Пришельцы. Выпуск 2

От редакции

Второй выпуск альманаха продолжает тему фантастики, а точнее, нереалистической литературы.

В нашем «Фанклубе» стало больше участников; авторы рассказывают о своем увлечении фантастикой и не только.

В новой рубрике «Рецензия» читатели делятся своими впечатлениями о книге челябинского писателя Олега Павлова и публикуется глава из нее. Рубрика «Проза» разделена на две — «Рассказы» и «Повести», которые и являются ядром всего издания. Свои произведения представляют не только уже знакомые читателям по первому выпуску авторы, но и впервые публикуемые.

Ольга Сергеева и Ян Разливинский продолжают знакомить читателей с писателями-фантастами; известный широкой читающей аудитории Герберт Уэллс и широко известный в узких кругах Хьюго Гернсбек стали героями рубрики «Автор». Артур Конан Дойл и Рэй Брэдбери также в представлении не нуждаются.

Тем, кто решил попробовать свои силы в сочинении научных, фантастических и детективных историй, небезынтересна будет работа уже упомянутого Хьюго Гернсбека «Как писать „научные“ рассказы», опубликованная в «Архиве». Впрочем, те, кто давно уже занимается сочинительством, тоже могут найти для себя что-нибудь полезное в этой статье.

Фантастика, как правило, излагается прозой, но, оказывается, она существует и в поэтических строках. Насколько это верно, можно судить по стихотворению Ирины Аргутиной в новой рубрике «Поэзия».

Несмотря на небольшой тираж первого выпуска, он вызвал определенный интерес СМИ и интернет-сообщества. Хотя в Интернете больше встречались вопросы: «Что это за издание?» и «Где это можно почитать?». Надеемся, что в скором времени они сменятся бурным обсуждением опубликованных произведений.

Редакция поздравляет всех участников первого выпуска с победой в VI областном издательском конкурсе «Южноуральская книга — 2011», проводимом Челябинской областной универсальной научной библиотекой, в котором альманах был признан «Журналом года» в номинации «Лучшие издательские проекты — „Издано на Южном Урале“».

Фанклуб

Николай Бодров

Новое обострение

Так бывает. Кто хочет — спорьте. Приходит вдруг чувство… чувство… впечатление, что чего-то нет. Что что-то прошло мимо. Что что-то существует вне. Существует в природе. Существует в пространстве. Существует в атмосфере, на почве, существует в космосе… а ты его не видишь. Даже не знаешь, может быть. Ну, или знаешь, а… а все равно не видишь.

Садишься к столу — борщ — красный — свекольный. Салат — сочный. Лучок! Чесночок! Сальце! А тут еще и рюмашечка! Ну и ладно. Водка. Не будем ханжами. Ба-а! Ведь выходной же! Хлеб — ржаной! Черный! Прям чернущ-щий. Такой, знаете, кисловатый… А ты на лыжах два часа… короче, укатался… Жр… в смысле — кушать хочется. Слева капусточка соленая. Тещина. Короче — руки есть — налегай! Все вкусно.

А хлебнул пару ложек борща — того самого, наваристого — красного. Пахучего. Даже резанек хлебца взял — и загрустил. Ну, ковырнул капусту вилкой. Даже до рта не донес. Нет, если теща войдет — станешь хрумкать и улыбаться… Но вот если она не входит. М-м?

…Внезапная грусть поражает душу. Неожиданная хандра туманит взор. Скупая мужская слеза выкатывается из ноздр… э-э, из угла век, чтобы капнуть в рюмку с коньяком. Тем самым крепким напитком коричневого вкуса, который и пить почему-то расхотелось. Ах, да, сначала была водка… Ну, ладно — минус автору. Значит, в нее — менделеевку — капает. Ну, или почти капает, вплоть до шмыганья.

Начинаешь думать — что ж за фигня-то? Чего ж не хватает? Что за ощущение такое — и желудок пуст — и в рот ничего нейдет. И так скучно-о… будто понедельник уже наступил. И выпить с горя (какого?) хочется, и такая дрянь — весь этот алкоголь! Ощущение недостаточности. Ощущение незаполненности. Ощущение пустоты в жизни, точнее, ну не то чтобы пустоты, а как бы вам сказать… Вот, допустим, стена. А из нее пару кирпичей вынули. Ну, выкрошилось. Под воздействием дождя и времени. И вроде стена еще крепкая, а идешь всякий раз — и озираешься — не валяется ли где пара красноугольных — всего-то и делов — вставить и раствором замазать. Но нет — не валяется. И всякий раз проходишь и поеживаешься — несовершенство некое. Незаполненность…

Что же касается питания после лыжной прогулки — так то соли в борще маловато. Кушаешь первую ложку — и так, и эдак ее во рту пробуешь. И на язык. И на правую сторону. И на левую. Сглотнешь не до конца, потом полностью проглотишь — а аппетит, будто шагреневая кожа. Вот он был, а вот — только фигушка вместо него. И уже солнышко кажется бледным. И позднее зимнее утро кажется скорее ранним воскресным вечером. И уже не разгар воскресенья, когда еще столько всего… а начало понедельника, когда столько ВСЕГО предстоит… И надо готовиться. Задумываться и грустить.

Иногда бывает еще такое ощущение. Все собрались на праздник — а смеются вполголоса, говорят с паузами. Если и поднимают взгляд, то на дверь. Ну не хватает кого-то. Или красавицы первой. Или балагура компанейского. Красавица просто входит, просто шуршит платьем — и все понимают — да-а… теперь все в сборе. Можно открывать шампанское, резать торт, а чуть погодя включать музыку да в «крокодила» играть. Ну а если клоуна не хватает, то его тоже ждут. Даже если торт почти съеден, даже если напиток распит и поздравления сказаны. Все напрягаются, если у кого-то «тренькает» телефон — кто звонит? Ну или в дверь торкнутся — не он ли? Скучные танцы, где ладони кавалеров не скользят по талиям дам, прерываются до-о-олгими взглядами в темный коридор. И… И ощущение некомплекта прерывается — Петрушка вошел. Уже полупьяный. Опоздавший, но готовый и к щелбанам, и к «штрафной». Споткнулся, развязывая шнурки. Обнялся с оторопевшей незнакомкой. Ущипнул кошку вместо хозяйки. Извинился. Ущипнул хозяйку. Прижал к широкой груди насупленного хозяина. И гаркнул в «интимный звучащий полумрак» — а давайте…

И неважно, что «давайте». Важно, что «недо» стало «как раз». Что лакуна в пространстве — заполнилась. Важно, что симметрия Божьего замысла — прорисовалась. Что звезды на небе сложились в узор. Снежинки с неба стали сыпаться в ритме вальса. Три-та-та. Тра-та-та. Три-та-та. Тра-та-та. А солнце лишилось протуберанцев. А когда прищуришься — видно на нем и глазки, и улыбку. Что каток, наконец, залили. Что ключ от сарайки нашли. Что на дне ведра со ржавыми гвоздями обнаружились николаевские червонцы. Что ракета-носитель наконец-то вышла на заданную орбиту. Что магазин открыли. Что начальник — с понедельника на Канарах — да на целый месяц — улю-лю! Что любимая ночью, будто бы невзначай, повернулась другим боком. К совместной радости. Что бильярдный шар попал как раз в лузу. И кий не порвал сукно. Что сборная вышла. Что американцы умылись. Что нашлась зимняя удочка, и в связи с этим возникло столько планов на весь сезон. Что… что… что…

Когда один будень отделяется от другого кратким темным зимним промежутком, частенько ловишь себя на мысли о том, о том…

Мысль настолько неуловима, что гонишься за ней через кусты чепухи, словно энтомолог за стремительной бабочкой. Ловишь себя. Ловишь. Но сам же и уворачиваешься. Воспринимаешь себя то ловкачом, то недотепой. О чем же мысль-то?.. Что ж за мысль? Скорее ощущение. Осознание чего-то. Как — знаете… Сидишь спиной к двери. Все тихо. А понимаешь, что кто-то вошел. Ага-а! Катька — вошла. Хотела глаза закрыть папке маленькими ладошками да ку-ку рявкнуть… Вот такое ощущение. Ощущение негармоничности пространства вокруг себя. Незавершенности. Ощущение неполноты жизни. Некомплекта. Ощущение беседы по душам с бутылкой. Ощущение прыжка без приземления. Ощущение бомбы без фитиля. Моста без одного пролета. Ощущение свиста в вакууме, когда губы трепещут, а без толку: голуби не разлетаются. Ощущение пролога без эпилога, да и без основной части. Ощущение зоопарка без жирафа и слона. Ощущение эстафеты, которую некому передать… Финишной ленточки, которая в тумане. И к которой стремиться просто нет сил. Короче, вы поняли. Ну, или хотя бы уловили мотив… основу понимания. Да и не поняли — так тоже не важно. Чувство незаполненности бытия у каждого свое. Эта рутина — этот беличий барабан одинаковых дней… которые сокращают и без того короткий отрезок самосознания.

Вскакиваешь.

— Ах, да! Я забыл позвонить Сидорову…

Звонишь, но разговариваешь вяло, будто б это не ты его побеспокоил вечером, а он тебя.

— Ах, да! Свести все расчеты воедино. Завтра надо будет выкладки огласить.

Садишься, но пяток арифметических примеров превращается в огромную пытку. Не то! Ощущение неполноты остается. Хоть даже страничку отчета вензельками разрисуй.

— Ах, сложить сумку!

Не то!

— Ах, записаться на прием!

Не то!

— Ах, не забыть поздравить тещу…

Не то!

— Ах, утром в бассейн!

Не то!

— Ах, отчет по командировке, да квитанции…

Не то! Не то!! Не то!!!

Что-то ненасущное. Что-то не остронеобходимое. Как запах. Как забытая мелодия. Как старая привязанность. Как отсутствие любимой женщины рядом. Как тяга на родину — в то место, где родился. Что-то, что иногда лишь бывает. Что-то, без чего можно жить. Жить спокойно и достойно. Без нервов и лишних эмоций. Без пустой мечты. Без мнительности. Что-то, что не дает прибыли. Что-то, что заменяет азарт, страсть. Что-то, отчего исчезает эта маета. Что-то не присутствует, что могло бы быть — ан нету. Без этого и дышится на самом деле свободней. Без этого и в боку не колет. Без этого и жена не ворчит. А, вишь, оно бывает. Как бы и ненужное… Ненужное. Но… необходимое.

Пашет, пашет пахарь пашенку. Вроде и не устал. Да остановился. И в небушко гляди-ит. Глядит. Ладонь козырьком. А то и ляжет под кусток да песенку длинную про степь да ямщика затянет. Пахать да пахать еще. Летний день год кормит. А мужичок маковку задрал — и пользы в том никакой. А под облачком лунь кружит. Тоже делом занят. Добычу высматривает. А кажется — безделье, да свобода! Да полет этот круга-а-ами. Кружи-и-ищами. Просто так. Ни за чем. Не за мышью. За красотой. Допоет пахарь. Отхлебнет водички из туеса — да опять за сошеньку. Опять в борозду. И снова. Рутина. Чернозем. Отвал лемеха. «Шр-р-р» — пластается земля-матушка. Будем с урожаем.

А что ж глядел, да время терял? Да бог ведает зачем.

Белил я — белил комнату. Да бросил все — стал в окно на мокрый снег глядеть. Как он в сумерки наискось… Белый, крупный, на фоне темных стволов пролетает. Красиво-о. Ваша правда — да толку в том чуть.

— Ну что, Николай, — кричат, — добелил стену-то?!

— Ага, — кричу, — почти!

Ощущение заполненности мира — предметами, существами, мыслями, Богом, оно исчезает, стоит только ответить первое «Ага». А уж когда обосновываешь и уточняешь исполненный объем работы, вовсе пропадает. И опять мир негармоничен. И опять только окна, забрызганные мелкими конопушками извести. Там, где оторвалась газета. И ни косых хлопьев, ни сосновых темных стволов, ни молодой луны в мутном мареве…

Так о чем это я? Ах да! О любителях фантастики.

Да, ребята. Есть такие. Есть эти два кирпичика, выпавшие из стены мироздания. И, фигурально выражаясь, каждый раз, когда легкие ощущают вакуум — вдыхаешь этот оранжевый крапчатый воздух. Готовишь раствор, оббиваешь мастерком засохшие цементные неровности. Вычищаешь мусор из ниш. Понимаешь необходимость необязательного. Постигаешь нужность непрактичного. Овладеваешь неважным. Пытаешься воссоздать гармонию.

Придешь с работы. Наскоро перекусишь недосоленным борщом. Вечерней работы — невпроворот. Подбить. Скомпоновать. Найти. Составить. Сытый желудок предлагает придавить затылок к мягкому. И если гипнос еще на подходе, посмотреть вполуприщур на экранное мельтешение. Сутра — снова «в бой». Да и семейных дел — вагон. Условно говоря — гвоздь надо забить, вынуть клещами, выпрямить и вбить в другом месте. Да не тут-то было. Садишься. Берешь листок ну или по «клаве» стучишь. Получается самое начало — слово «Рассказ». А тут еще и прилагательное «фантастический» сгодится. И сразу вспомнишь — соплеменников — таких же дикарей пещерных. Всего несколько человек, которые вдруг отвлекутся от погони за мамонтом. Упустят что-то важное. Но прочтут ненужное. Необязательное. То, чего душа просит. То, отчего во Вселенной, пусть на время, восстанавливается Гармония.

Пишешь еще только завязку — и улыбаешься — а что скажет этот? А за что похвалит другой? А на что укажет критическим рубилом третий. Что-то должно быть в жизни, чем заниматься не надо, а можно. Что-то, чем можно не заниматься, а заниматься хочется. Надо. И пусть нельзя в полной мере. Да и кому нужна эта мера, будь она полной. И кто бы нас, скажем, кормил, одевал, обувал, если б мы всерьез восприняли несерьезное? Если б мера стала чрезмерной. А иногда увлечешься — аж до оскомины. Надоедает, превращаясь в труд. И думаешь — «какая гадость, какая гадость эта ваша заливная рыба». Зачем себя и потенциальных троглодитов мучить? И опять — в работу — в семью — в штампы.

И так уже не один годок. Существует творческое сообщество фантастов. Разбросаны они по разным городам. Выдумывают они всякую всячину. Которой и нет. И быть не может. Да и для кого выдумывают-то? Для кого записывают — непонятно. Для толпы поклонников? Да нет — нет их, поклонников. Для гонораров? Да и гонорары никто не платит (хотя зря!). И не для себя тоже. Нет. Говорят люди в сторону горизонта. Общаются с невидимым. Посылают мысли в единый космический банк Разумного, Доброго и Вечного. Кто-то ведь слышит. Хотя бы один человек. Хотя бы один разум.

Все же некая общая аура вдохновительной необязательности витает над этими социальными частностями. Все-таки болеем мы ненормалинкой, время от времени идя на поправку. Но никогда не выздоравливая. Поскольку точно знаем. Когда-нибудь в суете многочисленных буден, может быть, через месяц, может быть, через неделю, через день, все мы, — возвращаясь с работы, хватаем, что попадется под руки, — ручку ли, карандаш, клавиатуру, фломастер. Хватаем, чтобы записать новый сюжет, завязку или очередную главу. Лихорадочно спешим от строки к строке, понимая — вот оно, новое обострение.

1 декабря 2011 г.

Николай Бондарев

Вестники будущего

«Творю все новое…»

(Откр. 21, 5)

Как директор частного книжного издательства и начинающий писатель-фантаст (середина и конец девяностых) я не мог не анализировать причин перекоса читательского интереса в сторону остросюжетного жанра.

Соотношение реализуемой нами детективной литературы и фантастической было примерно двадцать к одному. То есть если остросюжетной продукции мелкооптовые и розничные торговцы разбирали почти шесть тонн («КамАЗ») в неделю, то фантастики всего пачек пятьдесят.

И совсем удручающ был спрос на поэзию: ее пачками, кроме сборников Пушкина, вообще никто не брал. Но это отдельный разговор.

А предложение фантастики в это время сотнями московских, питерских, ростовских и прочих издательств было само по себе фантастикой.

Кто и на какую тему только не фантазировал! И классическая научная, и космическая, и киберпанковская, и метафизическая (от Толкиена до Лукьяненко и Пелевина), и боевая, и мистическая, и историческая, и эротическая, и юмористическая, и, конечно, страшные сказки на ночь — ужастики.

Но, перечитывая по долгу службы (чаще по диагонали) все это сказочное, на первый взгляд, изобилие, несложно было сделать грустный вывод о пересечении двух взаимоисключающих факторов. Так как фантастика издавалась из рекламных соображений в привлекающих внимание ярких твердых переплетах, розничная цена книги быстро стала выше критической для среднероссийской читающей семьи.

И одновременно катастрофически низко упали редакторские требования издательств к качеству работы со словом. Жажда нарастающего потока прибыли заставляла крутиться издательский конвейер на повышенных оборотах, что часто приводило к отсутствию даже элементарной корректуры текста.

А если читатель, заплатив стоимость обеда или даже двух, с горечью убеждался, что вместо высокохудожественной философской фантастики братьев Стругацких приобрел килограмм графомании и макулатуры, то второй раз он на эти грабли, как бы красиво они ни сверкали, наступать остерегался.

Однако и к относительно хорошо написанной фантастике, кроме стремительно входившей в моду фэнтези, тоже происходило падение читательского интереса.

Это мне объяснили мой друг физик и чтение научно-популярной литературы.

Дело в том, что со времен Ж. Верна, Г. Уэллса и А. Толстого наука и даже техника обогнали в своем развитии, как это ни странно, застрявших в большинстве своем в материалистическом мировоззрении «научных» писателей-фантастов.

Летающие на магнитной и аэродинамической подвеске с околозвуковыми скоростями поезда, поддерживающие осмысленный диалог роботы, управляемые мысленными приказами протезы, беспилотные автобусы и автопоезда, мухи-разведчики, реактивные ранцы спецподразделений, клонирование, генная инженерия, орбитальные жилые модули и многое, многое другое быстро становится обыденным.

А мысль ученых ушла уже в изучение параллельных пространств и Вселенных. Да и в нашей еще делают открытия, заставляющие замирать фантастов с отвисшей от изумления челюстью.

Экспериментально доказано, например, что абсолютный вакуум — это не пустота, а особого вида материя. И если к любой точке «пустого» пространства приложить сверхмощное электромагнитное поле, в нем «из ниоткуда» возникают электрон-позитронные пары. То есть налицо материализация новой материи.

Или вот, прямое вторжение на нашу территорию: «Многие ученые рассматривают вращающиеся черные дыры как своеобразные перемычки между различными Вселенными. Они, эти перемычки, могли бы в принципе дать возможность путешествий в другие миры…».

И это пишет в 1987 году доктор физико-математических наук Лев Михайлович Мухин.

Но есть математически обоснованные гипотезы о том, что попасть в параллельную Вселенную возможно, не обязательно ныряя, как в омут, в черную дыру. Достаточно выйти за пределы постоянных Планка в любой точке нашего пространства. Собственно, черная дыра — это и есть превышение допустимых массы и плотности вещества…

И такие запредельные для фантастов по смелости гипотезы и открытия совершаются почти по всем направлениям науки и техники.

И мудрые писатели-фантасты поняли, что за учеными не угонишься. И от переставших кормить пророчеств в области научно-технического прогресса вернулись к изучению более непостижимой человеческой души. Помещаемой, однако, в перипетии сложнейших ситуаций, порождаемых гипертрофированным развитием все-таки науки и техники.

Но и тут жизнь иногда коварно изобретательнее самых смелых фантазий.

Кто и когда (кроме древнегреческого мифа) мог предположить, что грезящееся в мечтах социалистам-утопистам всех времен и народов общество изобилия чревато «синдромом Цирцеи»? В двух словах — это неприятное открытие американских психологов, что, если удовлетворить все материальные запросы духовно неразвитого человека, он быстро и физически, и интеллектуально начинает превращаться в свинью.

А свобода совести в таком обществе мгновенно превращается в свою противоположность, в свободу от совести. И «сон разума порождает чудовищ» в массовых, действительно апокалиптических, количествах.

В свою очередь, фобии тех, кто еще не свихнулся, порождают потребности в «безопасном», закаляющем щекотании нервов с помощью триллеров, хоррора в литературе и соответствующих киноужасах.

И тогда выясняется, что это далеко не безобидное созерцание, и у зрителя, происходит сбой психики. И появляется очередной Джек-потрошитель. «Информационный повод» для очередного ужастика. И круг замыкается.

На туже мельницу страха перед завтрашним днем льет воду и экономическая идеология рыночного демократизма.

Американская, да и вся современная западная фантастика в целом, крепко завязаны на невропатологический массовый спрос. Платят только за секс и насилие. В результате, за редчайшим исключением, наглядное, почти биологическое, размножение массового безумия.

Странно, на первый взгляд, что жанр фантастики практически не развит среди народов Востока.

Более половины земного человечества довольствуются народными сказками, эпосом, мифами, религиозной литературой и традиционными прозой и поэзией.

Но достаточно почитать Веды или современных духовных писателей, чтобы понять: то, что для нас запредельная, необузданная фантазия, для них, в относительно недалеком прошлом, повседневная реальность (кстати, и в Библии тоже).

Путешествие во времени? Запросто: человек в медитации просто перебирает в глубинной памяти собственные предыдущие воплощения.

А подробное техническое описание летавшей на ртути и соответствующих заклинаниях вимане?

А «легкие путешествия на другие планеты» с помощью все той же медитации? Уж если и удастся использовать черные дыры в качестве переходов из мира в мир, то, конечно, не в физических телах…

Одна из самых потрясающих «фантастических» книг, прочитанных мной когда-либо, это автобиографический «Путь йогина» Йогананды.

У индийцев, решивших встать на путь духовного развития, принято искать своего учителя (гуру).

И, будучи юношей, Йогананда долго его искал. Обошел и объехал многих духовных учителей. Они демонстрировали ему почти весь набор восточных чудес: ясновидение, материализацию, левитацию, телепортацию, одновременное присутствие в разных местах, управление духами и стихиями и многое другое, чему могли научить прилежного ученика. Но лишь при приближении к Шри Юктешвару Йогананда за сотни метров почувствовал, что сердце готово выпрыгнуть из груди от переполнившей его радости.

То же самое, примерно, произошло и со мной при чтении «Розы мира» Даниила Андреева. Многие из друзей и знакомых ничего из нее не поняли и по известной формуле: «Кто-то из нас двоих бредит, но только не я», — решили, что это бред жертвы сталинских репрессий, свихнувшегося в политическом изоляторе поэта.

Пытаясь спорить и что-то доказывать, я быстро понял бесполезность этих энергозатрат. И еще. Каждый, возможно, как индийские юноши, ищет своего учителя. В нашем случае — свою книгу.

В аннотации к моему изданию «Розы мира» («Московский рабочий», 1992 г.) было написано, что это фантастика из редкого после революции жанра русского космизма.

Что ж, почему бы и нет? Пусть для берегущего свой постматериалистический душевный комфорт читателя вся мистика, вся метафизика, вся апокалиптика да и все богословие в целом будут русским космизмом.

Гораздо интереснее не жанровое определение произведения, а его содержание.

Возьмем, к примеру, свежесозданный «СНУФФ» В. Пелевина. То, что это фантастика, понятно любому с первой страницы. Но только с середины произведения начинаешь все отчетливее осознавать, что это еще и апокалиптика, причем с попыткой заглянуть в «постантихристовы» времена.

Попытка, на мой взгляд, несколько однобокая, нарисованная черным на фоне красного, с обильным (тут, кстати, иногда к месту), но не типичным для Виктора включением ненормативной лексики.

Только слепой не заметит в романе еще и острейшую критику моральных и материальных ценностей современного постиндустриального общества. Настоящее, документально заснятое массовое кровопролитие гораздо острее воздействует на пресыщенного вымыслом зрителя, и дискурсмонгеры с сомелье детально прорабатывают сценарии очередных народно-освободительных войн. Не правда ли, до боли похоже на идущие по нашим головам «цветные революции»?

Собственно, абсолютно уверенный в глобальном превосходстве Запада над остальным миром Даллес не стал особо вуалировать и засекречивать свой пресловутый план. И он, увы, не был писателем-фантастом. Он, наоборот, был одним из наиболее здравомыслящих политиков.

Впрочем, нельзя исключить, что и он читал Откровение. И понял, что Америка идеально воплощает в себе идеологию «всадника на вороном коне» и, метаисторически идя на смену «рыжему», обречена на глобальное доминирование на земном шаре. Правда, только до появления на сцене очередного всадника.

Нарастающий и в самой Америке, и в остальном мире интерес к апокалиптике, раздражающее уже количество несбывшихся «концов света», заставляют и наших законодателей умонастроений обратиться к этой вообще-то богословской тематике. Но богословов у нас читают только религиозные маргиналы. Так как от изучения трудов Брянчанинова, Соловьева, Андреева, Меня, Осипова и других болит изнеженная «чистой» развлекаловкой голова. Вот и приходится засучивать рукава тем, кого хотя бы огромная аудитория ранее прирученных фанов прочитает по инерции. И, может быть, даже осознает, что жвачка Интернета не спасет от глобальных социальных катаклизмов, как не спасает от природных.

Философы пришли к интересному выводу: идет глобальный и непрерывный процесс накопления человечеством знаний о Вселенной. В том числе и метафизических. И деление путей получения этих знаний на религиозные, научные и художественные имеет лишь технологический смысл. Само по себе знание, как и отражаемая им Вселенная, цельное.

Но, думаю, именно фантастика тут может стоять чуть особняком.

Вспомним Толкиена и его Средиземье. Это целая планета, или планетарный слой, созданный воображением писателя.

А если мы, по Библии, созданы Творцом по своему образу и подобию, то не воплотил ли Он в нас и свою потребность творить все новое?

Татьяна Туманова

Фантастика на всю жизнь

Мне было четыре года, когда из горящего Смоленска семья с большими трудностями добралась до Москвы и потом была эвакуирована в далекую Сибирь.

Так началось мое сознательное детство.

