Н. В. Клёнов

Несостоявшиеся столицы Руси: Новгород. Тверь. Смоленск. Москва

Всё к лучшему в этом лучшем из миров.

Вольтер. Кандид, или Оптимист

Бог не создал бы мира, если бы он не был лучшим из всех возможных.

Г. В. Лейбниц. Теодицея

Все к худшему в этом худшем из миров.

А. Шопенгауэр. Мир как воля и представление

Всё к лучшему в этом лучшем из миров.

Вольтер. Кандид, или Оптимист

Бог не создал бы мира, если бы он не был лучшим из всех возможных.

Г. В. Лейбниц. Теодицея

Все к худшему в этом худшем из миров.

А. Шопенгауэр. Мир как воля и представление

Предисловие

История, как известно, не терпит сослагательного наклонения.

При этом любой нормальный историк регулярно вынужден игнорировать это «правило» и забираться в бескрайние области истории альтернативной. Попасть в эти края очень просто: достаточно попытаться дать оценку описываемым персонажам или событиям. Ведь для того, чтобы эта оценка была осмысленной, необходимо реконструировать (хотя бы про себя) последствия решений, поступков, событий, образующих альтернативу произошедшему в реальности. Тем не менее, всерьез заниматься альтернативной историей — историей альтернатив — рискуют немногие ученые. Но ведь так хочется узнать, что было б, если… И разреженную атмосферу академических сравнительно-исторических штудий заполняют фантасты, обрушивая на наши головы мириады альтернативных историй. В созданных этими творцами параллельных вселенных сотни «попанданцев» из нашего времени отчаянно штурмуют приемную товарища Сталина, пытаясь объяснить, что принесет стране самый длинный день лета; десятки их товарищей по несчастью учат жизни Ивана IV да пытаются предостеречь Бориса Годунова от коварства Романовых. Вот только очень редко, глядя на страдания этих пришельцев из будущего в нашем несчастном прошлом, подмывает крикнуть: «Верю!». И это значит, что есть место для опыта по синтезу страстного любопытства фантастов и холодного знания исторической науки, достаточно далеко продвинувшейся на сегодняшний день в понимании прошлого человечества. Есть место для альтернативно-исторических исследований, использующих методологию исторической науки не для реконструкции реального прошлого, а для конструирования его альтернативных сценариев. Фантастам такое исследование может помочь в выборе площадки для приложения буйной фантазии, а историкам доставит несколько минут здорового (надеюсь!) смеха и странный взгляд на привычные, казалось бы, проблемы.

Отечественная история, как по заказу, предлагает богатейший материал для таких альтернативно-исторических исследований, ведь даже само возникновение нашего государства на бедных и холодных равнинах северо-востока Европы, да еще и с центром в ничем не примечательном городке, выглядит результатом невероятного нагромождения случайностей. Причем ясно понимали это и сами наши далекие предки, резонно вопрошая: «Кто думал-гадал, что Москве царством быти, и кто же знал, что Москве государством слыти?» Почему вообще с XIV в. центробежные тенденции на Восточно-Европейской равнине сменились вдруг тенденциями центростремительными? А если бы собирание земель возглавил бы богатый Новгород или гордый Смоленск? А если бы пресловутое иго было свергнуто еще в XIII в.? А если бы…

Чтобы навести хоть какой-то порядок в лавине вопросов, что сорвалась после того, как мы «разрешили» альтернативные сценарии отечественной истории, пришлось принять без обсуждения несколько аксиом. Во-первых, мы положили, что исторические события подчиняются определенным законам, пусть даже законы эти до сих пор и не вскрыты до конца ввиду сложности объекта исторических исследований. Без этого предположения число возможных альтернатив стремится к бесконечности. Во-вторых, пришлось признать онтологическую, системную природу случайности и свободной человеческой воли в истории, причем случайность эта, не отменяя общих законов, в особые, исключительные моменты может повернуть весь ход событий. В физике, изучающей сложные нелинейные динамические системы (а любое человеческое общество с этой точки зрения есть сложная, нелинейная, неравновесная система), для таких случаев давно введено понятие области, или точки бифуркации. Сложная нелинейная система живет по своим непреложным законам, и практически всегда пренебрежимо малое воздействие пренебрежимо мало изменяет её эволюцию, но вот в точке бифуркации сколь угодно малое воздействие, любая не вовремя соскочившая подкова, способна привести к сколь угодно серьезным последствиям. Не было гвоздя — подкова пропала, не было подковы — лошадь захромала; и вот враг вступает в город, пленных не щадя.

Поиск таких «гвоздей» в поворотные моменты нашей средневековой истории, в её областях бифуркации, оказалось удобно оформить в виде шести относительно самостоятельных рассказов-глав с подробным введением, дополнениями и эпилогом. Каждая из глав чем-то похожа на остросюжетный детектив с завязкой, представлением подозреваемых, кульминацией и развязкой с последующим разоблачением-разъяснением. Мне нужно было каждый раз лишь по мере сил не портить уже приготовленную за меня прекрасную драматургию. Насколько это получилось — судить вам.

Я же хотел бы поблагодарить тех многочисленных авторов, чьи блестящие работы я использовал для построения своих альтернатив. Это и Ю. Г. Алексеев, и А. А. Горский, и А. Каппелер, и М. М. Кром, и М. По, и А. А. Толочко, и Б. Н. Флоря, и Дж. Феннел, и А. Л. Хорошкевич, и В. Л. Янин и многие, многие другие. Но нужно помянуть тихим незлым словом и тех авторов, чьи «возмутительные» концепции дали силы довести дело до конца. Это и А. Т. Фоменко, и А. А. Бушков, и А. М. Буровский, и А. Б. Широкорад, и многие, многие иные. Я крайне признателен людям, которые советами, замечаниями, критикой помогли сделать текст лучше: Алексею Платонову, Роману Романову, Ibicus’y, Datcanin’y, Hevding’y, Maxim’y.

Ну а без терпения моих родных и близких текста этого вообще бы не было.

Глава 1

«Русская земля» и земли Руси в XI–XIII вв.

Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю!

Краткое изложение содержания работы Архимеда «О равновесии плоских фигур»

Всякому «Архимеду» от альтернативной истории жизненно необходима надежная точка опоры: ясное и детальное понимание мира, который он собирается мысленно изменять, внятное представления о законах, по которым происходили изменения в этом подлунном мире. Для меня такой обязательной точкой опоры будет работоспособная модель генезиса и развития существовавшего в IX–XIII вв. государственного образования, известного в историографии как Киевская Русь. Во избежание бессмысленных (для нашей задачи) споров о том, была ли та Русь государством, будем придерживаться знаменитого определения Вебера и считать государством «то человеческое общество, которое внутри определенной области… претендует (с успехом) на монополию легитимного физического насилия» [Вебер М. Политика как призвание и профессия. Избранные произведения. М., 1990. С. 645].

Неизбежно упрощая и огрубляя цветущую сложность реального мира (но изо всех сил стараясь сохранить правдоподобие и предсказательную силу модели), основные особенности динамики рассматриваемого государства можно сформулировать в виде последовательности связанных тезисов. Практически все эти тезисы уже выдвигались и обсуждались в исторических исследованиях… но на сегодняшний день в самых различных областях человеческого знания существуют три условно пересекающихся пространства: пространство представлений общества — «образованных профанов»; пространство представлений академических ученых, непосредственно занимающихся с данным объектом исследований; пространство представлений «антиакадемического» сообщества. Яркий пример ситуации, когда эти миры уже практически перестают пересекаться — история ранней Руси от Рюрика до Владимира Святого. Действительно, если читатель-неспециалист (да и специалист, не занимавшийся древнерусской проблематикой) прочтет такие суждения, как:

• «поляне, древляне, кривичи, вятичи и другие восточнославянские племена»;

• «во второй половине XII в. центр Руси перемещается из Киева во Владимиро-Суздальское княжество»;

• «в 1380 г. Дмитрий Донской, одержав победу в Куликовской битве, сверг ордынское иго, но два года спустя хан Тохтамыш, разорив Москву, иго восстановил»;

• «Иван Грозный первым был объявлен царем».

Такие суждения покажутся «образованному профану» общеизвестными истинами, не требующими разъяснений и обоснований. Поклонник творчества таких ярких представителей «антиакадемического» сообщества, как Владимир Белинский с его «Страной Моксель», Анатолий Фоменко или Андрей Буровский, сочтет, скорее всего, большинство из этих утверждений результатом фальсификаций «московских/скалигеровских/романовских историков». Между тем ни одно из приведенных утверждений с точки зрения современной академической науки не соответствует исторической действительности. А значит, стоит хорошее и разумное повторить и еще раз повторить. Вреда не будет.

1. «Русский союз Славиний»

6 сентября каждого года все прогрессивное человечество отмечает годовщину речи профессора Герхарда Фридриха Миллера на заседании императорской Академии наук в Санкт-Петербурге на тему Origenes gentis et nominum Russorum, с которой есть пошла великая «котора» в отечественной исторической науке. Как известно, так и неоконченная лекция вызвала спор между сторонниками скандинавского происхождения Руси (норманнистами) и их противниками (антинорманнистами), которому после ряда впечатляющих перерождений не видно конца и в обозримом будущем. К сожалению, имеющиеся у нас достоверные источники на тему происхождения Руси настолько бедны, а содержащиеся в них сведения настолько противоречивы, что составить полную и достоверную картину событий того времени практически невозможно. Можно лишь относительно уверенно утверждать, что в конце IX в. контроль над северной частью Восточно-Европейской равнины (с центрами в окрестностях Ладоги-Новгорода) и конечной точкой «волжского торгового пути» взял в свои руки балтийский по происхождению военно-торговый клан, который по имени его легендарного родоначальника принято называть Рюриковичами. Хотя его глава в X–XI вв. носил заимствованный, вероятно, у хазар титул «каган», для большей простоты будет употребляться славянский титул «князь» или «великий князь».

С какого бы берега Балтики — южного или северного — ни пришла «русь» Рюриковичей, её власть была внешней для потестарно-политических структур (красивый термин!), уже установившихся в IX в. на берегах Волхова, Западной Двины, Волги и Днепра. Описывая жизнь этих грандиозных территорий до Рюрика и непосредственно после его смерти, стоит повторить замечательную формулировку А. А. Горского:

«… этнополитическая структура раннесредневековых славян не может быть признана племенной в собственном смысле этого понятия. Племенной, очевидно, была структура праславянского общества… В результате расселения VI–VIII вв. она была разрушена и сформировались новые общности, носившие уже в основе не кровнородственный, а территориально-политический характер. Называть их «племенами» или «союзами племен» неверно фактически… У самих раннесредневековых славян особого термина для обозначения догосударственных территориально-политических общностей не было. Но в византийских источниках они именовались «Славиниями» (Σκλαβηία, Σκλαβυία)» [Горский А. А. Русь. От славянского расселения до Московского царства. М., 2004. С. 14].

Предложенное краткое определение для государства нашей ранней истории — союз Славиний с доминирующей военно-политической и торговой ролью Руси, «русский союз Славиний» — отлично подходит для описания способа организации общественной жизни наших предков в IX–X вв. Эта формула не противоречит комплексу известных источников, а также данным археологии и других вспомогательных исторических дисциплин. Эту формулу не стыдно предъявить и на экспорт, в том числе и как аргумент против рассуждений о тысячелетнем рабстве, подавляющих бескрайних просторах и т. п. Эта формула позволяет, наконец, уйти от бесконечного дележа символического наследия Руси между русскими, белорусами и украинцами, в ходе которого то русских записывают в угро-финны, то украинцев делают тюрками. Действительно, вслед за Шинаковым вполне можно выделить на территориях Славиний четыре ядра формирования будущих этносов:

• северо-восточное ядро с Новгородом и Ростовом;

• северо-западное с Полоцком;

• юго-западное от Киева на восточных границах до Зимно на западных;

• юго-восточное между Битицей и Хотылево [Шинаков Е. А. Образование древнерусского государства: сравнительно-исторический аспект. Брянск, 2002. С. 106–108],

а историю Руси, то есть историю общей для всех «имперской» внешней власти, объявить общим достоянием. При этом полезно всегда помнить, что, как замечательно сформулировал А. Е. Пресняков, удаленность Киевского периода во времени не позволяет отнести его с определенностью к истории исключительно российской/украинской/белорусской. Сама категоризация истории как украинской или, скажем, российской не была актуальной в течение всего Киевского периода, а следовательно, нет и возможности говорить о национальной его принадлежности. Ближайшим же историческим аналогом Руси является империя Каролингов, которая стала основой для многих нынешних государств, имеющих равное право на ее историческое наследие.

Первоначально «внешняя» правящая династия уже к третьему-четвертому поколению заметно «славинизировалась», что заметно по именам правителей и их документам. Эта династия и ее дружина именовались «русью», что в южной части державы, задетой «иранским влиянием», вполне могло иметь значение «светлых», «благородных» [Трубачев О. Н. В поисках единства: взгляд филолога на проблему истоков Руси. М., 1997. С. 220–260] в противоположность «черни» — подчиненному и обложенному налогами населению покоренных Рюриковичами земель. В этом значении термин «русин» употребляется, например, в «Русской правде» — «купчина, гридин или ябетник», то есть член княжеской дружины, торгового дома или администрации. В скором времени название правящей элиты перешло на подчиненные ей земли, которые стали называться «Русской землей», или «Русью» (в широком значении). В таком значении термин «Русь» использовался для обозначения подвластных Рюриковичам земель и их населения, в отличие от иноземцев (половцев, поляков, булгар, финнов и т. д.). Так он употребляется в иностранных и отечественных источниках, в качестве примера которых можно привести относительно поздние Ливонскую рифмованную хронику и «Повесть о погибели русской земли»:

«Есть город большой и широкий, который также расположен на Руси: он называется Суздаль. Александром звали того, кто в то время был его князем: он приказал своему войску готовиться к походу» [Livlandische Reimchronik. Atskanu Hronika. Riga, 1998. 2205–07].

«О, свѣтло свѣтлая и у красно украшена, земля Руськая!.. Всего еси испольнена земля Руская, о прававѣрьная вѣра хрестияньская! Отселѣ до угоръ и до ляховъ, до чаховъ, от чахов до ятвязи и от ятвязи до литвы, до нѣмець, от нѣмець до корѣлы, от корѣлы до Устьюга, гдѣ тамо бяху тоймици погании, и за Дышючимъ моремъ; от моря до болгаръ, от болгарь до буртасъ, от буртасъ до чермисъ, от чермисъ до моръдви, — то все покорено было Богомъ крестияньскому языку, поганьскыя страны, великому князю Всеволоду, отцю его Юрью, князю кыевьскому, дѣду его Володимеру и Манамаху, которымъ то половоци дѣти своя полошаху в колыбѣли».

В начале X в. один из Рюриковичей — князь Олег, по версии Повести временных лет, или князь Игорь, по версии весьма поздней Historia Polonica Яна Длугоша, — с набранным среди северных славянских и финских земель войском поставил под свой контроль меридиональный торговый путь, связывающий бассейны Балтийского и Черного морей. Важным шагом в обретении контроля над торговыми путями стало завоевание Киева, куда Рюриковичи и перенесли свою ставку, объявив этот город столицей своих владений. Итогом этого завоевания и последовавших, видимо, успешных столкновений с силами могущественного Хазарского каганата стало распространения на территории по Днепру, Десне, Припяти двухуровневой структуры государства, на верхнем этаже которого находились князь-глава Рюриковичей и «корпорация Русь», а на нижнем — «местные власти» Славиний («пактиоты росов»). В эпоху Олега-Игоря можно выделить собственно государственную территорию «Росии»-Руси, вытянутую вдоль берегов Днепра, вдоль пути «из варяг в греки»;

Славинии кривичей-кривитеинов и лендзян, поставляющие в Русь-«Росию» суда-моноскилы;

Славинии вервианов, дреговичей-другувитов, кривичей, северян-севериев, по территориям которых проходил путь полюдья-«кружения» князя Рюриковича, «архонта Росии»;

«подплатежные Росии местности» уличей и древлян (Oύλτίνοι, Δερβλενίυοι);

Новгород на севере во главе с наследником «архонта Росии», занимающий промежуточное положение между государственными территориями Руси и Славиниями [Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1989. С. 44–47, 50–51, 316, 330].

Очевидный и быстрый триумф Руси в эту эпоху объясняется в первую очередь тем, что территориальная обособленность и самостоятельность Славиний препятствовала установлению легитимности завоевания, при которой «светлый князь» одной из них подчинил бы себе и другие. А вот даннические отношения, при которых глава Руси выполнял только ограниченный набор функций, «обозначая» свое присутствие как власти полюдьем, идеально соответствовали моменту. Вот только население многих Славиний IX в. платило дань и собственным «светлым князьям», и более сильным соседям — варягам и хазарам. А значит, первичная легитимность (а вместе с ней и успешность) государственной структуры Руси времен Олега-Игоря возникла при выполнении простой и ясной программы: а) ликвидация дани в пользу «третьих сил»; б) прекращение взаимной борьбы Славиний; в) обеспечение безопасности населения и торговли (что со времени появления печенегов в приднепровских степях стало особенно нетривиальной задачей — которая тем не менее была успешно на первых порах решена). Для северных центров Руси (Новгорода, Полоцка, Ростова) большое значение мог иметь доступ к доходам от богатой византийской дани и прибыльной южной торговли.

Гибель главы Рюриковичей в древлянских лесах спровоцировала тяжелый кризис Руси в середине X в., продемонстрировавший подводные камни на пути развития политического наследия Олега-Игоря: без фигур такого масштаба удержание целостности «русского союза Славиний» оказалось безнадежной задачей. Без легитимного и харизматичного лидера «корпорация Русь», видимо, в 40-х гг. X в. потеряла большую часть своего государства: после древлянского мятежа отпали многие Славинии Юго-Запада; крупная Славиния вятичей перешла под контроль Хазарского каганата; в Полесье и Полоцке появились альтернативные княжеские династии (Тур и Рогволд) [Шинаков ЕЛ. Образование древнерусского государства: сравнительно-исторический аспект. Брянск, 2002. С. 200]. Лишь применение крайне жестоких методов позволило Ольге, жене убитого Игоря, подавить сопротивление древлян. Уничтожение древлянской столицы и древлянского правящего рода положило начало процессу «окняжения» Славиний, в ходе которого их земли включались в состав собственно государственной территории Руси. В ходе этого процесса изменялась и система «налогообложения», на «окняженных землях» (первоначально на территории древлян и в окрестностях Новгорода [см.: ПСРЛ. Т. 1, стлб. 60]) вводился прообраз «государственных налогов». Основные принципы масштабной реформы, осуществленной Ольгой на ограниченной территории завоеванной, разгромленной древлянской земли и «новгородского домена» Рюриковичей (регламентированные налоги, княжий суд, замена родового деления территориальным, утверждение монополии Рюриковичей на власть), были распространены на земли большей части «русского союза Славиний» лишь её внуком Владимиром Святым [альтернативные точки зрения на реформы Ольги см.: Фроянов И. Я. Рабство и данничество у восточных славян (VI–X вв.). СПб., 1996. С. 432 (реформы Ольги — один из историографических мифов); Петрухин В. Я. Начало этнокультурной истории Руси IX–XI вв. Смоленск, 1995. С. 151 (всеобъемлющая правовая реформа от Среднего Поднепровья до Новгорода)].

Святослав Храбрый, сын Игоря и Ольги, нашел свой путь выхода из кризиса 40-х. Для укрепления власти Рюриковичей над Славиниями этот князь предпочел громить грады не своих данников, а чужих владык. Святославу Игоревичу удалось — судя по молчанию летописей о масштабных попытках «окняжения» славянских земель в его время [см., напр., НПЛ. С. 121] — за счет личной харизмы и «удачи» восстановить во «внешней Росии», в землях вокруг государственной территории Руси, двухуровневую систему власти, существовавшую при его отце. Более того, Храброму удалось создать мощную и эффективную — судя по результатам в виде разгромленных в прах «альтернативных претендентов» на власть над Славиниями в лице Хазарского каганата — военную машину для внешней экспансии, способную существовать и развиваться за счет захвата все новых источников снабжения, а не за счет усиления эксплуатации имеющихся. Причем главной смазкой для этой машины (по общему мнению отечественных и, например, византийских источников) была человеческая страсть к славе, а не к наживе. Тороватые новгородцы простыми словами описали такой идеальный образ «князя-викинга»: «Дружина его кормяхуся, воююще ины страны» [НПЛ. С. 104]. Увы, в столкновении с Византией — сверхдержавой того мира — «имперский» проект Святослава Храброго остановился в шаге от победы, то есть потерпел поражение. Но значение и побед Святослава, и его поражений для отечественной истории переоценить невозможно. И через полтысячелетия в знаменитом «Послании на Угру» архиепископа Вассиана, в этом шедевре русской публицистики всех времен, закоренелый язычник Святослав вместе со своим отцом Игорем недаром оказался в числе всего лишь четырех поименованных «прародителей» московской династии, которые «не точию обороняху Русскую землю от поганых, но и иныа страны приимаху под себе».

2. «Окняжение Славиний»

Остатки более чем боеспособных дружин Святослава Храброго, остатки его военной машины стали основой формирования во времена Ярополка и Владимира Святославичей «дружинного» государства, которое и назвали позднее Киевской Русью. Главным деянием того же Владимира Святославича стал переход на всей восточнославянской территории (кроме земли вятичей) к непосредственному управлению землей через князей-наместников рода Рюриковичей. Летописные известия о посажении Владимиром своих сыновей в землях бывших восточнославянских общностей говорят о том, что именно с ним следует связывать решительный и решающий шаг в складывании новой территориально-политической структуры, при которой восточнославянские земли находились под непосредственной властью киевской княжеской династии. В Новгороде (территория словен) Владимир посадил Вышеслава (после его смерти — Ярослава), Турове (дреговичи) — Святополка, в земле древлян — Святослава, в Ростове (финноязычная меря и славянские колонисты) — Ярослава (позже Бориса), во Владимире-Волынском (волыняне) — Всеволода, в Полоцке (полочане) — Изяслава, Смоленске (смоленские кривичи) — Станислава, Муроме (первоначально территория финноязычной муромы) — Глеба; еще один сын, Мстислав, встал во главе Тмутараканского княжества — русского владения-анклава на Таманском полуострове, созданного Святославом Игоревичем.

Источники сохранили только подробный рассказ о разгроме Владимиром Святым княжества полочан, возглавляемого местным князем Рогволодом. Сообщения о постоянных походах на вятичей, радимичей, хорватов не содержат душещипательных подробностей. Но именно во время «большого окняжения земли» умирает центр северян Коровель [Андрощук Ф. А. Чернигов и Шестовица, Деснинские древности. Брянск, 1995. С. 118–121]; Волынь уступает место Владимиру-Волынскому; горит, а затем «переезжает» на новое место Смоленск-Гнездово [Мурашева В. В., Ениосова Н. В. Исследования на пойменной части Гнездовского поселения. Первые итоги // КСИА. № 219]. Обобщая данные археологии, можно сказать, что в конце X — начале XI в. из 181 укрепленного поселения, существовавшего в IX — начале XI в., к началу XII столетия 104 (то есть 57,5 %) прекратили свое существование, причем у большинства из них это произошло на рубеже X–XI вв. [Куза В. А. Древняя Русь: город, замок, село. М., 1985. С. 38–42, 80–82]. Из 17 центров выделенных А. А. Горским «волостей» после периода «окняжения» только 4 зародились в период существования «Славиний» [Горский АЛ. Русь. От славянского расселения до Московского царства. М., 2004. С. 91]. А такие древние центры, как Чернигов, Любеч, Вышгород и Витичев, были расположены рядом с землями соответственно северян, дреговичей, древлян и уличей, но не входили в них. Этот масштабный процесс «окняжения» земель, как видим, кардинально укрепил власть Рюриковичей и резко расширил границы непосредственно подчиненных им территорий, позволил государственной власти новой Руси осуществлять такие крупные инфраструктурные проекты, как строительство многочисленных градов на юге Руси (среди которых такой гигант, как Белгород, с площадью укреплений в 52 гектара). Новое государство заодно и населило построенные грады выведенными с севера людьми (просто представить себе подобную операцию во времена Олега и Игоря практически невозможно). Можно сказать, что именно в это время Рюриковичи сформировали до конца аппарат насилия (хотя бы из тех же жителей свежеоснованных княжих городов), отчужденный от среды «окняженных» если не этнически, то статусно и символически. Тем самым возникли «государство в новом смысле этого слова» как сила, противостоящая «обществу», и элита как господствующий в военном, политическом, экономическом и культурном отношениях слой. Вместе с этим становлением государства (и из-за этого становления) во времена Владимира Святославича и Ярослава Владимировича заметно ослабление военных сил Руси по сравнению со временами Святослава Храброго, падение её влияния на берегах Черного моря, усиление давления на её земли со стороны Степи.

Укрепление положения Рюриковичей сопровождалось стремительным усилением роли их главной ставки. Столичный характер Киева подтвердили великие князья Владимир (создание центрального языческого храма, а после принятия христианства — митрополии) и его сын Ярослав Мудрый (строительство Софийского собора и введение церемонии интронизации в нем великого князя). Однако было бы неправильным рассматривать государство Рюриковичей с обычной для современного человека, «территориальной» точки зрения. Киев в X–XI вв. был не столицей в нынешнем понимании этого слова, не был независимым от личности правителя сосредоточением государственного аппарата, а был лишь местом пребывания старейшего из князей, главы всего рода. Вообще, как ярко выразил эту мысль Алексей Толочко, Семья потомков Сокола-Рюрика — это и была тогда «форма» державы. Рюриковичи, захватившие всю полноту власти в Восточной Европе во второй половине X в., составляли сакральный княжеский род, власть была имманентным свойством представителей рода Рюрика, держава — единственно возможным видом существования. Нельзя сказать, что держава была смыслом существования рода, держава была — родом, государство непосредственно идентифицировалось с Рюриковичами. Создание государства и оформление его «жизненного пространства» — то есть смысл жизни Рюриковичей в наших глазах — были «побочным продуктом жизнедеятельности» семьи, подобно тому как производство воска и меда является смыслом существования пчелиного роя — с точки зрения пасечника, но не самих пчел. Для рода Рюрика власть оказалась мистическим образом соединенной с землей в обоих древнерусских смыслах этого слова — и с «землей-территорией», и с «землей-народом» [Толочко О. Русь — держава та образ держави. К., 1994; http://www.ukrhistory.narod.ru/tolochko-6.htm]. И если слава, честь или интересы рода требовали, например, перенести столицу из Киева к устью Дуная, в центр создаваемой Святославом Храбрым «империи», — Рюриковичи не колебались совершенно.

Установленная Рюриковичами система корпоративного владения землями получила в историографии название «коллективного сюзеренитета» (термин предложен В. Т. Пашуто). По идее, каждый из членов рода имел свою долю в общем владении семьи, которая называлась «причастием». Уже упомянутый Алексей Толочко считает, что это слово употреблялось в прямом, сакральном его значении: «Своё коллективное владение княжий род рассматривает как «причастие», вкладывая в это понятие смысл телесного акта, по значению аналогичного церковному таинству — причащению святых даров. «Причастие» — это присоединение князя к «земле», а значит, к общему телу путем выделения ему частицы».

Можно подобрать и другую, менее возвышенную метафору (предложенную в своё время Е. С. Холмогоровым): «Отношения между князьями Рюрикова дома, которым так много уделяли внимание историки, совсем не будут понятны, если забыть, что это отношения между совладельцами общего торгового и военно-политического предприятия. Киевская Русь, и как государство, и как предприятие, считалась совместным владением «торгового дома Рюриковичей». От места в иерархической княжеской лестнице, от порядка наследования мест, зависела общая доля получаемых «чести и славы». По мере выбывания старших представителей рода князья перемещались на все более и более почетные и выгодные места в управлении общим семейным владением».

Именно поэтому неправильными являются представления о якобы распаде Руси в XI–XIII вв. Раздробленность — это «исконное» состояние Руси Рюриковичей с тех пор, как этот род начал своё коллективное правление. Попытки концентрации власти в одних руках, стремление к «единовластью» в сознании людей того времени практически всегда осуждались. «Не преступати предела братня» — эта заповедь с прозрачными библейскими аллюзиями, многократно повторяемая летописцем, наглядно демонстрирует, что существование границ между братскими наделами не воспринималось как трагедия; «феодальная раздробленность», воспринимаемая ныне многими как свидетельство упадка, краха государства, совсем иначе воспринималась современниками даже во время стремительного разрастания потомства Владимира Святого. Держава считалась единой, пока ею управлял единый род, пусть и распадавшийся стремительно на слабо связанные между собой ветви, Русь очень и очень долго мыслилась единым семейным владением.

Масштабные междоусобицы после смерти Святослава Храброго и Владимира Святого основательно проредили владетельный род Рюрика. Но уже дети Ярослава Владимировича Мудрого были вынуждены искать пути мирного сожительства и раздела общего хозяйства. Относительно работающая формула перехода от отцовской семьи к братской была найдена на основе завещания Ярослава: «Се же поручаю в собе место столь старейшему сыну моему и брату вашему Изяславу Кыевъ; сего послушайте, якоже послушаете мене, да той вы будеть в мене место; а Святославу даю Черниговъ, а Всеволоду Переяславль, а Игорю Володимерь, а Вячеславу Смолинескъ».

По идее (известной из поздних источников как «лествичное» право), князья должны были «по старшинству» со временем перемещаться с одного стола на другой по естественным причинам. Старший в роду Рюрика получал титул «великого князя» и киевский стол, а сыновья князя, так и не добравшегося за свою жизнь до «золотого киевского стола», исключались из общего порядка наследования и превращались в изгоев [см., напр.: Толочко А. П. Князь в Древней Руси: власть, собственность, идеология. К., 1992. С. 25–34; аналогии с раннесредневековой Европой см.: Назаренко А. В. Родовой суверенитет Рюриковичей над Русью IX–XI вв. 1987. С. 150–153]. И такое «коловращение» князей действительно наблюдалось. Например, Святополк Изяславич, внук Ярослава Мудрого, был последовательно князем Полоцким (1069–1071), Новгородским (1078–1088), Туровским (1088–1093) и Киевским (1093–1113); его кузен Владимир Всеволодович (Мономах) — князем Смоленским (1067–1078), Черниговским (1078–1093), Переяславским (1093–1113) и Киевским (1113–1125). Великое княжение киевское являлось, таким образом, венцом княжеской карьеры, а Киев и его округа считались доменом великого князя, старейшины рода. В Киеве же находилась и резиденция митрополита, главы Православной церкви.

Следствием частого перемещения князей и их дружин стала неразвитость на Руси классического феодализма. Из-за частой циркуляции правителей выдаваемые их дружинникам земельные пожалования-бенефиции не превращались в наследственные лены. Это же перемещение правящих элит, как ни странно, задерживало и обособление разных частей государства и его реальный распад. Сознание единства Руси существовало именно на уровне «княжих людей», которым волею судьбы случалось побывать и пожить во многих городах, где обосновывались их сюзерены. Для иллюстрации этого тезиса отлично подходят слова В. О. Ключевского:

«Что такое была Русская земля в XII в. как политический состав? Было ли это единое, цельное государство с единой верховной властью, носительницей политического единства страны? На Руси была тогда единая верховная власть, только не единоличная…Князья внесли немало нового в земские отношения Руси, но не в силу своей власти, а по естественному ходу дел: эти новости рождались не только из действия княжеского порядка владения, но и из противодействия ему, например из вмешательства волостных городов. К числу этих новостей относится и то, что княжеский род стал элементом единства Русской земли. Естественное преемство поколений сообщило потомству Владимира Святого вид династии, платным сторожам Руси дало монополию наследственного правления землёй. Это был простой факт, никогда не закрепленный признанием земли, у которой не было и органа для такого признания: при замещении столов волостные города договаривались с отдельными князьями, а не с целым княжеским родом. Порядок совместного княжеского владения и стал одним из средств объединения земли; но он был не актом их учредительной власти, а следствием их неуменья разделиться… Так две общественные силы стали друг против друга, князья со своим родовым единством и земля, разделённая на области. При первом взгляде Русская земля представляется земской федерацией, союзом самостоятельных областей, земель. Однако их объединял политически только княжеский род, помимо которого между ними не было другой политической связи. Но и единство княжеского рода было не государственным установлением, а бытовым обычаем, к которому была равнодушна земля и которому подчас противодействовала. В этом заключались существенные отличия Руси XII в. как земского союза от федерации в привычном смысле этого слова. Основание федерации — постоянный политический договор, момент юридический; в основе княжеского совместного владения лежал факт происхождения, момент генеалогический, из которого выходили постоянно изменявшиеся личные соглашения. Этот факт навязывал князьям солидарность действий, не давая им постоянных норм, не указывая определённого порядка отношений. Далее, в федерации должны быть союзные учреждения, простирающие своё действие на всю союзную территорию. Правда, и на Руси XII в. было два таких учреждения: власть великого князя киевского и княжеские съезды. Но власть великого князя киевского, вытекая из генеалогического факта, а не из постоянного договора, не была точно определена и прочно обеспечена, не имела достаточных средств для действия и постепенно превратилась в почётное отличие, получила очень условное значение… С другой стороны, по призыву великого князя нередко устраивались княжеские съезды для обсуждения общих дел… Но эти съезды никогда не соединяли всех наличных князей и никогда не было точно определено значение их постановлений. Князья, не присутствовавшие на съезде, едва ли считали для себя обязательными их решения; даже князья, участвовавшие в съезде, считали себя вправе действовать вопреки его решению, по личному усмотрению… Так ни власть великого князя, ни княжеские съезды не сообщали Русской земле характера политической федерации, союзного государства в точном смысле слова. Русская земля представляла собою не союз князей или областей, а союз областей через князей. Это была федерация не политическая, а генеалогическая, если можно соединять в одном определении понятия столь различных порядков, федерация, построенная на факте родства правителей, союз невольный по происхождению и ни к чему не обязывавший по своему действию — один из тех средневековых общественных составов, в которых из частноправовой основы возникали политические отношения. Русская земля не делилась на части, совершенно обособленные друг от друга, не представляла кучи областей, соединённых только соседством. В ней действовали связи, соединявшие эти части в одно целое; только эти связи были не политические, а племенные, экономические, социальные и церковно-нравственные. Не было единства государственного, но завязывалось единство земское, народное. Нитями, из которых сплеталось это единство, были не законы и учреждения, а интересы, нравы и отношения, ещё не успевшие облечься в твёрдые законы и учреждения. Перечислим ещё раз эти связи: 1) взаимное невольное общение областей, вынужденное действием очередного порядка княжеского владения, 2) общеземский характер, усвоенный высшими правящими классами общества, духовенством и княжеской дружиной, 3) общеземское значение Киева как средоточия Руси не только торгово-промышленного, но и церковно-нравственного и 4) одинаковые формы и обстановка жизни гражданского порядка, устанавливавшиеся во всех частях Руси при помощи очередного порядка княжеского владения» [Ключевской В. О. Лекции по русской истории; http://www.magister.msk.ru/library/history/kluchev/kllecl2.htm].

3. Рюриковичи и «люди» средневековой Руси

Крайне интересен затронутый выше В. О. Ключевским вопрос о взаимоотношениях князя с «людием», вопрос об основах княжеской легитимности. Обычай в X–XII вв. в сфере отношений власти и общества еще занимал то место, которое в дальнейшем будет принадлежать закону, а следовательно, основные элементы легитимации власти — претенденты и способ овладения властью; ритуалы и церемонии, этот способ освящающие; методы принятия решений и доведения их до населения — составляли достаточно устойчивое ядро легитимности. Причем, как мы сейчас увидим, это ядро восходило ко временам Олега-Игоря, ко временам до «окняжения» Славиний. Систематизируя сообщения источников, можно вслед за К. А. Соловьевым выделить три формы легитимации княжеской власти конкретного Рюриковича в конкретной земле [Соловьев К. А. Эволюция форм легитимации государственной власти в Древней и Средневековой Руси. М., 1999].

Приглашение. Это самая «чистая» форма легитимации власти через символический «обмен» полномочиями между общиной (хранителем земли) и князем — предводителем дружины (хранителем порядка). Такой характер легитимации достаточно часто встречается в условиях острой конкуренции между князьями (а на самом раннем этапе — между конкурирующими княжьими родами). Подходящая ситуация возникла, например, после смерти Владимира Святого — и летопись излагает свою версию начинавшегося столкновения между Святополком и Борисом, сыновьями Владимира, в следующих терминах:

оставшийся в Киеве Святополк «съзва кыяны, и нача даяти им именье», добиваясь их согласия на занятие стола. «Они же приимаху и не бе сердце ихъ с нимь, яко братья их беша с Борисомъ»;

в это же время дружина князя Владимира и городское ополчение обращаются к Борису Владимировичу: «Се дружина у тобе отьня и вой. Поди, сяди Кыеве на столе отни» [Повесть временных лет по Лаврентьевской летописи. Ч. 1 / Под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.-Л., 1950. С. 90].

Здесь нам важно не столько соответствие излагаемого реальному ходу событий, сколько соответствие представлениям составителя рассказа о «нормальном и правильном». И участие в решении вопроса о будущей власти в кризисной ситуации выбора и князя, и дружины, и горожан (воев из городского полка) явно не представляется летописцу чем-то ненормальным. Вот только нужно всегда помнить, что формально существовавшее право общества на призвание князя, без которого государственный механизм земли-волости был парализован, было радикально ограничено со стороны Рюриковичей правом силы. Так, ярчайший пример «призвания» в 1068 г. киевлянами Всеслава Полоцкого вместо Изяслава Ярославича — старшего сына Ярослава Мудрого, правившего в городе по отцовскому завещанию — закончился примерно через год с появлением под стенами Киева собранных Изяславом сильных отрядов под командованием его сына: «И пришед Мьстиславъ [Изяславич], исече кияны, иже беша высекли Всеслава, числом 70 чади, а другыя слепиша, другая же без вины погуби, не испытавъ. Изяславу же идущю къ граду, изидоша людье противу с поклоном, и прияща князь свой кыяне; и седе Изяславъ на столе своемь…»

Завоевание. Здесь мы плавно переходим ко второму (и зачастую основному) способу легитимации княжеской власти. Идеальный, правильный образец такого получения власти задан в изображении похода на юг Олега Вещего:

• борьба за власть проходит вне стен города, что чрезвычайно важно, ведь смысл борьбы не в том, чтобы ограбить город, а в том, чтобы получить контроль над землей и право сбора дани;

• борьбу за волость ведут равные по достоинству; с самозванцами же «правильной» борьбы не ведут (о чем прямо заявляет сам Олег, обращаясь к Аскольду и Диру: «Вы неста князя, ни рода княжа, но азъ есмь роду княжа» [ПВЛ. С. 20]);

• победитель, силой или хитростью доказавший свое преимущество, вступает в город не как захватчик, а как законный и признанный (легитимный) правитель и соответствующим образом себя ведет.

И после установления Рюриковичами монополии на власть междоусобные войны иногда проходили по заданному Вещим алгоритму, играя роль естественного механизма регулирования потестарных отношений в условиях, когда в государстве, находящемся в периоде становления, возникали «избыточные» носители власти. Вот только нужно всегда помнить, что наряду с такими «легитимными» войнами все чаще встречались завоевания, преследующие совсем другие цели:

а) максимально ослабить соперника, разорив его землю;

б) разграбить город, получить добычу и пленников.

В XI в. это отчетливо просматривается в истории взаимоотношений сыновей Ярослава Мудрого с полоцкими князьями Рогволдовичами, с рано обособившейся ветвью потомков Владимира Святого: «И придоша ко Меньску, и меняне затворишася в граде. Си же братья взяша Менескъ, и исъкоша муже, а жены и дети вдаша на щиты…» [ПВЛ. С. 112].

С естественным ростом численности Рюриковичей алгоритм «легитимного» завоевания работал все хуже и хуже — и вот в 1169 г. киевляне, имевшие уже богатый опыт соглашений с одинокими удачливыми (пусть и нелюбимыми) претендентами на роль завоевателя, впали в естественное отчаяние, когда к стенам города явилось одиннадцать банд… то есть княжеских дружин. Из одиннадцати князей десять отлично понимали, что им власть в городе не достанется, а значит, нужно быстренько брать все, что под руку подвернется. Итог известен и ужасен.

Согласие. Эта форма внешне напоминает наследование власти умершего князя. Механизмы наследования власти, особенно на первых порах развития государства, постоянно меняются, так что каждое поколение привносит в них что-то свое:

• сын наследует отцу, но как младший соправитель своего родственника (Игорь Рюрикович «хожаше по Ользе и слушаше его» [ПВЛ. С. 23]);

• сын наследует отцу, но при соправлении матери, а полноту власти получает, лишь продемонстрировав свою силу и «удачу» (Святослав);

• право на великое княжение добывается в кровавой борьбе без правил с братьями (Владимир Святославич Святой и его сын Ярослав Владимирович Мудрый);

• сын наследует отцу, при обязательной поддержке двух братьев (Ярославичи Изяслав, Святослав, Всеволод);

• брат наследует брату — «лествичное восхождение» (Святослав и Всеволод Ярославичи);

• племянник наследует дяде по правилам все того же лествичного восхождения (Святополк Изяславич);

• старший сын наследует отцу без каких-либо условий (Мстислав Владимирович Великий, сын Владимира Всеволодовича Мономаха).

Последнее наследование стало настоящей вехой: великий (во всех смыслах этого слова) князь Владимир Всеволодович Мономах, воитель, защитник Русской земли, ужас половцев, коварный правитель, разумный законодатель и хороший писатель, — этот князь стал последним настоящим правителем «всей Руси», так как:

а) был способен разгромить любую мыслимую оппозицию в своей земле и

б) сумел эту полезную «способность» предать наследнику.

У его сына Мстислава Владимировича Великого передать своё положение не получилось.

Принцип согласия, о котором говорит К. А. Соловьев, в этой весьма запутанной ситуации с наследованием состоит в учете двустороннего характера потестарных отношений, при которых претендент на власть должен получить разрешение общины на занятие «вакантной должности» и является развитием принципа приглашения. Вот только нужно всегда помнить, что вместе (а зачастую — вместо!) разрешения общины для занятия стола было необходимо и согласие (пусть и пассивное) рода. Сплошь и рядом князь, поспешивший организовать «по согласию» заселение понравившихся апартаментов, рисковал услышать от любимого брата или дяди-стрыя сакраментальное:

«Иди в волость отца своего… а то есть волость отца моего. Да хочю, ту сидя, порядъ створити со отцемь твоим. Се бо мя выгналъ из города отца моего».

Как видим, система «коллективного сюзеренитета» на практике оказалась далекой от идеала и почти сразу же начала давать сбои. Среди основных причин можно выделить:

а) Размножение княжеского рода и увеличение количества имеющих право на удел его членов. Уже в XI в. распространилась практика вычеркивания из списка пайщиков малолетних детей умерших членов компании, которых старшие члены рода лишали владений и делали «изгоями», потенциальными нарушителями спокойствия. Тем не менее число взрослых членов рода продолжало возрастать. По подсчетам Л. Войтовича, изменение количества Рюриковичей от 1 до 12-го поколения выглядело как 1–1–1–3–24–14–21–49–81–85–113–104, что неминуемо должно было приводить к увеличению количества уделов и разложению представления о единстве рода Рюриковичей. Как следствие росло число князей-«самовластцев», что старались сгонять «младших» родичей с удельных столов, равно как и число князей-авантюристов, пытавшихся занять стол «без очереди» [Войтович Л. Князівські династіі східноі Європи (кінець IX — початок XVI ст.): склад, суспільна і політична роль. Історико-генеалогічне дослідження. Львів, 2000].

б) Желание князей обеспечить наследственность своих уделов. Уже в первой половине XII в. из общего рода Рюриковичей выделились несколько семейных ветвей, которые стали претендовать на закрепление за ними определенных территорий и исключение этих земель из общего списка подлежащих распределению уделов. Раньше всех сепарировалось Полоцкое княжество, правда, ценой отказа его князей от участия в общей семейной политике. Куда более распространенным был вариант, когда князь хотел и получить более почетный стол, и закрепить свой предыдущий за членом своей ветви, младшим братом или сыном. В 1097 г. на съезде (снеме) князей в Любече было принято решение «не преступать предела братнего» и, что для нас куда важнее, объявлено правило «отныне же каждый да держит отчину свою». К 1132 г. окончательно оформилось разделение государства Рюриковичей на И земель — Киевскую, Черниговскую, Переяславскую, Туровскую, Галицкую, Волынскую, Смоленскую, Полоцкую, Муромо-Рязанскую, Новгородскую и Ростово-Суздальскую, в большинстве из которых утвердилась та или иная ветвь некогда единой семьи. Теперь уже внутри этих земель начала вторично формироваться система перераспределения столов от «старших» к «младшим», которая до того функционировала по всей подвластной Рюриковичам территории. Так, князь Игорь Святославич из ветви черниговских Ольговичей сперва княжил в Путивле (1161–1164), перешел в Курск (1164–1178), оттуда в Новгород-Северский (1178–1198) и, наконец, в Чернигов (1190–1202). Все это способствовало дальнейшему дроблению земель, однако, что характерно, при этом внешние границы самих земель почти не изменялись.

в) Движение самих земель за «эмансипацию от княжеской власти». Принято считать, например, что в 1136 г. Новгород сбросил власть Рюриковичей и превратился в республику, которая отныне по своему выбору стала приглашать князей (о специфике этого выбора мы еще поговорим). «Против» княжеской власти активно боролись галицкие бояре, которым в начале XIII в. удалось свергнуть и казнить навязанных им Ольговичей (сыновей Игоря, прославленного знаменитой «Песнью»), долго сопротивляться покушениям волынских Изяславичей, а затем даже провозгласить своего «боярского» князя, не признанного другими Рюриковичами. На стороне разных претендентов на престол выступали важнейшие города Суздальской земли, в этой борьбе «младший» Владимир в 1177 г. победил «старший» Ростов, а в 1212 г. уже ростовчане совместно с новгородцами и смолянами разбили суздальцев и владимирцев. Хотя, конечно, по меткому замечанию А. Е. Преснякова, «народное общественно-правовое воззрение» в целом признавало «за членами княжеского рода их владельческую привилегию». Просто в ходе борьбы «антикняжеские» силы старались игнорировать «княжие семейно-владельческие отношения и соглашения, стремясь то нарушить их, то использовать как внешнее условие» [Пресняков А. Е. Княжое право в Древней Руси. СПб., 1909. С. 219].

4. Накануне нашествия. Обзор земель Руси

Важно подчеркнуть, что в источниках XI — начала XII в. «землями» именовались независимые государства («Русская земля», «Греческая земля», «Болгарская земля», «Лядская земля», «Угорская земля»). Термином же «волость»/«власть» в территориальном значении древнерусские памятники этого времени именуют главным образом владения князей Рюриковичей в пределах Древнерусского государства [Горский А. А. Русь. От славянского расселения до Московского царства. М., 2004. С. 80–86]. Использование обозначения «земля» применительно к частям наследия Владимира Святого явно можно трактовать как свидетельство развития той самой «феодальной раздробленности». Поскольку далее для нас основным занятием станет разбор исторических альтернатив развития этих самых земель, то естественно попытаться сейчас в самом примитивном и схематичном виде набросать обзор их состояния. Чтобы дать самое общее представление о том, какие из перечисленных выше «сбоев» в наибольшей степени определяли историю конкретной земли, попробуем воспользоваться простейшей бинарной оппозицией «княжья»/«вечевая» земля. Доминирование княжья в политической жизни земли, торжество родового принципа наследования, развитая удельная система и долевое соправление князей в старшем городе земли — все это мы вслед за М. А. Александровым будем считать признаком торжества «княжей модели» власти в определенной земле (предложенное Александровым понятие «удельной» модели кажется не слишком подходящим, так как само понятие «удела» впервые встречается в источниках в XIV в. [ДДГ. М.-Л., 1950. № 2. С. 12]). Регулярное появление вечевых собраний в сфере высокой политики, связанные системы городовых вечевых собраний в схеме «город — пригород», постоянное нарушение династической преемственности в занятии княжеского стола — все это будут признаками «вечевой земли» [Александров МЛ. Русские земли-княжества IX–XV вв.: компаративистский анализ культурно-политических альтернатив. М., 2009. С. 104–136].

Название земли; основные центры; первое упоминание как земли

Правящая династия из Рюриковичей; наиболее яркие её представители

Модель развития; местная специфика

Север

Новгородская: Новгород, Псков; 1137 [НПЛ. С. 25]

Нет своей династии, «общерусский стол»; заметный след оставили Мстислав Владимирович Великий и его сын Всеволод (изгнан в 1136 г.)

Классическая вечевая модель. Разбор истории этой земли и обоснованность выбора модели см. в главе 5

Северо-Запад

Полоцкая: Полоцк, Витебск, Минск; 1128 [ПСРЛ.Т.1, стлб. 299]

Рогволдовичи (до середины XIII в.), потомки Владимира Святого и Рогнеды, дочери местного князя Рогволда: наиболее знаменит Вссслав Брячиславич (правил с 1044 г.) упорной борьбой с Ярославичами

Вечевая модель (приглашение князей в 1128 г.: самостоятельное заключение договоров общиной Полоцка в 1151 г.): дробление земли, отделение пригородов

Северо-Восток

Суздальская или Ростовская; Ростов, Суздаль, Владимир-на-Клязьме, позднее Тверь и Москва: 1148 [ПСРЛ.Т. 1, стлб. 366; стлб. 355]

Юрьевичи, потомки Юрия Долгорукого, сына Владимира Всеволодовича Мономаха; знамениты сыновья Юрия Андрей Боголюбский (убит в 1174 г) и Всеволод Большое Гнездо (умер в 1212 г.)

Сочетание вечевой и княжей моделей: князья-самовластцы сосуществуют с сильными общинами Ростова, Владимира (эволюция земли в паве 4)

Центр

Смоленская; Смоленск, Торопсц; 1190 [ПСРЛ.Т. 2, стлб. 270]

Ростиславичи, потомки Ростислава Мстиславича, сына Мстислава Великого: выделяется Мстислав Мстиславич Удалой (умер в 1218 г.)

Устойчивая династия и сильная городская община, «экспорт» князей и слабое дробление земли (гл. 3)

Юго-Восток

Черниговская, Чернигов, Новгород-Северский, Брянск; 1142 [ПСРЛ. Т. 2, стлб. 311]

Ольговичи и Давыдовичи, потомки сыновей Святослава, среднего сына Ярослава Мудрого: отметились Олег Гориславич (умер в 1115 г.), Всеволод Ольгович (умер в 1146 г.), Михаил Святой (убит в Орде в 1245 г.)

Классическая княжья модель, попытки вырвать Киев из рук потомков Мономаха и сделать этот город главным столом династии

Муромская и Рязанская земли: Муром, Рязань; 1237 и 1257 [НПЛ. С. 74 в связи с нашествием Батыя; ПСРЛ. Т. 1, стлб. 475].

Ярославичи, потомки младшего сына Святослава Ярославича, изгнанного Ольговичами из Чернигова и закрепившегося в Муроме

Княжья модель, кровавые междоусобные столкновения (Исады, 1217), попытки Юрьевичей подчинить себе эту землю

Юг

Киевская земля; Киев, Вышгород, Белгород: в источниках известна как «Русская земля», «Русь»

Нет своей династии, «общерусский стол»; хочется отмстить Изяслава, сына Мстислава Великого (умер в 1154 г.) и Рюрика из смоленских Ростиславичсй (умер в 1212 г.)

Вечевая модель, традиция легитимных завоеваний (специфика земли подробно разобрана ниже)

Переяславская земля; входила в состав «Русской земли» в узком смысле

Видимо, земля закрепляется за ветвью Юрьевичей с Северо-Востока

Недостаточно данных

Юго-Запад

Волынская земля: Владимир-Волынский, Луцк; 1174 [ПСРЛ. Т. 2, стлб. 576–577]

Изяславичи, потомки упомянутого выше Изяслава Мсти славима; безусловные персоны первого плана — Роман Мстиславич (умер в 1205 г.) и его сын Даниил

Специфическая княжья модель с сильными и харизматичными князьями-самовластцами, активно «собирающими» соседние земли (Галич, Киев)

Галицкая земля; Галич, Теребовль, Перемышль; 1152 [ПСРЛ. Т. 2, стлб. 448]

Владимировичи, потомки «изгоев» Василько и Володаря, внуков Владимира Ярославича (старшего сына Ярослава Мудрого, умершего до смерти своего отца), после 1199 г. с прекращением местной династии стол становится «общерусским»

Вечевая модель с постоянной борьбой с сильными местными князьями (Владимирко Володаревичем и его сыном Ярославом Осмомыслом), а позднее — с «волынскими самовластцами»

Один из главных выводов из этой занимательной (пусть и примитивной) таблицы — принципиальная невозможность:

связать земли XII–XIII вв. со Славиниями X в.;

выделить сколь-нибудь обширные и устойчивые области «европейского движения к демократии» и «азиатской тяги к деспотизму» — видно, что все тенденции еще слабы, расплывчаты, альтернативным историкам есть где разгуляться.

К середине XII в. площадь территории, в теории подлежащей разделу между членами всей Семьи, сократилась до Киевской и (возможно) Переяславской земель. Именно в это время за Киевской землей и закрепилось обозначение «Русская земля» (в узком значении) — и именно так она называется в собственно киевских (Ипатьевская), суздальских (Лаврентьевская) и новгородских летописях: «Мьстиславъ бо ве со всими князьями рускыми и Черниговьскыми» (Ипат., 1213); Рюрик «собравшю… Половци и Руси много и приде на Галичь» (Ипат., 1202).

«Русская земля» в данном случае должна пониматься как «общерусская», то есть общее владение всей княжеской семьи, великокняжеский домен. Это название имеет политическое, а не этническое значение. Характерно, что при обозначении набранных в Киевщине войск летописцы часто употребляют термин «русские полки» (в противоположность «муромским», «черниговским», «галицким»), но никогда не пользуются термином «русины» в противоположность «суздальцам» или «черниговцам», жители Киева всегда «кияне» [о границах и сути «Русской земли» (в узком значении) см.: Рыбаков Б Л. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1982. C. 55–67, 73, 85–90; Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства. М., 1951. С. 41 и далее; Генсьорьский А.І. Термін «Русь» (та похідні) в Древній Pyci i в період формування східнослов’янських народностей i націй. Дослідження i матеріали з української мови. Київ, 1962. Т. V. С. 16–30]. Теперь именно к одной Киевщине как домену великого князя и стал относиться принцип причастия. Естественно, что его могли реализовать лишь сильнейшие из князей. В XII в. за Киев (иногда и Переяславль) соперничали четыре важнейшие ветви Рюриковичей — Ольговичи, Изяславичи, Ростиславичи и Юрьевичи. Обычно борьбу вела коалиция князей, и тот, кто захватывал Киев и получал формальный титул великого князя, наделял своих союзников частями в «Русской земле» (в узком значении).

Больше всех страдал от такого порядка сам Киев, так как его элиты фактически были исключены из процесса правления. Каждый из приходящих в город князей приводил с собой свою дружину, которая и размещалась в городе. Так, Святополк Изяславич привел туровцев, Всеволод Ольгович — черниговцев, Юрий Владимирович — суздальцев, а киевские пригороды — Вышгород, Белгород, Овруч — переходили из рук в руки по решению победителей, причем и здесь продолжалось все то же стремление к окончательной приватизации временно полученного удела. Так, Рюрик Ростиславич в конце XII в. закрепил за собой и на протяжении нескольких десятков лет удерживал киевский Овруч.

В этой ситуации весь XII в. прошел в попытках киевлян и союзных им торков, расселившихся в киевском Поросье, избавиться от тяжкого статуса великокняжеского домена и закрепить в городе свою собственную княжескую династию на принципах примогенитуры, «от отца к сыну». Симпатии киевлян, похоже, склонялись к Изяславичам — к примеру, о смерти Изяслава Мстиславича сообщается (киевским летописцем), что «плакася по нем вся Руская земля и еси Чернии Клобуци яко по цари и господине своем». В то же время Игоря Ольговича киевляне в 1146 г. предали Изяславу Мстиславичу, а год спустя открыто убили всем городом; Юрия Владимировича Долгорукого в 1157 г. отравили на пиру киевские бояре, причем в обоих случаях были разграблены дворы черниговских и суздальских бояр соответственно. Это парадоксальное положение, когда «столица» пытается изо всех сил освободиться от своего столичного статуса, окончилось серией жестоких погромов Киева, организованных враждебными княжескими коалициями. Самыми тяжкими были опустошения 8 марта 1169 г. (коалицией Юрьевичей и Ростиславичей) и 1 января 1203 г. (коалицией Ольговичей и Ростиславичей). Для характеристики отношения Рюриковичей к своей «столице» показательны события 1176 г., когда князь Ярослав Изяславич — из поддержанной киевлянами ветви Рюриковичей, — чтобы выкупить свою семью у соперника из плена «попрода весь Кыевъ, и игумены и попы и черныды и черницы, латину и гости». Другие соискатели престола вели себя в городе не лучше.

Тем не менее престиж Киева как главного стола держался еще до середины XIII в. Характерно, что даже монголы сперва признавали столичный статус Киева. Например, ханский ярлык на Киев был выдан Александру Ярославичу, который был вынужден уступать Владимир своему брату Андрею. Однако к тому времени Киев настолько утратил реальное значение, что северо-восточные Рюриковичи предпочли держаться своей земли, которая к концу XIII в. также распалась на ряд княжеств — Суздальское, Ростовское, Тверское, Ярославское, Московское, князья которых претендовали на столичный Владимир и титул «великого князя». Но это уже совсем другая история.

В итоге в первой четверти XIII в., когда начинают стартовать основные альтернативные исторические сценарии, разбираемые вашим покорным слугой, политическая карта Руси выглядела довольно причудливо.

Переяславль Южный представлял собой, судя по всему, южный форпост империи Юрьевичей, за который приходилось вести борьбу с Ольговичами. Чернигов был центром обширного (но рыхлого) королевства Ольговичей. Собственно Киев входил (вместе со Смоленском и Псковом) в федерацию Ростиславичей, вытянутую с юга на север вдоль днепровских путей, подобно уделу знаменитого Лотаря Карловича во владениях Каролингов. Во Владимире-Волынском укрепились Изяславичи. И наконец, в Галиче окопались «финно-угры»… точнее, просто угры во главе с «королевичем Андреем», братом венгерского короля Белы IV. Вообще-то после угасания первой Галицкой династии за княжение, кроме венгров и поляков, спорили Изяславичи и Ольговичи, а в один момент даже пробовал включиться в процесс и Ярослав Всеволодович из далекой Северо-Восточной Руси, так что появление в этом городе венгерских соседей можно считать логичным развитием событий. Вся Владимиро-Суздальская земля находилась во власти Юрьевичей, к 1231 г. те же Юрьевичи взяли под контроль и Новгород, рязанские и муромские князья также находились в вассальной зависимости от правителя Владимира-на-Клязьме.

Куда хуже было то, что карта эта быстро менялась: «Борьба за «общерусские» столы сопровождает почти всю историю Руси первых четырех десятилетий XIII в., но последнее десятилетие перед монголо-татарским нашествием характеризуется тем, что она приняла характер почти перманентных боевых действий, локализованных главным образом в южнорусских землях» [Горский А. А. Русские земли в XII–XV вв.: Пути политического развития. М., 1996. С. 24].

Особенно впечатляет долгая и кровавая борьба Даниила Романовича за Галич, жители которого временами с потрясающим упорством держались за своего венгерского правителя. Даниле Романовичу пришлось отбивать масштабные венгерские вторжения, дважды в крупных сражениях (под Шумском и у моста на реке Стырь) разгромить венгерско-галицкие войска, несколько раз осаждать сам Галич (последняя осада продолжалась девять недель, и галичане сдались лишь «изнемогаху гладом» [ПСРЛ. Т. 2, стлб. 771]). И то лишь внезапная смерть венгерского королевича помогла волынскому князю (без всякой руки Москвы) «отменить европейский выбор Галиции».

А еще впечатляет стремительность возникновения и гибели «империй» на южнорусских землях. Вот тот самый Даниил Галицкий создает огромное «государство» (с таким пафосом воспетое у Широкорада), куда входили Волынь, Галич и союзный Киев с областью. Вот вооруженные силы этого «государства» наступают на земли Михаила Черниговского (будущего святого) «пленяше землю, поимаша грады многы по Десне». А вот уже без пяти минут царь, размотавший свои вооруженные силы и разбитый половцами под Торческом, стремглав бежит домой, в Галич и далее на Волынь, теряя по дороге одну землю за другой, а его главный союзник — бывший киевский князь Владимир Рюрикович — томится в половецком плену. Торжествуя, Михаил Черниговский восходит на галицкий стол, он же контролирует и Киев, но проходит два года, наполненные схватками, переговорами и изменами, и в его руках остаются лишь черниговский и галицкий анклавы, окруженные враждебными землями.

Таким образом, к 1236 г. все «государства» на территории «Украины-Руси» полностью исчерпали свои экономические и военные ресурсы. Не случайно главной коллизией последних «боданий» становится поиск поддержки в чужих землях от Австрии до Половецкого поля, а также лихорадочные (и часто безуспешные) попытки найти деньги для оплаты этой помощи. Скажем, военные и дипломатические услуги Ярослава Всеволодовича, князя Новгородского, Романовичам пришлось оплатить стольным Киевом. Для сравнения: Ростово-Суздальская летопись, сообщая о событиях 6743(1235) г., отделалась двумя словами: «Мирно бысть» [ПСРЛ. Т. 1, стлб. 460].

Итог известен: осторожный застой Северо-Востока и кровавый бардак Юга завершили введение «внешнего управления». И вводили это управление люди несколько более жесткие, чем пресловутые «натовские оккупанты».

«И не осталось… ни одного живого: все равно умерли и единую чашу смертную испили. Не было тут ни стонущего, ни плачущего — ни отца и матери о детях, ни детей об отце и матери, ни брата о брате, ни сродников о сродниках, но все вместе лежали мертвые. И было все то за грехи наши».

Вот на этом, уважаемый читатель, мы и закончим обустройство стартовой площадки для построения альтернативных сценариев исторического развития перечисленных земель Руси. Да, построенная модель развития от Славиний к землям Руси, мягко говоря, неполна. Так, ни слова не сказано о закономерностях развития религии и культуры Древней Руси, практически за кадром остались экономика и торговля. Я заточил предлагаемую схему под попытку выделить основные политические силы Древней Руси перед «нашествием монголов», под попытку понять силу этих сил — и их же слабость. Очевидная ограниченность построенной модели означает всего лишь то, что «нельзя объять необъятное» — и далее при анализе конкретных альтернатив нам придется «пользоваться» той духовной и экономической обстановкой, что имели в нашем мире реальные князья, митрополиты, посадники. У нас не будет языческой, протестантской или католической Руси. Но не все же сразу! Наша модель имеет конкретные границы применимости — как и любая научная модель в нашем мире. Важно лишь помнить об этом и не выходить без серьезной подготовки «за рамки дозволенного». Но у нас и на подготовленной делянке хватит работы. Вперед, читатель!

Глава 2

Александр Невский и Даниил Галицкий. Альтернатива, которой не было, или придуманное противостояние

1. Придуманное противостояние Александра и Даниила

Северо-Восток и Юго-Запад, Александр Невский и Даниил Галицкий. Читатель, верно, ждёт традиционного рассказа о двух альтернативных путях развития Руси, о выборе между Востоком и Западом, между Ордой и Европой, между рабством и гибелью, и лишь гадает, чьи «оправдательные аргументы» я буду использовать — «западнические» или «евразийские» [классическое изложение «сказания о выборе между европейским путем и евразийской самобытностью России» см., напр.: Вернадский Г. В. Два подвига Александра Невского. Евразийский временник, Т. 4. Берлин, 1925]. Во всяком случае, именно на таком противопоставлении построено огромное количество солидных работ и попхисторических пасквилей, содержащих упоминание двух самых известных князей XIII в., двух символов России и Украины.

Так вот, вынужден вас расстроить. Мне не известно ни одно сообщение источников — а этих источников очень и очень немного, — что можно было бы без грубых натяжек истолковать как свидетельство существования у Александра Ярославича и Даниила Романовича принципиально несходных политических курсов. Нет никаких оснований говорить о вражде этих князей, а также нет оснований говорить о том, что они олицетворяли какие-то мифические «альтернативы развития».

На долю Александра и Даниила «пришлось» невероятно много невероятных измышлений от невероятно разных авторов, начиная со сверхакадемичного Сахарова и заканчивая Гумилевым и Фоменко. Это неудивительно, ведь уже с XIV в. образ, например, Невского активно эксплуатируется различными, зачастую противоборствующими политическими и идеологическими силами. Для того чтобы лучше оценить масштаб и противоречивость явления, стоит вспомнить, как к середине XV в. Александра одновременно подняли на щит и московские, и новгородские идеологи. Ведь как раз перед завершающими раундами московско-новгородского противостояния была создана по указанию новгородского архиепископа Евфимия II Первая летопись младшего извода, замазывающая все трения города с Александром Ярославичем и представляющая (ха-ха!) основателя династии московских князей святым правителем, «поборника сущей православна вере» [подробнее см.: Шенк Ф. Александр Невский в русской культурной памяти: святой, правитель, национальный герой. М., 2007. С. 67–77]. Но если убрать наслоившиеся за столетия противоречивые идеологические конструкты, то останутся лишь следующие ясные факты.

Основные деяния Александра и Даниила, обеспечившие им место в истории, это:

закрепление Новгорода за великим князем Владимирским;

закрепление Галича за волынской княжеской семьей.

Оба князя долго шли к своим главным триумфам. Оба триумфа поразительно недооценены в народной памяти.

«[1255]. Выведоша новгородьци изъ Пльскова Ярослава Ярославича и посадиша его на столѣ, а Василья выгнаша вонъ. И то слышавъ Олександръ, отець Васильевъ, поиде ратью к Новугороду. Идущю Олександру съ многыми полкы и с новоторжьци… И приела князь Бориса на вѣче: «выдайте ми Онанью посадника: или не выдадите, язъ вамъ не князь, иду на городъ ратью». И послаша новгороици къ князю владыку и Клима тысяцьского: «поѣди, княже, на свои столь, а злодѣевъ не слушай, а Онаньи гнѣва отдай и всѣм мужемъ новгородьскымъ». И не послуша князь молбы владычни и Климовы. И рекоша новгородци: «аже, братье, князь нашь тако сдумалъ с нашими крестопереступникы, оно имъ богъ и святая Софья, а князь безъ грѣха»… И лишися посадничьства Онанья… И сѣде князь Олександръ на своемь столѣ. В лѣто то же даша посадничьство Михалку Степановичю» [НПЛ. С. 80–81].

«[1235]. Приде вѣсть Данилу, во Холъмѣ будущю ему, яко Ростиславъ сошелъ есть на литву со всими бояры и снузникы. Сему же прилучившуся, изииде Данилъ со воии со Холъма и бывшю ему третий день у Галичи. Любяхуть же и гражане. Подъехавшу же ему подъ городъ и рече имь: «О мужи градьстии, доколѣ хощете терпѣти иноплеменьныхъ князий державу?» Они же воскликнувше рѣша, яко: «Се есть держатель нашь Богомь даный!». И пустишася, яко дѣти ко отчю, яко пчелы к матцѣ, яко жажющи воды ко источнику. Пискупу же Артѣмью и дворьскому Григорью возбраняющу ему, узѣвшима же има, яко не можета удерьжати града, яко малодушна блюдящася о преданьи града, изиидоста слезнами очима и ослабленомь лицемь, и лижюща уста своя, яко не имѣюща власти княженья своего, рѣста же с нужею: «Прииди, княже Данило, приими градъ!» Данило же вниде во градъ свой и прииде ко пречистѣ святѣй Богородици, и прия столъ отца своего, и обличи побѣду, и постави на Нѣмѣчьскыхъ вратѣхъ хоруговь свою… Бояре же пришедше падше на ногу его просяще милости, яко: «Согрѣшихом ти, иного князя держахомъ». Онъ же отвѣщавъ рче имъ: «Милость получисте, пакы же сего не створисте, да не во горьшая впадете» [ПСРЛ. Т. 2. С. 235–236].

Александр и Даниил реализовали один и тот же исторический сценарий, в рамках которого земля с сильным «удельно-княжеским» началом подчиняет себе торговую «вечевую» «общерусскую» землю, не имеющую собственной династии Рюриковичей. Объединенная Даниилом Галицко-Волынская земля просуществовала без малого сотню лет и, видимо, сформировала базу для украинского этноса. О значении закрепленной Александром личной унии Великого княжества Владимирского и Новгорода для формирования России и русских лишний раз говорить нет смысла. Причем оба князя для достижения своей цели в средствах особо не стеснялись. Александр в 1257 г. жестко расправился в Новгороде с «дружиной» своего «взбунтовавшегося» сына Василия: «Овому носа урезаша, а иному очи выимаша, кто Василья на зло повелъ» [Новгородская первая летопись. С. 82]. Даниил разорял Галицкие земли, в 1233 г. держал сам Галич в жестокой осаде, а в 1245 г. после своей великой победы под Ярославом казнил попавших в его руки представителей галицкой боярской «оппозиции» [Codex Diplomaticus Hungaria. Т. IV, 2, p. 66]. Так что не просто так падали в ноги грозному волынскому князю буйные галицкие бояре в приведенной выше цитате из Галицко-Волынской летописи.

Основные победы Александра и Даниила у Пскова и Чудского озера, Шумска (1233) и Ярослава (1245) соответственно одержаны над представителями «Запада». Но это не мешает особо одаренным товарищам называть того же Даниила то «латынским», а то «немецким» запроданцем. При этом не удается найти в источниках никакого «цивилизационного выбора» у Александра и Даниила, никакой принципиальной вражды этих князей с «Западом». Даниил участвовал в польских и австрийских усобицах, спокойно заключая союзы с владетелями этих земель (с половцами союзы он тоже заключал). Александр сватал сына к дочери норвежского правителя Хакона [Шаскольский И. П. Посольство Александра Невского в Норвегию. ВИ, 1945, № 1. С. 113] и как минимум не возражал против союза с литовскими князьями Миндовгом и Товтивиллом.

Даниил и Александр вели переговоры с римским Святым Престолом и оба удостоились от римского понтифика королевского титула. История с коронацией Даниила слишком хорошо известна [папские буллы к Даниилу и его брату Васильку см. в работе Акты исторические, относящиеся к России, извлеченные из иностранных архивов и библиотек А. И. Тургеневым. Т. 1. СПб., 1841. № 62. С. 67–69, 74]. А вот две буллы Иннокентия IV к Александру Ярославичу старательно обходят молчанием и «западники», и евразийцы. В своем первом послании, датированном 22 января 1248 г., папа предлагал Александру присоединиться, по примеру его покойного отца Ярослава, к Римской церкви и просил в случае татарского наступления извещать о нем «братьев Тевтонского ордена, в Ливонии пребывающих, дабы… безотлагательно поразмыслить, каким образом с помощью Божией сим татарам мужественное сопротивление оказать» [Documenta Pontificum Romanorum Historiam Ucrainae Illustranta. Vol. 1. Romae, 1953. № 598. Подробнее см.: Горский А. А. Два «неудобных» факта из биографии Александра Невского // Александр Невский и история России. Новгород, 1996. С. 64–75]. Здесь Иннокентий IV обращается к адресату как к «nobili viro Alexandra duci Susdaliensi» («благородному князю суздальскому»), зато во второй грамоте от 15 сентября 1248 г. Александр «повышен» до «illustri regi Nougardiae» («светлейшего короля Новгорода»), что и неудивительно, так как (по мнению папы) в своем ответе Александр Ярославич «со всяким рвением испросил, чтобы [его] приобщили как члена к единой главе церкви через истинное послушание, в знак коего [он] предложил воздвигнуть в граде твоем Плескове соборный храм для латинян (in Pleskowe civitate tua Latinorum Ecclesiam erigere cathedralem)».

И для Галицко-Волынской, и для Владимиро-Новгородской земли общение правителей с римским понтификом серьезных последствий не имело. Причину очень четко сформулировала Галицко-Волынская летопись устами Даниила Романовича: «Рать татарьская не престаеть, зле живущи с нами, то како могу прияти венець бес помощи твоей» [ПСРЛ. Т. 2, стлб. 826–827].

Нет никаких внятных оснований считать, что в случае Александра Ярославича в аналогичной ситуации имели место какие-то совершенно иные мотивы: к 1250 г., когда Невский оставил свою знаменитую негативную резолюцию на втором послании Иннокентия, надежды найти в Риме защиту от Орды уже растаяли.

Общим и важным направлением в политике Александра и Даниила было направление литовское. Взаимоотношениям этих князей с Литвой уделяют очень много места источники и очень мало — историки (например, Д. Г. Хрусталев в работе «Русь от нашествия до ига» подробно разбирает большинство войн Даниила Галицкого и лишь литовским походам уделяет всего несколько строк). Историкам, ясное дело, виднее, чем летописцам, где именно проходил главный фронт XIII в.

Я же отмечу, что стратегии наших князей выглядят схожими. Александр в 1239 г. женится на дочери князя Брячислава Полоцкого, и венчание происходило в Торопце, на территории распадающейся Смоленской земли [см.: Никоновская летопись. ПСРЛ. Т. 10. С. 114; Супрасльская летопись сообщает о венчании в Полоцке. ПСРЛ. Т. 17, стлб. 22]. В 1245 г. Александр Ярославич отражает литовский набег, идет с войском в Смоленскую и Полоцкую земли, сажает сына в Витебске. К концу жизни Невского наметился ситуативный союз с литовским и полоцким князьями Миндовгом и Товтивиллом, направленный против «немцев» [ПСРЛ. Т. 10. С. 143–144].

Даниил Галицкий и его брат Василько к 1252 г. сотрудничают с Товтивиллом Полоцким и противостоят Миндовгу Литовскому: «Даниилу же и Васильку пославшима Выкыньта во Ятвязе и во Жемоите, ко немцем в Ригу… Немце хотят возстати на помощь Товтивиллу» [ПСРЛ. Т. 2, стлб. 315–325].

Галицко-Волынские князья наступают на земли Черной Руси (современной Западной Белоруссии), союзный им полоцкий князь разоряет собственно литовские земли. К 1253 г. против Миндовга Литовского собирается внушительная коалиция, в состав которой входили: собственно Даниил и Василько, жмудские князья, литовское племя ятвягов, литовские князья Товтивилл и Ердивилл. Однако завершается все миром на компромиссных условиях (Черная Русь отходит к Даниилу, но на правах пожалования от Миндовга, полоцкий стол снова становится независимым от Литвы) и браком между сыном Даниила Шварном и дочерью Миндовга.

Как видим, Александр и Даниил действуют в рамках похожих сценариев, включающих:

а) попытки дипломатическим путем укрепиться в уделах распадающейся Полоцкой или Смоленской земли;

б) напряженные военные действия против набирающей силу Литвы;

в) «почетное» отступление перед новой «третьей» силой, мир и союз с Миндовгом.

Наконец, нет возможности усмотреть принципиальные различия в восточной, ордынской политике Александра и Даниила. Да, Александр ни разу не вступал с Ордой в прямое военное столкновение. А Даниил как минимум четырежды воевал с этим страшным противником. Вот только Галицко-Волынский правитель лишь однажды лично руководил дружиной в бою с крупными силами Орды. Было это в 1223 г. где-то в окрестностях Калки, и результаты того сражения были ужасны. Во время нашествия 1240 г. Даниил — сильнейший правитель на юге Руси — устранился от вооруженной борьбы и ушел к Уграм и далее в Польшу. Милея-баскака в Бакоте в 1255 г. в плен брал Лев Данилович, а во время походов Бурундая 1258–1260 гг. Даниил Романович всякий раз уклонялся и от вооруженного столкновения, и от личных встреч с полководцем своего сюзерена: «Василко же князь поеха противу Бурандаеви со Лвомъ, сыновцемь своимъ, а Данило князь не еха с братомъ, послалъ бо бяше себе место владыку своего Холмовьского Ивана».

За такую позицию приходилось откупаться выполнением требований Бурундая: Галицко-Волынская земля участвовала в походах Орды против Литвы, Польши и уничтожала укрепления своих же городов.

Александр Ярославич, объявленный другом и даже побратимом Джучидов, на самом деле впервые поехал в Орду лишь после смерти отца и после своего брата Андрея (которого причудливая фантазия реконструкторов изображает последовательным борцом с установлением «ига») только зимой 1247–1248 г.:

«Поеха Андреи князь Ярославич в Татары к Батыеви и Александръ князь поеха по брате же к Батыеви». [Лаврентьевская летопись. ПСРЛ. Т. 1, стлб. 471].

Никаких особых плюшек Александр от первого своего долгого и нудного путешествия в Орду не получил, не получил он даже полагавшегося ему по старшинству владимирского стола (а решение о назначении князем Киева в итоге просто проигнорировал). Вторая поездка Александра в Орду к настоящему моменту мифологизирована не менее Невской битвы и Ледового побоища. Поэтому имеет смысл тупо процитировать крупные куски из наиболее близкой к обсуждаемому 1552 г. Лаврентьевской летописи именно в том порядке, в котором их расположил летописец:

1. «Иде Александръ князь Новгородьскыи Ярославич в Татары и опустиша и с честью великою…»

2. «В то же лето здума Андреи князь Ярославич с своими боары бегати нежели цармъ служити и побеже… и погнаша Татарове в следъ его и постигоша и оу города Переяславли. Боже схрани… его… Татарове же россу ну шаса по земли и княгыню [союзника Андрея Ярослава Ярославича] яша и дети изъимаша. и воеводу Жидослава ту оубиша и княг[ын]ю оубиша и дети… в полонъ послаша и людии бещисла поведоша…»

3. «Тогоже лета. Приде Александръ князь великыи ис Татаръ в град Володимерь и оусретоша и со крсоты оу Золотых воротъ митрополитъ и вси игумени и гражане и посадиша и на столе… и бысть радость велика в граде Володимери и во всей земли Суждальскои» [Лаврентьевская летопись. ПСРЛ. Т. 1, стлб. 473].

Таким образом, летопись не связывает поездку Александра и Неврюеву рать, которой даётся независимое объяснение. Александр возвращается на Русь после Неврюевой рати и не рассматривается современниками в качестве организатора оной. Ну а самый ранний источник, обвиняющий Александра в предательстве брата и организации разорительного похода Орды, — это «История Российская» В. Н. Татищева XVIII в. Именно оттуда это страшное обвинение перешло в труды позднейших исследователей [Татищев В.Н. История Российская. Т. 5. М.-Л., 1965. С. 40. Подробнее снова см.: Горский А. А. Два «неудобных» факта…]. Воля ваша, но мне эта история очень напоминает выдуманное Л. Н. Гумилевым побратимство Невского с сыном Батыя, разве что в «уникальные, не дошедшие до нас» источники Татищева поверить все же несколько легче, чем в такие же источники Гумилева.

Кроме того, Батыю не требовался никакой донос от Александра для того, чтобы иметь зуб на Андрея Ярославича. Ведь младший брат Александра получил, по сути, старшее Владимирское княжение от враждебного на тот момент к Бату-хану «центрального имперского правительства» в Каракоруме. И именно перед 1552 годом «наш» Чингизид сумел существенно укрепить своё положение в Монгольской империи, что и развязало ему руки для расправ над вассальными князьями, которых он мог подозревать в излишней лояльности к своим врагам. Андрей Ярославич в списке таких «сомнительных» вассалов стоял, очевидно, на первых местах.

Ну и напоследок надо отметить, что при желании Александра можно считать не только предателем 1252 г., но и организатором славного антиордынского восстания 1262-го. Того самого:

«Въ лето 6770 (1262). Избави Богъ от лютаго томленья бесурьменьскаго люди Ростовьския земля: вложи ярость въ сердца крестьяномъ, не терпяще насилья поганых, изволиша вечь, и выгнаша из городовъ, из Ростова, изъ Володимеря, ис Суждаля, изъ Ярославля. Окупахуть бо ти оканьнии бесурмене дани и от того велику пагубу людемъ творяхуть, роботяще резы и многы души крестьяньскыя раздно ведоша» [ПСРЛ. Т. 1, стлб. 476].

Дело в том, что поздняя (но весьма осведомленная и достоверная) Устюжская летопись прямо указывает на причины восстания в городе: «Приде на Устюг грамота от великаго князя Александра Ярославича, что татар бити» [ПСРЛ. Т. 37. С. 70].

Подведем итог. Источники утверждают, что Александр Ярославич и Даниил Романович проводили в жизнь на редкость схожие внешне- и внутриполитические курсы:

1) утверждать личную унию своего стола с соседним богатым «общерусским» столом;

2) отражать те попытки внешней экспансии, что возможно отразить, и пытаться за счет покорности отвести силы, выглядящие непреодолимыми;

3) пытаться закрепить за своими родственниками и союзниками столы на спорных территориях Полоцкой и Смоленской земель (или хотя бы сдержать там наступление Литвы).

Похожи и темные пятна на памяти этих князей: установление власти Орды над Новгородом и активное участие в кровавой бойне 1230-х, способствовавшее установлению этой власти над всей Русью. И в обоих случаях неясно, был ли вклад Александра и Даниила в развитие «темного сценария» хоть сколь-нибудь значимым.

Сходству реализованных исторических сценариев в нашем случае способствовало и то, что разделенные обширными буферными территориями Владимиро-Новгородская и Галицко-Волынская земли решали сходные исторические задачи, являясь по ряду вопросов естественными союзниками, что и было зафиксировано в связях Даниила с Ярославом Всеволодовичем и Андреем Ярославичем, а ранее — связями, например, Владимирко Галицкого с Юрием Долгоруким.

Вопрос же о том, могли ли Александр и/или Даниил избавиться от ордынского ига в какой-нибудь альтернативной реальности (то есть вопрос о том, нет ли вины этих князей в столь долгом, столь устойчивом существовании разных частей Руси в качестве периферии степной империи), стоит пока отложить. После отдельной главы, посвященной свержению ига, ответ на поставленный вопрос станет предельно ясен.

Так в чем же тогда причина явных различий в судьбе двух земель? На мой взгляд, всё до смешного просто: у владимирского князя Всеволода Юрьевича было действительно «большое гнездо». Мощные ветви семейного древа оставили после себя Ярослав Всеволодович, Александр и Андрей Ярославичи. Тогда как из трех известных нам сыновей Даниила потомство оставил только один. Этот факт имел следующие важные последствия:

I. Для Галицко-Волынской земли начиная со второй половины XIII в. характерна намного более высокая степень консолидации и намного меньшее количество усобиц.

II. Для Галицко-Волынской земли начиная со второй половины XIII в. характерна заметно более слабая зависимость от Орды: немногочисленные местные князья не слишком часто нуждались в услугах верховного арбитра в лице хана. Для Северо-Востока этот арбитраж превратился в печальную традицию и один из основных инструментов внешнего управления. Один только Федор Ростиславич Смоленский (а также волею хана ярославский, черниговский, витебский, брянский и иных) чего стоит.

На Галицко-Волынской земле подобный метод ханского контроля через управление конфликтами мог быть не менее эффективным, о чем явно свидетельствует рассказ местной летописи о сложных взаимоотношениях сыновей и племянников Даниила Галицкого:

«Володимеръ же князь, сотьснувъси немощью тела своего, и нача слати ко брату своему Мьстиславу, тако река: «Брате, видишь мою немощь, оже не могу, а ни у мене детий. А даю тобе, брату своему, землю свою всю и городы по своемь животе. А се ти даю при царихъ и при его рядьцахъ…» И посемь посла Мьстиславъ ко брату ко Лвови, и ко сыновцю своему, тако река: … «оже брать мой Володимиръ дал ми землю свою всю и городы по своемь животе, при царехъ и при его рядцяхъ, а вамъ поведалъ, а я поведал же. Аже чего еси хотелъ, чему есь тогда со мною не молвилъ при царехъ? А повеж ми, то самъ ли есь в Берестьи сель своею волею, ци ли велениемь отца своего, а бы мь ведомо было. Не на мя же та кровь будеть, но на виноватомъ, а по правомъ богъ помощник и хрестъ честный. Я же хочю правити татары, а ты седи. Аже не поедешь добромъ, а зломъ пакъ поедешь же» [ПСРЛ. Т. 2, статья 1287 г.].

III. Однако к 1340 г. немногочисленность Романовичей выходит боком Галицко-Волынской земле. Казимир Великий сумел занять лишенный легитимного князя Галич, а вот Ольгерд Литовский спустя примерно три десятилетия в более благоприятных условиях не сумел овладеть имеющей князя Москвой.

2. Борьба за митрополию: реальное столкновение Северо-Востока и Юго-Запада

Но было, было одно направление, на котором и развернулось со времен Даниила Романовича, Ярослава Всеволодовича и Александра Ярославича соперничество Северо-Востока и Юго-Запада Руси, столь страстно отыскиваемое столь многими. И исход этого соперничества, также предрешенный во многом именно многочисленностью княжеских семей Владимиро-Суздальской земли, оставил свой след в исторических судьбах Северо-Востока и Юго-Запада Руси.

Это был спор из-за перемещения духовной столицы Руси из Киева на Северо-Восток. Детально проследить историю этого перемещения не так и просто ввиду малочисленности и скудности источников по рассматриваемой эпохе. Тем не менее хронологию упоминаний о деятельности митрополитов в начале XIV в. выстроить можно.

Противостояние началось в 1251 г., когда митрополит Кирилл, избранный собором епископов при поддержке Даниила Галицкого, фактически переехал в северные края, где ставил новгородского архиепископа [НПЛ. С. 80], торжественно приветствовал возвращающегося из Орды с великокняжеским титулом Александра Невского [ПСРЛ. Т. 1, стлб. 473] и с горестью встречал тело все того же великого князя, наградив Александра в некрологе запоминающимся «титулом» «Солнца земли Русской».

А в 1299 г. «митрополить Максимъ не терпя Татарьского насилья остави митрополью и збежа ис Киева и весь Киевъ розбежалъся а митрополить иде ко Бряньску и отоле иде в Суждальскую землю и со всем своимъ житьём» [ПСРЛ. Т. 1, стлб. 485].

Аналогичную формулировку можно найти, например, и в Симеоновской летописи, где и добавлено, что митрополит «так седе в Володимери с клиросом и с всем житием своим» [ПСРЛ. Т. 18. С. 84].

Однако одного сообщения, пусть и повторяющегося в различных летописных сводах, нам недостаточно. Будем продолжать нашу работу, собирая упоминания о деятельности митрополита Максима и его преемников. Итак: «В лѣто 6808 [1300]. Приеха Максим митрополить в Новъгородъ, и ростовьскыи епископъ Семенъ, и тферьскы и епископъ Андреи, и поставиша архиепископа Новугороду Феоктиста; знаменаша его въ церкви святою Бориса и Глеба, месяца июля; того же месяца и поставиша его въ святой Софьи…» [НПЛ. С. 91].

Как видим, новгородцы согласны с тем, что в 1300 г. митрополит всея Руси находится на северо-востоке своих епархий и занят здесь выполнением «служебных обязанностей». Однако ничего о новой резиденции митрополита этот источник нам не говорит.

Зато помогают нам сориентироваться в пространствах вот такие приметы политической жизни:

«[1303] Съехашася на съезд в Переяславль вси князи и митрополит Максим… и ту чли грамоты, царевы ярлыки и князь Юрьи Данилович приат любовь и взял себе Переяславль, и разъехашася раздно» [Симеоновская летопись. ПСРЛ. Т. 18. С. 86].

Здесь важно отметить указания на участие митрополита в политической жизни Северо-Востока: Максим «со многою мольбою браняше» упомянутому выше московскому князю Юрию Даниловичу искать в Орде великого княжения. В 1305 г. «престависи Максимъ митроплит», а житие митрополита Петра содержит сообщение о захоронении митрополита Максима во Владимире-на-Клязьме.

Только жизнь не кончается. Очень интересная коллизия сложилась с выбором места своей резиденции и у преемника митрополита Максима. Упомянутое выше Житие митрополита Петра (то есть источник, к известиям которого стоит относиться с особой осторожностью) сообщает нам весьма любопытную историю. По смерти митрополита Максима некий Геронтий, игумен из Владимира-на-Клязьме, самовольно взяв святительские ризы и пастырский жезл, отправился в Константинополь, желая сделаться митрополитом всея Руси [http://people.pwf.cam.ac.uk/jrhl1/petrmetpar.doc]. В то же время великий князь Галицкий Юрий Львович, недовольный, видимо, решением митрополита Максима о переезде и политическими последствиями оного («въсхоте Галичьския епископии вь митрополь претворити, изветомь творяся, Геронтиева высокоумна не хотя»), отправил в Константинополь для поставления в митрополиты игумена Петра из Рата. В итоге кандидат «от Юго-Запада» был поставлен патриархом Афанасием в митрополиты всея Руси. На этом, казалось, историю с переездом церковной столицы во Владимир-на-Клязьме можно было бы и закрыть, но…

Новый митрополит Петр получает от хана Тохты ярлык со следующей формулировкой:

«[1308/1309] А как ты во Владимире сядешь, то будешь Богу молиться за нас и за потомков наших» [Приселков М. Д. Ханские ярлыки русским митрополитам. Пг., 1916. С. 68–69; Плигузов А. И. Древнейший список краткого собрания ярлыков, данных ордынскими ханами русским митрополитам // Русский феодальный архив XIV — первой трети XVI в. Вып. 2–3. С. 581].

И тут же митрополит ставит нового епископа для Новгорода: «Поставленъ бысть въ Володимири архиепископъ Новугороду Давыдъ Петромь митрополитомь, мѣсяца июня 5, на память святого Никандра, и приде в Новъгород мѣсяца июля 20, на Ильинъ день» [НПЛ. С. 92].

Из последней записи легко в очередной раз увидеть, что регулярно упоминаемый в источниках без уточнений Владимир — это все же Владимир-на-Клязьме. Неторопливому поезду архиепископа в ту эпоху за указанный срок от Владимира-Волынского до Новгорода было не добраться.

Новые сведения о месте пребывания митрополита можно получить из сообщений об известном соборе, связанном с выдвинутыми против Петра обвинениями в симонии:

«[1310] Митрополит Петр созва на Переславль собор велий, быша ту всии епископи, игумены, попы… и от патриарха Афанасия клирок ученый. И многу прения бывшу, и едва преосвячёный Петр… от божественного писания и помосчию и заступлением князя Ивана Даниловича преодоле…» [Татищев В. Н. История Российская. Т. 5. С. 72].

И именно в Переяславле-Залесском находится и сейчас церковь Святого Петра-митрополита. Также в 1310 г. митрополит выезжал в Брянск, где едва не стал случайной жертвой очередного междукняжеского конфликта с участием татар. Далее, о поездке митрополита Петра ко двору взошедшего на престол хана Узбека летописец сообщает следующими словами:

«[1312] Умре Тахта царь татарский… Того же лета князь велики Михаил Ярославич Тверский поиде в Орду, такоже и Петр, митрополит Киевский и всеа Руси, вкупе с ним поиде в Орду…» [Симеоновская летопись. ПСРЛ. Т. 18. С. 178].

Трудно было бы Петру ехать вместе с тверским князем, отправляясь в путь с родной Волыни. Хотя юго-запад своих епархий он, несомненно, посещал. Так, к началу зимы 1316/17 г. относится следующая запись:

«А митрополит был Петр, иже бе пришел из Волыня на Суждальскую Землю, на Москву, в лето 6824, и приа его князь велики Иван Данилович с честию великою…» [Комиссионный список Новгородской первой летописи. Новгородская первая летопись… М.-Л., 1950. С. 469].

Таким образом, можно с уверенностью заключить, что в первые два десятилетия XIV в. основным местом пребывания митрополитов Максима и Петра действительно была Северо-Восточная Русь, хотя установить точное местоположение их резиденции в любой наперед заданный момент времени не представляется возможным. При этом Галицко-Волынская земля, видимо, активно претендовала на роль второй (или первой) церковной столицы.

И этот выбор легко объяснить, исходя всего лишь из сравнительного анализа количества князей в двух ведущих землях бывшей Руси. Дело в том, что в ситуации сложной борьбы множества княжеских партий, переговоров, княжеских съездов Церкви было гораздо проще сохранить независимость и занять уже хорошо ей знакомую (и хорошо оплачиваемую) нишу посредников и переговорщиков. И это преимущество вполне оценили даже выходцы с Волыни Кирилл и Петр, закончившие свою карьеру на северо-востоке своей епархии. А вот популярные попытки связать исход описанного спора между Владимирами на Клязьме и на Волыни то решением Орды, а то даже «генетической тягой к рабству» Православной церкви и Северо-Восточной Руси лишены, как видим, оснований в сообщениях источников и попросту ничего не объясняют. Действительно, и в 1250-е, и в 1300-е и Волынская земля, и Волго-Окское междуречье равно входили в состав империи Джучидов и заключать коварные союзы с Ордой злобные митрополиты при желании могли, имея резиденцию хоть на Юго-Западе, хоть на Северо-Востоке.

И если отбросить все невозможные или бессмысленные объяснения, то и получается, что княгини в своих опочивальнях определили разные судьбы противолежащих углов отчалившей Руси. И мы не увидели литовских князей в Твери и Москве. Не увидели владимирского митрополита Алексия, яростно защищающего интересы родной Волыни. Не увидели мужественного Романа II Юрьевича, отбивающегося на каменных стенах Галича от натиска Казимира. Не увидели, как из оврагов на берегу Ворсклы на выручку этому самому Роману несется запасной полк под водительством боярина Боброка. Не увидели, как суровый Лев III расправляется со своевольным галицким боярством, присоединяет Киев и выбивает Литву с черниговских земель… Это уже «другая» история. А в нашем мире так и не случилось никакого реального выбора между путями Северо-Восточной и Юго-Западной Руси: они так и не пересеклись всерьез во времени и в пространстве.

Глава 3

Величие и падение Смоленска. Очерк истории этнического самосознания Смоленской земли в контексте её политической истории

Бой идет у наших стен.

Ждет ли нас позорный плен?

Лучше кровь из наших вен

Отдадим народу.

Роберт Бёрнс. Брюс — шотландцам

Увы и ах, но для современного общества, как и для современной научно-популярной литературы, самостоятельная история русских земель Центральной России есть terra incognita, населенная драконами.

Экспедиции в эту область отечественной истории, как правило, изначально заражены вирусом «государствоцентризма», что приводит путников либо в пасти Сциллы лубочного «государствопочитания» (когда всю богатую и яркую историю Рязани, Твери, Новгорода, Брянска сводят к неизбежному «объединению» вокруг одного всем нам известного центра), либо в водоворот Харибды истеричного «исторического сепаратизма», переходящего в русофобию.

А ведь ставшую сейчас весьма актуальной теорию русского национализма будет совсем непросто завершить без ясного понимания процессов и механизмов, собравших на Восточно-Европейской равнине русский народ. Нет смысла доказывать, что увидеть эти процессы и механизмы без знакомства с историей самостоятельных русских земель XI–XVII вв. попросту невозможно.

Выбранный объект обсуждения даёт нам особо богатую пищу для размышлений, так как Смоленщина за указанный период побывала и относительно самостоятельной «землёй» в составе корпоративного владения клана Рюриковичей, и автономной частью Улуса Джучи, и «федеральным округом» в составе Великого Княжества Литовского (ВКЛ), и важнейшей твердынею Московского Царства (МЦ), и восточной окраиной Речи Посполитой (РП). Богатая и бурная история даёт возможность проследить за изменениями в этническом самосознании смолян, за методиками «нациестроительства» в исполнении различных властей Средневековья и Нового времени, за влиянием «народного мнения» на перипетии бесконечной борьбы за власть и жизнь в Восточной Европе.

И кроме того, печальная загадка возвышения и падения Смоленска, загадка его «бессмысленного» и беспримерного мужества задевает меня чуть ли не больше всех остальных загадок нашей истории.

1. Борьба за первенство

О, светло светлая и прекрасно украшенная, земля Русская! Отсюда до угров и до ляхов, до чехов, от чехов до ятвягов, от ятвягов до литовцев, до немцев, от немцев до карелов, от карелов до Устюга… то все с помощью Божьею покорено было христианскому народу.

Смоленская земля, окончательно сложившаяся после 1125 г., удобно расположилась на пересечении Днепровского, Западно-Двинского, Волховского и Волжского торговых путей. Крупнейшими центрами Смоленщины, помимо собственно столицы, стали Торопец и Ржева на севере и северо-востоке, Вязьма и Дорогобуж на востоке, Рославль, Мстиславль и Кричев на юге, Орша на западе.

Могущественному княжеству, основанному на месте одного из трех центров «варяжской Руси», уделяют совсем немного места в общих курсах истории России. А ведь в XII–XIII вв. на территории Смоленской земли насчитывалось не менее 150 укрепленных поселений, что является вторым результатом среди всех земель Руси! [Куза А. В. Древняя Русь. Город, замок, село. М., 1985. С. 30–31, 116, 119. Табл. 12, 19].

Более того, Ростислав Мстиславич, Рюрик Ростиславич, Мстислав Мстиславич и другие яркие представители смоленской ветви потомков Владимира Мономаха обеспечили своей земле и впечатляющее политическое доминирование на территориях распадающейся «империи» Рюриковичей. Представители Смоленской земли за два десятилетия на переломе столетий (до битвы на Калке) в сумме набрали 33 года княжения на главных «общерусских» столах, не имеющих собственной княжеской династии: Киеве, Новгороде и Галиче.

Для того чтобы лучше понять значение этого факта, нужно вспомнить, что политическая история Руси в XII–XIII вв. во многом определялась противостоянием между четырьмя основными «великими княжескими домами»: черниговскими потомками Олега Святославича, смоленскими потомками Ростислава Мстиславича, суздальским домом Юрия Долгорукого и владимиро-волынскими наследниками Изяслава Мстиславича. И вот у владимиро-суздальских Юрьевичей, объявленных в пропаганде более позднего времени «распорядителями Русской земли», — 12 лет на «общерусских» столах, у волынских Изяславичей и черниговских Ольговичей — по 8. При этом в Киеве смоленские Ростиславичи правили в сумме 19 лет против 3 у Ольговичей и года у Изяславичей, в Новгороде — 11 против 12 у Юрьевичей. Апогеем могущества Ростиславичей можно считать 1217–1218 гг. и 1220–1221 гг., когда они владели и Киевом, и Новгородом, и Галичем [Горский А.А. Русские земли в XIII–XIV вв.: пути политического развития. М., 1996].

Но борьбой за «общерусские» столы экспансионистские устремления смоленского княжеского дома не ограничивались. Судя по всему, смоляне активно вмешивались и в дела соседней Полоцкой земли. Так, под 1220 годом Я. Длугош в своей фундаментальной работе привел известие о разгроме смоленским князем Мстиславом Давыдовичем литовцев, грабивших окрестности Полоцка [Dtugossi J. Historiae Poloniae. Cracoviae. P. 181]. А под 1221 годом Стрыйковский, другой известный польский автор раннего Нового времени, сообщает о захвате Полоцка смоленской и владимиро-суздальской ратями. Наконец, упомяну о соглашениях между Смоленском и Ригой (самое раннее из коих датировано 1229 годом), в которых со временем возникли формулировки, подчеркивающие исключительную роль Смоленска в торговых связях между Русью и Ригой (с 40-х гг. XIII в. немецким купцам было запрещено проезжать через Смоленск в другие русские города без разрешения смоленского князя).

И все это могущество довольно быстро уходит в небытие… Причем монголы тут, видимо, не слишком виноваты. Смоленск не был разрушен в ходе «Батыевой рати», но, по подсчетам из уже цитированной работы «Древняя Русь. Город, замок, село», выходит, что во второй половине XIII в. на Смоленской земле прекратили своё существование не менее 108 городов (примерно 70 % от общего количества). Их восстановлению не помогло и гипотетически возможное бегство народа из Южной Руси, с Киевской и Переяславской земель: в XIV в. было восстановлено и основано только 42 поселения. Таким образом «коэффициент восстановления» для Смоленщины составил примерно 40 %, что более чем в три раза хуже аналогичного показателя для соседней Владимиро-Суздальской земли. (Здесь нет никакой ошибки! Во Владимиро-Суздальской земле в XIV в. появилось больше городов, чем было разрушено в предыдущие шестьдесят лет.

На текущий момент можно выделить четыре группы причин, что сделали во второй половине XIII в. смоленских князей зависимыми от великих князей владимирских.

1. Разрушительная война за «общерусские» столы 30-х гг. XIII в., что затронула земли от Дуная до Донца и Дона и сделала столь легкой задачу Батыя. Смоленские Ростиславичи в ней поучаствовали по полной… и проиграли. В 1228–1240 гг. вперед в неформальном общем зачете среди князей Руси вырываются владимиро-суздальские Юрьевичи. За этот «военный» период на их счету 12 лет княжения на «общерусских» столах, у Ольговичей — 8, Ростиславичей — 7, Изяславичей —4,5. При этом Ростиславичи сумели в кровавой каше растратить немалое количество людских ресурсов своей земли.

2. Потеря Новгорода. «Теневые» лидеры Юрьевичей — Ярослав Всеволодович и его сын Александр Ярославич Невский — в 30-е и 40-е гг. XIII в. фактически закрепили этот наименее пострадавший от татар стол за правителями Владимиро-Суздальской земли.

3. Литовская угроза. В работе Д. Н. Александрова, Д. М. Володихина «Борьба за Полоцк между Литвой и Русью в XII–XVI вв.» убедительно показано, что между 1239 и 1252 гг. в Полоцке произошло утверждение литовской династии. А значит, целью литовских набегов, что по разрушительности своей, видимо, могли поспорить с татарскими, становится Смоленская земля. И вот в 1258 г. литовцы и полочане предприняли совместный поход в Смоленскую землю и взяли «войщину на щит» [Воскресенская летопись. ПСРЛ. Т. 7. С. 313].

4. Last but not least: роковое стечение обстоятельств.

«[1230] Того же лета бысть мор силен в Смоленсце, сотвориша четыре скуделницы и положиша в дву 16 тысяць, а в третьей 7000, а в четвертой 9000. Се же бысть по два лета» [Московская академическая летопись].

Почти все население Смоленска исчезло в один год.

И вместо бессмысленных комментариев: под 1232 годом Воскресенская летопись сообщает о нападении недавнего смоленского «подручного» — князя Святослава Мстиславича — на Смоленск с полоцким войском. Символично, что и финальную точку в истории независимой Смоленской земли поставила все та же «бледная царица» чума, после официального визита которой в 1387 г. то ли пятеро, то ли десятеро смолян могли лишь запереть ворота переполненного трупами мертвого города.

Вот она, точка бифуркации. 30-е и 40-е гг. XIII столетия, когда банальное стечение обстоятельств и результаты пары сражений вполне могли переписать историю Восточной Европы. Но мир с империей Ростиславичей со столицей в Смоленске, без Великого княжества Литовского и трех братских народов не сложился. Бывает. На рубеже XIII и XIV вв. смоленские князья еще пытались возродить былое величие, они еще сумели получить для себя Брянск и тем самым разрезать Черниговскую землю надвое, добив это славное прошлым княжество. Федор Ростиславич, пользуясь поддержкой Орды, к 1294 г. собрал странную «квазиимперию» из Смоленска, Ярославля, Чернигова, Переяславля, Витебска. Но точка бифуркации была пройдена, и историю уже определяли другие. Об этих других мы и поговорим в следующих главах.

А пока, подводя итоги этого печального раздела, нужно сказать несколько слов об известиях источников, позволяющих пролить свет на самоопределение жителей Смоленской земли в рассматриваемый период. До нас, к сожалению, не дошли собственно смоленские летописи. Однако, опираясь на сообщения летописцев Киева и Северо-Востока, можем заключить, что термин «Русь» и производные от него употреблялся в двояком значении — как обозначение особого народа (синонимом в данном случае может являться словосочетание «язык русский») древнерусского и как обозначения страны — государства (в этом случае синонимом служило словосочетание «Русская земля»). Во вводной главе мы уже обсуждали эволюцию употребления термина «Русь» как обозначение страны в узком и более широком значениях. Совершенно очевидно, что в состав «Руси в широком смысле» наш Смоленск входил: «Придоша Суздалци ратью к Новугороду… а с ними князь Мьстиславъ съ Смолняны и с Рязанци, съ Муромци с Торончаны, с Полочаны, вся земля просто Руская» [Новгородская четвертая летопись под 1169 годом].

По счастью, возможность из первых рук узнать, что думали о себе сами жители Смоленска, все-таки есть. Серия дошедших до нас подтверждений уже упоминавшегося договора Смоленска с Ригой 1229 г. не оставляет сомнений в том, что смольняне — составители договора с русской стороны — не только употребляли по отношению к своей области и ее населению термин «Русь» в его двух основных значениях, но и широко использовали производные от него — «русин», «русские» купцы, «Русская земля»: «Таже правда боуди Роуси в Ризе, на Готьскомь березе… Аще который товар възметь Роусиноу Немчича… Аще къторый Роусин или Немчичь (противитися) въсхочеть сеи правде, да тъ противен Богу и сеи правде» [Список 1229 г. и список XIII ст. после 1274 г. Русско-Ливонские акты. С. 420–445].

2. Долгое завоевание, или «Вся Русь должна принадлежать Литве»

Четыре группы причин, объясняющих поражение смоленского княжеского дома в конкуренции с другими великими домами, не могут полностью описать происхождение того великого кризиса, что охватил к XIII в. всё «семейное дело» Рюриковичей.

Некогда могущественное государственное образование уже как целое со времен Владимира Святославича Святого медленно теряло силу.

Общую причину этого кризиса применительно конкретно к Смоленску отлично сформулировал более ста лет назад П. В. Голубовский в своей блистательной монографии «История Смоленской земли до начала XV столетия»:

«…неудачи были, конечно, подготовлены всей политикой смоленского князя, внимание которого, главным образом, занимали интересы династические».

Здесь всё сказано. Практически во всех землях Руси сформировалось и постоянно воспроизводилось противоречие между интересами государства, концентрированным выражением которого и являлся сакральный род облеченных властью потомков Рюрика, и интересами конкретных земель.

В смоленской истории это выражено особенно четко: местные Ростиславичи использовали ресурсы земли не для округления смоленских владений, но для получения новых и новых столов для представителей своего княжеского дома. Этот постоянный экспорт князей и бояр сдерживал распад собственно Смоленской земли ценой её постепенной деградации.

Отмеченная специфика местной политики ярко отразилась в постоянной борьбе князя со смоленским вечем. Уже Роман Ростиславич, сын основателя династии, «много зле претерпел от смолян»: в 1175 г. смоляне прогоняют его сына Ярополка Романовича, оставленного отцом в городе, в 1185 г. отказываются продолжать поход на Киев. В 1186 г. в конфликте с другим Ростиславичем, Давыдом, пало множество лучших смоленских людей. В 1195 г. Святослав Всеволодович имел тяжбу и со своими родственниками, и со Смоленской землёй [см.: Голубовский П. В. История Смоленской земли до начала XV столетия. С. 114 и далее]. Наконец, уже после ордынского нашествия планы упомянутого выше Федора Ростиславича Черного по созданию огромной «династической» империи из русских городов, пожалованных ханом, были в 1297 г. сорваны именно в Смоленске, его родном городе. Нежелание горожан работать на такие проекты своего князя позволило, видимо, его племяннику Александру Глебовичу «взя лестью княжение Смоленское» [Лавр. лет. С. 500]. Легкий успех Александра Глебовича весьма ярко контрастирует с несколькими случаями неудачных попыток захватить город вопреки воле его жителей. Так, в 1298 г. тот же Федор Ростиславич безуспешно пытается вернуть себе Смоленск. В 1333 г. брянский князь Дмитрий Романович неожиданно предпринимает движение к Смоленску, причем приводит с собою и татарские отряды. Но, несмотря на ханскую помощь, предприятие Дмитрия было неудачно, хотя князья и «бишася много», разорив смоленскую округу [Никон, лет. Ч. III. С. 161; ПСРЛ. Т. 15, вып. 1, стлб. 47]. Наконец, в 1340 г. сам хан Узбек отправил большую татарскую рать под начальством Товлубия против смоленского князя. С татарскими войсками соединились рязанский князь Иван Коротопол, Константин Суздальский, Константин Ростовский, Иван Друцкий, а Иван Данилович, князь Московский, уклонился от личного участия, отправив свою рать под началом воевод. Союзники подошли к Смоленску, пожгли посады, разорили много сел, но города взять не смогли [ПСРЛ. Т. 1, вып. 3, стлб. 531; Никон, лет. Ч. III. С. 170–171; Супрасльс. лет. С. 133]. Удивительный факт на фоне печальной судьбы других русских городов, оказавшихся целью ордынского удара: Смоленск явно примерял доспех «неприступного бастиона» старой Руси.

А между тем, пока Рюриковичи, по большей части, еще продолжали бороться за лучшие столы, а не за укрепление своих земель, на северо-западных границах их владений случилось неизбежное. Литовские князья сформировали ядро своего полиэтничного государства и заключили союз хотя бы со своими элитами. Со времен Гедимина и его сына Ольгерда (первая половина XIV в.) Литва приступает к масштабной экспансии в интересах своих князей и своего общества, и противостоять таким объединенным усилиям князья и земли Руси не могут, да иногда и не хотят. Вопрос литовского завоевания Смоленска становится вопросом времени

Еще в середине XIII столетия, как мы видели, начинаются усиленные вторжения Литвы в западные волости Смоленского княжества. В 1234, 1245 и 1253 гг. происходят набеги на Торопец, что завершается в итоге отторжением северной части Смоленской земли. [Лавр. лет. С. 486; Новгород, первая лет. С. 244; 271, 274]. В 1358 г. Ольгерд Гедиминович Литовский вторгся уже в южную часть смоленских владений, на Посожье, и взял Мстиславль [Никон, лет. Ч. III. С. 213]. Смоленские князья пытались противопоставить этому наступлению когда покорность, когда — союз с Москвой, поднимающимся на Востоке аналогом Литвы, с князьями соседних земель. И в предпоследнем акте драмы в 1386 г. Андрей Ольгердович (да, именно Ольгердович) Полоцкий в союзе со Святославом Ивановичем Смоленским организовали поход против владений Ягайло-Ягеллы, Великого князя Литовского и свежеизбранного польского короля, «и много зла причинили христианам». В этой войне Святослав Иванович, видимо, желал вернуть Мстиславльские, Рославльские и Кричевские земли, принадлежавшие ранее смоленским князьям. Предприняв неудачный поход против Витебска и Орши, он направился к Мстиславлю, 7 мая 1386 г. осадил его и «начал добывать его и бить пороками… а по земле Мстиславской распустил своих воинов, и много крови христианской пролил». Трепетное отношение Рюриковичей к земле, которую они считали своей, налицо. Сюда, к Мстиславлю, и подошли полки Ягайлы. Смоляне потерпели поражение. Святослав был убит, а его дети, Юрий и Глеб, взяты в плен. Победители подошли к Смоленску и посадили Юрия Святославовича князем. Юрий принес Ягайло присягу на верность и признал зависимость от Великого княжества Литовского (ВКЛ) и Польши. Так и написали транслитом:

«My Jurii Swiatoslawicz kniaź welikyi Smolenskyi dajem wiedomo kto koli sju hramotu widił a lubo slyszil s Wolodisławom Bożeju Miłostiju s korolem Polskim, Litowskim i Ruskim… mi z nim za odyn byty, nieostaty mi korola nikotorym wieriemianiem a nikotorum diełom» [Monumenta Medii aevi historica res gestas Poloniae illustrantia, II. Codex epistolaria saeculi decimi quinti. Krakowie, 1876. № VII. P. 7–8].

Связь между Литвой и собственно Городом была специфическим образом укреплена в 1395–1396 гг., когда «брань» и «разность» между братьями Юрием и Глебом Святославичами, а также военная хитрость знаменитого Витовта помогли временно включить город над вольным Днепром в состав Великого княжества, формально связанного с Польшей династической унией. Однако первое завоевание оказалось непрочным и одно лишь появление под Смоленском рязанского князя Олега вместе с «природным» смоленским князем в 1401 г. привело к «мятежу и несогласию» в городе и падению власти ВКЛ. Смоляне отворили ворота для своего прежнего князя Юрия Святославича, чем и продемонстрировали факт существования в городе специфического политического самосознания, не готового пока мириться с подчиненным положением своей земли. В августе 1401-го утвердился в Смоленске Юрий, а осенью того же года Витовт уже стоял с полками под этим городом. И снова в Смоленске — раскол, дошедший до вооруженных столкновений; но противники Литвы в этот раз осилили, перебили многих ее приверженцев, и Витовт, простоявши четыре недели понапрасну, заключил перемирие и отступил. Вот только Смоленск и Рязань не могли устоять перед силой Витовта, и в 1402 г. «Родославъ Олговичь Рязански [сын того самого Олега Ивановича Рязанского] иде ратью на Дебрянескъ и сретоша его князи литовьстш, князь Семенъ Лугвени Олгердовичь, князь Александръ Патрекеевичь Стародубскыи и бысть имъ бои у Любутьска, и побила Литва Рязанцевъ, а князя Родослава изнимаша и приведша его съ нужею къ Витовту».

Итог закономерен: в 1404 г. после двух осад власть ВКЛ в Городе была восстановлена. Примерно тогда же была взята Вязьма, превратившаяся в дальний восточный форпост Витовта. Ну а описания расправ над политическими противниками, что после каждой удачи устраивали в Смоленской земле что Юрий, что Витовт, я опущу из-за их тривиальности [Хроника Быховца; ПСРЛ. Т. 32. С. 73; т. И. С. 163, 186–188; т. 18. С. 150; т. 9. С. 163; т. 16. С. 147].

Смоленск начал постепенно включаться в жизнь нового для себя государства, все более и более активным и целенаправленным становилось его участие в важных для этого мира событиях. Смоленские полки сражались под Грюнвальдом в 1410 г. вместе с полками польской короны и Великого княжества Литовского. Зато в гражданской «войне Свидригайла» Смоленск выступил против Польши с Литвой и был вместе с Витебском и Полоцком разбит в битве под Вилькомиром, где пало «множество… князей, и бояр, и мещан (местичов)» [ПСРЛ. Т. 35. С. 78, 109].

Важно отметить, что в течение этой гражданской войны в ВКЛ 1432–1437 гг. белорусско-литовские летописи весьма четко различают «Русь» и «Литву». Вот характерный пример из Хроники Быховца: «На лето… князь великий Свидригайло, собравшися со князи русскими и з бояры, и со всею силою рускою и пойде ко Литве».

Подобная же фраза есть и в летописи Красинского:

«…тое ж зимы в другой раз князь великый Швитригаило собрал силу великую русскую и пойдешь на Литву, а повоевали литовское земли много множество…» [ПСРЛ. Т. 32. С. 155; ПСРЛ. Т. 35. С. 142].

Не менее четко «этническое» разделение проводится и в польских хрониках Яна Длугоша, Мартина Кромера и Мачея Стрыйковского. М. Стрыйковский, перефразируя Длугоша, пишет, что к 1432 г. литовская шляхта приобрела к Свидригайло стойкую неприязнь по той причине, что он раздавал уряды «руссакам и Москве» [Stryjkowski М. Kronika polska, litewska, zmodzka i wszystkiej Rusi. Warszawa, 1846. Т. II. C. 185]. Длугош утверждает, что «…князь Сигизмунд получил под свою власть все замки литовские, как-то: Вильно, Троки, Гродно. Земли же русские, Смоленск, Витебск, князю Свидригайло остались верны» [Długosz J. Dziela wszystkie. Kraków, 1869. Т. V. С. 444].

Описывая ситуацию, создавшуюся после поражения Свидригайло при Ошмянах, Длугош отмечает, что этот мятежный князь бежал на Русь, где был принят русскими, «…а более всего смоленчанами, с которыми он потом воевал в Литве. Поэтому также руссаки полочане и киевляне приняли его князем». Таким образом, нужно вслед за Охманьским, Володихиным и многими иными авторами отнести Вильно, Троки, Новгородок, Слоним, Волковыск, Гродно, Браслав, Минск в первой половине XV в. к «Литве», а Смоленск вместе с Витебском, Полоцком, Киевом и другими городами по Двине и Днепру — к «Руси».

А в 1440 г. Смоленск в очередной раз показал свой характер, когда после убийства короля и великого князя Сигизмунда «на святой неделе в среду вздумали смолъняне, черные люди, кузнецы, кожемяки, сапожники, мясники, котельники Андрея [наместника королевского] силой выгнать из города и нарушить присягу».

После жестоких столкновений между смоленским боярством и черным людом победители пригласили в Город на княжение Юрия из Мстиславля. Первая попытка войск нового короля и великого князя — Казимира — взять Смоленск в конце этого года была безуспешной. Только вторичный поход, на этот раз уже с личным участием самого короля и великого князя, привел к капитуляции города и бегству Юрия Мстиславского в Москву.

Подводя промежуточные итоги, можно заключить, что Смоленская земля стала де-факто последним серьезным приобретением ВКЛ на Востоке; завоевание и подчинение Смоленска осуществлялось железом и кровью и требовало от Литвы серьезного напряжения сил; в то же время город не выглядел оккупированной и эксплуатируемой колонией и даже в ходе жестких политических столкновений с Литвой и Польшей находились в его стенах люди, связанные с ВКЛ и верные ему.

Поражение в гражданской войне и подавление восстания 1440 г. не стало катастрофой: Смоленщина сохранила вполне достойное положение в Великом княжестве и имела неплохие условия для дальнейшего существования в его государственном организме.

3. Примирение и первая героическая оборона Смоленска

И приговорил государь, что ему идти к Смоленску в третие.

Ведь были методы укрепления связей Смоленска с ВКЛ и Польшей и помимо победоносных походов и грома осадных пушек. Первый привилей Смоленску был выдан еще Витовтом после второго завоевания города, в 1404 г. Второй привилей, привилей Казимира Ягеллончика, стал, видимо, результатом восстания 1440–1442 гг. [см.: Бугославский Г. Смоленская земля в литовский период; Ясинский М. Н. Уставные грамоты литовско-русское государства]. Содержание этих пропавших документов может быть восстановлено по привилею Александра 1505 г. [Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографической комиссией (АЗР), т. 1, № 213]. И важнейшим итогом упорной борьбы смолян за свои права и привилегии стало уравнение в правах князей, бояр и панов смоленских с князьями, боярами и панами литовскими. По-своему важны были и гарантия права завещания, и ряд серьезных привилегий экономического характера вроде освобождения от тамги и обязательства короля не держать в Смоленске корчмы.

Свою роль сыграло и некоторое уменьшение накала религиозной борьбы в ВКЛ и, в частности, в Смоленске. Да, по знаменитой Городельской унии шляхте «земель литовских» даровался ряд привилегий, которыми, как это не раз было подчеркнуто, могут пользоваться только «…почитатели христианской религии, Римской церкви подвластные, не схизматики или другие неверующие» [Социально-политическая борьба народных масс Белоруссии. Мн., 1988. С. 22]. Однако к середине XV в. стало очевидным, что масштабных притеснений своих православных подданных на восточных границах ВКЛ вести или не может, или не желает, и М. Меховский в трактате «О двух Сарматиях» спокойно констатировал, что «…в Полоцке, Смоленске и затем к югу за Киев все… держатся греческого обряда и подчиняются патриарху Константинопольскому» [Меховский М. Трактат о двух Сарматиях. М.-Л., 1936. С. 109].

А сам Смоленск в упомянутом выше привилее Казимира Ягеллончика получил гарантии неприкосновенности церковного имущества и обещание «…християнства греческого закону не рушити, налоги им на веру не чинити» [АЗР. Т. 1. С. 360].

Умиротворение Смоленска невероятно пригодилось правителям ВКЛ в грядущих потрясениях. Действительно, некогда могучее и опасное для соседей государство, достигнув, казалось бы, вершины могущества, вдруг начало забывать о таких мелочах, как выполнение договоров и защита подданных. И этим воспользовалось Великое княжество Московское, где ветвь Рюриковичей по примеру Литвы заключила союз с местной элитой и приступила к расширению своей земли вместо поиска новых столов.

Новгород Великий в 1470–1471 г. принял себе князя из рук Казимира и заключил с последним договор, обещав принять у себя королевского наместника и выплачивать дань в обмен на защиту [Янин В. Л. Новгородские акты XII–XV вв. С. 187; Грамоты Новгорода и Пскова, № 77. С. 129; ПСРЛ. Т. 39. С. 148, 155]. Король Польский и великий князь Литовский не мог не понимать, что создаёт для своего московского коллеги casus belli, пройти мимо которого нельзя. Но Казимир так и не предпринял никаких реальных действий во исполнение своих обязательств сюзерена. Эта история повторилась и в 1480 г., когда войска ВКЛ не пришли на помощь ни к мятежным братьям московского князя, ни к хану Большой Орды Ахмату, ни к вассалам ВКЛ в землях по верховьям Оки, когда отступающий от Угры Ахмат «…побеже… по королевой державе, воюя его землю за измену» [ПСРЛ. Т. 25. С. 328]. Не помог Казимир Ягеллончик и старому союзнику ВКЛ — Тверской земле в 1485 г. И наконец, судьба разоренного крымским ханом Менгли-Гиреем Киева неприятно контрастировала с благополучием городов восточного соседа.

Парад отступлений логично перерос в «странную войну» 1492–1494 гг., когда переход к Москве многих из относительно самостийных новосильских князей (Белевских, Одоевских, Воротынских) закончился наступлением сильных московских отрядов на принадлежащие уже непосредственно великому князю Литовскому Вязьму, Любутск, Мценск, Мезецк, Мосальск. И главной ударной силой ВКЛ в этой войне стали смоляне. Именно «смоленский воевода князя великого Литовского… пан Юрий Глебович… прииде под грады под Сернееск да Мезеческ с силою многою» и отбил эти господарские городки [ПСРЛ. Т. 28. С. 322–323]. И именно смоляне упорно оборонялись в верховских городках во время большого наступления русских войск:

после второго взятия Мезецка московские воеводы «…изымаша во граде Кривца, околничего смоленского, и иных многих князей, панов литовских и смолнян»;

в Серпейске «изымаша во граде Ивана Феодорова сына Плюскова, смолянина, и иных многих князей, панов, и литвы, и смолян двора великого князя Александра Литовскаго» [ПСРЛ т. 24. С. 210]

Мы видим, что смоленское боярство к концу XV в. выступало как сила, вполне лояльная ВКЛ, как главный защитник интересов государства на его восточных границах. Приближалось время испытаний для города в целом: война 1500–1503 гг. была, по сути дела, растянувшейся на несколько лет военной катастрофой Великого княжества Литовского. И после падения Торопца, Белой, Мосальска, Брянска, Стародуба, Трубчевска, Новгород-Северского, Путивля, Любеча, Гомеля, Чернигова Смоленск превратился в главную крепость ВКЛ на Востоке и точку приложения всех основных военных усилий формирующейся России. Александр, великий князь Литовский и король Польский, поспешил принять меры для укрепления этой крепости: 16 августа 1502 г. смоленские мещане по своему челобитью получили льготную грамоту с освобождением на шесть лет от уплаты серебщины и ордынщины [АЗР. Т. 1, № 199. С. 347]. И началось.

В 1502 г., осенью, Дмитрий Иванович, сын великого князя Московского, «землю Литовскую повоева и поплени, а града Смоленска не взял, понеже крепок бе» [ПСРЛ. Т. 28. С. 336]. Источники с другой стороны фронта добавляют, что «москвичи… город Смоленск, мало не весь пушками обложивши, и день и ночь беспрестанно его добывали… невымовыя штурмы на него чинили» [ПСРЛ. Т. 32. С. 168].

Очень характерны действия Александра Литовского в течение всей этой осады. Еще 9 июня король получил из Смоленска известие о приближении к городу «русских князей». В августе в Минске король Польский и великий князь Литовский узнал о движении основных сил противника к Смоленску, об акциях против Полоцка и Витебска.

К Александру приходили жители Смоленска с плачем и мольбой о защите от врага, он радуется известиям об отваге смолян в обороне. И наконец, получает известие, что 17 сентября, когда для «великой рати» Дмитрия Ивановича «корму не стало, не на чем было стояти и города достовати», русские отступили от Смоленска. Возможно, на решение русских об отступлении повлияло и движение войск ВКЛ к Орше, но мужественная оборона на стенах Смоленска, без сомнений, определила итог этой компании [Acta Alexandrakrola polskiegi… Krakow, 1927, № 80. P. 100, 124, 128; РИО, т. 41. С. 439, 461; Хроника Быховца. ПСРЛ. Т. 37. С. 173].

Дальше — больше. В 1507 г. Смоленск еще легко отделался. Зато: «[1512] великий князь [Василий III Московский и всея Руси]… воевал осень и зиму до великих заговен, а землю пустошил всю, города же… не взял» [ПСРЛ. Т. 4, ч. 1. С. 538]. 140 пушек под стенами Смоленска и яростные штурмы не помогли.

«[1513] обступиша град [русские] и стрельницу Крыношевскую розбиша… и града Смоленска людям великие скорби нанесе» [Иоасафовская летопись. М., 1957. С. 194].

«[1513] добрые люди в крепости рыцарски оборонялись, терпели большую нужду от врагов, а также голод… решившись все-таки скорее съесть друг друга, чем сдаться» [Wapovski В. Kroniki… Krakow. 1874. P. 115].

И наконец:

«[1514] Пришел князь великий сам и с своими братьями под город Смоленск с многими силами и с великим нарядом пушечным. И пушки и пищали большие около града поставив, повелел бить град со всех сторон и приступы великие чинить без отдыха; и огненными пушками в град бить, так что от пушечного и пищального и людского кричания и вопля, также и от градских людей супротивного боя пушек и пищалей земля колебалась, и друг друга не видели, и весь град в пламени и в дыму, казалось, вздымался. И страх великий напал на горожан, и начали из града кричать, чтобы великий государь пожаловал, меч свой унял, а бою велел перестать, а они хотят государю бить челом и град сдать» [ПСРЛ. Т. 37. С. 100].

Без деблокирующей армии не мог тут помочь и очередной привилей, выданный теперь уже Сигизмундом I Смоленску, где прямо подчеркивалась роль смолян в обороне восточных границ ВКЛ [см.: Кром М. Неизвестный привилей Сигизмунда I Смоленску (1513 год) // От Древней Руси к России нового времени: Сб. ст. к 70-летию А. Л. Хорошкевич. М., 2003. С. 133–139]. Ничем не мог помочь ВКЛ и авторитет смоленского владыки Варсонофия, заклинавшего жителей «защищать крепость до последнего» [Acta Tomiciana, Posnanie, III, № 80. P. 70].

И снова подведем промежуточный итог: смоленская элита в войнах конца XV — первой четверти XVI в. деятельно и отважно сражалась за своего сюзерена, за великого князя Литовского и короля польского против превосходящих сил противника. А героическая оборона Смоленска в четырех компаниях помогла ВКЛ пережить весьма тяжелый период своей истории, когда под натиском стремительно расширяющейся Москвы его великие князья часто демонстрировали растерянность и неспособность к быстрым и решительным ответам на вызовы времени. Стены Города приняли на себя самый тяжелый, самый яростный натиск, и после 1514 г. давление на ВКЛ с Востока начало временно слабеть.

4. Вторая героическая оборона Смоленска

Аще бы таких крепкостоятельных градов в Росписком государстве хотя и немного было, никако же бы тем нашим врагам и злым волкам было в нашу землю входно.

Без малого сто лет прошло — и все перевернулось. 16 сентября 1609 г. передовые отряды, возглавляемые литовским канцлером Л. Сапегой, подошли к Смоленску, через три дня к ним присоединились главные силы под командованием короля Сигизмунда III Вазы, которые 21 сентября и начали осаду города. Снова смоляне пытаются удержать расползающуюся границу (и даже очищают Дорогобуж от тушинцев), снова под стены подходит сильный враг, снова деблокирующей армии нет, снова судьба страны зависит от стойкости гарнизона и жителей Города.

Я не буду здесь пересказывать все обстоятельства почти 20-месячной героической обороны Смоленска русскими, не буду рассказывать о ночном штурме 25 сентября 1609 г., о минной войне, о коротких жестоких схватках в подземных галереях, о применении химического оружия, о штурмах 11 августа и 21 ноября 1610 г. Не буду особо распространяться и о феерической истории, украденной Питером Джексоном для сцены взятия какой-то роханской крепости, в которой «Новодворский, кавалер Мальтийский» пробирался в смоленскую клоаку с мешком пороха. Скажу лишь о главном: на этот раз смоляне на стенах своего города спасли уже Россию, что признавали и признают абсолютно все, включая и неизвестного нам автора «Новой повести о преславном Российском царстве», агитационно-пропагандистского патриотического документа начала 1611 г., процитированного в эпиграфе к настоящему разделу.

И интересней всего понять, как и отчего произошла такая удивительная метаморфоза с городом-героем этого опуса. Для этого придется вернуться в конец прошлого раздела, в 1514 г., когда победоносные войска Василия III присоединили Смоленск к России. Честно признаюсь, я не симпатизирую этому великому князю, но вот смоленская победа была им оформлена красиво. Государь сумел сразу сделать сильный ход, дав волю сидевшим в осаде служилым людям: «И которые похотели служите великому князю, и тем князь великий велел дать жалование по 2 рубля денег да по сукну по лунскому и к Москве их отпустил. А которые не похотели служить, а тем давал по рублю и к королю отпустил» [ПСРЛ. Т. 37. С. 101].

Многие из наиболее верных людей «литовской партии» воспользовались предоставленной возможностью, что подтверждается списком розданных смоленским боярам в ВКЛ хлебокормлений в 1514 г. Выехали представители виднейших боярских фамилий: Плюсковы, Ходыкины, Кривцовы (вспомните имена пленников, взятых в 1493 г. московскими войсками в верховских городках!) [Литовская Метрика, кн. 7. С. 1171–1174]. Но многие предпочли остаться, особенно с учетом того, что Василий III «не повеле у них… тех поместий отимати, повеле им по прежнему владети, кто чем владеет» [Повесть о победах Московского государства. С. 28]. На московской службе остались представители Басиных, Жабиных, Кривцовых, Плюсковых, Пивовых… Всего, как показано в замечательной работе М. М. Крома «Меж Русью и Литвой», из списка родов, упоминающихся в Литовской Метрике, в реестре князей, бояр и слуг смоленских в 1480-х более тридцати фамилий оказалось в списках Дворцовой тетради, то есть было причислено в XVI в. к верхушке служилого сословия Московского Царства.

Для успокоения оставшихся горожан государь по примеру великих князей Литовских выдал по их челобитью жалованную грамоту, копировавшую основные статьи прежних смоленских привилеев, отменил некоторые налоги. Особо было подчеркнуто, что государь собирается свой город Смоленск «держати о всем по тому, как их держал великий князь Витофт и иные государеве, и Александр король и Жигимонт» [СГГД. Ч. 1, № 148. С. 412]. К сожалению, «быстрая» измена владыки Варсонофия, раскрытая наместником князем В. В. Шуйским, испортила очередной интереснейший эксперимент по развитию городского самоуправления в Московском Царстве [ПСРЛ. Т. 6. С. 256; т. 8. С. 258]. Василий III счел себя относительно свободным от обязательств перед заговорщиками и «заговорщиками» и применил опробованные методы «нациестроительства»: «Бояром смоленским поместья подав на Москве, а москвичом в Смоленске поместья подавав» [ПСРЛ. Т. 35. С. 235]; «которым людем велел бытии на Москву, и государь… тех пожаловал, дворы им на Москве и лавки велел подавати» [Сборник Русского Исторического Общества. Т. 35. С. 682].

И действительно, к 50-м гг. XVI в. (по великолепным таблицам все того же М. М. Крома) из числа известных смоленских бояр Пивовы оказались в Ярославле, Плюсковы — в Медыни, Жабины — в Можайске, Полтевы — в Ярославле и Владимире. Хотя менее заметные Вошкины, Ходневы, Шестаковы и прочие и во второй половине XVI в. числились по Смоленску под именем «земцев».

Результатом этой довольно умеренной политики Москвы стало то, что после серии «пэрэтрахиваний» служилого сословия Смоленской земли Город встретил в 1609 г. армию польского короля как серьезная и достаточно монолитная сила, готовая вынести тяжелейшие испытания для своей новой Родины.

Комментарии очевидцев наглядно демонстрируют нам позицию смолян в 1609 г., органично дополнившую силу возведенных уже под властью Московского Царства грандиозных городских укреплений.

«Жители Смоленска повесили Москвитянина, посланного к ним от наших для сообщения им известия, и что сам Король находится в походе с сильным войском». «Москвитяне ежедневно захватывают немало наших, особенно из тех, которые ездят за съестными припасами, и это не удивительно, потому что они выезжают в неприятельской земле точно так же беспечно, как будто в собственном своем доме» [Самуил Бельский. Дневник 1609 года].

«… по прибытии нашем под Смоленск, их тотчас стало убывать во множестве от болезни, начинавшейся в ногах и распространявшейся потом по всему телу. Столь ужасной и частой смерти Москвитян, умиравших по несколько сот ежедневно, причиной был не столько недостаток в продовольствии, как особенно бывшая между ними какая-то язва, не вредившая нам нисколько».

И вот после решающего штурма «огонь достигнул до запасов пороха (коего достаточно было бы на несколько лет), который произвел чрезвычайное действие: взорвана была половина огромной церкви (при которой имел свое пребывание архиепископ); с собравшимися в нее людьми, которых неизвестно даже куда девались разбросанные остатки и как бы с дымом улетали. Когда огонь распространился, многие из Москвитян, подобно как и в Москве добровольно бросились в пламя за православную, говорили они, веру. Сам Шеин, запершись в одной из башен, с которой как сказано, стреляя в Немцев, так раздражил их, убив более десяти, что они непременно хотели брать его приступом; однако не легко бы пришлось им это, ибо Шеин уже решился было погибнуть, но находившееся при нем старались отвратить его от этого намерения» [Станислав Жолкевский, польный коронный гетман. Начало и успех войны Московской…].

Героическое и трагическое смоленское «осадное сидение» подарило нам странную и непонятную историческую развилку. Как известно, 17 июля 1610 г. несчастливый избранный царь Василий Шуйский был свергнут с престола и в скором времени насильно пострижен в монахи. Разосланная вслед за этим но Руси окружная грамота сообщила о том, что власть в Москве взяли бояре во главе с князем Ф. И. Мстиславским, и обрисовала в общих чертах ужасную картину гражданской войны и иностранной оккупации: «…ныне польской и литовской король под Смоленским, а гетман Жолкевский с польскими и с литовскими людьми стоит в Можайску, а иные литовские люди и русские воры пришли с вором (Лжедмитрием II) под Москву и стали в Коломенском; и хотят государьством Московским завладети, и православную крестьянскую веру разорити, а свою латынскую веру учинити» [СГГД. М., 1819. Т. 2. № 197, 198; ААЭ. СПб., 1836. Т. 2, № 162].

Эта пришедшая к власти Семибоярщина, недолгое правление которой принято считать апофеозом «предательской политики крупного боярства», предприняла оригинальную попытку найти простой выход из сложившейся катастрофической ситуации — бояре вернулись к идее предложить московский престол королевичу Владиславу, сыну польского короля Сигизмунда. Авторы этого решения явно знали о том, как сам Сигизмунд Ваза, король польский и великий князь Литовский с 1587 г., а с 1592-го еще и король Швеции, готов и вендов, потерял свою наследственную шведскую корону. И Семибоярщина определенно рассчитывала повторить «ход конем», исполненный шведским риксдагом, и превратить представителя династии Ваза в нормального и управляемого русского царя. А смоленское упорство и связанные с ним огромные военные расходы Речи Посполитой дали Семибоярщине шанс. В итоге заверенный польным коронным гетманом Жолкевским вариант присяги Владиславу вполне отвечал московским планам:

«По благословению и по совету святейшаго Ермогена патриарха Московскаго и всея Русии…: Великий государь Жигимонт король пожалует, даст на Владимерское и на Московское и на все великия государства Российскаго царствия сына своего королевича Владислава Жигимонтовича… И государю королевичу Владиславу Жигимонтовичу, колико государь придет в царствующий град Москву, венчатись на Владимерское и на Московское государство и на все великия и славныя государства Российскаго царствия царским венцем и диадимою от святейшаго Ермогена патриарха Московскаго и всея Русии и ото всего освященнаго собору греческия веры по прежнему чину и достоянию, как прежние великие государи цари Московские венчались… А будучи государю королевичу Владиславу Жигимонтовичу на Российском государстве, церкви Божия на Москве и по всем городам и по селам в Московском государстве и во всем Российском царствии чтити и украшати во всем по прежнему обычаю и от разоренья ото всякаго оберегати… И римския веры и иных розных вер костелов и всяких иных вер молебных храмов в Московском государстве и по городам и по селам нигде не ставити… И в духовныя во всякия святительския дела не вступатися. И иных вер, опричь греческия веры, в духовной чин не поставляти… Боярам, и окольничим, и дворянам, и дьякам думным, и чашникам, и стольникам, и стряпчим, и дьякам, и приказным всяким людем во всех приказех у всяких государственных у земских расправных дел, и по городам воеводам, и дьякам, и всяким приказным людем, и всяким чинам быти по прежнему, как повелось в Московском государстве при прежних великих государех… А польским и литовским людем на Москве ни у каких у земских расправных дел, и по городам в воеводах и в приказных людех не быти, и в наместничество и в староство городов польским и литовским людем не давати… А про Смоленск гетману бита челом и отписати к великому государю Жигимонту королю, чтоб король по Смоленску бита не велел и тесноты б городу никакия учинити не велел…» [СГТД. М., 1819. Т. 2. № 199, 200]. Филарет Романов, «тушинский патриарх» и один из лидеров Семибоярщины не зря под стенами все того же Смоленска упорно и яростно держался в ходе всех переговоров с Сигизмундом именно за такой вариант «призвания» Владислава.

Альтернатива с царем Владиславом не была невозможной. Да, заявленные требования московских бояр не соответствовали реальному соотношению сил России и Речи Посполитой после клушинского триумфа Жолкевского. Зато для Сигизмунда и Владислава, не слишком прочно укорененных в той же Польше (польская корона тому же Владиславу до избрания гарантирована не была), этот договор был заманчивой возможностью обеспечить свою семью восточноевропейскими коронами и вернуть «мятежную» Швецию. Разрушили эту возможность «жадность» и «католический фанатизм» польского короля — осада Смоленска продолжилась, польские войска не ушли из России, королевич не выехал в Москву. Возможно, что это и к лучшему. При таком раскладе, все же уж очень похожем со стороны на капитуляцию, Россия могла бы стать полем боя для двух соперничающих ветвей Ваз. И кстати, возможно, что при закреплении Владислава в Москве Новгород заняли бы шведы — была такая идея. А выяснять «кто кого сборет» — слон или кит, Густав-Адольф или Концепольский, лучше с безопасного расстояния, а не в качестве пушечного мяса по обе стороны фронта.

В нашей истории Смоленск стал не местом заключения мира, а началом нового этапа войны. Город не просто в критический момент отечественной истории приковал к своим стенам основные силы вторжения. Новое смоленское дворянство сыграло свою ключевую роль и в успехе наступательных действий знаменитого Второго ополчения. Подготовительный период в истории этого нижегородского ополчения, начало которого совпадает со знаменитой речью-призывом Кузьмы Минина к землякам (сентябрь 1611 г.), закончился в ноябре 1611 г. К этому времени был начат сбор денежных средств с населения, подтвержденный приговором «всего града за руками», было избрано руководство ополчения («стольник и воевода» князь Д. М. Пожарский, «выборный от всей земли человек» К. Минин, к этому времени сложивший с себя обязанности нижегородского земского старосты, второй воевода И. И. Биркин, дьяк В. Юдин). Но главное — тогда же пришли в Нижний Новгород отряды служилых людей из захваченных поляками Смоленска, Дорогобужа и Вязьмы, которые вместе с нижегородскими стрельцами и служилыми людьми составили костяк нового земского ополчения. У иногородних купцов был произведен заем, давший ополченской казне 5206 рублей.

На втором этапе формирования ополчения в ноябре 1611 — феврале 1612 г. в Нижнем Новгороде провели верстание служилых людей, присоединившихся к земской рати. Разделенные воеводами на несколько статей, они получили денежное жалованье соответственно 50, 45 и 40 рублей. К февралю 1612 г. в Нижнем Новгороде создан был свой войсковой «Совет всей земли». Закончился второй этап организации нового ополчения в феврале 1612 г. после получения известия о занятии Ярославля казачьими отрядами, посланными на север Заруцким. Немедленно на Верхнюю Волгу выступили передовые нижегородские отряды. 5–10 марта 1612 г. к Ярославлю вышли основные силы земской рати. Нижегородская «купеческая» основательная организация и смоленская служилая кованая сила отправились спасать Россию.

5. Развязка, или «Крикнул орел белый славный, идёт царь православный»

Оставшиеся в 1610 г. в живых смоляне оказались в государстве, заметно отличающемся от ВКЛ 1514 г. Люблинская уния 1569 г. дала жизнь новому государству — Rzeczpospolita, РП, конфедерации в составе Короны польской и собственно Великого княжества Литовского. Причем доминирующей политической силой в составе конфедерации стала именно Корона, «поставлявшая» в Сейм 225–248 депутатов (из них 112–121 — сенаторы) против 71–88 (25–35) депутатов от ВКЛ [Rachuba. Wielkie Ksiestwo Litewskie w systemie parlamentarnym Rzeczypospolitej. P. 41, 169–171]. Этот факт вызывал постоянные столкновения между знатью Короны и Княжества, доходившие до того, что в 1616 г. широко известный в узких кругах литвофилов Януш Радзивилл в присутствии сенаторов обещал выбрасывать поляков из окон [Kotlubaj. Zycie Janusza Radziwilla. P. 49]. Ну а Смоленск даже в ВКЛ оказался на вторых ролях, так и не получив самоуправления по магдебургскому праву.

По мнению Алеся Белого, достаточно резкие отличия «Литвы» от «Руси», которые я отмечал во втором разделе, не слишком смущали власти ВКЛ вплоть до начала Ливонской войны. Острая угроза утраты Руси — то есть городов по Двине и Днепру — в пользу Московского государства заставила правительство ВКЛ, а затем Речи Посполитой отказаться от политики соблюдения русской «старины» и перейти к динамичному распространению литовских принципов устройства общества на всю территорию ВКЛ.

Началось распространение частного землевладения, старинные волости в значительной мере подверглись разрушению, причем подавляющее большинство частных земельных владений получало привилегированное сословие — «политический народ Литвы», шляхта католического вероисповедания. В этом смысле можно говорить, что всё ВКЛ к концу существования государства стало «Литвой» (хотя смысл этого понятия претерпел существенное изменение по сравнению с XIII–XVI вв.), основным выражением чего стало поглощение «политическим народом Литвы» православной русинской шляхты, не выдвинувшей никакой альтернативной программы, кроме рефлекторного сохранения «старины» [Белы Алесь. Як разьмежаваць Літву ад Pycі? ARCHE Пачатак, 2007, № 10].

Ушла в прошлое где-то после Брестской унии 1594 г. и былая веротерпимость ВКЛ. Новую метлу смоляне почувствовали быстро и в полном объеме: с 1623 г. на территории смоленского палатината (включавшего, кроме собственно Города, еще и Дорогобуж, Белую, Стародуб и Почеп) было разрешено строить лишь католические и униатские храмы. Легализация Православия в 1632 г. не коснулась Смоленска, оставшегося под управлением униатского архиепископа, что приводило к столкновениям на религиозной почве и бегству православных через фаницу [Floria В. Uniina Tserkva na Smolenshchyni v 20–30 rokiv XVII stolittia. Kovcheh. Naukovy zbirnyik iz tserkovnoi istorii, 2000. № 2, Lviv. P. 85–98].

Поэтому нет ничего удивительного в том, что первый этап Смоленской войны 1632–1633 гг., выпавший на период «бескрулевья» в РП после смерти Сигизмунда III Вазы, завершился довольно серьезным успехом России. Несмотря на сорванные (из-за набега крымского хана Джанибек-Гирея и организационной неразберихи) планы стратегического развертывания, в октябре — декабре 1632 г. русскими войсками были заняты Кричев, Серпейск, Дорогобуж, Белая, Рославль, Трубчевск, Стародуб, Почеп, Новгород-Северский, Батурин, Невель, Себеж, Красный и некоторые другие города. На фоне безуспешных осад начала XVI в. — серьезный успех.

Однако под Смоленском этот успех превратился в провал. Разбирая ход очередной (на этот раз восьмимесячной) эпопеи, нужно отметить, что в данном случае ключевую роль в развитии событий сыграла слабая активность осаждающих, обступивших город 17 сентября 1632 г.: лишь в ночь на Рождество Христово русские «стали в первый раз пробовать счастья»; только в марте 1633 г. из Москвы доставили осадную артиллерию и начали бомбардировку города (зато после этого, согласно запискам находившегося в осажденном городе иезуита Яна Велевицкого, «в продолжение одного дня было бросаемо в крепость около 3500 неприятельских бомб»); регулярно случались перебои с подвозом припасов и «зелья»-пороха. Однако сказанное не означает, что есть основания подозревать смолян в ненадлежащем исполнении своей присяги: записки упомянутого Велевицкого, донесения Шеина, материалы расследования по его делу [ААЭ. Т. 3, № 251. С. 382] никаких оснований для этого не дают. Твердая оборона стала традицией Смоленска, и на этот раз неблокирующая армия новоизбранного короля Владислава успела сказать своё веское слово.

В 1654 г. ожидать подхода королевской армии было трудно. Вооруженные силы Короны были заняты войной с Хмельницким, и наступающим «за неправды и клятвопреступления… польского короля» на широком фронте армиям Алексея I Тишайшего (ха!) противостояли лишь войска собственно ВКЛ.

На этот раз наступление русских было организовано заметно лучше, осадная артиллерия не отставала в пути на долгие месяцы, а полтора десятка полков «нового строя» представляли собой уже определенную силу.

И снова, как и в войну 1632–1633 гг. окрестности Смоленска не оказали серьезного сопротивления наступающим русским армиям. Как только «…Вязьмичи, охочие люди дворцовых сел, подошли к Дорогобужу, Дорогобужский наместник и Шляхта, Польские и Литовские люди, убоясь, побежали в Смоленск, а Дорогобужские посадские люди добили государю челом и город Дорогобуж сдали без боя и без промысла» [Дворцовые разряды, т. III].

Очень скоро московскому государю «добили челом» Рославль и Белая, прикрывающие южный и северный «фланги» Смоленска. Наконец, «месяца июня в 28 день пришел Государь под Смоленск на стан на Богданову околицу», а 29 июня Алексей Михайлович получил известие о том, что командующий Северной армией Шереметев после небольшого боя в предместьях взял Полоцк, одну из крупнейших крепостей на восточной границе ВКЛ. А после взятия Мстиславля и Орши, после поражения уже упомянутого Януша Радзивилла под Шепелевичами, после того, как «могилевцы всех чинов люди встречали честно, со святыми иконами и пустили в город» русские войска, — после всего этого Смоленск оказался в глубоком русском тылу.

При этом и в самом Смоленске не все было ладно, о чем свидетельствуют замечательные документы: 1) инвентарь города Смоленска и Смоленского воеводства 1654 г.; 2) список лиц, осажденных царем Алексеем Михайловичем в Смоленске; 3) сеймовый декрет 1658 г. по обвинению смоленского воеводы Филиппа Обуховича в сдаче Смоленска московским войскам [Археогр. сб. док. отн. к истории Сев. — Зап. Руси. Т. XIV. Вильно, 1904]. Сын смоленского воеводы, пытаясь очистить имя своего отца от несправедливых обвинений, указывал на то, что крепость сильно пострадала во время осады ее Сигизмундом в 1609–1611 и Шейным в 1633–1634 гг., из 38 башен в целости осталось 10 и даже на Королевском дворе «сгнили въездные ворота во двор, который не имел уже никакой ограды». В довершение всех бед выдачи жалованья на пехоту не было в течение 16 лет, не хватало пороха, а некоторые представители новой смоленской шляхты, включая хорунжего смоленского Яна Храповицкого, просто сбежали из города, для защиты которого они получали доходы со своих поместий. Тем большего уважения достойны люди, в совершенно безнадежной ситуации принявшие решение обороняться. Это и сам Филипп Обухович, и полковник Корф, и смоленский подсудок Станислав Униховский, и земский писарь Александр Парчевский, и Ян Вильгельм Рачинский с Козаривова, и Захарий Парега из Присмары, и Самуил Бакановский из Баканова, и инженер Боноллиг, и многие другие польские шляхтичи, получившие владения на Смоленщине.

Эти люди поддержали местную традицию разных поколений и разных народов, стали стержнем очередной героической обороны Смоленска во время штурма 15–16 августа. В этот день, по словам царственного наблюдателя, «…наши ратные люди зело храбро приступали и на башню, и на стену взошли, и бой был великий; и по грехам, под башню Польские люди подкатили порох, и наши ратные люди сошли со стен многие, а иных порохом опалило; Литовских людей убито больше двухсот человек, а наших ратных людей убито с триста человек да ранено с тысячу».

Сын Обуховича добавляет к кратким описаниям царя и разрядов яркие картины тяжелого, яростного боя, когда даже мещане смоленские и их жены крепко бились, поливая осаждающих кипятком, сбрасывая на врагов камни и даже ульи с пчелами. Однако даже после отбитого штурма надежды уже не было. Да к тому же играла свою роль разумная умеренность московского правителя, выдавшего в ходе завязавшихся после штурма переговоров по перемирию для уборки трупов любопытную грамоту:

«…пожаловали есьми города Смоленска судью Галимонта и шляхту, и мещан, и казаков, и пушкарей, и пехоту, которые били челом нам на вечную службу и веру дали и видели наши Царские пресветлые очи, велели их ведать и оберегать от всяких обид и расправу меж ими чинить судье Галимонту… Также мы, Великий Государь, пожаловал есьми его, судью Галимонта и шляхту, прежними их маетностями велел им владеть по прежнему. А как мы, Великий Государь, за милостью Божьею войдем в город Смоленск, пожалуем и велим им дать каждому особно их маетности, и с нашей Царского Величества жалованной грамоты по их привилегиям, кто чем владел, а мещан, и казаков та пушкарей, за которыми земли потомуж жалуем, велим дать ваши жалованные грамоты; а пехоту мы Великий Государь пожалуем нашим Царского Величества жалованьем» [Мурзакевич. История г. Смоленск. Изд. 1903 г. С. 34, № 11].

Закончилось все тем, что смоляне «собрались огромной толпой к дому воеводы, силою взяли оттуда его знамя, отворили городские ворота, пошли к царю в лагерь, присягнули ему на подданство, и впустили в город несколько тысяч Московского войска, не дождавшись даже того срока, который был назначен им самой Москвой». Снова люди, пожелавшие сохранить верность присяге королям РП, были отпущены в Литву, и снова немалое количество представителей смоленской элиты пожелало остаться: «подкоморий Смоленский, князь Самуил Друцкой-Соколинский, королевский секретарь Ян Кременевский; городской судья Голимонт; будовничий Якуб Ульнер; ротмистры — Денисович, Станкевич, Бака, Воронец… и всякие служилые люди мало не все; также и пушкари, и Смоленские казаки, и мещане все осталися в Смоленску» [Сапунов. Витебская старина. IV. С. 37–38]. Снова разумная умеренность после победы позволила России удержать за собой Смоленск даже и после катастроф 1659–1660-го.

На этом история завершила (на время?) долгое путешествие Смоленска. На этом прекратилась (на время!) история героических смоленских «сидений».

А я могу лишь повторить основные выводы, что смогло нам дать обсуждение истории этнического самосознания Смоленской земли в контексте её политической истории:

1) Уже к XIII в. жители Смоленской земли считали свою родину частью «Русской земли», а себя — русинами.

2) Противоречия между интересами олицетворявшего государство рода Рюриковичей и интересами отдельных земель привели к краху Киевскую Русь. Согласованные действия княжеской династии и элит территориального «ядра» привели к успеху государства Гедиминовичей и Даниловичей, превратившихся со временем в Великое княжество Литовское и Россию.

3) На примере взаимоотношений Смоленска и ВКЛ можно увидеть, как разумная политика может привести к взаимовыгодному сотрудничеству с группами с «чужим» этническим самоопределением.

4) На том же примере можно увидеть, как легко твоя комфортная жизнь в «чужом» с точки зрения этнического самосознания государстве может смениться кризисом, в котором твоими интересами это самое государство может относительно безболезненно пожертвовать.

5) На примере политики Московского Царства после «смоленских взятий» можно увидеть, насколько успешным может быть сочетание разумной умеренности и твердого «нациестроительства». В том числе и в России.

Глава 4

Тверь в борьбе. Очерк истории участия Твери в формировании ядра русского государства

В предыдущей главе в качестве объекта обсуждения была выбрана Смоленщина, побывшая и относительно самостоятельной землёй в составе корпоративного владения клана Рюриковичей, и автономной частью Улуса Джучи, и «федеральным округом» в составе Великого княжества Литовского, и важнейшей твердыней Московского Царства, и восточной окраиной Речи Посполитой.

Богатая и бурная история этой земли дала возможность проследить за изменениями в этническом и политическом самосознании смолян, за методиками «нациестроительства» в исполнении различных властей Средневековья и Нового времени, за влиянием «народного мнения» на перипетии бесконечной борьбы за власть и жизнь в Восточной Европе. Однако сам процесс формирования «центров силы» в позднем Средневековье и в эпоху «русского Возрождения» остался, по сути, за кадром.

Образовавшийся пробел стоит заполнить, и на этот раз я попробую подойти к выбранной необъятной проблеме «альтернативные Русские земли в России» с другой стороны: предметом обсуждения станет история самого сердца Северо-Восточной Руси/России — Тверской земли.

Эта земля вокруг впадения Тверцы в Волгу никогда не существовала вне Северо-Восточной Руси, зато сыграла важнейшую роль в формировании Российского государства со всеми его достоинствами и недостатками.

Да, такой вывод может показаться странным в ситуации, когда даже многие историки рассматривают Тверь то как вредную помеху на «московском» пути к «объединению русских земель», то как символ пути, альтернативного «московскому» (на каковом пути, естественно, не было никаких неразрешимых проблем, и ждал нас лишь вечный хруст французской булки). Но я все же попытаюсь доказать, что Тверь, выбираясь из кровавого болота XIII в., вышла на дорогу (не исключено, что и единственно возможную), которую историки позднее назовут «московской». Более того, Тверь сумела сделать на этой дороге ряд ключевых политических и идеологических «открытий», позаимствованных московскими соратниками/соперниками. Наконец, усиливая этот полузабытый тезис [см., напр.: Кучкин В. А. Повести о Михаиле Тверском. Ист. — текстол. исследование. М., 1974. С. 87], я попытаюсь показать, как именно ЕДИНСТВО И БОРЬБА Москвы и Твери за два века превратили пассивную, расплывающуюся общность «русских людей» в агрессивную, динамичную силу.

Ну а «частные детали» итогового результата этой борьбы (вроде местоположения столицы) определялись удивительными

стечениями обстоятельств и не менее удивительными особенностями «человеческого фактора», что и заставило меня (вопреки изначальному замыслу) связать разделы обсуждения с именами тверских князей.

1. Ярослав Ярославич: Начало

Мир припал на брюхо, как волк в кустах.

Мир почувствовал то, что я знаю с весны:

Что приблизилось время огня в небесах,

Что приблизился час восхождения Чёрной луны.

Сергей Калугин. Восхождение Чёрной луны

Тверская земля, помимо собственно Твери, включала в свой состав как возникшие еще в домонгольский период Кснятин и Зубцов, так и появившиеся уже в послемонгольское время Кашин и Старицу. Территория Тверского княжества представляла собой в XIV в. нечто подобное эллипсу, вытянутому в направлении с северо-востока на юго-запад, примерно от Кашина до Зубцова.

Стержнем этой территории была Волга, пересекавшая княжество с юго-запада на северо-восток. Городское поселение в сердце княжества возникло довольно поздно: еще в ходе новгородско-владимирских конфликтов в 1178, 1180–1181 г. вооруженные силы сторон активно действовали в окрестностях устья Тверцы, однако же упоминания о городе в этом районе источники не содержат. И лишь В. Н. Татищев утверждает, что в 1181 г. Всеволод Юрьевич после того, как его войска сожгли Торжок, повелел построить Твердь «при устии реки» [Татищев В. Н. История Российская. М., 2003. Т. 2. С. 398]. Столь поздняя дата возникновения города вызывает удивление, так как стратегическое значение контроля над торговыми путями по Тверце, Волге, Шоше и Ламе несомненно. В любом случае Тферь/Тверь развивалась стремительно, и спустя максимум три десятилетия после основания города (между 1180-м и 1208-м), она превратилась в центральный город в регионе. После 1237 г. значение Твери еще более возросло — здесь всякий желающий может повторить тот набор слов, каким обычно «географы в истории» объясняют возвышение Москвы в послемонгольский период, добавив очевидные банальности про особое значение связей с Новгородом и Литвой, — и где-то в 1247 г. город стал столицей отдельного княжества. В 1247 г. по смерти знаменитого Ярослава Всеволодовича великим князем Владимирским стал следующий за ним по возрасту сын Всеволода III Святослав. Летописи сообщают, что первым делом он посадил своих племянников по городам, «яко бе имъ отець оурядилъ Ярославъ». Из этого можно заключить, что сыновья Ярослава до сих пор не держали удельных княжеств; их отец лишь сделал соответствующие распоряжения в завещании, как впоследствии это вошло в обычай у русских князей перед их поездками в Орду. Когда великий князь Святослав в 1247 г. исполнил завещание своего брата, началась история Тверского княжества: одним из племянников Святослава был Ярослав Ярославич, первый князь Тверской.

В первые годы самостоятельного правления Ярослава Ярославича Тверь и её князь не попадали на страницы летописей, что по тем временам стоит считать большим благом. Ну а первое же появление Ярослава в истории было связано с походом «Неврюевой рати» против Андрея Ярославича в 1252 г. Об участи семьи первого тверского князя Лаврентьевская летопись сообщает следующее:

«Татарове же рассунушася по земли, и княгыню Ярославлю яша и дети изъимаша, и воеводу Жидослава ту оубиша, и княгыню оубиша, и дети Ярославли в полонъ послаша, и люди бещисла поведоша до конъ, и скота, и много зла створше отидоша» [ПСРЛ. Т. 1, стлб. 4731.

После этого жуткого эпизода из жизни Северо-Восточной Руси XIII в. Ярослав Ярославич зимой 1253/54 г. отправляется в Псков и садится там княжить, а в начале 1255 г. он появляется вместе со своими боярами в Ладоге. В том же году Ярослав Ярославич предпринимает попытку завладеть Новгородом Великим поперек воли своего грозного старшего брата, великого князя Александра. Невский тут же направился с войском к Ильменю, и Ярослав бежал. Однако в 1258–1259 гг. он отправляется в Орду уже вместе с великим князем Александром и князьями Борисом Ростовским и Андреем Суздальским. Наконец, сразу после смерти Невского «выгнаша новгородци князя Дмитрия Александровича, сдумавше с посадником Михаиломъ, зане князь еще малъ бяше; а по Ярослава послаша, по брата Александрова, во Тферь сын посадничь и лучшии бояры» [Новгородская первая летопись старшего извода. ПСРЛ. Т. 3. С. 84].

В том же 1264 г. тверской князь Ярослав стал по праву старшинства великим князем Владимирским.

Все это нудное перечисление событий из тверского периода жизни Ярослава Ярославича приведено здесь, чтобы еще раз уже на новом материале продемонстрировать типичную для «княжого» периода нашей истории порочную практику «коловращения» князей, когда основная активность «госаппарата» шла на выкачивание ресурсов имеющейся земли для получения контроля над более богатым и почетным столом. В рамках моей «теории» выход из этого порочного круга нашли князья, заключившие «общественный ряд» с элитами определенной земли и поставившие свои силы на службу «земским» интересам. Поэтому мне и хотелось бы найти в источниках свидетельства связи между бурным развитием Тверской земли в середине XIII в. — и новыми чертами в деятельности первого князя Тверского и Владимирского. Да и некоторые авторы, как бы подтверждая мою гипотезу, предполагают, что Ярослав Ярославич управлял своим владимирским княжением преимущественно из Твери [см.: Клюг Э. Княжество Тверское (1247–1485 гг.). Тверь, 1994. С. 62]. Увы, но после вокняжения Ярослава на владимирский стол почти все сохранившиеся сведения о его делах вплоть до смерти зимой 1271/72 гг. связаны с новгородскими событиями, и попытка объяснить отсутствие упоминаний Твери в сообщениях о деятельности Ярослава трудами пресловутых «московских компиляторов летописей» представляется неубедительной.

Зато дошедшие до нас сообщения об этой деятельность Ярославича хоть скупы и отрывочны, но не позволяют упрекнуть очередного великого князя в явных мерзостях, что очень и очень много по меркам того времени. Ярослав не разорял русских земель с особым цинизмом и даже иногда старался не допустить их разорения иноплеменниками; не наводил татарских ратей на своих врагов (хоть и грозил этим страшным оружием тому же Новгороду) и даже пытался использовать ордынских баскаков для борьбы с «немцами»; не отличался зверством в бессудных казнях и даже как-то раз отказался выдать литовских беженцев на расправу новгородцам. Но для Твери самым важным из предположительных свершений Ярослава стало появление собственного епископа. Действительно, список русских епископов, представленный в Никоновской летописи, называет первым епископом тверским «Симеона из Полоцка». И видимо, именно этот епископ упомянут в описании похорон Ярослава Ярославича: «Епископъ Семенъ, игумени, и попове, певшее, надъ нимъ обычные песни, и положиша его на Тфери въ церкви святого Козмы и Демьяна».

Тверь в 60-е гг. XIII в. представляла собой быстро растущий, интенсивно набирающий силу город. Археологические исследования последних лет показали, что в это время Тверской кремль, обнесенный новой линией укреплений, достигал площади 20 га. У стен кремля располагались обширные Загородский и Затьмацкий посады, общая площадь города достигала в это время 60–70 га. И нет ничего удивительного в том, что епископ переживающего нелегкие годы Полоцка решился на перемещение сюда своей резиденции. Так Тверь задолго до Москвы успешно «импортировала» к себе церковного иерарха с русского Запада, продемонстрировав отличное понимание тех перспектив, что давал любой земле Северо-Восточной Руси союз с духовной властью.

2. Михаил Ярославич: «Царь» и «великий князь всея Руси»

Кто сказал:

«Живи покорно, не ищи руна,

Не летай и не ныряй до дна»?

Сталь легка, судьба проворна;

Грош тому цена,

Кто устал и дремлет у окна.

Встань, страх преодолей,

Встань в полный рост,

Встань на земле своей,

И достань рукой до звезд.

Ария «Встань, страх преодолей»

Со смертью Ярослава Ярославича с политической арены практически ушло поколение братьев Александра Невского. На авансцену борьбы за великое княжение выходило поколение его сыновей и племянников, выросшее уже под «татарским игом», во главе которого стоял Дмитрий Александрович, герой Раковора. И по иронии судьбы именно на это поколение пришлось политическое противостояние, лично мною почитаемое за переломный момент во всей истории формирования русского народа и Русского государства. Потому что если и есть в нашей истории политический деятель, олицетворяющий высшую степень мерзости, подлости и зла, противостояние которому и есть фундаментальный нравственный выбор для людей и правителей, то это младший брат Дмитрия — Андрей Александрович Городецкий, решивший любой ценой отобрать власть у брата. Куда там более поздним жалким плагиаторам! Основание для таких эмоциональных оценок просто и незамысловато: «В лето 6789 (1281) Князь Аньдрей Александровичь испроси собе княжение великое подъ братомъ своимъ старейшимъ княземъ Дмитреемъ и приведе съ собою рать Татарскую Кавгадыа и Алъчадыа… Все же то зло створи князь Андрей съ своимъ Семеномъ Тонглиевичемъ, добиваяся княжениа великого, а не по старейшиньству. Татарове же много зла сътвориша, отъидоша». В этом году татары, прежде чем «отъидоша», разорили и Тверскую землю.

«В лето 6790 (1282) Князь Ондрей Александрович приведе дроугоую рать Татарьскоую на брата, на великого князя Дмитреа, Турай-Темеря и Лына; а с ними въ воеводахъ Семенъ Тонглиевичь. И пришедше, много зла сътвориша в Соуздальской земли, якоже и преже».

«В лето 6792 (1285) Князь Андрей Александровичь приведе царевича из Орды и много зла сътворивъ хрестьяномъ».

«В лето 6801 (1293) Князь Ондрей Александровичь иде въ Орду съ инеми князи Рускими и жаловася царю на брата своего, князя Дмитреа Александровича. Царь же отпоусти брата своего Дюденя съ множествомъ рати на великого князя Дмитреа Александровича». [Все цит. по: Типографская летопись. ПСРЛ. Т. 24; датировка событий следует за знаменитой работой: Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. М., 1963. С. 286–287, 289, 356]. Итоги этой Дюденевой рати мы разберем ниже.

Систематическое обращение к помощи монгольских вооруженных сил мало того что нанесло Северо-Восточной Руси удар, сравнимый с Батыевым нашествием, но еще и фактически сформировало заведомо проигрышный modus operandi для русских князей, способный привести их вместе с государством лишь к печальному концу. Радует лишь то, что Андрей Александрович все же не получил своего грамотного пиара и не превратился в «брендовую» фигуру отечественной истории.

В войне Дмитрия и Андрея, двух сыновей Александра Невского, Тверь поневоле должна была выбирать свою сторону баррикад. И вот при Михаиле Ярославиче, «посмертном» сыне Ярослава Ярославича от новгородской боярыни, Тверь решительно встала против сил, олицетворявших наиболее страшный и отвратительный выбор в отечественной истории. Закономерно, что вместе с Тверью в «антиандреевскую» коалицию вошел еще один город, в котором правящий князь также начал искать пути выхода из порочного круга княжеского «коловращения». Результат не заставил себя ждать: в 1285 г. «…князь Андреи приведе царевича, и много зла сътворися крестьяномъ. Дмитрии же, съчтався съ братьею, царевича прогна, а боляры Андреевы изнима» [ПСРЛ. Т. 4, ч. 1, вып. 1. С. 246; т. 5. С. 201; т. 1, стлб. 526].

Этой «братьею» и были (по обоснованному мнению Насонова и Горского) Михаил Ярославич Тверской и Даниил Александрович Московский.

Высшей точкой внутренней войны стала так называемая «Дюденева рать». В 1293 г. Андрей Александрович, Федор Ростиславич Ярославский, Дмитрий и Константин Борисовичи Ростовские отправились в Волжскую Орду, после чего хан Тохта послал на Дмитрия Александровича и его союзников (наиболее значимыми из которых были Даниил Александрович Московский и Михаил Ярославич Тверской) войско во главе со своим братом Туданом (Дюденем). Великий князь бежал в Псков. Были взяты города Владимир, Суздаль, Муром, Юрьев, Переяславль, Коломна, Москва, Можайск, Волок, Дмитров, Углич. К Москве Дюдень и Андрей подошли после взятия Переяславля — столицы собственного княжества великого князя Дмитрия — «и Московского Данила обольстиша, и тако въехаша въ Москву и сътвориша такоже, якоже и Суждалю, и Володимерю, и прочим городом, и взяша Москву всю и волости, и села» [ПСРЛ. Т. 18. С. 82].

Но триумф Андрея был недолгим. Еще после второго его обращения к ордынской помощи Дмитрий Александрович сделал сильный встречный ход: «Съ своею дружиною отъеха в Орду к царю татарскому Ногою». (После татарского похода 1281 г. Дмитрий восстановил великокняжеские права своими силами.)

Ногай, внук одного из младших братьев Батыя — Бувала, — являлся фактически самостоятельным правителем западной части улуса Джучи от Нижнего Дуная до Днепра (ставка его находилась в низовьях Дуная). Приезд великого князя Владимирского был, по-видимому, для этой силы первым серьезным контактом с князьями Северной Руси, позволившим Ногаю начать создавать там собственную сферу влияния.

И вот в 1293 г., когда войско Дюденя находилось в Москве, в свою столицу вернулся из Орды Ногая Михаил Ярославич Тверской. Узнав о его возвращении, татары и Андрей, уже собиравшиеся напасть на Тверь, не решились этого сделать. Причиной этой нерешительности был сильный отряд «ногаевских» татар под командованием Токтомеря, пришедший на Русь для поддержки вассалов злейшего врага сарайских ханов. Войско ногаевцев двигалось вслед за спешащим в родной город Михаилом Тверским, и именно приближение Токтомера заставило Дюденя отказаться от похода на Тверь (судя по хронологии, Токтомер продвигался на тверскую территорию практически одновременно с отходом Дюденя от Волока) [ПСРЛ. Т. 1, стлб. 483; т. 18. С. 83; т. 3. С. 327; см. также: Горский А. А. Москва и Орда. М., 2003. С. 17].

Дмитрий Александрович в такой обстановке в марте 1294 г. попытался вернуться из Пскова на Северо-Восточную Русь. Андрей с отрядом новгородцев выехал из Новгорода в Торжок с целью перехватить брата. Обоз Дмитрия достался нападавшим, но сам законный великий князь добрался до Твери, превратившейся в главный бастион «антиандреевской» коалиции. Отсюда Дмитрий Александрович отправил в Торжок посольство, заключившее мирное соглашение между противоборствующими сторонами. После своего недолгого триумфа времен Дюденевой рати Андрей оказался вынужден вернуть старшему брату великое княжение и Переяславль, взамен сохранив за собой новгородский стол. Таким образом, поход Дюденя имел лишь ограниченный конечный успех — из-под власти Дмитрия Александровича удалось изъять только Новгородскую землю. И здесь сложно переоценить роль Твери, последнего непокоренного города «антиандреевских» сил, равно как и роль её князя Михаила Ярославича.

Но скорая смерть Дмитрия сделала Андрея «законным», по старшинству, великим князем Владимирским. Территория великого княжества оказалась в его руках и тем самым перешла в сферу влияния Волжской Орды; противники Андрея, только что испытавшие татарское разорение, не решились сразу же выдвинуть ему конкурента, но потенциально таковыми должны были стать Михаил Тверской и Даниил Московский.

И в 1296 г. произошло новое обострение борьбы между добравшимся, наконец, до великокняжеского стола Андреем и московско-тверской группировкой. Осенью этого года новгородцы изгнали наместников Андрея Александровича и пригласили на княжение Даниила. Московский князь ответил на это приглашение согласием. После этого был заключен договор о союзе между Новгородом и Михаилом Тверским. В том же году Андрей Городецкий пришел из Волжской Орды в сопровождении очередного татарского отряда, возглавляемого на этот раз Олексой Неврюем. Поездка великого князя в Орду не была, однако, реакцией на лишение его новгородского стола, поскольку отправился он туда еще в 6803 г., то есть до 1 марта 1296 г. Наоборот, противники Андрея, предугадывая последствия его очередной поездки к сарайскому хану, воспользовались отсутствием непопулярного великого князя, чтобы начать наступление первыми. Тверской и московский князья успели:

«Приде Андреи князь ис татаръ и совокупи вой и хоте ити на Переяславль ратью, да от Переяславля к Москве и ко Тфери; слышав же князь Михаиле Тферьскыи и Данило Московьскии князь, и совокупивъ вой и пришедше и стаста близъ Юрьева на полчищи, Андреи в Володимери, и тако не даста пойти Андрею на Переяславль»… «и сташа супротив себя, со единой стороны князь великий Андреи, князь Феодоръ Черный Ярославскыи Ростиславичь, князь Костянтинъ Ростовскыи со единого, а съ другую сторону противу сташа князь Данило Александровичь Московскыи, брат его князь Михаиле Ярославичь Тферскыи, да съ ними Переяславци съ единого. И за малымъ упаслъ Богъ кровопролитья, мало бою не было; и поделившеся княжениемъ и разъехашася въ свояси» [ПСРЛ. Т. 1, стлб. 484; ПСРЛ. Т. 18. С. 83].

Одним из пунктов соглашения, заключенного во Владимире зимой 1296/97 г., было сохранение за тверским, московским и переяславским князьями права на самостоятельный сбор дани, которое они приобрели, будучи вассалами Ногая. Характерно, что в сообщении Троицкой и Симеоновской летописей вставшие на пути Андрея и Неврюя тверской и московский князья ошибочно названы братьями. В кровавой кутерьме 80-х и 90-х гг. XIII в. эти князья вместе сумели сделать главное: сумели доказать, что Орда не непобедима, что татар можно использовать против татар, что покорностью, наглостью и крепким войском можно добиться большего, чем одной покорностью.

Но союз Твери и Москвы был обречен. И Михаилу, и Даниилу, и стоящим за ними силам быстро стало ясно, что и Тверь, и Москва могут стать той архимедовой точкой опоры, опираясь на которую местный правитель способен перевернуть все основы «княжого» права и превратить всю Северную и Северо-Восточную Русь в достояние своего рода (и «своего» города!). О большем пока, видимо, не говорили, но даже и такой «приз» не делится на двоих. И вот в 1300 г. Михаил Ярославич Тверской идет на конфликт с Иваном Переяславским, сыном Дмитрия Александровича и наиболее слабым участником «антиандреевского» триумвирата того времени. Кроме того, в 1300 г. резко изменилась геополитическая ситуация вокруг русских княжеств: покровитель Твери и Москвы Ногай потерпел окончательное поражение в своей борьбе с сарайским ханом Тохтой и погиб. В этой ситуации Михаил Тверской принимает, казалось бы, абсолютно разумное решение и идет на сближение с «главным поклонником» Тохты в наших краях — Андреем Городецким, доживающим последние годы своего короткого и невнятного великого княжения. Этим рациональным ходом тверской князь резко увеличил свои шансы в предстоящей в скором времени борьбе за власть и одновременно поставил в довольно затруднительное положение своего московского соратника-противника. Действительно, за очень короткий срок Даниил лишился могущественного покровителя в Орде (1300), князей-союзников — Михаила Тверского, перешедшего на сторону Андрея (1300), и умершего Ивана Переяславского (1302). Однако именно в это время московский князь, будто решив, что терять ему уже нечего, совершает целую серию дерзких наступательных акций, практически игнорируя мнение ордынского сюзерена на их счет:

в 1300 г. «Данило князь московъскыи приходилъ на Рязань ратью и билися у Переяславля (Рязанского), и Данило одолелъ, много и татаръ избито бысть, и князя рязанского Костянтина некакою хитростью ялъ и приведъ на Москву» [ПСРЛ. Т. 1, стлб. 486].

А в 1302 г. Даниил опять же без согласования с ханом занял Переяславль, намереваясь, видимо, и этот город вслед за Коломной и Можайском включить в состав Московской земли, а не перейти, по обычаю, на более почетный переяславский стол. Эту удивительную успешную наглость Даниила А. А. Горский связывает с появлением на его службе значительного числа служилых людей из княжеств Юго-Западной Руси (среди которых был и отец будущего митрополита Алексия), входивших до 1300 г. в сферу влияния Ногая [см.: Горский А. А. Москва и Орда. М., 2003. С. 30–41]. И если согласиться с этой обоснованной точкой зрения, то придется признать, что Москву эти беженцы выбрали именно благодаря успешному сближению Михаила Ярославича Тверского со сторонниками сарайского хана Тохты: Даниил Московский остался единственным сильным князем из «тянувших» в своё время к Ногаю.

Так на первый взгляд успешный дипломатический маневр на границе XIII и XIV вв. (1) усилил потенциально основного соперника Твери и (2) связал руки тверскому князю, помешав увеличить территорию своей основной земли в период предельной слабости как ханской, так и великокняжеской власти. Тверь и Москва в своём начинающемся противостоянии убедительно показали, что в определенные моменты даже в условиях жесткого внешнего управления наглость и решительность позволяют добиваться поставленных целей более успешно, чем осторожность и дипломатичность. Тверские и московские князья неплохо усвоили и потом неоднократно применяли на практике этот урок, совершенно упущенный массовым сознанием наших современников.

А далее в кустах вдруг обнаружился обычный для данного рассказа стремительный рояль: 5 марта 1303 г. умер Даниил Александрович Московский, союзник-противник героя данного раздела, второй по старшинству из потомков Александра Невского. Умер на сорок первом году жизни и на пике военных и политических успехов. Умер ранее великого князя Андрея Александровича, так и не побывав на владимирском столе — и тем самым в соответствии с основами «княжого» права закрыв своим потомкам путь к великому княжению. Михаил Ярославич постарался сразу же воспользоваться открывшимися возможностями и в союзе со смоленскими князьями попытался отторгнуть от Москвы не так давно присоединенный Можайск. Там обосновался Святослав Глебович, княживший перед этим, скорее всего, в Ржеве, то есть на границе с московскими и тверскими землями. Но новый московский князь Юрий Данилович с братьями занял Можайск, Святослав был взят в плен и отвезен в Москву. Осенью того же года возвратился из Орды великий князь Андрей Александрович, после чего в Переяславле состоялся княжеский съезд, на котором де-факто безрезультатной осталась тверская попытка выкурить москвичей из другого их свежего «приобретения»:

«Съехашася на съезд в Переяславль вси князи и митрополит Максим… и ту чли грамоты, царевы ярлыки и князь Юрьи Данилович приат любовь и взял себе Переяславль, и разъехашася раздно» [Симеоновская летопись. ПСРЛ. Т. 18. С. 86].

Наконец, в 1304 г. умер Андрей Александрович Городецкий, и Михаил Тверской оказался старейшим из Рюриковичей Северо-Востока: он остался единственным внуком князя Ярослава Всеволодовича. Его единственный потенциальный соперник Юрий Данилович Московский никакими правами на великое княжение не обладал: по родовому принципу он был младше не только Михаила Ярославича, своего двоюродного дяди, но и сына Андрея Александровича Михаила — своего двоюродного брата, а по отчинному даже в перспективе не имел оснований претендовать на Владимир, так как Даниил, его отец, великим княжением не владел. Как вновь справедливо отмечает Горский, «ранее были случаи, когда князь, не являвшийся «старейшим» среди потомков Ярослава Всеволодовича, оспаривал великое княжение. Но во всех случаях это был второй по старшинству князь, имевший к тому же права на великое княжение «по отчине». Вот только Михаил отлично понимал всю бессмысленность обращения к старому опыту в переломную эпоху 1300-х — и начал действовать сразу после смерти великого князя Андрея:

сам тверской князь без лишних промедлений отправился в Орду за ярлыком на великое княжение;

его люди принялись занимать наиболее важные пункты собственно великокняжеского домена, не дожидаясь ханского решения, однако и противники Твери не спали: в Костроме и Нижнем Новгороде бояре Михаила столкнулись с инспирированным Москвой сопротивлением «черных людей»;

сочувствующий Михаилу митрополит Киевский и всея Руси Максим «со многою мольбою браняше [Юрию] ити в Орду, глаголя: «Азъ имаюся тебе съ княгинею, с материю князя Михаила, чего восхочешъ изъ отчины вашея, то ти дасть»…»;

не особо надеясь на силу слова, тверичи организовали засады на Юрия в окрестностях Суздаля — и почти угадали. Юрий Московский действительно отправился в Орду вслед за Михаилом, чтобы заявить претензии на великое княжение, вот только выбрал другие дороги;

в Костроме люди тверского князя умудрились захватить Бориса Даниловича, брата московского князя, и тем самым положили начало коллекции Даниловичей и их родственников в тверских тюрьмах;

в Новгород Великий были отправлены тверские наместники, немедленно схлестнувшиеся с местными противниками Твери;

наконец, перешедшие на сторону Твери бояре покойного великого князя Андрея под руководством широко известного в узких кругах Акинфа были отправлены с немалыми силами к Переславлю, главному на тот момент яблоку раздора в развивающемся конфликте между Тверью и Москвой.

Последняя и наиболее важная акция из списка дел в плане борьбы за великое княжение закончилась и самой громкой неудачей: «Тогда бысть ему [Ивану Даниловичу, оставшемуся на хозяйстве в Москве и Переяславле] бои съ Акинфомъ Тферскымъ, съ княземъ же с Ываномъ съ единаго переяславская рать, къ тому же приспела и московская рать и бишася зело крепко, и поможе Богъ князю Ивану и уби Акинфа у Переяславля, и зятя его Давыда, и множество тферичь» [Симеоновская летопись. ПСРЛ. Т. 18. С. 103].

Но отдельные провалы уже ничего не изменили: после ожесточенной сарайской «торговли» между московским и тверским князьями (в которой разные источники сомнительное звание автора наиболее жирных в финансовом плане предложений отдают разным князьям) хан Тохта решил вопрос о великом княжении в пользу Михаила, и осенью 1305 г. тверской князь вернулся на Русь.

После такого триумфа эльфийскому королю (каковым предстаёт Михаил Тверской в рассуждениях, например, известного писателя Балашова) по законам жанра положено было простить всех своих врагов и терпеливо дожидаться момента, когда зло окончательно озлится. Вот только Михаил из источников не слишком походил на эльфийского владыку, и сразу по возвращении на Русь, уже в Нижнем Новгороде, новый великий князь начал разбираться со своими противниками: «изби всех вечников иже избита бояр [Михаила]… и ту же чашу [нижегородцы] испиша: им же бо судом судите, судят вам» [ПСРЛ. Т. 10. С. 177].

Но главные противники Твери в тот момент были совсем не в Нижнем, и, видимо, все в том же 1305 г. Михаил Ярославич при поддержке незначительной «Таировой рати» двинулся на Москву. Подробности этого похода сейчас не восстановить, однако с уверенностью можно утверждать, что 1) москвичи выдержали удар великого князя, поддержанный ордынским сюзереном, но 2) далось им это крайне нелегко: «князь Юрьи выеха на Москву съ Рязани, а на осень бысть Таирова рать. Тое же осени князь Александр и Борись [младшие братья Юрия Даниловича] отъехали въ Тферь съ Москвы» [ПСРЛ. Т. 18. С. 86–87; т. 7. С. 184; Приселков М. Д. Троицкая летопись: Реконструкция текста. М.-Л., 1950. С. 352 и примеч. 4].

Этот беспрецедентный для московского семейства отъезд князей в Тверь лучше всяких слов демонстрирует всю сложность положения Юрия Даниловича. Но этот товарищ (невероятно далекий от навязшего на зубах образа «московского осторожного лицемера и скопидома») не сдавался, и в 1307 г. «бысть бои на Руськои земли, Михаил с Юрьем о княженье Новгородское» [подробнее см.: Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. С. 136–138].

Так что окончательно утвердиться в Новгороде Великом и сесть на этот древний стол великий князь сумел лишь 14 июля 1308 г. После этого важнейшего успеха Михаил Ярославич предпринял еще один поход на Москву: князь Владимирский «старого образца» вполне мог оставить поверженного соперника в покое, но этого не мог себе позволить князь Тверской и Владимирский. По-видимому, теперь Михаил рассчитывал окончательно сокрушить Москву и, возможно, посадить на этот стол одного из отъехавших в Тверь братьев Юрия. Но решающее сражение, произошедшее 25 августа, не принесло успеха: тверичи «много зла сотвори и града не взяв отъиде» [Никоновская летопись. ПСРЛ. Т. 10. С. 1771.

Вскоре Юрий Данилович, окрыленный своей московской победой, сумел овладеть Нижегородским княжеством, ставшим выморочным после кончины князя Михаила Андреевича (сына Андрея Александровича). Тем самым московский князь вновь покусился на великокняжеские права, пусть в своё оправдание он и мог ссылаться на своё право в доле общего наследия потомков Александра Невского. В 1311 г. старший сын Михаила Ярославича Дмитрий был отправлен на Нижний Новгород «на князя на Юрия» походом, но этот поход был парализован новым митрополитом всея Руси Петром, «не благословившим» Дмитрия во время его нахождения во Владимире (место пребывания митрополита). Итогом этой борьбы стал временный компромисс, в рамках которого Нижний Новгород получил в пожизненное владение Борис Данилович, выехавший в своё время в Тверь брат Юрия. Михаил Ярославич, великий князь Владимирский и Тверской, наконец, получил небольшую передышку на своей «вершине власти».

Анализируя описанное выше поведение Михаила, князя тверского, и Михаила, великого князя владимирского, можно заключить, что Михаил Ярославич стал одним из первых князей, для которых усиление «своего» удела, «своей» земли занимало достаточно высокое место в списке приоритетов даже относительно борьбы за более почетные столы. Причем тверской князь, разрушая на деле старые порядки, был вынужден (как временами и его московские противники) регулярно апеллировать к избранным положениям «княжого» права хотя бы на достаточно многочисленных в ту эпоху княжеских съездах. Но если добавить к этим апелляциям анализ источников, где могли хоть в каком-то виде остаться подлинные мысли и слова Михаила и его окружения, то мы увидим, что для этой среды были характерны новаторские по тому времени, но отлично нам знакомые взгляды на саму суть княжеской власти и Русского государства. Так, пропаганда пресловутого княжеского единения, особенно перед лицом внешней опасности, была характерной чертой русской общественно-политической мысли XI–XIII вв. Единение понималось прежде всею как военный союз равноправных князей. Но окружение Михаила Тверского предлагало другой путь ликвидации феодальных распрей. Резко осуждая борьбу младших князей против старших, вассалов против сюзерена, сторонники тверского князя ратовали за подчинение русских князей и бояр великому князю Владимирскому, каковым признавался только сам Михаил [см.: Кучкин В. А. Повести о Михаиле Тверском. Ист. — текстол. исследование. М., 1974. С. 87]. Более того, в Повести о Михаиле Тверском, написанной в начале XIV в. духовником (?) тверского князя, идея единовластия оказалась заложена в такой безумно дерзкий для того времени (и хорошо знакомый для нашего) контекст, как рассуждения о законопреступном царе, поставленном над Русской землей за ее «согрешения». По мысли автора повести, если Русь избавится от «согрешений», то она будет иметь достойного царя, каковым и должен стать Михаил Ярославич:

«А инии царство свое и венець, и поръфиру, и весь санъ своего суньклитъства временнаго ни во что же вменяюще, оставляаху… яко же сии крепкыи умом и терпеливыи душею блаженыи и христолюбивыи великыи князь Михаило Ярославичь, свое царство у месты вменивъ, остави… сей крѣпкий умомъ и терпеливый душею блаженный и христолюбивый великий князь Михайло Ярославичь свое царство, уметы вмѣнивъ, остави, приять страсть нужную, положи душу свою за люди своя».

Причем «царство» Михаила виделось ему и его людям как царство «всей Русьской земли»:

«Владеющу землею Рускою, Володимером и Великим Новым городом и всею страною до моря Варяжского и пакы Новымгородом Нижним и до предел Измаилтескых» [Тверской сборник. ПСРЛ. Т. 15, стлб. 465].

Не случайно в послании к Михаилу константинопольского патриарха Нифонта адресат титуловался «великим князем всея Руси». К князю Северо-Восточной Руси такой титул прилагался впервые. М. А. Дьяконов полагал, что титул «великий князь всея Руси» был принят самим Михаилом, а Нифонт лишь признавал новый титул русского князя [Дьяконов М. Кто был первый великий князь «всея Руси». СПб.: Библиограф, 1889, № 1. С. 12]. Причем, хоть «Руская земля» в Тверском сборнике и сведена вполне определенно к границам Северо-Восточной Руси, сохранялась и память о связи этой «всей Руси» с Киевом (закладывая основы будущей вполне «московской» политики на «западном направлении»): «От Киева же бо почну даже и до сего богохранимаго Тферскаго града» [Предисловие летописца княжения Тферскаго // Тверской сборник. ПСРЛ. Т. 15, стлб. 465].

Так рождались в Твери идеологические основы будущей России.

Здесь же рождались и её первые символы: в 1285-й, в год первого явления преяславско-московско-тверского союза на сцене истории, «заложена бысть на Твери церковь камена благоверным князем Михаилом Ярославичем и материю его княгинею Оксиньею и преподобным епископом Семеном» [Симеоновская летопись. ПСРЛ. Т. 18]. Это был ПЕРВЫЙ каменный храм, построенный в Северной Руси после Батыева нашествия, и этим все сказано. Завершение строительства Спасо-Преображенского храма, состоявшееся в 1290 г. уже при втором тверском епископе Андрее, превратило на некоторое время Тверь в духовную и культурную столицу Северо-Восточной Руси. Михаил Ярославич и его родное княжество находились в 1312 г. на вершине своего подъема. Впереди была полоса злых и удивительных случайностей.

3. Михаил Ярославич, Дмитрий Михайлович, Александр Михайлович: Шаг в вечность

К 1312 г. Тверь вполне успешно нащупала те основные принципы внешней и внутренней политики, что обеспечили в XIV–XV вв. возникновение «Русского национального государства».

И именно с начала 10-х гг. медленно и незаметно началось движение к падению Твери. Первым звонком стал кризис во взаимоотношениях с митрополитом Киевским и всея Руси, неизбежный после провала дерзкой попытки поставить на этот стол «своего» человека Геронтия [http://people.pwf.cam.ac.uk/jrhll/petrmetpar.doc]. А борьба Михаила Ярославича против митрополита Петра Ратского, назначенного в Царьграде вместо Геронтия, привела к очень опасному для Твери результату:

«По времени же пакы зависти делатель враг завистию подьходить Аньдреа, епископа суща Тиферьскаго… поостривыиа язык свой глаголати на праведнаго [митрополита Петра] безаконие. И съплитает ложнаа и хулна словеса, и посылаеть в Царьствующий град к святейшому и блаженому патриарху Афанасию»… «Митрополит Петр созва на Переславль собор велий, быша ту всии епископи, игумены, попы… и от патриарха Афанасия клирок ученый. И многу прения бывшу, и едва преосвячёный Петр… от божественного писания и помосчию и заступлением князя Ивана Даниловича преодоле…» [Житие митрополита Петра // Татищев В. Н. История Российская. М.-Л., 1965. Т. 5. С. 72.].

Митрополит Петр заключил (возможно, что и поневоле) союз с Москвой.

Следующий серьезный удар Михаилу Тверскому судьба нанесла в Новгороде. В 1314–1315 гг. все тот же Юрий Московский, пользуясь серьезными антитверскими настроениями в Новгороде и долгим пребыванием Михаила в Орде, занял город на Волхове вместе со своим младшим братом Афанасием. Это новое покушение Юрия на права великого князя привело к тому, что он был вызван ханом в Орду и 15 марта 1315 г. выехал из Новгорода. С Юрием отправились и его сторонники из числа местных бояр, очевидно, рассчитывавшие добыть в Орде для московского князя ярлык на новгородское княжение, а при удачном стечении обстоятельств — и на владимирский стол. Между Михаилом и Юрием в Орде «бывши пре велице». Хан Узбек, сменивший в 1312 г. Тохту, относительно лояльного к Михаилу, все же принял решение в пользу Твери: осенью 1315 г. великий князь после двухлетнего пребывания в Орде пришел на Русь в сопровождении посла Таитемера, возглавлявшего сильный татарский отряд. Как обычно, ордынский посол «много зла учини в Руской земле» [Симеоновская летопись. ПСРЛ. Т. 18. С. 88]. Однако простого явления посла народу для смирения врагов было уже недостаточно — навстречу Михаилу к Торжку, южному новгородскому пригороду, выступил Афанасий Данилович «с новгородскыми бояры без черных людей» [Никоновская летопись. ПСРЛ. Т. 10. С. 179]. И 10 февраля 1316 г. Михаил с Таитемером продемонстрировали всю силу тверской власти:

«бысть сеча зла и створися немало зла избиша много добрых муж и бояр новгородскых… а иных новгородцев и новоторжцев Бог весть; а инии останок вбегоша в город и затворишася в городе с князем Афанасием» [Новгородская первая летопись (НПЛ). ПСРЛ. Т. 3. С. 94; т. 5. С. 187].

Начались переговоры с осажденным Торжком, и в ходе этих переговоров, получив в виде контрибуции «пять тысящь гривенок серебра», Михаил призвал к себе «по миру» Афанасия и новгородских бояр, захватил их и отправил в Тверь в качестве заложников. Новгородцы были вынуждены принять к себе посадников Михаила и обязались выплатить за заложников уже 12 тысяч гривен, множество ремесленников из Торжка были выведены в Тверь без возврата [НПЛ. С. 94–95; ПСРЛ. Т. 15, вып. 1, стлб. 36]. Точно такие же методы ведения переговоров, равно как и решения «новгородской проблемы» будут в будущем применять московские родственники Михаила Ярославича. Однако в начале XIV в. Новгород Великий к таким подходцам великого князя еще не был готов — и уже в 1316 г. новгородцы вновь выступили против Михаила Ярославича, доброхоты князя тверского и владимирского полетели в Волхов. В ответ Михаил попытался повторить «со всей землею Низовскою» поход Александра Ярославича (и, быть может, предвосхитить новгородские походы великих князей московских). Но «логистические» проблемы заставили Михаила остановиться под селом Устыни на Ловати, в 50 верстах от Новгорода, а обратный путь обошелся великокняжескому войску дороже, чем иное поражение:

«Князь же Михайло не дошед города ста в Устьянех; и тако мира не возмя поиде прочь не успев ничтоже… и заблудиша во озерех в болотех; и начаша измирати гладом и ядяху конину а инии с щитов кожу сдирающее ядяху…» [ПСРЛ. Т. 3 НПЛ. С. 95].

А на следующий год ситуация коренным образом изменилась. Юрий Московский, с 1315 г. находившейся в Орде на положении то ли просителя, то ли вызванного на ковер в ЦК строптивого секретаря обкома, удивительным образом сумел изменить свою судьбу, женившись 5 февраля 1317 г. на сестре хана Узбека Кончаке (принявшей православие под именем Агафьи). Именно после этой свадьбы Юрий Данилович получил ярлык на великое княжение владимирское и двинулся на Русь с послом Кавгадыем. Такое лишение князя владимирского стола при жизни в отсутствие каких-либо признаков неподчинения с его стороны — факт почти исключительный. Можно полагать, что сыграли роль влияние на хана его сестры и поддержка (в первую очередь материальная) Юрия новгородцами, для которых даже и после провала зимнего тверского похода перемены на владимирском столе были жизненной необходимостью. Но ведущей причиной такого беспрецедентного решения было, по мнению уже упомянутых выше Горского и Насонова, стремление не допустить чрезмерного усиления Твери, идущее в русле традиционной монгольской политики поддержания «баланса сил» между вассальными правителями.

Тем не менее Михаил Ярославич был готов подчиниться этому ханскому решению для сохранения сил «своего» княжества, о чем и проинформировал Юрия: «Брате, аже тебе даль Богъ и царь великое княжение, то азъ отступлю тебе княжения, но в мою оприснину не въступайся…» [Кучкин В. А. Повести о Михаиле Тверском. Ист. — текстол. исследование. М., 1974. С. 93; ПСРЛ. Т. 15, стлб. 37]. Однако Юрий Данилович, точно как и Михаил в триумфальном для него 1305 г., не мог оставить в покое своего недобитого противника и удовлетвориться достигнутым: «Прииде князь Юрий ратию ко Тфери, совокупя всю землю Суздальскую, и с кровопийцем с Ковгадыемъ множество татаръ, и бесерменъ, и мордвы, и начаша жещи городы и села».

И как и в 1305 г., такая попытка добить противника в его же логове успеха торжествующему «победителю» не принесла. Михаил Ярославич Тверской не попытался бежать «в немцы», не попытался отсидеться в своём кремле, наблюдая, как Юрий и Кавгадый «пожгоша всю волость Тверскую и до Волги, и поидоша на другую страну Волги, в той стране то же, хотеша сътворити». Тверской князь вышел из своего города навстречу своей судьбе, шагнув в вечность через кровавый хаос, казалось бы, обычной междукняжеской распри — и не заметил этого. 22 декабря 1317 г. у села Бортенево в 40 верстах от Твери он нанес Юрию полное поражение: новый великий князь бежал в Новгород, его жена и брат Борис Нижегородский попали в плен. Ханскому послу Кавгадыю пришлось пойти на почетную капитуляцию: он «повеле дружине своей стяги поврещи и неволею сам побежа в станы» [Тверской сборник. ПСРЛ. Т. 15, стлб. 37–38; т. 1, вып. 3, стлб. 529], а наутро заключил мир с Михаилом и отправился вместе с ним в Тверь.

Победа казалась полной. Но, во-первых, Юрий Данилович продолжал последовательно претворять в жизнь девиз тверских и московских Рюриковичей того времени: «Не отступать и не сдаваться в разборках». Всего через несколько дней после Бортневской битвы московский князь «…прибежа в Новгород и позва всех новгородцев с собою и идоша с ним весь Новгород и Плесков… и пришедше на Волгу…» [ПСРЛ. Т. 3. С. 96].

Это появление новой сильной армии стало серьезной угрозой для Твери и заставило Михаила согласиться на прекращение боевых действий и передачу почти выигранного спора о великом княжении на суд Узбека.

А во-вторых, где-то зимой 1318 г. в почетном тверском заключении умерла жена Юрия и сестра Узбека Агафья-Кончака. Поклонники теории заговора и московские пропагандисты не спали, и немедленно появилась версия об отравлении Агафьи. Этот несчастный случай резко ухудшил положение обоих противников: и Юрий, и Михаил выглядели теперь косвенными виновниками смерти представительницы дома Чингиза. Однако и Юрий, и Михаил все равно выехали в Орду, причем тверской князь, подчеркивая свои сохраняющиеся претензии на великое княжение, двигался через Переяславль и стольный Владимир. Там, в Орде, и была поставлена точка в долгом споре Михаила Тверского и Юрия Московского: 22 ноября 1318 г. Михаил Ярославич после предъявления обвинений в невыплате дани, сопротивлении ханскому послу и смерти Кончаки был казнен с санкции Узбека.

Эта страшная и славная смерть заново переписала всю жизнь Михаила Ярославича, как будто сообщив новый смысл и его победам, и его поражениям. Образ тверского князя, стремительно ворвавшийся в русскую литературу XIV в., стал ярчайшим напоминанием того, что первым из многочисленных прав государя является право умереть за свою землю и за свой народ:

«Аще азъ где уклонюся, а отчина моя вся в полону избиени будут, а после того умрети же ми есть, то лучши ми есть ныне положити душу свою за многия душа».

Такой пример правителя, способного как отправлять на смерть других «за родную землю», так и положить «живот свой за други своя», очень быстро вышел за пределы собственно Твери, где, вне всяких сомнений, местное почитание святого благоверного князя Михаила Ярославича началось непосредственно после его кончины. Образ Михаила Тверского, окончательно утвержденный в пантеоне русских святых именно московской властью, оказал, по-видимому, серьезное влияние на формирование своеобразной этики правящей элиты всего Русского «национального» государства, для которой позором стало не подчинение «царю» и не мучительная смерть, а отступление хоть на поле боя, хоть в переплетениях сложной интриги [см.: Хорошев А. С. Политическая история русской канонизации (XI–XVI вв.). М., 1986. С. 104].

За короткий срок колесо истории сделало несколько полных оборотов, вынося наверх то тверичей, то их московских соперников. И останавливаться эта махина не собиралась. Еще до торжественных похорон Михаила Ярославича на тверской стол вступил его сын Дмитрий, уже в раннем отрочестве успевший поруководить тверскими силами в двух войнах с Москвой (во время «нижегородского конфликта» 1311-го и в 1314 г., когда новгородцы во главе с подручным Юрия Даниловича Федором Ржевским решили проверить крепость тверских границ). Однако же первые годы правления этого князя с говорящим прозвищем Грозные Очи оказались временем дипломатов. В 1319 г. по возвращении Юрия Московского из Орды в сане великого князя Владимирского тверские князья заключили перемирие со своим врагом. Более того, в начале 1320 г. состоялась свадьба третьего из Михайловичей — Константина — с дочерью Юрия Софьей, положившая начало семейным связям тверских и московских князей. Но самым серьезным дипломатическим успехом Дмитрия Михайловича в эти годы стала его собственная женитьба на дочери великого князя Литовского Гедимина. Не случайно в комментариях к этой свадьбе тверской летописец подчеркивает, что «бысть всем людем радость во Твери»: союз со стремительно усиливающимся литовским князем должен был вдобавок к этому принести Твери и благожелательное отношение Орды, так как именно в это время Узбек в интересах своей «западной политики» желал поддерживать хорошие отношения с Литвой [см.: Борисов Н. С. Иван Калита. М. 1995. С. 104–106]. Так Тверь ощупью ступала на скользкий, малоизученный, но крайне перспективный путь осознанного лавирования между Ордой и Литвой — основными силами Восточной Европы того времени. Та же Москва всерьез играть на этом поле начала в годы правления Семена Ивановича Гордого, сына Ивана Калиты.

Период успешной дипломатии сменился очередным раундом прямого противостояния между Тверью и Москвой, в котором уже сплелись в неразрывное целое и интересы земель, и личные страсти князей. В 1321 г. Юрий двинулся на Тверское княжество походом, и Михайловичи согласились уплатить великому князю «серебро выходное» (то есть дань, предназначенную в Орду) в размере 2000 рублей, а сам Дмитрий Михайлович обязался не оспаривать у Юрия великое княжение. Однако для Юрия, точно как и для Михаила Ярославича десятью годами ранее, этот успех стал началом конца. Вместо того чтобы отправиться навстречу очередному ханскому послу и передать ему собранную дань, Юрий зимой 1321/22 г. уехал в Новгород. Жадность? Дурость? Какой-то неизвестный нам неудачный расчет? Ответа нет. Ясно лишь, что «бешеный» великий князь пошел на неподчинение Орде, стремясь использовать полученное серебро по своему усмотрению. Таким подарком Юрия немедленно воспользовался Дмитрий Михайлович Тверской, выехавший в Орду уже в марте 1322 г. Узбек же отправил «по Юриа князя» посла Ахмыла, который «много створи пакости… много посече христьянъ, а иных поведе въ Орду» [НПЛ. С. 96; ПСРЛ. Т. 15, вып. 1, стлб. 42; т. 18. С. 89]. Переждав самое опасное время в Новгороде, Юрий Московский попытался вернуться в Северо-Восточную Русь, но по дороге на реке Урдоме на него напал брат Дмитрия Тверского Александр Михайлович. Обоз великого князя достался нападавшим, а сам Юрий бежал в Псков, откуда вернулся в Новгород. Тверские князья сумели малой кровью добиться важнейшего результата: воспрепятствовали встрече Юрия с ханским послом или его поездке в Орду — ив результате выставили московского князя закоренелым ханским ослушником. Наградой за этот успех стало великое княжение, которое осенью 1322 г. Узбек отдал Дмитрию Михайловичу. Зимой Дмитрий пришел на Русь с послом Севенчбугой и теперь уже без сопротивления занял владимирский стол. Тверь снова оказалась «царем горы», но колесо истории останавливаться не собиралось.

Ведь Юрий Данилович (кто бы мог подумать!), отсиживаясь в своём любимом Новгороде (и тем самым самовольно сохраняя за собой часть великокняжеских прерогатив), не собирался отказываться и от владимирского стола. 12 августа 1323 г. он заключил со Швецией знаменитый Ореховецкий договор, определивший шведско-новгородскую границу, и в этом договоре Юрий нагло назвал себя «великим князем» (rex magnus, mykle konungher) [ГВНП, № 38. С. 67–68; Шаскольский И. Я. Борьба Руси за сохранение выхода к Балтийскому морю в XIV в. Л., 1987. С. 104].

Нет ничего удивительного в том, что уже в 1325 г., собравшись с силами и деньгами, Юрий Данилович двинулся в Орду. Узнав об этом, туда же бросились и старшие Михайловичи, Дмитрий и Александр.

В том же году «приде изъ Орды князь Олександръ Михаиловичь, а татарове с ним должници, и много бысть тягости на Низовьскои земли» [НПЛ. С. 96].

Александр таким образом выполнял поручение хана, как бы замещая брата, задержанного вместе с Юрием при ханском дворе.

Несмотря на то что вина Юрия перед ханом — невыплата дани и неподчинение ханскому решению о передаче великого княжения Дмитрию — была очевидной, Узбек медлил с карами. И Дмитрий Грозные Очи не выдержал: «Без царева слова надеяся на царево жалование, понеже царь Азбяк чтяше князя Дмитреа Михайловича Тверскаго… он… уби князя Юрья… мстя кровь отчу» [ПСРЛ. Т. 10. С. 189; ПСРЛ. Т. 18. С. 89].

Это случилось 21 ноября 1325 г., накануне седьмой годовщины гибели Михаила Тверского. Узбек так и не простил Дмитрию самосуда, и 15 сентября 1326 г. после долгих колебаний все-таки казнил князя Тверского и Владимирского, передав великое княжение его брату — Александру Михайловичу. Этот шаг был вполне логичен: если убитый Юрий Московский дважды пошел на неподчинение хану, то брат Александра Дмитрий, будучи великим князем, выполнял свои обязанности перед Ордой, а сам Александр продемонстрировал свою покорность в предыдущем году, собирая дань в Северо-Восточной Руси.

Александр Михайлович вернулся на Русь, а вскоре произошло событие, в очередной раз резко перевернувшее всю политическую ситуацию с ног на голову. 15 августа 1327 г. в Твери поднялось восстание против татар, пришедших туда с послом Шевкалом-Чолханом, сыном Тудана-Дюденя и двоюродным братом Узбека, и татарский отряд был перебит. Если оставить в стороне сюжетные «навороты» великолепной «Песни о Щелкане» и других поздних описаний этого неординарного события, то придется признать, что Тверь погубила случайность. «Кобылица млада и зело тучна»; попытка татар отобрать такую замечательную животину; хозяин, заоравший вдруг: «Люди тверские, не выдайте!» И вот уже мы видим во всем своём великолепии русский бунт, осмысленный и беспощадный:

«Князь велики Александр Михайлович внук Ярославль… созва тверичь… а Щелкан Дюденевич с татары противу него изыде… одоле Александр… и ту згоре Щелкан и с прочими татары. А гостей ордынских старых и новопришедших… аще и не бишася но всех их изсекоша…» [ПСРЛ. Т. 10. С. 194; ПЛДР. С. 62–65].

Последствия этой акции явно продемонстрировали пагубность подобных неподготовленных действий. Узбек, получив известие о битве в Твери, резонно «разгореся яростию велиею зело… и рыкаше аки лев на тверских князей». И что самое печальное, политическая обстановка в тот момент никак не мешала ему ярость свою утолить: уже зимой 1327/28 г. сильная «Федорчюкова рать» по замерзшей Волге как по гладкой дороге двинулась к Твери. С этой ратью шли и русские князья, в том числе «…с ними же Иван Московский грядяше и вож им на грады тверскыа бываше» [Тверской сборник. ПСРЛ. Т. 15, стлб. 466]. Александр Михайлович и его братья не решились встречать татарскую «рать» на стенах города и разъехались в Псков и Ладогу. Уже без них «рать татарская взяша Тверь и Кашин и новоторжьскую волость и просто рещи всю землю Русскую положиша пусту…» [НПЛ. С. 98].

История первенства Твери среди земель Северо-Восточной Руси подошла к завершению.

Действительно, после разгрома 1328 г. Тверь потеряла статус ведущего центра объединения Руси. Да, Александр Михайлович сумел все же вернуться на родной стол, удачно поставив голову на кон в 1337 г. После десяти лет псковского и литовского изгнания (во время которого Тверью правил средний Михайлович Константин) Александр выехал из Пскова в Орду и повинился перед ханом: «Господине царю, аще много зло сътворих ти, во се есмь предъ тобою, готовъ семь на смерть. И отъвеща ему царь, аще тако еси сотворилъ, то имаши животъ полоучити, много бо послы слахъ, не приведоша тя. И приать пожалование отъ царя, въсприимъ отчину свою…» [ПСРЛ. Т. 15, вып. 1, сглб. 48; НПЛ. С. 346].

Но удерживать тверской стол Александру удавалось недолго. Уже в 1339 г. (после очередной поездки в Орду Ивана Калиты) Узбек вызвал к себе Александра Михайловича вместе с Василием Давыдовичем Ярославским и Романом Михайловичем Белозерским. По итогам сложной борьбы между «промосковскими» и «протверскими» партиями в Орде Александр, третий подряд князь Тверской и Владимирский, был казнен 28 октября 1339 г. вместе с сыном Федором. Главной причиной трагической гибели этого тверского князя стала, видимо, ошибка на упомянутом выше скользком пути маневрирования между Ордой и Литвой — с 1338 г. Орда находилась в состоянии войны с Великим княжеством Литовским, а ведь Александр Михайлович правил в Пскове во время своего изгнания именно из руки литовского князя Гедимина.

При этом и от Александра Михайловича осталось в таком далеком от тверских интересов источнике, как Никоновская летопись, яркое изложение «новой идеологии» тверских князей: «Мне убо длъжно есть со всяким терпением и любовию за всех страдати… Братии и друзи верни, и любовьнии и храбрии псковичи! Не буди на вас отлучениа… мене ради худаго и грешнаго… И се аз худый отхожу от вас… да вам и ваше земле некоей тягости… не будет» [Никоновская летопись. ПСРЛ. Т. 10. С. 202].

Так через десять лет после падения Твери пало и великое поколение её князей.

4. Михаил Александрович: Последняя битва

Падение Твери и тверских князей оказалось настолько глубоким, что и в 1353 г. после смерти Ивана Калиты, и даже в 1359 г. после смерти Ивана Красного, оставившего по себе лишь девятилетнего сына, права московских князей на великокняжеский стол пытался оспаривать только Суздаль. И вот то, что Тверь после действительно случайного падения не смогла подняться и на два с лишним десятилетия потеряла даже статус «главного соперника» Москвы в деле объединения Руси, требует объяснений. К игре случайностей два десятилетия не сведешь.

Первая заслуживающая рассмотрения причина — это междоусобные конфликты в большой семье тверских князей. Определенную роль такие междоусобицы сыграли, особенно на фоне предыдущей слаженной работы тверской семьи. Действительно, в период наивысшего расцвета Твери ни один из сыновей Михаила Ярославича не называется по тем волостям, которыми он мог бы владеть. Причем такая ситуация сохраняется и при жизни Михаила Тверского, и после его смерти. А вот в середине — второй половине XIV в. в источниках появляются князья холмские, микулинские (потомки Александра Михайловича), клинские, дорогобужские (потомки Константина Михайловича), кашинские (потомки Василия Михайловича). Эти династии оформляются как раз после смертей Александра (1339), Константина (1347) и Василия (1368) Михайловичей соответственно.

Мы видим, что княжества и земли, появившиеся после нашествия, в целом повторяли путь политического развития древнерусских земель от политического единства к политическому дроблению, от единства княжеской династии к выделению княжеских ветвей. Однако полного распада Тверской земли так и не случилось: здесь сформировалась более четкая система организации единства княжеского рода и территориальной целостности княжества, определились четкие рамки и принципы совладения княжествами князьями той или иной династии. Центральное место в этой системе занимали столица княжества и ее ближайшая округа. Вполне возможно предположить, что эта система «коллективного сюзеренитета» появилась первоначально в Ростовском княжестве, которое выделилось во Владимиро-Суздальской земле еще в первой половине XIII в. Впоследствии принципы организации внутреннего устроения княжества могли быть позаимствованы из Ростова Тверью (вспомним, что Михаил Ярославич был женат на ростовской княжне), затем Москвой (возможно, из Твери).

Второй причиной «тверского кризиса» середины XIV в. стали сложные отношения с сюзереном. Если между 1300-м и 1327 гг. противники Твери пользовались однозначной поддержкой Орды лишь пять лет, в 1317–1322 гг., то после неудачного восстания тверичи о такой «обстановке в верхах» могли только мечтать.

Наконец, истоки проблем Твери можно найти и в слишком раннем её успехе, и в её географическом и геополитическом положении. В конце концов, междоусобицы и «неблаговоление» Орды настигали так или иначе все земли Северной и Северо-Восточной Руси, а у специфического «тверского кризиса» должны быть и специфические причины. И действительно, уникальный стартовый успех Твери привел к тому, что эта земля не только первой вышла на путь объединения русских земель, но и первой собрала все шишки на такой дороге. И дело тут не только в том, что из-за «Ногаевой замятии» и колебаний хана при выборе нужной стороны в московско-тверском противостоянии тверичи привыкли противостоять татарам, в том числе и с оружием в руках, ДО того, как реальные военные возможности Руси стали достаточными для отражения масштабного степного набега. Против Твери сыграло еще и то, что Михаил Ярославич, один из самых младших внуков Ярослава Всеволодовича, очень рано оказался старейшим в семействе Рюриковичей Северо-Восточной Руси. Это привело к тому, что уже с 1300 г., готовя своё близкое восшествие на великокняжеский стол, Михаил Тверской не мог заниматься расширением своей земли за счет владимирских владений. Владимирское великое княжество было одним из самых крупных, а после включения в него в 1276 г. Костромского княжества в результате бездетной смерти костромского князя Василия Ярославича стало самым крупным на Северо-Востоке. Соответственно, Михаил, добившись ярлыка на Владимир, не просто номинально стал верховным правителем Руси, но и реально получил в свое распоряжение много больший потенциал, чем любой из его потенциальных противников. Однако и все «примыслы» тверских князей времен их борьбы за великокняжеский стол, включая и важнейшее Переяславское княжество, вошли не в состав их отчины, а в территорию Владимирского княжества. И, потеряв великое княжение, Тверь разом потеряла практически все плоды своей долгой борьбы. Любопытно, что и Москва со временем наступила на те же грабли: после смерти Ивана Красного владимирский стол 22 июня 1360 г. занял Дмитрий Константинович Суздальский. И все нажитое Иваном Калитой ушло из-под власти московского князя вместе с территорией Великого княжества Владимирского (с городами Владимиром, Переяславлем, Костромой, Юрьевом-Польским, Дмитровом и купленной половиной Ростова). Но Москва сохранила тогда Можайск, Коломну и «выменянные» при Семене Гордом «места рязанские»; Москва сохранила территории, вошедшие непосредственно в состав её княжества, — и этот факт стал наглядной демонстрацией преимуществ геостратегического положения Москвы перед Тверью.

Да, это геостратегическое преимущество Москвы действительно было, причем «выгодное экономико-географическое положение», о котором много говорят со времен Ключевского, к делу отношения не имеет: Тверь, Ростов, Ярославль, Владимир относительно торговых путей, а также центров промыслов и земледелия расположены лучше, чем Москва, да и в XIII–XIV вв. в наших широтах громко говорил булат, а не злато. Нет особых оснований напирать и на мифическую особую безопасность Москвы (и Твери) как раз именно из-за тех самых только что упомянутых торговых — то есть речных — путей, которые, как мы видели, легко превращались в дороги войны. Ярославское, Костромское, Дмитровское и Галицкое княжества не только не уступали Москве и Твери в плане безопасности, но даже и превосходили их по этому параметру. А тот же Ростов, умудрившийся в своё время договориться даже с Батыем [см.: Хрусталев Д. Г. Русь от нашествия до ига. М., 2008. С. 91] и располагавший в XIV в. влиятельной колонией «своих» татар, должен был быть вообще «чемпионом безопасности». Однако же, судя по скудным данным источников, люди шли не в более «безопасный» «отатарившийся» Ростов, а в ходившие по самому краю ханского гнева Тверь и Москву. Выше уже встречались два примера крупных переселений элиты в начале XIV в., и эти случаи — выход служилых людей из сферы влияния Ногая в Юго-Западной Руси в Москву и переход владимирского боярства в Тверь — убедительно продемонстрировали, что как минимум знать того времени со своими людьми искала политической бури, а не безопасности. И вот именно с точки зрения возможностей ведения активной наступательной войны Тверь проигрывала Москве:

на востоке от тверских границ находились земли Великого княжества Владимирского и двигаться туда было, как мы уже с вами показали выше, бессмысленно;

на юго-востоке были земли Москвы, где поживиться чем-то было затруднительно;

на западе проходила торная дорога литовских набегов (через Полоцк — верховья Западной Двины — верховья Торопы — Верхневолжские озера (Селигер) — Осугу — в среднее течение Тверцы к Торжку), где нужно было смотреть, как бы не поживились тобой;

наконец, на юге и на севере Тверское княжество граничило с пригородами Великого Новгорода: Торжком/Новым Торгом и Волоком Ламским.

Именно на северном и южном направлениях, казалось бы, и стоило тверским князьям искать себе «примыслов», благо было это не так и трудно: в 1312 г. «заратися князь Михаиле к Новугороду и наместникы своя выводе, не пустя обилья в Новъгород, а Торжекъ зая и Бежичи и всю волость» [НПЛ. С.94].

Вот только великому князю Владимирскому и (особенно!) претенденту на этот стол уж слишком было нужно новгородское серебро для «торговли» в Орде, причем серебро это нужно было не в виде абстрактных будущих доходов от новоторжской и волоколамской торговли, а здесь и сейчас. Поэтому многие военные столкновения Твери с Новгородом завершались новгородским откупом и выводом тверских войск из оккупированных новгородских пригородов. Вот и нет ничего удивительного в том, что В. А. Кучкин, подводя итог рассмотрению границ Тверского княжества в XIV в., констатировал, что, несмотря на некоторые изменения (расширение к концу века за счет ржевских земель, возможную потерю некоторых земель по соседству с Бежецком), границы эти, по-видимому, оставались стабильными. Периоды усиления и упадка политической роли тверских князей на протяжении XIV столетия не были обусловлены значительным расширением или сужением государственных границ княжества [Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984. С. 197]. А это значит, что Тверь, в отличие от своей конкурентки Москвы, в «тучные» годы так и не сумела сделать «запас» на случай будущих бедствий — и закономерно свалилась в кризис после «Федорчюкова погрома». А вот Москва в начале 60-х даже и с малолетним князем сумела в достаточно короткий срок исправить последствия политической катастрофы, которой для москвичей обернулась потеря великого княжения в пользу Дмитрия Константиновича Суздальского.

Но все проходит, прошел и «тверской кризис», причем — обычная жутковатая усмешка истории — Михаилу, сыну Александра Михайловича Тверского, закрепиться в 1360-х на отчем столе помогла чума, выкосившая основных его соперников из тверского дома и почти всех московских князей. Воспользовавшись этим стечением обстоятельств, а равно и тем, что Москва и Суздаль были сильно заняты своей борьбой, Михаил Александрович сумел снова превратить своё княжество в серьезную силу. Основным козырем Твери в новой раздаче стал наличный опыт дипломатии, который и позволил, вмешавшись в своё время в «литовские» комбинации Семена Московского, добиться на редкость выгодного династического брака: в 1348 г. «князь литовськыи Олгордъ прислалъ свои послы къ князю великому Семену Ивановичи) бити челомъ и просити за себе свести княжи Семеновы княжны Ульяны княжи дчери Александровы Михаиловича Тферьскаго. И князь великий Семенъ Ивановичь, доложа Фегнаста митрополита, и выда свою свесть за Олгорда князя Литовьскаго» [ПСРЛ. Т. 15, вып. 1, стлб. 59; т. 18. С. 96–97; Приселков М. Д. Троицкая летопись: Реконструкция текста. М.-Л., 1950. С. 370].

Это родство с могущественным литовским владыкой было особенно важным для Твери ввиду разгоревшейся в Улусе Джучи «замятии», в ходе которой даже особо наглые эмиры вроде Мамая принялись де-факто претендовать на эксклюзивные властные полномочия Чингизидов. Дополнительно укрепил для Твери литовский тыл перспективный союз на церковном поприще: в 1354 г. по смерти митрополита Феогноста престол митрополита Литовского и Галицкого занял Роман, ставленник Ольгерда и выходец из семьи тверских князей, немедленно вступивший в борьбу за паству с митрополитом Киевским и всея Руси Алексием, происходившим — вот совпадение — из московского боярского рода Бяконтов [Acta Patriarchatus Constantinopolitani, изд. Miclosich’em и Müller’om, т. I. С. 425–430, 434—436; Nicephorus Gregoras, Historiae Byzantinae. Т. III, Bonnae, 1855. C. 518–521].

К концу 60-х будущий Дмитрий Донской при поддержке Алексия-митрополита сумел уверенно разобраться со своим суздальским тезкой-противником, и стало ясно, что на очереди новая серия московско-тверской борьбы. На этот раз в роли зачинщика конфликта выступала московская сторона. В 1368 г. Михаил Александрович был приглашен на переговоры в Москву под гарантии церкви — и «пойман». Но в скором времени (возможно, что из-за позиции прибывавшего в Москву посла от темника Мамая и его ставленника Абдуллы) с Михаилом было заключено докончание, и его отпустили в Тверь. В том же году Дмитрий Иванович пытался исправить недоделки и «посылал рать» на Михаила Тверского, но безрезультатно. В ответ тверской князь решил опробовать на деле достижения своей дипломатии: он бежал в Литву и инициировал поход Ольгерда Литовского на Москву, окончившийся трехдневной безуспешной осадой только что отстроенного каменного Кремля.

В 1370 г. новое обострение отношений Твери и Москвы привело к новому отъезду Михаила Александровича Тверского в Литву. На этот раз уговорить родственника на активные наступательные действия Михаилу не удалось, зато пришли вести, что в отсутствие князя ордынские послы привезли ему в Тверь ярлык на тверское княжение. Необходимость обновления ярлыков была формально связана с тем, что в 1370 г. Мамай посадил на престол нового хана — Мухаммед-Бюлека, однако Михаил Александрович обоснованно увидел в этом сигнал. И после того как в сентябре того же года великий князь Дмитрий повоевал тверские волости, Михаил из Литвы отправился в Орду: «Прииде к Мамаю, печалуя и жалуя, и тамо многы оукоры изнесе и многы вины изложи, паче же всего въсхотеся ему самому княжениа великаго и многы дары раздавъ и многы посулы рассуливъ княземъ ординскымъ» [ПСРЛ. Т. 15, вып. 1, стлб. 93].

Мамай, всерьез недовольный долгим отсутствием посольств из Москвы, выдал тверскому князю ярлык на великое княжение владимирское. Однако эффект от этой дипломатической победы тверской линии на маневрирование между ордынским и литовским центрами силы вышел потрясающий. Москвичи, не говоря худого слова против царева ярлыка, просто не дали Михаилу возможности добраться до Владимира или вернуться в Тверь: «Не тъкмо же не приаша его, но и переимали его по заставамъ и многыми пути гонялися за нимъ, ищуще его, и не стигоша его. И тако едва утече не въ мнозе дружине и прибъже пакы въ Литву».

Таким образом, все вернулось на круги своя: Михаил Александрович снова просил войска у Ольгерда, но теперь он уже имел возможность потрясать ярлыком на великое княжение. На этот раз великий князь Литовский все же собрался с силами и опять сумел подступить к стенам Москвы, но после восьмидневной осады пошел на заключение мира.

В 1371 г. Михаил Александрович во второй раз получил у Мамая ярлык на великое княжение, но, отказавшись взять вспомогательное татарское войско (наследие Андрея Городецкого уходило в прошлое), выехал на Русь лишь в сопровождении посла Сарыхожи. Результат получился под стать прошлогоднему. Дмитрий Иванович заявил: «Къ ярлыку не еду, а въ землю на княжение на великое не пущаю, а тебъ послу путь чист» [ПСРЛ. Т. 15, вып. 1, стлб. 94–95; т. 18. С. 110].

Позорным завершением этой эпопеи стало язвительное замечание Мамая в адрес тверского князя: «Княжение есмы тебе дали великое и давали ти есмы рать и ты не понялъ, реклъ еси своею силою свети, и ты сяди съ кемъ ти либо» [ПСРЛ. Т. 15, вып. 1, стлб. 95].

Твери уже не хватало сил на самостоятельную борьбу за первенство на Руси.

Развязка наступила в 1372 г. Союзные Михаилу литовские войска повоевали Переяславль, сам Михаил, продолжая традиции тверских князей, разгромил Торжок, а в июле вместе с Ольгердом двинулся на Москву. На сей раз московские войска встретили Ольгерда не под столицей, а у Любутска на Оке. Там же и был заключен мир, ознаменовавший полное и окончательное поражение Твери, чьи интересы литовский союзник-покровитель принес в жертву политической целесообразности: в договоре впервые в международной практике великое княжение именуется «очиной» Дмитрия Ивановича Московского [ДДГ. № 6. С. 22].

А в 1375 г., после краткого времени мира и межкняжеских съездов (в этот период Дмитрий Иванович даже отпустил в Тверь сына Михаила, выкупленного в Орде из долговой кабалы), в Тверь перебежал сын последнего московского тысяцкого Иван Васильевич Вельяминов вместе с видным гостем Некоматом Сурожанином.

Этот побег, судя по вниманию, что уделили ему летописные своды и сами князья, как-то очень заметно перекосил систему управления Московским княжеством, а заодно продемонстрировал наличие достаточно глубоких и пока до конца не разобранных связей между элитами Москвы и Твери. Михаил Александрович, видимо, решил, что бегство Вельяминова (а также очередное «розмирье» между Москвой и могущественным ордынским эмиром) даёт ему новые серьезные козыри в борьбе за власть, — и отправил Ивана Васильевича вместе со все тем же Некоматом ко двору Мамая. Вскоре из Орды пришел посол Ачихожа с ярлыком тверскому князю на великое княжение владимирское, и будущий Дмитрий Донской решил на этот раз все же поехать в Тверь к царскому ярлыку. Помимо Дмитрия Ивановича и его брата серпуховского князя Владимира Андреевича к Твери с визитом отправились суздальско-нижегородский князь Дмитрий Константинович с сыном и братьями, ростовские князья Андрей Федорович и Василий и Александр Константиновичи, князь Иван Васильевич Вяземский, ярославские князья Василий и Роман Васильевичи, белозерский князь Федор Романович, кашинский князь Василий Михайлович, перешедший на сторону Москвы, моложский князь Федор Михайлович, стародубский князь Андрей Федорович, князь Роман Михайлович Брянский, новосильский князь Роман Семенович, оболенский князь Семен Константинович и его брат тарусский князь Иван. Короче говоря, к стенам Твери, как бы репетируя предстоящий слет на Куликовом поле, собралась вся Северо-Восточная Русь вместе с немалой частью Черниговской и Смоленской земель.

По итогам этого «рабочего визита» Михаил Тверской признал себя «молодшим братом» Дмитрия Московского и в следующих формулировках поставил крест на последней попытке Твери оспорить первенство Москвы: «А вотчины ти нашие Москвы, и всего великого княженья, и Новагорода Великого, блюсти, а не обидети. А вотчины ти нашие Москвы, и всего великого княженья, и Новагорода Великого, под нами не искати, и до живота, и твоим детем, и твоим братаничем» [ДДГ, № 9. С. 25–26].

Последняя битва завершилась. Но понимание итогов этой битвы, равно как и всего противостояния Москвы и Твери, в XIV в. будет неполным, если не попытаться все же разобраться с тем, как эта борьба отражалась на жизни обычных людей по всей Северо-Восточной Руси. Не вызывает сомнения ужасная роль княжеских междоусобиц в жизни тверичей в 1318 г. или москвичей в 1308-м. Но для того, чтобы лучше понять «регионалистскую» московско-тверскую альтернативу Михаилов — Даниила — Юрия — Дмитриев нужно попытаться сравнить её «демографические итоги» с аналогичными итогами почти реализовавшей «интернациональной» альтернативы Андрея Городецкого и Федора то-Ярославского-то-Смоленского.

И мы увидим, что, например, на Московской земле в первой половине XIII в. число известных археологам сельских поселений уменьшилось втрое — со 129 до 43. Восстановление на этой земле происходило поначалу медленно, и во второй половине XIII в., во времена Дмитрия и Андрея Александровичей, возникло лишь 20 поселений, причем в в отличие от прежних больших сел, это были маленькие деревни, прятавшиеся в глубине лесов. В XIV в. ситуация резко изменилась — несмотря на борьбу Москвы и Твери со всеми прелестями военного времени (или благодаря ей?), было основано 185 новых поселений, и их общее число увеличилось в четыре раза (!), намного превысив количество сел и деревень, существовавших до нашествия. В отличие от XIII в., среди новых поселений были села, не уступавшие по размерам селениям домонгольских времен; в районе Углича большие слободы тянулись вдоль берега Волги на 9–10 километров [Юшко А. А. Московская земля IX–XIV вв. С. 56, 57, 126, 174]. В XIV столетии масштабный характер приобрела и «монастырская колонизация»: было основано более 200 монастырей, то есть больше, чем за всю предыдущую историю Северо-Восточной Руси [Ивина А. И. Крупные вотчины Северо-Восточной Руси конца XIV — первой половины XV в. М., 1979. С. 35]. Свидетельством крестьянского благополучия являются сравнительно редкие упоминания голодных лет:

— за полвека, с 1310 по 1360 г., такие упоминания в летописях встречаются 16 раз (и это при том, что в рассматриваемый период и Русь, и Западная Европа серьезно страдали от низких температур, из-за которых замерзало Балтийское и даже Адриатическое моря);

— тогда как в 1210–1230 г. 14 из 20 (!) лет были годами голода [см.: Борисенков Е. П., Пасецкий В. М. Тысячелетняя летопись необычайных явлений природы. М., 1988. С. 273–278, 261–263].

Успешно развивались и русские города. Спасо-Преображенский храм в Твери дал старт достаточно активному процессу каменного строительства в той же Твери, Москве, Нижнем Новгороде. Между 1313 и 1337 гг. в этих городах было построено 7 каменных церквей (что намного превышает аналогичные цифры для второй половины XIII в.), столько же — в промежутке между 1338 и 1362 гг., а за 25 лет, между 1363 и 1387 гг., тверичи, москвичи и нижегородцы подняли аж 16 церквей [Miller D. Monumental building as indicator of economic trends in Northern Rus’ in the later Kievan and Mongol periods, 1138–1462. American historical review, 1989. Vol. 9, № 2. P. 373]. Таким образом, можно заключить, что на Северо-Востоке одновременно с победой московско-тверской «регионалистской» альтернативы начинается период восстановления вместе с периодом колонизации, продолжавшийся с короткими перерывами на междукняжеские войны и масштабные внешние нашествия в течение всего XIV в.

5. Эпилог. Иван Иванович: Последняя альтернатива

Сто лет тверской истории после похода Дмитрия Донского в 1475-м выглядят из современности временем «достойного прощания» с главной ареной исторической сцены. Да, после разорения Москвы Тохтамышем в 1382 г. Михаил Александрович сумел отменить наиболее тяжелые статьи «послеразгромного» мирного договора, добиться независимости от великого княжения владимирского, перешедшего к его московским соперникам, и даже «люди отовсюду собираше, грады Тверские утверди» [ПСРЛ. Т. 15, стлб. 176]. Да, умный и жесткий Борис Александрович, только взяв власть в Твери после буйства мора в 1427-м, попытался «отдаться» под сильную руку «господина деда, великого князя Витовта». Но далекоидущих последствий локальные успехи этих князей не имели: Тверь удерживала свою независимость, и не более. Но именно в это столетие судьбы и поступки тверских князей оказались вплетены в две настоящие, «полномасштабные» альтернативы, определившие будущее всей Северо-Восточной Европы как минимум на столетие вперед.

Первой тверской точкой бифуркации стало появление в 1447 г. в Твери слепого вологодского князя Василия, по совместительству — изгнанного двоюродными братьями великого князя Московского и всея Руси. И Борис Александрович, долгое время балансировавший в безумной московской «замятие» на грани заинтересованного нейтралитета, решил рискнуть и поддержать безусловно слабейшую на тот момент сторону этого конфликта. Расчет был, казалось, беспроигрышный: Тверь в любом случае продлевала период слабости своего наиболее опасного на тот момент «геостратегического» противника. На всякий случай тверской князь добился заключения очередного московско-тверского династического союза: «Князь же Борис Александрович рече великому князю: жени у меня сына своего Ивана; а не женишь, и яз тебя выдам опять князю Дмитрию [Шемяке, противнику Василия II Васильевича Тёмного]» [Львовская летопись. ПСРЛ. Т. 20. С. 260]. Счастливому жениху было тогда семь лет.

Кто же знал, что так быстро соберется «все войско московское к Твери к великому князю», что это войско, используя поддержку специально отмеченной летописцем тверской артиллерии, сумеет за достаточно короткий срок разгромить основные силы Шемяки — и уже к 1451 г. длившаяся два десятилетия внутримосковская междоусобица завершится. Кто же знал, что вокруг пацана-наследника сформируется команда людей, которая не только достаточно быстро доберется до великокняжеской власти, но и сумеет вложить новое содержание в оформленные еще Михаилом Ярославичем и Юрием Даниловичем принципы обустройства великого княжения, взорвав Русскую землю первой великой модернизацией. А когда масштабы последствий сделанного Борисом Александровичем выбора стали ясны, Тверь уже и не могла противостоять тем изменениям, что начиная с 1460-х разворачивались в стране под видом старательного сохранения традиции. Тверь даже поучаствовала в этих изменениях, предоставив в 1471 г. территорию и воинский контингент для стремительного наступления Москвы на Новгород Великий.

«Добрые дела» тверичей, естественно, не остались безнаказанными. И где-то в конце 1470-х Михаил Борисович Тверской, сменивший своего отца Бориса на тверском престоле в 1461 г., начал ощущать себя крайне неуютно между московскими и новгородскими владениями великого князя всея Руси. Не слишком благоприятно складывалась для Твери и международная обстановка — православные князья Великого княжества Литовского, на союз с которыми зачастую ориентировались потомки Михаила Ярославича, переживали не лучшие свои времена, да еще и жена Бориса княгиня София, обеспечивавшая Твери связи с влиятельным в Литве семейством киевских Олельковичей, умерла 7 февраля 1483 г. Пытаясь исправить эту опасную ситуацию, Михаил Борисович обратился к великому князю литовскому и королю польскому Казимиру с предложением династического брака с одной из его внучек и военного союза. Эти переговоры Михаил Борисович зачем-то сопроводил странным дипломатическим демаршем в отношении Москвы, выставив очередного «рутинного» московского посланника «из избы» и из города и отказавшись принять поклон великого князя. В результате уже в 1484 г. Твери пришлось иметь дело с московскими войсками, причем Казимир Литовский помощи (что характерно) своим новым союзникам не оказал: «Разверже мир князь великий с тверским великим князем Михаилом Борисовичем про то, что женитесь емоу оу короля и целова ему. И посла князь великий … рать порубежную. И князь великий Михаило Борисовичь Тверскый приcла владукоу и доби ему челом на всей воле его: не зватись ему братом, но молодший брат… а куда пойдет князь великий ратно и емоу же с ним идти за один» [Свод 1518 г. ПСРЛ. Т. 28. С. 317; ср. описание причин столкновения в нейтральной Псковской II летописи].

Поражение в этом столкновении спровоцировало новый раунд литовско-тверских переговоров — и часть этой дипломатической переписки в 1485 г. попадает в руки крайне опасной в то время московской разведки: «Того же лета выняли оу гонца оу тверского грамоты, что посылал в Литву к королю. Князь же великий велми поношая ему… рать нача сбирати на тверского» [Свод 1518 г. ПСРЛ. Т. 28. С. 318].

Нарушение только что подписанного мирного договора стало достаточным поводом к новому, теперь уже куда более масштабному походу московской (или уже с учетом сил Новгорода и иных земель русской?) армии на Тверь. Эта армия к 1485 г. была, наверное, сильнейшей в окрестностях, а возможности тверской обороны были катастрофически подорваны многочисленными переездами тверской элиты в Москву. Чего стоит один только князь Данило из холмской ветви тверских князей, заслуживший к тому моменту на московской службе славу одного из лучших полководцев в русской истории. Серьезной силой были и князья Микулинский и Дорогобужский, выехавшие в Москву аккурат перед последним актом тверской драмы. Приведенные примеры, кстати, позволяют заключить, что к моменту падения Твери московская и тверская знать не слишком различались по своим взглядам на мир и своё место в нём и готовы были вместе служить одному великому князю, что не повышало обороноспособность Твери. Иван III отлично это понимал — и потому его армии развертывались неторопливо (скорость их продвижения была примерно в два-три раза ниже скорости марша в новгородских походах), давая время на работу дипломатам и разведчикам. И такая неторопливость принесла результат: 10 сентября 1485 г. войска Ивана обложили Тверь, а уже 12 сентября официальная делегация тверичей во главе с Михаилом Холмским (активно агитировавшим в своё время Ивана III за войну против Михаила Борисовича Тверского) и епископом Вассианом (до пострига — князь Оболенский, один из видных полководцев на службе как раз — вот сюрприз! — у московского князя) «город отвориша». Михаил Борисович бежал в Литву, а Ивану III оставалось отправить своих людей в Тверь, чтобы «горожан всех к целованию привести… и гражан… от своей силы беречи, чтоб не грабили» [ПСРЛ. Т. 18. С. 271].

Тверь, как видим, оказалась «неплохо готова» к включению в состав Русского государства. Большая часть местной элиты сохранила свои земли и положение: известен один случай опалы на видного тверского деятеля непосредственно после завоевания. И по традиционной мрачной иронии Ивана Великого этим опальным оказался Михаил Холмский, наиболее старательно и душевно готовивший массовый переход тверской элиты на сторону Москвы, причем обвинен был князь Михайло как раз в измене своему сюзерену Михаилу Борисовичу Тверскому и клевете на него. Не любил, похоже, Иван III Васильевич «инициативников». Остальные знатные тверичи — Холмские, Микулинские, Дорогобужские, Бороздины и прочие — влились в элиту Русского государства, с ходу заняв там видные места. Так, в триумфальном походе на Казань 1487 г. участвовали четыре тверских воеводы, а через два года в походе на Вятку из восьми полковых воевод конной служилой рати шесть — бывшие тверские служилые люди [Разрядные книги 1475–1598 гг. С. 21].

Относительно неплохо, судя по всему, жилось и не таким заметным тверичам. Уровень налогообложения, во всяком случае, вряд ли был особенно велик. Предполагать это можно, например, по тому, что в 1478 г., после присоединения Новгорода, Иван III хотел установить новгородцам дань по полторы гривны с сохи, но новгородцы уговорили князя собирать по полугривне [ПСРЛ. Т. 6. С. 18]. Упомянутые полторы новгородские гривны — это 16,5 г серебра, а единица площади соха, соответствовавшая большой семье, разбивалась на новые налоговые единицы, обжи или выти, причем в одной сохе считалось три обжи. Чтобы адекватно оценить размер налогообложения, нужно учесть, что в Водской пятине, где среднее хозяйство считалось ровно за одну обжу, годовой доход составлял 280 денег, а на рубеже XV–XVI вв. коробья ржи в Новгороде стоила 10 денег, то есть 7,9 г серебра [Аграрная история Северо-Запада России. Вторая половина XV — начало XVI в. М., 1978. С. 33, 365]. Таким образом, даже с учетом неизбежных натуральных повинностей крестьянам вряд ли приходилось отдавать более десятой части своего урожая. Косвенным показателем уровня жизни в Твери и по всей Северной и Северо-Восточной Руси можно считать относительно быстрый рост численности населения во второй половине XV в.: в Новгородской земле за время между описями 1480 и 1500 гг. население увеличилось на 14 % [АИСЗР. Т. I. С. 34, 82]. Для Твери и центральных районов России такой статистики нет, однако отдельные примеры указывают на рост числа дворов в отдельных волостках или имениях в полтора, в два, в три раза.

Общество, как видим, было способно обеспечить человеческим ресурсом борьбу за расширение территории своего влияния; выкованная в столкновениях Москвы и Твери «вооруженная элита» была активна и «голодна»; победившая в трудной конкурентной борьбе правящая верхушка сумела объединить «вооруженную элиту» разных русских земель, включив москвичей, тверичей, суздальцев в общую иерархию и направив их энергию на внешнюю экспансию: русские люди действительно стали достаточно монолитной, динамичной и агрессивной силой в Восточной Европе, что, видимо, устраивало тогда и большинство тверичей.

Ну а тверских ревнителей независимости после 1485-го вполне могло утешать наличие собственного, вполне самостоятельного и даже почти законного князя. Ведь Тверь не была непосредственно подчинена Москве: Иван III, отстояв в покоренном городе обедню в знаменитом храме Спаса, «дал ту землю сыну своему великому князю Ивану Ивановичю» [ПСРЛ. Т. 24. С. 204]. И именно судьба тверского князя Ивана Молодого, наследника великих князей московских, литовских (по прабабке Софье Витовтовне), тверских (по матери Марии Борисовне), суздальских (по прапрапрабабке, дочери князя Суздальского и великого князя Владимирского Дмитрия) — стала основой той второй масштабной тверской альтернативы.

Иван Молодой, старший сын и наследник Ивана Великого, рано стал фактическим соправителем своего отца и был объявлен наследником и великим князем. В 1480 г. Иван Иванович отличился в столкновениях с войсками хана Ахмата во время знаменитого «стояния на Угре», а в 1483 г. женился на дочери молдавского господаря Стефана Великого. Так что к моменту начала своего тверского княжения это был опытный воин и политик. Во всяком случае, Ивана Ивановича хватило на создание собственной тверской думы и автономного тверского двора, который в нашей реальности слился с московским лишь в начале XVI в. (В те годы центральная власть вообще, кажется, очень осторожно относилась к «укреплению вертикали», предпочитая не трогать без нужды политически зависимые Псков и Рязань, не мешать автономной работе тверской и новгородской администраций.) За годы своего участия в политической игре Иван Молодой сумел скопить определенный политический капитал, что ярко проявилось уже после его смерти, когда во время борьбы за права великокняжеского наследника его сын Дмитрий Иванович сошелся с Василием Ивановичем, старшим сыном Ивана III от второго, греческого брака. В той борьбе у молодого Дмитрия-внука нашлись серьезные и влиятельные сторонники (в число которых можно с очень большой осторожностью занести могущественных Патрикеевых и Ряполовских), которые сумели и добиться торжественной коронации Дмитрия Ивановича, и провести через Софийскую и Львовскую летописи свой вариант описания важных для того времени сражений на Угре.

И, рассуждая о той альтернативной истории, что ждала нас в случае, если бы Иван Молодой избежал ранней и нелепой смерти, можно с уверенностью заключить, что тверской князь, в отличие от своего слишком молодого сына, сумел бы выиграть борьбу за власть у младших сводных братьев.

Какие бы изменения это принесло? Вряд ли Иван Иванович правил долго: к 1503 г. он был бы уже немолод. Но вполне мог бы успеть закрепить успешный для него лично опыт существования автономных земель в составе централизующейся России со всеми плюсами и минусами этой идеи. По окружению его жены и сына можно предположить, что политика Ивана III, нацеленная на постепенную секуляризацию церковных земель, была бы продолжена в том или ином виде. Как следствие меньше шансов на успех имела идея симфонии светской и духовной властей, оформившая в XVI в. нашего мира в правление Василия III. Присутствие на троне наследника великих князей Восточной и Западной Руси, а не потомка морейского деспота, неизменно сказалось бы на стиле и этикете московского двора, а кроме того, Иван Иванович был бы, вероятно, более склонен к мирным взаимоотношениям с Литвой, чем его сводный брат. Помимо всего прочего, Ивану Молодому не пришлось бы на пути к трону использовать поддержку многочисленных «новых» дворян Новгородской земли, как это сделал Василий Васильевич, что неминуемо должно было сделать Московское Царство XVI в. чуть более аристократическим и чуть менее воинственным. Последнее изменение как раз видится весьма и весьма желательным, так как масштабные, но плохо организованные военные предприятия Василия III потребовали огромных усилий и крови, но принесли не такие уж большие результаты. А правительство Ивана IV Молодого в том неслучившемся мире последней тверской альтернативы имело неплохие шансы удержать ту же Казань.

Но «месяца Марта в 7… преставилъся благоверный и христолюбивый великий князь Иван… живе всех лет 32 и 20 дней. А болел камчюгою в ногах, и видев, лекарь Жидовин мистр Леон, похвалялся, рече великому князю Ивану Васильевичи), отцу: «яз излечю сына твоего великого князя от тоя болезни, а не излечю его аз, и ты вели меня смертию казнити»… И начал лекарь лечити: зелие питии даде ему и начя жещи стеклянницами по телу, вливая воду горяюю; и от того ему тяжь чае бысть и умре. И того лекаря мистр Леона велел князь великий Иван Васильевичь поимати, и после сорочин сына своего… повеле казнити» [ПСРЛ. Т. 12. С. 222].

Так закончилась последняя тверская альтернатива.

А нам осталось лишь подвести краткие итоги.

1) Основной исторический выбор Руси на изломе XIII–XIV вв. — это выбор между

«интернациональной» партией поборников старого принципа «коловращения» князей, опиравшейся на силу традиции (в том числе и в своих вполне традиционных, привычных нарушениях «княжого» права) и внешнюю военную поддержку;

«регионалистской» партией, опиравшейся на связь князей со своими «отчинными» землями.

Олицетворением первой партии можно назвать Андрея Городецкого и Федора Ярославского-Смоленского. Олицетворением «регионалистов» были Михаил Тверской и Даниил Московский. Победу второй партии, победу Твери и Москвы, можно в целом признать благом для XIV столетия отечественной истории.

2) Тверь и Москва жестко конкурировали за право проводить одну и ту же в целом успешную стратегическую программу:

— опора на силы своей земли вместо «кочевой психологии власти», типичной для «коловращающихся» князей;

— борьба за контроль над Новгородом Великим и его торговыми путями;

— союз с Православной церковью, «импорт» готовых иерархов с Запада;

— признание хана из Джучидов своим верховным сюзереном вместе с готовностью использовать Орду против Орды и даже силой отстаивать свои интересы в столкновениях с татарскими царевичами или поддержанными Ордой князьями;

идея единения «всей Руской земли» под властью «православного царя» как основа надежды на обретение государственной и национальной независимости.

3) Поражение Твери в этой борьбе было обусловлено стечением ряда факторов:

3а) Слишком бурный успех Твери в политической борьбе на рубеже XIII–XIV вв., слишком рано подтолкнувший тверских князей к вложению своих усилий в укрепление и расширение великокняжеского домена, а не наследственной области. Этот ранний успех парадоксальным образом помешал Михаилу Ярославичу воспользоваться наиболее благоприятной обстановкой слабости власти в Орде и во Владимире для совершения территориальных приобретений и усиления собственно тверского двора.

3б) Не слишком удачное с военно-стратегической точки зрения расположение Твери, резко ограничивающее возможности территориальной экспансии княжества.

3в) Случайное стечение обстоятельств: особенности характера Михаила Ярославича, его сыновей, его двоюродных племянников; случайная смерть Кончаки-Агафьи; случайно начавшееся тверское восстание; изменения в позициях центров силы, на которые ориентировалась Тверь.

4) Негативное влияние военных перипетий борьбы за лидерство между Тверью и Москвой на политическую культуру, экономику, демографию Северной и Северо-Восточной Руси во многом компенсирует качество «вооруженной элиты» и правящей верхушки, воспитанной этой борьбой.

Глава 5

Господин Великий Новгород. Очерк переплетения политической и экономической истории Новгородской земли

Тверда и крепка Тверь — становой хребет Российского государства, русского народа. Упорен и честен по своему Смоленск — центр Руси, пограничная цитадель Литвы и России. Но нет города, похожего на Великий Новгород и равного ему. Здесь, на просторах от истоков Мсты и Ловати до берегов Балтики, и тайны нашего рождения, и печальное предсказание нашего будущего. Здесь древние князья, посадники, вечники пугающе близки нам невероятной актуальностью своих бед, проблем и ошибок, здесь загаданы многие архетипичные загадки нашей истории. И нельзя не попытаться хотя бы поискать здесь ответы к ним.

В предыдущих главах важной частью обязательной программы было обсуждение причин, что могли на определенном историческом этапе превратить Смоленск или Тверь в столицу нашей Родины. Но на этот раз я смогу сэкономить своё и ваше время: такое обоснование столичных притязаний для Господина Великого Новгорода будет сущим издевательством. Практически все историки, начиная с императора Византии Константина Порфирогенета, поместившего в «Немогард» «Свендослава, сын Ингоря, архонта Росии» [Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1989. Гл. 9. С. 46–49], признают Новгород вторым городом «изначальной Руси». Определенные возражения против этой концепции второй столицы имелись в первую очередь у самих новгородцев: «Софейский Временник, еже нарицается Летописець Рускых князь, и како избра Бог страну нашу на последнее время, и грады почаша быти по местам: прежде Новогородьская власть и потом Киевьская…» [ПСРЛ. Т. 5. С. 8].

В этих претензиях на столичный статус новгородцев эпизодически поддерживали их соседи из Северо-Восточной, владимирской Руси.

В некрологе Всеволоду Юрьевичу Большое Гнездо в написанной в тех краях Лаврентьевской летописи помещено обращение Всеволода к его старшему сыну Константину, посаженному им на новгородский стол, где читаем, что «Новгород Великыи стареишиньство имать княженью во всей Русьскои земли», а на Константина «Бог положил… стареишиньство в братьи твоей, но и въ всей Руской земли» [ПСРЛ. Т. 1, стлб. 422].

А неоднократная демонстрация военной силы Новгородской земли в столкновениях с киевским Югом давала веские основания для таких претензий. Три раза — в былинные времена Олега Вещего, в жестокие времена Владимира Святого и в «просвещенные» времена Ярослава Мудрого — Север ставил «своих» князей во главе всей Руси. Но почему-то победа Ярослава и многолетнее пребывание этого великого князя в Новгороде поставили предел новгородским претензиям на первенство. Более того, после падения киевской славы в XII–XIII вв. и после жуткого «Батыева погрома» Новгород Великий «обязан» был закрепить за собой статус первой и единственной столицы поднимающейся новой Руси. Но этого не случилось… и поиск ответа на вопрос «почему?» станет центральной интригой этого рассказа. Поиск этот обещает быть непростым, а значит, большую загадку новгородской истории придется разбить на ряд малых загадок новгородской политики и экономики.

1. Загадка власти в Великом Новгороде

Если вы смотрите телевизор, то вы привыкли, что хорошие парни всегда побеждают плохих. И так всегда, кроме девятичасовых новостей.

Эпиграф к первой части романа Ю. Л. Латыниной «Промзона»

Загадочное «изгнание князя» 1095 г. Своеобразным итогом новгородской борьбы за «место под солнцем» в X–XI вв. стало правило, установленное якобы Ярославом Мудрым и отдававшее Новгород старшему сыну великого князя. Во всяком случае, такими старшими сыновьями были княжившие на новгородском столе последовательно Владимир и Изяслав Ярославичи, а также сын последнего Мстислав Изяславич. Вот только после смерти Ярослава Мудрого и формирования специфической формы правления, которую так и подмывает назвать «триумвиратом Изяслава — Святослава — Всеволода Ярославичей», великий князь уже никогда не являлся де-факто отцом-патриархом для всего стремительно разрастающегося «рода святого Владимира», а значит, и положение волости старшего сына такого великого князя автоматически означало умаление новгородского положения. Начало же в 1068 г. череды переходов великого княжения из рук в руки быстро и качественно уничтожило весь смысл этой традиции. Ярким примером неустойчивости положения новгородского князя стала печальная судьба Глеба, сына Святослава Ярославича, княжившего в Новгороде с 1069 г. Казалось бы, этот князь уверенно, при помощи топора и умного слова, держал в своих руках Новгород, успешно выступая иногда даже против воли всех новгородцев. Но в 1078 г. после смерти его отца и вокняжения в Киеве его противника Изяслава Ярославича Глеба «выгнаша из города и бежа за Волок и убиша [его] чудь». Так проходила мирская слава новгородских князей.

Следующий известный и противоречивый сюжет, связанный с изгнанием/посажением князя новгородцами, — это история 1095 г. с изгнанием из Новгорода Давыда Святославича и вокняжением там будущего Мстислава Великого, сына Владимира Мономаха. Согласно статье Повести временных лет от 6603 г., имела место классическая акция гражданского неповиновения: «Иде Давыдъ Святославичь из Новгорода Смолиньску. Новгородци же идоша Ростову по Мстислава Владимировича, и поемше ведоша и Новугороду, Давыдови рекоша «Не ходи к нам»…»

Но, соотнося сообщения киевского летописца с сообщениями Новгородской первой летописи [ПСРЛ. Т. 3, НПЛ. С. 19], воспоминаниями активного участника событий в «Поучении Владимира Мономаха» и содержанием дипломатической переписки 1095–1097 гг., можно увидеть, что за сценой с «народным изгнанием» Давыда скрывается яростная подковерная княжеская борьба. Именно в это время сошлись в междоусобной войне представители второго поколения потомков Ярослава Мудрого. С одной стороны встали Святополк и Владимир Мономах, сыновья Изяслава и Всеволода Ярославичей, контролировавшие, видимо, Киев, Переяславль Южный, Смоленск и Ростов с Суздалем. С другой стороны встали братья Олег и Давыд Святославичи, удерживающие за собой отцовский Чернигов, Новгород, Муромо-Рязанскую землю и, возможно, далекую Тмутаракань. И вот с высоты птичьего полета, когда можно разглядеть не только новгородские, но и общерусские страсти, вся история с «народным» изгнанием Давыда из Новгорода выглядит очень и очень странно. Почему Давыд отправился из Новгорода в Смоленск, в волость Мономаха, противника Святославичей? Почему Новгородская первая летопись под 1095 годом сообщает о походе Святополка Изяславича и Владимира Мономаха под Смоленск против Давыда и почему, по мнению новгородских летописцев, Давыд Святославич по итогам этого похода не потерял, но получил Новгород? Почему Владимир Мономах в своем знаменитом «Послании» к Олегу, старшему из двух братьев Святославичей, обращаясь к адресату, заведомо знакомому с реальной историей княжеской распри 1095–1097 гг., фактически подтверждает сообщение новгородского летописания о пропущенном в Повести временных лет походе на Давыда Святославича? Почему, как верно отметила T. Л. Вилкул [см. подробнее: Вилкул Т. Л. Люди и князь в древнерусских летописях середины XI–XIII вв. М.: Квадрига, 2009. С. 157–160], в своём послании Мономах подчеркивает, что его сын Мстислав «хлеб едучи дедень», если есть этот дедовский хлеб (то есть сидеть в «отчине» своего деда Всеволода Ярославича) Мстислав Владимирович мог лишь в Ростове и Суздале, но никак не в Новгороде, где он должен был находиться, по приведенному выше мнению киевского летописца? Предложить непротиворечивый и убедительный ответ на все эти вопросы пока никому не удалось, но при этом бесспорным выглядит вывод о том, что на первый взгляд «самостийное» решение новгородцев по замене представителя Святославичей на князя из потомков Всеволода являлось частью сложного лавирования «Северной столицы» в масштабной общерусской «княжеской игре». В этом свете особо любопытно выглядит сообщение «опального» ныне Татищева о новгородском посольстве в Переяславль Южный и ответной поездке Владимира Мономаха в Новгород, завершившейся «новгородской клятвой» «иного князя не призывать, но содержать [Мстислава Владимировича] в чести до самой кончины» [см. подробнее: Коринный Н. Н. Переяславская земля X — первая половина XIII в. Киев, 2002. С. 83]. Видимо, именно в таком духе и придется историкам будущего строить «компромиссную» картину одного из первых проявлений знаменитой новгородской «вольности в князех». А мы для себя отметим, что уже с этого времени внешне самостоятельная новгородская «княжеская политика» стала на путь поиска баланса между конкурирующими княжескими группировками, претендующими на «Северную столицу». Причем критически важно будет постоянно следить за часто неявными нитями, связывающими «местные» новгородские события с общерусским контекстом. Так, например, по-новому можно взглянуть на столкновение новгородцев в 1102 г. уже со Святополком Изяславичем, великим князем Киевским. Новгородские послы заявили тогда в Киеве об отказе принять сына киевского князя вместо всё того же Мстислава Владимировича в следующих примечательных выражениях: «с нами слово от новгородец таково: не хощем Святополка, ни сына его; аще ли две головы иметь сын твой, то пошли его; а сего [Мстислава Владимировича] дал нам Всеволод, и вскормили есмя себе князя, а ты шел еси от нас».

Эта угроза, содержащая не только ссылки на старые новгородские обиды и новые новгородские права, но и апелляцию к авторитету Всеволода Ярославича (и таким образом — еще и его сына Владимира), играет новыми красками, если рассматривать её не только как проявление новгородской вольности, но и как важный шаг на пути Владимира Мономаха к усилению власти его рода над всей Русью. И показательно, что во времена безоговорочного триумфа этого дома, во времена «самовластного» киевского княжения самого Мономаха и его сына Мстислава неоднократные столкновения новгородцев с княжеской властью так и не закончились ни одним изгнанием. В условиях отсутствия у новгородцев вариантов для политического лавирования сын Мстислава Владимировича Всеволод успешно переживал многочисленные политические бури в суровом северном климате вплоть до 1136 г. Но его падение — это уже другая история.

Загадка истоков новгородской силы. Но почему, почему Новгород перешел от попыток навязать Руси свою волю к вот этой опасной и неверной политике лавирования, заведшей его в могилу? И почему как минимум дважды новгородцы в межкняжеской борьбе брали сторону «Всеволодова дома»? Чтобы лучше понять ответы на эти вопросы, просто необходимо сделать из конца XI в. шаг назад, в прошлое, и попытаться лучше уяснить корни той силы, что стояла за Новгородом во время походов на юг Олега Вещего, Владимира Святого и Ярослава Мудрого.

Первые подсказки будут уже в практически первых датированных сообщениях Повести временных лет. Рассказывая о приглашении Рюрика, летописец инициаторами этого приглашения называет не просто новгородцев, а словен, кривичей и мерю [Новгородская первая летопись. С. 106]. Излагая легендарную историю «расселения» братьев и посадников Рюрика автор Повести временных лет из своего далека очерчивает интересные границы «новгородской сферы влияния»: «Овому Полътескъ, овому Ростовъ, другому Белоозеро. И по темь городомъ суть находницѣ варязи; первии населници в Новѣгородѣ словенѣ, и в Полотьске кривичи, Ростове меряне, Белеозере весь…»

За успешными походами Олега на юг, по мнению все того же источника, снова стоит широкая коалиция, объединяющая силы всего Севера: «варягы, чюдь, словѣны, мѣрю, весь, кривичи». Причем, согласно Повести временных лет, Олег устанавливает дани словенам, кривичам и мере, но этот же источник сообщает, что «обладая Олег поляны, и деревляны, и северяны, и радимичи», явно отделяя членов «северной конфедерации» от прочих «подданных» первого киевского князя. Новгородская первая летопись еще более ярко подчеркивает «особость» Севера, называя новгородских словен получателями дани и сообщая об особой «варяжской» дани с Новгорода, кривичей и мери «мира деля» [Новгородская первая летопись. С. 107].

Прошло немало лет, но и Владимир Святославич для того, чтобы рассчитывать на удачу в войне с Ярополком Киевским, добивался сперва дипломатией, а затем силой (опять при поддержке «Варягы, Словене, Чюдь, Кривици» [НПЛ. С. 125]) «непротивления» все того же Полоцка, «старшего» города в земле кривичей. Ярослав Владимирович, с огромным трудом расправившийся со Святополком Окаянным, по сообщениям летописей, определенно пользовался более чем горячей поддержкой новгородцев. При этом Ростово-Суздальская земля отдана была Владимиром Святославичем, по сообщению Повести временных лет, убитому Святополком Борису, ну а сам Ярослав до вокняжения в Новгороде правил именно в Ростове. Выходит, что во всех удачных попытках Новгорода утвердить «своего» князя на «общерусском» поле на его стороне (помимо непременных «варягов») выступала «конфедерация» северных земель от Полоцка до Ростова (без Полоцка на Святополка Владимировича сил хватило едва-едва, даже и с учетом слабости его позиций на Юге Руси). Ни об одной успешной акции общерусского масштаба, осуществленной Новгородом в условиях конфронтации со своими соседями по «северной конфедерации» источники не сообщают. Вот вам и корни новгородской силы: влияние в слабо контролируемой «главным» Рюриковичем «северной зоне» да доступ (за счет ресурсов все той же зоны к северу от Смоленска) к внешним, «варяжским» источникам силы.

А неожиданное подтверждение предложенного истолкования природы этих корней в X–XI вв. можно найти в саге о Тидреке Бернском, составленной в середине XII в., но отразившей факты более ранних времен. В ней Русским государством называется де-факто все та же «северная конфедерация» со столицей в Холмгарде (Новгороде) и главными городами — Смоленском и Полоцком [см. текст саги в ст.: Веселовский А. Н. Русские и вильтины в саге о Тидреке Бернском. ИОРЯС. Т. XI, кн. 3. СПб., 1906. С. 134–136, 169].

Полоцкие мятежи. Но во времена Ярослава и Ярославичей этой «северной коалиции» уже определенно не существовало. И первым эту коалицию решительно покинули полоцкие потомки легендарного местного князя Рогволда. Самый яркий и знаменитый представитель этого рода — Всеслав Брячиславич, «князь-чародей» из «Слова о полку Игореве», — решительно повел дело к укреплению своих позиций на Севере. Стремясь укрепить обретенную еще при его отце фактическую независимость и от Киева, и от Новгорода, Всеслав Полоцкий, видимо, приступил к борьбе за создание второй самостоятельной епархии на север от Смоленска. И ключевым этапом в этой борьбе стало создание каменного кафедрального собора Святой Софии в столице Всеслава [о датировке этого строительства см. подробнее: Алексеев Л. В. Полоцкая земля: Очерки истории северной Белоруссии в IX–XIII вв. М., 1966. С. 199]. И естественно, наиболее яростным противником создания/усиления второй епархии на Севере оказались новгородский епископ Лука Жидята и его преемник Стефан.

И не случайно, что в 1065 г., когда «Всеслав рать почал», свой удар он направил против новгородских владений Мстислава Изяславича. В 1065(?) г. полоцкое войско безуспешно подступало к стенам Пскова. Зато в 1066 г. произошло знаковое событие: новгородские войска Мстислава Изяславича были разгромлены полочанами на реке Черехе в Псковской земле, и незадачливый Изяславич бежал к отцу в Киев. Всеслав же, развивая успех, устремился к Новгороду и с ходу «зая город до Неревьского конца». Захваченная часть «Северной столицы» была предана огню и мечу. С особым рвением орудовали полочане в новгородском соборе Святой Софии, откуда были вывезены даже колокола. Это практически первое разорение крупного города в ходе междоусобных войн на Руси нанесло огромный удар по положению Новгорода. Особенно болезненным этот удар оказался из-за того, что автоматически означал возвышение Полоцка, в кафедральный собор которого и вывозил Всеслав Чародей колокола Новгородской Софии.

В попытке осмыслить масштабную военную и политическую программу Всеслава Полоцкого Янин и Алешковский [см.: Янин В. Л., Алешковский М. Х. Происхождение Новгорода (к постановке проблемы) // История СССР. № 2. М.-Л., 1971. С. 32–61] справедливо отметили, что полоцкий князь и не думал претендовать на Киев и даже бежал с этого стола, свалившегося на него после бунта киевлян в 1068 г. Не претендовал Всеслав и на остальные столы к югу от Полоцка, хотя, если бы он и в самом деле был «безрассудно кровопролитным князем», то ему было бы все равно, куда направить свое войско — в Туров или Псков, в Чернигов или Новгород, на Овруч или Смоленск. Однако он стремился только в Псков (1065 г.), Новгород (1066 г. и конец 1060-х гг.) и Смоленск (около 1077 г.) [поход на Смоленск упомянут в «Поучении» Мономаха, на Новгород — в НПЛ]. И в этой направленности походов Всеслава нельзя не усмотреть известной последовательности. На Псков и Смоленск он мог иметь право, как на кривичские города: ведь Полоцк тоже кривичский город, как о том пишет и летопись [ПСРЛ. Т. 2, стлб. 14 (под 862 г.)]; следовательно, пытаясь овладеть Псковом и Смоленском, Всеслав стремился всего лишь к реставрации былого единства всех кривичей.

Но, принимая эту сильную гипотезу, придется:

ЛИБО объявить вслед за Яниным и Алешковским Новгород, за который Всеслав Чародей боролся с особым упорством, таким же кривичским городом, благо так называемые «длинные погребальные курганы» встречаются и в Новгородской, и в Полоцкой, и в Смоленской землях [Седов В. В. Восточные славяне. С. 133–140, 143–156];

ЛИБО признать, что Всеслав Брячиславич вслед за своим отцом боролся за «реставрацию» «северной конфедерации», способной диктовать свою волю даже и Киеву, привязывая свои планы не к довольно старой племенной, но к весьма актуальной политической традиции. В конце концов, именно за Новгород незадолго до войн Всеслава боролся и его отец Брячислав Изяславич с Ярославом Владимировичем, причем Ярослав, несмотря на свою победу над Брячиславом, все-таки вынужден был отдать ему два ключевых опорных пункта возле Усвята и в устье Витьбы [ПСРЛ. Т. 5. Пг., 1925. Стлб. 123]. В любом случае сама возможность трактовать деятельность полоцкого (а не новгородского) князя в русле политики «реставрации Севера» говорит о глубине упадка новгородского влияния в «зоне стратегических интересов» города. И очевидно, даже после умирения Полоцка киевскими князьями возможности «Северной столицы» диктовать свою волю Югу оказались кардинально подорванными.

Суздальские войны. При этом не все благополучно обстояло и на юго-восточном направлении новгородской политики. Долгое время земли по Верхней Волге и в Волго-Окском междуречье, этот Северо-Восток государства Рюриковичей, либо являлись союзниками Новгорода в его предприятиях, либо гарантировали «Северной столице» дружелюбный нейтралитет и надежный тыл. Здесь вдоль Мологи и далее по Волге и до Клещина озера сидели выходцы из Новгорода [см.: Седов В. В. Восточные славяне в VI–XIII вв. М., 1982. С. 185–196]. Здесь оставил по себе долгую память новгородский Ярослав, здесь сосланные новгородские посадники ставили свои города [городок Коснятин, закрывающий вход с Волги в волжскую Нерль, мог быть основан сосланным в 1016 г. в эти края знаменитым новгородским посадником Константином (Коснятином) Добрыничем]. И после того как этот край оказался закреплен за Всеволодовой, южнопереяславской ветвью потомков Ярослава Мудрого, для новгородцев оказалось важным поддерживать хорошие отношения именно с этим домом Рюриковичей. И тот же помянутый выше Мстислав Владимирович, вошедший потом в историю как Мстислав Великий, пришел в Новгород именно из Ростова, из Северо-Восточной Руси. И именно в этих краях, еще остававшихся, видимо, в новгородской сфере влияния, обсуждавшаяся выше история с «как бы изгнанием» Давыда Святославича из Новгорода в 1095 г. нашла яркое и кровавое продолжение.

Общерусская война Святополка Изяславича Киевского и Владимира Мономаха-Переяславского с черниговскими Святославичами не прекратилась в 1095-м. В 1096 г. киевский и переяславский князья начали наступление на старшего из Святославичей, широко известного Олега Гориславича, — и вынудили этого яростного князя в очередной раз уйти из Чернигова. Вот только уходил Олег на север — будто наступал. И второй сын Владимира Мономаха — Изяслав Владимирович — погиб, пытаясь разбить под Муромом грозного дядю-«стрыя», а Ростов и Суздаль оказались в руках Святославича, который «перея всю землю Муромску и Ростовску и посади посадникы по городам и дани поча брати».

В этой драматической ситуации освободителями Ростово-Суздальской земли выступили Господин Великий Новгород и его молодой князь Мстислав Владимирович, и наивно думать, будто новгородцы в крайне тяжелой для Всеволодовичей обстановке 1096–1097 гг. могли быть втянуты в княжеские междоусобицы помимо своей воли и вопреки своему желанию. Но именно наступление новгородцев весной 1097 г. заставило Олега, не чувствовавшего надежной опоры в только что завоеванном крае, отступать уже на юг, спалив за своей спиной Суздаль [Лаврентьевская летопись. ПСРЛ. Т. 1, стлб. 218–220]. Но ни это бегство, ни попытки скрыть дипломатией подготовку решающего удара Гориславичу не помогли, и той же весной 1097 г. его войска были разгромлены новгородцами Мстислава Великого у притока Клязьмы. Эта победа, обеспеченная именно ударом пешей новгородской рати, оказалась настолько важна для города, что и сто лет спустя, в 1216 г., у Липицы правнуки легендарных пешцев Мономаховича заявили своему предводителю князю Мстиславу Удатному, что хотят сражаться в пешем строю, «яко отчи наши билися на Кулачьскѣи [Колокше] пѣши» [НПЛ. С. 56].

Но время шло. В отношениях Всеволодова дома с Новгородом назревал разлад, отмеченный еще в первом разделе главы. И одновременно с этим усиливалась Ростово-Суздальская земля, где сидел младший сын Владимира Мономаха Юрий, получивший у далеких потомков прозвище Долгорукий. И вот в 1134 г. началась судьбоносная для рода Всеволода и для Великого Новгорода «внутренняя» война Мстиславичей, сыновей Мстислава Великого, со старшим поколением Мономаховичей — киевским князем Ярополком и Юрием Долгоруким. И одновременно эта же война оказалась столкновением северных земель, столкновением Новгорода с Ростовом и Суздалем. Новгородский князь Всеволод Мстиславич решил оказать помощь своему брату Изяславу в борьбе с Юрием, возглавившим оппозицию планам Мстиславичей сесть на золотом киевском столе в обход «стрыев». Однако же это проявление братской солидарности Всеволода вызвало неоднозначную реакцию в городе: «Почаша молвити о Суждальской войне новгородци и убиша муж свои и свергоша и с моста [в Волхов]» [НПЛ. С. 23].

Но сторонники войны взяли вверх. Однако первый поход закончился безрезультатно, так как по ходу дела выяснилось, что Юрий Долгорукий успел выменять у великого князя Ярополка Владимировича свою северную область на Переяславль Южный. И новгородцы не решились на прямую конфронтацию непосредственно с великим князем — новым хозяином Ростово-Суздальской земли. Но зимой, в декабре 1134 г., после того, как Юрий Владимирович был решением великого князя возвращен из Переяславля Южного на Северо-Восток, новгородская рать все же выступила в поход. В лютый мороз января 1135 г. новгородцы и суздальцы встретились на Ждановой горе, у одного из притоков Нерли Волжской. И в этой битве Новгород потерпел сокрушительное поражение, закрепившее выход Северо-Восточной Руси из зоны его преобладающего влияния. Поражения в битвах на реке Черехе и у Ждановой горы положили предел новгородскому влиянию на стратегически важных для Города землях Северо-Запада и Северо-Востока Руси. И одновременно эти поражения Новгорода окончательно похоронили политическую реальность «северной конфедерации», без которой Новгород не имел шансов навязать свою волю Киеву и был обречен на лавирование между притязаниями «южных» князей.

Загадка «новгородской революции» 1136 г. Предполагается обычно, что до 1136 г. князь был полновластным хозяином Новгорода, а в 1136 г. он утратил свои главные прерогативы: Новгород завоевал право приглашения и изгнания князей, лишил князя права владеть и распоряжаться землей в пределах Новгородского государства, выселил его на Городище, запретив жить в городе [Греков Б. Д. Революция в Новгороде Великом в XII в. Уч. зап. Института истории РАНИОН. Т. IV. М., 1929]. Но, как мы видели выше, новгородцы и ранее неоднократно пытались ограничивать власть своих князей, а при удачном стечении обстоятельств и изгонять их. В конце X в. они настояли на княжении у них Владимира Ярославича, в 1052–1054 гг. оставили у себя Ростислава Владимировича и снова пригласили его в начале 60-х гг., в войне 1095–1096 гг. участвовали в изгнании Давыда Святославича и, по сути, выручили Мстислава Владимировича, в 1102 г. решительно воспротивились замене Мстислава сыном киевского князя. При этом В. Л. Яниным было показано, что и до 1136 г. князья в определенных случаях распоряжались в Новгороде землей лишь с согласия веча, а переселение князя на Городище произошло по крайней мере за сорок лет до событий 1136 г. [Янин В. Л. Проблемы социальной организации Новгородской республики // История СССР. 1970. № 1. С. 44–54].

Поэтому смысл событий, развернувшихся в Новгороде в 1136–1140 гг. и называемых часто «новгородской революцией» и «обретением независимости от Киева» [см., напр.: Греков Б. Д. Революция в Новгороде Великом в XII в. Уч. зап. Института истории РАНИОН. М., 1929], стоит обсудить особо, не поддаваясь на притягательную силу ярких образов. Мы уже видели на примере описания «изгнания» Давыда Святославича в 1095 г., что летописи не слишком охотно описывают связи новгородских и «южных» событий. Подобные тенденции проявляются и при описании «восстания» 28 мая 1136 г. В этом году новгородцы все же изгнали Всеволода Мстиславича, правившего у них аж с 1117 г. Причем давно отмечено, что это изгнание оказалось возможным в том числе ввиду появившейся альтернативы Мономаховичам в лице усилившихся черниговских Ольговичей [см.: Пресняков А. Е. Княжое право в Древней Руси. СПб., 1909. С. 83]. Сводя вслед за Т. Л. Вилкул противоречивые сообщения Лаврентьевской, Ипатьевской и Новгородской первой летописей, мы получаем следующую картину крайне напряженного военного общерусского противостояния 1134–1136 гг.:

[1134] Против сыновей Мономаха объединились Мстиславичи Всеволод и Изяслав, потомки Олега Гориславича и Давыда Святославича. Всеволод и Изяслав организовали первый из упомянутых выше походов Новгорода на Суздальскую землю, а в ответ киевский князь Ярополк Владимирович неудачно сходил на Чернигов, не победив и «мира не сотворив».

[Зима 1134–1135] Всеволода Мстиславич организовал трагический для Новгорода второй поход на Суздальскую землю, завершившийся на Ждановой горе. Но в это же время Ольговичи на юге взяли инициативу в свои руки и на восемь дней осадили Киев.

[Лето 1135 — зима 1136] Ольговичи при поддержке наёмных половцев разорили переяславскую область Мономаховичей, а 8 августа на реке Супое разгромили огромную общерусскую армию киевских, переяславских, туровских князей. После небольшой паузы на перегруппировку сил черниговские князья подошли к Киеву, и 12 января 1136 г. (при участии новгородского архиепископа Нифонта) между Ольговичами и старшими Мономаховичами был заключен мир.

И вот через год после поражения под Ждановой горой, но практически сразу после «киевского мира» 1136 г., по которому Ольговичи-победители вроде бы ничего не получили, новгородцы вдруг решили припомнить своему князю Всеволоду все его прегрешения. В итоге в Новгородской летописи появился невероятно любопытный и злободневный текст: «А се вины его творяху: не блюдеть смердъ; чему хотел еси сести Переяславли; ехалъ еси съ пълку переди всехъ;… велевъ ны рече к Всеволоду [Ольговичу] приступити, а пакы отступити велит» [ПСРЛ. Т. 3, НПЛ. С. 24].

Естественно, старые заслуги Мстиславича перед Новгородом (и победоносные походы в «колонии», о которых пойдет речь ниже, и построенные мосты, храмы и монастыри), в отличие от старых обид, оказались преданы забвению. И после упомянутой «проработки» на вече новгородцам пришлось держать Всеволода Мстиславича под стражей почти два месяца, ожидая, «донележе инъ князь приде». И они дождались — в городе «ис Цернигова от брата Всеволодка» появился представитель побеждающей княжеской партии Святослав Ольгович.

Но история с изгнанием Всеволода Мстиславича на этом не закончилась. Примирившиеся перед лицом усиления Ольговичей дети и внуки Владимира Мономаха сумели нанести своим противникам неприятный удар — и удар этот оказался катастрофой для новгородского будущего:

«Мстиславичь Всеволодъ, внук Володимерь, его же выгнаша новгородци от себе, он же приде к стрыеви своему Ярополку в Киев… И придоша по нь плесковичи [вместе с его же новгородскими доброжелателями]… ис Плескова Жирята сыною дружиною, и иде [Всеволод Мстиславич] с дружиною своею [в Псков] и пребуде там мало и сконьча живот свои» [Лаврентьевская летопись. ПСРЛ. Т. 1. С. 304–305].

Это явление собственного князя во Пскове оказалось событием огромного значения (рассуждения о княжении во Пскове Судислава не находят подтверждения в источниках). Древний «пригород» Новгорода незадолго до 1136 г. — после новгородской смуты 1132 г. — добился для себя определенной автономии от «старшего» Города, и теперь ему не хватало лишь собственных князей. Новгородцы сразу осознали опасность, исходящую от «сепаратистских движений» в важнейшем «пригороде». Не случайно первое документальное упоминание именно о Новгородской земле в нашем летописании встречается именно под 1137 г., когда «Святъславъ Олговиць съвъкупи всю землю Новгородьскую… идоша на Пльсковъ прогонитъ Всеволода» [НПЛ. М.-Л., 1950. С. 25]. В этой традиционной формулировке летописца Новгородская земля чуть ли не единственный раз за XII–XIII вв. занимает «смысловое место», по праву традиции принадлежащее «Русской земле», что со всей очевидностью подчеркивает значимость для новгородцев этого псковского похода. Но попытка вооруженной рукой вернуть Псков к повиновению провалилась еще на подходах к мятежному новгородскому «пригороду». А Всеволод Мстиславич, умерший практически сразу после отступления новгородцев, превратился в «небесного покровителя» Пскова. В 1192 г. его мощи были торжественно перенесены в Троицкий собор — главную псковскую святыню, а общецерковное празднование в честь «святого благоверного князя» Всеволода-Гавриила было установлено на Московском церковном соборе 1549 г.

Так Новгород, попавший со своей политикой балансирования в жернова междукняжеской борьбы Мономаховичей и Ольговичей, начал ожидаемо терять и свои ближайшие пригороды. А заодно «революция» 1136 г. разрушила зарождающуюся в Новгороде собственную династию Мстиславичей и обрекла «Северную столицу» на бесконечное «коловращение» князей.

И это «коловращение» немедленно проявило себя во всей красе: уже в 1138 г., не просидев и двух лет на новгородском столе, отправился восвояси Святослав Ольгович. Произошло это на фоне очередного обострения отношений между Ольговичами и Мономаховичами и новых столкновений представителей черниговского клана с киевским князем и привело к усилению «третьего радующегося» — суздальского князя Юрия Владимировича. Причем Новгородская первая летопись между делом прямо указывает на связь знаменитой новгородской «волности в князьях» с конъюнктурой большой княжеской политики, сообщая, что новгородцы стерегли жену Святослава Ольговича в Новгороде, «жидуче оправы Ярополку съ Всеволодком» [НПЛ. С. 25]. А подождать ясности действительно стоило: на юге Ольговичи как раз ходили с союзниками-половцами к Прилуку и по Суле-реке, а в ответ Мономаховичи двинулись на Чернигов. В этой обстановке, когда военное счастье временно отвернулось от «черниговских», новгородцы оказались вынуждены пережить очередное унижение и «Гюргевича пояша Ростислава княжить у себе» [Лаврентьевская летопись. ПСРЛ. Т. 1. С. 305–306]. Так в «Северной столице» сел даже не сын великого князя, а отпрыск суздальского правителя, отпрыск князя земель, что еще не так давно составляли часть новгородской «федерации Севера».

Однако Ростислав Юрьевич правил в Городе совсем недолго: очередной поворот в борьбе ведущих княжеских группировок уже в 1139 г. вернул на новгородский стол недавно изгнанного Святослава Ольговича под издевательские разговоры историков Новейшего времени о «непоследовательности новгородцев». А непоследовательности, судя по всему, не было. Просто к Киеву после смерти Ярополка Владимировича подошел лидер «черниговских» Всеволод Ольгович, чтобы потребовать себе золотой стол, — ив знак серьезности своих намерений поджег Копырев конец «Южной столицы». Желаемый стол Всеволод и получил, а попытки Юрия Владимировича поднять против него новгородцев, о которых сообщает новгородский летописец, равно как и военные предприятия переяславского Мономаховича Андрея, успеха не принесли. Вот и пришлось новгородцам отправлять заложников в Киев к Всеволоду и «вымаливать» себе его брата Святослава, только что «всенародно изгнанного».

Вы, конечно, будете смеяться, но уже в 1141 г. Святослава Ольговича снова выгнали из Новгорода. И испорченные отношения между Святославом и Всеволодом Ольговичем Киевским (последний пожелал посадить в Новгороде своего сына) тут ни при чем, равно как ни при чем и необходимость удовлетворить требования решительных Мстиславичей, с которыми не удалось сладить силой во время военного похода на Волынь в 1139-м. Знаем, знаем. Просто, как всегда, «вдруг» (по мнению владимирской Лаврентьевской летописи) новгородские мужи заявили Всеволоду Ольговичу: «Дай нам сынъ свои, а Святослава не хочем», а затем вдруг начали «менять показания», требуя сперва представителя «племени Володимеря [Мономаха]», а затем — уже именно представителя Мстиславичей. В киевской Ипатьевской летописи это сообщение дополнено поясняющем рассказом о возмущении новгородцев «у вечи на Святослава и злобу его», зато Новгородская первая летопись решительно перекладывает инициативу на Ольговичей и называет «изгнание» Святослава самовольным бегством «отаи в ноць». В любом случае Всеволод никого не пустил в Новгород на княжение, «епископъ, и купце, и слы новгородьскыя не пущаху из Руси», из-за чего новгородцы, «не стерпяче безо князя седити», отправили посольство в Суздаль к Юрию Долгорукому и получили в князья уже бывавшего у них Ростислава Юрьевича. Но стоило Мстиславичам договориться с хозяином Киева, как вся эта история с очередными «свободными княжескими выборами» завершилась появлением в Новгороде Святополка Мстиславича, брата изгнанного в 1136 г. Всеволода (о котором вы, уважаемые читатели, боюсь, успели уже забыть).

Так за неполных шесть лет история «новгородской антикняжеской революции» сделала два замкнутых круга, продемонстрировав во всей красе условность рассуждений о «свободном выборе князей в Новгородской республике». Свобода выбора сплошь и рядом оказывалась осознанной необходимостью. А еще оказалось, что и после 1136 г. князья отнюдь не теряют права распоряжаться новгородским земельным фондом [Янин В. Л. Из истории землевладения в Новгороде XII в. // Культура Древней Руси. М., 1966. С. 322]. Более того, после «антикняжеской» революции положение князя упрочилось, а роль его возросла — В. Л. Янин показал, что с 1136 г. и до конца первой четверти XIII в. в Новгороде на «официальных документах» 40 утверждающим вислым печатям «княжеского круга» противостоят всего 14 епископских булл и около десятка проблематичных посадничьих печатей. «Антикняжеская» революция вместо того, чтобы отменить княжескую печать и максимально распространить буллы «республиканской власти», привела к тому, что после 1136 г. посадничья печать становится почти неупотребительной, а княжеская — получает широчайшее развитие, «оттесняя на задний план другие категории печатей» [Янин В. Л. Очерки комплексного источниковедения. Средневековый Новгород. М., 1977. С. 33–34].

И при этом связь правящего в Новгороде князя с интересами, нуждам, чаяниями Новгородской земли оказалась катастрофическим образом подорвана. Как мы видим, княжит теперь в Новгороде уже даже не старший сын великого князя, обоснованно рассчитывающий передать после переезда в Киев «Северную столицу» собственному сыну. После 1136 г. на столе Ярослава Мудрого и Мстислава Великого сидит полномочный представитель одной из враждующих княжеских группировок, целью которого является использование ресурсов Города на нужды «своей» команды.

А нам остается лишь подвести предварительные итоги обсуждения новгородской политической системы в домонгольский период.

Основой «новгородской силы», позволявшей Городу неоднократно не только утверждать за собой желаемого князя, но и «ставить» «своего» князя во главе Руси, в X–XI вв. являлось влияние в «конфедерации» северных земель от Полоцка до Ростова.

Во времена Владимира Святославича и Ярослава Владимировича единство этой «северной конфедерации» было подорвано (возможно, в результате сознательного применения Рюриковичами принципа «Разделяй и властвуй»). Поражения новгородцев в битвах на реке Черехе и у Ждановой горы положили предел их влиянию на стратегически важных для Города землях Северо-Запада и Северо-Востока Руси.

Потеряв возможности для силового давления на Рюриковичей, Новгород был вынужден стать на путь поиска баланса между претендующими на власть в нем конкурирующими княжескими группировками. Многовековая привычка к такой дипломатической игре приведет в будущем к тому, что и перед лицом смертельной опасности для независимости Города будут по инерции существовать влиятельные «промосковские партии», представители которых так и не поймут, почему следование традициям дедов и прадедов позднейшие историки смогут назвать предательством.

Как следствие практически все «пэрэтрахивания» князей на новгородском столе нельзя рассматривать в отрыве от общерусских столкновений Рюриковичей, причем сплошь и рядом новгородская «свобода в князех» оказывалась осознанной необходимостью подчинения побеждающей в определенный момент группировке Рюриковичей.

«Антикняжеское» восстание 1136 г. не избавило Новгород от необходимости учитывать волю сильнейших князей Рюриковичей при выборе кандидата на новгородский стол (а рассуждения про завоеванную «независимость от Киева(!)» выглядят явным анахронизмом), равно как и не ограничило кардинально власть новгородского князя.

Зато восстание 1136 г. уничтожило зарождавшуюся в Новгороде собственную династию Мстиславичей и обрекло город на «коловращение» князей, практически каждый из которых теперь решительно ориентировался на интересы «своей» княжеской коалиции, на интересы Юрьевичей, Ольговичей или Мстиславичей, но не на интересы, нужды и чаяния Новгородской земли.

Но это не всё. Далее вас ждут довольно печальные рассуждения…

О проблемах экспортно ориентированной сырьевой экономики;

О бедствиях, что несет за собой «олигархическое перерождение» институтов народоправства;

О проблеме сепаратизма и самоопределении «колоний»;

О недостатках гиперцентрализации;

О демографическом кризисе;

О специфике «освободительного» похода в исполнении «братского народа»…

Стоп, это меня куда-то не в ту степь унесло. И суровый, но справедливый критик укажет на то, что буйство таких натянутых аналогий больше говорит об авторе, чем о сущности Новгородской республики. Но я, увы, ничего не могу поделать с этими регулярно вылезающими аналогиями — могу лишь записать их и разобрать на запчасти.

2. Загадочная экономика и демография Великого Новгорода

Давай возьмем деньги и не будем говорить о справедливости.

Эпиграф к первой части романа Ю. Л. Латыниной «Охота на изюбря»

Загадка новгородских путей и границ. Совсем немного времени прошло после новгородской «революции» 1136 г., как город вошел в полосу новых «суздальских войн». И на этот раз источники указывают на новый и крайне важный для понимания всей фабулы нашей истории источник новгородско-суздальской напряженности. Началось все с того, что Мстиславичи, представители которых — Святополк, Ростислав и Изяслав — закрепились в середине 1140-х в Новгороде, Смоленске и Киеве соответственно, вступили в очередную войну с Юрием Суздальским. Новгород оказался вовлечен в эту масштабную междоусобицу, хоть и нельзя уверенно утверждать, что против воли: желание отомстить за поражение на Ждановой горе могло быть вполне близко горячим новгородцам, да и восстановление влияния на Северо-Востоке Руси было важным стратегическим приоритетом для города. В результате «въ лѣто 6655 [1147]. На осень ходи Святопълкъ съ всѣю областию Новъгородьскою на Гюргя, хотя на Суждаль, и воротишася на Новемь търгу, распутья дѣля» [НПЛ. С. 27].

В ответ Юрий сумел нанести новгородцам весьма и весьма болезненный удар: он «обидеть Новегород… дани от них отоимал и на путях им пакость дееть».

И это сообщение ставит перед нами интереснейшую загадку новгородских границ и путей, которым мог угрожать Юрий.

Чтобы до конца понять последовавшую бурную реакцию Новгорода на действия суздальского князя, нужно четко представлять значение для Новгорода обширных и малозаселенных «северных территорий». Недаром Новгородская первая летопись старшего извода, не слишком щедрая на сообщения, весьма и весьма серьезное внимание уделяет «колониальной» политике Великого Новгорода. Так, под 1042 годом она сообщает, что «Володимиръ иде на Емь съ новгородыди, сынъ Ярославль». Хватает подобных походов и позднее:

«Въ лѣто 6621 [1113]. Побѣди Мьстислав на Бору Чюдь».

«Въ лѣто 6624 [1116]. Иде Мьстиславъ на Чюдь с новгородыди и възя Медвѣжю голову на 40 святыхъ».

«Въ лѣто 6631 [1123].. а на весну ходи Всѣволодъ съ новгородьци на Емь, въ вѣликое говение, и побѣди я…»

«Въ лѣто 6638 [1130]. Иде Всѣволодъ съ новгородьци на Чюдь зимѣ, въ говение, и самы исеце, а хоромы пожьже, а жены и дети приведе домовь».

Причем эти «колониальные» походы не были легкими прогулками и далеко не всегда новгородцы выступали их инициаторами:

«Въ лѣто 6639 [1131]…Томь же лѣтѣ, на зиму, иде Всѣволодъ на Чюдь; и створися пакость велика: много добрыхъ мужь избиша въ Клинѣновъ городьць…»

«Въ лѣто 6650 [1142]…Въ то же лѣто приходиша Емь и воеваша область Новгородьскую; избиша я ладожане 400 и не пустиша ни мужа».

Видно, что «чудьское» и «емьское» направления занимают более чем важное место в военной политике Новгорода. О накале «колонизационных» войн говорит гибель от рук чуди и упомянутого выше новгородского князя Глеба Святославича и одного из первых новгородских посадников — Остромира, для которого и было создано знаменитое Остромирово Евангелие (надпись на котором, кстати, противоречит датировке сообщения о смерти Остромира [см.: ПСРЛ. Т. 5. С. 139; Остромирово Евангелие 1056–1057 гг. СПб., 1883]). Что-то важное и значимое приносили Новгороду эти походы, докатывавшиеся аж до «Каменных ворот» (Урала?). Но серьезный интерес эти же земли вызывали и в Ростове, и в Суздале. Не случайно Лаврентьевская летопись под 1096 годом содержит крайне подробный рассказ новгородца Гюряты Роговича о походе его отроков в Печеру, где «люди, яже суть дань дающе Новугороду», и далее в Югру [Лаврентьевская летопись. ПСРЛ. Т. 1. М., 1997, стлб. 234–235].

В эпоху, когда и речи не могло быть о замке на границах Новгородской и Ростово-Суздальской земель, ключевую роль играли редкие, но от этого еще более важные опорные пункты на важнейших путях бескрайней северной периферии. И вот на этих торговых и военных путях Новгорода бельмом на глазу торчало тянущее к Ростову Белоозеро, разрывавшее прямой путь из Ладоги к Вологде, Сухоне, Северной Двине. С этого своего северного форпоста и рассылал, видимо, Юрий Долгорукий своих людей в ответ на поход новгородского князя от 1147 г. — благо перерезать из Белоозера ключевые пути из Новгорода на Восток не так и сложно.

И новгородцы вместе с Мстиславичами в ответ тряхнули стариной: «Приде Изяслав Новугороду, сынъ Мьстиславль, ис Кыева, иде на Гюргя Ростову съ новгородьци; и мъного воеваша людье Гюргево, и по Волзѣ възяша 6 городъкъ, оли до Ярославля попустиша, а головъ възяшя 7000, и воротишася роспутия дѣля» [НПЛ. С. 29].

В этот поход, оказавшийся одним из крупнейших походов новгородских сил в Суздальскую землю, объединенные силы новгородцев, псковичей, корелы, дружины Изяслава и Ростислава Мстиславичей разорили всю волжскую землю от Коснятина до устья Мологи и далее до Ярославля, в свою очередь де-факто отрезая северные форпосты Юрия Долгорукого от «хартленда» его земли. Так во второй раз союз Новгорода со Мстиславовым племенем принес «Северной столице» укрепление позиций на Северо-Востоке и Севере Руси. Но на этот раз Ростов и Суздаль так и не открыли ворота перед новгородской силой, надежды Изяслава Мстиславича на поддержку черниговских князей или на прямое сражение с заметно более слабой ростово-суздальской ратью не оправдались.

Двадцать лет после этого знакового похода в Новгороде доминировали сменяющие друг друга потомки Мстислава, причем на первое место в Руси вышел в те годы Ростислав Мстиславич Смоленский — так в очередной раз сплетались судьбы «Северной столицы» и Смоленска. В это время Мстиславичи регулярно меняют новгородских князей, и лишь изредка, после особо впечатляющих перегибов, вроде погибшей в киевских подвалах влиятельной «новгородской братии», их ненадолго меняют… представители суздальского дома. Что поделаешь, других Рюриковичей у Новгорода не было, да и те «суздальцы», что появлялись, например, в 1161 г., сидели лишь до тех пор, пока «старшие» князья «не уладися» по новгородской проблеме [см.: НПЛ. С. 31].

А между тем в Ростово-Суздальской земле поменялись «старший» князь и «старший» город. Юрия Долгорукого, пару раз коснувшегося копьем киевского стола, сменил его старший сын Андрей, прозванный Боголюбским по месту своей любимой резиденции, а «старые» столицы земли сменил Владимир-на-Клязьме. В 60-е гг. XIII в. Северо-Восток, который с этого времени для избегания путаницы стоит называть Владимирской землей, впечатляюще вышел на сцену общерусских войн, приняв, мягко скажем, заметное участие в крушении Киева в 1169 г.

Сразу вслед за торжеством Андрея над Мстиславичами на Юге резко обострились «колониальные» противоречии между Владимирской и Новгородской землей на тех самых «северных путях»:

«Въ лѣто 6677 [1169]. Иде Даньслав Лазутиниць за Волокъ даньникомь съ дружиною; и приела Андрѣи пълкъ свои на нь, и бишася с ними…и отступиша новгородьци, и опять воротивъшеся, възяшя всю дань, а на суждальскыхъ смьрдѣхъ другую» [НПЛ. С. 33].

Так зима 1169/70 г. стала часом мужества для новгородцев, временем показать, что стоит на самом деле за лозунгами о «воле новгородской». Ведь на этот раз речь вполне могла пойти уже не о привычной перемене князя на новгородском столе, но об утрате той самой «периферии», тех самых путей и «даней», за которые столько лет боролся при всех князьях Господин Великий Новгород. И вот:

«Въ то же лѣто, на зиму, придоша подъ Новъгородъ суждальци съ Андреевицемь, Романъ и Мьстислав съ смольняны и съ торопьцяны, муромьци и рязаньци съ двема князьма, полоцьскыи князь съ полоцяны, и вся земля просто Русьская [здесь по странному совпадению летописец под всей русской землёй понимает практически соединенные силы «северной конфедерации», о которой речь шла выше]. Новгородьци же сташа твьрдо о князи Романѣ о Мьстиславлици, о Изяславли вънуце, и о посадницѣ о Якунѣ, и устроиша острогъ около города. И приступиша къ граду въ недѣлю на съборъ, и съездишася по 3 дни въ четвьртыи же день въ среду приступиша силою и бишася всь день и къ вечеру побѣди я князь Романъ съ новгородьци, силою крестьною и святою богородицею».

Прибавить что-то к этому простому и гордому отчету о реальном рождении новгородской независимости сложно. Но нужно. Потому что уже следующий год показал, как нелегко удержать реальную, а не номинальную независимость и ЧТО для этой борьбы на самом деле значат некоторые торговые пути:

«Въ лѣто 6678 [1170]. Бысть дорогъвь Новегородѣ: и купляху кадь ръжи по 4 гривнѣ, а хлѣбъ по 2 ногатѣ, а медъ по 10 кунъ пудъ. И съдумавъше новъгородьци показаша путь князю Роману, а сами послаша къ Ондрееви по миръ на всѣи воли своей».

Андрей Юрьевич убедительно продемонстрировал значение такого оружия, как блокада транспортных путей для земли, попавшей в зависимость от внешних источников продовольствия. И год рождения реальной новгородской «воли» сменился годом окончательного оформления оружия против этой воли.

Боголюбский торжествовал недолго, но его смерть и последовавшая за ней распря между братьями Андрея и его племянниками наглядно продемонстрировали рождение еще одной крайне важной для истории России и крайне опасной для истории Новгорода тенденции: во Владимирской земле начало оформляться «оседание» князей на землю. Именно после убийства Андрея местная Лаврентьевская летопись определенно говорит о «новгородских» по своему стилю выборах князя во Владимирской земле: «Ростовци и Сужьдалци и Переаеславци и вся дружина от мала до велика. съѣхашася к Володимерю и рѣша се… по кого хочемъ послати» [ПСРЛ. Т. 1, стлб. 371], причем ход событий показывает, что разные города не только выбирают «своего» князя (Ростов стоит за суздальских Ростиславичей, племянников Андрея Боголюбского, Владимир — за братьев Андрея Михалку и Всеволода), но и яростно сражаются за свой выбор с оружием в руках [ПСРЛ. Т. 1, стлб. 372–376] (что, увы, далеко не всегда готовы были делать новгородцы). Новгородцы попытались ловить тогда рыбку в мутных водах ростово-владимирских столкновений, но без особого успеха (суздальские Ростиславичи, на которых они поставили, были разбиты и даже в конце концов ослеплены то ли Всеволодом Юрьевичем Большое Гнездо, то ли разъяренными жителями Владимира). Но бедой для Новгорода стало не это поражение, а принципиальная разница между борьбой за «волю новгородскую» с Юрьевичами — и борьбой за те же новгородские интересы с теми же Юрьевичами и Владимирской землей. И ярче всего эту разницу отражает не пертурбации на новгородском столе (где Юрьевичи все чаще и чаще теснят Мстиславичей-Ростиславичей), а появление новых опорных пунктов Владимира и его князя на важнейших новгородских путях. Именно в правление Всеволода Юрьевича появился Великий Устюг у слияния Юга и Сухона, перекрывший новгородцам путь в Северную Двину (недаром в XIV–XV вв. новгородцы не менее шести раз пытались уничтожить или захватить эту «родину Деда Мороза» и владимирско-московского контроля над Севером). Именно в правление Всеволода Юрьевича после взятия и разрушения Торжка на еще более важном для новгородцев «южном хлебном пути» по Тверце появилась новая владимирская крепость Тверь, отрезавшая от «Северной столицы» еще и важный для неё Волок на Ламе. Эти опорные пункты серьезно изменили конфигурацию отношений в паре Новгород — Владимир: со времен Всеволода Юрьевича владимирский князь имел возможность, не прилагая особых усилий, и перекрыть подвоз хлеба в Новгород, и перенять новгородские «дани», собираемые по Двине, Печоре, Югре и ставшие кровью новгородской экономики. Даже битва под Липицей 1216 г., которую можно, не слишком погрешив против истины, расценить как крупную победу Новгорода над владимирской экспансией (хотя на самом деле тогда по разные стороны копья оказались люди и Владимирской, и Новгородской земель), не изменила кардинально положения дел. И с 30-х гг. XIII в. «трудами» Ярослава Всеволодовича, одного из младших сыновей Всеволода Большое Гнездо, Новгород признал верховный суверенитет великого князя Владимирского. В 1250-х Александр Ярославич Невский окончательно привязал «Северную столицу» к Владимиру и великому князю Владимирскому (а «заодно» — к государству Джучидов). Наконец, в совершенно неподцензурной приписке 1296 г. на новгородской же рукописи из комплекта Софийских служебных миней [см. рук. ГИМ, Син. 161] «Северная столица» называется «отчиной» Даниила Александровича Московского. Этот князь, конечно же, не имел никаких отчинных прав на Новгород Великий, но тем ярче эта приписка характеризует отношение новгородцев к власти Александра Ярославича. История Новгородской республики выходила на финишную прямую.

Загадка новгородских экспортно-импортных операций. Но чем же были так важны для Новгорода пути-дороги, о контроле над которыми и шла речь в предыдущем подразделе? Загадки тут особой на самом деле нет. По «южным путям» через Тверь и Торжок в Новгород шел хлеб. К XIII в., ко временам Всеволода Большое Гнездо, большинство пригодных для земледелия площадей в Новгородской земле (в Деревской, Шелонской и на юге Водской пятин) уже были распаханы. При этом даже в условиях все еще продолжающегося «малого климатического оптимума» периодические неурожаи приводили к нехватке продовольствия [Борисенко Е. П., Пасецкий В. М. Тысячелетняя летопись необычных явлений природы. М.: Мысль, 1988, см. Приложение; Кирьянов А. В. История земледелия Новгородской земли X–XV вв. (по археологическим материалам) // Материалы и исследования по археологии СССР. 1959. № 65. С. 362]. В этих условиях — как более чем наглядно показал опыт 1170 г. — сила, контролирующая подвоз хлеба, могла добиться от Новгорода очень и очень многого.

По «восточному пути» (Волхов — Ладога — Свирь — Онега — далее везде) шли товары из новгородских «колоний». И чтобы увидеть и пощупать эти потоки, чтобы оценить их значение, нам как раз и понадобится разобраться с внешней торговлей Новгорода Великого.

В серьезной работе А. Л. Хорошкевич «Торговля Великого Новгорода в XIV–XV вв.» в балтийском экспорте города особо выделены две группы товаров: пушнина и воск. Пушнина являлась, видимо, самой крупной и самой «демократичной» статьей новгородской торговли: до 90 % оборота мехов составляла белка, которой теоретически могли торговать не только купцы и бояре Новгорода, но и простые горожане и крестьяне [см. содержание берестяной грамоты № 310. Арциховский А. В. Раскопки 1956 и 1957 гг. в Новгороде // Советская археология, 1958. № 2. С. 240]. Средний крестьянский двор даже в центральных, наиболее заселенных районах Новгородской земли мог добыть за год от 30 до 100 белок, что при продажной цене 1000 шкурок в 25–30 марок давало ему 2–3 марки дохода в год. При этом на практике, по мнению А. Л. Хорошкевич, заметным участие «меньших» людей в торговле мехами стало лишь в конце XV в., после гибели самой Новгородской республики, — до этого в экспорте решительно преобладала торговля крупными и средним партиями, сотнями и тысячами шкурок [HanseRecesse, abt. 1, bd. Ill, n. 438, s. 451]. А анализ огромного массива новгородских берестяных грамот (на сегодняшний день найдено порядка тысячи штук) даёт нам лишь единичные примеры самостоятельного участия новгородских и окрестных «меньших» людей в меховой торговле. Зато в этих грамотах мы встречаем регулярные указание на сбор оброка пушниной (см., напр., грамоту № 1) и обыденное сообщение о партии в 40 бобровых шкурок стоимостью примерно в 2 кг серебра [см. грамоту № 420; для сравнения укажем, что крупнейшей партией бобров, зафиксированной у одного купца, была партия в 60 шкурок. HanseRecesse, abt. 1, bd. VIII, n. 960, s. 628].

Можно заключить, что ключевую роль в пушном экспорте Новгорода играло местное боярство, контролирующее и продажу мехов за рубеж крупными партиями, и сбор мехов (особенно дорогих) со своих далеких восточных «колоний», периодически требовавший использования таких вот методов: «Въ то же лѣто идоша из Новагорода въ Югру ратью съ воеводою Ядреемь; и придоша въ Югру и възяша городъ, и придоша къ другому граду, и затворишася въ градѣ, и стояша подъ городомь 5 недѣль; и высылаху къ нимъ Югра, льстьбою рекуще тако, яко «копимъ сребро и соболи и ина узорочья, а не губите своихъ смьрдъ и своей дани»…» [НПЛ. С. 40].

Оценить масштабы средств, которые давала новгородской олигархии эта торговля, можно по сравнительно поздним данным таможенных книг Тевтонского ордена, городов знаменитого Ганзейского союза на Балтике (Ревеля, Любека), по опубликованным материалам торговых книг:

— один Тевтонский орден и только за два торговых года (1399–1400 и 1402–1403) вывез из Новгорода более 300 тысяч штук шкурок белки [Лесников М. П. Торговые отношения Великого Новгорода с Тевтонским орденом в конце XIV — начале XV в.], а годовой экспорт мог доходить до полумиллиона беличьих шкурок, десятка тысяч шкурок ласки, нескольких тысяч горностаев [Хорошкевич А. Л. Торговля Великого Новгорода с Прибалтикой и Западной Европой в XIV–XV вв. М., 1963. С. 45–120]. Для сравнения: 50 тысяч белок и 8 сороков соболей получил Новгород с упомянутого Великого Устюга в 1425 г. [НПЛ. С. 415].

Воск в новгородском экспорте следовал за мехами. Ганзейцы закупали это сырье в Новгороде сотнями килограммов и даже десятками тонн. По данным таможенных книг Ревеля, в 1368 г. только в этот город из Новгорода было завезено до 18 тонн воска. Операции русских и немецких купцов в размере 3–6 тонн были отнюдь не редкими. К концу XV в. общий объем вывоза воска из Новгорода составил до 100–150 тонн ежегодно. Однако в самом Новгороде производство воска было незначительно развито лишь в Деревской пятине. «Северная столица» являлась, видимо, лишь транзитным пунктом в русской торговле воском с Западной Европой, где этот материал шел на церковные свечи. Во всяком случае, новгородский договор с Ганзой 1342 г., равно как и «Рукописание князя Всеволода Мстиславича», называет продавцами воска «низовских» (то есть суздальских), смоленских и полоцких гостей. При этом внешнюю торговлю воском контролировала очень рано сформировавшаяся корпорация купцов-«вощников», и источники отмечают гораздо большую, по сравнению с «меховщиками», зарубежную активность именно этой корпорации русских купцов [см.: Хорошкевич А. Л. Торговля Великого Новгорода… С. 135].

Важной особенностью новгородского экспорта, просто бросающейся в глаза, является отсутствие хоть сколь-нибудь значимых следов готовых изделий и товаров «с высокой стоимостью передела». Нет в экспорте меха даже готовых изделий из пушнины. Более того, есть основания считать, что такая структура экспорта искусственно создавалась и поддерживалась. В частности, в 1476 г. ганзейские купцы в письме в Новгород требовали, чтобы вся пушнина продавалась им в том же виде, в каком поступила в город [HanseRecesse, abt. 2, bd. VII, n. 350, s. 585], а постановление 1346 г. вообще запрещает покупку у русских обработанных мехов [Schluter W. Die Novgorod Sera in sieben Fassungen, red. IV, s. 123]. А ведь в это же время, казалась бы, куда менее «ремесленная» Москва вывозила на Восток немалое количество готовых шуб и других продуктов обработки мехов [см. сборник РИО, т. 41. С. 226, 405, 406, 409]. Схожая ситуация фиксируется и в других сферах новгородской экономики и внешней торговли: в XIII–XIV вв. воск продавался в Новгороде в основном в виде наименее очищенного полуфабриката — вощины, и подворье немецких купцов располагало собственной печью для её дальнейшей переработки [Schluter W. Die Novgorod Sera in sieben Fassungen, Red I, s. 66]. В XIV–XV вв. новгородцы пытались увеличить качество собственной переработки воска и по этому долго и нудно боролись с ганзейцами за право на собственную «вощаную» печать, удостоверяющую качество товара. На фоне этой невеселой картины не вызывает уже удивления и возмущения масштабный импорт тканей в Новгород, равно как и то, что «отсутствие упоминаний вплоть до конца XVI в. о ремесленников-текстилыциках… вызывает сомнение в существовании городского ткачества» [Хорошкевич А. Л. Торговля Великого Новгорода… С. 160–165].

Это плачевное состояние новгородской «предпромышленности», фиксируемое самой структурой внешней торговли Города, явно связано с ситуацией в новгородской политике, описанной в первой части разбора. Сложившаяся в Новгороде ситуация взаимного истощения «внешней» княжеской и «внутренней» боярской власти заложила фундамент под проблемы новгородской торговли и новгородского ремесла в XIII–XV вв.

Остановимся подробней над «боярской» частью этой устойчиво неустойчивой политической системы, тем более о ней мы еще и не говорили. Распространено представление об изначальной «недружинной» природе новгородской знати, отталкивающееся от специфики общественного строя Новгородской земли с XII в., с декларируемым ограничением княжеской власти и заметной ролью в системе управления местного боярства. По мнению В. Л. Янина, новгородские бояре происходили от «родоплеменной старейшины» [Янин В. Л. Социально-политическая структура Новгорода в свете археологических исследований // Новгородский исторический сборник. Вып. 1 (11). Л., 1982. С. 90]. Есть предположения о формировании новгородской знати из «лидеров городской общины» [Фроянов И. Я., Дворниченко А. Ю. Города-государства Древней Руси. Л., 1988. С. 183–184].

Между тем в источниках имеются данные для предположения о формировании новгородского боярства из среды дружинников, в разное время пребывавших в Новгороде. Так, вторым номером после легендарного Гостомысла в знаменитых Списках новгородских посадников идет Константин Добрынич, упомянутый в летописях в качестве новгородского посадника в 10-х гг. XI в. Этот исторический деятель — сын Добрыни, уроженца Любеча, и дядя Владимира Святославича по матери [см.: ПСРЛ. Т. 1, стлб. 69,143; НПЛ. С. 121, 161,164] — явно не потомок словенской родоплеменной знати и не «лидер местной общины», а представитель династии служилых людей. Вышата, сын Остромира, следующего по списку новгородского посадника, возглавлял поход на Царьград и служил в Тьмутаракани князю-изгою Ростиславу Владимировичу [ПСРЛ. Т. 2, стлб. 152]. Сын Вышаты и внук Остромира Ян Вышатич с бурными приключениями собирал для киевского князя дани в Заволочье и дослужился до киевского тысячника. Очень вероятно предположение о происхождении части бояр Людина конца Новгорода от варяга Регнвальда, приехавшего на Русь с женой Ярослава Владимировича, дочерью шведского короля Ингигерд [см.: Гиппиус АЛ. «Суть людие новгородци от рода варяжьска…» (опыт генеалогической реконструкции) // Восточная Европа в древности и средневековье: Генеалогия как форма исторической памяти. М., 2001]. Под 1118 г. упоминается новгородский боярин сотский Ставр [НПЛ. С. 21]. Он отождествляется со Ставкой Гордятичем, дружинником Владимира Мономаха в годы его юности [Рыбаков БЛ. Древняя Русь. Сказания, былины, летописи. М., 1963. С. 126–130]. Отмечается летописью и появление в Новгороде «пришлых» вельмож из южных земель, вроде посадника Данилы, и в более поздние времена. Так что, вероятнее всего, новгородская верхушка сложилась из потомков словенской дружинной знати и представителей тех дружинных контингентов, что пребывали в Новгороде в X — начале XI в. с князьями-наместниками киевских князей — Святославом, Владимиром, Вышеславом, Ярославом.

И каким бы ни было происхождение «больших» людей Новгорода, непрочное и временное положение в Новгороде князей, рассматривавших пребывание там как ступеньку к киевскому столу, привело к ранней «консолидации» новгородской знати в корпорацию, со временем все более приобретавшую известную независимость от княжеской власти. Но само «коловращение» князей в то же время и предопределило специфическую раздробленность выделившейся новгородской олигархической корпорации. Межбоярская борьба за власть причудливо накладывалась на междукняжескую борьбу за Новгород, порождая такие явления, как:

«Черниговский выбор» (яркие представители — посадник Якун Мирославич, бежавший в 1141 г. из Новгорода вместе со Святославом Ольговичем);

«Блок „Наш дом — Мстиславичи“» (Костянтин Микульчич, бежавший в 1137 г. к Всеволоду Мстиславичу на юг и фактически участвовавший в таком опасном для Новгорода приглашении этого князя во Псков);

«Партия „Единый Суздаль“» (олигархи с замечательными именами Судила, Нежата и Страшок, бегавшие к суздальскому князю и обратно) [НПЛ. С. 26, 211].

Причем верность тех же упомянутых представителей «суздальской» партии князю-союзнику, мягко скажем, далеко не всегда выдерживала проверку временем. Увы, то же самое можно сказать и об их верности родному Новгороду: «Внутрибоярская борьба в Новгороде постоянно включала в себя элемент предательства интересов республики» [Янин В. Л. Новгородские посадники. С. 150]. Примеров такого предательства (вроде попытки сторонников боярина Водовика в 1232 г. захватить Псков, а после неудачи авантюры — заключить антиновгородский союз с «немцами» [НПЛ. С. 71–72; 280–281]) более чем достаточно.

И эта же самая внутрибоярская борьба способствовала фрагментации еще до конца не консолидированной местной элиты. Очень ясно эту фрагментацию демонстрируют археологические данные: каждый конец Новгорода был совокупностью боярских кланов, причем многочисленные ремесленные мастерские Новгорода находились на боярских усадьбах. Набор мастерских разного профиля составлял основу устойчивости усадьбы: «На протяжении столетий линии частоколов таких усадеб, переходивших от поколения к поколению, оставались на одном и том же месте» [Янин В. Л. Новгородская феодальная община (Историко-генеалогическое исследование). М., 1981. С. 7–57]. Новгород, как показал В. Л. Янин, был городом не ремесленников и торговцев, а богатых бояр-землевладельцев, имевших обширные владения во всей земле, но живших в Новгороде, где они держали своих ремесленников и торговых людей для обработки и реализации тех природных богатств, которые поступали к ним из их владений. Естественно, что при такой «клановой» организации производства не могло быть и речи о возникновении в Новгороде ремесленных цехов по образу и подобию торговых «полисов» Западной Европы, что вполне объясняет масштабный импорт в город тканей с Запада. Более того, в XII–XIII вв. город представлял собой систему пространственно, политически и — как следствие — хозяйственно разделенных центров: «Между древними Чудиным и Неревским концами лежала территория в основном пустопорожнего Загородья» [Янин В. Л. Новгородские посадники. С. 189]. Лишь по краю Загородья проходила Прусская улица, «подчинившая» себе в начале XIII в. Людин конец и люто враждовавшая в то же время с концом Неревским.

Конкретным политическим итогом (1) влияния противоборствующих кланов Рюриковичей на новгородскую политику и (2) вражды городских концов стал десяток переворотов за какие-то 35 лет между 1136–1171 годами. За это время всего двое посадников (Костянтин Микульчич и Якун Второй) умерли на своём посту [см.: Янин В. Л. Новгородские посадники. С. 148]. Редкие успехи в деле политической консолидации Новгорода на почве борьбы за «вольности новгородские» (заметные, например, при посаднике Мирошке Несдиниче в конце XII в.) вели к формированию зачатков автократии (которые обнаруживаются, например, при посаднике Дмитре, сыне упомянутого выше Мирошки). А эта неумелая автократия разрушает все зародыши породившей её консолидации новгородских сил. Так, итогом объединительного процесса при посадниках Мирошке и Дмитре Мирошкиниче стал взрыв 1207 г., когда успешные дипломатические демарши Всеволода Юрьевича Большое Гнездо спровоцировали новгородское восстание, направленное против Дмитра [НПЛ. С. 50, 247; ПСРЛ. Т. 1. С. 210].

Для сравнения просто напомню, что между 1130 и 1172 гг. в Венеции, заметно менее зависимой от влияния внешних «имперских» сил, сменилось лишь три дожа, причем из них только несчастный Витале Микеле II был свергнут, да и то — по более чем уважительной причине [Norwich John Julius. A History of Venice. New York, 1982; М.: ACT, 2009]. Как видим, ужасающую неустойчивость власти новгородских посадников в XII в. нельзя списать на «дурные республиканские нравы», и нам придется искать для неё внятное собственно «новгородское» объяснение. И представляется вполне естественным связать несомненное и разнонаправленное влияние на новгородскую политику княжеских фракций с очевидной внутренней фрагментацией новгородской элиты. А проделанное выше исследование экспорта/импорта Города отлично описывает экономические результаты политической и хозяйственной «клАнизации» олигархической республики.

Загадки новгородского народорасселения. Боевое равновесие между Рюриковичами и местной олигархией сказалось и на всей судьбе градостроительства в пределах Новгородской земли. Дело в том, что одной из первейших «должностных обязанностей» князя было основание и укрепление городов. В той же Новгородской первой летописи выражение «нача грады ставити» использовано в отношении Игоря Старого как синоним выражения «начал править». И вот «самостийности» новгородского боярства не хватило для того, чтобы исключить влияние Рюриковичей на выбор князя для Города и даже на выбор городского посадника. Но этой «самостийности» вполне хватило на то, чтобы практически блокировать в Новгородской земле градостроительную активность князей. По подсчетам, выполненным А. В. Кузой в работе «Древняя Русь. Город, замок, село» (М., 1985), получается, что в этой древней земле к середине XII в. существовало всего 10(!) укрепленных поселений площадью более 1 га. Чтобы понять до конца смысл этой цифры, нужно учесть, что в Черниговской, Волынской и Суздальской землях, по тем же подсчетам, получилось соответственно 32, 31 и 29 городов, а отставали от Новгородчины лишь более чем скромные Пинская, Рязанская и Муромская земли. Правда, Новгородская земля использовала для градостроительного бума теоретически ожидаемый приток населения из южных земель после «Батыева погрома». В Новгородской земле в ужасном XIII в. погибло 19 укреплений, что составляет 38 % от общего числа зафиксированных крепостей любой площади, причем восстановлено и заново отстроено в XIV в. было 29 укреплений. Вот только Владимирская земля по соседству восстановила, по аналогичным подсчетам, 40 поселений. А на берегах Балтики в XII–XIII вв. появляются все новые и новые торговые города: Любек (1143), Рига (1201), Выборг (1293)…

Особенностью Новгородской земли было не только малое количество городов, но и их расположение. Парадоксально, но факт: ориентированная, как полагают, на внешнюю торговлю боярская республика практически не располагала собственными портами на побережье Балтийского моря. Сам Новгород был удален от основных морских коммуникаций и не имел прямого доступа к морю, а его коммуникации проходили по двум рекам и бурному Ладожскому озеру. И тем не менее у новгородцев отсутствовали торговые гавани на Балтике и в устье Невы. Такая ситуация была вполне нормальна для X в., когда доминировала речная торговля, связывающая через новгородские земли Каспийский и Черноморский бассейны с Северной Европой, когда с моря можно было ждать разбойников с не меньшей вероятностью, чем купцов.

Но где-то с XIII в., после грандиозной демонстрации силы в Константинополе, венецианцы и генуэзцы получают доступ к Черному морю, берут под контроль торговлю Египта и Леванта, а на Балтике неупорядоченную локальную торговлю сменяет твердая рука Ганзы — союза северонемецких приморских полисов (Любек, Штеттин, Штральзунд и др.). Относительно быстрое создание этих зон торговли и их бурный расцвет объясняются тем, что это — именно морские торговые зоны. Морская торговля в новую эпоху оказывается в разы более продуктивна, выгодна и эффективна, чем практически любая сухопутная и речная: венецианская галея XIV в. могла брать на борт до полутора сотен тонн груза, и примерно такую же, если даже не бо́льшую, грузоподъемность имел ганзейский когг.

И Новгород, отделенный от моря сотнями километров, объективно оказывался на обочине этих процессов. Спасти дело могло строительство на новгородском побережье Балтики «портовых» пригородов «Северной столицы». Но, как было указано выше, такое строительство понималось как дело княжеской власти и с большой вероятностью вело к её усилению — и новгородскому боярству даже в худшие времена хватало сил сдерживать княжеское градостроительство. Как следствие Новгородская республика не осваивала всерьез берега Балтики, слабела — и это делало её еще более уязвимой перед наступлением княжья, заставляя с еще большей осторожностью относиться к идеям в стиле «срубиша городъ въ Копории въ отечестве великаго князя». Печальная судьба каменной крепости в Копорье, построенной в 1380 г. великим князем Дмитрием Александровичем Переяславским, многократно поминаемым в «тверской» главе данного опуса, и разрушенной новгородцами после конфликта с князем в 1382-м — прекрасный пример к этому порочному кругу новгородской политики и экономики [НПЛ. С. 323, 324]. В результате новгородские и псковские торговые гости, совершавшие в лучшие времена многочисленные торговые путешествия на о. Готланд, на рынки Дании, Шлезвига, Любека, постепенно сократили масштабы своей торговой экспансии. В позднейший период местом встречи с западно- и североевропейскими купцами стали русские города: Новгород, Псков, Смоленск [Сквайре Е. Р. Фердинанд С.Н. Ганза и Новгород. Языковые аспекты исторических контактов. М., 2002. С. 19]. В итоге в начале XV в. экспорт из Новгорода только семейства Финкенгаузен практически равнялся всей дани с Пермской земли, согласно уставной грамоте 1485 г. [Историко-филологический сборник Коми-филиала АН СССР. 1958. Вып. 4. С. 244–246].

При анализе торговых книг немецких купцов за этот поздний период становится понятно, кто контролировал новгородскую торговлю пушниной и воском: прибыли от этой торговли у ганзейцев могли доходить в денежном исчислении до 50–80 %, что убедительно свидетельствует о неравноправном характере обмена. Достигался такой характер, например, тем, что одинаковые меры веса для новгородских товаров понижались на Западе. К примеру, шиффунт воска в Новгороде в конце XIV в. составлял 192 кг воска, а в Любеке — только 152 кг (шиффунт воска в Любеке стоил, естественно, дороже, чем в Новгороде), зато ласт соли при перемещении из Ревеля-Таллина в Новгород терял по дороге 3 мешка из 15. Аналогичное по смыслу превращение происходило с денежными единицами — вес марки в Любеке был выше, чем в Новгороде [Клейненберг И. Э. Экономические связи между Прибалтикой и Россией. Цена, вес и прибыль в посреднической торговле товарами русского экспорта в XIV — начале XV в. Рига, 1968. С. 32–46].

Новгородцы вполне понимали масштаб своих убытков от такого подчиненного положения в балтийской торговле — и тот же XV в., оставивший нам достаточное количество документов «хозяйственного» характера, выглядит непрерывным «крестовым походом» Новгорода против торгового преобладания ганзейцев. Эта борьба развивалась по двум направлениям:

новгородцы добивались установления равных условий торговли с ганзейцами — ликвидации «колупанья» воска и «наддач» к мехам, продаваемым ими ганзейцам, и обязательного взвешивания и измерения покупаемых у последних товаров — соли, меда, сукон;

новгородцы требовали предоставления им «чистого пути за море», понимаемого как принятие на себя Ганзой ответственности за случавшиеся на море ограбления новгородских купцов.

Но эта борьба Новгорода против Ганзы по очевидным причинам географического и экономического характера была обречена на провал: боярской республика с клановым характером элит, но без собственного крупного торгового флота, без собственных крупных портов, без собственной достаточно сильной «предпромышленности» испытывала серьезные проблемы и при попытке навязать свою позицию «корпоративным» контрагентам, при поиске альтернативных контрагентов, тогда как те же ганзейцы могли закупать меха и воск хоть в Москве, хоть в Литве. И только после присоединения Новгорода к России Ганза по настоянию великокняжеского правительства согласилась по договору 1487 г. на предоставление новгородцам «чистого пути за море», а в конце 80-х — начале 90-х гг. распоряжениями великокняжеских наместников в Новгороде была отменена система «колупания» и «наддач» при покупке ганзейцами новгородских товаров и введено обязательное взвешивание продаваемых ганзейцами соли и меда [Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношениия. Л., 1975. Гл. II, IV].

Вообще вся новгородская история XIV–XV вв., а не только история торгового противостояния с Ганзой, наглядно показала, как тяжело переломить устоявшиеся негативные тренды развития. В эти столетия новгородцы, кажется, осознали, что дела их складываются не самым лучшим образом, — и постарались исправить ситуацию. Признание Новгородской земли отчиной великого князя Владимирского в XIII в., о котором мы говорили выше, парадоксальным образом стабилизировало политическую ситуацию в Городе и укрепило его реальную самостоятельность. Еще в 1230-е постепенное угасание междукняжеской борьбы за Новгород при Ярославе Всеволодовиче приводит к прекращению чехарды посадников, и Степан Твердиславич держит свой высокий пост чрезвычайно долгие по местным меркам 13 лет без 3 месяцев [НПЛ. С. 79, 297–298]. И после Степана Твердиславича смещения посадников становятся относительно редкими (Александру Невскому для устранения посадника Онаньи в 1255 г. приходится организовать масштабный военный поход на Новгород), вокруг посадника формируется относительно устойчивый «совет». В конце XIII в. происходят коренные преобразования республиканского управления: посадничество ежегодно обновляется, хотя и вращается в кругу одних и тех же лиц. В XIV — начале XV в. посадник является представителем не только своей собственной боярской группы, но и общегородского боярского совета, образовавшегося из представителей всех концов Новгорода [Янин В. Л. Новгородские посадники. С. 220–250; Памятники истории Великого Новгорода и Пскова. Л., 1963. С. 69]. В это перестроечное и постперестроечное время новгородцы и жители новгородских «пригородов» демонстрируют недоступный в предыдущие десятилетия «уровень независимости» и от политики великих князей и при этом совсем нередко идут поперек воли ханов Золотой Орды. Уже в ходе войны Андрея и Дмитрия Александровичей 80–90-х гг. XIII в., о которой так много говорилось в «тверской» главе, Новгород получает почти забытую возможность непосредственно влиять на судьбу великокняжеского стола. Признаваемые «Северной столицей» в это время великие князья сплошь и рядом имеют серьезные проблемы с ханской властью: Дмитрий Александрович в 1280 г., Андрей Александрович в 1283 г. [НПЛ. С. 325], Юрий Данилович Московский в 1314–1315 и в 1322–1324 гг. [НПЛ. С. 94–97]. Особенно впечатляет княжение во Пскове Александра Михайловича Тверского, «ведомого» врага хана Узбека.

В эти славные перестроечные времена на рубеже XIII–XIV вв. новгородцы сумели, казалось бы, переломить долгую и печальную традицию отступления на всех своих колониальных фронтах. И. П. Шаскольский прослеживает три волны шведской экспансии и соответственно три этапа борьбы Новгорода против нее:

1) борьба новгородцев со шведами в Юго-Западной Финляндии (территория независимого от Новгорода племени сумь) и на берегах Балтийского моря в XII в.;

2) борьба за Центральную Финляндию (земля еми) и берега Невы в 20-х гг. — середине XIII в.;

3) борьба за Карелию и берега Невы в конце XIII — начале XIV в. [Шаскольский И. П. Емь и Новгород в XI–XIII вв. // Уч. зап. ЛГУ, 1941. № 80. (Серия истор. наук, вып. 10): Сигтунский поход 1187 г. // Истор. записки, 1949, № 7; Борьба Руси против крестоносной агрессии на берегах Балтики в XII–XIII вв. Л., 1978].

Суммируя отдельные сообщения о «героической борьбе Руси против крестоносной агрессии на берегах Балтики», мы получаем безрадостную картину череды побед (вроде Сигтунского похода 1187 г.), которые приходится одерживать все ближе и ближе к Новгороду. Остановить потери колоний новгородцы смогли, лишь устроив взаимное истребление русско-немецких сил под Раковором в 1267-м, сровняв с землёй укрепления шведской Ландскроны близь устья Невы в 1300-м и поставив вместе с Юрием Московским крепость Орешек у истоков той же Невы в 1323 г. Вместе с тем же Юрием в 1324 г. новгородцы взяли и разграбили тот самый Великий Устюг, что постоянно угрожал новгородским путям в Печорскую, Пермскую, Югорскую земли, ознаменовав укрепление своего присутствия в восточных «колониях» [НПЛ. С. 97; ПСРЛ. Т. 4, ч. 1, вып. 1. С. 259].

Именно с «перестроечных времен» начинается серия «колониальных» войн с великим князем за «закамское серебро» в широком смысле этого слова, поначалу весьма успешных для Господина Великого Новгорода. Хотя, конечно, полностью остановить продвижение той же Москвы в зону своих стратегических «восточных» интересов Новгороду не удалось: в 1333 г. новгородцы дали великому князю Владимирскому и Московскому Ивану Калите «на черный бор Вычегду и Печеру и с тех времян князь московский почал взимати дани с печерские люди» [Вычегодско-Вымская летопись // Историко-филологический сборник Коми-филиала АН СССР. 1958. Вып. 4. С. 257].

Зато в 1398 г. попытка Заволочья выйти из новгородской сферы влияния была жестоко и эффективно подавлена [НПЛ. С. 389–393; ПСРЛ. Т. 4, вып. 1. С. 383].

Но, обеспечив определенную степень консолидации новгородской элиты и стабилизировав внутри- и внешнеполитическую ситуацию, новгородская «перестройка» конца XIII в. обострила противоречия между элитой и основным населением Новгорода.

Основная часть местных «черных людей» фактически жила в усадьбах бояр, купцов, житьих людей, что и обеспечивало регулярное участие обычных жителей Новгорода в столкновениях боярских кланов на стороне своих патронов — и как следствие заставляло новгородские элиты с осторожностью подходить к усилению эксплуатации «своих людишек» в XII–XIII вв. Постперестроечная политическая стабильность вкупе с заметным ослаблением внешнего давления позволили новгородскому боярству по-настоящему взяться за извлечение доходов из своего господства над «черным людом» Города, «пригородами» и «колониями».

После жутких демографических катастроф 1120-х и 1220-х в 1230 г. «простая чадь резаху люди живыя и ядяху, а инии мьртвая мяса и трупие обрѣзающе ядяху, а друзии конину, псину, кошкы; …постави скуделницю у святыхъ Апостолъ, …и наполни до вьрха, иже бысть в ней числомь 3000 и 30… И поставиша другую скудьлницю на поли…и бысть та пълна…; а 3-тьюю поставиша … за святымь Рожьствомъ, и та же бысть пълна, въ неиже числа несть…» [НПЛ. С. 69–71].

Численность населения Новгорода и Новгородской земли постепенно росла. Об этом говорит, в частности, фиксируемый археологами рост числа археологических остатков. От слоя к слою растет число находок кожаной обуви и берестяных грамот. За столетие, с середины XIII по середину XIV в., число таких находок увеличивается примерно вдвое, а к началу XV в. — еще вдвое [Коновалов А. А. Периодизация новгородских берестяных грамот и эволюция их содержания // Советская археология. 1966. № 2. С. 62; Изюмова С. А. К истории кожевенного и сапожного ремесел Новгорода Великого // Материалы и исследования по археологии СССР. 1959. № 65. С. 197]. Специалисты пишут о стремительном росте Новгорода в XIV в., о строительстве «окольного города», о расширении Плотницкого и Неревского концов, о том, что в 1263–1462 гг. в Новгороде было построено 176 каменных церквей, а в Москве — только 49 [Древнерусское градостроительство X–XV вв. М., 1993. С. 392; Miller D. Monumental building as indicator of economic trends in Northern Rus’ in the later Kievan and Mongol periods, 1138–1462 // American historical review. 1989. Vol. 9. № 2. P. 373].

Но где-то с 1360-х бурное развитие Новгородской земли приводит к появлению первых симптомов аграрного перенаселения. С этого времени берестяные грамоты начинают доносить до нас жалобы крестьян на земли [История крестьянства Северо-Запада России. СПб., 1994. С. 75]. В деревне появляются безлошадные бедняки-«пешцы» и безземельные «захребетники»; некоторые крестьяне пытаются «заложиться» за бояр — они передают боярам свою землю в обмен на их покровительство. Имеются упоминания о том, что за князей и бояр «закладывались» целые села. Разорившиеся крестьяне продают свои хозяйства не только боярам, но и незнатным новгородцам; при этом они становятся арендаторами на своей бывшей земле [Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М.-Л., 1949. № 105, 110; Никитский А. И. История экономического быта Великого Новгорода. М., 1893. С. 40; Данилова Л. В. Очерки по истории землевладения и хозяйства в Новгородской земле. М., 1955. С. 76–79; История крестьянства Северо-Запада… С. 52]. Переписи конца XV в. показывают результаты этих продаж — рядом с крестьянскими хозяйствами в деревне можно видеть хозяйства, принадлежащие городским жителям; в этих хозяйствах за половину урожая работают арендаторы-«половники» [АИСЗР. С. 72]. Кроме того, в XIV в. обояривание — то есть раздача государственных земель Новгорода представителям знати и монастырям — стало едва ли не ведущей чертой экономического развития Новгородчины. В отличие от Московского княжества боярам передавались не пустующие земли, а населенные смердами деревни и села. Поначалу крестьяне этих деревень выплачивали новому вотчиннику прежние подати, но впоследствии подати постепенно увеличивались. В берестяных грамотах содержится много жалоб на действия управляющих, требующих повышенные подати [История крестьянства Северо-Запада… С. 66–75].

В этих условиях и происходит в 1416–1417 гг. очередная реформа посадничества (увеличение числа одновременно действующих посадников, более частое обновление степени), связанная с развитием боярской олигархии и выдвижением «Совета господ», общебоярского органа управления Городом [Янин В. Л. Новгородские посадники. С. 325–330]. Именно после этой реформы «регулярные» вечевые собрания «трехсот золотых поясов» окончательно принимают вид заседаний республиканского патрициата, а контррегулярные вечевые собрания, например, 1418 г. приводят к масштабным вооруженным столкновениям с множеством жертв: «Беша же мертви аки на рати» [НПЛ. С. 408–410]. Причем это самое масштабное внутреннее столкновение в новгородской истории одновременно и ближе всего по своему ходу подошло к недостижимому «чисто социальному» конфликту, в котором «сташа чернь с одинои стороны, а с другой боляре» [ПСРЛ. Т. 5. С. 261].

И у столь острого конфликта были серьезные, жуткие причины: «Того же лета мор бысть страшен зело на люди в Великом Новегороде, и во Пскове, и в Ладозе, и в Русе, и в Порхове, и в Торжку, и во Твери, и в Дмитрове, и по властем и селам. И толико велик бысть мор, яко живии не успеваху мертвых погребати… и многа села пусты бяху и во градах и в посадех и едва человек или детище живо обреташеся; толико серп пожа человекы, аки класы и быша дворы велици и силнии пусты, едва от многих един или два остася…» [ПСРЛ. Т. 11. С. 232]

Однако это было лишь началом танца смерти, который продолжался три года. В 1421 г. мороз снова погубил урожай, и в обстановке голода в Новгороде вспыхнуло новое восстание:

«Того же лета Новегороде в Великом брань бысть и кровопролитие… возташе два конца, Наревский и Словенский… бояр дворы разграбише и людей много избише» [ПСРЛ. Т. 11. С. 236].

В 1422 г. все повторилось в еще более жутком варианте:

«Той же осени… началася быти болезь коркотнаа в людех, и на зиму глад был… Того же лета глад бысть велик во всей земле Русской и по новгородской, и мнозии людие помроша з голоду, а инии из Руссии в Литву изыдоша, а инии на путех с глада и з студеня помроша… а инии же и мертви скоты ядяху, и кони, и пси, и кошки, и кроты, и люди людей ядоша, а в Новегороде мертвых з голоду 3 скудельницы наметаша…» [ПСРЛ. Т. 11. С. 236].

Закономерным образом в первой четверти XV в. количество находок кожаной обуви и берестяных грамот в Новгороде уменьшается примерно вдвое [Коновалов А. А. Периодизация новгородских берестяных грамот… С. 62; Изюмова С. А. К истории кожевенного и сапожного ремесел… С. 197]. И практически сразу после демографической катастрофы возникла серьезная угроза независимости Великого Новгорода: великий князь Литовский Витовт в 1428 г. без малого подчинил себе Город, напомнив, что за литовскими служилыми князьями, появляющимися в этих краях еще со времен великого княжения Ивана Даниловича Калиты, с юго-запада могут прийти куда более серьезные силы. А новгородцы, выплатив контрибуцию в 5 тысяч рублей, наглядно продемонстрировали всем имеющим глаза свою слабость перед лицом наступающих Москвы и Литвы: ведь эту контрибуцию собирали по всем волостям, по рублю с 10 человек, что даёт примерно 50 тысяч взрослых мужчин в Новгороде и «пригородах». Это означает, что после мора, голода и внутренних войн 1418–1423 гг. общая численность населения Новгородской земли составляла около 250 тысяч человек на фоне миллионных человеческих ресурсов у агрессивных и развивающихся соседей. А в 1545 г. в Городе насчитывалось 5096 дворов всех наименований, что позволяет оценить численность его населения в 30–50 тысяч человек [ААЭ. Т. 1. № 205]. У Новгорода теперь практически не было шансов на сохранение независимости…

3. Выводы и новгородская альтернатива

И вот, разбирая загадки новгородской истории, мы вплотную подошли к тому, чтобы сформулировать предельно грубую, но очень наглядную и невероятно для нас актуальную пошаговую схему истории развития Господина Великого Новгорода от XI в. и до присоединения к Москве во второй половине XV в.

Первый шаг. В первой половине XI в. Новгород потерял возможность использовать для борьбы с неугодными ему Рюриковичами силы коалиции самостоятельных городов/земель Руси, расположенных на севере от Смоленска. Битвы на Черехе и Ждановой горе стали символам этой потери.

Второй шаг. В результате в XI–XII вв. Рюриковичи укрепили свои позиции в Городе, а частые смены новгородских князей после 1136 г. являлись в первую очередь следствием столкновений в разросшейся семье потомков Владимира Святого, а не «новгородской вольности в князех».

Третий шаг. «Коловращение» князей привело к тому, что Новгород так и не стал «своим» ни для одной из враждовавших ветвей Рюриковичей и практически все князья стали рассматривать город лишь как временный источник людей и ресурсов в своей борьбе за почетные столы.

Четвертый шаг. «Коловращение» князей привело к тому, что знать, «оседающая» в Новгороде поверх древней территориальной («кончанской») структуры, образовала предельно фрагментированную элитную корпорацию, слабо способную к солидарной работе на общее благо и слабо связанную с интересами Новгородской земли.

Пятый шаг. «Коловращение» князей и постоянная клановая борьба собственно новгородских элит привели к тому, что с конца XII в. огромные зависимые от Новгорода территории в Восточной Прибалтике, бассейнах Невы, Волги, Северной Двины, Печоры и Камы начали стремительно отпадать от метрополии под давлением «свеев», «немцев» и «суждальцев».

Шестой шаг. «Коловращение» князей и постоянное противостояние князей с обособившимся боярством парализовали градостроительную активность и привели к тому, что сверхцентрализованная Новгородская земля встретила эпоху масштабной морской (ганзейской) торговли на Балтике без собственных крупных морских портов и, следовательно, без собственного крупного торгового флота.

Седьмой шаг. Утверждение Новгорода Великого в качестве «отчины» великих владимирских князей в правление Александра Ярославича Невского и консолидация элит на базе упорядоченного доступа представителей ряда кланов к посадничеству, стабилизировали политическую жизнь Новгорода. Это позволило к началу XIV в. остановить «сжатие» западных и северных границ земли на берегах Нарвы и Сестры.

Восьмой шаг. Установившаяся политическая стабильность вкупе с наметившимся аграрным перенаселением Новгородской земли позволили элите усилить эксплуатацию «черных людей» и новгородских «пригородов». Включение Великого Новгорода в формирующуюся в Северной Европе «мир-систему» в качестве периферии (см. шестой шаг) и монополизация контактов с центром этой системы узким кругом бояр и купцов (многие из которых являлись лидерами собственных «вертикальных финансово-промышленных группировок») тормозили развитие новгородской «предпромышленности».

Девятый шаг, девятый вал. Сверхэксплуатация крестьянского населения и ремесленников Новгорода привела к демографической катастрофе первой половины XV в. и окончательно разорвала связи между народом Новгородской земли и её элитой. А это всё вместе сделало Новгород крайне уязвимым перед военным и политическим давлением Литвы и особенно Москвы.

Как видим, поменяв отдельные имена в тексте, чуть-чуть осовременив антураж и основательно сжав ось времени, превратив столетия в десятилетия, мы получим очень грубое описание истории Российской Федерации, которая по странному недоразумению считается преемницей московской, а не новгородской истории. Мы как раз пережили сейчас «лихое» время властных «коловращений» и масштабных «колониальных» потерь. Мы с вами сейчас где-то в окрестностях Ореховецкого договора о сокращении наступательных вооружений, а настоящая сверхэксплуатация «черных людишек» еще только набирает обороты. Шелонь, потеря Востока, «освободительные» походы «братских белорусских дивизий» и искоренение «крамолы» лишь только виднеются впереди. Остаётся лишь помечтать об «освободителях», что имели бы все достоинства реального Великого княжества Московского и всея Руси из нашей истории без его же недостатков. Или…

Или всё-таки можно что-то поменять в этой безрадостной перспективе, всё-таки были у Новгорода достойные альтернативы на его славном и трагичном пути? При взгляде на построенную масштабную цепь причин и следствий становится очевидным, что, по сути, нет смысла пытаться переиграть вслед за писателями-альтернативщиками последние «звенья» в этой цепи.

Мог ли Новгород войти в состав Великого княжества Литовского? Да, мог бы. Вслед за Тверью и Москвой. Если бы Ольгерд был удачливей в своих «московских» походах, если бы Витовта не разгромили в пух и прах под Ворсклой, то в том же 1428 г., году наивысшего влияния собственно Литвы в нашей реальности, Витовт Литовский мог бы войти в дом Святой Софии. А уж если бы Витовт сумел получить корону и передать её по наследству… Но в этой исторической альтернативе Литве в определенный момент обязательно пришлось бы повышать уровень своей централизации и внутренней мобилизации — чтобы сломать Москву, чтобы отразить претензии Польши, чтобы укрепить собственные огромные южные границы. И на этом пути Литва шаг за шагом сближалась бы с Россией из нашего мира с той же опасностью получить Александра Грозного в итоге.

Мог ли Новгород войти уже в зрелую Литву, Литву времен Казимира Ягеллончика во второй половине XV в., без всяких там ужасов «ползучего обрусения», со всеми прелестями цветущего федерализма? Вряд ли. Ко второй половине XV в. именно Москва контролировала новгородские пути — и «хлебный», и «пушной», а у Литвы в нашей реальности не было ни возможностей, ни желания эти пути отбить. Так что даже красочно описанные в современной художественной литературе разгромы московских войск в 1471 г. означают на деле лишь дополнительное кровопролитие новых и новых походов, дополнительные жертвы новых и новых новгородских голодовок.

Мог ли Новгород «купить» свою независимость, переняв у венецианцев не только изображение на монетах, но и замечательно проявившую себя в итальянских реалиях идею наемных армий? Вряд ли. Господину Широкораду легко выдавать подобные советы, но без собственных портов и собственного крупного флота Новгород в нашей реальности был надежно отрезан от ближайших (германских) крупных рынков наёмной военной силы.

Не слишком много шансов было у Новгорода и повторить подвиг античных греческих полисов, отразивших натиск сильной «континентальной» империи. По-настоящему развитое «новгородское национальное самосознание» в принципе могло превратить завоевание и удержание Новгородской земли в слишком сложную задачу и для Москвы, и для Литвы. Однако такое «особое» самосознание, по-видимому, не сложилось. Действительно, для новгородского летописание XII–XIII вв. еще характерно противопоставление города Руси, под которой часто понимались лишь Киев с окрестностями или «Низовская», «Суздальская» земля: «Въ то же лето выиде князь Святославъ из Новагорода на Лукы, и приела въ Новъгородъ, яко «не хоцю у васъ княжити». Новгородьци же… послаша въ Русь къ Мьстиславу по сынъ» [НПЛ. С. 32]; «И поклонишася Немьци князю, Ярослав же взя с ними миръ на вьсеи правде своей; и възвратишася новгородци сдрави вси, а низовьчь неколико паде» [НПЛ. С. 73].

Однако именно с XIII в. все сильнее в новгородском летописании отражается тенденция считать свою землю вместе с Владимирской частью одной Руси:

— в новгородском некрологе Александру Невскому указано, что этот князь «иже потрудися за Новгород и за всю Русьскую землю» [НПЛ. С. 84];

— под 1322 г. в летописи было записано, что «приходи в Русь посол силен именем Ахмыл и много створи пакости по Низовской земле» [НПЛ. С. 96];

Особенно показательно в этом смысле новгородское описание разгрома Твери в 1327 г.: «Татары просто реши всю землю Русскую положиша пусту, толко Новгород ублюде Бог» [НПЛ. С. 98].

В этом отрывке мы, по сути, видим новое понимание «Русской земли», мало известное более ранним текстам: она отождествляется с северной частью Руси (Новгородская плюс Ростово-Суздальская земли). Эпитет «вся» по отношению к территории, разоренной войсками Узбека и обозначенной как «Русская земля», наглядно говорит об этом. Где-то с XIV в. термин «Суздальская земля» и производные от него для обозначения Северо-Восточной Руси перестают употребляться и во владимирском летописании, а в качестве общего названия для этой территории начинает использоваться термин «Русь». Последнее известие такого рода содержится под 1309 г., когда «…приеха ис Киева пресвященныи Петр митрополит на Суждалскую землю» [Симеоновская летопись. ПСРЛ. Т. 18. С. 87]. Уже на следующий год, в 1313-м, митрополит Петр из Орды «прииде на Русь» [ПСРЛ. Т. 18. С. 88]. Хронологическое совпадение смены терминологии в Синодальном списке Новгородской первой и в Симеоновской летописях позволяет полагать, что в ней отразились перемены в общественном сознании населения русского Северо-Востока в первые десятилетия XIV в., в годы наивысшего напряжение московско-тверской борьбы, которая и создала, как мы видели, русский народ и Российское государство. В XV в. в Новгородской первой летописи младшего извода и ряде других текстов представление о единой Русской земле, в которую входят и Москва, и Новгород, прослеживается очень четко:

Дмитрий Донской, по мнению новгородского летописца, ходил на Тверь «со всеми князьми и со всею силою рускою»; Витовт, отметившийся в том числе и своими походами на Новгород, перед битвой на Ворскле «хотел пленити Рускую землю»; в 1432 г. Василию Васильевичу «дате княжение великое… на всей Рускои земли» [НПЛ. С. 372; 395; 416].

Аналогичная картина, кстати, прослеживается в псковском летописании. Причем здесь (как временами и в новгородском писании) «Русская земля» в составе Новгородской и Владимирской земель не только объединяется, но и решительно противопоставляется, например, земле «Литовской»: «Князь великий Василей, подъем всю Рускую землю… а князь Витовт, подъем всю Литовскую землю, и поиде противу» [Псковские летописи, М.-Л., 1941, Вып. 1. С. 32].

И даже герои в XV в. у Москвы и Новгорода оказались одинаковыми — именно в последние годы новгородской самостоятельности Александр Ярославич Невский, ритуально почитаемый родоначальник московский князей, с подачи новгородского архиепископа Евфимимя стал покровителем и Великого Новгорода.

Ясно, что в таких условиях перед лицом московского вторжения новгородская элита не могла рассчитывать на то, чтобы поднять всю землю в едином порыве на борьбу с чужеземным игом. Рассчитывать (особенно после фактической девальвации вечевых порядков) на безоговорочную поддержку «черни» «Совет господ» в борьбе за свои огромные земельные владения тоже не мог. Новгородские пригороды были слабы (в древней Ладоге в 1484 г. в городском посаде фиксируется 84 двора, к 1500 г. под давлением «московского» ига число дворов доходит до 116 [Кирпичников А. Н. Посад средневековой Ладоги. Л., 1985]), да и пример сильнейшего из пригородов — Пскова — не вдохновлял. Псковичи не только не пришли на помощь Новгороду в тяжелую годину 1471 г., но и сами начали военные действия против Города по приказу великого князя Московского. Вряд ли особой любовью к Господину Великому Новгороду пылали Великие Луки, показательно разгромленные в 1435 г., равно как и далекие «колониальные» югорские «окраины», где в 1446 г. оставил по себе долгую память отряд воевод Шенкурского и Яковли. Так что на спартанскую твердость своих вооруженных сил Господину Великому Новгороду рассчитывать не приходилось. О печальных и очевидных аналогиях с современностью позвольте умолчать.

И лично я, перебирая варианты, всё возвращаюсь и возвращаюсь к 1136 г., когда, по сути, закончилась едва начатая Мстиславом Великим династия «вскормленных» в Новгороде князей. Если бы Всеволод удержался, укрепился на новгородском столе (шансы уйти в Киев и так были у него ничтожно малы)… Если бы передал стол своему сыну… Если бы новгородским Мстиславичам удалось хоть на какое-то время укрепить свою власть настолько, чтобы начать «грады ставить» по примеру Рюриковичей в других землях. Ведь сумели же Андрей и Всеволод Юрьевичи в Ростово-Суздальской земле поставить новые города и расширить существующие пригороды при вполне живом и могучем ростовском боярстве. Пусть бы новгородские новаторы-градостроители из альтернативной реальности повторили судьбы Андрея Боголюбского, но Новгородская земля имела бы в своих руках как минимум и Тверь на путях подвоза хлеба, и Копорье на южном берегу Финского залива, и Выборг на берегу северо-восточном. Если бы Мстислав Мстиславич Удатный из семейства Мстиславичей был не торопецким, а природным новгородским князем, то случившаяся и в нашей реальности победа над владимирцами под Липицей в 1216 г. вполне могла бы стать началом долгого процесса присоединения Волго-Окских земель к Новгородскому княжеству. А залогом успешности такого присоединения могла бы стать намечавшаяся к XIII в. серьезная борьба Владимира и Ростова, южных (как бы вятических) и северных (как бы словенских) центров «Низовской земли». Заглянуть далее, за дымовую завесу «Батыева нашествия», очень и очень сложно (хотя Владимиру и Суздалю достанется всяко больше, чем Новгородчине). Но мне в этой альтернативе «Новгородского царства» не кажется такой уж дикостью карта бенедиктинского монаха Андреаса Васпергера из XV в. в нашем мире, на которой огромный «Новгород» занимал все пространство от Южной Финляндии до Азовского моря. Да и внутреннее устройство этого «Великого Новгорода» не представляется мне слишком уж бесчеловечным.

А вот сможем ли мы свернуть с «новгородского пути» не в начале, а на самой середине? Успеем ли? И захотим? Не знаю. Время покажет.

Глава 6

Свержение «татарского ига» и «великая военная революция»

И вечный бой! Покой нам только снится

Сквозь кровь и пыль…

Летит, летит степная кобылица

И мнет ковыль…

И нет конца! Мелькают версты, кручи…

Останови!

Идут, идут испуганные тучи,

Закат в крови!

Закат в крови! Из сердца кровь струится!

Плачь, сердце, плачь…

Покоя нет! Степная кобылица

Несется вскачь!

А. Блок. На поле Куликовом

1. «Свержение татарского ига»: черная магия и её разоблачение

Уже нам некамо ся дети, волею и неволею стати противу; да не посрамим земле Руские, но ляжем костьми, мертвый бо срама не имам.

Святослав Храбрый по Повести временных лет

Общий итог всех трех изложенных выше историй прост до неприличия: в нашей реальности самостоятельное Российское государство, включившее в свой состав и Смоленск, и Тверь, и Новгород Великий, было создано вокруг Москвы. Причем самостоятельное бытие единого Русского государства — России — состоялось лишь в середине XVI в., в процессе обретения независимости от распадающегося государства Джучидов. Причем этот процесс обретения независимости от Куликовской битвы 1380-го и до «стояния на Угре» 1480-го составляет, по сути, основное оправдание и основной смысл существования в Средние века на заметной части Восточной Европы единого государства с центром в Москве. А значит, разбирая историю и значение альтернативных проектов Русских государств, мы никак не сможем обойти стороной вопрос об этом «свержении татарского ига» в исполнении Москвы.

Грандиозное значение рождения России для нашего национального самосознания закономерным образом породило критическую массу мифов разной степени «сусальности» и пакостности. После творений Карамзина и Гумилева, Рапова и Штепы, Каргалова, Деружинского и многих, многих иных неясны оказались ответы даже самые простые и важные вопросы. Было ли «свергнуто татарское иго»? Кто и когда «сверг» это иго? Нужно ли было это «иго» свергать? И неужели нельзя было это сделать раньше и без этой ужасной Москвы? Перед вами — попытка сформулировать относительно очевидную и простую схему ответов на эти вопросы.

И чтобы быть услышанным в густом лесу идей, объяснений и концепций, разумнее всего сперва сформулировать основные положения современной мифологии и контрмифологии «свержения ига», а затем торжественно большую часть таких мифов развалить.

Миф № 1. «Стояние на Угре» положило конец монголо-татарскому игу

Завершение исторического этапа, условно названного «татаро-монгольским игом», — это процесс, а не событие. Это не результат «озарения» гениального полководца, это не результат «коварного плана» в исполнении великомудрого политика (хотя и полководцы, и политики сыграли свою роль). Это — итог огромного страшного труда всей страны в течение многих лет. Однако, обращаясь к источникам, вполне можно выявить основные вехи этого процесса, выявить ключевые события, что продемонстрировали оформившиеся изменения военно-политических отношений в системе Москва — Орда.

1459 г. «Того же лета татарове Сиди Ахметевы, похваляся, на Русь пошли. И князь велики Василеи отпусти противу их к берегу сына своего великого князя Ивана со многими силами. Пришедшим же татаром к берегу, и не перепусти их князь велики, но отбися от них, они же побегоша….» [ПСРЛ. Т. 25. С. 276; Вологодско-Пермская летопись. ПСРЛ. Т. 26].

Вычленяем ключевые слова: поход татар, «похваляся», великий князь Иван… и Берег, то есть берег Оки. Двигаемся далее. Пропускаем несколько малых татарских походов, завершившихся безрезультатно.

И вот где-то в конце июля 1472 г. «злочестивый царь Ординский Ахмут подвижеся на Русскую землю со многими силами». Иван III, ставший к тому моменту уже единовластным правителем, «слышавшее же то… посла воевод своих к Берегу… князя Данила да князя Ивана Стригу». Ахмат в тот раз удачно обошел место основной концентрации русских сил на Берегу, но потерял драгоценное время на осаду героического Алексина и упустил возможность для прорыва русской обороны по Оке. В этот раз основные силы русских продемонстрировали, что скоростью перемещения они не уступают ордынцам: практически за сутки к бродам у Алексина подошли сильные полки Василия Михайловича Удалого и Юрия Дмитровского, практически исключив возможность переправы через серьезную водную преграду. Завершилась же эпопея со стоянием на Оке-1472 весьма характерным эпизодом: запущенная дезинформация о готовящемся ударе касимовских татар по обозам ханского войска заставила потерявшего инициативу Ахмата спешно отступить [Московский летописный свод конца XV в. ПСРЛ. Т. 25, С. 297; Типографская летопись. ПСРЛ. Т. 24, С. 129–193; Ермолинская летопись. ПСРЛ. Т. 23. С. 160–161].

Как все знакомо, не правда ли? Снова разведка вовремя «вскрывает» планы противника, в степи работают «сторожа» и оперативная разведка, снова вооруженные силы под командованием лучших полководцев Москвы, демонстрируя завидную оперативность, успевают занять оборону по удобному природному рубежу, снова нерешительные телодвижения противников, снова очевидцы отмечают отличную организацию и вооружение русских армий («железный» строй которых «якоже море колеблющееся, или озеро синющееся»). Относительно новым словом стал масштаб похода и масштаб русской обороны: анализ, проведенный Ю. Г. Алексеевым, позволил ученому оценить развернутые в тот год силы в 15–20 тысяч конницы и более 60 тысяч пешего ополчения. Размах проделанной работы впечатляет, и не случайно именно со стоянием-1472 ассоциируют обычно прекращение выплаты дани в Орду [Горский А. А. Москва и Орда. М., 2003. С. 186–187].

Таким образом, «стояние на Угре» от 1480 г. стало лишь ТРЕТЬИМ эпизодом в череде однотипных попыток одного только Ахмата пробить московскую оборону. Не буду утомлять вас пока подробным изложением канвы событий. Желающие могут напрямую обратиться к «Повести о стоянии на реке Угре» (Софийская вторая летопись) и разбору мифа № 3.

Но подчеркну: если один раз можно говорить о счастливом случае (или Божьем промысле), что спас вдруг «трусливых московитов», то три однотипных случая заставляют искать некую общую глобальную причину, вдруг превратившую центральные области Московского княжества в запретную зону для татарских набегов.

И причина эта уже фактически названа: создание сильного и многочисленного войска плюс выбор разумной в данных обстоятельствах стратегии обороны по «Берегу».

Причем оборонительная стратегия «стояния на реках» была органично дополнена стратегией опустошительных рейдов в глубь территории противника. Особо важную роль эта стратегия «встречного пала» сыграла в схватке на восточных границах Москвы, лишенных удобных оборонительных рубежей, но предоставляющих прекрасную возможность для действий наступательных.

Если во время нашей первой Смуты инициатива здесь ожидаемо принадлежала новорожденному Казанскому ханству, то со временем ситуация стала меняться. В 1439 г. Улу-Мухаммедом, первым ханом казанским, был свершен поход на Москву «со многими силами». В 1444 г. он же идет на Нижний Новгород и Муром. В 1445 г. отряды сыновей Улу-Мухаммеда — Махмутека и Якуба — разгромили у Суздаля войско великого князя Московского Василия II, взяли его в плен и доставили в Курмыш, где продержали почти два месяца, и отпустили его с условием выплаты большого выкупа (по разным сведениям, от 25 тысяч до 200 тысяч рублей). В 1446–1447 гг. ханом Махмутеком были совершены два похода на Русь. В 1462 г. татары и марийцы совершили поход на Устюжский уезд. В 1467 г. Ибрагим Казанский совершил нападение на Галич. В набеге участвовали и луговые марийцы. Но с этого же 1467 г. начинается череда масштабных московских походов на Казань, сочетавшихся с разорительными «лесными» и «речными» рейдами. Так, 6 декабря 1467 г. «князь велики Иван послал на Черемису князя Семена Романовича, а с ним многых детей боярьских, дворъ свои, и совокупившеся вси поидоша из Галича на Николин день декабря 6, и поидоша лесы без пути, а зима была велми студена… и повоеваша всю ту землю, а досталь пожгоша, а до Казани один день не доходили и, возвратишеся, приидоша к великому князю все поздорову» [Никоновская летопись. ПСРЛ. Т. 12. С. 118–119].

«Князь урус, рыжий, как лис», стал частым незваным гостем на землях Казанского ханства. Заработала машина войны… Именно создание этой рационально используемой военной машины и стало во второй половине XV в. завершением той специфической системы русско-ордынских отношений, что историки называют «татаро-монгольским игом». Теперь Москва и Орда поменялись ролями: Москва стала практически недоступной для военного воздействия из степи, сохранив за собой возможность регулярно разорять земли противника. И именно этот процесс изменения военного статус-кво можно назвать «освобождением от татаро-монгольского ига», а никак не локальные степные схватки и даже не изменение политических конфигураций на просторах Степи.

Миф № 2. Да ничего особенного в 1480 г. не случилось. Постояли — и разбежались

Разоблачая миф № 1, не стоит впадать в крайности и отрицать значение так запомнившегося нашим предкам 1480 г. Да, в этот год не произошло освобождения от «ига». Зато в этот год формирование эффективной защиты от воздействий Степи вполне могло быть приостановлено. И чтобы увидеть, насколько реальна была такая опасность, обязательно нужно отойти от берегов Угры и представить себе весь клубок восточноевропейской политики того времени.

И вот тогда мы с удивлением увидим, что как раз летом 1480 г. формирующаяся Россия была на грани очередной тяжелой смуты. И что естественно, именно возникновение нового государства и спровоцировало эту смуту: «А нынеча [князь великий Иван] и зде силу чинит… уже ни за бояре почел братью свою; а духовные отца своего забыл… ни докончания, на чем кончали после отца своего».

Так жаловался Андрею Углицкому на сурового старшего брата удельный князь Борис Волоцкий. И жалобами дело не ограничивалось. В феврале 1480 г. Андрей и Борис подняли самый настоящий мятеж. Загоняя коней, великий князь успел вернуться из своей непростой новгородской поездки и занять столицу, а мятежники «поидоша изо Ржевы со княинями и детми, и бояре их и дети боярские лучшие и с женами… вверх по Волге к новгородским волостем» [Софийская вторая летопись. ПСРЛ. Т. 6. С. 222].

От Селигера же этот странный обоз вышел к Великим Лукам, к границе с Литвой, которая еще с 1470 г. вела активные переговоры по созданию наступательного союза с Большой Ордой [см. рассказы о миссии Кирея в ПСРЛ. Т. 25. С. 292 и далее].

Так на сцене появился новый (и очень важный) персонаж: из Великих Лук мятежники отправили послов к королю польскому и великому князю Литовскому Казимиру IV. О результате посольства можно судить по тому, что семьи Андрея и Бориса оказались в литовском Витебске. И в сложившейся ситуации, когда на литовской границе стояли довольно сильные мятежные дружины, когда внутренние мятежники совершенно явно могли рассчитывать на поддержку могущественного западного соседа, когда «все людие быша в страсе велице от братии его (Ивана III), все грады быша во осадех» «того же лета злоименитый царь Ахмат Большия орды по совету братьи великого князя, князя Андрея и Бориса, поиде на православное христьянство, на Русь» [Московский летописный свод конца XV в. ПСРЛ. Т. 25. С. 326 и далее].

Поражение московского войска на Оке или Угре (равно как и прорыв Ахмата в центральные русские области) могло стать, как в 1445 г., началом полномасштабной внутренней смуты. Крупное сражение могло подорвать военные силы Москвы и оставить её беззащитной перед возможным наступлением Литвы. Опасность угрожала Москве с трех сторон. На южном направлении грозовой тучей нависала Большая Орда Ахмат-хана, при описании которой впервые со времен Куликовской битвы летописцы вспомнили запретное имя Батыя. Удельные князья могли в любой момент подойти из Великих Лук. Королю Казимиру принадлежала Вязьма, и его войска могли достичь Москвы за несколько дней. А ведь этим же летом ливонцы пытались взять Изборск и Псков… И лишь целая серия удачных «непрямых действий» помогла Ивану Великому переломить ситуацию. Вернувшись 30 сентября от Угры, куда переместился центр противостояния, Иван сумел решить главную задачу — договорился с братьями, обменяв Можайск на выступление их дружин к Угре, чем кардинально изменил ситуацию на «политической доске». Псковичи отбились от отрядов магистра фон дер Борха, а Ахмат отправился в свои степи, навстречу своей смерти. Россия выстояла.

Так не будем поддаваться на усилия мифотворцев, сводящих всю страшную паутину событий 1480 г. к лишь одному (пусть важному) узлу — «стоянию» на малой речке Угре.

Миф № 3. Истерика власти: «Топтание басмы» и «трусливое бегство»

Характерным примером «сусальной»/«черной» редукции всей сложной и масштабной борьбы за самостоятельность России к ярким/мерзким поступкам ключевых исторических персонажей являются мифы о «героическом» топтании ханской басмы Иваном Великим и о его же «трусливом» бегстве от наступающих войск Ахмата. Действительно, ну не может же «дорогая моя столица» «златоглавая» Москва (она же — «зверь ненасытный, нерезиновый», «чудище стозевно и стоглаво») добиться самого значимого своего успеха по результатам долгой, тяжелой, трудной, рутинной работы. Где же подвиг, где злодейство?

Но героическая/«черная» мифология, некритически воспринятая писателями и художниками (вид мифа выбирается в соответствии с общими жизненными убеждениями), возникла не на пустом месте.

Так, героический миф стоит на вот таком основании.

«Царь же Ахмат восприят царство Златыя Орды по отце своем Зелетисалтане царе и посла к великому князю Ивану к Москве послы своя, по старому обычаю отец своих, с басмою, просити дани и оброков за прошлая лета. Великий же князь ни мало не убояся страха царева, но, приим басму, лице его, и плевав на ню, и излама ея, на землю поверже и потоптан ногама своима, а гордых послов его изобити всех повеле… единого же отпусти жива, носящее весть ко царю, глаголя: «да яко же сотворих послом твоим, тако же имам тобе сотворити»…» [История о Казанском Царстве (Казанский летописец). ПСРЛ. Т. 19. С. 200].

Беда в том, что подобное сообщение носит уникальный характер и противоречит целому ряду других источников. Нет оснований полагать, что Иван, занятый новгородскими делами и разборками с братьями, вдруг решился на такой героический и глупый шаг в самый неподходящий для себя момент. И тем более сложно согласовать это сообщение об убийстве послов с достоверными сведениями о сложных переговорах между Ахматом и Иваном летом и осенью 1480 г. Наконец, стоит отметить, что ханская басма (пайцза) не имела (насколько нам известно) изображений ханского лица. Таким образом, верить этому сообщению Казанского летописца можно лишь при очень большом желании и с широко закрытыми глазами.

Чуть лучше обстоит дело с основами «злодейской» легенды. Софийско-Львовская летопись и опубликованный в XX в. «независимый летописный свод» прямо говорят об ужасе, напавшем на государя, о намерении бежать «к Океану морю», и при этом рисуют увлекательную картину действий гражданского общества, когда младший великий князь Иван Иванович, митрополит, епископ Вассиан и даже простые граждане Москвы в едином порыве защищают Родину от трусости и предательства высшей власти: «И яко бысть на посаде у града Москвы, ту же граждане ношахуся въ городъ въ осаду, узрѣша князя великого и стужиша, начаша князю великому, обестужився, глаголати и извѣты класти, ркуще: «Егда ты, государь князь великый, надъ нами княжишь в кротости и в тихости, тогда насъ много въ безлѣпице продаешь. А нынеча, самъ разгнѣвивъ царя, выхода ему не плативъ, насъ выдаешь царю и татаромъ…» [Софийская вторая летопись. ПСРЛ. Т. 6. С. 230–231; см. также: ПСРЛ. Т. 20. С. 345–346; Библиотека литературы Древней Руси. Т. 7. С. 433–435].

Популярность этой картины, очаровавшей даже Н. М. Карамзина, стоит того, чтобы попытаться подробнее с ней разобраться. Начать нужно с того, что попытки привязать «изветы», обвиняющие Ивана III в трусости, к общим рассуждениям о характере этого правителя лишены оснований. Да, Иван Великий был вдохновителем и организатором целого ряда масштабных военных походов, при этом лично довольно редко управлял войсками. Но когда перед молодым тогда еще наследником встала реальная задача по отражению Орды от Берега в 1459-м, то никаких признаков трусости мы найти не можем. В 1472 г. тот же самый Ахмат пробовал на прочность русскую оборону, и в критический момент всего противостояния, когда в Москве получили информацию об обходном маневре ордынцев и выходе их сил к слабо защищенному участку Берега у Алексина, великий князь «не вкусив ничто же, поиде вборзе к Коломне, а сыну… повеле в Ростов» [ПСРЛ. Т. 25. С. 297]. В Коломне, в непосредственной близости от театра боевых действий, и нашли князя псковские послы, что позволило нам проверить и подтвердить точность сообщений официозного Московского летописного свода [ПСРЛ. Т. 5, вып. 2. С. 188]. Снова мы не видим никаких признаков патологической трусости.

Да и позднее в случае нужды великий князь не боялся, скажем, лично участвовать в борьбе с жестокими московскими пожарами, хотя вероятность получить горящим бревном по венценосной голове была ничуть не меньше, чем вероятность попасть под шальную татарскую стрелу. К тому же бревно не знает ничего о выкупе за княжескую особу, тогда как на поле битвы в то время великий князь рисковал обычно лишь государственной казной, потребной для возможного выкупа. Таким образом, никаких однозначных выводов о какой-то исключительной личной храбрости/трусости Ивана Великого, по имеющимся у нас объективным данным, сделать нельзя, обращение к прецедентам никак не помогает решить нашу основную проблему.

Далее следует отметить, что ни московские, ни «независимые» летописцы, ни достопочтенный епископ Вассиан, на ярком и образном послании которого к великому князю многие строят далекоидущие теории, не располагали качественными машинками для чтения княжеских мыслей. А вот собственные политические и идеологические интересы у летописцев и стоящих за ними полуоппозиционных и совершенно оппозиционных групп были точно. Кстати, сам факт длительного существования легальных оппозиционных партий внутри явной автократии Ивана Великого сам по себе производит сильное впечатление. В частности, высокий моральный облик наследника престола Ивана Ивановича в изображении обсуждаемого текста может быть следствием временного триумфа партии сторонников его сына — Дмитрия Ивановича — в конце XV в. Ну а непрезентабельное изображение самого великого князя вполне может быть расплатой за стабильно напряженные отношения Ивана Великого с высшими иерархами Русской церкви. В любом случае, стоит очень осторожно относиться к столь любимой многими вольной интерпретации текстов «независимых» летописных сводов, что весьма опрометчиво полагаются вдруг истиной в последней инстанции.

Надежную информацию в нашем случае могут дать только анализ реальных поступков Ивана Великого и сопоставление источников. И мы сразу увидим, что и на этот раз, «слышав» о выдвижении армии Ахмата, великий князь оперативно «нача отпускати к Оце на Брег своих воевод с силой», а после прояснения оперативной ситуации «Иван Васильевич… поиде сам противу ему [Ахмату] к Коломне 23 июля в неделю» [ПСРЛ. Т. 18. С. 267]. Само это перемещение великокняжеской ставки на юг уже может служить достаточным аргументом против рассуждений о «трусливом бегстве». И далее в течение всего лета можно увидеть лишь разумные рокировки русских войск вдоль Берега, отвечающие на поступающую информацию о перемещениях Ахмата. Осуществленный в августе — сентябре маневр Ахмата по обходу русских позиций на Оке резко обострил ситуацию. Однако возвращение Ивана Васильевича в Москву 30 сентября совершенно явно связано с напряженным заключительным этапом переговоров с мятежными братьями, проведением «малого собора» с матерью, митрополитом и ведущими боярами, а также с контролем за проведением подготовки к осадному положению столицы [ПСРЛ. Т. 25. С. 321; т. 24. С. 199].

И вот здесь начинается ключевое расхождение между официальными и «независимыми» источниками: по сообщению Московского летописного свода, великий князь выехал из столицы в действующую армию 3 октября, как раз перед ключевыми сражениями на угорских переправах, а вот «независимые» летописцы сообщают о двухнедельном бессмысленном сидении в подмосковном селе, что действительно весьма походит на проявление истерики. Вот только еще один «независимый» источник — Владимирский летописец — указывает на прибытие великого князя к Угре 11 октября, что фактически подтверждает официальную версию о кратковременном пребывании Ивана Васильевича в Москве [ПСРЛ. Т. 30. С. 137]. Парадоксальным образом подтверждает версию раннего отъезда великого князя из Москвы и краеугольный камень «мифа о предательской власти» — «Послание на Угру» архиепископа Вассиана Рыло. Из этого замечательного памятника отечественной публицистики, демонстрирующего чрезвычайно высокий уровень «свободы слова» в XV в., видно, что известия о первых боях на Угре 8–11 октября получены ПОСЛЕ отъезда великого князя из Москвы. Ну а к моменту написания «Послания» Иван III успел не только доехать до театра боевых действий, но и провести там переговоры. Далее, положение ставки великого князя после возвращения из Москвы у Кременца — на запасном оборонительном рубеже за Угрой и в двух переходах от направления возможного литовского удара от Вязьмы — также не свидетельствует в пользу подготовки великим князем скорого бегства. После боев у Опакова на Угру упали ранние и сильные морозы, сковавшие реки льдом и существенно изменившие стратегическую ситуацию. Этим изменением ситуации и можно объяснить предполагаемое перемещение основных русских сил на один конный переход к Боровску [ПСРЛ. Т. 24. С. 200; т. 26. С. 273]. Но на этом многомесячное «стояние» на Оке и Угре, по сути, уже завершилось — «от Угры царь Ахмут побежал месяца ноября в 10 день». Кризис 1480 г. завершился великим и практически бескровным триумфом Русского государства. А анализ передвижений Ивана III вполне позволяет обойтись при объяснении лишь соображениями «оперативной необходимости», не прибегая к психологическим изыскам. Таким образом, я снова вынужден констатировать: верить в «трусливого московита» можно, только если очень хочется в это верить.

Миф № 4. «Крымское рабство» и «наследие Золотой Орды»

Странная группа мифов связана с гиперболизацией роли Крыма в войнах 1460–1480-х и каким-то нездоровым интересом к московско-крымскими отношениями. В наиболее одиозных вариантах «крымской мифологии» «иго» продолжают аж до начала XVIII в. И эта масштабность вымысла заслуживает ответа.

Начнем с того, что отметим действительно важную роль Крымского ханства в построениях московской политики: союз с Крымом определенно мыслился в Кремле как противовес союзу Великого княжества Литовского и Большой Орды [Сб. РИО. Т. 41, № 5. С. 19–20]. И в 1480 г. крымский хан Менгли-Гирей действительно провел малую демонстрацию силы против короля Казимира: «Тогда бо воева Минли Гиреи царь Крымскыи королеву землю Подольскую, служа великому князю» [ПСРЛ. Т. XXV. С. 327–328]. Однако масштаб и значение этой акции не стоит преувеличивать — именно в октябре 1480-го в Вильно начался очередной раунд переговоров Менгли-Гирея с Казимиром. В результате крымцы, выходившие в набег на Подолию, вернулись с полдороги, а князь Аминак, продолживший рейд на свой страх и риск, потом письменно извинялся перед Казимиром [Литовская метрика. Русская историческая библиотека. Т. 27, стлб. 332–336].

В это же время собственно Батыев Юрт разоряли, отвлекая Ахмата от Угры, видимо, совсем другие люди. Это делал (если верить, конечно, Казанском летописцу) отправленный великим князем по Волге большой отряд Василия Ивановича Ноздроватого Звенигородского и Нур-Довлата Городецкого: «И прибегоша вестницы к царю Ахмату, яко Русь орду его розплениша. И скоро в том часе царь от реки Угры назад обратися бежати, никоея пакости земли наша не учинив» [История о Казанском царстве (Казанский летописец). ПСРЛ. Т. 19. С. 203].

И убили Ахмата, окончательно выведя Большую Орду из большой игры, отнюдь не крымчаки, а ногаи: «И приидоша ногаи… по московском воинстве и тии тако же остатки ордынския погубиша и юрт царев разориша… Ту же и самого царя уби шурин его Янъгурчеи мурза… И тако скончашася царие Ординстии, и таковым Божиим промыслом погибе царство и власть великия орды Златыя…» [История о Казанском царстве (Казанский летописец). ПСРЛ. Т. 19. http://hbar.phys.msu.ru/gorm/chrons/kazan.htm].

Ну а Менгли-Гирей? Этот «хозяин» Ивана III не контролировал не то что далекую и могущественную Москву, но даже Крымский полуостров и прилегающие степи. Так, Менгли-Гирея дважды вообще изгоняли из Крыма на немалый срок. В 1475 г. это сделал наш старый знакомый Ахмат. Вернуться же Менгли-Гирей смог лишь в конце 1478 г., опираясь на поддержку Мухаммеда II Завоевателя. Но в 1485 г. братья Ахматовичи сумели захватить Крым. Как признавался сам Менгли-Гирей в письме Ивану: «В ту пору пришла на нас скорбь велика, и мы тогды… свои есмя животы пометали…» А вообще же затяжная война Крымской Орды с остатками Орды Большой продолжалась вплоть до 1502 г. Вот только дико полагать, что хоть от кого-то из изнуренных борьбой соперников могла зависеть Москва, которая, кстати, посылала летучие отряды на Волжскую Орду, о чем регулярно извещала крымского союзника.

Неудивительно, что за это время тон писем Ивана в Крым резко изменился. Если в первых грамотах Иван называет адресата «вольным царем», подобно ханам Золотой Орды, то позднее — всего лишь «вольным человеком». Почувствовав свою силу, Иван не раболепствует не то что перед Менгли-Гиреем, но даже и перед перед его сюзереном, султаном Баязидом. Вот выдержка из наказа к отправленному в Стамбул послу Плещееву: «Первое, пришед, поклон правити стоя, а на колени не садитися…» [все цит. по: Памятники дипломатических сношений Московского государства с Крымскою и Ногайскою ордами и с Турцией. Т. 1]. Но даже в ранних осторожных шертных грамотах московский великий князь и крымский хан названы «братьями», что подчеркивает их равный статус.

Ну и стоит сказать несколько слов о поминках для хана и ханских ярлыках, раз уж этот вопрос так беспокоит в наше время всю прогрессивную общественность. Для начала неплохо бы помнить, что поминки и дары (весьма богатые) присылал и Менгли-Гирей Ивану. Чего стоят только дискос и потир Софийского храма. Нужно ли из этого факта делать глобальный вывод о зависимости Крыма от Москвы? Вопрос риторический. Важнее подчеркнуть, что необходимость задабривать и подкупать опасного соседа, способного вывести в поле немало легковооруженных всадников, осознавали практически все государства Восточной Европы. Так, известно о следующих ярлыках, полученных правителями Великого княжества Литовского в XIV–XVI вв.: ярлык Абдуллы (Мамая) Ольгерду (1362); ярлык Тохтамыша Ягайле (1392–1393); ярлык Тохтамыша Витовту (1397–1398); ярлык Хаджи-Гирея Витовту; ярлык Улуг-Мухаммеда Свидригайле (1431); ярлык Хаджи-Гирея Сигизмунду Кейстутьевичу; ярлык Хаджи-Гирея Казимиру (1461); ярлык Нур-Девлета Казимиру (1466); ярлык Менгли-Гирея Казимиру (1472); ярлык Менгли-Гирея Сигизмунду I (1507); ярлыки Менгли-Гирея Сигизмунду I (1514); ярлык Мухаммед-Гирея Сигизмунду I (1520); ярлык Сагип-Гирея Сигизмунду I (1535); ярлык Сагип-Гирея Сигизмунду I (1540); ярлык Девлет-Гирея Сигизмунду II (1560).

Более чем достаточно информации о богатых выплатах правителей Великого княжества Литовского и позднее Речи Посполитой крымским ханам [см.: Русина О. Украіна під татарами i Литвою. С. 69 и далее]. Будем ли мы говорить о зависимости Великого княжества Литовского и Речи Посполитой от Крымского ханства? Я бы был в этом вопросе крайне осторожным. Поминки не означают еще зависимости внешней и внутренней политики государства от воли иноземного владыки, как, например, выплаченный Францией или Германией выкуп сомалийским пиратам не делает эти европейские государства вассалами африканских разбойников. Таким образом, расхожие утверждения о «зависимости» Москвы от Крыма и о какой-то невероятной роли Менгли-Гирея в нашей истории следует считать очередным примером утомившего мифотворчества.

Аналогичным образом стоит отвергнуть и представления о немедленном превращении Москвы в наследницу Золотой Орды в глазах хоть москвичей, хоть степняков. Правители первых никогда не претендовали на родство с Чингизидами, без чего не могло быть и речи о претензиях на вступление в «права наследования». Вторые — хотя бы те же крымчаки — яростно рубились с «московскими родственниками» в 1507, 1511, 1512, 1515, 1516, 1521, 1527, 1533, 1534, 1535, 1541, 1542, 1544, 1547, 1548, 1550, 1551, 1552, 1555, 1559, 1563, 1567, 1569, 1570, 1571 (сожжение Москвы), 1572 (битва на Молодях), 1573, 1584, 1585, 1591, 1592, 1594, 1596 г. А я ведь еще не упомянул более десяти крымских набегов в XVII в. Как видим, ни братской любовью москвичей и крымчаков, ни даже мирным сосуществованием вассала и сюзерена тут не пахнет.

А значит, разобравшись с основными мифами о «свержении ордынского ига», можно перейти к описанию реальных механизмов этого свержения.

2. Военная революция в Московской Руси

Военное дело просто и вполне доступно здравому уму человека. Но воевать сложно.

Конрад фон Клаузевиц

И в первую очередь нужно будет понять, что именно случилось где-то в середине XV в. с вооруженными силами Великого княжества Московского. Как создавалась и как была устроена та самая военная машина Москвы, перевернувшая страницу в истории «ордынского ига»? Ответом на этот вопрос и будет отечественная история великой военной революции позднего Средневековья.

Новая организация вооруженных сил и их новое назначение. Зайти придется издалека. Когда я был молодым и глупым, то несколько раз участвовал в бессмысленных спорах, пытаясь опровергнуть расхожее утверждение об ордынских или османских корнях Московского царства. И одним из наиболее неприятных аргументов в этом споре были изображения «отатарившихся» московских всадников XVI в. из древнего издания записок о Московии Сигизмунда Герберштейна. Совсем весело становилось, когда добавляли многочисленные цитаты из наблюдений XV и XVI вв.

(Перкамота) Русские «пользуются легкими панцирями, такими, какие употребляют мамелюки султана, и наступательным оружием у них являются по большей части кривая сабля (scimitarra) и лук».

(Герберштейн) У русских «узда самая легкая; затем седла приспособлены у них с таким расчетом, что всадники могут без всякого труда поворачиваться во все стороны и натягивать лук… Обыкновенное их оружие — лук, стрелы, топор… Саблю употребляют те, кто познатнее и побогаче… Хотя они держат в руках узду, лук, саблю, стрелу и плеть одновременно, однако ловко и безо всякого затруднения умеют пользоваться ими».

(Ченслер) Русские «всадники — все стрелки из лука, и луки их подобны турецким».

(Флетчер) «Вооружение ратников весьма легкое. У простого всадника нет ничего, кроме колчана со стрелами под правой рукой и лука с мечом на левом боку, лишь немногие берут с собою сумы с кинжалом, или дротик, или небольшое копье… Их сабли, луки и стрелы похожи на турецкие».

Оставалось только отбиваться, указывая на то, что явно ориенталистский вид московской поместной конницы еще «ничего не означает». Но серьезный системный анализ имеющейся информации позволяет понять, ЧТО именно означают все эти картинки и описания. Для этого оказалось достаточно сложить три хорошо известных факта. Итоговый вывод, сразу признаю, на редкость тривиальный, и не будет ничего удивительного в том, если всем читателям он был известен и без меня.

Но все же.

Факт первый. Заметная ориентализация вооруженных сил Северо-Восточной Руси вместе с распространением дистанционного «стрельного» боя произошла довольно поздно и без всякой связи с нашествием XIII в. И до этого нашествия, и непосредственно после него «царицей полей» во всех армиях северо-восточных княжеств была тяжелая и дорогая конница, а основным приемом в бою — таранный копейный удар.

В качестве иллюстрации к этому тезису можно рассмотреть два момента из боевой биографии широко известного владимирского князя Андрея Юрьевича Боголюбского. В 1149 г., в битве под Луцком, Андрей впереди своей дружины на лихом коне врезался в строй вышедших из города пешцев и «изломи Андреи копие свое въ супротивне своемъ». В итоге горячий князь залез в самую гущу вражеского строя и продемонстрировал нам серьезность своей брони: «Двума копиема под ним [был поражен] конь а третьимъ въ передний лукъ седелныи а с города яко дождь камение метаху нанъ. единъ же Немчичь хоте просунути рогатиною». Броня выдержала, и будущий Боголюбский показал уже навыки владения мечом в дикой свалке: «Князь же Андреи вынзе мечь свои и… все радовахуси видивше жива и мужи похвалу ему даша велику зане мужьскы створи» [Ипатьевская летопись. ПСРЛ. Т. 2. С. 391–392].

В 1151 г. во время позорной для Юрия Долгорукого битвы на Руте Андрей повторил свой коронный заход на таран уже против конных противников: «Андреи же Дюргевичь възме конье и еха на передъ. и съехаси переже всихъ и изломи копье свое, тогда бодоша конь под нимъ в ноздри. Конь же нача совати под нимъ и шеломъ спаде с него и щитъ на на немъ уторгоша Бжьемъ заступлениемъ и млтвою родитель своихъ схраненъ бе без вреда» [ПСРЛ. Т. 2. С. 451 и далее].

Подвести итог стоит словами крупнейшего отечественного специалиста по истории холодного оружия Анатолия Николаевича Кирпичникова:

«Типология наконечников копий способствует пониманию развития этого орудия в целом. Русь не была родиной какой-либо формы копья, но здесь использовались совершенные для своего времени образцы, возникшие на Западе и на Востоке в сочетании с общеславянскими наконечниками. Основными были копья с ланцетовидными, удлиненнотреугольными и пиковидными наконечниками… Находки узко лезвийных, бронебойных копий указывают на распространение тяжелого доспеха. Удар таким наконечником достигался самим движением всадника — он стремился таранить своего противника. Для сравнения отметим, что в IX–XI вв. укол осуществлялся взмахом протянутой руки. Применение «копьевого тарана» связано с усилением защиты всадника и сопровождалось изменением его верховой посадки на галопе (упор прямыми ногами в стремена). Возникновение мощного напора при ударе копьем отразилось на усилении его деревянной части» [Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие. Вып. 2. Копья, сулицы, боевые топоры, булавы].

Не претерпела серьезных изменений на Северо-Востоке такая тактика и стратегия и после 1237 г. Более того, Кирпичников утверждает, что со второй половины XIII в. доспех здесь в рамках общеевропейских тенденций «прибавил в весе», причем кольчуга начала уступать позиции различным разновидностям панцирей. Эти данные археологии вполне согласуются с показаниями нарративных источников. И на Куликовом поле в 1380 г. «досгтѣхы же русскых сыновъ, аки вода въ вся вѣтры колыбашеся, шоломы злаченыя на главах ихъ, аки заря устраняа въ врѣмя ведра свѣтящися, яловци же шоломовъ ихъ, аки пламя огненое, пашется». Дмитрий Донской «всѣде на избранный свой конь и, вземъ копие свое и палицу желѣзную». Во время демонстрационных боев перед строем противники «ударишася крѣпко копии, едва мѣсто не проломися под ними, и спадше оба с коней на землю и скончашеся»; в ходе самой битвы «силнии плъци съступишася, из нихъ же выступали кровавыа зари, а в них трепеталися силнии млъниа от облистаниа мечнаго. И бысть трускъ и звукъ великъ от копейнаго ломления и от мечнаго сгьчения» [Сказание о Мамаевом побоище, см., напр., в Поле Куликово. Сказания о битве на Дону. М., 1980. С. 110–217].

Непосредственное влияние ордынского нашествия можно отметить лишь на примере угасания традиций стрелкового боя в русских вооруженных силах: Рифмованная Ливонская хроника, описывая события 1242 г., много пишет о луках у русских, как у псковичей, так и в войске Александра Ярославича; в описаниях нападения на Дерпт в 1261–1262 гг. — только одно упоминание русских лучников; в описании битвы у Раковора и последующего немецкого похода на Псков упоминания русских лучников нет.

Ну а новые «ордынские» подходы и к формированию армий, и к организации полевых сражений возникли довольно поздно, в середине XV в., когда и политическая власть Степи, и сила её примера утратили свою актуальность. Причем эти подходы завоевали путевку в жизнь очень быстро и (в основном) в границах лишь Московского княжества, что наводит на мысль о сознательно проводимой военной реформе. Убийственной иллюстрацией к этому тезису стала битва у Старой Руссы в 1456 г. между тяжеловооруженной новгородской конницей и «новой» московской ратью: «Вой же великого князя видевшее крепкиа доспехи на новгородцех и начаша стрелами бити по конех их. Кони же их, яко возбеснеша, и начаша метатися под ними и с себе збивати их. Они же [новгородцы]… копиа имяху долга и не можаху воздымати их тако, яко же есть обычаи ратный, но на землю испускающее их…» [ПСРЛ. Т. 8. С. 145–147].

Факт второй. «Ориенталистская» система организации вооруженных сил, судя по всему, выросла на местной почве из местных же традиций.

Возражая против этого утверждения, пишут о сходстве московской поместной системы, появившейся в середине XV в., с османской системой тимаров. И определенные внешние аналогии можно усмотреть. В годы «образцовой» поместной системы воину за его службу давали от государя поместье с крестьянами, но это владение оставалось государственной собственностью. Поместье было небольшим, молодой воин, «новик», получал не больше 150 десятин земли — около десяти крестьянских хозяйств. Помещики регулярно вызывались на смотры, и если воин вызывал недовольство командиров, то поместье могли отнять; если помещик проявил себя в бою, то «поместную дачу» увеличивали. Воинские командиры, бояре и воеводы, получали до 1500 десятин, но были обязаны приводить с собой дополнительных воинов — наемных слуг или боевых холопов — по одному человеку с каждых 150 десятин. Дворянин, получавший отставку по старости или из-за ран, имел право на часть поместья, «прожиток». Если сын помещика поступал на службу вместо умершего отца, то он мог наследовать отцовское поместье — но не все, а лишь в тех размерах, которые полагались «новику» [Веселовский С. Б. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. Т. I. М., 1947. С. 281, 306–318].

При этом нужно понимать, что первые подобные дворяне-«помещики» появились на Руси, видимо, во времена Ивана Калиты, задолго до оформления системы кормлений в Османской империи. Во всяком случае, так можно толковать известный отрывок из завещания Ивана Даниловича: «А что есмь купил село в Ростове Богородичское, а дал есмь Борису Воръкову, аже иметь сыну моему которому служити, село будет за нимь, не иметь ли служити детем моим, село отоимут» [см.: Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей. С. 11].

В духовной великого князя московского Василия Дмитриевича упоминаются служилые люди Тутомлины, имевшие поместья аж под Устюгом [ДДГ. № 61. С. 196].

Весьма рано формируется и двор великого князя, достаточно безосновательно сравниваемый, например, С. А. Нефедовым со знаменитым османским корпусом «государевых рабов», «капыкулу». «Капыкулу» стали заметным явлением в жизни Высокой Порты лишь в XV в., тогда как двор великого князя в отечественных источниках упоминается уже в Повести о Мамаевом побоище (напр., Захарий Тютчев — «уноща от Двора») [ПСРЛ. Т. 26. С. 129].

Уже в первой же серьёзной войне Ивана Великого двор и, видимо, конное дворянское ополчение играли существенную роль:

«[6976]…князь великий Иван Васильевич посылы ратью воевод своих, царя Касима да князя Ивана Васильевича Стригу, с ними Двор свой весь, конную силу, на Казанского царя Абреима» [ПСРЛ. Т. 37. С. 91].

«Тое же осени князь великий Иван посылал на Черемису князя Семена Романовича, а с ним много детей боярских, Двор свой…» [ПСРЛ. Т. 25. С. 279].

Перебор и опись земель в Московском государстве также состоялись до знаменитой в чем-то, аналогичной «земельной реформы» Мехмеда II 1470-х:

В 1463 г. «…не на добро всем князем Ярославским: прости — лися со всеми своими отчинами на век, подавали их великому князю Ивану Васильевичу, а князь велики против их вотчины подавал им деревни и села… у кого село добро ин отнял…да отписал на великого князя, а кто будет сам добр, боарин или сын боярский, ин его самого записал» [ПСРЛ. Т. 28. С. 157]

Ну а к моменту новгородского похода 1471 г. роль дворянской конницы была, видимо, уже ключевой, что позволило вместо тысячи человек, собранных Василием Темным в ужасном 1445 г., выставить до десяти тысяч хорошо вооруженных и обученных всадников [см.: Алексеев Ю. Г. Походы русских войск при Иване III. СПб., 2009. С. 96–142].

В это же самое время в Западной Европе разворачивался первый этап великой военной революции, в ходе которого, как и в Великом княжестве Московском, резко росла численность армий (в Испании эта самая численность выросла с 20 тысяч в 1480-м до 150 тысяч в 1550-м), осваивалось огнестрельное оружие, проводились попытки упорядочить и систематизировать наличные вооруженные силы (чем, например, активно занимался во Франции в 1440–1460-х Карл VII). Даже типичное для европейских армий этого времени соотношение 1 к 3 для кавалерии и пехоты выдерживалось что на берегах Оки в 1472 г., что в войне Кастилии и Арагона с Португалией в 1475-м [M. Roberts. Military Revolution, 1550–1660 // Essays in Swedish History. 1967. P. 195; Parker G. The Military Revolution. Military innovation and the Rise of the West, 1500–1800. Cambridge, 1988; Пенской В. Великая огнестрельная революция. М., 2010. С. 51–100]. А особая роль конницы в русских армиях в противовес «правлению» пеших швейцарцев и ландскнехтов на европейских полях XVI в. естественным образом вытекает из грандиозных расстояний на отечественных театрах боевых действий и мобильности основного противника — армий Орды. Не случайно у наших ближайших соседей, воевавших в тех же краях, — Великого княжества Литовского — сформировалось из общих военных традиций Руси преимущественно конное войско, держащееся на уже знакомой нам системе службы с земли. Еще в 1502 г. по решению великого князя с панами радными всякий землевладелец ВКЛ был обязан с каждых 10 служб выставлять одного полностью экипированного конного ратника. Решение сейма от 1528 г., развивающее правила формирования посполитого рушенья, гласит:

«Хтольвек маеть людей своих в ыменьях своих, тот повинен с каждых осмии служб ставити пахолка на добром кони во зброе… на котором бы был панъцер, прылъбица, меч…» [Литовская метрика. РИБ. Т. 38. Пг., 1915, стлб. 7].

Таким образом можно заключить, что революционные военные реформы в Великом княжестве Московском развивались из местных традиций в русле общеевропейских изменений в военном деле в ходе первого этапа великой военной революции позднего Средневековья.

Факт третий. Масштабная «реформа» московской армии в 50–70-х гг. XV в. странным образом совпала во времени с глобальными политическими изменениями на Северо-Востоке Руси.

Именно с этого времени Василий II начинает регулярно именоваться царем при живом легитимном Чингизиде в Большой Орде [см. в Слове избранном от святых писаний, еже на латыню. Попов А. С. Историко-литературный обзор древнерусских полемических сочинений против латинян (XI–XV вв.); послание митрополита Ионы в Псков. РИБ. СПб., 1908. Т. 6, стлб. 674]. Именно в эту эпоху происходит первое не санкционированное Ордой наследование великого княжения. Именно тогда начинается масштабная наступательная война в Поволжье против — сюрприз — очередного вполне легитимного Чингизида. Наконец, именно в 1450–1480-е имеет место беспрецедентная до тех пор масштабная война с Большой Ордой, о которой мы говорили выше. Действительно, поход на Москву, возглавляемый самим правящим ханом Орды, — явление не просто редкое, но исключительное. Со времен Батыя единственный подобный пример — это поход Тохтамыша в 1382 г. И вот мы имеем сразу три таких «больших» похода за всего 18 лет после вокняжения Ивана III да еще походы Орды времен «позднего» Василия Темного.

Ясно, что в середине XV в. московская элита решила покинуть «союз нерушимый», что сплотился «навеки» вокруг Золотого Рода Чингизидов, и Иван III заменил классическую формулу княжеских докончаний — «А переменить Богъ Орду» — на лозунг новой политики: «А коли яз, князь велики, выхода в Орду не дам, и мне у тебе [удельного князя] не взяти» [ДДГ, № 12 (духовная Дмитрия Донского), 19–22, 24, 33–35, 38 против грамот № 64–65, 67, 69–73, 75, 81, 82, 90]. Все прекрасно понимали, что право «наций» на самоопределение нерушимо, равно как и нерушимы европейские границы. А значит, любые желающие имеют право на свою попытку сепаратизма. Но и любая «центральная» власть имеет полное право втоптать «распускающиеся цветы свободы» в песок, такова жизнь. Следовательно, неизбежность большой войны со Степью сразу после любой попытки сепаратизма была очевидна всем адекватным представителям московской элиты. Эпизоды этой освободительной войны мы и разбирали выше, обсуждая мифы № 1, 2 и 3. Вот для ведения наступательных («казанские» войны) и оборонительных («стояния» на Оке в 1472-м и на Угре в 1480-м) действий в такой большой войне и понадобилось московскому князю дешевое многочисленное маневренное конное войско. Ведь как съесть дракона, не отрастив себе крылья и метровые клыки? А вместе с созданной чуть позднее серьезной артиллерией поместное дворянское ополчение сделало Москву на пару десятилетий одной из опаснейших держав Восточной Европы.

Так что можно заключить, что «ориенталистский» подход к формированию армий и ведению боевых действий не является чем-то «исконным» для «московитов». Новая структура формирования и вооружения армии во второй половине XV в. выросла из домонгольских военных традиций Руси именно для ведения боевых действий в первую очередь на южном и восточном направлениях.

Но это еще не всё. Во второй половине XV в. были кардинально пересмотрены принципы стратегического управления вооруженными силам Московского государства, причем эта реформа уж совершенно точно не может быть списана на «восточное влияние». Уже в первой большой войне с Казанью 1467–1469 гг., с которой выше я связывал начала пересмотра отношений Руси и Степи, можно было отметить следующие принципиальные новшества:

— великий князь вопреки давней традиции не стает во главе даже крупных воинских соединений, отправляющихся в поход, — и есть основания полагать, что это новое веяние в русском военном деле легло в основу знаменитого института местничества (при великом князе, совмещающем стратегическое и тактическое руководство войсками, нет материала для местнических споров в виде письменных распоряжений о назначениях и гораздо меньше поводов для них);

— непосредственное руководство войсками на оперативном уровне осуществляется воеводами, назначенными «центром»;

— назначенные воеводы имели перед собой достаточно четкие и ясные стратегические задачи, причем в летней кампании 1469 г. чуть не впервые в отечественном военном планировании была совершена попытка объединить одной стратегической идеей действия на абсолютно не связанных друг с другом театрах: основные силы Московского государства наступали на Казань от Нижнего Новгорода по Волге, а в это же время судовая рать с ополчением северных русских городов должна была нанести удар по казанским землям с севера, спускаясь вниз по Каме [Московский летописный свод… ПСРЛ. Т. 25. С. 281–285; Устюжская летопись. ПСРЛ. Т. 37. С. 91].

Характерной особенностью «первой наступательной казанской войны» было сочетание упорства в борьбе за достижение стратегической цели с гибкостью в выборе тактики и стратегии наступательных действий. Так, упомянутая выше летняя кампания 1469 г. продемонстрировала проблемы при согласовании русских действий на волжском и камском театрах — ив удачной летне-осенней кампании того же 1469 г. все силы (включая и северян-устюжан) были сосредоточены на одном, волжском направлении.

Для проверки сделанного сильного предположения о перестройке системы управления вооруженными силами стоит проанализировать ход масштабной Новгородской кампании 1471 г. И снова мы видим, что:

— великий князь участвует в походе, но отвечает не за оперативное, а за общее, стратегическое управление (ведет переговоры с Псковом и Новгородом, определяет общее направление действий на ключевых театрах);

— снова непосредственное руководство войсками на оперативном уровне осуществляется назначенными воеводами, причем в походе 1471 г. были учтены ошибки прошлого и назначение воевод на вечевых сходках по ходу боевых действий, встречавшееся ранее, было исключено (именно от похода 1471 г. сохранился первый прообраз детальной «росписи» воевод по полкам, что легли в основу будущих Разрядных книг);

— снова предприняты попытки организовать согласованные действия на разнесенных театрах — практически одновременно наносятся удары на западный берег озера Ильмень и Старую Руссу (отряд князей Даниила Холмского и Федора Хромого), на восточный берег озера Ильмень и долину Мсты (отряд князя Ивана Стриги-Оболенского и татары царевича Данияра), от Пскова по долине Шелони и от Великого Устюга в направлении новгородских «колоний» Заволочья;

— выделен еще и резервный эшелон, с которым наступал собственно великий князь [ПСРЛ. Т. 25. С. 286–291; Псковские летописи. ПСРЛ. Т. 5. Вып. 2. С. 180–185; Новгородская четвертая летопись. ПСРЛ. Т. 4. С. 188–198].

Но, быть может, все эти особенности можно проследить и задолго до середины XV в.? Или можно показать, что всё, что я пытаюсь выдать за результат стратегического планирования, лишено практического смысла и является всего лишь спецификой стихийной самоорганизации выросших московских армий?

Предыдущие масштабные походы на Новгород Великий постмонгольского Северо-Востока — походы Михаила Ярославича Тверского, Дмитрия Ивановича Донского и Василия Васильевича Темного принципиально отличаются от кампании 1471-го. Все походы до 1471 г. состоялись зимой, а не летом, развивались вдоль одного операционного направления, а не четырех и, что самое важное, решительно уступали в скорости развития. Так, армии Дмитрия Донского в 1386 г. для выхода на ближние подступы к Новгороду Великому потребовалось почти 50 дней, тогда как силам первого эшелона в походе Ивана Великого — всего 15–18 суток. Далее, все перечисленные особенности похода-1471 прямо вытекали из стратегической обстановки: к тому времени Новгород Великий, как было показано в соответствующей главе, практически не имел сил для эффективной защиты собственной независимости, однако ЦЕНА, которую придется заплатить за победу над ним, по сути, определяла будущее всей Северо-Восточной Руси. В сложном политическом многоугольнике Москва — ВКЛ — Орда — Орден — Новгород — Швеция — Казань решительное усиление одной из вершин за счет покорения Новгорода не могло не встретить отпора со стороны всех заинтересованных лиц. Следовательно, затяжная война на Северо-Западе без решительного успеха для той же Москвы с большой вероятностью обернулась бы войной на всех границах, наподобие Ливонской войны XVI в., завершившейся катастрофой не такого и слабого Московского царства. На фоне новгородско-литовских переговоров весной 1471-го Москва не могла ждать следующей зимы, и «летний блицкриг» с самыми решительными целями должен был определить для Ивана III его будущее.

И все принципиальные особенности похода на Новгород, как мы видим, «работают» на решение стоящей перед Москвой стратегической задачи. Даже формирование «эшелонов» наступления и дробление основных сил между «группой Холмского», «группой Стриги» и «резервом верховного главного командования», на первый взгляд похожее на бред кабинетного военного теоретика, работает на победу. В летних новгородских болотах, избежать коих по приведенным выше соображениям не представлялось возможным, «собранная в один кулак» московская армия:

1) двигалась бы в лучшем случае со скоростью полков пешего ополчения;

2) представляла бы собой на заключительном этапе пути отличную цель для новгородских контрударов с использованием «внутренних» водных путей сообщения (озеро Ильмень и его притоки);

3) очень быстро стало бы жертвой почти неразрешимых проблем со снабжением. Печальная судьба похода-1316 Михаила Ярославича, о которой мы говорили в «тверской» главе, стала бы для москвичей страшной реальностью.

А вместо этого «иуля 14 в неделю порану» на берегах речки Солёной-Шелони состоялось знаменитой сражение между основными силами Господина Великого Новгорода и первым эшелоном вооруженных сил великого князя Московского. Столкновение это оказалось во многом случайным. «Группа Холмского» (примерно пять тысяч всадников) двигалась по правому берегу Шелони на соединение с псковичами, выступавшими в этой войне союзниками Москвы. Новгородская рать под предводительством Василия Казимира и Дмитрия Борецкого (по явно завышенным летописным оценкам — 40 тысяч воинов), напротив, спешила разбить псковичей, увлеченно грабивших новгородские пределы, до подхода основных сил своего наиболее страшного врага. Но вечером 13 июля обе армии с некоторым удивлением увидели противника, двигавшегося параллельным курсом по противоположному берегу полноводной Шелони. Не сговариваясь, обе стороны решили отложить сражение на следующий день, «бе бо уж вечер». Ночь москвичи с толком использовали для изучения обстановки и подготовки к форсированию речной преграды — и утром ратники Холмского первыми начали переправу на занятый неприятелем берег. Здесь москвичи не в первый и не в последний раз продемонстрировали, что не зря «лизали пятки татарским ханам» — умение быстро и организованно форсировать водные преграды, используя надутые кожаные бурдюки, было ими позаимствовано именно у степных воинов. Новгородское войско, уповая на многократное численное превосходство, двинулось в атаку. Нет, новгородцы были не такими уж плохими воинами, они крепко стояли против не самых последних в Европе ребят: шведов и ливонцев. Но это был не век Европы… И москвичи тут же показали, что значит татарский бой удалый, степной наш бой. «Не выдержав» прямого удара новгородской конницы, всадники Холмского начали отходить «в беспорядке» за мелкий приток Шелони — речку Дрянь. За ними туда рванула часть поверивших в победу новгородцев. Тут их и ждали внезапно развернувшиеся беглецы вместе со свежими отрядами Холмского. Все как доктор прописал… На смешавшихся новгородцев обрушился дождь стрел. Субудай остановился несколько южнее Шелони, и «Северная столица» до сих пор практически не сталкивалась с таким врагом — стремительной и маневренной конницей, меткой и быстрой стрельбой из лука, степной ловкостью в седле. Огромная новгородская армия перестала существовать, осталась лишь толпа бегущих с поля боя. «Полци же великого князя погнаша по них, колюще и скуще их, а они сами бежаще, друг друга бьющее и топтаще, кои с кого мога». В этот день закончилась долгая и во многом славная история Господина Великого Новгорода… И в этот же день закончилась яркая история Великого княжества Московского, которое теперь уже практически необратимо превращалось в Русское государство. Только немногие это поняли в тот жаркий и страшный день. И считать этот результат случайностью, а не следствием создания в Москве новой армии и внедрения новых принципов организации военных операций попросту невозможно.

Развитие все тех же принципов применения созданных вооруженных сил видим на «восточном» направлении в 1487 г., во время последнего действия первого акта «казанской» драмы. На Страстной неделе из Москвы на Казань выступает «конно-речное» войско под руководством все того же Даниила Дмитриевича Холмского, покорителя Новгорода и спасителя России от Ахмат-хана. Как обычно, армия двигалась и по реке, и по берегу. Казанский правитель Али-хан со своими отрядами выступил навстречу русскому войску. Но в нескольких верстах от Казани близь устья Свияги уже татары смогли убедиться, что им попались неплохие ученики. Армия Али-хана была разгромлена наголову, и казанскому правителю пришлось запереться в своем городе. Вот только в те годы прочные городские стены уже не были для русских воевод непреодолимой преградой. В умении брать крепости они не сильно уступали европейцам и османам. Итог был предсказуем: «Иуля 14 на память святаго апостола Акыла… князь великий Иван Васильевич на Казани царя посадил из своей руки… Махмеделеима; да с ним посадил наместника своего и боярина Дмитреа Васильевича Шеина».

Впервые московские улицы увидели пленного татарского хана, первое из «царств Батыевых» признало над собой власть московского князя-царя. 14 июля 1487 г. не принесло твердой власти над Казанским краем — банально не было средств и людей на столь масштабную ассимиляцию. Но оформление политической зависимости Казанского ханства от Москвы породило традицию русского вмешательства во внутриказанские дела и стало началом конца самостоятельного существования ханства.

Но и это еще не все… Новые принципы стратегического планирования масштабных операций прекрасно проявили себя и на «западном» направлении в столкновениях с армиями Великого княжества Литовского. В 1500 г. снова 14 июля между речками Тросна и Ведроша столкнулись армии Великого княжества Московского и Великого княжества Литовского. На этот раз московским воеводами, возглавляемым Даниилом Щеней, наследником славы Холмского, противостояла армия сильного европейского государства под руководством Константина Острожского, талантливейшего полководца своего времени. И москвичам к тому времени уже было что терять.

Война пятисотого года началась для них более чем благоприятно. Сказалась, видимо, и предвоенная дипломатическая подготовка, и очередное удачное стратегическое планирование. Русские войска, предвосхищая в чем-то планы 41-го, наступали тремя ударными группами. Это привело к тому, что «Юго-Западный фронт» (командующий — Я. З. Кошкин, представитель боярского рода, из которого пошла династия Романовых) во взаимодействии с мятежными северскими князьями занял Северскую Украину, включая Путивль, Чернигов и Новгород-Северский. «Западный фронт» (командующий — Ю. З. Кошкин) взял Дорогобуж и открыл дорогу к Смоленску. И только тогда к театру военных действий подоспела литовская рать Константина Острожского. Точнее, подоспел лишь сам Острожский вместе со двором великого князя Литовского, магнатскими отрядами-«почтами» с Подолья и Волыни (включая и собственный отряд Острожского), а великий князь Александр Литовский «со всеми людьми» (то есть со срочно собираемым посполитым рушеньем) находился еще у Борисова. В этой обстановке «свеженазначенный» великий гетман Литовский решил рискнуть и попытаться разгромить относительно небольшие силы «Западного фронта» русских, рассчитывая на превосходство в прямом бою своей заметно более тяжелой конницы. И здесь сказал своё веское слово «Резервный фронт» (командующий — Д. Щеня), созданный в соответствии с новыми стратегическими веяниями в московской армии. В результате непосредственно на театре боевых действий недалеко от Дорогобужа русская армия имела серьезное преимущество перед литовской при общем относительном равенстве мобилизационных потенциалов сторон.

В прелюдии к сражению литовский гетман взял вверх, но затем застыл на несколько дней на берегу помянутой Тросны. Наконец, во вторник 14 июля литовское войско перешло реку — и началось одно из наиболее масштабных сражений средневековой Руси… Горячий Острожский, используя сильные стороны литовской военной организации, начал бой лобовым ударом, тогда как осторожный князь Щеня (прирожденный Гедиминович — вот ведь ирония!) вовсю воспользовался предсказуемостью противника в полном соответствии с заветами великих полководцев Степи. В самый разгар страшной шестичасовой сечи, когда литовцы, казалось, уже вовсю преследовали беспорядочно отступающего противника, в тыл и фланг им ударила вроде бы безнадежно разбитая и разбежавшаяся легкая конница москвичей…

«И поможе Бог великого князя воеводам: побиша Литвы бесчисленно и многих воевод живых поимали и на Москву послали к великому князю… князя Константина Острожскаго, пана Григория Остиковича… воеводы Виленскаго да Друцскых князей… и иных многих».

Победа при Ведроше не только в очередной раз продемонстрировала революцию в стратегии и тактике московских армий, но и ознаменовала новое — западное — направление русской экспансии, ставшее ключевым для нашей внешней политики на долгие столетия и радикально изменившее весь облик страны.

3. Итоги и выводы

Теперь мы понимаем, что «свержение татарского ига» есть, по сути своей, изменение соотношения сил в системе Русь — Степь; такое изменение потребовало осуществления в Великом княжестве Московском серьезной военной реформы в середине XV в.

А значит, можно хотя бы попытаться ответить на заданные в самом начале этой главы вопросы.

Было ли «свергнуто татарское иго»? Да, было.

Кто и когда «сверг» это иго? Иго свергли Московское государство, его правитель, его элита, его народ в серии тяжелых войн на южных и восточных границах. Провал нескольких подряд попыток Орды прорваться в центральные русские земли и покорение «настоящего Царства» в 1487 г. означали окончательное установление нашей самостоятельности де-факто и де-юре.

Нужно ли было это «иго» свергать? Да, нужно. Более полувека, до 1521 г., вооруженные силы чужих государств не появлялись в центральных русских землях. Какие еще нужны пояснения?

И неужели нельзя было «свергнуть иго» раньше и без этой ужасной Москвы?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно всего лишь вспомнить, что помешало состояться реальной независимости все той же Москвы в нашей истории после Куликовской битвы 1380-го. Ответ не прост, а очень прост.

В 1382 г. законный повелитель Великой Орды Тохтамыш «со всею силою своею перевезеся Волгу, поиде изгоном на великого князя Дмитрия Ивановича и на всю землю Русскую» [ПСРЛ. Т. 15, стлб. 142–146].

Причем на первом же этапе ордынского наступления выяснилось, что совсем недавно заключенный оборонительно-наступательный союз князей Северо-Востока, когда «вси князи Русстии, сославшеся, велию любовь учиниша между собою» [ПСРЛ. Т. 11. С. 69] не имеет никакой силы: Дмитрий Константинович Нижегородский, узнав о приближении хана, отправил к нему своих сыновей Василия (Кирдяпу) и Семена, а Олег Рязанский указал Тохтамышу броды на Оке. В этой ситуации «князь же великий Дмитреи Ивановичь, то слышавъ, что сам царь идеть на него съ всею силою своею, не ста на бои противу его, ни подня рукы противу царя, но поеха въ свои градъ на Кострому» [ПСРЛ. Т. 15, стлб. 142–146].

Тохтамыш тем временем взял и сжег Серпухов и подошел 23 августа 1382 г. к столице, оборону которой после внутренних беспорядков и вечевых собраний возглавил литовский князь Остей, внук Ольгерда. После трехдневной безуспешной осады Тохтамышу удалось 26 августа обманом выманить Остея из города, после чего литовский князь был убит, а татары ворвались в Москву и подвергли ее разгрому. Торжествующий Тохтамыш распустил свои отряды по московским владениям: к Звенигороду, Волоку, Можайску, Юрьеву, Дмитрову и Переяславлю. Но взять удалось только последний. Отряд, подошедший к Волоку, был разбит находившимся там Владимиром Андреевичем Серпуховским. После этого Тохтамыш покинул Москву и двинулся восвояси, по дороге взяв Коломну.

Картина русского сопротивления нашествию радикально отличается от той, что мы с вами привыкли наблюдать, разбирая выше эпизоды «освободительной войны» 1450–1480-х:

— нет общего действия русских сил,

— разведка не вскрывает планы стратегического противника,

— провести серьезную мобилизацию вооруженных сил власти не успевают,

— оборону по устойчивым рубежам выстроить не удается,

— великий князь покидает столицу и практически сразу же теряет контроль над войсками и ситуацией.

Страна и столица в руинах, а об освобождении от «ига» нет и речи. Триумф Куликова поля в 1383 г. удалось превратить «всего лишь» в закрепление великого княжения владимирского за московским родом.

Увы, но почти по такому же сценарию проходил погром, учиненный войсками князя Едигея зимой 1408/09 г. Снова безвестно подошло сильное татарское войско, снова великий князь — на этот раз Василий Дмитриевич, сын Дмитрия Донского — «не успе ни мало воинства собрати» и по примеру прошлых великих князей бежал из столицы (опять в Кострому), снова был дотла разорен центр Московской земли, были взяты Коломна, Переяславль, Ростов, Дмитров, Серпухов, Нижний Новгород, Городец… «И не остася такова места, иже не были Татарове». Отличалась лишь судьба самой Москвы: на сей раз город был лучше подготовлен к осаде, чем в 1382-м, в нем оставался, например, дядя великого князя Владимир Андреевич Серпуховский. И спустя 20 дней внутриордынские проблемы вынудили Едигея отступить от Москвы, вытребовав с её жителей «окуп» в 3000 рублей, после чего отправился восвояси [ПСРЛ. Т. 15, стлб. 179–186 и 482–484; т. 18. С. 155–159; т. 25. С. 238].

Вы будете смеяться, но в июле 1439 г. события 1408-го повторились почти полностью, на радость академику Фоменко. Только великого князя, опять бежавшего за Волгу, звали Василием Васильевичем, а ордынско-казанской ратью, разорившей окрестности Москвы и Коломну, командовал Улуг-Мухаммед. Ясно, что сложно говорить о «свержении ига», если великий князь не может в течение нескольких месяцев вернуться в столицу, так как «посады пождьжены от Татар, и люди посечены, и смрад велик от них» [ПСРЛ. Т. 27. С. 107; т. 25. С. 260]. Чуть позже, в 1449-м и в 1451-м, состоялись похожие по исполнению, но уступающие по масштабу внезапные разорительные набеги на Москву «скорых татар» Сеид-Ахмета и царевича Мазовши [ПСРЛ. Т. 25. С. 270–273].

То есть в нашей истории вне зависимости от своего желания Великое княжество Московское не могло избавиться от «ордынского ига» вплоть до середины XV в. А желание освободиться у москвичей, между прочим, присутствовало — А. А. Горский весьма убедительно показал неоднократные попытки прекратить выплату выхода в Орду и до, и после Куликовской битвы, и он же показал связь между попытками освобождения и многими из перечисленных разорительных походов царей, князей и царевичей ордынских [Горский А. А. Москва и Орда. М., 2003. С. 131, 147]. Но голое желание, не подкрепленное эффективной сетью агентурной разведки в Восточной Европе;

работающей системой «степной сторожи»;

политическим контролем над основными землями Северо-Востока Руси;

серьезным стратегическим планированием оборонительных операций;

возможностью быстро и эффективно мобилизовать крупные, боеспособные и мобильные силы,

голое желание без таких мелочей не давало ничего. Вооруженные силы под перечисленные требования начали всерьез создавать в Великом княжестве Московском, как мы видели, лишь в 1450-х, с приходом к фактической власти в государстве окружения молодого Ивана Васильевича, прозванного позднее и Грозным, и Великим. Итог этой реформы мир и увидел в великой и неизвестной даже в России «освободительной войне 1450–1480-х». До завершения новаторской работы по созданию «новой армии» ни о каком «свержении ига» речи быть не могло. А с другой стороны, созданная Москвой военная машина привела Новгород и Смоленск в состав молодого Русского государства.

Могла ли Москва создать нужную «новую армию» много раньше 1450-х? Могла ли в альтернативном мире другая столица Руси — та же Тверь — серьезно опередить в военной организации реальную Москву?

Это возможно, но не слишком вероятно. Тверь или Москва в том замечательном альтернативном мире должна заметно «опередить график» в работе по консолидации Северо-Востока. И главное, альтернативной столице нужно где-то достать гения-организатора, сравнимого по уровню с Иваном Великим, и способного прочувствовать направление «военных революций» в Европе. Куда вероятней получить в альтернативном мире более позднее реальное обретение Северо-Востоком Руси настоящей самостоятельности… ведь даже Франция и Османская империя в 1450-х не могли бы при всем желании снабдить ту альтернативную Русь годными образцами для организации армии, способной к «противоордынской» обороне. Как ни странно, нам грех жаловаться на судьбу в середине XV в., в годину, когда будущая Россия обретала в бою свою независимость, своё будущее.

Глава 7

Господарь всея Руси. История одного титула

— И не вздумайте его раздражить, а то бог знает, что может получиться. Предупреждаю — он очень вспыльчив и прямо-таки ужасен, когда рассердится, но в хорошем настроении вполне мил… Он меняет шкуры, но свои собственные! Он является то в облике громадного черного медведя, то в облике громадного могучего черноволосого человека с большими ручищами и большой бородой… Живет он в дубовой роще в просторном деревянном доме, держит скот и лошадей, которые не менее чудесны, чем он. Они на него работают и разговаривают с ним…Он держит ульи, бесчисленные ульи с большими злыми пчелами, и питается главным образом сливками и медом… Беорн — опасный враг… — сказал Гэндальф.

Д. Р. Р. Толкиен. Хоббит, или Туда и обратно.

Сколько копий в прямом и переносном смысле сломано вокруг этой короткой фразы: «Господарь всея Руси»! И это неудивительно: в средневековом обществе титулатура государя создавала образ государства, определяла его место в мире, и в глазах его жителей, и в глазах соседей. Изучая историю титула, «претендующего» на власть над всем наследием древних Рюриковичей, мы сможем яснее и четче увидеть, какое место в мире — ив первую очередь в мире христианской Европы — могли бы занять в параллельных мирах альтернативные Русские государства, альтернативные «несостоявшиеся» столицы. Мы увидим, как складывались бы отношения с Европой у могущественного Новгородского княжества, далекого от пресловутых идей «переселения империй» и «Третьего Рима». Мы увидим специфику «европейского будущего» и торжествующей Твери, и независимого Смоленска. И если по ходу дела придется развалить некоторые привычные стереотипы — тем хуже для стереотипов.

1. Отечественное и международное признание

История звонкого титула «Господарь всея Руси», как мы видели, вместе с историей многих других идеологических оснований Русского государства восходит ко временам Михаила Ярославича Тверского, «царя» и «великого князя всея Руси». Это интересное начинание было среди прочих заимствовано москвичами во времена Ивана I Даниловича. Этот осторожный князь не пытался использовать столь провокационное самонаименование во внешних сношениях, однако документы для внутреннего пользования зафиксировали такие презабавные обороты: «Се яз, князь великии Иван Даниловичъ всея Руси, пожаловал есмь соколников печерских хто ходит на Печеру, Жилу с други… Хто ли через мою грамоту что у них возмет, и яз, князь великии, кажню, занеже ми те люди надобны» [Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV — начала XVI в. Т. 3. С. 15].

Сын и внук Калиты — Симеон Иванович Гордый и Дмитрий Иванович Донской — выводят традицию использования этого титула на новый уровень. Фраза «князь великий… всея Руси» уже появляется на их печатях [Соболева Н. А. Русские печати. М., 1991. С. 148]. Появляется эта формулировка и в текстах договоров-докончаний между князьями московского дома: «Се яз, князь велики Семен Иванович всея Руси, [с св] оею братьею с молодшею. Со князем с Иваном и с князем [Андреем], целовали есмы межи собе крест у отня гроба…» [Докончание великого князя Семена Ивановича с князьями Иваном Ивановичем и Андреем Ивановичем. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. С.11].

Следующим шагом стало появление спорной титулатуры «всея Руси» вместе с титулом «господарь» на денежных знаках. Если я не ошибаюсь, первым на это решился знаменитый Дмитрий Юрьевич по прозвищу Шемяка, успевший за свое недолгое правление отчеканить в Москве монеты облегченного веса по образцу галицких. На этих дензнаках Шемяка велел поместить изображение всадника с копьем и надписи «Дмитрий-осподарь» и «Осподарь всея земли Русской» [Зимин А. А. Витязь на распутье. Феодальная война XV в. М., 1991. С. 112]. Василий Темный хоть и согнал с трона своего двоюродного брата и кровного врага, но нумизматический почин его поддержал и продолжил, выпуская с 1450 г. монеты с надписью «Господарь всея Руси». Его примеру последовал и Иван III: на «угорском золотом» в Эрмитаже надпись с лицевой стороны гласит «князь великий Иван Васильевич», на оборотной — «князя великого Ивана Ивановича всея Руси» [Потин В. М. Венгерский золотой Ивана III. Феодальная Россия во всемирно-историческом процессе. М., 1972]. Во внутреннем делопроизводстве Московского государства титул «князя всея Руси» постепенно утверждался в период с 1479 по 1487 г. [Лаушкин А. В. К вопросу о формировании великокняжеского титула во второй половине XV в. // Вестник Московского университета. Серия 8. 1995. № 6].

Постепенно шло и проникновение нового титула в сферу внешних сношений. Так, в текст знаменитого Яжелбицкого мирного договора с Новгородом включены такие формулировки, как «к великому князю Василью Васильевичю всея Руси к великому князю Ивану Васильевичю всея Руси» [Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М., 1949. С. 43]. Однако здесь наш титул ожидали и самые серьезные проблемы, ведь соседний господарь — великий князь Литовский — носил еще и титул «Русского» и также претендовал на то, чтобы «Omnis Russia ad Letvines deberet simplicitlerpertinere» («Вся Русь принадлежала Литве») [Hermann de Wartberge. Chronicon Livoniae. Scriptores Rerum Prussicarum, t. 2. Leipzig, 1863. S. 80]. Так естественным образом спор о титуле превратился в спор за власть над огромным наследством Рюриковичей. Тем не менее в мирном русско-литовском договоре 1494 г., утвержденном высокими договаривающимися сторонами, титул «государя всеа Русии» оказался признан литовской стороной за московским правителем [ДДГ, № 83. С. 329]. Этот дипломатический успех нашел своё развитие в ходе мирных переговоров 1503 г., когда «вдруг» выяснилось, что, с точки зрения Ивана III, Литовская и Лятская (Польская) земли составляют отчину Александра Литовского, а вот завоеванные недавно Москвой немалые территории входят в состав уже его отчины — Руси [сб. РИО. Т. 35. С. 380]. Титул «господаря всея Руси» окончательно стал частью большой политики — и, как мы скоро увидим, оказал немалое влияние на то место, что в нашем мире заняла Россия/Московия на ментальных картах европейцев.

Дипломатические отношения со светским центром Европы Россия установила в 1489 г. в ходе официального визита «первооткрывателя» Николая Поппеля, появившегося в Москве с верительной грамотой от императора Sacrum Imperium Romanum (Nationis Teutonicae) Фридриха III Габсбурга и его сына Максимилиана (выдана в Ульме 26 декабря 1488 г.). И быстро выяснилось, что привычной для московских князей долгой и тяжелой борьбы за каждую формулировку в титулатуре не будет. Император римлян, полагавший себя верховным светским владыкой христианского мира, похоже, был согласен на практически любое титулование своего далекого контрагента и, более того, выражал готовность включить Великое княжество Московское в состав Империи на правах «королевства». Последнее лестное предложение было отклонено ввиду того, что, как заявил Иван III устами своих дьяков, московские князья «поставление имеем от Бога как наши прародители» [Памятники дипломатических сношений России с державами иностранными. Т. 1, стлб. 11–12]. Но это не помешало зафиксировать, по материалам следующего посольства Георга фон Турна (Юрия Делатора отечественных источников), следующее обращение высшего авторитета в европейской дипломатии к московскому государю:

[1491] (Грамота от Максимилиана, римского короля)

«Мы, Максимилиан, Божиею милостью Краль Римский и всегда Август… к светлейшему Ивану, по Божией воле началнику и Государю всеа Русищ князю великому Володимерскому и Московскому, и Новгородскому, и Псковскому, и Тферскому, и Вятскому, и Пермьскому, и Болгарскому и иных, как к нашему любовному брату, имеем и мы меж себя дадим знате дружбе, и любви, и братству… где нам будет твоя помочь на наших недругов надобе, и тебе нам помогати… и нам тебе на преждереченного Казимира Короля и его дети помогати вправду без хитрости» [Памятники дипломатических сношений России с державами иностранными. Т. 1, стлб. 66–67; Собрание государственных грамот и договоров. Ч. V. С. 8–9].

Еще более интересные результаты с точки зрения «борьбы за титул» дали последующие переговоры с такой серьезной силой на «северном» направлении, как Дания. Договорная грамота с королем датским Иоанном (Хансом) I начинается вот так:

«Во имя святой Троицы, мы, Иоанн, Божиею милостью Король Датский, Шведский, Норвежский… заключили дружественный и вечный союз с пресветлейшим и державнейшим Иоанном, всея Русии императором (totius Rutzsie Imperatore), великим князем Володимерским, Московским, Новгородским, Псковским, Тверским, Югорским, Вятским, Пермским, Болгарским и прочих, с братом нашим любезнейшим…» [Собрание государственных грамот и договоров. Ч. V. С. 129–131].

Русско-датский союзный договор, заключенный осенью 1493 г., имел антишведскую направленность: король Дании Ханс и великий князь Московский Иван III давали обязательство оказывать взаимную помощь в борьбе против правителя Швеции Стена Стуре. Торговые статьи договора 1493 г. имели определенный антиганзейский подтекст, так как развитие русско-датской торговли означало подтачивание вековой монополии Ганзы на посредническую торговлю между Русью и Западом. Но русско-датские соглашения не включали никаких соглашений о борьбе с ганзейцами, противоречащих нормальному развитию отношений России с Рейхом [Собрание государственных грамот и договоров. М., 1894. Ч. V. № 110].

2. Русско-европейские отношения: кризисы и сближения

Тем не менее после 1493 г. начался достаточно продолжительный кризис во взаимоотношения России с Рейхом. И причиной этого кризиса послужили проблемы во взаимоотношениях Москвы с далекой имперской периферией — Ливонской «конфедерацией». Напомню, что в Средние века «имперская» Ганза, в состав которой входили и крупнейшие города Ливонии, являлась главным торговым партнером Руси на Западе. Вплоть до XVI в. Ганзейскому союзу принадлежала монополия на посредническую торговлю между Русью и западноевропейскими странами. Неудивительно поэтому, что закрытие ганзейского двора в Новгороде Иваном III в 1494 г., свидетельствовавшее в том числе и об изменении в соотношении сил между Ганзой и Русью в пользу последней, требует разъяснений. Самыми ранними и, может быть, самыми объективными в силу своего документального характера немецкими источниками, содержащими известия о новгородских событиях, являются отчеты ганзейских послов (ратмана Дерпта Томаса Шрове и ратмана Ревеля Готшалка Реммелинкроде) о посольстве в Россию осенью 1494 г. Возвращаясь на родину из Москвы через Новгород, ганзейские послы застали там Немецкий двор закрытым, а ганзейских купцов арестованными. Новгородские великокняжеские наместники в ответ на вопрос послов заявили, что арест немецких купцов вызван притеснениями, которым русские подвергались в Ливонии, и в первую очередь тем, что ревельцы несправедливо сожгли русского подданного [Hanserecesse, 3-te Abt. Leipzig, 1888. Bd. III. № 433, § 16–28: LUB 2, Bd I, № 95; подробнее см.: Казакова Н. А. Еще раз о закрытии Ганзейского двора в Новгороде в 1494 г.]. В русских летописях об этом резком обострении русско-европейских взаимоотношений сообщается, что великий князь «велелъ поимати в Новегороде гостей немецкыхъ, колыванцовъ, да и товаръ ихъ, переписавъ, привезти в Москву, за ихъ неисправление, про то, что они на Колывани великого князя гостемъ новгородцемъ многиа обиды чиниша и поругание самовлне, а иных людей великого князя живыхъ в котлехъ вариша, безъ обсылкы великого князя и безъ обыску…» [ПСРЛ. Т. 6. С. 39; т. 4. С. 164].

Особенно стоит выделить в этом любопытном пояснении явное возмущение столь страшной казнью русского без согласования с Россией. И это при том, что в свежем договоре между Новгородом и Ливонией от 1493 г. была введена новая система согласования решений по «обидным делам»:

«А о обидныхъ делехъ о всякихъ наместникомъ государевымъ великого князя новгородскимъ съ княземъ мистромъ зсылатися послы; такожъ и князю мистру о всякихъ обидныхъ делехъ зсылатися послы съ государевыми великого князя наместники новгородскими, и управа дати всякимъ обиднымъ деломъ на обе стороне…» [АЗР. Т. I, № 112. С. 131].

Таким образом, выходит, что гнев великого князя против ганзейцев был вызван не только самим фактом мучительной казни в Ревеле русских, совершивших уголовные преступления, но и тем, что эта казнь и предшествующее ей следствие были проведены без уведомления русской стороны. Городские власти Ревеля нарушили условия недавно заключенного договора и в каком-то смысле дискредитировали «европейское движение» в глазах русских, и именно это обстоятельство вызвало со стороны великого князя суровую ответную репрессию — закрытие Ганзейского двора в Новгороде. Кроме того, сам факт закрытия Ганзейского двора наглядно показал, что Российское государство (в отличие от Господина Великого Новгорода) не зависит критически от балтийской торговли, а следовательно, может успешно добиваться улучшения своего положения в балтийской экономической системе. Ну а военные столкновения 1501–1503 гг. продемонстрировали, что Орден и Рейх (сюзерен и Ливонской «конфедерации», и многих ганзейских городов) не имеют силовых рычагов влияния на Россию.

Конфликт с точки зрения Рейха зашел в тупик, а экономические интересы Ливонии и политические проекты императора Максимилиана никуда не исчезли. И вот 17 июня 1509 г. в Москву была доставлена грамота императора Максимилиана, в которой Василий III назван «другом нашим возлюбленным». В ответном письме было дано согласие на восстановление Ганзейского двора в Новгороде. Резко улучшились отношения и с периферией Рейха в лице Тевтонского ордена в Пруссии. Ради великого дела общей дружбы против Ягеллонов к схизматикам-московитам осенью 1510 г. был отправлен саксонец Христофор Шляйниц, задачей которого было договориться о приезде больших орденских послов.

Наконец, 2 февраля 1514 г. Василий III, сменивший на престоле своего отца, принял в Москве имперского посла Георга Шнитценпаумер фон Зоннег. Продолжительные переговоры этого горе-дипломата с уполномоченными великого князя закончились составлением проекта союзного договора, причем Щнитценпаумер вручил московским переговорщикам бумагу, в которой от имени императора обещал, что содержание проекта от слова до слова будет изложено в особой грамоте, подтвержденной крестным целованием со стороны императора, и что эта грамота будет передана русским послам, которые вместе с ним отправятся в Вену. Между тем, по смыслу своей инструкции, Шнитценпаумер должен был лишь подготовить почву для заключения в будущем союза между Россией и Рейхом. Особенно некрасивой эта история вышла из-за того, что в интересах императора была именно демонстрация «польским, литовским, венгерским друзьям» возможности создания антиягеллоновской коалиции, а не заключение отдельного договора с Россией. Максимилиан оказался в затруднительном положении: с одной стороны, ему не хотелось связывать себя определенными обязательствами по отношению к великому князю, с другой — он считал для себя неудобным отвергнуть заключенный Шнитценпаумером договор. В итоге, «чтобы не осрамить Шнитценпаумера пред русскими и не заставить русское посольство возвратиться домой, не исполнив дела», император решился письменно и с клятвой подтвердить сделанные обещания, но с правом изменить некоторые формулировки впоследствии [Fiedler. Die Allianz zwischen Kaiser Maximilian I und Vasilji Ivanovic Grossfuersten von Russland, von dem Jahre 1514, 188. Beilage VII, 262]. Но для нашей узкой задачи важно, что почетная для Василия III титулатура — «von Gottes Gnaden Kaiser und Herscher aller Rewssen und Grossfuerste» — сохранилась и в «исправленной» версии союзного договора, привезенной в Москву посольством Якова Ослера и Морица Бургсталлера вместе с предложением к великому князю покончить счеты с Польшей мирным путем посредством конгресса в Любеке под председательством императора [Acta Tomiciana III, № CDXXVI. С. 294].

Такое «лестное» предложение вынести дело о Смоленске на «императорский суд» (и тем самым окончательно включить Россию в состав «христианского мира») было встречено Василием III без всякого восторга. Легко было догадаться, чью сторону возьмет «беспристрастный европейский суд» после примирения Габсбургов с Ягеллонами на Венском конгрессе 1515 г. И Сигизмунд Герберштейн, новый имперский посол, появившейся в Москве осенью 1517 г. в качестве посредника на переговорах России и Речи Посполитой, в полной мере подтвердил эти ожидания. Его путаные рассказы про индийско-македонского царя Пирра/Пора, добывавшего славу путем возвращения завоеванного поверженным врагам, не нашли отклика в душах «диких московитов», но зато поспособствовали формированию атмосферы недоверия в русско-имперских отношениях.

Но еще оставались перспективные контакты России с имперской периферией и Святым Престолом. Венский конгресс урегулировал основные разногласия между Ягеллонами и Габсбургами за счет интересов Тевтонского ордена, поставив рыцарей в практически безвыходное положение. В итоге орденская дипломатия принялась лихорадочно искать новых влиятельных союзников, перестав обращать внимание даже на ключевой для духовного государства «религиозный вопрос». И 24 февраля 1517 г. в Москву прибыл тевтонский дипломат Шонберг. Этот посланник, добиваясь военной и финансовой помощи, был вынужден проявлять чудеса любезности, среди прочего называя Василия III «вельможным непобедимым царем всея Руси, начальником и господином» [РИО. Т. 35. С. 509–533]. Но все равно достаточно серьезных денег Шонберг не выбил — глупо было вкладываться в агонизирующий политический проект. Всё уперлось в издевательское требование дипломатов Василия III сперва продемонстрировать военную мощь Ордена. А завершилась эта история знаменитой «Прусской присягой» Альбрехта Гоггенцолерна, последнего великого магистра Тевтонского ордена в Кракове, на площади у Сукенниц.

Активные контакты с Тевтонским орденом спровоцировали новую серию попыток договориться о включении России в орбиту «христианского мира» и конкретно Рейха. 4 июля 1518 г. римский папа Лев X направил буллу Василию III с приглашением к участию в крестовом походе против турок и вступлению в лоно католической церкви [Переписка пап с российскими государями в XVI в. СПб. С. 94–97]. А 27 июля 1518 г. в Москву прибыли послы от высшей духовной и светской власти «христианского мира» Франческо да Колло и Антоний де Конти, приехавшие с глобальной инициативой единой Европы от Лиссабона до Волги и великого мира между христианскими государями. Но первый же приём показал, что атмосфера изменилась. Да Колло по каким-то причинам пропустил приветствие к великому князю — и с первых же слов на приёме начал «давить» на психику контрагентов рассказами о «турецкой угрозе». Результатом этой нетерпеливости стала резкая отповедь со стороны московской дипломатической службы [Франческо да Колло. Доношение о Московии. С. 25–27]. Посольство Колло и Конти завершилось безрезультатно. Взаимоотношения России с Римом и Рейхом уверенно пошли по нисходящей траектории, несмотря даже на периодические заверения сторон в любви и дружбе, выдержанные в таком вот стиле: «Светлейшему и могущественнейшему государю господину Василию, Божьей милостью императору и повелитею всех рутенов (imperator et dominator universorum Ruthenorum)… Карл, император римлян». [Россия и Германия. Вып. 1. С. 15–34].

3. От честных варваров к кровожадным дикарям

В 10–20-е гг. XVI в. оформились и драматические изменения образа России в европейском ментальном пространстве. Со времен Контарини, то есть со второй половины XV в., в редких описаниях России и русских доминировал образ «положительного варвара»: «Русские очень красивы, как мужчины, так и женщины, но вообще это народ грубый…» [Барбаро и Контарини о России. М.: Наука, 1971; Библиотека иностранных писателей о России. Т 1.СП6., 1836].

Сама же Россия довольно уверенно относилась к европейской периферии, для которой вполне естественно было среди прочего и использование европейской титулатуры.

Как справедливо указал А. Филюшкин, в Средние века открытие чужих народов и земель предполагало попытку их осмысления «по аналогии» через библейские и исторические образы. Вплоть до XV в. доминировала «монастырская география», и главным образцом творчества географов этой «школы» были так называемые Марра Mundi — карты мира, руководством к созданию которых послужила цитата из Книги Иезекииля: «Сия глаголет Адонаи Господь: сей Иерусалим, посреди языков положих его, и страны, яже окрест его».

Авторы таких карт представляли мир в виде креста, вписанного в окружность. Вертикальную составляющую креста формировали реки Танаис (Дон) и Нил, а горизонтальной перекладиной служило Средиземное море: так и получались четыре сегмента мирового круга. И на ранних европейских картах (например, Эбсторфской 1234 г.) отдельные русские города (Новгород, Полоцк, Смоленск, Киев) были расположены именно в «европейском» сегменте мира, а изображенные на картах условные «русские правители» походили на типичных европейских монархов.

Правда, достоверности изображениям наших краев на картах описываемого времени не хватало. На Францисканской карте 1350–1360-х единственным реальным объектом в наших краях оказался Новгород, а на шедевральном творении бенедиктинского монаха Андреаса Васпергера (1448) огромный «Новгород» занимал все пространство между Азовским и Балтийским морями. Видимо, так просачивались в наш мир сведения из параллельной вселенной победившей новгородской альтернативы.

К XV в. можно отнести и первые изображения собственно России на картах Европы, причем Россия на этих картах была помещена в однозначно европейский контекст [imperio Rosie magna за Доном и Волгой на карте Андреа Бианко 1436 г.; Rossia Bianko по берегам пограничной Волги на карте фра Мауро 1457–1459 гг.].

А с конца XV в. небольшим, но уверенным потоком пошли уже более реалистичные описания России в исполнении побывавших у нас европейцев (или но мотивам их рассказов), причем оценки по большей части были выдержаны в невероятно благостном по нашим временам духе.

Альберт Компьенский: «Во многом они [русские] лучше нас следуют Евангелию Христа… Хотя мы считали его [Василия III] схизматиком и почти язычником, и много раз выступали против него с оружием, тем не менее в деле спасения нашего и Христианской церкви он выказал себя в большей степени христианином, чем наши государи, которые похваляются титулами христианских, католических и защитников веры… У них считается великим и ужасным злодеянием обманывать и обделять друг друга, прелюбодейство, разврат и распутство редко встречаются в их среде. Противоестественные пороки им совершенно неизвестны, о клятвопреступлениях и богохульствах у них не слыхать» [Альберт Компьенский. О Московии // Россия в первой половине XVI в.: взгляд из Европы. С. 96–97].

Иоганн Фабри: «Нет другого народа, более послушного своему императору, ничего не почитающего более достойным и более славным для мужа, нежели умереть за своего государя. Ибо они справедливо полагают, что так они удостоятся бессмертия… Ибо где у [русских] обнаруживается корень жизни, там наши немцы скорее находят смерть [и не думал, что этой дурацкой поговорке столько лет…]; если те — Евангелие Божие, то эти воистину злобу людскую укоренили; те преданы постам, эти же — чревоугодию; те ведут жизнь строгую, эти же — изнеженную… Что касается государства, то те привержены аристократии, наши же предпочитают, чтобы все превратилось в демократию и олигархию» [Фабри И. Религия московитов, у Ледовитого моря // Россия в первой половине XVI в.: взгляд из Европы. С. 172–201].

Павел Иовий: «Книги сии [духовные] находятся почти у каждого московского боярина и кроме их они имеют еще у себя отечественные летописи и Историю Александра Македонского, Римских Кесарей и Антония и Клеопатры, писанные также на их отечественном языке… Вся Московия управляется самыми простыми законами, основанными на правосудии Государя и беспристрастии его сановников, и, следовательно, весьма благодетельными, ибо смысл оных не может быть искажен и перетолкован хитростию и корыстолюбием судей» [Библиотека иностранных писателей о России. Т. 1. СПб., 1836. С. 11–55].

Но с конца XV в. под прямым влиянием основных политических противников Московского Царства в Европе набирает силу альтернативная тенденция в изображении России, укрепленная авторитетом сильной польской «коперниканской» школы. Так, в комментариях Яна из Глогова к переизданию Птолемея «Московия» была однозначно записана в «Азиатскую Сарматию» [см.: Klug E. Das «asiatische» Russland… Historische Zeitschrift, 1987. № 245. S. 273]. Чрезвычайно интересна здесь и иллюстрация к Introductorium cosmographie 1507 г., связанной со все тем же Яном из Глогова, на которой Европа-Дракон (с будущей Речью Посполитой в качестве тела) сражается с Азией-Медведем (где центральную роль, как легко догадаться, играет «Московия»). В том же 1507 г. в новом переиздании Птолемея при участии знаменитого Бернарда Ваповского Ducatus Moscovia поместили за Рифейские горы и Герцинский лес на берега Ледовитого океана [см.: Филюшкин А. И. Василий III. М., 2010. С. 229].

Звучали и голоса (в первую очередь польские) против приведенных выше позитивных оценок «московитов».

Ян Лаский, гнезненский архиепископ и примас Польши: «Священнику [у московитов] для очищения совести с женою сожительствующей и желающей обвенчаться достаточно того, что он обольёт себя некоей заквашенной водой… их священники впадают в неправедность, когда они убивают воробья или какую-либо птицу, и они не прежде достигнут праведности, пока эта птица не сгниет совершенно у них под мышками. Таково у них наказание, которое не бывает столь суровым, если кто убьёт христианина… заслуживает у них признательности и достигает отпущения грехов, если кто убьет католика римского исповедания…» [Лаский Ян. О племенах рутенов и их заблуждениях // АИ. Т. 1. СПб., 1841. № CXXIII. С. 126–127].

Причем этапной и переломной при изучении эволюции образа России и её правителей в глазах Европы стоит признать многократно переиздававшуюся работу Герберштейна, известную сейчас как «Записки о Московии». Этот незадачливый дипломат, дважды побывавший в России (в 1517 г. выступал посредником в мирных переговорах Москвы и Литвы, а в 1526-м — в возобновлении договора 1522 г.) на долгое время задал образец для всех описаний России. Под его пером русские правители хитры, лицемерны, вероломны, воинственны, алчны: «Присоединил [Василий III] к своей державе множество областей не столько войной, в которой он был менее удачлив, сколько своей хитростью»… «Хотя после смерти Александра у Василия не было никакого повода к войне… он, видя, что король склонен более к миру, чем к войне…все же нашел случай к войне»…

Вызывавшая умиление многих предыдущих авторов «преданность» русских своему правителю превращается под пером Герберштейна в типичную картину «русского рабства»: «Всех одинаково гнетет он жестоким рабством, так что если он прикажет кому-нибудь быть при дворе его или идти на войну или править какое-либо посольство, тот вынужден исполнять все это за свой счет»… «Свою власть он применяет к духовным так же, как и к мирянам, распоряжаясь беспрепятственно по своей воле жизнью и имуществом каждого из советников, которые есть у него; ни один не является столь значительным, чтобы осмелиться разногласить с ним или дать ему отпор в каком-нибудь деле. Они прямо заявляют, что воля государя есть воля божья и что бы ни сделал государь, он делает это по воле божьей».

Причем тем же Герберштейном задан типичный «переход» с личности государя на личности подданных, которые, естественно, также являются примерами всех возможных пороков, ни о какой чистоте нравов речи уже нет: «Трудно понять, то ли народ по своей грубости нуждается в государе-тиране, то ли от тирании государя сам народ становится таким грубым, бесчувственным и жестоким»… «Как только они начинают клясться и божиться, знай, что тут сейчас же кроется коварство»… «Этот народ весьма расположен к Венериным утехам и пьянству» [все цит. по: Сигизмунд Герберштейн. Записки о Московии. М.: МГУ, 1988].

Роль Герберштейна в переосмыслении европейцами образа России доходит до смешного. Даже пресловутый «русский Медведь», воспетый в бесчисленных карикатурах XVIII–XXI вв., родом из «Записок» Герберштейна, при авторском редактировании которых обычная и для других авторов констатация обилия медведей в нашей стране превратилась в анекдот о медведях, бегающих по русским городам, и пошла в образованный «европейский народ» [см.: Хрусталев Д. Происхождение «русского медведя» // Новое литературное обозрение. 2011. № 107].

Зато из трудов Герберштейна до нас дошло и полное титулование московского государя в начале XVI в.:

«От времен Рюрика вплоть до нынешнего государя эти государи пользовались только титулом великих князей — или владимирских, или московских, или новгородских и проч., кроме Иоанна Васильевича, именовавшего себя господином всей Руссии и великим князем [владимирским и проч.]. Нынешний же Василий Иоаннович присвояет себе титул [и имя царское], как-то: великий господин Василий, [божьей милостью] царь и господин всей Руссии и великий князь владимирский, московский, новгородский, псковский, смоленский, тверской, югорский (Iugariae), пермский (Permia), вятский (Viackiae, Viatkha), булгарский и проч.; господин и великий князь Новгорода низовские земли (Nowogardia terrae inferioris, Neugarten des undern Erdtrichs) и черниговский (Czernigowia), рязанский (Rezania), волоцкий (Wolotkia), ржевский (Rschowiae, Rsowie), бельский (Beloiae), ростовский (Rostowia), ярославский (Iaroslawia), белозерский, удорский (Udoria), обдорский (Obdoria), кондинский (Condinia)». [Сигизмунд Герберштейн. Записки о Московии. М.: МГУ, 1988].

Отдельно в трудах Герберштейна разрабатывалась важная тема «русской опасности» (увязанная с темой «опасности турецкой»), причем одновременно парадоксальным образом опровергались распространенные представления о военном могуществе господаря «московитов». И, разрабатывая эту тему, вольный барон в Герберштейне, Нойперге и Гутенхаге находит полное согласие с ударными идеологическими силами Ягеллонов, талантливо и ярко доказывавшими этот тезис в первую очередь на примере Оршанской битвы 1514 г. Недаром большое батальное полотно с изображением Оршанской битвы, написанное немецким художником из круга Кранаха Младшего, стало в прямом смысле слова ярким символом влияния «оршанской пропаганды» Речи Посполитой на восприятие России в Европе. Причем размах «оршанской пропаганды» впечатляет. Ягеллонская дипломатия успешно дискредитировала союз Рейха с Россией, подорвала веру Венского двора и его сателлитов в пользу союза с якобы окончательно покоренным монархом, подчеркнула мощь его победителя и создала для Сигизмунда образ христианского монарха, в одиночку спасшего латинский мир от вторжения врагов Святой римской церкви [см.: Граля И. Мотивы оршанского триумфа в ягеллонской пропаганде // Проблемы отечественной истории и культуры периода феодализма. М.: 1992. С. 46–50]. Начало работе положил сам польский король Сигизмунд, отправивший послания с обширным описанием победы папе Льву X, венгерскому королю Владиславу, венецианскому дожу, воеводе Трансильвании Яну Заполни, ряду других монархов и сановников. Живой демонстрацией великой победы над армией Василия III служили русские пленные, высланные к европейским дворам и в Рим [см.: Acta Tomiciana III, № 232, 234, 288, 289, 293, 295, 298, 301]. Краковские типографии в 1514 г. напечатали следующие труды, широко разошедшиеся по Европе: «Послание королю от имени королевы Барбары после победной битвы с Москалями» Андрея Кшицкого, «О великолепной победе Зигмунта над москалями» Кшиштофа Сухтена, «Гимн Кракову» Экка, «О великой победе над москалями» Яна Дантишке. Все эти латиноязычные произведения вошли потом в состав изданного Ласким в 1515 г. тома «Песни о памятном разгроме московских схизматиков» (Carmina de memorabili caede scismaticorum Moscoviorum). Кроме того, этот том обогатили произведения, специально заказанные по этому случаю: «Панегирик» Бернарда Ваповского, «Ода на триумф…» Транквилла Андроника, а также «Епиграмат» папского легата в Польше Якова Пизона. Печатались и распространялись и специальные летучие листки, посвященные этой важной теме ягеллонской пропаганды.

Итог описанных усилий оказался заметным: активность и продуктивность дипломатических связей России с европейским «христианским миром» стремительно пошли на спад, а сама Россия для Европы на долгое время превратилась в идеальный образец «антимира». Так в нашем мире московским государям аукнулись претензии на титул «господаря всея Руси». Ну а Смута разрушила и то немногое, что удалось получить русской дипломатии от заигрываний с правителями Рейха: с 1600 г., с договора между Борисом Годуновым и цесарем Рудольфом II, титулование русского правителя «величеством» было заменено на неравноправное обращение «пресветлейшество», с пресечением династии Рюриковичей Священная Римская империя «взяла назад» своё признание царского/императорского достоинства «государя московитов». А выбитые польской саблей из первого Романова мирные соглашения зафиксировали и отказ от претензий на «всю Русь».

4. Восточные границы Европы в зеркале матримониальной политики. Итоги и выводы

Очень любопытно проверить справедливость только что нарисованной картины эволюции отношений Европы и России не на материале рассуждений ученых умников, а на матримониальной политике Средневековья, в которой отражалась и «реальная политика», и многочисленные идеологии той эпохи. И тут выясняется много интересного.

Начну с того, что общим местом практически всех авторов, отстаивающих идею о «европейской принадлежности» Киевской Руси, является обращение к истории династических связей Рюриковичей с ведущими правящими фамилиями Европы. Аргумент этот, безусловно, очень силен, так как обращение к истории «династической политики» даёт возможность чётко определить, кого правители Руси и Европы считали своими, кому они считали возможным и достойным доверять жизни своих детей. Так, дочери Ярослава Мудрого вышли замуж за королей Норвегии, Венгрии и Франции. Этот пример известен весьма широко и позволяет ряду авторов относить Рюриковичей к числу «правящих» домов средневековой Европы вместе с Капетингами или Арпадами.

При этом весьма распространенной является иррациональная уверенность в том, что великие княжества Владимирское, Тверское и Московское, ставшие основой России, находились после монгольского нашествия где-то «между Европой и Азией». И «династическая политика» потомков Всеволода Большое Гнездо практически выпадает из рассмотрения как нечто не вписывающееся ни в «западническую», ни в «почвенническую» мифологию.

А между тем:

Андрей Ярославич (? —1264) — третий сын великого князя Ярослава Всеволодовича, князь Суздальский, в 1250–1252 гг. великий князь Владимирский — в 1250 г. был обвенчан с дочерью правителя «королевства Русского» Даниила Устиньей (Анной).

Александр Михайлович (1301–1339) — великий князь Тверской (1326–1327; 1338–1339) и великий князь Владимирский (1326–1327). Его дочь Иулиания была замужем за великим князем литовским Ольгердом.

В свою очередь Елена, дочь Ольгерда от этого брака, вышла замуж за Владимира Андреевича Храброго, князя Серпуховского и Боровского, героя Куликовской битвы.

Василий I Дмитриевич (1371–1425) — великий князь Московский и Владимирский с 1389 г., был женат на Софье — дочери великого князя Литовского Витовта.

Анна Васильевна (1393 — август 1417), дочь великого князя Московского Василия I, была замужем за наследником византийского престола и будущим императором Иоанном VIII Палеологом.

Первой женой великого князя Московского и всея Руси Ивана III Васильевича стала Мария Борисовна, дочь тверского князя Бориса Александровича. Второй — византийская царевна Софья (Зоя), племянница последнего императора Византии Константина XI, погибшего в 1453 г. при взятии Константинополя турками. Большую часть жизни до замужества Софья провела, что характерно, совсем не на византийском юге. Её отец, Фома Палеолог, последний правитель Морейского деспотата, бежал от наступающих турок в Италию вместе со своей семьёй. Там его дети и жили под папским покровительством.

В январе 1483 г. вступил в брак и наследник престола Ивана III Иван Иванович Молодой. Его женой стала дочь господаря Молдавии Стефана Великого Елена.

Елена Иоанновна — дочь великого князя Ивана III Васильевича и Софьи Палеолог — стала великой княгиней Литовской (с 1494) и (некоронованной) королевой Польши (с 1501).

Как видим, и после 1237 г. Юрьевичи бывшего Северо-Востока бывшей Руси заключают в среднем один заметный династический брак с европейскими правителями каждое поколение. Все эти факты по отдельности ни для кого секретом не являются. Но вместе они просто не воспринимаются, видимо, из-за того, что тут надо сделать непростой выбор. Либо объявить «королевство Русское», воеводство Молдавское, Великое княжество Литовское или королевство Польское азиатскими деспотиями. Либо признать, что династические браки с представителями Запада были делом редким, но обычным, что до Петра I и даже до своего окончательного формирования Россия без всяких особых терзаний и исканий считала себя частью Европы. И Европа, как показывает приведенная картина, на определенном этапе против этого тоже не возражала.

Другое дело, что место нам отводили не самое почетное и наши правители, как следует из посольских книг, вполне это понимали, адекватно выбирая кандидатов на роль будущих родственников:

«Память Губе Моклокову. да что велика княгини Губе не скажет, есть ли у которого государя, или у деспота дочери, и каковы дочери… и Губе все то себе писати в список именно… Госпоже [великой княгине Литовской Елене Иоанновне] отведати о деспотовых дочерех, да и к маркрабью бы… к браборскому [маркграфу Бранденбургскому] послала, а велела отведати, есть ли у него дочери…

Сказывала королева Губе, что про Стефановы дети деспота сербского пытала да не могла ся их допытати. А у макрабиа поведают пять дочерей… А у баварского князя, у королева зятя, дочери поведают же, а кого не ведают колких лет, а матери у них нет. А у щетинского князя, у королева же зятя, поведают же дочери… А у датцкого короля, и он его милость сам ведает боле меня, что дочь есть» [Сб. Русского исторического общества. Т. 35. С. 452–453].

Кардинально меняться эта ситуация начала где-то с начала XVI в. Опять мы получаем все тот же наш «хронологический рубеж». Именно после 1500-х почти на два столетия прерывается традиция династических браков, связывающих Россию с европейскими соседями. Редкие несчастливые исключения здесь лишь подтверждают правило. И мы получаем, что неудачи в «открытии» России в эпоху «Великих открытий» Европы, Ливонская война и Смута сильнее повлияли на восточные границы умозрительной Европы, чем нашествие Батыя.

Но все-таки не стоит преувеличивать степень влияния негативного перелома в восприятии русских Европой на изоляционистский вектор «брачной дипломатии» Великого княжества Московского. Для возникновения трудностей в русско-европейском «династическом диалоге» существовало немало и чисто европейский причин, никак не зависящих от нашего выбора, причем в матримониальной политике эти причины проступают особенно явно.

Западная Европа. Европа в XVI в. вступила, как уже говорилось выше, в одну из своих многочисленных «эпох масс», когда идеологии широких социальных движений глубоко проникают в «высокую» политику. Предвосхищая траекторию последующих таких «фаз» (скажем, эпохи Наполеоновских войн), Реформационное движение довольно быстро растворилось в более масштабном и продолжительном периоде Религиозных войн, когда европейцы принялись резать, жечь, взрывать и дефинистрировать друг друга. Во Имя Божие, само собой. «Национальные» элиты часто оказывались расколоты на непримиримые группировки, а центральная власть так или иначе строила свою политику (в том числе и династическую) на сближении с одной из них. Появление, скажем, где-нибудь летом 1572 г. при Парижском дворе сватов-«схизматиков» из далёкой Рутении/Московии выглядело бы весьма неуместным. У добрых католиков Франции были как раз в конце августа собственные ответственные дела под покровительством святого Варфоломея. Весьма показателен с точки зрения наших матримониальных перспектив и путь английской дипломатии, в котором начальная точка (разрыв с Римом) была мотивирована как раз поиском самостоятельности в брачной политике для типичного полуавтократического ренессансного режима. Однако процесс быстро принял новое, популярное и «глубоко духовное» наполнение и потерял управляемость. Увлекательный процесс становления Англии как «родины демократии» начался и, можно сказать, завершился брачным вопросом, просто начался на автократической и внеконфессиональной ноте, а окончился на «коллегиальной» и конфессиональной. И нас там не ждали не столько из-за «неевропейского происхождения», сколько по причине того, что каждая из сторон во внутрианглийской борьбе (паписты и «новая» элита) была чётко настроена на окончательное решение конфессионального вопроса в свою пользу, а промежуточные компромиссные фигуры со стороны (вроде всяких «восточных схизматиков») только путались бы под могучими ногами отцов европейской демократии. Таким образом, факт изоляции России от брачного «пула» Западной Европы (Англия, Франция, Испания — важная часть когорты тех стран, «европейскость» которых сомнений вызывать не должна ни у кого) есть скорее следствие иных причин, нежели скверный образ России и московских князей в глазах местных книжных червей. «Изоляция» эта была связана не столько с принципиальной цивилизационной несовместимостью, сколько с особенностями социокультурных процессов, происходивших тогда на континенте.

Восточная Европа. Отчасти эта земля не осталась в стороне от вышеупомянутых процессов Konfessionalisierung’a (как и Речь Посполитая, но о ней чуть ниже). Балканы же и Карпатский регион полностью потеряли брако-инвестиционную привлекательность прежних столетий. Валашский Влад Дракула-Дракончик и молдавский Стефан Великий, признанный папой защитник христианской веры, — это всё и грозно, и престижно, но, к сожалению, все осталось в XV в. В XVI в. данные территории представляли собой большей частью жалкое зрелище. Южные славяне жили фактически под непосредственным управлением турецких (иногда габсбургских) наместников — значит, свататься было просто не за кого. Валахия/Молдавия/Трансильвания, сохранив некие признаки автономии (да и то Высокая Порта с подобной формулировкой решительно поспорила бы), фактически превращаются в failed states, где бесконечные магнатские усобицы хотя и прерывались периодически яростными стычками с турками, но никакой внятной внешнеполитической концепции не подчинялись. Династические связи с этим регионом становились бы бременем, совершенно ненужным ни Рюриковичам, ни (впоследствии) Романовым. Скажем, после османского нашествия на Молдову в 1538 г. казна господаря оказалась в руках турок, сам он был вынужден бежать в Трансильванию (из-за перехода магнатов на сторону турок) и, хотя был призван Портой назад на престол некоторое время спустя (для восстановления банальной платёжеспособности княжества), был фигурой номинальной. В столице долгое время оставался гарнизон янычар, позиции магнатов усиливались. К концу XVI столетия ежегодный харач Стамбулу составлял 150 тысяч золотых от Валахии, 60 тысяч от Молдавии и 15 тысяч от Трансильвании: породниться с таким вот «претендентом» значило совершить преступление против хозяйственной сметки и рассудительности великороссов. Если добавить к тому стремительную смену претендентов на престоле (15–20 правителей за 50 лет), их крайнюю неустойчивость и их внушающие трепет прозвища — Степан Саранча, Михня Стурчившийся, Александр… э-э-э… Нехороший Человек, Михня Нехороший Человек, Пётр Колченогий, Мирча Овцепас, Пётр Серьга, Иван Подкова, Пётр Казак, Влад Утопший, Степан Глухой, — то получится какой-то отрывок криминальной хроники, а не перечень солидных женихов! В общем, на придунайских столах успели отметиться славные сыны если не всех, то очень многих местных (и не только) народностей, за исключением, видимо, только цыган. Греки, албанцы, венгры, даже армяне, саксонцы, венецианцы и прочий бойкий балканский интернационал. Лишь малая часть оных государственных мужей могла рассчитывать на сколь-нибудь прочное и безоблачное присутствие своего потомства на политической арене княжеств. Были, конечно, попытки пойти доблестным путём Влада Сажателя-на-Кол и Стефана Великого. Скажем, в начале 1570-х — то есть примерно в то время, когда наш Иван Васильевич Грозный был вынужден отказаться от опричного террора — господарём Молдавии становится Иван III Лютый (Храбрый), бастард Богдана III и некоей армянской наложницы и, судя по всему, даже не совсем боярин. Этот Иван принялся вырезать магнатские кланы с большим пристрастием и пониманием дела, не щадя и высший клир и опираясь, видимо, на мелких нобилей, но хватило его года на полтора, в 1574-м он был казнён турками, которых успел перед этим весьма сурово потрепать в нескольких сравнительно удачных вылазках. Впоследствии валашско-молдавская элита фактически сосредоточилась на менее рискованных способах демонстрации своей сословной боевитости, замкнувшись опять-таки на усобицы, а также заговоры против номинальных господарей. В отношении же основной угрозы — усиливающегося турецкого натиска — местный нобилитет после долгих лет безуспешного (по своей же вине) противостояния, видимо, сделал попытку просто расслабиться и получить хоть немного удовольствия от жизни. Павел Алеппский, оказавшийся в тех краях в середине XVII столетия, с горечью даёт описание скорее балагана или кабака (с попойками, плясками и прочим), а не двора истинно православного государя. Любопытно сравнить это описание с его же влюблённым и зачарованным взглядом на Хмельницкого и Алексея Михайловича: ни армянам, ни евреям впуску в страну не дают; церкви строят; службы читают, Богу молятся. Орлы хрестиянския!

Таким образом, на Балканах любому Русскому государству с любой столицей начиная с XVI в. будет просто физическим невозможно сбывать невест и добывать женихов. Карпато-Понто-Данубийский регион становится с этого времени именно что регионом, географическим понятием, эдаким восточноевропейским Сомали, с людьми безумно непростой судьбы и без роду-племени на «престоле».

Польша… Совершенно особый и, как всегда, чрезвычайно неудобный для анализа из наших широт феномен. Кратко описать специфику возможных матримониальных отношений с Русским государством можно в следующих выражениях: низкая династическая взаимоприживаемость, прекращение Ягеллонской династии и начавшаяся вслед за этим «династическая неразбериха». Генрих Валуа, новый монарх, вынужденный обещать и ставить подписи на всевозможных программных документах молодой «шляхетской демократии», протерпел менее полутора лет и бежал назад во Францию, где ему открылись более широкие перспективы. Следующий монарх — Стефан Баторий — тоже оказался (в конечном итоге) монархом без династии. Привлекательность подобных фигур на рынке женихов и невест весьма невысока, так как будущее этих монархов (о будущем страны мы тут принципиально не говорим!) туманно, плюс ко всему избранные короли часто садятся на трон с уже найденной спутницей жизни, в отличие от всяких королевичей и принцев, которым невесты и подбираются в большинстве случаев. Так что на очень короткий период в начале 1570-х Речь Посполитая как будто бы укладывается в типичный паттерн восточноевропейской «монархии в разладе». К моменту воцарения Сигизмунда III (положившего начало более-менее прочному династическому проекту в РП: короли из дома Ваза правили чуть ли не до 70-х гг. XVII в.) отношения между Москвой и Краковом были сильно испорчены, так что даже наметившаяся династическая устойчивость потенциальных польских женихов большой роли не играла. Да еще и конфессионализация плюс фатальные процессы, проходящие в теле православной общины РП (потеря влияния этой группой, если не сказать чего покрепче). Таким образом, любая наша альтернатива Москве имела бы проблемы на рынке невест Речи Посполитой, однако и интересные варианты тут уже просматриваются.

Миттльойропа — самый перспективный рынок невест и женихов, он-то и был использован в XVIII–XIX вв. Российской империей в качестве основного (причём не одной только Россией, но и той же Британией). И тот факт, что Россия в нашей истории на 2–3 поколения оказались фактически от этого региона оторвана, объясняется, конечно же, частично кризисом в диалоге России с Рейхом. А частично — Смутой и её последствиями, культурными и сугубо династическими. У Михаила Фёдоровича к моменту воцарения не было ни братьев, ни сестёр, сватать даже при большом желании было попросту некого, кроме себя, любимого. Но разрыв связей объясняется еще и тотальной войной в Центральной Европе в 1618–1648 гг. Тем не менее от серии драматических помолвок царевны Ксении Борисовны (конец XVI столетия; шведы, австрийцы, датчане) до начала переговоров о браке Ирины Михайловны (переговоры со всё теми же датчанами сорвались, но все же) — около полувека, так что династическая изоляция была не столь глубока, как может показаться.

Подводя итог анализу династической политики Русского государства в XV–XVI вв., можно заявить, что в целом подтвердились результаты анализа выступлений европейских дипломатов и мыслителей/идеологов:

— в конце XV в. наблюдается всплеск активности русско-европейских связей, такой «романтический» период в «открытии» России Европой;

— с начала XVI в. накапливаются претензии, объективные трудности в налаживании взаимодействия ведут к росту взаимного раздражения;

— объективные внутренние трудности и в России, и в Европе приводят к «символическому разводу» где-то в середине XVI в.

Причем с такой закономерностью развития отношений пришлось бы иметь дело в альтернативной реальности и Твери, и Смоленску, и даже Новгороду.

Осталось собрать и обсудить основные причины, что подталкивали Россию и Европу к сближению, — и постоянно действовавшие факторы, разводившие нас по «разные стороны баррикад». Причем я сознательно оставлю в стороне все рассуждения, касающиеся «духа цивилизации», «несходимости Запада и Востока» и прочих совершенно нематериальных сущностей, что так увлекают мыслителей XIX–XXI вв. но имеют весьма опосредованное отношение к объяснению действий реальных политиков реального Средневековья.

ПРИЧИНЫ СБЛИЖЕНИЯ РОССИИ И ЕВРОПЫ

(1) Тактические интересы европейских государств и России.

С появлением на престоле Sacrum Imperium Romanum династий Люксембургов и Габсбургов руководящей нитью императорской политики становится преследование частных династических интересов императорского дома, и самый императорский титул является орудием для достижения этих целей. В особенности это можно сказать о династии Габсбургов, самым типичным представителем которой в этом направлении был помянутый выше Максимилиан I. Он доставил своему дому необыкновенное могущество, соединив под его властью массу самых разнообразных земель посредством тонко обдуманной политики выгодных браков, о которой составилось известное латинское изречение: «Bella gerant allii, tu, felix Austria, nube, nam quae Mars aliis, dat tibi regna Venus» («Да, пусть другие воюют, ты же, счастливая Австрия, люби! Пусть другие выпрашивают подачки у Марса, ты же, Австрия, правь с благословения Венеры!»).

Важнейшим элементом этой австрийской политики была подготовка брака между внуком Максимилиана Фердинандом и принцессой Анной, наследницей корон венгерской и чешской. Для достижения этой цели императору и пришлось войти в деятельные сношения с Московским государством. Дело в том, что около 1511 г. «национальная» аристократическая партия в Венгрии значительно усилилась и стала явно действовать в антигабсбургском духе, стараясь устроить брак между дочерью Владислава Анной и одним из сильнейших магнатов Венгрии Иоанном Запольи. С целью найти себе поддержку извне эта партия устроила брак польского короля Сигизмунда I с сестрой Запольи Варварой и посредством этого брака вовлекла в свои интересы Польшу, для которой и без того было крайне невыгодно и даже опасно чрезмерное усиление Габсбургского дома. Чтобы заставить Польшу отказаться от противодействия его планам, император и задумал составить против нее могущественную коалицию из России, Дании, Саксонии, Бранденбурга и Тевтонского ордена, рассчитывая одним видом этой разношерстной, но грозной команды склонить Ягеллонов к уступкам. С другой стороны, нет необходимости объяснять, чем полезен был для Василия III даже формальный союз с западными соседями его польско-литовского противника. Аналогичный фундамент в виде страстной дружбы против все той же Польши или Швеции Стена Стурре был заложен, как показано выше, и под союзы России с Тевтонским орденом и королевством Дания.

(2) Стратегические интересы европейских государств и России.

Европа и Россия/Русь в Средние века переживали эпоху тяжелой и опасной конкурентной борьбы с сильными и опасными соседями. Общим местом стало указание на нашествия Чингизидов и потерю Иерусалима (1244) как на поворотные моменты в «колонизационном движении европейцев на Восток», начиная с которого «азиатские народы стали брать все больший и больший перевес над европейскими». И движение османов в направлении Вены (а заодно — Казани и Астрахани) наглядно демонстрировало людям того времени содержание, что стояло за приведенными выше красивыми формулировками. Европа и Россия опасались за своё «глобальное» будущее — и мы видим в описании русско-европейских отношений примеры попыток найти постоянных «стратегических» союзников в борьбе за это будущее (и одновременно лишить таких союзников своих предполагаемых врагов).

(3) Внутренние проблемы европейских государств и России.

Но и внутри Европы в XV и XVI вв. формировались грандиозные линии разлома, важнейшие из которых были связаны с Реформацией. На этом фоне многим европейским мыслителям, как отметил еще О. Ф. Кудрявцев, «Русь, не знающая тяжелых религиозных потрясений, свято чтущая церковную традицию, та самая Русь, в православном населении которой видели схизматиков и вероотступников, теперь представляется чуть ли не последним оплотом истинного христианства». Обращение этой земли в «лоно истиной веры» представлялось этим авторам еще и могучим аргументом в споре за «укрепление и объедание Европы» на основе своей, «правильной» веры и идеологии.

С другой стороны, и Европа вызывала в России серьезный интерес, способствующий определенному сближению. При этом сближению на первом этапе совершенно не мешало появление в начале XVI в. в России целого пласта словесности религиозно-мессианского, «имперского» направления, из которого наибольшую известность получило «Послание» инока Филофея, содержащее представление о Москве как о Третьем Риме. Это «имперское» течение непосредственно после своего возникновения не было принято как основа для государственной идеологии, и даже в XVII в. Юрий Крижанич решительно заявлял: «Не друг нам тот, кто зовет наше королевство Третьим Римом» [Крижанич Ю. Политика. С. 626–636].

К тому же восходящая к общим для всей христианской традиции ветхозаветным пророчествам идея «четырех царств перед концом света» вместе с теорией «перемещения империи» вообще изначально не имела ничего общего с идеями изоляционизма [см., напр.: Рое М. Moscow, the Third Rome: the Origins and Transformations of «Pivotal Moment». P. 412–429]. Характерно, что концепция «Москва — Третий Рим» лежала тогда в русле общеевропейских тенденций и являлась в чем-то аналогичной идеям трактатов, появлявшимся почти одновременно:

— во Франции со времен Кретьена де Труа публично учили тому, что «Франция — наследница Рима и другой империи никогда более не бывать»;

— в Англии в «Книге мучеников» Джона Фоукса утверждалось, что англичане — избранный народ, предназначенный восстановить религиозную истину и единство христианского мира;

— немецкий хронист XII в. Оттон Фрайзингер строил цепочку «избранных» империй от Рима до Священной Римской империи германской нации;

— в Испании де Пеньялос заявлял, что «от самого сотворения мира испанец поклонялся истинному Богу и средь рода человеческого был первым, кто воспринял веру Иисуса Христа…».

Эти взгляды, как очевидно, не исключали развития связей между европейскими государствами, и очень странно полагать, что схожее, общее для многих формирующихся европейских этносов, «третьеримское» учение должно было именно для Москвы означать неизбежное движение к изоляционизму.

(4) «Колонизационные» планы и стремления Европы.

В эпоху Великих географических открытий Центральная Европа оказалсь практически лишена доступа к ресурсам новых «заморских колоний». И страстное желание исправить эту несправедливость за счет земель на Востоке прекрасно сформулировал Матвей Меховский: «Южные края и приморские народы вплоть до Индии открыты королем Португалии. Пусть же и северные края с народами, живущими у Северного океана к востоку, открытые войсками короля польского, станут теперь известны миру» [Меховский М. Трактат о двух Сарматиях; см. также Tractatus de duabus Sarmatiis Asiana et Europiana et de contentis in eis, Cracoviae].

Но почему же это самое вроде бы «неизбежное» русско-европейского сближение сошло на нет к середине XVI в.?

Причины такого итога «сближения» вытекают из причин, это «сближение» породивших.

(-1) Тактические интересы европейских государств и России.

Из проведенного выше анализа прекрасно видно, что к 20-м гг. XVI в. эти самые «тактические причины сближения» были исчерпаны: Габсбурги договорились с Ягеллонами в ходе масштабного Венского конгресса 1515 г., собравшего основных действующих лиц центральноевропейской политики, а датские короли достигли «определенных» успехов в укреплении своей власти над Швецией.

(-2) Стратегические интересы европейских государств и России.

«Стратегическое партнерство» XV–XVI вв. серьезно подрывали не слишком значительный объем и специфический «колониальный» характер русско-европейской торговли. Другой проблемой оказалось отсутствие реальных возможностей координации борьбы с пусть и схожими глобальными вызовами в Восточной и Центральной Европе. Более того, быстро выяснилось, что эти глобальные «общие» вызовы один потенциальный «стратегический партнер» может тактически успешно использовать против другого. Недаром Василий III на переговорах с Герберштейном и иными имперскими посланниками особое внимание уделял вопросу о взаимоотношениях Ягеллонов с Крымом.

(-3) Внутренние проблемы европейских государств и России.

Европа в XVI в. вступает в одну из своих многочисленных «эпох масс», когда идеология широких социальных движений входит в «высокую» политику. А очевидный «религиозный» характер основных социальных движений в такой обстановке практически исключает возможность успешных союзов со «схизматиками»/«латынянами» — «чужими» по принципиально важному религиозному признаку. Более того, наличие таких упорствующих в своих заблуждениях «чужих» очень помогает в выстраивании собственных идентичностей через противопоставление себя русскому/европейскому антимиру, наделенному, как хорошо видно на примере анализа сочинений Герберштейна, всеми качествами, что должны отличать недочеловека.

(-4) «Колонизационные» планы и стремления Европы.

В XVI в., как мы знаем, продемонстрированные «колонизационные» планы Европы столкнулись с неустранимым противоречием между весьма посредственным «колонизационным» потенциалом Польши и Германии — и крайне низкой «колонизационной» податливостью «восточного» направления вообще и России в частности.

Все вместе это привело Московскую Русь к периоду весьма холодных русско-европейских отношений. Как видим, по той же дороге, скорее всего, пошла бы и Тверская, и Новгородская Русь. Разве что более мирное развитие отношений с Великим княжеством Литовским и Польшей могло бы потенциально снизить накал ягеллонской пропаганды что против Новгородского государства, что против Великой Твери, что против Москвы Ивана Молодого и Дмитрия Ивановича.

Глава 8

Эволюция Московского Царства и московская альтернатива

Среди мириад идиотских утверждений касательно русских чемпионом является сказка об их предрасположенности к авторитарному стилю правления. Другим распространенным заблуждением является вера во врожденное стремление русские к расширению своих границ силой оружия.

С идеей имманентного русского империализма часто связывают столь же неверную концепцию русского мессианизма, выдуманную русскими философами XIX в., перечитавшими Гегеля на ночь глядя.

И все это приводит нас к, наверное, наиболее распространенному заблуждению касательно русских, утверждающему, что они — европейцы.

Маршалл По в вольном пересказе автора

1. Государство и общество Московской Руси

Думаю, все внимательные читатели к этой главе уже заметили, что для меня любимейшей (хотя и не обязательно лучшей) эпохой в отечественной истории являются XIV–XVII вв., время Великого княжества Тверского, Великого княжества Московского и Московского Царства. Такие предпочтения, мягко скажем, не слишком распространены. Кто-то считает лучшим временем советский период нашей истории, кто-то — петербургский, кто-то любит домонгольскую княжью Русь, кто-то покорен «легендарным» догосударственным временем, кто-то считает мерзостью и пакостью все государства, все общества, существовавшие на наших землях.

Моих же единомышленников в этом вопросе можно пересчитать по пальцам, и такое отношение к эпохе Тверской и Московской Руси можно понять.

Да, XIV–XVII вв. не были славнейшей эпохой отечественной военной истории. На каждую яркую победу этого времени приходится хотя бы одно обидное, жестокое поражение. Были тогда Вожа, Непрядва, Ока, снова Ока, Угра, Казань, Ведроша, Гельмед, Смоленск, снова Казань, Полоцк, Молоди, Псков, Москва, Шепелевичи. Но были и Тростна, Москва, Белев, Суздаль, Орша, Улла, Москва, Венден, Полоцк, Кромы, Клушино, Смоленск, Чуднов.

Да, социальное и политическое устройство Великого княжества Московского и Московского Царства лично у меня не вызывает особого восторга.

Да, я не вижу в то тяжелое время в России и никакого особого «расцвета духовности».

Наконец, по такому критерию, как количество «русских людей» и качество их жизни, рассматриваемая эпоха была не лучшей в нашей истории.

Так что мифическая интегральная характеристика времени, складывающая из социальных и демографических показателей, культурных и военных успехов народа и государства, именно где-то между XIII и XVII вв. проходит через минимум.

И именно поэтому такая эпоха неизбежно должна была стать моей «любимицей». Уж очень прочно забита в мою голову простая мысль: сила, прикладываемая к «телу» в некоторый момент времени, определяет его УСКОРЕНИЕ в этот момент, то есть вторую производную по времени от упомянутой мифической интегральной характеристики. И следовательно, эпоха, когда «качество» нашей жизни прошло через минимум, а первая производная от этого «качества» поменяла знак, — это время наибольшего ускорения жизни, время наиболее продуктивного приложения к нашей истории «положительных» сил.

Действительно, семейное дело Рюриковичей со времен Владимира Святославича Святого медленно, но верно, поколение за поколением, теряло силу и драйв. Сначала Русь ушла с Черного моря, затем — из циркумпонтийского региона, оставив земли к югу от Днепровских порогов печенегам и куманам-половцам. Степняки, что во времена Святослава Старого драпали от Киева от одной лишь тени княжеской дружины, позже вошли во вкус и принялись ходить к русским столицам как на работу. Отступали Рюриковичи к XIII в. и на севере, отдав Прибалтику практически без боя. Отступали и на западе, где всерьез встал вопрос о переходе Галицкой земли в состав Венгерского королевства. Яркие лидеры, вроде Владимира Всеволодовича Мономаха, на время задерживали процесс деградации бывших «русских Славиний», но после их смерти кризис набирал новую силу.

Об общих причинах кризиса Средневековой Руси сказано много разумных слов. Но я бы здесь хотел еще раз сосредоточиться на одной, но ключевой проблеме. На проблеме противоречий между интересами государства, концентрированным выражением которого и являлся сакральный род облеченных властью потомков Рюрика, — и интересами конкретных земель и населяющих эти земли «людей».

Причем эта важнейшая проблема обычно как-то теряется на фоне рассуждений о бедах «феодальной раздробленности», о которой мы уже сказали немало теплых слов в первой главе: подлинной бедой стало не неизбежное формирование относительно самостоятельных и устойчивых земель, но формирование устойчивого порядка вещей, в котором князь некоторой земли бился не за её расширение, не за торговые интересы её «людей», а за своё продвижение на новые, более престижные и богатые столы. Иллюстрировать этот тезис можно практически бесконечно, и обсуждавшаяся Смоленская альтернатива дает достаточно примеров. А вот в Ростово-Суздальской земле в 1152 г., как раз во время активной войны «местного» князя Юрия Долгорукого на юге за родной Остерский городок, «приидоша болгаре по Волзе к Ярославлю и оступиша градок…» [ПСРЛ. Т. 24. С. 77], и чудом его не взяли. Князь занят борьбой за новые столы, тогда как в его земле хозяйничают страшные и ужасные булгары. По мне — яркая картина упадка княжьей Руси.

Этот порядок вещей привел Русь к катастрофе. И именно в XIV в. этот катастрофический порядок был, наконец, сломан. Литовские князья сформировали ядро своего полиэтничного государства и заключили союз хотя бы со своими элитами. Со времен Гедимина и его сына Ольгерда (первая половина XIV в.) Литва приступает к масштабной экспансии в интересах своих князей и своего общества, и противостоять таким объединенным усилиям князья и земли Руси не могут, да иногда и не хотят. В это же время на Северо-Востоке (в Твери, в Суздале, в Галиче, в Стародубе, в Москве) ряд Рюриковичей сообразил, что «дальше так жить нельзя», и также заключил союз с элитами своих княжеств. Символично, что именно с началом XIV столетия начинается эпопея московских «примыслов», верный признак того, что правители тогда еще не «белокаменной» и вполне «резиновой» оставили надежду найти себе новые почетные столы и принялись всячески укреплять имеющийся. На Северо-Востоке и Северо-Западе нужда привела к тому, что интересы и цели князей и «людей» в ключевых вопросах совпали. Как следствие с XIV в. появляются новые и новые земли, где живут потомки «людей» из «русских Славиний» (Великое княжество Литовское колонизует Подолию, Москва — Тулу, Мещеру, Пермскую землю). В XVI в. этот процесс приобретает лавинообразный характер.

Неформальный союз между государством и обществом привел также к медленной, но верной эволюции политических и социальных структур в направлении к «служилому государству», о котором тут стоит сказать особо. Я уже говорил выше о том, что социальное и политическое устройство Великого княжества Московского и Московского Царства лично у меня не вызывает особого восторга. Уж больно оно, устройство это, «сурово». Но и «справедливо», этого не отнять. Это и неудивительно, ведь суровые времена требуют справедливых и рациональных решений.

Служилому сословию России времен Ренессанса (в отличие от дворянства XVIII–XIX вв.) не было нужды выдумывать сложные обоснования своего привилегированного положения. Всем и так было понятно, что часть от крестьянского тягла они получают за службу, за то, что рискуют жизнью на Берегу, защищая тяглых, за то, что по два-три месяца в году спят в походах под войлочным пологом и едят овсяную болтушку. Тяглое сословие, отдающее часть своих трудов в обмен на защиту, — это тоже участник упомянутого союза «государство — общество», пусть и «младший». Причем в ситуации, когда земли хватало, а рабочих рук был явный дефицит, этот «младший» участник вполне мог рассчитывать на относительно приемлемые условия существования в треугольнике государство — элита — народ». Тот же Судебник Ивана III ограничивает возможности закабаления дворянством и боярством тяглого сословия, оберегая крестьянство и посад как источник для несения «государева тягла»:

«56. А холопа полонит рать татарскаа, а выбежит ис полону, и он слободен, а старому государю не холоп.

57. О христианском отказе. А христианам отказыватися из волости, ис села в село, один срок в году, за неделю до Юрьева дни осеннего и неделю после Юрьева дни осеннего. Дворы пожилые платят в полех за двор рубль, а в лесех полтина. А которой христианин поживет за ким год, да пойдет прочь, и он платит четверть двора, а два года поживет да поидеть прочь, и он полдвора платит; а три годы поживет, а пойдет прочь, и он платит три четверти двора; а четыре года поживет, и он весь двор платит».

Но и господарь в XIV–XVII вв. тоже участвует в союзе государства и общества. И этот «абсолютный» монарх, как правило, крепко связан путами традиций. Вопреки распространенному мнению, российский господарь в «темные монгольские времена» никогда не почитался в качестве «живого бога». Великий князь и царь в средневековой России — это лишь высший исполнитель нормы, но никоим образом не её источник. Хотя этот принцип за редчайшими исключениями нигде не формулируется специально (как и вообще все наиболее глубокие и потому как бы самоочевидные основы общественной жизни), его можно выявить по специфической реализации множества элементарных ситуаций, введенных в качестве нормативных в летописный или публицистический нарратив.

Так, воля господаря никогда не ставилась выше норм традиционной морали, а оценка деятельности царя или князя с точки зрения этой морали не является сама по себе мятежом. Об этом нам последовательно сообщает огромное количество источников, начиная с произведений «борисоглебского» цикла, решительно осуждающих «злого» князя, и заканчивая творчеством Ивана Грозного. Этот правитель, весьма близко подошедший к идее «святости» и принципиальной надморальности «царской власти», все же оставил нам следующие строки:

«Увы мне, грешному! Горе мне, окаянному!., подобает вам, нашим государям, нас, заблудившися во тьме гордости и находящихся в смертной обители обманутого тщеславия… просвещать. А я, пес смердящий, кого могу учить и чему наставлять и в чем просветить? Сам вечно в пьянстве, блуде, прелюбодеянии, скверне, убийствах, грабежах, воровстве и ненависти…» [Послание в Кирилло-Белозерский монастырь // Послания Ивана Грозного, ПЛДР].

На специфический характер Грозного это яркое изображение картины «Царь и совесть» в русском мировосприятии списать не получится. Алексей Михайлович Романов — дошедший, по словам сурового патриарха Никона, до того, что «божию славу и честь перекладывает на свою честь и славу», — сходился во взглядах на собственную греховность с Иваном IV: «О том зело возбраняет ми совесть писати, что чист от греха; ох, люто тако глаголати человеку, наипаче же мне, что чист от греха» [Записки Отделения русской и славянской археологии. Т. 2. СПб., 1851. С. 726].

Никогда не существовало и реальной традиции приписывать господарям непогрешимость и отрицать саму возможность принятия коллективных решений. Напротив, князья даже в совершенно «нормативных» текстах сплошь и рядом проявляют неблагоразумие, а тема «злых» и «добрых» советов князю красной нитью проходит через все летописные своды XIV–XVII вв. Причем исходить эти советы в нарративе могут и от ближних бояр и дружины, и от городской общины в целом, и от представителей сословий и группировок. Так, в известной истории о том, как Всеволод Юрьевич Большое Гнездо расправился со своими родственниками-конкурентами, летописец спокойно «передает» инициативу владимирцам: «Бысть мятежь велик в граде Володимери. Всташа бояре и купци, рекуще: княже, мы тебе добра хочемъ, и за тя головы свое складываемъ, а ты держишь ворогы свое просты. А се ворози твои и наши — суждалци и ростовци, любо и казни, любо и слепи, але дай намъ» [Лаврентьевская летопись. ПСРЛ. Т. 1. С. 385].

Характерный момент: в данном случае мятеж как таковой не возмущает сочувствующего Всеволоду Юрьевичу летописца. Не вызывает возмущения в том же летописании распространенный обычай вообще рассматривать собрания горожан как источник властных решений в самых разных уголках Руси: «Новгородци бо изначалаи смоляне и кыяне (и полочане) и вся власти яко ж на думу на веча сходятся» [Лаврентьевская летопись. ПСРЛ. Т. 1. С. 377; ПСРЛ. Т. 38. Л., 1989. С. 142].

Со временем сам процесс «совещаний» упорядочился и формализовался, что зафиксировано, например, в летописном рассказе о подготовке к новгородскому походу великого князя Московского и Владимирского в 1471 г.

На первом этапе планирования стратегическое решение обсуждается в узком окружении великого князя, в который входит в данном случае мать-княгиня, митрополит, «сущии боаре», которые и «советуют ему [господарю] исполнити мысль свою над Новгородци за их неисправление и отступление».

Затем принятое стратегическое решение выносится на обсуждение господарем перед «братью своею…все епископи земли своея… князи… бояре… воеводы, и по вся воя своя» для выработки оптимальной тактики, чтобы «люди многы [не] истерял» [ПСРЛ. Т. 25. С. 286].

Нет никаких оснований считать, что «совет», например, с теми же епископами по принципиально важным для государства вопросам был профанацией: даже в периоды наивысшего укрепления самовластия великого князя в конце XV в. епископы и церковные иерархи считали своим правом и обязанностью резко критиковать ошибочные, с их точки зрения, действия верховной власти. И снова лучше вам один раз своими глазами увидеть примеры такой «невозможной» критики, чем выслушать сотню моих пересказов.

[Архимандриту Андроникова монастыря Митрофану]… «Коли, господине, был есмь на Москве… государь князь великий, Иван Васильевич всея Руси, говорил со мною наедине о церковных делах. Да после того почал говорити о новгородских еретиках, да молвил мне так: «И яз, деи, ведал новгородских еретиков, и ты мя прости в том, а митрополит и владыки простили мя». И аз молвил ему: «Государь! Мне тоби как прощати?» И он молвил: «Пожалуй, прости мя!» И яз ему молвил: «Государь! Только ся подвигнешь о нынешних еретиках, ино в прежних тебе Бог простит». Да туто же мне было бити ему челом о том, чтобы государь послал в Великий Новгород, да и в иные городы, да велел бы себе обыскати еретиков…

Ино, господине, государю великому князю в том прощении нет ползы, кое словом прощаеться, а делом не покажеть ревности о православной вере християнской, еретиков не велит обыскати. А ведаеть государь, каково злодейство еретическое, каково хулу глаголали на единородного Сына Божиа… [идет долгое перечисление злодейств еретиков]… Ино, господине, тобе о том государю и великому князю пригоже да и должно поминати. Будет государь во многих делах царских прозабыл того дела, ино, господине, ты не забуди, в том деле государя побреги, чтобы Божий гнев не пришел за то, да и на всю нашу землю. Занеже, господине, за государьское согрешение Бог всю землю казнит.

Да лучило ми ся, господине, у великого князя хлеба ести, и он мя призвал, да почал спрашивати: «Како писано, нет ли греха еретиков казнити?» И яз почал говорити, что апостол Павле к евреям писал… Да по та места, господине, мне князь велики велел перестати говорити.

И мне, господине, мнится, кое государь наш князь великий блюдется греха казнити еретиков. Ино, господине, тобе пригоже государю поминати, каково имели подщание и ревность первии благочестивии царие о непорочной христианской вере и како еретиков по проклятии в заточение посылаша, а иных казньми казнили…

А коли, господине, бил есми челом великому князю на Москве о том, чтобы послал по городом, и еретиков обыскал, и князь великий молвил: «Пошлю, деи, часа того, да обыщу…» И яз чаял — тогъдыже государь пошлеть; ино уже тому другой год от Велика Дни настал, а он государь не посылывал, а еретиков умножилось по всем городам, а хрестиянство православное гинет от их ересей. И только бы государь восхотел их искоренити, ин бы въскоре искоренил, поймав дву или трех еретиков, а оне всех скажут» [Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV — начала XVI в. М.-Л., 1955. С. 436–438].

В этом послании Иосифа Волоцкого (Санина), знаменитого деятеля церкви XV–XVI вв., к духовнику великого князя прекрасно решительно всё. И прощение, которое вымаливает самодержавный государь у игумена знаменитой обители; и вполне четко сформулированные «требования церкви» (точнее — одной церковной партии) к верховной власти; и попытка великого князя заболтать (не отвергая прямо!) очевидно неприятные для него кровожадные требования; и борьба церковных партий с увертками верховной власти. Ограниченность русского самовластья в эту эпоху (даже в моменты её наивысшего усиления!), необходимость ежедневно и ежечасно считаться с десятком влиятельных сил и течений здесь как на ладони.

Наконец, в Московской Руси не вызывало никаких сомнений существование не формализованного, но неоспоримого права на восстание общества против власти «неправедного», «злого» царя. Это право четко сформулировано уже в упомянутом выше «борисоглебском» цикле, когда Святополк Окаянный был свергнут, как утверждает «Чтение о житии и погублении святую страстотерпцу Романа и Давида», благодаря «правильному» народному восстанию: «Бог сведыи тайны сердечныя, и хотя всем человеком спастися и в разумъ истиныи приити, не попусти окаянному тако сътворити… от земли сея. Крамоле бывшей от людии и изгнану ему сущю не токмо из града ны изъ области всея…» [Богуславський С. Украино-русские памятники XI–XVIII вв. о князьях Борисе и Глебе. С. 194 (укр.)].

Таких «правильных» восстаний только в домонгольский период книжники XIV–XVII вв. перечисляли бы десятками. После же нашествия тема праведного противостояния «злой» верховной власти со временем вообще занимает одно из центральных мест в прагматичной «идеологии» русского Ренессанса, подчиненной интересам общества (а не подчиняющей общество себе). Завершенную, классическую форму идея о допустимости и даже неизбежности свержения власти незаконного «злого» царя приобретает уже после свержения ига и укрепления самовластия в трудах — вы будете смеяться — помянутого выше Иосифа Волоцкого, апологета божественного происхождения царской власти. Все логично:

«Сего ради слышите, Царие и Князи, и разумейте, — восклицал Иосиф, — яко от Бога дана бысть держава вам. Вас бо Бог в Себе место избра на земли и на Свой престол вознес посади, милость и живот положи у вас».

Причем царь ставится Богом на престол не один, а «с правдою». Он не просто царь, а держатель «правды» — высокого, Богом освященного, нравственного начала в общественной жизни. И следовательно, «аще то сердце немилость покажет к человеком, ихже ради Христос кровь Свою излия, скоро и страшно прииде на того испытание и ярость Господня на нем неисцельна». Отступление от «правды» автоматически лишает, по Волоцкому, правителя его царского достоинства:

«Аще ли же есть царь, над человеки црьствуя, над собоюже имеет царьствующа скверныа страсти и грехи, сребролюбие же и гнев, лукавьство и неправду, гордость и ярость, злеиши же всех, неверие и хулу, таковый царь не божий слуга, но диаволь, и не царь, но мучитель. Таковаго царя, лукавьства его ради, не наречет царем Господь Наш Исус Христос, но лисом… И ты убо таковаго царя, или князя да не послушаеши, на нечестие и лукавьство приводяща тя, аще мучит, аще смертию претит. Сему свидетельствуют пророци и апостоли, и вси мученици, иже от нечестивых царей убиени быша и поведению их не покоришися. Сице подобает служить царем и князем» [http://www.bibliotekar.ru/istoria-politicheskih-i-pravovyh-ucheniy-1/41.htm].

И пример легитимных (хоть и «поганых») ордынских царей, лишенных с точки зрения официальной пропаганды власти над Русью за свои неправды, показывает, что приведенные выше цитаты не были для своего времени пустыми словами.

Таким образом, господарь в средневековой России — всего лишь высший функционер, первый слуга страны и правды; этой своей «службой» он оказывается в некотором роде объединен со своими собственными подданными, представая в какой-то степени их коллегой, хотя бы и старшим. Для подобной власти есть точная и последовательная аналогия: это власть главнокомандующего на войне. Главнокомандующий также наделен не ограниченными формально полномочиями, но и он, и его подчиненные твердо знают, что сделано это исключительно ради самих подчиненных и их дела, — не армия для командующего, а он для армии. Командующий также считается членом той же военной корпорации, что и его подчиненные, их коллегой, первым солдатом армии. Для обсуждаемого русского «служилого государства», заключившего в целях выживания союз с обществом, такая аналогия особенно актуальна.

Наконец, стоит признать, что описанный союз общества и государства, равно как и рациональное, потребительское отношение общества к верховной власти и государству в целом — это то, чего больше всего не хватает современной России. И опыт первого и единственного в нашей истории «коренного перелома» XIV–XVII вв. кажется мне для решения этой проблемы весьма полезным.

Вот только опыт этот не стоит ничего без понимания ответа на простой вопрос: почему все перечисленные (очевидные, если разобраться) утверждения мне пришлось сейчас вам доказывать? Что сломалось в разумном союзе государства и общества средневековой Руси-России? Откуда есть пошла традиция рассуждений о «русском рабстве», о «необходимости самовластья и прелестях кнута»? Ведь должно же быть что-то под этой давней и основательной историографической, историософской, идеологической традицией!

И даже самому далекому от отечественной историографии человеку при попытке ответить на этот вопрос придет в голову имя Ивана Грозного.

Что ж, попробуем понять, откуда взялся действительно страшноватый промежуточный итог развития русского государства в виде «грозной опричнины». Ведь даже самому благодушному комментатору трудно будет назвать состояние общества в 60-е гг. XVI в. «союзом общества с государством». Откуда взялись утрированно авторитарные замашки Государя, откуда взялась видимость «рабской покорности» жертв опричнины?

Только придется учесть, что центральные персонажи «грозной истории» — Царь, Митрополит, Коварные/Честные Бояре — существуют в том самом общественном сознании (далеком от реальной отечественной истории) в некоем призрачном пространстве, царстве теней, что полностью меняет смысл всех событий той эпохи, превращая многие и многие суждения о ней в очередные притчи о том, как «власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно». Притчи эти, может, выходят и красивыми. Но к жизни они, видимо, по всей земле не имеют отношения вот уже несколько тысяч лет. Просто потому, что нет и не может быть абсолютной власти у человека над человеком в структуре, хоть немного превосходящей размерами и сложностью первобытное племя.

2. Отважные «злодеи» и властные «жертвы» времени крутого перелома

В истории гибели средневековой Москвы невероятно интересны и «злодеи», и «жертвы». Эти фигуры второго плана, блестяще разобранные, например, в работах Д. М. Володихина, даже интересней талантливого «главного героя», что так долго исполнял роль «государя по Божию изволению, а не многомятежному человеческому хотению».

Возьмем для примера «архизлодея» Алексея Даниловича Басманова-Плещеева. Да, того самого, из-за которого в 1565 г.

«…попущением Божием за грехи наши возъярился царь и великий князь Иван Васильевич всеа Руси на все православное християнство по злых людей совету Василия Михайлова Юрьева да Олексея Басманова и иных таких же, учиниша опришнину разделение земли и градом» [Пискаревский летописец. ПСРЛ. Т. 34. С. 190].

И увидим следующие примечательные факты биографии представителя элиты XVI в. 1552 год. Сентябрь месяц. Ворота царствующей Казани. И лютая сеча, жуткая свалка вокруг подтащенных к самым воротам русских тур. В обеденное время, когда многие русские ушли с переднего края, чтобы перекусить в относительно спокойной обстановке, крупный отряд казанцев, воспользовавшись секретными выходами из города, неожиданной атакой почти сумел захватить столь важные для осаждающих укрепления. Воевода большого полка князь Михаил Иванович Воротынский в этом безумии ранен в лицо и выжил лишь благодаря отменным доспехам. Тяжело ранены окольничий Петр Морозов и князь Юрий Кашин. Но русские выстояли в этом аду. И ключевым моментом этого важнейшего эпизода всего Казанского взятия стал своевременный контрудар резерва из государева полка под командованием окольничего Алексея Басманова-Плещеева.

1555 год. Относительно небольшое русское войско терпит поражение в столкновении с превосходящими силами крымцев под Судьбищами. И тут один из воевод — Алексей Данилович, именно он, — собирает вокруг себя отступающие части, стрельцов и детей боярских и создает из обозных телег укрепленную позицию, опирающуюся на овраг у поля боя. Это сделанное на скорую руку укрепление успешно выдерживает несколько яростных атак крымцев, янычар, артиллерийский обстрел. В итоге даже и после победы хан вынужден отступить, разорение русских земель отбито мужеством и решительностью Басманова и его соратников.

1558 год. С небольшим отрядом свежеиспеченный боярин приходит в пограничный Ивангород… и получает удивительный подарок судьбы. В расположенной за рекой ливонской Нарве начинается крупный пожар, и русский отряд под командованием Басманова, воспользовавшись подручными средствами для переправы, обеспечивает третье по значимости (после Казани и Полоцка) взятие «грозного» царства.

1564 год. Матерый политик и администратор на отдыхе под Рязанью.

«На Рязани были во государевом жалованье в поместье боярин Олексей Данилович Басманов Плещеев да сын его Федор, и слыша многие крымские люди приход на Рязанскую Украину, они же со своими людьми… крымских людей побили и языки поймал и… Те языки сказали, что пришел крымский царь Девлет-Гирей, а с ним дети его: то первая весть про царя, безвестно убо бяше пришел… сам Олексей и сын его Федор сели в городе на Рязани со владыкой Филофеем и ту сущих во граде людей обнадежили, не сущу бо тогда служилым людей никому… Татары же… многажду прихождаху и хотяху взятии град…ничто успеша и от града отступиша в свои страны» [Продолжение Александро-Невской летописи. ПСРЛ. Т. 29. С. 339].

Такой вот злодей, с немногими своими людьми сорвавший форменный ужас под названием «безвестный выход основных крымских сил в центр России». Стивен Сигал отдыхает. И обратим внимание на то, что взятие Нарвы и оборона Рязани представляют старшего Басманова-Плещеева человеком не только лично отважным (этим тогда никого особо было не удивить), но и решительным полководцем, умеющим принимать и проводить в жизнь нестандартные решения в экстремальных обстоятельствах. Этот исторический деятель никак не похож на жалкую, рабскую душонку. Скорее уж А. Д. Басманов-Плещеев напоминает не отвратительного в своей мелкой мерзости исполнителя, а организатора и вдохновителя террора уровня как минимум робеспьеровского.

Не менее яркие и колоритные персонажи встречались среди жертв «грозной» трагедии 60–70-х гг. XVI в. И таких людей представляют в виде безгласных «чучел», способных лишь с кряхтением принимать несправедливые/ «исторически обоснованные» кары! Между тем московская элита в 30-е и 40-е гг. XVI в. наглядно продемонстрировала свою способность управлять государством. Как убедительно показал М. М. Кром в своем блестящем исследовании «вдовствующего царства» — России времен детства и юности Ивана IV, — боярство и формирующийся бюрократический аппарат самостоятельно и эффективно выполняли основную часть управленческой работы этого времени. Лишь представительство страны на международной арене в переговорах с иностранными послами и роль верховного арбитра по отношению к властным элитным семействам оказались неотъемлемыми прерогативами монарха, обязанностями, исполнение которых просто не могло быть передано никому другому. И дипломатическая, и судебно-административная, военная системы функционировали под руководством наших «безмолвных жертв», не требуя обязательного присутствия государя. Переговоры велись, соглашения готовились, создавалась инфраструктура государства (именно на время боярского правления 30-х пришлось строительство Китай-города в Москве, новых стен в Новгороде, множества крепостей на западных, южных и восточных рубежах государства). И лишь отсутствие высшей силы, к которой могли бы апеллировать в своих противостояниях могущественные боярские семейства, оказалось существенным для всего государства: именно в годы «вдовствующего царства» отмечен вал местнических споров и силовых решений политических конфликтов.

В результате многие из будущих «безгласных жертв» Грозного пришли во власть благодаря, например, вооруженному мятежу 1547 г. Да кое-кто из них (например, потомственный глава Конюшенного приказа И. П. Федоров-Челяднин) этот переворот, убравший с политической арены семью Глинских, и организовал. Истории этого переворота нам стоит уделить особое внимание, так как я чувствую, уважаемый читатель, явную неубедительность собственных рассказов про союз государства и общества и государя-главнокомандующего при попытке спорить с ярким и актуальным образом, созданным талантливым публицистом XVI в. Уж больно убедительно этот царственный публицист доказывал словом и делом, что «жаловать своих холопов мы всегда были вольны, вольны были и казнити».

Что же, клин выбивают клином, а образу противопоставляют образ. Поэтому расскажу я вам, дамы и господа, широко известную в узких кругах историю об «оранжевой революции», произошедшей в славном городе Москве в 7055 г. от сотворения мира. Как и положено уважающей себя «оранжевой революции», наша произошла как раз в период стремительного экономического и социального развития государства. Первая половина XVI в. была весьма благополучным для русских крестьян временем. Отвоевывались у леса новые земли под пашню, ставились новые починки все дальше и дальше в черноземной полосе. Города переживали расцвет — государство не вело крупных войн, и налоговое бремя было легким. Имелась и вторая важная для «оранжевой революции» предпосылка — слабая центральная власть. Царская «Семья» Глинских, управлявшая в это время государством, манипулируя державным отроком, умудрилась заслужить всеобщую ненависть. Московская и суздальская знать презирала их как литовских «перелетов» и ненавидела за бессудные убийства и пережитые жестокие унижения. Молодой царь, подначиваемый родственничками, вовсю проводил в жизнь свой любимый лозунг. Афанасию Бутурлину урезали язык «за его вину, за невежливые слова». По сфальсифицированному делу о восстании новгородских пищалыциков казнили Воронцовых и Кубенского, боярина Федорова «ободрана нага держали», а затем отправили в ссылку…

Атмосфера была накалена до предела, и из первой же искры возгорелось пламя. Пламя больших московских пожаров лета 1547 г. Именно этот огонь был воспринят как небесное свидетельство «фальсифицированности» власти. Оппозиция мастерски воспользовалась народными настроениями. Почти сразу же вернувшийся из ссылки Федоров в присутствии митрополита Макария сообщил о народной молве: «Яко волхованием… вся Москва погоре» (неясные слухи нужно было как можно скорее актуализовать). Четыре дня бояре вели розыск виновников поджога, наблюдая за тем, как растет градус народного недовольства. Наконец, для объяснения с народом из Кремля на майдан вышли… все тот же Федоров, Скопин, Темкин-Ростовский и новый родственник царя — Григорий Романов. И вот был сделан решительный и гениальный в своей простоте ход: бояре «начаша вопрошати: кто зажигал Москву». «Нобилитет» не собирался щадить своих недругов. Оппозиционеры прекрасно знали, о чем толковала толпа, и (по мнению Скрынникова) сами способствовали распространению слухов. Вопрос о виновниках неслыханного бедствия пал на подготовленную почву. В толпе выкрикнули имя Анны Глинской и ее детей (по странному совпадению все поименованные оказались врагами лидеров майдана)… Далее события приняли лавинообразный характер. Боярин Юрий Глинский успел укрыться в Успенском соборе, где шло богослужение в присутствии царя. Но заговорщики прямо на глазах у «самодержца» схватили его дядю, вытащили на площадь и добили каменьями. Чернь разграбила дворы Глинских, а самому царю едва удалось «утечи» в подмосковное село Воробьево. Но мятеж и не думал утихать — слишком грамотно все было организовано. На третий день мятежа московский палач собрал на площади огромную толпу. Погорельцы громко кричали о том, что Москву «попали колдовством», многие видели сороку, крайне похожую на бабку царя, княгиню Анну Глинскую. Откуда-то возникли совершенно достоверные сведения об отрезанных головах и вырванных сердцах. Разъяренная толпа «скопом» двинулась к временной царской резиденции… Монарх-самодержец трепетал: «Внииде страх в душу мою и трепет в кости моя, и смирися дух мой, и умилися, и познах свои согрешения». Организаторам мятежа оставалось лишь умиротворить толпу, убедив ее, что Глинских в Воробьеве нет, а затем пожать плоды царского «умиления» и страха. Глинские оказались отстранены от власти. Если в советские времена, говорят-с, свидетельством карьерных взлетов и падений была расстановка вождей на трибуне Мавзолея, то в XVI в. роль такой трибуны играли царские свадьбы. Если на свадьбе Ивана IV в феврале Глинские занимали самое заметное место, то на свадьбу царского брата Юрия 3 ноября они даже не были приглашены. А на третий день после этой свадьбы Михаил Глинский и Иван Пронский предприняли неудачную попытку сбежать в Литву. Тем временем победители собирали награды. В 1547 г. боярство получили Иван Михайлович Юрьев-Захарьин и Григорий Юрьев-Захарьин (тот самый герой майдана), Данила Романов-Юрьев стал окольничьим, равно как и родственник Романовых Федор Адашев, отец нового царского любимца. В 1549 г. Д. Р. Юрьев и В. М. Юрьев получили боярство вместе со своими родичами З. П. Яковлевым и М. В. Яковлевым, братья Юрьевы получили под свой контроль Большой, Тверской и Казанский дворцы; контроль над реальным управлением государством этот клан захватил благодаря союзу с такими яркими администраторам, как Н. А. Фуников и И. М. Висковатый.

Эти люди управляли государством и сражались за влияние друг с другом. Так, довольно скоро после 1549 г. основная власть начала переходить от Захарьиных в руки двух неродовитых и ярких политиков: Алексея Федоровича Адашева, обязанного началом своей карьеры дальнему родству все с теми же Романовыми, и священника из Благовещенского храма Сильвестра. Да, вот она, пресловутая Избранная рада, предмет острых и непонятных для непосвященных нас споров. И ведь о чем спорить, если источники, казалось бы, вполне ясны и непротиворечивы. Вот что говорит сам царь: «Вина и главизна всем делом вашего злобесного умышления, понеже с попом положесте совет, дабы аз словом был государь, а вы б с попом делом (владели)» [Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., 1979. С. 21, 70].

А вот Иван Васильевич уточняет свою позицию.

Поп Сильвестр и Алексей Адашев «сдружились и начаша советовати отаи нас… и честию вас мало не с нами равняющее… всю власть во всей своей воле имый, ничто же от нас пытая, аки несть нас, все строения и утверждения по своей воле и своих советников хотения творяще».

И Курбский, что характерно, даже не пытается ловить оппонента на слове, он практически соглашается с ключевыми для нас утверждениями Грозного, лишь меняя знак всех эмоциональных пропагандистских оценок. Естественно, вполне согласны с эпистолами Ивана Грозного и приписки к Царственной книге:

«Бысть же сей священник Селиверст у государя в великом жаловании и в совете духовном и в думном, и бысть яко всемогий, все его послушаху и нкито же смеяше ни в чем противися ему…»

А вот свидетельство более позднего летописца, не зависящего лично ни от воли Ивана, ни от воли Курбского и его «литовских» покровителей: «А когда он [Алексей Адашев] был во времяни, и в те поры Руская земля была в великой тишине и во благоденствии и в управе… Да в ту же пору был поп Селивестр и правил Рускую землю с ним заодин, и сидели вместе в ызбе у Благовещенья…» [Пискаревский летописец. ПСРЛ. Т. 34. С. 181–182].

Наконец, состоявшийся спустя четверть века после смерти Адашева разговор между московским послом к цесарю Лукой Новосильцевым и гнезненским архиепископом Станиславом Карнковским демонстрирует представления «заинтересованных» соседей о роли Алексея Адашева в управлении страной: «Сказывали нам вязни наши: есть на Москве шурин государской Борис Федорович Годунов, правитель земли… а прежь сего был у прежнего государя Алексей Адашев, и он государство Московское тако же правил…»

Существование влиятельной группировки Адашева — Сильвестра в отечественном политикуме 50-х гг. XVI в. очевидно, равно как и очевидна безнадежность попыток найти отчеты, отправленные на имя Избранной рады. А. И. Филюшкин эту очевидность, как положено настоящему ученому, продемонстрировал, что не дает оснований для радикальных утверждений о том, что «реформы 1550-х гг. были делом того же самого русского правительства, что было и до и после».

Реформаторы без опричнины. Кстати, «безмолвные жертвы Грозного» не только умело и жестоко сражались за власть. Между делом и Захарьины, и Адашевы, и набравший во второй половине 50-х политический вес Д. И. Курлятев успели провести масштабную модернизацию политических институтов страны, продолжая реформаторские усилия боярских правительств времен Елены Глинской и «Шуйского царства». Денежная реформа, появление выборных губных старост — «окружных судей», формирование приказной системы управления, наведение порядка в системе «кормлений» и «кормленных поборов», борьба за разумное использование земельного фонда, предназначенного для наделения землей служилого дворянства… и практически нет следов пресловутой борьбы прогрессивного дворянства и реакционного боярства и княжья, все меры направлены на защиту интересов вооруженных землевладельцев в целом. Все реформы вызваны насущными потребностями государства, важной особенностью всех новшеств были, по словам Р. Г. Скрынникова, «сугубый практицизм правительственных мер, слабость их идейного обоснования». Думаю, эти особенности и обеспечили реформам несомненный успех. Ну и, понятно, в этих реформах, проведенных, как мы видим даже из заявлений царя, руками боярских правительств, нет ничего направленного на разрушение централизованного государства, восстановление «пережитков удельного прошлого». Активно выступали боярские правительства и на международной арене, в том числе и после помазания Ивана Васильевича на царство. Так, в 1549 г. во время важнейших переговоров с литовским посольством Кишки-Камаевского о продлении перемирия даже и официальные источники зафиксировали очень сложные переговоры между государем и ведущими боярскими группировками по фундаментальным вопросам внешней политики: «Царь и великий князь о том говорил много с бояры, пригоже ли имя его не сполна писати». Причем замысловатые эволюции боярской мысли определялись, как следует из источников, вполне «государственническими» соображениями о политическом положении России: «Против трех недругов (Казани, Крыма, Литвы) стояти истомно» [Сборник Русского исторического общества (РИО). Т. 59. С. 291].

Но еще интересней куда более поздние примеры, относящиеся к периоду, когда практически все исследователи считают власть Ивана Грозного уже ничем не ограниченной. 15 сентября 1562 г. в разгар первого этапа Ливонской войны русский наместник в Ливонии Иван Петрович Федоров-Челяднин получил от надворного гетмана Г. А. Ходкевича предложение о перемирии. И вот уже знакомый нам могущественный боярин своей властью, без санкции царя, отдал приказ о временном прекращении в Ливонии боевых действий: «И мы ныне для доброго дела… государя своего воеводам по городом Ливонския земли… заказали, чтоб вашего государя людем войны никоторыя не чинили до государева указа…» [Сборник РИО. Т. 71, № 5. С. 72–73].

Попытался представить такой шаг государственного деятеля в рамках «настоящего тоталитарного государства», но представить аналогичный приказ по Ленинградскому фронту в исполнении, например, Жданова так и не смог. А Челяднина-Федорова никто расстреливать на месте и сажать на кол не стал, несмотря на очевидное недовольство царя принятым решением. Более того, царю пришлось искать способ отменить перемирие без урона для авторитета боярина. И не очень понятно для меня на этом фоне выглядит вывод А. Л. Хорошкевич: «И на протяжении двух месяцев… 1562 г…. Федоров должен был твердо усвоить…: вся власть в международных отношениях… принадлежит царю». Особенно странно звучит этот вывод, если учесть, что практически тут же, в феврале 1563 г., сразу после взятия русскими Полоцка, очень похожие переговоры литовской «паны-рада» с главой Боярской думы И. Д. Бельским заканчиваются очень похожим перемирием на условиях статус-кво. И Иван вынужден был принять это решение «за боярским челобитьем», что зафиксировано в посольских книгах. Перемирие 1563 г., кстати, также стало основанием для непонятного мне вывода А. Л. Хорошкевич о грубейших стратегических ошибках «боярской» дипломатии. А И. Я. Фроянов развил и переосмыслил этот вывод в рамках своей концепции «бояр-предателей». Видно, нужно быть действительно великим историком, чтобы понять, куда нужно было «стратегически верно» наступать по весенней распутице 1563 г. с уставшей армией и маячащим за спиной Крымом. Московское боярство этого тоже не понимало. А «предательские связи» с литовской верхушкой (в том числе и с полоцким воеводой Довойной) были в свое время с успехом использованы царем и боярством как прикрытие для переброски осадных укреплений к самым стенам Полоцка.

«Жертвы» бунтующие. Но, с другой стороны, дыма без огня не бывает, и не стоит, не стоит изображать наше боярство и дворянство невинными овечками, не способными на мятеж или измену. Постоянная война, постоянная борьба за власть и богатство были хлебом и водой тех элит, и искусство мятежа и интриги было им знакомо не хуже искусства дипломатии. Были изящные мятежи в стиле «цветных революций» (1547 год), были и более тривиальные попытки прямых вооруженных переворотов. И в 1553 г., во время тяжелой болезни царя Ивана, удельный князь Владимир Андреевич Старицкий и его мать не просто так «събрали детей боярских, да учали им давати жалование денги…».

Назвать последнее сообщение вымыслом не позволяют крестоцеловальные записи 1553 и 1554 гг. [СГГД. Ч. 1. № 169], взятые с Владимира Андреевича по горячим следам, задолго до начала масштабных репрессий и «дела Старицких». Нельзя так просто сбрасывать со счетов и дело «беглеца» князя Семена Ростовского, давшее ряд новых сведений, по сути, заговора, так как дело это рассматривалось опять же задолго до начала массовых репрессий и массовых фальсификаций судных дел. Да к тому же пытала (да-да, пытала!) князя Семена интересная компания, собравшая представителей всех важнейших фракций правительства: от Алексея Адашева до Захарьиных, от И. Ф. Мстиславского и Д. И. Курлятева до Ивана Висковатого. А если мы принимаем сообщения Царственной книги и Синодального списка, то должны принять и вывод о существовании масштабного скоординированного боярского заговора, на существовании которого настаивает царь Иван. Причем придется признать частью все того же масштабного заговора выступления в Думе И. М. Шуйского и Ф. Г. Адашева (отца «того самого Алексея Адашева») с фактическим отказом от присяги наследнику Дмитрию.

Вот только и останавливало заговоры в те годы все то же боярство вкупе с дворянством. И в 1553 г. де-факто остановили мятеж не речи больного царя, а решительные действия ряда членов Боярской думы. Князь Владимир Воротынский, кому, казалось бы, на роду было написано бороться за возрождение удельных порядков, вместе с безродным главой Посольского приказа Иваном Висковатым в самый критический момент силой заставил формального лидера мятежников Владимира Андреевича Старицкого принесть присягу Дмитрию-царевичу с такими словами: «Яз… дал душу государю своему царю и великому князю… и сыну его… и за них… с тобою [князем Старицким] говорю, буде где доведетца по их государей велению и дратися с тобой готов… а не учнет крест целовати, и ему [князю Старицкому] оттудова не выйти…» [ПСРЛ. Т. 13, продолжение. С. 5].

Какая речь, какие слова! И не следа раболепства перед лицом представителя великокняжеского дома. Просто не было тогда у князя Воротынского и других ближних бояр желания играть свои обязательные роли в грандиозном ритуале почитания членов государевой семьи. Но мятеж они остановили. И крайне важной деталью «истории о мятеже 1533 г.», нагляднее всего демонстрирующей всю условность «абсолютной власти» московских государей, является «царское прощение» всех основных союзников Старицких в том столкновении (Шуйских, Палецких, Адашевых, Курлятевых, Сильвестра) и отмеченное Скрынниковым падение влияния Захарьиных. Будущее 60-х покажет, что царь ничего не забыл и никого не простил, но в настоящем 50-х царские настроения мало значили перед совокупной волей элиты, предпочитавшей самостоятельно разбираться с тем, что считать и что не считать изменой.

Сходным образом боярское правительство породило и тут же решительно и жестко пресекло мятеж в далеком 1534 г., во время опаснейшего эпизода с изменой и отъездом в Литву князя С. Ф. Бельского. Тогда без всякого участия грозного царя, без всякой опричнины оперативно были нейтрализованы основные лица среди «выбравших свободу»: Иван Воротынский был «заточен в тюрьму на Белоозере, откуда он уже не вышел живым», попали в тюрьму тогда же и Д. Ф. Бельский и М. Ю. Захарьин. Бездействие литовских войск, выдвинутых в то лето к границам России для наступления на Чернигов и Смоленск, — вот лучшее доказательство адекватности жестоких решений боярского правительства. А сами факты отъездов в Литву князя Бельского и князя Ростовского в 1534 и 1554 г. наглядно показывают, что отъезды в ту эпоху логичней связывать не с укреплением центральной власти, но с обострением межфракционной борьбы среди представителей элиты Московского государства. И снова с грустью приходится констатировать, что и поведение тех, кого так и подмывает отнести к «врагам модернизации», и поступки «проводников прогресса» в равной степени совершенно невозможны для современных элит, современного общества.

«Жертвы» воюющие. Но все же главным выходом для той энергии, что переполняла вооруженное служилое сословие в середине XVI в., была война, а не интриги, побеги и измены. Постоянное соревнование с другими «молодыми волками» Восточной Европы

— примерно во второй половине XV в. заставило завершить формирование системы местничества, что позволило инкорпорировать в состав элиты Московского государства суздальскую, ростовскую, ярославскую, тверскую, рязанскую вооруженную знать и открыло путь к новым завоеваниям;

— создало к концу XV в. систему поместной службы с земли и обеспечило власть как мощным инструментом наступательной внешней политики, так и постоянным стимулом к поиску путей увеличения земельного фонда для поместных раздач;

— исключило возможности демилитаризации общества — в виду отсутствия в обозримых окрестностях либералов и пацифистов ослабление военной машины без всяких преувеличений было чревато прямым физическим уничтожением государства и народа.

Поэтому практически для всех представителей правящего класса мужского пола рисковать жизнью и терпеть лишения на степном Берегу, на западной границе или в диком Закамье было делом привычным. Даже для представителей белой кости из Боярской думы боевой доспех был привычней высокой шапки, а смерть в бою (И. Д. Бельский) или от ран (С. И. Пунков-Микулинский) была делом вполне обыденным. Повторяться и в очередной раз рассуждать о том, как разительно в этом отношении общество XVI в. отличается от общества XXI в. я считаю излишним. В свою очередь, верховная власть в рамках широкого общественного договора брала на себя обязательства 1) обеспечивать все потомство дворян землей для несения службы и 2) следить за распределением «кормлений» и назначений в среде высшей знати в соответствии «с отечеством». И за выполнением этих обязательств власти вооруженное общество следило строго. К началу 50-х и знать, и дворянство были решительно настроены на поиски «себе чести, царю славы». Это настроение легко увидеть и в «прожектах» Пересветова, и в заметках рассудительного Ченслора. А казанское и астраханское взятия убедительно показали, что для очередного этапа экспансии московским элитам не хватало всего лишь формального присутствия символического владыки, модерирующего их постоянные споры. Успешный поход 1552 г. стал делом рук и умов целой группы знатнейших бояр царства (М. Воротынский, А. Горбатый, С. Микулинский), использовавшей молодого царя в качестве мобильного знамени. С этим не спорят ни Грозный, ни его враги: «Как пленника, посадив на судно, везли с малым числом через безбожную и неверную землю» [Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским]; «Мудрые и опытные его сенаторы, видя это, распорядились воздвигнуть большую христианскую хоругвь… и самого царя, взяв за узду коня его — волей или неволей — у хоругви поставили…» [История о великом князе Московском].

А вполне официальное сообщение о разработке диспозиции астраханского похода позволило нам выявить и имена людей, осуществлявших стратегическое руководство военной политикой России в 50-х гг. XVI в.:

«И по цареву и государеву велению и по приговору околничей Алексей (Адашев) и диак Иван (Висковатый) приговорили на том, что царю и государю… послати Дербыша-царя на Асторохан да воевод своих…»

Но вот беда: завоеванную «подрайскую землицу» Казанского ханства оказалось крайне непросто пустить в поместную раздачу. Масштабная (зачастую весьма жестокая и всегда крайне тяжелая) работа по включению казанской элиты, казанского народа, казанской земли в состав Русского государства давала на первых порах совсем небольшую отдачу… И эти «трудности перевода» подтолкнули московские власти к началу масштабных наступательных действий на «Западном фронте», где, казалось бы, сложилась крайне благоприятная ситуация для приобретения землицы с крестьянами. А заодно изменение наступательного вектора внешней политики подорвало влияние группировки Адашева — Сильвестра. Как следствие это привело к ожесточению политической борьбы в верхах и стремительному росту числа измен и «перелетов». А это в свою очередь привело к тому, что группировки старомосковского боярства, и в первую очередь группировка А. Д. Басманова-Плещеева, заключили союз с монархом для разрушения кренящейся поместной и скрипящей местнической системы, ограничивающей самовластие Ивана Грозного, но и закрывающей путь на самую вершину для талантливого и честолюбивого «главного злодея» этого рассказа. Вот так причудливо заворачивается в кольцо сюжет нашей истории, и мы снова встречаемся с, казалось бы, прочно позабытым Алексеем Даниловичем. Он, да князь Вяземский, да еще несколько представителей знати второго эшелона предоставили царю свои организационные и военные возможности для обеспечения отчаянной попытки государственного переворота и построения, хотя бы в опричном уделе, настоящего самовластья. В качестве ответной любезности Иван Васильевич, используя свое служебное положение символа и верховного арбитра в качестве тарана, начал громить местническую систему, закрывавшую для поддерживающих его боярско-дворянских группировок путь к высшей власти. Поэтому в первом составе опричной Боярской думы видное место занимали кланы Басмановых-Плещеевых, Колычевых, Морозовых-Салтыковых. А вот Ярославские, Ростовские, Стародубские князья чуть ли не в полном составе отправились в «казанскую ссылку» (ужасная замена необходимой интеграционной политики в этом крае!), лидер суздальских князей, герой Казани Александр Горбатый — на плаху. А дальше вступили в силу законы террора. Введение опричнины вызвало ожидаемую реакцию в обществе: «И бысть в людех ненависть на царя ото всех людей. И биша ему челом и дата челобитную за руками о опришнине, что не достоит сему бытии. И присташа ту лихия люди ненавистники добру сташа вадити великому князю на всех людей, а иныя по грехом словесы своими погибоша…» [Пискаревский летописец. ПСРЛ. Т. 34. С. 190].

Довольно скоро сформировалась мощная оппозиция из числа не попавших в опричнину боярских кланов, и уже в 1566 г., выступая в союзе с будущим митрополитом Филиппом и архиепископом Казанским Германом, эта оппозиция потребовала отменить политику «нового курса», о чем сообщают и иностранец Шлихтинг, и запись о поставлении митрополита Филиппа. Организованность и массовость выступлений были таковы, что Грозному и его союзникам пришлось объявлять масштабные амнистии и в то же время концентрировать поближе к Москве всю доступную вооруженную силу. Д. М. Володихин, анализируя разряды, увязал отсутствие применения опричного корпуса в вооруженных действиях между осенью 1565-го и осенью 1567-го с опасностью вооруженных антиопричных выступлений в столице.

В конечном итог Царь и его союзники по первому этапу построения «государства нового типа» проиграли все. Военная несостоятельность опричнины и масштабное сопротивление знати и населения вынудили свернуть безумный эксперимент после 1572 г.:

«Когда игра была кончена, все вотчины были возвращены земским» [Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. Записки немца-опричника. М., 1925].

Земельные мероприятия опричнины (каков бы ни был их изначальный смысл) имели незавершенный характер и были достаточно быстро отменены. Так, А. Б. Горбатый-Шуйский стал одной из первых жертв опричнины. Его владения были конфискованы, что подтверждает следующее место в одном из многочисленных проектов завещания Ивана IV: «Да сыну ж моему Федору… даю в Суздале… село Лопатниче, да Борисово, да полсела Гориц… что были княжо Александровские Горбатого» [Завещание Ивана Грозного. ДДГ. С. 443].

Однако же очень скоро (в 80-х) боярин И. П. Шуйский был сослан «в вотчину ево село Лопатни(че)» [ПСРЛ. Т. 14. С. 37]. Вернули свои владения и жертвы знаменитой «казанской ссылки», отправленные в свежепокоренные края из своих отобранных в опричнину владений. Так, князь И. С. Ковров в ходе ссылки потерял свои села: «Отписал [на себя великий князь] Стародубских князей вотчины… князя Ивана князя Семенова сына Коврова… треть селца Васильевского… деревня Каменное, деревня Метлино…» Но уже в 1566 г. все тот же князь И. С. Ковров продает свою долю в сельце Васильевском Б. И. Ромодановскому [Садиков. Из истории опричнины. С. 245]. Не было серьезно подорвано и политическое значение княжья. Грозному стоило восстановить своё традиционное доопричное влияние, использовав описанные выше «оранжевые» технологии осмысленного и беспощадного русского бунта для свержения Богдана Бельского, лидера худородных «грозненских выдвиженцев».

А Басмановы и Колычевы под конец своим мясом накормили разбуженное чудовище террора. Итог и приговор их работе прост: «Был тогда великий голод, из-за кусочка хлеба человек убивал человека… Даже матери ели своих детей, трупы выкапывали из могил и съедали… крестьяне от глада и от поветрия вымерли… крестьян… у них во всей троецкой вотчине не осталось ни тридцатого жеребья»

«12 мая в день Вознесения крымский хан пришел к Москве… царские воеводы и воины были в других городах… татары зажгли город, пригороды и оба замка. Все деревянные строения были обращены в пепел… мертвыми пало… около 60 тысяч людей того и другого пола; затем взято около 60 тысяч лучших пленных… в живых не осталось и трехсот боеспособных людей… реки и рвы вокруг Москвы были запружены наполнившими их тысячами людей… народ очень поредел… на пути в 300 миль не осталось ни одного жителя, хотя села и существуют, но они пусты…» [Записки о России Штадена, Таубе и Крузе, Горсея, Уленфельда].

Эмоциональные и пристрастные обличения летописцев и иностранных наблюдателей дополняют сухие строки внутренних отчетов для служебного пользования по состоянию Деревской и Шелонской пятин: население этих территорий в 1573 г., после завершения опричнины, составляло 9–10 % от того количества, которое проживало в начале XVI столетия. При «обыске» писцы указывали причины запустения обеж, ухода или гибели хозяев: голод, мор, бегство от податей, от насилия войск, двигавшихся в Ливонию по проходившим по пятине дорогам. Из этих ответов получилась такая показательная таблица, отражающая долю запустевших обеж от уровня переписи благополучного 1500 г. [Аграрная история Северо-Запада России. Т. 2, табл. 36]:

Причины запустения

1551–1560

1561

1562

1563

1564

1565

1566

1567

1568

1569

1570

1571

1572

голод

1,8

2,3

2,8

3,3

3,8

4,4

5,4

7,4

9,5

12,9

18,1

19,1

19,6

мор

2,0

2,2

2,4

2,6

2,9

3,0

3,6

4,6

5,1

6,2

10,1

10,9

11,1

подати

5,1

6,7

8,3

9,9

11,5

12,6

16,3

20,7

26,1

33,3

39,8

41,0

41,6

«дорога»

1,0

1,1

1,3

1,4

1,6

2,0

2,8

3,6

4,9

7,0

9,1

9,4

9,7

опричнина

0,0

0,0

0,0

0,0

0,0

0,2

1,9

4,4

6,3

7,9

11,2

11,2

11,2

Так что не будет преувеличением сказать, что в опричные годы государство и общество пережили масштабную катастрофу, которая к тому же мало изменила политический ландшафт страны и не решила ни одной из накопившихся государственных проблем.

3. Выводы и московская альтернатива

Малого ледникового периода и рассуждений о «демографическом сжатии» совершенно недостаточно для объяснения таких итогов правления Грозного, особенно в сравнении с итогами той же эпохи для других государств Восточной и Северной Европы [Abel W. Bevölkerungsgang und Landwirtschaft im ausgehenden Mittelalter im Lichte der Preis- und Lohnbewegung, Schmollers Jahrbücher, 58, Jahrgang, 1934; Postan M. Revision in Economic History: the fifteenth century. The Economic History Review. 1939. Vol. 9. № 2]. Поэтому в виде дополнения к упомянутым «макроэкономическим» объяснениям тяжелейшего кризиса, поразившего Россию во второй половине XVI — начале XVII в., я сформулирую 14 тезисов для описания эволюции государства и общества за этот период, собранных в работах Карамзина, Соловьева, Платонова, Веселовского, Зимина, Скрынникова, Хорошкевич, Фроянова, Володихина. Эти тезисы являются, по сути своей, описанием эволюции сложной динамической системы с положительной обратной связью, стремительно развивающейся, но и столь же стремительно выходящей на запредельные режимы работы.

1) Административная и военная машина российского государства в основном сформировалась вместе с системой местничества в 50–60-е гг. XV в. Местничество оставалось сутью и стержнем московской внутренней политики на протяжении всего XVI в.

2) Инкорпорировав за счет создания местничества военные элиты Суздальской, Ростовской, Ярославской земель, Москва получила ресурсы для покорения Господина Великого Новгорода. А этот военный успех, в свою очередь, дал в руки московских великих князей огромные земельные ресурсы — основу для создания поместного дворянского СЛУЖИЛОГО землевладения (по Скрынникову, конфискации новгородских земель дали в общей сложности 72 000 обеж земли, из которой 51 % оставался в руках великокняжеской администрации, 36 % пошло в раздачу формирующемуся дворянскому корпусу).

3) Блестящие военные успехи первого этапа российской истории, культурное влияние южных и восточных соседей, широкая поддержка со стороны нового дворянства да просто сама роль «удерживающего» в разрешении местнических споров — все это укрепило личную власть московских самодержцев.

4) Военная и административная элита Московского государства приняла правила игры во властелина «Божьим изволением», так как реальная власть государя над его «холопами» была ограничена отсутствием собственного репрессивного аппарата и сложностью сформированной системы управления государством. В реальных документах мы сплошь и рядом видим, как «холопы» государя демонстрируют твердые представления о собственном достоинстве, своё понимание того, что «государь волен в голове и службе, но не в отечестве». Вот в 1534 г. князь А. И. Стригин-Оболенский довольно резко выражает своё недовольство решениями правительства по установлению дипломатических отношений с «узурпатором» крымского престола, что представляется ему умалением и его личной чести, и достоинства правительства:

«А в твоих государевых наказных списках написано, что Ислам — царь… И ты, государь, велел мне Исламу на царстве здравствовати. А Ислам и во царех не бывал; а в Литву, государь, Ислам к королю царевичем пишется, в калгах у Сап-Гирея царя… а ныне Ислам к тобе ко государю послал посольством Темеша. И того, государь, Темеша в Крыму не знают, и имени его не ведают. И в том Бог волен и ты, государь, опалу или казнь на меня, на холопа своего, учинишь, а мне, государь, противу того Исламова посла Темеша не мочно идти» [Эскин Ю.М. Очерки истории местничества в России XVI–XVII вв. М., 2009. С. 177].

5) Таким образом, оптимальная структура власти для той России — это государь, искусно маневрирующий между могущественными фракциями-кланами Боярской думы (70–90-е гг. XV в., 50-е гг. XVI в.). При этом система регулярно уходила от оптимума то в сторону усиления великокняжеской власти и упрощения системы управления государством (правитель «сам-треть» решает все дела «у постели»), то в сторону ослабления великокняжеской власти и излишнего усложнения системы управления. Механизмы «защиты от дурака» в системе работали. Причем эти механизмы были закреплены законодательно, что вообще-то было не слишком характерно для средневековой Москвы: (статья 58 Судебника 1550 г.) «А которые будут дела новые, а в сем Судебнике не прописаны, а как те дела с государеву докладу и со всех бояр приговору вершается, и те дела в сем Судебнике приписывать» [Судебники XV–XVI вв. М.-Л., 1952. С. 176].

6) Одним из важнейших противовесов растущей власти великого князя/царя являлась богатая и влиятельная Церковь, хотя сложившаяся при Василии II Темном международная изоляция русского Православия и уменьшила степень его независимости от светской власти. В конце XV в. при Иване III Великом государство вело наступление на церковно-монастырское землевладение. Началось это наступление опять с присоединения Новгорода, ознаменовавшегося невиданным доселе изъятием церковных владений. Но довольно быстро акт завоевателя перешел в явно сознательную политику «земельной секуляризации»: были конфискованы многие земли пермского епископа, прошли новые изъятия церковно-монастырских земель в Новгороде, в 80-е гг. XV — 10-е гг. XVI в. значительно сократился рост вотчин Троице-Сергиева, Симонова и Кирилло-Белозерского монастырей, резко ограничены были и иммунитетные привилегии монастырей [АСЭИ. Т. III. № 291, 291а, 2916; Горский А. А. Борьба крестьян за землю на Руси в XV — начале XVI в.]. Церковь XV в., однако, и не думала мириться с такой политикой властей, публично называя правительство «церковными грабителями», «святотатцами», «сребролюбными хищниками», обещает властям «иже церковнаа стяжаниа… отемлет… от святых отец отречен и отлучен наричеся зде и в будущем» [Слова кратка… ЧОИДР. Кн. П, отд. 2. С. 2–47]. Ну а Собор 1503 г., на котором потерпели крах попытки Ивана III поставить вопрос об отмене монастырского землевладения, показал, что за грозными словами стоит серьезная сила, способная при определенных условиях выступать в качестве одного из сдерживающих механизмов в сложной динамической системе Московского государства.

7) Ко второй половине XVI в. естественный рост правящего сословия вооруженных землевладельцев уперся в проблему обезземеливания и общего падения урожайности земель. Естественным решением этой проблемы в рамках существующей системы были войны за новые земли (и за возможность более эффективного освоения земель к югу от Оки!). Никаких стратегических или тактических решений завоевание Казани и Астрахани от Ивана Грозного не потребовало. В вину или в заслугу эти глобальные события ему не поставить.

8) Сложности при «колонизации» Казанской земли вызвали кризис в боярском правительстве и смену внешнеполитической доктрины, чем и воспользовался Иван Грозный для усиления своей власти и личной мести. Задним числом видно, что уже первое по-настоящему самостоятельное политическое действие Грозного было злом для страны.

9) Частные военные неудачи и обострение внутриполитической борьбы позволили Грозному найти союзников для попытки государственного переворота на базе максимального упрощения структуры управления хотя бы и в специально выделенном уделе-опричнине. Страну взорвала не бесконечная власть одного, а бесконечная спираль эскалации внутри- и внешнеполитической борьбы.

10) При этом к началу опричнины возможности чуть не единственного структурированного «ограничительного» механизма на пути такой эскалации — Церкви — были серьезно подорваны. После того как в 1521 г. Василий III свел с митрополичьей кафедры близкого к нестяжателям Варлаама (по сообщению Герберштейна, за отказ содействовать вероломному захвату Шемячича, «запазушного врага» великого князя), влияние церковных иерархов сильно упало. Примета времени: могущественный Иван Великий вел политическую борьбу с митрополитами Филиппом и Геронтием, не пытаясь убрать своих противников (или «противников»?), зато боярские правительства сфедины XVI в. спокойно меняли митрополитов, в том числе и с применением насилия. И личное мужество ряда архиереев во времена опричнины удержать развязанный Грозным террор уже не могло.

11) Опричный террор был ужасен (как ни ужасно произносить такое) в первую очередь не количеством казненных и не отвратительностью казней, но полной дезорганизацией военного и гражданского управления в условиях напряженной борьбы с опасными внешними врагами. Поэтому каждое имя из восстановленного Скрынниковым страшного синодика опальных стоит умножить то ли на пять, то ли на десять. И не надо тут вспоминать про Елизавету Английскую с её списком казнённых: у неё Лондон и Йорк враги не спалили.

12) Никакого позитивного исторического смысла в опричном терроре никому из исследователей найти пока не удалось. Источники говорят лишь о последовательном уничтожении ряда кланов с чадами и домочадцами (на первом этапе — преимущественно из княжеской знати, на втором — старомосковской), что в неудачный момент оказывались в оппозиции к временщикам. Эти повязанные кровью временщики со своими людьми и становились главными организаторами/исполнителями террора, уже понимая, что их ждет в ближайшем будущем, но не имея возможности остановиться в ненавидящей их стране. «Помогла» развитию опричнины и разобщенность её врагов, разобщенность сил, что, по сути своей, обеспечивали условия «соглашения» между государством и обществом Московской Руси, разбросанность по границам земских войск, постоянное давление со стороны неприятеля на ту же земщину, ограждающую собой опричные земли. Система управления государством оказалась беззащитна перед излишне честолюбивыми умниками.

13) После провала опричного эксперимента страна вернулась к прежней системе управления, пусть и изрядно поврежденной. А значит, вернулась все к той же проблеме утекающей из-под ног правящего сословия базы в виде земель с крестьянами и городов с людьми. Вот только ресурсов и времени для решения этой проблемы осталось на порядок меньше. А грозненская опричнина даже не выполнила функции социального лифта: единичные эксцессы в виде воеводства Н. П. Чепчугова в 1582 г. эксцессами и остались, никак не решив накапливающихся проблем мелкого и мельчайшего дворянства. Впереди Смута…

Как видим, n-й тезис-этап в этой цепочке основан на развитии тенденций (n-l)-го этапа, но и итоги (n)-го этапа усиливают породившие их тенденции. Типичнейшая положительная обратная связь, разорванная катастрофическим образом в конце XVI в. Кроме того:

14) Никакой связи с нынешними бедами России трагедия находящегося на подъеме «московского хищника», разорванного своими же собственными силами, не имеет. Разве что стоит помнить: в России вполне возможны адекватные моменту, действительно эффективные правительства, адекватные моменту реформы. «Особый русский путь» этому ничуть не противоречит. А нужны для формирования и функционирования такого правительства всего лишь открытый соревновательный процесс да механизмы, ограничивающие неизбежную в таком деле эскалацию насилия…

И вот осталось лишь сформулировать ответ на типичный вопрос нашего собрания пестрых глав из истории средневековой России: была ли где-то в XVI в. та волшебная точка бифуркации, в которой стечение обстоятельств смогло бы остановить тот раскачивающийся маятник с положительной обратной связи, что привел Россию к опричной катастрофе, превратил союз государства и общества XV в. в злую пародию? Была ли возможность для московской альтернативы?

Мне кажется, что такая точка была, и была она после казанского взятия, в момент высшей силы России времен Ивана Грозного, когда всерьез решался вопрос о направлении дальнейшей экспансии молодого российского общества и агрессивного Российского государства. И суть возможной Московской альтернативы нам ярко являет царствование Феодора Иоанновича, сына и преемника Ивана IV. При этом «юродивом» государе на Руси было введено патриаршество;

татарская конница не сумела пробить брешь в русской обороне, ведь Федор не бегал по примеру своего отца из Москвы в минуту грозной опасности — и столица не была взята;

в результате ожесточенной борьбы Россия отбила у шведов Ям, Копорье, Ивангород, Корелу и добилась частичного реванша за прежнее поражении в Ливонии;

были закреплены за Россией огромные территории по Волге, от Казани до Астрахани, были основаны Самара, Царицын, Саратов, Уфа;

состоялось реальное присоединение Западной Сибири, основание Тюмени, Тобольска, Сургута, Тары, Березова.

Простого наличия во главе государства легитимного и незлого правителя и модератора внутриэлитных споров оказалось достаточно, чтобы даже неофициальный Пискаревский летописец вспоминал федоровскую эпоху исключительно в восторженных тонах: «А царьствовал благоверный и христолюбивый царь и великий князь Феодор Иванович… тихо и праведно, и милостивно, безметежно. И все люди в покое и в любви, и в тишине, и во благоденстве пребыша в та лета. Ни в которые лета, ни при котором царе в Руской земли, кроме великого князя Ивана Даниловича Калиты, такие тишины и благоденства не бысть, что при нем, благоверном царе и великом князе Феодоре Ивановиче всеа Русии».

Не так и важно, насколько велико было личное участие Федора в делах правления. Для нас главным является то, что предоставленная сама себе сложная система государство — элита — общество вернулась в доопричное состояние — и тут же нашла пути для масштабной восточной экспансии. Причем на этом пути внешне просто и буднично состоялся настоящий прорыв: началось масштабное строительство городов как центров колонизации (а не только как опорных военных пунктов для обороны на Юге и наступления на Востоке и Западе). Да, на первых порах сложно было заметить разницу между Самарой и Велижем Василия III, Царицыном и Ряжском Ивана IV, между быстро сошедшей на нет военной крепостью и будущим городом-миллионником. Но сейчас с нашим послезнанием разница эта очевидна. Увы, Федору и Борису Годунову банально не хватило времени, и к началу Смуты колонизация еще не начала приносить свои основные плоды.

А о масштабе этих плодов можно судить по реальным итогам освоения Черноземья, которое в нашей истории пришлось практически заново начинать уже после Смуты, в XVII в. Тогда при первых Романовых после катастрофы Смуты Россия начала заново масштабную работу, подходы к которой были отмечены и во времена Грозного. И результат вышел грандиозный, изменивший место государства и народа в мире. Со времени строительства Большой засечной черты за одну лишь вторую половину XVII в. площадь пашни в «заселенных» областях Центра романовской России возросла с 8 до 13 млн десятин, а в «заселявшихся» областях Юга — с 4 до 16 млн, в некоторых южных уездах запашка возросла в 7 раз [Важинский В. Н. Сельское хозяйство в черноземном центре… С. 9–10]. За счет Юга стремительно росло и население: в 1678 г. в Черноземном центре проживало уже 1,8 млн человек, в то время как в старом Нечерноземном центре — 3,5 млн, а с 1678 по 1719 г. население четырех черноземных губерний будущей имперской России увеличилось до 2,1 млн человек [Водарский Я. Е. Население России в конце XVII — начале XVIII века. С. 106, табл. 19; с. 155, табл. 29; с. 167, табл. 3]. С 1670-х гг. началась помещичья «колонизация» Юга, крайне актуальная с точки зрения выхода из замкнутого круга проблем «грозного» времени: помещики стали в массовом порядке переводить своих крестьян на отмежеванные им земли «дикого поля» и уже в 1678 г. три четверти бояр имели владения на Юге.

«В Тульских и в Орловских и в иных к тому краю прилегающих местах, — говорилось в докладе Разрядного приказа в 1681 г., — многие государевы ближние люди… помещики и вотчинники в диких полях построили многие села и деревни… а тем в Московском государстве хлеба и съестных запасов учинилось множество и покупке всего цена дешевая…»

У государства всего за тридцать лет появилась новая опора для формирования армии, новая возможность для реализации старой договоренности с дворянством под кодовым названием «населенные земли за службу». А в XVI в. появление новых земель для раздачи ко всему еще обозначало, что для выполнения обязательств перед растущим дворянством государству не пришлось бы так сильно давить права крестьян, не состоялось бы (или состоялось бы не так) вызванное опричным лихолетьем введение настоящего крепостного права. Ведь в нашей реальности именно после военных поражений и дворянского разорения времен Ливонской войны, когда встал вопрос о сохранении армии, государство:

а) сняло ограничения с взимаемых помещиками повинностей, и во ввозных грамотах к крестьянам указание «платить по старине» или «платить помещичье» (то бишь по установленным расценкам) сменяется на страшное «чем вас изоброчит» [см., напр.: ЦГАДА. Новгородская приказная изба. Стлб. № 42 753, ч. III, л. 3; РГАДА. Ф.1209, оп. 3, № 16 931, л. 158, 159];

б) отменило все налоговые привилегии монастырей (чтобы не бежали люди на монастырские земли);

в) в 1581 г. начало новую перепись и объявило на время этой переписи «заповедные лета», то есть временно запретило переход крестьян от помещика к помещику как таковой.

Могла ли Россия «опередить время» и обхитрить судьбу? Ресурсов, ушедших на случившуюся в нашей реальности Ливонскую войну, вполне могло бы хватить если не на маловероятный разгром Крыма, то уж на создание Белгородской засечной черты по «взрослому варианту» задолго до того, как это произошло в нашей реальности. Политические силы, что лоббировали именно «южное» направление экспансии тоже можно разглядеть. И если бы в начале 60-х гг. XVI в. восторжествовали бы «южное» и «восточное» направления в российской внешней политике, если бы было выбрано «восточное» направление экспансии, то мог бы измениться и весь последующий ход отечественной истории. Не состоялись бы военные неудачи, давшие повод для введения опричнины. На два, а то и три десятилетия раньше на лучших переправах через Волгу встали бы Самара, Царицын, Саратов, разрезая степные кочевья. На два, а то и три десятилетия раньше началось бы движение на юг степной границы Руси: аналоги Белгорода и Царева-Борисова возникли бы в 70-е гг. XVI в., а значит, к моменту династического кризиса и экосоциальной катастрофы нулевых гг. XVII в. страна подошла бы, поднакопив жирок за предыдущие тучные годы. И этот факт (при всей очевидной проблематичности столь далеко идущих прогнозов), давал России шанс вырваться из петли положительных обратных связей, что притащила нас к опричному краху, а затем и к Смуте, не разрушая при этом в пользу дворянства и государства хрупкого равновесия системы государство — элита — народ».

Послесловие

Выбор Средневековой России и особенности политической системы Холмоджирии в начале XXI в.

Подводим итоги проведенного историко-альтернативного исследования основных развилок в истории Средневековой Руси-России. Для простоты и наглядности итоги эти стоит собрать в одну простую таблицу:

Время и место развилки

Реализовавшаяся альтернатива

Возможные альтернативы и их оценка

1130-е: Новгородская земля свергла собственную династию Рюриковичей (глава 5)

Новгород не стал «своим» ни для одной из ветвей Рюриковичей, и «коловращение» князей привело к тому, что знать, «оседающая» в Новгороде поверх древней «кончанской» структуры, образовала предельно фрагментированную элитную корпорацию, слабость и раздоры которой предопределили гибель Новгородской республики

Укрепление «новгородской династии», консолидация новгородской элиты в процессе столкновений с этой династией; строительство городов на важнейших торговых путях; экспансия во Владимиро-Cуздальскую землю за счет использования противоречий между городами той земли, особенно активная после нашествия Батыя. Позитив!

1200–1230; Смоленская ветвь Рюриковичей вела борьбу за гегемонию в роде (глава 3)

Поражение в масштабной междукняжеской войне 1230-х, потребительское отношение смоленских Ростиславичей к своей земле, литовское давление и эпидемия 1230 г. уничтожили шансы Смоленска на лидирующие позиции в период восстановления после нашествия 1237–1241 гг.

Укрепление связей князя с землей, уклонение местных Рюриковичей от участия в чужих войнах, прошедший мимо мор — все это могло привести к формированию в постбатыев период сверхкрупного государственного объединения на землях бывшей Руси с центром в Смоленске. Возможно, позитив!

1250–1300; Волынская и Владимиро-Суздальская земли боролись за «звание» религиозного и культурного центра Руси (глава 2)

При Кирилле, Максиме и Петре престол митрополита перемещался на Северо-Восток Руси, так как многочисленное княжье племя этого края предоставляло церковным иерархам широкое поле для относительно самостоятельного политического действия

Более многочисленное племя галицко-волынских Рюриковичей могло бы обеспечить относительно устойчивое развитие Юго-Запада Руси, в некоторых деталях похожее на развитие Северо-Востока. Для современной Украины несомненный позитив!

1250–1300; борьба старой «родовой» и новой «земельной» идеологий власти на Северо-Востоке бывшей Руси Рюриковичей (глава 4)

В столкновении киязей, использовавших свои земли и поддержку Орды для поиска лучших столов, с «новой силой» тверских и московских князей, использовавших поддержку Орды и чужие столы для усиления своих земель, — в этом столкновении победили «молодые» Тверь и Москва

Альтернативой для русских земель Северо-Востока стал бы переход в Новое время в виде раздробленного конгломерата территорий на периферии распадающейся Орды. «Несостоявшимися» столицами в этом варианте истории могли оказаться и Азов, и Казань. Очевидный негатив!

1300–1375; Москва и Тверь конкурировали за право «собрать» земли Северо-Востока (глава 4)

Тверь и Москва жестко конкурировали за право проводить одну и ту же стратегическую программу с опорой на силы своей «земли». Москва победила за счет слишком ранних первых успехов Твери, за счет более выгодного с точки зрения территориальной экспансии положения, за счет счастливого для нее стечения обстоятельств

Победа под Москвой в 1307–1308 гг. или даже сорвавшееся «тверское восстание» 1327 г. могли бы привести к возникновению Тверского царства, весьма похожего на реальное царство Московское. Оценить, как повлиял бы на его историю специфический «высокий» этос тверской княжеской семьи, довольно трудно. Нейтральная альтернатива!

1368–1690-е; войны Москвы с Литвой (затем — с Речью Посполитой) за земли Северо-Запада и Центра Руси (главы 3–5)

Литва и Москва победили в борьбе за право «собрать» наследие Руси Рюриковичей, однако же их временами весьма напряженные столкновения XIV–XVII вв. не выявили победителя

Взятие Ольгердом Москвы в 1460-е, победа Витовта на Ворскле и даже наследование представителями московской семьи владений бездетного бунтовщика Свидригайло — любое из этих событий могло привести к возникновению «княжества Русского и Литовского», огромной православной конфедерации земель со столицей в Вильно или Троках. Альтернативу без московско-литовских, но с литовско-польскими войнами: без серьезной экспансии на север и в Поле можно считать нейтральной!

1430–1480-е: внутренняя война в Московской Руси и война за независимость (главы 4 и 6)

Во внутримосковской войне победила «группировка Ивана III», успешно осуществившая затем модернизацию государства и вооруженных сил. Итогом модернизации стала победа в войне за независимость 50–80-х, усиление государства и расширение его пределов, динамичное развитие общества

Победа сил, ориентированных на сохранение традиции (и, следовательно, на сохранение старой организации вооруженных сил) сильно осложнила бы перспективы войны с Ордой; практически неизбежные столкновения за завершение объединения Северо-Востока могли бы стать еще более кровопролитными ввиду отсутствия подавляющего преимущества одной из сторон. Однозначный негатив!

1480–1510-е: борьба между аристократическими и автократическими направлениями развития, между нестяжателями и иосифлянами (глава 4, заключение)

Победу одержала «партия Василия III», сторонники экспансии на «западном» направлении, укрепления централизации и личной власти государя, утверждения финансового благополучия Церкви при умалении её самостоятельного политического значения, и подчинении власти великого князя/царя

Альтернатива в виде победы «партии Ивана Молодого», партии не слишком последовательных сторонников мира на западной границе, специфического средневекового «федерализма», «аристократического» правления и частичной секуляризации монастырских владений при сохранении самостоятельности Церкви — такая альтернатива могла бы быть позитивной как средство сдерживания противостоящих ей тенденций, чересчур разросшихся в нашей реальности

1560-е: Россия перед опричниной и Смутой (послесловие)

После взятия Казани и Астрахани победили сторонники наступления на «западном, Ливонском фронте». А после первых неизбежных военных неудач на Западе перегретый котел внутриэлитных противоречий, противоречий между номинальной и реальной властью государя взорвался опричниной

Победа сторонников наступления на восточных и южных рубежах означала, что строительство крепостей по Волге и по верховьям Дона могло и начаться раньше, и вестись куда большими силами, а освоение Поволжья и Черноземья не превращалось бы в плохо подготовленную компанейщину, вроде «казанской ссылки». А это уже означало куда большую устойчивость государства перед недородами и мятежами уже в начале XVII в. перед лицом Смуты. При любом развитии событий нашей столицей была бы «другая», «несостоявшаяся» Москва. Очевидный позитив!

Чтобы разобраться с тем, по каким критериям я оценивал альтернативы, выбирая «позитивные» и «негативные» развития событий, потребуется отдельный разговор, который и станет центром предлагаемого вашему вниманию странного эпилога. Как обычно, придется зайти издалека и сформулировать предельно общую модель развития средневековой России, в рамках которой мы только и сможем сравнивать между собой перечисленные, столь разнородные альтернативы. Причем нам придется все время помнить, что на сегодняшний день в принципе не существует подходящей модели, признаваемой большинством научного сообщества.

В нулевом приближении для описания масштабных процессов на нашей сцене мы будем вслед за Ч. Даннингом и С. А. Нефедовым использовать структурно-демографическую концепцию истории. Эта концепция имеет глобальный характер и предназначена, по замыслу создателей, для объяснения социально-экономических кризисов, происходивших в Средние века и в Новое время в различных странах Европы и Азии. Исходным пунктом демографического подхода является «неомальтузианское» утверждение о том, что эти кризисы, как правило, были вызваны периодически воспроизводящейся потерей равновесия между численностью растущего населения и способностью определенной территории при фиксированном уровне хозяйства (при постоянном размере «экологической ниши») это растущее население прокормить. Рост населения при фиксированной «ёмкости экологической ниши» для определенной человеческой популяции в условиях, например, нашего Средневековья приводил к нехватке пашен, к крестьянскому малоземелью, к росту цен на продовольствие, к падению реальной заработной платы, к частым голодным годам. Низкий уровень жизни, постоянное недоедание способствовали распространению эпидемий, постоянных спутниц этой «эпохи Сжатия». На уровне политической истории «эпоха Сжатия» выражалась в том, что беднеющее население не могло платить налоги в прежних размерах и это приводило к финансовому кризису государства. По мере сокращения доходов государства обострялась борьба внутри элиты за их распределение. В конечном счете наступала системная катастрофа — на землю обрушивались катастрофический голод и эпидемии, на фоне которых разгоралась политическая борьба, рассыпалось государство, а на его границах появлялись армии нетерпеливых врагов. Катастрофа приводила к значительному сокращению численности населения, после чего начинался новый «экологический цикл» — «эпоха Восстановления». Изобилие свободных пашен, недостаток рабочей силы в период после катастрофы Сжатия были причиной повышения уровня жизни крестьян и быстрого роста населения. Через некоторое время потери восполнялись, и начинался новый кризис перенаселения [Нефедов С. А. История России. Факторный анализ. Т. 1, М., 2010. С. 10–32]. Эта «неомальтузианская» теория, описывающая динамику населения определенной земли через простые дифференциальные уравнения математической экологии, великолепно описывает сферическую Россию в идеальном вакууме. Однако при описании реальной истории того же XVI в. возникают серьезные проблемы. Даже если отбросить в сторону все «ненужные» человеческие страсти предопричной эпохи, на которых мы уже останавливались, останется радикальное расхождение в длительности следующих друг за другом эпох Сжатия и Восстановления, что невозможно объяснить при примерно постоянной «скорости» демографических процессов в описываемый период. Действительно, по С. А. Нефедову, начало большого периода Восстановления в отечественной истории необходимо поместить в начало реального правления Ивана Великого, в 50-е гг. XV в. Этот период Восстановления оказывается невероятно длительным — для отдельных территорий он продолжался до середины XVI в. 60–70-е гг. XVI столетия оказываются временем катастрофической фазы Сжатия, все основные симптомы в наличии. А вот следующий период Восстановления — годы правления Федора Иоанновича и начало правления Бориса Годунова — оказывается на удивление непродолжительным. Поверить, что на эти примерно двадцать лет уложился демографический цикл, занявший перед этим более половины столетия, невозможно. Представители рода человеческого на ту эпоху были не в состоянии так разительно менять скорость своего воспроизводства. В чем-то похожие проблемы вылезают при попытках прямо применить структурно-демографический подход и к другим эпизодам, вроде Восстановления после Батыева погрома.

Апологеты структурно-демографической концепции вполне осознают слабость «чистого» варианта своей теории, и уже были предприняты попытки дополнить демографический анализ теорией «культурных кругов», появившейся когда-то в работах Фрица Гребнера. В сильно модифицированном виде, после скрещивания с современными теориями этногенеза, идея культурных кругов в моём понимании исходит из того, что на принципиально неоднородном «географическом субстрате» неизбежно формируются достаточно крупные (на фоне типичных для данной эпохи расстояний) территории повышенной связности. Эти территории и выступают как ядра, как зародыши формирующихся этносов и формирующихся культурных кругов.

Для наших краев в качестве таких ядер-зародышей выступают упомянутые еще в первой главе северо-восточное ядро с Новгородом и Ростовом; северо-западное с Полоцком; юго-западное от Киева до предгорий Карпат; юго-восточное на днепровском Левобережье. Легко заметить, что далеко не все эти центры породили дошедшие до наших дней этносы и государства. И причиной тому — жесткая борьба между ядрами культурных кругов, между ядрами этносов и за колеблющуюся периферию, разделяющую ядра, и за подчинение и уничтожение соседних ядер.

Теория культурных кругов в своём первозданном виде — это вариант диффузионизма, концепции, которая как раз и описывает некоторые закономерности такой борьбы. Создатель теории Фриц Гребнер считал, что сходные явления в культуре различных народов объясняются происхождением этих явлений из одного центра [Graebner Fr. Methode der Ethnologie. Heidelberg, 1911]. Он полагал, что важнейшие элементы человеческой культуры появляются лишь однажды и лишь в одном месте в результате великих, фундаментальных открытий. Применительно к сформулированной выше структурно-демографической, квазиэкологической концепции такие фундаментальные открытия — это открытия, позволяющие расширить экологическую нишу для людей из ядра культурного круга, ядра этноса. Это могут быть новые способы производства и обработки пищи; это могут быть новое оружие и новая военная тактика, позволяющее раздвинуть границы обитания за счет соседей. Используя эффекты фундаментального открытия, «народ» из удачливого ядра начинает расселяться, захватывать и осваивать периферию, подчиняет соседние ядра… Если, конечно, «народы», находящиеся перед фронтом наступления, не успевают перенять основные находки пришельцев, обеспечивая диффузию фундаментальных элементов культуры. Таким образом, теория культурных кругов в своём исходном виде представляет историю как «динамичную картину распространения культурных кругов, порождаемых происходящими в разных странах фундаментальными открытиями». История отдельной «страны» в рамках этой концепции представляется как история адаптации к волнам от фундаментальных открытий, набегающим с разных сторон, как история трансформации общества под воздействием внешних факторов, таких как нашествие, военная угроза или культурное влияние могущественных соседей.

Исходная теория культурных кругов полагает «страну» и «народ» чем-то устоявшимся и устойчивым, что со всей очевидностью противоречит реалиям Восточно-Европейской равнины X–XVII вв., на которой и разыгрываются все наши альтернативы. История славной Смоленщины тому примером. Исправить положение позволяет понятие устойчивого культурного круга, под которым будем понимать не весьма условную область распространения некоторого фундаментального открытия (которую зачастую вообще невозможно установить без целого ряда необоснованных допущений), а достаточно устойчивый комплекс культурных связей внутри связной же географической области. Фундаментальные открытия (сама возможность совершения которых определяется «состоянием» культурного круга) теперь будут определять «дыхание» культурного круга, пульсации его Сжатий и Восстановлений. А эти пульсации будут в свою очередь порождать и убивать «страны» и «народы».

Еще одна серьезная проблема теории культурных кругов — наивная вера в многочисленные примеры могущественного «вундерваффе», страшного сверхоружия, обеспечивающего первооткрывателю победу за победой. Однако относительно тщательный анализ практического применения технических, тактических и стратегических открытий в реальных войнах доказывает лишь одно: в войнах побеждают не фаланги сами по себе, не английские луки, не монгольские саадаки и даже не московская дворянская конница, а целые «общественные организмы» (уж простите за странный термин, но в долгой истории человечества далеко не всегда сталкивалось и сражалось то, что можно назвать народом или государством). То же самое можно сказать о столкновениях экономик и «культур вообще».

А это значит, что необходимо при оценке разобранных альтернатив, как уже мельком упоминалось ранее, серьезное внимание уделять изменениям внутренней структуры общественных организмов, которую на выбранном пока уровне абстракции можно описать как изменяющуюся взаимосвязанную систему государство — элита — народ. Разумная, соответствующая обстоятельствам конфигурация этой системы и позволит состояться фундаментальному открытию, и существенно смягчит Сжатие, и направит в «нужную» сторону рост в фазе Восстановления. Неразумная, перекошенная система государство — элита — народ означает, что в этом общественном организме и великие изобретения вместе со своими изобретателям без толку и пользы уйдут в песок (или к врагам), и Восстановление пойдет криво, готовя почву для будущих катастроф, и Сжатие завершится с большой долей вероятности окончательной гибелью неудачливой системы. Подобные примеры в большом количестве разбросаны даже и по страницам этого опуса.

Подводя черту под затянувшимся вступительным словом к послесловию, можно сформулировать следующие общие подходы, использовавшиеся при поиске развилок и анализе альтернатив.

Наиболее интересные, многообещающие развилки вероятнее всего найти там, где волна Восстановления сменяется застоем и катастрофами Сжатия, а также когда подходит к концу фаза Сжатия и общественный организм (если он, конечно, еще жив) ищет дороги для предстоящего подъема. Именно в эти моменты исторического развития и появляется шанс для альтернативы, шанс для новых столиц и новых государств.

Позитивными признавались альтернативы, которые за счет небольших и (теоретически) возможных изменений позволяли «устойчивым культурным кругам» — Смоленской, Новгородской, Московской землям — в критический момент существенно увеличить свою экологическую нишу и тем самым либо радикально смягчить, а то и вообще отодвинуть очередную эпоху Сжатия, либо обеспечить быстрое и эффективное Восстановление.

Особое внимание при исследовании альтернатив уделялось трансформациям системы государство — элита — народ и их влиянию на ход Восстановления/Сжатия в реальных условиях нашей безумно интересной истории.

Так, для примера, новгородская альтернатива, как вы, возможно, еще помните, начиналась в 1136–1137 гг., где-то на первых этапах фазы Сжатия в Новгородской земле. Суть альтернативы состояла в том, что удачные изменения в балансе сил между «государством» в лице княжеской власти и «элиты» в лице местной боярской олигархической верхушки могли породить действительно фундаментальное для того времени и места открытие — власть, ориентированную на интересы конкретной земли и готовую к заключению «общественного договора» по аналогии со стихийно возникшей нормой Московской Руси XIV–XV вв. Такое фундаментальное открытие давало надежду на расширение «экологической ниши»:

а) более активное строительство укрепленных центров в Новгородской земле позволило бы укрепить защиту критически важных торговых путей и даже всерьез «выйти в море»;

б) активная и целенаправленная внешняя политика давала (хоть и призрачный) шанс расколоть соседнюю сильную Владимиро-Суздальскую землю, используя противоречия между её многочисленными городами, а после Батыева погрома собрать под своё крыло осколки разбитого целого. У Литвы ведь что-то подобное получилось! Причины, по которым такую альтернативу можно отнести к «положительным» (как минимум для Северной Руси) очевидны.

Не менее очевидны и причины, по которым альтернативный выбор Северо-Востока XIV в., выбор Андрея Городецкого и Федора Черного отнесен к «отрицательным»: выбор в пользу консервации старых отношений в системе государство — элита — народ (а эти старые отношения уже привели нас к кризису XIII в.) с беспрекословным подчинением власти жесткого и жестокого внешнего центра был не просто выбором крови и унижений (крови и мерзости тогда хватало на всех доступных дорогах). Этот альтернативный выбор в первую очередь ограничил бы, надолго бы «задержал в развитии» экологическую нишу «альтернативной» Северо-Восточной Руси, обеспечив нас самовоспроизводящимися колебаниями Сжатий и Восстановлений в закрытой и деградирующей системе вплоть до «спасительного» прихода европейских колонизаторов.

Куда сложнее, как мы убедились на конкретных примерах в соответствующих главах, оценить запутанные альтернативные исходы масштабного и затяжного противостояния Москвы и Литвы, двух центров «воссоединения» земель Руси. Сама продолжительность этого «старого спора», в котором действительно «Не раз клонилась под грозою То их, то наша сторона» (кого бы ни считать своей стороной), намекает, что к одной развилке его не свести. На первых порах Литва и Москва, как мы видели, вообще не являлись монополистами и даже безоговорочными лидерами процесса «воссоединения», который поначалу выглядел вообще как спровоцированный внешним нашествием Большой Передел. Позднее, когда превосходство Москвы и Литвы над всеми прочими конкурентами стало очевидным, противоборство «лидеров постсоюзного пространства» происходило с переменным успехом и, что для нас особенно важно, с переменными перспективами. То Литва вырывалась вперед при Гедимине и Ольгерде, то Москва подтягивалась в зрелые годы Дмитрия Донского, то оба соседа-соперника практически синхронно сваливались в кровавую кутерьму гражданской войны. Но однозначно отнести любую из сторон то ли к Силам Добра, то ли к полномочным представителям Ада представляется невозможным (без жестокого насилия над источниками и логикой, естественно). Даже в таком психологически важном моменте, как признание верховной власти Орды над территориями бывших земель Руси, трудно отдать однозначное «преимущество» московским или литовским князьям. Да и существенного расширения «экологической ниши» для Востока Европы в целом окончательная победа одной из сторон не обещала.

Зато с альтернативой середины XV в. определиться куда проще. Победа в «последней междоусобице»/«первой Смуте» Василия Темного и его сына Ивана дал старт одному из наиболее впечатляющих Восстановлений в нашей истории. Естественно, приписывать это Восстановление персонально двум московским князьям смешно и нелепо. В предыдущей главе, разбирая скрытые от поверхностного осмотра основы Московского государства, мы отметили серьезнейшую роль элиты в его принципиальном устройстве. Вот и в момент выбора в середине XV в. эта элита в лице князей Ряполовских и многих, многих иных сказала своё веское слово. Недаром источники дают нам основания считать, что под вторым порядковым номером в череде московских Василиев скрываются два очень разных правителя. Первый — Васенька, правитель крайне неудачливый, по-женски истеричный, слабый, совершенно лишенный стратегического мышления. Но после 1547 г., после того, как очередное поражение стоило этому Василию глаз и фактической дееспособности, мы везде встречаем Василия Темного, правителя умного, цинично-жестокого, обладающего зрелым стратегическим мышлением. Все великие дела второй половины XV в. начаты им, и невозможно увидеть какой-то четкой грани между его правлением и правлением Ивана Великого. Будем повторять вслед за Николаем Михайловичем Карамзиным об испытаниях, закаляющих характер? Да, нож Берестня мог изменить не только лицо, но и душу князя. Но вряд ли он мог добавить Васеньке ума — все ж таки это были далеко не первое тяжелое испытание и позорное поражение в его жизни. А если оставить мистику в стороне, отбросить все маловероятные объяснения, то выступит на свет довольно ясная и логичная картина. Просто в 1547–1550 гг. при поддержке великого князя Тверского, при поддержке уходящей из большой игры Твери к власти на Северо-Востоке Руси пришла новая аристократическая группировка, включившая со временем в себя наследника престола и ставшая во главе масштабных реформ Ивана Великого. А реформы в этот период Восстановления вышли неброские, растянутые во времени, внешне предельно далекие от того, что сейчас называют «идеологией реформ», но весьма важные: формирование «служилого государства»; возникновение бюрократии; кодификация юридической сферы; упорядочение местного и центрального самоуправления (появление губных и земских учреждений, Земского собора) и прочее, и прочее, и прочее.

Характерный для выбранного в этой альтернативе исторического пути приоритет общего над частным, который квалифицируется некоторыми исследователями как показатель бесправия, на первых порах был следствием и необходимым условием функционирования единого государства как целостного организма, призванного фактически обеспечить жизнь, имущество и интерес подданных этой всеземской общины. Не «закрепощение сословий, а регламентация их прав и обязанностей во имя общего интереса — в этом суть сословной политики Русского государства» [Алексеев Ю. Г. Судебник Ивана III. Традиция и реформа. СПб., 2001. С. 434]. Очень показательно, что Восстановление XV в., часто увязываемое с заимствованием традиций «восточных деспотий», в нашей реальности совпало и с «открытием России Европой», и с масштабным «итальянским» строительством в Кремле, символизировавшим новый реальный синтез европейских культурных новаций с традиционной русской культурой. И все вместе совпало со стремительным ростом политического, военного, экономического, демографического благополучия Русского государства. По подсчетам Я. Е. Водарского и В. М. Кабузана, при Иване III территория государства выросла с 0,5 млн квадратных километров до 2,4 млн (то есть примерно в пять раз), так что укрепление государства налицо. Население государства за это же время выросло с 2 до 5,6 млн человек, причем, как было выше показано на примере Новгородской земли, рост населения государства шел как экстенсивным (присоединение новых земель), так и интенсивным (увеличение плотности населения) путем. Заодно эта фаза Восстановления дала нам большую часть того, что мы сейчас знаем о людях русского Средневековья, мужчинах и женщинах, их жизни и смерти. Для времен княжой Руси проблематично проследить судьбу крупных дружинников и жен даже и Владимира Мономаха, а для XIII в. вообще до конца не восстановлена последовательность правителей Полоцка или Чернигова. А вот после реализации нашей альтернативы середины XV в. в Московской Руси на историческую сцену постепенно выходят личности:

— появляется нормальное летописание, в том числе и частное;

— появляется заметное количество актового материала, причем женщины в договорах и духовных московских князей выступают как дееспособные участники юридического процесса (они наследуют и распоряжаются своим имуществом);

— появляются Разрядные книги, по которым можно проследить в том числе и «женские разряды» [http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Russ/XV/1460-1480/RK_1475_1598/text1.htm];

— появляется многочисленная документация монастырей, в которой опять же серьезный след оставила жизнь хотя бы знатных мужчин и женщин того времени.

Так что реализовавшаяся во второй половине XV в. альтернатива дала нам, как ни странно, пример масштабных модернизационных реформ, не сопровождавшийся ни «вымариванием населения», ни резким закрепощением личности в пользу государства, ни развалом государства, что также не могло не повлиять на общую позитивную оценку сделанного тогда нелегкого выбора. Кроме того, в нашей реальности выбор XV в. привел к тому, что два устойчивых культурных круга — Новгородский и Ростово-Суздальский — слились, образовав русский этнос (правда, процесс культурного синтеза, как мы видели в «новгородской» главе, начался все же до политического подчинения Новгорода Москве и до развилки 1450–1480-х). Невозможно не сожалеть о самобытности Новгородской земли, но оценить последствия такой самобытности и для Новгорода, и для всех русских нам поможет примерная карта альтернативной Восточной Европы, представленная в эпиграфе к этому послесловию.

И совсем не так радужно обстоит дело с «предопричным», «предсмутным» выбором России в середине уже XVI в. Этот выбор оказался одним из самых трагичных и неудачных в нашей средневековой истории, что показывает даже отражение конкуренции между государствами и народами Восточной Европы в сухих цифрах исторической статистики. Формально рост территории государства в XVI–XVII вв. замедлился не слишком сильно (2,4 млн квадратных километров в 1500 г., 2,5 — в 1550 г., 5,7 — в 1600 г., 12,3 — в 1650 г.), зато численность населения росла очень плохо (5,6 млн человек в 1500 г., 6,5 — в 1550 г., 7 — в 1600 г., 7 — в 1650 г.) [Водарский Я. Е., Кабузан В. М. Территория и население России в XV–XVIII вв. // Российская империя: от истоков до начала XIX в. М., 2011. С. 335].

В соответствующей главе мы уже попытались в красках, лицах и числах разобрать, как именно, за счет чего реализовалась ужасная альтернатива, завершившаяся в итоге демографическим кризисом и почти полным крахом государства. Обсуждали мы и то, как освоение Черноземья, открытие новой экологической ниши, состоявшееся в нашей реальности почти на столетие позже, могло бы смягчить для России кризис Смуты. Не стоит повторяться. Зато стоит обратить внимание на некоторые долгосрочные последствия того, что то ли в 1571-м, то ли в 1612 г. в пламени то ли «крымских», то ли «польских» пожаров мы потеряли прагматично-фанатичную, уверенную в себе Москву XV в. А потеряв веру в «себя», потеряв свою суть, Москва закономерно уже к середине XVII в. пришла к позорному и кровавому унижению Раскола. Не случайно та реформа Никона сопровождалась фактами очевидного русского унижения. Она проводилась греками и приезжими малороссами, которые всеми силами старались дезавуировать (вполне типичную, как мы видели в главе 7, для складывающихся европейских этносов) «третьеримскую» идею русской избранности. На Соборе 1666–1667 гг. были осуждены и запрещены «Повесть о Белом Клобуке», где шла речь о первенстве русских в православном мире после Флорентийской унии и падения Константинополя, а также постановления Стоглавого собора. По словам С. А. Зеньковского, резолюции реформаторского собора

«явились своего рода историко-философским реваншем для греков. Они отомстили русской церкви за упреки по поводу Флорентийского собора и разрушили этими постановлениями все обоснование теории Третьего Рима. Русь оказывалась хранительницей не православия, а грубых богослужебных ошибок… Все осмысление русской истории менялось постановлениями собора… Читая эти деяния собора, историк не может отделаться от неприятного чувства, что и лица, составлявшие текст постановлений этого полугреческого-полурусского собрания, и принявшие их греческие патриархи формулировали эти решения с нарочитым намерением оскорбить прошлое русской церкви».

Но это еще не всё. Как отмечает А. Г. Глинчикова, Алексей Михайлович, устранив и лидеров старообрядцев, и их главного оппонента Никона, расколов и обессилив Церковь, сумел вывести царскую власть из-под религиозной санкции. В результате в стране начался окончательный переход от сформированного в рамках московско-тверской традиции служилого квазитеократического государства к патерналистской светской империи. В этом переходе общество сохранило прежний тип отношений службы, пронизывающей всю его толщу, а власть (уже в правление младшего сына Алексея Михайловича) добилась полного освобождения от какой бы то ни было ответственности за свои действия перед обществом. Царь из «верховного главнокомандующего» превратился в «верховное божество» для всей страны.

Вот только нужно все время помнить, что реформа Никона и усиление государства при Алексее Михайловиче были лишь симптомами крушения столь важной для европейских протонациональных общностей «третьеримской» идеи русской избранности. Нужно помнить, что исправление Требника и других церковных книг по греческим образцам на московском Печатном дворе началось аж в 1615–1616 гг., за полвека до Раскола. Причем отвечали за это «исправление» на первых норах отнюдь не греки и не «приезжие малороссы». Во главе работ стоял архимандрит Троице-Сергиевого монастыря Дионисий, родом из Ржева, ставленник патриарха Гермогена, ну а реальный исполнитель операции священник Иван Наседка оставил после посещения датской столицы следующие душераздирающие вирши:

Король устроил двоекровную палату;

Долу под ней двоеимянную ропату;

И по-лютерски нарицают их две кирки,

По-русски видим их: отворены во ад две дырки…

Тем не менее именно такие ревнители московской старины открыли дорогу исправлению старых московских же книг, и сделали они это для того, чтобы сгладить последствия долгого перерыва в регулярной работе русского книгопечатания. Попробуйте догадаться с трех раз, чем был вызван огромный перерыв в этом важнейшем деле.

Давайте повторим последнюю мысль еще раз в новом виде: Раскол, действительно ставший очевидным унижением русского национального движения, был порожден Смутой и иноземной оккупацией России в 1604–1618 гг. А значит, и предопричным, предсмутным выбором России, предопределившим и поражение в Ливонской войне, и катастрофическое опоздание с выходом в Черноземье, в новую экологическую нишу для русского народа, для русского дворянства. Действительно, после поражений в Ливонии, после Кром, после клушинского разгрома, после того, как факельщики Гонсевского превратили «царствующий град» в одну огромную Хатынь, — после таких событий верить в первенство «Святой Руси» среди прочих христианских стран могли лишь немногие. Уж слишком страшным было разрушение убеждений наивного, детского русского преднационализма. И именно Смута породила глубокий комплекс неполноценности, что в течение очень долгого времени терзал все общество. В свою очередь, из этого комплекса вылезал пресловутый «московский изоляционизм», совершенно нетипичный для самоуверенной Москвы времен Ивана III.

Примеры, подтверждающие тезис о распространения тяжелого комплекса неполноценности, можно приводить очень долго, можно долго рассказывать о Котошихиных и Нащекиных. Но я ограничусь лишь историей со Смоленской войны 1632–1633 гг. (относительно подробное описание хода боевых действий в которой можно найти в главе, посвященной Смоленску), когда Василий Измайлов, представитель высшего командования русской армией, во время боевых действий «съезжался с литовскими людьми» и во всеуслышание «хвалил литовского короля», заявляя: «Как против такого великого государя монарха нашему московскому плюгавству биться?»

Глубину неверия в свои силы, поразившего общество, можно четче осознать, если вспомнить, что так себя вел один из соратников Михаила Шеина, героя смоленской обороны. Такова была цена краха московской альтернативы, такова была цена того, что в середине XVI в. Россия не сумела найти выход из начинающегося Сжатия через колонизацию земель на юг и восток от её границ. В середине XVII в. этот выход будет найден, но кое в чем было уже поздно. «Если Россия и не была национальным государством в 1550 г., она была ближе к этому, чем другие народы Европы того времени, не говоря уже обо всем остальном мире», так как в ней, по мнению знаменитого английского историка-русиста Доменика Ливена, существовало «единство династии, Церкви и народа». А вот после опричнины и Смуты равновесие в системе государство — элита — народ уже было серьезно нарушено. Власть государства над элитой решительно укрепилась, а заплатили за это государи «закрепощением» крестьян.

Правильное понимание истоков Раскола позволяет и более адекватно понять причины, по которым «в 1914 г. русское общество было сильнее разделено и меньше походило на нацию, чем в 1550-м», — причины, среди которых одно из важнейших мест занимает необходимость постоянного соревнования между местным «национальным проектом» и самыми успешными проектами Европы. Начиная (как минимум) со времен Смуты общественный организм Русского государства, русский «устойчивый культурный круг» Северо-Востока бывшей Руси наравне с другими ближними и дальними соседями стремительно вырывающейся вперед Европы, всегда должен решать парадоксальную задачу совмещения вестернизации и модернизации общества и государства с сохранением жизненно важного национального самоуважения. Мы видим в нашей реальности мучительные попытки государства — элиты — общества ответить на вызовы реальности, изменившейся после титанического взрыва европейского Ренессанса, пусть и за счет перехода от национального теократического государства, дискредитировавшего себя за десятилетия опричнины и гражданской войны, к патерналистской светской империи. На историческом пути эту империю ждали многочисленные и страшные развилки, где приходилось совершать трудный выбор между бытием и небытием, между свободой и справедливостью, между Западом и Востоком… Но это уже другая история. А наша, наконец, подошла к своему концу.

Наши предки прожили. Они сделали свой выбор.

Кто может, пусть сделает лучше.

А История сделает только одно: она пожалеет людей, всех людей, ибо всех постигла горькая доля [Томас Карлейлъ. История Французской революции].

Dixi.

Content

Н. В. Клёнов
Несостоявшиеся столицы Руси: Новгород. Тверь. Смоленск. Москва

Предисловие

Глава 1 «Русская земля» и земли Руси в XI–XIII вв.

1. «Русский союз Славиний»

2. «Окняжение Славиний»

3. Рюриковичи и «люди» средневековой Руси

4. Накануне нашествия. Обзор земель Руси

Глава 2 Александр Невский и Даниил Галицкий. Альтернатива, которой не было, или придуманное противостояние

1. Придуманное противостояние Александра и Даниила

2. Борьба за митрополию: реальное столкновение Северо-Востока и Юго-Запада

Глава 3 Величие и падение Смоленска. Очерк истории этнического самосознания Смоленской земли в контексте её политической истории

1. Борьба за первенство

2. Долгое завоевание, или «Вся Русь должна принадлежать Литве»

3. Примирение и первая героическая оборона Смоленска

4. Вторая героическая оборона Смоленска

5. Развязка, или «Крикнул орел белый славный, идёт царь православный»

Глава 4 Тверь в борьбе. Очерк истории участия Твери в формировании ядра русского государства

1. Ярослав Ярославич: Начало

2. Михаил Ярославич: «Царь» и «великий князь всея Руси»

3. Михаил Ярославич, Дмитрий Михайлович, Александр Михайлович: Шаг в вечность

4. Михаил Александрович: Последняя битва

5. Эпилог. Иван Иванович: Последняя альтернатива

Глава 5 Господин Великий Новгород. Очерк переплетения политической и экономической истории Новгородской земли

1. Загадка власти в Великом Новгороде

2. Загадочная экономика и демография Великого Новгорода

3. Выводы и новгородская альтернатива

Глава 6 Свержение «татарского ига» и «великая военная революция»

1. «Свержение татарского ига»: черная магия и её разоблачение

2. Военная революция в Московской Руси

3. Итоги и выводы

Глава 7 Господарь всея Руси. История одного титула

1. Отечественное и международное признание

2. Русско-европейские отношения: кризисы и сближения

3. От честных варваров к кровожадным дикарям

4. Восточные границы Европы в зеркале матримониальной политики. Итоги и выводы

Глава 8 Эволюция Московского Царства и московская альтернатива

1. Государство и общество Московской Руси

2. Отважные «злодеи» и властные «жертвы» времени крутого перелома

3. Выводы и московская альтернатива

Послесловие Выбор Средневековой России и особенности политической системы Холмоджирии в начале XXI в.