Александр Башкуев

Туман

Я притормозил машину у края шоссе и еще раз посмотрел в мои записи, а за этим — на карту. Да, все верно, это вот здесь… После того поворота справа будет маленькая закусочная, а за ней — трейлер, в коем живет Этот. Я до сих пор не знаю, как его называть… Просто — Этот.

На улице было не то, чтобы жарко… Скажем так, — ярко и солнечно. «Над Канадой небо синее, с неба льют дожди косые, хоть похоже на Россию, только все же…»

Пустая, чистая и солнечная забегаловка. Таких много на любой нашей трассе. Если дорога — государственного значения. Престиж страны… А тут все они на одно лицо.

Этот сидел на крутящейся табуреточке перед стойкою продавца. Или бармена? Тут их не разберешь…

При виде меня Он вскинулся телом, весь обрадовался и подбежал, как бродячий щенок — в ожиданьи подачки. Я небрежно кивнул в ответ, взял от соседнего столика кресло из пластика и, хоть было немножечко низковато, сел напротив его табуреточки.

Этот, стеснительно улыбаясь, опять забрался на свой шесток и заискивающе спросил:

— Может, пивка?

— Я за рулем.

Собеседник мой загыгыкал, будто услышал забавную штуку и я сразу припомнил, как в местной печати пару раз видел слова, что все русские пьяницы. Пьют и сшибают людей на дорогах.

Не знаю, может, в сем мнении много истины, но… Я сам не прочь выпить. Но — не за рулем.

Этот, наконец, понял мой короткий ответ и поспешил сменить тему:

— У вас и здесь тоже — машина?

— Нет. Любезность принимающей стороны. Я принимаю участие в конференции… По нервным расстройствам… И учредители выделили мне личный автомобиль. Иначе бы я сюда — вовек не добрался.

Он растерянно пожал плечами и, не зная, как продолжать, еще раз спросил:

— А, может быть, все-таки — выпьем?

Сам он пил дешевый «Будвайзер». У меня от этого пойла все время изжога и я попросил продавца:

— Orange juice, please!

Канадец, услыхав привычную речь, улыбнулся в ответ и даже вышел из-за прилавка, подавая мне стакан прохладного сока в тонком, холодном бокале. По его поклону и прочему я догадался, что сок здесь пьют редко, — потому как он — мягко скажем, дороговат. Я открыл свой бумажник, выудил оттуда с десяток бумажек и произнес:

— I havn't Canadian money. Can I use dollars, or rubles?

Продавец засмеялся над моей шуткой и сам уж выудил из кучи бумажку нужных цветов и размеров. Этот с напряжением следил за процессом, а потом по моему кивку сгреб со стойки все, что осталось. Судорожно сглотнув, Он выдохнул:

— Vodka. One. Please.

Поправив здоровье, Он с облегчением выдохнул, провел рукой по нечесаным волосам и спросил:

— Хотите услыхать еще раз?

У меня защемило сердце. Жена говорит, что это — нравственный мазохизм, — каждый раз слушать одну и ту же историю. Но я — психиатр, и я привык слушать бред. А в этом бреду было что-то вот — этакое…

* * *

Я был корреспондентом газеты «Комсомольская правда». Отвечал за «трудовые подвиги и успехи в битве за урожай». Работа была нудная, но почему бы и нет? Когда мы приезжали в колхозы с совхозами, кругом были столы с выпить и закусить, а в конце рабочего дня — податливые пейзанки, которым хотелось в столицу. Я им не отказывал. А потом забывал позвонить, иль вернуться. Хорошее было времечко…

Однажды меня послали в какой-то колхоз в совершенную Тьмутаракань куда-то в Тверскую губернию. Конечно, тогда она была Калининской областью, но «Тверская губерния» звучит лучше. Этак — более стильно.

Вы вслушайтесь — «Тверская губерния». Газета — «Губернские ведомости»! Класс…

Мы как раз перед этим пили на кухне у одного из редакторов и поминали былую жизнь. Вот люди жили, а?! А пришли комуняки и все опоганили. А такая держава была…

К корреспондентам-то небось — совсем по-иному в деревнях относились. «Ваше-ство», «Не угодно ли-с Вашему Благородию-с?» А с нами что? Разве считаются?