Разумеется, никаких игрушек в тот первый военный год не было. У взрослых тоже не оставалось времени заниматься с детьми. Единственный источник информации — газеты. Мне тоже пришлось учиться читать по газетам. В то время там были только тексты, никаких фотографий или рисунков. Буквы я знала еще раньше, и вдруг поняла, как складываются слова. Читать стала сразу быстро и легко. Но скучно. Чтение меня не захватывало, потому что значений многих слов я не понимала. Мне просто нравилось, что я читаю, а взрослые меня слушают и хвалят. К тому времени, когда мне исполнилось пять лет, детские стишки Барто и Чуковского, которые я и раньше знала наизусть, меня не интересовали. Потом появилась первая маленькая «взрослая» книжечка — это были стихи Пушкина в бумажном переплете. Там были «страшные» стихотворения про «вурдалака» и как «сети притащили мертвеца». В бараке, где нас поселили, электричества не было, вечером зажигалась лампа на столе, где братья делали уроки, а я с бабушкой и маленьким трехлетним двоюродным братом сидела у печки, горела лучина, и я шепотом повторяла «страшные» строчки.

Потом было много разных книжек, все больше классика — стихи Некрасова, Пушкина, рассказы Толстого.

Через два года семья переехала на Урал. Мама приносила книги из библиотеки, и ко времени поступления в школу, когда мне исполнилось семь лет, у меня уже был высокий уровень начитанности. Это была, в основном, классика — сказки, уже не совсем детские («Дикие лебеди», «Русалочка», «Снежная королева», «Черная курица», «Волшебник Изумрудного города», «Городок в табакерке»), сказки Пушкина, поэзия Некрасова, рассказы Толстого и книги для детей советских авторов. И, в первую очередь, — Гайдара.

В первом классе я почти сразу же заболела тяжелой болезнью и долго лежала в больнице. Именно в это время мне в руки попалась растрепанная «больничная» книжка без начала и конца. И, конечно, без фамилии автора. Начиналась она встречей двух землян, прилетевших на Луну, с местными жителями, селенитами. Это была первая книжка настоящей фантастики, с которой я встретилась. Она просто настолько меня поразила, что я никогда уже не смогла забыть впечатление от захватывающих описаний неземных условий, о городе внутри Луны и его жителях. Книжка-растрепка заканчивалась тем, что один землянин улетел на Землю, а второй остался. Долгое время меня мучила мысль: что же там было дальше? Но, не зная автора и названия, я не могла эту книжку отыскать.

Следующей книгой, почему-то врезавшейся в сознание, была повесть «В стране дремучих трав». Автора я уже не помню, но сюжет был основан на том, что маленькие мальчик и девочка каким-то волшебством уменьшились до размеров козявок. В своем же саду они попали в траву, которая стала теперь для них гигантским лесом. Там были приключения с разными жуками, от которых надо было убегать, а стрекоза была для них как вертолет. Книга была интересно не только новыми сведениями о растениях, но и была очень увлекательно написана. Кстати, так легко усвоенные знания из этой «фантастики» потом очень пригодились мне при изучении ботаники.

Прошло несколько лет, я училась в пятом классе. Уже была прочитана почти вся лучшая фантастика и приключенческая литература того времени: Майн Рид, Конан Дойл, Джек Лондон, Жюль Верн, и произведения многих советских авторов.

Но память о недочитанном романе фантаста все время сидела в душе. Так было до тех пор, пока мне не попался том Герберта Уэллса. Там я узнала всю историю о «Первых людях на Луне», а заодно и «Машину времени», и «Борьбу миров», «Человека-невидимку», и само имя автора — Герберт Уэллс, — которого я до сих пор считаю лучшим фантастом-философом. И, конечно, бессмертные произведения Алексея Толстого «Аэлита» и «Гиперболоид инженера Гарина». Эти книги были перечитаны по нескольку раз в разном возрасте, и всегда в них для меня открывалось что-то новое. Если в младшем возрасте меня интересовали в «Аэлите» приключения, фантастический антураж и само действие, то в старших классах интересовал внутренний мир Лосева и его отношения с Аэлитой. В институтские годы самым интересным были социальный строй на Марсе и связи этой планеты с Землей.

За свою школьную жизнь я перечитала всю фантастику, которую только можно было достать в те годы. В основном это были советские авторы: Беляев, Немцов, Казанцев, Адамов. Это была очень хорошая научно-фантастическая литература, говорившая о безграничных возможностях человеческого разума. Конечно, там были густо замешаны элементы политической борьбы советских ученых и «хороших сыщиков» против иностранных шпионов, стремящихся использовать изобретения для захвата всемирной власти. Иностранных фантастов в те годы переводили очень мало, и в библиотеках их почти не было.

Позднее — Ефремов и Стругацкие, совершившие переворот в восприятии социальных возможностей развития общества, — «Туманность Андромеды», «Далекая Радуга», «Полдень. XXI век», «Час Быка». Приключенческая и шпионская литература, где фантастическим элементом было лишь изобретение какого-либо ученого, стала интересовать гораздо меньше. Впрочем, проекция передовых идей науки на дальнейшее развитие человечества была очень интересна. Например, книги Савченко («Черные звезды»), Гуляковского («Сезон туманов») и многие, многие другие я прочитывала на едином дыхании. Идеи мгновенной телепортации на другие планеты, создание искусственного разума, возможность восстановления человека, получение энергии из космоса и т. д. захватывали своей верой в могущество человеческого разума. Может, именно они определили мой выбор: физико-механический факультет Ленинградского политеха. Жаль, что именно в те годы кибернетика и генетика считались буржуазными лженауками и были запрещены. В научной и фантастической литературе их было лучше не упоминать.

В книгах даже самых выдающихся авторов не было ответа на вопрос: КАК сделать такой идеальный мир. Утопии были представлены уже в виде достигнутого высокого уровня социального развития. Нет ответа на этот вопрос и сейчас, поскольку он связан, в первую очередь, с изменением сознания человека и его глубинных инстинктов. Пожалуй, единственной книгой, освещающей этот вопрос, для меня стал двухтомник Сергея Снегова «Диктатор». Пусть там присутствуют наивность и упрощенный взгляд на природу человека, но зато показаны действенные меры построения другого общества. Отставание технических средств от морального состояния их создателей с большой долей вероятности может привести к гибели цивилизации. Но все же это был тот идеал, к которому можно и нужно было стремиться.

Философское и социальное содержание фантастики стало самым интересным. Примерно в это же время стали появляться переводы книг Азимова, Кларка, Лема, Брэдбери, Саймака, Ле Гуин и многих других иностранных авторов. В них также прорабатывались варианты развития «светлого будущего». Или же это были романы-предупреждения в виде развернутых картин фашистских, тоталитарных или других кастовых сообществ. Такие социумы возникали под воздействием олигархических кругов, установивших для населения жесточайший режим повиновения, либо это была жизнь в условиях перенаселения планеты или в сложных глобальных катаклизмах, изменивших климат планеты. Как правило, это был тупиковый путь развития, из которого не было выхода для человечества.

Затем обрушилась лавина переводов книг, написанных в стиле фэнтези — своего рода космических сказок с чудесами и приключениями. Чаще всего это были иностранные авторы, для которых выход виделся в звездных войнах и экспансии человека во Вселенной. В космических боевиках герои-земляне сражались с инопланетянами всеми видами оружия и побеждали всех врагов.

Появился целый пласт «мистической фантастики» с выдуманными сказочными мирами, где люди сталкивались с непонятными проявлениями злых сил или непосредственно с представителями загробного мира. Такие «страшилки» тоже было интересно читать, особенно, если они мастерски написаны, например, Кингом.

Еще одно направление, заслуживающее внимания, — это фантастика сверхдалекого будущего. Неудержимое буйство фантазии приводит в трепет непонимания даже искушенных и технически грамотных читателей. Сюда можно отнести творчество Желязны или нашего автора Василия Головачева. Невозможно даже передать суть таких книг, но они завораживают невообразимыми возможностями разума.

Но все же фантастика, несущая социальные идеи устройства общества, фантастика, связанная с предсказанием использования тех открытий, которые еще не сделаны, но могут быть опасны для человечества, фантастика, дающая пищу для размышлений и формирующая мировоззрение, — для меня всегда оставалась на первом месте.

Нет смысла пересказывать идею или содержание фантастических книг. Тот, кто «заболел» фантастикой, сам все отлично понимает. Ведь именно фантазирование дает возможность создавать другие миры, другие разумные сущности, а также способы взаимодействия разумов. Фантасты моделируют разные пути развития человечества, и делают это увлекательно и образно, заставляя людей задуматься о будущем и своих жизненных приоритетах.

Я сейчас искренне считаю, что человек, полюбивший фантастику с детства, всегда будет относиться к лучшим представителям «гомо сапиенс» — человека разумного, мудрого и справедливого.

Февраль 2012 г.

Вероника Черных

Мир моих взрослых сказок

Научившись читать в четыре года, потому что родители изнемогли вконец, читая крохотной тиранше сказки с утра до глубокой ночи, и сунули мне в руки «Золотого петушка», велев читать самой… я читаю до сих пор.

Долгое, очень долгое время самым чудесным сокровищем моей души были сказки. Я доставала их, где только могла: в библиотеке, у одноклассников, у родителей одноклассников. Выросла я — выросли и сказки: теперь я стала упиваться фантастикой. Я удивлялась: как можно писать о чем-то ином, о реалиях жизни, а не о фантастических мирах и существах? Наша жизнь так обыденна! Так скучна! В ней столько повседневных забот и печалей!

О, я была влюблена в фантастику! Читала все подряд, что могла достать. Часто даже не запоминала фамилии автора, написавшего взрослую сказку.

Жаль, что живу я в маленькой квартирке, а не в замке или хотя бы в коттедже. Я бы половину помещений забила книгами. Но, скованная пространством (вернее, его нехваткой), смогла вместить на полке только те книги, которые перечитываю с частой периодичностью. О них и могу вам рассказать. Если интересно.

Например, это — «Сага о Форкосиганах» американской писательницы Лоис Макмастер Буджолд. Стала я ее читать благодаря моей коллеге. Сперва ее экземпляры почитала, потом, «раскусив» неведомый орешек и вкусив просто неземное наслаждение знакомства с новыми героями, отношениями и мирами, купила всю сагу себе.

Если коротко — а биография у Буджолд настолько банальная и простая, что и рассказывать нечего, — то родилась она в Колумбусе, штате Огайо, в 1949 году. С 1968 по 1972 год училась в университете штата Огайо, но диплома так и не получила. Во время учебы в университете много читала, в том числе — фантастику. С 1969 года принимала активное участие в жизни фэндома. Вышла замуж в 1971 году за Джона Фрэдрика Буджолда, с которым разошлась в 1995-м. У нее двое детей — сын Пол и дочь Анна.

Писать фантастику начала в 1982 году, а уже через четыре года в мир вышли первые романы о Майлзе Форкосигане, сыне высокопоставленного аристократа с милитаризированной планеты Барраяр: «Осколки чести», «Ученик воина» и «Этан с Афона». Подсчитали, что о Майлзе написано уже 13 романов! Читай — не хочу!

Я и читала. Сперва о встрече и любви родителей Майлза, затем — о его трудном рождении, трудном возмужании, его непростой жизни.

Почему непростой? Тем, кто о Форкосиганах не читал, скажу подробно. Буджолд придумала просто феноменально сильного литературного героя, который стал жить своей жизнью, которого воспринимаешь, как реального человека, и любишь его так же — реально. Фантастическая атрибутика — поскольку дело происходит в отдаленном будущем, когда человечество покорило пространство и освоила планеты многих дальних уголков космического пространства, — помогает раскрыть многогранность, разноплановость сложных характеров Майлза и тех, кто его окружает. Они все разные, подвижные, развивающиеся — совсем, как в реальной жизни. Они приспосабливают к себе обстоятельства, а не обстоятельства — их.

И, главное: Майлз — не супермен с мышцами и волной кудрей, а… карлик-калека с горбом на спине. Примерно 150 сантиметров роста. Но когда читаешь о том, как он преодолевает свою немощь и становится сильным, достойным… сжимается горло.

Точно так же, как сжимается сердце, когда узнаешь, что парализованная девушка из нашего города, Таня Плеханова, создает великолепные рисунки-иллюстрации. Что безногий спортсмен или неходячая аутичная девушка победили в лыжных гонках на Паралимпиаде. Что человек, заболевший раком, прошел пешком всю Россию, чтобы совершить паломничество по святым местам и умереть православным христианином.

Может, именно за это я люблю «Сагу о Форкосиганах». Она учит стойкости, умению побеждать свои страхи, а еще — любви к человеку, каким бы он ни был внешне, и какие бы ни были у него в душе заморочки.

Чтение романов Буджолд о Форкосиганах поистине увлекательно. Она рассказывала, что одна ее читательница читала ее книгу в банке и не заметила, что в зал ворвались грабители, сделали свое черное дело и ушли. А она все читала и не могла оторваться! Я лично обязательно беру эти книги, если ложусь в больницу. Если не ложусь, то перечитываю раз в год. Эти книги дают мне силы увидеть наш мир… с приближением.

Лоис трижды награждена литературной премией «Небьюла» (за произведения «В свободном падении», «Горы скорби», «Паладин душ») и пять раз — премией «Хьюго» (за «Горы скорби», «Игра форов», «Барраяр», «Танец отражений», «Паладин душ»).

В 1987 году ее выдвинули на премию Джона Кэмпбелла. В 1993-м писательница попробовала свои силы и в жанре фэнтези, опубликовав роман «Кольца духов». Она продолжает писать — как отдельные романы, так и продолжения книг о Майлзе. В последние годы также активно развивает фэнтезийный цикл о королевстве Шалион. Но его я не читала, так что ничего не могу о нем сказать.

Цикл о Форкосигане — один из лучших циклов в современной фантастике. Великолепно прописанная Вселенная, логичный сюжет, а главный герой — вообще отдельная песня. А все потому, что по жизни он пользуется одним принципом: «У меня есть мозги, и я люблю ими пользоваться».

Этот принцип и вправду впечатляет.

Майлзу всю жизнь приходится преодолевать препятствия и решать проблемы совсем не теми способами, что выбрало бы большинство обычных людей. А как приятно было читать про обретенную любовь!

И вообще это такой ОШЕЛОМЛЯЮЩИЙ персонаж, что трудно передать описательными словами свое восхищение им.

Думаю, это женская проза в лучшем смысле этого слова. С моментами фантастических представлений о вероятном будущем.

Второй тип фантастики, который стал для меня интересным и сказочным, — фэнтези со всякими драконами, сочиненное Айнез Энн Маккерфи.

Вообще, драконы — настолько заезженная и древнейшая тема, что трудно найти изюминку. В саге Маккерфи о планете Перн, населенной драконами, я лично для себя эту изюминку нашла.

Писательница родилась 1 апреля 1926 года в Кембридже, штате Массачусетс, окончила Стюарт Холл в Стаунтоне, штате Вирджиния, Монтклэйровскую высшую школу в штате Нью-Джерси, Рэдклифф колледж в Кембридже. В 1947 году Энн получила степень бакалавра с отличием по курсу «Славянские языки и литература». Изучала метеорологию в университете города Дублин. Работала дизайнером и клерком в музыкальном магазине, профессионально занималась музыкой: пела оперные партии и дирижировала оркестром.

Что касается семейного положения, то Энн в 1950 году вышла замуж, родила троих детей, а в 1970-м развелась, после чего эмигрировала в Ирландию.

В 1953 году она опубликовала свою первую вещь: «Свобода соревноваться». С того времени мадам Маккерфи уже не могла обходиться без своих выдуманных миров и стала профессиональным писателем…

Среди ранних произведений Маккерфи выделяется роман-дебют «Восстановленная», написанный в 1967 году, героиня которого возвращается к жизни после анабиоза, а также цикл повестей о женщине-киборге, чей мозг (и, следовательно, личность) управляет звездолетом. Цикл объединен в сборник «Корабль, который пел», созданный в 1969 году, продолжения — «Корабль-партнер» (1992 год, в соавторстве с Маргарет Болл) и «Корабль, который искал» (1992 год, в соавторстве с Мерседес Лэки).

В 1968 году ее выбрали секретарем-казначеем Ассоциации американских писателей-фантастов, в качестве которого она проработала, правда, всего два года.

Первым произведением из сериала «Всадники Перна» стал небольшой рассказ «Поиск» (1968), получивший премию «Хьюго» в категории «Лучшая новелла», а весь сериал создавался на протяжении трех десятилетий.

В 2005 году на церемонии вручения премии «Небьюла» Американская ассоциация писателей-фантастов назвала Маккерфи двадцать вторым Великим Мастером. А в 2006-м она была включена в Зал славы научной фантастики.

Маккерфи проживала в ирландском графстве Уиклоу, в доме собственного дизайна, который она называла «Драконья крепость», что весьма обоснованно, если вспомнить ее особенную тягу к «драконьей» теме.

Энн Маккерфи ушла из жизни 21 ноября 2011 года.

Основные премии: Хьюго-68 (за роман «Поиск вейра»), Небьюла-68 (за повесть «Оседлавший дракона»), Хьюго-79 (номинация — за роман «Белый дракон»), Гэндальф-79 и Балрог-80 (за роман «Барабаны Перна» и за профессиональные достижения).

Вернемся к моим драконам.

Не знаю пока ни одного человека, которому бы не нравились динозавры и драконы. — как китайские, так и европейские. Что-то в их безобразии есть опасно привлекательное — настолько, что их и дети перестали бояться. Но в одиннадцати романах Энн Маккерфи, написанных, о Перне, драконы наделены не только внешней опасной привлекательностью, но и чисто человеческими качествами — причем самыми достойными: любовью, верностью, преданностью, любопытством, храбростью, чувством долга, сочувствием, искренностью и даже философичностью ума. Может, поэтому они привлекательны, для читателя? Можно, читая страницу за страницей, представить себя всадником, который запечатлел дракона, слился с ним разумом воедино и теперь способен летать на драконе и сражаться с Нитями, падающими с Алой Звезды и пожирающими все живое.

Битвы, любовь, ненависть, очаровательная повседневность, борьба и победы, юмор и упорство в достижении цели — все это настолько органично пронизывает все выдумки Маккерфи, что проникаешься этим миром, этими людьми и воспринимаешь их настоящими. Как и героев саги о Форкосиганах Буджолд.

Маккерфи я перечитываю реже, чем Буджолд, но уж если начинаю, то погружаюсь в ее мир с удовольствием и предвкушением встречи с любимыми людьми и… драконами, конечно.

Каждый роман связан со всеми остальными местом действия, основной идеей, ключевыми фигурами. Бывает, что какой-нибудь персонаж, появившийся в одном из романов, в следующих уже не появляется. Но чаще они обживают страницы новых книг и неплохо там себя чувствуют.

Впрочем, это традиция всех саг, будь то фантастические или реалистические.

Снежинск, 8 ноября 2011 г.

Рецензия

Ирина Монина

Хранитель

Всякое выпадает героям книг, герою повествования «Дом в Оболонске, или Поэма о черной смородине» выпало невиданное. На него обратил внимание иной мир: высший, светлый. В книге этот мир имеет образ ДОМА, доставшегося герою в наследство.

В противоположность светлым силам выступает некто Колбухин, оборотень, стремящийся заполучить МИР. Он действует любыми средствами: деньгами, девушками, подслушиванием в собачьем виде, использованием творчества дочери Ольги. Именно ее стихи и сам облик девочки пленили будущего хранителя.

Добрые и злые силы ведут борьбу за место, называемое Мансардой, где в поэме с древних времен проходят встречи святых людей, вернее, их душ. Борьба идет и в душе героя — поэта Алексея Александровича Афанасьева — даже по алфавиту первого в любом списке. Но герой не понимает происходящего в городе Оболонске, сначала просто отрицая происходящее, а потом смирившись с действиями в ДОМе.

В то же время Алексей хоть и молод, но не прост. По ходу действия выясняется, что он обладает способностями, которые даны не всем: интуиция, энергетика, экстрасенсорика. К своим способностям герой относится как к должному. Значит, это было заложено в нем с детства, вероятно, по линии матери и тети Нины.

По натуре Алексей — вселенский человек, чувствующий связь с природой, окружающим миром, с людьми, к которым относится по-доброму. Например, «заяц» в вагоне поезда, проводница, пассажиры автобуса, соседи: дядя Гриша и тетя Клава. Мне нравится то, что во время спасения Оли от холодного василиска, выйдя без сил из бани, он освобождает из лампы мушку (а мог бы и не заметить).

К встрече нового хранителя ДОМ был готов заранее, он нашел его в Москве, может быть, даже хранил с помощью друга — Агаркова (если принять первую букву «А» как отрицание, то можно перевести фамилию как «горящий, не потухший»). Герой поэмы совершенно не подозревал о том, что его ожидает. Хоть он и получил прощальную записку тети Нины, не понял ее намеков, Главным его желанием было быстрее получить наследство, продать дом и вернуться в Москву.

А ДОМ готов был на многое: от предоставления простого уюта до исполнения всех желаний. Как Солярис! Он предоставил телефон, вещи из квартиры в Москве, прислал электриков, явил герою любимую девушку — Ольгу, прислал ей вызов в литинститут. А также он показал Алексею будущий сборник его стихов, даже еще и не написанных. ДОМ пошел и дальше, явив красавицу Марию. Тут бы Алеше и задуматься о том, что может дать должность хранителя ДОМа: естественно, больше, чем может дать Москва. Но герой, как все поэты, не приспособлен к жизни, не умеет вычислять выгоду («не от мира сего» — говорят о таком). Тут бы мог помочь советом Агарков, но его нет рядом. Сам Алексей не занимается решением проблемы, он старается не думать о ней: празднует с Игорем Ильичом, спорит о евреях и поэзии. Он не чувствует себя избранным.

А темный мир не бездействует. Он готов убить Ольгу порождением холодного василиска — части Колбухина, не в ладах с которым дочь была всегда. И только ДОМ — светлый мир — спасает Олю. Мария — женский облик ДОМа — берет эту боль и болезнь себе. Девушка спасена и, как в сказках, выходит замуж за спасителя; она совершенно простая, земная и не знает о существовании иного мира в Оболонске.

Не к добру происходит туман в голове Алеши. Казалось, все устроилось прекрасно. Смотритель найден, ДОМ продолжает существовать на прежнем месте, счастливы герои, но темный мир не дремлет и готов после отбытия главных действующих лиц действовать. Галину Геннадьевну Колбухин, конечно, обманет.

Я думаю, ДОМ, отпуская Алешу в Москву, просто его не отпустил. Не мог ДОМ найти нового хранителя и не проверить его по всем параметрам. Мать Ольги — простая рациональная женщина, она бы ни за что не поверила в явное существование другого мира, тем более прямо под боком.

А ДОМ полюбил Алешу и ждал его дозревания, его принятия решения — и не просто решения, а возвращения. Он поэтому сразу впустил его и при пожаре (очищении огнем) спас для себя, для дальнейшей жизни и роли хранителя. Видать, другое доброе место легче найти, а хранителя, принявшего и поверившего в ДОМ, найти все же гораздо труднее.

Всего две недели происходит действие в поэме, оно очень динамично. Читая книгу, становишься участником событий, происходящих у речки Смородинки в городке Оболонске, который находится на границе миров. Автор не дает нам никакого шанса, чтобы отвлечься, поэтому книгу читаешь без отрыва до последней страницы.

Как современный человек и к тому же москвич, Алексей тороплив. Он спешит получить наследство. Даже в ухаживании и завоевании девушки удивляют его натиск и изобретательность. Но Россия — страна, где время течет медленно, а тем более в глубинке.

Поэтому герой запутался. Он вскружил голову одной и полюбил другую. Прошло всего-то четыре дня. Потом все происходит как в тумане, потому что время движется по нарастающей. Герой очнулся только в поезде, увидев Колбухина.

Олег Ник. Павлов — художник, он умеет так нарисовать картину происходящего, что видишь ее как наяву. А сколько в поэме весны, нежности и любви, вся она пропитана вкусом черной смородины: сначала цветущей, затем листьев, чая, затем смородиновых поцелуев. Почему смородины? Не яблок, клубники, вишни, наконец? Автор объяснил — это поэтический образ Рубцова. Образ Родины, идущий от сердца поэта. Черная смородина дает ощущение обреченности. Герой чувствует эту обреченность. Для него уже горит очаг в ДОМе, до которого всего один шаг, который и был им (наконец-то) сделан.

Я думаю, что Алексей стал хранителем ДОМа, живет за Уралом, издал книгу.

Он — хранитель культуры, хранитель веры святой Руси, Ведической веры…

Маленький город Оболонск лишился такого центра. Скорее всего, это место движется. Возможно, оно было когда-то в Москве, потом в Оболонске, теперь за Уралом. Хорошо бы в Челябинске?!

Вячеслав Мягких

Необыкновенное путешествие

Произведение Олега Павлова озаглавлено «Дом в Оболонске, или Поэма о черной смородине». Но читателю поэтические строки встретятся только в виде отдельных стихотворений; все произведение в целом — это повествование в прозе. Сразу на память приходят «Мертвые души», названные незабвенным Николаем Васильевичем поэмой. Это мы еще в школе проходили. Можно отметить другие известные, по крайней мере, мне (и опять же со школы), поэмы поэтической формы. Например, безымянный лирический эпос «Слово о полку Игореве», Данте Алигьери — «Божественная комедия», А. Твардовского — «Василий Теркин». Но так как мое литературное образование школой не завершилось, то со временем кругозор пополнился поэмами Дж. Г. Байрона и П. Шелли и многими другими.

Однако вернемся к прозаической форме поэмного жанра. Широко известными примерами поэм в прозе по праву и заслуженно считаются уже упомянутые выше «Мертвые души» Н. В. Гоголя и «Москва — Петушки» Венедикта Ерофеева.

Так что же такое создал Олег Павлов?

Выбор автором жанра поэмы, на мой взгляд, не случаен. Попробую начать с самых истоков. Поэма по праву может быть названа прародительницей современных литературных жанров, началом начал письменного художественного слова. Чтобы все это подтвердить, привлеку на свою сторону общепризнанного мирового авторитета (не пугайтесь, не криминального), специалиста в области философии, а именно — Георга Вильгельма Фридриха Гегеля.

Размышляя о жанре поэмы, о ее художественном своеобразии, о значении и роли в историко-культурном и литературном процессе, Гегель пришел к двум основным моментам.

Первый из них — содержанием эпической поэзии является национальная жизнь в рамках всеобщего мира. Автор «Лекций по эстетике» утверждал, что содержание поэм составляют исторически масштабные события, в сюжетах поэм «циклизируются» древние мифические представления. Основой изображения эпического мира в поэме, с его точки зрения, выступает необходимость общенационального дела, в котором могла бы отразиться полнота духа народа.

Но для нас более интересным является второй момент в рассуждениях знаменитого философа. Он настойчиво обращал внимание на роль субъективного, личностного, то есть авторского, начала в поэме, доказывая в конкретном эстетическом и историко-литературном анализе, что лирическое волнение повествователя, выраженное в его отношении к событиям, к персонажам, придает эпическому произведению эмоциональную наполненность, ту открытость, которая вызывает сопереживание читателя. Кстати, именно это сопереживание, а это уже мое личное мнение, можно именовать катарсисом.

И я абсолютно согласен с Гегелем (не зря же я его привлек в качестве консультанта), что равновеликими константами жанра поэмы будут поэт и мир, автор и мир, а условием ее эпического содержания — оценочный компонент в изображении персонажей и событий.

Заранее прошу меня извинить за столь большое отступление.

Теперь вернемся в наше время и к разбираемому произведению. Я говорю о поэме Олега Павлова «Дом в Оболонске».

Внимательный читатель, наверняка, обратил внимание на то, что Олег Павлов отправляет своего главного героя в город, который не существует на карте Евразии. Топоним Оболонск вымышленный, фантастический, если хотите.

Я еще буду говорить в ходе своего рассуждения о жанровой природе поэмы о том, что «Дом в Оболонске» пронизан мистическим, фантастическим и даже религиозным началом. И это, на мой взгляд, отнюдь не случайно.

Попробую аргументировать свою мысль. Обращает на себя внимание очевидное сходство наименования Оболонск с существующим и в наши дни Оболонским районом, который находится в северной части Киева на правом берегу Днепра. Позвольте, я приведу некоторые интересные факты.

В 1893 году археологом Викентием Хвойкой на границе Оболонского и Подольского районов была открыта Кирилловская стоянка, возраст которой более 20 тысяч лет.

В 998 году христианство было объявлено официальной религией на Руси, согласно некоторым летописям крещение проходило в речке Почайна, которая протекает по территории современного Оболонского района.

Во время национально-освободительной войны на территории Оболони произошла одна из наибольших битв казаков с польско-литовским войском, результатом которой стало подписание Белоцерковского договора 1651 года.

Думаю, все же название города Оболонск у Олега Павлова выбрано не случайно.

В конце своего необыкновенного путешествия герой приходит к переоценке смысла своего существования. Реализм происходящего постепенно и неожиданно для нас сменяется мистицизмом и религиозно-философским подтекстом (глава «Ход»). И сам герой словно преображается, одухотворяется. Случайно ли?

Думается мне, все заданные мною вопросы неплохо было бы адресовать Олегу Павлову, а пока данные суждения остаются открытыми…

Жанровая структура произведения очень свободна. По сути, взгляд автора постоянно сконцентрирован на главном герое (Алексее Афанасьеве), на его внутреннем мире, субъективных переживаниях, эмоционально-психологическом состоянии. На первом месте — «поток сознания» лирического героя.

Повествовательный объем поэмы невелик. Она состоит из пролога, эпилога и 30 глав. Предметный мир текста фрагментарен, но при этом достаточно подробно изображен, со множеством пейзажных и интерьерных описаний и зарисовок. Своеобразное соединение глав придает тексту плавность и органичность рассказывания. Текстовая организация «Поэмы о черной смородине» — не формальное соединение отдельных деталей, а сложная смысловая картина человеческой жизни. Но если обратиться к жанровой характеристике каждой отдельной главы (естественно, подробно я не буду на этом останавливаться), то встречаются главы — рассказы, события, истории, а также мистические и религиозные сны (например, «Дядя Гриша», «Ход»).

Синтезируясь, главы образуют структуру, где фабульная линия и вставные элементы объединены единым динамически развивающимся главным героем, который, пожалуй, является единственным связующим звеном повествования.

Поэмное действие включает в себя путешествие героя (литератора Алексея Афанасьева) из Москвы в маленький городок Оболонск. Он едет вступать в право наследования домом своей тетушки. Присутствует в произведении и любовная линия — отношения Алексея и начинающей местной поэтессы Ольги Мочаловой. На мой взгляд, излишний эротизм некоторых фрагментов повествования является чужеродным характеру главного героя, каким я его увидел в первых главах. Однако, и это, являясь частью эмоционально-психологического образа героя, подчинено авторскому замыслу.

Начинается путешествие героя как реальное, но чем ближе к финалу, тем более оно становится философско-символическим с элементами мистического (глава «Дядя Гриша»), религиозного («Ход») и даже фантастического (Колбухин, являющийся в образе рыжего пса; сцена изгнания василиска из груди Ольги Мочаловой; эпизод с то появляющейся, то исчезающей банькой с ее обитателями и др.).

В качестве яркого примера наличия фантастического в поэме Олега Павлова приведу следующий фрагмент.

«…Чужак заметался в ее груди в поисках спасения, то скукоживаясь, то молниеносно расправляясь… Удар с правой, удар с левой… Василиск, почуяв, что укрыться ему не удастся, от отчаяния вдруг перешел в контратаку. Сжавшись буквально в точку, он внезапно резко раскрутился и со свистом обжег Алексея снежным хлыстом. Удар пришелся между глаз. Ослепнув на несколько мгновений, Афанасьев отшатнулся и, конечно, сбился с ритма своих ударов. Этим мгновением воспользовался враг и нанес второй удар — теперь в грудь. Сердце Алексея пронзил ледяной меч. Звереныш рассвирепел и дрался насмерть, а тело Ольги, которым он все еще владел, судорожно билось и переворачивалось с каждым его ударом, как будто в приступе падучей…»

В «Поэме о черной смородине» присутствуют практически все основные элементы поэмного текста. Ее пространственно-временная динамика включает и внешний, то есть узкий, сюжет (попытка достижения Афанасьевым цели — наследование дома), и внутренний, то есть широкий, — развитие эмоционально-психологического состояния главного героя. Поэма наполнена реалиями советской жизни, присутствуют юмор и ирония как по отношению героя к себе, так и к окружающему миру.

Сам текст отличается высокой степенью лиричности, внимательный читатель постоянно обнаруживает ритмизованные слои. Например, своеобразным зачином любовной линии произведения могут служить строчки из стихотворения Ольги Мочаловой, которые Алексей прочитал, еще не будучи знакомым с ней:

Когда бы умереть, как умирает солнце!

Вот это смерть! — красна и на миру…

Поэтическое и прозаическое представлено в поэме синкретично — в постоянном сочетании и взаимном дополнении.

Конечно, традиционным канонам жанра поэмы «Дом в Оболонске» не отвечает. Перед нами множество жанровых следов, связей, позволяющих говорить о гипертекстуальности.

Последнее делает текст «Поэмы о черной смородине» нестабильной, деформированной, но чрезвычайно притягательной жанровой структурой, в которой повествование логически обусловлено и подчинено образу лирического героя. Он, как я уже говорил, и является главным связующим звеном. А о том, что происходит в произведении, сам автор говорит так: «Герои повести, конечно же, образы собирательные. События, происходящие с ними, большей частью вымысел. Но все, что они чувствуют — уверяю Вас, чистая правда».

Напомним, что фантастическое представляется как совокупность вымышленных событий, объектов и явлений, заведомо не имевших места в действительности либо не известных человечеству, а также принципиально невозможных, согласно общепринятым представлениям, существующим на момент создания произведения.

Василиск (от греч. царек) — мифическое создание с головой петуха, туловищем и глазами жабы и хвостом змеи. На голове василиска имеется красный хохолок, который похож на корону (отсюда название). Однако, согласно «Естественной истории» (VIII, 21), на голове василиска не хохолок, а «белое пятно, похожее на корону или диадему».

Василиски несколько раз упоминаются в Вульгате (латинском переводе Библии). В Средние века они считались вполне реально существующими животными. Полагали, что василиски обладают ядовитыми клыками, когтями и дыханием, кроме того — подобно медузе Горгоне — они способны убивать лишь одним своим взглядом.

Гипертекст в литературоведении — это форма организации текстового материала, при которой его единицы представлены не в линейной последовательности, а как система явно указанных возможных переходов, связей между ними. Следуя этим связям, можно читать материал в любом порядке, образуя разные линейные тексты (определение М. М. Субботина — российского ученого, пионера в области развития отечественных гипертекстовых систем).

Олег Ник. Павлов

Дядя Гриша

Отрывок из книги «Дом в Оболонске, или Поэма о черной смородине»

Включив свет на кухне, Алексей не обнаружил ни тарелки, полной домашних лепешек на столе, ни горячего чайника на плите.

«А зря, — подумал он, — выгружая из сумки скудную холостяцкую снедь. — Сейчас бы я не стал ломаться, а умял это все за милую душу…»

Поискал в ящиках ножи, выбрал один — с белой, под кость, ручкой — похожий на маленький обоюдоострый меч. Нарезал батон, тем же ножом вскрыл консервы и сковырнул пробку.

Печь еще хранила тепло, и вьюшка, по всем правилам, оказалась закрыта.

Не дожидаясь более милости от незримых хозяев — обиделись! — Афанасьев выбрал в буфете граненый стаканчик, наполнил его до краев и залпом осушил. Бутерброд делать не стал — подцепил ломоть неизвестной рыбы чайной ложкой, закусил. Тут же налил еще. Прочел на банке — «Салака в масле», отметил, что «не дурна эта рыбка салака!», и осушил второй стаканчик, после которого закусил уже более обстоятельно, вприкуску с батоном.

В груди потеплело, желудок запульсировал, требуя «продолжения банкета». Однако Алексей решил не спешить — впереди еще долгий вечер, потом бог знает какая ночь — трапезу можно хоть до утра растянуть. Было бы чем себя потчевать на этом пиршестве одиночества…

Вздохнул, пожалев, что рядом нет Мишки. Кстати бы сейчас оказались и его сердечность, и рассудительность.

Алексею вдруг показалось, что те слова, сказанные Мишкой о риске их профессии — не только абсолютно верны, но уже напрямую относятся к нему, Афанасьеву. Все удачи, осыпающие его голову последние год-два, тоже показались не случайными. Подумалось, что совсем скоро за них придется расплачиваться.

Алексей встал из-за стола и перешел в тетушкину спальню. Зажег настольную лампу. Опустился в кресло, вновь аккуратно покрытое пледом. Из лежащего на столике своего сборника достал уже прочитанное тетушкино письмо. Не торопясь, внимательно перечитал его еще раз, стараясь представить, как и когда писала эти строки тетя Нина. Даты на письме не было, но, зная, когда вышла его книжка и когда умерла тетя, можно было примерно определить срок написания послания — осень прошлого года. Чем же мог он заниматься в это время, не подозревая, что где-то в Оболонске, за пару шагов до смерти, больная одинокая женщина думала о нем и писала ему?

«Не объявляю тебе, Алешенька, о своем решении заранее, дабы не доставлять лишнего беспокойства, — писала тетушка. — Ты узнаешь о нем, когда меня уже не будет ни в этом доме, ни в этом мире».

За окном стемнело и, невидимая теперь, слившаяся с сумерками туча все же ощущалась где-то рядом, скорее всего, над самой крышей. Настоящего грома и дождя, однако, еще не было.

К горлу Алексея вдруг подступил комок. Мало какие реальные жизненные ситуации доводили его до слез. Скорее, это было под силу чему-либо нереальному — щемящие строки, трогательные эпизоды фильма или спектакля легко потрясали его, и слезы оказывались так близко, будто всегда были рядом, наготове. «Над вымыслом слезами обольюсь» — видно, и впрямь особенность творческой натуры.

Теперь же, может быть, впервые после похорон матери, его настигло осознание необратимости утраты родного человека.

«Конечно же, ты волен сам решать, где тебе жить и как поступить с домом, — писала тетя в постскриптуме мелким, как бисер, почерком, — но никак нельзя, чтобы он достался человеку корыстному, лукавому, бессердечному, хищному…»

Некоторые буквы в этой фразе были выписаны заглавными, вопреки принятым правилам.

Второй постскриптум был написан еще мельче и расположен по высоте листа — на полях:

«Прости, Алешенька, за ту обузу, что взваливаю на тебя. Помоги тебе Господь».

Гром разорвался, как бомба, не долетевшая до земли, над самой крышей. Окно на кухне полыхнуло почти одновременно с громом, и тут же крупной шрапнелью ударил первый поток дождя, следом — второй и, наконец, плотный ливень прочно и надолго объял окружавший Алексея дом.

Афанасьев еще утром дал себе зарок не удивляться ничему, что бы ни происходило в этом доме. И действительно: застань он там тающие привидения или лохматеньких домовых, удивился бы не так откровенно. Но картина, ожидавшая Алексея на кухне, сразила его совершенной неожиданностью.

За столом, накрытым «по полной программе»: и сало, и селедочка, и огурчики в собственном рассоле, — аппетитно похрустывая огуречной попкой на вилке, сидел его вчерашний банный товарищ и сосед — дядя Гриша.

— Ходишь-бродишь, а я уж давно разлил, — затараторил дядя Гриша, подавая ему стаканчик. — Давай, давай, не держи тару…

Алексей, покосившись на крючок, запиравший дверь, судорожно сглотнул, но стаканчик взял и опорожнил его вслед за неожиданным гостем.

— А я тебя жду-жду, — скороговорил тот, не умолкая, — все жданы прождал. Все уж давно порезал, разложил, а ты не идешь. Все читаешь, читаешь… глаза смолоду портишь… Ну, что смотришь, как на выставку? Не на погляд поставлено — бери сальцо, огурчики, селедочка вот — с ико-о-орочкой…

Он ловко подцепил с тарелки темный икорный язык, на указательном пальце поднес его ко рту и целиком проглотил, аппетитно чмокнув. Алексей даже слюну сглотнул — так это было мастерски, со вкусом проделано. Не удержался, сел за стол напротив дяди Гриши и подключился к уничтожению разнообразной закуски.

«Вот какой тут у нас дедок банный-домовой хозяйничает!..»

Перепробовав все, что было на столе, Алексей сам до краев наполнил стопки. Отметил, что бутылка была его, из магазина, «настоящая». Вспомнив булгаковского Варенуху, что не отбрасывал тени, потянулся к окну, как бы глянуть на погоду, а сам кинул быстрый взгляд на стену, за дядю Гришу. Тень гостя была в полном порядке.

— Дядя Гриша, — спросил он, подбирая слова, — а вы… вы в этом доме… часто бывали?

— Не раз, это точно, — ответил сосед, принимая стопку в короткую широкую ладонь. — Нина-то ведь одна жила, вдовая. Где что помочь — подбить, подлатать или с электричеством опять же — помогал завсегда, по-соседски. Я ведь тут давно живу, у Клавы. Всех на улице знаю. Старух одиноких тут — во! — Дядя Гриша сделал жест «по горло» и поднял стопку. — Ну, давай, Алеша, за старух! Золотой фонд, я тебе доложу!

Осушали стопки не спеша, смакуя горькую, думая каждый о своем. За окном, не утихая, лил дождь.

— А Колбухина ты не слушай, — вдруг выдал дядя Гриша, промокая усы тылом ладони, — гони его в шею, этого Колбухина.

— Вы и его знаете?

— Кто же его, ирода, не знает? Весь Оболонск его знает, лиса старого.

Снаружи постучали. Дядя Гриша никак не отреагировал на этот стук — спокойно набрал на хлеб селедочной икры, густо размазал, глубоко, по-молодецки прикусил бутерброд.

В дверь постучали подольше, понастойчивее.

— Стучат, дядя Гриша, — сказал Алексей, — я схожу открою.

Старик и это пропустил мимо ушей. Ухватив горлышко бутылки цепкими красноватыми пальцами, он поднял ее, оценил уровень содержимого, крякнул довольно, но стопки наполнил только наполовину.

— А вот выпьем сейчас по чутку, я тебе все про Колбухина-то и расскажу.

В дверь застучали так громко, что Алексей не выдержал, встал.

— Я все же открою. Вы погодите, дядя Гриша, я мигом.

Обходя край стола, он случайно глянул на «Столичную» и вдруг заметил: «Эва! Водка-то не убывает!»

«Вот так фокус! — бормотал про себя Алексей, открывая дверные крючки. — Интересно, какого-то еще полку к нам прибыло…»

Распахнул наружные двери и обмер — на крыльце стоял дядя Гриша, улыбаясь во весь редкозубый рот. Одной рукой он держал над собой мокрый насквозь старомодный женский зонтик, другой — обнимал распухший от неизвестного содержимого полиэтиленовый пакет.

— Вы? — только и сумел вымолвить Алексей.

Дядя Гриша, потеснив остолбеневшего хозяина, вкатился в сени, на ходу складывая и встряхивая зонтик.

— Спишь, что ли? — весело затараторил он, вталкивая Алексея дальше в дом. — Я долблюсь как дятел… Вот, бери! — гость всучил Афанасьеву увесистый пакет. — Принимай гостинцы от Деда Мороза.

В коридоре он разулся, раскрыл и бросил в угол зонтик:

— Пусть ворона сохнет!

— Дядя Гриша… — начал было Алексей, но понял, что сказать ничего не сможет.

— Да чепуха! — успокоил его старик, растирая мокрую бороду. — Собрал вот на закуску всего помаленьку и бутылочку, ясное дело, прихватил. Старая-то у меня спит. Она завсегда в грозу спит, а я наоборот — на грозу бессонницей маюсь. Дай, думаю, соседа навещу, спрошу — не помочь ли чего… Ну, кому стоим? Айда хоть на кухню.

Алексей понял, что встречу обоих дядей Гришей предотвратить не удастся. Выпитое, сколько бы его на самом деле не было, придало все же отваги и азартного любопытства. «Занятно посмотреть, как это у них произойдет, — подумал Афанасьев, — говорят, при встрече антител даже и взрывы бывают…»

Дядя Гриша уже входил на кухню, и Алексей поспешил за ним, чтобы не пропустить самого инте…

Но на кухне его ожидало разочарование. Первого гостя будто и не бывало. Он исчез вместе со всем своим изобилием. На столе одиноко царила бутылка «Столичной», рядом с ней приютились начатый батон и полбанки рыбных консервов.

— А ты молодцом! — говорил дядя Гриша, вываливая на стол угощение, — уже принял сто грамм на грудь! Ни-ни, я не осуждаю! Представляю, как вымотался, по конторам гуляючи. А закусочка вот бедновата…

Он ткнул пальцем банку, та смущенно прокрутилась и отъехала в сторону, освобождая место более солидной снеди.

— Водочка, — продолжал дядя Гриша, — она тогда хороша, когда вокруг нее достойная закуска наблюдается. Давай, Алеша, тарелочки. Сюда мы сальца порежем, сюда — огурчики с рассольчиком, а тут вот — селедочка ляжет. Жирненькая, с ико-о-рочкой… Но это все, так сказать, горизонталь. А вот и мой взнос по вертикали! — сосед гордо извлек из пакета непочатую чекушку «Московской», и она торжественно, как ракетоплан, совершила мягкую посадку в центр стола, рядышком со «Столичной».

Алексей безропотно созерцал, как вновь заполняется стол соблазнительными яствами, как вновь нагружаются стопки (вторую, правда, пришлось доставать из буфета).

— Ну садись, — торопил его гость, — давай-давай, не держи тару, не теряй пару!

Алексей покорно выпил.

— Ну, что смотришь, как на выставку? — не умолкал дядя Гриша. — Не на погляд же поставлено! Давай закусывай.

«Сейчас икорку подцепит…» — подумал Алексей.

И действительно: старик, подцепив пальцем селедочную икру, немедля отправил ее в рот. Алексей вдруг тоже почувствовал голод и навалился на угощение.

Трапезничали не спеша, смакуя каждое блюдо; не торопясь, опустошали Алешину «Столичную», скрутили уже пробку и с чекушечки.

Разговор шел о женщинах.

— В каждой бабе — тайна, — говорил дядя Гриша, — это ты запомни. В каждой — хоть в пигалице еще, хоть в старухе. Вон хоть мою возьми Клавдию. С чего бы такая странность: чуть гроза набучится, она — хлобысь в сон! Один раз так-то вот в лесу нас гроза застала. Гром как бахнул — она, не поверишь, кувырк — и спит. А сверху как ливанет! Я ее под мышки и — шасть! — под елку. Да разве в грозу под деревом — спасение? Вымокли хоть выжимай, а она спит, что младенец, только что пузыри не пускает. А чуть гроза откатилась, так и она глазками луп-луп: где я? чего я? Тута вот, говорю — под елочкой… Впрочем, у них вся семья с чудинкой. Я ведь до Клавдии со старшей сестрой ее жил — с Валентиной. А как Валентина-то померла, Клавдия и позвала меня. А что? Дети у ней давно уже сами по себе. А со мной всяко веселее…

Алексей слушал дядю Гришу, чувствуя, как его, сытого и пьяного, одолевает сон. Заметив, что хозяин загрустил, гость тут же засобирался, предложил выпить на посошок. Уже в коридоре Алексей все же решился спросить:

— Ты, дядя Гриша, про Колбухина хотел рассказать.

— Про Колбухина? — удивился старик. — А что, уже подкрадывался?

— Был сегодня…

— Настырный он, Витька-то, — заговорил дядя Гриша, складывая подсохший зонтик, — Нину в покое не оставлял, теперь вот за тебя взялся. Дался ему этот дом… как коршун над ним висит. Дело, конечно, твое. Только я бы на твоем месте с ним не связывался.

Вышли на крыльцо. Оба посмотрели в сторону, куда укатилась и где нехотя затихала гроза.

— Ну отдыхай. Дождь кончился — моя проснется сейчас. Пойду я, а то потеряет…

И, бодро семеня через дорогу, дядя Гриша скрылся в темноте.

Рассказы

Юрий Васильев

О замужестве

— Нет, она совсем не хищная, — сказал Шестирукий и, поиграв ушами, весело рассмеялся.

Землянин тоже опасливо ступил на почву и сделал несколько робких шагов.

— Большая?! — с гордостью спросил Шестирукий и, демонстрируя собственную смелость, поставил ступню на ее лапу. Чешуйчатая трехпалая лапища дрогнула, но осталась на месте.

— Да уж… — сказал Землянин, пряча бластер в кобуру, — больно уж выглядит она… жутко… Ты глянь, какие зубы… Неужели она ими травку щиплет?

— Внешний вид бывает обманчив, — сказал Шестирукий и засмеялся вторым ртом, что означало еще большую степень веселья, — на присутствующих, разумеется, не распространяется… Да-да, можешь потрогать… Что? Да, самка… Молоденькая еще. Да-а… Мы сами тут не все виды еще изучили, но эта точно не плотоядная… по морде видно. Да-а… Сидит эдакая драконша. Поглядеть — упасть не встать. Хочется тикать, что есть сил, да отстреливаться, ведь правда?

— Правда, — подтвердил Землянин, опасливо притрагиваясь индикатором к нижнему левому клыку. — С виду, конечно, не скажешь…

— А она оказывается травоядной или, вообще, усваивает что-то из атмосферы. А бывает наоборот — такое что-то пушистое, невесомое, нежное… Что-то лопочет — лопочет. Хочется взять и прижать к себе. А внутри хитиновый панцирь да стальное жало. Как сорвавшаяся пружина. Прошибает скафандр высшей защиты.

— Да, бывает, — подтвердил Землянин. — Это и нам знакомо. И как же эта зверушка, по-твоему, может называться?

Шестирукий с другой стороны подобрался к морде чудовища и теперь пытался прутиком пощекотать ей ноздри.

— А? Что?.. А бес ее знает… Я ж говорю, фауна на Эксперине еще плохо изучена… Говорят, что хищников пока никто не видел…

— А не взбрыкнет?

— Так я чего и добиваюсь… Стоит, как неживая. Хоть бы чихнула, что ли… А то и фото на память не выйдет — скажут, муляж.

— Может, не надо, — робко заметил Землянин, когда она облизнулась и нечто, вроде слюны, капнуло с шершавого розового язычка.

— Трусоваты вы, братья по разуму…

— Зачем трусоваты, — обиделся Землянин и демонстративно уселся на хвост между шипами, — просто перестраховаться никогда не повредит. Знал бы ты, в каких передрягах я побывал…

— Да ладно, ладно хвалиться, — запыхтел Шестирукий.

Он повис, ухватившись четырьмя руками за правый клык колосса и закидывая ногу за отвисшую нижнюю губу исполинши.

— Судьба, брат. От нее не уйдешь… Где написано на роду, там и крякнешь. Кому положено потонуть, тот уже не сгорит. А если эта… надумает меня укусить — значит судьба…

— Погоди-погоди, судьба, — озабоченно проговорил Землянин, — чё ж ты прешь-то на рожон. Тут и корова боднула бы…

Но драконша сохраняла невозмутимость и молчание.

— Мусь, — послала она жалобный телепатический сигнал, — это выше моих сил…

— Терпи…

— Мусь, я правда похудела за это время?

— Не вздумай съесть их, корова! Всякий раз, когда тебе хочется мучного или мясного, представляй свою талию и взгляд своего Доста на нее. Если ты не сбросишь еще килограмм сорок — тебе нечего и думать о замужестве. Ей-богу, у него есть выбор. Сколько тощеньких, стройненьких шастает по окрестностям. Имей же силу воли… Правда, на мой взгляд, идеал женской красоты… м-м-м, в общем, мужики все придурки. Ничего в этом не понимают и женятся на скелетинах, которые гремят костями…

— Мусь, тут две такие пироженки!!! САМИ ЛЕЗУТ В РОТ!!! Я больше не могу… Пропади они все пропадом, жрать хочу-у!!!

1993 г.

Фломастер

Вопросы воспитания…

Я скрипнул зубами. Племянница уехала. Фото в рамочке было испорчено. Что за несносный ребенок! Восемь лет. Что-то уже в голове должно же находиться! И это не безобидная шалость. Выдавить тюбик зубной пасты в бидончик с парным молоком да размешать хорошенько! Спрятать пульт от телевизора — ходи теперь — нажимай на кнопки. И мой портрет. Мой хороший дачный портрет, где я в лучах июльского солнца сижу в плетеном кресле. Где я мечтательно воздел глаза к небу и загадочно улыбаюсь. Ну, прям поэт. Испортила.

Так вот, эта зверушка фломастером пририсовала синяк, несколько прыщей, обвислые запорожские усы вместо моей, аккуратно подстриженной, щеточки. Наштриховала какие-то клочья волос на подбородке и шее, отчего лицо сделалось лицом пьянчуги. Ну, если уж не пьянчуги, то старика-дворника, который не знает, что такое гель после бритья, считает, будто галстук — морской парусный термин, а элегантным понимает мужчину, меняющего носки по пятницам. Ни стереть, ни соскоблить эти почеркушки — зар-раза… И что у нее за фломастеры? Где ей Нина покупает? «Мэ-эджик». Фу-ты, ну-ты… Чтоб еще раз пригласил эту обезьянку к себе на дачу!!! Ни за что! Или пусть Нинка ее на поводке водит.

Утром скрипнула зубами Ольга. Точнее, охнула, и уж потом скрипнула. Точнее, сначала я охнул, а уж потом она. Ну и скрипнули в той же очередности.

Я пошел умываться. А она все еще ворочалась да потягивалась. Глаз не размыкая. Я в ванной как в зеркало поглядел — обалдел. (Восклицания и скрип.) И тут же вышел. Ну, чтоб ей сказать, что меня ночью кто-то крепко отметелил. Локтем в глаз, скорее всего.

— Ва! И-й!!! — она даже завизжала, по-моему, совершенно не узнала спросонья, мол, кто такое по дому ходит.

— Ты на себя в зеркало смотрел? — сказала благоверная, выдохнула, опознав. Села на кровати в оборонительную позу и подтянула одеяло к подбородку. — Ва-ась, это ты?

— Я-я. Кто ж еще? Ты-то что? Спишь все? А тут мужа в хлам уделали ночью! Во время сна причем!

— Ва-вась. Это точно ты?

— Кто ж еще с тобой может быть в супружеской постели! Хотя-а…

Половина юмора не оценила. Глаза ее оставались круглыми и крупными. Я осторожно провел ладонью по щеке — под глазом было больно.

— Та-ам… Зеркало та-ам… — прошептала испуганная женщина.

— Да видел я… — махнул рукой и вернулся в санузел, — убедиться в этом ужасе еще раз.

Волнуясь заметно меньше, а расстраиваясь заметно больше, я прошлепал по кафелю в «белоснежный уголок», но не удержался от вторичного вопля! Вопль вырвался, как импортное стильное «Bay!» Но неподконтрольный преобразился в несколько междометий и упоминание мамы. И синяк, и прыщи, и обвислые волосья под носом, и клочья — все было, как на выброшенном фото. Разукрасил меня племянничный фломастер от души.

— Оль, ты не волнуйся… — сказал я испуганным глазам и жениному носу, которые были видны из-под одеяла. — Я щас побреюсь да приведу себя в порядок. А-а… ты не видела тут фломастера на тумбочке. Большого такого — с надписью «Мэджик»? М?

— А синяк, синяк-то откуда? — прошептала она вместо ответа… — А прыщи-и?

— Поживи с тобой, еще не так покроешься… — я нашел в себе силы шуткой побороть обморок. И не упал. — Тэ-эк. Где-то были ножницы…

…Я снял прозрачный колпачок, и на вынутой из альбома фотке пририсовал руку и ремень в ней. Ремень, как бы шлепает ребенка по заднице. Не сильно, но эдак чувствительно.

— Проверим? — сказал я сам себе. — Ну, племяшка, держись!

Сестра позвонила в полдень.

— Вась. Мы от вас вчера уехали…

— Ну.

— А с утра Варя в слезы.

— Опять ну.

— Что ты заладил — ну, да ну?..

— Ну.

— Что ты, как попугай. У нее отпечаток ремня на мягком месте. Да так смачно кто-то приложился, И не раз. Она, конечно, хулиганила вчера… ну, там, молоко зубной пастой испортила…

— Ну-у.

— Вась, с тобой просто невозможно разговаривать! Вы с Ольгой-то кроме «ну» еще что-то друг другу говорите?

— Говорим, — я подумал, а что же, собственно, мы говорим, и констатировал: — Ага.

— Короче, ты ее вчера не шлепнул исподтишка?

— Ага. То есть да ты что! Чтоб я ребенка! Да ни в жись! У меня и ремня в джинсах нет. Хотя, сеструха, желание было. Скажу честно. Да, и кроме того — она бы сразу заревела. Еще с вечера. Не могла же она всю дорогу да ночью терпеть, а утром разрыдаться. Эт твой ее шваркнул, когда не в духе был спозаранку…

Сестра понизила голос.

— Спит он еще. Как шлепнет? Во сне?

— Почему во сне. Под утро. Потихонечку, чтобы никого не разбудить. Встал. Шлепнул незаметно. Опять улегся как ни в чем не бывало.

Теперь она сказала «Ага».

— Ага. Смешно. А ты что ж своих? Ременную передачу вообще не практикуешь? И в угол не ставишь? Без сладкого не оставляешь?

— Ага…

Я положил трубку. С улыбкой посмотрел на фломастер с надписью «Мэджик» и стал рыться в альбоме в поисках другого изображения. Фотографии собственного начальника — Григория Петровича. Редкий, скажу вам, негодяй и зануда…

29 ноября 2011 — 18 декабря 2011 г.

Шалун

Бумага карты была покрыта полиэтиленом, и толстый красный фломастер провел по ней жирнющую черту. Скрип был невыносим, и штабные, буквально все, поморщились.

— Ну, — сказал толстячок-командующий, — завтра час «Икс». Начнем с артподготовки ночью. А сутра — штурм. Резко. Мощно. Решительно. Пленных не брать. Закрепиться на рубеже А1725, тире Г1848. И быть готовыми к продолжению наступления по направлению… э-э… гора Лесистая — ущелье Тумадык. Зам по тылу, доложите о наличии боеприпасов и продовольствия.

***

Земля парила. Борис уже пару минут сидел на пятой точке, дышал, как собака, и снизу ощущал холод. Но видел легкое марево, исходящее от пашни. Взял зачем-то чернозем в пригоршню. Понюхал.

— Надо ж… и осенью. Пригреет солнышко, и вот на тебе: пар. Хотя при чем тут пар? Надо уносить кости, покуда жив. Отдышался и чеши дальше. А то на самом деле — кишки вывернет. Хы-хы…

Дыхание все не успокаивалось. А бежать не было сил. Поле вдоль дороги было запахано под зиму. Ноги вязли. Будь ты трижды спортсмен — все одним махом не перебежишь. А уж любителю пива — и подавно. Борис прищурился, вглядываясь в насыпь, по которой проходило шоссе.

Машина с поднятым капотом, раскрытым багажником видна была на обочине. Были распахнуты все дверцы. Одно из кресел валялось на скате. Перед автомобилем неровной глыбой лежал чумазый двигатель.

Он кинулся прочь, едва мальчонка продемонстрировал эксперимент на вороне.

Только оборвалось карканье, Борис понял — дело не чисто. Руки в ноги! Кинулся прочь. Спотыкаясь и оглядываясь, опять спотыкаясь и опять оглядываясь. Перепрыгнул канаву. Больно стукнулся коленом о бутылку в траве, но даже этого не заметил. Проломился сквозь прутики тощей лесопосадки и драпанул. Без погони, но словно за ним неслись цепные собаки.

Беглец отбросил почву и отряхнул ладони. В голове все еще звучал этот скрипучий, совсем недетский голос.

***

— О! — сначала удивился водитель. На заднем сиденье обнаружился мальчик лет пяти. Цветастая курточка. Вязаная шапочка. Сапожки резиновые китайские.

— Ты где подсел? Пока я колесо менял, что ль?

В зеркальце заднего вида была видна довольно миловидная чумазая детская мордашка. Мордашка подумала. Мордашка кивнула.

— А куда тебе? В Попово, что ль?

Непрошеный пассажир снова кивнул.

— А где ж родители твои?

Мальчонка пожал плечами. Борис вышел наружу. Но шоссе было пустынным. Ни машин. Ни людей. Ни животных. Только ветер холодной ладонью шевелил волосы.

— Ничего не понимаю, — сказал водитель и уселся за руль. — Ты когда тут нарисовался-то?

И тогда впервые прозвучал этот скрипучий голосок.

— Дядь, а что у нее внутри?

Борис хмыкнул, поразившись этому простудному тембру.

— У кого?

— Да у машины твоей.

— Как что? Двигатель. Коробка передач. Стартер, о-хо-хо, плохонький. Бендикс этот чертов. Амортизаторы. Труба выхлопная. Да много, всего. Масло. Тосол.

— Дядь, а давай поглядим.

— Чего глядеть? Едем себе и едем. А зачем тебе глядеть? Может, там и нет ничего.

— Е-есть, — заулыбался хулиган, — во всем что-то есть.

— Оба-на! — удивился скрытому смыслу Борис. — Как во всем? Ну, а вот камень…

Мальчик снова пожал плечами.

— Не. Камень неинтересно. Он весь состоит из маленьких камушков. Просто они так сж-ж-ж… — он зажужжал шмелем, — ж-жатые. Неинтересно. А вот я недавно смотрел стиральную машину… У-у-у. Или вон на обочине эта… с крыльями…

— Ворона.

— Ага. Снаружи черная, а дальше — розовая. Хочешь поглядеть?

Не успел попутчик произнести последние слова, в боковое стекло что-то ударилось, мелкие стекляшки посыпались на пол. Салон наполнился истеричным карканьем. Шлепаньем крыльев и возней.

— Эй! Эй, что это?! — Борис дернул руль и стал притормаживать, судорожно оглядываясь через плечо, оглядываясь через другое, мельком бросая взгляд на дорогу впереди.

— О-ой, бе-е!.. — недовольно проскрипел мальчишка. — Не игрушечная! Фу-у! Против-вная!

О спинку правого сиденья что-то шмякнулось. Несколько перьев отлетело на переднюю панель…

Машина сбросила скорость. Остановилась. Борис оторопел. Какое-то оцепенение нахлынуло на молодого мужчину. Почему-то он боялся даже поднять глаза, чтобы поглядеть в зеркальце заднего вида. Мнилось, что на заднем сиденье вдруг обнаружится вампир с длинными клыками или монстр из фильмов ужасов. Казалось, даже мурашки побежали по коже.

— А что у тебя внутри? Ты кибернетический? — любопытные нотки прозвучали все в том же скрипучем тембре.

И тут Борис испугался. Что-то металлическое мелькнуло перед глазами. Ширкнуло по ветровке. Насколько позволяло пространство, Борис отпрянул, дернул рукоятку двери, выскочил прочь и убежал.

Но никто не гнался.

Спринтер отдышался. Сел на пашню. Вокруг было пусто…

Внезапно сбоку что-то зашуршало. Водитель повернул голову — рядом с ним была голая птица. Розовая, смешная и страшная одновременно. Тощее тельце в мелких пупырышках, угловатые крылышки-веточки. Ворона сама была очумелая. Она явно не пришла в себя после внезапного ощипа. Таращилась по сторонам и не знала, как себя вести. Наконец гипопернатая обратила свой взор на человека, зябко встрепенулась и обиженно каркнула.

— Ка-ар-рр! (В смысле — Ох и гады же вы все!)

Борис потер глаза. Однако возвращаться на шоссе не стоило. Малолетний негодяй угробит за здорово живешь. Посидев немного, автолюбитель поднялся, со смешанным чувством поглядел на коллегу по несчастью.

— Ага… а у меня машину раздергал на запчасти… Вот, блин, злодей!

Борис погрозил кулаком в нужном направлении, огляделся и побрел куда глаза глядят. Перешел поле. Пошел по стерне. Затем по траве. Вышел на дорогу. Если слегка забрать вправо, то колком-колком по проселку можно выйти все в то же Попово. Там фермер, бывший председатель, там участковый. Наконец, люди.

— Господи, спаси и сохрани! — перекрестился, как сумел, Борис. — Подвози их, этих сопляков.

***

— Игорь, слышь… — бывший председатель Капунин толкнул дверь кабинета напротив. — Слышь, что товарищ-то рассказывает? Нападение на него. Малолетки балуются.

В кабинете участкового послышался звук шагов. Что-то задвинулось, и молоденький, юный до несерьезности, лейтенантик возник в проеме.

— Какие такие малолетки? Здравствуйте. Может, мальчонка?

— Здрась… — кивнул головой Борис.

— Еще скажите, этот, — ухмыльнулся участковый и поманил заявителя пальцем.

— Какой этот? — Борис тоже поднялся и опасливо приблизился к противоположному кабинету.

— Ну, разуй глаза-то…

Мальчонка ерзал на неудобном стуле. Увидев старого знакомого, «расцвел» и помахал рукой, словно другу.

— Ага, — попятился Борис. — Этот. Только как он?..

— Этот?! — удивился фермер-председатель. — Привет! — он присел на корточки. — Ты, говорят, озорничаешь?

— Привет! — у него был все тот же скрипучий тембр. Юный правонарушитель пожал плечами. — Нет. Не озорничаю. Я послушный.

— Смотри, — Капунин погрозил пальцем, — а то я неслухов-т живо в угол ставлю. И семечков не даю.

— А что за семочки? — любопытство загорелось в глазах ребенка.

— Погоди-погоди, — вышел в коридор лейтенант и зашептал в ухо. — Ты говоришь, он раскурочил твою машину? Вот тот простуженный лягушонок?

— Разобрал.

— Пятилетний молокосос? А что ж он конкретно разобрал?

Борис пожал плечами, отчетливо понимая всю нелепость фразы.

— Двигатель выкинул, коробку передач, кресло… одно. Ему, видите ли, любопытно было.

— Двигатель? Мальчик пяти лет? Сколько ж весит м… двигатель?

— Я знаю, как по-дурацки выглядит то, что я говорю. Но… короче, это не мальчик. Не совсем мальчик. Это страсть какая-то! Он ворону ощипал, как цыпленка. В минуту. Для чего? А посмотреть, как она под перьями устроена. Он и нас всех на запчасти разберет. Так, из любопытства.

Участковый сделал выжидательный жест рукой и вернулся в кабинет.

— Ты чей? Как ты сюда пришел?

— Я мамин, — уверенно сообщил хулиган. — Дядь, а это орден?

— Орден-орден… Тьфу! Какой еще орден?! Это звездочка. А как твоя фамилия?

— Дядь, а это разбирается? — он указал на кобуру.

— Стоп-стоп, — вмешался бывший председатель, мы не с того начали. — Тебя как зовут? Сколько тебе годиков?

— Меня зовут Леша, — сказал мальчик и выставил пятерню. — А годиков мне вот сколько — пять. И еще вот сколько, — он подогнул мизинчик на другой руке. — Дядь, а это у тебя ручка?

Брымс-цынь-цынь, — составные части раскатились по столешнице.

— Ручка, ручка, — председатель сгреб запчасти в ящик и придвинул шаткий стул. — А где ты живешь?

Мальчик немного подумал.

— Я живу дома. А это что? Дырокол?

Кр-рык!

— Так. А с кем?

— Ну с ма-амой, с па-апой. С сестренкой. С братиками. У нас еще есть Вилли. Только Вилли это… в общем, не человек. Он кусачий и с хвостом, а говорить не умеет. Вот он — непослушный. Папа его ремнем шлепает, когда он до прогулки не до-тер-пливает, — гость старательно выговорил последнее слово. — А у этой лампочки что внутри?

— О! — поднял фермер указательный палец, — Игорь, записывай… про папу, про Вилли. А дом у тебя большой? Сколько этажей?

— Дядь, — доверительно наклонился мальчуган, — а почему вон тот дяденька прячется, да из коридора выглядывает? Он что, трус или стесняется?

— Глупый он, — шепнул председатель. — Говорит, что ты ему машину угробил.

— Я ж нечаянно, — обиделся мальчик. — Он ушел, а я потом все назад затолкал. Дядь, а это что на столе в бутылке? Водка?

— Ух ты! — услышал обрывок фразы участковый. — Эрудированный. Нет, землячок, это графин. А в графине не водка, а вода. Хочешь пить?

«Лягушонок» отрицательно покачал головой.

— Дядь, а это что такое?

— Это китель. Он надевается…

— А это?

— Это штучка такая. Компьютер называется. Он нужен чтобы… ну, в общем…

— А это?

— Это… — замешкался блюститель порядка. — Это сейф.

— А что у него внутри?

Участковый рассмеялся. Озадаченный Борис выглянул из-за косяка. Взгляд его оцепенел. Он словно почувствовал неприятности.

— Понимаешь, браток, есть такие вещи, которые маленьким детишкам знать не положено. Понимаешь, есть такое понятие, как военная тайна. И для маленьких мальчиков…

— Я большо-ой, — захныкал хулиган, — меня мама в магазин за хле-ебом…

— Ну-ка не реви, — сказал лейтенант, но мальчик и сам уже успокоился и спрыгнул со стула.

— А это для чего дырочка? Ключ вставлять?

— Ключ, — согласился участковый.

— А давай вставим…

— Я же говорю, что маленьким мальчи… — речь его прервалась на полуслове. Шалун вцепился руками в дверцу огромного сейфа и со скрежетом отогнул стальной лист. Лопнули ригели замка. Посыпался песок…

— Ни фига себе! — только и смог выдавить председатель, когда заскрежетал второй лист, когда посыпались на пол какие-то бланки, патроны, купюры.

Заговорили все вместе. Участковый, принимая из рук на руки картонные папки, два стакана, пресловутую бутылку «Пшеничной», еще один пистолет, калькулятор, какие-то мелкие вещи в полиэтиленовых пакетах. Фермер-председатель, отступая в коридор, а Борис, входя из коридора…

— Я же говорил! Говорил!

— Э-э-э, мальчик!

— Стоп-стоп, там больше ничего нет…

Чувство самосохранения сработало, и шалуна никто даже не пытался остановить. Мальчишка заглянул вовнутрь, разочарованно хмыкнул.

— Дядь, давай я назад сложу.

— Э-э… я сам, — только и нашелся милиционер. — Ты, это, сядь…

— Дядь, а это что? — Змееныш исчез, словно вот только что его и не было в кабинете. Скрипучий голос раздавался уже за окошком. От удивительного тембра дрожало стекло. — Что за коробка? Или домик? Коробка?

— Да. То есть нет, — председатель явно разволновался.

— Кто в нем живет? Гудит. А что внутри?

— Это трансформаторная подстанция! — даже взвизгнул председатель. — Она питает весь поселок. Она под напряжением, смотри не…

Но пацаненок был уже за оградой.

— Ну можно я посмотрю-у, — канючил негодник, когда во все стороны сыпались белые искры и раздавался ужасный то ли хруст, то ли скрежет, — ну пожа-алуйста-а… А это что такое? Трубочки-и? А зачем? Фу-у, гря-азное. Я рубашку вымаза-ал. Теперь ма-ма ругать бу-удет.

— Нет! Нет! Стой! Прекрати! — орали в один голос участковый с председателем, однако не сходя с места. — Тебя убьет током! Двадцать киловатт! Не касайся руками за оголенные…

— Да я на расстоя-янии. Я не тро-огаю. Я мы-ысленно. Оно само отколупывается-я! Я ма-ле-енечко! Только погляжу-у… Я уже большо-ой! Я потом назад положу-у!

Не успел рассеяться дым от изоляции, злодей обнаружился на холмике возле водонапорной башни. Маленькая фигурка что-то кричала, но председатель на бегу мог расслышать только два слова:

— …Ну пожалу-уйста-а. Я тихо-онечко-о!

Заскрипело перекрытие кессона-накопителя. Лопнули сварные швы тяг жесткости. Заскрежетал металл.

— Стой! Не тронь! — топал рядом участковый. — Я твоих родителей оштрафую!

По улице шла женщина с пустыми ведрами. Взгляд ее был неотрывен от бегущих и наполнен заинтересованностью. Борис тяжело вздохнул и вышел на крыльцо. Сплюнул с досады, сел на лавочку под голые прутики сирени и закурил. Остановить стихию не представлялось возможным. Стоило попробовать найти с ним (ней) общий язык, но где теперь та стихия, что курочит? Устройство чего теперь заинтересовало малолетнего хулигана? Он представил свой транспорт, сиротливо растележенный на обочине. С двигателем, торчащим наперекосяк из-под погнутого капота, с креслом, зашвырнутым в салон, с колесами, кое-как приставленными к осям. Даже слезы навернулись. Поглядел на часы. Часы были японскими, электронными.

— Хм, интересно, а что там внутри? Ведь не шестеренки же!

***

Два генерала зыркали из-под козырьков своих громадных фураг на малыша и по очереди объясняли дислокацию. Адъютанты и штабные «хороводились» поодаль, поглядывали на редкие облачка и не мешали. За горой что-то сдержанно громыхало. В воздухе, как говорится, пахло грозой.

Вражеская армия явно была готова к агрессии против маленькой республики. За перевалом натужно гудели двигатели грузовиков с тактическими ракетами. Свистели высокооборотистые турбины гусеничных машин. Еще дальше, если подняться в небо, можно было бы увидеть аэродром и крылатые железяки, облепленные механиками. В окопы на границе соприкосновения сторон подтягивалась живая сила, словно нечисть, обвешанная всякой стрелковой дрянью.

Первый генерал убрал фотографии в нагрудный карман. Пригнулся к вихрастой голове шалуна. На лице его отразились безразличие и скепсис.

— Ну что, интересные игрушки? Вот это все можно посмотреть. Разобрать. Даже можно перемешать. Мы потом сами соберем. Ну, или… кто-нибудь соберет.

— Обрати внимание, это только с виду все танки одинаковые. А ты попробуй угадать, в чем разница.

— Там есть такие колесики… — сказал второй генерал.

— А на казенной части пушечки — циферки, — добавил издали один из полковников.

— А у ракеточек — боеголовочки. И все с хитринкой. С изюминкой. Все интересненькие. А внутри понапихано! У-у-у! Всякого-всякого… — интриговал первый. — Для любопытного-то пацана, у-у-у… Я сам бы… да нельзя мне… Большой я. Смеяться станут. Не по возрасту.

— И не по чину, — добавил кто-то из остальных полковников.

— И везде приборчики. Мигают. Светятся. Переливаются. Красненьким. Зелененьким… — подлил масла в огонь первый генерал.

— А вы ругаться не будете?

— Что ты! Что ты! Развинчивай, раскручивай, отдирай. Все, что интересно, можешь ну, потрогать, посмотреть. Разложи по травке. Рассортируй. Пжал-ста. Слова не скажем.

— И… и даже разбросать. Ага, и разбросать можешь. Играйся…

— Разброса-ать! — изумился малыш.

— А что такого? Разбросай! Даже интересно, башню какого танчика ты сможешь зашвырнуть дальше?

— А вы точно ругаться не будете?

— Не будем, Леша. Точно. Что понравится — с собой забери.

— Ага, — кивнул второй генерал — Так точно!

— А те дяденьки, ну на той стороне?

— Да те дяденьки… они нехорошие. Пусть ругаются. Они злые. Ты даже не разговаривай с ними. Они — дураки!

Шалун заулыбался.

— Мама говорит, это нехорошее слово.

— Да мало ли что эти мамы говорят…

— Кстати, если в небе увидишь такую штучку с крыльями…

— Самолет?

— О! — сказал второй генерал. — Точно, самолет. Ну, или вертолет. Оторви крылышки, винтик скрути. Посмотри — там внутри много всяких приборчиков, штучек, жужжалочек, стрелочек. Все вертится, стрекочет, мелькает.

Леша даже запрыгал, захлопал в ладоши. И… исчез.

***

Молниеносная война с маленькой республикой не состоялась.

***

Мама с папой нагрянули неожиданно. Возникли. Долговязые. Бледные. Глазастые. Голоса их были такие же скрипучие. Что-то неуловимо не наше виделось во внешности. Они появились из ниоткуда и очень обрадовались найденышу. Папа поднял бармалейчика на руки. Элегантная мама сразу вступила в переговоры.

— Ой. Он тут у вас ничего не нашкодил? — спросила она и с милой усталой улыбкой, закурив длинную зеленую сигарету, присела на лавочку под куст сирени.

— Н-нет, — ответил Борис, — разве только чуть-чуть. Попортил машинку. А так ничего, смышленый мальчик. Толковый. И до чего любопытный… У вас все такие?

— Нет, — встрепенулась женщина, — старшие скромнее. Без спросу ничего не берут. Ни Вова, ни Сережа, ни Зоя. Лешка — божье наказанье. Оторва.

— Он, кстати, казенный сейф раздол… — высунулось из-за оконных занавесок лицо юноши в милицейской фуражке. Впрочем, тут же председательская рука прикрыла рот оратора и втащила несостоявшегося собеседника внутрь.

— Это да… — покивала головой женщина, поднесла платочек к уголкам глаз, — сложный возраст. Везде лезут. Все разбирают. Все ломают.

— Да-а, — глубоко вздохнул папа лоботряса. — Везде надо нос сунуть. Все поковырять, посмотреть, разобрать. Хуже того — на зуб попробовать. Кстати, у нас понимают сложность детского возраста и на некоторые… м-м, инциденты… Как бы это по-вашему…

— Закрывают глаза, — подсказала мама.

— Да мы, собственно, тоже… это… закрываем… — робко улыбнулся Борис. — Соседи тут только за горой… это… Нервничали. У них, видите ли, были планы на эту местность. Танки приготовили. Самолеты.

— Так он что и у соседей пошалил?

— Да, не обращайте внимания, — махнул рукой Борис, — мелочи…

— Вы уж нас за него извините, — проскрипела мама. — Мы бы, конечно, не допустили. Но что поделаешь — шалун. Это возрастное. Это пройдет… наверно.

— Проказник, — с лаской в голосе проскрипел папа. — Младший. Все любят. И родители. И братовья старшие. Сестра. А он и пользуется. Удерет куда-нибудь, а родители носятся, ищут по всем закоулкам. Знаете, есть такая методика — по тепловому следу. Экстремумы нейтринных ловушек должны совпадать. Момент совпадения дает искомый вектор… Не пользуетесь?

— Да как-то пока не очень, — сознался «безлошадный водитель». С собаками у нас ищут. Ну там, по следам. По приметам… Облавы устраивают.

— Мы ведь не сразу к вам надумали… Но сначала мы помчались в деревню. Там свояк у нас, Павел Мартынович. В целом положительный человек. Руки золотые. А этот малявка, как в гостях — насмотрится на винтики-шпунтики всякие. Отверточки да плоскогубчики. Свояк все что-то собирает-мастерит. Недавно термодинамический волнопреобразователь для нуль-энергии из старой стиральной машины и двух пылесосов сделал. Ну, главный принцип-то вы, конечно, понимаете, — кивнул головой папа негодяйчика.

— Да, — согласился Борис, — в общих чертах…

— Вещь примитивная. Но в кустарных условиях собрать, согласитесь, ну, не каждому инженеру удастся. А он — самоучка. Восемь классов образования. Два летних месяца потратил. У Глафиры Андреевны кабачки сохнут. Самый сезон. Поливка в огороде, и все такое прочее. А он в гараже железками брякает. Да сваркой искрит. Хороший человек. Только вот пьющий слегка. Я думал, он впрыгнул в электричку и к ним…

Мама перебила рассказ о поисках.

— Еще раз прошу извинить. Но мы должны спешить. Он домашний у нас. Болезненный. В садик не ходит. Да и с садиками у нас… ну, в общем, там где мы живем, туго. Режим, знаете, особое питание и все такое.

— Да, — сказал Борис. — Да. Понимаю. Вы все ж таки следите за ним. Не ровен час…

— Ну-у… — сказал папа, — теперь-то уж мы вааще… Глаз не спустим… Заставил понервничать, зас… гм-гм.

— Муж выпишет чек, — сказала дама. — Вы уж… как это… в качестве компенсации…

— Да что вы… — растрогался Борис. — Ни к чему… Если вы насчет этого, — он показал рукой на погнутый ствол водонапорной башни, на развалины трансформаторной будки, на коровник без крыши, — мы сами… приберемся, сложим, восстановим…

— Нет уж, нет уж, — проявил настойчивость папаша. — Возьмите. Как-никак чек Центрального банка. Его в любом филиале примут без дисконта.

— Я уж не говорю про вашу систему Лебедя.

Хр-р-р! — вырвалась страничка чековой книжки.

— Ага, — кивнул головой Борис и потряс призовой бумажкой, явно адресуясь любопытному взгляду за председательскими занавесками. — Погодите-погодите! А в какой такой системе?..

— Извините, — сказала мама, — но нам уже пора!

Шалун, дурачась, попрыгал на одной ножке.

— Пап, па-ап! Смотри, что у меня есть! Я его с БМП скрутил!

Малыш полез в карман брючек и, путаясь, стал вынимать какую-то штуковину.

— Прибор ночного видения называется. Тут еще семочки… Если его в темное время суток надеть на глаза — все видно.

— Да ну-у, — фальшиво удивился папа.

— Пока они не смотрели, я его…

— Леша, ну не хорошо же… Леша-а… Давай оставим.

— Извините, — задержался папа, — тут мы нечаянно ваше прихватили…

— Да ничего. Забирайте, — махнул рукой Борис, — сувенир. У нас теперь этого добра вон сколько! — он сделал круговой жест рукой, указывая на сваленные грудой вертолеты, пирамидами, штук по двадцать, составленные танки, на реактивные минометы, перевернутые ровными рядами.

15 ноября 2008 — 3 ноября 2011 г.

Мечтатель

Сержант Никита Скарабеев лежит и ворочается. Кровать скрипит. Кто-то ворчит за перегородкой. Где-то капает вода. И ворочается вовсе не оттого, что бессонница. Просто помечтать охота. Хоть и день был трудный. Хоть и подъем — по распорядку в семь утра. А мечты.

Без мечты — какая ж радость от жизни. Сплошной реализм и надругательство над личностью.

— Человек немечтающий превращается в функцию общества. Мечтающий — остается индивидуальностью и принадлежит сам себе, — размышляет Скарабеев и улыбается в полудреме. Он уже видит свои сахарные картины, не позволяя снам победить вообразительные впечатления.

То мнится ему солнце и красивые девушки в бикини на пляже. Девушки лакомятся мороженым. А он лакомится зрелищем лакомок. Девушки хохочут и указывают друг другу на него своими маникюрами. А ведь и то верно, единственный мужчина он тут загорает. И это приятно, когда на тебя указывают. Никита, мускулистый и суровый, поднимается и идет поперек пляжа к воде. Лицо как у памятника. Глаза горят. Надо бы освежиться.

— Эй, киски! — говорит он в своих мечтах. — А ну-ка пойдем…

Но нет. Сержант одергивает сам себя. И в воображении проходит мимо. Просто заходит в речку. Нет. Он даже не заходит. Постояв у кромки, возвращается на место. Улыбается девушкам и запрещает мыслям развивать ситуацию. Девушки просто лежат. Просто указывают. Какие-то купаются в отдалении. Но в купальниках, не шумно и сохраняя пристойность. Мечты все ж!

То мнится ему сливочное масло. Не маленький кусочек, который на завтрак прилагается к ломтику хлеба. А огромный кусочище. Двадцатикилограммовый. Собранный со всего полка, наверное. Его, холодную глыбу, принесли из холодильника и, едва оторвав картонную упаковку, положили, даже, скорее, брякнули ему, сержанту Скарабееву, все на тот же кусочек хлеба. И теперь кусочка этого даже не видно.

— Ну, — говорит сержант, — ничего себе… бутерброд получился! Это что — все мне? Теперь понятно, кого начальство уважает! Чего примолкли? Он оглядывает «зеленых». Все первосрочники методично поедают кашу и боятся поднять глаза. Сержант трепетно склоняется над маслом и пытается укусить. Но вкуснятина окостенела в холоде до состояния камня. Зубы скребут по желтой поверхности, а укусить не могут. Нет, Не вкусно. Но само сознание того, что масла много, делает мечту приятной. Даже прекрасной. Никита закладывает руки за затылок и улыбается в темноте. Эх, хорошо б еще представить трехлитровку сока. Томатного-о.

А еще мнится ему мама. Живая. Настоящая, теплая. Как будто она была когда-то. Как будто есть. Она берет его голову под мышку и ерошит короткий чубчик, играя. Не говорит ничего, но она и не должна в мечте говорить. Ему хорошо уже оттого, что она пришла. Вот так — когда нужно. Что она, хотя бы тут — есть. Он снова улыбается. Даже почему-то со слезинкой. С комочком в горле. И слезинка жжется. И комочек ерошится в гортани. И улыбка выходит такая беззащитная — как у ребенка. Хорошо, что в темноте никто не видит. Мама заботливо укрывает его грязным казенным одеяльцем. Подтыкает со всех сторон. Хорошая мама. Вот только странно — крылышки за спиной. Белые. Правда, ма-ахонькие. Как у курочки. С такими не полетишь.

— А я и не летаю, — читает его мысли мама, — я прихожу.

— Зачем же такие? — спрашивает сержант, но мама целует сухими губами куда-то в нос. Ласково и по-домашнему. По-маминому. Как когда-то. То есть как могла бы когда-то. Становится понятно, что спрашивать ничего не нужно. Но это, кажется, уже сон. И он проваливается, проваливается… До подъема остается еще целых шесть часов.

— Спи, котенок, — говорит она, — и не ругайся матом. Нехорошо, сынок. И драться — нехорошо. Не бей первогодков.

— А как же дисциплина? — говорит Скарабеев, потом задумывается и обещает. — Ладно, мам, не буду. Только как же?.. Ну хорошо, я постараюсь…

— Подъем!

Это кричит Никита. Он ревет страшным голосом марала перед турниром, и «зеленые» так и сыплются, словно горох, с кроватей. Суетятся, сталкиваются, бегают с выпученными глазами.

— Фор-рма одежды номер-рр два! П-подшивалов! Ты ч-чего еще?! Б! Тебе особое пр-риглашение, б, надо?! Куркин! Твою! Я щяс!!!

Тощенький Куркин пугливо оглядывается через плечо. Истеричными движениями разглаживает засаленное одеяло. Он втягивает голову в плечи, видя резкий размах. Но сержантский кулак неожиданно разжимается в полете и только легкий подзатыльник долетает до лупоглазого рядового. Это не наказание — скорее стимул. Побудительный момент. Так старший брат попрекает младшего за нерадивость. За двойку по математике. И Куркин спешит, спешит, спешит. Виноватится и «рвет когти». Вот уже и его кирзачи вдогонку всем загрохотали по доскам.

А Скарабеев аккуратно поднимает с пола маленькое, узенькое, белое перышко. Которое никто не заметил. Вероятно, оно выпало из подушки. Дневальные будут мыть — наверняка исчезнет вместе с грязной водой в ведре. Сержант секунду разглядывает его, улыбается и кладет в нагрудный карман.

— Взво-од! Строй-ся! — орет он уже на бегу.

12 апреля 2009 г.

Елена Романенко

Предрассветный бред

У меня был полный завал. Как всегда. Уже под утро, совершенно одуревший от количества выпитого кофе, никотина и попыток исправить хотя бы самые идиотские ляпы в текстах моих подопечных, я решил в очередной раз отвлечься и отдохнуть от работы. Делаю я это там же и с помощью того же — на кресле за компьютером. Иногда играю в мелкие игрушки (мелкие, блин; они еще называются «игрушки на пять минут», — издевательство просто, — я в них порой заигрываюсь на много часов), но сейчас, для разнообразия, решил оторваться по полной. Я сел отвечать на одно из бесчисленной груды писем одного из бесконечного числа молодых дарований. Выбрал самого наглого «гения» и мягко, вкрадчиво стал излагать все, что я думаю о его «нетленном» произведении. Мое перо, хотя нет, точнее, каждая клавиша — источала яд и сарказм, впрочем, завуалированный так, что автор бы ни к чему не смог придраться, не встал бы в позу (после прочтения) — «вот еще один придурок редактор, ничего не понимающий в настоящей литературе». Нет, мой адресат, по идее, должен был почувствовать ко мне благодарность, я ведь выдавал свою критику за лесть, хвалу. Типа:

— «Вы удивительно плодовитый автор. Присылаете уже четвертую рукопись за последние полгода, и каждая не меньше чем на 200—250 страниц. Таким трудолюбием отличался только Толстой, а сейчас Маринина и Донцова, это достойно восхищения. Сюжет последней Вашей работы не постыдился бы позаимствовать даже Толкиен, впрочем, он как раз его и использовал во „Властелине колец“. Образному языку позавидовал бы сам Чернышевский или хотя бы Фадеев. Вот пример великолепного образчика построения текста, упомянутого великим Чернышевским в его бессмертном произведении „Что делать?“.

„Поэтому только половину вечеров проводят они втроем, но эти вечера уже почти без перерыва втроем; правда, когда у Лопуховых нет никого, кроме Кирсанова, диван часто оттягивает Лопухова из зала, где рояль; рояль теперь передвинут из комнаты Веры Павловны в зал, но это мало спасает Дмитрия Сергеича: через четверть часа, много через полчаса Кирсанов и Вера Павловна тоже бросили рояль и сидят подле его дивана: впрочем, Вера Павловна недолго сидит подле дивана; она скоро устраивается полуприлечь на диване, так, однако, что мужу все-таки просторно сидеть, ведь диван широкий; то есть не совсем уж просторно, но она обняла мужа одною рукою, поэтому сидеть ему все-таки ловко“».

(Я очень любил эту фразу за ее абсолютный дебилизм и обожал цитировать, хотя выучить наизусть до сих пор не смог. Кстати, это тот редкий случай, когда мы с текстовой программой Word почти единомышленники. Ворд на эту речь реагирует всегда адекватно: «Слишком длинное предложение с точки зрения выбранного стиля проверки. Измените настройку, выберите более свободный стиль или разбейте это…» Я бы разбил. На мелкие кусочки. А еще он говорит, что «возможно, предложение не согласовано». Не возможно, а точно. По крайней мере, я согласия не давал.)

Я продолжил письмо «гению»:

«Чувствуете? Видите, как много можно сказать, точнее — уместить — в одно-единственное предложение? Хотя кому я это говорю? Конечно, Вы и сами по достоинству оценили это, ведь Ваши предложения еще длиннее и содержат еще больше информации. Вы просто переплюнули такого мастера, как Чернышевский! Не могу промолчать и о Вашем чудесном умении образовывать новые слова. Мне особенно понравилось „замраморел“ — доходчиво. Вместо того, чтобы изводить бумагу всякими там описаниями, вроде „он побледнел и похолодел, его лицо стало похоже на мраморное“, Вы заменяете все это новой словоформой, молодец! Или еще одна находка — „шаги чьих-то ног неслышно прошелестели по упавшей листве“. Как образно!..»

Я только вошел в раж, как вдруг за моей спиной и чуть сбоку, как раз там, где стоит диван, что-то негромко хлопнуло, и в нос шибануло не слишком хорошо сочетаемым запахом уксуса и сирени.

Не успев подумать о терактах, землетрясении или перегоревшей электропроводке (и слава Богу, какая в диване, к черту, может быть электропроводка?), я повернул голову. Вместе с креслом. Оно крутится.

Из облачка розоватого не то дыма, не то пара, не то вообще тумана вырисовались две совершенно неожиданные фигуры. Они кашляли и размахивали лапками, разгоняя марево. Почему я не заорал? Во-первых, в момент наибольшего ужаса я просто цепенею. Во-вторых, это, скорее всего, была галлюцинация (пора завязывать с бессонными ночами и литрами кофе). В-третьих, я просто не успел.

Одно из существ, похожее на енота (в данный момент я ни в чем не был уверен, тем более живых енотов никогда не встречал. И дохлых, кстати, тоже), заорало само:

— Тихо! Без паники! Все под контролем! Мы мирные! А ты не сошел с ума. ТИХО!

Я вполне разумно и с достоинством ответил:

— На мой взгляд, в данный момент именно вы производите весь шум.

Енот согласился.

— Ты прав. Понимаешь, люди разные бывают, некоторые даже дома оружие держат, стрелять начинают от неожиданности…

Второе существо, больше всего похожее на пушистого (но не пухового) кролика, только почему-то оранжевого цвета, тоже вступило в разговор:

— Позвольте сразу перейти к делу и объяснить цель визита.

Енот укоризненно посмотрел на напарника.

— Человек в обалдении, надо дать ему очухаться, давай пока представимся. Меня зовут…

Тут енот загнул что-то совершенно непроизносимое минут на пять речи.

— Но это по-японски. А на ваш язык мое имя лучше перевести как Хриш. Так понятнее.

Честно говоря, меня это еще больше запутало, так как в бессмысленном наборе звуков, которые он назвал сначала, несколько раз попадались буквы «Р» и «И», но «X» и «Ш» там точно не было. Да и перевод обычно подразумевает что-то понятное, но что такое хриш?..

Японскоименный енот продолжил:

— А фамилие мое по транскрипции отдаленно напоминает Умозра.

Я почувствовал, что медленно, но неотвратимо тупею.

Кролик пригладил уши, прочистил горло и тоже назвался:

— Ми Пуш. Можно просто Пуш. Канинхен. Я немец. Но не чистый. Моя прабабка была троюродной дочерью…

— Хватит пороть чушь, — прервал его Енот. — Ты такой же немец, как я — яйцо Фаберже.

— А что, неплохая идея, — оживился кролик, — в следующий раз…

— Заткнись! — заорал енот.

Кролик прижал уши к голове и завязал их кончики, как платочек бабушка.

Воцарилось молчание. Кролик теребил уши, то развязывая их, то снова завязывая. Взгляд у него был немного затравленный и не совсем осмысленный.

Я уже понял, что убивать меня вроде никто не собирается (умереть, не выспавшись, — это очень обидно), а если это плод больного воображения или сон, то даже забавный. Надо будет хорошенько запомнить и рассказать знакомой психоаналитичке, она заодно и сны толкует. Объяснит, к чему это было.

Кролик, похоже, решил-таки обидеться, оставил свои уши в покое, сложил лапки на груди и сел с надутым видом, всей своей физиономией выражая, что больше не произнесет ни одного слова. Енот тоже молчал, видимо, собирался с мыслями или давал на это время мне.

Почувствовав, что тишина затянулась, я сам перешел в наступление.

— Хорошо, как вас зовут, я примерно понял, национальность, секту и прочие ориентации выяснять не будем, но за каким фигом вы тут появились? И как? Дверь я всегда закрываю, а через окно вы пролезть не могли, я бы заметил.

В принципе, я понимал бессмысленность вопроса, галлюцинации или сны никогда не объясняют, откуда берутся, просто появляются — и все.

Но енот от моей тирады заметно оживился:

— Вот слова разумного человека! Не кричит, не звонит в милицию или «Скорую помощь», с балкона не выпрыгивает. Просто спокойно интересуется. Какое самообладание!

— А что, были случаи? — осторожно поинтересовался я.

— Да уж, — енот скорбно махнул лапкой, — каких только чудиков на свете не встретишь!

Тут кролик снова не сдержался:

— А помнишь того психа, который нас святой водой обрызгал, а потом из газового баллончика?..

— Да уймись ты, наконец, — более миролюбиво попытался унять товарища енот. — У человека, наверняка, куча вопросов, дай ему хоть слово сказать.

Мне дико захотелось курить, хотя в эту ночь я высмолил уже не одну пачку, но в присутствии пришельцев как-то не решался.

Енот уловил мой взгляд, брошенный в сторону сигарет.

— Можно? — Блин, как будто это я у них в гостях.

— Тут и так вся квартира протравлена, — поморщился енот. И осведомился: — У тебя, наверное, и насекомые не водятся? Тараканы, в смысле клопы всякие?

— Не водятся. Но это только потому, что я чистоплотный.

Енот скептически посмотрел на окружающую обстановку. Я бы мог поклясться, что при таком скудном освещении (горела только настольная лампа) недельную пыль разглядеть было невозможно, но еще больше я был уверен, что енот ее все-таки заметил.

— Да кури уж, если это тебе думать помогает. И задавай свои вопросы, наконец.

Я подкурил сигарету и жадно затянулся.

— А вы?

— Не потребляем. Вопросы, вопросы!

— Вообще-то я уже спросил, — напомнил я.

Хриш озабоченно нахмурился, начал принимать позу роденовского «Мыслителя», но тут вспомнил:

— А! Как мы появились? Очень просто. Но объяснить это сложно.

Я изобразил непонимание.

— Ну как, например, папуас прочитает письмо эскимоса, если оба, кроме родного языка, никаких не знают?

— А у них есть письменность? — задумался я.

— Неважно. Общий принцип тот же. Я не могу объяснить, как мы появились, на доступном тебе языке. Мог бы привести другой пример, но ты бы обиделся.

— Давай, — я приготовился обижаться.

— Ну, если бы новорожденному попытались растолковать основы квантовой физики…

— Значит, по сравнению с вами, такими умными, я идиот? — я действительно начал обижаться.

— Ну вот, говорил я тебе, — проворчал кролик, хотя ничего подобного (при мне, по крайней мере) он точно не говорил, — не надо этот пример говорить. Про папуасов с эскимосами лучше.

— Хорошо, давайте остановимся на папуасах, — тоном лектора объявил енот. — Есть еще вопросы?

— Ладно, как вы появились, мне понять не дано, — не дали вдоволь поизгаляться над графоманом, так я решил поюродствовать с этими зверьками-глюками, — но зачем хотя бы? И вообще, кто вы такие? Вроде разговаривающих млекопитающих генная инженерия пока не вырастила еще.

Уже задавая этот вопрос, я понял, что ответ получу приблизительно такой же ясный, как и предыдущий. Но оказался не прав.

Кролика почему-то сильно возмутило слово «млекопитающие».

— Не знаю, как кто, — заносчиво произнес он и выпрямился, — но я лично никого млеком не питал.

— Мы вообще не животные, — пониженным голосом, словно по секрету поделился, добавил енот.

— Ну да, как же я забыл! Вы не животные, вы вообще не живые, вы просто сон или иллюзия, — впервые я говорил галлюцинации, что она не настоящая. Интересно было проверить, что из этого получится. В смысле не то чтобы у меня до этого были регулярные глюки, честно говоря, вообще первый раз такое, но, насколько я знаю, с подобными явлениями до меня никто так открыто не разговаривал. Мне даже стало немножко боязно. Впрочем, если они сейчас растают в воздухе оттого, что их разоблачили, мне, возможно, станет легче. А может, и нет.

— Мы не мираж. Мы настоящие, — убедительно сказал Хриш. — Просто приняли форму, удобную для твоего восприятия. Мы всегда по-разному к разным людям являемся.

— Откуда являетесь?

— Оттуда, — и енот многозначительно ткнул пальчиком в сторону потолка.

Надо мной жил жуткий пропойца Кузьма Сипатый. От него, что ли, эти чучела сбежали? Вряд ли. У него и тараканов вышеупомянутых, наверное, нет, но по другой причине, не как у меня, а просто потому, что им тоже кушать надо, а одним алкоголем не наешься.

Заметив в моих глазах глубокие сомнения, енот решил дополнить:

— Мы с неба, если можно так выразиться, сверху, в общем. Можешь считать, что из космоса, ведь у вас сейчас это так называется?

Что «это», я спрашивать не стал, чтобы не сбрендить окончательно. Подумав немного, сделал вывод, который меня насмешил самого:

— Так вы — инопланетяне или ангелы?

— Черт, мы же думали, что он агностик. — Кролик явно чувствовал себя неуютно.

— Не дрейфь, мы не ошиблись. Он просто еще юморист и скептик, — успокоил друга енот.

— Хватит меня обсуждать в моем присутствии! — не выдержал я. — Или признавайтесь, кем засланы, пароли, явки, или возьму за шкирку и за порог!

Енот тяжело вздохнул.

— Добра ведь людям желаешь, а получается, как всегда, — ругаются, угрожают…

— Ну, вы, посланцы мира, голуби, блин, давайте говорите!

— Хорошо. — Енот вздохнул снова. — Если бы ты верил в Бога, мы бы явились с крылышками и нимбами… Если бы в НЛО — с антеннами на головах, зелененькие…

Тут я не выдержал и расхохотался. Просто представил себе енота с крылышками, в нимбе, зелененького и с рожками.

— Ничего смешного. Мы являемся в самом потребном человеку виде, такими, каких он нас не должен, по идее, испугаться…

— А почему тогда с такими спецэффектами — взрыв, дым? Технические накладки?

— А что, было бы лучше, если бы после полной тишины ты бы услышал за спиной наши голоса? Да ты бы со страху умер. Шум готовит к какой-то неожиданности, к нашему появлению.

Я прикинул и был вынужден согласиться.

— А запах? Что за дикая смесь?

— Уксус — вполне домашний аромат, не пугающий, зато резкий, внимание привлекает, — рассудительно объяснил Хриш.

— А сирень я добавил, — смущенно признался Пуш.

— Он у нас вообще романтик, — презрительно махнул лапкой енот.

— Ладно, но почему все же енот и кролик? Я что-то не замечал своей особой любви к этим животным.

Енот удивился. Зато в разговор снова встрял Пуш:

— А Вы за последние дни разве не думали ни о енотах, ни о кроликах?

Я стал рыться в бездонных глубинах своей памяти. Без особой надежды, правда. Но вдруг меня осенило:

— Вчера знакомая приволокла диск с альбомами Лаэртского, там была песенка про енота, точно! Но и про опоссума была, она мне даже больше запомнилась. Так почему же ты — енот?

Хриш поморщился:

— Личная неприязнь к опоссумам. Ты уж прости.

— Так, а кролик откуда? — Было интересно, сон и не думал кончаться, я впервые, не просыпаясь, пытался анализировать, почему мне снится именно этот бред. — Вспомнил! На днях видел рекламу фильма «Проклятие кролика-оборотня»! Но, честно говоря, я его другим представлял… Ты, Пуш Ми, на кролика-оборотня нисколько не смахиваешь, вежливо выражаясь.

Пуш слегка обиделся:

— А, по-моему, ничего вышло, вполне приличный кролик. От оборотня вы бы в ужас впали, поэтому я просто цвет выбрал такой неоднозначный, вроде бы кролик, но все же слегка ненормальный.

— По-моему, здесь все ненормальные, особенно я, — пробормотал я себе под нос.

— Ладно, этот вопрос мы прояснили. — Енот, видимо, в этой парочке был мозговым центром. А может, просто более практичным и рациональным. — Перейдем к главному.

— А какой главный?

— Сам же спрашивал — зачем мы здесь? Так вот, там, — Хриш снова многозначительно ткнул пальчиком в сторону квартиры Сипатого, — решили, что ты заслужил небольшой подарок.

— Какой? — мне стало еще интереснее.

— Исполнение любого твоего заветного желания. Но только одного. Решай.

— Вот только… — заикнулся кролик, но енот на него цыкнул, и тот притих.

Прикалываться так прикалываться.

— И сколько мне можно думать?

Кролик быстро проговорил:

— Сколько угодно, — потом взглянул на грозного енота и так же скороговоркой добавил, — но не более 20 минут.

— Зашибись! — издевался я. — Как «много» времени вы мне даете. И что, можно правда-правда все что угодно пожелать?

— Только заветное. И только одно, — отрезал енот.

— И только… — опять хотел влезть кролик, но Хриш толкнул его локтем в бок.

— Что «только», в конце концов? — начал сердиться я. — Ты, Фриш японский, помолчи, дай человеку сказать.

— Хриш, позвольте заметить.

— Хрущ, Хрящ, Хрющь, один черт! Дай компаньону высказаться!

Кролик виновато посмотрел на сослуживца и выдавил:

— Есть одно условие.

— Какое?

— Не очень приятное.

— Ну почему каждое слово приходится клещами вытягивать? Давай выкладывай все сразу! — взъярился я.

— Короче — желание исполнится обязательно, но вам это не очень понравится.

— Это почему это?

— Ну, у вас всегда так обычно бывает. Сначала хотите черт те чего, потом не знаете, как от этого избавиться.

— Ну уж спасибо. Не могли, что ли, просто желание исполнить — и все, обязательно с гадостью какой-нибудь!..

— В каждой ложке есть бочка или как там у вас говорится, — рассудительно сказал енот.

— Тебя, Умору в тапочках, вообще никто не спрашивал!

— Во-первых, Умозра, во-вторых, я без тапочек. В-третьих…

— В белых тапочках ты бы смотрелся лучше, — попытался съязвить я.

Енот невозмутимо продолжал:

— …В-третьих, это просто нетактично, невежливо, неэтично, нехорошо, грубо, паршиво и так далее называть меня по фамилии, без упоминания имени. Я же тебя не зову «Эй ты, Гордеев!».

— Я не Гордеев!

— Какая разница? Дело в принципе…

Я взбеленился окончательно:

— Слушай, ты, Уморда Дрющева, во-первых, во-вторых и в-третьих, я с тобой на брудершафт даже кофе не пил, а ты мне тыкаешь с первой же минуты!..

— Ты тоже тыкаешь, что говорит о твоей склонности понижать уровень самооценки и одновременно уровень общения, а это, в свою очередь, определяет твой собственный невысокий коэффициент интеллекта, так как иначе ты бы избегал подобных партнеров по общению, но раз ты не избегаешь, более того — скорее всего, это тебе нравится, то это означает только то, что ты и сам не слишком высокого пошиба, такой низкий уровень для тебя естествен, следовательно…

В состоянии самой ледяной ярости, я, чтобы не убить хорька (тьфу, енота! Хотя характер скунсовый, это точно), как можно вежливей (и стараясь совершенно игнорировать енотовидные оскорбления) обратился к Пушу:

— Давайте продолжим нашу беседу. Почему мне не понравится мое желание?

Терпеливо дожидавшийся конца нашей перепалки, кролик, наконец, смог продолжить свою речь.

— Вообще-то без червоточинок мы тоже желания исполняем, но насчет вас такого задания не было.

— Почему это?

— Видать, выслуга лет не подошла, или еще какая ерунда. Я откуда знаю? Мы просто исполнители.

Я сидел и молчал, обдумывая информацию. Внутри меня все клокотало. Как-то незаметно я втянулся во всю эту бредятину и даже начал верить. И теперь меня здорово зацепляло, что где-то там (ох уж мне это «где-то там»!), в общем, как всегда кто-то где-то выше меня что-то насчет меня такое решил, типа вроде заслужил, да все же не так уж и много, так, фигню какую-то. Подарочек с «сюрпризом». Почему мне всегда все радости с какими-то довесками противными достаются? Почему все не как у людей? Что я — урод какой-нибудь?

— Да уж, не красавец, — снисходительно вынес вердикт енот.

Я что, последнюю фразу вслух сказал?

— А ты вообще, галлюцинация с лапками и без тапочек, явился сюда да еще меня оскорбляешь!

— Ладно-ладно, я просто факт констатировал.

— Ты, Хрищь хренов, инотишка енопланетная, «высший разум», блин, если еще что-нибудь такое скажешь, я тебя с балкона выкину! — Я был просто взбешен.

— Не выкинешь, у тебя сердце доброе, и животных ты любишь, — с видом превосходства объявил енот, — да и желание тогда — тю-тю! Кто тебе его исполнит-то? Если ты нас выкинешь?

Я чуть было не вскочил с кресла, хотелось схватить мерзкое животное за грудки, или что там у него, и потрясти хорошенько, но тут (очень вовремя, надо сказать) вмешался кролик.

Он встал во весь свой небольшой рост и проникновенно сказал:

— Простите моего неразумного собрата, он не со зла. Просто работа такая собачья, понимаете, как у кондукторов почти. Только еще хуже. Приходишь людям радость дарить, а они ругаются, подозревают в чем-то, иногда даже убить пытаются. Характер портится, это профессиональное. Видите, мой коллега уже раскаялся.

Я понемногу начал остывать. Да и енот всем своим видом выражал виноватость, лапками мордочку закрыл, чуть не плачет, плечики подергиваются. Хотя, может, он там хихикал?

— Ладно. Бог с ним. Пусть живет. Но мне вот что интересно, а почему это я раньше ничего такого о вашем существовании не слышал?

— Слышали, не раз слышали. Просто не верили. О волшебниках ведь читали? О феях? Ну вот, например, вы в Деда Мороза верите?

Я фыркнул:

— Вы меня совсем дитем считаете? Я и ребенком не верил, всегда знал, что это папа с ватной бородой и в мамином красном халате.

— А те дети, что верили, получали подарки, — поучительно сказал Пуш. — Ну не все, конечно, а те, которые этого заслуживали.

— Я тоже подарки получал! — возмутился я. — Вы что думаете, у меня было тяжелое детство?

— Похоже на то, — съехидничал енот.

Я решил не обращать на него внимания. Быть выше.

— И вы всегда получали все, что хотели? Или хотя бы раз исполнилось самое заветное ваше желание? — сочувственно спросил кролик.

Я задумался. Помню, одно время я очень-очень мечтал о железной дороге. Родителям все уши прожужжал. Ну и что в итоге? Подарили мне конструктор. А когда я просил щенка, мне купили хомячка. Да и того скоро отдали кому-то, потому что я забывал вовремя чистить его клетку, а маме сильно не нравился запах. Да что там детство, всю жизнь мне не везло. Всегда получал не то, что хотел, а так, жалкое подобие. Я расчувствовался и шмыгнул носом. Ну почему мне всегда так не везло?

— Ладно, хватит соплей, — обрезал енот. — Времени осталось мало. Давай выкладывай, какое у тебя заветное желание, мы его исполняем и сваливаем. Дел еще много.

— Самое заветное, самое тайное и страстное, — добавил кролик и как-то похабно ухмыльнулся, плотоядно осклабив резцы.

— Вы о сексе, что ли? — растерялся я.

Енот рассердился.

— Что за люди! Раз тайное, значит секс. Какое-то у вас размножение неправильное, процесс то есть. Ладно, если хочешь, мы и такое можем.

Я испугался. Какие-то жуткие идеи в голову полезли. Чур меня, чур!

— Не, я пошутил.

На самом деле я все же решил попробовать действительно сказать им какое-нибудь свое желание, мечту, так сказать. Не о сексе, конечно. Просто, чем черт не шутит, если это сон, я ничем не рискую. А если не сон?..

— Время-время, — Хриш постучал по тому месту на своей лапке, где у людей обычно часы.

Я все не мог решиться. Чего же пожелать-то? Много-много денег? А сколько именно? К тому же они все равно кончатся. Тем более я читал где-то, что чем у человека больше возможностей, тем больше потребностей. Привыкну швыряться деньгами и жить на широкую ногу, а потом — хлоп! — денежки-то кончились! А зарабатывать честным трудом я к этому времени разучусь. И помру в итоге где-нибудь бомжом под забором. Нет, материального я желать не буду, это все преходящее. Любовь? Чтобы в меня влюбилась секретарша шефа, моя голубая мечта? Ну на фиг! У нее, наверняка, запросы такие, что спину не разогну, зарабатывая для нее машину, квартиру, отдых на Канарах и прочие атрибуты престижной жизни. Или если даже можно так сделать, чтобы она совершенно бескорыстно в меня влюбилась, то вдруг у нее характер какой-нибудь противный, я же не знаю ее совсем. Ну, ноги длинные, улыбка красивая, так это ведь мелочи. Приятные, конечно, но все же. Вдруг она мне разонравится, в другую влюблюсь, а она, секретарша эта, так и будет за мной бегать, сцены ревности устраивать. Наверняка ведь та еще стерва, раз у шефа уже второй год держится. Не, личную жизнь я как-нибудь сам устрою. Что же мне пожелать-то?

— Слушай, может, хватит дурью маяться, давай без формальностей? — енот вопросительно посмотрел на кролика.

Тот нерешительно пожал плечами.

— Вы о чем? — осведомился я.

— Да, понимаешь, нам в принципе и так известно, о чем ты в глубине души мечтаешь, просто по инструкции мы обязаны от тебя лично это услышать, — тоскливым голосом объяснил енот. — Но ты ведь сейчас волынку будешь тянуть, капризничать, стесняться. А нас в других местах ждут.

— Ну не совсем ждут. Они вроде вас, еще не знают о предстоящем счастье, — поправил кролик, — но нам, правда, уже пора.

— И о чем же я мечтаю, по-вашему? — Я сделал акцент на последнем слове.

Словно зачитывая параграф, енот оттрубил:

— Стать настоящим писателем, не то что эти недоноски-бумагомараки-графоманы-эпигоны-сволочи-гении-недоделанные-бездари… Продолжать или сразу перейти к заключительной части?

Я обалдело кивнул (надо же, словно мысли читает!):

— Перейти.

— Короче, заткнуть всех за пояс, заняться собственным творчеством, а не возиться с чужими так называемыми «шедеврами». Долой редакторство, даешь писательство! Все правильно?

Я еще раз кивнул, потому что сказать ничего не мог.

— Ну, все. Давай, держи подарочек. Бывай! — Енот прощально махнул лапкой, и в ту же секунду мои собеседники исчезли. На этот раз без шума и запаха.

Я не успел спросить, а в чем же подвох, какой побочный эффект подарочка. Все еще немного не в себе, я, наконец, встал с кресла и подошел к дивану. Пощупал место, где сидели мои гости. Оно было еще теплым, насиженным. Я вдруг почувствовал, что страшно устал, ноги просто подкашивались, а голова кружилась. Пора завязывать с бессонными ночами, — подумал я и рухнул на диван.

Не знаю, спал я или просто сидел какое-то время в бессмысленном отупении, пытаясь переварить произошедшее (или привидевшееся?). В итоге я почувствовал настоятельную потребность в кофе и сигарете.

Вооружившись свежей кружкой и закурив, я сел за компьютер и записал всю эту историю. Мне легко писалось, на сердце была радость, я чувствовал, что творю, горю, пылаю. Я понял, я ощутил, что такое вдохновение.

И только когда я собирался поставить точку, до меня дошло, в чем был изъян у подарочка. Когда я это осознал, то от злости и обиды чуть не стер этот файл к чертовой бабушке! Но уже не мог. Что толку теперь психовать!

Да, я перестал быть редактором. Я стал одним из тех, кого так презирал, из тех, кто испытывает жажду мучить бумагу в попытках реализоваться, излить душу и поделиться мыслями. Теперь я такой же, как они, я тоже зависим от любого читателя, я так же нуждаюсь в признании и понимании.

Но проблема в том, что я никогда не узнаю, (как и все они. Наверное, все пишущие), даже если прославлюсь, даже если меня признают, если примут во все союзы писателей и выдадут красные корочки с золотыми буквами, если наградят кучей Нобелевских, Гонкуровских и всех возможных премий на свете, если мои книжки будут издаваться миллионными тиражами, а мои произведения включат в школьную программу и я стану классиком, если все на свете критики станут петь мне дифирамбы, все равно — меня всегда будут терзать сомнения — действительно ли я писатель?

НАСТОЯЩИЙ писатель?

Вадим Невзоров

Привал на облаке

По мотивам или не по мотивам очень известного произведения

— Совсем тесно стало, невозможно работать, — сетовал Ракес, разворачивая корабль в сторону Темной Пустоши. — Уже больше десятка сталкеров на каждый световой год. Заполонили Зону, ищут — не знают, что.

Далеко, в глубоком космосе, его глайдер, маленький космический корабль, штурмовал бездонное пространство в поисках загадочных объектов. Редкие планеты, астероиды, метеоры хранили неведомые сокровища разнообразных и удивительных предметов. И очень странных. Нет, ни золото, ни алмазы — этот «драгоценный отстой», как называли их бывалые сталкеры, — не интересовали никого, и Ракеса в том числе…

Найти нечто удивительное — вот было целью всех поисковиков, хоть это и было запрещено. К тому же сотворено неизвестным автором, пожелавшим скрыться.

Где он? В космосе найти хозяина вообще непосильная задача. Кто оставил шикарную изумрудную пирамиду в трех световых годах от Бетельгейзе? Где вокруг ни одной живой души, лишь одни метановые скопления с низшими формами жизни. Кто сотворил миниатюрную модель Вселенной с зеркальными гранями? А кто посадил березовую рощу недалеко от Альтаира? В глубоком космосе она казалась застывшим видением, но изредка колыхалась листва, обстреливаемая метеоритами.

Сомнений нет — это некая внепространственная сверхцивилизация. Пролетала через нашу Вселенную и устроила небольшой привал. Или просто решили пошутить.

И почему тогда нельзя воспользоваться их артефактами? Этими странными находками?

Нет, не в смысле, что это может кому-то пригодиться в хозяйстве, для удобства в быту, а лишь опять же для получения новых восклицаний. Удивлений. Охов и вздохов. Что в центре галактики, на черном рынке, щедро оплачивалось. Никто не знал, что делать с Черным Камнем, нагревающимся от звука, со Спящим Глазом, показывающим миражи, с Летающей Чернильницей, которая хаотично и где попало оставляла кляксы.

Но было завлекательно.

Хотелось найти нечто более интересное.

Но интересного уже почти ничего не осталось. И не только из-за огромного количества сталкеров, рыскающих в Зоне.

Неожиданно раздались в каюте щелчок и глухой колокольный перезвон, Загорелся экран связи, и на метровом мониторе появилось довольное лицо Савидана.

— Говорят, ты нашел что-то новенькое?

Круглая лысая голова, огромные глаза-шары и маленький рот, который смахивал на еще один маленький глаз. Так выглядели все виконцы, обитатели Темной Пустоши. Единственные, кто не присоединился к галактической программе по стабилизации Вселенной.

— Боюсь, это тебе покажется не по карману, — ответил Ракес, вращая регулятор настройки для получения более четкого изображения.

— Стоп-стоп! Не говори так, — на мгновение рот Савидана исчез совсем, — мы ведь друзья. Можем договориться. Я, к примеру, готов поделиться ценной информацией…

— Кто?! — начал догадываться Ракес. Слишком сильно прищурил глаза Савидан, что означало его сильные переживания.

— Матхим… Два часа назад… Законники перехватили его на станции Кричкус. В момент реализации НОП (неопознанных предметов).

Ракес кашлянул, затем подхватил со стола пакет с горошком и принялся щедро запихивать его в рот.

— Куда его?

— Как обычно. В центр к хирургам, на операционный стол. А потом на конвейер.

Матхим был отличным парнем. В прошлом году они вместе на Кричкусе пили пиво и смеялись над попытками правительства ввести новые законы по запрету алкогольных напитков.

— Ты заметил, — говорил Матхим, — сначала они запретили войны. И вообще любые конфликты. И это у них удачно получилось. Система выращивания кристаллов или что-то еще, но люди действительно стали добрее. Но теперь они придумали программу по стабилизации и решили всех обессмертить! Но какой ценой?!

Ракес отключил связь с Савиданом, не прощаясь. Значит, лететь к нему, на Лионикс, столицу Виконтии, нельзя. Надо оповестить ребят, кто еще не в курсе. И он переключил канал на Конха, еще одного знакомого сталкера.

— Даже не думай, — заявил Конх, едва появившись на экране. — Да за твою находку власти тебя вмиг зомбируют.

Вытянутое лицо Конха сильно походило на лошадиную морду, и длинные черные волосы, свисающие до плеч, очень подчеркивали это сходство.

— Как знаешь, мы на Зоне. Мы все ушли от законников, — медленно говорил Ракес, — и все хотим нового. Запретить разнообразие жизни невозможно. Их стабильность, мир во всем мире, рано или поздно приведет к взрыву.

— Да что ты говоришь! Неужто ты против мира? А как тебе метановые болота на Ж-616? На которых можешь провести остаток своих коротких дней, пока не засохнет кожа и не лопнут легкие. Многие отказались от бесконечной и беспечной мирной жизни, пусть и зомбированной, но они предпочли ссылку, так и не осознав собственной глупости.

Так раньше Конх никогда не говорил. Пораженческое настроение, или… Вдруг Ракес увидел отблеск за левым плечом Конха. Сверкнула своей гранью маленькая пирамидка. В виде сложенных двух тетраэдров. Символ программы стабилизации.

Ракес резко дернулся выключить связь, но не успел. Лампочка на приборной панели тревожно замигала красным, и включился сигнал тревоги. Конх на экране сменился черным шаром.

— Объект Х-314, вы обнаружены, — произнес механический звук законника, круглого черного робота. — Немедленно отправляйтесь в порт 015 для добровольной сдачи, иначе…

Иначе его ждет не жестокая расправа или тюремное заключение. Нет. Нынешний гуманный суд проявляет милосердие — он лишь меняет программы микрочипов, вшитых в голову провинившихся. Либо его мирно устроят на работу по сборке звездолетов либо очистке нужных мест. В зависимости: сдастся он сейчас или заставит законников побегать. А найдут они обязательно. На Ракеса теперь выставлена метка. В любом случае он скоро станет добропорядочным, законопослушным и спокойным гладиолусом в красивом горшке.

Если не выберет метановые болота.

— Хорошо, я — ваш, — смиренно произнес Ракес, глядя на черный шар. — Но могу попросить об одном одолжении?..

Шар моргнул — на мгновение сменил цвет на более светлый и вновь почернел.

— Каком?

— Позвольте… я… — Ракес заволновался, сжал крепко пальцы до боли. — Двадцать лет работы… Да, понимаю: по-вашему, это не работа. Но космос, знаете… хотелось бы отдохнуть. Расслабиться… На какой-нибудь отдаленной планетке. Где есть облака. Я их никогда не видел…

Шар снова моргнул. И что-то прожужжал.

— Джж…

— Всего неделю! Обещаю законов не нарушать.

Ждать пришлось недолго. Законники быстро решают проблемы. Да, так да. Нет, так нет. Шар теперь весь окрасился в белый цвет, что у них выражало знак согласия, и после этого исчез с экрана.

Можно было вздохнуть. И еще немного пожить спокойно. Ракес вытащил из холодильника бутылку рома — запрещенного напитка. Хорошо, он смог уговорить. Это можно отпраздновать. Устроить привал на облаке — это сказка. Правда, говорят: они пушистые и совсем не твердые. И на них не полетаешь. Но разве это важно?

Они ведь очень удивительные, как и все те безделушки, которые оставили здесь гости из другого пространства.

Неизвестно, зачем?

Ракес достал из кармана комбинезона небольшую коричневую лепешку. Эта была его последняя находка. Неровной формы, с шершавой поверхностью и безобразная на вид, она под определенным углом начинала светиться.

Это был он.

Источник жизни.

Который не давал спокойно жить законникам и всем бессмертным консерваторам из центра галактики.

Ракес поглядел в зеркало на свое морщинистое, покрытое щетиной лицо и почесал нос. Ухмыльнулся. Вспомнив, что видел неподалеку одну голубую планету.

11 ноября 2011 г.

Большой муравей

Маленький мальчик сидел на скамейке и горько плакал. Теплое солнышко, ласковый ветерок и горсть цветных стеклышек в кармане потеряли всяческий смысл. Жизнь оказалась очень несправедливой штукой. Понятно, почему баба Катя с первого этажа вечно на все и всех ругается.

— Ты мелкий и ничтожный, — сказал ему Коля час назад. — Ты — пылинка, ты — муравей. И даже в микроскоп тебя не разглядишь.

Ну, как можно стерпеть такие слова? Только недавно Вова стал большим. Он пошел в школу, в первый класс. И Людмила Кирилловна, его первая учительница, похвалила его за то, что Вова хорошо читает. А тут этот верзила (он на голову выше) из 3-го класса отобрал у него резиновый мячик и посмеялся. Неужели нужно учиться в такой школе, чтобы стать таким дураком? Но Вова не хотел никому жаловаться и в одиночку страдал.

Почему так обидно?

— Что ты плачешь? Ты же большой, — рядом на скамейку подсел дедушка в полосатой майке и потертых брюках. Его слова прозвучали очень издевательски и вызвали новый приступ слез.

— Ну-ну-ну… Постой! — продолжил дедушка. — Вот тебе платок, успокойся и лучше расскажи. Не торопись. Ведь знаешь: и большая беда, если ей поделишься с другом, становится маленькой неприятностью.

Вова вздохнул, вытерся мятым платком, и рассказал. Всхлипывая, взъерошивая свои кучерявые волосы и размазывая грязное пятно на щеке.

— М-да… — дедушка задумчиво потер колено, посмотрел на небо, убеждаясь, что дождя не предвидится, и внимательно взглянул на небольшой кустик, растущий рядом со скамейкой. — Понимаю, что рассказывать, как ты быстро вырастешь, — бесполезно.

— Угу…

— Не успеешь чихнуть, как станешь высоким.

— Гы…

— А хочешь прямо сейчас?

— Что?

Слезы вмиг пересохли. Рот раскрылся, обнажая недостающие зубы.

— Да-да, именно. Правду говорю. Видишь кустик? Опустись перед ним. Ниже… Еще ниже!

Вова распластался по траве, локтем стукнулся о камешек.

— И чего?

— А теперь посмотри вниз, рядом с корнем. Что видишь?

Мир словно перевернулся. Он стал таким огромным. В зарослях травы бегало много удивительных и разных существ. Да-да, именно зарослях. Это были настоящие джунгли с множеством диковинных обитателей. Большие серые шестиноги, черные треугольные рогоносцы, круглые восьмилапые монстры. Все суетились, бежали, прыгали и периодически вступали в схватку друг с другом.

А он, Вова, был великаном и смотрел на всех свысока.

И мог распорядиться жизнью каждого существа по собственному усмотрению.

Вот муравей бежит. Большой, черный. Бревно тащит. А рядом еще один муравей, но поменьше. И какой-то рыжий. А первый остановился, бросил бревно и давай толкать второго. Разбежится и всем тельцем стукает. Дерется? Или учит, что нельзя прохлаждаться, а нужно работать? А может, решил просто посмеяться над маленьким?

Надо разобраться с хулиганом.

Но тот неожиданно остановился, поднял голову и посмотрел на Вову. При этом смешно зашевелив усиками. Вова чуть не подпрыгнул.

Ладно, сами разберутся. Уж не маленькие. И Вова решил посмотреть на этот чудесный мир через свои стеклышки. Вот будет потеха. Но неожиданно откуда-то сверху, словно из другого измерения, раздался голос.

— Поэтому неважно, какой ты величины. Важно то, что ты всегда сможешь найти правильное решение. Например…

И дедушка, подняв мальчика с земли и отряхнув его, начал шептать на ухо.

А на следующий день в школе, на перемене, они снова встретились. С плохим мальчиком.

— А-а! Малявка! Еще не понял, какой ты мелкий, — Коля подошел к нему, поигрывая Вовиным мячиком в руке, — что ты никогда ничего не сможешь сделать в жизни.

— А вот и неправда! — решился дать отпор Вова и растерянно обернулся. Коридор заполнен галдящими детьми. Каждый сам по себе, и ждать помощи не приходится.

— Ну что?! Что? Что ты можешь, — начал уже прыгать Коля то на одной ноге, то на другой. Подошли еще мальчики, приятели Коли, и принялись говорить о чем-то непонятном.

— Сейчас-сейчас… Подожди, — Вова хотел сказать что-нибудь значительное. Дать отпор, но ведь он… Он только начал учиться. И это совсем не значит, что он маленький.

— Муравей! Муравьишка! — потешался вовсю Коля, как вдруг…

Слева от Коли и справа от Вовы неожиданно вырос высоченный столб.

Александр Геннадьевич, учитель биологии. В черных брюках и цветной рубашке.

Вот кто действительно большой. Почти два метра ростом.

И очень трудолюбивый. Сам никогда не сидел без дела и других не оставлял без работы.

— Мормышкин! Николай! — учитель снял очки и с высоты башни (своего роста) посмотрел вниз на вдруг поникшего Колю. — Необходимо выполнить очень важную работу, которую способен сделать только большой человек.

— А я… А что?.. — залепетал Коля. Его глазки забегали в разные стороны. Мячик неожиданно выпал из рук и покатился по коридору.

— Ты сможешь. Я верю. На школьном дворе вновь образовался муравейник. Чтобы не уничтожать бедных насекомых, предлагаю аккуратно его выкопать и перенести в лес. Лопату, грабли, носилки дам, а организацию работы, выбор помощников ты возьмешь на себя. Справишься? Ты же большой.

— Э-э… Но… Я же это… — на несчастного Колю было страшно смотреть. Он резко уменьшился в размерах и стал даже ниже Вовы.

— Что? Неужто испугался муравьев? И они больше тебя? А? — Александр Геннадьевич повернулся к Вове, как бы переадресовав вопрос ему.

— Конечно! — Вова улыбнулся. Солнце снова вышло из-за туч. — Да! Муравьи — они точно большие. Уж я-то знаю.

Так и закончилась короткая история. Больше Коля не встречался на дороге у Вовы. Может, испугался? Или придумывает план мести? Или просто осознает свою ошибку… А что еще?

И все бы ничего, но еще месяц после этого случая все называли Вову «Большой Муравей».

1 мая 2012 г.

Повадился к нам…

Повадился к нам тут ходить один на работу. В бухгалтерию, в частности. Придет, коробочки свои разложит и стреляет глазками в женщин. Косметика, мол, бренды. А сам невзрачный такой, пегий.

Женщины хихикают, потешаются. Многозначительно переглядываются и обмениваются записками. Валентина Ивановна деловито выбирает лосьоны, кремы и спрашивает: «А нет ли такого омолаживающего, чтобы сразу лет тридцать сбросил?»

«Да нет, — возражает Вероника, самый молодой специалист по затратам. — Надо бы не лет сбросить, а килограммов. Вот я такой парфюм взяла бы, чтобы… э-э…»

«Чтобы все мужики в очередь за 3 квартала выстраивались», — не преминула в ответ вставить шпильку Валентина Ивановна.

— Есть-есть такой парфюм, — благосклонно кивнул головой мужичок, — вещь уникальная. По рецептам самого Раймунда Луллия, жившего в XIII веке. Совсем недавно были найдены затерянные труды ученого. Теперь можно и килограммы сбросить, и молодость вернуть. А уж мужчины как будут бегать за вами! Устанете отбиваться.

Мужичок улыбнулся. Достал из кармана черный телефон, повертел им в руках, оглядывая притихших женщин. Затем взглянул на экран телефона, и…

— Вот что! Хватит! — не выдержала, наконец, начальница отдела, Маргарита Федоровна, сидящая в углу комнаты у окна. — У нас квартальный отчет, и я попросила бы покинуть посторонних помещение. Вы не имеете права у нас находиться и отвлекать от работы. И впредь…

Еще полчаса после ухода скромного коммерсанта женщины обсуждали его и его косметику.

— Знаю-знаю, — ухмыльнулась Маргарита Федоровна, — он запал на нашу Валентину Ивановну и пытается ей понравиться.

— Нет-нет, я себе найду кого-нибудь получше, — Валентина Ивановна вздернула носиком и посмотрела в зеркало на свои темно-рыжие кудри.

— Да и косметика левая, такой не бывает, — заметила Алена Игоревна, специалист по финансам.

— Даже мэрикеи, эмвэи, эйвоны здесь не справятся, — посмеялась Вероника.

— А из какой компании-то мужичок?

— Даже не представился. А что ж он сам не воспользовался чудом своей косметики?

Женщины еще несколько минут смеялись. Поражаясь, как сразу не догадались.

— А так бы пришел к нам молодой и статный брюнет…

— Ох-хо-хо…

— Их-хи-хи…

И тут вдруг в дверь кабинета постучали. Женщины быстро встрепенулись и приняли рабочий вид. Уткнувшись в бумаги и экраны мониторов.

— Извините, — молодой и высокий черноволосый красавец в элегантном костюме робко зашел в бухгалтерию и чуть не споткнулся на пороге, — я, кажется, у вас телефон забыл…

4 октября 2011 г.

Любовь Климанова

Новым курсом

Пупс сел на горшок и сейчас же получил розовый пузырь — в награду. Братишка рассмеялся, схватился за него ручонками. Хотел привстать с горшка. А пузырь — «упс» — и лопнул. Туда ему и дорога. Нечего отвлекать ребенка от важного дела. Братик справил нужду, натянул штанишки и снова получил розовый пузырь, который поплыл по комнате, уводя его в игровой уголок.

За хорошие поступки младший брат неизменно получает розовые пузыри. Мне они не нравятся. Слишком быстро исчезают. Но братишке в самый раз. Он только о них и мечтает. Я же большая девочка и в качестве вознаграждения получаю яркие блестящие фантики. У меня их много. Целая коробка. Вот когда наберется три больших коробки, тогда начну мастерить из них бантики и цветы. Должно получиться красиво. Только об этом подумала — и в воздухе закружился красочный прямоугольник. А что я говорила: еще один презент за позитивные мысли.

Я оторвалась от планшетника, на котором рисовала домик с трубой на зеленой лужайке, поймала вертлявый фантик и, бережно расправив, положила в коробку — к другим. Скоро, скоро моя мечта исполнится. А пока я придумываю все новые и новые способы складывания прямоугольников в различные фигуры. Ведь у цветов разные лепестки. И тут надо хорошенько поломать голову. Каким-то фантикам придать форму трубочек, а каким-то — форму длинных язычков или зубчатых треугольничков. Это сложно — мастерить цветы.

А получать подарки — совсем несложно. Просто надо думать правильно. И тогда все исполняется. Я все время об этом говорю. И старшему брату, и матери. Но до них не всегда доходит. Мама еще прислушивается к моим словам. И теперь у нее много мыла. Хватает и для умывания, и для стирки. Она помешана на чистоте. Ей всюду мерещатся микробы. А старший брат Кирилл — тот совсем меня не слушает. У него свои мысли копошатся, чаще всего неправильные. За них ему здорово достается. Бам-с — невидимым молоточком по башке. Поэтому Кирилл то и дело потирает голову — то в одном месте почешет, то в другом. Мама думает, что у него почесуха. И лечит заразу своим излюбленным средством — жидким мылом с чемерицей. Она не верит в невидимый молоточек. У нее самой мысли всегда были правильными. Даже в детстве. Если честно, ей до меня еще расти и расти. Я же про этот молоточек не просто так говорю, я его вижу.

И про Эксперимент она даже не догадывается. Мы — это эксперимент. А кто экспериментатор — неизвестно. Ой, молоточек больно стукнул меня по лбу. Я невольно схватилась рукой за лоб и потерла ушибленное место. Не буду, не буду! Все, клянусь — не буду, честное слово. Только не бей.

Брат рассмеялся. Догадался, что я получила молотком. Смейся, смейся, сам сейчас получишь. И точно. Кирилл охнул и присел, держась за голову.

— Алиса, Кирилл! — укоризненно воскликнула мама. — Что это такое?

Мама не понимает, почему мы так себя ведем. Она думает, что мы передразниваем друг друга. Вот еще! Больно надо!

Мама подошла к шкафчику и достала бутылочку.

— Идите сюда, — позвала она, взбалтывая лекарство от «почесухи».

— Не надо, — заканючила я в надежде избежать неприятной процедуры. — Вонять буду.

— Нет, надо! — в голосе матери послышались непреклонные нотки.

Каждый понимает — если услышишь эти нотки — лучше не спорить. Себе дороже выйдет. Мы с Кириллом покорно подошли и подставили лбы. Ватной палочкой нам помазали невидимые пятна. Неприятный запах поплыл по комнате. Я сморщила нос. Если уж мне неприятно этим вонять, то соседке Аньке тем более неприятно будет этим дышать. И сегодня она со мной точно играть не будет. Обзовет дохлой рыбой. Это от того, что в жидкое мыло с чемерицей мать собственноручно добавила чеснок и рыбий жир. Она думает, что этим усиливает действие средства.

Мать убрала бутылку в шкафчик и вздохнула. Еще бы ей не вздыхать. Не хотелось бы мне оказаться на ее месте: лечить неизвестно что неизвестно чем.

Нам велено одеться поприличнее. Это означает одно — мы выйдем из своей каюты, пройдемся по коридору, где встретимся с другими людьми, идущими в том же направлении. В конце нас ждет монитор. Надо будет приложить свою ладонь к экрану — и все. Можно идти обратно. Это называется — голосование. При чем здесь «голосование» — я не понимаю. Лучше бы назвать эту манипуляцию как-то по-другому. Рукование, например. А еще лучше — фасование: в этот день мы все красуемся друг перед другом. Матери выводят в коридор своих причесанных, прилизанных отпрысков. Каждая ревниво оглядывает чужих детей, выставляя вперед своих. Мы не лучше и не хуже других. И это заставляет мать страдать. Ей хочется, чтобы мы были самыми лучшими.

Я натянула свое единственное нарядное платье. Кирилл толокся возле зеркала, пытаясь ущипнуть себя за темный пушок на верхней губе. Наверное, хочет показать пробивающиеся усики Регине, сестре Аньки.

Тем временем мать приводила в порядок Пупсика. То есть Петьку. Ему скоро полтора года будет. Совсем маленький. Она обтерла его мордашку влажной салфеткой, вытерла розовые ладошки, частым гребешком прилизала русые волосенки. Петька засмеялся — и снова получил пузырь. Я отвернулась. У меня от этих пузырей уже скоро розовые круги перед глазами поплывут.

— Сегодня важное событие, — сказала мать.

Она решила придать действию немного торжественности.

— Сегодня голосование. И от того, как мы проголосуем, зависит курс нашего корабля.

Да, я забыла сказать, что мы находимся на космическом корабле. Считается, куда-то летим. Куда — мне до сих пор неизвестно. Мать говорит, что я еще маленькая и чего-то там не пойму. Ладно. Я согласна не задаваться сложными вопросами, чтобы не получать за них по голове.

Бам-с! Я отчетливо услышала стук молотка об упрямую голову Кирилла. Ха! Так тебе и надо! О чем братишка подумал? Зачем голосовать? Ведь мы ничего не понимаем в звездной навигации, не знаем об эклиптике, парадоксальной параболе и прочем. А еще большая глупость спрашивать об этом Петьку, уж он-то точно ничего не понимает. А ведь и его ручонку мамаша прикладывает к экрану. За каким, спрашивается… Бам-с, бам-с, бам-с! Мне тоже досталось. Но не больно. Я перетерпела и даже не поморщилась.

— Мы должны проявить активность, гражданскую сознательность, — голос матери дрогнул — эти слова ей отец внушил, он был общественным деятелем.

Но, кажется, мать искренно верила в то, о чем говорила. Словно знак благословения, в воздухе мелькнули два кусочка мыла: туалетное и хозяйственное. Мать улыбнулась, подставила руку. Бруски точно легли ей на ладонь. Браво, мама! Можно начинать генеральную уборку.

Больше мать ничего не стала говорить о долге и сознательности, решив, что тех коротких слов, которые она уже сказала, и явленного чуда с мылом вполне достаточно.

— Идем! — кивнула она нам и взяла на руки Пупсика.

Герметичная круглая дверь открылась, и мы вышли в витой коридор.

Туда же стали выходить и другие матери с детьми. Наша соседка, тетя Наташа, вывела двух девочек — Аньку, мою подружку; при моем появлении та немедленно зажала себе нос двумя пальцами — учуяла все-таки. Я повесила нос. Вечер предстоял долгий и скучный.

Со всех сторон слышались возгласы приветствий: здравствуйте… давненько не виделись… как поживаете?

Так, потихоньку продвигаясь, раскланиваясь и рассматривая друг друга, мы подошли к монитору — единственной нашей связи с Ним — с мозгом корабля.

— Интересно, Ему точно нужно наше согласие? — задал свой наболевший вопрос Кирилл.

Красивая Регина помахала желтым воздушным шариком. За свои приличные мысли Регина взимает шариками.

— Приходите в гости, — предложила Регина, дотрагиваясь до брата шариком.

Я думаю, когда Кирилл и Регина вырастут, они поженятся. Я погрустнела. Мне не хотелось расставаться с братом.

Процедура голосования прошла гладко, как всегда. Я приложила свою ладонь первой, потом Кирилл, мать и последним по экрану хлопнул ручонкой Петька.

Воцарилась напряженная тишина. Сейчас машина выдаст итоги.

— Нас поблагодарят за гражданскую сознательность, — шепнула мать.

Но она ошиблась. Машина, как мне показалось, сначала поперхнулась словами, а потом выдала.

— К сожалению, вы так и не пришли к согласию. Голоса разделились. Повторяю. Чтобы выработать новый курс, необходимо полное единодушие.

Мать удрученно простонала.

— Опять неудача. Сколько можно? О чем они только думают, — она обвела глазами другие семьи. — Неужели не ясно: пока мы не сплотимся в единый коллектив, корабль будет торчать на одном месте? А ведь запасы в нем не безграничны. И воды, и еды.

— И мыла, — ехидно присовокупила я.

Мать оставила мое замечание без последствий.

— Мы сами губим себя!

Она промокнула глаза носовым платком.

— Пойдем! — мать дернула меня за руку. — Теперь совет корабля снова будет выбирать нового навигатора. Он рассчитает новый курс. На это уходит уйма времени.

Я тоже была расстроена. Мать несколько дней будет расстроена. Успокоиться ей помог бы отец. Но он ушел в рубку корабля еще до рождения Пупсика. Все мужчины из нашего жилого отсека туда уходили и не возвращались. Мать говорила, что отец был политиком. На новой Земле он должен был организовывать социальную жизнь колонии. Он мог красиво и точно излагать мысли. Примирять людей с действительностью. Хорошо бы примирить мать с микробами.

Я опять засела за планшетник. Убрала домик с трубой в архив и стала рисовать наш корабль. Таким, каким я его себе представляла — толстой белой сосиской в черной раме. Осмотрев рисунок, я нашла крупный недостаток: сосиска никуда не летела. Она зависла на одном месте. Требовалось придать ей движение. Но как? Я наставила ярких точек-звездочек, полуколец-лун. Но корабль упорно не хотел двигаться. Что я только ни делала: рисовала огненные языки пламени из сопла, убирала и прибавляла ярких точек, косматые кометы, но корабль не летел.

Я билась над рисунком долгое время, до тех пор пока в каюту не вернулся Кирилл. И сразу поняла, что он не в духе. Что-то у него с Региной не сложилось. Я-то знаю, что Регина глупа. Но как сказать ему об этом? Кирилл встал за плечом и, вопреки обыкновению, принялся с интересом разглядывать мой рисунок.

— Не смотри, — попросила я, закрывая рисунок руками, — он плохой. Корабль никуда не летит.

— Давай исправлю, — предложил брат.

— А сумеешь?

Вместо ответа Кирилл только хмыкнул. Он ткнул пальцами куда-то, разлил вдалеке туманную полосу, приглушил звездочки, оставив по носу одну яркую звезду. Развернул корабль, увеличил его нос, добавив острую иглу, а хвост сделал нечетким и сжатым. И корабль рванулся вперед. Рисунок ожил.

— Ой, — охнула я. — Здорово! Какой ты молодец!

И от радости захлопала в ладоши. Обернувшись, я увидела странное выражение лица. Брат смотрел на рисунок, словно ополоумевший.

— Ты чего?

— Ничего, — буркнул он, отшвырнул планшетник и выбежал из каюты.

Все сегодня какие-то странные. А кораблик-то как настоящий!

Кирилл

Я знал, что все это туфта. Наш корабль никуда не петит. Алиска права. Кто-то ставит над нами эксперимент. При этой мысли я машинально закрыл голову руками. Но очередного удара виртуальным молотком по лбу не получил.

Ну что ж, хоть это уже хорошо. Может быть, мой жестокий воспитатель понял, что я уже большой и все понимаю? Со мной можно говорить, как со взрослым. Э-эх, был бы здесь отец. Он бы все разложил по полочкам. Растолковал. Но что мешает мне добраться до рубки? Найти там отца и выяснить, что происходит.

Я выбежал в коридор и помчался к дверям лифта. Но дверь лифта не открывалась. Ах да, я что-то забыл. Перед выходом из жилых отсеков надо надеть скафандр. Я видел, как это проделывал отец перед тем, как исчезнуть навсегда. Рядом с лифтом находилась кладовая со снаряжением. Я схватил первый попавшийся. Он был рассчитан на взрослого, размера на два больше. Но это не беда…

Я предполагал, что корабль большой. Он и должен быть таким — большой колониальный корабль. Но он оказался гигантским. Я ехал и ехал на лифте, а подъемная шахта так и не кончалась. Сначала я устал стоять и сел, потом лег на пол кабины и уснул. Когда проснулся, лифт все еще поднимался.

Наконец он, мягко ткнувшись, остановился. Я вышел из кабины и очутился прямо перед шлюзовой камерой. За дверью меня ожидал сюрприз.

Это не была командирская рубка. Скорее всего, конференц-зал. Круглый, с поднимающимися амфитеатром креслами. В центре — стол в виде полумесяца. Зал был пуст. Гулко раздавались мои шаги в этом огромном вытянутом кверху зале. Его потолок уходил в темноту и слабо вибрировал. Неужели я здесь один? И тут одно из кресел около стола повернулось ко мне. Там сидел глубокий старец.

— Ты пришел? — раздался его голос, усиленный микрофоном.

Я вздрогнул. Я узнал этот голос. Он всегда озвучивал результаты голосования.

— Кто ты? — спросил я. — И что все это значит? Где остальные?

— Их нет. Они отправились выше — все технические работники теперь там — в командирской рубке, в сердце корабля… Если, конечно, они туда дошли… Я в технике ничего не понимаю. Поэтому остался здесь. Наблюдателем.

— За нами?

— Да, и за вами тоже.

— Так это вы дубасили меня молотком по голове?

Старик скрипуче засмеялся.

— Прости. Я не нашел другого способа воздействовать на тебя.

— Да как вы посмели! — возмутился я. — Даже отец меня пальцем не трогал!

Старик взмахом руки остановил мою патетическую речь.

— Перестань. Сейчас не место и не время говорить об этом. Кирилл, ты меня не узнаешь?

— Нет. Среди наших знакомых не было стариков. Простите. Но как вас пропустили на корабль?

Старик повесил голову на грудь. Потом, выпрямившись в кресле, горько сказал.

— Кирилл, я твой отец. В это трудно поверить, но это так.

— Что? Моему отцу было не больше сорока!

— А как ты думаешь. Сколько лет тебе?

— Тринадцать.

— Посмотри сюда, — старик включил зеркальную панель за своей спиной. Я взглянул и ахнул. На меня глядел, по меньшей мере, двадцатилетний юноша. Нет. Даже старше. Появились заметные морщинки под глазами, а темный пушок вырос в приличную бородку и усы.

— Этого не может быть! Я не мог так быстро повзрослеть.

— Можешь. Время здесь идет по-другому. Боюсь, я никогда не стану прежним, — в голосе старика сквозила горечь, мне стало жаль его, я так и не хотел признавать его своим отцом. — Наш корабль попал в парадоксальную параболу. Ты заметил что-то необычное, когда поднимался сюда?

— Я ехал часов двенадцать, не меньше. И каждый следующий уровень оказывался все длиннее и длиннее.

— Ты потратил на это путешествие двенадцать лет. Двенадцать лет на сто метров пути по вертикали.

— Но что же нам делать?

— Добраться до рубки невозможно. До нее еще двенадцать уровней. По биологическим часам мне не меньше ста тридцати. Я слишком стар, чтобы пускаться в путь. И тебе не советую. Ты не доберешься до носа корабля. Если только он еще существует…

Я понял — мы попали в червоточину и теперь падаем в нее. Корабль все время удлиняется; из жилых отсеков, в самом начале червоточины, остался наш этаж. Остальные части корабля уже утонули в неизвестности и, может быть, уже распались на атомы.

— Я хотел удержать вас любым способом внизу, в безопасности, — сказал отец. — Прости меня. Порой тебе доставалось.

— А что это было вообще? Ну, тот молоток.

— А, ерунда, виртуальный медицинский прибор. В аптечке нашел. Извини, что применял не по назначению. Но это до поры до времени сдерживало тебя. А потом ты стал слишком много думать. Задавать вопросы. И я понял — тебя не удержать в каюте… Знаешь что, возвращайся к своим. Мать беспокоится… Возвращайся, пока еще осталась такая возможность.

И я поверил ему. Да, это мой отец.

— Пойдем со мной! — сказал я.

— Нет. Поздно. Я слишком стар. Уходи. Когда нос корабля вынырнет из червоточины, его разорвет пополам. Есть надежда, что нижняя палуба вырвется из плена. Все отсеки полностью автономны. Мне это один техник говорил. А до тех пор пока это не произошло…

— Ты будешь устраивать нам голосование.

Старик слабо улыбнулся.

— Это единственное, что я умею делать. А теперь уходи!

Алиса

А теперь я должна рассказать, что произошло потом. В тот вечер мать, как всегда, позвала нас мыться.

Был уже вечер. Пупсик сладко посапывал в своей самоплавающей люльке. Я пошла в ванную комнату. А Кирилл еще не возвращался. И я подумала: опять к Регине пошел, ну и дурак.

— А где Кирилл? — забеспокоилась мать. — Его нигде нет.

— Не знаю, — отвечала я, — может, у соседей?

И тут вошел Кирилл — такой бородатый, старый, но я все равно его узнала. А мать нет. Она подумала, что вернулся отец, и бросилась ему на шею с криком: «Сережа!».

А это был не ее Сережа, то есть не отец, а наш Кирилл, но теперь он выглядел лет на сорок, не меньше.

— Ты что, ма? — сказала я, — ведь это Кирилл.

— Как Кирилл? Какой Кирилл? — ее недоумению не было границ.

Не буду описывать, как все это выяснилось, утряслось… Только сын теперь стал старше матери. И мудрее. Я сразу Кирюху зауважала.

Он коротенько объяснил нам, в чем суть дела. И куда мы вляпались. На наше счастье, корабль был так устроен, что каждая палуба могла пускаться в автономный полет — но только после разрушения корпуса корабля. Кирилл сказал, что корабль все больше и больше втягивается в червоточину. И как только нос вынырнет из нее, а корма останется снаружи, неизбежен разрыв. И это событие уже близко.

Все так и случилось. Вдруг как жахнет. Потух свет, а потом включилась автономка, и мы зажили по-прежнему. Нет, по-новому; Голос отца объявил о том, что наконец-то голосование прошло успешно, выбран новый курс, и мы летим к самой лучшей из планет.

Планета и в самом деле оказалась ничего себе, подходящая. Здесь много мыльного корня, мама стирает каждый день. Кирилл женился на тете Наташе. Слава богу, что не на Регине. Я бы с этим никогда не смогла примириться. Он стал политиком, как и отец, то есть старшиной нашей общины. Всех объединяет, устраивает общие собрания и голосования. Мы с Анькой за время космических скитаний тоже выросли, у нас свои семьи. И свои Пупсики. Единственное, что плохо — запасы шариков, розовых пузырей и блестящих фантиков и в самом деле оказались ограничены. И мы воспитываем своих детей без этих вспомогательных средств. Ну что же, все идет Новым курсом!

Челябинск, ноябрь 2011 г.

Возвращение легенды

— Я знаю, зачем ты прилетел на Землю, — голос землянина перешел на шепот. — Тебе надо вот это. — Сосед по барной стойке слегка отогнул полу пиджака.

Внутри к блестящей серой подкладке была прикреплена плоская прозрачная баночка, в которой сидело продолговатое существо. Совсем маленькое. Серо-зеленое. С черными бисеринками глаз и крохотными цепкими лапками, которыми оно пыталось уцепиться за гладкий пластик.

— Это он? — голос инопланетянина возник в голове Сергея сам по себе.

— Дракон! — уверенно произнес продавец. — Вымирающий вид. Можно сказать, последний экземпляр. Потому и продаю — на Земле не выживет. Экология не та. А у вас — другое дело…

— Сколько?

— Четыре кредита!

— Много!

— Как знаешь…

Хозяин зверушки запахнул пиджак.

— Ладно… Согласен.

Сергей мысленно усмехнулся: инопланетянин недолго торговался. Ол-Пи незаметно выложил на стойку рядом с рукой человека пластиковый кругляш.

— Возьмите. Здесь пять.

На то и рассчитано. Не бывает четыре кредита на одной карточке. Сергей прикрыл карточку ладонью.

— К сожалению, у меня нет сдачи, — сказал он.

— Не надо. Я тороплюсь. Моя виза кончается через полчаса.

— Хорошо, берите товар.

Со стороны совсем не было видно, как из тела инопланетянина вылезло щупальце. Удлиняясь, проникло под полу пиджака. Еще миг, чпок — и баночка с легким, присасывающим звуком оказалась в теле симбионта Ол-Пи.

Сергей откинулся на спинку стула. Поднял бокал с пивом.

— Счастливого пути!

Это был знак. В ту же секунду в бар вошла группа захвата экологической полиции. Раздалась короткая команда.

— Всем оставаться на своих местах!..

Ол-Пи удалось одурачить преследователей ложной целью. Энергетический двойник-оболочка повел землян за собой, в то время как гуманоид в виде поваленного дерева лежал в шаге от тропинки. Аборигены уходили все дальше и дальше. Их приглушенные голоса почти неслышны. Ол-Пи сенсорами, замаскированными под ветки, ощупал пространство. Никого. Но все равно не стал рисковать. Вызвал капсулу экстренной эвакуации. Слабо мерцающий шар сорвался с околоземной орбиты. Через мгновение он завис над Ол-Пи. Инопланетянин привел свое тело в квантовое состояние и соединился с капсулой.

Едва серебристый шар скрылся в синем небе, как четверо преследователей мгновенно успокоились.

— Отбой! Хорош ломать комедию, — произнес старший группы. — Всем спасибо. Разыграли как по нотам.

Парни в зеленой форме экологической полиции заулыбались. Хлопнули друг друга по рукам.

— Пошли делить барыш! Сколько ты с него вытянул, Серега?

— Четыре кредита. Как раз по одному на брата.

— Кого ты на этот раз продал?

— О! Последний экземпляр дракона.

— Хо-хо-хо! Это интересно! Ящерицу за дракона! Ну и лохи же эти гуманоиды. Расскажи…

— Нет-нет… Пусть лучше расскажет, как он продал представителю Веги стрекозиное крылышко, выдав за крыло короля эльфов.

Планета Кю-Ран.

— Поверить не могу, что мой отпрыск окажется замешанным в детективную историю с похищением! — возмутился Ол-Пи (старший). Узнав о приключениях сына на Земле.

— Законы Земли изменились. Вывоз животных запрещен. — Ол-Пи (младший) вынул из симбионта маленькое продолговатое животное серо-зеленого цвета с цепкими лапками и глазами-бисеринками. Оно хорошо перенесло и полет, и акклиматизацию.

— Миленькое… — произнес отец.

— Это детеныш дракона, — пояснил сын. — Взрослая особь весьма свирепа. Умеет летать, плавать и изрыгать огонь… Живет до тысячи лет…

— Поразительно! — воскликнул отец. — А на вид такое безобидное. Если все правда, что ты говоришь о нем, эти земляне странные существа: переживать из-за потери чудовища! Они должны были благодарить себя за избавление от кошмара. А вместо этого устроили погоню.

— Они гнались за мной, — подтвердил сын, — но вряд ли мне угрожала серьезная опасность. Им нужен был кто-то из гуманоидов, чтобы раздуть шумиху вокруг вывоза животных. Дело в том, что это последний экземпляр. Я думаю, они хотели бы сохранить его, но у них нет шансов… Поэтому я приобрел его. Наши ученые сумеют сделать то, что недоступно другим разумным расам. Даже гуманоидам Веги не сравниться с нами.

— С этим не буду спорить. Ладно, поместим его в наш центр исчезающих животных. Подключим лучших специалистов, чтобы дракон развивался нормально. А потом вернем его на Землю. Да, обязательно вернем! Я не хочу, чтобы на Земле исчезло такое удивительно животное. И не надо посылать мне умоляющие сигналы. Это не обсуждается!

Планета Земля. Окрестности озера Чебаркуль.

— Давненько не виделись, Серега!

Два друга хлопнули по рукам. Бывший начальник повел подчиненного к дому.

— Хорошо тут у тебя, — оглядывался по сторонам Николай. — Сам мечтаю уйти на покой, построить крепкий дом у озера. Вот еще накоплю немного, проверну пару операций с гуманоидами!.. Ах, воздух какой! — Колян втянул ноздрями настоянный на хвое воздух.

Через полчаса, сидя за самодельным столом во дворе, мужчины ели жареную рыбу, пойманную Сергеем накануне, пили пиво и предавались воспоминаниям.

— Так, значит, как ты ушел из полиции, так и осел здесь? Здорово! Рыбалка и все такое прочее…

— Угуумм. И все такое… Сам увидишь, — загадочно пообещал Сергей, — вот только солнце зайдет.

В сумерках они еще сидели во дворе. С озера тянуло прохладой и сыростью. Сергей не торопился вести гостя в дом. Он чего-то ждал. И вот когда уже совсем стемнело, а над озером поднялась круглая, словно сковородка, луна, Колян увидел стайку маленьких человечков с прозрачными крылышками за спиной.

Они кружили над столом. Их голоса, похожие на писк комара, не отличались благозвучием. Человечки ссорились и тащили с тарелок все, что плохо лежало.

— Это кто? — спросил Колян одними глазами.

— Эльфы…

Сергей сидел истукан-истуканом.

— Рыбу жареную любят. Я с ними ничего, в мире живу. Тут все их подкармливают: кто молоко оставляет на ночь, кто варенье. Я — рыбу…

— М-да… А еще кто-нибудь есть из этих, легенд?

— Есть. Разная мелочь в основном… Но недавно в озере появилось нечто… На-ко, возьми бинокль. Посмотри в ту сторону. Вон туда. Видишь, птичка летит?

Колян схватил бинокль. Навел окуляры.

— У-у-у-а! — взревел он буйволом, приготовленным к кровавой жертве. — Будь я проклят — ведь это же!.. — и не договорил.

Дракон, резко увеличившись в размерах, уже заходил на крутой вираж.

Челябинск, январь 2010 г.

Влад Кузнецов

Для тех, кто не спит

«С точки зрения предложенной нами теории критического влияния, можно принять лимитирующим фактором особенность к выживанию в экстремальных условиях при определенных и жестко ограниченных колебаниях индивидуальных показателей и атмосферных явлений».

Так… Еще пара страниц, и мозги не выдержат. Просто расплавятся. Да, правильно говорят, что все научные работы делятся на две категории: гениальные или полностью бездарные. Лучше баранов считать… Или козлов. Или баночки с пивом… Э-э-э… не надо про пиво.

Вот ведь есть на свете такие люди, что способны заснуть быстро и без проблем. Лег поудобнее, глаза прикрыл, и «привет Морфею». Счастливчики. Мне же с извечной бессонницей остается только сглотнуть слюну и тихо позавидовать. Нет, ведь главное — хочу спать, чувствую, что хочу, ан не спится. Просто наказание какое-то. И ведь не сказать, что на работе не устаю. Попробуй тут не устать, когда с восьми до восьми каждый день и плюс халтурка. Так что прихожу домой, еле волоча ноги. Вроде бы все должно быть нормально. Со сном. А поди ж ты. Как появилась эта проклятущая бессонница несколько лет назад, так и прижилась. Не оторвешь.

Я встал, привычно «дошатался» до кухни и щелкнул кнопкой электрочайника. Потом поплелся в ванную, пустил воду и умыл лицо. Глянул в зеркало, словно оно могло дать ответ. И, естественно, ничего, кроме своего отражения, там не нашел. Было бы странно надеяться на что-то другое. Только собственное лицо, всегда напоминающее мне большой чайник с глазками. Длинный… слишком длинный, с горбинкой, нос, пухловатые губы, грустные (всегда грустные) карие глаза и большая родинка на щеке. Я ведь еще не стар. Тридцать шесть — разве это возраст? Это так — переходный период… к старости. Эх-ма!

На кухне было уютно. Неяркий желтоватый свет бра на стене (люстру я решил не включать), казалось, окутывал все вокруг теплым пушистым пледом. Невидимым и невесомым, но удивительно приятным. А из-под полуспущенных штор в кухню заглядывала осенняя ночь. Словно надеялась, что пригласят на чай. Возвращаться в комнату не хотелось. Я с чувством глубокой неприязни вспомнил о книжечке, валяющейся сейчас там на тахте. Вот ведь как вышло.

Это Витька Сайгаков, друг детства, посоветовал.

«Ты возьми какую-нить книжицу позамороченнее и читай перед сном. Заснешь, как младенец. Я вот с „Войной и миром“ и „Анной Карениной“ даже в зарубежные командировки езжу. Думаешь — из любви к классику?»

На поиски подходящих «трудов» ушло всего три дня. И пошло-поехало.

«Партеногенез блохи обыкновенной» я «читал» почти пять вечеров, но всю так и не осилил. Диссертацию «Влияние шипящих в сказках Пушкина на рождение детей с дефектами речи в областях Нечерноземья» до конца прочел. Три раза сработала. «Синтаксические особенности языка Вольтера в период раннего творчества» дали максимальный результат — шесть ночей. Потом были, кажется, «Особенности приспособления Бранденбургской Козявки к среде обитания» и «Применение уравнения Климановой-Бондарева для доказательства теоремы Васильева-Доброва при условии положительной градации результатов извлечения квадратного корня из переменных В и К». Каждая дала две ночи… в смысле два раза я спокойно засыпал, когда их читал. А вот на той самой «Разработке критериев психоэмоционального развития личности в условиях, приближенных к экстремальным», той самой, что валялась сейчас на тахте, что-то во мне сломалось. А может, просто язык этой брошюрки слишком уж «не от мира сего»? Не знаю. Но даже думать о ней и ей подобных уже неприятно, не то что читать. А значит — и шансов на быстрое засыпание почти не остается.

На часах слабо светились цифры: 00-30. Я нашарил рукой пульт от телевизора и не глядя нажал кнопку. Может, найдется какая-нибудь любопытная программа. На одном канале шел штатный американский боевик. Герой крошил бандитов пачками из маленького «Узи». На другой программе были новости. «Убили директора банка… Дума приняла в 35-м чтении закон о… Забастовка шахтеров в городе… Борис Моисеев заявил корреспондентам…» После такого вряд ли уснешь. На третьем под тихо звучащую инструментальную музыку дама с шикарным, явно силиконовым, бюстом снимала с себя остатки одежды. Демонстративно облизав губы, она нагнулась вперед, демонстрируя свое тело… Ну, это для озабоченных. Без особой надежды переключил на следующий канал.

На экране мягко светилась заставка «Для тех, кто не спит!». Ого. Для меня, значит. Рука отпустила пульт… Ну, поглядим.

На первый взгляд, студия программы мало чем отличалась от студии обычного ток-шоу. Сцена в центре и полукруг кресел для зрителей. Вот только интерьер был выполнен на удивление приятно и изящно, а зрители в креслах почему-то больше напоминали тени. Сидящий в кресле ведущего приятный молодой человек всем своим видом показывал, что ему нравится происходящее. Он мило улыбался тонкими губами, и улыбка выходила удивительно доверчивой и открытой. В карих с золотинкой глазах светилось желание помочь собеседнику, действительно что-то изменить в его жизни. Было в нем что-то от кота. Но не дворового и ощипанного бродяги, а респектабельного и породистого красавца, понимающего цену и себе, и другим. Мне даже на секунду подумалось — почему он так молод? Эта самая молодость не вязалась с ощущением от этого человека.

Ну, если ведущий мне был не знаком, то сидящий рядом… Я протер глаза. Павел Васильевич Иршанов, наш слесарь. Пашка Дай-рупь, как его звали за глаза. Вот это до.

— Итак, Павел Васильевич, — голос ведущего был тихим и приятным, словно бархатным, — наконец-то вы в нашей студии. Надеюсь, вы помните наши правила? Вам дается 5 минут и полная свобода слова, а потом зрители смогут задать вопросы.

— Да… помню.

Судя по выражению лица, идея с вопросами зрителей пришлась Павлу Васильевичу не по душе. Но выбора не было — ток-шоу все же. Свои правила и законы.

— Ваше время пошло! — дал отмашку ведущий.

И нашего дорогого Дай-рупь как будто прорвало. Слова лились полноводной рекой, куда там Ниагаре или Амазонке! А ведь когда объясняет — чего там сломалось и почему сразу починить нельзя, — так два слова с трудом связывает. А тут…

И мне досталось в общем потоке.

«…И жилец из 85-й все время „воспитательную работу“ проводит: там не кури, тут не топчи. Я ему не балетная барышня, я мастер, и у меня свои подходы. И жаловаться горазд — день без душа пережить не может!»

Помню я эту «починку душа». Три дня по коридору вилась дорожка удивительно грязных следов (словно Дай-рупь специально до этого в грязи танцевал), в ванной дымовая завеса, хоть топор вешай, и полная неизвестность с душем, который тек не переставая.

Что творилось после того, как Дай-рупь умолк — не помню. Постепенно голос Павла Васильевича становился все тише, все удаленнее. Его очертания, как и очертания ведущего, студии, стали расплываться, исчезать. Последнее, что я услышал, была фраза:

— А завтра мы пригласим в эту студию нового участника. Вихрева Олега Геннадьевича.

Я помню, проваливаясь в мягкую уютную полутьму, что даже удивиться не смог. Надо же — зовут так же, как и меня.

Сны мне не снились… хотя, может, их просто забыл. Проснулся в постели, как и водится, от звонка электронного будильника. Как из кухни до кровати добрался — непонятно. Да и неважно.

Весь день прошел в смутном ожидании. Конечно — возможно, мне это просто приснилось, но почему-то в это верилось мало. С другой стороны, это мог быть мой однофамилец-тезка… полный… дурак… я… Потому как прекрасно понимаю, что шансов на это очень и очень мало. Ничтожно. Микроскопически. Работал я «спустя рукава», чуть крупный дефект не прозевал. И все думал, думал, думал…

А Дай-рупь встретился после работы в магазине. Причем паче чаяния он вежливо поздоровался, осведомился о состоянии душа и пообещал зайти с профилактикой через пару дней.

— Вы не серчайте на меня, Олег Геннадьевич. Работа нервная, с людями, а люди у нас сами знаете, какие бывают. Как эти…. Как чудовища морские, во… Лохнесские эти… вурадалаки… или хто там плавает в болоте ихнем?!

Я, естественно, вежливо ответил в стиле «да что вы, все совершенно замечательно» и поблагодарил за беспокойство о многострадальном душе. Про съемки так и не спросил. Наглости не хватило.

Часы показывали половину первого. Пора. Я неуверенно взял пульт в руки, чуть помедлил, но все же включил телевизор. На том самом канале кроме привычных «черных мошек» ничего не было. Совсем. Чего и следовало ожидать…. В общем-то. Но почему-то стало очень грустно и немного тоскливо. Только сейчас я понял, что все же очень надеялся на чудо. Потому как мало чудес осталось на свете. До безобразия мало.

Тяжело вздохнув, я повернулся назад и… столкнулся глазами с тем самым парнем-ведущим. Уже знакомая студия готовилась к съемкам передачи. Суетились техники с камерами, какая-то женщина несла внушительного вида коробку. Невысокий человечек, похожий немного на французского комика Луи де Фюнеса, раскладывал на столе какие-то бумаги.

А Ведущий просто сидел на мягком диванчике и курил. Нога на ногу, темно-синий пиджак расстегнут, галстук висит неровно.

— Не волнуйтесь, Олег Геннадьевич, героем нашей передачи будете не вы.

— Как?! Но… я же слышал…

— Вы слышали только то, — спокойным голосом ответил Ведущий, — что предназначалось только вам.

— То есть…

— То есть информация была весьма и весьма конфиденциальной. Только для меня и вас.

— Вы… кто? — банальность сорвалась с языка будто сама собой.

— Мы? — он затянулся и выпустил тоненькую струйки дыма, — сложно объяснить. И, наверно, не нужно. Главное, что вам надо знать… давай на ты? Да? Вот и славненько… главное, что тебе нужно знать, что мы не причиняем никому зла и действуем бескорыстно.

— Так не бывает, — освоившись немного, я стал чувствовать себя увереннее, — корысть есть всегда. Любой человек всегда имеет корысть. Без этого нельзя.

— Это если человек, — загадочно произнес Ведущий.

Смысл сказанного дошел не сразу, зато когда дошел… Будто воздух кончился и слова разбежались куда-то. Я сдавленно вздохнул, а он посмотрел на меня с легкой иронией. Словно на маленького мальчика, которому муха слоном померещилась.

— Успокойтесь, лично я — человек, и ничто человеческое мне не чуждо.

На какой-то промежуток времени вдруг появилось такое чувство, что мое тело мне не подчиняется. Дыхание нормализовалось, и оно (тело то есть) присело на диванчик, рядом с собеседником. А я сам был словно «бесплатным довеском». Но чувство быстро исчезло, тело снова подчинялось беспрекословно.

— Так-то лучше. А теперь — поговорим.

Разговор вышел коротким, но весьма информативным. За считанные минуты узнал, что встретился с представителями некой «научной группы», целью которой стала безвозмездная помощь таким, как я. Потому как, мол, «чем меньше будет невысыпающихся, тем меньше будет общий фон нервной нагрузки, и мир станет лучше». Невероятно, но почему-то верилось. Что может быть лучше, чем спокойный, уравновешенный мир?!

— И что, — я оглянулся на сцену, на пустующие кресла, — мне нужно будет сесть туда и что-то рассказать?

— Нет. Не надо. Мы все решим здесь.

— Прямо здесь?

— Да! — он бросил мне в руки маленький хрустальный шарик, — загляните в него.

Сперва он был просто прозрачным. Но потом… Нет, поверхность не помутнела. Просто внутри появилась картинка. Как будто кино включили. Комната, а точнее ее кусочек. Открытое окно, и около него обеденный стол. А на столе, в простой стеклянной вазе, букет пышных георгинов, явно свежесрезанных. На столе постелена белая скатерть с бахромой из кисточек по низу. Чуть поодаль от цветов — тарелка с нарезанными яблоками…

Эх, георгины, георгины…

Помнил я прекрасно и цветы эти, и стол этот, и комнату. И человека тоже помнил. Только давно это было. Тогда я еще думал, что могу стать семейным человеком, простым и обычным. Ан не смог. Не сложилось у нас с ней тогда. А букет этот злосчастный был одним из тех камушков, что испортили нашу дорогу.

— Не одним, — голос раздался вроде из ниоткуда, — а первым и главным. Вспомни. Именно из-за него ты начал подозревать, сомневаться, не доверять.

— Возможно, — мой голос был вялым и слабым, — но… букет.

— Она ведь объясняла… вернее, пыталась, — голос извне был настойчивым и суровым, — но ведь ты же не захотел…

— Потому…

— Потому что ревновал, знаю. Но у любого обвиняемого есть право на защиту, есть право на смягчающие обстоятельства…. На оправдания. Ты не дал ей этого права тогда. Значит — оно появится теперь.

Слова, как заклинания, прорезали воздух. Они будто разорвали реальность и бросили меня туда, в тот день и в тот час. Хотя нет, не в тот час, а на несколько часов раньше…

***

— …Ну что ты, мама, ну не надо!

— Надо, голубушка, надо. А что? Цветы не по нраву, что ли? Сама растила в саду.

— Замечательные цветы…

— Вот и не шуми, раз замечательные-то. И вазу быстро неси… синюю, не эту страхомудь, прости Господи. И где ее тока отец твой выискал?! Человек культурный придет, надо же по-людски…

***

Я не краснел с самого детства. С тех пор, как был пойман в ванной за разглядыванием большого анатомического атласа. А сейчас вот почти физически ощутил, как по лицу ползет пурпурная волна, заполняя собой все. А ведь она говорила. Сразу же, как пришел. А я тогда еще подумал — с чего это мама ей цветы дарит? Женщина женщине, да еще и мать дочери. Ан вот как все вышло. Знал ведь, что вероятная теща давно уже живет в домике на садовом участке. Знал, что цветоводством увлекается. Все знал. Знал.

— Раскаянье — великое дело.

Я снова стоял в студии, и Ведущий все так же сидел на диванчике. На сцене давно уже закончили мельтешение техники и операторы. Сейчас там уже сидел на стуле какой-то мужчина и беседовал с другим, сидящим в кресле. Последний был удивительно похож на Ведущего. Вот только лица почему-то так и не получалось разглядеть.

— Там уже идут съемки другой передачи. А точнее — передачи для Другого Человека. А наша с вами передача закончилась. Можешь оставить эту вещицу себе, как напоминание. Как только выйдешь из студии — он станет просто хрустальным шариком. И никогда ничего не покажет.

— Так как же…

— А вот так. Просто так на этом свете ничего не бывает, а особенно бессонницы. Оно ведь как ком — сперва пылинка, а потом все больше и больше. И вот бывшей пылинкой кого-то прибило. Понимаешь? А убери ее, изначальную, и ком сам собою развалится. Бух, и нету.

— Так просто? — изумление, казалось, само говорит за меня.

— Ага. Так просто. Ну вот тебе и пора. Идите, и удачи. Приятных снов…

Его голос потонул в звоне будильника на тумбочке у кровати…

Ну вот и все. На этом. С той самой ночи о бессоннице я позабыл. Засыпаю просто идеально. Ну, вернее, не то чтобы совсем идеально все, но ведь и на солнце пятна есть.

А что до произошедшего… в мире много тайн, которые не стоит раскрывать.

И, по-моему, эта из их числа.

Выгодная работа

Отец в этот день пришел позже обычного. Гришка уже начал волноваться — не случилось ли чего? Нынче, в начале XXII века, чуть ли не под каждым кустиком спрятан сенсор общегородской системы безопасности. Даже заблудиться проблематично — это знали все. Но все же в голову лезли мысли разные — куда от мыслей деваться? И как только зашипела в пазах входная дверь — Гришка поспешил в прихожую.

Отец был чем-то очень взволнован. Куртка расстегнута, волосы всклокочены. И это у человека, славившегося на всю округу своей аккуратностью.

— Свершилось! — громко возвестил отец, сбрасывая ботинки, — я нашел работу.

На звук голоса из кухни вышла мама, вытирая мокрые руки о передник.

— Извини, дорогой, я не расслышала. Что ты нашел?

— Работу. Ра-бо-ту.

Гришка давно уже не видел отца таким счастливым. Скинув, как пришлось, ботинки, он подхватил сына под руки и закружил по прихожей.

— Понимаешь, сынок, — работу! Мы сможем снимать настоящую нормальную квартиру, покупать продукты, какие захотим. Мы больше не нахлебники.

Мама, похоже, не одобрила идею отца. Она присела на откидной стул и воззрилась на него, как на диковинную зверушку.

— Что за новая блажь, дорогой. Работать… зачем? У нас все нормально, живем не хуже других. Неужели это так необходимо — работать?!

Отец поставил сына на пол и, тяжело вздохнув, сел на услужливо откинувшееся кресло.

— А тебе нравится быть «социалкой»? Получать подачки от правительства, жить в «социальной» квартире — где скажут? Брать продукты в «социальном» магазине — какие завезут? Неужели ты не хочешь сама себя обеспечивать и не ждать «социальных» подачек?..

— Ну почему так негативно? Ты же сам знаешь — сейчас в основном трудятся роботы и девяносто процентов населения живет на дотации. Ну или на подачки, по-твоему. Потому и квартиры есть социальные, и магазины социальные, и машины… Тебе чем-то не нравится наша четырехкомнатная? А может, просто мы тебе надоели?

Отец аж подскочил.

— Мне надоело сидеть и ничего не делать. Я здоровый полноценный мужик, и я буду сам зарабатывать на жизнь. И точка.

— Ну… если ты так сильно хочешь… А что за работа?

— О, работа отличная, — папа снова заулыбался, — серьезный офис, отдельный кабинет. Поверь, Тахо не поскупятся.

— Тахо? — изумилась мама. — Ты собираешься работать на Чужих? На инопланетян?

— А что плохого? Полгода здесь, а дальше, говорят, командировки будут. Вон Гришка их язык изучает, может со временем в переводчики податься. Представляешь — солидный офис. Под людей выделили целых два этажа с адаптированным климатом и гравитацией. В основном, правда, с бумажками возиться — договора там, презентации… Хотя есть кое-что забавное в этой работе.

— А поточнее? — Сходу напряглась мама.

— Да ничего серьезного, просто прихоть Тахо. Одна стена матово-черная, и по условиям договора нельзя долго стоять к ней спиной или там боком. У них, оказывается, есть специальный компьютер, который отслеживает работу сотрудников. А это его экран… ну или сенсор… ну неважно, в общем.

Дальнейший разговор родителей сын уже не слышал. Мама отослала его к бабушке.

Вернулся домой Гришка очень поздно. Бабушка сказала, что у родителей серьезный разговор и им не нужно мешать. Робот службы сопровождения несовершеннолетних довел мальчика до дверей детской, а потом минут тридцать читал родителям мораль на тему заботы о подрастающем поколении. И это было самое простое из того, что предполагалось сделать по кодексу о защите детства в подобной вопиющей ситуации. Мама пообещала, что больше такое не повторится. Отец промолчал. Выглядел он недовольным и даже каким-то обиженным. Видимо, «серьезный разговор» ничем хорошим не кончился.

Ночью Гришка проснулся оттого, что кто-то ходил по кухне. Накинув халат и надев шлепанцы с подогревом, мальчик тихонько выбрался из комнаты.

Конечно же, это был отец.

— Не спится, папа?

— Можно и так сказать, — вздохнул отец, — мысли разные в голове бродят. Во времена твоего прадеда все работали, потому что иначе нельзя было выжить. Даже мой отец застал время, когда работы было много и можно было выбрать по душе. А сейчас что? Одежду делают роботы! Еду делают роботы! Даже воспитательные морали читают опять же роботы. А если я не хочу зависеть от роботов? Если я хочу что-то делать сам?

— Пап, ты не переживай, все будет хорошо. Пойдем спать, а утром мама успокоится и все поймет.

— Утро вечера мудренее? А и то правда — пойдем.

Ну а утром, едва отец у шел, мама начала собираться.

— Ты тоже на ра-бо-ту устроилась?

— Нет, сынок. В отличие от твоего отца, я еще не сошла с ума и меня все устраивает. Просто хочу увидеть эту самую его работу. Собирайся.

— Я тоже пойду?

— Конечно. Тебя не волнует — что может случиться с папой? Кроме того, я не знаю язык Тахо.

Добирались они на удивление долго. Социальное аэротакси довезло их только до квартала Чужих, а дальше пришлось добираться пневмопоездом. Полеты без особого разрешения над сектором Чужих запрещены.

Как и следовало ожидать — здание оказалось весьма впечатляющим. Тахо славились своей основательностью по всей исследованной Вселенной. Если уж они что-то организовывали, то непременно с размахом. Небоскреб был выкрашен дорогой краской — хамелеон. Гришка насчитал пятьдесят этажей и сбился со счета.

Вместе с мамой они подошли к главному входу — широким дверям из темного дерева, к которым вела широкая лестница из дорого разноцветного мрамора.

— Мадам, стойте, — охранник появился, как чертик из табакерки, — прошу прощения, я могу взглянуть на ваш пропуск?

— У меня нет пропуска, но здесь работает мой муж…

— Тогда, пожалуйста, попросите его выйти к вам сюда — внутрь без пропуска или сопровождающего нельзя.

— Спасибо, я учту. Идем, сынок.

Мама потянула Гришку назад, к станции пневмопоезда. А Гришка все оглядывался на вывеску над дверью, на которой на языке Тахо было написано:

«ПЕРЕДВИЖНОЙ ЗООПАРК п. Земля».

Наталья Крупина

Сбыча мечт

— Калиниченко, у тебя через час съемка!

Координатор Вера подошла к Лешке и положила перед ним лист бумаги.

— Вот адрес. Информации мало. Дядька мутный, но что-то в нем есть. Профессор. Хранит у себя кучу булыжников, фокусы какие-то с ними показывает. До трех отстреляешься?

— Угу, — Лешка на секунду оторвался от сайта одноклассников. — Вер, не виси над душой! Сниму, смонтирую. Ты иди-иди!

Вера минуту помедлила, затем вздохнула и неохотно направилась в редакцию.

Через час водитель доставил Лешку и оператора Влада к дому профессора.

— Какой этаж? — хмуро спросил Влад.

— Третий. Квартира тринадцать, — ответил Лешка, заглянув в сопроводиловку.

— Слава Богу, не пятый, — пробурчал тот и, закинув штатив на плечо, направился к подъезду.

По квартире профессора уже шастали коллеги из «Прогресса» и «Студии новостей». Операторы жадно снимали шкафы, шторы, домашние тапочки со стоптанными задниками, круглые каменюки на полках, рыжего наглого кота с блудливыми глазами, который валялся на клавиатуре ноутбука, и самого героя программы — профессора геомагии Петра Ивановича Ильина. Ничего экстраординарного в профессоре не было. Усатый дядька, с брюшком, в домашнем вязаном джемпере, что-то вяло бормотал в микрофон.

— Зря приехал. Туфта полнейшая, — уныло подумал Лешка. — Ладно, выкручусь. Надо попросить его какой-нибудь фокус с этими камешками показать.

— Мысль — это спрессованная материя, — нудил профессор. — Только считается, что мысль витает в воздухе и воплощается силой разума во временной константе. По инерции. Но где тогда толчок, я вас спрашиваю?

Журналисты растерянно переглянулись.

— А вот вам ответ, — профессор обвел рукой шкафы с минералами. — В данном случае толчком и проводниками энергии служат агалиты. Они несколько веков вбирали энергетику Геи — Земли, — и теперь могут излучать и материализовывать энергетику разума. Некоторые из них даже могут исполнять желания.

— Ох ты, елки, — мысленно ругнулся Лешка. — Профессор-то с приветом.

Телегерои со странностями в Лешкиной практике уже были. Одна бабка потребовала поздравить с днем рождения своего давно умершего родственника, а когда ей вежливо отказали, пригрозила, что пожалуется президенту. А полгода назад в редакцию позвонил мужчина и сообщил, что на крышу его дома приземлился неопознанный летающий объект. Когда Лешка с оператором приехали снимать НЛО, выяснилось, что мужик вызвал бригаду, чтобы «попасть в телевизор».

— А вы можете сейчас продемонстрировать нам эту материализацию энергии с помощью ваших… агалитов, — спросил Костя — лысоватый журналист из «Студии новостей».

— Да, покажите нам какой-нибудь фокус, — поддержал коллегу Лешка, — нам для картинки несколько кадров отснять надо.

— Гм. Фокус? — озадаченно посмотрел на журналистов Петр Иванович. — Но я фокусами, знаете ли, не балуюсь. Хотя…

Он достал из шкафа небольшой плоский камешек.

— Есть добровольцы?

— Давайте я, — Лешка положил микрофон на стол и сделал знак своему оператору снимать видеоряд.

— Хорошо. Вы помните сказки, в которых при помощи волшебства исполнялись желания героев?

— Ну, «Цветик-семицветик», «По щучьему велению», «Старик Хоттабыч»…

— Замечательно! — профессор протянул Лешке камень. — Действуйте.

— Что?

— Озвучивайте желание.

— Желание? — Лешка почувствовал себя полным идиотом.

Операторы «Прогресса» и «Студии новостей», прихрюкивая от удовольствия, снимали его крупным планом.

— Во, влип, — подумал Лешка. — По щучьему велению, по моему хотению, — продекламировал он, взяв камень в руки.

— Можно обращаться к агалиту в произвольной форме, — улыбнулся профессор.

Операторы уже сползали от смеха под штативы.

— Ладно. Только что хоккей закончился. