врагов и бросился к потайному ходу, известному, как он думал, только ему одному, которым он думал достичь своего убежища. Но в тот момент, когда он, достигнув подножия пика, хотел было нажать потайную пружину, скала внезапно повернулась и из отверстия появился отряд вооруженных людей во главе с Дювошелем и Марселеном.

— Изменник! — яростно завопил Флореаль и, подняв нож, бросился на юношу.

Но он не успел привести в исполнение свой кровавый замысел; на него сразу накинулось несколько человек и в один миг обезоружили его.

— Не сметь убивать его! — крикнул Дювошель солдатам, которые сгоряча тут же было хотели прикончить злодея.

Те с большим неудовольствием опустили оружие. Тогда плантатор обратился к полковнику Бразъе, который находился тут же под охраною двух солдат.

— Вы мой пленник!

— Ошибаетесь, — хладнокровно возразил тот и, выхватив в мгновение ока из — за пояса пистолет, выстрелом раздробил себе череп.

— Тем лучше, — пробормотал плантатор, — по крайней мере, несчастный избавил себя от палача!

Между тем побоище продолжалось. Испуганные, совершенно растерявшиеся поклонники змеи и не думали защищаться; а разгоряченные солдаты не давали никому пощады.

Наконец генерал Жефрар приказал прекратить это избиение. Несколько сот трупов уже устилали землю.

Пленных было очень немного. Дювошель захватил, только двух, но зато самых важных, именно: Флореаля — Аполлона и Розеиду Сумеру, царицу Вуду.

Солдаты захватили в плен Франсуа Герье, Жанну Пелле и Бейяра Проспера. Наконец, третий отряд, под командою Шовелена, привел с собою Конго Пелле, Жульена Николя и Нереину Франсуа.

По странной игре случая, в которой нельзя не видеть перста Провидения, в плен были захвачены именно те восемь злодеев, которые участвовали в убийстве ребенка — дочери несчастной Клары, так как именно она и принесена была ими в жертву богу Вуду, и которые больше всего наелись мясом бедной жертвы. Все они теперь были закованы в кандалы и посажены под строгий караул.

После битвы, прежде чем дать сигнал к обратному отступлению, президент Жефрар собрал около себя старших офицеров и плантаторов, принимавших участие в битве.

— Господа, — сказал он многозначительным тоном, — запомните хорошенько мои слова! Здесь не было никакого политического заговора. Что подумали бы о нас цивилизованные нации, если бы они хоть на одно мгновение могли подозревать, что участь нашего государства в продолжение часа зависела от этих презренных дикарей, убежище которых мы разрушили сейчас?! Наверное, подумали бы, что мы возвратились к временам варварства, вы понимаете меня? Повторяю, здесь не было заговора против правительства! Мы явились сюда только за тем, чтобы истребить шайку гнусных людоедов, к счастью, еще незначительную. Я требую, чтобы об этом говорили везде именно в таком смысле. Слышите, господа? — проговорил он, обводя блестящим взглядом своих слушателей.

Те, вполне убежденные словами президента, обещали беспрекословно повиноваться ему. Генерал Жефрар продолжал:

— Судебный процесс над этими презренными, захваченными нами в плен, должен вестись именно в этом духе. И без того будет тяжело признать для нашей страны ужасный факт людоедства! О прочем же ни слова! Пусть эта ужасная тайна умрет вместе с нами!

Слушатели еще раз отвечали обещанием повиноваться. Подобно своему президенту они прекрасно понимали, какое ужасное впечатление произведет в Европе разоблачение этих фактов и какие нарекания поднимутся против республики, где возможны такие дела в просвещенный XIX век. Распустив после этого свое собрание, генерал Жефрар приказал зарыть трупы убитых, разрушить убежище Вуду, а затем велел солдатам возвратиться в Порт — о — Пренс.

Судебный процесс прошел очень скоро и продолжался всего два дня: 4–го февраля 1864 года открылось судебное заседание по этому процессу, а 5–го числа того же месяца дело было кончено; все восемь обвиняемых были присуждены к смертной казни.

Никто из них даже не пробовал защищаться; с упорством фанатиков они признались во всех своих преступлениях. Через несколько дней они были расстреляны.

Благодаря предосторожностям президента Жефрара, европейская пресса, даже часть ее, наиболее осведомленная о делах на Гаити, была введена в заблуждение и смешала «поклонников змеи» с обыкновенными преступниками; чудовищный факт людоедства был сочтен ею делом нескольких безумцев, увлеченных невежеством и фанатизмом. О широких замыслах поклонников змеи, мечтавших водворить свой дикий культ на всем острове, не было и помину. К счастью, истину не удалось скрыть и, она наконец всплыла на свет Божий.

Заключение

Наш рассказ окончен. Нам остается теперь лишь добавить несколько слов о главных действующих лицах.

Бедная маленькая Мария, которую почти чудом, с опасностью для своей жизни Марселен вырвал из рук фанатиков, долго находилась на волоске от смерти, так что отец уже отчаивался в ее спасении; только благодаря внимательному уходу, которым окружили ее, девочка мало — помалу оправилась. Но волнения, испытанные ею в роковую ночь жертвоприношения, оставили неизгладимый след: она впала в меланхолию и с тех пор улыбка никогда не появлялась на ее розовых губах.

В конце мая господин Антраг женился на Анжеле Колет. Через восемь дней после брака молодые супруги покинули Гаити, этот край внушал им ужас.

Дювошель последовал за ними на остров Мартиника, где и поселился рядом. Его сопровождали Марселен с матерью, но уже не в качестве слуг, а в качестве верных друзей.

Что касается Колета, то он остался по — прежнему на острове Сан — Доминго. Гость — француз предлагал было ему покинуть эту страну, с которой соединялось столько печальных воспоминаний, но плантатор с грустью ответил:

— Куда мне деваться? Ведь вы отлично знаете, какое предубеждение против нас существует у белых даже в свободной Америке! Что бы ни говорили европейские негрофилы, но для белых я всегда останусь человеком низшей расы!

— Но я знаю страну, где подобных предубеждений не существует! — проговорил француз.

— Какую? — с живостью вскричал плантатор.

— Францию! Там, мой друг, нет ни белых, ни черных, ни красных; там все люди — братья!

— Правда, — с печальною улыбкою отвечал Колет, — но Франция так далеко, а наше небо так прекрасно! Нет, лучше я умру здесь!

Друзья крепко пожали друг другу руки и расстались. Надолго ли? Быть может, навсегда.

Извлечение из «Гаитянского Монитора», официальной газеты республики, 20 февраля 1864 года

Гнусное преступление было совершено, так сказать, у ворот столицы: зарезали ребенка, раскрошили на мелкие части и приготовили как ягненка или козленка! В этом чудовищном пире приняли участие дядя и тетка несчастной жертвы!

«Пир из человеческого мяса среди нашего общества! Людоедство между нами в наше время! Возможно ли это? Отказываешься верить. Но виновные были схвачены, подвергнуты суду, осуждены и понесли наказание. Остается только преклониться пред совершившимся фактом, рассмотреть его значение, взглянуть на него с точки зрения философской и социальной и, наконец, вывести оттуда, в интересах страны, необходимое следствие.

Без сомнения прискорбно, что такое преступление было совершено на Гаити, так как оно не может способствовать искоренению стольких предубеждений, которые и без того существуют против нас. Но стоит только принять в соображение характеры лиц, чтобы сложить всякую ответственность с целой нации.

Действительно, кто не имеет понятия о нашей стране и, прочтя вдали о происшедшем здесь, увидит в этом факте общее явление, тот сильно ошибется. Конечно, нравственный уровень массы оставляет еще желать многого, но, как бы то ни было, нельзя сказать, чтобы понятие о добре и зле было ей неизвестно. Доказательство этому можно видеть в том взрыве негодования, какое проявил народ в этом случае. Негодование это дошло до того, что, не будь войска, толпа растерзала бы преступников. Из восьми обвиненных, присужденных к смерти, было четыре женщины. Хотя законы страны не делают никакого исключения в пользу женщин, однако уже с давних нор ни одну из них не подвергали такому наказанию. Это новое обстоятельство и необычайная обстановка казни, — все это должно было бы вызвать чувство сострадания. Однако как же была встречена эта казнь? «Да, здравствует президент, да здравствует цивилизация»! Вот какие крики раздавались в толпе, вот как она выражала свои чувства. Мы нарочно ходили в этой толпе мужчин и женщин, которых любопытство привлекло к месту казни; мы нарочно изучали физиономии, прислушивались к разговорам и подмечали все, что могло нам осветить настроение массы. И что же?! Мы можем с уверенностью сказать, что никогда, ни при каких обстоятельствах мы не видели, чтобы человеческое правосудие было так единодушно одобрено народом, никогда не видали, чтобы казнь так удовлетворяла общим требованиям.

Нет, из преступления нескольких лиц нельзя вывести никакого заключения, предосудительного для всего народа; нет, гаитскую нацию нельзя причислять к антропофагам только потому, что среди нее нашлось несколько язычников — людоедов. Народное чувство стыдится их; правосудие страны наказало; этого вполне достаточно, чтобы дать фактам их настоящую оценку и успокоить лиц, озабоченных на счет действия, какое может произвести известие об этом преступлении вне пределов острова.

Но, спросят себя те, которые, находясь вдали, не имеют никакого понятия о нашем общественном строе, что же это за людоеды? Чем руководятся они? Дикари ли они из внутренности острова, живущие вне цивилизации, никогда не видавшие церкви и не слыхавшие Слова Божьего, словом, существа, коснеющие в мраке невежества? Увы, нет! Эти люди — жители городов или их окрестностей; вероятно, им не раз приходилось бывать за обедней и слушать проповедь священника; и тем не менее, как видим, они остались язычниками — антропофагами.

Да, они язычники и антропофаги; но антропофагия у них — результат язычества; уничтожьте причину — и не будет следствия.

Антропофагия — не всегда результат суеверия. Есть племена, которые по привычке употребляют человеческое мясо и вследствие этого пристрастились к такой пище; они съедают своих преступников, осужденных на смерть, а также и военнопленных. По словам Ройе Каллара, почти все мореплаватели утверждают, что причинами антропофагии являются суеверие и месть. В данном случае, который занимает нас, единственной причиной следует признать суеверие: антропофагия здесь происходит только от Вуду.

Вуду, как видно, не простая секта, как утверждает Бешерель, а скорее культ, перенесенный к нам давно уже из какого-то уголка Африки. Переходя от отца к сыну среди сектантов, которые остались верны этому культу, он сохранился в стране и до нашего времени.

Уничтожьте этот культ, сказали мы, исчезнет и антропофагия, являющаяся его последствием. Но вера может быть уничтожена только другой верою, так как человек, кто бы он ни был, дикарь или образованный, имеет потребность в религии, и христианской религии следовало бы уничтожить и культ Вуду. Если зло это сохранилось до нашего времени, то только потому, что оно никогда не было затронуто в своем основании. Да и кому было сделать это? Для этого нужны были самоотверженные миссионеры, люди, проникнутые истинно ангельским духом; требовались истинные священнослужители. А сколько их было? Сколько их теперь в крае?

Да, вот что нужно было делать! Между тем время шло, правительства бесплодно сменяли друг друга, и ни одно из них не понимало или не желало понять этого: все предпочитали держаться вне церкви и принимали к себе те отребья духовенства, которые волна безнравственности выбрасывала на наши берега; каждое правительство предпочитало иметь духовенство из подобных элементов, которое скорее эксплуатировало народ, чем просвещало его; каждое правительство предпочитало, наконец, держаться направления, противоположного тому, какое указывал здравый смысл; и положение дел становилось все хуже и хуже, вместо того чтобы улучшаться. И к какому же результату привела эта антирелигиозная и противонравственная политика? Да к тому, что среди нас сохранялись фетишизм и антропофагия!

Прекрасный результат!!

Правительство президента Жефрара отказалось от этой роковой политики. Он первым водрузил знамя цивилизации на настоящей почве — на образовании народа в широких пределах и на нравственном воспитании массы под влиянием просвещенного и добродетельного духовенства. С этою целью был заключен конкордат с Римской Курией, и этот договор, какие бы различные мнения ни существовали насчет его, все — таки остается одним из самых важных и плодотворных последствий революции 22–го октября.

Итак, для уничтожения фетишизма правительство приняло действительные меры. Но дело не в том только, чтобы пресечь суеверие, а и в том, чтобы пресечь преступление антропофагии. И в этом отношении правительство не могло пренебречь своими обязанностями, которые лежат на нем по отношению к обществу.

В данном случае оно деятельно разыскало виновников преступления, предало их в руки правосудия и наказало со всею строгостью законов. Президент Жефрар, по натуре склонный к милосердию, сумел в этом случае противостоять влечению своего сердца; он прекрасно понимал, что воспользоваться, при подобных обстоятельствах, его правом помилования, даже по отношению к осужденным женского пола, значило бы утвердить безнаказанность и вызвать повторение преступления, наконец, действовать против народного чувства, так ясно обнаружившегося признаками глубокого негодования.

Президент сохранил за собою право миловать только в таком случае, когда его снисхождение не может подвергнуть опасности общество. Так будет поступать он и впредь.

Пусть обратят на это внимание последователи Вуду! Пусть они закрывают, если хотят, глаза от света истины и сердце — от чувства нравственности; пусть они режут овец или коз, пусть пьют их кровь, пусть танцуют до упаду; мы только пожалеем об их невежестве; но пусть они будут уверены, что заплатят собственной жизнью, если посягнут на человеческое существо. Тогда, мы надеемся, их уже не будут расстреливать: расстрел — это казнь храброго солдата, приговоренного дисциплиной за то, что он в порыве гнева поднял руку на своего начальника; нет, их будут казнить казнью убийцы, позорною смертью на виселице! Так это бывает в странах, которые идут во главе цивилизации; так оно должно быть и в нашей стране, которая стремится идти по их следам».

А. Монфлери

Верналь Фонтениль

Крокодилы

I

Это был странный человек, действительно сумасшедший, несмотря на то, что он не был в сумасшедшем доме и никто за ним не следил. Он жил одиноко, без семьи. Всегда спокойный, в доме, где он занимал на шестом этаже две маленькие комнатки, он не подавал никому повода посягать на свою свободу. Соседи довольствовались называть его чудаком. Но он был сумасшедший. У человека со здравым рассудком не бывает такой бледности. Его движения были похожи на движения автомата, без мускулов и крови, который сделан только из железа или дерева. Но все-таки нужно было признать, что у него были кости, обтянутые лоснящейся кожей. Он мог бы играть роль человека-скелета, если бы не скрывал своей необыкновенной худобы под просторной одеждой, и если бы его черные волосы, его очень большие, немного суровые глаза, его длинный правильный нос не устраняли идеи о курносом, безглазом и плешивом черепе.

Его мансарда служила ему только для ночлега. Целые дни он проводил вне дома, и ни палящий зной, ни проливной дождь не могли его задержать. Он не был спокоен даже в лавке, где он покупал себе хлеб, фрукты или молоко, единственную его пищу, и всегда ел на ходу. Он выбирал улицы и места для прогулок самые многолюдные и посещал их в часы, когда было наибольшее стечение народа. Утром он покидал свое предместье вместе с волнующейся толпой рабочих и направлялся в кварталы, где кипит торговля и промышленность. Часто, около двух часов он подымался, с видом делового человека, по лестнице биржи, выходил на трибуну, топтался там, затем торопливо спускался и отправлялся через предместья и Елисейские поля в Булонский лес. Этот путь изменялся смотря по направлению толпы. Так, по четвергам и воскресеньям публичные гулянья, посещаемые школьниками, манили сумасшедшего своим веселым шумом. Даже в суматохе пожаров, на смотрах и фейерверках, его физиономия выражала удовольствие. Вечером, с толпою усталых рабочих, он возвращался в свое жилище.

Но особенно странно было его поведение в зоологическом саду, куда он входил со вздохом и лицом, выражающим сильное страдание. Пройдя ворота, он уже спешил в большие аллеи, как будто ему нужно было по очень важному делу. Но как только он подходил к зверинцу, лицо его становилось багровым, он начинал дрожать, хватался за ограду клетки с тюленем, на которого он глядел с ужасом, пока не убеждался, что это было безобидное и хорошо запертое животное. Тогда он испускал глубокий вздох облегчения и делался спокойнее. Но ненадолго: побуждаемый какой-то необходимостью вечно блуждать, он покидал это спокойное место и забирался еще дальше в животное царство, в эту несравненную живую коллекцию, в виде которой исполнилась исполинская мечта поместить тип каждого вида животных и которую невежды упорно сравнивают с лавкой сада акклиматации.

Невежды! Сколько их в этом святилище природы и науки! Безобидные зеваки, негодяи, праздно проводящие день, в ожидании ночи, покровительницы их похождений. Животные с их беспечностью и странностями отвлекали одних от их черных замыслов, а других погружали в глупое изумление, которое у них выражалось все одной и той же мыслью: «Как они безобразны!».

Безобразны, эти почтенные слоны, спины которых — как черные скалы, поросшие посохшей травой! Безобразны, эти верблюды и эти драмодеры, с их шелковистою шерстью, с большими задумчивыми глазами, в которых ясно выражается спокойствие пустыни, эти носороги, с толстой кожей, напоминающей броню. Безобразны эти обезьяны, которые как будто дразнят человека, и эти кондоры, с плешивыми головами и пушистыми воротниками, и эти марабу, похожие на мудрых раввинов, слишком крепко придерживающихся нелепых текстов. Безобразны, все эти древние дети Земли, эти величественные, фантастические образы! Безобразны, потому что не похожи они на толстопузых буржуа, на тощего крестьянина, на женщин, которые, за неимением перьев, вынуждены одеваться в безобразное тряпье!..

Не потому ли сумасшедший избегал этих зверей, что он находил их также безобразными? Не потому ли он опять возвращался к ним, что находил их такими же смешными, как его собственные мысли? При виде некоторых животных, например священных ибисов, он дрожал всем телом, другим же он грозил кулаком. В эти дни он забывал даже о своем скудном обеде. Кожаный мешок, который он носил через плечо и куда он прятал свои жизненные припасы и деньги, оставался запертым. Когда в пять часов сторожа запирали зверинец, лицо сумасшедшего выражало горькое разочарование: со сложенными руками, с осунувшимся лицом, с горькой улыбкой на устах. Между тем вокруг него воцарялась тишина, так как посетители уходили домой обедать, но он не уходил и бродил по самой глухой части сада, не заходя, однако, с одной стороны дальше старого, обвитого плющом дома директора, а с другой, помещения дикобразов. Он избегал смотреть на пресмыкающихся; проходя мимо их помещения, он старательно поворачивал голову по направлению к клеткам, где находились мрачные птицы: вороны, совы и беспокойные, как грешные души, сороки.

Иногда, испустив стон, похожий на крик животного, попавшего в беду, он тайком вынимал из своего мешка почти совершенно истертую карту Африки, как будто отыскивая необходимую справку, потом снова тревожно складывал карту, как бы боясь выдать тайну своей жалкой жизни.

II

Как раз над галереей пресмыкающихся жил старый препаратор по имени Онора Мери, который, несмотря на важные работы о Pterosaurus, новой ящерице с полуострова Малакки; о гистологическом строении зубов большого нильского крокодила (помещенной в «Savants etrangers»), о змееобразном состоянии черепов в период развития и т. д., и т. д., все-таки не считался серьезным ученым: его упрекали за то, что он занимался так называемым в то время «животным магнетизмом», что, будучи эрпетологом, он производил опыты над истеричками и сомнамбулами, что он старался популяризировать открытия, еще упорно оспариваемые. Лишенный всякого честолюбия, он не обращал внимания на все эти толки, довольствовался своим скромным положением и достиг удивительных результатов. Он один из первых старался объяснить себе явление внушения мыслей и развить странные последствия той почти безграничной власти, которую может иметь один человек над другим.

Онора Мери был мрачный маньяк. Он перенес страшное горе, потеряв, при самых грустных обстоятельствах своего несравненного друга, руководителя в его занятиях естественными науками. Родившись в госпитале, воспитанный в благотворительном заведении, Онора был сперва слугою. Его хозяин Реймон Сильвестр, человек замечательно умный и с превосходным сердцем, пораженный его сметливостью, решился его воспитать настолько, чтобы он мог впоследствии помогать ему в его работах по анатомии пресмыкающихся. Они вместе составляли записки и жили в полной общности идей и чувств. К несчастью, Сильвестр вздумал однажды, кроме мертвых животных, взглянуть и на живую природу, на необъятный мир, и лаборатория казалась ему с тех пор тесной, как могила.

— Наша планета так мала, — говорил он, — что стыдно не знать ее всю. Пойдем со мной, Онора, Мы отправимся на берега великих рек, излюбленных аллигаторами, в страны, где водятся самые опасные змеи, и мы будем тогда изучать на живых существах, а не в скучном зверинце, нравы этих дорогих нам животных.

— Реймон, ты шутишь, ты очень хорошо знаешь, что мы не охотники, не колдуны, и что ученые нашего сорта могут сделать что-нибудь путное только со скальпелем в руке.

— Это возможно… Ты прав, конечно… Но все-таки с некоторого времени (не одинаковы ли мысли и желания у нас) тебя так же, как и меня влечет к неизвестному, и ты так же сгораешь нетерпением видеть свет.

Он говорил правду, но Мери не хотел с ним согласиться в этом, потому что натуралист-помощник (это было звание Сильвестра) и препаратор не могли оставить должность оба сразу.

Реймон Сильвестр сначала отправился в кругосветное путешествие. Спустя шесть месяцев он возвратился с желанием уехать снова.

Он всегда любил Онора, но так спокойно, что мог отлично обходиться и без него. Он сделался добычей ужасной страсти, он жаждал простора, движения, беспрестанной смены вещей и существ. Хотя он и привез огромные коллекции, но не интересовался более естественной историей. Его мечтой было попирать ногами девственную почву. Онора поощрял его, угадывая в нем гений великого путешественника.

На Лионском вокзале, когда они обнялись в последний раз, Реймон понял печаль Онора, он почувствовал всю горечь их разлуки и был в нерешительности, но такой легкой, увы! Что он не выразил ее даже словом, а только более долгим объятием.

Он писал из Марселя, Неаполя, Капри и Хартума. В своем последнем письме он извещал своего друга, что встретил некоего француза по имени Адриян Брюно, и что он предложил ему вместе с ним исследовать страну озер. Затем полное молчание. Онора писал, осведомлялся в Египте, ему не могли дать никаких сведений. Тогда он сам отправился на берега Нила. Употребляя всю мудрость ученого человека, все внимание своего опытного ума, пользуясь, наконец, вполне научным методом, как будто дело шло о реставрации исчезнувшего вида, ему удалось, наконец, напасть на след своего друга: недалеко от истоков реки, на территории одного черного племени, он нашел вполне ясные доказательства смерти Реймона Сильвестра. Вождь племени был одет в сюртук несчастного и вместо шарфа повязал себе на шею один из его носков, метка которого, несмотря на слой грязи, была еще видна. Эти дикари нисколько не боялись признаться, что по совету другого белого человека, его сотоварища, они бросили несчастного в реку на съедение крокодилам.

Онора Мери сейчас же заподозрил Адрияна Брюно, но негры не могли ему дать приметы убийцы. Онора искал его везде, и в Египте, и в Европе. Прошло уже более 10 лет, как он снова стал заниматься в музее, и не прошло ни одного дня, чтобы он не думал о мести. Он познакомился с гипнотизмом, надеясь с его помощью раскрыть самые сокровенные тайны. Эта совершенно неосновательная идея, которая возникла у него только благодаря страстному желанию мести, не потухла в нем и до сих пор, хотя все субъекты, которых он спрашивал насчет Адрияна Брюно, никогда не сказали ему ничего определенного. Мери часто ходил в Сальпетриер, там он познакомился с Бюрком, и там же следил за опытами господина Шарко. Каждую минуту Онора сталкивался с душевнобольными. Он не мог оставаться равнодушным при виде сумасшедшего. Когда он из окна своей комнаты замечал этого человека, бледного, бродившего перед галереей, не зная, где остановиться, им овладевало страстное, почти болезненное любопытство.

Какая темная мысль, спрашивал он себя, приводит его постоянно сюда, где ему так тяжело? Сумасшедшие — это беспокойные, мнительные существа. Если убийца Реймона Сильвестра потерял рассудок, что часто случается после преступления, он не преминет явиться в те места, где жила его жертва. Этот безумец все справляется с картой. Что это за карта? Я не могу рассмотреть ее при моем плохом зрении… Эта карта, его сапоги, износившиеся от беспрестанной ходьбы — все это, быть может, говорит за то, что он воображает себя в путешествии. Он приходит сюда в места, где есть пресмыкающиеся, чтобы посмотреть на животных, которые ему напоминают или даже представляют ту страну, которая постоянно влечет его к себе. Он никогда там не останавливается: что-то ему мешает, что-то такое, над чем он скоро одерживает верх: я видел жесты, которые не оставляют во мне никакого сомнения на этот счет… Он имеет вид человека прекрасно все видящего, но не смеющего признаться даже себе в том, на что он смотрел.

Обдумав все это, Онора не был уже в состоянии освободиться от этой мысли. Ужасное подозрение, в котором он столько раз обманывался, удивительно упорно остановилось на этом помешанном, Раз, сидя у окна, Онора поджидал его возвращения. Увидев сумасшедшего, Онора побледнел. Собрав всю свою силу воли, он сосредоточил на нем всю энергию своего взгляда и громко произнес, как будто бы тот мог его услышать.

— Остановись же перед этими животными, которых ты сгораешь желанием посмотреть!

И сумасшедший остановился в нерешительности.

— Ну, взойди же! — сказал Онора.

И сумасшедший приблизился к двери.

Пот каплями выступал на лбу Онора. Потом он с проклятием затопал ногами. Сумасшедший удалился быстрыми шагами и скрылся на повороте аллеи.

Но он непременно опять придет сюда, утешал себя разочарованный препаратор, и действительно, на другой же день, этот человек снова возвратился. Он, по-видимому, был спокойнее обыкновенного и так важно развернул свою карту, что Африка делалась отчетливо видна. И на этот раз ему как видно хотелось подойти к гадам, но и на этот раз он этого не сделал.

— Он войдет, войдет туда! — повторял Онора.

Он приказал сторожам пресмыкающихся впускать его во всякое время и позволять ему везде ходить свободно, но незаметно для него следить за ним.

III

Сумасшедший целую неделю не возвращался в зоологический сад. Может быть, он предчувствовал свою погибель или, может быть, заболел. Хотя он продолжал постоянно ходить, но перестал есть, и странно было видеть у сумасшедшего, это беспрестанно движущееся тело, не принимающее пищи. Этот несчастный более не принадлежал себе. Невидимая рука водила его повсюду и часто толкала его в места, которых он боялся больше всего. И вот он снова появился в музее и направился прямо в помещение пресмыкающихся. Он пришел туда в то время, когда запирали ворота. Он позвонил, выдав себя мальчику за русского ученого, которому правительство поручило осмотреть все эрпетологические коллекции Европы.

Был жаркий день, ожидалась гроза. Темные тучи низко нависли над землей, заслоняя солнечный свет. На дворе птицы испускали пронзительные крики, которые были слышны через двойные рамы галереи. Последняя, всегда отапливаемая даже и в середине лета, насытилась также электричеством. Капли пота выступали на лбу сумасшедшего. Он смотрел, и его широко раскрывшиеся зрачки делали глаза еще более мрачными, Глубокая тишина царила в зале, посетитель двигался, как тень, пресмыкающиеся также двигались без шума: одни медленно скользили по воде, другие тихо распрямляли свои кольца на мягких покрывалах.

Крокодилы прежде всего привлекали внимание. Их было с дюжину в каменном бассейне, окруженном изогнутой решеткой. Там их было два различных вида; один вид — огромные крокодилы с берегов Нила, другой — средней величины, с реки Миссисипи. Но все они были страшны с их пастями, унизанными хищными зубами, ужасны также и вследствие резкого контраста между их головами и туловищем, которое хотя и было больших размеров, но казалось детским: короткие руки и чрезвычайно маленькие кисти, как у пухленькой девочки. Толстая кожа, покрытая, как броней, правильно расположенными шипами, имела серый цвет илистых камней. По целым дням дремлют они с полуоткрытыми или даже совершенно открытыми глазами, похожими на огромные драгоценные камни, на желтый агат, вделанный в грубую оправу. Прекрасная пальма, роскошно распустившаяся в этой жаркой теплице и покрывавшая бассейн своею листвой, была единственным представителем величественных растений, покрывающих берега плодородных рек.

Сумасшедший не оборачивался в сторону крокодилов. Он смотрел на клетку, где помещались змеи: вот питоны, которые едят живых коз, вот и более смирные, которые питаются кроликами. Бедные животные, они более страдают, чем предназначенные им на съедение жертвы! Как прекрасны их гибкие и сильные тела, покрытые блестящей чешуей, иногда богато окрашенной, как, например, габонский удав, как будто покрытый кораллами.

Вот и вараны, ящерицы, причудливые формы которых способны воодушевить фламандских художников для изображения искушения Св. Антония, а вот и другие, кожа которых напоминает броню из черного и белого жемчуга. Все не оглядываясь в сторону бассейна, сумасшедший пришел в маленький зал, где были собраны самые ужасные животные из всей коллекции: птицееды с мохнатыми лапами, гремучие змеи, хвосты которых производят резкий шум, заставляющий дрожать каждого, потому что он вызывает воспоминание о девственных лесах, где слышал его путешественник, шум, отличный от всех знакомых звуков, и притом такой неопределенный, что не знаешь, откуда он слышится; очковые змеи, африканская ехидна, отвратительное чудовище с плоской головой, довольно большое, чтобы задушить свою жертву при нападении.

Человек и ехидна бессмысленно смотрели друг на друга. Потом человек, заслышав звук ключей, тихонько удалился, чтобы избежать встречи со сторожами, открыл дверь в лабораторию и спрятался в большой шкаф, где висела одежда профессора, его передник и передники препараторов. Но мальчик, звеневший ключами, не вошел в эту лабораторию. Он прошел по залу, где находились рыбы и гады, и вышел из галереи, тщательно заперев ее.

Небо покрывалось тучами все больше и больше, день клонился к вечеру, и солнце, скрытое тучами, пронзало их кое-где своими лучами, производившими сияние, или же, просачиваясь через них золотом и пурпуром, придавало им стеклянный отблеск.

Сумасшедший, не выходил из своего тайника… Крокодилы оставались также неподвижны. Сон, по-видимому, овладел и другими животными.

Волшебная окраска неба постепенно потухала. Мрак мало по малу сменил полусвет; наступавшая гроза укорачивала летний день. Бледный свет молнии освещал глубину комнат. Крокодилы, дремавшие до сих пор, раскрывали глаза, и в их желтых зрачках появлялись голубые огоньки.

В то время, как раскат отдаленного грома заставил задрожать стекла зала, дверь лаборатории открылась и на пороге показался сумасшедший. Кожа его была суха, дыхание порывисто.

— О, как мне тяжела эта гроза! — бормотал он, ломая себе руки.

Вскоре молния засверкала зигзагами по всему небу, моменты полнейшего мрака и глубокой тишины, когда был слышен только шум проливного дождя, сменялись другими, когда вслед за ослепительными лучами света следовал почти сразу же сухой треск, и грандиозные раскаты грома наводили ужас на все живое, но крики животных заглушались величественным гулом расходившегося неба.

IV

Сумасшедший подошел, наконец, к бассейну и облокотился на решетку, нагнувшись над крокодилами. Они его видели при свете молнии, а может быть также и в темноте, потому что их глаза приспособлены для ночной охоты.

Гроза вывела гадов из обычного оцепенения.

Жара придала им жизни, как воздух их страны. Близость человека возбуждала их алчность.

Вода в бассейне зашумела, потом забурлила, как будто подогретая на сильном огне.

Чудовища сначала начали пыхтеть, подобно паровым котлам. Наконец, раскрыв во всю ширину свои громадные пасти, они принялись реветь.

О, этот рев крокодилов!.. Он безмерен, как море, глубок, как русло реки, минутами так же глух, как звук под водою, шумя, как бурный морской прилив, встречающий преграды, он так же ужасен, как само животное. В нем слышится мука существа низшего и злого, для которого жизнь так же неясна, как кошмар; слышится возмущение сильного и жадного, но голодного животного; бессознательная ненависть зверя к человеку, этому тирану, который все укрощает и порабощает.

Рев этот поднял огромный нильский крокодил, другие присоединились к нему, а затем и все, высунув головы из воды, повернулись к сумасшедшему, рассвирепевшие от собственного рева и раскатов грома, они превратили обширный зал с белыми стенами в нечто похожее по гулу на знаменитого медного быка, наполненного жертвами, погибавшими в его раскаленной утробе. Боа, удавы, ядовитые змеи судорожно свивались в кольца и распрямлялись, как на пружинах.

Вдруг луч света скользнул с листьев пальмы на взволнованную поверхность бассейна. Это не был свет молнии: он был желтый и ровный.

Сумасшедший, увидя подле себя маленького человека в черной шапочке и длинном сюртуке, наводившего на него пламя свечи, чтобы лучше разглядеть его, испустил крик, который окончательно взбесил крокодилов: многие из них забились головами о решетку. Один из самых крупных крокодилов бросился на решетку, зацепился за ее железное острие складками кожи на шее, так что вся голова выдавалась за оградой, и повис в таком положении. Маленький человечек, поставив на пол подсвечник, взял палку, стоявшую в углу, освободил ею крокодила, и отбросил его в воду. Затем он ловко нанес несколько ударов другим.

Сумасшедший заметил, что вид у него суровый. Очки в золотой оправе придали еще больше блеска его маленьким, живым глазам. Щеки были румяные, нос толстый и крючком, рот без зубов, губы сомкнуты, борода еще черная, короткая и густая. Из-под шапочки выглядывали волосы с проседью. Крокодилы, несомненно знавшие его, испугались и замолчали.

— Зачем это вы здесь заперлись? — сказал он — Вы, конечно, не имели намерения украсть одного из этих животных?

Голос этого человека один только раздававшийся в зверинце, казался сумасшедшему громче рева крокодилов. Он обеими руками схватился за голову, как будто не давая ей развалиться.

— Очень много вам позволяют, мой бедный друг — сказал с добродушным видом Онора Мери.

— Да, строго говоря, вас и наказать-то теперь не за что. Ведь в этот момент вы переживаете кризис. Пойдемте-ка ко мне отдохнуть.

Инстинктивным движением сумасшедший ухватился за решетку. Крокодилы подстерегали его и один из них бросился, чтобы схватить человека, так неосторожно приблизившегося к ним.

Но препаратор нанес дерзкому сильный удар по голове палкой, которую он не выпускал из рук, и животное, зарычав, снова бросилось в воду. Это было сигналом для новых криков.

— Идите, я вам приказываю! — сказал Онора, посмотрев пристально в глаза сумасшедшему.

Тот скорчился и повиновался.

Они прошли в лабораторию и поднялись по узкой лестнице. Пройдя ступеней двадцать и открыв дверь, они вошли в большую комнату. Первоначально она разделялась на четыре комнатки, но Онора Мери, не любя тесноты, велел сломать перегородки. Он говорил, что маленькие комнаты похожи на гробы, где не хватает воздуха. Здесь было все его имущество, которое сумасшедший оглядывал беспокойными взглядами, придавив своими худыми пальцами височную артерию, как бы стараясь задержать ее биение.

Привыкший жить в смрадной лачуге, он, может быть, был стеснен полным порядком этой комнаты, стены которой были заставлены книгами. Постель, помещавшаяся в алькове, была закрыта пунцовым шелковым пологом. Здесь было два камина, один из мрамора, украшенный бюстом Реймона Сильвестра, другой, помещавшийся под навесом, не оставлял никакого сомнения на счет того, что здесь помещалась лаборатория. И в самом деле, тут стояли тигли, колбы, перегонный куб, кастрюли, из которых одна серебряная, самовар, глиняные и фарфоровые горшки. Дубовый шкаф с посудой и бельем также получил место среди библиотеки. Препаратор был слишком беден, чтобы держать слугу и питался большей частью молоком и яйцами; время от времени он велел приносить себе мясное блюдо, иногда же, когда он чувствовал потребность в маленьком отдыхе, он забавлялся тем, что готовил в своей посуде, кастрюлях ив перегонном кубе затейливые блюда и напитки. Середина комнаты была занята большими, некрашеными деревянными столами на подмостках и конторкой с ящиками. На столах лежало много вещей, ни к чему негодных по понятиям профана, но полных смысла для человека науки: кости, рисунки, микроскоп, маленькие ножики различных форм, бесформенные остатки животных, микроскопические препараты, увеличительные стекла, ножницы, микротомы, открытые книги, губки, яды, тазы с водой, банки со спиртом. На конторке лежала рукопись.

Сумасшедший осмотрел все это, повернулся лицом к бюсту и стал пристально смотреть на него.

— Разве вы знали моего друга, Реймона Сильвестра? — спросил Онора.

— Реймона Сильвестра?.. Нет, нет, мой добрый господин! Уверяю вас, нет!.. Почему же бы я его знал?.. Да, зачем бы я его знал?

Согнув свое длинное тело и опустив голову, сумасшедший направился к дверям.

Онора Мери последовал за ним и остановил его.

— Вы не уйдете, прежде чем не ответите на все мои вопросы. Как вас зовут?

Сумасшедший притворился, что не расслышал вопроса.

— Как вас зовут? — повторил Онора, схватив его за руку.

Дрожа всем телом, сумасшедший съежился, как дикий зверь, собирающийся — рыгнуть. В полумраке этой обширной комнаты, освещенной только коптящей свечой его лицо являлось светлым пятном, как будто луна, выглядывающая из-за легких облаков.

Чтобы подчинить его своей воле, Онора приблизился к нему так близко, что их дыхания смешивались, а большие носы их почти касались друг друга. Зрение сумасшедшего было неприятно поражено очками старика, блестевшими, как маленькие зеркала. Он закрыл веки, попробовал отвернуться. Напрасно, он находил очки все на одном и том же расстоянии от своего лица и все тот же упорный взгляд, обращенный на него. Скоро он перестал бороться и глухо, жалобно застонал Он как бы окаменел и стоял неподвижно.

Онора Мери погрузил его в каталептический сон. Этот человек стал теперь его вещью. Онора мог по своему желанию заставить его делать дурное или хорошее, заставить его страдать или сделаться счастливым.

— Ступай, сядь около камина, — приказал он.

С открытыми, но неподвижными, как у слепого, глазами, субъект подошел и сел.

— Как тебя зовут?

— Адриян Брюно.

Онора вздрогнул, хотя и ожидал этого ответа уже десять лет. Волнение сдавило ему горло, так что несколько секунд он был не в состоянии продолжать допрос.

— Сотоварищ Реймона Сильвестра! — произнес он, наконец, неуверенным голосом.

— Нет! Нет! — стонал сумасшедший. О! Зачем вы меня мучаете!

— Почему же ты мучаешься, когда с тобой говорят о моем друге?

Сумасшедший заворчал и попробовал проснуться.

Но Онора приблизился к нему, направил в его глаза блеск своих очков, и между тем, как несчастный повалился на стул, вытянувшись всем телом и опрокинув назад голову, он сказал:

— Напрасно ты стараешься отнекиваться, ты знал Реймона Сильвестра… Ты выдал себя упорством, с которым ты смотрел на его бюст, и своим смущением, когда я произнес его имя… Скажи, почему ты смущаешься?

— Нет, нет, нет!

— Какой глупый ответ! Ты в моей власти, подлый раб. В том состоянии, в котором ты находишься теперь, я могу тебя ругать, мучить и после твоего пробуждения ты не будешь даже знать, что с тобой было. Чтобы легче заставить тебя слушаться, я хочу убедить тебя в бесполезности твоего сопротивления. Вот уже десять лет, как я усыпляю больных и узнаю чужие секреты. Ты же испытаешь мою власть совершеннее других: ты мне будешь отвечать, как разумный человек. Безумный наяву, ты будешь здоров в каталептическом состоянии. Говори же! Как это я тебя не находил, когда я так упорно искал тебя?

— Я не знаю.

— Где ты жил?

— В Париже.

— Как долго ты болеешь?

— Вот уже двенадцать лет.

— Ага… со времени исчезновения Реймона Сильвестра?

— Да.

— От чего ты сошел с ума?

— Я слишком страдал.

— Чем?

— Этим (он показал на голову) и этим (он показал на сердце).

— Отчего?

Сумасшедший молчал.

— Отчего?

И сумасшедший прошептал так тихо, как будто только дыхание коснулось побагровевшего лица его судьи.

— Потому что я убил…

— Реймона Сильвестра! — вскричал Онора.

— Да, — сказал еще тише загипнотизированный.

Бешенство и горечь старого препаратора не знали более границ. Это «да», кажется, заставило его во второй раз пережить всю горечь потери своего друга. До сих пор он мог еще сомневаться и надеяться. Негры могли украсть платье Реймона и солгать относительно его смерти. Несмотря на неправдоподобие и нелепость подобного предположения, он мог быть живым вождем чернокожего племени, где-нибудь в центре Африки. Не отказываются ли иные верить в потерю тех, которые покоятся уже на их руках непробудным сном смерти? Не сохраняют ли они иногда до наступления разложения, безумную надежду, что доктор ошибся, констатировав смерть, что этот, лежащий перед их глазами труп, находится только в состоянии летаргии и вот-вот воскреснет новый Лазарь? У Онора всегда билось сердце, когда сбившийся с пути посетитель, стучался к нему в дверь. Не Реймон ли это? — думал он. О, как было безнадежно это «да» сумасшедшего.

Сумасшедший!.. Может быть он обвинял себя напрасно… Но нет, все мы равны, больные и здоровые, в этом сне, вызванном человеческой силой, все мы одинаково должны повиноваться голосу, требующему истины, приказывающему совершать дурное или хорошее. Онора заплакал.

— Реймон, мой милый Реймон!.. — восклицал он… — мой единственный друг, которому я обязан тем, что стал мыслящим созданием!.. Такой добрый, такой великодушный! И умереть такой жалкой смертью!..

Но бешенство высушило его слезы.

— Ты его убил… убил!.. Но за что? Как?

— Пощади! — умолял Адриян Брюно. — Я ужасно страдаю, когда думаю об этом! Как же мне вынести мучение, когда мы станем о нем говорить?

— Мучься, мучься, демон, мучься всеми муками ада, если это возможно.

Онора Мери был на волосок от апоплексического удара. Боясь умереть, не отомстив за Реймона, он подошел к окну чтобы подышать чистым воздухом.

V

Гроза утихла и холодный воздух, насыщенный запахом цветов и мокрых листьев, снова оживлял существа, истомленные летним зноем. Тишина воцарилась, наконец, в зверинце. Чистое небо было покрыто бесчисленным множеством звезд.

Онора сорвал с себя галстук, расстегнул свой воротник рубашки, отчего ему стало легче дышать. Затем он возвратился к Адрияну Брюно, простым прикосновением уничтожил судорожное напряжение его мускулов и сказал:

— Теперь расскажи мне о твоем преступлении со всеми подробностями!

Его чело, изборожденное морщинами, выражало суровую решительность.

Дрожащий и послушный, как малый ребенок, которого наказывают, сумасшедший начал тихим, но ясным голосом, свой ужасный рассказ:

— В молодости я был морским офицером, проплавал все моря и посетил все пять частей света. Самая дикая и наименее исследованная из них, больше всего возбуждала мое любопытство. Желая продолжать исследования Рене Калье и быть достойным соперником Ливингстона, я решил сам исследовать Африку и подал в отставку. Я был силен и неустрашим, но мне недоставало гения, который нужен для великих открытий. Я мог только констатировать то, что уже видели другие, и эта неспособность найти дорогу, которой еще никто не ходил, скоро повергла меня в глубокую печаль, увеличиваемую еще одиночеством, усталостью и лихорадкой.

Я должен был довольствоваться чудесами, которые мне приходилось видеть.

По возвращении в Европу, я мог написать прекрасную книгу, описание стран и народов, о которых ничего не знают наши буржуа, думающие, что горы находятся только в Швейцарии, а большие — озера в Америке, и все негры — людоеды. У меня были собраны материалы по истории магометанства в стране Нила и была возможность, — что тогда удивило бы весь мир — предсказать махдизм… Но я пренебрег этими способами приобрести известность, мечтая об одной только славе — славе путешественника, открывающего новые реки и новые горы. В продолжение двух лет я жил в стране озер, поверхность которой равняется Индостану, а высота превосходит самые великие долины Альп. Я вышел на Уфумбиро, 3 500 метров высоты, и на Гамбараго, около 2 000 метров, почти такой же высоты, как Монблан. Вершины этих великанов не покрыты вечным снегом, но орошаются вечным дождем, наполняющим все углубления. На берегу одного из этих озер я встретил Ливингстона. Он ласково принял меня и предложил мне разделить с ним его труды. Но у меня тотчас же зародилась ненависть к этому великому человеку, и я оставил его, боясь совершить преступление.

Я возвращался по Нильской долине, когда в Хартуме имел несчастье познакомиться с Реймоном Сильвестром. Сперва я ему симпатизировал, потому что он жил иллюзиями, которых у меня больше не было. Он сообщил мне о смерти Ливингстона и сказал, что намеревается посетить озера Укеруэ и Бангуэло. Я пробовал его отговаривать. Рисовал ему те разочарования, которые его ожидали, и даже горькую зависть, которая убьет в нем все хорошие чувства. Я судил о других по себе: во всех я предполагал узкие взгляды и злое сердце. Реймон Сильвестр подсмеивался над моим, как он называл, пессимизмом, просил меня показать ему заметки и планы, осыпал мое путешествие такими похвалами, что они показались мне действительно заслуженными. Он, наконец, возвысил меня в моих собственных глазах и добился того, что я согласился возвратиться назад. Мы исследовали вместе Луапулу, которая вытекает из озера Меро, в величественной и дивно красивой местности. Реку эту Ливингстон принял за верхнее течение Нила, но Реймон Сильвестр нашел, что Луапула просто была Верхней Конго.

— Но ведь это открыл Камерон? Несчастный!

— Он пришел туда после нас. Впрочем, открытие — вполне принадлежит ему, потому что он не имел сведений о карте, составленной Сильвестром.

— О, небо! Лишив моего друга жизни, ты в то же время лишил его и славы!.. Продолжай, изверг!

— Я отдал бы двадцать лет моей жизни, чтобы только добиться таких богатых результатов. К несчастью, я тут был ни при чем. Все это увидел и понял Сильвестр… Много раз я даже старался сбить его с толку своими возражениями, на которых я настаивал тем упорнее, чем его доводы были очевиднее. Тем не менее, он называл меня сотрудником, и это великодушие заставило меня возненавидеть его так же, как я возненавидел Ливингстона.

Увы! Я не мог убежать от него. Мы владели вместе ладьей и шестью неграми, которые служили нам проводниками и свитой. Я должен был оставаться с ними, жить с ними в полной интимности, притворяясь, что разделяю его энтузиазм. О! Этот Реймон Сильвестр, сколько я выстрадал из-за него… Нет! Когда я вспоминаю все то, что я перенес благодаря ему, я не жалею, что убил его!

— Собака! Алчное животное! — вскричал Онора, сделав движение, чтобы задушить сумасшедшего. — Не повторяй свою бесстыдную хулу!

— Так как вы заставляете меня говорить правду, то нужно же мне высказать вам все, что было у меня на душе. Только таким образом я могу вам объяснить мое преступление и показать вам, что я уже тогда был болен.

— Болен завистью и ненавистью! Я уже знаю это правило: все убийцы — сумасшедшие, — сказал Онора с ужасом и иронией. — Оставь при себе все, что тебя интересует лично, и расскажи мне, как ты убил этого великого человека, оставшегося, благодаря твоему злодеянию, в неизвестности.

Бледное лицо Адрияна Брюно приняло зеленоватый оттенок, его глаза, до сих пор еще прекрасные, несмотря на испуг, сделались стеклянными. Он задыхался прерывая свой рассказ тяжелыми вздохами.

— Негры, которые нас сопровождали… были дурные люди… воры… всегда склонные… ко всяким злодействам… Один из них умер… я сказал другим… что мой сотоварищ…. колдун, который мучит души… умерших… что он погубил… своего слугу… чтобы его душа… служила ему проводником… по озерам и рекам… Я их уверял, что я добр и полон сострадания к ним. Они мне поверили и убили… Сильвестра… Это было вечером, на берегу Луапулы… Ваш друг лежал в лодке, любуясь звездами… Ночь была прекрасна и свежа, как эта… Слышно было рычание крокодилов, как сегодня вечером… Один негр вскочил в лодку… и нанес… Реймону… первый удар веслом. Другие последовали за ним… и покончили… я был на берегу с ружьем в руках… Он видел меня… и протягивал ко мне… руки… Я не пошевелился… Негры перестали его бить… Когда из его размозженной головы… потекли мозги… Тогда они бросили его в воду… и тотчас же… крокодилы бросились на него… как стая волков… Они рвали его члены… разрывали в куски его туловище… Я слышал, как хрустели его кости… как раздирались… его мускулы…

Онора, который из багрового сделался бледен, как полотно, и почти потеряв сознание, не имел даже силы заставить замолчать слишком разговорившегося сумасшедшего.

— Негры убежали, захватив лодку, бумаги, платье и провизию. Я остался один, один среди пустыни, или даже хуже, — среди диких племен. Меня охватил ужас, била лихорадка… Постоянно я видел человека с размозженной головой, пожираемого крокодилами. Я кричал, я хотел лишить себя жизни, но у меня не хватило духу… Я шел весь день и почти всю ночь… и останавливался только тогда, когда падал от усталости… Я шел два-три дня и во сне мне казалось, что я иду… Вот и теперь возвратившись в Европу, в Париж, я продолжаю ходить весь день и даже ночью, во сне, меня преследует это вечное хождение. Только в Париже я предпочитаю ходить в толпе, потому что только там я не вижу убитого человека, которого пожирают крокодилы.

— Крокодилы!.. — машинально повторил Онора.

— Да, крокодилы… Вам нужно все сказать, не правда ли?.. Итак, я люблю этих животных. На берегу Нила, после преступления, они не возбуждали во мне никакого ужаса. Здесь же я страдаю от того, что не могу их более видеть. Много раз мне хотелось войти в зверинец, куда меня влекло непреодолимое любопытство… Но я сопротивлялся, сознавая опасность и будучи убежден, что они растерзают меня. Я также хорошо знал и то, что у Реймона Сильвестра был друг в том городе, где он раньше жил…

При первых словах этой фразы, в которой проглядывало, несмотря на сомнамбулизм, сумасшествие несчастного, Онора, силой воли очнулся от своего полуобморочного состояния, и снова восстал. Онора гипнотизировал, Онора — апоплектик, вспыльчивый и злобный, Онора — отшельник, суровая душа которого находила удовольствие в гордых софизмах, он присвоил себе право наказать убийцу своего друга, подвергнув его ужасному опыту.

— Крокодилы, — сказал он ему, — ты был слишком безумен, любя их и слишком умен, думая, что они и я будем причиной твоей гибели. Это наказание, действительно, назначено тебе: быть съеденным живым. Теперь ты услышишь, как будут хрустеть твои собственные кости и как они будут рвать твои собственные мускулы…

Что же это?! Неужели Онора Мери тоже сошел с ума? Нет еще!.. Но неужели же он убьет в свою очередь, Адрияна Брюно и бросит его в бассейн с крокодилами? Он злоупотребит могуществом гипнотизатора над загипнотизированным. Это безмерное и преступное могущество, попирающее все законы, все явления природы, способное заставить «субъекта» испарения гнили принимать за запах роз, и пуховую постель за раскаленные уголья инквизиции.

Лицо сумасшедшего выражало ужас. Его руки конвульсивно сжимались.

— Пощадите! Пощадите! — бормотал он.

— А ты пощадил Реймона Сильвестра? Он был в расцвете лет, накануне своей славы… а ты? Ты, подлый безумец, для которого смерть была бы спасением… Будет ли равенство в ваших судьбах?.. Правда, я могу еще прибавить горечи к твоей, участи… Ты сделаешь все, чтобы мне ни вздумалось тебе приказать… Ты сейчас же сойдешь с лестницы…

Сумасшедший сделал несколько шагов по комнате, воображая, что он спускается по ступенькам лестницы и протягивал руку на воображаемые перила. Гипнотизатор остановил его.

— Ну вот, ты теперь в зверинце, крокодилы почуяли твое приближение… Они просыпаются… Слышишь ли ты их голодный рев?

Была глубокая тишина. На спокойном небе начинал бледнеть рассвет.

Но сумасшедший затыкал себе уши.

— Что мне делать? У меня скоро развалится голова от этого ужасного крика!.. О нет, вы меня не дотащите до них… Я уцеплюсь за дверь, за клетку со змеями!..

И присоединяя к словам собственное действие, он бросился на пол, делая вид, будто он цепляется за что-то прочное.

— Что такое твоя воля перед моей? Убийца!.. Смотри!.. Я тебя поднимаю так же легко, как перо!.. Вот ты уже перед крокодилами… Видишь ли ты их грозные пасти? Ну встань! Будь человеком, смотри им прямо в глаза!

Сумасшедший встал, губы его искривились в отчаянной гримасе, глаза были полны слез.

— Они ужасны!.. Как я мог любить этих чудовищ! Я сам этого не понимаю, и это доказывает только, что я был сумасшедшим… я ненавижу их теперь, говорю вам. Вы должны быть этим довольны! Дайте же мне уйти!.. Ведь вы не убийца… не палач!..

— Палач?.. Да, палач! Потому что для тебя нет закона… Вместо того чтобы наказать, тебя бы пожалели и поместили в покойный сумасшедший дом… Это была бы возмутительная несправедливость! Не жди сострадания!..

— Сжальтесь, простите меня, мой добрый господин! — лепетал Адриян Брюно, ползая на коленях и стараясь обнять ноги Онора.

— Не прикасайся ко мне!.. Бросайся в бассейн!

Загипнотизированный дико вскрикнул.

— Замолчи!.. Вот ты в воде… Вот крокодилы окружают тебя, вот они нападают, повалили тебя… Если ты не тонешь, то только потому, что твоя голова покоится на их тесно сплоченных спинах… Чувствуешь ли ты жесткую броню, острые когти их лап? Видишь ли ты их желтые, уставленные на тебя глаза?.. Что больно они кусаются?.. Бедные твои руки! Вот они разрывают их в клочки! А нога твоя! Они ее отрывают.

Сумасшедший боролся изо всей силы с ужасным видением. Он с ужасом протягивал руки, делал скачки, как человек, захлебывающийся в воде, потом он растянулся во всю длину своего тела. Когда Онора говорил ему: «Что, больно они тебя кусают?», его лицо выражало ужаснейшие страдания. Он уже был в агонии, когда мучитель его прибавил: «А нога твоя! Они ее отрывают».

— Ты также убийца, прошептал он, я не заслужил такого наказания. Я был сумасшедшим, когда видел Ливингстона, был сумасшедшим, когда допустил убить Реймона Сильвестра. Он закрыл глаза. Голова его ударилась об пол.

— Был сумасшедшим! — бормотал Онора… — Во время преступления… Не умер ли он уже? Эй! Адриян Брюно, встань!

Он дул ему в глаза, но власть гипнотизировать не простирается до того, чтобы пробуждать мертвых.

VI

На другой день мальчики зверинца вынуждены были выломать дверь у Онора Мери.

Они нашли его занимающимся устройством чего-то вроде гильотины, где вместо резака, был приспособлен скальпель.

— Вы пришли похоронить преступника! — сказал он им. — Хорошо… возьмите его. Не понимаю, почему у него до сих пор еще голова на плечах. Я ему, кажется, так тщательно отрезал ее!..

Преступление и сумасшествие заразительны.

Андрэ Лихтенбергер

Центавры

Часть I

Наступила весна. На сверкающем небе солнце склонялось. Его косые лучи, проглядывая сквозь зеленеющий купол дубов — великанов и огромных буков, оживляли все. Сероватые и коричневые стволы деревьев искрятся.

Мхи и папоротники блестят и переливаются розовыми и голубыми тонами, благодаря покрывающей их массе всевозможных цветов.

Воздух наполнен благоуханием фиалок. В переплетающейся листве чирикают птицы. Кусты трещат. Четвероногие, пробираясь сквозь чащу, вдыхают спустившуюся свежесть.

Над лесом стоит звон от наполняющей его жизни… Подобно широкой реке, потоки солнца проникают в лес.

Давным — давно здесь был пожар; молния ударила в дерево и зажгла его, ветер раздул пламя.

И вот на почве, удобренной золой, благодаря солнцу и воде, появилась эта роскошная растительность.

Акзор и Пильта пасутся рядом. По временам олень останавливается и поднимает свой лоб, украшенный великолепными рогами, чтобы полюбоваться на подругу.

Нежный, он трется влажной мордочкой об ее изящный загривок. Она же охотно отдается его ласке. Но вот он снова вытягивает свою шею и принимается усердно жевать душистый мох.

Вдруг Пильта вздрогнула. В ту же минуту Акзор выпрямился. В десяти шагах, среди колючего кустарника, сверкнула пара желтых глаз. Убедившись, что его заметили, ягуар Рарам появляется из — за куста и зевает, потягиваясь, щурится, бьет хвостом по своим широким бокам, снова зевает потягиваясь и делает шаг вперед.

Акзор и Пильта недоверчиво поглядывают на него, готовясь к бегству.

Давно уже никто не видал Рарама. Многие говорили, что он переселился в более жаркие страны. Однажды он поклялся, что не будет убивать никого без разрешения Клеворака.

Но — увы! — его память коротка, а нрав так же скрытен, как когти, которые он прячет в своей бархатистой лапке.

Он кровожаден, может быть, забывая законы, он и предпочитает свежую пищу? Опять Акзор и Пильта погружают свои мордочки в траву и снова пугливо поднимают их, в тот момент, когда их губы касаются душистых веток.

Рарам опустил уши по сторонам своей плоской морды. Он прислушивается, глухо рычит. От бешенства пена появилась на его губах. Акзор весело играет своими бархатными рогами о ствол ясеня.

Весь народ, населяющий лес, прислушивается так же, как Рарам, Пильта и Акзор.

Целое стадо зайцев, подпрыгивая, несется к опушке леса.

Впереди их бежит вечно пугливый кролик Люль; он зовет свою самку, и лани толкают друг друга, пробуя свои молодые рога. Огромное стадо белых быков поднимается; они двигаются медленно, останавливаясь по временам, чтобы согнать муху или сорвать кустик душистой травы.

Их рассеянные взоры наблюдают за Коннионкой, дикой свиньей, которая собирает своих разбежавшихся поросят, осыпая их жестокой бранью.

Одним словом, все живущее удаляется, чтобы очистить дорогу тем, кто скоро придет.

Солнце склонилось еще ниже, тени удлиняются, красноватый отблеск делает зеленый ковер более ярким. Кое — где он пылает… Проворная лань мчится и исчезает вдали. Быки перестают мычать.

Делая длинные прыжки, Герта со своими волчатами перебегает опушку. Сначала слышался только смутный ропот леса. Затем стал доноситься шум, похожий на отдаленный гром, точно приближалась какая-то орда. Потом послышался стук копыт, ропот голосов и треск ветвей. Теперь же ясно был слышен размеренный топот галопа и воздух наполнился криками и ржанием животных королей.

Хозяева леса остановились вдоль триумфальной аллеи. Глаза их не выражают тревоги. Даже козлята стоят спокойно и не прижимаются к своей матери. Маленькие Тютюли храбро обнюхивают Вольна — лисицу, которая делает вид, что их не замечает.

Если бы не ужасный запах, то Пильта бы спокойно стояла перед волчицей, не боясь ее влажных клыков.

Кто осмелился бы преступить законы повелителей в тот момент, когда они приближаются? Галоп слышится сильнее. От него земля дрожит.

Доверчивое любопытство отражается во взглядах…

Сомнения нет — это они! В начале лесной просеки появилась торжествующая орда центавров, народа с шестью конечностями, народа — вождя, который происходит от солнца.

При виде их носы поднимаются кверху и морды вытягиваются; с двух сторон аллеи слышатся приветствия и крики…

Впереди своего народа несется король Клеворак. Он гордо держит свою славную голову. Годы посеребрили ее не согнув. Благодаря быстрому бегу, ветер растрепал его волосы и они развеваются густыми прядями вокруг его лба. Подобная белоснежным крыльям борода его лежит по обе стороны шеи. Покрытое глубокими морщинами лицо его сделалось смуглым от палящих лучей солнца. Под расширенным носом блуждает горделивая улыбка, открывающая безукоризненные зубы. Его торс, угловатый и твердый, походит на ствол каштана. Смуглая кожа покрывает его мускулы. В широких руках с огромными пальцами он вертит целое дерево, молодой ясень.

Несмотря на солидные года, шерсть, покрывающая нижнюю часть тела, блестит. Четыре конечности, украшенные сильными копытами, носят вождя размеренным шагом. Густой хвост нервно бьет его по гладким бокам.

Его проницательные взоры оборачиваются то вправо, то влево, широкие губы полуоткрыты. Дружеским свистом он приветствует стада животных, преклоняющихся перед колоссальной силой центавров.

Позади вождя с радостным криком кинулась вся орда.

По обыкновению половина осталась с Генемом у красного грота, остальные здесь. Из их толпы выделяется лицо Харка, покрытое рубцами, его ослепительная борода и грудь такая же широкая, как у молодого трехлетнего быка. Недавно пантера Спирра, забыв запрещение, задушила козленка. Харк поймал ее в тот момент, когда она раздирала свою жертву, забравшись в чащу розового лавра.

Опьяненная кровью, Спирра бросилась на горло центавра. Она исцарапала все его лицо своими острыми когтями. Одной рукой Харк схватил ее за хвост и одним взмахом раскроил ей череп о ствол дуба.

Мяуканье Спирры не потревожит больше козлят, живущих в лесу.

Брошенное в общую яму тело ее напомнит любителям свежего мяса о законе Клеворака. Соперник Харка — это Кольпитру. Хотя он ростом и ниже рыжего Харка, зато превосходит его необыкновенной силой нижнего туловища, шириной груди и быстротой рук, таких же толстых, как его ляжки.

Когда Мум, горбатый бизон, мчится во весь опор, Кольпитру спокойно останавливает его за рога. Между Харком и Кольпитру существует страшная ревность. Много раз у них были схватки из — за любви. Харк всегда оказывался ловчей, хотя Кольпитру был, конечно, сильнее. Вокруг них, обмениваясь замечаниями, то летя, то топчась на одном месте, то наклоняясь, чтобы поднять ветку, то обернувшись вполоборота и ударяя друг друга по загривку, серый Трепгорак, Новкарь и другие вызывают друг друга на состязание в беге.

Безволосый Сакарбатуль свирепым взором осматривает кусты. Как-то Треп рассказал ему, что несколько фавнов, опьяненных от вишен, смеялись над его гладким подбородком, хвастаясь своими бородами.

Сакарбатуль поклялся выщипать все волосы у первого попавшегося козлоногого. Вся орда знает об этом задуманном мщении и предвкушает потешное сражение.

Между самцами Хайдар самый красивый. Его торс прям и строен, как ствол молодой пальмы. Четыре белых пятна украшают его блестящие ноги, и кончик его хвоста, черный, как ночь, волочится по земле, подметая засохшие листья.

Во время их причудливого бега центаврихи часто приближались к нему и охотно терлись своими боками об его бока, и их нежные взоры старались встретиться с его темными зрачками.

Бесстыдница Мимит щекочет его плечи веткой вереска, когда же он, наконец, оглядывается, она разражается неистовым хохотом и закрывается волосами. Негодующий Хайдар встряхивает своими черными локонами и шелковистой бородой, падающей блестящими кольцами, Ему нет никакого дела до Мимит, Багальды и всех остальных! Может быть, в прошлом году они и нравились ему…

Солнечный зной еще не зажег в сердцах самцов жажды любви, но в жилах Хайдара горит одно желание.

Брыкнув хорошенько, он разом отделался от Мимит.

Толкнув плечом запаленного Полтико, Багальда пробралась поближе к той, которая ежедневно привлекает взоры Хайдара. То белая Кадильда с глазами газели.

Она так хороша, эта прекрасная белокурая невинная Кадильда! Кто может остаться нечувствительным к ее грации?

Сам могущественный Клеворак, когда любуется ею, чувствует, как гордость наполняет его сердце. Никто, даже старики не помнят такого чуда, как совершенно белая центавриха, начиная со лба и кончая пальцами и кончиком хвоста.

Кожа на ее лице, на тонком торсе и руках так нежна, что можно видеть, как кровь переливается в жилах и окрашивает щеки, кончики грудей и внутренности ладоней в розовый цвет. Когда Кадильда несется по долине, ее белокурые волосы развеваются, как кусок белой пены, отнятой у волн. Вот уже два сезона при приближении зноя, во время солнцестояния, самцы собираются около нее, созерцают ее жадными глазами и вдыхают тонкий аромат ее молодого тела. Из всех тех, кто был молод и мог любить, не было ни одного, который взглядом или жестом не выразил бы ей своего безумного желания!

Еще в прошлом году некоторые предпочитали рыжее платье и сумасшедший нрав Мимит. Но в этом году мнения всех сходились — Кадильда прекраснее всех, поэтому задолго до жаркого времени каждый старался получить ее и поэтому преследовал настойчивыми взорами.

Неужели и в этом году Кадильда откажет? Ни Харк, ни Карак, ни Кольпитру не получили от нее желанных обещаний. Когда же Хайдар старался приблизиться к ней, она ускоряла шаги. Раздвигая рукой похудевшие крупы, они присоединялись к старухам. Чтобы поддержать колеблющийся шаг Сихадды, они обхватывали одной рукой ее талию, а другой упрямо закрывали лицо в знак отказа.

Громким хохотом приветствуют те, которым она отказала, неудачу Хайдара. Все поздравляют девушку, а он гневно хмурит свой лоб. Она умолкает, недовольная тем, что видит новые ищущие взгляды; но так как Папа — каль шутя раздвигает ее волосы, она сердится, поднимает руку и дает ему здоровенную пощечину. Тогда восторг центавров разражается снова, и они радостно аплодируют новой неудаче Папакаля.

На полдороге между Красным Гротом и рощей, где растет рэки, есть рощица, ее называют «Рощей жажды». Здесь-то и останавливаются на отдых центавры, чтобы почерпнуть из темного папоротника ту силу, которая находится в их костях.

Каждые два дня, когда Клеворак приводит сюда весь свой народ, он непременно останавливается в роще. Делает он это не потому, что его собственные мускулы нуждаются в отдыхе; несмотря на преклонные года, он мог бы прогалопировать половину пути и ни одна капля пота не появилась бы на его смуглом лбу, но как вождь он знает, что молодые устают и сделать такой переход без отдыха выше их сил. Особенно жалко ему старух! Бедняжки, им так тяжело! Только все минуют большие дубы, высокий редкий лесок и вечная зелень дубов начнет мешаться с темной зеленью сосен. Сихадда хромает сильнее и страдает от своей старой раны, да и высохшая грудь Хурико дышит тяжело и трудно; несмотря на то, что пот струится по их телам, пена появляется на боках и кровь у ноздрей, они все будут скакать и скорее упадут замертво, чем сознаются в том, что устали.

Клеворак вспомнил старую центавриху, свою мать, которая была еще жива в те времена, когда они жили на Востоке, за горами. Хромая была ему сродни. Оберегая ее старые кости, он распорядился об отдыхе. Центаврихи разбрелись по лужайке. Хурико растянулась во всю длину своего тела. Язык висит из ее раскрытого беззубого рта, бока ее то подымаются, то опускаются с громким хрипом. Перед ней присела Сихадда, она поддерживает себя, опираясь руками о ствол маленького дуба: ее глаза закрыты, губы сжаты, точно она хочет удержать сердце, готовое выпрыгнуть из ее груди. Она не в силах отвечать на сарказмы Харка, который выразил сожаление насчет того, что волки скоро сломают свои острые зубы об их спины. Центавры тоже рассыпались по опушке. У источника они немного отдохнули и теперь лакомились ягодами с кустарников. Маленькие сливы еще кислы, но черные вишни и земляника уже были душисты.

Харк наметил куст, плоды которого висели над головами. Он отодвигается, делает прыжок и падает обратно с пустыми руками. Вслед за ним Хайдар, измерив взглядом пространство, бросается в свою очередь. Слышится треск. И он уже держит ветку, покрытую рдеющими ягодами. Все приветствуют его. Женщины хохочут, поднимая насмех рыжего центавра. Он сжимает кулаки и ворчит.

Старухи отдохнули, они следят глазами за спорящими, печально вспоминая о тех далеких временах, когда молодые самцы сделали их матерями. Они с завистью смотрят на блестящие плоды и на ручеек, журчащий в двух шагах. Их члены разбиты усталостью.

Довольствуясь сладкими желудями, наполовину испорченными, они медленно подносят их ко рту. Эти желуди — остатки прежней осени, ими пренебрег вепрь, но их прогорклый вкус обманывает жажду.

Чей-то голос заставил их повернуть головы. Белая Кадильда стоит около них. Она наклоняется над ними, протягивая пять или шесть веток, усеянных красными ягодами.

— Возьмите, матери, — говорит она.

Те хватают ветки и с жадностью едят. В то время как кисловатый вкус ягод ласкает их высохшие десны, они потихоньку удивляются поступкам Кадильды. Гордясь своей молодостью и силой, юные центаврихи совсем не думают о том, что и они будут когда-нибудь стары, поэтому они охотно оскорбляют старших насмешками и заставляют тех завидовать их играм. В отместку за это, старухи часто хулят их и предостерегают самцов от их коварства. Таково правило. Кадильда была исключением. Так как ее поступки великодушны, то они и следят за ней благосклонными взорами в то время, как она переходит от одного дерева к другому.

Вдруг над ухом старух раздается взрыв смеха. Они приподнимаются на руках и осматривают кусты. Их нос выдает им насмешника. Легкий ветерок доносит до них запах козьего меха. Из чащи, где он притаился, выскочил фавн Пирип. Его широкое лицо с толстым плоским носом распустилось в улыбку, которая растянула его рот от одного остроконечного уха до другого. Под пушистыми бровями комично, сверкают маленькие глазки. Очень коротенькие рожки едва выглядывают из — за парика, который точно кустарник покрывает голову. В своих смуглых руках он держит целую горсть вишен. Время от времени он их кусает великолепными зубами и жадно глотает косточки. Красный сок течет по подбородку, по бороде, телу и, наконец, по покрытым шерстью ногам. Он перестал жевать, разинул рот и смотрит на что-то такое, что находится перед ним; наконец он делает два шага и смеется во все горло своим отрывистым смехом, который так походит на блеянье коз. Положив еще одну ягоду в рот и снова присев, он устремляет свои взоры вперед. Центавры стараются определить его направление. Фигура Кадильды, вся белая, выделяется среди темной зелени вереска. Пирип следит за каждым ее жестом. Его взор загорается и дрожь пробегает по его спине, и временами жадный язык лижет толстые губы.

Старухи толкают друг друга, пожимая плечами, как весь их народ. Пирип неисправим. Будучи голодным или находясь на отдыхе он всегда ленив, мечтателен и мягок. Он проводит целые часы, сидя на корточках, наблюдая за тем, как течет вода, как бегут облака по небу и как движутся насекомые во мху. Целые часы он неподвижен и дует в дудочку из тростника с обыкновенными дырочками, которые издают пронзительные звуки. Их обычное равнодушие не может сравниться с тем безумием, которое овладевает им под влиянием времени и сока ягод. Они опьяняют их и возбуждают их умы.

Осенью, когда в послеполуденное время фавны насыщаются виноградом, страсти зажигают их кровь. С сладострастной икотой они гоняются друг за другом и потом самцы и самки в бешенных объятиях валяются в чаще. Центавры презрительно отворачивают свои головы, чтобы не видеть их грязных дебошей. В это время Пирипа ничто не может обуздать. Тогда бывает отвратительно смотреть, в какие чудовищные связи он вступает, но центавры никогда не останавливаются на подобных мыслях — они недостойны животных — царей.

Когда сознание возвращается к нему, Пирип первый оплакивает свое безумие. Он стонет, вспоминая о своих заблуждениях и обвиняя считает себя опозоренным; он охотно наказал бы себя сам, если бы только умел; его изменившееся лицо вымаливает прощение за свои ошибки, и нрав снова делается добрым и мягким; он маленький добрый братец и его отрывистый смех оживляет леса.

Зная его сердечную доброту, центаврихи с сожалением смотрят на него, когда он дрожит при виде Кадильды. В порыве безумного желания, он способен забыть всякую осторожность и может броситься на ту, за которой он наблюдает.

Гнев центавров не пощадил бы его.

Из сочувствия Сихадда громко позвала его:

— Пирип, Пирип, Пирип!

При последнем возгласе, более громком, Пирип вздрогнул.

Точно пробуждаясь от глубокого сна, он замечает старух, которые лежат, опираясь на локоть, и смотрят на него. Он трет свой лоб, обтирает руки об волосатые ляжки и спрашивает:

— Привет вам, госпожи, что угодно?

— Братец, прогони скверные мысли. Чем смотреть на белую центавриху, взгляни лучше на Клеворака, — сказала ему ласково Сихадда.

С нерешительным взглядом он меряет советницу, потом его взоры ищут Клеворака. Неподвижный на своих четырех ногах с твердыми копытами, вождь стоит с высоко поднятой головой и, казалось, изучает таинственную силу ветра по бегущим облакам. В своей руке он небрежно вертит дубинку, которой свободно можно было бы убить быка.

В таком виде он кажется олицетворением силы.

Лоб Пирипа хмурится, углы его губ опускаются, улыбка исчезает с его лица, и глубокий вздох поднимает грудь. Обе старухи разражаются неистовым хохотом.

Сконфуженный тем, что его разгадали, фавн садится на корточки и скребет руками землю, в смущении шепча:

— Твои слова действуют как освежающие струи потока. Благодарю.

Стряхнув с себя листья, ветки и ядрышки, он подымается на свои раздвоенные ноги. Сначала он шатается и постоянно спотыкается, но вот два — три шага, и он исчезает подпрыгивая. Хурико кричит ему вслед:

— Иди к своей Ситте. Возле нее ты позабудешь белую центравриху.

От нее Пирип имеет восемь больших ребят. Но он уже не слышит старух.

В нескольких шагах от него в траве поднимается целый букет ирисов. Яркий солнечный луч, проникая сквозь листву, освещает бархатные лепестки.

Волшебные венчики отливают фиолетовыми огнями.

Пораженый Пирип подходит к цветку, становится рядом с ним на колени, и из его полуоткрытых губ вырывается нежный свист, прославляющий божественную красоту природы. Центаврихи издали наблюдают за ним.

Ради ничтожного цветка Кадильда забыта.

Но вот вся орда на ногах Клеворак громовым голосом приказывает собираться в путь На склоне, лишенном травы, понемногу собирались центавры. Теперь улыбающаяся растительность разом сменила величественные дубы, клены и каштаны. Непроницаемы купола зелени и яркие лучи солнца беспрепятственно согревают ее Под их чарующей лаской цветет миндаль, его светлая зелень усеяна белыми и розовыми цветами. Распускаются апельсиновые, мастиковые и фисташковые деревья, спеет толокнянка, но ее плоды еще зелены, хотя оливки покрыты уже золотистым налетом.

Несколько высоких сосен и каменных дубов возвышаются тут и там. На каменистой почве растут яркие дроки, молочайник и вереск.

На тех пространствах, где солнце греет сильнее, распускается прекрасный кактус, там же зеленеют фиги — роскошь осени. В тех же местах, где земля кажется более мягкой, расстилаются целые лужайки фиалок и дикой петрушки.

По беловатым стволам вязов ползут спутанные ветви винограда. Каждое дуновение ветерка приносит все новые и новые ароматы весны Опьяненные этими запахами центавры замедляют шаг, собирая по дороге поспевающие фрукты.

Утомленное солнце понемногу спускается все ниже и ниже, и небо принимает розоватый оттенок. Клеворак дает всем знак: нужно ускорить шаг Под их ногами почва теперь становится песчаной. Оливки, виноград, миндаль попадаются редко. Над целым ковром из желтого дрока возвышаются теперь сосны с их темной зеленью. Ветерок посвежел: если бы орда производила меньше шума, то сюда донеслось бы уже могущественное дыхание моря.

Сихадда начала задыхаться снова. Сегодня ее нога болит сильнее. Такие ее годы, не то что прежде, когда она могла перегнать четырех самцов. Кадильда ободряет ее. Скоро они уже достигнут реки, там старуха может освежить свою больную ногу. А затем до морского берега рукой подать.

Центавры идут теперь по песчаной дюне, приветствуя ее радостными криками. Подбодряя себя, они скачут галопом. Копыта глубоко уходят в песок и скользят по сосновым иглам. Даже силач Кольпитру чувствует, что его живот покрыт потом. Мускулы старух слабеют и ка — кой-то туман застилает их глаза. Ноги Хурико запутываются в корнях. Она тяжело спотыкается и падает на колени. Ворчание молодых заставляют ее разом подняться. Пот смочил ее похудевшие бока и прилепил к вискам редкие пряди ее волос. Но сам Клеворак замедляет шаг. Все напрягают последние силы.

На вершине холма среди необитаемой пустыни вождь останавливается. Один за другим центавры обтирают свои потные лбы, их волосатые груди вдыхают нежный морской ветерок. Еще раз их широко раскрытые глаза с восхищением устремляются вдаль, созерцая дивный горизонт.

У их ног дюна круто спускается вниз. Между темными стволами сосен тут и там блестит вода. Река совсем близко. Направо она делает поворот и устья ее не видно, так оно скрывается за зеленью деревьев. Но напротив, поверх этой последней завесы, центавры видят роскошную сверкающую поверхность волн. Налево воз — вышаются красные скалы: там ожидают их братья.

Странный рассказ, относящийся к доисторическим временам, говорит, что скалы эти вышли из моря и опустились на песок подобно гигантскому стаду. А может быть дымящаяся гора бросила их сюда? Вдали над морем, в атмосфере из золота, пурпура и лазури исчезает умирающее солнце, бросая молнии, ночь уже раскинула свой темный хвост и покрыла берега. Когда животные — цари оборачивались, то они видели склоны, покрытые лесом, которые они только что прошли. Несмотря на окружающую их ночь, они могли еще различить розовые очертания гор, из — за которых когда-то они появились, следуя за солнцем в поисках благодетельных небес. Но вот Клеворак испускает крик, хлопает в Ладоши своими могучими руками и устремляется к крутому склону; за ним в беспорядке следует вся его орда. По спуску они мчатся так же быстро, как камни скатываются с гор. Из самолюбия даже Хурико забывает о своих болезнях. Все катятся на задних ногах, затем снова пускаются вскачь. Сосновые ветки трещат под напором их грудей, дрок и вереск хрустят под их копытам и песок расходится. Между некоторыми стволами виден блеск воды; она совсем близко, ноздри вдыхают влажный воздух. Еще последнее усилие!.. Завеса из зелени исчезает. Небольшой берег, тенистый и пологий, окаймляет поворот реки, которая выпрямляясь впадает в море.

В несколько прыжков центавры перейдут ее, чтобы достигнуть последнего леса, который отделяет их от желанного убежища, носящего название «грот».

Только успели они достигнуть плоского песчаного берега, как из реки до них донеслись жалобные крики.

Сначала вода закипела и на поверхности волн появилось мокрое тело тритона Гургунда. Позади него вылезают фигуры его братьев. В одну минуту вся река покрыта плоскими лицами с аквамариновыми глазами и зеленоватыми волосами, клейкими телами, мягкими брюхами, которые оканчиваются сверкающими хвостами. Их широкие руки с пальцами, соединенными тонкой перепонкой, машут Клевораку, делая ему знаки остановиться. Они зовут его. Центавр колеблется. Каждое утро Гургунд увлекается какой-нибудь новой ложью и верит ей только до вечера. Язык его так же неутомим и болтлив, как волны, в которых он родился.

Но сегодня гримаса, полная скорби, опустила углы его всегда смеющегося рта: около него, испуская жалобные крики, бьется Глоглея, его сирена. Видя, что вождь еще колеблется, она протягивает к нему своего последнего сына, маленького Пощакса, который испуган и кричит во все горло. Он бьется и вертит своим хвостом, не выпуская, однако же, из перепончатых рук селедку, которую он только что сосал ртом, лишенным зубов.

Клеворак приближается к реке. Пахнущая рыбой Глоглея, которая обычно возбуждает желания Пирипа, когда тот видит ее иногда сквозь тростник, сейчас не прельщает его. Ни одно живое существо, дети которого питаются молоком, не получат отказа, если обратятся за помощью к животным — царям. Особенно фавны и тритоны имеют наибольшее право на дружбу своих братьев. Между этими тремя племенами кровное родство неразрушимо.

Клеворак погружается по колено в воду, так как Гур — гунд, такой гибкий и ловкий в воде, так же проворен на земле, как улитка В то время как часть центавров присела на песок, другая принялась мыть ноги, тритоны и сирены собрались вокруг вождя: они энергично жестикулируют и обращаются к нему с речью; визг сирен покрывал голоса самцов, которые так же звучны, как морской прибой.

Маленькие тритонята собрались вокруг ног центавра, испуская резкие крики, похожие на крик чаек. В нетерпении Клеворак фыркает и топает ногой. Вокруг него течет вода: маленькие кувыркаются в ней друг на дружке и удирают толкаясь.

На минуту воцаряется молчание, и центавр обращается к Гургунду: он просит его говорить от имени всех. Жалобным голосом тритон рассказывает о том несчастье, которое обрушилось на их племя; Небум, прекрасный Небум, родной брат Глоглеи, обгонявший форель и лосося, обладавший телом еще более гибким, чем тело угря, с хвостом таким же сверкающим как золотая рыбка, с перепонками на пальцах, лучшими чем у баклана. Прекрасный Небум, ловец барвен, умер пав жертвою ужасной судьбы. В то время как он отдыхал на валунах, два кровожадных заговорщика бросились на него. В воде он мог бы победить крокодила и обращать в бегство акулу, но застигнутый на земле Небум не мог защищаться. На глазах его подруги Пуцулы он был задушен и она сама видела, как убийцы досыта упивались его кровью и разрывали его бессильное тело.

Мычание вырывается из грудей центавров, их ноздри раздуваются, кулаки сжаты и копыта роют песок. Они бьют хвостами по своим дымящимся бокам. Но Клеворак водворяет тишину. Гнев душит его, но он сдерживается и спрашивает имя убийцы. Будь-то ягуар Рарам или толпа хищных волков, или гиена, кто бы то ни был, он заплатит жизнью за нарушение установленного закона.

Но Гургунд печально трясет своей головой с аквамариновыми глазами.

Нет, виновного нет между зверями, которые питаются мясом. Самые смелые не решились бы коснуться своими зубами брата зверя — царя.

Глаза Клеворака мечут пламя: неужели это?… Его губы отказываются произнести имя Иль — Кур. Но Гургунд понял, и его успокаивает.

Нет, убийцы были другие. Конечно, центавры еще помнят тех, которые не хотели встать под миролюбивое иго властителей. Их рост был колоссален и породы разнообразны. В старину их огромные стада блуждали по горам и лесам. Еще несколько лет тому назад можно было иногда встретить мамонта или сагона. Теперь же их следы почти никогда не бывают видны на влажной земле. Что случилось с этими древними чудовищами? Благодаря их необузданному нраву, центавры уничтожили многих; та же судьба постигла и львов, которых они выгнали из Красных Гротов.

Они сами убивали себя во время яростных схваток, а затем удалились, уступив место народу с шестью конечностями. Если время от времени какой-нибудь фавн, ищущий приключений, и встречался с ними в лесу, то ему бросалось в глаза, с каким трудом великаны передвигали свои усталые члены.

Их груди дышать тяжело, точно воздух сушит их; они лениво обнюхивают фрукты и пищу. Часто между сухими листьями или густыми кустарниками блестели их огромные скелеты с гигантскими костями, похожими на старые березы.

Их бывшая свирепость вернулась к ним и двое диких зверей убили Небума. Гургунд подробно описал их коричневую масть, их влажную пасть, ужасную силу членов и высокий рост, превосходящий рост центавров…

Убийство было совершено на берегу Голышей, на последнем повороте реки, как раз на том месте, где ее воды смешиваются с солеными водами моря. Может быть они еще не покинули свою жертву…

Этого было достаточно. Довольно говорить, лучше действовать. В два прыжка Клеворак очутился на берегу. Он встряхнулся и крикнул Гургунду:

— Скорей плывите, братья! Пусть те, кто желает видеть кровь Небума, облитую кровью его убийц, спустятся по реке во весь дух!

Радостные крики народа смешались с воинственным криком столетнего вождя, убеленного сединами. Крик этот предсказал смерть рыкающим львам. В одну минуту берег опустел. Стук копыт поглощался массой хвои, разбросанной по земле. Вниз по течению спешили тритоны, чтобы быть свидетелями страшного наказания. Только тритонята остались дома под наблюдением двух старых сирен. В мелкой воде, согретой лучами солнца, они гоняются друг за другом, валяются с громким хохотом, хлопая своими перепончатыми руками, и спорят из — за маленьких крабов.

Несущие смерть центавры летят. Если кто-нибудь из них останавливается на минуту, то только для того, чтобы вырвать с корнем молодое дерево; затем он сейчас же спешит догнать своих братьев, обламывая по дороге лишние сучья с сорванного дерева и придавая ему вид палицы. Хайдар вспомнил, что в чаще терновника он видел скелет мастодонта. Он отделяется от толпы, и, порывшись в костях, возвращается, потрясая бедровой костью. Многие завидуют его ужасному оружию. Бег Кольпитру делается все тяжелее, он тащит кусок скалы, которым способен раздавить носорога. Смелый Харк пренебрегает всяким оружием. С громким смехом он протягивает свои грубые руки и растягивает сильную грудь; он верит только в могущество своих мускулов.

Почва мелькает под их копытами. Им осталось пройти еще одну тропу, и они достигнут того места, которое указал им Гургунд.

Повинуясь команде Клеворака, центавры готовятся к битве. Невзирая на преклонный возраст, вождь впереди вместе с Харком, Кольпитру, Папакалем, Капламом и Хайдаром, они самые сильные из всех. За ними следуют дургие и, наконец, те, у которых члены ослабли от старости, и молодые, не достигшие полного расцвета своих сил. В отдалении двигаются самки, серые Треп, Поколо и Палькаваль назначены их охранять. У самых юных вздрагивают ноздри, и дрожь пробегает по волосатым бокам.

После победы над львами, центаврам не приходилось вести больше войн, так сильно было их могущество. Когда народ овладел Красными Гротами, Кадильде было только четыре года. В то время, как старухи стискивали зубы и груди их вздрагивали от воинственного пыла, столь свойственного их племени, она боялась сражений, избегала запаха крови. Все это смутно заставляло ее желать, чтобы ночная тьма спасла убийц от ужасной мести их преследователей.

Вдруг Хайдар испускает крик и пальцем указывает на что-то валяющееся на земле. Центавры разом останавливаются, наклоняются, обнюхивают и спорят. На песке они видят два огромные оттиска чьей-то лапы с когтями. Копыто Клеворака разом исчезло в самом меньшем. Бросив один взгляд, он сейчас же узнал, к какому племени принадлежит враг. Судя по следу, они гонятся за парой медведей — великанов. Сейчас они минуют дюну и спустятся к берегу Голышей. Ветви сосен не мешают им видеть. Скоро настанет момент, когда мстители увидят своего врага.

Если бы они взяли немножко влево и спрятались бы за лесом, то им удалось бы внезапно напасть на врага, но народ с шестью конечностями презирает хитрость. Он сражается только лицом к лицу. Глаза их всматриваются в спускающийся мрак.

Протяжный свист останавливает стук копыт. Вся толпа говорит шепотом согласно приказанию Клеворака. Теперь они видели своих врагов и приготовились к встрече с ними. Впереди на некотором расстоянии на берегу моря виднеются две колоссальные фигуры. У их ног валяются ужасные, бесформенные останки. Приближение мстителей настораживает их. Но они и не думают бежать. Вытянув свои огромные лапы, они присели и покачивают своими головами с открытой пастью, из которой вырывается угрожающий рев. Может быть, не зная своего врага, они хотят его напугать. Голос Клеворака прерывает молчание. Убийцам он предвещает смерть. Таков закон центавров. Народ громовым голосом повторяет неизменный закон, благодаря которому мир царствует на земле:

— Да погибнут те, которые убивают!

В этот торжественный момент дикие звери, может быть, поняли, какая опасность грозит им, и желали бы удрать. Но слишком поздно.

— Харре!

Клеворак подал военный сигнал.

Орда кинулась в бой подобно лавине, катящейся с горы. Теперь в них жила одна душа. Ураган, вырывающий деревья с корнями, менее ужасен, чем эта толпа народа — короля.

Воющая, с торчащими кулаками, дубинами и палицами вся волна центавров обрушилась на обидчиков. Слышится треск, похожий на треск пораженного молнией дерева. Несутся сдержанные крики, делаются огромные прыжки…

Челюсти медведей конвульсивно двигаются. Их огромные лапы то выпрямляются, то падают, поражая, кого попало. Но все напрасно.

Первый удар и самый слабый катится на землю, жалобно защищаясь от топчущих его копыт. Его хрипение слышится все слабее и слабее и, наконец, замолкает Другой защищается лучше. Вцепившись изо всей силы в землю, он вынес первый натиск, затем вдруг, выпрямившись, он обрушивается всей своей тяжестью на Папакаля, слишком медлительного, чтобы высвободиться. С быстротою молнии Харк бросается ему на горло и душит своими твердыми руками, тем временем Хайдар, Клеворак, Сакарбатуль и Каплам висят уже на его членах, парализуя таким образом его движения. Изо всей силы Кольпитру колотил его по черепу своей каменной палицей, которая уже окрасилась в красный цвет Под этими ударами чудовище, шатаясь, склоняется… Оно собирает последние силы и освобождается из мощных объятий Харка… Но затем с ужасным рычанием оно валится снова. Старуха Бабидам пробралась сзади и ловким жестом всадила острый камень в его глаза. Черная кровь струилась… В одну секунду ослепленный медведь колеблется — эта минута докончила его поражение. В последний раз Кольпитру пускает ему в лоб кусок скалы. Кости трещат. Жалобно застонав, животное падает. Лягнув, Хайдар раздробил ему челюсть. Орда испускает крики торжества, сбрасывает еще трепещущую массу и топчет ее. Ее члены конвульсивно сжимаются и, наконец, раздавленное останки остаются неподвижно на песке. Между тем солнце уже исчезло на горизонте. Ночь спустилась на землю. Только над далекой страной за фиолетовым морем, благодаря страшным красным полоскам, кажется что небо пылает, бросая кровавые отблески. С реки, усеянной головами, несутся крики, празднующие победу. С возгласами, напоминающими шум волн, тритоны толкаются в воде.

Тела медведей валяются среди потоков черной крови, которую медленно впитывает в себя песок. Несмотря на ее сильный запах, сирены с любопытством хватают их тяжелые лапы, приподнимают их мягкие губы, показывают друг другу их длинные желтоватые клыки. Центавры разбрелись по берегу, чтобы прохладить свои потные тела и поговорить друг с другом. Один удар ужасных когтей распорол плечо Харку до самой спины, задняя левая ляжка Палькаваля ужасно ободрана; много дней ему придется хромать. Кольпитру внимательно наблюдает, как кровь из его раненого бока по капле стекает в реку и расплывается. Гордясь своим подвигом, он смеется. У многих еще сохранились на теле следы ужасных когтей.

Неподалеку от останков Небума и огромных трупов медведей безжизненно валяется еще тело. Это тело — несчастного веселого Папакаля. Во время атаки он потерял равновесие. Одним ударом лапы медведь раздробил ему хребет. Лежа на боку, он ужасно стонет; его руки роют песок, он стискивает зубы, чтобы удержать крик. Его окружили старухи, жалобно плача. Они приносят раковины, наполненные водой, и омывают его раны. Из самой глубокой Сихадда сосет кровь и выплевыет ее на землю, чтобы выгнать злого духа.

Глаза Папакаля приоткрылись. Кадильда опустилась около него на колени, она поднимает его мохнатую голову, кладет ее на свои белые руки и подносит к его губам раковину, полную чистой воды, которую она принесла с соседнего ручейка. Папакаль пьет большими глотками, затем, с облегчением вздохнув, он снова ложится на песок, но его лихорадочная рука все держит руку центаврихи, которая не смея оттолкнуть его, продолжает сидеть рядом. Вдруг раздается голос Клеворака:

— А что, Папакаль, ты верно принял дикое животное за центавриху, что так охотно бросился в его обьятия?

Папакаль с трудом поднимает отяжелевшие веки и старается улыбнуться. Но вместо этого страдальческая гримаса морщит его щеки. Лицо вождя вдруг делается серьезным. Он касается руками его боков и ощупывает их несколько раз. Под его толстыми пальцами члены Па — пакаля стучат и, несмотря на все его мужество, раздирающие стоны вырываются из его груди. Взгляд Клеворака вопрошает старух, которые отлично понимают его немой вопрос: вздыхая, они склоняют свои головы на похудевшие груди. Тогда вождь поднимается и издает призывный клич. Центавры молча окружают своего пораженного брата. Торжественным голосом старик произносит приговор:

— Папакаль, народ с шестью членами не боится ничего живого, но смерть могущественнее центавров. Приготовься же, Папакаль, возвратить ту силу, которую ты получил от своих предков.

Папакаль моргнул. Он понял. На берегу тритоны извлекают меланхолические звуки из особенных вогнутых раковин. Воздух неподвижен. Настала ночь. Летучие мыши носятся всюду. Клеворак вопрошает:

— Скажи, что ты желаешь?

Со страшным усилием Папакаль произносит:

— Дай мне три дня.

У всех вырывается возглас удивления.

Как, он хочет страдать три дня, вместо того, чтобы вкусить покой сейчас же. Закон существует, Папакаль требует то, на что он имеет право.

— Ты получишь эти три дня, считая от восхода солнца.

По знаку вождя Харк, Кольпитру и еще двое поднимают тело побежденного, взваливают его себе на спины и пускаются в путь. Благодаря их ноше, дорога будет длинна. Прежде, чем центавры покинули берег, сотни глаз сверкнули вокруг них. С радостным ворчанием хищники бросились на трупы. Этим праздником они обязаны народу — королю. Завтра утром кости мертвых будут старательно обчищены. Под темными ветвями сосен центавры медленно продвигаются вперед. Ночь уже опустилась и в полной темноте приходилось нести тяжелое тело Папакаля. Несмотря на все предосторожности, они не в силах избежать некоторых толчков, возникающих от касания веток деревьев. Тогда стон вырывается из губ раненого и его рука крепче сжимает руку Кадильды. Полная сострадания центавриха отвечает ему дружеским пожатием. Она уже забыла дикие выходки и насмешки самца. Мысли о будущей смерти осаждают ее ум: она с удивлением слышит веселый смех своих братьев и болтовню старух. На минуту носильщики останавливаются, чтобы передохнуть. Тогда белая девушка чувствует, что влажная рука Папакаля привлекает ее к себе. Послушная, она приближает свое ухо к его рту и слышит его прерывающиеся слова: «О Кадильда, чтобы видеть еще раз твой образ, Папакаль решился страдать эти три дня». Но это усилие было выше его сил. Пальцы центавра скользят, выпускают руку девушки и безжизненно виснут вдоль его тела. Он лишился сознания. Его стоны не будут больше раздаваться среди вечерней тишины. На Востоке взошла круглая луна. Лес осветился. Стволы бросают на землю удлиненные тени. Листья сосен светлеют. Бледная зелень оливков сверкает. Центавры ускоряют шаг. Последняя дюна пройдена. Морской ветер подгоняет разгоряченные тела. Залитые лунным светом ленивые волны покрываются белой пеной. В двух шагах блестит масса красного грота. Далеко — далеко на другой стороне дымящаяся гора покрыта красноватым отблеском.

Едва только центавры успели пересечь опушку леса, как послышались приветствия и призывные крики их братьев, которые выползли им навстречу. Гургунд уже сообщил им новость. Крепс, Перик, Кион, Хадда наперебой вопрошают победителей, рассматривают их раны, заставляют рассказывать эпизоды недавней битвы. Каждый из победителей с жаром прославляется в сердцах тех, кто не участвовал в сражении.

Тело Папакаля поместили внутри грота; в то время как старуха принялась хлопотать около него, подклады — вая под его члены подушку из мягкого мха, самцы, растянувшись на песке, ведут громкие разговоры. Запах крови пробудил в них все воинственные инстинкты их племени. Харк с негодованием рычит на Кольпитру, который приписывает своей храбрости победу. С угрожающим видом оба великана наступают друг на друга. Громовой голос Клеворака останавливает их. Не смея ослушаться приказаниям вождя, они расходятся, скрежеща от злости зубами. Усевшись на песке в нескольких шагах, они меряют друг друга взглядом. Но Клеворак хорошо умеет успокаивать их возбужденный ум, пробуждая в них гордость их расы.

— Ну — ка, Питтина, спой нам гимн нашего племени! — приказывает он.

Центавры садятся в кружок. Старая Питтина поднимается. Никто не помнит сколько раз дождливое время обмывало выцветшую шерсть на ее худой спине. Вожди знали ее всегда старой. Она же знавала всех их предков и помнила все, что произошло когда-то и что переходило в виде рассказов из уст в уста. Дрожащие члены не в силах больше носить ее за пределы гротов, поэтому молодежь каждый день приносит ей плоды и питательные коренья. Питтина поднимается, луна освещает ее волосы, они блестят серебром, и обозначает тощие ляжки, выпирающие ребра и всю ужасную худобу ее тонкого тела.

В своих руках она держит волшебную раковину: подарок тритонов; когда она дует в раковину, из нее выходит голос еще более зычный, чем голос Клеворака. Питтина надувает грудь и подносит раковину к своим губам. Через несколько мгновений раздается протяжный вой, покрывающий шум морского прибоя. В то время как центавры лижут свои раны, сердца их трепещут от восторга.

Вот понемногу звуки становятся звучнее, богаче и, наконец, стройная песня Питтины медленно поднимается к звездам среди ночной тишины. Сначала она поет о том, как солнце породило на свет сильное племя центавров, подарило им землю для того, чтобы они уничтожили на ней кровавые убийства. Прежде чем народ о шести членах покинул Восток, свою таинственную колыбель, убийства не прекращались в лесах и долинах. Уныние царствовало среди животных. Центавры напомнили им об их забытом родстве, под угрозой строгого наказания. Народ — царь запретил убийства любителям мяса. Он отдавал в их распоряжение только трупы больных и стариков. Таким образом было установлено родство между млекопитающими. Теперь они составляли одну семью, главными в которой были центавры, сыны солнца. Соединившись с фавнами, сынами земли, и с тритонами, сынами океана, они образовали тройственное племя благородных животных. Эти три племени были сестрами и правительницами. Конечно, не легко было восстановить мир сразу. Поэтому он еще часто нарушался. Иногда хищные звери возмущались и только суровое наказание поддерживало закон. Даже между народами о шести членах бывали страшные междоусобия из — за господства: тогда кровь лилась рекой, леса и луга покрывались трупами. Новый закон не запрещал войну. Он касался только мрачных и бесполезных убийств, уничтожал печаль слабых и укрощал чересчур разыгравшиеся аппетиты. Годы безжалостных убийств сменились годами мира, который иногда прерывался только честными битвами. Такое доброе дело было сделано на Земле центаврами. На минуту Питтина останавливается, чтобы перевести дух. Одобрительный ропот носится над белым берегом. Не одни центавры благодарят ее за пение. При первых звуках, издаваемых волшебной раковиной, понемногу показывается из воды народ с клейким телом и чешуйчатой спиной. Из леса, где они ночью резвятся, при фантастическом блике луны, появляются козлоногие. Они бесшумно опускаются на песок рядом со своими братьями. Все с восхищением внимают могучему голосу старухи, дивясь ее замечательной памяти и знанию слов и дел. Души их соединяются воедино, прославляя славу их расы.

Между тем старуха поднимается снова и начинает петь вторую песню.

Описав происхождение центавров, их величие и их труды, она поет теперь об их судьбе.

Очень давно, в незапамятные времена благодарные животные составляли одно племя и жили в далеких странах Востока, откуда появляется солнце, совершающее свой ежедневный путь по небу. Там текли реки, расстилались необозримые луга, где в изобилии центавры находили папоротник со съедобным корнем. Это таинственное растение во все времена года служило им пищей и поддерживало их силы. Затем вот что случилось. С гор, окружающих колыбель солнца, скатились целые массы снега и погребли все, что было живого кругом. Холодный ветер и лед уничтожили деревца, богатые плодами, луга, покрытые цветущими питательными травами, и реки, насыщенные рыбой.

Тогда гонимый холодом народ с шестью членами покинул замерзшие пустыни и, следуя за движением солнца уже под другими небесами, он снова нашел роскошную растительность, живительное тепло и питательные коренья. Через горы и долины фавны последовали за своими старшими братьями. С ними же и тритоны спустились по реке. Такова была судьба благородных животных, которые с незапамятных времен постепенно переселились. Проходя по земле из года в год, их царствование знаменовалось миром: их присутствие было залогом братства среди животных; оно всегда совпадало с теплым временем года. Когда же они уходили, мрачные убийства снова вступали в свои права.

Питтина замолкла. Вспоминая свою старинную дружбу, фавны и тритоны подвигаются ближе друг к другу. Под бледным небом, вокруг худой фигуры певицы, виднелась страшная смесь строгих торсов, жирных крупов, чешуйчатых спин и козлиной шерсти. Внимая пению Питтины, души наполняются сознанием величия прошлого и углубляются в мысли о таинственном будущем: каждый горит желанием коснуться своего брата и дыхания их смешиваются. Угадывая последние слова старухи, они теснее прижимаются друг к другу и трепет разом пробегает по их телам.

Питтина все поет.

Когда, следуя за солнцем в поисках питатьельных растений, центавры покинули холодные страны, позади их воцарился не толькол холод, но убийство и насилие. Почему же это? Разве потому, что после ухода правителей кровожадность проснулась снова. Нет, хищники приняли установленный закон и утратили всякую охоту к убийству. В лесах обитают более мрачные хозяева, чем дикие звери. Всюду, где центавры водворяли свое господство, они вынуждены были изгонять это племя «душителей». Со всех покинутых ими стран «душители» следуют за ними по пятам. Между тремя племенами есть разница. Центавры первые, благодаря их несравненной силе: они одни обладают шестью членами. Фавны отличаются тем, что их туловища покрыты козьей шерстью. Тритоны живут в водах, они имеют хвост, снабженный плавниками. Лицом все похожи между собой, имеют почти одинаковый торс и руки. Все они обладают умом, который помогает им думать и действовать заодно.

Из животных — царей «душитель» высок ростом. Но бледный цвет его лица, слабость торса и худоба его рук внушают жалость. Он настолько слаб, что его тело не покрыватся ничем.

Оно оканчивается такими же безобразными и грубыми членами, как тело макаки Фуля. Голый неспособный к быстрому бегу, не умеющий лазить, «душитель» имеет нрав еще более отвратительный, чем его наружность. Невозможно на них положиться ни в чем. Сегодня они обещают, а завтра уже нарушают данное слово. Подобно кабану Крубну, они наедаются доотвала всякими плодами и кореньями. Их страсть — это кровь Хотя они трусливы, убийство им доставляет удовольствие. Они пожирают еще трепещущее мясо, а насытившись, убивают снова. С радостью покрывают они свои члены кожей, содранной со своих жертв. Одетые таким образом, они легко переносят холод. Эгоисты и глупцы, они зарывают в землю своих мертвых, лишая хищников того, что им принадлежит по праву. Страдание вырывает крики из их грудей и нечистая вода струится из их глаз. Во все времена года они предаются любви, поэтому их раса быстро размножается. Ум их возмущается против ласки так же, как и против угроз. Злоба их невероятна, они часто бывают хитры и вероломны: поступки же их непонятны. Закон животных — царей неумолим. Он разрешает щадить диких зверей, когда они безобидны. Но между проклятыми и млекопитающими дружба невозможна.

У «душителя» только два брата: холод и смерть. Он не может жить там, где существуют центавры, он сам исключил себя из общего мира.

Со сверхъестественным усилием голос Питтины затягивает песню народа о шести членах:

— Среди тех, кто живет, центавры первенствуют, фавны и тритоны их братья. Им принадлежит солнце, земля и вода. Благодаря им царствует радость среди млекопитающих. Да будет проклят страх и смерть убийц. Убивай того, кто сам убивает! Пусть царствует мир среди всех!

Со страшным шумом все приподнимаются. Целый лес рук протягивается к бледным небесам и все в один голос повторяют священный закон:

— Убивай того, кто сам убивает! Пусть мир царствует среди всех!

Утомленная, с разбитыми членами певица опускается на песок. Вокруг нее волнуются тела. К сиренам, растянувшимся на песке, Сирикс и Пиулекс приближаются с любопытством. Клеворак, Пирип и Гургунд клянутся друг другу в вечной дружбе. Но вдруг огромная туча заволокла луну. Тени сделались темнее. Ветерок свежеет, наступает час сна. Гургунд хватает свою раковину и подносит ее к губам. Рог рычанием возвещает что час отъезда настал. Тритоны и сирены погружаются в пенистые волны: они снова появляются на поверхности, их звучные голоса произносят последний раз свой прощальный привет, затем все исчезают в ночной темноте. Последние фавны пробираются к опушке соснового леса.

Центавры медленно направляются к красным гротам. Они только сейчас почувствовали страшное утомление. Их члены двигаются тяжело, а глаза слипаются от сна. С наслаждением проникают они в свое убежище, которое защищает их от дождей и ветров, и бросаются на кучи душистых трав, которые служат им постелью. Скоро послышалось их ровное дыхание и вслед за тем храп более громкий, чем бесконечные вздохи моря.

Белая центавриха Кадильда улеглась на своем обычном месте. Она не переносит сильного запаха, идущего от распростертых здесь тел, поэтому каждую ночь ложится поближе к выходу, предпочитая переносить холод, чем спать рядом с остальными самками. Но сегодня ей не спится. Всевозможные чувства волнуют ее, в ушах еще раздаются воинственные крики. Острый запах крови наполняет ее ноздри. Под ее ногами еще трепещет живая масса. Треск костей еще стоит в ушах. Она видит свои до колен окровавленные ноги. Можно ли отмыть соленой водой всю эту кровь? Ей так хотелось бы, чтобы кто-нибудь ее успокоил и приласкал, как раньше, когда ей было только два года и она не покидала матери. Много дождей упало уже на землю с тех пор, как она лишилась Паддиахи, которая выкормила ее своей грудью. Кто приласкает теперь пугливую Кадильду? Сегодня произошло что-то такое, что польстило ее самолюбию. Слова Папакаля падали на ее душу, как роса на душистый мох.

«Чтобы видеть тебя, я готов страдать эти три дня!» — который раз Кадильда шепчет эти слова. Они имееют для нее какую-то неизъяснимую прелесть. Почему такие фразы редко произносятся центаврами? Она жаждет нежных слов, так же ласкающих слух, как мелодичные гимны… Пение Питтины прекрасно. При звуках ее голоса мертвые пробуждаются, далекие страны кажутся близкими, а прошедшее — настоящим. Слушая ее, Кадильда снова переживает далекие дни своего детства. В ее уме проносятся длинные переходы, горы и пропасти, пройденные ее племенем, пока они нашли приют у красных гротов. Все это дремало в ней.

Сегодня при звуках Питтининого голоса воспоминания просыпаются снова так же, как и страх перед проклятой расой.

Кадильда никогда не видала убийц, но она благословляла певицу за то, что та не произнесла их настоящего имени: оно — символ смерти.

Никто из центавров не осмелится громко произнести это имя — человек. И сейчас еще Кадильда дрожит. Но сон, овладевший уже ею, тушит мысли и расправляет члены.

Луна выплывает снова из — за туч и медленно катится между бледнеющими звездами. Одна за другой волны бьются о серебристый берег, напевая свою однообразную песенку, возвращаясь в объятия безбрежного моря. Вдали виднеется розоватый купол дымящейся горы.

Все живое спит крепким сном.

Часть II

Вдруг Кадильда очнулась от тревожного сна, полного ужасных видений. Проснувшись она приподнимается на руках и дико озирается. Темнота царствует в пещере, хотя у входа проникают уже желтоватые лучи. Начинается заря.

Утомленные центавры крепко спят Их длинные тела валяются на земле, а могучие груди вдыхают и выдыхают воздух. Неприятный запах, едва уловимый днём, делает атмосферу более тяжелой. Мысли Кадильды постепенно проясняются. Скоро все проснутся. Пробуждение центавров бывает всегда шумно: послышится грубый смех, похлопывание по ляжкам, с ними вместе проснется и Папакаль. Ей придется перевязывать его раны, видеть его страдания. Ее рука будет лежать в его влажной руке. Хотя он и не дорог ее сердцу, но вид этой смерти заставляет ее страдать. Ужасные мысли будут снова терзать ее мозги.

У нее явилось непреодолимое желание бежать от этого раненого, бежать от братьев и выкупаться в чистых лучах восходящего солнца. Кадильда потихоньку расправляет свое тело. То, что Клеворак приказывает — закон, и каждый обязан повиноваться ему. Но когда он молчит центавры вольны распоряжаться собой. Бесшумно центавриха поднимает свои копыта одно за другим. Осторожно ступая, она пробирается к близкому выходу. Поперек него лежит тело Каплама, он сторожит сегодня. Чтобы не коснуться его, Кадильда наклоняется и отодвигает белый кончик его хвоста. Перепрыгнув через него в три прыжка, она снаружи. Отряхнувшись, чтобы сбросить с себя песок и соломинки, которыми покрыта, она пальцами разглаживает свои спутавшиеся волосы. Затем, откидываясь назад, она потягивается, зевает, с наслаждением вдыхает живительный воздух. Позади вечно зеленых сосен и гор, торжественно возвышающихся над ней, отец — солнце еще не появлялось, хотя неясные лучи говорят о его приближении. Напротив такой же розоватый луч отражается в утреннем тумане, покоящемся на волнах.

Море, все серое, тихо лепечет, как маленький новорожденный центавр. Кое — где пробегает небольшая рябь. Огромные скалы походят на сраженных мамонтов. Птички сладко спят в ветвях. Леса молчат.

Только одна Кадильда видит торжественное пробуждение сияющего дня.

Вдруг дрожь пробегает по телу центаврихи. Может быть, ей немного холодно под этой утренней свежестью, а может быть, ее охватил ребяческий страх перед тишиной, царствующей кругом. Она встряхивается, делает прыжок, поглядывает направо и налево, склоняет голову снова вздрагивает потом, испустив крик, похожий на крик чайки, она бешено бросается бежать по берегу. Целое облако белокурых волос и белый хвост развеваются позади нее. По временам она оборачивается, кричит и снова пускается бежать. По мере того, как она скачет теплота благотворно действует на ее члены и радость наполняет снова ее серце. Но куда же она пойдет? Инстинктивно она направляется на юг, как раз в противоположную сторону от того места, где вчера происходило сражение. Вдруг новая мысль увлекает ее. Она пойдет вдоль берега, ведущего прямо к Лебединой реке, потом поднимется вверх по реке и углубится в леса. Давно уже центавры не были в той стороне, никто не потревожит одиночества белой центаврихи а она так его жаждет, ее гложет любопытство увидать эти еще невиданные ею страны. Никто не испугает ее: разве она не дочь повелителя Клеворака?

Замедленным шагом Кадильда минует каменистый лес, которым кончаются красные гроты. Она осторожно пробирается между глыбами гранита, избегая ставить копыта на вязкие водоросли. По временам она погружается по колено в лужицы соленой воды, покрытые разноцветными травами, отливающими перламутром. Рыбки, которые живут между скал, убегают при ее приближении. Вода струится между камешками. Живительный запах моря ласкает ноздри.

Кадильда быстро минует скалистый берег. Ее ноги снова касаются песка. Теперь южный берег тянется далеко, исчезая на горизонте. Лебединая река еще не видна, она кажется едва приметным серебристым пятном. Вдруг яркий луч солнца сверкнул над елями и осветил красные скалы, бросающие на берега огромные тени. Птички пробуждаются и поют. Над волнами носятся бакланы, то опускаясь в воду, то снова подымаясь на поверхность с трепещущей рыбкой в клюве. Перед цен — таврихой далеко расстилается открытое пространство, оно опьяняет ее. Она испускает пронзительный крик, хлопает в ладоши и снова несется вперед. Копыта ее едва касаются земли, она разгоняет бекасов, которые при виде ее растерянно разбегаются.

Кадильда улыбается радостному дню, она несколько раз запрокидывает свой бюст назад так ловко, что хвост ласкает ей лицо, потом она снова разражается звонким смехом и, удваивая скорость, летит, летит, преследуемая целой тучей своих волос, позолоченных солнцем. Лебединая река спокойно течет, смешивая свои спокойные воды с беспокойными волнами моря. Запыхавшаяся центавриха останавливается на откосе, покрытом песком. Позади нее красные скалы кажутся какими-то привидениями, потонувшими в утреннем тумане. Кадильда радуется своему одиночеству. Чтобы освежиться, она погружается в воду по колено, по низ живота, а потом разом опускается вся и выходит мокрая подобно тритону. Ее усталость сразу исчезает. Отец — солнце скоро высушит ее. Развеселившись, она опять пускается в путь. Теперь ее путеводитель — река. Она лениво вьется между берегами и исчезает постепенно между двумя занавесками из зелени.

Величественным шагом Кадильда идет вдоль светлой реки, она с любопытством осматривается кругом. Скоро морские ели сменяются более разнообразной и менее мрачной растительностью. Ольхи и ивы своими кудрявыми верхушками щекочут спокойные воды реки. Откосы покрыты тростниками и кувшинками. Водяные курочки тяжело подымаются ей навстречу. Разноцветные птицы гоняются за бабочками. Белые лебеди величественно плавают среди этой роскошной и спокойной природы. Кадильда забывает о так удручавших ее образах. Ее опьяняют ароматы. То идя по берегу, то преследуя какое-нибудь насекомое, она ломает лианы и кусты терновника. Вдруг на холмике, покрытом мхом, она различает потешный силуэт кролика. Он присел на задние лапки и двигает ушами то вправо, то влево. Кадильда зовет его дружеским свистом. Но Тютюль, как родился, так и умрет недоверчивым.

Он дрожит. Один прыжок и он исчезает в своей норке.

Хитрая Кадильда садится около норы таким образом, что ее не видно и запах тела не выдает ее присутствия.

Как только дрожащий носик Тютюля появляется снова, она опускает свою руку на его пушистую шею. Выпрямившись, она поднимает его за уши, близко подносит к своему лицу. Он должен знать дочь властителей и понять, как неоснователен его страх. Но напрасно Кадильда старается успокоить Тютюля ласками и словами, все напрасно. Он очень напуган. Его глаза скачут в своих орбитах. Все тело дрожит и конвульсивно бьется Он предчувствует смерть.

Наконец Кадильда сжаливается над ним. Она проводит рукой по его коричневой шерсти и ставит обратно на землю.

— Будь счастлив, братец, — говорит она.

От ужаса Тютюль не двигается.

Прежде, чем он приходит в себя, центавриха снова углубляется в чащу. Он следит глазами за ее исчезающей фигурой и очень удивлен тем, что еще живет.

Наконец Кадильда чувствует, что устает, ей хочется пить. Когда нужно, центавр может обходиться без пищи, не утрачивая своих сил. Но разноцветные ягоды, выглядывающие из травы, возбуждают жадность девушки. Время плодов только что начиналось, ни оливки, ни виноград, ни миндаль, ни апельсины с их блестящей зеленью, ни один из этих плодов, столь любимых центаврами, не растет на влажных берегах Лебединой реки.

Но мох уже покрыт красными ягодами земляники, кусты смородины протягивают свои аквамариновые ягоды.

Кадильда выбирает самые спелые кисти, отправляет их в рот и снова углубляется в лес за ними на поиски. Наевшись их розовыми и белыми плодами, она начинает зевать, их кисловатый вкус опьянил ее. После сна ноги понесут ее с большей легкостью. Кадильда делает несколько шагов среди папоротников: они ей по грудь. Бросается на это мягкое ложе, вытягивается и засыпает. Вокруг нее папоротники снова смыкаются.

Очнувшись от своего укрепляющего сна, Кадильда несколько секунд не может прийти в себя. Над ее головой по веткам гоняются белки. Центавриха восхищается их ловкостью и грацией, любуясь блеском живых коричневых глаз. Вдруг они останавливаются, вытягивают шейки и как будто прислушиваются. Глаза их выражают тревогу. Точно по сигналу, они бросаются между листвой, скачут с ветки на ветку и вдруг исчезают.

Не двигаясь, Кадильда прислушивается. Какой зверь так напугал этот маленький рыжий народец?

Тонкий слух центавров позволяет ей сразу угадать, какого рода животное двигается по земле. Среди неясного шума леса она отчетливо слышит шаги. Несмотря на то, что она приникла к земле, ее ухо не в силах определить идущего. Слух Кадильды изощряется, от удивления ее глаза делаются круглыми. Или она лишилась рассудка, или незнакомец ступает двумя ногами. Но его шаги не походят на резкое постукивание копыт Пипира, ни на легкие шаги макаки Фуля, когда тот иногда спускается на землю…

Теперь неизвестный в трех шагах от нее. Папоротник, под которым она прячется, слегка шевелится. Из любопытства она приподнимается, смотрит и испускает крик ужаса. Перед ней существо, которое раньше она никогда не видела. Рост его почти такой же, как и у нее, он стоит на двух ногах. Но его слабый вид не может сравниться с ликующей силой фавнов. С плеч до самых ляжек его покрывает мех. Все остальные члены и лицо лишены шерсти. Они покрыты розоватой кожей, как тело молочной свиньи. На лбу он не имеет рогов, которыми мог бы защищаться. Сейчас все его подвижное бледное лицо выражает испуг. Два светлых глаза, похожие на морскую волну, придают ему выражение мягкости и печали. Но его худые и хрупкие руки неспособны удавить врага или бросить палицу. Ноги не защищены копытами, на них нежная кожа и благодаря терновнику они в крови. При виде центаврихи незнакомец тоже вскрикивает и бросается назад, намереваясь бежать. Но так как она остается неподвижной, то он с любопытством принимается ее рассматривать. В правой руке он сжимает жалкую дубинку, которую Кадильда могла бы раздавить между пальцами. Несмотря на то, что превосходит его ростом, Кадильда не думает бросаться на него. Но вот их изумление проходит: тронутая его слабостью, она хлопает в ладоши и смеется. Незнакомец делает то же: ударяет своими ладонями одну об другую и, полуоткрыв тонкие губы, издает рычание. Смягчая свой голос, центавриха спрашивает: как твое имя? Откуда ты родом? И следует ли он законам Клеворака? Незнакомец внимательно прислушивается. Лицо его выражает недоумение. Он качает головой и, в свою очередь, принимается говорить, но язык его криклив и непонятен. Жестами он ей показывает Восток и Запад, двигает руками, кричит еще громче и, наконец, ждет ответа. На такое безумие центавриха только пожимает плечами. Может быть, несмотря на слабость ума, незнакомец сумеет выговорить ее имя. Указывая пальцем на свою грудь, она произносит: «Кадильда». Двуногий понял: указывая на нее пальцем, он повторяет: Кадильда. Затем, поворачивая его к себе, он выговаривает: Нарам. Звучный как труба голос девушки повторяется за ним: Нарам. Затем оба тычут друг друга пальцем и бесконечно повторяют: Кадильда, Нарам.

Объяснившись таким образом, они делаются более близкими друг к другу, поэтому оба хлопают в ладоши и громко смеются. Потом Нарам как будто снова спрашивает. Звуки так быстро следуют один за другим, что от них кружится голова. Заметив, что центавриха все молчит, он поднимает голову, выпячивает нижнюю губу и подносит к ней согнутые в виде раковины руки. На этот раз Кадильда поняла. Нарам хочет пить. Ее сострадание пробуждается вновь. Ведь река в двух, трех шагах отсюда, а несчастный не чувствует ее присутствия. Такой слабый и глупый, какая судьба его ожидает! Центавриха грудью раздвигает папоротник, кусты смородины и делает знак Нараму следовать за ней. Но обернувшись, она вдруг видит, что он неподвижен, рот его открыт, и глаза готовы выскочить из орбит. Начиная с головы и кончая хвостом, он с изумлением ее осматривает. Тогда Кадильда смеется. Неужели он думает, что она, как и он, имеет две худых ноги, покрытые мягким мясом.

Перед могучей центаврихой, стоящей на мускулистых ногах с твердыми копытами, незнакомец кажется еще более хрупким и бледным.

Но вот он на что-то решается. Делая два шага вперед, он протягивает руку и кладет ее на бедро девушки. Кадильда дрожит и отодвигается. Как должно быть велико нахальство Нарама, если он без разрешения осмеливается дотрагиваться до дочери повелителя? От прикосновения к его гладкой коже страшное отвращение наполняет сердце центаврихи: точно она дотронулась до только что убитого тела. Она приказывает ему более грубым голосом:

— Не трогай меня.

Но Нарам не слышал ее. К великому ужасу центаврихи его тело теперь совсем голо, оно такого же белого цвета, как и остальные его члены. В правой руке он вертит ту самую шкуру, которая только что его покрывала. В то время, как пораженная этим чудом, она переводит глаза с тела на кожу, которую он сорвал, ища на нем следы ран, незнакомец приближается, снова жестами приглашая подойти. Изумление Кадильды так велико, что она не бежит, когда Нарам ложится на ее бока и ощупывает нижнее плечо. С непобедимым упорством ее глаза прикованы к глазам незнакомца. Их голубоватый блеск поражает ее. Она забывает оттолкнуть страшную ласку. Но вот возмущенная девушка отскакивает. Незаметно Нарам наклонился и той самой шкурой, которую только что снял, он запутывает ее передние ноги, но так странно, что Кадильда подпрыгивает, чувствуя, что все ее движения стеснены. Одним взмахом она освобождается от пут. Гнев сверкает в ее глазах. Чего хочет это создание, которое она может шутя уничтожить? Но Нарам не смущается. Он подносит два пальца к губам и издает протяжный свист, затем спокойно смеется и снова говорит с ней своим крикливым голосом, к которому ухо девушки уже постепенно начинает привыкать. Центавры не выносят долгого умственного напряжения. Скоро мысли Кадильды начали путаться в ее голове. Машинально она устремляет глаза на рыжее руно, которое незнакомец подбирает с земли. Никогда еще Кадильда не встречала подобного Нараму. Центавриха поднимает голову, озирается. Свист, похожий на свист Нарама, раздается в лесу. Его братья приближаются. Каковы их намерения? Нарам снова подносит пальцы к губам, свистит и подходит к Клотильде: в его руках висит та же шкура. Вытянув шею и расширив ноздри, Кадильда вдыхает ее странный запах…

Крах! Девушка испускает крик ужаса и отскакивает назад. Смерть! На руке Нарама смерть! Запах, распространяющийся от висящей кожи, мрачный запах крови Дхали, рыжей антилопы. Но в таком случае?.. Вдруг ужасная песнь Питтины раздается в ушах Кадильды. Она вся дрожит. Между тем свист слышится снова, совсем близко, около нее, листва трещит. На зов Нарама бегут его братья… его братья с такой же белой кожей, голубыми глазами… Его братья, эти проклятые. Одно имя их есть уже оскорбление…

С ворчанием Кадильда бросается в чащу. Под ее ударами кусты трещат Она беспорядочно несется. Кустарники раздирают ей кожу и вырывают целые пряди волос. Что ей до этого! Одна только мысль царит в ее душе! Бежать, бежать во что бы то ни стало. В ее ушах еще звучит ужасный сигнал убийц. Она удваивает усилия. Река уже недалеко. Вот перед ней открывается берег. Кадильда все летит… Запыхавшись, вся покрытая потом, она бросается на песок. Неподалеку возмышают — ся массы красных скал, освещенные лучами заходящего слолнца. На лиловатом горизонте не видно туч. Море издает приятный запах, оно напевает вполголоса, а волны монотонно шумят, ветерок нежен. От этого сердце центаврихи успокаивается. Волнение ее утихает. В ее уме рождается вопрос: что расскажет она братьям о своей встрече? Когда ужас охватил ее, ни одно сомнение не тревожило ее души.

Если она расскажет все, центавры объявят войну и ринутся к Лебединой реке, чтобы истребить «проклятых». Кадильда колеблется. Какой-то стыд удерживает ее. Она не в силах рассказать о своем приключении. Если ее спросит центавриха, она не солжет. Уже теперь она страдает от мысли, что ей придется сознаться, как она увидала Нарама, как они старались понять друг друга и как рука убийцы лежала на ней. Уже теперь ее раздражает грубый смех, который вызовут ее рассказы среди центавров, и шутки Харка, Кольпитру и других самцов. Невзирая на проклятия Питтины, при мысли об убийствах сострадание наполняет ее сердце. Конечно, старуха называла убийц. Но теперь Кадильда увидела их слабые члены. Большинство зверей превосходят их силой и ловкостью. Несмотря на всю их хитрость, они не могут причинить ни малейшего вреда животным — царям. Воспоминание о вчерашней битве еще печалит Кадиль — ду. Вдруг она затыкает уши. Ей кажется, что она уже слышит, как трещат кости Нарама под огромными копытами Кольпитру… Наконец, она решается. Она не прольет крови нечистых и не будет вмешиваться в их судьбу.

Успокоенная Кадильда поднимается, моет свои ноги, приглаживает волосы и медленно возвращается к красным скалам. Она снова переходит скалистые утесы. Сегодня часть центавров под предводительством Гекема отправилась за рэки, остальные же целый день слоняются под соснами.

Так как солнце уже скоро сядет, все спустились на берег.

Сидя на песке, центаврихи снимают со своих волос остатки листьев и колючек, с помощью воды и песка они смывают грязь, которая покрывает их ноги и животы. Старательно выискивают друг у друга блох, которые щелкают у них под ногтями. Некоторые из самцов состязаются в беге и прыжках. Другие же собрались вокруг противников и восхищаются их ловкостью. Постепенно Харк и Кольпитру повалили всех своих братьев и теперь стояли лицом к лицу, всячески стараясь сбросить друг друга на песок. Много раз Кольпитру обрушивался всей своей тяжестью на рыжего центавра и этим заставлял его сгибать свой хребет. Но каждый раз Харк ловко освобождался из его объятий. Пот тек по их грудям. Жилы на шеях надувались. И стоя лоб ко лбу, тело к телу, со скрестившимися руками, борцы упорствуют. Понемногу под влиянием этой борьбы их дикие умы возбуждаются. Они же бросаются друг на друга с гневным ворчанием. Клеворак водворяет мир. Ни Харк ни Кольпитру не смеют его ослушаться. Их взоры смягчаются, и они расходятся, направляясь к морю, чтобы выкупаться там перед отдыхом. Никто из ее братьев не вопрошает девушку. Патернель рад увидеть ее снова. Но центавр не любит предаваться малодушным ласкам. Он гладит белокурые волосы своей дочери и указывает пальцем на Папакаля, который сегодня уже много раз желал ее видеть. Раненый лежит на ложе из водорослей при входе в их красные скалы. Центавриха подходит к нему. Но под влиянием боли и лихорадки он не видит ее. Тяжкое дыхание вырывается из его груди. Кровавая слюна течет изо рта. Его тело издает ужасный запах гниющей крови. С отвращением Кадильда смотрит на старую Хурико, которая приложив свои губы к его ранам, хочет высосать находящийся в них яд. При виде этой картины, ее душа возмущается и она уходит. Когда, наконец, спускается ночь, Кадильда ложится на прежнем месте, поодаль от своего народа. Точно так же, как вчера, множество мыслей теснится в ее голове, она прогоняет сон. Перед ее глазами проносится сегодняшняя встреча со всеми мельчайшими подробностями. Вот бледное тело Нарама с его хрупкими членами; голос незнакомца еще звучит в ее ушах, и она видит тот момент, когда он произносит ее имя: «Кадильда». Губы девушки шевелятся и она повторяет: «Нарам». Ей вспоминается, как его нежные руки коснулись ее бедер и он устремил на нее свой сверкающий взор. Тогда Кадильда вздрагивает, конечно, от ужаса.

* * *

Солнце уже трижды вставало и ложилось с тех пор, как Папакаль пал от когтей медведя — великана. Таким образом кончился законный срок.

Как только четвертое солнце осветило подвижные верхушки сосен и заднюю часть красных скал, центавры отнесли раненого на песок, чтобы он мог еще последний раз подышать живительным воздухом и полюбоваться солнцем. Они стоят около него с задумчивыми лицами. Клеворак приближается и вопрошает торжественным голосом:

— Брат, реши свою судьбу.

Папакаль поднимает на вождя свой умирающий взор, пристально смотрит на него и утвердительно кивает головой. Закон центавров справедлив и неумолим. Тот, кого старость, убожество или болезнь делают неспособным передвигаться в определенное время или кто не сможет выдержать испытания в борьбе и прыга — нии, тот считается бесполезной обузой для всего племени. Сама природа указывает что его время настало. Если в течение трех дней силы не вернутся, каждый должен сам затянуть свою песню смерти и покориться своей судьбе. Одна Питтина, благодаря своей мудрости и знаниям, избегла общей участи.

Папакаль помнит закон. Центавр не знает страха. Раненый закрывает глаза, собирается с силами и дрожащим голосом затягивает песню, воспевающую его подвиги. После каждой остановки хор повторяет его последние слова, прославляя его доброту и мужества Последняя строфа прозвучала, за умирающим вся орда повторила ее.

Согласно древнему ритуалу, среди тишины радостного утра Клеворак повторяет: «Брат, скажи свою волю». Глаза центавра последний раз пробегают по неподвижному стаду братьев и останавливаются на девушке с белокурыми волосами.

— Перед смертью я хочу только одну Кадильду!

Никто не смеет ослушаться того, кто умрет. Несмотря на то, что при мысли об убийстве холод пробегает по ее спине, девушка подавляет свое волнение и бледная помещается напротив Папакаля, который, улыбаясь, любуется ею.

Справа от раненого стоит древняя Питтина. С другой стороны поместился Харк. Он держит в своих руках священную палицу, плечевую кость мастодонта. Присутствующие стоят неподвижно. Тот, кто должен сейчас умереть, приказывает:

— Питтина, спой песню.

Старуха протягивает свои худые руки над Папака — лем и ее пронзительный голос торжественно разносится по воздуху. Она благословляет солнце, которое подарило Папакалю жизнь, землю, дававшую ему плоды и воду, утолявшую его жажду. Пока Папакаль жил, он ел и пил. Его работа выполнена. И да будет так. Старуха замолкла. Орда шептом повторяет:

— И да будет так!

Сверхъестественным усилием Папакаль сжимает свои руки, выпрямляет торс. Центавр не умирает лежа. Он в последний раз оглядывает всех, улыбается направо и налево. Затем он устремляет свои глубокие глаза на девушку и приказывает:

— Поражай!

Руки Харка опускаются с быстротой молнии. Что-то теплое течет по лицу Кадильды, которая испускает крик и убегает.

С разбитым черепом и вывалившимися мозгами Папакаль лежит на песке, который пьет его кровь. Старухи наклоняются, касаясь руками его груди и губ.

Папакаль прекратил свое существование. Его жизнь вернулась снова к солнцу. Под предводительством Питтины четверо центавров поднимают труп и тащат его к опушке леса позади красных скал. Все трупы принадлежат хищникам.

Покрытая кровью Папакаля, Кадильда бросается в воду, которая искрится вокруг нее. Изо всех сил она трет свое лицо, руки, тело, чтобы отмыть пятна.

Отчего не может она отмыть свою душу от того ужаса, который наполняет ее. В то время, как волны то покрывают ее лицо, то снова удаляются, она вдруг слышит взрывы хохота. Ужас ухватывает ее от этой веселости центавров. Ястребы кружатся позади красных гротов. Теперь только они одни вспоминают о Папа кале. Дрожь пробегает по телу центаврихи. Неужели и ее ожидает такая же участь? Кадильда снова вспомнила о песне Питтины. Ее тело тоже будет когда-нибудь служить пищей для животных. Ум центаврихи возмущается проклятиями старухи и витает около Нарама, незнакомца с гладкой кожей и светлым взором.

* * *

Кадильда еще раз снова видела людей. Каждый раз, когда она не сопровождает своих братьев к полям с рэки, ей приходится бороться с тайным желанием, которое влечет ее к Лебединой реке. В течение многих дней она прогоняет воспоминание о своей встрече с маленьким Нарамом, который звал ее по имени: Кадильда. Наконец она больше не в силах бороться. В одно прекрасное утро на рассвете она исчезает. Она минует скалистый берег и поднимается вверх по реке Насторожив глаза, с раздувающимися ноздрями, стараясь, чтобы ни одна ветка не хрустнула, она углубляется в окружающий ее лес и сейчас же узнает следы людей, менее широкие, но более глубокие, чем у кабана. Она идет по ним. Теперь ей известно, где обитает племя Нарама.

На лужайке посреди каштанового леса сквозь чащу она видит странные гроты, которые нечистые сами умеют воздвигать из ветвей, мха, грязи и травы. Вокруг хижин она видит самок и самцов, занятых своими работами. Некоторые из них, к великому ужасу Кадильды, отвратительны. Они разрывают на части тела животных и пожирают их мясо. Некоторые это делают с удивительной ловкостью. Своими тонкими пальцами, они соединяют вместе кожи животных. Обтесывают дерево и камень, затем склеивают их так ловко, что они каким-то чудом держатся. От наблюдения за их быстрыми движениями у Кадильды кружится голова. Долго еще девушка чувствует непонятное отвращение к их бескровным телам, лишенным шерсти. Их запах неприятно щекочет ее ноздри. Понемногу она привыкла ко всему. Несмотря на то, что она и не думала сравнивать слабость «убийц» с божественной силой центавров, она не может отказать им в некоторых преимуществах. Их самцы не занимаются грубой борьбой, а кожа самок удивительно тонка и нежна в сравнении с ними. Кадильда, возбуждавшая восторг среди ее братьев, имеет кожу грубую и твердую. Подобно летучей мыши Кирри, которая разглаживает свою шерсть лапками, самки людей с помощью странного инструмента старательно причесывают свои волосы. Сначала их манеры казались очень грубыми; однажды она вздумала подражать им, но скоро должна была отказаться от этого, обескураженная неловкостью своих грубых пальцев. Кадильда сначала смотрела с отвращением на детенышей людей, которые своей красной и голой кожей, дрожащими членами походили на червяков или еще неоперившихся птиц. Потом она привыкла к их виду, даже какое-то незнакомое чувство всегда поднимается в ней, когда они валяются во мху под наблюдением своих матерей, которые иногда с нежностью прижимают их к своему сердцу. К вечеру самцы присоединяются к их играм. У входа в хижину мужчины, женщины и дети собирались вместе и их говор казался ей полным прелести.

В одну из теплых ночей, когда сверкали светлячки и весело пели стрекозы, при свете луны Кадильда увидела странную картину. Поодаль от всех, позади кустарника, два бледных существа — мужчина и женщина, лежали рядом. При ласкающем свете луны их соединившиеся белые тела казались темным пятном на измятой траве. Их руки переплетались, они что-то тихо шептали. Вдруг их губы соединились. Потом они заснули, причем голова женщины покоилась на плече мужчины. Их спокойные лица горели страстью. Отчего же при этом зрелище какое-то тайное смятение охватило душу Кадильды? У центавров самцы спят отдельно от самок. В следующую ночь Кадильда коснулась губами своей руки точно так же, как делали это вчера мужчина и женщина. Трепет пробежал по ее жилам. Конечно, народ с шестью членами не может не знать причину подобной ласки; у девушки нет ни малейшего желания коснуться губами волосатого лица одного из своих братьев. Подобные прикосновения недостойны центавров. Несмотря на это, Кадильда много раз мысленно возвращалась к уснувшей парочке.

Однажды ночью, вся дрожа, она проснулась от позорного сна. Ей снилось, что она лежит на земле вместе с На — рамом и его губы, горячие и свежие, касались ее губ…

Она увидела еще раз Нарама и знает, где он обитает.

Его грот один из самых больших у подножия засохшего каштана. С ним живут пожилой самец и самка, которым он повинуется. Женщина кормит грудью маленького детеныша, белого и розового.

Без сомнения, это брат Нарама.

В одно прекрасное утро Кадильда вдруг встретилась лицом к лицу с маленьким человеком. Он вскрикивает от удивления и подзывает ее, но центавриха одним прыжком очутилась в кустах и убежала так быстро, как могла.

Между ней и врагом ее народа не может существовать дружбы. Только мысль, что Нарам может еще раз коснуться ее, сводит с ума. Много раз незамеченная им Кадильда целыми часами следила за Нарамом.

Возвратившись в красные гроты, Кадильда уже не находит больше удовольствия в играх и грубом смехе своих братьев.

Она гневно отвечает на резкие выходки старух и на насмешки самцов. В те дни, когда орда не идет к полю с рэки, она отправляется к Лебединой реке. А ночью под защитой красных фотов ее мысли о голубоглазом Нараме.

Каждый день идет дождь, только к заходу солнца серый купол проясняется. Бледные тучи проникают сквозь листву, на которой сверкают капли дождя, придавая красным кленам и желтеющим березам особенную яркость.

Центавры не любят дождь, В этот период умы их делаются мрачными и при возвращении в грот не слышно их веселых криков. По привычке взоры Клеворака блуждают то вправо, то влево. Вдруг он щелкает языком, сворачивает в сторону от их обыкновенной дороги и скачет через терновник. Орда следует за ним. Он резко останавливается около тела, распростертого на песке. Это труп Кали, рыжей бесхвостой антилопы с белым животом и завивающимися рогами. Бархатные глаза ее покрыты завесой смерти. Кровь струится, члены корчатся в последней агонии. Клеворак опускается перед ней на колени, поднимает ее голову своими сильными руками и голосом, дрожащим от гнева, произносит:

— Кто осмелился нарушить мой закон?

Антилопа лижет покрытую шерстью руку своего покровителя. Затем ее шея падает и остается неподвижной.

Она умерла. Теперь тело ее принадлежит хищникам. Но долг повелевает отомстить за нее. Клеворак внимательно рассматривает ее рану. Кто бы ни был убийца, он не избежит наказания. Брови Клеворака хмурятся. Посреди раны, из которой течет кровь, что-то торчит. Вождь расширяет рану и грубыми пальцами вытаскивает ветку. На конце этого кусочка дерева, покрытого кровью, прикреплен остроконечный камень, с рыбьей костью на конце.

Молодые центавры удивлены. Что это за дерево, на котором растут камни? С криком и смехом они наклоняются, чтобы хорошенько рассмотреть это чудо, вопрошая друг друга. Точно под влиянием сильного холода, зубы Кадильды стучат; страдание наполняет ее сердце и кровь не согревает ее члены. Она уже видела однажды такие куски дерева и знает, что они произведение рук с тонкими пальцами. Какой-то странный вихрь носится в ее голове, застилает глаза и заставляет дрожать колени.

Клеворак вертит в руках сломанный дротик. Он нюхает его и внимательно рассматривает. Его смуглое лицо покрывается такими грозными складками, что молодые центавры перестают смеяться. Он подзывает Хурико.

— Старуха, узнаешь ли ты это?

Едва только он успел положить этот предмет на свою ладонь, как она с отвращением бросает его.

— Убийцы, убийцы! — шепчет она.

При этих словах все вздрагивают, поднимаются на дыбы, глаза их сверкают огнем и кулаки подняты. Хвосты бьют по бокам, копыта топчутся в нетерпении.

Сквозь стиснутые — зубы вылетает рычание. Все толкаются вокруг вождя. Почему кровь Кали не отомщена еще? Клеворак пожимает плечами, делая строгий выговор своему народу. Будет ли эффективно искать наугад? Ведь раненая Кали способна бежать несколько дней, легкий оттиск ее ног почти уже смыт дождями. Напрасно старики Хурико и Хайдар обнюхивают кусты. Потерянный труд. Вождь останавливается и размышляет. Но все умы так возбуждены, что отовсюду слышится ворчание. Неужели они будут стоять вместо того, чтобы действовать? Харк размахивает руками, точно пьяный. Заметя, что Хайдар, глядя на него, ворчит и пожимает плечами, Харк бросается на него. Они угощают друг друга кулаками и катятся на землю. Их обступают братья, одни принимают сторону рыжего великана, другие же — сторону Хайдара. Обе стороны обмениваются угрозами, но лучшие из них, повинуясь голосу Клеворака, собираются около него. Они хватают борющихся и разнимают их. Покрытые грязью и травой, самцы поднимаются. Строгие слова вождя заставляют Харка быть благоразумнее. Стыдясь своего легкомыслия, самые нетерпеливые замолкают, ожидая решения.

Вот что хочет предпринять Клеворак. Так как один день центавры отправляются кормиться на поля, а другой, возвращаясь, проводят за сбором плодов, то им некогда делать далекие прогулки.

Пирип не подчинен такой строгой дисциплине, поэтому фавны часто убегают в леса, находящиеся на таком близком расстоянии отсюда. Чтобы добраться до них, нужно идти несколько дней Быть может один из этих путешественников, с козьими ногами, и видел какие-нибудь следы «убийц» Прежде чем решиться на что-то, нужно бы их допросить.

В то время, как часть шайки, под предводительством осторожного Крепса, продвигается к красным скалам, Клеворак направляется к убежищу фавнов. С ним идет Хурико. Хитрый ум сразу улавливает вранье Пирипа. Кадильде вождь позволил следовать за ними, потому что он еще чувствует нежность к своей последней дочери и рад видеть ее около себя.

На опушке огромного леса, неподалеку от страны оливок, Пирип и его народ живут в чаще остролистника, лавр и гераней — великанов, под тенью высокого орешника. Листва здесь так густа, что ни осенние дожди, ни ветер во время бурь, не проникают в их убежище, которое находится на границе между лесом, где фавны собирают сладкие желуди, и кустарниками, которые покрываются осенью душистыми плодами: яркие апельсины, пурпурные яблоки, красноватые оливки, в особенности виноград черный или золотистый, веселит душу фавнов.

Еще издалека Клеворак и его спутники узнают присутствие Пирипа и его народа. Скоро до них доносится шум танцев и пение, покрывающее голоса птиц. Осенью при блеске последних солнечных лучей, когда роскошные плоды отягчают ветки деревьев, когда приближающиеся бури возбуждают нервы, фавны пьянеют от ягодного сока. Когда центавры достигают лужайки, находящейся рядом с чащей, в которой живет рогатый народ, они не поражаются картиной, которая предстала перед их глазами. На высохшем пне сидят Садионкс, Фифаракс и Пульк. Они держат в руках выдолбленный тростник и своими толстыми губами извлекают из него печальные крикливые звуки. Вокруг них собрались все козлоногие, начиная с пузатых фавнен — ков, еще спотыкающихся на своих молодых ногах, кончая старыми седыми фавнихами и древними стариками, спутанные бороды которых висят ниже пупа, а шерсть на ляжках волочится по земле.

Все прыгают в такт. Их головы украшены венками из листьев, а по губам, по подбородкам капает ягодный сок. Появление центавров не останавливает оргию. Пирип приветствует их жестом и снова продолжает свой танец. Смеясь, толкаясь, с пеной у рта, покрытые потом фавны и фавнихи постепенно дифилируют перед посетителями, то проходя сзади них, то снова появляясь впереди. Они неутомимы. Клеворак и не пробует говорить: он знает, что под влиянием вина и времени года он не добьется от Пирипа ни одного благоразумного слова. До тех пор, пока он не истратит последнего пыла, который кипит в его крови, ум его не способен сосредоточиться ни на чем.

С лицом, выражающим негодование, Клеворак ожидает стоя; только его передние копыта беспокойно роют землю и он отворачивает ноздри, когда резкий запах пота и кожи слишком беспокоит его нос.

Но вот лбы музыкантов делаются фиолетовыми, пот покрывает их щеки, их глаза под густыми бровями кажутся белыми… Неожиданно Садионкс бросает дудочку Фифаракс и Пульк следуют его примеру. Задыхающиеся, икая они падают на мягкую траву. Без музыки танец прекращается, их руки разжаты и танцоры один за другим без силы и голоса валятся на землю. Только порывистое дыхание вырывается из их грудей. Тогда Клеворак в сопровождении центаврих подходит к Пирипу. Фавн растянулся рядом с музыкантом Садионксом. При виде приближающихся повелителей, он приподнимается и устремляет на Клеворака свое широкое лицо, покрытое потом. Он приветствует его дружескими словами: «Сегодняшнее солнце еще прекраснее тех, которые приводили царей к их маленьким братьям».

Клеворак презирает длинные речи, он берет из руки Хурико сломанный дротик и протягивает его козлоногому.

— Сегодня центавры нашли тело Кали, пронзенное этой проклятой штукой. Вещь эта произведение рук «убийц». Центавры не знают, с какой стороны начать преследование; поэтому они и пришли спросить Пирипа. Не видал ли он во время своих скитаний каких-нибудь следов, указывающих на их присутствие.

Пирип и Садионкс внимательно разглядывают оружие, они нюхают его и ощупывают. Затем обмениваются взглядами и веки их опускаются. Так как они сидят и молчат, то центавры повторяют свой вопрос. Тогда Садионкс отвечает первый:

— Нет, мы ничего не знаем об «убийцах».

Голосом, похожим на этот, Пирип решительно повторяет:

— Это правда, вождь, мы ничего не знаем об «убийцах».

Никто никогда не может сомневаться в слове центавра. Но сердца фавнов так скоро увлекаются, что они могут лгать, не отдавая себе в этом отчета.

Подозревая их во лжи, Клеворак хмурит свои брови и строго произносит:

— Пирип, Садионкс, остерегайтесь говорить то, чего нет.

Фавны ударяют по волосатой груди, призывая друг друга в свидетели. Конечно, они когда-то видели «убийц», но это было так давно, что даже блестящая память центавров не в состоянии вспомнить об этом. Да, кроме того, уверены ли они, что этот дротик сделан руками «проклятых». Говорят, есть страны, где ветки деревьев оканчиваются такими острыми ветками.

Пирип их не видел, но Садионкс или даже отец Садионкса видел.

Может быть, Кали была ранена, когда пробегала под их тенью.

Клеворак пожимает плечами и роет копытами землю. Сегодня ему не выведать ничего у Пирипа.

В другой раз может быть и проговорится. Но прежде чем удалиться, Клеворак предупреждает его недовольным голосом:

— Я думаю, Пирип, что ты солгал: твои глаза видели «убийц». Но так как ты не презираешь их и, по всей видимости, близок к ним, то передай им следующее: скажи им, чтобы они уходили подальше, так далеко, как только могут унести их ноги аиста, иначе им не избегнуть суда центавров.

Излив таким образом свой гнев, центавр удаляется в сопровождении двух своих самок. Пока он жалуется Харико на двуличного Пирипа, Кадильда чувствует, что сила возвращается к ней. Перескакивая кустарники, она вынуждена стискивать зубы, чтобы не издать радостного крика.

Да будет благословен лживый язык Пирипа! Благодаря ему, еще новая кровь не будет пролита. Она задрожала при мысли, что Клеворак мог бы спросить ее, и она принуждена была бы ответить. Но вот она краснеет, так как чувствует, что, несмотря на закон своего народа, она солгала бы так же, как и Пирип.

Как только спины центавров исчезли среди лавровых деревьев и замолк шум их шагов по сухим листьям, Пирип и Садионкс смотрят друг на друга и их широкие лица расплываются от смеха, который подымает их груди.

Среди ночной темноты слышится шум падающих тел. С сладострастными криками тени гоняются друг за другом. В этот жаркий час самцы и самки предаются любви. С рычанием, полным желаний, белая фавниха Хирри, проходя, касается Пирипа. Проскользнув, она делает непристойный жест и исчезает, оставляя после себя какой-то сильный запах. Самцы вздрагивают и бросаются вслед за нею.

* * *

Неподвижные, как воздух, насыщенный грозой, Пирип и Садионкс, присев на корточки и опустив руки, созерцают спящую женщину величественной красоты. Совершенно голая она спит на мху под тенью каштана. Голова ее покоится на руке и невинное тело спокойно лежит. Около нее спит ее ребенок, завернутый в шелковистую шкуру. Глубоким и вместе с тем наивным взором фавны рассматривают ее лицо, нежную окружность груди и плеч, стройность вытянутых ног. От ее форм белых и розовых веет такой томной и совершенной нежностью, что всякие желания утихают.

Пирип и Садионкс забывают про своих самок. В их голове не возникает грязных мыслей. Целыми часами они готовы любоваться ею. Без нее мир потеряет свою прелесть. С ее исчезновением померкнет солнце. Души фавнов погружены в экстаз.

Легкий ветерок ласкает ветви деревьев и они шумят. Золотистый листок отрывается, несется и падает прямо на щеку спящей. Она вздыхает, протягивает руки и сбрасывает надоедливого. При виде этого жеста более сильное чувство наполняет души козлоногих. Только что спящая женщина казалась им фантастической сестрой цветов, солнца, вод. Ее красота неумолима, похожая на какую-то дивную химеру. Но, благодаря этому жесту, они вдруг почувствовали, что это существо из плоти и крови, способное удовлетворить страсть. Тогда все мечты фавнов разлетаются. Алчное желание разом зажигается в их изменчивых сердцах. Уши расправляются, глаза горят и они водят языком по своим толстым губам. Дрожь пробегает по их телам, а руки конвульсивно сжимаются и разжимаются.

Более сильный порыв ветра качнул зеленый купол листвы. Вдруг с сухим треском ломаются ветки. Женщина вздрагивает, открывает глаза и видит смотрящих на нее масляными глазами фавнов. Испустив крик ужаса, она поднимается и бежит. Оба самца пускаются за нею вслед. Забыв обо всем, они отдаются единственному своему желанию… Женщина бежит мимо высоких папоротников, которые раздвигаясь выпрямляются снова. В несколько прыжков Пирип ее догоняет и опускает свою руку на ее плечо. Она бьет его по лицу, хочет оттолкнуть… Но он, смеясь, бросает ее на землю. Она падает на сломанный папоротник. Из губ ее вырывается крик ужаса. Туда, где шевелится листва, бросается, в свою очередь, и Садионкс… Раздирающие душу крики поднимаются к небу… Испуганные птицы замолкают… Окровавленная, с безумными глазами, не обращая внимания на то, что терновник рвет ее кожу, женщина выскакивает из чащи, испуская протяжные стоны. Позади нее появляются Пирип и Садионкс. Лихорадочный блеск их глаз потух. На лбу Пирипа виднеется широкая царапина. Целые куски шерсти вырваны с груди Садионкса. Но лица их выражают грубое удовольствие. Минутой позже они посмотрели друг на друга, потом разом опустили свои веки, как бы стыдясь. Потом, взглянув друг на друга уголками глаз, они разражаются неистовым хохотом. Затем, схватившись за руки, они отправляются в обратный путь. Смешное мяуканье заставляет их насторожить остроконечные уши. Испуганная женщина, убегая, забыла своего ребенка.

Разбуженный криками и шумом борьбы, он плачет и отправляет свой кулачок в рот. В нерешительности фавны останавливаются и принимаются его рассматривать. Их добрые сердца полны печали. Маленькое существо страдает от голода, и, может быть, его испуганная до сумасшествия мать, придет уже слишком поздно. Вдруг у Садионкса возникла добрая мысль. Он собирает с земли несколько упавших каштанов, почти зеленых, садится скрестив под себя ноги, и кладет плачущее дитя между своих покрытых шерстью ляжек. Затем в открытый рот ребенка он сует очищенные от кожи плоды. Завидуя этому доброму поступку, Пирип спешит собрать также несколько плодов, чтобы предложить их детенышу. Маленький защищается изо всех сил, почти задушенный, он напрасно старается освободить свое горло от плодов и испускает слабые крики. Его лицо делается пурпуровым. Но, совершенно отдавшись своему развлечению, фавны забавляются его бесполезными движениями, его криками и фиолетовым цветом лица. Каждый хочет положить побольше каштанов в рот несчастного. В этом состоит игра.

Но вдруг слабое создание замолкает. Выкатившиеся из орбит глаза не двигаются больше. Язык делается черным и не выпихивает предлагаемых плодов. Его члены, так уморительно двигавшиеся только что, вздрагивают и остаются неподвижны. Фавны торжественно запихивают еще два — три каштана между его мягкими деснами и затем удивленные останавливаются, чтобы посоветоваться.

Испуганный Садионкс поднимает маленькое тельце и подносить его то к уху, то к своим ноздрям. Растерявшийся Пирип предоставляет ему действовать. Он умер! Пораженные фавны так и остались на месте. Отчаяние наполняет их сердца и рыдания вырываются из грудей, без всякого злого умысла они уморили маленькое существо. Они жалобно стонут и охотно вырвали бы все волосы из своих бороденок. Но не в их характере убиваться о прошедшем. Их сожалением ведь не вернуть жизнь маленькому кусочку мяса; все еще немного опечаленные, они с любопытством дотрагиваются до его холодеющих рук и ног и восхищаются невероятно нежными розовыми пальчиками. Вдруг на лужайке послышались крики. В одну минуту Пирип на ногах… Это «убийцы»!.. Они несутся, размахивая палками и палицами. Впереди них бежит женщина, она указывает на фавнов и при виде своего мертвого ребенка испускает отчаянный крик. Пирип настроен не воинствененно; он зовет Садионкса и бежит в чащу. Но Садионкс, стесненный маленьким тельцем, которое он все еще держит в руках, запаздывает на одну секунду. В тот момент, когда Пирип оборачивается, чтобы позвать его снова, самый ловкий из «убийц», молодой самец со светлыми глазами, уже бросается на фавна и всаживает между его плеч палку с каменным наконечником. Полная мщения толпа, подняв палки, бросается на Садионкса.

Не теряя времени, один из «убийц» устремляется за Пирипом, которого страх приковал к земле. Остальные следуют за ним. Тогда, испуская жалобные крики, фавн бросается в чащу. Вся толпа ринулась по его следам. Каждую минуту Пирипу кажется, что между его плеч впивается острый камень. Страх окрыляет его. Он знает, что его жизнь зависит от его ловкости, и потому стремительно бежит в лес.

* * *

Приближение грозы действует угнетающе на все живущее. Тяжелый и сухой воздух не освежает легких. Под его давлением море походит на стоячее озеро. Ни один лист не шевелится. С юга медленно поднимается черная масса туч. По временам их перерезают молнии. Вдали глухо гремит гром.

Центавры неподвижно лежат на земле. Время от времени двое или трое погружаются в соленую воду и снова растягиваются на песке. Их ноздри тревожно вдыхают тяжелый воздух. Говорят очень мало. Нервно настроенные самцы охотно бы перессорились. Но ужасная жара сдерживает их воинственное настроение.

— Хирр!

Сихадда беспокойно вскрикивает, прислушивается. Кто несется через сосновый лес с такой быстротой? Выходя из своей неподвижности, центаврихи поворачивают головы. На опушке темной земли появляется силуэт Пирипа.

В толпе пробегает шепот удивления. Что случилось с фавном? Его лицо краснее плода дикой яблони или заходящего солнца. Пот прилепил шерсть к его бедрам и кровь окрашивает ноздри. Он падает на землю и задыхаясь икает.

Центавры окружают его вопрошая. Не обрушился ли смерчь на его народ? Не встретил ли он мастодонта? Может быть, сластолюбие впутало его в какое-нибудь приключение? Пирип полуоткрывает губы. Из них вырываются глухие звуки. Обеими руками он удерживает грудь, которая готова лопнуть от порывистого дыхания. После того, как он выпил полную раковину воды, черты его лица немного расправляются и он в состоянии рассказать им о своей катастрофе. Как на свое несчастье, они отправились к Лебяжьей реке и как безжалостное племя «убийц» настигло их и умертвило музыканта. Садионкс больше не будет услаждать козлоногий народ мелодичными звуками своей дудочки. Он сам избежал смерти только благодаря быстроте своего бега. Таков был рассказ Пирипа. Более близкий удар грома подчеркнул конец его. Но он не слышен за голосами центавров. В одну минуту все вскакивают на ноги. Ярость вырывает из их грудей воинственные крики. Одно желание зажигает их кровь. Раньше чем солнце выйдет, они должны отомстить убийцам Садионкса! Эту ночь хищники получат мяса больше, чем им нужно.

Так как ноги Пирипа дрожат и подкашиваются, то Харк хлопает себя по загривку, предлагая ему этим знаком взобраться туда. В одну минуту фавн уже сидит на его плечах.

Вслед за Харком бросается вся орда. Скалистый мыс быстро пройден. Центавры стремительно несутся по южному берегу прямо навстречу грозе. Налетающий по временам шквал горячего ветра поднимает тучи песка и засыпает им лица властителей. Встряхнув свои волосы и хвосты, они мчатся еще быстрее. Перед ними огненные молнии разрывают тучи, на минуту при блеске огня они закрывают глаза, но бег их все так же стремителен, они не боятся грома. Ужасная гроза менее пугает Кадильду, чем те тревожные мысли, которые стучатся в ее сердце. Несясь под непроницаемыми небесами, изброжденными багровым светом, ей кажется, что она видит пожар, который исчезнет с ее пробуждением. Слова Пирипа звучат в ее ушах ложью: смерть Садионкса это сон. Ей кажется невозможным, чтобы те самые белые тела, которыми она так любовалась сквозь листву, скоро будут валяться раздавленные копытами центавров. Между ними будет и маленький Нарам, имя которого ее губы шепчут каждый вечер перед сном. При этой мысли ее сердце замирает и она, следуя за ордой, дышит так же тяжело, как и старухи. Еще не добравшись до реки, центавры покидают берег. Они углубляются в сосновый лес. Скоро листва становится более светлой. Кадильда узнает те самые ясени, липы, ольхи, мимо которых она так часто проходила. Сегодня вечером они мрачно вытягивают свои тощие ветви. Теперь небо стало совсем черным. Солнце удалилось в далекие страны, молнии со всех сторон обжигают глаза. Пораженные происходящим, центавры на секунду останавливаются, а потом снова под ужасными раскатами грома они пускаются в путь. Гроза им помогает. Оглушенные молнией «убийцы» и не подозревают о приближении мстителей. Наказание упадет неожиданно на их головы. При ослепительном беловатом блеске под деревом виднеется что-то ужасное: труп Садионкса, лишенный кожи. Харк чувствует, как Пирип дрожит, сидя на его спине. Опьяневшие от бешенства центавры скрежещут зубами. Но Клеворак приказывает молчать. Нужно поймать «убийц». Вот уже видны их свежие следы. Наклоняясь над травой, недавно измятой, центавры продвигаются медленно, стараясь смягчить шум своих шагов. Кадильда узнает ту самую дорогу, по которой так часто ходила. Она механически следует за своими братьями, так как знает, что не может ни действовать, ни говорить. Она рабыня своего народа. Острое страдание терзает ее душу. Вдруг Клеворак останавливается и прикладывает палец к губам. Его глаза с жадностью устремлены в ночную тьму. Темные массы странных гротов поднимаются у подножия деревьев, то тут, то там двигаются слабые тени. Молния освещает низ леса. Центавры уже различают «проклятых», которые боясь, что буря унесет их хижины, стараются укрепить их с помощью лиан и камней.

Но они трудятся напрасно. Со страшным ревом, пересиливающим гром, непреодолимая сила центавров обрушивается на лужайку Мужчины, женщины и дети, — все валится под их копытами. Под ударами их могучих плеч, хрупкие хижины трещат и валятся, погребая под своими развалинами тех, кто искал в них приют Предсмертное хрипение, резкие крики ужаса, торжествующее рычание, дикие жалобы ветра и не менее ужасный голос грома, — все сливается в один невыразимый шум. Могучие крупы, мускулистые бедра, козлиные торсы и сильные руки, — все смешалось в один хаос, освещенный беловатым блеском молний Большая часть «душителей» упала при первом натиске, и, не имея силы подняться, некоторые из них схватили свои палки и безнадежно защищаются. Но, благодаря темноте, их плохо направленные удары не достигают цели.

Центавры ловят их и давят их о землю или, схватив за руку и повертев, разбивают их головы о стволы деревьев, на которых и остаются их мягкие мозги. Тяжелый запах смерти носится в воздухе. Ноги скользят по лужам крови. Некоторые из нечистых пытаются бежать, но их сейчас же хватают и убивают. Шум понемногу утихает. Белые безжизненные тела покрывают все вокруг. Боясь, чтобы кто-нибудь не спасся, центавры обшаривают разрушенные хижины, только одна из них уцелела.

Харк просовывает голову в дверь и отскакивает с болезненным криком.

Молния освещает его окровавленное лицо и хрупкую тень, которая бросается в чащу. Но орда уже ринулась за беглецом, потрясая дубинами и протягивая кулаки. Страшный удар падает с неба. Вся лужайка освещается светом.

Ядовитый запах серы наполняет ноздри. С оглушительным грохотом горящая масса падает на землю. Это упал огромный каштан, сраженный молнией.

При виде огня центавры отступают. Желтоватое пламя пожирает сучья, поднимаясь к небу… Над горящими угольями выделяется силуэт «убийцы». Падение дерева отнимает у него последнюю надежду на спасение. Центаврам стоит только протянуть руки, чтобы схватить его. Они приближаются, испуская торжествующие крики. Но вот их толпа отступает. Взобравшись на ствол дерева, «проклятый» своими хрупкими руками отрывает две горящие ветки, и поворачивается к повелителям под прикрытием своего огненного ковра. Двойной крик раздается в орде: то крик Пирипа, который узнает убийцу Садионкса и крик белой девушки, так как она узнает Нарама. Остальные стоят неподвижно в глубоком молчании. Нарам приближается, вертя огненные ветки вокруг себя. Перед слабым человеком вся масса народа о шести членах отступает, опуская взоры. Но вдруг потоки воды полились с неба, Нарам делает шаг назад. Отчаянным жестом он бросает горящие ветки в толпу центавров, которые бегут. Он перескакивает через ствол дерева и исчезает в чаще. От удивления центавры на несколько минут приростают к земле. Затем, при мысли о только что перенесённой обиде, их гордость возмущается. Они снова пускаются в погоню за дерзким. Но ночь темна, молнии понемногу исчезают, — все помогает бегству Нарама. Падающие с неба потоки уничтожают его следы. Через несколько мгновений центавры видят, что их поиски безуспешны. Клеворак сзывает всех. Тепер народ с шестью членами больше не настаивает на продолжении погони. Одинокий и голый «убийца» погибнет от голода и усталости, если даже ему удастся избегнуть зубов Герты и когтей Рарама. Если же ему и посчастливится избегнуть смерти, то, перейдя горы, он соединится со своими братьями, расскажет им о могуществе и справедливости центавров.

Сигнал к возвращению уже дан. Племя снова пускается в путь, достигает реки, добирается до берега и медленным шагом направляется под защиту скал. Дождь перестал. Им весело. Благодаря действию какого-то тайного могущества, убийца Садионкса спасся. Но зато другие поплатились за него. Народ — царь показал свою силу. Никто не получил серьезных ран.

Вдруг внезапно среди бегущих облаков появляется диск луны. Под его блестящими лучами белый берег сверкает и море искрится. Звучный голос Хурико затягивает победную песнь, остальные подхватывают ее хором. Половина ночи уже проходит, когда они достигают красных скал. Центавры нащупывают свои подстилки, толкая друг друга, обмениваются колкостями, но они слишком утомлены для того, чтобы заводить ссоры. Скоро в гроте слышится только их мерное дыхание.

На берегу, освещенном луною, осталась одна Кадильда. Сцена убийства еще носится перед ее глазами. Среди раскатов грома ей еще слышится крик агонии, и она еще видит нежные тела, падающие под ударами центавров. Ужасные образы толпятся в голове; особенно один из них неотвязно преследует ее. Это образ Нарама, пережившего гибель своего народа. Перед ним одним отступила вся орда центавров. Вспоминая о его силе, Кадильда дрожит. Вспоминая о его слабости, она тоже вздрагивает. Одинокий, раненый и затерявшийся среди ночи, избежит ли он когтей диких зверей, холода и истощения, которое испортит его нежные члены? Если же он восторжествует над всеми опасностями, Кадильда никогда не увидит его больше.

Никогда он не поднимет на нее своих светлых глаз, и она не сможет следить за ним в продолжение долгих часов, притаившись в чаще. Грудь центаврихи порывисто поднимается. Незнакомое страдание сжимает ей горло. Голова ее склоняется на грудь. Вдруг, на белое плечо девушки опускается чья-то рука. Засыпая, Клеворак вдруг увидел на берегу свою дочь. Тронутый, он приблизился к ней. От его ласки Кадильда вздрагивает и оборачивается. При виде ее лица, освещенного луной, пораженный вождь отодвигается. По щекам Кадильды струятся блестящие капли, они похожи на те, которые текут из глаз раненого оленя и человека, но они никогда еще не появлялись на глазах центавров. При виде плачущей дочери старик стоит, лишенный голоса, испуганный этим чудом, с сердцем, полным нерешительности.

Вдруг его охватывает негодование. Неужели собственная кровь станет унижать его? Подняв кулак, он делает шаг вперед. Кадильда склоняет голову, и вождь чувствует, как на его плечо скатывается теплая капля. Его рука тихо опускается на голову девушки. Огромное волнение кипит в его груди. Он колеблется… Но напрасно он ищет слова, которых не знает, и которые он хотел бы сказать. Медленным жестом он привлекает к себе белокурую головку… Так они долго стоят неподвижно среди влажной ночи.

Часть III

Уже несколько раз три племени видели, как роскошь осени сменилась скучными дождями. В обнаженных лесах холодные ветры зимы крутят засохшие листья. Все живое прячется в чаще, все еще зеленой, или в лесах, где дубы, сосны, оливки, апельсины долго сохраняют свою листву; центавры, уныло бродящие под обнаженными дубами, ольхами и каштанами, в течение долгих недель слышат только крики волков да кабанов. Но скоро воздух снова потеплеет. Ветер веселит животных и покрытые пестрыми цветами лужайки, оживляет ветви деревьев. Еще редкие лучи солнца помогают расцвету весны. Лес снова одевается в свои обновленные зеленые одежды, птички, весело щебеча, строят свои гнезда. На коврах, покрытых новой травой, фавны возобновляют свои танцы.

При приближении летнего солнцестояния, когда прелестные цветы сменяются поспевающими плодами и ягодами, повелители чувствуют, что кровь в их жилах зажигается священным огнем размножения и бока их дрожат от желаний, и сверкающие глаза самцов прикованы к округленным формам самок, вздрагивающих под их взглядами. Когда орда народа с шестью членами возвращается с полей рэки, то их парочки часто сворачивают в сторону от обычной дороги. С нервным хохотом самки бросаются в чащу Самцы не отстают от них. Они долго гоняются друг за другом то убегая, то постепенно приближаясь, пока, наконец, пойманные, запыхавшиеся самки отдаются самцам… Потом, когда спускается ночь, оба ищут убежища в гротах, приветствуемые благосклонными взглядами стариков.

Но в этом году Крепс и Хурико, следуя за своими братьями, с неудовольствием качают головами. Вспоминая о прежних временах, они печалятся о том, что старинный пыл расы значительно охладел. Когда-то в это время парочки дюжинами уходили в чащу, ища там приюта для своей любви. Каждый самец охотно приближался к самым красивым центаврихам. Они же считали стыдом удаляться до тех пор, пока движение новой жизни внутри них не предскажет им рождения нового существа следующей весной. Все старики могут это подтвердить, что в старину приходилось по три и четыре рождения в год. Таким образом размножалось племя. Хурико сама произвела на свет восьмерых маленьких центавров. Двое были от Крепса. Улыбаясь, старики бередят прежние воспоминания, хотя, очень много лет прошло с тех пор. Теперь же все переменилось. Конечно, огонь желаний еще кипит в мозгу центавров. Они охотно приближаются к самкам, избегая буйных игр. Но никто уже из них не приходит в неистовство, добиваясь расположения красавиц. Хурико вспоминает, как она, из каприза или предпочитая ласки Клеворака, отказала однажды Крепсу и помчалась через степь. С каким бешенством самец бросился по ее свежим следам! В чение нескольких часов она ускользала от него. И когда, наконец, обессилев, она почувствовала, что колени ее сгибаются, обернувшись к нему, она закатила ему здоровенную пощечину и принялась его кусать. Тогда огромные руки Крепса зажали ей рот, скрутили руки и бросили на мох. Из этих объятий произошел Каплам.

Теперь же все делается иначе: когда капризные центаврихи возбуждают желания самцов, то они не знают, как их победить. Вместо того, чтобы взять их силой, они напрасно тратят слова, умоляют, печалятся, ждут и забывают. Прежде самки отказывали только из притворства или по робости, теперь же они очень часто бывают искренни: они упорно не выходят из средины орды и относятся презрительно к жгучим словам своих братьев. Крепс и Хурико снова качают головами, между тем как их взоры обращаются на толпу центаврих, которые толпятся около Кадильды. Там их дюжина и притом самых красивых. Но напрасно Хайдар, Харк и Каплам, самые сильные из самцов, атакуют их улыбками, страстными речами и многообещающими жестами. При одном взгляде на них, старое сердце Хурико трепещет. Но молодые дурочки даже не хотят их слушать. Тогда Крепс выражает свое мнение: во всем виновата Кадильда. Так, она первая уже несколько лет отказывается от любви. Еще не слыхано, чтобы центавриха в ее годы, такой редкой красоты, оставалась так долго невинной. Каждое лето она отказывает прекрасному Хайдару. Униженный этим поражением, он пренебрегает другими и все худеет. Остальные следуют ее примеру. Но вот невероятная вещь: уже два сезона, как ни одна из центаврих не рожает А между тем, после смерти Папакаля хищники уже несколько раз пожирали тела центавров, последнее было тело Питтины, в одно зимнее утро ее нашли мертвой. Тогда Хурико заявила: «Если самки не будут производить потомство и каждый год кто-нибудь из народа будет умирать, то сила центавров падет».

Справедливость этого замечания поражает Крепса, но, взглянув на толпу центавров, он успокаивается. Старуха недовольна. Если самки будут еще упорствовать в своем безумии, то народ, наверное, будет уменьшаться. Нужно, чтобы Клеворак издал распоряжение. Кадильда его дочь. Он имеет двойное право ей приказать. Он должен заставить ее отдаться Хайдару. Другие сделают так же, как она, тогда как теперь беременна только одна Мимит. В будущем году несколько маленьких центавров явятся на свет. Но вот уже видны красные утесы. Яростный взор старухи пробегает по рядам самцов и самок. Сегодня они все тут. От отвращения Хурико надувает щеки и плюется. Клеворак приближается к ней. Годы пощадили его торс. Только волосы поседели еще более и борода еще ниже спускается на мускулистую грудь.

— Старая Хурико, почему ты сердишься? — спросил он.

Разгневанным жестом старуха указывает на центавров, рассыпавшихся по лужайке. Молодые самки уселись все вместе в отдалении, другие лениво валяются на песке. Самые горячие самцы состязаются в борьбе и прыгании. Все позабыли о своем назначении во время солнцестояния.

— Клеворак, — сказала старуха, — я печалюсь о том, что молодые разлюбили любовные ласки.

Лицо вождя хмурится, и он машинально скребет свои бока. Хурико дает волю своим жалобам: она говорит о суровой сдержанности самок, о мягкости самцов и о том, что смутно угрожает их племени. Так как вождь не отвечает ей ни слова, то она визжит, тряся своей костлявой головой:

— Берегись, Клеворак, сила твоего народа может уменьшиться и настанет время, когда последние центавры будут печально блуждать по лесу, пока их белеющие кости не покроют землю.

Повелитель приходит в ярость и пожимает плечами. Он не может ничего сделать. Предки не оставили никакого закона, который предписывал бы законы любви.

Старуха продолжает:

— Все это от Кадильды, она первая оттолкнула самцов. Клеворак должен победить ее гордость, когда она согласится, все поступят так же, как она, и опасность будет устранена.

Но так как вождь все молчит, Хурико добавляет:

— Позор падет на твою голову, Клеворак, если ослабевшие центавры падут, подавленные численностью «убийц».

Молния гнева сверкает в глазах вождя. Старуха понимает, что зашла слишком далеко, но она упорствует, чтобы подстрекнуть Клеворака: он это прекрасно понимает. Он глубоко задумывается, точно разговаривая сам с собой, и шепчет:

— Ты рассудила разумно. Я прикажу. Вечером, в то вдемя как самцы, рассыпавшись по песку, предаются обычным играм, он приближается к одинокой Кадильде и говорит ей:

— Дитя, слушай то, что я тебе скажу. Она послушно склоняет голову. Тогда вождь начал говорить. Слова с трудом вырываются из его горла. Он передает ей разговор с Хурико и хвалит их мудрость. Противно природе, чтобы центавриха упорно избегала приближения самцов. Самый красивый из них, Хайдар гоняется за ней уже три сезона. Если из каприза она не хочет его, то пусть выберет другого. Необходимо, чтобы к следующему году она родила будущего вождя.

Клеворак почувствовал, как дрожат бока его дочери, и среди ночной тишины раздается ее решительный ответ:

— Никогда!

Лицо вождя выражает гнев: смеет ли родная дочь ослушаться его повеления? Ему тяжело приказывать. Он спрашивает ее и в голосе его звучит угроза:

— Не хочешь ли ты меня ослушаться? Завтра я не поведу свой народ на поля с рэки, но на следующий день ты удалишься в сторону от дороги, и Хайдар последует за тобой.

Не глядя на отца, с кротким лицом девушка ответила:

— Твоя дочь не ослушается твоих приказаний, пока она жива. Но Клеворак не может повелевать мертвыми. Послезавтра на восходе солнца я скорее брошусь с вершины красных утесов, чем отдамся ласкам Хайдара.

Удивление смыкает уста Клеворака. Никогда подобные слова не срывались с губ центавра. Смерть — это естественный конец жизни, когда силы живого существа слабеют. Ум Клеворака смущен. Он в затмении.

Не говоря ни слова, он покидает девушку и направляется к гротам.

На следующий день на горе произошло важное событие. Бурая Мимит стонет и корчится на песке. Старухи собираются вокруг нее, и, по некоторым признакам, роды начинаются. Через несколько минут сила солнца оживет в новом существе. С завистливым рычанием самцы поздравляют Харка, хотя рыжий великан и притворяется равнодушным, но горделивая радость и беспокойство волнуют его жесткую грудь.

В старину роды не считались важным событием. Но самый младший из центавров Клон скоро будет совсем взрослым: остальные же, родившиеся после него, все умерли, прежде чем были в состоянии пастись, и за эти два года ни один не появился на свет. Поэтому-то вся орда с нетерпением ожидает торжественного момента. Иногда кто-нибудь из играющих приближается к входу в грот, где находится Мимит. Вокруг нее расположились старухи. Те, которые отправились собирать плоды, просили позвать их в критический момент.

Песок разлетается под копытами Клеворака. Он отворачивает взоры, в которых отражается буря, когда они падают на белокурую девушку. Одна Кадильда остается равнодушной. Ее не интересует появление маленького существа. Мысль рисует ей того, кто его произвел, и отвращение сжимает ей губы.

В душе она твердо решила исполнить то, что сказала вчера. Чтобы остаться одной со своими мыслями, она погружается в море и созерцает свое слабое отражение в спокойных волнах. Бесконечная грусть давит ее, она вспоминает о слезах, которые текли из ее покрасневших глаз в тот вечер, когда она в последний раз видела маленького Нарама. Вода бьется около нее.

Из глубины пещеры вдруг послышались болезненные крики. Самцы собираются у входа. Клеворак тоже на ногах. Даже Кадильда выходит из воды и приближается.

Появляется старая Бабидам, она прикладывает палец к губам. Скоро новорожденный увидит свет, и Клеворак примет его из рук Хурико, чтобы показать его самцам. Центавры ждут в молчании. Стоны Мимиты продолжаются без остановки, прерываемые резкими криками.

Вдруг раздирающий крик заставляет всех поднять голову.

Старый Крепс доволен: он узнал крик матери. Скоро удивленный маленький центавр будет пробовать на песке свои дрожащие члены.

Его назовут Карам. Наконец молчание делается серьезным. Крики продолжаются. Шепот пробегает по рядам. В темноте появляется фигура Хурико, матери народа. Она держит какое-то длинное тело. Громкий смех раздается среди центавров. Они ударяют в ладоши. Харк раздвигает братьев и бросается вперед. Но он вскрикивает и отодвигается.

На худых руках старухи лежит безжизненное тело. Она кладет его на песок к ногам Клеворака и дрожащим голосом произносит.

— Клеворак, скрепи свое сердце. Глаза новорожденного не увидят солнца!

Пораженные и задумчивые центавры созерцают слабые формы маленького. Клеворак поднимает его кудрявую голову своей ладонью и снова опускает ее на песок. Изнемогающий Харк стонет, закрыв лицо руками. Его горе находит отклик в сердцах его братьев, которые не знают, как его утешить.

Из грота несутся другие стоны. С искаженным лицом, ломая руки, Бабидам появляется снова. Несчастная, она должна быть вестницей другого горя!

— Укрепи свое сердце, Клеворак: глаза Мимиты не увидят больше солнца!

Позади нее, заплаканные, появляются другие центаврихи. Они несут тело Мимит и кладут его осторожно на песок, рядом с ее крошкой.

Все холодеют от ужаса. Душа Клеворака полна страдания. Одним жестом Харк отталкивает самок; он становится на колени около трупов и обнюхивает их. Затем, сжав кулаки, он поднимается, разражаясь проклятиями. Он проклинает старух, которые ухаживали за Мимитой, проклинает новорожденного, саму Мимиту и любовь. Оскорбления сыплются с его губ. Он грозит Хурико задушить ее своими собственными руками и оскорбляет даже Клеворака. Безумие разжигает его мозг. Уже самцы готовятся защищать старых от его выходок. Но вдруг гнев его принимает другую форму. Растянувшись во весь свой колоссальный рост, с поднятыми кулаками, он оскорбляет солнце. То сгибаясь, то разгибаясь, он поднимает огромные камни, и изо всех своих сил бросает их в светило, изрыгая целые потоки ругательств. Затем с пеной у рта, вырывая свою бороду, он катится на песок. Такое поведение недостойно центавра, который должен уважать порядок вещей. Но никто не пробует урезонить Харка.

Четверо самых сильных, печально поднимают тело Мимит, двое других берут маленького и несут их на опушку леса, чтобы по закону тела их служили пищей для диких зверей. Но когда Харк видит, что они положили свою ношу, то он прогоняет их и сам ложится около обоих трупов. Он держит в руках дубину и горячими от горя глазами осматривает окрестности. Под влиянием отчаяния Харк преступает повеление вечного закона, с ужасными проклятиями он объявляет, что никому не позволит коснуться руками тела Мимит и Карама. Его страдание так велико, что душа его предается безобразным страстям «убийц».

Клеворак не перечит ему. Завтра Харк образумится и покорится закону. Хищники подождут двадцать четыре часа угощения, на которое имеют право.

Какая-то темная туча пронеслась в веселых сердцах народа — царя. Их разговоры уже не блещут привычным весельем. Игры покинуты. Плоды кажутся безвкусными. Они перекидываются отрывистыми словами.

До самого захода солнца Клеворак лежит один на берегу. Его взор утопает вдали. Он напрягает весь свой ум, стараясь проследить течение своих мыслей. Вдруг чей-то голос раздается над его ухом:

— Отец и вождь, ты все еще настаиваешь на том, чтобы завтра, возвращаясь с поля, я отдалась ласкам Хайдара?

Девушка не говорит ничего больше. Но выражение ее голоса серьезно, и Клеворак понимает смысл ее слов.

Его сердце тронуто. Не отвечая, он прячет лицо между ладонями, и все его тело трясется от конвульсивных движений.

Белокурая центавриха опускается на колени, обвивает свои руки вокруг его шеи и кладет свою голову к нему на плечо. Старый центавр чувствует тяжесть прожитых лет на своей побелевшей голове и жаждет заснуть тем великим сном, каким спит Мимит и ее маленький. Так же сделают и все остальные. Тогда центавры перестанут существовать. Эта мысль, еще вчера казавшаяся чудовищной, уже не пугает его больше и не покидает его ума. Он делает над собой усилие.

— Нет, Кадильда, никогда я не буду заставлять тебя любить против твоего желания. Ты же скажи мне, почему желания самцов возбуждают в тебе такой ужас?

В голосе вождя не слышно ни малейшей грубости. Наоборот, в нем звучит непривычная нежность. Кадилб — да ближе подсаживается к нему и старается отрывистыми фразами объяснить ему то, что происходит в ней и против чего она не в силах бороться. Она ему рассказывает о том отвращении, которое возбуждает в ней грубость самцов, их сомнительный и вздорный характер, их покрытые шерстью члены, их толстая кожа и сильный запах, распространяющийся от их тел.

Прошло несколько дней. Теперь долина исчезла. Перед ними ужасная смесь грязи, тины, оторванных скал, разверзнутых пастей земли, одна из которых, выброшенная на поле, покрытое рэки, погребла его навсегда. По склонам гор, вслед за лавинами, последовал и ледник. Только четыре дня тому назад вдали виднелись их дремлющие вершины. Теперь же белые языки уже не отделены от них пропастями, они сверкают совсем близко. Их дыхание несет смерть. Ничто не может испугать народ с шестью членами. Но при виде этого разрушения у самых храбрых стучат зубы и подгибаются колени. Но вот ветер успокаивает их. Огромные облака несутся по небу, точно гигантские хищные птицы, готовые броситься на них. Тусклое солнце мрачно сверкает на неузнаваемом небе. Если завтра новая катастрофа даст волю враждебному могуществу, то, что осталось теперь от лесов, будет поглощено, и несущие смерть ледники протянутся до самых красных скал. Тогда настанет конец народу — царю. Страх победил их: в их испуганных умах он убивает всякую мысль. С беспомощными криками центавры поворачивают и обращаются в бегство. Клеворак не старается удержать их, его собственное мужество исчезло при виде панического страха его братьев. Через рассеянные повсюду глыбы, раскрытые пропасти, вырванные с корнями деревья, через утесы, кустарники и озера, через потоки несутся центавры, сталкиваясь, падая и поднимаясь снова. Зацепившись, они вырываются и несутся в диком галопе. Забыв также о мучившем их так сильно голоде, окрыленные одним только желанием выбраться как можно скорее из этого хаоса и очутиться вновь среди знакомой обстановки, они все бегут вперед; никто не останавливается, даже чтобы поднять валяющийся плод: страх придает силу голеням. Но вот, наконец, перед ними море. Но его берега они не считают надежным убежищем. Изнемогающие, со струящимися по телу потоками, покрытые грязью, с окровавленными руками, из — за колючего кустарника, с разбитыми от падения коленями, центавры толкутся у входа в грот. Здесь над скалами они найдут надежный приют. И вот, молча прижимаясь друг к дружке, убитые страхом, страданием и усталостью, они засыпают, наконец, тяжелым сном под вечный ропот моря.

* * *

В следующие дни последствия разрушения кажутся еще ужаснее. Но так как жизненный инстинкт сильнее всякого страха, то на другой же день центавры покидают красные гроты и отправляются бродить по окрестностям, чтобы утолить свой голод. В течение многих дней на севере и юге они отыскивают пригодное пастбище. Но под кустами остролистника и лавра они находят только тощую траву. Все, что попадается им на пути: нежные листья, куски коры, водяные травы, молодой тростник, стебли кувшинки, несколько арбузов — не пощажены ими. На более возвышенных местах они находят валяющиеся то тут, то там, каким-то чудом уцелевшие оливки, фиги и сладкие желуди.

Среди всеобщей скорби Клеворак чувствует, что души его народа отделяются от него: эгоистические страсти наполняют их сердца, заставляют сжиматься кулаки.

Лица их выражают ненависть. Напрасно центавры ведут всюду свои поиски: нигде не находят они достаточное количество плодов, папоротника, рэки. Они попадаются редко в виде бедных кустиков, Дождь уничтожил все, лишь в лесах, только что покинутых ими, растительность несколько богаче.

Задолго до захода солнца ледяной холод гонит властителей к красным гротам. Страшные мысли каждый день волнуют душу Клеворака.

В то время, как молодые спят, он ведет долгие беседы с Крепсом, Бабидам, Хурико и Сихаддой. И вот постепенно они приходят к одному мнению: их точит горе.

Как может мудрость стариков защищать от грозящей опасности? Они долго все обдумывают, — останавливаясь на неисполненных проектах. Но вот понемногу истина выясняется. Уразумев ее, наконец, они решились поступить так, как повелевает им долг. Среди ночи серьезный и спокойный голос Клеворака объявляет старикам о своем решении. Когда он замолкает, все разом соглашаются с ним. Их руки сжимаются в темноте, но потом, успокоившись, они тихо засыпают.

Когда на рассвете центавры пробуждаются, готовясь отправиться на поиски в лес, их внезапно останавливают звуки волшебной раковины.

Испуганные, они собираются вокруг Клеворака, окруженного Сихаддой, Крепсом, Хурико и Бабидам. Наконец, Клеворак говорит медленным голосом, повторяя одни и те же фразы по несколько раз для того, чтобы слушатели хорошенько прониклись его словами. Он рассказывает о поразившем его народ несчастьи и о том, что грозит им в будущем.

Опасность двойная. С большим трудом удастся центаврам найти себе нужное пастбище. Если у них это и получится, то смогут ли они, утомленные и ослабевшие, вынести суровую зиму? Если не найдется какого-нибудь средства выйти из этого положения, в следующую весну, когда земля покроется цветами, народ — царь исчезнет с поверхности земли.

Молодые центавры поглядывают друг на друга с ужасом. Они не смеют спорить с мудрыми старцами. Ужас смерти леденит их кровь. Они жмутся вокруг Клеворака, ожидая его приказаний.

Впереди всех Кадильда, всматривается в его лицо жадным взором, но старый вождь, избегая его, спокойно продолжает свою речь:

— В старину был вождем Крепнор, но прежде, чем холод изгнал центавров из роскошной долины, в которой родился Клеворак, дожди испортили осенью всю растительность. Тогда Крепнор приказал Палькару, отцу Клеворака, самому сильному из племени, взять кость мастодонта. Крепнор позвал стариков. Каждый из них по очереди склонил голову перед Палькаром, который поразил их смертельным ударом. Таким образом погибла половина народа, последним был убит Крепнор по его собственному приказанию, но так как рука Паль — кара дрожала, то ему пришлось ударить вождя дважды. Затем Палькар был назначен вождем. Так как их стало меньше, то центавры могли прокормиться зимой. Летом они перешли горы и поселились под другими небесами. Так когда-то была спасена их раса. Пример Крепнора и Палькара не будет забыт.

Вождь останавливается, чтобы передохнуть. Испуганные центавры молчат. Так ли поняли они его речи? Мгновение спустя Клеворак зовет:

— Харк!

Рыжий центавр подходит. В первый раз братья замечают, что он дрожит. Клеворак указывает пальцем на кость мастодонта, которая лежит на песке у его ног.

— Возьми ее, — говорит он.

Великан непроизвольно наклоняется, поднимает оружие и машинально размахивает им. Тогда взоры царя устремляются на стариков и старух, и он уже открывает рот, чтобы говорить. Но звуки не выходят из его горла. Отгоняя печальные мысли, он приказывает:

— Сначала меня, а потом их.

Сделав два шага вперед, он становится на колени и повелительным голосом говорит:

— Бей!

Грубый Харк поворачивает голову, бросает палицу, закрывает лицо своими широкими ладонями. Бесконечный стон вырывается у всех из груди.

С настойчивыми просьбами центавры умоляют Клеворака отказаться от своего намерения. Кадильда бросилась к нему на шею и с безнадежным видом сжимает его в своих объятиях. Лучше умереть вместе, чем уничтожать друг друга. Так кричит весь народ. Но разъяренный голос вождя заставляет их замолчать.

— Неужели центавры так низко пали? Если бы Палькар имел такое же нежное сердце, то его народ никогда не достиг бы берега. С угрожающим видом, Клеворак приказывает снова:

— Харк, подними оружие! Именем твоего народа я приказываю тебе. Бей!

Со спокойными лицами старики и старухи в один голос величественно повторяют: «Бей! Для того, чтобы не погиб народ о шести членах».

Может быть, преклоняясь перед волей вождя, Харк и совершил бы это убийство, но вдруг серый Треп закричал радостным голосом, ударяя себя по лбу:

— Слушайте! Слушайте!

В то время, как он испуганно молчит, он намекает им о предложении Гургунда.

За морем, вдоль берега, над которым возвышается огнедышащая гора, тянутся земли, покрытые богатой растительностью, плодовыми деревьями, огромными полями рэки. Тритон много раз плавал туда и каждый раз хвалил те берега. Почему бы центаврам не попытаться пройти ущелья? Их братья укажут им дорогу. Да, наконец, разве самые сильные не смогут вынести голод и холод зимой, даже если старики и будут живы.

Так как они уже решили, то старики возражают. Кто осмелится поверить басням Гургунда? Тогда Харк, Кольпитру и Хайдар настаивают.

Благодаря всеобщим мольбам, Клеворак не настаивает более на своем решении. Он решается в сопровождении Трепа и трех других пойти к Гургунду.

Если после разговора с тритоном путешествие окажется невозможным, Харк нанесет удары не колеблясь.

Если же народ с липкой кожей им поможет, то центавры вместе попытают счастья.

Таково было принятое ими решение.

Часть IV

На расстоянии дня езды, на севере красных гротов, виднелся остров тритонов, отделенный от моря небольшим болотом. Во всю ширину острова тянется высокий забор из гранита; на вершинах чайки построили свои гнезда, со стороны, обращенной к земле, виднеется тихая бухта. Волны тихо плещутся на мелком песке. Здесь тритоны любят отдыхать после своих безумных прогулок вплавь. Берег покрыт морскими водорослями, мертвыми медузами, обглоданными рыбьими костями, скорлупою крабов и пустыми раковинами.

Острый запах испорченной рыбы и соли наполняет воздух. Сегодня все племя с перепончатыми руками в сборе. Неловко помогая друг другу своими короткими туловищами и хвостами, они покидают спокойный водяной бассейн и размещаются под тенью окаймляющих его скал. Их желтоватые тела лениво вытянуты, на гладких лицах сверкают изумрудные глаза. Около них лежат сирены. Некоторые из них спят. Другие, опершись на локоть, наблюдают за играми своих детенышей Присев в углубление старая сирена Глуск держит маленького Плума, который отбивается от нее с посиневшим лицом. От жадности он хотел проглотить сразу целого моллюска. Щупальце животного застряло в его горле. Поэтому он задыхается. А старуха с серьезным видом вводит в его рот свои крючковатые пальцы чтобы вытащить застрявшего моллюска.

Глядя на их тяжелые и ленивые тела, никто не угадает той ловкости, с которой тритоны опьяненные морским ветром, борются с бурей.

Вот уже три дня ветер дует с запада. Вспухшее и грохочущее море хочет раздавить берега своими разгулявшимися волнами. Три дня тритоны и сирены вели бурную жизнь. Урча от удовольствия, они бросаются в волны. Тонкие и ловкие, они минуют буруны и выплывают в открытое море; их мокрые торсы виднеются над волнами, постепенно погружаясь в них. Отдалившись от берега на значительное расстояние, они лениво отдаются произволу валов, которые покачивают их на своих чудовищных спинах. Но вот, постепенно поднимаясь, аквамариновые горы делаются тоньше и сквозь прозрачную воду виднеются вытянутые тела. Тритоны разражаются громким смехом, проделывая то же со следующей волной.

Их сирены обладают ни с чем не сравнимой прелестью — разнообразной и таинственной. Когда они небрежно показываются на волнах, тела их походят на огромные белые цветы. Из уст их вырывается монотонное и приятное пение. Под лучами солнца их красота, сверкающая перламутром и серебром, зажигает неподвижную массу воды. Когда же одним взмахом своего гибкого тела они поднимаются над зеленоватой и прозрачной глубиной, тогда виднеются их странные головы, тонкие торсы и мокрые руки. Появляясь над водой на минуту, эти великолепные царицы Океана погружаются снова и опять появляются, но уже дальше. Тогда море опять загорается и поет, а их волнистые тела то сверкают, то исчезают в волнах. Иногда им приходит фантазия подняться вверх по реке, тогда на воде слышатся размеренные удары их хвостов. Потом, забившись в тростники, растущие под ивами, они хором прославляют волнующую красоту моря. Спрятавшись, они любят наблюдать за фавнами, которые осторожно крадутся за кустами, привлеченные их монотонным пением. Но вдруг их рогатые головы показываются разом. Тогда, громко крича и смеясь, сирены бросаются снова в воду, тихо струящуюся вокруг них: два взмаха хвоста, и они уже в безопасности и смеются над вожделениями Пирипа. Но когда тот удалится, они снова возвратятся к реке, чтобы отдохнуть там, прежде чем пуститься в открытое море. Случается часто, что хитрый Пирип получает удовлетворение. Не раз он находил их спящими на мягком мхе, тогда они не ускользали от его объятий. Но никто не знает об этих приключениях. Вырвавшись из рук фавна, сирены сейчас же омывают свои тела в волнах, журчание которых прогоняет неприятное воспоминание из их подвижного ума. Пирип же не хвастался своими удачами; тела, поражавшие его своим блеском, пахли болотом и расплывались под его ласками.

Сегодня усталые тритоны остаются на земле вместе со своими самками. По временам слышится ворчание, останавливающее буйных тритонов. Потом снова среди народа с перепончатыми руками водворяется тишина. Вдруг резкий голос Глуски предупреждает их:

— Взгляните!

Спящие лениво поднимают головы, но вдруг сон разом прошел и все начинают волноваться. У входа в бухту они увидели чьи-то плывущие фигуры. С первого взгляда тритоны узнают центавров. Крича и хлопая в ладоши, они тащатся по берегу. Вальвор первый расталкивает детей, погружается в воду и бросается навстречу повелителям, радостно приветствуя их. Гургунд, Пафлонгикс и Оиоторо прыгают, крича во все горло, в знак радости. Плакс выскакивает из воды, поворачивается кругом и падает, обдавая всех грязью. Сирены с любопытством устремляют свои зеленые глаза на пловцов, невольно любуясь их могучими фигурами.

Немного запыхавшись, Клеворак, Харк, Хурико, Треп и Кадильда вылезают на берег, делают несколько шагов и встряхиваются. За ними следуют тритоны; сложив свои хвосты, они садятся около. Кокетливые самки, наполовину высунувшись из воды, как будто дремлют, но это только кажется, так как молнии, сверкающие иногда из их аквамариновых глаз, указывают на то, что они внимательно слушают весь разговор. Харк и Треп рассеяны; они украдкой поглядывают на их роскошные тонкие тела, покрытые волшебной чешуей.

Чтобы не обидеть хозяев, Клеворак садится на песке. Вокруг него размещаются Борборум, Гургунд, Флан — кнор, Пафлонгикс и Оиоторо; остальные толпятся вокруг них. Не теряя времени, вождь рассказывает о цели своего посещения. Сначала он описывает катастрофу, постигшую его народ, а потом добавляет следующее:

— Если они не найдут способа от нужды, то смерть стариков уменьшит количество ртов и поможет им просуществовать зиму.

Тогда тритоны разражаются рыданиями. Народ Гургунда так же быстро волнуется, как и забывает, с величественными жестами кладут они свои перепончатые руки в руку вождя и клянутся ему в верной дружбе. Они почтут за счастье помочь своим братьям; если нужно, каждый готов приносить им половину своего улова. Когда болтливая волна их речи понемногу утихает, Клеворак продолжает дальше. Центавры не могут питаться ни моллюсками, ни рыбой. Но их братья, может быть, помогут им другим способом. Ведь они знают далекую землю, над которой возвышается Огнедышащая гора; не найдут ли там центавры необходимой для них пищи? Гургунд бьет себя в грудь и надувает кулаки. Его братья делают то же. Их гордость польщена тем, что звери — цари обратились к ним за помощью. Конечно, они знают все земли и все моря, так как поднимались по рекам до самого истока и плавали по морю далеко. Они видели реки с водой, похожей на кровь, сражались с крокодилами и обращали в бегство летучих мышей — великанов. Они знают все подробности; ничто не может ускользнуть от их проницательности. Все они говорят разом, перебивают друг друга, останавливаются и снова начинают говорить, громко смеясь. К общему гаму примешиваются крикливые голоса сирен.

Выждав минуту, когда молчание восстановилось, Клеворак начинает снова. Что думают тритоны о той далекой земле? Не видели ли там тритоны темных листьев рэки? Смогут ли центавры достигнуть вплавь того берега?

Полузакрыв свои зеленые глаза и развесив губы, Гургунд, Борборум и Пафлонгикс не отвечают Несмотря на все добрые намерения, их подвижный ум блуждает не соображая. Отчего центаврам не попробовать селедки? Если бы они захотели жить в воде, то не испытывали бы холода. Слова водяных делаются все бессвязней и нелепей…

Тогда, вздохнув, Клеворак встает. Он не добьется ничего от Гургунда, потому что его ум и язык еще беспокойнее и болтливее моря. Но Кадильда настаивает. Если последняя надежда исчезнет, то Клеворак снова прикажет Харку вооружиться палицей. Она отводит в сторону Вальвора, тихонько расспрашивает его и держит его скользкие руки в своих. С открытым ртом тритон размышляет, затем хлопает в ладоши. Ум его проясняется. Ну, да, в течение лета он не раз доплывал до тех далеких стран. Отдыхая там, он любовался богатой растительностью, расстилавшейся перед ним. И вот постепенно в определенных выражениях он описывает блестящую зелень апельсинов, бледные плоды оливков, могучий рост дубов и огромные поля рэки, растения с вырезанными и темными листьями. Прислушиваясь к его речи, и остальные вспоминают один за другим все то, что они видели. При виде осветившихся радостью лиц центавров их память проясняется также, и каждый спешит рассказать то, что видел.

Теперь возникает важный вопрос. Будут ли в силах центавры достигнуть того берега соленого моря? Несмотря на их силу, тритоны знают, что братья — посредственные пловцы. Гургунд таращит глаза. Почему центавры хотят покинуть красные утесы? Ропот удивления раздается среди водяного народа. Нетерпение разжигает кровь животных — царей. Но так как решается вопрос жизни, то Клеворак пускается в новые объяснения. Все его внимательно слушают Наконец, на этот раз они понимают. Сильная печаль морщит их щеки и они распускают губы.

Как! Тритонам придется жить далеко от своих защитников?

Все принимаются жалобно стонать.

Клеворак заявляет:

— Отчего бы народу с перепончатыми руками не переселиться вместе с нами?

Тритоны переглядываются: и вдруг из охватывает бешенная радость. И они принимаются выделывать уморительные прыжки. Ну, да, конечно, они отправятся тоже. Они укажут своим братьям дорогу и поддержат их во время усталости. После того дождя морская вода имеет дурной вкус, да и рыба попадается редко. В новой земле они без труда отыщут себе убежище в сто раз лучшее. Да и вода там здоровее и рыбы в изобилии. Могут ли центавры обогнуть залив вплавь? Ничего нет легче! На полдороги они остановятся, отдохнут на маленьком песчаном островке, который виднеется из воды.

Гургунд прекрасно знает болота, течения, ветры и четверти луны. Он выберет удобный момент.

Клеворак внимательно выслушивает его. Понимая важность своей роли, тритон глубоко задумывается, рассчитывает что-то на своих соединенных перепонками пальцах, наблюдает за тучами, смотрит на юг и на запад и, наконец, объявляет, что на третьей заре все их племя будет ждать центавров у красных гротов для того, чтобы вести своих братьев. Клеворак и Гургунд по нескольку раз повторяют одни и те же слова. Наконец-то они поняли друг друга! Центавры готовятся возвратиться вплавь. С ними вместе бросаются в воду и тритоны. Хвосты, торсы, руки и головы выплывают и снова исчезают под водой с головокружительной быстротой. Скоро повелители достигают берега, пожимают крепкие руки, встряхиваются и галопом пускаются к берегу. Несколько времени слышатся приветственные крики сынов моря. Но они уже далеко от тритонов, так как бегут очень быстро. Направляясь вперед, животные — короли, каждый мысленно, обдумывают слова Гургунда. Представляя себе свое будущее, они ужасаются опасному переходу и боятся незнакомой земли. Но, вспоминая прошедшее, они радуются тому, что победили смерть, и надежда снова рождается в их сердцах.

* * *

Завтра на рассвете тритоны явятся к красным утесам. На их зов центавры выйдут из гротов и поплывут позади них. С незапамятных времен животные — цари, отторгнутые с Востока холодным течением, постепенно следуют за солнцем. Веселые и спокойные года постепенно сменяются тревожными. Холодные дожди, похожие на поток, губят все живое, в особенности же столь необходимую для них рэки. Отыскивая драгоценные растения, центавры постепенно направлялись на запад. Теперь их влечет туда не страх перед неизбежным убийством, а инстинкт их расы. Радуясь принятому решению, с надеждой глядя в будущее, в последний день они или предаются отдыху, или гложут новые побеги и жуют кое — какие плоды, уцелевшие после наводнения. Одна Кадильда удаляется от своего народа, желая еще раз взглянуть на те места, где она провела свое детство и разлука с которыми заставляла ее сердце обливаться кровью. С восходом солнца она покидает грот; вдоль берега добирается до устья Лебяжьей реки и поднимается по ней.

После наводнения они не были больше на лужайке с каштанами. По мере того, как она приближается к ней глубокая грусть проникает в ее душу. И здесь катастрофа разрушила все. Вследствие дождя река разлилась и затопила леса. Войдя в свои берега, она оставила после себя тенистую пустыню. Под вонючим илом все погибло. Те места, где прежде возвышались рощи, теперь покрыты мрачной грязью, только кое — где возвышаются жалкие группы оголенных деревьев. Да и сама лужайка неузнаваема. Молодые стволы вырваны потопом, который унес и старый дуб со всеми имеющимися в нем сокровищами.

Она ни за что не узнала бы местности, если бы не старые пни устоявшие под напором воды. Все прошедшее умерло. В глубине души Кадильда испытывает горькую радость. После нее не останется ничего из того, что она любила. Она удаляется, не оборачиваясь, и углубляется в леса. Запах гниения отягчает воздух. Но вместо того, чтобы вернуться к морю, она отправляется прощаться со своими братьями — фавнами и с животными, которые ее так любили. Большая часть ее друзей пала жертвой ужасного дождя. Те, которые остались в живых, обезумев от страха, покинули негостеприимный лес. Несмотря на это, с некоторых пор жизнь снова воскресает в лесах. Не успела центавриха сделать несколько шагов, как слышится сильный шум в чаще.

Над кустами виднеются рога Акзора. Несколько самок следуют за ним. Мягкие мордочки трутся о руки девушки. Несколько кроликов скачут позади. Клон, обнюхивая своим рылом землю, приветствует ее рычанием. С довольным мяуканием пантера Спирра ласкается у ее ног. Наевшись доотвалу, она сегодня в хорошем настроении. Хищникам разрушение принесло пользу.

Нежные ноты звучат в голосе Кадильды, когда она, проводя рукой по ласкающимся к ней спинам, прощается со всеми. Звери не понимают, конечно, ее речи, но их темный ум все — таки постигает что-то. Все тревожно жмутся к ней и с каждой минутой количество их увеличивается. Над ее головой носятся зяблики, синицы и снегири; они садятся на кустарники и улетают при ее приближении. Без сомнения, их маленькие испуганные души нуждаются в покровительстве девушки. Но вот перед ней, наконец, лагерь Пирипа. Эскорт Кадильды останавливается и она продолжает идти одна. Теперь страх фавнов уже начинает проходить, но радость еще не вернулась в их души. Под тяжестью влажной атмосферы, они проводят дни в поисках пищи. При виде Кадильды Пирип испускает радостный крик и подбегает к ней. После встречи на лужайке с каштанами, между фавном и белой центаврихой завязалась дружба. Они вместе вспоминают об убийцах и ведут удивительные разговоры.

Когда же девушка объявляет ему о переселении своего народа, лицо Пирипа принимает землистый оттенок и руки трясутся. Когда его братья будут далеко, что случится с ним? Лишенные своих защитников, как они будут жить на земле? Много раз заставляет он ее повторять слова Гургунда и спрашивает о дне, когда повелители погрузятся в соленые воды. Кадильда радуется его речам, так как печаль Пирипа и радует, и утешает ее вместе. Так сладко сознавать, что друг страдает по вас.

Но, к великому удивлению девушки, лицо козлоногого уже не выражает ни малейшей печали. Не забыл ли он о том, что ожидает его завтра? С равнодушным видом он прощается с центаврами. С сжавшимся сердцем Кадильда удаляется. Маленькие фавны весело топчутся под ее ногами. Она осторожно поднимает их, чтобы не задеть кого-нибудь из них. Фавны и фавнихи едва отвечают на ее прощальные жесты. В ту самую минуту, когда Кадильда подходит к лавровым деревьям, она бросает взгляд назад. Ее сердце сжимается позади нее Пирип кувыркается в траве, а фавнихи кувыркаются вокруг него. Так вот какую дружбу питают к ней рогатые братья!

Между тем, животные провожают ее через опустошенный лес. Но как только перед ними сверкнуло море, не осмеливаясь приблизиться к центаврам, они покидают Кадильду. Она дарит лаской каждого и затем удаляется. Они же долго следят за ней глазами и долго еще она слышит за собой голос оленя и жалобное мяуканье Спирры.

Центавры лежат на песке и в последний раз любуются солнцем, исчезающим позади далекой и неизвестной земли.

На юге, на севере, на востоке целые массы черных туч висят над землей так низко, что верхушки деревьев склоняются под их тяжестью. Но ослепительное светило медленно опускается среди розовато — голубого фона. Центавры чувствуют, как дрожат их сердца. Завтра вечером их ноги вступят на другой континент. И они будут дышать воздухом легким и нежным, согретым чудесными лучами.

Может быть, и повелители меряют взорами бесконечное пространство бурного моря. Зеленоватые волны бегут тихо — тихо за серебристыми волнами. Так движутся они без конца. Завтра целый день придется бороться с волнами. При этой мысли самые мужественные делаются серьезными. Дважды не умирают Располагать же своей судьбой не может никто, поэтому страх смерти тревожит еще животных — королей.

Но вот солнце исчезает. Страшный купол чернеющих туч спускается еще ниже. Не обрушится ли он на головы центавров? Ледяной ветер дует с суши. Все мрачно. По знаку, данному Клевораком, Хурико подносит к губам волшебную раковину. Ее рев звонко раздается среди тишины. Благодаря своей замечательной памяти, старуха затягивает прощальную песню Когда же она замолкает, все разом простирают руки к небу и в один голос умоляют верховную власть — солнце — отца всего живого прийти к ним на помощь.

* * *

Заря показалась. В молчании центавры один за другим выходят из гротов, расправляют свои члены и осматриваются. Небо мрачно. Только на востоке чуть — чуть брезжет заря, точно солнце отступает при виде целой массы облаков. Небо серо. Плотный туман лежит на бурлящих волнах и закрывает вершину горы, которая дымится. Волнение сжимает сердце. Неужели, невзирая на холод и мглу, им придется плыть в неведомые страны?

Шум голосов разгоняет мрачные мысли. Неужели Гургунд со своим народом придет раньше назначенного часа? Но нет. От удивления пораженные центавры поднимают руки. Из погруженного еще во мрак леса появляются беззаботно прыгающие знакомые силуэты. Здесь вся козлоногая орда с Пирипом во главе. Он приближается к Клевораку. Старый вождь жмет его руку. Повелители очень рады перед отъездом увидеть снова любимые лица братьев. Пирип встряхивает плечами. Совсем не для того, чтобы проститься с ними, фавны поднялись с зарей. С того самого момента, как они узнали о решении центавров, их собственное было уже принято. Когда народ с шестью членами пустится в море, его маленькие братья последуют за ними. Центавры растроганы, их грубые сердца тронуты такой нежностью. Но Клеворак встревожен. Его народ хорошо плавает, но все же, несмотря на это, им будет трудно добраться до чужой земли. Смогут ли слабые фавны, имеющие только четыре члена, бороться с волнами. Пирип спокойными глазами смотрит в упор на вождя. Нет сомнения, что многие погибнут при этом переходе, но пусть лучше умрут некоторые, чем все. Итак, когда центавры уйдут, козлоногим грозит не один только холод. В местах, откуда при приближении холода и снега центавры исчезали, появлялись люди. Поэтому фавны также попытают счастья. Лучше погибнуть рядом со своими братьями, чем пасть под ударами нечистых.

С стесненным сердцем Клеворак молчит. Крикливые голоса слышатся из — под воды. Минута, и на ней появляются плоские лица, выпуклые груди, длинные руки, волнистые спины и трепещущие хвосты. Все племя тритонов в сборе. Они приветствуют своих братьев, хлопая в ладоши. Для Гургунда и его народа переход этот пустяки; они возбуждены и радуются, что скоро их братья, такие сильные, когда стоят на своих четырех ногах, в воде будут нуждаться в их помощи. Но вот Клеворак и Пирип подходят к воде и зовут Гургунда. Волны лижут его копыта. Невольно фавны делают два шага назад. Старый вождь рассказывает тритону о том, какая эфимерная мысль поселилась в рогатых головах фавнов, и просит его отговорить их от рискованного намерения. Несмотря на то, что зубы Пирипа стучат от прикосновения к воде, он объявляет свое намерение непоколебимым.

В затруднении Гургунд щелкает языком и размышляет Он живо представляет себе, как будут мертвы берега реки, когда фавны перестанут оживлять их своими прыжками и шалостями. Мысль покинуть их на негостеприимной земле огорчает его. В одну минуту он решается. Хлопая в ладоши, он объявляет, что Пирип прав. С первого взгляда сейчас же видно, что тритоны многочисленнее центавров и фавнов. Среди своей стихии они неутомимы. Они поддержат своих братьев. Клеворак не противится. Все радуются тому, что будут неразлучны. Плавая на поверхности, тритоны объясняют своим братьям, как нужно рассекать волну для того, чтобы не наглотаться соленой воды.

Между тем, день уже настал. Теплый восточный ветер гонит волны. Море спокойно, но небо все еще покрыто тучами. Гургунд очень доволен этим. Освещая волны, солнце искрилось бы на воде и затрудняло бы движения центавров. Туман рассеивается, а на лазурном горизонте им улыбается неизвестная земля.

Все решительно ждут сигнала к отплытию. Гургунд серьезен. Проникнутый величием своего назначения, он что-то бормочет размышляет, рассматривает небо, расстилающееся над ним, поворачивается на восток и на запад и следит за формой облаков, виднеющихся на юге. Он пристально смотрит на море и изучает течения обозначающиеся другим цветом воды. Когда солнце достигает на небе самой высокой точки, он должен добраться до островка, лежащего на середине пути. Но достигнут ли они до вечера желанной цели, если будут отдыхать там?

Момент настал. Гургунд хлопает в ладоши. Борбо — рум, Оиоторо, Пафлонгикс, Фланкнор делают то же, поднимая сильный шум. Центавры и фавны собираются и слушают приказания тритона. Он повторяет их несколько раз, для того, чтобы все поняли его. Сегодня Клеворак и Пирип на втором плане.

Наконец в последний раз Гургунд двумя пальцами касается своего лба, раздумывает, рассматривает горизонт и подает знак. Рев раковин наполняет воздух. Океан кипит ключом под напором тритонов. Самые сильные с Гургундом во главе составляют авангард! Они должны умалять силу волн и вести эмигрантов вперед, пользуясь благоприятными течениями. Центавры следуют за ними. Они бросаются, уговаривают друг друга; сначала вода им до колена, потом до живота, до плеч. Наконец, почва ускользает из — под их ног они плывут Когда они плывут с пемощью своих четырех ног то их торсы постепенно показываются над водой. Они погружаются в воду тогда, когда пускают в ход свои руки, фавны двигаются сзади них. По сигналу Гургунда, Пирип вместе с самыми храбрыми бросается в море. Но в торжественную минуту некоторые самцы и самки испугались. Морским братьям едва удается уговорить их. Окружив остальных, они тащат на своих спинах маленьких фавненков, которые кашляют и плюются, испуская крики ужаса.

Наконец-то тройственная раса покинула древние земли и плывет навстречу ожидающей новой судьбе!

Сделав несколько взмахов, Кадильда оборачивается чтобы взглянуть еще раз на ту землю, которую она больше никогда не увидит Странное зрелище представляется ее глазам. Все звери толпятся на берегу Стоя неподвижно на своих крепких ногах, бизоны мычат глядя на море. Протянув к воде свои мордочки, олени и козы скачут между ними. Разинув пасть, волчица Герта рычит Красные шкуры лисиц, грубая шерсть кабанов, желтые тела шакалов и грациозные силуэты ланей двигаются по берегу толкаются, суетятся, наконец, бросаются в воду но затем понемногу отступают Простые сердца всех млекопитающих каким-то чудом поняли обрушившееся на них несчастье!

С невыразимой нежностью Кадильда видит рога оленя Акзора, возвышающиеся над волнами неподалеку от плывущих фавнов. Еще вчера он клал свою мордочку на шею своей большой подруги. Не решаясь расстаться, с печалью во взоре, он безнадежно плывет вслед за ней. Целые тучи птиц крича носятся в воздухе. Кадильда чувствует, как ее сердце слабеет, члены теряют силу. Волна настигает ее и покрывает с головой; она опускается ниже, бьется, отбрасывает воду и, наконец, выпрямляется. Обернувшись снова, она видит, что берег, покрытый опечаленными животными, уже далеко и рога Акзора не виднеются больше, так как они в открытом море, поэтому каждый вкладывает всю свою энергию в те усилия, от которых зависит его жизнь. Таким образом через шепчущее море тройственная раса совершает свое героическое переселение. Со звонким смехом авангард тритонов, умеряя свой пыл, прокладывает дорогу через волнующуюся долину. Гургунд не перестает внимательно наблюдать за всем, стараясь по возможности избавить своих братьев от лишней усталости. Пафлонгикс, Оиоторо, Борборум, чтобы поддержать их, поют о чудесах моря или делают удивительные прыжки, разбивая пену. Центавры стараются улыбнуться своим проводникам. Но они опечалены тем, что судьба их предоставлена изменчивым волнам. Соленый запах моря наполняет грустью их сердца. От прикосновения к мягким телам медуз их охватывает непобедимое отвращение; они теряются от убегающей от них рыбы; когда же всевозможные моллюски обвиваются вокруг тел, они конвульсивно отбиваются от них. Члены их начинают уставать. Груди — дышат чаще. Чтобы сдержать дыхание, все стискивают зубы Желая как можно скорее увидеть новую землю и быть подальше от пугающей их волны, они плывут, подняв свои торсы над водою. Из — за усталости они помогают себе руками. Тогда очень часто волны покрывают их. Пловцы задыхаются под массой горькой воды и с печалью вспоминать улыбающуюся красоту лугов. Фавны страдают еще больше. Их менее сильные члены отяжелели от покрывающей их шерсти. Они едва держатся на воде, с трудом борясь с волнами, теряют голову, с искаженными лицами и выкатившимися из орбит глазами плывут куда попало. Но вокруг них собрался народ с перепончатыми руками.

Тритоны и сирены наперебой утешают менее усталых и поддерживают над водой тех, чьи силы почти истощены.

Проходят часы. Утомление мучительно отзывается на центаврах. Уже много раз Клеворак, Генем и даже Харк хриплым голосом спрашивают Гургунда: не виден ли уже желанный остров. Вождь тритонов успокаивает их, обещая скорый отдых. Но центавры все еще видят только движущуюся массу волн: их члены тяжелеют, кровь приливает к вискам и заволакивает глаза. Много раз старую Хурико уносила волна; с отчаянным усилием она всплывает и ее смуглая голова с прилипшими к ней прядями седых волос снова появляется над водой, но сероватая бледность уже покрывает ее лицо, а глаза кажутся стеклянными. Отчаяние овладевает Кадильдой. Наверное, Гургунд ошибся. Кто знает, может быть, он ведет их наугад по этой движущейся водной равнине?

Смогут ли центавры прожить в новой стране? И к чему ведут эти напрасные страдания? Не лучше ли с распростертыми объятиями встретить смерть, чем бороться с нею? Центавриха расправляет мускулы и отдается во власть волнам. Сразу соленая вода наполняет рот, душит ее, пробуждая этим ее энергию. Она бьется и снова вступает в борьбу. Лучше было бы умереть в лесу в один прекрасный солнечный день. Но вот раковины ревут. Гургунд испускает протяжный крик. Оиоторо, Борборум, Вальвор, все вторят ему.

Кадильда выпрямляется: неподалеку от тритонов она видит берег, покрытый водорослями и пеной от прибоя разбивающихся здесь волн, и через несколько взмахов они будут на земле. Но волны парализуют ее ловкость. По мере того, как они приближаются к берегу, валы все растут. В тот самый момент, когда пловцы думают, что достигли цели, прибой тащит их назад.

Наконец копыта девушки касаются земли, но волна отбрасывает ее еще раз, следующая же волна бросает ее снова вперед, напрягая все свои силы, она барахтается в воде. Харк и Кольпитру уже на берегу и подают ей знаки. В тот момент, когда волна отступает назад, она выскакивает; избегнув окончательно влажных объятий, она бросается на сухой песок.

* * *

Один за другим центавры вылезают на берег. Скоро земля покрывается беспомощно лежащими телами. Фавны следуют за ними по пятам. Жалкие, усталые и дрожащие, с искаженными лицами, с прилипшей по бокам шерстью, они падают на землю, сделав несколько шагов. Некоторых беспрестанно рвет соленой водой. Вытянув их из воды, тритоны стараются помочь им, растирая их одеревеневшие члены. Постепенно козлоногие приходят в себя. Только Приул и Пианкс лежат с ввалившимися лицами. Их трупы тритоны отняли у моря. Приул и Пианкс не увидят больше чужой земли. Многих постигнет та же участь!

Солнце сжалилось, наконец, над своими сынами. На своем пути оно уже достигло самой высшей точки, его лучи проникают сквозь беловатое небо и согревают кочевников, спасая их таким образом от смерти. Побежденные усталостью фавны и центавры засыпают на песке.

Но Гургунд бодрствует. Как только светило начинает склоняться, по его знаку товарищи, надув щеки, дуют в раковины.

Спящие пробуждаются и потягиваются. Час отплытия настал, нужно пройти вторую часть пути. Но когда центавры видят вдали красные утесы, сверкающие у подножия гор, а с другой стороны покинутый берег, сердца их трепещут снова. Клеворак вопрошает Гургунда:

— Почему ты хочешь так скоро покинуть этот остров? Ночь отдыха восстановит силы.

Взбешенный Гургундо хмурит брови, плюет на землю и с негодованием щелкает языком. Благодаря ночному холоду, их члены одеревянеют. Но что еще серьезнее, так это то, что такие острова часто целиком исчезают под водой. Указывая на подымающиеся с юга облака, тритон говорит:

— Ночью воды прибудет. Нужно отправляться как можно скорее. Вторую часть пройдут уже легче. Их понесет течением.

Старый центавр наклоняет свою седую голову и повторяет своему народу слова Гургунда. Некоторые так устали, что готовы провести ночь на острове, но никто не ропщет. Все стоят на ногах, готовясь к новой борьбе Фавны решаются еще неохотнее. Услышав приказание Пирипа, они жалобно стонут умоляя своих братьев покинуть их здесь.

Их силы иссякли, поэтому они предпочитают умереть на берегу, чем тонуть в горькой бездне. Центавры хватают их за руки и стараются увлечь за собой. Они позорно тащатся по земле и отказываются идти дальше. Все смущены. Животные — цари не покидают своих братьев. Гургунд решается на хитрость. Вдруг откуда-то слышится нежное пение Это сирены в мелодичной песне прославляют чужестранную землю. В прозрачной воде сверкают их стройные тела и переливаются чешуйчатые хвосты. Своими чарующими голосами они зовут фавнов, протягивают к ним руки, обещая новые наслаждения. Тогда желание пересиливает страх. Самые горячие бросаются в воду. Остальные со стоном следуют за ними. Покрытое их телами море белеет и точно живет.

Оиоторо и Вальвор дуют изо всех сил в свои раковины. Сирены поют во все горло. Наконец островок опустел. Три племени снова плывут за Гургундом навстречу неведомой судьбе. Те, которые оглядываются, уже не видят больше плоского островка. Только кружащиеся морские птицы указывают то место, где Приул и Пианкс нашли вечный покой. Но благородные животные не любят бесплодных жалоб. Их надежды летят к другой земле, и они все соединяются вместе напрягая сверхестественные усилия.

* * *

Гургунд сказал правду если бы не прилив и не течение то самые отважные отказались бы бороться Их помощь дает им надежду на лучшее и помогает побороть скорбь, которой предаются слабые. Кадильда плывет между Хурико и Сихаддой и ободряет их. Но они не отвечают ей. Когда волна поднимает их, они переносят свои пугливые взоры на берег, к которому они так медленно приближаются. Их ноздри напрасно вдыхают запах жирной земли. Когда они опускаются на дно глубокой пропасти, которая разверзается между водяными валами, глаза их прыгают и они задыхаются. Среди шума волн слышно тяжелое дыхание старух. Мужество козлоногих плывущих сзади, тоже приходит к концу. Их уже не развлекают шалости маленьких тритонов, которые ныряют под волнами. Они появляются с рыбой в руке и, смеясь, предлагают ее пловцам. Один за другим фавны предаются отчаянию и перестают бороться. Только три или четыре тритона остаются около Гургунда. Остальные бросились на крики фавнов чтобы поддержать их разбитые усталостью тела. Они то шутят с ними, то встряхивают их, то оскорбляя, то ободряя попеременно. Но их усилия напрасны Сыны леса изнемогают. Их головы склоняются на грудь, и они остаются неподвижны. Тритоны и сирены сменяют друг друга, следя за тем, чтобы те не погибли в волнах. Иногда на вершине прибоя появляется торс Гургунда, такой же блестящий, как тело морской свинки. Чтобы не сбиться с дороги, он прикрывает глаза рукой от лучей заходящего солнца.

Но вот уже силы центавров начинают истощаться их охватывает холод, члены коченеют и движения конвульсивны. В ушах слышится рев моря, запах соли наполняет ноздри и рты. Прибой все увеличивается, волны катят над головами. Держать их на поверхности становится трудно. Погружаясь в разверзающиеся перед ними морские пропасти, центавры теряют надежду увидеть снова солнце. Что-то тянет их вниз. Глухой звук вырывается из горла Клеворака. Сильный удар волны поразил его. С усилием он поднимает свое лицо.

— Приближаемся ли мы? — спрашивает он.

Сдвинув брови, Гургунд оборачивается. Страдание, которое слышится в голосе старика, трогает его и он делается серьезен. Он подбадривает его, советуя прислушаться и посмотреть с вершины следующего вала. Огромная зеленая волна догоняет центавров и поднимает всех вместе. Кадильда, Клеворак и Харк вытягиваются. Впереди они видят целый водоворот пены. Море с яростью разбивается о виднеющиеся черные скалы. Они слышат грохот катящихся валов и глухой шум прибоя. Но волна уже далеко. И они снова погружаются на дно пропасти. Увиденное увеличивает грусть. Наверное, Гургунд ошибся. Их тела разобьются о гранитную стену.

Зачем упорствовать. Смерть ревет громовым голосом. Волна разъединяет пловцов. Они чувствуют себя затерянными среди этого бесконечного моря. Конец их настал. Но вот среди грохота слышатся звуки раковины Гургунда. Радостно жестикулируя, тритон кричит громовым голосом, покрывающим грохот моря:

— Спасены! Все спасены!

Оиоторо, отправившись вперед, находит узкий проход, который виднеется между рифами: он проведет центавров к тихому берегу. Еще последнее усилие, и новая земля, теплая, богатая и благоухающая, примет их в свои объятия.

Центавры еще находят силы бороться. Со стиснутыми зубами, стеклянными глазами, все рядом, они борются со смертью, которая неумолимо гонится за ними. Мозги их отказываются работать. Прилагая сверхъестественные усилия, они все еще держат прямо свои тела. Все напрасно. Среди грохота волн кто может еще надеяться? Благодаря случайности, Клеворак, Хурико, Харк, Кольпитру, Кадильда и Сихадда плывут вместе. Но в том смутном сознании, которое охватило их ум, они не узнают друг друга. Холод смерти охватывает их. Неужели они живут еще? Плоские лица Гургунда, Оиоторо, Вальвора, Борборума кажутся им подернутыми туманом. Но вот они снова погружаются в черную бездну; поднявшись снова, они видят, наконец, солнце… Что случилось? Последний крик отчаяния вырывается из их грудей. Из пены всюду торчат темные верхушки рифов. Похожие на чудовищ две огромные скалы подстерегают пловцов, поджидая очередную волну, которая, унося их, разбила бы их хрупкие кости об неуязвимые грани. Соленая вода наполняет рты и ноздри. Глаза закрываются, члены отказываются двигаться. Центавры побеждены.

— Смелей!

Гургунд хватает Клеворака. В агонии Кадильда взбирается на плечо Борборуму. Оиоторо держит обеими руками безжизненное тело Хурико и плывет в пролив, помогая себе сильными взмахами хвоста.

— Смелей, смелей!

Вдруг целая гора обрушивается. С непреодолимой силой она тащит пловцов и крутит их, как жалкие плоды. Их стоны теряются в общем грохоте. Начинается агония. Но вдруг еще раз их испуганные глаза снова видят солнце. Кадильда чувствует, что стоит на коленях на берегу, покрытом валунами. Запах земли наполняет ее ноздри. Скалы и вихри пены пройдены; перед ней возвышается отлогий берег. Она с усилием приподнимается, делает несколько шагов и падает, разбивая о камешки свои окровавленные члены. Безмолвный Клеворак бросается рядом. За ними выплывают Харк и Кольпитру. Они еще имели силы поддерживать старую Хурико. С громкими криками тритоны тащат на берег тело Сихадды. Тогда, среди сильного волнения, она выскольнула из объятий Вальвора и ударилась головой о скалу. Старая центавриха уже не увидит новой земли. Не теряя времени, сыны моря погружаются снова в воду. Они спешат на помощь остаткам народа с шестью членами, чтобы помочь им пройти этот узкий пролив. Невзирая на страшную усталость, те, которые достигли земли, приподнимаются, с ужасом глядя на пенящийся поток, удивляются, что не раскроили себе черепа о скалы. Как-то удастся их братьям избегнуть опасности?

Минуты длятся бесконечно. Неужели остальные погибли? Нет, среди прибоя показываются тела тритонов. Своими неутомимыми руками они ведут центавров, которых увлекает морской вихрь то в одну, то в другую сторону.

При виде своих братьев Кадильда, Харк, Кольпитру и Клеворак поднимаются и идут к ним навстречу, принимая их из рук спасителей с перепончатыми руками. Обливаясь кровью, с разбитыми ногами, неузнаваемый Хайдар и за ним все остальные центавры показываются на берегу и, опустившись на каменистую почву, долго лежат. Они до того обессилили, их тела так разбиты борьбой, что они уже не могут радоваться своему спасению.

Но скоро тритоны и сирены появляются снова, отбивая у волн безжизненные тела фавнов. Только некоторые из любителей винограда могут обходиться без посторонней помощи. Большая же часть лишилась сознания. Их лица позеленели, а члены безжизненно висят. Центаврам кажется, что они держат бездыханные трупы. Увидев Пирипа, Клеворак называет его по имени. Фавн силится улыбнуться. Но рот его кривится и он падает на песок. До тех пор, пока все не вытащены на берег тритоны не перестают нырять и плывут за гранитный берег, чтобы помочь новым прибывающим.

Задолго до того времени, когда лучи солнца меркнут, тройственная раса животных — царей вся постепенно собирается на берегу. Клеворак и Пирип вызывают по имени каждого из своих братьев. Но несколько центавров не отвечают на их зов. Особенно же безмолвствуют фавны. Были случаи, некоторых из них волны вырывали из объятий тритонов. Их тела безжизненно погрузились на дно моря и никто не увидит их больше. Другие же безжизненные покоятся на новой земле, которой никогда не коснутся их лишенные силы ноги. Пирип печально смотрит на маленьких фавнов. Клеворак же понимает, что никогда больше не увидит ни Крепса, ни Сихадды, ни многих других.

Но что значит жизнь нескольких, когда дело касается всего племени! Пусть некоторые погибнут зато раса спасена! Каждая победа покупается ценою крови Животные — цари победили.

Когда Клеворак приказывает Хурико спеть победную песнь, то сердца всех трепещут от восторга, и головы горделиво поднимаются.

Но первый раз в жизни старая центавриха не отзывается на приказание вождя. Удивленная Кадильда подходит к ней. Она лежит все в том же положении, как положили ее сюда тритоны: повернувшись на бок, с вытянутыми ногами, с выступающими над облысевшими боками ребрами и худым телом. Она лежит, стиснув зубы, со стеклянными глазами и разметавшимися по камням волосами. Девушка поспешно касается ее своей рукой и испускает отчаянный крик. Хурико умерла. Она не будет больше воспевать ни мертвых, ни живых.

Сильно расстроенные благородные животные приближаются ближе друг к другу, желая согреть себя взаимным прикосновением. Центавры, фавны и тритоны — всее ложатся в перемешку и составляют один народ. Скоро дружное дыхание тройственной расы слышится на завоеванной земле, среди тишины этой первой ночи. Иногда то здесь, то там огромные облака, раскрываются и сквозь чернеющие отверстия блестит несколько звездочек.

Часть V

Уже много раз один сезон сменялся другим. Центавры утвердили свое господство на западе, точно так же, как и на востоке. Тревожное время забыто. Полные доверчивости, гордости и уверенности в своих силах, они снова наслаждаются жизнью.

Гургунд не солгал. Омываемая со всех сторон новая земля, к которой он привел своих братьев, была для них очень удобна. На востоке и на юге виднелись крутые вершины, над которыми возвышалась огнедышащая гора; боясь освещающего ее иногда огня, центавры не смеют приближаться к ее склонам, подземный огонь согревает воздух и ее склоны преграждают путь восточным ветрам. Остальная же часть острова представляет из себя не что иное, как то тенистую, то освещенную солнцем рощу, где величественная растительность леса сменяется то роскошными плодовыми деревьями, то зеленеющими лугами.

Весной запах цветущего миндаля, апельсинов и оливок так силен, что из — за него центавры не могут различить следа фавна или хорька в пятидесяти шагах. Благодаря массе цветов, листвы и разнообразным деревьям, остров представляет из себя не что иное, как благоухающий сад. Летом, когда степи и скалы раскалены, великолепные леса каштанов и дубов скрывают центавров под своей тенью.

Осенью роскошь плодов неописуема. Апельсиновые деревья склоняются под их бременем. Оливки отягчают ветки, виноградные лозы вьются с одного искривленного ствола на другой и огромные кисти висят на нем. Земля одевается в такую душистую зелень, что только по прилету певчих птиц центавры узнают, когда кончается осень и начинается весна.

Некоторое время они блуждают по острову, придя в себя только благодаря окружающему их великолепию. Они располагаются, наконец, на самой западной точке. Ночи здесь так теплы, что они не ищут пещер и спят под открытым небом. Они отдыхают в лавровой чаще, под тенью старых оливок. Поблизости от них, среди мастиковых, тамариндовых деревьев живут фавны Пережитая опасность сблизила все три племени. Тритоны тоже устроили свой лагерь у самого устья реки — около тихих берегов, покрытых водорослями и кувшинками. В летние вечера центавры приходят сюда освежиться.

Животные — цари скоро обучили зверей законам Клеворака. На этой благословенной земле хищники попадаются редко. Они без труда покорились предписанному правилу Мир царствует среди живущих над лазурными небесами.

Прелести чудесного острова не только прогнали все воспоминания о страхе но возвратили им радость и доверие Среди роскоши окружающей их жизни животные — цари чувствуют, что огонь зажигается в их жилах, здесь они лучше узнали прелести любви; чрева самок трепетали под оплодотворяющими ласками самцов. Потешные маленькие тритоны копошились на берегу. Целая дюжина вновь появившихся на свет фавнят кувыркается среди терновника. У центавров тоже пополнение, на свет появилось два маленьких центавра. Клеворак стареет, наблюдая с радостью за размножением своего народа. Почти каждый вечер три племени собираются вместе на морском берегу Все предаются играм, созерцая заходящее солнце.

Никто из них уже не спрашивает себя о том, куда уйдут они, если неизвестная судьба будет снова угрожать им холодом. Только Кадильда однажды шопотом спросила об этом отца. Положив свою руку на ее голову, старый вождь ответил ей серьезно:

— Безумец тот, кто хочет соединить в своем уме прошедший страх, страх за будущее и страдания настоящего. Сегодня мой день принадлежит тебе, дочь моя. Твоя душа сотворена для настоящего.

Поняв мудрость старика, Кадильда умолкла. Несмотря на это, мысли ее часто возвращаются к прошедшему или направляются к завтрашнему дню.

Много раз с нежностью она мысленно возвращалась к тем местам, где она когда-то жила. Те времена, когда она видела «убийц» и среди них Нарама, никогда не исчезнут из ее памяти. Кадильда до сих пор сохранила любовь к одиноким прогулкам. Поэтому она часто ускользает из шумного общества своих братьев и бродит по благоухающему острову. Так как, благодаря теплому климату, ей нечего бояться холодных ночей, то она покидает орду на два, а то и на три дня. После нескольких попыток перейти остров, она натыкается на тот мрачный берег, где центавры вступили на землю. На мелком каменистом откосе она видит белеющие кости Хурико и остальные принадлежности тел фавнов, которые погибли при переходе. Ветер понемногу рассеял их и покрыл песком.

Невзирая на это, Кадильда часто возвращается сюда. Она взбирается на прибрежные высокие скалы и созерцает хорошо знакомые ей силуэты гор, темную массу лесов и какие-то пятна, благодаря расстоянию, затянутые какой-то серой дымкой. Это красные утесы. Ужасные темные тучи висят на горизонте и ледяной ветер дует в лицо центаврихи. Не обращая внимания на это, она целые часы стоит неподвижно, вперив взоры в синеющую даль. Вместе со сладкими воспоминаниями целый рой печальных мыслей толпится в ее уме. Покинутая земля была когда-то более цветуща, чем этот счастливый остров. Что будет с центаврами, если все уничтожающий ливень застигнет их здесь? Содрогаясь от ужаса, Кадильда вспоминает о том горизонте, за которым исчезает ежедневно пылающее светило. Но слова Клеворака приходят на ум, тогда она прогоняет от себя эти ужасные образы и, встряхнувшись, согревается в бешенном галопе, забывая все заботы среди улыбающихся и благоухающих рощь.

С особенным удовольствием девушка прислушивается к рассказам своих братьев и Гургунда, так как любопытство, совершенно несвойственное ее племени, часто заводит ее мысли за пределы обитаемого ими острова. Тритоны поместились у реки, покрытой кувшинками, рядом с чащей, в которой обитают их братья с шестью членами. Искони они любили бродяжничать; им нравится до потери сил бороться с волной и осматривать чужие страны.

По вечерам на берегу они рассказывают всевозможные сказки о своих путешествиях. Все центавры, кроме Кадильды, пожимают плечами не слушая их. Тритоны болтают наудачу о том, что было и чего нет. Они кончают тем, что не отличают того, что действительно видели собственными глазами, от того, что выдумало их беспокойное воображение.

Хотя относительно покинутой земли они все держатся одного и того же мнения. На расспросы Кадильды они меланхолически трясут головами и отплевываются, пожимая плечами. Земля эта теперь царство холода и дождей. Деревья там гибнут. Реки покрываются трупами животных. И та самая раса, которая защищает свое тело от сурового климата звериными шкурами, размножается теперь там. Предсказание Пирипа было пророческим. Братья холода и смерти, «убийцы», завладели древним обиталищем животных — царей. Их фигуры, покрытые шкурами волков и бизонов, блуждают по лесам.

Как-то болтушка Глоглея приблизилась к берегу, находящемуся как раз напротив красных гротов. Сирена увидела там целую орду, собравшуюся у входа. Самки надевали еще трепещущее мясо на палки и держали их над огнем, осмеливаясь поднимать на него свои взоры. Испуская крик ужаса, Глоглея отвернулась. Самцы сейчас же вскочили и, повертев в воздухе заостренными палками, изо всей силы пустили их в нее. Но беспомощные палки бессильно падали в воду. Некоторое время Глоглея потешалась над их гневом, затем, в знак презрения, трижды перевернулась, сверкая своей чешуей, и не оглядываясь пустилась в открытое море. Много раз Глоглея рассказывала все это девушке, гордясь своим приключением.

Рассказам Оиоторо поверить труднее: он отправился в конце прошедшей осени вместе с тремя братьями и четырьмя самками и вернулся к реке с кувшинками только в начале весны. В течение своего путешествия они видели странные вещи. Он неутомимо рассказывал о неизвестных берегах, о чудесных рыбных ловлях, о всевозможных животных и необыкновенных растениях.

Самое же невероятное относится к странам, расположенным на восемь дней южнее. Он сам не смог бы найти туда дорогу снова. Судя по рассказам Оиоторо и его товарищей, там живуть «убийцы». Их орды бессчисленны. Своими собственными руками, благодаря чудесному искусству, они построили гроты из камней и обтесанных деревьев, наполнив их целой массой разнообразных предметов, столь противоречивых, что никто не мог бы угадать, из чего они сделаны и для чего годны. Утвердив свое господство над зверями, они не дали им благодетельного закона Клеворака, который водворил мир среди всех Власть их опирается на ужас и насилие, они обратили в рабство Кахара — лошадь, у которой нижняя часть туловища такая же как и у центавров; с помощью заостренной палки и нервущейся ветки лианы, которую продевают ей в рот, они поработили ее до такой степени, что во всякое время могут вскочить ей на спину. С разорванными губами и окровавленными боками животное идет туда, куда им вздумается его направить. Они пытаются даже двигаться по морю. Благодаря головокружительной ловкости своих рук, они так ловко обглодали и собрали вместе стволы деревьев, кору и ветки, что они образовали странные чудовища обладающие способностью держаться на воде и носить на себе их тела продвигаясь с помощью очень тонких кусков дерева, которыми проклятые хлопают по воде, как плавниками…

Однажды вечером, забившись в углубления в скалах тритоны наблюдали за тем, как солнце склонялось за свинцовыми тучами. Воздух был неподвижен. Все указывало на приближение бури и сердца тритонов радовались ярости волн. Вдруг неподалеку от скал они увидели одно из этих невиданных чудовищ. Оно неслышно скользило по волнам, нагруженное «убийцами»: с помощью своих плавников оно медленно двигалось по бурлящим волнам.

Проскользнув между водами, тритоны приблизились к ним. Из — за гребня показались волосы, влажные лица, сверкающие глаза и гладкие туловища сирен, и волны осветились сверкающими отблесками от их хвостов.

Крик удивления вырвался из губ проклятых. В то время как одни из них ускорили движение палочек по воде, другие простирали свои руки к девушкам, призывая их ласкающими жестами и приготовляя потихоньку заостренные палки, которыми они намеревались поразить тритонов и сирен при их приближении.

Однако дочери моря беззаботно удалялись, помогая себе едва заметными взмахами хвоста; они то появлялись на вершине валов, то почти скрывались в прозрачной воде; между тем как их мелодичное пение и грациозные движения привлекали к ним сердца людей.

Охваченные желанием, люди забыли о приближающемся шквале и позволили увлечь себя к чернеющим скалам, окаймленным пеной. Вдруг сильный порыв ветра взбудоражил волны, хрупкое чудовище издало жалобный стон. В ту же минуту появился Оиоторо со своими братьями; они ревели. Восторг мореплавателей рассеялся сразу. Они разом заметили угрожающую им опасность и пытались спастись, но было слишком поздно!

С такой же быстротой, как и центавры, буря обрушилась на хрупкий челнок, встряхнув его своими злобными руками, она со страшным треском отбросила их на остроконечный гребень. Через разломанные доски струилась вода. В одну минуту от корабля уцелели только жалкие остатки, за которые беспомощно хватались «убийцы». Тогда водяные девушки бросились на потерпевших крушение, хохоча во все горло и пугая их своими зелеными глазами. Играя, они отрывали их руки от тех кусков дерева, за которые они хватались, и, сжимая их в смертельных объятиях, взмахнув хвостами, они опускались с ними на дно морской пучины. Смеясь еще громче, они очень скоро возвращались одни. Оиоторо и его братья изо всей силы дули в раковины. Так погибли все те проклятые, которые хотели победить море с помощью опасного произведения своих рук…

После рассказа Оиоторо, ропот одобрения пронесся среди животных — царей. Беззаботно растянувшись на западном берегу, они неутомимо наблюдали за исчезновением светил над океаном.

Так продолжалось много лет. Но вот, наконец, одна весна была очень дождливой. Эпидемия свирепствовала среди фавнов. Самые молодые теряли аппетит и худели. У них болел и распухал язык, гноились глаза; многие умерли. Рождаемость снова прекратилась среди центавров. Маленький центавр рожденный в прошлом году был найден однажды мертвым. Самые сильные не избежали этой жестокой лихорадки. Пришлось прикончить Перика, так как он сделался так слаб, что не мог больше держаться на ногах. Даже тритоны были менее оживлены Они подолгу неподвижно лежали на песке, жалуясь на то что морская вода имеет дурной вкус.

Сильные ливни продолжались. Погибло много плодовых деревьев. Два самых цветущих поля покрытых рэки были поглощены разливом реки. Как часто следя за бегущими облаками центавры вспоминали о минувшей катастрофе. Восточные ветры в первый раз проникли сюда. Ночью животные — цари не в силах были согреть в чаще свои озябшие члены.

Не желая бороться с холодом, Клеворак предложил своему народу отправиться к подножию огнедышащей горы. При приближении к ней сильный шум под землей так напугал их, что они предпочли искать другое убежище. Обежав остров с севера на юг, влекомые инстинктом, они вернулись к западному берегу, туда, где кончалась обитаемая земля. Очень часто они по ветру вытягивали свои ноздри, блуждали по берегу, хлопая себя по бокам хвостами и, входя по колени в воду вдыхали в себя запах водяного пространства, точно думая найти в нем запах далекой земли. Но на бесконечном горизонте море соединялось с небом. Целые три дня и три ночи, Гургундо плыл в сторону заходящего солнца, но не видел ничего, кроме рокочущих волн.

Среди молчаливых сумерок мрачные воспоминания поднимались в душе Кадильды. Но тяжелые времена скоро прошли. Победоносное солнце рассеяло тучи и успокоило роковые ветры. Под его ласкающей теплотой растения снова покрылись роскошной зеленью и благоухающий остров опять покрылся цветами, которых сменили плоды. Среди всеобщей радости сердца центавров не сжимались больше. Они снова пустились блуждать по берегам и долинам. Неугомонные фавны пьянели от виноградного сока, поглощали сливы и можжевеловые ягоды, а тритоны снова гонялись друг за другом по водной поверхности. Даже Кадильда, почувствовав, что смерть далеко, радуется всему прекрасному на земле.

Но вот каким образом кончилась радостная жизнь тройственного племени.

После полудня солнце склонялось; на западном берегу центавры предавались играм. Они соперничали в беге, в борьбе и в прыгании. Громкие крики приветствовали победителей. Запыхавшиеся, покрытые потом и пылью, они направились к морю, чтобы вымыть там свои запачканные члены.

Клеворак задумчиво смотрел на след. Несколько дней тому назад он нечаянно попал в норку кроликов. Таким образом он повредил себе ногу и ходил с трудом, да, кроме того, и годы давят старика. Копыта его износились до самой коронки. Длинная седая шерсть покрывает его голени, его ноги сделались незаметно кривыми. Спина сгибается, ребра выступают над боками и похудевший торс клонится вперед. С трудом он поднимает свою голову, устремляя вдаль свои потухающие взоры. Его десны оголяются, и белая борода висит до колен. Вот уже два года, как он не в состоянии выдержать испытания в беге и прыгании. Поэтому, следуя древнему обычаю, он уже несколько раз просил прервать его жизнь. Но народ в один голос стал умолять его терпеливо вынести тяжесть лет.

С того времени, как центавры поселились на благодетельном острове, их нравы смягчились. Так, когда пришлось занести палицу над головой Перика, Харк почувствовал, что спазмы сжимают его горло. При одной мысли, что ему придется поразить вождя, у него начинают дрожать подколенки.

Клеворак не настаивал. Так как центавры не предпринимают теперь далеких прогулок и так как пищи у них в изобилии, его жизнь не будет им в тягость. Он поручил Харку и Кольпитру помогать ему. Но все же он повелевает ими. Каждый день он делает несколько шагов, отыскивая пищу. Затем в течение долгих часов лежит растянувшись на берегу, следя благосклонным взором за теми играми, в которых проявляется сила его народа. Особенно любит он смотреть на заход солнца.

— Но что там происходит? — спрашивает сам себя Клеворак.

Центавры перестают возиться в волнах и собираются в воде в одну кучу. Откуда-то слышатся звуки голосов. Вдруг Кадильда отделяется от своих братьев и подбегает к отцу. Песок рассыпается под ее ногами. Несмотря на то, что расцвет ее молодости прошел, она все — таки самая красивая среди своего народа. При виде ее смуглое лицо старика расплывается в улыбке.

Вся запыхавшись, она останавливается.

— Отец, послушай — ка, что говорит Гловонд? Нам грозит опасность.

Старик с трудом поднимает свои тяжелые члены и спускается к реке, опираясь на плечо девушки. Центавры почтительно расступаются перед ним. Несколько тритонов виднеются из воды. Гордясь тем, что его слушают, Гловонд принимается рассказывать снова.

Одним духом он добрался до западной оконечности острова, чтобы поведать своим братьям о том чуде, которое видел. Перед скалами, возвышающимися над берегом, куда высадились когда-то все три племени, море покрыто чудовищами, скользящими по его поверхности. Когда же намереваясь хорошенько разглядеть их породу, он приблизился к ним, то увидел на их спинах фигуры «убийц». Тогда он разглядел, что эти движущиеся массы сделаны из дерева. Некоторые из них разбились при приближении к берегу и большое количество проклятых утонуло. Но другие живы и здоровы, они покрыли весь откос. Охваченный ужасом тритон поскорее вернулся сюда.

Все взоры обращаются на Клеворака. Правду ли говорит Гловонд? Только проницательный ум старого центавра может это разгадать. Он уже задумчиво бьет себя по бокам своим хвостом. Что думает Гургунд о приключении Гловонда? Недоумевая, тритон моргает глазами и качает головой. Оиоторо шумно вмешивается в разговор, подчеркивая слова всплесками воды.

Наверное, Гловонд сказал правду. Два года тому назад он тоже видел такие же чудовища. Все говорят разом.

Указывая на трех плетущихся сюда фавнов, Кадильда испускает крик. Издалека центавры узнают седую бороду Пирипа. Футх и Пиулекс следуют за ним. Все видят печальное выражение их лиц и знают, что они принесли худые вести. Кадильда вдруг вспоминает тот день, когда Пирип прибежал задыхаясь объявить центаврам о смерти Садионкса, призывая их отомстить за него.

Прерывающимся голосом сам фавн рассказывает, как сегодня утром Футх и Пуиулекс, собирая плоды, отдалились от племени и направились в сторону огнедышащей горы, где плоды встречаются в большем изобилии; они спокойно собирали ягоды с терновника, как вдруг в воздухе раздался свист. Футх почувствовал в руке острую боль; он поднял руку и вытащил из нее вот эту остроконечную палку… Пирип передает Клевораку коротенькую палочку, очищенную от коры. Палочка эта имеет твердый наконечник, отливающий перламутром с раковин. Удивленные центавры ощупывают ее, обнюхивают и восхищаются тем, что эта легкая вещица могла пронзить Футха…

Пирип продолжает рассказ.

Едва успели фавны поднять глаза, как свист усилился; похожие на этот, кусочки дерева пронизывали траву у их ног и вдруг сквозь чащу любители винограда увидели бледные тела, которые присели, подстерегая их. Одного взгляда было для них совершенно достаточно, чтобы узнать их. Фавны бежали целый день, чтобы рассказать своим братьям об этом неизвестном чуде. Убийцы свалились с небес или вылезли из земли.

Гловонд торжествует. Он сказал правду! Нечистые переплыли море.

Что им за дело до этого! Их голые ноги недолго будут ходить по заповедной земле. Гнев наполняет сердца. Как? Проклятые осмеливаются преследовать животных — царей даже на благодательном острове?

Всюду раздаются крики и угрозы, кулаки поднимаются кверху.

— Вперед! Смерть им!

Копыта роют землю… Клеворак успокаивает свой народ. Солнце погружается в воду.

Через несколько мгновений настанет ночь. Стоит ли рисковать, пускаясь преследовать людей через погруженные во мрак леса? Лучше дождаться зари. Сражение должно происходить среди белого дня, потому что благодаря своей численности и опасному оружию, «убийцы» могут напасть на них первыми.

При этих словах громкий смех потрясает груди. Мысль о сражении возбуждает повелителей. Остаток дня они употребляют на военные приготовления. Они собирают дубинки и из ветвей готовят палицы.

Невзирая на общее нетерпение, Харк и Кольпитру садятся около вождя. Престарелый возраст и рана на ноге не позволяют Клевораку вести свой народ. Он учит обоих великанов военной команде и правилам тактики. Следуя старинному обычаю, все племя пойдет позади них. Около Клеворака останутся только те, кого удерживает преклонный возраст: Генем, Миорак и дрожащая Бабидам.

Харк предложил также оставить с ними Кадильду. Она одна умеет ухаживать за раной отца. Если же какая-нибудь внезапная мысль родится в его осторожном мозгу, то Кадильда передаст ее сражающимся.

Мрак уже спустился на западный берег. Только неясная светлая полоска еще виднеется там, где потонуло солнце. Тогда голос Клеворака раздается над тремя племенами. Он поет торжественный гимн…

Через некоторое время вождь замолкает.

Животные — цари ложатся и скоро слышится их ровное дыхание.

Только одной Кадильде долго не спится. Ее сердце трепещет при мысли, что нежные ноги людей ступают по этой земле, такое сильное волнение охватывает ее, что она стискивает руками горло, чтобы не кричать. Воспоминания о прошедшем осаждают ее ум. Мысль о завтрашнем сражении наполняет ее душу ужасом. Она жалеет, что не увидит братьев того бледного человека, который коснулся ее бедер. Она радуется тому, что не увидит, как их хрупкие тела погибнут под яростными ударами центавров. Затем ее мысли путаются и она засыпает.

* * *

Лес пробуждается. В гнездах пищат птицы. Четвероногие встряхиваются и шумят в чаще. Новорожденные лучи солнца освещают листву, на которой сверкают капли росы. Центавры топчутся на траве, охваченные утренней свежестью.

Фавн Пиулекс ходит впереди них. Он поведет их к терновым, кустам, где вчера был ранен Футх. Оттуда легко напасть на след «убийц». Фавн идет медленно. Центавры в нетерпении. Ничто не указывает на присутствие нечистых. Чтобы расслабиться, все шумно смеются над Пиулексом. Нет сомнения, что ему и Футху все это приснилось; блестящий силуэт берега они приняли за «убийц».

Вероятно, береза пронзила руку Футха одной из своих веток?

Но вдруг все умолкают. Пиулекс указывает пальцем на колючий кустарник. Вся земля кругом покрыта точно такими же стрелами, как та, которую вытащили из руки Футха. Центавры подбирают их, поворачивают между пальцами, но затем, отбросив их далеко от себя, они внимательно обшаривают окрестности.

Земля здесь только потоптана, трава помята, валяющиеся ветки указывают на то, что целая орда недавно проходила по этому месту. Вот еще одна примета, выдающая их присутствие: птички спрятались в листве и перестали петь. Четвероногие исчезли: тот, кто мог убежал. Хайдар наклоняется и вытаскивает из кустов пронзенное стрелой тело Люлля. Всю ночь кролик бился в агонии. Целое море крови обагрило землю около него. При виде страданий меньшего брата ярость наполняет сердца. Берегись, жестокая раса!

Согнувшись над землей, центавры молча рассматривают след. Пиулекс им больше не нужен. Тлетворный запах нечистых наполняет их ноздри. Увидав фавнов, «убийцы» скрылись: может быть, они предчувствовали ожидающее их наказание. Одна только мысль волнует умы: а что, если искатели приключений пустились уже в открытое море?

Идущий во главе Харк приказывает остановиться и молчать. Все останавливаются, прислушиваясь. Издали слышно чье-то приближение. Орда пробирается сквозь чащу. Треп испускает торжественный возглас. Он нашел дорогу, по которой проходили беглецы. Не осталось никакого сомнения. Все шумно следуют за ним, не стараясь захватить врасплох неприятеля.

Чаща делается реже и понижается. Дубов, покрывающих землю, гораздо меньше. Скоро центавры достигнут пустыни, которая предшествует морскому берегу Они минуют еще одну чащу из малорослых ив.

Харк первый появляется из — за кустов и испускает крик… Позади него его братья тоже останавливаются в глубоком изумлении. Перед ними на далеком расстоянии, на лужайке, усеянной пробковыми деревьями, неподвижно расположилась огромная толпа. Вид ее поражает центавров ужасом Их тело сходное с телом центавров, держится на такиж же, как и у них, четырех ногах. Одна из двух голов напоминает голову лани, другая же походит на голову животных — царей. Тонкие руки потрясают в воздухе остроконечными палками и легкими палицами.

Между этими четвероногими двигаются бледные силуэты «убийц». Одни из них сжимают в своих руках непонятные предметы, сделанные из дерева, другие же держат какие-то ветки из неизвестного блестящего вещества. Некоторые встали на колени; вытянув одну руку вперед, они сгибают ветку, другую же руку они тянут назад. Хайдар первый рассеял удивление своего народа, сказав:

— Вспомните, что сказал Оиоторо: «убийцы» сделали Кахара своим рабом.

Хайдар прав. Центавры узнают удлиненную голову и гриву лошади. Возгласы гнева вылетают из грудей. Их гордость уязвлена унижением Кахара, формы которого похожи на нижнюю часть их туловища. «Убийцы» — палачи всего живущего. Центавры носят в себе души всех животных вместе.

С громким криком Харк бросается вперед, размахивая своей дубиной. Ревущий ураган несется позади него. Пространство исчезает под их ногами.

В противоположность им убийцы остаются все так же неподвижны. Те, которые стоят на коленях, вперили свой взор в нападающих. Другие же, усевшись на лошадей, внимательно следят за движениями одного из них; он вероятно, их вождь, потому что всех превосходит ростом. Над его ртом виднеется целый куст белой шерсти, который разделяет его лицо на две половины. Он сидит на черной лошади, которая опутана какими-то блестящими путами.

На него-то и обрушится палица Харка: он заранее радуется, чувствуя уже, как топчет его своими ногами.

Центравры приближаются еще несколько шагов, и безжалостные будут наказаны. Белый вождь помахивает своей палкой и испускает крик: не просит ли он уже пощады?

Рука стоящих на коленях выпрямляется с таким усилием, что кровь приливает к их лицам, но затем обе руки вдруг опускаются: в воздухе слышится свист и шум атласных крыльев. Центавры подымают головы. С ужасным хрипением Харк вытягивается во весь рост охватывая обеими руками свое пронзенное стрелой горло, одну минуту шатается и падает, ревет, роет землю всеми шестью членами и изрыгает черную кровь…

Дюжина его братьев тоже валится на землю, испуская болезненные крики. Некоторые из них вытаскивают оружие и, с яростью кусая свои раны, поднимаются снова; спотыкаясь о тела, животные — цари колеблются и топчутся на месте.

Проклятые с поспешностью снова натягивают свои луки и выбрасывают целую стаю мрачных птиц. Опять четыре или пять центавров падают на землю, корчась в страшных конвульсиях. Остальные не станут ждать третьей атаки. Великан Кольпитру с ободранным плечом несется вперед. Перескакивая через трупы, все остальные с поднятыми палицами присоединяются к нему. Охваченные страхом лучники бегут; лошади пугаются, храпят и тоже бегут, невзирая на все усилия ездоков. С ужасающим треском вся орда с шестью членами обрушивается на смешавшуюся толпу «убийц». Лошади и люди — все отступает перед их натиском. То падая, то подымаясь, палицы разбивают их черепа и обращают их члены в порошок. Копыта давят хрупкие тела. Испуганные лошади кое — как отбиваются, увеличивая беспорядок. Но голые и хрупкие люди бросаются на землю и бесстрашно устремляются на атакующих.

Острые дротики и бронзовые мечи погружаются в груди центавров и останавливают удары их сильных рук. Кровь струится. Не чувствуя боли, центавры поражают, мнут и убивают, пока глубокая рана не заставляет их опуститься на скользкую землю. Прежде чем умереть каждый из них поразил бесчисленное количество жертв. Напрасно вождь с белыми усами подстрекает мужество своих братьев, уговаривая их возвратиться на поле сражения. Тогда он сам бросается вперед и пронзает своим мечом Каплама, который уже занес над ним свою палицу.

«Убийцы» ослабевают, отступают, прячась за кустарником и за пробковыми деревьями. С победоносными криками центавры преследуют их… Даже белый вождь колеблется и озирается назад. Коричневая Сарка бросается на него, размахивая своей дубиной. Она отомстит за Каплама, того Каплама, который сделал ее матерью… Но вот центавриха с глухим стоном падает на колени. Вооружась маленькими острыми мечами, десять человек, из самых ловких, бросаются на повелителей сзади, рассекают им поджилки и распарывают животы.

Многие центавры, шатаясь и глухо рыча, путаются ногами в своих внутренностях. Другие, обернувшись, бросаются на нападающих. Большая часть из них уже перебита. Остальные бегут. Наконец-то они торжествуют…

Но нет! Новая опасность словно валится с неба. Лучники, взобравшись на стволы пробковых деревьев, уселись на ветках и осыпают их своими стрелами. Палк, Хагдан, Колаак падают на землю, сжимая ее в своих скорченных руках. В безумном гневе их братья бросаются на шероховатые растения, охватывают их своими руками, сдирая кожу зубами, и валят их, напрягая все свои мускулы. Они падают под градом летящих на них стрел, с выколотыми глазами, окровавленными плечами, но вот под влиянием гнева они снова вытягиваются во весь свой огромный рост, чтобы нападать с новой силой. Под натиском Кольпитру один дуб обрушивается вместе с лучниками, которые спрятались на нем. В одно мгновение ока их валяющиеся тела представляют из себя бесформенную массу.

Тем временем белый вождь вернул своих людей. Бледные тела появляются отовсюду и с новым жаром они бросаются на врага.

Все палицы давным — давно уже перебиты или, влажные от крови, выскользнули из рук. Безоружные центавры душат врага своими могучими руками, лягают их и давят своими окровавленными ногами. На волосах, на плечах, на ногах у каждого из них висит по крайней мере, по восьми человек, которые ищут куда бы нанести им смертельный удар. Каждую минуту какое-нибудь огромное тело, сопровождаемое победоносным криком, падает.

Уже четыре раза, благодаря невероятным усилиям, Кольпитру освобождался от нападающих, придавив дюжину врагов огромной тяжестью своего тела… Но в пятый раз они атакуют его еще большей толпой. Не выжидая их нападения, великан обрушивается на них, разражаясь неистовым хохотом. Не обращая внимания на свои раны, Хайдар, Треп, Сакарбатуль разбивают груди, расплющивают черепа и прокалывают животы Всюду, где они проходят, нечистые падают. Но проходит минута, другая, и число их снова начинает увеличиваться. Что же делают их братья?

Уже три раза Хайдар и Кольпитру испускают тревожный крик: никто не является на их призыв. Вооружившись мечами, выпавшими из рук людей, они наносят вокруг себя удары. Скоро около них образуется пустое пространство. Треп и Сакарбатуль разят так же, как они. Еще раз проклятые отступают и в беспорядке разбегаются.

Остановившись немного передохнуть, центавры озираются… Крик ужаса вылетает из их горла. Среди окровавленного и покрытого трупами леса, откуда несется запах смерти, они остались одни. Остальные или бьются в предсмертных конвульсиях или представляют из себя безжизненные трупы. Вот почему они напрасно призывали своих братьев…

Крик, вырывающийся из их грудей, так ужасен, что останавливает на минуту крики людей, стоны умирающих кругом доносятся так тихо, что слышно, как кровь струится из раненых плеч. Предчувствуя смерть, они остаются неподвижны.

Белый вождь выступает один. Он останавливается в нескольких шагах от них и произносит непонятные слова. Но Хайдар смотрит на него пристально и дрожит В его памяти еще горят два голубые глаза, похожие на те, которые смотрят сейчас.

Тогда он вспоминает удар молнии, падение дерева и чудо с огнем…

Но нечего предаваться напрасным мечтам. Час смерти настал. Четыре центавра, сжимая оружие в руках, готовятся броситься. Белый вождь бросается в сторону. Целая туча стрел останавливает их натиск.

Три стрелы впились Хайдару в плечо, а одна торчит в ноге. Пораженные в грудь и лицо Треп и Кольпитру пали. Сакарбатуль вздрагивает и приподнимается. Кольпитру снова на ногах и его команда слышится в последний раз. Он приказывает тем, кто еще остался в живых, собрать последние силы и сообщить Клевораку об их полном поражении. Сам же он хотя бы на несколько секунд постарается остановить преследование. Хайдар и Сакарбатуль колеблются, предпочитая смерть.

Но Кольпитру повторяет свое приказание. Воля вождя священна. С прощальными криками, оставшиеся в живых бросаются в чащу и бегут во весь опор, оставляя за собой окровавленный след.

Высоко держа голову, Кольпитру стоит перед врагом как вкопанный на своих четырех ногах. Кровь струится по его телу. Новые тучи стрел летят в него. Он же продолжает стоять все так же неподвижно, несмотря на то, что весь истыкан стрелами.

Вид Кольпитру так ужасен, что никто не решается к нему приблизиться. Только один белый вождь снова делает шаг вперед. Центавр не двигается. Вдруг проклятый испускает удивлейный крик, роняет свой меч и кладет свою руку на красный от крови торс. От прикосновения его хрупких пальцев великан падает. Несчастный умер.

Весь этот день Клеворак проводит под ивами, растянувшись около реки. Генем, Миорак и Бабидам сидят около него. Кадильда приносит старикам ветки покрытые оливками, и корни рэки. Она старательно обмывает рану Клеворака на его левой передней ноге.

В этом деле никто не может сравниться с ней Принеся глубокую раковину наполненную водой она опускает в нее пригоршню мха и затем накладывает его на рану. От свежей воды боль исчезает тогда очень осторожно она обвязывает лианой бабку ноги, так что вождь может свободно ходить и благодетельный мох не соскользает с ноги.

Все смотрят на нее с восхищением их толстые пальцы не способны к такой деликатной работе — Усевшись вокруг старика, они ведут медленный разговор. Сожалея что не могут сражаться рядом с молодыми, Генем громко заявляет;

— Древний закон, предписывающий смерть всем тем, кто не способен следовать за своими братьями на войну или на пастбище, был мудр.

Клеворак качает головой. Его взор останавливается на девушке, которая сидит молча.

Миорак спрашивает:

— Скажи, Кадильда, как это могло случиться, что твои ноги не несли тебя вслед за сражающимися?

Центавриха пожимает плечами.

— Я боюсь запаха и вида крови, — говорит она.

Тогда Клеворак серьезно отвечает:

— Проливать кровь для удовольствия строго запрещено. Но когда закон предписывает это, тогда ее вид и запах радуют и укрепляют сердца. Тот, кто чувствует иначе, не обладает душой народа с шестью членами.

Кадильда скромно наклоняет голову и молчит. Слова Клеворака справедливы. Нет центавриха не обладает душой народа, поэтому она не разделяет ни его удовольствий, ни его печалей. Ее наполняют неясные чувства, которые она не умела бы описать и которые ее братья понять не в силах. Если она и сумела бы кое — что объяснить, то стыд удержал бы ее от этого.

Проходят часы. Уже много раз старики подумали вслух:

«Теперь нечестивые искупили свою вину».

В нетерпении их ноги роют землю. Умы утомлены от одной и той же мысли и от одной и той же заботы. К вечеру поверхность воды покрывается рябью и на хвостах питонов сверкает перламутр заходящего солнца. Их плоские лица показываются из — за желтоватых плеч.

— Не возвратились ли уже победители? — спрашивают они.

Но центавры трясут головами. Тогда народ с перепончатыми руками прячется в водорослях и на покрытом травою берегу, поджидая с нетерпением их возвращения.

Но вот со стороны леса зашуршали опавшие листья.

— Не идут ли победители?

Нет, на опушке появляются силуэты фавнов. Они тоже пришли узнать, отомщена ли рана Футха. Пирип идет впереди, а около него двигается тот самый Пиулекс, который ушел сегодня утром с центаврами. Старый вождь шутя спрашивает его.

— Не послан ли ты братьями с шестью членами, чтобы сообщить радостную весть о победе?

Пиулекс кашляет, плюет на землю, делая вид, что очень старательно очищает орех от коры. Центавры смеются во все горло. Трусость фавнов известна. Они боятся всего, даже «убийц». От запаха крови они падают в обморок. В ответ на насмешки старика, Пирип и его братья с обиженным видом хмурят брови и, поглядывая на игры тритонов, скребут свои ляжки. Но долго сердиться не в их характере, поэтому они сейчас же принимаются играть вместе с тритонами.

Нет, они ничего не знают о войне: не правда ли, что старшие братья не нуждаются в их помощи?

В ответ Клеворак утвердительно качает головой. Молчание водворяется снова. Солнце уже зашло во всем своем великолепии. Все небо розовое. Радость и жизнь наполняют воздух. Перед сном птицы поют, как сумасшедшие. Откуда-то слышится кваканье лягушек. Кролики скачут, преследуемые маленькими фавнами. Тени сгущаются. Звезды зажигаются на небе. Маленькие фавны и тритоны сначала зевают, а потом засыпают.

Неужели центавры преследуют нечистых даже в воде? Может быть, они не вернутся до восхода солнца? Шеи вытягиваются; все напрягают свой слух. Неровный шум слышится из леса; он все приближается. Кто-то приближается, но только не вся орда; вероятно, гонцы предшествуют остальным.

Размеренный голос центавров звучит по земле. Фавны радостно шепчут тритоны толкаются по берегу. Старые центавры встают и делают несколько шагов вперед. Кадильда стоит около своих братьев. Крики приветствуют две темные тени, которые появляются из леса. Поспешность, с которой они летели, лишает их силы говорить.

Козлоногие бросаются им навстречу, но сейчас же отодвигаются с содроганием. Хайдар и Сакарбатуль останавливаются перед Клевораком, который смотрит и ничего не понимает. Вид их ужасен: у Сакарбатуля выколот глаз, три раны зияют на груди, сломанный меч прошел через плечо. Хайдар весь красный, обломки стрел торчат из его ран.

Вождь спрашивает:

— Где мой народ?

Скарабатуль молчит. Тогда Клеворак повторяет свой вопрос. Указывая пальцем сначала на себя потом на своего брата, Хайдар слабым голосом говорит:

— Вот все, что осталось от народа с шестью членами.

Ужасная весть приковала языки к гортани. Но вдруг припадок гнева овладевает вождем.

— Ты лжешь! — кричит он и протягивает руки, чтобы задушить обманщика.

Со стоном Сакарбатуль падает на землю; слышно, как по камню течет его кровь.

Хайдар шатается, он повторяет:

— Вождь, вот все, что осталось от народа с шестью членами.

Затем, собрав последние силы, он рассказывает прерывающимся голосом о той ужасной битве, где была сломлена сила животных — царей. Когда же он кончает свой рассказ, наступает продолжительное молчание.

* * *

Центавр никогда не лжет. То, что рассказал Хайдар, истина.

Разбитым голосом Сакарбатуль подтверждает:

— Все произошло именно так, как мы говорим.

Но никто не может постигнуть сразу ужасную новость. Клеворак, Миорам, Генем и старая Вабидам продолжают расспрашивать…

— Это неправда, что все погибли: наверное, Яхор, Харк или Треп живы? А что случилось с великаном Кольпитру? Не может быть, чтобы его поразили хрупкие руки «убийц»? С помощью какой хитрости неверные восторжествовал и?

Уже в двадцатый раз центавры рассказывают им о чудесных стрелах, остром оружии, сделанном из неизвестного камня, и о послушных лошадях.

— Кто показал «убийцам» все эти хитрости? — спрашивает Клеворак.

Хайдар описывает того белого вождя, который повелевает проклятым народом, описывает его сверкающие голубые глаза, и, наконец, добавляет:

— Отец, помнишь ли ты в стране красных утесов то маленькое неукротимое существо, которое поразило своей рукой Харка в тот вечер, когда мы истребили «убийц»? Окруженный пламенем, он вздумал тогда угрожать нам. Сказать по правде, я думаю, что это он направил на нас месть своих братьев.

Старые центавры не помнят ничего. Они качают головами. Горестная весть произвела такое подавляющее впечатление, что все спешат разойтись по своим жилищам. Прежде чем взглянуть в лицо неизвестному будущему, они должны подкрепиться сном.

Одни центавры остаются на берегу освещенном теперь выходящей из — за леса луной. Взоры Клеворака останавливаются на тех, кто его окружает, и он их считает по пальцам:

— Генем, Миорак, Бабидам, Хайдар, Сакарбатуль, Кадильда и он: только семь, только семь осталось от всей бесчисленной толпы.

Луна мрачно освещает худые силуэты, седые волосы и тощие члены стариков, окровавленные и страшные тела раненых. Четыре старика, двое умирающих и робкая девушка: вот что осталось от породы с шестью членами. Кто из них переживет завтра? Решительные мысли теснятся в голове вождя и он говорит:

— Пришел конец народу — царю. Завтра в последний раз наше племя увидит восход солнца.

Ему не возражают, потому что никто не хочет уклониться от ожидающей его судьбы. Жизнь не влечет их больше.

Тогда голос Клеворака в последний раз воспевает судьбу центавров. Он поет о том, как выгнанные холодом, они покинули красные утесы. Ценой ужасных страданий им удалось достигнуть новой земли. Под новыми небесами они распространили среди всех мир и справедливость. Но затем все они пали в большом сражении. Смерть наложила на них свои лапы. Верно только одно: они не погибнут от подлых ударов «убийц». Хрупкие члены «убийц» не в силах нанести им серьезного вреда. Сама природа поражает центавров. Вот уже много лет, как плодовитость повелителей уменьшалась. Холод и дождь преследуют их годами и принуждают их искать приюта на счастливом острове. Достигнув самой западной конечности земли, они уже не могут следовать за солнцем. Божественный огонь исчез из их душ; они покидают те небеса, под которыми так долго жили; светило убегает от них и они уже больше не в силах следовать за ним по движущимся волнам.

Центавры скоро умрут. Погибая, они должны с радостным сердцем воспевать соединявшую их вместе жизнь и грядущую смерть, которая не в силах разъединить их. Они бесстрашно закроют глаза. Судьба их решена. Центавры в один голос повторяют слова их вождя.

Только голос Кадильды не присоединяется к поющим. Сердце ее не сочувствует им, оно снова не хочет согласиться со всеми. Конечно рассказ Хайдара раздирал ей душу и она желала бы умереть вместе со своими братьями. Тепер же душа ее возмущается от мысли погибнуть завтра. Она молода, прекрасна, жаждет жить, да, наконец, она еще и не любила. Разве никакие сделки не возможны с победителями? Может быть они позволят ей спокойно и безобидно состариться около них?

Но такие мысли недоступны для стариков. Сама Кадильда стыдится их и никогда не осмелится выразить вслух. Итак завтра она умрет. Но перед смертью, может быть, ее ожидает какая-нибудь высшая радость. Не увидит ли она еще раз Нарама? Теперь он сделался взрослым самцом с грозным голосом твердой рукой большим умом и с царственной душой. Судя по тому что Хайдар сразу узнал его взор у него все тот же. Может быть он еще раз взглянет на нее своими голубыми глазами — тогда она умрет спокойно.

Заря занялась центавры просыпаются. На безоблачном небе меркнут звезды. Розоватый морской туман загорается на востоке. Отец — солнце появляется во всей своей красоте. Приветствуя его, центавры простирают к нему свои руки. В каком порядке они умрут? Повинуясь инстинкту голос Клеворака приказывает следующее.

— Сегодня утром они по обыкновению отправятся собирать плоды и коренья, в последний раз насладятся лесной свежестью и росой. Затем, выбрав по тяжелой дубинке они вернутся к западному берегу лежащему у самого устья реки. Здесь они лягут на песок с сиренами восхищенными красотой светила, глубиной неба и блеском моря. Радуясь жизни, они будут поджидать людей.

Из — за старости одних и ран других, центавры медленным шагом направляются к соснам и, наконец, достигают оливкового леса и находящегося поблизости поля с рэки.

Аромат чудесного острова наполняет их ноздри. Золотистый блеск оливок и темная зелень развлекает их взоры. Тот кто живет спокойно радуется жизни. Сегодня или завтра начнутся убийства и ужас будет царствовать всюду, потому что отныне будут властвовать «убийцы». Но центавры не желают проникать в тайны судьбы и наслаждаются прелестью оставшихся им дней. Одна Кадильда находит плоды безвкусными и ее голос не слышен среди спокойных речей стариков.

Насытившись, животные — цари покидают оливковый лес и отправляются к источнику, который струится между двумя камнями. Вода в нем великолепна. По очереди они становятся на колени и пьют большими глотками. Вдруг чья-то песня коснулась их ушей. Они узнают голоса своих рогатых братьев и желают еще раз приветствовать их.

На лужайке, под тенью дубов, фавны, фавнихи и их детеныши занимаются делом. Одни тащат целые охапки веток, отягченных оливками, спелые апельсины и виноград, складывают все это на ложе из мха и снова поспешно удаляются за новыми припасами. Другие же прилежно дуют в продолбленный тростник. Некоторые очень внимательно повторяют хором то, чему научили их наиболее образованные самки. С осветившимся радостью лицом Пирип сам идет навстречу посетителям.

Тогда Клеворак говорит ему:

— Фавны проворны и многочисленны. Вооружившись палицами, почему не попытаются они прогнать завоевателей? Если же они чувствуют отвращение к борьбе, то почему, стараясь отдалить свой конец, фавны не обращаются в бегство?

Очень весело Пирип встряхивает головой.

— Его народ боится крови. Фавны не будут бороться с «убийцами», они не желают также бежать, потому что не смогут пережить своих братьев. Ежегодно осенью они устраивают торжественный праздник в честь роскошных плодов. Следуя заведенному обычаю, они будут сегодня есть, петь и танцевать. Может быть, «убийцы» уничтожат их тогда, когда праздник будет кончен.

При этом глаза Пирипа зажигаются радостью и он советует носильщикам плодов торопиться. Гримаса морщит беззубый рот Генема. Он презирает трусливую душу козлоногих, которые позволят уничтожить себя, не сопротивляясь. Но желание Пирипа священно. Его уста выражают волю его народа. Они в последний раз пожимают друг другу руки; отовсюду несется к ним последнее «прости». Пирип подходит к идущей позади всех Кадильде и, тихо улыбаясь, говорит.

— Кадильда, вспомни о том, что и я однажды угадал то, что ожидает нас завтра!

Кадильда удаляется, завидуя веселости фавнов.

Выбрав несколько молодых деревьев в ясеневом лесу, центавры вырвали их. Медленно продвигаясь вперед, они обрывают ненужные листья и ветки. Очистив деревья, они потрясают ими в воздухе. Перед смертью руки их нанесут не один удар. Вернувшись к устью реки, они погружаются в воду, чтобы освежить свои утомленные ноги.

Тритоны вылезают из водорослей и расспрашивают их. Какое утешение принесла ночь старым вождям? Когда же Кадильда сообщает им о принятом решении, они ломают свои перепончатые руки и громко стонут. Какое горе, что устройство их рук не позволяет им защищать своих братьев и разделить с ними печальную судьбу! Клеворак утешает их. Час смерти настал только для центавров, но обитатели вод еще увидят счастливые дни.

Гургунд трясет головой. Три расы связаны священными узами. Тритоны так же, как и фавны, не переживут своих повелителей. Да и «убийцы» завоевывают постепенно всю землю. Сыны моря не избегнут их хитрости. Когда под влиянием утомления тритоны заснут у водорослей, убийцы нападут внезапно на них и перебьют всех. Почему им отказано в счастье умереть вместе со своими братьями?

Вдруг молния сверкнула на поверхности реки. Игравший у устья реки, Фланкнор высовывает из воды свое мокрое лицо, испуская горестные крики. Всякий считает долгом явиться на его зов.

— Харрох, Харрох!

В одну минуту вся река сверкает от блестящих чешуйчатых тел. Тритоны, сирены и тритонята, все бросаются в воду. Центавры идут вдоль берега, замедляя шаг, взбираются на маленький скалистый мыс, который отделяет устье реки от открытого моря. Невероятное зрелище представляется их глазам.

Перед ними на бурлящих волнах возвышается какое-то чудовище, оно постепенно приближается, взмахивая своими бесчисленными плавниками. Центавры вспоминают об исчезнувших диких зверях.

Но со дна реки слышится чей-то голос, это голос торжествующего Оиоторо, который советует своим братьям не сомневаться в его словах. Узнали ли они сооружения, сделанные человеческими руками?

На спине чудовищ двигаются «убийцы». Они о чем-то советуются. Указывая пальцами на центавров, они, кажется, колеблются. Даже здесь слышны их пронзительные голоса. Но вот один из них наклоняется над водой. Маленький тритоненок потихоньку приближается к судну. Он не удержался, желая поближе рассмотреть это чудо…

Но в тот самый момент, когда неосторожный хватается за один из его плавников, пронзенный дротиком, он с криком падает в воду, окрасившуюся вокруг него в красноватый цвет.

Гневный крик покрывает голоса людей. Над волнами мигом появляются грозные головы тритонов. Бешено крича, сыны моря бросаются на судно, хватаются за него и трясут изо всех сил.

Пораженные мореплаватели впопыхах хватаются за все, что попадается под руки: за весла, за дротики, за топоры и бронзовые мечи и бьют ими по зеленоватым лицам и клейким грудям. Тритоны выпускают добычу, но потом, ревя от боли, с новой энергией бросаются в атаку. От их крови море окрашивается в красный цвет. Многие бьются в предсмертных конвульсиях. В тот самый момент, когда люди наклоняются над ними, готовясь нанести удар, перепончатые руки хватают их и тащат в воду, где душат в своих могучих объятиях.

В это время судно незаметно отдалилось от берега. Но прибой прибил его к земле снова.

Центавры криками ободряют своих братьев. Вдруг Сакарбатуль наклоняется, отрывает от земли огромную скалу и со страшным усилием, от которого трещат все кости, бросает ее в людей. И попадает прямо в судной Камень падает на дно.

Судно издает жалобный стон и опускается глубже в воду, но потом оно снова появляется на поверхности. Вода струится сквозь образовавшиеся щели. С радостным клокотанием тритоны возвращаются и, все разом, хватаются за разбитую камнем корму… Вода проникает в судно широкими струями. Испуганные мореплаватели толкутся на мачте и, наконец, все бросаются на нос. Точно раненое животное судно внезапно дыбится и с глухим треском погружается в воду. С отчаянными криками «убийцы» ломают руки. Но потом, побросав свое оружие, они погружаются в воду и стараются добраться до берега. Едва успевают они сделать несколько взмахов, как сыны моря бросаются на них и снова давят всех своими перепончатыми пальцами. Одно за другим белые тела исчезают в воде.

Центавры радостно приветствуют своих братьев, которые протягивают к ним свои победоносные руки. Но вот Бабидам указывает вдаль, откуда появляется еще одно новое чудовище, за ним следует второе и третье. Бесчисленные плавники равномерно хлопают по воде. Привлеченные шумом битвы, они спешат. Уже ясно можно разглядеть встревоженные лица проклятых. Они внимательно рассматривают морскую поверхность. Вдруг они увидели вырванные кусочки дерева, плывущие по воде. Они догадываются о происшедшей катастрофе и готовятся к бою.

Если бы Гургунд и его народ захотел спастись, то это удалось бы ему. Но не такова была их судьба. Они кувыркаются в воде и с ненавистью бросаются вперед.

«Убийцы» следят за ними. Целые тучи стрел встречают пловцов и покрывают море трупами. Все те, которые остались в живых, подплывают к суднам и цепляются за них. Но мореплаватели настороже. С одного их поражают ударами топора, с других же на них снова сыплются стрелы.

С жалобными воплями тритоны отплывают, вытаскивают куски дерева из своих ран и атакуют снова, хватаясь за борта руками и зубами с такой силой, что они трещат. Тем временем другие погружаются в воду и стараются повредить их дно. Море пенится под усилиями их могучих членов. Второе судно тонет в волнах, увлекая за собой всех тех, кто сидит на нем. Ни один из них не избежал кары сынов моря.

Но борьба слишком неравна. На помощь остальным неверным явились еще четыре чудовища. Топоры, мечи, дротики рубят и пронизывают обнаженные члены и беззащитные тела. Море усеяно трупами… Воинственные крики смолкают Всюду слышится только хрипение.

Наклонившись над покрасневшей водой, люди подстерегают тех, кто еще цел Центавры еще видят издали лица своих братьев. Побежденные посылают им свое последнее «прости». Затем, затянув песнь смерти, они все разом бросаются в новую атаку. Но вот звуки их песни понемногу слабеют. Теперь слышатся только голоса людей, они покрывают бесконечный шум волн..

Так погибли тритоны, сыны моря.

* * *

Центавры покидают скалистый берег Их последний час скоро настанет. Охваченные сомнением, они направляются к песчаному западному берегу. Тысячи вопросов теснятся в их умах. Неужели они беспомощно падут от стрел? Неужели им будет отказано в счастье умереть сражаясь?

А как погибли фавны?

По обыкновению, занятые делом козлоногие целое утро бегали по лесным тропинкам. Перед дубами на траве, они сложили весь собранный виноград, желтеющие апельсины, темноватые оливки и все остальные плоды, которыми осень отягчает в изобилии ветки деревьев. В ожидании назначенного часа, они увенчали свои рогатые головы виноградными ветками, обвили свои члены листвой.

В тот самый момент, когда солнце достигло половины, своего пути, когда лучи его зажгли весь лес, Пирип подал знак, ударив в ладоши. Праздник начался. В то время как маленькие фавны скачут по лугам, самцы и самки разделяются на четыре группы. Каждая из эти групп будет есть плоды, дуть в просверленный тростник. Каждый будет петь посвященные этому празднику песни и неистово плясать под дубами, заставляя падать с них засохшие листья.

По обыкновению увеселения длятся до захода солнца. Сегодня они будут продолжаться до смерти. И вот уже каждый фавн много раз воспел красоту осени и мелодичную игру на дудочках из тростника. Они бросаются через мох в чащу и опьяняют себя сладким виноградным соком. В этот час фавны предаются безумной радости. Всякая легкомысленная душа участвует в празднике.

Но вот в воздухе слышен свист и шум крыльев… Что это за птицы? Отчего Тюрлю не танцует больше? Почему Спринк роняет свою флейту, в чем причина, что Стрикс, Футх перестают сосать сок из желтых фруктов и хватаются за свои бока? Отчего целый поток крови течет из горла Пиулекса? И почему маленький Пильк вместо того, чтобы кататься в сухих листьях, лежит, уткнув свой носик в мох. Почему? Потому что свистящие птицы, падая, приносят смерть на своих крыльях!

Пускай она приходит. Фавны не боятся ее и не побегут. Опьяненные радостью и сладким соком спелых фруктов, раненые не чувствуют боли. Они до изнеможения продолжают танцевать и петь, оставляя на траве красные следы. Когда же они падают, их лица все так же спокойны и страдание не искажает их черты. Одну минуту их члены трепещут, затем дыхание жизни тихо и незаметно вылетает из них. Их стеклянные глаза и широкие рты смеются, радуясь тому, что они жили когда-то. Один за другим фавны беззаботно падают под дождем стрел. Сегодня их праздник кончается раньше захода солнца.

Следуя обычаю, Пирип испускает призывный клич. Все те, кто остался в живых, берут друг друга за руки и, образовав круг, поют во все горло. Но вот понемногу круг все уменьшается. Их было двадцать, теперь уже пятнадцать; двенадцать, десять. Остальные уже вечно спят на покрасневшей траве; оставшиеся перепрыгивают через их тела. Но вот их стало девять, семь, шесть. Наконец четыре. Они останавливаются. Стрела пронзила ногу Пирипа, три остальные едва дышат. Но вот чаща раздвигается перед ними.

Нет сомнения, это «убийцы»!

Проклятые аполовину скрыты шкурами, похищенными у животных. Они приближаются осторожно; их лица выражают ненависть, в своих руках они сжимают оружие. Впереди всех самый высокий. Он держит в руках меч. Его плечи покрыты шкурой, большие рыжие усы украшают его лицо. Его блестящие глаза устремлены на Пирипа. Тогда Пирип вспоминает слов, а Хайдара, мысленно углубляясь в прошлое. Он вспоминает белое тело женщины, жалобный плач задушенного ребенка. Он видит бросающегося на Садионкса «убийцу», глаза его походили на те, которые сейчас устремлены на него. Ему кажется, что он снова видит его выскакивающим из огня перед обезумевшею ордой центавров.

Когда-то проклятые пали под ударами животных — ца — рей. Сегодня очередь фавнов пасть от их руки. Несколько виноградных веток валяется во мху. Фавны подбирают их, протянув руки, и со смеющимися лицами идут навстречу тем, кто будет теперь повелевать лесом.

Но удивленные «убийцы» волнуются и натягивают свои луки. С угрожающим видом они делают фавнам знак, приказывая остановиться. Не обращая внимания на предупреждение, козлоногие беззаботно делают шаг вперед. Под дождем стрел и дротиков все четверо падают. Тогда белый вождь наклоняется над ними. Один из его братьев приводит ему лошадь. Он садится на ее спину, размахивая дротиком. В это время Пирип, которого считали умершим, задрожал. Дротик вождя со свистом несется по воздуху. Тело мертвого Пирипа пригвождено к земле. Таков был конец фавнов — сынов земли.

На западном берегу сидят четверо центавров. День склоняется к вечеру. Зеленоватое море зажигается под огненными лучами. В ожидании смерти, центавры ве — дуть дружеские разговоры. Не придет ли она с моря? Но судна больше не появляются с западного берега.

Не придет ли она из леса? Там только что они увидели целое стадо испуганных оленей. Но не все ли им равно? Центавры давно приготовились.

Минуты проходят. Светило завершает свой путь по небу. Вдруг Кадильда испускает жалобный крик. Хайдар спокойным голосом объявляет:

— Вот они.

Опушка леса оживает. Между красноватыми стволами сосен всюду виднеются тени проклятых. Многие сидят на лошадях. Центавры медленно поднимаются навстречу врагу. Клеворак вдыхает воздух и говорит:

— Час настал.

Протянув руки вперед, своим зычным голосом он благославляет солнце, которое дало центаврам жизнь, воду, утолявшую их жажду, и землю, питавшую их. Каждый, в свою очередь, повторяет за ним те же слова. Кадильда должна говорить последней. Но слова не вылетают из ее горла. Она закрывает лицо руками и жмется к вождю. Клеворак кладет свою раненую руку на ее плечо и говорит:

— Покоряйся судьбе.

Хайдар стоит от нее слева, он тихо шепчет ей на ухо:

— Ты еще можешь жить. Лети во весь опор к югу Жизнь так прекрасна.

Кадильда поднимает голову и смотрит украдкой на раненого центавра. Но вот он качает головой. Теперь она чувствует себя сильной. Она погибнет рядом со своими братьями. Клеворак делает распоряжение. Животные — цари не станут трусливо поджидать смерть. Они хватают свои дубинки и все семеро медленно идут вперед.

Увидя приближающихся центавров, люди, колеблясь, останавливаются. Они с удивлением рассматривают их морщинистые лица, седые бороды стариков и удивляются необыкновенной энергии Хайдаоа и Сакарбатуля, которые держатся на ногах, невзирая на свои раны. Сжимая в своих руках толстые дубинки, Хайдар шепчет Кадильде на ухо:

— Ты его видишь?

Центавриха делает утвердительный жест. С первого же взгляда она его узнала, конечно, это он. Но рост его стал выше. Члены окрепли. Рыжеватые усы разделяют его мужественное лицо. Тело его обладает все той же несравненной грацией. Не изменился также блеск его глаз. Той же самой рукой, которой он держит теперь меч, он касался когда-то ее боков. Конечно, это тот самый ребенок Нарам, которого она знала. Он спасся от холода и голода и даже от ярости центавров. Он присоединился к своим братьям и сделался их вождем. Он превосходил их своим могуществом, ростом и красотой. Все почтительно повинуются ему. Его голос ласкает ухо белой девушки. Кадильда страдает. Но вместе с тем она счастлива. Никогда Нарам не узнает о том, как он был ей дорог и как часто мечтала она о нем! Его лазурные глаза не взглянут на нее и рука не коснется ее тела, — вот отчего она страдает. Бесконечная радость наполняет душу Кадильды потому, что она еще раз видит того, о ком постоянно мечтала; чей образ заставлял биться ее сердце с того самого момента, как она увидела его возле Лебяжьей реки. Скоро центавры умрут, обращая свои взоры к солнцу. Она же умрет, мечтая о Нараме, сделавшемся теперь вождем. Опьяненная своими мечтами Кадильда выступает вперед. Нарам здесь, что ей еще нужно? Идущий около нее Хайдар удивляется тому, что до сих пор не слышен свист стрел..

Чего хотят «убийцы»? Но вот, наконец, по приказанию вождя лучники отвязывают свои луки. Они хватают длинные тоненькие лианы и бросаются бежать навстречу центаврам. Наездники нажимают на бока своих лошадей. Высокая фигура Нарама, сидящая на черном коне, возвышается над всеми остальными. Момент настал. Клеворак бросает вокруг себя последний взгляд. Затем, испустив воинственный клич, он ринулся вперед, размахивая дубиной. Собравшись с силами, остальные тоже бросаются за ним.

Тогда люди, не ожидавшие того, что старые и раненые центавры отважатся на такой поступок, растерянно останавливаются. Их лошади шарахаются… Пронзительным голосом Нарам ободряет своих воинов, он укрощает Кахара и, погнав его вперед, первый бросает длинную лиану, которая взвивается со свистом; из рук его братьев летят точно такие же лианы. Они точно змеи обвиваются вокруг тел и рук центавров и охватывают их ноги. «Убийцы» торжествуют. Но одним движением своих мускулов животные — цари перерывают слабые лианы и с поднятыми руками бросаются на нечистых. Под ударами их палок тела катятся на землю, твердые копыта давят их; руки центавров то тяжело поднимаются, то опускаются. Словно сквозь сон Кадильда видит лица с застывшей на них гримасой ужаса и слышит крики предсмертной агонии. Она чувствует, что ее ноги топчут еще трепещущие тела.

Дерзость проклятых наказана. Повелители не попадутся живыми в их гнусные руки. Под их натиском люди беспорядочно падают. Отказываясь от своего задуманного плана, проклятые с остервенением хватаются за мечи и за дротики и поражают центавров. Один за другим те падают. Старый Клеворак первый чувствует, что кинжал вонзен ему в живот. Его ноги запутываются в собственных внутренностях и скользят. Он с тихим стоном падает. Уже дважды подымавшийся Сакарбатуль лежит неподвижно. Бабидам, Генем и Клеворак отбиваются от повисшей на их боках кучки нападающих. Одна Кадильда стоит одиноко около Хайдара, который закрывает ее своим телом. Целый лес рук потрясает около нее саблями, палицами, топорами и дротиками. Уже много раз центавр колет всех, яростно крутя в воздухе своей дубиной. Наконец чей-то меч протыкает его грудь насквозь. Хайдар испускает страдальческий крик и падает на колени.

Целая дюжина «убийц» бросается на него и погружают свои кинжалы в его плечи, шею и окровавленное тело. Вздохнув, он вытягивается на песке. Пораженная ужасом, центавриха делает шаг назад, закрывает глаза, ожидая смертельного удара, но чей-то повелительный голос заставляет ее вздрогнуть. Она открывает глаза удивляясь тому, что жива. Вокруг нее люди опустили оружие и стоят не двигаясь. Из их рядов отделяется белокурый; он подъезжает к ней на своей черной лошади. Нарам… У центаврихи задрожали ноги. Радостный вихрь проносится в ее голове. Все забыто. Для нее ничего не существует больше, кроме Нарама, желающего ее спасти. Она думает об его руке, которая коснулась когда-то ее боков…

Вдруг страшный сон приходит ей на память. Но счастье сводит ее с ума. Она что-то бессвязно бормочет, улыбается вождю и протягивает к нему руки. Напуганная черная лошадь становится на дыбы, падает на грудь центаврихи. Под тяжестью она сгибается, затем снова выпрямляется. От сильного толчка лошадь катится на землю…

Где же всадник?

Какая-то незнакомая тяжесть давит хребет девушки. Неужели это не сон? Перед ней лицо Нарама. В один миг вождь очутился на ее спине. Нервные ляжки человека, сжимают ей бока. Одна рука Нарама обвилась вокруг шеи. На своем затылке девушка чувствует его дыхание… Она изнемогает от страсти, нежности и любви. Опустив ресницы, она вся отдается ему краснея и точно во сне протягивает человеку свои руки.

Неожиданно одной рукой Нарам изо всей силы хватает ее за волосы» а другой, радостно крича» продевает ей в рот бронзовый мундштук. Он покорил еще одно новое животное. Восторженные крики нечистых приветствуют его. Он торжествует.

Не рано ли! Между тем Клеворак освободился от нападающих. Он видит свою дочь, испускает ужасное рычание и бросается в ряды людей, давя их своими копытами.

При виде его Нарам хочет бежать. Но он запутался в своих собственных путах.

Над головой человека старый вождь размахивает своей палицей. Но белая центавриха внезапно подставляет свою шею под его удары. Ударить Нарама! Кто осмелится это сделать? Смертельное оружие опускается на лоб Кадильды. С разбитым черепом центавриха падает на песок. Тот, кого она любит, жив. Из — под бронзового мундштука течет по ее губам кровь; имея еще силы улыбнуться» она шепчет:

— Нарам… Нарам…

Безумными глазами Клеворак смотрит на убитую им девушку.

Но вот Нарам уже на ногах, он поднимает свой меч. Все бегут к нему на помощь. Но центавр одним прыжком бросается на белокурого человека, хватает его своей огромной рукой и, оторвав от земли, вертит им в воздухе, бросая направо и налево, прокладывает дорогу и с быстротою ветра мчится к морю, увлекая за собой бесформенную массу, из которой вылезают кости и кровь обагряет песок. Когда вождь, наконец, чувствует, что волны лижуть его окровавленные копыта, останавливается и поворачивается. Могучим жестом Клеворак отбрасывает от себя труп и бросается в воду, которая бурлит вокруг него.

Ослепительный диск солнца склоняется на горизонте. Что ему за дело до визга проклятых? Его не пугает также бесцельный свист их стрел. Напрягая свои мускулы, Клеворак плывет на запад. Последний центавр отдает свой последний вздох тому, от кого произошел. Навстречу старому вождю, светило спускается на воду и, окруженное блеском, протягивает ему свои светлые руки. Все небо пылает, огненная атмосфера окружает центавра. Неизвестные голоса звучат в его ушах. Прямо перед ним, налево и направо, начиная с горизонта и кончая зенитом, все блестит золотом и пурпуром. Светило заполняет все небо. Море овладевает старым центавром, хватает его, поднимает и увлекает за собой. Конец его путешествия близок. Клеворак простирает руки кверху, испускает крик и исчезает в солнечных лучах.

Ник Майер

Факир

Часть первая

Лаковый ящик

I

Здесь читатель знакомится с одним домом и одним ученым, каких редко можно встретить

Дом, в котором жил мистер Джосуа — Томас — Альба Токсон, заслуженный ректор знаменитой гарвардской коллегии и изобретатель, известный во всей С. Америке, — стране, где кажется, нет недостатка в изобретателях, — значился под № 37–bis на Штат — Стрит, самой лучшей улице Чикаго.

Дом этот принадлежал к одному из тех гигантских строений, которыми так гордятся, и не без основания, заокеанские англосаксы.

Никакое зрелище не может сравниться с тем, что представляется взорам европейца, впервые высаживающегося на берегах Мичигана, при виде двадцати — и тридцатиэтажных зданий, воздвигнутых в сердце Чикаго из камня и железа, с их бесчисленными окнами, выходящими на все четыре стороны света, с их башенками и куполами, освещенными электрическим светом. Двадцати подъемных машин едва будет достаточно для обитателей этого маленького мирка. Три — четыре инженера заведуют многочисленными машинами, доставляющими во все апартаменты воду, тепло, воздух, свет. На самом верху, на платформе, вы видите залы для концертов, театр, рестораны, кафе, где вы можете выпить, среди пальм и других тропических растений, один из тех прохладительных напитков из льда и алкоголя, которые с таким искусством готовят янки.

В одном из нижних этажей мы находим церкви и часовни христиан всех вероисповеданий, масонскую ложу, обширную залу для празднеств, в которой свободно помещается шестьсот человек. Несколько ниже размещаются чистильщики сапог, парикмахеры, табачные магазины, залы с ваннами для дам и для мужчин, меняльные лавки, кабинеты дантистов, врачей и т. п. В подвальных этажах, не переставая день и ночь, работают многочисленные машины, которые, будучи приведены в действие паром или электричеством, доставляют все удобства и комфорт обитателям верхних этажей.

В доме под номером 37–bis, на Штат — Стрит, мистер Токсон занимал, вместе со своей дочерью Деборою, часть двадцать второго этажа.

Представьте себе большую комнату, загроможденную всевозможными приборами, как-то: телефонами, фонографами, электрическими лампочками, двигателями различного рода и т. п., и вы будете иметь понятие о кабинете доктора Токсона. Стена, ближайшая к рабочему столу ученого, усеяна многочисленными электрическими кнопками, с помощью которых приводились в действие все эти разнообразные приборы, большая часть которых принадлежала гениальному изобретению самого ученого. Если мистеру Токсону нужно было увеличить или уменьшить тепло, вызвать день или ночь в своем кабинете, поднять или опустить подъемную машину, сообщающуюся с его квартирой, поговорить с дочерью в ее комнате, — ему стоило только протянуть руку и нажать одну из этих кнопок. Подобное же движение позволяло ему, если он хотел развлечься, слушать в театрофон одного из известных певцов, поющих на сцене за несколько километров от его дома. Если его посещали тяжелые думы, то фонограф неустанно повторял ему отрывок из речи, произнесенной одним из самых уважаемых ораторов на последней конференции евангелистской церкви. Время, температура, степень влажности атмосферы, котировка биржи и последние известия, полученные центральным телеграфом, постепенно появлялись на таблицах, укрепленных на уровне его глаз.

Начало нашего рассказа застает ученого в кабинете в тот момент, когда он, вытянувшись на длинном откидном кресле, дремал. Было жарко, и невидимый мотор приводил в движение опахало из перьев, укрепленное над головой спящего, которое производило приятный свежий ветерок. Когда отдых заканчивался, то же самое опахало, незаметно останавливающееся под действием того же мотора, опускалось и легонько щекотало лицо мистера Токсона, способствуя таким образом мирному пробуждению, лишенному всяких неприятных случайностей.

Мистер Токсон был мужчина лет пятидесяти и имел солидную наружность: его немного длинные волосы и борода едва начинали серебриться. Выражение лица почтенного ректора, независимый вид представляли классический тип дядюшки Сэма, чистокровного янки. На его носу были очки в золотой оправе; выпуклый лоб и сдвинутые брови указывали на его ум и безграничную энергию. Впрочем, черты его лица были правильны и красивы и говорили о спокойной и трудолюбивой жизни ученого.

Пробило три часа на электрических часах. Опахало из перьев разбудило Токсона. Он поднялся и потер глаза. Нажатая кнопка заставила подняться шторы, опущенные во время сна. В эту самую минуту дверь кабинета отворилась, и на пороге показалась мисс Дебора.

Американки не всегда бывают красивы, но если встречаются таковые, то они представляют замечательные образцы изящества и женственности. Так и мисс Дебора смело могла причислить себя к самым очаровательным девушкам Нового Света. Высокая, стройная, с великолепными светлыми волосами, с матовою бледностью лица, с чудными голубыми глазами, — она казалась неземным созданием. Мисс Дебора была одета в шелковое белое платье, в изящные туфельки, едва прикрывавшие черные шелковые чулки, плотно облегавшие ее выточенную ножку. Ее легкая, но уверенная походка указывала на та что она, как и все американки, привыкла с раннего детства рассчитывать только на себя.

Мисс Дебора подошла к отцу, наклонилась и поцеловала его в лоб. Взгляд, которым ученый встретил это выражение дочерней любви, показал, насколько они любили друг друга.

— Какому счастливому случаю обязан я, что вижу тебя, Дебора? — произнес он.

— Вовсе не случай, папа, а мне нужно поговорить с вами о серьезных вещах, — ответила Дебора, и, заметив удивленный взгляд мистера Токсона, поспешила добавить, — я должна вам сделать выговор, который вы вполне заслуживаете. Я долго искала случая упрекнуть вас, папа, за то, что вы не имеете доверия к вашей дочери. Не говоря уже о том, что вы настолько поглощены своими работами, что я вас почти совершенно не вижу. Вы стали недоверчивы и скрытны, чего раньше за вами я не замечала.

Мистер Токсон жестом остановил дочь.

— Ты несправедлива, дорогая Дебора, ты прекрасно знаешь, что я в тебе столько же уверен, как и в самом себе. Разве не ты узнавала первой о моих открытиях и изобретениях?

Дебора покачала головой.

— Да, — сказала она, — так было до последнего времени. За исключением последних работ, я была au courant всех ваших изобретений, касающихся средств наркотических и притупляющих боль. Да, вот я вижу в этом полуоткрытом ящике вашего бюро коробочку с темными лепешками: это снотворное вещество, открытое вами и испробованное нами обоими.

— О, это величайшее открытие! — прервал дочь Токсон. Глаза его заблестели. Одна таблетка этого вещества погружает самого сильного и крепкого мужчину в пятнадцати — или, по крайней мере, девятидневный летаргический сон со всеми признаками смерти: пульс перестает биться, сердце почти тоже, дыхание едва заметно, — и несмотря на все, это наркотическое вещество не причиняет ни малейшего вреда для здоровья, когда период сна проходит, человек возвращается к жизни, розовый и свежий, как только что пробудившееся дитя.

— А затем, — продолжала Дебора, не обращая внимания на воодушевление ученого, — вы, изучал взрывчатые вещества, открыли новое, названное в честь изобретателя «токсонитом», и превосходящее все доселе известные взрывчатые смеси, как-то: мелинит, динамит, пироксилин, гремучее серебро…

— Ты видишь, следовательно, — остановил Токсон свою дочь, — что была в курсе моих открытий. И, говоря справедливо, заслуживала этого, потому что ты также тверда, как и твои нервы. Ты свободна от суеверных страхов твоего пола и тебя можно, без боязни поразить твое воображение чем — либо неприятным, посвящать во все исследования и опыты, которые показались бы ужасными более нервной и слабой женщине, чем ты. Я справедлив, ты видишь… И в доказательство того, что я нисколько не переменился в отношении тебя, я сейчас сообщу тебе об одном моем недавнем изобретении, открытии маловероятном, которым закончились все мои труды по некробиологии.

Было очевидно, что мистер Токсон ловким оборотом разговора хотел избежать следующих заслуженных упреков.

Некробиология была самой любимой наукой Токсона, которой он занимался с давних пор, о чем знала Дебора.

Согласно теории мистера Токсона, смерти не существует, по крайней мере, с научной точки зрения. Всякое живое существо претерпевало только временную остановку жизни. То, что мы считаем смертью, есть, по его теории, не что иное, как промежуточное состояние, из которого индивидуум может быть выведен тем или другим средством, достаточно сильным, чтобы повлиять на организм, готовый к разложению. В уме мистер Токсон давно отыскал такое средство: чудесная сила, послушная воле человека и вместе с тем страшная, легко объясняемая и таинственная, применение которой оказывает столь многочисленные услуги науке и человечеству, — и эта сила, не трудно угадать, есть электричество.

Мисс Дебора прекрасно поняла тактику своего отца, однако не могла не заинтересоваться тем, о чем собирался он ей сообщить.

— Посмотрим же, дорогой папа, открытие, о котором вы говорите!

— Это открытие, — продолжал изобретатель, — касается физиологического действия электричества, точнее — применения его при присуждении преступников к смертной казни, одним словом казни через электричество, и…

— Фи! Какая мерзкая вещь, — произнесла молодая девушка с гримасой.

— В науке нет мерзких вещей, дорогое дитя. Конечно, как все глубокомыслящие люди и, осмелюсь прибавить, как все истинные христиане, я стою за отменение смертной казни. Но раз такая казнь существует по нашим законам, то человечество обязано попытаться смягчить страдания несчастных приговоренных.

— К несчастью, опыты показывают, как жестоко разочаровались наши филантропы. Какое ужасное зрелище представляет несчастный осужденный, подверженный действию тока, не дающего ему сразу смерти и заставляющего его переживать еще несколько мучительных минут!

— Справедливо, эта сцена ужасна и ее нужно стараться избежать, в будущем. Первые кресла для казни через электричество были плохо задуманы и построены. И я уверен, что первые казненные электричеством преступники могли быть возвращены к жизни или посредством искусственного дыхания, как делают с упавшими в обморок, или, как я думаю, посредством обратно идущего тока.

— И я, — продолжал Токсон после минутного молчания, — уже скомбинировал новый способ электрической казни. Я думаю, что с моей системой удастся избежать несчастных случаев, — дать смерть без страданий. Вон там, в углу, ты можешь увидеть усовершенствованный аппарат, который я расчитываю на днях предложить правительству.

— Как! — воскликнула мисс Дебора, взглянув на узкий шкап в высоту человеческого роста, находящийся недалеко от ее кресла, — ящик, который, вот уж два месяца, я вижу в вашем кабинете, не телефонная будка?

— Нет, дорогая Дебби, эта будка не телефонная, а для электрической казни. Я ее изобрел и сделал при помощи моего племянника Пензоне, твоего кузена — повесы, самого ленивого из всех лентяев, ловкость которого, однако, сознаюсь, принесла мне большую пользу в этом деле.

— Бедный Пензоне! — сказала Дебора. — Уверяю вас, папа, что вы к нему несправедливы.

— Несправедлив, — прервал ученый, повышая голос, — несправедлив! Скажи лучше, что я к нему слишком снисходителен! Повеса, разыгрывающий из себя джен — тельмена, постоянно занятый своими лошадьми и пистолетами, и который, кроме того, последнее время стал засматриваться на тебя, Дебби…

— Не будем говорить о Пензоне, папа, — поспешно сказала молодая девушка, немного покрасневшая при последних словах отца, — мы и так уклонились от первоначального разговора. Хотите вы или нет сообщить вашей дочери, что вы делали в течение этих двух месяцев?

На этот раз не было никакой возможности избежать объяснения с дочерью, и мистер Токсон должен был повиноваться…

— Что я делал? — переспросил он слегка запинаясь, — но все то же самое: опыты, изучение материалов, планы…

— Какие опыты, какие планы? — настаивала Дебора.

— Не касающиеся тебя, Дебби.

— Напротив, это меня очень касается, папа, — потому что в продолжение двух месяцев вы, поглощенные работой, ничего не кушали, почти не спали. Более того, вы избегаете меня, прячетесь от меня.

— Я прячусь! — воскликнул Токсон с притворным негодованием. — откуда ты это взяла, Дебби? — А оттуда, дорогой папа, что, когда я неожиданно вхожу в ваш кабинет, я вас здесь никогда не вижу. Вы запираетесь вот где, — и молодая девушка указала на дверь, закрытую портьерой, в глубине кабинета, — и когда я хочу отворить эту противную дверь, она оказывается запертой на ключ.

— Ты знаешь, Дебби, — сказал Токсон, стараясь придать строгости своему голосу, — что это мой личный музей, содержащий мои самые драгоценные коллекции, и где я занимаюсь только самыми серьезными и всместе с тем таинственными вопросами. Там нет ничего опасного, Дебби.

— В таком случае позвольте мне войти в ваш музей.

— Нет! — живо проговорил Токсон, — никто, кроме меня, не имеет доступа в эту комнату. Это мое неизменное решение для всех.

— Даже для вашей дочери, для вашей Дебби? — и при этих словах она обхватила шею отца руками и пересела к нему на колени.

— Мой миленький папочка, имейте же доверие к вашей любимой дочери. Я вас буду так любить, я вас так крепко поцелую!..

Мистер Токсон нежно поцеловал Дебору. Но он не был человеком податливым и, освобождая свою шею из объятий дочери, твердо сказал:

— Не настаивай более, Дебора, ты меня этим оскорбляешь. Чем я занят в настоящее время, ты скоро узнаешь, но не пытайся ускорить этой минуты. Обещаю тебе, когда наступит время, я скажу. А пока полагаюсь на твою скромность, которая позволит мне мирно продолжать весьма важную работу, успех которой должен сильно повлиять на мою судьбу. Вот сегодня, сколько потеряно времени? Итак, я спешу к своей работе; извини, что я оставляю тебя, — впрочем, это час прогулки Пензоне и, если хочешь, можешь поскучать в его обществе.

И приподняв портьеру, закрывавшую вход в музей, ученый вошел в свое святилище и захлопнул дверь перед носом своей очаровательной дочери.

II

Назидательные истории американского доктора и французского бакалавра

За тридцать лет до того времени, как начинается наш рассказ, мистер Токсон не был еще знаменитым ученым и прославленным изобретателем, роскошное помещение которого мы описали в первой главе.

Будучи сыном одного фермера из Южных Штатов, он не получил никакого образования, ибо отец его, практичный и трезвомыслящий янки, готовил сына к обработке своих обширных плантаций, которые тот наследовал бы после его смерти. Однако, немногие свободные минуты, остававшиеся ему от обязанностей на плантациях, сын посвящал изучению естественных наук, к которым с раннего возраста чувствовал неотразимое влечение.

Вставая на заре, он должен был обойти все хлева и конюшни и посмотреть, есть ли корм у скотины, затем он отправлялся на плантацию, где под палящими лучами солнца целый день наблюдал за работавшими неграми, часто сам берясь за топор или кирку. На ферму он возвращался только при наступлении ночи, и, сколько же нужно было силы воли, чтобы от необходимого отдыха оторвать несколько минут для науки!

Время, следовавшее за войной за независимость, было неблагоприятно для Южных Штатов, и в особенности для людей, обладающих хлопчатобумажными плантациями. Там то и дело происходили разорения, финансовые крахи… Токсон — отец был совершенно разорен; плантация у него была отнята и продана, а сам он вынужден был работой искать себе пропитание; дети же его отныне могли рассчитывать только на самих себя.

Токсон не упал духом. Он прошел школу разнообразных занятий — был пастухом, школьным сторожем, угольщиком, посыльным, кочегаром на одной железной дороге — и все — таки смог скопить некоторую суммуденег, и продолжал заниматься, хотя и урывками, своими любимыми науками.

Во время службы на железной дороге он был свидетелем многих крушений, которые нередки на американских линиях — что навело его на мысль об механическом тормозе, приводимом в действие паром самой машины и позволявшим моментально остановить самый быстрый поезд. Это было его первым изобретением.

Он продал за хорошую сумму свой тормоз и отныне мог без помех предаваться научным работам. Вое остальное уже известно читателю.

У мистера Токсона была сестра, попавшая после разорения семейства в такое же положение, как и брат. Мисс Елена Токсон, которой обстоятельства менее благоприятствовали, чем ее брату, последовательно была швеей, модисткой, редактором одного журнала, стоявшего за эмансипацию женщин, и, наконец, получила место наставницы в пансионе. В Америке, как и в Европе, пансион является убежищем для тысячи бедных молодых девушек, но получить место наставницы здесь, может быть, более трудно, чем на другом берегу Атлантического океана, так как конкуренция тут несравнимо больше. У американцев наставница в пансионе получает не более половины того, что может заработать модистка и не более трех четвертей жалованья кухарки.

Мисс Токсон, в ущерб своему здоровью, немного зарабатывала уроками. Бегая почти целый год по длинным улицам Нью-Йорка, посещая за грошовую плату своих, рассеянных по всему городу учеников, она имела чуть свободного времени только в июле и августе, когда города пустуют, потому что обитатели их стремятся дышать свежим воздухом на морские берега или в горы, чтобы вместе с отдыхом отыскать там хоть немного прохлады и тени.

Мисс Елена, не смея и мечтать об отдыхе, поступала на эти два месяца горничной в более или менее приличный отель.

В американских отелях, чтобы поразить туристов — иностранцев, служат не негры и мулаты, как обыкновенно, а грациозные молодые девушки, с виду нисколько не похожие на прислугу. Ваше удивление возрастет, когда вы услышите, что дамы и девушки во время обеда обращаются к этим необычным служанкам, как к людям своего круга, даже как к своим друзьям.

Но дело объясняется просто: это преимущественно молодые девушки, принадлежат к хорошим, но бедным семьям, и, желая дышать морским или горным воздухом, поступают на время жаркого сезона в отели, где за стол и квартиру они прислуживают туристам во время обеда. Можно держать сто пари против одного, что слуга в том же отеле, который чистит ваши сапоги и приносит вам горячую воду для бритья, окажется студентом и профессором, поступившим туда с той же целью.

По всей вероятности, подобное существование надоело мисс Токсон, потому что в один прекрасный день она решила покинуть Америку и искать места в каком-нибудь европейском семействе. Брат ее, скопивший к тому времени несколько сотен долларов, снабдил сестру небольшой суммой, чтобы она могла совершить переезд не с пустым карманом. И вот в апреле месяце мисс Елена села на пароход Трансатлантической Компании и, немного спустя, высадилась в Гавре.

Известно, что французское правительство вверяет корабли Трансатлантической Компании управлению своих морских офицеров, отчисляемых для этого от флота, которые тем не менее сохраняют свое звание и все права. Так и пароходом, на котором ехала мисс Елена, управлял лейтенант Пензоне, кавалер ордена Почетного Легиона, видный мужчина тридцати лет.

Пензоне происходил из не очень зажиточной семьи и сам своими силами проложил себе дорогу. Он находился в том возрасте, когда человек, не ожидая более исполнения честолюбивых замыслов молодости, чувствует, что сердце его бьется, что оно совершенно свободно от юношеских иллюзий, требует любви и нежности.

Так заметил он мисс Токсон, молодую, робкую пассажирку, избегавшую других путешественников? Не казалось ли, что там, на носу парохода, куда она ходила искать уединения, молодая девушка хочет беседовать с ветром и волнами?

Какой роман завязался между этими двумя существвами, уже достаточно утомленными тяжелой жизнью?

Еще не прибыли, они в Гавр, как лейтенант объяснился мисс Елене в любви и предложил свою руку и сердце.

Мисс Токсон не просила времени подумать и, без всякого жеманства, с радостью сказала «да».

Десять лет протекли для них счастливо без малейшего облачка, как вдруг все изменилось. Пензоне умер во время одного из своих рейсов от желтой лихорадки, оставив на руках вдовы восьмилетнего сына.

Это несчастье навсегда разбило жизнь Елены. В своем отчаянии она едва могла думать о материальных средствах, которых лишилась со смертью мужа. Но друзья позаботились в ней. Тело лейтенанта было привезено в Европу за счет Компании и похоронено на Энгувильском кладбище, хорошо знакомом всем любителям прогулок и находящемся на берегу бурных волн, как бы для того, чтобы предложить поэтам удобный сюжет для антитезы. Там навсегда остановилась жизнь бедной вдовы. Ничто отныне не могло оторвать: ее от этого уголка земли.

Однако надо было подумать о существовании. Пенсии, выдаваемой правительством и Трансатлантической Компанией, было достаточно для одной вдовы, а что касается Эдгара Пензоне, то нашлись добрые покровители и поместили его в Гаврскую коллегию, где он мог получить образование.

Его история похожа на таковую всех школьников. В восемь лет он немного узнал по латыни бесконечно мало по гречески, чуть — чуть по истории, несколько географических названий и имел элементарные понятия, недостаточные для живого языка, из немецкого. Прибавьте сюда же клочок математики, бледный очерк естественных наук и, — в довершение всего, — смутные понятия по словесности. Только одно знал Эдгар в совершенстве, когда вышел из коллегии с дипломом бакалавра в кармане, — это английский язык, которому он выучился не в коллегии, а дома, с матерью, в вакационное время.

Не нужно, однако, забывать гимнастику. С некоторого времени ей отведено обширное место среди учебныхпрограмм, молодой Эдгар, нисколько не имея притязаний фигурировать среди школьных героев по части кулачных боев и турниров, тем не менее широко предавался тому, что на современном жаргоне называется физическим воспитанием, и, если он не приобрел в коллегии научных знаний, то развил силу и гибкость тела молодого атлета.

Получив диплом, Эдгар должен был позаботиться о своем существовании, потому что помощи он ни откуда не ждал, а разделять с матерью ее пропитание бедной вдовы не решался и, вместе с тем, с ужасом отгонял от себя мысль о каком — либо пособии. Диплом бакалавра не давал ему права поступить в высшее учебное заведение, открывшиеся перед ним дороги были не очень многочисленны и не особенно прибыльны. Поэтому молодой Пензоне был на верху блаженства, когда после нескольких месяцев напрасных поисков ему удалось получить сверхштатное место в морском министерстве.

Морское министерство состоит из пяти правлений, из которых каждое насчитывает пять или шесть отделений, кроме частных, как например: учреждение для моряков — инвалидов, отделение гидрографическое, морская школа и т. п. Пензоне поступил в бюро по отчетности материалов, подведомственное правлению главной отчетности. В среднем он просиживал в присутствии с 10 ч. утра до 4 ч. вечера, получая за это полторы тысячи франков в год или 125 франков в месяц, считая удержки в эмеритарную кассу. Но этого было слишком мало для жизни в Париже.

Впрочем, его обязанности были не очень сложны. Молодой чиновник ведал исключительно отчетностью по ящикам с консервами, издержанными морским департаментом. С утра до вечера он переписывал только цифры и названия на большие разграфленные листы, из которых каждый имел в заголовке одно из следующих названий: Род консервов; — количество ящиков или жестянок; — вес каждого ящика или жестянки; — цена; — поставщики; — отправка в магазин; — взятие из магазина;- место назначения; замечания. Вот и вся та работала которой страдал бакалавр.

Пензоне удивлялся, как и следовало, назначению этих прекрасных белых листов, которые ему предстояло испестрить чернилами. Чья душа не затрепетала бы от восторга, узнав, что, благодаря этим документам, морской министр мог, если бы ему пришла в голову фантазия, проследить выход из склада и, говоря точнее, полную историю малейшей коробочки с сардинками!

Только одно занимало нашего чиновника: из всех столбцов, которые он должен был заполнять, один всегда оставался пустым, это замечания. Но после недолгого размышления он открыл причину этого. Те единственные, которые могли делать замечания относительно консервов, были солдаты и матросы, употреблявшие консервы, а мнения их никогда не спрашивали.

Пензоне похудел и побледнел за этой бесплодной работой и, без сомнения, достаточно изучив дело в полгода, отправился к своему непосредственному начальнику, офицеру академии, проводившему целые дни за кулисами театра Клини. Пензоне попросил у него, во — первых, перемены, если возможно, образа занятий, и, во — вторых, прибавки жалования.

Перед этой двойной просьбой начальник, несмотря на свою солидность, не мог удержаться от восклицания и ответил Пензоне, что срок для сверхштатных определяется в два года, по истечении которых им предоставляется право участвовать в конкурсе и только тогда, в случае успеха, они поступают на место с окладом в две тысячи четыреста франков, а пока, в ожидании будущих благ, Пензоне может продолжить свое дело, не докучая бесполезными просьбами своему начальству.

После этого Пензоне осенила гениальная мысль. Он часто от матери слышал о мистере Токсоне, его дяде, которого она в последнее время совершенно потеряла из виду, но который однако раз в год присылал ей письмо, правда, немного сухое и официальное, что, впрочем, объяснялось складом характера американцев. Из корреспонденции мать и сын знали о карьере ученого, хотя и без писем газеты достаточно прокричали об его открытиях и прославили его имя. И вот в один прекрасный день Эдгар взял лист превосходной министерской бумаги с заголовком — Французская республика — Морское ведомство, — и написал своему дяде.

Он яркими красками набросал свое положение, высказывая сильное желание сделать более лучшую карьеру, описал род своих занятий и каких усилий ему стоило добиться даже этого. Если ему нет места в Старом Свете, то не может ли ему дядя поискать такового в Новом?

Ответ ученого не заставил себя ждать. Он был короток, но многозначителен.

Дорогой Эдгар!

Твое содержание слишком незначительно, чтобы на него можно было прожить. У нас на это не пошел бы даже самый последний негр. Мне нужем лаборант в мою лабораторию. Если ты согласен занять это место, я его оставлю за тобой. Уведоми меня, во всяком случае. Если твоя мать захочет тебя сопровождать, то она будет желанной гостьей в моем доме и заменить моей дочери мать, которую Господь отозвал к себе и которую я оплакиваю вот уже два года.

Искренне любящий тебя, Д. — Т. — А. Токсон.

P. S. — Посылаю тебе на переезд пятьсот долларов.

Это письмо повергло Пензоне в безграничную радость. Он прочитал его в 8 часов утра, в полдень получил бумагу об отставке из рук самого начальника, не ожидавшего, чтобы так легко отказывались от права на пенсию, этого идеала каждого француза — а в половине седьмого был по дороге в Гавр.

Вдова Пензоне поздравила сына, но отказалась следовать за ним. Ни за что в мире она не соглашалась покинуть Гавр, где почивал последним сном ее возлюбленный, а что касается сына, то пусть он отправляется один, напутствуемый ее благословением.

Таким образом, Пензоне сделался лаборантом мистера Токсона.

Уже год прошел, как он занимал эту должность, и под руководством своего дяди сделал большие успехи в науках. Несмотря на наружную суровость, ученый в глубине души питал к своему племяннику нежное чувство вместе с некоторой доле презрительного сожаления, как к потомку другой расы, и какой расы! — менее практичной и более других легкомысленной! — К французской расе, настолько отличной от янкикоторым мистер Токсон, в своей национальной гордости, не был далек от мысли приписывать умственное превосходство над остальными народами и будущее господство над Вселенной.

Пензоне по обязанности занимался естественными науками и, благодаря своим способностям, делал в них немалые успехи, — и, между прочим, не чувствовал к ним особенной любви — его стремления были иные Он превосходно проделывал реакции над различными веществами, но теоретическая часть науки занимала его только наполовину: часто он зевал над черной доской, испещренной формулами и чертежами. И с каким удовольствием по окончении работы он выходил из лаборатории! С какой нескрываемой радостью он освежал свою разгоряченную кровь, расправлял свои мускулы предаваясь занятиям разного вида спорта, которым его физическое воспитание положило доброе начало. Верховая езда, бокс, фехтование, — Пензоне увлекался всем этим! Он, как стрелок, не имел себе равного. Из револьвера и пистолета он бил без промаха, за что в Чикагском клубе атлетики единогласно получил пальму первенства. Сам мистер Токсон был в восторге от этого.

Что же касается мисс Деборы, то она затруднялась бы, если бы ее спросили, высказать свое мнение о кузене — французе: так оно было неопределенно. С точки зрения физической она отдавала ему должное, как красивому молодому человеку среднего роста, с прекрасными темными волосами, с выразительными карими глазами, улыбчивого, с непринужденными и свободными движениями. В нравственном отношении она считала его за приятного компаньона, услужливого и забавного, умеющего с юмором сказать всегда кстати. Вот и все. А не было ли там, в глубине сердца, мысли, что Пензоне, которого обстоятельства сделали товарищем по юности, может когда-нибудь сделаться спутником ее жизни? Она находила его милым — и ничего более. Однако после разговора с отцом, во время которого мы только что присутствовали, она не раз имела случай убедиться в добром сердце и изобретательном уме своего кузена.

III

Тайна мистера Токсона открывается

Дебора, как и всякая женщина, употребляла всевозможные хитрости, чтобы вырвать у отца его секрет, так сильно ее интересовавший, но все попытки были также неудачны, как и первая.

Лишь только мистер Токсон вошел в свою таинственную лабораторию — музей дверь герметически закрылась за ним; опускавшаяся за ней портьера из китайского шелка упала своими тяжелыми складками, и прошли целые часы без всякого шума извне, который бы мог помешать работе доктора Токсона.

Весьма естественно, что Дебора высказала свое беспокойство кузену. Молодой человек ничем не мог помочь ей, потому что ему, как и дочери, доктор запретил входить в музей. Но он счел за лучшее успокоить, ее опасения, сообщив при этом некоторые свои наблюдения, касающиеся мистера Токсона, чего она никак не ожидала услышать от этого, легкомысленного на вид, молодого человека.

Прежде всего, он сказал Деборе, что мистер Токсон начал умерять свои потребности и привычки во всем с тех пор, как на его имя неизвестно откуда прибыл огромных размеров ящик, который с величайшими предосторожностями был перенесен и поставлен к нему в музей, и никто, кроме него самого, не видел содержимого ящика, потому что ученый собственноручно распаковывал его. Прибытие, кроме того, в этот таинственный дом целого тюка с вещами послужило как бы сигналом к перевороту в действиях доктора, что с некоторых пор было замечено и Деборой.

Но это еще не все. Пензоне заметил нечто другое, ничем с виду не связанное с предыдущим, но что он, тем не менее, поспешил сообщить кузине: мистер Токсон заметно изменил строго начерченный план своих занятий. До сих пор он исключительно занимался науками естественными, преимущественно химией, физиологией и механикой; теперь же были только филологические исследования, совершенно, казалось, поглотившие его. Конечно, он не находил нужным объяснить Пензоне эту перемену, довольно странную для ученого, достигшего апогея в своей карьере, но молодой человек и не нуждался в подобном доверии. Ему было достаточно бросить взгляд как на работы Токсона, так и на заглавие книг, которыми с некоторого времени книгопродавцы наводнили весь дом, чтобы самому заметить, чему тот посвящает свое время.

Это было почти все без исключения работы по изучению языков и, преимущественно, языков восточных, начиная от классических трудов Вильяма Джонсона, Ка — лебрука, Шпегеля, до последних руководств по разнообразным наречиям Индостана.

Не для того ли трудился мистер Токсон над санскритским языком в тиши своего музея, уединяясь туда на целые дни, чтобы отыскать какую-нибудь связь между ним и отечественным наречием?

Узнав эти странные подробности, ускользнувшие от ее внимания, мисс Дебора затруднялась вывести отсюда какое — либо заключение, но одна последняя новость поразила ее еще более и сильно обеспокоила. Пензоне ей сказал, что недавно новая идея пришла в голову доктора: он готовился к большому путешествию.

И еще Пензоне сообщил следующее: мистер Токсон велел ему навести справки о различных пароходных компаниях, совершающих рейсы между Америкой и Старым Светом. Кроме того, он слышал, как по телефону делался огромный заказ всевозможных атрибутов путешествия, как то: чемоданов, сундуков, саквояжей и пр., и как по телефону же передавали мистеру Токсону, что Globetrotter готов направить свой путь в заокеанские страны.

— Если бы, по крайней мере, дядя позволил мне сопровождать его, — добавил Пензоне. — Я так люблю путешествовать! О, как бы я охотно поехал с ним, в особенности, если бы…

Молодой человек не окончил своей фразы, но по взгляду, которым он окинул молодую девушку, можно было отгадать его мысль, что поездка для него была бы в тысячу раз приятнее, если бы в ней приняла участие его очаровательная кузина.

Но Дебора, поглощенная всецело своими опасениями, не обратила на это никакого внимания.

Если ее отец, так привязанный к своему кабинету, лаборатории, своим коллекциям, такой домосед, вдруг захотел путешествовать, то не кроется ли причина этого в расстройстве его умственных способностей?

Но в один прекрасный день неожиданный случай положил конец всяким душевным треволнениям.

Дебора и Пензоне сошлись в кабинете мистера То — ксона. Вполне естественно, что разговор велся о музее и заключавшейся в нем тайне. Мисс Дебора горько плакала, а Пензоне, как умел, утешал ее. Вдруг вошел мистер Токсон.

Изобретатель имел вид одновременно радостный и спокойный, как человек, принявший после долгих размышлений окончательное решение. Он обнял дочь и торжественно произнес:

— Милая Дебби, я обещал тебе, что в свое время я открою тебе то, что ты так сильно добивалась знать. Час наступил, и ты все сейчас узнаешь. Пензоне может остаться с нами, потому что нет более помехи тому, что я сейчас объясню и тебе, и ему.

Молодые люди обменялись взглядом, в котором выражалось удивление вместе с надеждой. Между тем ученый спокойно продолжал:

— Завтра утром я еду в Нъю — Йорк, оттуда в Европу, затем направляюсь в Индию, а именно в Бомбей.

Так как Дебора казалась нисколько не удивленной этим внезапным началом, то он прибавил:

— Ты, Дебора, можешь приготовить свои вещи. Я беру тебя с собой.

— Как, папа, вы покидаете Чикаго, ваши коллекции, лабораторию!

— За этим посмотрит Пензоне, потому что он остается здесь.

Лаборант сделал гримасу. Он не ждал ничего хорошего от такого решения и слишком знал мистера Токсона, чтобы надеяться, что ученый, несмотря ни на какие просьбы, согласится переменить его. Однако счел себя вправе высказать несколько замечаний.

— Вы смело можете рассчитывать на меня, дорогой дядя, — сказал он, — но не боитесь ли вы, что такое длинное путешествие будет утомительно для Деборы?

— Дебора, — с гордостью произнес Токсон, — не неженка. Она американка, в жилах ее течет моя кровь, и она не боится трудов и лишений, поэтому не заботься более о ней. Я знаю, впрочем, Пензоне, насколько я могу положиться на твою преданность. Ты, несмотря на свою легкомысленность, хороший малый. Я оказываю тебе доверие, оставляя на тебя все самое дорогое для меня в мире после дочери — я говорю про музей и лабораторию. Береги же их; а вскоре тебе придется, без сомнения, смотреть еще за более драгоценным, в случае, если, что весьма возможно, Дебора одна возвратится из предпринимаемого мною путешествия.

— Одна! Что вы говорите, папа? — вскричала молодая девушка. — Ведь не о смерти же вы говорите? — И с порывистым жестом она бросилась на шею к доктору, как бы желая защитить его от невидимой опасности.

— Да кто же говорит о смерти? — возразил ей Токсон. — Я имею твердое намерение остаться там живым и невредимым.

— В таком случае я останусь с вами!

— Этого нельзя, Дебби, так как там я буду зарыт в землю!

— Зарыт в землю! Живой и зарыт! Что вы говорите, папа? — И молодая девушка закусила губы, чтобы не расплакаться, а Пензоне произнес про себя: на этот раз нечего ошибаться, бедный дядя сошел с ума!

— Вы меня сейчас поймете, — произнес Токсон, — смотрите и слушайте.

Он жестом пригласил их следовать за ними в музей, дверь которого, от нажатия электрической кнопки, широко распахнулась перед ними.

Пензоне и Дебора превосходно знали все уголки музея; они могли, зажмурив глаза, назвать все вещи, помещавшиеся в нем: витрины, реторты, физические инструменты, анатомические препараты, — одним словом, все, находящееся в этом кабинете современного Фауста.

Вполне естественно, а отчасти, даже инстинктивно, что взоры обоих обратились на предмет, стоявший в глубине комнаты и который был им незнаком.

Это был продолговатый ящик в высоту человеческого роста, прислоненный к стене, и напоминавший древний саркофаг. Этот ящик, стоил, очевидно, больших денег, потому что был сделан из лака, как делаются китайские или японские вещицы, и сверху украшен богатыми орнаментами из позолоченной эмали, — верх восточного искусства, — и составлял прекрасную и дорогую вещь для коллекционера.

Мистер Токсон подвел их к ящику. Он не дал им времени рассмотреть его, а протянув руки, нажал скрытую под одним из украшений пружинку, и крышка отскочила.

В то же время Дебора и Пензоне в ужасе подались назад. Да и было от чего.

Внутренность ящика, тщательно обитая разноцветной шелковой тканью, была занята сухой и страшной на вид мумией. Представьте себе длинное костлявое тело, совершенно высохшее, закутанное и спеленатое с головы до ног узкими полотняными полосками, сквозь которые очерчивались конечности. Лицо мумий и ее скрещенные на груди руки оставались не закрытыми полотном, резко выделялись на нем своим темным цветом засохшего мяса, похожего на пергамент и покрытого коричневой краской с желтыми и красными разводами.

На голове мумии было надето нечто в роде эмалевой тары, превосходного рисунка и формы; но ей никто и не думал удивляться, так как все внимание было обращено на странную фигуру, которую она венчала. Сколько жалости возбуждало это мертвое тело с закрытыми глазами, с выдающимися скулами, с провалившимися висками и с чрезвычайно длинной бородой — бородой Святого Петра или какой-нибудь итальянской старой модели, — спускавшейся наподобие волны на грудь, кости которой можно было пересчитать через полотно.

— Представляю вам, — сказал после довольно продолжительного молчания мистер Тоkcoh, — факира Сукрийяна.

Пензоне и Дебора слышали, как и все, об индийских факирах, личностях загадочных, полумонахах, эксплуатирующих суеверие индусов и ведущих затворнический или бродячий образ жизни, — есть факиры отшельники и факиры бродячие, — полный невероятных лишений и страшного умерщвления плоти.

Если труп, который они видят, труп факира, то его худоба, большая чем аскета, ничего не имеет удивительного. Но интересного что эти странные мощи могли представлять для доктора и для них?

— Сукрийяна, — продолжил Токсон, — ты мертв?

Дебора обменялась взглядом с Пензоне, настолько вопрос доктора показался им странным. Мертв ли! Без сомнения, мертв и уже долгое время, о чем можно судить по степени сухости тела. Кто же в этом мог сомневаться? Задавая этот вопрос факиру, мистер Токсон нанес ему щелчком несколько сухих ударов, и тело факира зазвучало под ударами с неясной выбрацией, как дощечка из соснового дерева.

— Хорошо, — продолжал ученый, — он не мертв, как я и как вы.

И так как еще более пораженные молодые люди обменялись взглядом, то он невозмутимо продолжал:

— Вам легче всего это понять. В этом теле, похожем на мумию, иссушенном с виду, да и на самом деле, жизнь однако не угасла. Циркуляция крови совершенно не прекратилась. В этом вы сейчас убедитесь…

И взяв руку Пензоне, Токсон провел ею по лицу факира. Оно было холодно, как мрамор. Но внезапно он провел рукой по затылку мумии и сказал:

— Подержи здесь. Ты должен ощущать легкую теплоту.

Чувствовал ли Пензоне на самом деле под прядями волос, запутавшихся в его пальцах, незначительное повышение температуры? Быть может… Но он был так смущен и взволнован, что не мог дать себе точного ответа в своих впечатлениях.

Токсон сказал:

— Я должен рассказать вам историю этого ящика и его заключенного. Вы хорошо знаете, что я поддерживаю научные сношения со всеми частями света, и что почти повсюду у меня есть поверенные, готовые мне предложить, потому что знают, что я хорошо плачу за то, что меня интересует, разные редкости для обогащения моих коллекций.

Почти год тому назад я получил этот лаковый ящик из Калькутты от моего поверенного, по имени Ральф Хеггертон. Он описывал мне свою поездку в глубь Индостана и, извещая меня о посылке, отправленной на мое имя, прибавлял, что, зная мои работы по физиологии и биологии относительно искусственного продолжения жизни, содержимое этого ящика не может не заинтересовать меня.

Я получил ящик и вскрыл его. Сначала я, как и вы, думал, что обманут и что передо мною мумия, не представлявшая для меня никакого интереса. Впрочем, я имел некоторое подозрение. Сведения о моем поверенном из Калькутты позволяли мне считать его за авантюриста, скажу более, за человека, как говорят французы, de sac et de corde. Он был бесконечно обманут, прельстившись красотой этого лакового ящика, а затем, зная мою страсть к редкостям, захотел меня эксплуатировать. А сохраняя у себя этот саркофаг, не делался ли я причастным к похищению, сопряженном с ограблением какой-нибудь гробницы?

— Представьте, что требования Ральфа Хеггертона мне казались чрезмерными. За свой ящик и мумию он желал получить ни более, ни менее, как десять тысяч долларов!

— Пятьдесят тысяч франков!.. Хорош куш, — пробормотал Пензоне.

— Я уже собирался, обдумав все, отсылать лаковый ящик обратно в Калькутту, как вдруг неожиданный случай переменил все. В тот день, когда я намеревался упаковать ящик и отправить поверенному, ко мне пришла мысль осмотреть в последний раз мумию, и я ее вытащил наружу. Проводя рукой по грудной клетке, я ощупывал костлявые выпуклости ребер. Внезапно я почувствовал под ладонью поверхность, гладкую и более мягкую, чем скелет. Исследуя более внимательно, я убедился, в чем уже сомневаться было нельзя, в присутствии пергаментноголиста, засунутого под повязки на высоте сердца. Я тотчас размотал грудь и увидел вот этот манускрипт.

С этими словами мистер Токсон взял из своего рабочего стола довольно тонкий лист желтоватого цвета, покрытый через известные промежутки странными письменами.

— Это, как вы видите, — продолжал он, — лист папируса, самой древней растительной бумаги, повсеместно употребляемой на всем Востоке и секрет приготовления которого сохранился у некоторых племен Египта и Индии. Иероглифы, покрывающие его, принадлежат к письму, употребляемому в Индии. Я легко, с первого взгляда, понял, что этот драгоценный манускрипт содержит в себе важные сведения относительно обитателя лакового ящика. Предмет, представлявший до сих пор для меня малый интерес, окутался тотчас же в моих глазах в таинственную оболочку, в тайну, ключ от которой был только в моих руках. Я быстро решился: выслал на имя Ральфа Хеггертона чек в 10000 долларов, и оставил таким образом ящик за собою.

Прежде всего нужно было перевести манускрипт. Это, конечно, было бы не трудно: стоило его только дать кому-нибудь, знакомому с восточными языками. Но я никому не хотел указывать дороги к сделанному мною открытию. Следовательно, мне оставалось расчитывать только на себя, для чего необходимо было изучить индусское наречие. Я не медлил ни минуты. Вы, кажется, с удивлением на меня смотрите? Но разве вы не знаете, что слова «невозможно» не существует в лексиконе американцев? Менее чем за год я хорошо ознакомился с главными наречиями Индийского полуострова. Я просмотрел — а часть их изучил — труды путешественников, лингвистов, историков и писателей всякого рода, которые знакомят нас с нравами, религией и особенностями индусского народа, самого древнего и самого загадочного из всех народов вселенной. И вы тотчас узнаете, к какому результату привели мои исследования…

Здесь мистер Токсон сделал небольшую паузу. Он спокойно посмотрел на своих слушателей, которые, будучи поражены его странной речью, казалось, упивались рассказом…

Удовлетворенный, без сомнения, их вниманием, он продолжал:

— Прежде всего и без особенного труда я узнал, что манускрипт написан наречием пали.

Затем так же не трудно было угадать место происхождения мумии. Я ее получил с юга Индии, по всей вероятности, из Манссаура, единственной местности Индостана, где еще пишут языком пали. Что же касается перевода документа, то это не представляло для меня никаких затруднений. Вот точный текст манускрипта. Прочитай его, Дебора, и ты узнаешь, как узнал и я, историю настоящего и будущего факира Сукрийяны.

С этими словами мистер Токсон протянул дочери большой лист бумаги, где был твердым и ровным почерком написан по — английски перевод загадочного документа.

Дебора взяла его дрожащею рукою. Ей по какому-то тайному предчувствию казалось, что эти строки направят ее жизненный путь по дороге треволнений и испытаний. Но она быстро оправилась и громким голосом стала читать отцовскую рукопись. Пензоне, стоя позади ее, читал через ее плечо про себя, настолько велико было его нетерпение овладеть ключом этой загадки.

Перевод, сделанный мистером Токсоном, был следующий:

Под внушением Кали, богини Нирваны.

Пусть Ганеса, бог знания и мудрости, осенит того, кто будет это читать.

В год четыре тысячи девятьсот восемьдесят девятый от миропомазания Калигулы, в день воцарения Тиравалювера, верховного жреца богини, в святилище Гондапур.

Я, Сукрийяна, весьма чтимый факир, хочу очиститься через священные испытания, которые готовят к великим таинствам, добровольно ложусь в эту могилу, будучи мертвым для жизни земной, но в то же время живя умом и надеждой.

И в год четыре тысячи девятьсот девяносто шестой, в день праздника богини Кали, я восстану в ее святилище трижды святым.

В двенадцать часов с молитвами.

Тогда, после тебя, Тиравалювер, я буду бодрствовать семь раз двенадцать лун над храмом и сокровищем богини — во время зарождения нового трижды святого, который после таких же испытаний должен будет наследовать мне. Ибо, пусть все это знают, смерть есть зеркало, в котором отражается жизнь.

— Итак, — произнес мистер Токсон, когда его дочь закончила читать, — надеюсь, что вы поняли.

Мисс Дебора ничего не отвечала и стояла задумавшись. А Пензоне в молчании опустил голову.

— Документ ясен, — сказал мистер Токсон, воодушевляясь. — Эта мумия и есть тело факира Сукрийяны, поклонника Нирваны, с виду мертвого, а на самом деле заснувшего летаргическим сном. Заснул он в 4989 году по индийскому летоисчислению, а по нашему в 1888 году, пробуждение его должно быть в 4996 году, в день праздника богини Кали, т. е. в 1895 году, или через четыре месяца. Место, где будет происходить эта церемония, находится в гондапурском святилище, а Гондапур, как я узнал, это небольшой клочок земли в Манссауре, одной из менее исследованных областей Индостана, недалеко от города Ниджигула.

— Как, дорогой дядя, — прервал Пензоне с плохо скрываемой иронией, — вы, один из тех, которые в науке придерживаются экспериментального метода, вы верите в эти смешные восточные россказни об умерших и воскресших факирах?

— Не только, милый Пензоне, верю в возможность такого состояния, в каком находится Сукрийяна, но еще верю в успешность его исполнения. Названные явления факиризма хорошо теперь известны и исследованы наукой. Ведь доказано же, что факиры владеют чудным искусством задерживать, так сказать, в себе течение жизни, чтобы впоследствии снова ожить вполне нормальными людьми, по окончании известного срока кажущейся смерти. Всякий знает случай с тем факиром, который в присутствии английских властей был зарыт в землю на глубину шести футов, приняв только единственную предосторожность: залил себе воском рот, нос и уши. Его засыпали, а сверху посеяли ячмень. У могилы день и ночь стояли часовые, чтобы устранить всякую попытку к похищению. Спустя десять месяцев могилу разрыли и вынули из нее факира, не замедлившего, после оттирания горячей водой, открыть глаза и говорить. Объясняйте этот опыт гипнотизмом, летаргическим сном или еще чем-нибудь другим, это во всяком случае неоспоримая истина, подтвержденная такими авторитетами, которым нельзя не верить.

— Но, папа, — заметила Дебора, — вы говорите о десятимесячном погребении, а Сукрийяна будет лежать, если я верно считаю, с 1888 года по 1895, т. е. семь лет в летаргическом сне.

— Что же в этом, дочь моя, удивительного? Разве срок меняет дело? И через семь лет оно скорее будет необъяснимым, чем через десять месяцев? — Пензоне тебе можете сказать французскую пословицу: il n'y a jamais lе premier pas gui coute [трудно совершить только первый шаг].

Как видит читатель, мистер Токсон умел при случае и посмеяться, хотя тотчас же продолжал серьезным тоном:

— Я вам уже сказал, что Сукрийяна принадлежит к секте нирванистов. Это самая ужасная из всех индийских сект ратили Поклонники Кали, богини любви и смерти, полагают, что их религиозный идеал допустим только при абсолютной Нирване, т. е. при совершенном уничтожении. Этого ужасного учения придерживаются туги, известные душители, наводнившие в продолжение долгого времени страх на всю Индию, вопреки бесплодным усилиям английского правительства, опасные фанатики, убивающие и предающие мучениям людей в угоду своему божеству и которые сами идут на казнь в экстазе, будучи уверенными, что через пытки им откроются небеса.

— Но, — сказал Пензоне, — я думал, что эта ужасная секта навсегда исчезла с лица земли.

— Она только переменила название, — ответил Токсон. — Теперешние нирванисты представляют прямых потомков тугов, и английское правительство, из политических соображений, вынуждено закрывать глаза на их действия. Впрочем, эти нирванисты не возводят в культ, как туги, убийства, а производяткровавые истязания ради аскетических подвигов только над собой.

— И это прогресс, — справедливо заметил Пензоне. — Итак, дядя, вы уверены, что Сукрийяна принадлежал некогда к секте нирванистов?

— Твердо уверен, мой друг. Да и текст, который вы только что прочитали, не позволяет в этом сомневаться. Сукрийяна был великим человеком, нечто вроде святого среди этих фанатиков, будущий верховный жрец с того момента, когда воскреснет.

— Как, эта ужасная мумия…

— Не шути, Пензоне. Большая часть этих факиров весьма интеллигентные люди, знакомые едва ли не со всеми современными науками, говорящие на многих языках, не считая индийского и английского, которыми они, натурально, все владеют в совершенстве. Сукрийяна, конечно, принадлежит к этой части. Взгляни, впрочем, сам на него: по правильности его лица, высокому лбу легко угадать в нем человека весьма ученого и, кроме того, отважного.

И Токсон, сопровождая свою речь жестами, ударил щелчком по лбу факира.

Странное дело — череп зазвучал, как пустая коробка, и мисс Дебора, слыша этот странный звук, почувствовала во всем теле дрожь. А что касается Пензоне, то он взял в руки перевод папируса и перечитал еще раз, чтобы запечатлеть каждое слово в своей памяти. Через несколько минут молчания он сказал:

— Я начинаю, милый дядя, понимать вашу мысль. Вы буквально верите этому документу. Этот Сукрийяна, вот уже семь лет, как велел положить себя живым в саркофаг и этим он совершил действие, подобное самоубийству…

— Испытание, — перебил Токсон.

— Допустим, что испытание… Он совершил его в надежде заслужить таким экстраординарным поступком должность верховного жреца богини Кали.

— Совершенно верно.

— Наследуя это место от теперешнего жреца, кажется Тиравалювера. Спрашивается, каким образом в назначенный день он выйдет из летаргического состояния, как он воскреснет, одним словом?

— Это действительно очень интересная подробность, на счет которой папирус не изъясняется, или лучше сказать, не изъясняется более.

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что, увы в этом документе очень много незаполненных мест, которые ты должен был заметить: «в день праздника богини Кали я восстану в ее святилище трижды святом. — В двенадцать часов с молитвами»… Здесь фраза обрывается, в документе пропущено. Я хотел восстановить этот пропуск, пытаясь проявить буквы, но никакой реактив не действовал. И я остался при том мнении, что следующие далее строчки совершенно стерлись.

— Что же было в этих строках?

— В этих строках Сукрийяна указывает на способ, каким его можно вывести из летаргии и погрузить в этот же сон его преемника.

— Его преемника?

— Ну да, его преемника, потому что в том месте документ еще достаточно ясен. Лишь только Сукрийяна провозгласит себя верховным жрецом, как другой факир займет его место и, по прошествии семилетнего подобного же испытания, будет провозглашен великим жрецом в свою очередь. Это обычный способ у нирванистов, чтобы добиться почестей.

— Ad augusta per angysta [через борьбу к победе], — сказал Пензоне, случайно вспомнив свою латынь.

— Что это он говорит? — спросила Дебора.

— Я говорю, кузина, что бывает странное честолюбие и что, как говорим мы, французы, «игра не стоит свечей». Но, продолжал он, обращаясь к Токсону, все это нисколько нам не объясняет, милый дядя, зачем вы хотите ехать в Бомбей.

— Вы это сейчас узнаете, — ответил мистер Токсон.

IV

Еще более странная глава

Дойдя до этого места в своем объяснении, мистер Токсон совершенно переменился. Он поднялся и стал нервно ходить взад и вперед по своему музею.

Слегка дрожащей рукой он откидывал спускавшиеся на лоб волосы. Через стекла золотых очков его взгляд блестел странным огнем.

— Вы хотите знать, — начал он, — что я рассчитываю сделать с лаковым ящиком и факиром Сукрийяной? Ящик я отвезу в Гондапур и поставлю в святилище богини Кали в день ее праздника.

— А факир? — спросил Пензоне.

— Факир? Я хочу занять его место.

— Место верховного жреца? — произнес Пензоне, изумление которого было безгранично.

— Нет, его место факира. Я хочу, когда Сукрийяна проснется, чтобы он усыпил меня в свою очередь на указанное время, т. е. на семь лет. В папирусе сказано, вы читали, что Сукрийяна должен иметь преемника. Этим преемником буду я!

Воцарилось молчание. Сообщение доктора Токсона было так неожиданно, так экстраординарно, что Пензоне спрашивал себя, не спит ли он? Что же касается мисс Деборы, то она тихонько плакала.

— Вы должны понять, продолжал Токсон, не замечая слез дочери, так он был поглощен своей идеей, что никогда мне не представится более удобного случая для пополнения моих трудов по искусству продлевания жизненного процесса. Для меня это неожиданный случай, дар судьбы, осуществление мечты, о чем я не осмеливался и думать до получения ящика.

Да, я могу сказать, что этот благодетельный ящик упал с неба, и может позволить мне, простым и легкоисполнимым опытом, добиться результата, к которому я стремился в продолжение двадцати лет!

И так — как Дебора и Пензоне, не говоря ни слова, продолжали с удивлением смотреть на него, то он с возрастающим воодушевлением продолжил:

— Я уже начертил себе программу действия. Ровно через четыре месяца наступит праздник богини Кали. Я с Деборой отправляюсь послезавтра. Через три дня мы сядем в Нью-Йорке на пароход. Я уже занял по телефону каюту на троих — одно место для меня, другое для Дебби, третье для ящика, с которым я ни на минуту нерасстанусь за все время переезда. Из Ливерпуля, куда мы отправимся из Нью-Йорка, мы сейчас же едем в Индию по обычной дороге. В Бомбее я рассчитываю быть через полтора месяца, и мне останется достаточно времени для окончания последних приготовлений и даже попутешествовать по стране с Деборой, если она того захочет.

Дебора повернула к отцу свое заплаканное личико, по которому еще скатывались слезы.

— Пусть будет так, как вы хотите, папа, сказала она. — Как я могу думать об удовольствиях, когда я еду с вами только с тем, чтобы проводить вас на смерть?

— Дитя мое, возразил Токсон с живостью, как ты решаешься произносить такие слова? Разве ты не видишь, что я проведу этот опыт в условиях полной, абсолютной безопасности, и со всей уверенностью, можно даже сказать, с математической верностью, что я проснусь в назначенный час и что только случай определит мои семилетние испытания.

— Как так? — спросила молодая девушка.

— Очень просто, дорогая Дебби. Единственное существо, владеющее секретом нирванического сна, это Сукрийяна, лежащий здесь, — и мистер Токсон, произнеся это, устремил взоры на мумию. Одно из двух: или он не проснется в день праздника Кали — в этом случае мне не придется производить опыта, — или, напротив, он проснется, и тогда будет ясно, что я могу проделать подобное же без малейшей опасности.

— Но, папа, — вскричала молодая девушка с выражением горестного нетерпения, — вы хорошо видите, что в ящике лежит только труп. Допуская даже, что — не знаю по какому чуду, — этот труп возвратится к жизни, то эти фанатики не позволят проникнуть в их тайны неверующему, врагу их расы. О, они убьют вас, и я умру от этого.

— Они не убьют меня, Дебби, возразил доктор, ты клевещешь на человеческую натуру, в особенности же на Сукрийяну. Я буду иметь право познакомиться с наукой нирванистов, отдав им священный язык, который они считают уничтоженным. А если мне понадобится покровитель, то я найду его в Сукрийяне, моем собрате. — Вашем собрате? — прервал Пензоне, раздраженный видом слез своей кузины, и который с трудом сдерживался с самого начала этого странного разговора.

— Да, моего собрата, продолжал Токсон. Не работал ли он в том же направлении, как и я? Я вам говорю, что Сукрийяна охотно поможет мне в том, что я попрошу. Он усыпит меня, а через семь лет я проснусь таким же, каким погружусь в сон. Да, наука, без сомнения, уйдет вперед за этот промежуток! А что до тебя, Дебора, то я, что весьма вероятно, найду тебя замужем и счастливою матерью нескольких детей. А так как годы, которые я проведу в этом лаковом ящике, не будут иметь влияния на меня, то разница между нашими годами значительно сократится.

Мисс Дебора более ничего не произнесла. Она слишком хорошо знала настойчивый характер своего отца, чтобы надеяться отговорить его своими просьбами от принятого решения. Пензоне же в это время, сжимая кулаки, бросал на ящик и на его мрачного жильца взгляды, полные ненависти, и казался погруженным в глубокое размышление.

— Мой отъезд решен, произнес Токсон, приняв молчание своих слушателей за согласие. Ты сопровождаешь меня, Дебби, потому что я хочу пробыть с тобой до последнего момента. Я приму необходимые меры, чтобы ты могла удобно доехать до Америки. Пензоне остается здесь, чтобы встретить тебя. Пока только одни вы посвящены в мои планы. Позднее они опубликуются. Так как мне необходимо устроить свои дела на время отсутствия, то, на всякий случай, я сейчас составлю завещание. Сначала я хотел записать свои желания, а теперь думаю их продиктовать. Пензоне, приготовь фонограф.

Как только Пензоне, который все более и более удивлялся, поставил на стол фонограф, Токсон, сохраняя серьезный вид, приблизил свои губы к приемнику и, пустив ход механизма, начал диктовать свое завещание.

Кто знает, быть может с легкой руки мистера Токсона, подобный способ диктования завещания в будущем получит права гражданства. Написанное может затеряться, стереться, его можно подделать, наконец. Такой будет прогресс, когда голос самого покойного, благодаря чудному инструменту, заговорит после смерти и продиктует будущему поколению последнюю волю завещателя!

Вот завещание мистера Токсона, продиктованное в фонограф:

«Сегодня, 4 января 1895 года, я, Джосуа — Томас — Альба Токсон, американский гражданин, проживающий в Чикаго, Иллинойского Штата, по улице Штат — Стрит, в доме № 37–bis, находясь в здравом уме и твердой памяти, диктую свое нижеследующее завещание:

Я объявляю, что получил из Калькутты (английская Индия), исключительно с научными целями, лаковый ящик, содержащий в себе превосходно сохранившееся человеческое тело, открыл в этом теле факира Сук — рийяну, заснувшего летаргическим сном и долженствующего воскреснуть в гондапурском святилище в день праздника богини Кали, имеющего быть 1–го мая текущего года.

Желая произвести над самим собою этот в высшей степени интересный опыт для разрешения различных вопросов по биологии, физиологии, органической химии и другим наукам, я отправляюсь в Индию, беря с собой вышеназванный ящик, с намерением поместиться в нем, в свою очередь, в назначенный день праздника богини Кали, чтобы быть самому усыпленным средствами, известными индийским жрецам, в которые до сего времени не могла проникнуть наука.

Для чего я и сажусь завтра в Нью-Йорке на «Лаконию».

Воля моя следующая: чтобы во все время этого опыта и в ожидании моего пробуждения, все имущество мое, движимое и недвижимое, принадлежало дочери моей, Деборе Токсон, с единственным условием: сохранить мои коллекции, инструменты и библиотеку в том же виде и без всякой перемены.

Я хочу также, чтобы дочь моя выдавала племяннику моему, Эдгару Пензоне, являющемуся в настоящее время моим лаборантом, в продолжение того же промежутка времени, ежегодное содержание в размере 2000 долларов, которые он получал от меня; если Дебора захочет остаться в девушках, предоставляю ей распоряжаться всем по ее личному усмотрению, если, напротив, онарешится выйти замуж и завести свое семейство, то я заранее шлю ему свое отеческое благословение».

— Готово, — произнес доктор, окончив последнюю фразу. — Сегодня вечером делегат от шерифа, которого я позаботился пригласить, придет для подтверждения моей воли в фонографе. Он составит протокол, что будет делом нескольких минут. И, вынимая часы, прибавил:

— Мы отправляемся завтра в восемь часов утра, а теперь три часа. Тебе, Дебора, до отъезда остается семнадцать часов. Я полагаю, что ты воспользуешься этим временем и приготовишься к путешествию. А что касается Пензоне, то я его сегодня не удерживаю, мы простимся с ним завтра.

— Простите, — сказал молодой человек, — у меня ‹ есть к вам просьба: позвольте мне не провожать вас на вокзал и не быть дома в день вашего отъезда.

— Как хочешь, — ответил немного удивленный Токсон. — Но почему ты просишь об этом?

— Почему?.. Почему?.. — произнес Эдгар в замешательстве… — Потому, что момент разлуки для меня очень тяжел, и я не желаю причинять себе страдания.

— Я полагал, что ты менее чувствителен. Впрочем, как тебе угодно, — сказал Токсон и вышел, оставив вдвоем дочь, по — прежнему печальную, и Пензоне, который бросал теперь на ящик взоры, выражение которых (удивительное дело!) было очень странно.

V

Глава в которой Пензоне принимает оригинальный план и что из этого произошло

У Пензоне созрел в уме план.

Он воспользовался теми несколькими минутами, которые провел наедине с кузиной после ухода ее отца, чтобы поднять упавший дух молодой девушки.

Не нужно отчаиваться, напротив, надо надеяться. Конечно, вся история с факиром, что бы там ни говорил мистер Токсон, является плодом его расстроенного воображения. Мумия представляет собой только мертвое тело, а папирус, без всякого сомнения, был подложен в саркофаг Ральфом Хеггертоном, не упускавшим случая поработать в пользу своих интересов. Да разве все ученые вообще не служат предметом обмана со стороны прочих людей? А что может случиться с доктором? Допуская даже, что действительно существует городок Гонда — пур, как утверждает мистер Токсон, то пусть он едет туда с ящиком, потом сам же будет смеяться над собой. Главное в том, что мисс Дебора едет с отцом, чтобы удержать его от какого-нибудь безумного поступка в первый момент разочарования, и чтобы привезти, в Америку образумленным, здравым и невредимым.

Дебора несколько успокоилась и ободрилась, слушая молодого человека. Она осушила слезы и даже улыбка показалась на ее очаровательных губах. Впрочем, она не была из числа тех, которые теряются при всяком ударе судьбы. Она скоро овладела собой, решив неустрашимо смотреть в лицо всяким непредвиденным обстоятельствам.

Протягивая Пензоне руку с чувством более нежным, чем обыкновенно, Дебора со вздохом произнесла:

— Как жалко, что папа не позволяет вам, Эдгар, сопровождать нас. С вами я была бы вполне спокойна. Ведь вы такой мужественный и рассудительный человек!

Пензоне покраснел и, не отвечая, поцеловал ручку своей хорошенькой кузины. Когда он поднял голову, то глаза его блестели, а между бровей лежала глубокая складка. Это было у молодого человека (физиономист без труда угадал бы) знаком того, что он на что-то решился.

Во время обеда Токсон казался человеком, положившим все свои силы в начатое дело, и, что на него было не похоже, много говорил. Пензоне, напротив, обыкновенно разговорчивый, теперь же молчал и был задумчив, а что касается мисс Деборы, то она испытывала бесконечное чувство внимания и удивления, смотря на своего кузена. Женщины обладают каким-то инстинкт к самым малейшим психологическим изменениям; так и тут, какое-то тайное предчувствие говорило молодой девушке, что в мозгу лаборанта происходят какие-то аномалии.

Разговаривали за столом обо всем. Токсон объяснил, что он сегодня же вечером велит отправить на вокзал багаж, чтобы не стеснять себя им завтра, и, таким образом, одного фиакра будет достаточно, чтобы отвезти на железнодорожный вокзал доктора, его дочь и драгоценный ящик, за которым он хочет лично присмотреть.

Для перевозки ящика мистер Токсон приказал изготовить особого рода покрышку из просмоленного полотна, совершенно непроницаемую, но в которой в некоторых местах проделаны отверстия для доступа воздуха.

— Кто знает, — сказал доктор, — может быть воздух необходим для сохранения тела Сукрийяны? Я охотно этому верю, тем более, что я заметил вдоль боковых сторон ящика небольшие, скрытые в украшениях дырочки, которые, очевидно, были сделаны намеренно.

Когда обед кончился, Пензоне напомнил, что он не будет, как уже было сказано, присутствовать завтра при отъезде, поэтому он хочет теперь же проститься с дядей и кузиной и пожелать им счастливой дороги.

Прощание было трогательно, но коротко и без всяких драматических сцен. Токсон, подумав, счел за лучшее, что его племянник хочет избежать прощания на вокзале, и обменялся с ним крепким рукопожатием, что в обычае англосаксов, этих удивительных переселенцев, которых готовяте с раннего детства к тому, чтобы покинуть свой родной очаг и бежать на другой край света с простым «в добрый путь», вместо всяких пожеланий.

Но Дебора с неудовольствием встретила отказ кузена проводить их завтра до вагона, и ее сердце болезненно сжалось.

— До скорого свидания, — сказал Пензоне, — потому что я рассчитываю, что оно произойдет раньше, чем вы думаете.

— Как будет угодно Господу, ответила Дебора. И каждый направился в свою комнату, чтобы отдохнуть после всех дневных треволнений.

Один Пензоне не спал.

О чем думал он в продолжение этой бессонной ночи? Если бы мисс Дебора могла прочитать мысли, теснившиеся в его голове, она не сомневалась бы более в привязанности своего кузена! Может быть, она ужаснулась бы от того решения, которое гнездилось в его мозгах.

В четыре часа утра в громадном доме все было безмолвно. Пензоне вскочил с кровати и, стараясь не производить шума, стал быстро одеваться.

Он надел полный костюм путешественника, натянул крепкие башмаки, подошвы которых стали уже мягкими от употребления и могли скользить по паркету, не производя никакого скрипа. Наконец, он вынул из стола револьвер небольшого калибра, который осмотрел перед тем, как опустить в карман плаща. Пружина действовала превосходно, в барабане было шесть патронов. Пензоне не счел нужным брать больше. Смелый человек может сделать кругосветное путешествие с шестью патронами в револьвере.

Окончив свои короткие сборы, Пензоне без шума отворил дверь своей комнаты и, заперев ее за собой, осторожно направился к кабинету доктора.

С его стороны был только обман, — о чем читатели уже догадались, — когда он накануне говорил, что не может присутствовать при отъезде свой кузины. Он отпросился, чтобы отвлечь подозрение дяди. Рискуя жизнью, он не хотел допустить, чтобы Дебора отправилась без него. Кто знает, какие опасности встретятся на ее пути, и чем будет полезен ей ее сумасшедший отец? Ведь — Пензоне не сомневался в этом — разум доктора Токсона, увы! — помрачился от научных трудов, которым он предавался с таким жаром. Будь что будет, а он должен ехать вместе с ней.

Но как быть? Присоединиться к ним через несколько часов, выехав со следующим поездом, взять место на том же пароходе? Об этом нельзя было и думать, зная несговорчивый характер доктора.

Увидев племянника, вопреки запрещению, на том же пароходе, Токсоном, наверное, овладеет страшный гнев. А по прибытии в Ливерпуль, он велит ему оставить их одних, — и все придется начинать сначала. Отправляясь же на другом судне, он рисковал потерять следы доктора, потому что сам опыт, который Токсон собирался производить, не требовал ли, чтобы он избегал привлекать внимание английских властей, только с виду не спешивших наложить руку на территорию нирванистов?

Следовательно, надо было отыскать способ путешествия вместе с Токсоном, в том же самом поезде и на том же пароходе, но чтобы об этом тот не подозревал.

И Пензоне нашел такой способ!

Войдя в кабинет — лабораторию, погруженный в глубокую тьму, он направился к музею, дверь которого, после открытия ученым тайны, оставалась незапертой.

Все приборы находились на обычных местах. Только злополучный ящик стоял посреди комнаты в ожидании покрышки, специально заказанной мистером Токсоном для него. Жутко было смотреть на этот гроб, но Пензоне не испытывал никакого страха, напротив того, он направился прямо к нему, порывистым жестом поднял крышку и очутился лицом к лицу с факиром.

Есть нечто величественное и вместе с тем страшное в смерти! И Пензоне почувствовал некоторую дрожь, заставившую его остановиться в нерешительности. Несколько секунд взирал он на это строгое лицо, на тело, иссушенное сначала аскетизмом, а потом смертью. Но ничто не могло поколебать принятого решения, и он энергично принялся за дело.

Подняв осторожно мумию вместе с окутывавшим ее покрывалом, он вынул ее из ящика и опустил на ковер. Когда он поднялся с пола, его лоб был покрыт каплями холодного пота. Но, что он сделал, было почти профанацией, и кроме того, мумия была гораздо тяжелее, чем он предполагал.

— Мужайся, Эдгар, — прошептал он, — и поищем, куда бы спрятать этот страшный скелет, прежде чем, его заметят.

План его, на самом деле, был очень прост. Так как Токсон, кроме своей дочери, брал с собой только Сукрийяну, — что ж! Пусть Пензоне будет Сукрийяной! Для этого достаточно было вынуть мумию и самому лечь на ее место. Он отправится в путешествие в закрытом ящике. Нередки примеры, что эксцентричные путешественники или даже обыкновенные люди пользуются таким способом путешествия в ящике для вящего ущерба железнодорожным компаниям и для удивления полиции Нового и Старого Света.

Нужно было добраться до Индии вместе с Токсо — ном так, чтобы тот этого и не подозревал. Понятно, что Пензоне не пугала перспектива провести более месяца в этой коробке. Впрочем, в дороге он, наверное, найдет средство вылезать из своег о ящика в ночное время.

К счастью, мы слышали, как говорил мистер Токсон, что эта неудобная квартира не будет лишена доступа воздуха тому, кто поселится в ней.

Дело оставалось за пищей, но и об этом Пензоне подумал.

Положив факира на ковер, покрывавший пол музея, он стал рыться в ящиках и шкафах мистера Токсона с решимостью человека, привыкшего без помехи пользоваться богатствами этой лаборатории. Он взял порядочное количество лепешечек разного цвета и формы и набил ими свои карманы.

Одни из этих лепешечек заключали в себе мясной экстракт, другие, приготовленные самим Токсоном, питательные соки разных продуктов. Этим он мог, плохо ли, хорошо ли, поддерживать свое существование в продолжение многих дней.

Часть лепешек содержала в себе некоторую дозу того самого наркотического средства, открытие которого доктор Токсон присваивал себе, что мы знаем из первой главы нашего повествования. С этим самым наркотиком Пензоне лично проделывал опыты, и, следовательно, знал, что по принятии известной дозы, он по желанию мог вызвать в себе непрерывный сон, который может продолжаться от нескольких дней, до целой недели включительно, без всяких серьезных последствий, в особенности для молодого и такого крепкого организма, как его.

Нагрузившись таким образом, Пензоне почувствовал полную веру в счастливую звезду, покровительствующую смелым и влюбленным (а был ли Пензоне только смелым?), и мог без страха, даже с некоторой веселостью, смотреть на долгое путешествие, в которое он собирался при самых плохих условиях.

— На трансатлантических пароходах для пассажиров есть только три класса, а я изобрел четвертый. По крайней мере, он дешевле всех.

И в прекрасном расположении духа, насвистывая какой-то игрывый мотив, он принялся запирать ящики, содержащие деньги и документы доктора Токсона, — одним словом, приводить в порядок лабораторию, вверенную ему, и которую он собирался покинуть на произвол судьбы.

За этим делом он не замечал, как быстро бежало время. Опущенные шторы в лаборатории не позволяли ему убедиться в наступлении дня.

Вдруг до его слуха донесся звук электрического звонка.

Он взглянул на таблицу прибитую к стене: звонок предупреждал, что посетитель сел в подъемную машину, специально сообщающуюся с лабораторией. Эдгар взглянул на часы, — они показывали семь, а поезд отходил в восемь! Очевидно, подымался мастер, которому поручено было запаковать ящик и который явится, по всей вероятности, вместе с мистером Токсоном. Еще одна минута — и Пензоне застанут на месте преступления.

Он бросился к мумии и поднял ее с пола. Куда ее положить?

Внезапно ему пришла счастливая мысль: в будку для казни через электричество! Открыть ее, сунуть туда факира и затворить дверь было делом нескольких секунд.

Затем Пензоне дрожащей рукой стал искать кнопку, чтобы погасить электрические лампочки. Его волнение было так велико, что он забыл, в каком месте она помещается.

Наконец, свет погас. Лаборатория и музей погрузились в темноту. Пензоне впрыгнул в лаковый ящик, вытянулся во весь рост и опустил над собой крышку.

И это было сделано вовремя! В ту же минуту дверь отворилась и, в сопровождении двух рабочих, вошел доктор Токсон.

Часть вторая

В дороге

I

Где убеждаются в несостоятельности науки

Лаборатория мистера Токсона опустела.

Наши путешественники только что заняли места в поезде, уносившем их на юг, всех троих — доктора, его дочь и Пензоне, запакованного в ящик.

Громадная комната, освещенная теперь дневным светом, казалась холодной и безмолвной, как могила.

Прошло не более десяти минут после того, как мистер Токсон, накрыв приготовленной покрышкой ящик, вышел в сопровождении носильщиков с драгоценной ношей.

Вдруг… Но не воображение ли это?.. Нет, это ужасная действительность!

Дверь будки для электрической казни медленно отворилась и за ней показалась фигура человека…

Да разве это был человек?!..

Бледный, сухой как скелет, путаясь в складках своего плаща, стоял факир Сукрийяна!..

Живой…

Точно ли?.. Да, сомневаться было нечего: это был факир, его сухое тело, его раскрашенное лицо, его голова, увенчанная тиарой. Глаза его более не были закрыты, напротив, блестели, как уголья, под нависшими бровями.

И это живое привидение двинулось вперед, сделало шаг, другой… И вот оно посредине лаборатории.

Это было неслыханное дело, поразительное явление, такое, что вряд ли наука насчитает еще одно в этом столетии.

Мы сказали, что Пензоне, спеша спрятать тело факира, сунул его в будку для казни через электричество. Потом, мы знаем, он нервно стал искать кнопку от ламп, освещавших комнату, нажимая в своем волнении и нетерпении электрические кнопки, которыми была усеяна стена около рабочего стола мистера Токсона. Одна из этих кнопок проводила ток в вышеназванную будку.

Аккумулятор стал немедленно действовать под рукою Пензоне. В будке возникло страшное напряжение, которое сотрясло тело Сукрийяны, занимавшего место осужденного.

Электрический ток, могущий убить слона, прошел через тело факира.

Папирус не солгал: Сукрийяна не умер, а находился в таинственном сне, в полумертвом состоянии, в которое приводят себя по желанию индийские факиры. В таком-то состоянии находился и Сукрийяна в продолжение семи лет. Правда, никогда еще подобное явление не отмечалось летописями факиров. Самые продолжительные опыты с летаргическим сном, проделываемые ради науки, не затягивались более одного года, как, например, и случай, талантливо рассказанный очевидцем, лейтенантом Осборном, и переданный нашим читателям словами мистера Токсона. Но раз дело коснулось мира невозможного, кто осмелится указать границы, перед которыми должна остановиться природа?

Если мистер Токсон не ошибся относительно истории с факиром, то его планы, касательно применения изобретенной им будки для электрической казни, только что самым постыдным образом провалились.

Согласно его вычислениям, электрический ток от аккумуляторов, проходя по телу живого существа, неминуемо приносил ему смерть, — и вдруг, встретив на своем пути полумертвый скелет, он возвратил его к жизни!

Толчок был страшный, и Сукрийяна, пробудясь, должен был испытать невыразимые страдания, такие, что, казалось, его члены были все изуродованы.

Едва выйдя из своего состояния, прежде всего он ощутил странную теплоту, пламенем пробежавшую по его жилам. Потом он почувствовал колотье во всех членах, как будто мириады муравьев разъедали его мясо. Затем ему обожгло нос и уши. Далее… и более ничего, ничего, кроме превосходного самочувствия, сознания, что тело освобождено от прежнего оцепенения.

Тогда свет озарил голову факира. Его память, внезапно остановленная в момент погружения в сон, готова была функционировать, подобно тому, как маятник настенных часов, остановленных на известном часе, пущенный в ход снова начинает свое гармоническое движение.

Но где же он находится? Без сомнения, в храме. Но почему верующие не спешат приветствовать своего героя, своего святого, своего верховного жреца?

Он протягивает вперед руку и нащупывает ручку от двери, случайно нажимает, поворачивает ее и дверь отворяется.

Дневной свет причиняет боль его глазам и он не может удержаться от крика. Ему показалось, что огненное пламя проникло в его глаза, отвыкшие от солнечного света. Но боль скоро утихла, и он смог посмотреть вокруг себя.

Что это? Галлюцинация?

В какое это странное место его перенесли? Ему на глаза не попадается ни одного знакомого предмета. Набальзамированный, он усыпил себя в святилище богини, под сводами, оглашавшимися священными гимнами, и был живым замурован в своем драгоценном ящике, окруженный толпой верующих, — а пробудился один в узкой, темной яме из меди и дерева, в незнакомой и пустой комнате, обставленной странными предметами, форма которых приводила его в недоумение и назначение которых было ему совершенно незнакомо.

Передвигаясь по лаборатории, он случайно подошел к зеркалу, взглянул в него и увидел себя. Боже, в каком он виде! Похожий на труп! Однако, он узнал свои священные повязки, свои украшения, золото, камни, сиявшие на тиаре… В его взгляде светилась его душа, душа Сукрийяны, фанатического защитника своей религии, религии крови и смерти! А что значила его ужасная худоба! Он превосходно себя чувствовал, по — прежнему сильным (настолько было наэлектризовано его тело). Кровь правильно циркулировала в его жилах; пульс бился с равными промежутками, хотя и несколько учащенно. Он начал даже ощущать первые приступы голода.

Сукрийяна ближе посмотрел на себя и увидел, что его кожа около ушей и ноздрей обожжена. Воск, залеплявший ушные раковины, был растоплен. Теперь он понял, — не объясняя, впрочем, этого действием электричества, — почему при пробуждении чувствовал боль ожога.

Мало — помалу он начал отдавать себе отчет. Очевидно, случилось нечто неожиданное. И это нечто, непонятное для него, перенесло его сюда из святилища, где ему надлежало проснуться. Им овладела тоска при мысли, что испытание было исполнено не по всей строгости. Неужели он не будет верховным жрецом великой богини, хранителем ее сокровища?

Но где же он? В Индии? Почему же небо, которое он видит сквозь стекла, такое серое? Почему так холодно? До него долетает, впрочем, шум большого города. Он захотел взглянуть наружу, но лаборатория освещалась через окна, высоко отстоящие от пола, до которых он не мог достать.

Он заметил дверь в стене и нашел ее запертой. Затем он стал отворять ящики и шкафы, рыться по всем углам в поисках отгадки, указавшей бы ему, где он находится, искры света, могущей озарить тьму, в противном случае, он чувствовал, что его разум мог помрачиться.

Он нашел ворох бумаг, склянок, массу инструментов, приборов. Из одного шкафа он выгреб огромное количество небольших пакетиков с надписью, хватая их по столько, что они едва помещались в руках. Вдруг он задрожал от страха, прочтя надпись:

Патроны с токсонитом.

Взрывчатое вещество.

Количество, достаточное для взрывания 2000 куб. метров.

Избегать малейшего толчка.

А он руками давил их!..

Он поражался, смотря на лампы, то вспыхивающие, то потухавшие, слыша звонки во всех углах комнаты, читая надписи на таблицах и картах, повешенных на высоте его глаз.

Внезапно он остановился, как бы пригвожденный к полу. Он надавил кнопку и около него раздался голос, выходивший, казалось, из полированного ящичка, закрытого в верхней своей части стеклом, через которое он увидел вращающийся медный цилиндр.

Он понимал слова, выходившие из этой неподвижной коробки! Слова произносились по — английски. С каким вниманием он вслушивался в этот удивительный голос!

А это был голос, раздававшийся из того фонографа, в который мистер Токсон продиктовал свое завещание.

Кто мог бы наблюдать эту сцену, тот увидел бы странное зрелище.

Сукрийяна с горящими глазами, дрожащими руками, нахмуренными бровями, слушал эти объясняющие все слова. И он все понял!

А! Его похитили из храма и перенесли за тысячи лье от Индии! Неверующий проник в страшную тайну, уехал, увозя с собой священный ящик и, замышляя новую профанацию, решил пробраться в святилище, в это святое место, о котором он, Сукрийяна, не осмеливался и думать без религиозного трепета! Он осквернит своим присутствием храм богини; он овладеет ее сокровищем, быть может низвергнет алтарь ее? А! В тысячу раз лучше испытать самые ужасные пытки, чем слышать о подобных осквернениях и не быть в состоянии помешать им!

Но разве боги допустят это? Кали, всемогущая посредница между людьми и высшим божеством, допустит ли она свершиться этому гнусному замыслу? Нет, без сомнения, нет! Раз боги пожелали, чтобы он пробудился по необъяснимой причине и узнал каким-то чудом о коварном плане неверных, — разве голос, выходящий из коробки, не чудо? — то служитель их, Сукрийяна, должен позаботиться о защите их, или, по меньшей мере, о мщении.

Он в Чикаго; он узнал маршрут похитителей священного ящика и, следовательно, должен броситься в погоню за ними! Но как? В этой одежде, без денег? Боги — пок — ровители помогут ему, — прежде же всего необходимо выйти из этого проклятого места.

Все двери заперты?!

Тогда на Сукрийяну напал припадок бешенства. Он бросился к бумагам доктора Токсона, разорвал и растоптал их. Переломал приборы и инструменты, перевернул шкафы и ящики и рассеял по полу золото и банковые билеты! Казалось, что им овладело безумие, конвульсивно потрясавшее все фибры его тела. Пол был покрыт клочками бумаги и битым стеклом. Мебель кабинета перевернута и поломана. Кресла и табуреты, бросаемые сильной рукой факира, летели по воздуху, ударялись о стены и обломками падали на ковер.

Вдруг он испустил крик радости: в своем неистовстве, он ударил креслом по кнопке, скрытой обоями, и этим отворил дверь, ведущую в прилегающий к лаборатории Токсона кабинет В этой комнате, вместе с носильным платьем, помещалось все необходимое для туалета. Кабинет одной дверью сообщался с черной лестницей, проходящей через все этажи гигантского дома, а другой, которую он только что отворил, с лабораторией доктора.

Это открытие внезапно прекратило гнев факира. Он понял, что немного размышления и терпения и он легко найдет средство выбраться из своей тюрьмы И он все еще дрожа, хотя и значительно успокоенный и перебирай в голове тысячу проектов мщения перешагнул порог лаборатории.

II

Морской переезд

Благодаря успехам современной навигации, на переезде от Нью-Йорка до Ливерпуля нужно употребить не более пяти — шести дней, в особенности, если речь идет о «Лаконии», одном из самых быстрых пароходов Атлантического океана. Время плавания проходит быстро и незаметно чему не мало способствует комфортабельная обстановка атлантических пароходов. Светлые каюты, столовые на двести и более персон, залы для чтения и музыки, курительные комнаты и будуары делают похожими эти великолепные суда на плавающие отели, и никакое сравнение не будет более точным. Здесь танцуют, играют, флиртуют; дамы находят средство менять туалеты по три раза в сутки, а джентльмены наслаждаться баккара или игрой в poker.

К несчастью, мистер Токсон и его дочь выбрали неблагоприятный сезон для путешествия. Едва «Лакония» миновала статую Свободы, охраняющую вход в Гудзонов залив, как на море поднялся жесточайший шторм, продолжавшийся большую часть переезда.

Шторм не представляет сам по себе серьезной опасности для теперешних океанских гигантов. Их объемы и вес так значительны, что океан только истощается в напрасных усилиях причинить им вред. Однако, если «Лакония» и не боялась шторма, то оживление пассажиров пропало. Каждый заперся в своей каюте, избегая холодного ветра, не перестававшего дуть во все время шторма, и гололедицы, покрывшей мостики, снасти, перила, как бы слоем густого блестящего лака.

Время от времени можно было видеть немногих, более смелых пассажиров, или других, более нетерпеливых, пробирающихся к таблице, где ежедневно выставлялось количество пройденных миль, и к карте атлантического океана, на которой указывалось местонахождение судна, затерявшегося среди пустыни вод.

Нет ни балов, ни концертов, ни собраний на палубе первого этажа, на лестнице, ведущей в кают — кампанию. На вышеупомянутой палубе, меблированной длинной кушеткой и маленьким диванчиком и прилегающей с одной стороны к кабинету доктора, а с другой к каюте комиссара, — трансатлантическое высшее общество привыкло находиться около пяти часов, беспечно флиртуя. Но на этот раз она оставалась неизменно пустой.

Столовая всегда такая веселая и оживленная с ее лукулловскими обедами, на которых рекою текло французское шампанское, орошая солидные меню англо — американцев, — тоже почти пустовала. И причиной всего этого была морская болезнь, свирепствовавшая сверху и до низу «Лаконии», морская болезнь, которой не избежали на этот раз и привычные к морю путешественники. Только несколько счастливцев держались и аккуратно появлялись на звон колокола, приглашавшего к столу. Их можно было видеть, спокойных и решительных, на своих обычных местах за пустовавшем теперь столом, они отдавали должное искусству повара и отдавали должное дымящимся обильным блюдам, которые предлагал им метрдотель, бледный и едва ходивший, но все же исполнявший свои обязанности.

Легкий завтрак утром, более плотный в деся+ь часов, полдник в половине второго, обед в семь часов и вечером чай находили этих пассажиров на своих местах. Эти храбрецы, казалось, дали себе слово не пропускать ни одного из гастрономических сеансов, столько же обильных, сколько и разнообразных, которые администрация парохода давала, вероятно, для того, чтобы сократить время переезда. Из числа этих пассажиров, уменьшавшихся, впрочем, со дня на день, привлекали особенное внимание двое.

Один из них, постоянно углубленный в размышления, с солидной наружностью, с открытым лицом янки, обрамленным классической бородкой, был не кто иной, как наш старый знакомый, мистер Джосуа — Томас — Альба Токсон.

Очевидно, морской воздух увеличил аппетит достойного ученого и он отдавал должное пароходной кухне. Закуски, говядина, рыба (десерт тоже не забывался), блюда, приготовленные a la francaise — верх поваренного искусства, рагу из мяса и зелени a ramericaine, приправленном перцем, — все это не миновало ученого, накладывавшего себе тарелку, как Брилья — Саварен, евшего, как Гладстон, и пьющего, как отец Бассом.

Другой пассажир — духовное лицо, клерик, судя по костюму, обладал одной из самых удивительных физиономий. Его телосложения нельзя было разглядеть под редингтоном, плащом, пелеринками и наброшенными сверху пледами. Очевидно, это был очень зябкий субъект. Характерная подробность — его костлявые руки всегда были в перчатках, даже за столом он их не снимал. Во Франции на это бы взглянули, как на невоспитанность, но американцы слишком привыкли ко всякого рода эксцентричностям, чтобы подать клерику вид, что они заметили это. Что же касается головы, то на ней примечательными были только странно выдающиеся скулы. Глаза совершенно скрывались под большими очками с синими стеклами. На лоб, довольно низко, падали густые волосы и более проницательный наблюдатель заподозрил бы, что это не естественно, так они обрисовывали ровной линией лицо. Большая борода скрывала наполовину лицо. Наконец, черная шелковая повязка закрывала оба уха, как будто обладатель их страдал постоянной зубной болью.

Если клерик спускался в назначенный час в столовую к каждому столу с регулярностью пружины, то странно было видеть в нем такую воздержанность к еде: хорошо, если в течение обеда, он притрагивался к блюдам из овощей. Было ясно, что это убежденный вегетарианец — к мясу он не касался и, казалось, с ужасом взирал на вино и прочие спиртные напитки.

Он садился неподалеку от мистера Токсона и, казалось, внимательно наблюдал сквозь синие стекла своих очков за американским ученым, слишком занятым собой, чтобы заметить поведение клерика.

Но если мистер Токсон, рассеянный, как и все ученые, не остерегался действий своего соседа, то не так поступала Дебора.

С первого же дня молодая девушка заметила настойчивость, с которой странный клерик смотрел на нее и мистера Токсона, и так как настойчивость увеличивалась с каждым разом, то Дебора, спускаясь к столу, ощущала непонятное беспокойство от присутствия вегетарианца. Это было даже более, чем беспокойство, — почти отвращение.

Она несколько раз пыталась отвлечь от него свое внимание, убедить себя, что это обман чувств, но безуспешно: глаза клерика, взгляд которых она угадывала за стеклами его очков, преследовали ее.

Но было гораздо хуже встретить своего преследователя в коридоре, в который выходили каюты.

Однажды, открыв дверь к себе в каюту днем, она почувствовала, что ей стало жутко, когда заметила клерика посреди ее комнаты. Он стоял, повернувшись спиной к двери и устремив взоры на ящик, который мистер Токсон поместил на самой нижней из трех коек. Слыша, как вошла мисс Дебора, он обернулся, видимо, смущенный.

— Простите, я ошибся, сказал он, слегка задевая Дебору, отступившую, чтобы дать ему дорогу.

У него был небольшой иностранный акцент. Почему эти немногие и при том незначительные слова заставили вздрогнуть молодую девушку? Почему его прикосновение, едва ощутимое, повергло ее в невыразимый ужас?

Сначала Дебора хотела предупредить отца, но, подумав, решила ничего ему не говорить. Ей не хотелось тревожить и без того, как ей казалось, потрясенный мозг мистера Токсона.

Однако, так как она не имела мужества находиться за одним столом с клериком, то объявила своему отцу, что морская болезнь начинает действовать на нее так же, как и на других пассажиров, и под этим предлогом отказалась спускаться в столовую.

В первый же вечер, сидя в своей каюте перед чашкой чая, принесенного ей горничной, она просматривала список пассажиров, составленный и отпечатанный на превосходной бумаге администрацией парохода.

В этом списке было только одно имя, подходившее к клерику, и этим именем, без сомнения, обладал человек с черной шелковой повязкой.

Мистер Иеремия Скидэм, викарий Цинциннати.

Деборе не было знакомо это имя и она никогда не бывала в Цинциннати.

Кто же был этот незнакомец? И почему он так настойчиво преследовал ее и ее отца?

Все — таки с этих пор она избегала показываться не только в столовой, но даже на палубе в часы, — впрочем, довольно редкие, вследствие всеобщей морской болезни, — когда пассажиры имели обыкновение там гулять.

Она не хотела подвергать себя встрече с клериком и проводила целый день, запершись в своей каюте, прислушиваясь к завыванию ветра и раскатам грома, иногда вздрагивая, если яростные волны потрясали до самого основания судно, ударяясь с силой в борт и производя треск такелажа. Узкое окно, пропускавшее немного света в каюту, было весь день завинчено, потому что, в противном случае, через него в каюту устремились бы потоки воды.

И время при свете электрической лампы, медленно тянулось для мисс Деборы.

Впрочем у нее нашлось занятие, помогавшее коротать эти длинные часы.

Мужественная девушка везла с собой грамматику и элементарное руководство для изучения самого распространенного на юге Индии наречия тамул.

С того времени, как Пензоне указал ей на намерение мистера Токсона отправиться путешествовать в Индию, она купила эти книги, твердо намереваясь проштудировать их; и она продолжала свои занятия на борту «Лаконии».

Замечательно способная к изучению языков, как и большая часть ее соотечественников, она приобрела уже некоторые сведения из синтаксиса и превосходно произносила несколько фраз из разговорной речи.

Эта трудная работа была, возможно, совершенно излишней, потому что громадное число индусов бегло говорит по — английски, но не могла же она ожидать того или другого неожиданного случая, при котором она поздравила бы себя с тем, что проявила эту предосторожность?

Только вечером, в обеденное время, она рисковала выйти и подышать немного свежим воздухом. В это время верхняя палуба была всегда пуста.

Сильный ветер леденил ее лицо, волосы, выбившись из — под шпилек, покрывались инеем, однако она продолжала стоять, и иногда очень долго, как — бы смеясь над яростными порывами бури в своем плотном ватерпруфе.

Кроме того, она предпочитала не входить в каюту, если там дремал или просто отдыхал мистер Токсон; она избегала разговоров с отцом, настолько боялась выдать свои опасения.

Как страшны были волны в ту ночь, которую она провела на палубе судна, несшегося по разъяренной стихии! Огромная сирена на грот — мачте не переставала звучать своим унылым тоном. Казалось, что «Лакония», преследуемая неумолимым роком, взывала к небесам своим металлическим голосом, полным страдания и ужаса!

Наконец, буря стихла. Море стало по — прежнему спокойным. Пассажиры и экипаж могли свободно вздохнуть и надеяться, что легко пройдут то небольшое расстояние, которое отделяло их от Ливерпуля. Действительно, они находились всего в нескольких милях от юго — западных берегов Ирландии и, по всей вероятности, не замедлят увидеть землю.

Но одно происшествие, вначале казавшееся довольно незначительным, внезапно разразилоси и затянуло на некоторое время этот несчастливый переезд.

«Лакония» под постоянным действием бури понесла некоторые повреждения. Прежде всего заметили, что она не так, как обычно, слушается руля; вскоре открылась течь: в верхней точке прикрепления руля оказалась пробоина, на несколько дюймов ниже ватерлинии.

Повреждение было такого рода, что пароход, превосходно оснащенный, каким и была «Лакония», мог своими средствами поправить его и, следовательно, не было необходимости прибегать к буксировке, всегда затруднительной, нескольких встречных судов. Двух — трех часов было достаточно, чтобы поправить руль. Но так как наступила ночь, а для работ необходим был дневной свет, то решено было на следующий день приступить к починке парохода.

Отдали команду бросить якоря и зажечь условные огни. По приказанию капитана, была спущена за кормой, возможно ближе к рулю, маленькая шлюпка, чтобы на завтра, с самого раннего утра, не теряя ни минуты, водолазы парохода могли приступить к своей работе.

III

Глава, из которой читатель, наконец узнает, чего хочет клерик

Настала ночь, и пассажиры, один за другим, спустились в свои каюты, чтобы отдохнуть спокойно хоть несколько часов после четырехдневной бессонницы. Экипаж тоже спустился в свое помещение. За судно, прочно укрепленное на якорях, опасаться было нечего и капитан, едва державшийся на ногах, мог тоже подумать о своем отдыхе. Вахтенных матросов было достаточно, чтобы следить за безопасностью парохода.

На палубе никого не было.

Только два матроса, освещенные светом фонаря, были заняты окончательным приготовлением воздушного насоса, помещающегося вверху лесницы, соединяющей шлюпку с ютом судна. Насос был превосходен в действии и сделает завтра свое дело, подавая воздух водолазам.

Двое механиков, с трубками в зубах, тщательно осматривали все части прибора.

— Все на своем месте, — сказал один из них, — остается только приделать трубку для передачи воздуха. Помоги — ка мне, Тит Джоэ!

Тит Джоэ, колосс с звероподобным видом, с зачерненными из ухарства зубами, поставил свой фонарь и помог товарищу приладить к аппарату длинную, сложенную кольцами, каучуковую трубку, другой конец которой прикреплялся к каске водолаза.

Окончив свою работу, они уже собирались спуститься к себе, как вдруг заметили человека, казалось, подслушивающего их.

Этим молчаливым слушателем был клерик, со странными действиями которого мы уже отчасти знакомы. Он был закутан в свой черный плащ, воротник которого он поднял, хотя температура заметно повысилась за последние двадцать четыре часа, — в синих очках и неизменных черных перчатках. Молчаливо стоя позади разболтавшихся механиков, он пронизывал их своми глазами.

— Кто идет? — окликнул его Тит Джоэ, подымая фонарь вровень с лицом незнакомца. — Бррр… — пробормотал он, — что за рожа!

— Извините, — сказал другой матрос, — можно узнать, чего желает ваша милость?

— Я желаю, — ответил мистер Иеремия Скидэм, — дать каждому из вас по тысяче долларов. Согласны ли вы их взять?

— Согласны ли мы! — воскликнул Тит Джоэ. Прибавьте еще немного и вы увидите нашу готовность получить денежки. Не правда ли, Кэннеди?

Матрос, названный Кэннеди, здоровый малый с хитрым лицом, со следами пьянства на нем, вместо ответа, испустил неопределенный звук, который, при желании, можно было принять за согласие.

Мистер Иеремия Скидэм пристально смотрел на них, как бы желая проникнуть им в душу. То, что он прочитал на их лицах, несмотря на темную ночь, было, без сомнения, утешительно для него, ибо он решительным тоном добавил:

— Вы получите свои две тысячи долларов, если согласитесь сделать то, что я прикажу, — дело, впрочем, очень простое и не представляющее, как вы сами увидите, никакого труда.

И как бы сговорясь, все придвинулись друг к другу, чтобы можно было разговаривать, не повышая голоса. Издали они представляли собой темную массу с плохо различаемыми ночью очертаниями.

— Видите, — начал мистер Иеремия, эту только что спущенную вами шлюпку? Так я прошу вас положить в нее пару весел и не смотреть, как я отправлюсь на ней прогуляться по морю.

— Плыть на шлюпке по морю! — вскричал Тит Джоэ. — Куда же вы хотите плыть?

— Это дело их милости, — живо возразил Кэннеди. — С того момента, как ваша милость заплатит, нас не будет касаться дело вашей милости. Я позволю себе только заметить вашей милости, что море еще не совсем спокойно и дует довольно свежий ветер. Ваша милость, без сомнения, будет править парусом, чего мы с Титом Джоэ не умеем.

— Уже сказано, ответил клерик, что я сяду в шлюпку один и поплыву один. Вы более ничего не имеет возразить?

Механики обменялись взглядом, пошептались, и Кэннеди сказал:

— Ладно, мы согласны. Ночь темная, и вахтенные вряд ли заметят шлюпку. А если завтра откроется пропажа лодки и ваше исчезновение, то нас это не касается, следовательно, и нашего участия в этом деле нельзя будет и заподозрить. Мы обмотаем вам весла пенькою, чтобы не было слышно плеска воды. А завтра подумают, что шлюпка, плохо привязанна, отвязалась под напором ветра и волн и была унесена в океан.

Потом заискивающим голосом прибавил:

— Пусть только ваша милость скажет нам, и мы с веслами проводим вашу милость до самой шлюпки. Мы в распоряжении вашей милости… лишь только получим две тысячи долларов.

— Хорошо, — произнес мистер Скидэм, — но я попрошу у вас еще одного.

Сказав это, он приблизился к обоим матросам, так что губами почти касался их ушей. И ежеминутно оглядываясь по сторонам, он шептал им нечто такое, что те слушали с немым изумлением.

— На это — нет, — сказал Тит Джоэ, когда клерик закончил. — Это слишком рискованно и мы не согласны. Не правда ли, Кэннеди?

В свою очередь, Кэннеди не удостоил даже ответом своего громадного товарища.

— То, что вы просите, может быть исполнено, — сказал он, обращаясь к мистеру Скидэму. — Но я только осмелюсь заметить вашей милости, что это дело другое, не касающееся первого, и весьма опасное для тех, кто, совершая его, рискует познакомиться с пеньковым галстуком и кому, следовательно, надо заплатить особо за подобный риск.

— Заплачу. Сколько вам нужно?

— Четыре тысячи долларов, не менее, — живо сказал Кэннеди, и видя, что Скидэм ничем не выражает своего удивления такой крупной цене, добавил:

— Каждому.

— Хорошо. Вы получите эту сумму. И, не откладывая в долгий ящик, Скидэм вынул из бумажника пачку банковых билетов и подал ее Кэннеди, который, в свою очередь, при свете фонаря Тита Джоэ, сосчитал их, потом снова пересчитал, и они исчезли в его бездомном кармане.

— Только вот в чем дело, — сказал он, — вы говорите, что джентльмен из первого класса крепко спит в своей каюте, но ведь у него есть дочь. Она тоже спит?

— Нет, возразил мистер Иеремия, в это время она постоянно выходит гулять на мостик. Да вот она, смотрите!

В эту минуту, действительно, мисс Дебора, вследствие установившейся привычки, вышла на палубу подышать свежим морским воздухом. Завернувшись в белую мантилью, она прошла, как дуновение ветерка.

Темнота не позволила ей заметить это достойное трио, занятое в этот момент ею.

Она прошла, тихонько посвистывая. Наверное, такая подробность удивит читателя, незнакомого с американскими обычаями, где искусство свистать пользуется особенной благосклонностью; даже в высшем обществе самые очаровательные молодые девушки практикуют это, восхитительно складывая свои прелестные губки.

Мисс Дебора насвистывала французскую песенку, услышанную от Пензоне.

Взойдя на мостик, она облокотилась на перила, смотря на волны, разбивающиеся у ее ног, подперев щеку своей нежной рукой.

— Время действовать, проговорил клерик.

— Дайте мне, по крайней мере, закурить трубку, проворчал Тит Джоэ, и вытащив из кармана трут, приготовился высечь огонь.

— Спрячь, — тихо сказал Кэннеди, — теперь не время курить, а то упустим благоприятный момент. И вырвал у него из рук трут. В ту же минуту мистер Иеремия протянул руку к огниву и схватил его.

— Хороший трут, — сказал он, осматривая его. — На сколько времени его хватит, если он будет гореть, не переставая?

— На час, ваша милость, — ответил Тит Джоэ.

— Дайте его мне, — решительным тоном сказал клерик, — вы за него получите доллар.

— Он к вашим услугам, произнес колосс, — пытаясь, но тщетно, воспроизвести на своем лице улыбку.

— Пойдем, — прервал их Кэннеди, — довольно болтать. Иди за мной, Джоэ, поищем, что нужно.

И обращаясь к мистеру Скидэму, он указал пальцем на Дебору и произнес:

— И… барышню?

— О, это, — произнес клерик зловещим голосом, — последнее дело. И его я беру на себя.

— Как вам угодно, равнодушным тоном сказал Кэннеди Вы ведь заплатили вперед. А быть может у вас любовные делишки…

Оба матроса, осторожно ступая, двинулись вперед и скоро скрылись на лестнице, ведущей в каюты, первого класса.

Едва они успели спуститься по лестнице, как мистер Скидэм бросился к другой ведущей в машинное отделение, находящееся в центре парохода.

Так как судно стояло на якорях, то обширное помещение, занятое машинами, было совершенно пусто. Несколько электрических лампочек, находясь на порядочном расстоянии одна от другой, плохо рассеивали окружающую темноту.

Клерик направился в помещение для отопления. Открыв тихонько дверь, он убедился, что оно также пусто. Тогда он подошел к висящему почти по средине помещения указателю скорости и приподнял циферблат, под которым оказалась небольшая медная коробочка, закрывавшая нижний конец стрелки указателя. Он открыл эту коробочку и сунул туда связку пакетиков которую он вытащил из кармана.

Между пакетиками он поместил конец трута Тита Джоэ зажег другой конец и вышел на палубу.

Ночь, казалось, стала еще темнее но мистер Иеремия, очевидно, обладал способностью тигров, пантер, ягуаров и прочих хищных животных ясно видеть и в темноте и с одного взгляда разглядеть, что мисс Дебора, по — прежнему стояла у перил, занятая своими мечтаниями.

В ту же минуту Кэннеди и Тит Джоэ в молчании вышли на палубу. Они несли на плечах длинный предмет, похожий на гроб и обернутый серым покрывалом.

— Вот он — сказал Тит Джоэ, когда они подошли к мистеру Скидэму. А джентльмен храпит, как свинья. Он ничего не слышал и даже не пошевелился.

— Хорошо, проговорил клерик, привяжите покрепче лестницу и спустите это в шлюпку вместе с веслами.

Матросы повиновались.

Когда они исполнили все как следует, мистер Скидэм, взойдя на мостик, стал тихо подходить к Деборе. Не доходя до нее нескольких шагов, он лег на палубу и без шума пополз.

Его длинное тело двигалось по доскам; он полз как бы короткими прыжками, производя шуму не более, чем змея, пресмыкаясь в высокой и густой траве.

Подползя к молодой девушке, он прыгнул на нее и, прежде чем та успела испустить хоть один крик, всунул ей в рот черный шелковый платок вместо кляпа.

Потом, с легкостью и силой, которой нельзя было ожидать от человека, с виду такого пожилого, он поднял молодую девушку на руки и понес к корме, где стояли его соучастники.

Веревочная лестница с деревянными ступеньками, крепко была привязана к борту. Мистер Иеремия в одно мгновенье спустился по этой лестнице, обремененный своею ношей, которую и положил на дно лодки.

Отвязав затем канат и схватив весла, он быстро поплыл в непроглядную тьму!

— Счастливой дороги! — пробормотал Тит Джоэ и, обращаясь к Кэннеди, добавил:

— Что за странный клерик!

Прошло три четверти часа. Шлюпка под сильными ударами весел все более и более удалялась от парохода.

Вдруг яркий свет озарил дремавший океан.

Потом раздался ужасный взрыв… и «Лакония» взлетела на воздух!

IV

Морская вода шалит

Когда до мистера Скидэма донесся грохот от взлетевшего на воздух парохода, то на губах его появилась улыбка удовлетворенного самолюбия. Его нисколько не смущало совершенное преступление, напротив, он хладнокровно смотрел на покрывавшие океан обломки «Лаконии», хотя по временам в его глазах загоралась неукротимая ненависть, в особенности, когда он смотрел на черневший на дне шлюпки силуэт мисс Деборы, склонившей свою головку на лаковый ящик.

Молодая девушка потеряла сознание на руках своего похитителя, но теперь, мало по малу, стала приходить в себя. Она тихонько приподнялась на локте, и ее широко раскрытые глаза выражали полное недоумение. Она находилась в этой хрупкой лодочке, качающейся на волнах пустынного океана: слабый свет начинающейся зари освещал клерика, стоявшего у руля, неподвижного и мрачного в своем черном плаще.

Мисс Дебора сделала невероятное усилие, чтобы побороть свой страх. Она отбросила в сторону шелковый платок, закрывавший ей рот и, поднявшись, посмотрела вокруг себя. Она сразу увидела, что шлюпка, гонимая сильным течением, быстро несется к скалистому берегу, усеянному торчащими из воды камнями. Что же касается ее таинственного спутника, то он по — прежнему молча, и неподвижно, стоял на корме, продолжая направлять шлюпку по течению волн, несущих ее к берегу, только на его тонких губах змеилась улыбка торжества при взгляде на свою жертву.

— Отец, папа, ко мне, помогите! — было первым криком Деборы. — Отец, где вы?!

Клерик, не говоря ни слова, протянул руку и пальцем указал на океан.

— Отец! Погиб! Погиб навсегда! Но этого не может быть! Спасите его, молю вас, хотя бы из жалости…

Но видя презрительное молчание клерика, молодая девушка сразу вспомнила свое похищение. Она узнала Иеремию Скидэма. Она увидела себя во власти ужасного существа, так настойчиво преследовавшего ее с самого начала переезда… С ее губ сорвалось невольное восклицание:

— Но кто же вы? И что вы от меня хотите?

— Вы это сейчас узнаете, — произнес, наконец, незнакомец грубым тоном. — И после небольшого молчания продолжал:

— Вы меня считаете американцем и служителем вашего Бога. Я же ни тот, ни другой. Боги, которым я служу, гораздо могущественнее вашего. Имя мое Сукрийяна и я служу Кали, богини смерти!

Дебора подняла голову и с выражением удивления смотрела на непроницаемое лицо своего похитителя. Имя, только что произнесенное им, это проклятое имя, было слишком хорошо знакомо ей. Значит, все это правда, слова ее отца не результат расстроенного воображения? Факир, которого она видела в Чикаго, на самом деле только спал в лаковом ящике. И он проснулся! Но когда, как? По какому чуду?

И как бы отвечая на ее мысли, Сукрийяна начал говорить отрывистыми фразами. Он рассказал свою фантастическую одиссею, как внезапно разбуженный в Чикаго, в лаборатории Токсона, неизвестной ему, но без сомнения, магической силой, он по какому-то чуду услышал завещание ученого, из которого узнал о своей судьбе. Он рассказал, как присвоил платье и доллары мистера Токсона, как он ориентировался в большом городе и, наконец, одевшись клериком, вовремя прибыл в Нью-Йорк, чтобы занять место тоже на «Лаконии».

От его рассказа мисс Деборой овладел страх, увеличивающийся с каждой минутой. Однако, пересилив себя, она дрожащим голосом спросила:

— Но что же, наконец, вы намереваетесь сделать со мной?

— Святилище богини Кали осквернено твоими соотечественниками. Сива ждет отмщения. Я уже принес в жертву твоего отца и всех находящихся на «Лаконии» неверных. Но этого все — таки мало. Чтобы искупление было полным, нужно самую чистую жертву принести божеству по нашим обрядам. Этой жертвой будешь ты: твоя бледная, чуждая нам кровь, смягчит гнев наших богов!

Глаза индуса метали молнии, на лице его, сделавшемся отвратительным, была написана ярость и казалось, что он уже хочет своими длинными скелетообразными руками тащить добычу на смерть.

Дебора была одна, без всякой возможной помощи, и она быстро решилась: лучше покончить с собой сейчас же, чем подвергнуться позднее страшной участи. Одним прыжком она поднялась, протянула вперед руки и приготовилась броситься в воду.

— Папа, вскричала она, я иду к вам!..

Но Дебора не окончила этой фразы: сильная рука оттащила ее; тщетно она боролась, напрягая все свои силы — страшный враг душил ее, прижимая к своей трепетавшей груди. Она чувствовала на волосах его порывистое дыхание… Шлюпка, лишенная руля, страшно качалась, черпая бортами, поднявшееся волнение грозило затопить ее. Сукрийяна увидел опасность. Держа одной рукой совершенно растерявшуюся девушку, другой пытался поднять крышку ящика, чтобы заключить в него Дебору.

Внезапно, он испустил крик изумления и бешенства.

От внутреннего давления тяжелая крышка как бы сама собой неожиданно открылась — и из ящика поднялся человек. Два сильных удара кулаком обрушились на череп индуса, оглушили его, и он, выпустя молодую девушку, покатился на дно шлюпки.

Освобожденная мисс Дебора испустила крик радостного удивления:

— Эдгар! Кузен!

Но Пензоне, — так как это был он, — не отвечал. Не давая времени факиру прийти в себя, он схватил его и, подняв, вровень с головой, как какой-нибудь тюк, далеко бросил в волны.

Едва море поглотило тело Сукрийяны, как Пензоне уже сидел на веслах и сильно греб. Двумя взмахами он направил шлюпку по течению волн. Опасность миновала, но все — таки положение было не из хороших. Беловатая линия прибоя волн обрисовывала обрывистый берег, к которому течение несло шлюпку. Это были рифы, покрытые морской пеной, выступавшие стеной между твердой землей и хрупкой лодочкой. Достигнет ли она суши, прежде чем без риска пройдет через эти рассеянные щедрой рукой природы скалы?

Мисс Дебора, недоумевающая и вместе с тем радостная, настойчиво допрашивала кузена.

— Вы, — говорила она, — вы здесь? Каким образом? Да вы ли это?

— Я самолично, кузина, к вашим услугам, как видите, — отвечал храбрый юноша. — К счастью, я проснулся вовремя, чтобы вырвать вас из когтей этой старой обезьяны. Но кто же мог предположить, что он возвратится из другого мира, откуда никто не приходит, и что вся эта история с факиром и его летаргическим сном, есть чистейшая правда?

— Дорогой Эдгар, — возразила Дебора, — я вам обязана жизнью. Благодарю вас, дайте мне пожать вашу руку. — Если вы ничего не имеет против, кузина Дебби, я предпочел бы просто поцеловать вас в обе щеки, как это делают у нас в Нормандии.

— От всего, сердца, — сказала она и подставила свои побледневшие щечки, на которых молодой человек запечатлел два крепких поцелуя. Но Дебора, вспомнив об отце, начала плакать и, рыдая, склонилась на плечо кузена.

— Бедная Дебби!.. Я понимаю вас!.. Я все слышал, — тихо произнес Эдгар, — сам сильно растроганный. — Я любил вашего отца, как родного. Если хотите, будьте моей сестрой и мы никогда более не расстанемся…

Она отвечала только рыданием; однако, несколько утешенная этими простыми словами и уступая вполне естественному любопытству, стала снова расспрашивать Пензоне. Странное объяснение, услышанное ею от факира во время их быстрого и краткого разговора, позволило ей без труда догадаться о смелом поступке своего кузена, не хотевшего присутствовать при их отъезде. Но каким образом он, решившись с таким риском следовать за ней, мог пробыть целую неделю в этом узком гробу? Каким образом он вышел именно в тот момент, когда она почти погибала в руках чудовища, хотевшего принести ее в жертву своему божеству? Пензоне, работая веслами, быстро рассказывал ей свои приключения. Он сказал ей, как ему пришла мысль, чтобы не выходить из своей добровольной тюрьмы, взять с собой порядочное количество химических продуктов, в изобилии находящихся в лаборатории дяди, как то: питательные лепешки с некоторой дозой изобретенного доктором Токсоном наркотического вещества. Благодаря именно этому последнему препарату он мог на все время переезда погрузиться в летаргический сон, как раз подходящий к его планам.

— Но, — спросила молодая девушка, — как же вы проснулись? Проснулись на исходе только шестого дня?

— Чтобы иметь шести — семидневный сон, ответил Пензоне, — я разделил дозу приема. Часа два назад мой сон само собой стал понемногу рассеиваться. Ко мне возвращалось сознание. Мысли были еще не ясны, и я сначала испытывал жестокий ужас. Я стал считать себя заживо погребенным! Но скоро возвратилось полное сознание, и я успокоил свои смешные опасения. Моя лаковая тюрьма качалась странным образом. Более свежий воздух доходил до меня через отверстия в ящике. Я сделал усилие выйти из своей онемелости, — напрасное старание! Я был еще парализован принятым наркотиком. Я слышал все, что происходило вокруг меня, шум моря и ветра, ваши отчаянные вопли, угрозы Сукрийяны… Я понимал, я догадывался обо всем: о пробуждении факира, гибели парохода, — и не мог сделать ни малейшего движения, ни крикнуть… Это было ужасно!..

— Слушайте!.. — внезапно прервала его Дебора, вы ничего не слышите, Эдгар? Крик о помощи…

— Крик чайки, должно быть, ответил — Пензоне.

Но, вглядываясь в волнующуюся поверхность моря, молодая девушка заметила, что по направлению к шлюпке волны несут обломки разбитого парохода. — Смотрите же, Эдгар, — сказала она после некоторого молчания, — не видите ли вы человека, цепляющегося за этот плывущий предмет? Это, без сомнения, один из пассажиров бедной «Лаконии». Быть может, мой отец…

И луч надежды заблистал в ее глазах, жадно устремленных на волны. Обломок мачты, несомый капризными волнами, то всплывал, то скрывался, но с каждой секундой очертания его становились все яснее, и уже Пензоне быстро греб к нему навстречу. Прошло несколько томительных минут. Лихорадочным жестом мисс Дебора указывала своему кузену направление и, свесившись за борт, казалось, хотела в своем горячем желании, сократить расстояние. Вдруг она испустила радостный крик:

— Отец, отец! Эдгар, скорее, скорее!

Не оборачиваясь, чтобы удостовериться, не поддалась ли кузина иллюзии, Пензоне сделал нечеловеческое усилие над своей мускулатурой, которую, к счастью, не слишком ослабил продолжительный пост.

— Папа, мужайтесь, мы здесь! — кричала Дебора.

Легкое суденышко летело по гребням волн. Через несколько смертельно долгих минут оно коснулось обломка мачты, и Пензоне сложил весла. Перевесившись за борт, он схватил почти безжизненное тело и втащил его в шлюпку.

Мистер Токсон (это был он) скоро пришел в себя под поцелуями дочери и искуссным массажем племянника. Пусть читатель представит себе какое он испытывал волнение! Но его радость скоро омрачилась при виде Пензоне. Он сначала остолбенел, а затем потребовал точного объяснения, что и должен был исполнить немного сконфуженный лаборант Узнав, между прочим, что Пензоне бросил в море Иеремию Скидэма или точнее Сукрийяну проснувшегося от семилетнего сна, Токсон был совершенно уничтожен. Смерть факира делала невозможным осуществление его грандиозных проектов. Один Сукрийяна знает как вызвать каталептический сон, вернейшее подобие смерти. И в этом ему, Токсону, не поможет никакая наука. Однако, несмотря на сильное желание пожурить своего непослушного племянника, он понимал, что только благодаря его непослушанию, Пензоне спас жизнь его дочери и его самого, и волей — неволей сдержал выражение своего недовольства. Было только одно неясно, вдаже для Пензоне: каким образом Сукрийяна мог проснуться в Чикаго, один, без всякой помощи со стороны нирванистов? Вот чего никто не мог понять. Эту загадку факир унес с собой в холодную бездну океана. По мере того, как мистер Токсон приходил в себя его idee fixe, о которой он было забыл в борьбе с морскими волнами, по воле которых носился его обломок мачты, мало — по — малу снова начинала преобладать в его упрямом мозгу. В момент крушения «Лаконии», разбуженный страшным толчком и громом взрыва, он едва успел набросить на себя платье и выскочить на палубу, сплошь занятую обезумевшими пассажирами. С отчаянием оглядывал он толпу и не видел в ней своей дочери. Он искал ее, звал, перебегая с одного конца палубы на другой быстро погружавшегося в волны парохода. В первый момент он скрылся под водой, потом через несколько секунд показался на поверхности и увидел недалеко от себя качающийся обломок мачты. Инстинкт самосохранения подсказал ему, как поступить в данном случае, и он с отчаянием уцепился за дерево. Затем он смутно помнил, как его кто-то вытаскивал из воды, видел, как в тумане, дочь, племянника. У него почти не осталось никакого воспоминания о прошедшей драме, — одна мысль занимала его: снова начать и довести до конца свое отчаянное предприятие.

Что ж? Если потерян факир, то найден лаковый ящик, незначительная, положим, вещь и не заменяющая гибель Сукрийяны. Оставался только пергамент, перевод которого послужил причиной стольких бедствий.

Мистер Токсон, думая об этом документе, лихорадочным жестом сунул руку в боковой карман сюртука, с которого все еще струились потоки соленой воды. И, о, счастье! Папирус оказался на месте! Только продолжительная ванна, которую пришлось принять этому тонкому листу, естественно, размягчила его. Доктор, осторожно вытащив его из кармана, развернул, чтобы просушить на солнце.

Между тем день уже давно начался. Солнце косыми лучами озаряло шлюпку и посылало ослепительный свет на все более и более приближающуюся линию прибоя.

— Но где же мы находимся? — Не без беспокойства спросил Пензоне. И к какому берегу приближаемся?

— Это берег Ирландии, — ответил Токсон, — ив этих широтах, смежных с проливом Св. Георгия, он усеян скалами, делающими доступ к нему почти невозможным и, кроме того, он совсем не населен. Сукрийяна, очевидно, знал об этом и, без сомнения, надеялся воспользоваться этим, чтобы безнаказанно продолжать свое путешествие, назвавшись одним из потерпевших крушение «Леконии» и совершив на море убийство, которое замышлял.

— Дело в том, — заметил Пензоне, — что нам трудно будет высадиться.

— Однако, — сказал доктор, — попытаемся пристать к берегу, где мы тотчас же найдем средства продолжать без новых задержек путешествие в Индостан. При этих словах, доказывавших непреклонное решение ученого, Дебора обменялась с кузеном безнадежным взглядом. На несколько минут воцарилось тягостное молчание. Наконец, Пензоне решился высказать несколько робких замечаний, и уже раскрыл рот, чтобы заговорить, как вдруг Дебора испустила крик удивления.

— Как странно! Посмотрите, папа. — И пальцем указывала на развернутый на солнце папирус, уже почти высохший под его лучами.

— Что ты хочешь сказать? — заметил Токсон. — А! Пергамент покрылся буквами…

— В самом деле! — вскричал Эдгар, в то же время направляя шлюпку по приказанию дяди к высоко торчащей скале, о которую с шумом ударялись волны и рассыпались миллионами брызг, блиставших на солнце всеми цветами радуги.

— Тогда это объясняется, — воскликнул Токсон, — действием тепла после вымачивания в растворе хлористого натрия, который только один мог проявить написанное симпатическими чернилами. Вот простой химический реактив, подействовать которым я и не догадался!.. Видите, продолжал он с радостью в голосе, буквы теперь совершенно ясны: написанное принадлежит тоже наречию пали, как и остальное, и я, наконец, узнаю… Наклонившись над папирусом, он пожирал его глазами: все его умственные способности сосредоточились на таинственном тексте. Невольно, заинтересованные молодые люди молчали в ожидании, когда ученый окончит свой трудный перевод. Наконец, мистер Токсон поднял голову. Лицо его сияло счастьем от удачного открытия. Он не сожалел теперь о перенесенных страшных испытаниях, потому что был обязан им тем, что наконец-то узнал то, чего много раз тщетно добивался. Держа в одной руке пергамент и ведя пальцем другой по строчкам, только что так неожиданно появившимся, мистер Токсон начал переводить громким голосом: В двенадцать часов, с молитвами, мое иссохшее тело должно быть освобождено от повязок, облегающих его, и при священных гимнах верующих. Дурга, богиня любви, и Вишну — Утешитель, дохнут своим разумом на меня. Да, я оживу! И сок божественного лотоса, содержащийся в нефритовом флаконе, охраняемом твоим именем, о Парвати, царица Прекрасного, у подножья твоей святой статуи, нальется моей рукой в чашу из слоновой кости. Счастлив избранник, который, опорожнив ее, займет мое местов этой могиле, на этом пороге к Истине. Едва ученый медленно перевел последние слова, как страшный удар сбил с ног всех троих пассажиров шлюпки. Предоставленная самой себе на несколько минут вследствие рассеянности Пензоне, шлюпка была принесена течением в самую средину бурунов и с размаху налетела на острую скалу Волны обдавали несчастных пеной, водорослями и песком, оглушая и ослепляя их, а между тем, шлюпка, прежде чем они успели подняться, пробитая в нескольких местах, быстро погружалась в пучину…

А солнце продолжало сиять на ясном небе, освещая это ужасное зрелище.

Они вместе испустили раздирающий душу крик, на который океан ответил своим прибоем о злополучные скалы!

Часть третья

На пороге тайны

I

Небольшое описание из жизни одного народа

Западная часть Индостана, известная под названием Малабарского берега, окаймлена длинною цепью гор различной высоты, простирающихся от мыса Акморина до Мейвора и Буделькунда и примыкающих к первым отрогам Гималайского хребта. На своем, почти восьмисотмильном протяжении, горы эти носят разные названия: наиболее известные из них Западные и Восточные Гатесы, которые впоследствии на раз встретятся в нашем рассказе.

В двадцати милях от Бангалура и недалеко от Майсура находится небольшой городок Ниджигул, лежащий в суровой и скалистой местности, отмываемой с юга рекою Кавери, а с севера Пеннаиром, притоком Кришны. Окружающие Майсурийркую равнину горы, покрыты густыми, девственными лесами; они круты, скалисты и имеют весьма мало проходов, да и те немногие, по большей части трудно доступны.

В этих горных, ущельях и лесах обитают, во — первых всевозможные дикие звери — гроза окрестных жителей во — вторых, индусы запрещенных каст, преследуемых законом. Именно в этих дебрях и укрываются туги, поклонники богини Кали, которой они приносят свои отвратительные жертвы.

Густой, девственный лес, начинающийся почти у самых ворот Ниджигула, переплетенный лианами и кишащий, как и все леса Индии, змеями и пантерами, внушал суеверный страх индусам на двадцать лье вокруг. Об этом лесе ходило много различных легенд. Так, например, рассказывали, что не одни звери населяют его, а что там живет ракхаза, блуждающая по ночам в местах, проклятых Сивою, в постоянных поисках своих будущих жертв. Мохнатые крылья ракхазы — вампира задевают лицо путников, застигнутых ночью под зелеными сводами деревьев, его жадные губы присасываются к виску жертвы и пьют ее кровь раздирая в то же время своими когтями тело несчастного Поэтому индусы не только боятся приблизиться к опушке страшного леса, но и обращать к нему свои взоры они страшатся даже думать о нем.

Тем не менее Ниджигул, как важный торговый центр в этих мало населенных широтах, временами привлекает огромное количество народа Так и 30–го апреля 1895 года под своды единственного в городе бенгало [Бенгало (bungalow) — называется в Индии загородный дом, а также и постоялый двор без конца стекались утомленные путники.

Ниджигулский бенгало, как и большая часть построек такого рода, представлял из себя одноэтажное строение, в виде прямоугольника, окруженное верандой или колоннадой из массивных столбов, сплошь заросших вьюнком и его пурпуровыми цветками и другими вьющимися растениями, скрывающими за собой ослепительную белизну колонн. В промежутках междустолбами висели циновки из плетеной соломы вместо штор, защищающих пространство между сводами от палящих лучей солнца. Под защитой этих циновок более знатные из остановившихся в бенгало путешественников, могли сесть в самое жаркое время дня и поджидать наступления сумерек, чтобы, отдохнув, вдоволь насладиться прогулкой, не боясь солнечных лучей, ослабленных уже близостью вечерней прохлады.

Было около девяти часов утра, и день обещал быть удушливым, поэтому в бенгало не ждали более путешественников, потому что те, кого дела призывали в Ниджигул, поспешили в него еще задолго до наступления палящего зноя.

За циновками веранды, на земле, уже спало порядочное количество райоте (крестьян) в своих белоснежных одеждах, образуя местами живописные группы по своему разнообразному костюму и по расположению фигур.

Здесь нахожу не лишним сказать несколько слов о земельной собственности в Индии. Земля там принадлежит раджам, которые раздают ее для обработки райоте, т. е. земледельцам, которыми и платится в казну оброк. Иногда раджа, в награду за службу, дарит участок земли, обрабатываемый сотней, двумя тысячью или несколькими тысячами райоте. Тогда оброк платится уже не райоте, а собственником участка в пользу которого поступает все лишнее, что остается от уплаты оборока. Однако райоте не прикреплены к земле, не крепостные люди: они только бессрочные арендаторы и могут, если найдут удобным, всегда отказаться от своих участков.

Но вернемся к оставленным на веранде нашим райоте. Место, занимаемое ими в бенгало, показывало, что они принадлежат к категории браминов и кшатриев, отличающихся священными шнурками, приколотыми к левому плечу и которых у браминов было четыре, а у кшатриев — три.

Только члены двух или трех главных каст осмелились бы расположиться под портиком, т. е. на самом почетном месте. И, кроме того, по обычаю своей касты, брамины позаботились поместиться на расстоянии не менее трех шагов от кшатриев и везиев, людей высшей касты. Что касается людей вне каст, то они разместились за оградой бенгало, согласно обычаям между ними и браминами необходимо было расстояние не менее тридцати четырех шагов, — под обширным навесом, очень грязным, между прочим, и примыкающим к конюшням. Там шумела толпа нищих, бродяг, «негодная дрянь», как называли их брамины. Это были парии, легко отличимые по своим грязным лохмотьям, по холстинной тряпке на голове вместо тюрбана, едва защищающей темя от палящего солнца и узлом завязанной под подбородком. Среди парий были чендалы, существа еще более жалкие, исполняющие в городах самые грязные работы. Для этих отверженных не существует никакого закона. Их можно бить и убивать без всякой ответственности, даже без будущих упреков совести, потому что бесчестие, лежащее на них, не кончается вместе с жизнью: для них не существует погребения и «их кладбище, — говорят священные книги, — в желудке шакала». Небольшое число горных индусов, почти совершенных дикарей, одетых в звериные шкуры, с удивительно курчавыми волосами, без всякого головного убора, составляли вместе с париями и чендалами эту, расположившуюся под навесом, толпу.

Между привилегированными индусами, находившимися на веранде, произошло большое волнение, когда они увидели, что какой-то нищий, принадлежащий, очевидно, к париям, приготовился весьма непринужденно перешагнуть порог бенгало.

Этот пария мог бы смело позировать перед фотографом в качестве одного из тех истощенных страшным голодом индусов, на которых нельзя смотреть без содрогания.

Тощий, как скелет, на длинных ногах с выдающимися вперед коленными чашечками, он вместо всякой одежды имел грязную тряпку, повязанную на обтянутых кожею бедрах.

Он пришел утром с толпою пилигримов, таких же тощих и в таких же лохмотьях, как и он, совершающих свои длинные переходы с чашками в руках и, вместо всякого багажа, с небольшим медным кувшином, в который они набирают воду для питья. Но вместо того, чтобы удалиться со своими товарищами по дороге под вышеописанный навес, где уже отдыхали пришлые парии, нищие, очевидно, хотел освежиться под фонтаном хрустальной воды, бьющим при самом входе в бенгало, что и послужило поводом к волнению, так как парии, как прокаженные, не имеют права марать своим нечистым прикосновением воды общего фонтана.

И вдруг, не заботясь о недовольстве, которое возникло при виде такого поступка среди людей привилегированного сословия, он осмелился пройти установленное расстояние в тридцать четыре шага и проскользнуть под портик, занятий браминами и кшатриями.

Это уже было слишком. Раздались яростные протесты. Несколько сидевших индусов вскочило со своих мест и бросилось на нечестивца с поднятыми палками. Другие жестоко ругали его, и поднялся такой шум, отчего сам китмудгар показался в дверях.

Китмудгар, или хозяин бенгало, был здоровый малый, геркулесового сложения, с хитрым и, вместе с тем, жестоким выражением лица. В нескольких словах ему объяснили все, и он, повернув к нищему свое, горевшее гневом, лицо, сказал:

— Собака, по какому праву ты оставил свою подстилку и пришел нарушать сон тех, на кого ты даже не смеешь смотреть?

— Потому что я хочу войти в бенгало, — просто ответил пария.

— Что тебе там нужно?

— Мне нужно видеть одного человека…

— Кто этот человек?

— Это ты…

— Я» — сказал китмудгар с презрением и, нахмурив брови, он замахнулся, чтобы ударить парию, как вдруг тот, не обращая внимания на угрозу, быстро приблизился к китмудгару и шепнул ему на ухо священные слова:

— Анкайяль Каннамайя! Эти два слова, шепотом произнесенные парией, произвели на китмудгара магическое действие. Выражение лица его мгновенно изменилось, и, опустив поднятую руку, он наклонился к нищему.

— Откуда ты идешь? — прошептал он ему на ухо.

— Из Нирваны, — ответил пария.

— Куда ты идешь?

— В Нирвану.

— Что ты хочешь от меня?

— Сейчас ничего. Но я хочу, чтобы вечером ты доставил мне средство достигнуть святилища Кали, богини видимого и невидимого.

— Все будет, как ты хочешь.

И, повернувшись к толпе еще раздраженных индусов, он громко сказал:

— Оставьте этого человека в мире. В нем живет дух Ганеса — он сумасшедший и не достоин вашего гнева: он и так наказан богами.

Раздражение не улеглось при этих словах, а, напротив, шум увеличился. Одним взглядом китмудгар окинул толпу и прошептал на ухо парии:

— Чтобы совершенно успокоить их, тебе нужно показать свое искусство. Ты должен владеть тайнами учения гуссаинов, потому что ты сам гуссаин, как я вижу по твоим четкам.

Гуссаинами называются нищенствующие монахи, полускоморохи, полуколдуны, исходившие всю Индию вдоль и поперек, и занимающиеся при случае жонглерством, достойным самых искуссных фокусников и последователей черной магии.

— Когда они заснут, — продолжал китмудгар, — ты найдешь меня в задней комнате и скажешь все, что ты желаешь, прежде чем отправиться в дорогу. Прощай.

И он удалился, обменявшись во второй раз со странным пришельцем таинственными словами:

— Анкайяль Каннамайя.

Китмудгар дал хороший совет парии. Население Индостана чувствует безумную страсть ко всякого рода жонглерству и фокусам, в которых так искуссны факиры.

Пария, не теряя ни секунды, принялся приводить совет в исполнение. С проворством обезьяны он разостлал на утоптанной земле, вместо ковра, часть своего рубища, вытащил из — за пояса две тростниковые палочки, просверленные несколькими отверстиями, что делало их похожими на свирель, а также и другие инструменты и симметрично разложил их на земле у своих ног.

Лишь только толпа увидела эти знакомые каждому приготовления, настроение ее быстро изменилось. Шепот удовольствия прошел по всем группам. Ближайшие индусы почтительно расступились и образовали вокруг него круг; все внимательно и напряженно смотрели на парию и в их глазах светилось любопытство.

— Это гуссаин, — говорили, теснясь, индусы, — он сейчас начнет свои фокусы.

Пилигрим — пария начал жонглировать несколькими медными шарами, но вскоре перешел к более трудному.

Он разбивал свежие яйца и вынимал из них то мелкие монеты, то зерна хлеба, четки и даже маленьких трепещущих змеек, выползавших из яйца в белке и желтке, как будто они там пробыли долгое время.

После этого он взял зерно, посадил его в землю маленького горшка, бормоча какие-то заклинания. Через несколько минут зерно дало росток, и на глазах у зрителей вырос стебель и покрылся листочками, а еще через минуту все увидели, как стебель превратился в целое растение, высотою более фута.

Толпа, затаив дыхание, следила за движениями Парии, и лишь изредка у кого-то вырывалось восклицание удивления. Мнение о парии — нищем совершенно переменилось. Очевидно, это был гуссаин, магик первой степени. Как же раньше никто не заметил невероятной худобы его тела, свидетельствующей о суровом аскетизме и умерщвлении плоти, широких белых полос, проведенных известью по лбу, носу, вдоль рук и шеи?

Но скоро удивление сменилось энтузиазмом, когда все увидели, что гуссаин поднялся, пошел и взял стоявшую в углу двора маленькую узкую корзинку, которую до сих пор никто не замечал, и поставил ее перед собою. Корзина еще не была открыта, как все отгадали, что находится в ней. Там были cobras capellos, страшные змеи, укус которых смертелен и которых только самые искуссные из гуссаинов умеют приручать и очаровывать.

Взяв корзину, пария позаботился сорвать с одного из столбов, окружавших веранду и покрытых вьющимися растениями, горсть зеленых листьев того самого растения, которое, по установившемуся мнению у очарователей змей, обладает странною способностью делать неуязвимым каждого, умеющего этим пользоваться.

Обезопасив себя таким образом, пария открыл корзину, из которой тотчас же показались отвратительные черные головы. Одни высовывали свои раздвоенные языки, другие страшно шипели.

Пария начал водить по воздуху, вокруг высунутых змеиных голов, стеблями сорванного растения, которыми он заранее запасся. Он проводил широкими листьями вдоль, то и дело извивающихся, их чешуйчатых кольцеобразных тел.

Когда змеи, обессиленные этими, как бы гипнотическими, пассами, вылезли из корзины на импровизированный ковер, он схватил свою двойную дудку — свирель и принялся наигрывать странную мелодию, в высшей степени заунывную и монотонную.

Змеи, казалось, были очарованы этой варварской музыкой.

Они перестали извиваться по земле и, неподвижные, вытянулись наполовину перед артистом, стоя с поднятой головой, с устремленным в одну точку взором.

Тогда пария бросил свой инструмент и смело схватил одну из змей. Он заставлял ее скользить у него между руками, проводил ногтями по ее длинному телу, обвивал ее себе вокруг шеи и рук, кусал ей хвост и даже язык и брал в рот их черную плоскую голову.

Это обычные приемы индийских жонглеров, по крайней мере, самых искуссных. Пусть думают, что он делает этих пресмыкающихся безвредными, вырывая им ядовитые клыки. На самом же деле, они только изучают с удивительной тщательностью их характер и привычки. Они знают, с какой медлительностью и робостью движутся змеи, в особенности во время процесса пищеварения; они также знают, как можно легко загипнотизировать змей. Следовательно, безрассудная смелостьзаклинателей змей останется такой лишь с виду, потому что в действительности всякое движение рассчитано и проделано логически правильно.

Но низшее население Индостана не знает о таких простых вещах, с помощью которых достигаются такие поразительные результаты. Народ не знает не только об удивительной ловкости очарователей змей, но даже о средствах, к которым те прибегают, чтобы сделать себя неуязвимыми для страшных пресмыкающихся. Поэтому, в толпе раздался вздох облегчения, когда пария, после всего того, что мы только что описали, полагая, без сомнения, что представление достаточно затянулось, бросил змей на землю и по очереди стал их запихивать обратно в камышовую корзинку. Хотя гус — саин и не просил ничего, на него посыпался целый дождь мелких медных монет. В минуту ковер покрылся ими. Здесь была кругленькая сумма, а для бедного гуссаина — целое состояние.

Толпа продолжала, однако, тесниться вокруг парии. Очевидно, под этим рубищем скрывался знаменитый чародей или — все возможно — святой человек, посланный божествами индийского Олимпа, таинственным Брамою, кротким Вишну или кровожадною Сивою, как ходатай за прегрешения людей.

Особенно спешили пробраться к нему параличные и другие больные, изувеченные, едва передвигавшиеся на костылях, калеки, ковылявшие на своих коротких ножках, слепые, ведомые за руку совершенно голыми детьми, сделавшимися похожими на бронзовые статуэтки под жгучими лучами тропического солнца.

Вместе с этими несчастными подходили кающиеся, вероятно, большие грешники, судя по строгости наказания, которое они наложили на себя, например, обет не открывать ладонь правой руки во все время богомолья, и держать ее таким образом, чтобы ногти, постепенно отрастая, углублялись в тело. Стояли кающиеся, на которых были надеты тяжелые вериги, утыканные острыми гвоздями и обвешанные различными амулетами. Они надеялись прикосновением к гуссаину получить прощение грехов, другие — исцеление своих немощей.

Но гуссаин не обращал никакого внимания натеснившийся вокруг него народ. Он не пытался подобрать все медные монеты, лежавшие у его ног. Его глаза, несколько минут рассеянно блуждавшие по сторонам, внезапно посмотрели вверх с выражением сильнейшего любопытства. Поэтому-то он так неожиданно прервал свое представление на самом интересном месте; поэтому-то он грубым жестом отвечал на просьбы и моления подобных ему бедняков, на слова их, полные уважения. Вдруг он порывисто вскочил.

Но что же он заметил?

Проделывая свои искуссные опыты, только что описанные нами, он не переставал внимательно следить за тем, что происходило около бенгало. В данный момент он увидел, что туда проскользнула закутанная густым покрывалом с головы до ног женщина, черты лица и костюм которой нельзя было разглядеть.

Через несколько мгновений эта женщина и китмудгар вышли вместе из бенгало. Они оживленно разговаривали, хотя и тихим голосом, но лицо китмудгара, казалось, пылало гневом; что же касается женщины, то она, очевидно, умоляла его о чем-то. Ее сложенные руки молили о жалости, и она ломала их с видом отчаяния.

Китмудгар, по — видимому, беспокоился, что посторонние люди посвящаются в его дела, потому что, грубо схватив за руку женщину и, сделав ей знак молчать, потащил ее на другую сторону бенгало.

Там находились службы и конюшни. Путешественники туда не проникали, эта часть двора была совершенно пустынна, и здесь можно было свободно говорить о самых секретных делах.

Едва незнакомка скрылась с китмудгаром за углом соседнего строения, как пария, выбежав из — под навеса, бросился за ними. Он шел в нескольких шагах от них и скоро очутился во внутреннем дворе.

Здесь китмудгар остановился и выпустил руку своей спутницы. Потом повернулся к ней с грозным видом, намереваясь потребовать объяснения.

Женщина, плакавшая горькими слезами пока тот тащил ее на двор, где не могло быть ни одного свидетеля, начала говорить.

И ни тот, ни другой не заметили, что человек — этобыл пария, — спрятавшись за колонну, находился от них в двух шагах, с намерением не проронить ни одного слова из их разговора.

II

Семейная сцена

Мы еще не вполне познакомили наших читателей с китмудгаром. Его звали Кабиром. Его родители были английский солдат и индуска.

Метисов в Индии сравнительно немного, потому что европейцы не охотно женятся на туземных женщинах, которые не только к ним, но и к самим метисам чувствуют неприязнь покоренного народа к завоевателям Да и для англичан эта богатая и плодородная страна была только местом для обогащения Прошло более одного столетия, как они стали хозяевами в Индии, но ни разу не сделали попытки сблизиться с народом, над которым господствовали, и их спесивая гордость не допускала даже мысли о возможном скрещении между ними и покоренным народом. Англичане считаются народом, умеющим насаждать колонизацию, но история и действительное положение Индостана доказывают как раз противное.

Со времени начала приобретения колоний, англичане, на самом деле, не умели ни заселять их, ни пользоваться плодоносными землями Например, в Индии их только пятьдесят тысяч не считая армии и флота, и из такого незначительного количества всего тридцать вторая часть кормится ручным трудом в то время, как 250 миллионов жителей живет исключительно плодами своих рук. Индия, эта громадная страна, богатства которой с избытком бы хватило на всю вселенную, остается почти вся без обработки, бесцельно пропадает с точки зрения земледельца, т. е. остается такой, как и во времена владычества деглийских моголов. Иными словами говоря Индия — колония для чиновников.

На всем полуострове есть только одно место, где европейцы и туземцы живут в полном согласии, и это место — пондишери последнее французское владение в Индостане Метисы выносят на своих плечах всю тяжесть предрассудков, столь дорогих английскому сердцу. Презираемые всеми, они считаются вне всякого сословия Индии.

Тщетно они пытались занять известное социальное положение среди европейцев. Колониальное правительство отвергает их. Вице — король в весьма редких случаях пользуется услугами туземцев, предпочитая им бомбейских гебров [Гебры — огнепоклонники] суратских евреев.

Гонимые отовсюду англичанами, с одной стороны, не пользуясь доверием туземцев, с другой стороны, индусские метисы вынуждены заниматься самыми скромными ремеслами и поэтому менее выгодными; из их среды вербуются переводчики, комиссионеры, разгрузчики, извозчики, жадно подкарауливающие в гаванях пассажиров. Внутри же страны их положение более тяжелое.

Несмотря на кровь цивилизованных народов, текущую в их жилах, они по натуре своей принадлежат скорее к азиатским варварам. Таким образом они представляют значительный контингент злоумышленников и участников разных тайных обществ, которыми так богат Индийский полуостров.

Кабир, более удачливый, чем другие метисы, сумел добиться от английского резидента права быть ниджигулским китмудгаром, что, впрочем, мало подняло его во мнении индусов. Но если эта должность что — либо значила для его существования, то его жизненные инстинкты и глубокая ненависть ко всему человечеству и к белым в особенности, унижение из — за происхождения делали его очень опасным негодяем с темным прошлым. Только днем он находился в Ниджигуле в сонливом бездействии бенгало, но с наступлением ночи его напрасно было искать там. Никто не мог сказать, куда он исчезает и какими темными и таинственными делами занимается до утра.

Женщина, которую он затащил во внутренний двор бенгало, сбросила с себя покрывало и открыла таким образом свою, по истине, редкую красоту. Тонкие черты ее матового лица, ее глаза, горевшие, как бриллианты, из — под темных бровей, длинные, закрывающие почти половину щеки ресницы, полные и красные, как спелая вишня, губы — все это представляло характерный и красивый тип чистокровной магратки.

Складки легкой, белоснежной одежды обрисовывали изящные формы ее тела. На ней была надета шоли, или короткая туника с открытыми рукавами и воротом, застегивающимся на груди. Вместо пояса, стан ее опоясывал сари, шарф, концы которого были прациозно переброшены через плечо. Костюм дополнялся узкими шелковыми панталонами, спускавшимися до лодыжек ног, украшенных браслетами, а к маленьким, словно детским, ножкам были привязаны легкие сандалии, увешанные по краям маленькими колокольчиками.

Но вся эта красивая одежда была покрыта пылью. Лицо молодой индуски было расстроено, глаза заплаканы и слезы неудержимо текли по ее нежным щечкам.

Гуссаин, спрятавшийся за колонной нисколько, по — видимому, не удивлялся красоте незнакомки. Однако, одна подробность ее костюма невольно привлекла его внимание, — это была фали, маленький золотой амулет на металлической цепочке, висевший у нее на шее.

Этот фали, с виду похожий на тот, который надевают молодые супруги, но для опытных глаз посвященного имеющий массу мелких отличительных признаков, указывал, что молодая женщина принадлежит к классу дева — даси, баядерок, нечто вроде древних весталок, которым некоторые киты Индии вверяют охрану своих таинственных святилищ. В этих святилищах баядерка должна, под страхом смерти, бодрствовать около идола, и фали, который она носит, служит символом ее брака с грозным божеством.

Гуссаин, догадавшись по амулету о социальном положении женщины, за которой подсматривал, возымел еще большее желание подслушать ее разговор с китмудгаром.

— Кабир, брат мой, — умоляла она, заклинаю тебя, — спаси меня!

Теперь было очевидно, что жрица была сестрою китмудгара.

Однако он, казалось, нисколько не был растроган этой мольбой, и устремил на сестру свирепый взгляд.

— Скажи же мне, наконец, вскричал он с угрозой, как все произошло!

— Я уже говорила тебе. Вчера я вошла в святилище, чтобы все приготовить и вдруг, к ужасу своему, заметила, что ящик похищен.

— Почему ты не уведомила верховного жреца, Тиравалювера, о пропаже ящика?

— Этим бы я подтвердила свою вину, что равносильно смертному приговору.

— Так для чего же ты говоришь об этом мне?

— Потому что этой ночью все непременно откроется. Я должна снять покрывало, закрывающее вход в святилище. Что со мной будет, когда все увидят, что оно пусто? Всю ночь я провела в слезах и, наконец, подумала о тебе.

Метис слушал свою сестру и ни один мускул его лица не дрогнул, ни одной искры жалости не блеснуло в его глазах. Наконец, он сказал:

— Слушай, Сита. Ты предала Кали и преступила ее законы. Ты допустила похитить священный ящик, данный на хранение тебе, и ты вдруг осмеливаешься молить меня о спасении! Не воображаешь ли ты, что я стану укрывать тебя от заслуженной кары! Или ты не знаешь, с кем ты говоришь?

— Я знаю, — тихо ответила девадаси, — знаю только одно, что ты мой брат; я знаю, что одинаковая кровь течет в наших жилах, и думаю, что ты, во имя нашей матери, не откажешься помочь мне.

— Тебе помочь?!. В чем? Как?

— А, почем я знаю!.. Сначала спрятаться здесь, а потом бежать, но куда? Я знаю свою секту, знаю, что меня будут преследовать, пока не насытятся моей кровью. А ты такой мужественный и ловкий, ты можешь отыскать для меня неизвестный никому уголок, где я безопасно пробуду некоторое время, а затем дашь мне другую одежду, денег, и я уйду далеко, далеко… может быть мне придется бежать из Индии и от кинжала правосудия.

Кабир не отвечал. Скрестивши на груди руки, оннеподвижно стоял перед сестрой. Темный огонь сверкал в его глазах. После продолжительного, тягостного молчания он начал говорить:

— Знаешь ли ты, какую я давал клятву, когда, будучи еще юношей, презираемый всеми и ненавидя всех, я предал свой дух Нирване и Кали, доброй богине, покровительнице угнетенных, и мстительнице за них?

— Увы! — прошептала молодая девушка.

— Клятва, которую требует богиня от своих последователей и которая только одна может дать доступ в таинства, требует чтобы посвящаемый отказался от всего земного, не имел ничего общего с людьми, отрекаясь от друзей, от семейства, от богов, когда богиня потребует крови от его крови и мяса от его мяса! И эту клятву я дал. Помнишь?

— Увы!

— Я ее дал и сдержу. Ты ведь тоже давала клятву. Сегодня я узнаю, что, по твоей оплошности, божественные таинства поруганы и открыты нашим врагам! Ибо англичане открыли священный ящик и нашли в нем нашего святого, и вскоре, без сомнения, мы увидим, что в наши убежища проникают их солдаты, мы подвергнемся следствию, розыску, даже, может быть, казням… И ты хочешь, чтобы я принял участие в твоей измене и твоем бесчестии!..

— Я сестра твоя!

— У меня нет сестры. Кали и ее последователи — мое единственное семейство. Без братьев моих, нирванистов, я оставался бы метисом, гонимым отовсюду и от всех вследствие своего несчастного происхождения, и влачил бы самое жалкое существование. Но они, не разделяющие глупых народных предрассудков, не признающие ни каст, ни происхождения, и для которых все, поклоняющиеся Кали, являются братьями, связанными общими таинствами, — они приняли меня, открыли мне свои объятия и сделали из раба, каким я был, человека. Я отрекаюсь от тебя, и проклинаю тебя! Я не брат твой, но судья. Так как ты предала нас, то я осуждаю тебя, и ты сейчас умрешь!

И быстро выхватив из — под одежды кинжал с коротким крепким клинком, он занес его над головой сестры. — Пощади! — вскричала Сита, бросаясь перед ним на колени. — Пощади! Кабир, сжалься, не убивай меня!

— Ты должна умереть и умрешь, — говорил метис, отыскивая глазами место, куда бы ее поразить.

— Сжалься! Я так еще молода, я не хочу умирать! Пощади!

Несчастная, с распустившимися волосами, на коленях ползала у ног своего палача, стараясь обнять его ноги, закрыла лицо руками, чтобы не видеть, по крайней мере, неизбежного удара, готового на нее обрушиться.

Кабир грубо оттолкнул ее… Потом, внезапно остановившись, он опустил свою вооруженную кинжалом руку…

— Хорошо, сказал он, ты не умрешь от моей руки. Да, это, впрочем, слишком слабое наказание для тебя, а твое преступление чрезмерно. Тебе отомстит сама Кали, на ее алтаре ты должна искупить свою измену!

Лишившись чувств от ужаса, Сита тяжело рухнула на землю. Ее била лихорадка. Она прекрасно понимала свою участь, которую готовила ей жестокость метиса, сейчас она как бы испытывала предназначенные ей мучения со всеми жестокостями, на произвол которых она будет отдана в святилище неумолимых нирванистов.

Она трепетала при одной мысли об этом, сознавая свою беспомощность перед фанатизмом раздраженных поклонников богини Кали.

Метис, впрочем, не дал ей долго размышлять. Быстрым движением он сорвал с нее шелковый пояс и закрутил им голову несчастной, едва не задохнувшейся под плотной материей. И, подняв ее ударом ноги, втолкнул в ближайший хлев. Там он снял со стены мягкую, но крепкую веревку и связал ею ноги и руки девадаси. Затем поднял ее, как перышко, и понес по направлению к низкой и темной двери, к выходу со двора. Эта дверь вела в небольшой темный погреб, где хранился провиант бенгало. Метис бросил сестру на связку соломы и сказал:

— Ты останешься здесь до ночи, пока я не приду за тобой и не отведу тебя туда, где ты знаешь, что ожидает тебя.

Крепко заперев дверь, он ушел. Но едва китмудгар оставил двор бемгало, из — за колонны вышел человек, не спускавший глаз с только что разыгравшейся сцены.

Это был гуссаин. Он слышал все. Лицо его сияло от радости и торжество светилось в его глазах.

— Все спасено, — подумал он, — Кали своей могущественной рукой привела меня к цели! Скоро она освободит меня от единственных людей, знающих мою тайну!

И бросив вокруг себя зловещий взгляд, как бы хотевший поглотить и пленную девадаси и удалившегося метиса, он прибавил:

— Сегодня вечером я буду в храме! Сейчас же я найду средство помешать вам следовать за мной!

Невысокая задняя стена двора отделяла бенгало от далеко раскинувшихся полей. Над стеною виднелись верхушки нескольких бананов, образующих своей густой листвой непроницаемую для взоров чащу, в которой без труда мог укрыться человек.

Гуссаин увидел эти деревья, и одним прыжком, которому позавидовал бы и тигр, вскочил на стену, затем без шума спустился по ту сторону и, пригнувшись к земле и соблюдая малейшие предосторожности, углубился в банановую чащу.

III

Глава, в которой Дебора узнает то, в чем долгое время сомневалась

Нужно сказать, что этот день был для бенгало днемвсяких неожиданностей.

Метис, выходя с внутреннего двора, где происходил только что описанный нами его разговор с Ситой, заметил некоторое оживление, господствовавшее под колоннадой, окружающей бенгало, обыкновенно такой спокойный в этот час, когда жар солнца был наиболее силен.

Дремавшие индусы, казалось, забыли об отдыхе; там и сям образовались группы; говорили, жестикулировали; несколько индусов, без сомнения, самых красноречивыхораторов, что-то объясняли громким голосом, протягивая руки по направлению большой и, увы единственной улицы Ниджигула. По — видимому, произошло что-то необыкновенное.

Кабир тоже посмотрел в ту сторону, куда устремлялись глаза всех, и тотчас же невольно разделил общее удивление.

Солнце немилосердно палило своими отвесными жгучими лучами землю, потому что было около одиннадцати часов. И люди не помнят, когда они видели путешественника, рискнувшего отправиться в путь в этот час и в это время года.

А между тем небольшой караван уже вступал на узкую площадку, на которой бенгало гостеприимно раскинул свои строения и службы. Караван состоял из сорока гамалов, носильщиков, обремененных багажом и тремя паланкинами.

Во главе каравана шагал музалши, или скороход, обязанностью которого было днем вести караван, а вечером освещать дорогу смоляным факелом. Таким-то примитивным способом путешествуют в Индии по тем местам, куда не успела еще проникнуть линия железной дороги.

Из разнообразных классов населения этой страны, без сомнения, самым интересным является класс гамалов, неутомимых носильщиков, людей невероятной, удивительной силы и выносливости, которые, несмотря на свою слабую с виду комплекцию, без особенного труда в состоянии поднять огромные тяжести.

Почтовые учреждения выделяют их путешественникам, сменяя через каждые десять миль в станционных домиках. Они меняются по шесть человек каждый раз и несут паланкины на длинных шестах, поддерживающих кузова, кладя эти шесты прямо на свои обнаженные плечи. Идут они мерным шагом по шесть километров в час, питаясь дорогой только двумя горстями риса — в полдень и в восемь часов. Вид несчастных гамалов, пришедших в Ниджигул, пробудил жалость в толпе, когда караван вступил в ограду бенгало. Они с головы до ног обливались потом; кожа тех, которые несли паланкины, потрескалась от солнечного жара; их налившиеся кровью лица казались пурпуровыми с бронзовым оттенком кожи.

И все — таки на ходу они пели, к чему всегда пробегают гамалы, чтобы преодолеть усталось и забыть про тяжелый груз. Один из этих бедняков запевал меланхолическую и заунывную мелодию, а остальные составляли хор. Ни один народ не вложил в свои песни столько трогательной грусти, как тот, который в своей поэзии выражает страдания целой расы.

Это измученная душа Индии, согнувшей свою некогда гордую шею под чужеземным ярмом. Индия голодная и несчастная поет устами бедного гамала, едва двигающего ноги под тяжестью своей ноши.

Любители народной индусской поэзии положили на ноты и записали слова некоторых походных песен с ответами, настолько жалобных, насколько и иронических. Импровизация ниджигулских гамалов достаточно оригинальна и смело может занять место среди собраний подобного рода.

— Что мы несем? — спрашивал запевала, — не колибри ли?

Хор отвечал:

— Нет, нет, это не колибри!

— Может быть, это легче колибри?

— Нет, нет, не легче колибри!

— Не тяжелый ли это слон?

— Да, да это тяжелый слон!

— Братья, бросим его.

— А разве ты не видишь длинной палки с золотым набалдашником?

— Я вижу ее.

— И мы видим ее.

— Осторожней! Наша спина пострадает от нее.

— Потрудимся, потрудимся!

С последним куплетом этой маленькой поэмы, которая в стихах звучала, натурально, красивее, гамалы подошли к самому порогу бенгало. По знаку музалши они остановились и опустили на землю паланкины, из которых вышли три человека, три европейца, — двое мужчин и одна молодая девушка. Тотчас же около вновь прибывших образовался тесный круг. Каждому хотелось взглянуть на путешественников, не побоявшихся отправиться в дорогу в самый убийственный час дня, да еще когда на горизонте собирались грозовые тучи. Это были, по всей вероятности, знатные и богатые люди, если могли склонить необходимое число гамалов отправиться вместе с ними в дорогу при самых неблагоприятных условиях. Но метис Кабир живо растолкал любопытных, стоявших у него на дороге, и с почтительным поклоном подошел к приезжим.

— Ваша милость, без сомнения, устали, — сказал он превосходным английским языком, — и здесь вы найдете все необходимое: для отдыха и для того, чтобы подкрепить свои силы.

— Спасибо, любезный, — ответил более пожилой европеец, входя на веранду. — Будьте добры, проводите нас в наши комнаты, где бы мы могли принять ванну из свежей воды и отдохнуть несколько часов, прежде чем отправимся дальше.

— Сэр отправляется сегодня вечером?

— Мне хотелось бы заменить гамалов, прежде, чем продолжать наш путь, — сказал европеец.

— Нет, — ответил китмудгар, — в Ниджигуле нет гамалов, потому что белые в это время года сюда никогда не заглядывают. Но у меня на конюшне стоят два превосходных зебу, которых я могу запрячь в тележку и отвезти саибов, куда им угодно.

— Хорошо, мы поговорим еще об этом, когда достаточно отдохнем.

Трое путешественников, которых китмудгар поспешил проводить в самые лучшие комнаты своего бенгало, и которых читатель уже отгадал, — были не кто иные, как мистер Токсон, мисс Дебора и Пензоне.

Мы их оставили в тот момент, когда они, очутившись опять вместе по воле судеб, ударились своей шлюпкой о каменистый и пустынный берег Ирландии.

Лодка разбилась о скалы. К счастью, они все трое были превосходные пловцы и поэтому вплавь добрались до земли, а затем уже не трудно было дойти до рыбацкой деревушки, где нашли бы поистине заслуженный отдых, если бы мистер Токсон не захотел немедленно возвратиться к месту крушения лодки, чтобы спасти драгоценный лаковый ящик. Прибавим только, чтобы долго не распространяться, что деньги делают все.

Мистер Токсон оставался глух, к предостережениям Провидения и по — прежнему упорствовал в принятом решении. Ни на что не обращая внимания, он стремился к своей цели, желая научиться искусству факиров в достижении такого продолжительного сна и завладеть нефритовым флаконом, ключом этой тайны. Дебора и Пензоне, должны были покориться, довольные и тем — в особенности Пензоне, — что ему ничего не говорилось о возвращении в Чикаго.

Как только мистер Токсон спас свой ящик, он поспешил на ближайшую железнодорожную станцию. Наши путешественники остановились только в Лондоне, где и пробыли почти целый месяц для того, чтобы восстановить здоровье мисс Деборы, которая, вполне естественно, была сильно потрясена пережитыми событиями.

Сначала Пензоне хотел довести до сведения британской полиции о драме, разыгравшейся на борту «Лаконии», но мистер Токсон строго приказал ему молчать, опасаясь, чтобы какое-нибудь подозрение со стороны властей не помешало ему выполнить задуманный проект.

Известность, которой пользовался Токсон, как знаменитый изобретатель Старого и Нового Света, открыла ему у лондонских банкиров неограниченный кредит, благодаря которому он мог продолжать свой путь.

От Лондона до Кале, от Кале до Марселя, от Марселя до Пондишери, от Пондишери до Бангалура наши путешественники, со своим знаменитым лаковым ящиком, Только и делали, что прыгали из вагона на пароход и с парохода в вагон.

Но в Бангалуре, где кончалась линия железной дороги, нужно было прибегнуть к иному способу передвижения, самому примитивному, и добраться до Ниджигула на тележке, запряженной зебу, или на людях, что и избрал мистер Токсон, когда ему сказали, что гамалы бегут несравненно быстрее зебу. По индусским преданиям зебу считают священным животным и возница, чтобы не лишиться вечного блаженства в загробной жизни, ни за что не согласится прибегнуть к бичу. Поэтому-то наши путешественники наняли три паланкина, благодаря чему мистер Токсон вовремя прибыл в Ниджигул, чтобы ночью присутствовать на празднике богини Кали.

В своих комнатах путешественники бросились в постель, чтобы хоть немного отдохнуть. Впрочем, я ошибаюсь: один из них и не коснулся заманчивого ложа — это был Пензоне. К несчастью, молодой человек со времени прибытия в Индию, находил сон только в… лаковом ящике, который поэтому на каждой остановке помещался в его комнате.

Однажды, узнав об этой странной привычке, мисс Дебора смеялась над кузеном.

— Что хотите, кузина, — говорил Пензоне, смеясь в свою очередь, — только в нем я и могу хорошо спать, потому что в его крышке отверстия, сделанные для притока воздуха, затянуты кисеей, и лежа в ящике, я насмехаюсь над москитами.

Потом, когда мистер Токсон вышел, улыбнувшись из комнаты, Пензоне тихо прибавил:

— Вы должны понять, Дебби, что я постоянно опасаюсь, чтобы, проснувшись в одно прекрасное утро, мы не узнали об отъезде вашего любезного папаши. Ложась же спать в ящик, я уверен, что вследствие этого он не уедет, не предупредив нас, потому что, — вы знаете сами, — он не захочет прибыть в Гондапур без своего драгоценного ящика.

Так и в Ниджигуле, верный более чем когда-нибудь своим привычкам, добрый малый не хотел отдыхать на другом ложе, как только в узкой лаборатории для сверхъестественных опытов факиров.

Впрочем, Пензоне спал, как говорится, одним глазом. Изнутри ящика он слышал, как кузина ворочалась с боку на бок в своей постели. Только тонкая, не доходившая до потолка, перегородка разделяла их комнаты. Изредка молодая девушка испускала тяжелый вздох, на который Пензоне отвечал тем же; что же касается доктора Токсона, находящегося в следующей комнате, то он крепко спал, и по всему бенгало раздавался его могучий храп.

«… Что делать, если на ночлеге неспится?

Ведь только думать остается…» — сказал поэт. И Пензонеследовал его совету, и проведя в этом занятии около получаса, ему, очевидно, надоело думать в одиночестве, потому что он, приподнявшись, несколько раз тихонько ударил в тонкую перегородку, отделявшую его от кузины. Ему тотчас ответили тем же.

— Вы спите, Дебора? — тихо спросил он.

— Так же, как и вы, Эдгар.

— Давайте, в таком случае, поговорим немножко! Наступает критический момент, и нам не мешало бы посоветоваться, что делать, тем более, что дядюшка, заснув крепким сном, как бы сам способствует нашему tete — a — tete.

— Вы правы, Эдгар, я сейчас приду.

И молодая девушка тихонько вышла из своей комнаты и уже через мгновение была у кузена.

Пензоне встал и закрыл ящик. Дебора села на эту импровизированную скамейку, и он поместился рядом с ней, чтобы можно было говорить в полголоса, не боясь быть услышанными.

— Итак, — начал Пензоне, — момент наступил, сегодня вечером все должно решиться, и нам необходимо принять некоторое решение.

— Решение? — спросила Дебора. — но какое, дорогой Эдгар, говорите скорее.

— Вы понимаете, Дебби, что я сопровождал сюда вашего отца и вас, что я провел почти восемь дней в этой виолончельной коробке, питаясь только снотворными таблетками, что я рисковал взлететь на воздух вместе с «Лаконией» и сделаться в океане добычей жадных акул. — а здесь москитов, — все это, конечно, не из любопытства присутствовать на безрассудных опытах моего милейшего дядюшки. Я здесь для того, чтобы помешать ему, — хотя бы во вред себе, а может быть и вам, — сделать немыслимую глупость. И то, что я, кузина, решился сделать, я сделаю.

— Но как же вы, мой друг, помешаете?

— Нет ничего проще, милая Дебби. Сегодня вечером состоится празднество у господ нирванистов, на которое ваш батюшка получил приглашение. Сегодня вечером между сказочным Сукрийяной, который, впрочем, весьма кстати отсутствует, милейшим Тиравалювером и наместником вышеназванногофакира состоится совет, по окончании которого доктор Токсон предполагает искусственно умереть. Если же сегодня ночью нам не удастся добраться до Гондапура, то и бояться нечего, ибо всякая опасность рушится сама собой. Следовательно, нам остается помешать дядюшке быть вечером в Гондапуре, а затем отправиться в Чикаго и привести немного в порядок нашу лабораторию, в которой последний ее хозяин, — черт бы его побрал! — по всей вероятности, оставил следы своего пребывания.

— Помешать папе быть сегодня почью в Гондапуре? Но как?

— Я ему помешаю выйти отсюда. Доктор упрям, я это знаю, но я… я готов спуститься в преисподнюю. Он американец, а я нормандец. Посмотрим, кто упрямее!

Я вам заявляю, дорогая кузина, что, если ваш милейший папенька заикнется сегодня вечером об отъезде в Гондапур, он очутится лицом к лицу со своим лаборантом Пензоне. Если мне придется убить из револьвера обоих зебу, на которых он рассчитывает, или разогнать гамалов и проводников, или размозжить голову самому хозяину (физиономия, которого, к слову, не внушает мне доверия), я сделаю это, не колеблясь ни минуты. Если дядя будет кричать, я закричу еще громче, будет меня проклинать — я ему буду смеяться в глаза, захочет меня бить, я охотно приму его удары и, в конце концов, он не сделает шагу из Ниджигула, пусть даже мне придется связать его. Вот и все.

— Увы! — вздохнула молодая девушка, вы не знаете еще моего отца. Если вы сделаете это, то между вами обоими будет покончено все навсегда. И вы не знаете, что мой отец способен сделать человеку, осмеливающемуся лишить его свободы. — Ну, и пусть, — махнул рукой Пензоне, — делает и говорит, что ему угодно! Мне кажется, что я слишком занят им! Поймите же, Дебора, что я вижу только вас, что я забочусь только о вас. Я не хочу, чтобы вы были несчастны, или беспокоились, я не хочу, чтобы вы плакали. Когда я только подумаю о том, что дядя своими заоблачными идеями заставил проливать слезы эти глаза, которые я вижу, ваши глаза, такие прелестные, любящие… а хорошо, что он мой благодетель, иначе я бы задушил его!

И Пензоне страстным движением схватил маленькие ручки молодой девушки и прокрыл их поцелуями.

— Разве вы не видите, Дебби, — продолжал он, — что происходит в моей душе? Разве вы не понимаете, что для мёня на земле существуете только вы, потому что я люблю вас, Дебби, люблю с того момента, когда узнал вас! Я не признавался вам потому, что хотел проверить свое чувство, а теперь я не в силах более молчать!

Дебора, бледная, медленно поднялась. Она тихо освободила свои руки из объятий молодого человека.

— Я не буду, и не должна вас слушать, — сказала — она. И вам стыдно, Эдгар, говорить со мною таким образом. А я так была счастлива, находясь около вас!

Она направилась к двери.

— Вы уходите? — пролепетал Пензоне.

— Мне здесь не место после того, что вы только что сказали… Я иду к своему отцу.

Она вышла. Пензоне последовал за ней в сильном смущении. В это время мистер Токсон проснулся. Он встал с постели и, полагая, что никого нет, вышел на веранду и сделал по ней несколько шагов.

Молодые люди были слишком взволнованы, чтобы сразу подойти к нему. Инстинктивно, и как бы сговорившись, они отступили в тень колоннады, не теряя, однако, доктора из вида. В это время по веранде проходил слуга. Мистер Токсон крикнул ему:

— Позовите ко мне хозяина! Через две минуты перед ним стоял Кабир.

— Я велел вас позвать, — сказал мистер Токсон, — чтобы получить от вас некоторые ответы на мои вопросы. Прежде всего, можете ли вы дать мне сегодня вечером проводника в святилище нирванистов?

Китмудгар даже не вздрогнул.

— Нирванистов? — сказал он с видом непонимания, — я не знаю, что вы хотите этим сказать, сэр.

Мистер Токсон был немного разочарован этим ответом. Тем не менее счел своей обязанностью пояснить. — Нирванистами я называю последователей Нирваны, поклонников богини Кали. Я знаю, что святилище этих сектантов находится всего в нескольких милях от Киджигула, и в этом святилище я желаю быть сегодня вечером.

— Осмелюсь повторить, — невозмутимо возразил метис, — что я совершенно не знаю, кто такие люди, которых сэр называет нирванистами.

— И вы также не знаете святилища Гондапур?

— Гондапур — это заброшенная пагода, развалины которой представляют мало интереса и которая находится почти посредине соседнего леса, в двух часах пути отсюда. Вот все, что я могу вам сказать, сэр.

Мистер Токсон сделал рукой жест, выражающий досаду. Очевидно, метис скрывал, что знал. Ученый хорошо знал характер индусов, приученных долгими веками рабства к скрытности и хитрости, и потому потерял всякую надежду получить от китмудгара желаемые ответы и указания.

Стоя за колонной, Пензоне смотрел на мисс Дебору, все еще взволнованную и сконфуженную. Когда их взгляды встретились, в глазах ее Пензоне прочел следующее:

— Если дела случайно устраиваются сами по себе, то нам, быть может, не прийдется и вмешиваться в них.

Наконец, заговорил мистер Токсон нетерпеливым тоном: — Меня мало касается, что вы знаете и чего не знаете. Самое существенное то, что Гондапур близко отсюда поэтому приготовьте мне проводника и экипаж.

— Я бы охотно сделал это, — ответил метис, — но у меня нет ни проводника, ни экипажа, который я бы мог дать, — впрочем только сегодня, — в распоряжение сэра.

— Как, у вас нет экипажа! Но вы же сами мне сказали, когда я только что прибыл сюда, что у вас есть тележка с упряжью на двух зебу?

— Я ошибся, — холодно ответил Кабир. — Я забыл, что зебу с самого утра работают в поле, и возвратятся вечером, когда уже поздно будет посылать их в дорогу.

— А проводник?

— Не знаю, кого бы я мог рекомендовать сэру.

— По крайней мере, укажите мне дорогу, ведущую в Гондапур. — Я не знаю дороги: уже более пятидесяти лет никто не посещает этими развалины.

Мистерг Токсон, совершенно раздосадованный, нервно ударял по земляному полу носком сапога. Было очевидно, что ничего нельзя узнать от этого человека.

— Хорошо, — сказал он, — придется отказаться от поездки. Мы будем здесь ночевать. А пока мне необходимо сделать кое — какие покупки. Есть ли здесь рынок?

— Есть недалеко, в двух шагах, — сказал метис, протягивая руку по направлению улицы.

— Благодарю, вы мне больше не нужны.

Китмудгар поклонился и вышел.

Мистер Токсон, тотчас же по его уходу, отправился на рынок. Дебора и Пензоне оставались на веранде и глазами следили за его уходом и приходом.

— Итак, — весело сказал Пензоне, — сам доктор отказывается от своих сумасбродных идей, и нам не придется прибегать к тому, о чем я говорил.

Мисс Дебора не отвечая, печально покачала головой.

— Это было бы очень хорошо, — сказала она, — но я не смею надеяться. Увы! Эдгар, я боюсь, очень боюсь.

Мистер Токсон не долго оставался на рынке. Там он сделал какие-то покупки, в числе которых был один большой сверток, с которым он и вошел в бен гало, а потом в свою комнату, где и закрылся.

Что же касается метиса, то он в большом волнении отправился на внутренний двор, где мы уже присутствовали при его разговоре с девадаси.

Маска бесстрастия, покрывавшая его лицо во время разговора с европейцем, упала и обнажила его искаженное лицо.

— Все потеряно, — думал он. Этот иностранец, этот англичанин, прибывший сюда в такое время года… Его желание отправиться в Гондапур непременно сегодня вечером, в праздник богини Кали… Мы открыты, полиция гонится по нашим следам… Это ясно… Да этого и следовало ожидзать после похищения священного ящика!

В особенности одна беспокойная мысль не давалаему покоя: жертвоприношение не состоится сегодня вечером. Но подозрительный путешественник действует один. Он не знает дороги к святилищу. Допуская даже, что за ним на некотором расстоянии следует вооруженный отряд, то все — таки он ничего не может сделать с наступлением вечера. Следовательно, у него, Кабира, есть время предупредить своих братьев, указать на опасностям грозящую им всем, и, кроме того, они успеют, прежде чем рассеяться в всеобщем бегстве, удовлетворить свое мщение над преступницей, предавшей их!

Но надо поспешить, с наступлением ночи, прежде всего, предупредить верховного жреца и других верных людей, находящихся в Гондапуре.

— Если бы пария, сказавший мне сегодня утром условную фразу, был здесь, — думал метис, — я бы отправил его туда, а сам в это время остался в бенгало смотреть за иностранцами. Но где же он? Я ему сказал придти ко мне в часы сиесты, и он не пришел? Чтобы это значило?

— Однако, — продолжал он размышлять, — пора окончательно решиться. Вечером я отправлюсь в Гондапур как только станет темно. А пока надо избегать разговоров со шпионом, ибо при долгих распросах у него может возникнть подозрение, — поэтому я спрячусь в конюшню.

Он направился к хлеву, где стояли зебу, но прежде чем войти туда, он протянул руку по направлению построек бенгало, где отдыхали нежданные враги, ставшие на его, метиса, дороге. Страшное проклятие сорвалось с его губ; черты лица его исказились; он бормотал какие-то таинственные слова, страшное заклинание, которое могло навлечь на голову тех, кому оно относилось, всю неукротимую ярость богов — мстителей!

IV

Глава, в которой Пензоне не находит того, что искал, а находит то, чего не искал

Отрицательный результат разговора мистера Токсонас китмудгаром доставил небольшое утешение мисс Деборе и Пензоне.

Молодые люди вошли в бенгало. Пензоне сильно желал поговорить с кузиной на ту же тему, но та дала ему понять, что хочет побыть одна. Дебора пошла в свою комнату, сказав огорченному кузену, что увидится с ним во время ужина, т. е. в семь часов вечера.

Бедный малый, оставшись один, провел под колоннадой бенгало самые печальные минуты своей жизни. Он жестоко упрекал себя в том, что не сдержался и признался кузине в любви. Благодаря этому несчастному признанию, он, без сомнения, отдалил от себя прелестную американку и лишился в такой решительный момент ее дружбы. И нужно же было ему выбрать такое неудобное время для объяснения в любви и до того забыться, чтобы без должного почтения говорить об ее отце! Ведь Дебора и без того озабочена предстоящей судьбой мистера Токсона, а он еще пристает со своей любовью! Разве это хорошо? Разве так поступают истинные джентльмены?

Поэтому в дальнейшем он дает себе слово держать себя вполне корректно по отношению к кузине, и постарается употребить всевозможные средства, чтобы сгладить дурное впечатление произведенное его неуместным признанием.

Между тем, время отдыха кончилось. Обитатели бенгало понемногу стали пробуждаться Живописные проходы под арками и между различными строениями бенгало с открывавшимся с них видом на окрестности, невольно привлекли внимание Пензоне, так еще недавно находившегося в этой стране чудес, в Индии, которую он скорее пролетел, чем проехал не имея времени осмотреть даже те места, где мистер Токсон вынужден был останавливаться.

Внезапно перед ним появилась мисс Дебора, бледная и встревоженная.

— Наконец-то я вас нашла, — проговорила молодая девушка, подходя к нему, — вы мне очень нужны.

— Что случилось?

— Отец…

— Что? Ваш отец? Что с ним случилось? Говорите.

— Он исчез! Пензоне одним прыжком очутился около бенгало. Исчезновение доктора, как гром, поразило его. Молодой человек мысленно бранил себя, что на несколько минут, предавшись мечтаниям, упустил из вида мистера Токсона.

В немногих словах Дебора рассказала ему, как ей понадобилось поговорить с доктором, как она вошла в его комнату и увидела, что она пуста. Потом бросилась искать отца под арками, под навесом, но тщетно. Приказала позвать к себе китмудгара, чтобы распросить его, но его нигде не могли найти.

Первым делом Пензоне отправился в свою комнату. Войдя в нее он испустил вздох облегчения, увидя, что лаковый ящик стоял на том же месте, покрытый своей серой покрышкой.

— Слава Богу! — произнес он. Если бы доктор отправился на поиски нирванистов, то непременно бы захватил с собой ящик.

Потом вместе с Деборой он во всех уголках и закоулках бенгало принялся звать и искать повсюду мистера Токсона.

Но напрасно они переходили от строения к строению, напрасно приказывали привести исчезнувшего метиса, напрасно расспрашивали всех слуг — мистер Токсон как в воду канул.

Не уехал ли он?

Очевидно, нет, потому что все его вещи были здесь, в его комнате. Его ручной саквояж, его перчатки, даже палка лежали на стуле.

Вдруг, войдя чуть ли не в двадцатый раз в комнату доктора, Пензоне увидел на столе письмо, которого он раньше не заметил.

Он быстро схватил конверт и взглянул на адрес: письмо было адресовано на имя мисс Деборы Токсон.

Пензоне протянул его кузине. Та с лихорадочною поспешностью схватила его, развернула и дрожащим голосом стала читать:

Милая Дебора!

Это письмо содержит последнее «прости» твоего отца…

Прочитав эту первую фразу, у молодой девушки подкосились ноги и она опустилась на кресло, которое Пензонепоспешил придвинуть к ней. Буквы прыгали у ней перед глазами. Она не в состоянии была продолжать чтение и протянула письмо кузену, взглядом прося его почитать.

…Мне очень прискорбно, — что я покидаю тебя, не прижав к своему сердцу Но я хочу пощадить и тебя, и себя самого от волнения и слез, этих постоянных спутников всякого прощания.

Итак, Дебби, прости меня, за внезапный отъезд: пусть также извинит и Пензоне. Он думает, что я не замечая его старания помешать исполнению задуманного мною опыта. Добрый мальчик! Его забота о лаковом ящике достаточно подтвердила его намерения. Пусть он успокоится: у него больше не отнимут ящика, потому что, в конце концов, он не так уж необходим для исполнения моего плана.

Для исполнения моей задачи, мне совершенно достаточно папируса, который я ношу с собой…

— Старый дурак, — проговорил сквозь зубы Пензоне, — и продолжал далее:

…Я один отправляюсь на розыски гондапурского святилища. Последний мой разговор с хозяином этой гостиницы убедил меня, что я встречу многочисленные препятствия, если отправлюсь на поиски этого храма в своем западном платье. Поэтому-то я купил на рынке в городе полный туземный костюм, в который и переоделся. И под этими-то одеждами я попытаюсь обессмертить свое имя…

— Теперь ясно, — заметил Пензоне, — почему мы нашли всю его одежду на своих местах.

…Прошу тебя, дорогая дочь, ждать меня в продолжении двух дней вместе с Пензоне в этом бенгало, где я вас оставляю. Если же по истечении этого срока я не возвращусь, то вы тотчас же отправляйтесь в Америку.

…30–го апреля 1902 года будьте в гондапурском святилище, чтобы присутствовать при моем пробуждении, которое должно совершиться по обычаям и уставу секты нирванистов.

Будучи уверен, что ты поступишь согласно моей воле, оставляю тебе, милая Дебора, благословение любящего тебя отца. Дж. Т.А.Токсона.

Ниджигул, 30–го апреля 1895 г. 5 часов вечера

Это письмо произвело на обоих молодых людей неприятное впечатление. Несколько минут они молчали, не зная, что делать, что говорить, что думать.

Дебора, подавленная этим новым горем, чувствовала себя сиротой. Ее отец погиб. Она не плакала но ее неподвижные и слухие глаза, более чем потоки слез, указывали на отчаяние, которое испытывала теперь эта всегда мужественная и не падавшая духом молодая натура.

— Не все еще потеряно, — тихо произнес Пензоне.

Дебора вопросительно посмотрела на него; в глазах ее блеснул луч надежды.

— Ваш отец отправился в пять часов, а теперь только шесть. У нас найдется средство быть в харме раньше его.

Мисс Дебора продолжала смотреть на него.

— Хотя ваш отец, — продолжал он, — имеет целый час впереди, но это ничего не значит, так как он не знает дороги в Гондапур. Я уверен, что в конце концов он попадет на настоящую дорогу, но предварительно проблуждает немало времени, пока найдет ее. А мы же можем прямо отправиться в Гондапур ближайшей дорогой.

— А вы знаете дорогу? — прервала его Дебора.

— Нет не знаю, — ответил Пензоне — но мы найдем кого-нибудь, кто знает, китмудгара, например; а раз мы отыщем знающего дорогу человека, то я заставлю его проводить нас.

— Чем же вы заставите?

— Вот этим.

И с этими словами Пензоне вынул из кармана револьвер, заряженный еще в Чикаго шестью патронами.

— Я решился на все, — сказал он, — чтобы придти на помощь вашему отцу. Не будем же терять времени и примемся за поиски проводника. Прежде всего, по моему мнению, нужно отыскать китмудгара. Я твердо уверен, что этот человек знаком с обитателями Гондапура и поэтому мы получим от него необходимые данные.

Молодые люди снова стали обыскивать весь бенгало.

Они заходили во все комнаты, заглядывали в каждое строение.

— Этот человек без сомнения исчез, сказала Дебора. Мы его везде искали.

— Только не здесь, ответил Пензоне, открывая «а повещенной циновкой дверь, ведущую во внутренний двор.

— Посмотрим — ка, нет ли его тут.

Они проникли во двор.

Но едва Пензоне перешагнул через порог, как весь насторожился.

Слышны были приглушенные стоны, как будто плакал полузадушенный ребенок.

— Вы слышите что — либо, Дебора? — спросил он.

— Да, как будто кто-то зовет вон в той стороне.

Они поспешили к небольшой двери, за которой метис запер несчастную Ситу.

— Помогите, помогите! — кричала она. — Сжальтесь! Освободите меня!

Пензоне толкнул дверь. Она была заперта на ключ. Тогда он наклонился к замочной скважине и спросил:

— Что вам нужно? Дверь заперта. Можете ли вы открыть ее изнутри?

— Я заперта здесь, связана, мне грозит смерть, — ответила Сита на этот раз по — английски. — Спасите меня.

Пензоне более не распрашивал. Он налег плечом на дверь — она затрещала; он напряг все мускулы, рванул — и дверь соскочила с петель.

Сита лежала на земле. Одежда ее была разорвана. Лицо было перетянуто шарфом, который она вытащила изо рта, водя головой по соломе, но этим движением сдавила себе горло. Она не могла освободить ни рук, ни ног, крепко связанных веревкой.

Пензоне и Дебора бросились освобождать несчастную. Разрезать и снять веревки, поднять ее и вынести из хлева, бывшего для нее тюрьмой, — все это было делом нескольких минут.

Сита, очутившись на свободе, не знала как благодарить своих спасителей. С грациозной живостью, свойственной женщинам ее страны, она схватила их руки, прижала их сначала к своему сердцу, затем к губам. Но быстрый переход от ужаса и перспективы неслыханных мучений, к полному освобождению, переход от отчаяния к радости должен был подействовать и на ее крепкий организм… Она прижала еще раз руки своих освободителей к губам, и обратив к ним свои чудные большие глаза, как-то смущенно улыбнулась, и… лишилась чувств.

V

Ночью

Пензоне едва успел подхватить падающую девадаси. Он бережно опустил ее на землю, прислонив спиной к стене.

— Это называется неожиданным происшествием, — говорил он, растирая виски молодой девушке, чтобы привести ее в чувство. Отправиться искать проводника и наткнуться на молодую индуску, обладающую, вдобавок ко всему еще слабыми нервами. Это может случиться только с нами.

— Все равно, — возразила Дебора, — мы не можем оставить эту несчастную.

Она нагнулась к Сите, подняла ей голову и, достав у себя из — за пояса флакончик с английской солью, поднесла его к носу молодой девушки.

К счастью, на дворе стояла колода с водой, из которой поили животных. Пензоне намочил свой носовой платок и приложил его к вискам девадаси, которая от прикосновения холодной воды и запаха английской соли скоро начала приходить в себя.

Лицо ее все еще выражало ужас… Но увидя своих спасителей, она улыбнулась им.

— Благодарю вас, — прошептали ее губы. И она снова хотела схватить их руки и поцеловать.

С помощью Деборы и Пензоне она встала на ноги и глубоко вздохнула.

— Я спасена, — сказала она, — спасена… если вы не бросите меня.

— Спасена! От чего? — спросил Пензоне. — Все, что происходит в этом доме, весьма странно. Скажите же нам, — только поскорее, нам некогда, — как это случилось, что мм вас нашли почти совсем задушенной и запертой в этой черной дыре?

Сита испустила глубокий вздох.

— Знайте пока, — сказала она, — что я обязана вам жизнью… Я объясню вам все, но только позднее… Теперь же, заклинаю вас, увезите меня отсюда куда-нибудь далеко, далеко… из этой проклятой страны.

— Вас увезти! — воскликнул Пензоне, — это невозможно! Меня удерживает здесь моя прямая обязанность и поэтому я не могу связать себя с женщиной.

— В таком случае я погибла! — сказала Сита и на лице ее опять появился ужас; все члены ее дрожали, как в лихорадке.

Но тут в их разговор вмешалась молчавшая до сих пор Дебора, почувствовавшая глубокую жалость к этому прелестному молодому созданию, на лице которого было написано отчаяние.

— Скажите нам, по крайней мере, — ласково произнесла она, — кто вы? Как вас зовут?

— Меня зовут Ситой, — ответила девадаси.

— Где вы живете?

Сита, казалось, медлила с ответом. Наконец, сделав над собой усилие, произнесла:

— В Гондапуре.

— В Гондапуре! — разом вырвалось из груди Деборы и Пензоне. По какому счастливому случаю они наткнулись на проводника, которого так долго и тщетно искали?

Пензоне быстро заговорил:

— Все прекрасно устраивается. Как раз в Гондапур меня призывает мой долг, о котором я только что говорил вам. Так как вы, очень может быть, живете недалеко от святилища нирванистов, то прошу вас проводить меня туда сейчас же.

— Вас проводить в Гондапур? Никогда!

И девадаси подняла к небу руки, выражая этим свой ужас.

— Но почему же?

— Потому что, если я только покажусь в этом ужасном месте, то я должна буду подвергнуться таким страшным мучениям, о которых вы, иностранцы, не имеете даже и понятия. Вернуться в Гондапур! Я предпочитаю остаться здесь и ожидать ударов кинжала правосудия.

— Положительно ничего не понимаю, — развел руками Пензоне. — Но если вы не хотите проводить меня, то укажите, в таком случае, дорогу. Затем вы отправитесь туда, где вы думаете, что вам будет лучше, так как вы теперь совершенно свободны. Но не предпочтете ли вы остаться здесь, в обществе этой молодой девушки, которая подождет моего возвращения в бенгало? — И он указал на кузину.

Но Дебора прервала его.

— Оставаться здесь в то время, когда вы рискуете своей жизнью, отправляясь в Гондапур! — воскликнула она. Нет! Тысячу раз, нет! Эдгар, я отправлюсь вместе с вами… Слышите, я этого требую!

— Но, кузина, я не могу на это согласиться, потому что опасность…

— Ну, так что же, что опасность. Мое место около отца. Мы вместе и освободим его, или с ним же оба погибнем. Мое решение непоколебимо, и не пытайтесь отговаривать меня.

— Но все — таки…

— Я сказала уже. Эдгар, я прошу вас, если вы меня любите…

Она покраснела, произнося последние слова, а Пензоне бросил на нее взгляд, полный нежности.

— Пусть будет по — вашему, — проговорил он. — Вы мужественная девушка, Дебора, да, кроме того, я не хотел бы оставлять вас одну в этом странном доме, в темных закоулках которого находятся полузадушенные женщины. Мы отправимся вместе и вместе попытаем счастья.

Потом, обращаясь к Сите, прибавил:

— Вы видите, что вам остается только показать нам дорогу.

— Увы! — вздохнула Сита, ломая руки, — оставляя меня одну в этом доме, вы подписываете мой смертный приговор… Только одни европейцы могут защитить меня, избавить меня от этих мучений… потому что, если я останусь среди индусов, то завтра же буду убита… Они заколят меня… задушат… Я, умоляю вас, не дайте мне погибнуть таким образом! И она хотела броситься к их ногам.

— Время идет, — сказал Пензоне, удерживая ее, — и пора отправляться в дорогу.

— Послушайте, — добавил он после минутного размышления, — я хочу предложить вам одно условие. Мы оба, т. е. я и вот эта молодая девушка, вынуждены отправиться в Гондапур, что может стоить нам жизни. Вы же со своей стороны, можете, как вы нам сказали, надеяться на нас, и только мы можем вырвать вас из рук смерти, но согласны ли вы подвергнуться тому же, чему подвергаемся мы? Согласны ли вы спастись вместе с нами, если мы избежим опасности, или вместе погибнуть, если мы погибнем?

— Как это? — спросила Сита.

— Вы проводите нас в гондапурскую пагоду. Уверяю вас, вы не пойдете туда вместе с нами. Около ограды храма, или неподалеку от него, вы оставите нас — мы одни проникнем в него — и подождете нашего возвращения. Если дело, за которым мы идем туда, удастся, то мы вернемся к вам и, даю вам слово француза, увезем вас далеко из этой проклятой страны. Если же мы не вернемся…

Он на мгновение остановился и бросил взгляд на Дебору, лицо которой было спокойно и не выражало никакого страха.

— Увы! — прошептал он со вздохом, и продолжил:

— Если мы не вернемся, то это будет значить, что мы убиты. Вы же будете находиться в том же положении, в каком находитесь в данную минуту, т. е. вам придется спасаться собственными силами. Поняли? Принимаете это условие?

Девадаси, дрожа всем телом, произнесла:

— Я предпочитаю все смерти, которая меня ожидает, если я не пойду с вами… Я согласна.

— Отправимся же, — сказала Дебора, — уже и так поздно.

— Одну минуту, — остановил ее Пензоне, — ведь мы не можем идти пешком.

И обратился к девадаси:

— Есть ли дорога к пагоде, по которой можно проехать в тележке? — Да, — ответила она, — можно проехать тому, кто хорошо знает лес.

— Я запрягу тележку, о которой китмудгар говорил моему дяде, поэтому пойдем искать зебу, спрятанных, вероятно, в этой конюшне. А экипаж нам необходим, потому что я думаю взять в Гондапур кое — что из багажа.

— Зачем вам багаж? — спросила Дебора.

— А вы забыли, кузиночка, про лаковый ящик? Да и кроме него нужно взять, на всякий случай, и другие вещи, которыми я запасся и назначение которых я объясню вам позднее. Подождите меня минутку, я сейчас приду.

Пензоне направился к бенгало.

Через несколько минут он вернулся, держа на голове злосчастный ящик, а под мышкой тщательно упакованный сверток.

— Все готово, — сказал он, — остается только запрячь зебу. Я полагаю, что не следует вмешивать других в наше дело, тем более, что я сам справлюсь с этим.

Дверь в конюшню была заперта Осматривая ее, Пензоне улыбнулся.

— Однако, — проговорил он — этот китмудгар предусмотрителен. Ну что ж? Придется с этой дверью сделать то же, что и с первой.

И отойдя на несколько шагов он собирался разбежаться и выбить дверь плечом как вдруг она сама собою раскрылась, и из конюшни показался метис.

Спрятавшись в самом темном стойле, он с нетерпением ожидал наступления ночи чтобы незаметно пробраться в Гондапур и предупредить об опасности своих братьев — нирванистов. В своем углу он услышал шаги и голоса: это когда Дебора и Пензоне вошли во двор, когда Пензоне сломал дверь, ведущую в хлев, и освободил девадаси.

Но Кабир, конечно не знал этих подробностей. Он догадывался что в двух шагах от него происходит что-то необычайное и опасения его еще больше увеличились.

— Без сомнения ищут его, и для этого перевертывают все вверх дном, шарят по всем углам. Он приложил ухо к замочной скважине и стал прислушиваться.

Он узнал голос Ситы. Решительно судьба против него. Сита освобождена, следовательно, избежала заслуженной смерти; секта нирванистов погибла.

Подходят к его двери, пытаются ее открыть. Тогда инстинкты дикого зверя взяли верх; его охватило страшное бешенство Если уж он открыт и окружен со всех сторон, как зверь, за которым охотятся, то в таком случае он дорого продаст ненавистному врагу свою жизнь, свою свободу и прежде чем с ним покончат, он утолит бледною кровью иностранцев свою жажду мщения.

Сжимая рукоятку своего длинного кинжала, — оружия весьма опасного в искусных руках, а китмудгар не знал себе равного в умении владеть им, — он сам открыл дверь своего убежища и выскочил наружу.

Сита и Дебора закричали вместе, первая от страха, вторая от удивления.

Пензоне как молния бросился на метиса.

У него не было никакого оружия, он даже не успел вытащить свой револьвер. Кабир окинул его взглядом, и у него появилась торжествующая улыбка на лице. Перед ним всего две женщины и безоружный мужчина! Он сильнее сжал своей сильной рукой рукоятку кинжала и бросился на Пензоне.

Последний только этого и ждал.

Он моментально отпрыгнул назад и избежал удара своего противника и в то же время, будучи хорошо знакомым со всеми приемами американского бокса, со всей силы нанес метису удар ногою в грудь.

В Чикаго, в атлетическом клубе его противники не любили этого приема, относясь с презрением к этому удару и считая его слишком вульгарным. И вот этот вульгарный прием сослужил таки службу.

Кабир закачался от неожиданного удара и испустил крик бешенства. Но не давая ему времени оправиться, Пензоне следующим ударом ноги, таким же жестоким как и первый, поверг китмудгара на землю.

В мгновение ока он его обезоружил.

— Ты получил свое, — сказал он, прижимая метиса коленом к земле. — Это отучит тебя запугивать женщин и грозить им смертью. Сита, чуть живая от страха, убежала на другой конец двора, боясь взглянуть на брата и думая, что вот — вот он ее схватит.

— Можете подойти, — закричал ей Пензоне, — опасности нет. Объясните ради Бога, что делал за этой дверью этот странный хозяин гостиницы. Или я ошибаюсь, или он замышлял там что-нибудь недоброе.

— Это мой брат, — прошептала Сита. — Он запер меня в хлев, намереваясь с наступлением ночи отвезти в Гондапур, где бы меня убили.

— Эге! — протянул весело Пензоне, — значит мы подоспели как раз вовремя. Так вот как ведут себя господа нирванисты! Вот вам образчик налицо! Однако, мне сильно хочется, прежде чем уйти, познакомить его с тем самым кинжалом, который предназначался нам…

Дебора не дала ему окончить. Она с мольбой протянула к нему руки.

— Понимаю, — сказал молодой человек. — Вы хотите, кузина, чтобы я пощадил этого негодяя? Пусть будет по — вашему. Но, по крайней мере, я хочу поставить его в невозможность повредить нам… в течение известного времени. Сита, будьте добры, принесите мне те веревки, которыми этот примерный брат связывал вас. Они сослужат ему такую же службу, они станут… фамильными веревками.

Когда Сита принесла веревки, он быстро скрутил и обмотал ими метиса, а затем отнес его в тот же хлев, который служил Сите тюрьмою, бросил его на ту же охапку соломы и, приладив насколько возможно сломанную дверь, запер там китмудгара.

— Теперь поспешим. Уже темнеет. — И, подражая железнодорожным кондукторам, закричал:

— Господа! Кто на Гондапур — садитесь!

Метис, как бы угадав, что понадобятся его зебу, надел на них упряжь. Оставалось только впрячь их в тележку, что было минутным делом.

Тележка, в которой ехали наши путешественники, или по — местному палкигари, напоминала собой небольшую карету на два или три места, на двух колесах, с затянутым полотном верхом, как от солнца, так и на случай непогоды, укрепленным на четырех палках, между которыми висели тафтовые занавески. Спереди было устроено место для кучера. Обе женщины сели во внутрь со свертком Пензоне и лаковым ящиком, а Эдгар, с бичом и возжами в руках, поместился на козлах вместо кучера.

Лишь только они выехали из бенгало и спустились на улицу совершенно безлюдного Ниджигула, как сильная молния, а за ней другая, третья, прорезали темные небеса.

— Поднимается буря, — сказал Пензоне, — не будем терять времени и поспешим. — И он ударил бичом зебу.

Животные не привыкли к такому способу пробуждения, ибо, как мы уже выше упоминали, они считаются священными животными у индусов. Поэтому, более чувствительные к бичу, они увеличили шаг, как бы желая показать, что при случае они могут составить серьезную конкуренцию гамалам.

Сита, наклонясь к плечу Пензоне, показывала ему дорогу.

Впрочем, покамест она не была запутана. Нужно было ехать прямо по дороге, пересекающей Ниджигул и направляющейся к северу, к Меджери и Сере.

Дорога эта, примыкающая к grand trunk road, большому тракту, соединяющему Калькутту с Мадрасом и ведущему к самым населенным и, следовательно, главным центрам полуострова, а именно: Гонджеверам, Бангалур и Серингапатам, — дорога эта, хорошо укатанная, в самом своем начале не имела ни ухабов, ни рытвин, по которым не особенно-то приятно ехать на безрессорном palki — ghari.

Пензоне, без зазрения совести, продолжал подгонять изо всей силы своих медленных зебу.

Наступила темная южная ночь. Молния безпрестанно прорезывала небеса и прекрасно освещала дорогу.

Пользуясь временем и желая сократить свой путь, молодой француз просил Ситу рассказать им, как можно подробнее, свои опасные приключения. Девадаси с готовностью согласилась исполнить его просьбу и рассказала всю свою историю: свое уединенное детство, проведенное в храме богини Кали, похищение священного ящика, столь дорогого для сердца нирванистов, свой смертельный страх, который она испытывала, когда заметила это похищение, наконец, свое бегство из Гондапура и то, как ее принял Кабир.

Легко вообразить себе радость мисс Деборы и ее кузена, когда они узнали, что спутница их — жрица храма, то есть существо, которое, при случае, лучше всякого другого может служить им проводником.

Между тем они уже приближались к лесу, в который им предстояло свернуть. Подъехав к нему на некоторое расстояние, Сита сделала Пензоне знак остановиться.

— Нужно ехать лесом, — сказала она.

Пензоне беспрекословно повиновался и повернул в чащу кустарников.

Странное дело: на первый взгляд зебу, казалось, нисколько не были испуганы дорогой, которой теперь держались. Было очевидно, что, зная привычки своего хозяина, они не раз возили его в Гондапур, и, следовательно, ничего не было удивительного, что они уже освоились с этой местностью.

Под сводами переплетенных лианами ветвей и сучьев гигантских бананов и других тропических растений, царила страшная темнота. Свет от молнии не мог проникнуть сквозь эту густую растительность, только по отдаленным раскатам грома можно было с удить, что буря не утихает, а, напротив, вот — вот сейчас разразится.

Пензоне отказался управлять зебу, рассудив, что лучше всего предоставить их самим себе. И, действительно, животные, руководствуясь своим инстинктом, прибавили шагу, предчувствуя ожидающий их отдых.

Весьма понятно, что и буря действовала на них, как и на всех животных, и они еще ускорили свой бег, не дожидаясь от Пензоне ударов бичом.

Сила громовых ударов с каждой минутой увеличивалась. Пошел дождь. Крупные капли падали на зеленый навес над головами путешественников. Вскоре дождь полил целыми потоками; он не задерживался более листвою и каскадом обдавал холстинный верх palki — ghari. В воздухе распространился аромат от оживших под дождем растений; пересохшая земля впитывала в себя благодатную влагу и тоже благоухала; казалось, все кругом радовалось этому дождю, на который невольно ворчали наши герои. Пензоне вмиг промок до костей. Но добрый малый не особенно о себе заботился: он даже отодвинулся, давая этим возможность молодым девушкам плотнее закрыть занавески palki — ghari.

— Обо мне не заботьтесь, — прибавил он. — По приезде в Гондапур я переоденусь.

Во что он переоденется, Дебора не спрашивала. Но со времени путешествия Пензоне показал такую изобретательность ума, что от него всего можно было ждать.

— Каково моему отцу в эту бурю! — печально произнесла Дебора.

— Ба! — засмеялся молодой человек, — он, наверное, укрылся от дождя под одной из этих смоковниц, потому что у него почти нет шансов, — с чем мы можем себя поздравить, — найти дорогу в этом лабиринте деревьев.

И действительно, palki — ghari катился по дороге, которая становилась все более труднопроходимой. То он переезжал через древесные стволы, вырванные с корнем и валяющиеся на земле, то углублялся в чащу. Иной раз приходилось переправляться через ручьи и потоки воды, доходившей до половины колес. А зебу, не обращая ни на что внимания, продолжали идти вперед, подгоняемые ударами грома и блеском молнии.

— Мы скоро приедем, — сказала, наконец, девадаси. — Вот недалеко прогалина, с которой можно войти в храм.

Действительно, за завесой деревьев и густой полосой дождя можно было заметить прогалину, выступающую более светлым пятном на темном фоне леса при блеске молнии.

— Остановитесь, — произнесла Сита через несколько минут, — будет не благоразумно ехать дальше.

Пензоне молча повиновался.

Они стояли у самой прогалины. Из — за деревьев, отделяющих их от нее, можно было разглядеть на расстоянии пятисот метров гигантскую постройку, превосходно освещаемую блеском молний, придававших этой постройке фантастический вид.

Это была башня, высотою от сорока до пятидесятиметров, к вершине более узкая, чем при основании, имеющая форму перевернутой корзины, но корзины титанической постройки.

— Это rajah gopuram, главные ворота пагоды, — сказала Сита.

Словом gopuram обозначается вход в индусских храмах, а раджа — гопурам — царский или главный вход. Хотя Пензоне и видел во время своего быстрого путешествия образцы религиозной архитектуры Индостана, но был все — таки поражен колоссальными размерами gopuram'а, находившегося перед его глазами. Эта башня насчитывала шестнадцать или семнадцать этажей, объединенных одной крышей, без которой постройки этого рода не простояли бы и нескольких лет, а существовал он уже много веков. Стены гопурама, как можно было разглядеть, были покрыты сверху до низу барельефами индусского стиля времен Адиль — Шаха [Адиль — Шах — сын Махаммеда II (завоевателя Константинополя) вынужден был бежать от брата своего Баязета II, вступившего на престол в 1481 г., в Индию, где завоевал Декан и провозгласил себя императором]. За раджа — гопурамом виднелась темная темная масса громадных размеров, одной стороной своей выделяясь на небе.

— А это храм, — сказала Сита, указывая на черную массу.

Только в Индии можно встретить такие величественные памятники старины! Развалины Пальмиры, Ниневии, Фив и Мемфиса, которыми восхищались, восхищаются и будут восхищаться еще долгое время путешественники, кажутся ничтожными в сравнении с развалинами, сплошь усеивающими Индостан. Что такое пирамиды Египта? Гигантские постройки из камня — и больше ничего. Правда, они стоили неимоверных трудов, над их возведением работали иногда целые поколения. Но никогда и нигде не было такой смелости, грандиозности и в тоже время легкости, как в сооружениях индусских храмов. И Пензоне безмолвно созерцал темнеющую перед ним громаду, отдавая должное смелому архитектору. Для постройки храмов индусы, обыкновенно, выбирали, — как было и в этом случае, — гранитную гору или скалу. И эта гора, выдолбленная внутри и разделенная на огромные валы, украшенная скульптурной работой такой тонкой, что она казалась кружевом, сотканным из камня, — гора эта, являясь плодом целого ряда чудес человеческого гения и терпения, — превращалась в храм!

Но у Пензоне не было времени предаваться археологическим размышлениям.

— Через этот вход мы проникнем в храм? — спросил он у девадаси.

— Нет, только не отсюда. Назначенное время еще не наступило, и кустарники, окружающие храм, полны людей, поставленных жрецами, чтобы останавливать всех приходящих и не пропускать тех из них, кто не знает условных слов.

— А какое же слово — пропуск?

— Анкайяль Каннамайя.

— Что это означает?

— Это одно из имен богини Кали, которая, как вы, вероятно, знаете, имеет до пятисот различных именований. Но это имя неизвестно непосвященным и означает: богиня с глазами кайяль.

— А что такое кайяль?

— Кайяль — рыба, водящаяся почти вдоль всего Ма — лабарского побережья и в водах Цейлона. Когда вы увидите изображение богини, вы поймете, почему ее так прозвали. Представьте…

Девадаси не окончила. Она задрожала: настолько изображение, которое она собиралась описать, вселило страх в нее.

— Ну, а раз мы знаем пропуск, — настаивал Пензоне, — то что нам мешает войти?

— Все — таки будет лучше пройти вам через потайную дверь, ведущую в святилище, от которой у меня есть ключ. Она находится на задней стороне храма, в десяти минутах пути.

— Вы правы, — сказал Пензоне.

И по указанию Ситы, он направил зебу в чащу. Через десять минут девадаси снова велела остановиться.

— Мы приехали, — сказала она. Пойдемте же.

Все вышли из palki — ghari. Пензоне позаботился привязать животных к толстому дереву, чтобы сразу отыскать их в случае необходимости. — Вход здесь, — проговорила Сита, указывая своим спутникам на маленькую дверь, ведущую в проход, выложенный камнем. Таким образом через этот подземный ход храм сообщался с лесом.

Этот ход, весь покрытый в своем начале землею и листвой, мог легко сойти за незначительную возвышенность. Дверь, указанная Ситой, была почти совершенно скрыта роскошной растительностью, так что нужно было быть посвященным во все тайники храма, чтобы заметить этот замаскированный ход.

— Вы отворите дверь этим ключом, объяснила девадаси, протягивая молодому человеку небольшой металлический ключ, вынутый ею из — за пояса. — Затем вступите в галерею, которая приведет вас в святилище. Там вы будете в безопасности, по крайней мере некоторое время, потому что святилище отделено от храма завесою, которую только я одна, по нашим обрядам, имею право поднять. Я вас буду ждать здесь. Ступайте, и пусть боги покровительствуют вам.

Пензоне взял ключ, который протягивала ему молодая девушка.

— Спасибо за ключ, — сказал он, — но прежде чем я им воспользуюсь, я хотел бы попросить у вас еще кое — что. Выслушайте меня, Сита, и вы также, Дебора. Мы сейчас будем актерами тяжелой драмы, или смешного фарса. Завеса в храме еще не поднята. Приступим же, в ожидании этого, к генеральной репетиции.

VI

Мертвец

Растянувшись во всю длину своего худого тела на сухой траве, скрывавшей его с головой, пария — скоморох провел весь день в джунглях, где он спрятался.

Ничего не подозревая о только что разыгравшихся событиях, которые, быть может, весьма близко касались его, он терпеливо ожидал, когда спустятся на землю ночные тени, чтобы выйти из своего убежища.

Не подавая ни малейшего признака жизни, подперев продбородок ладонями рук, упиравшихся в землю, устремив взор в пространство, он мечтал.

Божественное вдохновение, которое он умел вызвать на своем лице, находясь среди толпы подобных ему нищих, и которое так гармонировало с лохмотьями гуссаина — теперь исчезло. На его лбу легли глубокие складки; глаза горели; крепко стиснутые губы указывали на сильное волнение, происходившее в нем.

О чем же мог мечтать пария? Что за личность скрывалась под этой маской голодного нищего? Читатели, как я полагаю, без труда догадываются, что это был факир Сукрийяна.

Опять он, и при том, снова живой после того, что с ним произошло!

Когда Пензоне выбросил его из шлюпки в море, Сукрийяна, менее всего ожидавший такого стремительного нападения, стал погружаться в волны. Стесненный узкой одеждой клерика, он успел — таки хлебнуть соленой воды. Однако, его необыкновенное хладнокровие не замедлило прийти к нему на помощь и он, вынырнув на поверхность, держа голову над водой, принялся сильно и мерно рассекать волны.

Через сотню — другую взмахов он мог уже разглядеть шлюпку, несомую течением к скалам и уносившую от него Пензоне и Дебору.

Факир испустил крик дикой ярости и, ускорив свои движения, стал делать нечеловеческие усилия, чтобы достичь исчезавшей с его глаз шлюпки.

Он знал, что его спасение только в этой посудине, черным пятном выделявшейся на беспредельном океане. Правда, он был уверен, что встретит там, на шлюпке, страшного врага, но разве это не лучше того, что он, Сукрийяна, пойдет ко дну, не отомстив за себя? Да, Сукрийяна не боялся борьбы. Он чувствовал во внутреннем кармане своего редингота лезвие ножа, который он не забыл унести с парохода. Неожиданное нападение Пензоне не дало ему времени пустить в ход свое оружие. Но с каким невыразимым удовольствием он всадит теперь нож в трепещущую грудь своих врагов.

Сукрийяна был превосходным пловцом, да кроме того, его силы умножились от инстинкта самосохранения, не говоря уже о жажде мщения. Но хотя шлюпка не особенно скоро продвигалась вперед, все — таки была от него на значительном расстоянии, и силы факира тратились в напрасном желании достичь ее.

Плывя по волнам с дикой энергией, Сукрийяна отчаянно боролся с течением, но с каждым новым взмахом руки он чувствовал, что расстояние увеличивается все более и более между ним и призрачной целью, к которой он стремился.

Погружаясь в волны, выплывая на поверхность, он только изредка мог различать шлюпку когда появлялся на гребне какой-нибудь волны. А расстояние, отделявшее его от ненавистных врагов, беспрестанно увеличивалось!

Неужели он так глупо погибнет?

Несмотря на весь свой фатализм, он чувствовал, что сердце его сжимается в смертельной тоске. Холодный пот на его челе смешался с пеной соленой воды. Мускулы отказывались ему служить: их сводила судорога от долгого пребывания в холодной воде. Еще несколько минут, и его покинули силы.

Вдруг что-то сильно ударило его в грудь. Это был обломок мачты или какой-нибудь снасти с затонувшего судна. И странное стечение обстоятельств! Это был тот самый обломок, на котором держался мистер Токсон, пока не был поднят в лодку.

Сукрийяна, конечно, этого не мог знать. Не долго думая, он с отчаянием уцепился за этот, посланный ему богами, обломок.

Но бревно выскользнуло из — под него; он сделал попытку вынырнуть еще раз, но потерял сознание и пошел ко дну…

Когда он пришел в себя, то увидел, что лежит на дне шлюпки, в которой сидело мокрых, почерневших от дыма, в разорванных платьях человек двадцать.

Эта шлюпка была единственная, пережившая гибель «Лаконии», а ее пассажиры и матросы — единственные свидетели взрыва.

Бог знает каким чудом уцелевшие, они носились по волнам, когда после ужасной ночи вдруг заметили в пол — сотне метров от себя, среди всякого рода обломков, шлюпку без видимых повреждений.

Двое из потерпевших крушение напрягли последний остаток сил и поплыли к спасительному суденышку, забрались в него и с невероятными усилиями бросились на помощь остальным.

Кто только остался жив, нашел место в лодке, которую направили к берегу.

В эту же шлюпку был подобран и факир или, лучше сказать, пассажир Иеремия Скидэм, пастор из Цинциннати.

Прих одится верить, что если Бог существует для добрых людей, то он существует равным образом и для других, потому что Сукрийяна был вырван из рук смерти только благодаря вмешательству, и кого же? — его жертв!

Когда лже — Иеремия Скидэм, согретый забот ливым массажем и несколькими глотками рома, узнал о только что описанных нами событиях, он к величайшему своему удивлению мог констатировать две вещи.

Первая — что никто не подозревал об истинной причине взрыва на «Лаконии», и вторая — что ни мистер Токсон, ни Кэннеди, ни Тит Джоэ, его соучастники, не находятся в числе пассажиров шлюпки.

Понятно, почему он должен был поздравлять себя с исчезновением этих троих людей.

На помощь шлюпке не замедлили явиться в большом количестве люди, которые, при известии о крушении на «Лаконии», покинули соседние гавани и направились вдоль берега на поиски уцелевших пассажиров и их вещей.

Заботливо доставленные в береговые порты, потерпевшие крушение были отправлены, за счет пароходной компании, каждый куда кому надо.

Мистер Иеремия Скидэм избрал своим конечным пунктом Сутгамптон.

Бесполезно прибавлять, что он, в качестве духовного лица, был предметом особых забот и внимания во всех городах, через которые ему приходилось проезжать. Агентство Евангелической Миссии позаботилось достать ему полный костюм и снабдить значительной суммой денег на дорожные издержки. Сукрийяна, часто сталкивавшийся в Индии с английскими миссионерами, искусно умел подражать их манере говорить и держать себя, и весьма кстати, при случае, приводил цитаты их библии, а большего и не требовалось, чтобы снискать к себе благоволение Евангелического агентства.

В то время, как мистер Токсон с семьей отдыхал в Лондоне, Сукрийяна сел в Сутгамптоне на один из пакетботов линии Peninsular and Oriental, и направился в Бомбей.

А теперь он в Ниджигуле. Он размышляет.

Наконец-то приближается торжественный момент. Находясь на таком незначительном расстоянии от Гондапура, он с нетерпением считал те часы, которые оставались до начала великого праздника, до того момента, когда он, если бы не было святотатственного похищения, предметом которого сделался он, должен был проснуться в славе своей, среди молений жрецов и криков радости верующих.

Он достиг бы тогда того, к чему стремился в течение всего своего существования: он занял бы верховную власть над двумя миллионами нирванистов, рассеянных по всей Индии, пропитанной вековыми суевериями человечества, в этом истинном музее верований почти всего мира, секта нирванистов заключает в себе революционный дух и в то же время стремление к самым древним преданиям народа.

Известно, что браманизм, являясь господствующей религией Индийского полуострова, имеет своей характерной чертой, с точки зрения общественной, кастовое устройство исповедующего его народа, которому обязана Индия своей слабостью и своим порабощением. Но официально прикрываясь браманизмом, появились различные тайные общества, совершенно противоположного направления, считающие своим идеалом справедливость и равенство. Общества эти опираются на предания древности, более или менее достоверные, предания золотого века, — той счастливой эпохи, воспоминание о которой живет еще в сердце народов, — когда не существовало еще иерархии на земле и когда, согласно одной из веддийских священных книг, «все люди были браманами».

Последователями одной из подобных сект и были нирванисты. Религиозные верования последователей этой секты представляют смесь из догматов браманизма и буддизма, сделавшегося с III века господствующей и государственной религией Индии, но, начиная с VIII века, вытесняемый постепенно браманизмом, буддизм потерял свое значение в Индостане, и только на Цейлоне сохранился культ этого учения.

Известно, что учение буддизма состоит из четырех истин: существование человека есть нечто обманчивое, страдание связано с существованием, прекращение страданий есть прекращение желания существовать (т. е. Нирвана) и человек избавляется от страданий нравственной жизнью и подавлением страстей.

Эти истины вошли в учение нирванистов, частью исказивших их, частью дополнивших. Так, например, они требуют полнейшего уничтожения или истощения плоти, что как раз приводит к культу смерти, характерному расколу браманического политеизма: попытка постичь Бога и вселенную, исходя от человека.

Индусы поклоняются не только смерти в лице Иамы, верховного судьи загробной жизни, изображающегося в виде старой обнаженной женщины с отвратительной наружностью; они почитают Иаму также под именем Сивы, бога — разрушителя, и в особенности Кали, воплощения его в виде женщины, богини с десятью руками, олицетворяющей одновременно Любовь, Смерть и Красоту.

Кали или Парвати, или Дурджа (эти имена самые распространенные, хотя кроме них у этой богини насчитывается до пятисот других) требует кровавых жертвоприношений; ей приятно, согласно верованиям народа, смотреть, как кровь брызжет из горла человеческих жертв, и, не довольствуясь жертвоприношениями во время совершения своих обрядов, туги, страшные жрецы — душители, движимые религиозным фанатизмом, говоря, что для богини ничего не может быть приятнее страданий неофитов, подвергают их утонченным пыткам, ведущим их к славе и полному торжествованию над смертью. А жрецы, что весьма понятно смотря почти всю свою жизнь на мучения и смерть, относятся к ним с пренебрежением, твердо веря, что там, в Нирване, их ждет такая же слава, какую получили их недавние жертвы. Отсюда ясен этот семилетний сон это закапывание живого в землю, этот летаргический сон, так похожий на смерть, который принял Сукрийяна, чтобы сделаться достойным совершать обязанности верховного жреца в святилище богини Кали.

Выйдя из своей добровольной гробницы живым, он получил бы от восторженной толпы тиару верховного жреца. И его могущество, страшное тем, что оно было тайным, распространилось бы по всей Индии, на всех нирванистов, рассеянных всюду по обширному полуострову.

Будучи настолько же честолюбивым, насколько и фанатиком, Сукрийяна с яростью помышлял о том, что эта блаженная минута, этот момент его пробуждения, мечта всей его жизни, разрушены кознями его врагов.

Однако он не переставал надеяться. Теперь же, так как без сомнения боги ему покровительствуют, он приближается к тому часу, когда все можно будет исправить!

В одежде гуссаина он прошел громадные пространства, смешиваясь с толпами бродячего народа, встречаясь с последователями Нирваны, попадавшимися ему на дороге, узнавая их посредством кабалистических знаков и слов, известных только одним нирванистам.

Таким образом, осторожно расспрашивая, он узнал, что ничто не обнаружилось в гондапурском святилище, в секте ничего не известно о смелом похищении гробового ящика.

Да, на самом деле, как можно было это подозревать? До праздника богини Кали ящик оставался под охраной одной девадаси. Только одна она могла входить, не говоря о верховном жреце, если того требовал исключительный случай, в заднее помещение святилища, где находился священный гроб. И только теперь он случайно узнал, что девадаси, узнав о похищении, позаботилась скрыть это от всех, кроме брата своего, являющегося в данное время единственным человеком, владеющим его страшной тайной. В общем, только двоим известно истинное положение вещей, потому что Сукрийяна не брал американцев в расчет, полагая их погибшими. Мистер Токсон, наверное, погиб во время взрыва «Лаконии». Его дочь и племянник, предоставленные стихийному океану, разбились о подводные скалы ирландского берега или, если им удалось достигнуть земли, они, конечно, поспешили возвратиться в Америку.

Таким образом, целый план созрел в изобретательном мозгу факира.

Он может, зная потайные ходы в храме, до начала праздника занять место в святилище, где в наступивший час он якобы проснется при молитвах жрецов.

Правда, лаковый ящик пропал дорогой, но разве нельзя сочинить какую-нибудь басню, способную подействовать на суеверие нирванистов и вполне объясняющую исчезновение ящика и девадаси?

Важно только то, чтобы Сукрийяна, торжество которого не должно подвергаться сомнению, находился в святилище в тот момент, когда Тиравалювер войдет туда для церемонии пробуждения.

Но для этого необходимо, чтобы в храме не присутствовал ни один свидетель, могущий в данный момент открыть верным обман, который он задумал. Два существа знают о похищении ящика, и он их должен уничтожить.

Дажеи в этом ясно чувствуется благоволение к нему богов. Девадаси связана по рукам и ногам своим собственным братом. Она ждет решения своей участи в темном хлеве, куда ее запер метис. Удар кинжалом — и она навсегда унесет с собой в могилу тайну похищения священного гроба.

Что же касается метиса, то оставить ему жизнь будет неблагоразумно. Его смерть так же необходима. Убив девадаси, факир спрячется в одном из темных углов хлева и нападет на Кабира в тот момент, когда он придет туда за сестрой, чтобы отвезти ее в Гондапур. Лишь только тот отворит дверь, как факир бросится на него и, прежде чем тот успеет взяться за оружие и стать лицом к лицу со своим противником, верною рукою поразит его в сердце.

И таким образом не останется никаких следов святотатственного похищения.

Наступила ночь. Разразилась буря. Молнии, бороздившие небо и яростные удары грома, казалось, как раз подходили к страстям, бушевавшим в груди Сукрийяны. Он поднялся с земли, решительный и зловещий. Пора было начать действовать.

Он с прежнею легкостью перепрыгнул через невысокую стену, отделявшую джунгли от двора бенгало, и направился легкими шагами к двери, за которой — он видел — метис спрятал связанную Ситу. Здесь он вытащил нож из — за пояса и прислушался.

До него доносилось сдавленное дыхание, прерываемое иногда глухими стонами. Сомневаться было нечего — девадаси здесь, за дверью.

Факир и не заметил, что дверь была сорвана и не висела на петлях. Он с силой ударил в нее плечом и… вошел…

Часть четвертая

Гондапурские развалины

I

Таинства Нирваны

Праздник богини Кали начался! Под мрачные своды гондапурского храма, разделенного двумя рядами мраморных колонн на три нефа, собралось несколько сот индусов обоего пола, одетых в самые лучшие свои одежды.

Размеры гондапурского храма были поистине гигантские. Это был едва ли не единственный во всем Индостане храм, поражающий таким великолепием. Перед ним ничего не значат постройки Мадуро, Эллоры и Эле — фантина, славящихся в этом отношении.

Надо сказать, что Индия считается, — и совершенно справедливо, — одним из древнейших цивилизованных государств мира. Искусство ее можно рассматривать, как нечто совершенно своеобразное и самостоятельное. Рано ли, поздно ли оно, конечно, имело соприкосновение с искусством соседних стран, но влияние это отразилосьтак слабо, что не могло нарушить той оригинальности, которая составляет его сущность. И действительно, гондспурский храм являлся лучшим образцом индийской архитектуры. Внутренность его представляла продолговатый прямоугольник, заканчивающийся полукругом и разделенный колоннами на три нефа или придела. Колонны эти, как и сам храм, высечены из скалы и замечательны по красивой и интересной обработке. Они имеют вид восьмигранных стержней, поставленных на высокие шарообразные базы, и заканчиваются капителями в виде опрокинутой корзины, на которой группируются фантастические фигуры. Стены сверху до низу украшены барельефами, изображающими необыкновенных животных с человеческим корпусом, слонов громадных размеров, коршунов с распростертыми крыльями, грозных кшатриев или воинов, и женщин с прелестными формами их полуобнаженного тела.

Но что было замечательно в этих орнаментах, столь разнообразных по своей оригинальности, с чем не могли сравняться по тонкости работы фигуры из камня, — это чудные панно из сандалового дерева, то здесь, то там встречающиеся на стенах и колоннах вперемешку с вышеописанными барельефами. Панно из этого драгоценного дерева свидетельствовали о безмерном богатстве святилища этого храма, затерянного в непроходимых лесах и на первый взгляд настолько превратившегося в руину, что даже нельзя было подозревать о существовании такого бесценного материала для туристов и, в особенности, для археологов. И все это было добровольным пожертвованием поклонников богини Кали! Не странно ли, что туги, прозванные «душителями», озверевшие под влиянием жертвоприношений своей кровожадной богине, украшают свой храм произведениями б имеющими художественную художественной ценность?

Насколько любовь к прекрасному сильна в сердцах людей!

Однако, все украшения, как барельефы, так и панно со своими фантастическими фигурами до того почернели от времени, что придавали какой-то зловещий отпечаток этой и без того мрачной постройке.

Через определенные промежутки в стенах быливделаны бронзовые кольца, в которые втыкались смоляные факелы. Их красноватое колеблющееся пламя озаряло напряженную толпу. Впрочем, кроме факелов, в некоторых местах с высокого потолка на длинных, когда-то позолоченных цепях, свешивались лампы, наполненные пальмовым или кокосовым маслом.

В крыше было большое квадратное отверстие, через которое можно было видеть небо, теперь прояснившееся и усеянное звездами. Через это отверстие дым свободно выходил наружу. Но, несмотря на такое роскошное, — по мнению туземцев, — освещение, в храме царил полумрак, в особенности по углам и в боковых нефах, где человеческие глаза погружались в совершенную тьму.

Присутствующие теснились около стен, оставляя свободным центральный неф, почти вдвое больший, чем остальные. Эта часть храма отделялась от других с одной стороны массивной двустворчатой дверью из бронзы, а с другой — чем-то вроде амвона, на который вели семь ступеней, сделанных из яшмы. На амвоне была ниша, задернутая в этот момент занавеской, шитой шелком и золотом. Посредине этого обширного прямоугольника возвышался, почти в человеческий рост, столб из цельного дерева, плохо обтесанный и испещренный глубокими полосами будто по нему рубили острым топором. Между этим столбом и ступенями из яшмы стоял треножник с мерцающим голубоватым пламенем. В треножнике горела какая-то неизвестного состава жидкость. И только один человек находился в этой обширной части храма, и этим человеком был верховный жрец Тиравалювер.

Очень величественный, с длинной белой бородой, нисподавшей шелковистыми волнами на грудь, на которой висела усыпанная драгоценными камнями какая-то звезда странной формы, чудно блестевшая при свете факелов. Тиравалювер стоял, лицом к толпе, простирая над ней свои руки.

Туги — лазутчики, разсеянные в окрестностях храма, возвратились, — и таинства Нирваны могли начаться без помехи. Прежде всего приступили к жертвоприношению. Верховный жрец ударил в бронзовый гонг, и тотчас трое аколитов [Аколит — низшй церковный служитель] отделились от толпы и принесли ему черного ягненка со связанными ногами, на голове которого был укреплен венок из ярких цветов. Этот ягненок должен был служить жертвой примирения между людьми и божеством.

На обширном пьедестале, примыкающем к одному из боковых нефов, а также к левому, возвышался идол, или скорее группа идолов отвратительного вида.

Группа эта состояла из трех фигур, сделанных из дерева и выкрашенных — одна в черный, другая — в белый и третья — в желтый цвет. Фигуры, весьма грубо сделанные, имели очень отдаленное сходство с человеком, хотя представляли собой богиню Кали между ее братьями, Джагернатом и Баларамой. Оба брата простирали руки над толпой, сестра же опустила их вдоль туловища. Головы всех троих имели по три отверстия каждая: рот и два глаза. Рот представлял собой полукруглую щель, выкрашенную по краям красной краской: глаза — две совершенно круглые дырки, в глубине которых виднелись белые глазные яблоки с черным зрачком посредине. Они своей невыразительностью и неподвижностью действительно напоминали глаза кайяли, морского чудовища, грозу индийских вод, и отсюда понятен тот религиозный страх, с которым нирванисты произносили свой пароль: Анкайяль Каннамайя, вызывающий в их воображении страшное лицо своей богини.

Тиравалювер принял из рук аколитов трепетавшего ягненка, предназначенного в жертву, быстрым ударом он заколол его и, сорвав с головы цветы, обагренные кровью, бросил их в толпу. И нирванисты двинулись вперед плотной массой, стараясь завладеть этими окровавленными цветами, из — за которых они спорили, как будто это были священные реликвии.

Верховный жрец ударил второй раз в гонг — сигнал к священной трапезе.

В одно мгновенье ока во всю длину храма были расставлены столы, стоявшие до сих пор в правом боковом нефе, и верующие заняли за ними свои места. Никакая иерархия не соблюдалась между ними, и можно было видеть богатого брамина, по — братски сидящего рядом с самымгрязным парией. Все принялись за еду. Каждый имел перед собой банановый лист, служивший вместо тарелки, вилку заменяли пальцы, а зубы, которыми разрывалось мясо — нож. Сок струился по рукам и бородам присутствующих. Время от времени по рукам ходили кубки, наполненные пальмовым вином, известным во всем Декане под названием арраки или гарпи, напитка из растительных соков, способного вызвать у пьющих его, да — хе в умеренном количестве, весьма опасное по своим последствиям опьянение. Возбуждение пирующих росло. Всюду начинались оживленные разговоры. Кое — где поднимались песни, и когда пир окончился — хотя продолжался и недолго — последним обильным возлиянием, то присутствующие поднялись из — за стола в весьма веселом настроении духа, так не гармонировавшим с мрачной архитектурой высоких сводов храма.

Удар в гонг — и появились баядерки.

Тихо переступая ногами, увешанными погремушками, они, по двое, через весь храм направились к идолам и преклонили перед ними колени, затем, медленно обойдя вокруг центрального столба, уселись в круг, по восточному обычаю, на пятки, оставив в середине круга пустое место, на которое вышли семь музыкантов с барабанами, цимбалами и медными трубами.

Все баядерки были одинаково одеты в богатые материи и обвешаны драгоценностями, которые блестели у них и на руках, и в волосах, и на шее, и в ушах, а у некоторых даже в носу. Лицо их и губы были нарумянены, глаза подведены черной краской, а зубы покрыты мастикой из бетели [Бетель или тимбуль (Piper Betle) — перец Бетель, ползучий остиндский кустарник] — нечто вроде черного лака, совершенно скрывающего их природную ослепительную белизну.

Они ударяли в такт по земле подошвами своих легких сандалий и, раскачиваясь всем корпусом, побрякивали серебряными и золотыми украшениями своей одежды, напевая что-то протяжное, но мелодичное. Глаза их, устремленные на толпы, светились сладострастным огнем. Понемногу их темп ускорялся, пение оживлялось, движения делалисьбыстрее и страстнее. Наконец, в воздухе были только видны развивающиеся шелковые одежды.

Темп все увеличивался. Возбуждение баядерок, казалось, дошло до предела. С распущенными волосами, с пеною у рта, они, танцуя, испускали гортанные звуки, пронзительные крики, вызывающе действующие на зрителей, которые, в конце концов, завлекаемые страстью танцующих, сами бросились к ним, ворвались в круг и смешались с баядерками… Казалось, какое-то безумие охватило толпу, заставившее ее кружиться в каком-то иступлении вместе с ними. Пение перешло теперь в один сплошной крик и стон, терявшийся под высокими сводами этого старинного храма…

Единственным спокойным зрителем этой оргии оставался верховный жрец… Он поднял молот и снова ударил в гонг. Все сразу умолкли и взглянули на него. Жрец молча указал рукой на идолов, на которых тотчас же обратились взоры всех.

Но что это? Чудо или просто дело рук жрецов? В эту минуту круглые, безжизненные глаза идолов казались глазами живого существа. Лламя светилось в их искусственных зрачках. Они ислучали такой сильный свет, что присутствующие невольно, в первое мгновение, закрыли глаза. Воцарилась гробовая тишина, ибо все чувствовали, что торжественная минута приближается.

Это чудо, — глаза идолов казались живыми, — столь обычное для верующих и повторяющееся каждый такой праздник, — означало, что всемогущие боги желают возвестить народу свою волю. Индусы, сохраняя по — прежне — му молчание, опустились на колени и наклонили головы до самой земли. Стоять на ногах остался только один верховный жрец. Протянув руку к таинственному треножнику, он произнес:

— Боги высказали свою волю. Боги хотят крови! Тотчас же один за другим на середину храма стали выходить верующие. Сначала шли низшие жрецы, аколиты Тиравалювера, отличимые по огромному тюрбану, покрывавшему голову каждого, и по широкому кольцу в форме змеи, которое у них было вместо серьги. Эти люди с восхищенными лицами, с полуопущенными ресницами, с руками, скрещенными на груди приблизились к алтарю трех божеств. Они на мгновение наклонили головы перед божеством, затем подняли их, обвели взглядом толпу и верховного жреца и начали сами себя истязать: один прокалывал себе острой иглой насквозь щеки и губы; другой сильным ударом кулака выбивал себе зубы и выплевывал их вместе с кровью на алтарь; тот рвал себе бороду, этот кромсал ножом свои руки и грудь или, держа кинжал в правой руке, отсекал себе пальцы на левой… А на некотором расстоянии от них группа факиров с обнаженным торсом наносила друг другу удары металлическими прутьями с зазубренными краями. И кровь, струясь по телу, испещренному рубцами, медленно струилась на пол…

И все это делалось без единого крика или стона, без жалоб и вздохов, а напротив, радость светилась в их глазах, устремленных кверху, как будто они видели там разверзтые небеса и в них свою богиню, улыбающуюся им… Оркестр, невидимый теперь, аккомпанировал этой сцене странными, хватающими за душу звуками… лампы и факелы, казалось, пылали сильнее, и ночные птицы, влетавшие в храм через отверстия в кровле, кружились над головой фанатиков, тяжело хлопая крыльями и испуская зловещие крики, гармонировавшие с этой отвратительной сценой.

Между тем толпа заволновалась, по рядам ее прошел смутный говор, шептанье… Шум возрастал с каждой минутой и, наконец, превратился в сплошной гул, крик, вылетавший из тысячи ртов этих опьяненных пляскою и кровью фанатиков.

— Вирвир! Вирвир!

— Вирвир! — спокойно произнес верховный жрец повелительным голосом.

Слово «вирвир» означало последние, самые ужасные и самые отвратительные испытания, разыгрывавшиеся только тогда, когда религиозное воодушевление верующих доходило до пароксизма. Пока Тиравалювер отдавал приказания, над толпой стоял все тот же гул. Нирванисты с лихорадочным нетерпением ожидали зрелища, крови и мучений, от вида которых содрогнулся бы всякий другой. В вирвире не участвовали, как в обыкновенных испытаниях, простые туги, выходившие на добровольную пытку прямо из толпы. Только немногие избранные были достойны этого, и назначение жертв зависело от самого кровожадного божества.

Вот каким образом это происходило.

Верующий, отдающий себя на волю идолов, подымается на пьедестал и трижды обнимает изображение Джа — герната или Баларамы. Если изображение остается неподвижным, он удаляется, ибо боги не желают принимать его жертвы собой; если же, напротив, жертва принимается, то тогда, по новому чуду или, вернее, благодаря искусству жрецов, поднятые руки идола опускаются и прикасаются к плечу просящего.

Последний, радуясь этому знаку благоволения со стороны богов, спускается с возвышения, провожаемый завистливыми взглядами остальных нирванистов, и предается испытаниям, какие он сам себе выбрал.

В большинстве случаев это так называемое испытание гарпуном. Человек обнажает верхнюю часть своего тела и приказывает связать себе руки и ноги.

Затем его ставят под железным крюком, свешивающимся с потолка, как раз перед изображением идолов. Этот крюк глубоко вонзается в обнаженную спину… еще мгновение и… жертва блоком подымается на воздух, обрызгивая кровью всех близко стоящих. В таком положении ему привязывают к ногам веревку и начинают раскачивать в ту и другую стороны, пока он тяж естью своего тела не сорвется с крюка, оставив на нем куски мяса и крови, и не рухнет на обагренную его же кровью землю.

Однако расстроенное воображение фанатиков выдумывает еще более ужасные сцены, которые невозможно изобразить пером.

Вот, например, старик с искалеченными членами, что он считает за счастье, с восторженным выражением лица спускается с пьедестала и, схватив топор, отрубает себе кисть левой руки и кладет ее на алтарь в виде жертвы кровожадному божеству, потрясая своей отрубленной рукой. Вот уже двадцать лет он добивается, чтобы выбор богов пал на него, и сегодня он принят своей богиней. Что ему значит рука, когда сами боги остановили на нем свой выбор, осчастливили его своим прикосновением! А сколько людей завидуют ему старику, и готово отдать в жертву не только одну кисть, а все тело, даже самую жизнь…

Немного дальше молодая девушка приближается к жаровне, находящейся на мистическом треножнике, и хладнокровно кладет свою руку на горячие уголья. Мясо и кожа горят, распространяя вокруг неприятный запах, а она держит на огне руку до тех пор, пока кость совершенно не обнажается. Девушка все время улыбается и ждет пока не обуглится кость.

А там молодой человек, еще совсем юноша, взял щипцы, засунул их в рот и., через несколько мгновений бросил на землю, к ногам, свой вырванный язык. И ни один мускул не дрогнул у него на лице.

Храм все обагрялся кровью: она течет целыми струями по алтарю; ею залиты идолы, она собирается в канавки, прорытые вокруг центрального столба и треножника. Атмосфера храма сделалась тяжелой, удушливой, напитываясь испарениями теплой крови. Глаза идолов горят по — прежнему, но не зеленым пламенем, как вначале, а красным! Из их ртов выползают змеи и медленно обвиваются вокруг туловища. Змеи шипят и обнажают свои ядоносные клыки; вытянув шеи, они ползают по алтарю между кусками человеческого мяса, по лужам крови, по ногам этих несчастных людей, тянущихся вереницей друг за другом обнимать идолов и предавать себя мучениям. Невидимая музыка замолкла. Вместо нее раздается ритмическое пение факиров, которое можно сравнить с завыванием собак, издыхающих от голод; факиры воют и воют, пока в изнеможении не падают без чувств на землю.

Тут Тиравалювер снова поднял свой молот и трижды ударил в гонг. Затем, взойдя на третью ступеньку яшмовой лестницы, чтобы его видела толпа, он сделал знак, что хочет говорить.

Все остановилось; глаза идолов потускнели; факиры замолкли, и все со вниманием обратились к верховному жрецу. В этом внезапно воцарившемся молчании было что-то магическое. Ясно, что великий момент наступил.

— Братья, — начал верховный жрец, — богиня Кали присутствует при наших таинствах и благословляет их. Но мы не прославили ее в достаточной мере. Намостается выполнить великое дело посвящения в таинство.

— Сегодня богиня дает нам нового владыку, святого, избранного ею, чтобы заменить меня, избранного после семи лет общения с Кали, в недрах очистительной смерти!

— Этот святой, наш владыка, — Сукрийяна. Во все время, пока не сменились семь раз двенадцать лун, он пребывал погребенным у ног богини. Пусть она сделает знамение, и Сукрийяна оживет. Пусть Сукрийяна оживет и владычествует над нами. Братья, помолимся же, чтобы свершилось это чудо! Да услышит нас Кали! И пусть Сита, жрица ее, с непорочным и прекрасным лицом, как цветок лотоса, явится нам и откроет завесу, отделяющую от нас вход в его священную гробницу!..

II

Глава, в которой оправдывается поговорка, что одни рясы не делают чернеца

При последних словах верховного жреца глаза нирванистов обратились на верх, в святилище, ожидая, что вот — вот подымется отделявшая его от храма завеса. И действительно, через несколько мгновений завеса поднялась и на возвышении из яшмы появилась женская фигура и безмолвно остановилась в ожидании дальнейших распоряжений Тиравалювера.

Женщина с головы до ног была окутана шелковым покрывалом, поверх которого целою волною был наброшен тюль. Этот же тюль, ниспадая на лицо, почти совершенно скрывал его черты, кроме подбородка и губ, покрытых густым слоем румян, что требовалось уставом для девадаси святилища.

При появлении главной жрицы, индусы преклонили колена, трижды коснувшись головой земли, потом, подняв ее, продолжали сохранять почтительное молчание, боясь поднять глаза на ту, которую созерцает сама богиня, пребывая с нею все время с глазу на глаз. Один только Тиравалювер, по своему достоинству, как верховный жрец, оставался на ногах, устремив на девадаси пронизывающий взгляд. Когда она только показалась, он заметил в ней какую-то нерешительность, и, казалось, он хотел своим инквизиторским взглядом, сквозь волны шелка и газа, проникнуть в самую душу.

— Сита, — произнес он наконец, — ты можешь поднять свое покрывало. Обычаи наши позволяют в этот великий день верующим смотреть на твое открытое лицо.

Девадаси ничего не ответила, а только отрицательно покачала головой.

— Ты предпочитаешь оставаться с закрытым лицом? — продолжал верховный жрец. — Да будет по воле твоей! Но отвечай немедленно на мои вопросы. Я иду к тебе, Сита, к девадаси великой богини и как верховный жрец Нирваны спрашиваю тебя: сокровище, которое вверила тебе богиня через наши недостойные руки, цело ли? Верно ли ты хранила его?

— Я его сохранила!

— Готова ли ты поднять завесу, отделяющую нас от сокровища и представить пред наши недостойные глаза нового владыку, нового святого, знаменитого и славного Сукрийяну?

— Я готова.

Девадаси произнесла эти короткие фразы на тамуль — ском наречии, тихим и следка дрожащим голосом. Выслушав ее ответы, верховный жрец нахмурил брови, но затем, незаметно пожав плечами, продолжал тоном человека, старающегося отогнать от себя закравшееся подозрение.

— Я произнесу сейчас обычное заклинание на мистическом треножнике, и когда окончу его, ты откроешь вход в святилище.

И, повернувшись, он направился к треножнику, на котором продолжало трепетать голубоватое пламя. Медленно левою рукою он провел над огнем три раза и затем, среди глубочайшего молчания, какое только можно себе представить, он начал громким и отчетливым голосом:

— Заклинаю богинею Кали и ее двумя небесными братьями, Джагернатою и Баларамою, Сивою, ее супругом, олицетворением которого она является, всемогущею силою и неземною красотою богини, матерью всякого Изобилия и плодородия земли, всем тем, что живет и дышит в этом видимом мире, прежде чем сойдет в божественную нирвану, — я, о, Смерть, заклинаю тебя услышать мой голос и возвратить нам владыку нашего, а твоего факира, Сукрийяну!..

Внезапно раздавшийся страшный звон от сильного удара в бронзовый гонг, у входа в храм, прервал заклинание верховного жреца. Этот удар был заранее установленным сигналом, которым туги, поставленные на страже вокруг храма, подымали тревогу в случае опасности с внешней стороны. Понятно, какое волнение произвел этот удар в рядах ниованистов.

Все сразу повернулись к выходу. Верховный жрец остался с поднятой в воздух рукой, он видел, как в тени боковых нефов засверкали кинжалы.

Что же касается жрицы, все время продолжавшей стоять на одном и том же месте, то она, услышав гонг, почувствовала легкую дрожь во всем теле и быстрым движением руки опустила еще ниже покрывало, наполовину скрывавшее ее лицо.

Однако, напряженное ожидание не долго продолжалось. Бронзовые двери распахнулись и пропустили трех человек, которые быстрыми шагами направились к главному нефу.

Двое из этих людей, — парии атлетического сложения держали третьего, одетого в одежду браминов, и делавшего отчаянные усилия высвободиться из их железных рук. Но парии его крепко держали; подойдя к верховному жрецу, они почтительно склонили голову, ожидая его расспросов.

— Что случилось, — сказал Тиравалювер, — и кого вы ко мне привели?

Старший из парий ответил:

— Господин, мы только что задержали этого человека и в тот самый момент, когда он собирался проникнуть под своды Раджа — гопурама. На наш отклик он не овтетил. И, хотя он говорит на тамульском наречии и по платью принадлежить к касте браминов, мы признали в нем иностранца. А когда мы велели ему уходить, он отказался повиноваться.

— Отпустите этого человека, — сказал Тиравалювер, — и пусть он сам говорит.

Лже — брамин, почувствовав себя свободным от не особенно-то деликатных объятий парий, испустил вздох облегчения. Затем, сделав два шага вперед, он приложил руку к сердцу и поклонился, тщетно стараясь подражать индусским обычаям.

Ничего не возможно вообразить себе смешнее наряда этого неожиданного гостя. Индусские одежды, которыми он был покрыт, казалось, были сняты с какого-то утопленника, настолько они были мокры и в то же время смяты. Оно и понятно, потому что достойный мистер Токсон, которого, по всей вероятности, читатели без труда узнали, блуждал в течение нескольких часов в лесу, в поисках Гондапура, и, приняв на себя потоки разразившейся грозы, имел такой плачевный вид.

Однако, настолько он был нравственно удовлетворен тем, что отыскал, наконец, убежище нирванистов и достиг после стольких опасностей и трудов цели своих настойчивых поисков, что торжествующе улыбался своими неизменными золотыми очками.

И кланяясь верховному жрецу, он старался вложить в свое приветствие всю вежливость, на какую он только был способен.

Поклонившись, мистер Токсон выпрямился и, нисколько не обескураженный молчанием Тиравалювера, глядевшего на него мрачно и злобно, начал говорить приблизительно в следующих выражениях:

— Знаменитый и славный Тиравалювер, вы, благодаря вашим способностям, и в особенности вашим несравненным знаниям, получили звание верховного жреца этого святилища…

Мистер Токсон знал из работ по индийской литературе, с которой он был знаком, что все восточные народы любят цветистые обороты речи и дипломатически начал свою речь гиперболической похвалой.

Но он не окончил ее: верховный жрец прервал его грубым тоном.

— К делу, — сказал он. — Кто ты и чего ты хочешь?

— Кто я? — протянул Токсон, обворожительно улыбаясь. — Я доктор Джосуа — Томас — Альба Токсон из Чикаго, я — гражданин северо — американских Соединенных Штатов. Мое имя может быть и вам не безызвестно. Это я изоб…

— Этого достаточно. Откуда ты пришел?

— Сейчас из Ниджигула, куда я прибыл из Бенгалура; В Пондишери я высадился и…

— Чего же ты хочешь от нас?

Вопросы верховного жреца, короткие и резкие, следовали один за другим. И в тоже время он все более и более обнаруживал признаки раздражения, — морщил лоб, нахмуривал свои густые седые брови; зловещий огонек вспыхивал в его глазах. В сравнении же с доктором Токсоном, который почти совершенно растерялся от такого приема (а разве он мог рассчитывать на более радушный), Тиравалювер казался весьма хладнокровным. Мистер Токсон понял только одно, что Тиравалювер нисколько не походил на прочих азиатов и мало обращает внимания на его преувеличенные похвалы, поэтому в душе он решился отказаться от этой формы речи и твердым голосом, тоном, свойственным ему, заговорил откровенно:

— Я знаю, что сегодня вы справляете праздник богини Кали, патронессы секты нирванистов. Я знаю, что сегодня вы должны назначить нового верховного жреца, а также и преемника ему. Я знаю, что этот преемник, чтобы быть достойным своего звания, должен подвернуться семилетнему сну, должен быть погребен сообразно вашим постановлениям и правилам, чтобы в требуемый момент воскреснуть, конечно, не без вашей помощи.

— И, зная все это, я пришел сюда предложить себя вам в преемники. Я согласен подвергнуться этому испытанию. Похороните меня по вашим обрядам!

Верховный жрец выслушат эту тираду, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Все — таки привыкнув постоянно носить маску бесстрашия, — что на Востоке считается необходимым, если хочешь господствовать над толпой, — на этот раз ему с большим трудом удалось скрыть свое удивление. Присутствующие, не умеющие хорошо владеть собою, широко раскрыли глаза от изумления. Они стали друг другу передавать странное предложение неверующего. Шепот пронесся в толпе. Что же касается девадаси, то со времени появления мистера Токсона, она обнаружила странное беспокойство: она с трепетом прислушивалась к словам его, пыталась делать ему знаки, которых, увы, он не замечал. Когда доктор замолчал, Тиравалювер бросил на него яростный взгляд и просто сказал:

— Ты сумасшедший!

Но мистер Токсон, сделав рукой жест нетерпения, живо возразил:

— Вовсе я не сумасшедший, и я никому не позволю, даже тебе, Тиравалювер, оскорблять себя! Я повторяю тебе, что я хочу подвергнуться семилетней летаргии. Сейчас я просил этого, как милости, а теперь требую по праву. Слышишь ли: я требую этого!

Он произнес последние слова с такой энергией, что верховный жрец, несмотря на свое кажущееся хладнокровие, быстро заговорил:

— Как, ты требуешь? И это я слышу от тебя?

— Да, я требую, и если ты не согласен на это добровольно, то у меня есть средство принудить тебя.

— Какое средство?

Вот оно!

И с этими словами мистер Токсон сунул руку в складки своего браминского одеяния и вытащил бумажник, открыл его и вынул папирус, который торжествующе поднял над головой.

— Смотрите все! — вскричал он.

И так как все с изумлением молча смотрели на него и на столь знакомый им папирус, он заговорил решительным и уверенным голосом:

— Вы видите перед собой папирус, заключающий в себе тайну вашей богини, средство оживить Сукрийяну и усыпить его преемника. Эта бумажонка вам необходима. Без нее вы не можете совершать вашего пресловутого таинства, сотворить долго ожидаемого чуда, которое в действительности не имеет ничего сверхесте — ственного, — я могу это доказать, — и представляет только интересный опыт каталепсии!.. Этот папирус принадлежит мне, и вы не получите его, если не согласитесь меня усыпить, прибегнув к тем указаниям, которые я вам продиктую!

Шум поднялся в толпе, перед которой ученый янки бравировал с такою необычною смелостью, он рос с минуты на минуту и, наконец, перешел в вопль ярости. Чужеземец смеется над богиней! Оскорбляет Нирвану!.. И под сводами храма пронесся призыв: — Смерть ему! Смерть!

Мистер Токсон прочитал себе приговор в глазах ближайших к нему нирванистов. Еще мгновение — и его бы схватили, смяли. Сам Тиравалювер взглядом искал какое-нибудь оружие, чтобы поразить его.

Но ученый не дремал. Как стрела бросился он к треножнику и, в то время, как девадаси тщетно звала его, — ее голос терялся среди всеобщего смятения и криков ярости, — бросил в пламя папирус, которым он потрясал.

В мгновение ока тонкий растительный листок, охваченный огнем, превратился в пепел, и мистер Токсон, повернувшись к пораженной толпе, не ожидавшей этой выходки, скрестил на груди руки и прокричал:

— Теперь — я один знаю секрет вашей богини. Папируса нет больше, а то, что в нем было, знаю только я, потому что выучил его наизусть. А что там было написано, попробуйте отгадать, если можете, или убейте меня, если только осмелитесь!

Но эти слова были каплей, переполнившей чашу. Индусы, толпою более чем в сто человек, бросились на мистера Токсона, схватили его, оборвали одежды… Уже тянулись руки разъяренных фанатиков к горлу, осквернившему их святыню, кинжалы засверкали над головой несчастного, еще мгновение и…

Вдруг раздался страшный крик, и эхо повторило его под мрачными сводами… Убийцы невольно остановились.

Это закричала девадаси. Дрожа как лист, трепещущий осенью на оголенных ветвях, она протягивала руки к нирванистам с жестом отчаяния.

— Погодите! Не убивайте! — кричала она.

Индусы так сильно почитали сан жрицы, что кинжалы, не поразив жертвы, опустились. Разве не сама Кали говорит голосом своей девадаси? Верховный жрец, более других хладнокровный, бросился к нападающим. Расталкивая направо и налево нирванистов, загораживающих ему дорогу, он добрался, наконец, до Токсона, над которым протянул руку, как бы беря его именем божьим под свою защиту. И, повернувшись к девадаси, сказал:

— Этот человек оскорбил богиню и, следовательно, заслужил смерти. Но ты приказываешь нам остановиться и мы повинуемся тебе, Сита. Говори же. Объясни нам свои намерения.

— Этот человек, проговорила девадаси все еще дрожащим голосом, Не достоин гнева богини. Он сумасшедший. Впрочем, если он оскорбил богиню, то она сама его накажет. Предоставьте его мне, и я приготовлю должное наказание.

Девадаси в первый раз произнесла такую длинную фразу, и, казалось, что иногда она останавливалась, как бы подбирая слова. Верховный жрец выслушал ее с удивлением и ответил далеко не таким хладнокровным тоном, какого держался до сих пор:

— Сита господствует в святилище. Но не святилище богини подверглось оскорблению со стороны этого нечестивца. Все произошло в храме, а господином храма является верховный жрец. Чужеземец должен умереть. Я имею право приказывать здесь и приказываю.

— Нет, — вскричала девадаси, — ты более не имеешь права приказывать здесь?

Тиравалювер сделал угрожающий жест но девадаси не обратила на него внимания.

— Да, — продолжала она с твердостью, — ты забываешь, что с сегодняшнего дня ты более не верховный жрец Кали. Тебя замещает отныне Сукрийяна. Он один теперь жрец Нирваны. Приготовься же пробудить его божественный сон. И он уже решит участь этого чужеземца!

На этот раз Тиравалювер не мог ничего возразить и только бросил на девадаси злобный взгляд. Затем, обращаясь к своим, всегда готовым к его приказам, аколитам, произнес:

— Вы слышали, — сказал он с горечью, — Но знайте, что я не узнаю Ситы. Да, положительно, не узнаю… Но все же она говорит верно. Оставьте же чужеземца в покое… до нового приказания. А сейчас привяжите его к столбу..

Верховный жрец был так взволнован, что его речь сделалась несвязной. Он то и дело поворачивался к жрице и пожирал ее страшными взорами.

Что же касается нирванистов, то они повиновались своему жрецу, хотя и не без ропота. В одно мгновение ока мистер Токсон был подведен и привязан к столбу. Американский ученый не сделал ни малейшегодвижения к сопротивлению. Он позволил связать себе руки с улыбкой на устах, как делали американские краснокожие, влекомые своими врагами на пытку. Только будучи уже привязанным, он заговорил решительным тоном:

— Вот вы как поступаете с человеком, добровольно пришедшим к вам, обращаясь с ним, как с последним преступником? Я принес с собой вам средство, благодаря которому вы можете довести ваше торжество до конца, и если не вполне, то, по крайней мере, исполнить большую его часть, и вот как вы меня принимаете! Я скажу вам только одно: поищите своего Сукрийяна! Желаю вам успеха в этом деле!

Верховный жрец слушал его смелую речь с возрастающим негодованием. Он поочереди смотрел то на чужеземца, то на девадаси, которая, казалось, испытывала большое беспокойство во время тирады доктора Услышав имя факира своего преемника, Тиравалювер побагровел от ярости.

— Что ты сказал? — И зачем произносишь имя Сукрийяны?

— Затем, — холодно ответил мистер Токсон. — что я один знаю, что случилось с Сукрийяной. Вы думаете, что он в святилище, мирно спит в своем лакированном ящике. Ошибаетесь! Ящик украден из храма, он у меня, и Сукрийяны в нем уже нет!..

— Да, — продолжал ученый громким голосом, среди воцарившегося всеобщего молчания, — мне принадлежит ящик с факиром, откуда он не мог выйти раньше праздника богини Кали. Да и каким бы образом мне удалось завладеть драгоценным папирусом, который я только что сжег на ваших глазах?..

Странное дело — по мере того, как говорил мистер Токсон, верховный жрец, слушавший его с вниманием, склонял все ниже и ниже свою седую голову, в глазах его не загоралось зловещего пламени, — он вопросительно глядел на жрицу.

Но та не дала ему времени на размышление.

— Этот человек или сумасшедший, или лжет, — сказала она, прерывая доктора. — Он утверждает, что Сукрийяна похищен из храма, это неправда. Сукрийяна все время пребывает здесь. И вот доказательство! С этими словами она поднялась на последние ступеньки, сделанные из яшмы, взялась за занавес, отделявший храм от святилища, и порывистым жестом распахнула его!

III

Мечта мистера Токсона готова осуществиться

Взоры всех жадно устремились в святилище.

Там, посредине, возвышалось изваяние трижды — святой, — статуя богини Кали, но изображенная совсем не так, какою она представлялась глазам верующих в храме, на алтаре. В этом святилище она стояла одна, без братьев, со своими десятью руками, поднятыми вверх над головой, что с первого взгляда производило такое впечатление, как будто она окружена сиянием.

Но не йа Кали смотрели верующие, а в углубление, вроде ниши, черневшее под ногами идола. В этой-то самой нише и должен находиться драгоценный гроб, где почивает факир Сукрийяна, и — в этом каждый мог убедиться, — гроб стоял на своем месте.

У Тиравалювера вырвался вздох облегчения лицо его просияло, сурово сдвинутые брови разошлись и на губах заиграла неуловимая торжествующая улыбка. Да, он узнал эти священные реликвии. Это именно тот самый лаковый щит, покрытый золотом и инкрустацией. Он даже со своего места различает символические фигуры, вырезанные на крышке.

Что же касается мистера Токсона, то он при виде ящика изобразил на своем лице сильное удивление. Как, ящик опять на своем месте! Он сделал сверхъестественные усилия освободиться от веревок: у него мелькнула безумная мысль осмотреть ящик и удостовериться, что он, Токсон, не жертва иллюзии и что он, на самом деле находится перед таинственным саркофагом.

Но веревки, вместо того, чтобы распутаться, еще глубже, под его усилиями впивались в тело. Он был беспомощен, он не мог даже сдвинуться с места.

Его охватило отчаяние. Если гроб стоит на своем месте, помещенный туда стараниями нирванистов, то что стало с его дочерью, с Деборой? Ведь, чтобы похитить ящик, туги должны были проникнуть в бенгало: но этого мало, — попытка их неминуемо была бы встречена сопротивлением со стороны племянника и дочери, — следовательно, нирванисты должны были переступить через два трупа…

Впрочем… Внезапная мысль с быстротою молнии промелькнула в его разгоряченном мозгу.

Объяснение этого якобы чуда весьма просто: разве нирванисты не могли иметь два совершенно одинаковых гроба? Сцена, разыгрываемая перед его глазами, ни что иное, как искусная комедия, подстроенная жрецами, чтобы не подорвать в народе веры в себя. Но это хорошо: можно иметь два гроба, но нельзя иметь другого Сукрийяну. Как вы тут поступите, любезные отцы? А, да саркофаг сейчас откроют, вот мы и посмотрим!..

Между тем Тиравалювер повернулся к Сите и сказал:

— Я принимаю из твоих благочестивых рук священный гроб, который ты свято хранила… Теперь этот гроб должен возвратить нам нашего брата, нашего Сукрийяну. Я обращаюсь к тебе от имени Кали, нашей покровительницы, и приглашаю открыть гроб…

Жрица, прослушав речь верховного жреца, молча поклонилась ему и медленными, торжественными шагами без шума направилась к статуе богини Кали.

Две тысячи присутствующих затаили дыхание. Глубокое молчание не нарушалось ни малейшим шумом, и только слышно было, как ночные бабочки трепетали своими крылышками, летая вокруг мерцающих огней.

Жрица, подойдя к нише, быстро подняла крышку гроба и стала в стороне.

Под сводами храма поднялся крик радости: факир был там, в саркофаге.

Длинное и сухое тело, обвитое белым покрывалом, вытянулось в ящике. Густая борода покоилась у него на груди, скрывая под своими волнами скрещенные руки; голову венчала тиара чудной работы, горевшая драгоценными камнями.

Факир лежал в своей узкой тюрьме с закрытыми глазами и в той самой позе, как был положен семь лет тому назад.

Семь лет он ждал пробуждения в этой могиле, и смерть не наложила своей разрушающей руки на это иссохшее тело: ясное свидетельство о всемогуществе богини.

Крики удваивались, смешиваясь с именами Сукрийяны, Тиравалювера и девадаси Ситы. Многие женщины плакали от радости, мужчины обнимались. Факиры испускали дикие крики, терявшиеся в этом взрыве всеобщего восторга.

Радость была настолько велика, что нирванисты совершенно забыли про мистера Токсона.

Но ученый не потерял головы. Привыкший относиться критически ко всему, как и подобает настоящему ученому, он, когда прошел первый миг удивления, стал тщательно анализировать свои заключения.

Конечно, в первую минуту ой готов был поклясться, что перед его глазами настоящий факир. Он узнал повязки, тиару, даже бороду и черты лица загадочной мумии, в которую он так много раз всматривался в тиши своего музея, подолгу оставаясь с глазу на глаз с мумией. Но если он внимательнее приглядится, то не найдет ли — какого-нибудь различия?

Но как он проклинал свою близорукость, мешавшую издали рассмотреть все детали! Общие очертания фигуры он видит: вот треножник, вот гроб, вот белая фигура жрицы… А!.. Конечно, так. Это без сомнения она все подстроила, чтобы избегнуть мщения своих собратьев. Вопрос теперь в следующем, знает ли об этом верховный — жрец? С его ли ведома играется вся эта комедия, или он, как и остальные, стал жертвой обмана? В таком случае он, Токсон, выведет все на чистую воду, потому что обманщики предвидели все — кроме одного, чего достаточно, чтобы обнаружить их обман.

Подождав, пока верховный жрец не оказался в нескольких шагах от него, мистер Токсон громко назвал его по имени.

Тот, обернувшись на зов, увидел ученого, которого было позабыл. Теперь, когда богиня изливала милости на свой народ, он отнесся к чужеземцу с презрительной снисходительностью, потому что всем стало ясно, что этот человек сумасшедший.

— Чего ты хочешь? — спросил он, подходя к пленнику. — Я хочу, — ответил Токсон, — сказать тебе несколько слов на ухо.

— Говори, — позволил Тиравалювер, наклоняясь к американцу.

— Послушай, — начал Токсон, — по твоим глазам я вижу, что ты считаешь меня за сумасшедшего, но ты сейчас изменишь свое мнение. Я тебе говорил об исчезновении ящика и, хотя ты и видишь перед собою и гроб и факира в нем, продолжаю это утверждать. Гроб в святилище — не тот, и человек, лежащий в нем — не Сукрийяна.

Верховный жрец пожал плечами, но не отнял уха от губ пленника.

— Я сейчас докажу это, — продолжал ученый. — В гробу, в котором вы заперли факира, вместе с ним находился и папирус, написанный рукой самого Сукрийяны. Папирус лежал на груди, под повязками. В нем были указаны средства, при помощи которых можно вывести факира из сна. Помнишь ли ты это?

— Помню.

— Папирус был свернут и запечатан печатью с изображением Кали. Помнишь?

— Помню.

— Папирус должен находиться в гробу. Если ты найдешь его там, то значит, что я сжег не подлинный документ. Если же, напротив, его там не окажется, то ты должен будешь поверить мне: все, разыгрываемое теперь не больше, как комедия, и я один обладаю тайной богини.

По мере того, как Токсон говорил, лицо верховного жреца менялось. Уверенный тон пленника подтверждал его первоначальные подозрения относительно девадаси. А откуда этот чужеземец мог знать подробности, известные ему одному? И про печать с изображением Кали, и содержание папируса?

Он взглянул на девадаси. Та, опираясь на открытый гроб, с тревогой следила за их разговором. Можно было отсюда различить, как она дрожала под своим покрывалом. Ее нервное состояние не ускользнуло от верховного жреца. Он, водворив жестом тишину, обратился к ней:

— Сита, готова ли ты продолжать свои обязанности?

Та сделала утвердительный жест головой.

— У Сукрийяны на груди должен быть лист папируса. Там ли он?

Жрица наклонилась над мумией и, положив руку ей на сердце, снова сделала утвердительный знак.

— Покажи его нам, произнес Тиравалювер.

Девадаси, развязав повязки, вытащила желтоватый лист, который издали показала верховному жрецу.

Токсон спрашивал себя, не грезит ли он? И, не будь его руки связаны, он стал бы протирать глаза.

— А теперь, прибавил верховный жрец, передай мне этот папирус.

На этот раз девадаси не была так послушна. Она отрицательно покачала головой.

— Как, вскричал Тиравалювер негодующим голосом, — ты отказываешься передать мне этот папирус? Так ли я понял тебя?

Сита утвердительно качнула головой.

Мистер Токсон торжествовал.

— Что я тебе говорил? — шептал он вполголоса Тиравалюверу.

Верховный жрец покраснел от ярости.

— Еще раз предлагаю тебе, непокорная девадаси, передать мне папирус, — крикнул он. — Повинуешься ли ты мне?

Девадаси, казалось, сделала громадное усилие, и, наконец, ответила:

— Я отказываюсь передать папирус потому, что я должна прочитать его содержание и руководить церемонией пробуждения. Не забывай, что только я одна имею вход в святилище.

Голос ее звучал очень тихо, и если бы не напряженное внимание, ее бы не услыхали. Но тишина была такая, что каждый мог ее слышать. После такого решительного отказа все растерялись. Что-то теперь будет?

Один мистер Токсон был спокоен.

— Послушай, — сказал он Тиравалюверу, — что я тебе предложу. Все, что говорится в папирусе, я знаю наизусть, в этом можешь не сомневаться. И я тебе сейчас скажу, что знаю: в потаенном углу этого храма спрятан нефритовый флакон, заключающий в себе сок из лотоса, несколько капель которого достаточно, чтобы погрузиться в летаргический сон. Место где он спрятан, я покажу тебе, но только при одном условии…

— Говори, — произнес сквозь зубы верховный жрец, дрожа от гнева. И Токсон заговорил.

— Вы получите священную жидкость, с помощью которой можете продолжать совершение своих обрядов и избирать новых Сукрийян, если позволите мне самому выпить несколько капель этой жидкости потому что я прибыл сюда из Америки, чтобы подвергнуться этому опыту, которым дорожу более, чем своей жизнью… Согласен ли ты на это, Тиравалювер?

— Подожди немного, — ответил верховный жрец и, отойдя от мистера Токсона, отправился посоветоваться с остальными жрецами. Они совещались несколько минут Наконец, Тиравалювер отделился от группы и подошел к Токсону.

— Я согласен, — сказал он. — Но горе тебе, если ты нас обманываешь!

И обратясь к своим аколитам, отрывисто приказал:

— Развязать этого человека!

Через минуту веревки упали на землю, и ученый очутился на свободе.

Напрягая свою память, он старался припомнить одну фразу из текста папируса относительно нефритового флакона: и на этот раз его превосходная память не изменила ему:

… И сок божественного лотоса, содержащийся в нефритовом флаконе, охраняемом твоим именем, о Парвати, царица Прекрасного, у ног твоей святой статуи, нальет моей рукой в чашу из слоновой кости…

Хотя было почти невозможно ориентироваться на основании этого загадочного текста, но доктор, едва попав в храм нирванистов, как заметил две статуи Кали: одну — в самом храме, между массивными изображениями ее двух братьев, Джагерната и Баларамы, а другую, без сомнения более важную и более почитаемую индусами, — в святилище. К ней-то и направился мистер Токсон, сопутствуемый на некотором расстоянии верховным жрецом.

Подойдя к возвышению из яшмы, на котором стояла девадаси, он стал было подниматься по ступеням, как вдруг остановился.

На возвышение, как мы уже говорили, вело семь ступеней. Если повнимательнее осмотреть эти ступени, можно было на каждой из них заметить надпись, сделанную на наречии нагари. Одна из этих надписей и привлекла внимание ученого.

Указывая на камень рукою, он произнес:

— Мы пришли. Было бы бесполезно искать далее.

На камне значилось: Парвати. Парвати было имя богини красоты, или царицы прекрасного, каковою была не кто иная, как Кали.

— Под этим камнем, — продолжал Токсон, — находится магическая жидкость. Дайте мне какой-нибудь инструмент, и я подниму камень, обратился он к изумленному Тиравалюверу.

По знаку верховного жреца принесли острую железную пику, с помощью которой мистер Токсон, не теряя времени, принялся за работу.

Менее чем за пять минут он поднял камень с надписью Парвати.

Под камнем, в углублении, лежал флакон, который мистер Токсон быстро схватил и с торжествующим видом, как некогда Архимед, произнес: — Я нашел.

После этого нельзя было более сомневаться в словах чужеземца. Тиравалювер повернулся к святилищу, где полумертвая девадаси неподвижно стояла около мумии, и бросил на нее угрожающий взгляд. Потом, сделав по направлению Токсона несколько шагов, с силою схватил его за руку.

— Прочь! — воскликнул доктор. — Не пытайся завладеть флаконом силой или, клянусь тем, что меня Зовут Токсоном, я разобью его об эти камни!

Тиравалювер с отчаянием опустил руку.

— Я готов исполнить свое обещание, — проговорил он. — Что ты мне прикажешь сделать, прежде чем я получу флакон?

Токсон поднял голову и посмотрел на всех. Теперь он чувствовал себя удовлетворенным. Наконец-то он приведет в исполнение опыт, о котором мечтал столько времени.

— Я хочу, отвечал он верховному жрецу, — чтобы ты велел принести мне чашу из слоновой кости.

Тиравалювер, окончательно побежденный, отдалприказание, и священная чаша, принесенная на подушке, вышитой разноцветными шелками, была передана американцу. Но мистер Токсон даже взгляда не бросил на эту великолепную вещь, достойную украшать самые богатые коллекции. Он молча открыл нефритовый флакон и налил несколько капель в чашу.

Затем, подняв ее, как бы желая провозгласить тост, он стал подносить чашу к губам.

Тиравалювер глядел на него, как тигр, готовый броситься на добычу, чтобы поскорей, согласно договору, овладеть оставшимся содержимым священного флакона.

Что же касается девадаси, то она, видя, что чужеземец подносит чашу к губам, бросилась к нему с криком:

— Остановитесь! Не пейте!

Но мистер Токсон открыл уже рот; он наклонил уже чашу к губам…

Вдруг, о, чудо!

В лаковом ящике зашевелился Сукрийяна.

Его рука, лежащая на груди, выпрямилась, и поднялась. Она была вооружена револьвером. Раздался выстрел…

И чаша, драгоценная чаша из слоновой кости, разбитая пулей вдребезги, выскользнула из пальцев мистера Токсона, священная жидкость оросила пол!

IV

Сукрийяна мстит

Перо не в состоянии описать эффекта, произведенного чудесным пробуждением факира. Никакое чудо не производило такого впечатления, какое вызвал выстрел из револьвера, направленный рукою мумии. Большая часть нирванистов пала на колени и простерлась ниц. Верховный жрец, мимо ушей которого просвистела пуля, совершенно окаменел от страха и не сводил глаз с мистера Токсона. А что касается этого последнего, то он не имел времени придти в себя от первой неожиданности, как его постигла другая: вслед за выстрелом он почувствовал на своей шее чьи-то руки, чья-то голова склонилась к его плечу, чьи-то рыдания огласили своды храма, — и он услышал у себя над ухом:

— Папа, милый папа!

Токсон узнал свою дочь в одеждах Ситы, загримированную девадаси!

Дебора, его дочь, пришла сюда для его спасения и не побоялась свирепых тугов, — дочь, о которой он совершенно забыл в своем увлечении научными опытами!

И он прижал к груди свою Дебби, свое единственное дитя!

— Дебби, Дебби, — шептал он, — покрывая поцелуями ее лицо, руки, голову…

Вдруг страшный удар в дверь заставил всех встрепенуться.

На пороге стоял человек в угрожающей позе; он тащил за собой женщину, полумертвую от страха, держа ее за волосы левой рукой, а правой потрясая кинжалом.

В несколько прыжков он очутился на средине храма.

— Мщение, — вскричал он, — мщение! Или вы меня не узнаете? Я — Сукрийяна!

Это на самом деле был факир.

После отъезда Пензоне в Гондапур, он, как мы упомянули выше, перебрался в бенгало, с намерением убить запертую братом девадаси, но вместо Ситы нашел связанного китмудгара. Узнав от последнего обо всем случившемся, он поспешил вслед за американцами в Гондапур, прихватив с собою метиса, и около храма натолкнулся на Ситу, ожидавшую здесь возвращения своих покровителей. Под страхом смерти, девадаси призналась во всем и рассказала про план молодых людей, про их намерение разыграть роли факира и девадаси.

Услышав имя, столь знакомое ему, Тиравалювер вышел из своего оцепенения и, бросив взгляд на говорившего, узнал в гуссаине Сукрийяну.

Как он пробудился? Откуда он взялся? Тиравалювер не раздумывал об этом. Для него было ясно, как день, только одно: он видит перед собой настоящего Сукрийяну, державшего своей мстительной рукой настоящую девадаси, Ситу.

— Нас предали! Мщение! — кричал факир. В храме находятся двое нечестивцев. Они насмехаются над нашими таинствами! Девадаси их сообщница! Вот она! Она во всем призналась!

Невообразимый шум и крики встретили эти слова. Нирванисты все в один голос кричали: «мщение, мщение!» — и потрясали оружием.

Перед мистером Токсоном и его дочерью прыгал Тиравалювер, размахивая кинжалом. Он сорвал покрывало с молодой девушки, золотистые волосы которой рассыпались от грубого движения и выдали ее происхождение.

Он занес уже над нею кинжал — но из глубины святилища показался двойник Сукрийяны. В его руке сверкнул револьвер, раздался выстрел и Тиравалювер, не успев опустить занесенную над мисс Деборою руку, пал к ее ногам.

В мгновение ока лже — Сукрийяна очутился рядом с доктором и его дочерью. Быстрым движением он сорвал свою длинную бороду, сбросил с себя повязки мумии, под которыми скрывалось европейское платье, и его узнал мистер Токсон.

— Пензоне!

Да, Пензоне, сыгравший, со своим обычным хладнокровием, роль Сукрийяны.

Перед этим неожиданным подкреплением, посланным иностранцам Провидением, ближайшие нирванисты отступили. Сам Сукрийяна смешался с толпою адептов, а Сита, пользуясь минутой беспорядка, вырвалась из чьих-то рук и очутилась около европейцев, из которых только двое были вооружены: Пензоне — револьвером, с оставшимися в нем четырьмя пулями, и мистер Токсон — той самой пикой, которая помогла ему поднять камень Парвати. Однако, несмотря на такое ничтожное средство обороны, было ясно, что они дорого продадут свою жизнь.

Внезапно раздался голос Сукрийяны, покрывший шум толпы, готовой уже ринуться на чужеземцев и растоптать их.

— Братья, — говорил он, — не прикасайтесь к иностранцам. Их кровь осквернит наше священное оружие! Впрочем, их смерти недостаточно для богини. Ее храм, даже самое изображение богини — осквернено их нечестивым прикосновением. Пусть очистится все это сразу!

И, указывая рукой на двери, он направил к ним свои шаги, сопровождаемый послушной толпой и адептами, уносившими с собой труп Тиравалювера.

Оставшиеся в храме американцы и Сита с изумлением глядели друг на друга, не смея верить своему избавлению от рук мстительных тугов. Через минуту они упали в объятия друг друга.

— Эдгар! — вскричал мистер Токсон, — вот уже второй раз ты спас меня и мою дочь!

— Но какой ценой, — проговорил Пензоне, указывая на Дебору, упавшую в обморок.

Доктор печально поник головой. Он впервые осознал, до чего может довести упрямство человека, ослепленного жаждой науки и ставившего ее выше всего, даже выше семьи.

Сита тоже была не весела. Она в раздумье присела на ступеньки престола.

— Спасибо вам, — сказал ей Пензоне, — это вам мы обязаны своим спасением. Но мы не останемся в долгу у вас: мы вас не покинем здесь. А теперь, — продолжал Пензоне, — укажите нам путь, по которому мы могли бы оставить эти нерадостные места.

— Мы здесь заперты, — проговорила молодая девушка, — разве вы не слышали, как затворялись двери?

— Но у нас есть святилище с его потайными ходами.

— Увы! Когда меня схватили, то Сукрийяна был не один. С ним был Кабир, мой брат. И прежде чем вести меня сюда, он приказал Кабиру…

— Что приказал?

— Покрепче запереть обе двери, ведущие из святилища наружу.

— Значит мы пленники в этом храме? — прервал ее Токсон.

Едва он произнес эти слова, как раздавшийся странный звук заставил его поднять вверх голову.

В одном из отверстий показалась чья-то отвратительная физиономия и тотчас же скрылась, но, через мгновениев том же месте, сквозь облако густого дыма, блеснул огонь.

Они подожгли деревянный потолок храма. Нельзя было терять ни минуты.

Пензоне подхватил Дебору под руку, и все поспешили к святилищу.

Но в тот момент, когда они вступили на первую ступень возвышения из яшмы, навстречу им пахнуло дымом и жаром: горел занавес, отделявший святилище от храма. Очевидно, пожар вспыхнул сразу в нескольких местах.

Тут-то они поняли смысл фразы, произнесенной факиром, когда он уводил из храма толпу нирванистов: пусть очистится все это сразу.

Оставив Дебору у подножья возвышения, Пензоне одним прыжком очутился наверху, несмотря на пламя, бушующее у него над головой, но тотчас же был вынужден вернуться: пламя длинными языками вырывалось из — за статуи Кали и жадно лизало мраморные стены, не успевшие еще почернеть от дыма.

Пензоне, вернувшись к своим спутникам, с видом отчаяния окинул взором весь храм. Пламя во многих местах пробивалось сквозь потолок, заполняя храм дымом; стропила трещали от огня, мраморные стены и статуи лопались от жара — шум, сквозь который временами доносились снаружи торжествующие крики тугов — душителей, стоял невероятный.

Жар скоро сделался невыносимым; сверху сыпались искры и горящие головни на несчастных пленников, ожидавших своей смерти.

Мистер Токсон, как бешеный зверь, метался взад и вперед по храму Своей железной пикой он ударял то в ту то в другую стену в надежде найти какую-нибудь дверь или потайной ход.

Тщетные усилия! Толстые стены никаким звуком не отвечали на эту попытку Пензоне снова обратился к Сите.

— Если есть для нас хоть малейшая надежда на спасение, — сказал он, — то она зависит всецело от вас. Вы знаете все лазейки храма. Невозможно, чтобы не было такой, которой мы не могли бы воспользоваться.

— Увы! Я не знаю такой, печально ответила девадаси.

— Вы уверены в этом? Постарайтесь вспомнить. Все эти древние храмы имеют подземные ходы. Нет ли такого хода и в Гондапуре?

— Подождите, быть может… Нет об этом нечего и думать.

— Нет, нет, говорите, — настаивал Пензоне, — и не медлите, — время не терпит.

Мистер Токсон тоже приблизился к девадаси и стал вслушиваться в ее слова.

— Я слышала, — говорила Сита, — что в этом храме есть ход, сообщающийся с подземным лабиринтом, в котором скрыто сокровище богини.

— Это справедливо, — заметил мистер Токсон, — папирус говорит о сокровище. И я хорошо помню в каких выражениях там говорится. Если я не ошибаюсь…

Но Пензоне, жестом заставив его молчать, обратился, к Сите:

— Где находится вход в подземелье?

— Посреди святилища, вернее под статуей богини Кали. Но вряд ли удастся им воспользоваться, потому что для этого нужно сдвинуть с места статую, а кто решится поднять руку на богиню, зная, что смельчака за это постигнет смерть?

Пензоне слегка улыбнулся.

— Посмотрим, — проговорил он. — Прежде же всего постараемся проникнуть в святилище, если можно.

Это легко было сказать, но на деле оказалось более трудным, потому что вход в святилище походил на жерло громадной печи.

Однако слабой надежды, мелькнувшей для пленников при последних словах жрицы, было достаточно, чтобы удвоить силы и мужество. Они быстро взбежали на возвышение.

Дебора тоже нашла в себе силы подняться и последовать за ними.

Вся внутренность святилища была наполнена дымом и огнем, среди которых темной массой возвышалось изображение богини.

— К делу! — вскричал Пензоне, — сбросим статую!

И двое мужчин взобрались на пьедестал, напрягли все свои силы… но идол по — прежнему стоял неподвижно, как бы насмехаясь над их усилиями.

— Нужен рычаг, иначе ничего не выйдет, — сказал Пензоне, вытирая крупные капли пота, выступившие у него на лбу.

— Рычаг? Рычаг есть, — весело проговорил Токсон, — и как я об этом не подумал.

— Здесь, в храме?

— Ну, да, та самая пика, которой я был вооружен…

— Верно, — сказал Пензоне, — я ее сейчас принесу.

Через минуту он вернулся с пикой в руках. Но вместе с пикой он поднял на полу и нефритовый флакон, в котором было еще три четверти магической жидкости и который выронил мистер Токсон. Пензоне положил его в карман.

— Быть может пригодится, — подумал он, и поспешил к мистеру Токсону.

Объединенными усилиями им удалось подсунуть железную пику под статую, затем, навалившись всем телом на рычаг, они попытались сдвинуть с места идола. Статуя понемногу стала поддаваться их усилиям. А между, тем пожар усиливался. Из храма до них доносился треск рушившихся стропил и стен, не выдерживавших тяжести потолка.

Наконец, статуя чуть — чуть сдвинулась вперед и, теряя равновесие, обрушилась на пол, покрыв его своими обломками.

Сквозь пыль, поднявшуюся при падении идола, можно было заметить лестницу, спускавшуюся в мрачное подземелье.

Это был подземный ход, о котором говорила Сита, и в этом ходе, быть может, заключается их спасение.

— Вперед! — вскричал мистер Токсон.

Он схватил один из факелов, еще горевших в своих бронзовых кольцах, и первый устремился в подземелье.

За ним следовала Сита, тоже с факелом. Шествие же замыкал Пензоне, держа на руках кузину, упавшую в обморок.

И было пора!

Не успели они пройти и десяти шагов, как храм и святилище с грохотом обрушились. Груда камней, горящих балок и обломков мраморных статуй возвышалась гигантской пирамидой над входом в подземелье…

V

Сокровище богини Кали

Лестница, по которой спускались беглецы, сначала имела одинаково размеренные ступени, но после шестидесятой сделалась неровной и более узкой. От сотрясения, производимого их шагами, мелкие камни срывались и с глухим шумом падали на них; стены были влажны от воды и выступившей плесени; отвратительные летучие мыши вились над головами целым роем и задевали людей своими крыльями.

Мистер Токсон, как мы уже сказали, шел первым, освещая лестницу красноватым пламенем своего факела. Теперь сзади него шел Пензоне, неся Дебору, а за ним Сита.

Спуск был долог и труден, и Пензоне должен был призвать на помощь всю свою энергию, чтобы побороть усталость. Наконец, беглецы достигли ровной галереи. Молодой человек опустил свою дорогую ношу и перевел дух.

Мистер Токсон наклонился над дочерью, пощупал ее пульс и сказал:

— Это пустяки, она скоро придет в себя.

Действительно, немного спустя кровь окрасила побледневшие губы молодой девушки. Ее веки слегка вздрагивали; она глубоко вздохнула и открыла глаза. Когда она настолько хорошо ребя почувствовала, что могла продолжать путь, они стали советоваться о том, продолжать дорогу сейчас всем, или кому-нибудь одному пуститься на разведку открывшейся перед ними галереи.

— Я думаю, — сказал молодой человек, — что если мы сейчас двинемся вперед, то, выйдя наружу, возможно, еще ночью, менее рискуем быть замеченными нирванистами, которые, наверное, бродят в окрестностях.

— Но существует ли выход? — думал молодой человек. То же самое думал и доктор с Деборой, но боялись высказать свои опасения, и только одна Сита твердо верила в существование тайного хода.

Не теряя более времени, они двинулись в путь. Галерея была узкая и шла в гору, как вдруг, через час ходу, стены расширились и потолок поднялся над их головами; справа и слева открылись новые галереи. Это было ничто иное, как шеития, один из подземных храмов, столь многочисленных на индостанском полуострове и постройка которых относится к V или VI столетию до христианской эры. Стены открывшейся глазам беглецов залы были украшены сверху и до низу рельефами из розового гранита, изображающими каких-то странных людей и животных, чудовищ и т. п. В глубине шеитии возвышалась дагоба, или древняя могила из камней, сложенных в форме куба и испещренных надписями на наречии нагари; над могилой чернела группа идолов, изображавших трех божеств: Кали, Вараши и Индиру.

Беглецы быстро прошли зал и За дагобою увидели два отверстия, два выхода.

— Куда мы пойдем, направо или налево? — спросил Пензоне мистера Токсона.

Но на этот затруднительный вопрос ученый не нашел ответа. Вдруг заговорила Сита:

— Моя бледная сестра боится этих подземелий… Останьтесь вы оба при ней и идите по той дороге, которая вам кажется лучшей, а я отправлюсь по другой. Кто из нас первый найдет выход, вернется сюда и подождет остальных.

И не ожидая ответа, девадаси с решительным видом двинулась вперед.

— Возьмите, по крайней мере, вот это, — Пензоне протянул ей револьвер, — и при малейшей опасности стреляйте, если не защитите себя, то во всяком случае этим дадите нам знать о случившемся.

Сита покорно взяла оружие, спрятала его на груди, сделала прощальный жест своим спутникам и с факелом в руках направилась в правую галерею. Мисс Дебора печально посмотрела ей вслед и, поборов чувство страха, последовала за отцом и кузеном в коридор налево от дагобы… Они шли без отдыха в течение нескольких часов. Им казалось, что мрачная галерея тянется без конца, в некоторых местах суживаясь, а затем снова расширяясь. Иногда стены так близко стояли друг от друга, что они с трудом проходили в этом месте. Сверху и со всех сторон сочилась вода в таком количестве, что земляной пол представлял сплошную жидкую грязь, в которую их ноги уходили по щиколотку. Они вынуждены были часто останавливаться, чтобы хоть немного перевести дух, или чтобы зажечь факел, потушенный водой, капавшей с потолка, или для того, чтобы утолить жажду и освежить водой разгоряченное долгой ходьбой лицо. А выхода все нет и нет. Да найдут ли они еще этот выход, их единственное спасение? Или они избежали гибели в храме для того, чтобы погибнуть голодной смертью в затхлом воздухе подземелья? Долго ли продлятся их мучения? Долго ли они будут идти под землей, едва передвигая ноги от усталости? Несколько раз они намеревались упасть на сырую землю и, закрыв глаза, ожидать смерти, в чем они теперь видели свое единственное спасение. Но их энергия восторжествовала над всем: несмотря на всевозможные препятствия, они продолжали продвигаться вперед. И вот, спустя некоторое время, они почувствовали, что воздух в галерее становится чище. Стены все более и более расширялись, и вдруг, невольно вскрикнув от удивления они все сразу остановились.

Путники находились снова на перекрестке галерей, усыпанном тонким слоем мелкого песка. Тут же, пенясь и журча по камешкам, бежал ручеек, вытекая из видневшегося в отдалении обширного грота. Стены этого грота, высеченного в гранитной породе, блестели и отливали всеми цветами радуги при свете факела. Сталактиты причудливой формы свешивались над их головами, а снизу, тонкие, как иглы, тоже блестевшие, подымались затейливые сталагмиты. Но все это природное великолепие бледнело перед целыми грудами богатств, сложенных в этом гроте рукою человека. Огромные, богато украшенные золотом и драгоценными камнями ящики были наполнены слитками дорогого металла, различными, монгольскими или магратскими монетами, драгоценными камнями, — гордость индийских раджей, — и редкими поработе вещицами из чудесной слоновой кости, изображающими людей, животных и т. п.

Около стен в беспорядке были нагромождены статуи, треножники из слоновой кости и лампы, освещавшие, быть может, еще никому неизвестное святилище. И как бы господствуя над всем этим на престоле, возвышалась статуя из золота, изображающая бога сокровищ, сидящего со скрещенными ногами, как легендарный Будда, с одной рукой, прижатой к груди, а другой, поднятой вверх со сложенными особенным образом пальцами, как то бывает у всех индусских статуй. Во лбу идола сверкал чудный бриллиант.

Беглецы наши безмолвно созерцали это колоссальное богатство и не могли придти в себя от удивления.

— Сита и папирус правы, — бормотал, как во сне, мистер Токсон, — и вот перед нами это легендарное сокровище богини Кали. Этот неистощимый по богатству грот может доставить любой нации господство над миром!

Вдруг легкий шум привлек их внимание. Они прислушались. Шум повторился. Теперь можно было различить человеческий голос. В направлении этого голоса блеснул свет. Свет приближался к ним, и скоро они увидели человеческую фигуру, вызвавшую у них радостное восклицание, — это была Сита, которая бросилась в объятия своих друзей.

— Мы спасены, — говорила девадаси сквозь слезы радости. — Я открыла выход в лес. Он недалеко отсюда.

— Вы в этом уверены? — спросил доктор, едва веривший в возможность спасения.

— Уверена. Этот выход теряется в джунглях и совершенно закрыт кактусами и лианами, через которые, однако, можно легко пробраться. Я немного подышала свежим воздухом и поспешила за вами.

— Мужественное и дорогое дитя, — сказал растроганный ученый, — как нам благодарить вас за вашу преданность?

— Возьмите меня с собой и увезите подальше от этого проклятого Мансура, вернее, от мучений моих братьев, — отвечала Сита с дрожью в голосе.

Дебора молча раскрыла ей свои объятия. Как приятнобыло видеть двух девушек, прекрасных, как ангелы, но столь различных по красоте, соединенных братским искренним объятием. Глядя на них, растроганный мистер Токсон не мог удержать слезу, а Пензоне отвернулся, как бы поправляя факел.

После получасового отдыха, который молодая индуска посвятила созерцанию сказочного сокровища, открытого ее друзьями, наши беглецы, с удвоенным мужеством, пустились в путь — дорогу, ибо эта дорога вела их на свободу.

Не успели они пройти несколько шагов, как Пензоне остановил всех.

— Одно мгновение, — произнес он. — Разве мы ничего не возьмем из этого неслыханного богатства? Богиня Кали порядочно — таки причинила нам зла, — она должна | вознаградить нас за это.

И прежде чем мистер Токсон успел ответить, молодой человек с решительным видом углубился в грот, взобрался на престол, где стоял бог сокровищ со своими символически сложенными руками, и острием своего ножа принялся выковыривать изо лба идола громадный солитер. Благодаря своей ловкости, он не долго провозился с этим и, спрыгнув на землю, протянул доктору камень, который тот внимательно осмотрел, взвесил на руке, полюбовался чудной игрой бриллианта при красноватом свете факелов и сказал:

— Этот камень неоценим: он своим весом и игрой превосходит самые лучшие бриллианты Старого и Нового Света.

— Значит, — заметил Пензоне, — мой камень затмит Регента, Великого Могола и даже сказочную «Гору света».

— Береги его, Эдгар, — сказал Токсон, думавший сначала воспротивиться действию Пензоне. Нирванисты от этого не обеднеют, а ты только выиграешь. Пожалуй, скажу тебе, что никто в мире, разве сам бог сокровищ, не в состоянии заплатить за его стоимость.

Пензоне опустил камень в жилетный карман со словами:

— Меня теперь будет беречь око бога сокровищ, с которым я отныне не расстанусь.

Наконец, мистер Токсон, с факелом в руке, вышел из грота, давая этим понять, что пора трогаться в путь, и наши беглецы, окинув в последний раз взглядом грот, сокровища и бога его, теперь уже не блиставшего своим единственным глазом, двинулись за Ситой, которая пошла вперед под руку с Деборой.

VI

На волосок от смерти

Но не успели наши друзья пройти и десяти шагов по широкому коридору, ведущему из грота к ручейку, как внезапно все четверо в изумлении остановились.

Что же заставило их прервать свой путь?

Там в галерее, по которой им предстояло идти, стоял какой-то человек, закутавшись в широкое покрывало.

И этот человек был Сукрийяна!

При свете двух факелов можно было заметить, как зловеще блестели его глаза. В его лице можно было прочесть не ярость и бешенство, а скорее торжество, удовлетворенное мщение, ненависть.

Появление факира в этом проходе было так неожиданно, что беглецы подумали сначала, что уж не галлюцинация ли это? Не привидение ли?

Но нет! Привидение трогается с места, идет к ним, молчаливое и зловещее, перед которым они отступают вглубь грота, обливаясь холодным потом.

Приведение говорит!..

Какой замогильный голос!..

— Это я, — говорит Сукрийяна. — Вы сейчас умрете!

И в то время, как Пензоне, не сомневаясь более, бросил Сите: «Револьвер!» — факир продолжал со злорадством:

— Не ищи своего оружия. Эта женщина не возвратит его тебе. Она уронила его при входе в подземелье, по которому я преследую вас целую ночь, не упуская из вида!

— Смотри, — прибавил он, направляя на них блестящий ствол револьвера, который тотчас же узнал Пензоне. Итак, судьба испытывает их до конца! Револьвер, их единственная защита, попал в руки врага!

Но Сукрийяна не спешил. Он очевидно хотел насладиться их страхом, их агонией. Он направил на них смертоносное дуло, и готов был при малейшем их движении, спустить курок.

Отвратительная улыбка играла на его губах. Глаза кровожадно светились — он жаждал крови, крови людей, разбивших его мечты и надежды.

— Когда я ночью, — заговорил он, — осмотрел развалины храма и не нашел ваших трупов, я понял, что вы, отыскав вход в подземелье, укрылись в нем. И в этом недоступном для чужеземцев убежище вы надеялись спастись!.. Безрассудные!.. Вы не знаете Сукрийяны! Как могли вы рассчитывать, что вам удастся скрыться от меня, и что я не предстану перед вами, требуя мщения во имя моих оскорбленных богов?..

— Довольно, — прервал его мистер Токсон глухим голосом. — Раз мы не имеем оружия, мы должны умереть. Так убивай нас!

— Я и убью, — ответил Сукрийяна, — вам не долго придется ждать этого.

Казалось, он колебался над выбором первой жертвы. Наконец, он выбрал … мисс Дебору, стоявшую от него в нескольких шагах.

Раздался выстрел.

Крик, вырвавшийся из четырех грудей, смешался с треском выстрела. Быстрее мысли Пензоне бросился вперед, защищая собой кузину Пуля попала ему в грудь.

Но когда рассеялся дым, Сукрийяна увидел перед собой его, целого и невредимого, лишь слегка бледного. На левой стороне его груди чернела маленькая дырочка от пули. Она пробила платье молодого человека и ударилась о только что спрятанный в жилет солитер.

Изумленный факир широко раскрыл глаза и посмотрел на своего неуязвимого врага. Бросив оружие, он закрыл лицо руками и опустился на землю.

Сверхъестественный страх овладел им. Который уже раз Провидение вмешивается, когда он собирается покончить с этими людьми. Следовательно, их боги сильнее и могущественнее его богов. Они оказывают явное покровительство его врагам. Сукрийяна ничего не может сделать вопреки их воле. Он побежден.

Когда он бросился ничком на землю, Сита, извиваясь как змея, проскользнула вперед и подняла револьвер.

Протягивая его Пензоне, она сказала:

— Убейте его скорее!

— Эдгар, пощадите! — молила Дебора, — если вы меня любите, не проливайте крови этого человека в моем присутствии!

Не зная кого слушаться, Пензоне взглядом спрашивал мистера Токсона.

— Если вы его не убьете, — говорила Сита, — он не перестанет нас преследовать. А ведь мы не всегда сможем счастливо избегать его ударов.

Справедливость последнего замечания заставила мистера Токсона отбросить в сторону всякую жалость. Он сделал Пензоне знак, по которому молодой человек подошел к факиру и приставил ствол револьвера к его груди.

При этом прикосновении Сукрийяна задрожал. Он поднял на Пензоне, ничего не выражающие глаза. Хотя черты его лица были и бледнее обыкновенного, однако он не обнаруживал ни малейшего страха.

— Твоя жизнь в моих руках, — сказал Пензоне.

И так как факир молчал, он продолжил:

— Выпей это, — и левой рукой вытащил из кармана нефритовый флакон с остатками жидкости, которую было пытался отведать мистер Токсон.

Бессознательным жестом Сукрийяна схватил флакон. Несколько мгновений он смотрел на него, затем порывисто поднес к губам и осушил до последней капли.

По мере того, как он пил, выражение его лица менялось. Неземное блаженство отразилось на нем. Его веки слегка вздрагивали, глаза с истомой, медленно закрылись. Потом он судорожно выпрямился и протянул руку как бы к небесному видению. Рот был полуоткрыт и на губах играла блаженная улыбка. Он отходил в Нирвану!

Вдруг, приподнявшись, поднял руки вверх и, испуская последний вздох, со словами Анкайяль Канамайя, рухнул на землю.

Все молча приблизились к факиру, в уважении ко сну, столь сходному со смертью. Только неисправимый мистер Токсон осмелился подойти к телу факира и, расстегнув его одежды, освидетельствовать. Он констатировал, что члены приобрели ту же твердость трупа и тот же деревянный звук, какие он наблюдал в своем личном музее.

— Бедный Сукрийяна, — пробормотал он, подымаясь с земли, ты подвергся вторичному испытанию. — И много бы я дал, чтобы узнать, сколько лет оно продолжится!..

Пензоне, к которому повернулся при последних словах ученый, ничего не ответил. Он о чем-то думал.

— Дядюшка, — сказал он наконец, указывая пальцем на их, превратившегося в мумию, врага, — оставим ли мы его здесь, или вы желаете, быть может, поместить его в своем музее?

Мистер Токсон на это только пожал плечами.

— Итак, пусть он останется здесь, — продолжал молодой человек, — позвольте же мне устроить его покомфортабельнее.

Подняв факира, как недавно он сделал это в Чикаго, только при других обстоятельствах, Пензоне перенес его к подножию алтаря. Там, перевернув несколько сосудов с золотыми и драгоценными камнями, рассыпавшимися по полу сверкающей волною, он сделал из этого ложе, на которое положил Сукрийяну, головой к алтарю, ногами к выходу.

И на этой ослепительно блестевшей могиле, факир снова заснул летаргическим сном. Надолго ли на этот раз?

Когда Пензоне окончил свою печальную обязанность и все были готовы двинуться в путь, к нему приблизилась Дебора и, положив свою нежную ручку в его мужественную руку, слегка дрожащим голосом сказала:

— Дорогой Эдгар, вы столько раз жертвовали своей жизнью для меня, а я всего один раз могу отдать вам свою. Вознаградит ли это вас?

VII

Эпилог

Все хорошо, что хорошо кончается.

Через несколько часов наши друзья достигли конца подземелья, выходившего в лес, где им проводником служила девадаси, прекрасно знавшая малейшие тропинки. Они благополучно миновали лес и, не встретив никого на своем пути, добрались, наконец, до ниджигулского бенгало.

Казалось, до этого маленького городка, раскинувшего свои немногочисленные улицы на краю большой пыльной дороги, ничего не дошло из событий, разыгравшихся в гондапурском лесу, — все по — прежнему было спокойно.

Только в бенгало замечалось некоторое движение! Китмудгар, вот уже два дня как не показывался в своем заведении, и слуги начали беспокоиться о его продолжительном отсутствии.

Наши знакомые не долго оставались здесь. Захватив с собой необходимый в дороге багаж, они, под надежной охраной, поспешили в Бенгалур, откуда по железной дороге отправились в Пондишери. Двухнедельная остановка в этом прелестном уголке восстановила силы мисс Деборы. Консул Соединенных Штатов любезно предоставил свою виллу в распоряжение соотечественников и не хотел и слышать о переезде их в какой-нибудь отель.

Бесполезно, конечно, говорить, что они не бросили Ситу. Две вещи доставили маленькой девадаси огромное удовольствие: первая — Токсон обещал взять ее с собой в Америку, вторая — это полный европейский костюм, которому она радовалась, как дитя. Однако, справедливость вынуждает нас сознаться, что это Платье не так шло к ее свежему личику, как одеяние девадаси.

Но час отъезда настал.

В тот самый момент — когда четверо наших путешественников вступили на пароходные сходни, какой-то человек, растолкав кули, толпившихся у пакебота, пробрался к Сите и подняв руку, чтобы нанести ей удар кинжалом в грудь. Но Сита, бывшая постоянно настороже, пока они находились в Индии, быстрым жестом успела увернуться от удара, причинившего ей только царапину.

Человек этот был тотчас же схвачен и связан. Это оказался Кабир, китмудгар ниджигулского бенгало, которого чудовищный фанатизм толкнул на братоубийство.

К счастью, и в особенности благодаря хладнокровию молодой индуски, рана оказалась легкой. Убийца был передан в руки полиции, и отъезд путешественников ничем более не омрачался.

Возвратившись на родину, они нашли, как и следовало ожидать, лабораторию личного музея в довольно — таки плачевном состоянии. Там царствовал полнейший беспорядок. По крайней мере, мистер Токсон нашел Объяснение, столь желательное, пробуждению Сукрийяны. Действительно, его будка для электрической казни была раскрыта; кроме того, он получил от компании электрической энергии громадный счет, потому что факир, как не трудно догадаться, не позаботился отключить ток, не перестававший действовать все это время.

Спустя месяц после прибытия в Чикаго была отпразднована свадьба Пензоне с Деборой.

Молодой человек был католик, а невеста — протестантка, поэтому было два пышных венчания, которые и состоялись, и то, и другое, в двух церквах, помещавшихся друг против друга на двадцать девятом этаже гигантского дома.

После венчания был бал, тоже в этом доме, с массой приглашенных, а после бала подъемная машина доставила молодых в заранее приготовленные апартаменты.

Счастье их невозможно описать, да и не стоит делать этого из боязни возбудить зависть других.

Но, хотя и счастливый, Пензоне не мог оставаться в бездействии. Добрый малый совершенно отказался от науки, к которой он никогда не чувствовал призвания, и навсегда покинул личный музей мистера Токсона.

Пензоне решил издавать журнал, поистине гигантский, согласно требованию времени и духа американцев. Необходимые средства ему представил бриллиант, взятый из сокровищницы богини Кали.

1–го декабря прошлого года вышел в свет первый номер Dominion and Michigan Herald'a, органа на двенадцати больших страницах, по восьми столбцов в каждой, на двух языках — французском и английском, ибо предназначался для американцев, вообще, и жителей Канады в частности.

В Dominion and Michigan Heraid'e занята масса молодых людей, большинство которых, — как и везде в Америке, — принадлежит прекрасному полу. В числе их находится и наша знакомая Сита. Молодая индуска, которой мисс Дебора и ее отец позаботились дать необходимое образование, прекрасно чувствует себя в чуждой ей по языку, нравам и культуре стране. Она пишет свои «справки» в таком легком и приятном стиле, что уже начинает приобретать известность в заокеанской прессе.

На стене своего элегантного рабочего кабинета она повесила кинжал, который выскользнул из преступной руки Кабира в момент его ареста. Это довольно обыкновенное оружие с виду, но при тщательном осмотре на нем можно прочитать следующие слова, затерявшиеся среди золотой насечки, укращающей лезвие:

«Анкайяль Каннамайя!»

Примечания

1

Столица Мексиканской республики. (Здесь и далее сноски даются в авторской редакции. — Изд.)

2

Мексика, как называют ее туземцы Антильских островов.

3

Масса — господин.

4

Кинбуа — талисман.

Content

Гипнотический роман

Густав Эмар Поклонники змеи

Глава I Таинственный незнакомец

Глава II Харчевня

Глава III Во время урагана

Глава IV Флореаль — Аполлон

Глава V Выстрел

Глава VI Драма

Глава VII Уличенный злодей

Глава VIII Люсьен Дорнес

Глава IX Секта Вуду

Глава X План кампании

Глава XI Новообращенный

Глава XII Поклонники змеи

Глава XIII Встреча

Глава XIV Кто сильнее

Глава XV Волк и лисица

Глава XVI Талисман

Глава XVII Грот

Глава XVIII Мена

Глава XIX У президента республики Гаити

Глава XX Свидание

Глава XXI Неожиданный заступник

Глава XXII Перед атакой

Глава XXIII Бегство Флореаля — Аполлона

Глава XXIV Человеческое жертвоприношение

Заключение

Извлечение из «Гаитянского Монитора», официальной газеты республики, 20 февраля 1864 года

Верналь Фонтениль Крокодилы

I

II

III

IV

V

VI

Андрэ Лихтенбергер Центавры

Часть I

Часть II

Часть III

Часть IV

Часть V

Ник Майер Факир

Часть первая Лаковый ящик

I

II

III

IV

V

Часть вторая В дороге

I

II

III

IV

Часть третья На пороге тайны

I

II

III

IV

V

VI

Часть четвертая Гондапурские развалины

I

II

III

IV

V

VI

VII

Примечания