Да и вообще, — езда по этим, блин, деревням… Народ кругом грязный, да — спившийся. Вырожденье ужасное…

Вот был я как-то в Литве — делал там репортаж про доярку, — из местных. Вот там-то и чувствуется, что б у нас было, если б не — Революция. Народ кругом трезвый и чистенький. Все улыбаются. Фашисты, блин, недорезанные…

В общем, никто не захотел в том колхозе мараться. Я не про Литву, я про Тверскую губернию. Фотограф, блин, приболел, шофер — тоже, гад, придумал отмазку, а генеральный мне в зубы ключи и — езжай, дорогой сам. Ежели что — чек с заправки, бухгалтерия его, конечно, оплатит. В получку.

Я — туда, сюда, — все прикинулись шлангами и пришлось мне ехать, как миленькому. Мол, — надо, Федя, надо!

Закончил я свои дела быстро. Щелкнул того, другого, председателю руку пожал, коровницу ущипнул, — в общем, все шло, как по маслу. И управился я где-то к трем…

А был уж октябрь. Солнышко на покой шло к шести, а мне до Москвы аккурат — три часа на машине. «Москвичок» наш был хоть и старенький, но исправный. И потянула меня нелегкая на ночь глядя — на улицу!

Думал, — главное мне на Ленинградку бы выбраться, а уж по шоссе-то я до Москвы вмиг долечу. Пусть немного стемнеет, зато я — вечер и завтрашний день на казенной машине. Да может сегодня уже — «отбомблюсь» по приезжим. Там чирик, там — петрофанчик, вот уже и девочкам — на шоколадки.

Жена-то у меня была строгая… Всю получку дочиста выгребала. А девки, ясный пень, любят сладенькое…

Поехал я со двора, а забыл, что в местных краях цивилизация в жизни не ночевала. Местные рокеры по здешним дорогам исключительно — на тракторах. Хорошо — не на гусеничных. А иной раз и — на гусеницах!

О дорогах вы поняли, так что я объезжая какую-то лужу, наехал на болт. Ну вот — сантиметров пятнадцать болтина! Засел в колесе так, что я его так и не вытащил.

Про сервис в этих краях лучше не вспоминать, так что пришлось ставить запаску. А машина-то не моя! Хрен его знает, где наши чудики держат секретку. (Потом-то ее отыскали — после всего.) А я ее тогда так и не видел.

Что делать? Поехал так — на болту в колесе. Машина ревет, «резина» хлопает, а что делать? Кругом ни души, смеркается, блин, уже, — октябрь ведь на дворе! И ползет по дороге густой белый туман. Как молоко… И ни хрена в том тумане дорогу не видно!

Ну, и сел я в тумане в огромную лужу. Болт мой в какую-то дырку вошел и — абзац… Машина ни взад, ни вперед. В общем, — приехали.

Долго я так сидел. Сперва движок на холостом ходу был и в кабине тепло. Затем я не мог больше бензин жечь и мотор заглушил. И стало холодно. А куда идти?

Места кругом незнакомые. Костер я сложить не умею… Машину не бросить. Полный абзац.

И вот когда уж совсем стемнело и весь мир разделился напополам сверху темно, а снизу пеленой — местный туман, где-то раздался рев трактора.

Я сразу включил мотор, врубил все фары и аварийку. Рокот трактора приближался. Затем из тумана вынырнула старенькая «Беларусь» и пьяный в дым чей-то голос откуда-то проорал:

— Ну что, загораем?

Клубы тумана почти закрывали колхозника, но на крыше трактора висел лишний фонарь и я видел его силуэт. Обычный пейзанин, в кепке и пиджаке. Местные обожают носить пиджаки, особенно — в гости, но на них они почему-то глядятся, как ватники. Иль верней — «клифты лагерные», как они сами их называют. Я читал как-то статистику — треть местных «сидела на зонах»… Немудрено — с местного пьянства да бескультурья.

Так и на этом пиджак висел, будто ватник. И кепочка еще — типично крестьянская.

Мужик покачнулся было вниз, из кабины, но потом втянул себя обратно наверх со словами:

— Братан, извини… Я в штиблетах. Дружок мой с Афгана вернулся. Гудим третий день… Я тут — за первачком ездил, но ежли штиблеты изгваздаю, Зинка мне моя в жисть не простит. Там у меня крюк с задницы, цепляй за себя и — поехали. А то мужики водку ждут, опоздаем — убьют нас с тобой на хрен!

Я торопливо побежал к трактору. Тот ловко зарулил к моему «Москвичу» и я быстро нашел крюк на тросу. С другой стороны трос был чуть ли не приварен намертво к «Беларуси». Так что я сразу понял, что по местным дорогам ездить можно только на тракторе. Иль платить дань — вот таким трактористам.

Мужик тем временем опять свесился из машины, показал мне из темноты ногу в ботинке и произнес:

— Ежли б я в сапогах… Ну че, прицепил? С тебя стакан красненького! Держись, земеля!

Долго мы ехали или нет, я — без понятия. Туман здорово глушит все звуки и скрадывает расстояния. Я только слышал рев того трактора, да обрывки выкриков тракториста, который пел какую-то песню. Слов было разобрать невозможно, так что я и не вслушивался.

Потом мы заехали в небольшую деревню. Обычная деревня Калининской области. Пара домин — «огромадных, с высоким крыльцом да резными наличниками» (так местные представляют себе дом их мечты). Больше обычных изб — часть бревен, часть обычного кирпича. И большинство — покосившиеся халупы.

Я все это видал много раз, так что — не очень и вглядывался.

В деревне было темно, а туман не давал разглядеть домов даже по сторонам главной улицы. Где-то играла музыка, где-то синими да разноцветными светляками работали телевизоры — в общем, — заштатная деревуха…

Остановились мы на главной площади. Когда я выбрался из «Москвича», я сразу увидал в темноте две вывески: «Продмаг» и еще «Промтовары». А между ними — огромными буквами из неона: «Кафе Т(в)ерь». Буква «в» постоянно хрустела да немного искрила — то потухнет, то, блин, погаснет. Они бы еще свой гадюшник «Москвою» назвали!

В кафе ревела незнакомая музыка, и, по-моему, Пугачева пела незнакомую песню. При виде нашего трактора на улицу высыпали мужики, которые мигом подхватили здоровеннейшие канистры, привезенные моим трактористом, и скрылись с добычей в недрах кафе.

Спаситель мой спрыгнул из трактора на асфальт, ухмыльнулся фиксатой улыбкой и, хлопнув меня по плечу:

— Ты наш гость! Пошли хряпнем, (йтить), за знакомство! Блин, кореш с Афгана пришел! Целый, блин, без единой царапины! Вот радость-то! Пойдем хряпнем!

От мужика несло водкой и «Шипром». Когда он обнял меня за плечо, я увидал, что руки его покрыты наколкой: «воровские перстни» на пальцах. Я уже встречался с «сиделыми» и по опыту знал, что лучше бы им не перечить. Поэтому я с содроганием пошел в это кафе.

Плохо помню, что там происходило. Какие-то пьяные в дым мужики, спавшие прямо в тарелках с салатом. Грязные, поддатые деревенские девки, которых приходилось мне обнимать. «Заложившее за воротник» старичье, норовившее попеть что-то из репертуара гражданской… В общем, вы — поняли.

И деваться мне было некуда. Толпа мужиков все время окружала спасшую меня «Беларусь» и я не мог отцепиться. Потом-то я понял, что на «Беларуси» был приделан какой-то бачок, и местные к нему постоянно присасывались. А меж ними бегали как будто официантки и громко стыдили:

— Ну пойдем, мальчики! Выпивку в кафе надобно брать!

Как бы там ни было — пока в бачке хоть что-то да оставалось, отцепиться я просто не мог. Так что я плюнул на все, пошел и наклюкался.

Где-то под утро кто-то из мужиков стал рассказывать про какого-то Ваньку. Я спросил — какой это Ванька? А все почему-то обрадовались и заорали:

— Так он Ваньки не знает! Так Ванька-то из Афгана вернулся! За то и гуляем! Пошли познакомим его с Ванькою!

Меня повели вглубь кафе. Там, почему-то на сцене, сидел молодой, здоровый бугай в камуфляже, высоких десантских ботинках, тельнике с синими полосами и голубом десантском берете. Бугай сжимал в лапах гитару с синим бантом и… Извините за подробность — мычал.

Глаза его были совершенно безумны, пусты и бессмысленны. Похоже, что его уже так накачали водкой, что любой более слабый мужик уже просто «сгорел бы» от выпитого. Меня подвели к этому «Ваньке», он не обратил на меня никакого внимания — если бы тут случилось землетрясение, он бы даже ничего и не понял…

Я не знал, что мне делать, что говорить этой скотине, когда ко мне подскочил какой-то дедок. Он с гордостью завопил:

— Сынок-то у меня! Сынок-то у меня — чисто герой! Прошел весь Афган — от Кабула до Пешавара! Аж в Пакистане нащелкал америкосам! Во какой у меня — бравый солдат!

В деревнях мужики старятся очень рано. Так что я не удивился тому, что у мужика такой старый вид. И только ради подначки я подивился:

— Так уж и — американцам?! Да они ж там, небось, только инструкторами!

Старичок аж обиделся:

— «Инструкторами»?! Да сынок мой, если знаешь — два «Абрамца» лично подбил! «Инструкторами»…

Полный Георгиевский кавалер! Я вон в его годы — весь Вьетнам на пузе прополз! Три пальца отдал Богу, Царю и Отечеству! Под Фунанью осколком царапнуло!

Но, вот те крест, за каждый мой перст — с десяток америкосов в аду с чертями в покер играют! А ты — где служил?

В голове у меня поплыло. Я смотрел на десантника Ваньку и не мог оторвать взгляда от его широкой груди. Там, где у «голубых петухов» обычно значки, у этого парня рядком висели кресты… Кресты, — понимаете?! Самые настоящие — КРЕСТЫ!

Сам не понимая зачем, я спросил у дедка:

— Где ж это ты служил — под Фунанью?

— Как где?! В Лейб-Гвардии Фанагорийском Десантно-Штурмовом! «Беркуты» мы! А ты — кто?!

Что пискнуло у меня в горле. Я вспомнил какую-то ересь о параллельных мирах, о наших разговорах на кухне — про то, как хорошо бы нам тут жилось, не случись Революция…

Нет! Этого не могло быть! Эти люди не могли жить так плохо, мерзко и грязно! Этого не могло быть, потому что — не могло быть никогда!

У меня подкосились ноги. Кто-то сразу подставил мне стул. Кто-то вложил в руку стакан с водкой. Я, не зная уже, что и думать, вырвал у кого-то бутылку…

На бутылке с водкой были орлы. Выдавленные по стеклу. И тогда я закричал…

* * *

Однажды ночью к нам в дом постучались. Я вышел к гостям, и мне сказали, что в деревне приезжий мужик — то ли чокнулся, то ль — из этих… Мы приехали на место одновременно с жандармом и господином из Третьего управления.

Случай выглядел удивительно… У Этого в кармане нашлись документы, деньги, вырезки из газет и непроявленные фотографии. В паспорте значилось, что он — Гражданин неведомого нам Союза Советских Социалистических Республик. На деньгах было изображение неизвестного нам лысого господина и… Звезды на башнях Кремля.

Мы не нашли ни единой купюры с изображением столицы, но — только виды Первопрестольной. Этот уверял нас, что столицу перенесли в Москву — по Их Революции. После долгих исследований и обсуждений мы пришли-таки к выводу о существовании параллельных миров с похожей историей. Мы даже нашли то место, где истории расходились.

У Него была прекрасная память и образование. По его рассказам, Государь Александр Второй «Освободитель» пал жертвой социалистов в марте 1881 года. Это при том, что любой школьник знает, что Александра убил террорист (на службе у турецкой разведки) зимой 1877 года…

Я часто думал, — что было бы с нами, если б Александр прожил еще пару лет. Тогда бы престол не перешел его смертельно больному Наследнику Николаю Второму, и у нас никогда не было б Регентства Марии и вытекшей из него Революции.

Декабрьской Революции… Реконструкции… Поражения в Первой Войне и установления Конституционной Монархии.

Теперь я, похоже, что — знаю. Если бы Александр прожил года три, Николай успел бы отправиться в мир иной, а на его место пришел бы его младший брат — Александр Александрович. Революция бы задержалась на двадцать лет и социальный нарыв к той поре был бы в сто крат страшней и ужаснее…

Монархисты из «Слова и дела» добились у Этого прав на распубликование Его варианта истории. С тем, мол, подтекстом — вот что бы было, если бы Власть досталась таким, как Он.

А еще они показывали телерепортажи и интервью с «Итогом Социалистической Эволюции» и мне гадко было Это смотреть. Я даже не смею назвать Его — человеком.

Поверьте, я нисколько не провожу грань. Я даже — социалист и мне по сердцу Его россказни о бесплатном государственном образовании и медицинском обслуживаньи. Вот вам и приоритеты для нашей партии на будущих выборах! Но все остальное… Не знаю.

Мы не из богачей. Революция и последовавшая за ней Реконструкция лишили нас родового гнезда. В Первую Мировую мой прадед погиб где-то в Польше, и мы из землевладельцев докатились до служащих.

Во Вторую дед мой умер в Блокаду, а отец потерял руку под Балатоном. Он всегда мечтал стать хирургом, но юноши нашей касты обречены в годы войн быть летчиками иль танкистами. Так уж повелось исторически, что бывшие из Гусар стали Летчиками, а прочая Кавалерия пересела на Танки.

«И снова — Танки, в Париже — Танки, опять от страха вновь седеют Янки…»

Наш род издревле — в Кирасирах. В Первой Его Величества Кирасирской. Отец мой — до Балатона доехал, я тоже — подавил чехов в дни их Восстания… И в Венгрии был, и в — Болгарии…

Был еще на китайской границе, но те, к сожаленью, одумались. Во Вьетнаме — нет, не пришлось. (Танки там ни к чему.) А вот сын мой и жених моей дочери катаются на «тракторах» по афганской пустыне. После института оба — добровольно изъявили желание «оказать братскую помощь».

Это правильно — дворянин для взросления обязан побывать на войне. В старину-то за «штатских» из нашего круга и — девиц не отдавали…

Можно по всякому относиться к Режиму Николая Кровавого, но надо сказать, что в тридцатые годы, что в Англии, что в Америке, что Германии, иль Японии к Власти пришли… Мягко скажем — не гуманисты. Как бы там ни было — Николай создал нам нашу тяжелую индустрию, которая и произвела на свет — наши Танки.

Правильно говорят, что каждый век имеет свое Средневековье и если сравнить репрессии Николая с тем, что бритоны творили в Индии, а узкоглазые в Азии… О немцах я просто не говорю, — не к ночи будь помянуты.

К слову сказать, если сравнить нашего Николая с тем, что у Этих вытворял Сталин, нашему извергу крылышки пора пришивать… Не к ночи будь помянут… Впрочем и Им Их Сталин тоже создал Танковую промышленность. И сделал Ракеты. И Бомбу. Как и Нам — Николай.

Здесь мы сталкиваемся с любопытнейшим парадоксом — о Бабочке Бредбери. Насколько те иль иные события влияют на судьбы народов и сам Ход истории? Не знаю. Но думаю, что — неспроста наш Иван Грозный был современником Кровавой Елизаветы Тюдор и столь же Кровавого — Филиппа II Испанского. А казни на Лобном месте той «кромешной» поры совпадают по времени с ночью Святого Варфоломея. И — битвой при Секигахара в Японии и последовавшей за ней резней проигравших…

Я погрузился в свои размышления и думать забыл про моего собеседника. А тот, в который уж раз, жалобно повторил:

— Как? Как я мог жить дальше?! У меня же была надежда, что мы хоть как-нибудь можем же — по-другому! Я надеялся, что все это — они! Комуняки!.. А выходит, что — никакой разницы?! Выходит…

Мне надоело слушать весь этот вой и я встал со своего кресла из пластика. Продавец поклонился мне, провожая, а Этот даже забежал вперед и открыл дверь.

Мы не из богатой семьи. Мой отец без руки не мог быть хирургом, но зато — стал великим неврологом. А я унаследовал от него всю его клинику. (И сын мой иль зять — продолжат семейное дело. Оба окончили медицинский с высшими баллами!)

А еще домик в Тверской губернии. Где-то тут когда-то стояла наша усадьба, но во время войны здесь был фронт. Немцы рвались к Москве и по сей день в нашей земле больше ржавых осколков да безымянных могил, чем…

Отец как-то сказал мне:

— Твой дед перед смертью от голода написал мне письмо. Он сказал: если сможешь — вернись туда, где была наша усадьба, и поставь там свой домик. Чтобы местные смотрели на него и себя и на всю жизнь помнили, кем были мы и кем — они.

У меня совсем небольшой домик в Тверской губернии, но по сей день местные жители зовут меня — «барин». И даже верят, что мой дом — барская усадьба «еще того времени».

Это при том, что я почти там и не живу. Врачебная практика с клиникою в столице, понимаете ли…

Когда я садился в машину, Этот спросил у меня:

— Куда ж Вы теперь?

— Известно, — домой!

— Как же вы можете в этом жить?! Ведь там же — пьянство, дикость и грязь! И никакого просвета!

Я невольно задумался. Я представил себе грязную, разбитую тракторами дорогу, пьяного, темного, может быть, отсидевшего тракториста и услыхал, как он орет свою песню. Как он помогает неизвестному и, надо сказать, мерзкому «беляшу» выбраться из дерьма, — просто так. Ни за что.

Потому как — Душа поет. Дружок из Афгана вернулся. Живой. Господи, радость-то!

Я невольно про себя улыбнулся и прошептал:

— Нет. Дома — здорово!

Content

Александр Башкуев
Туман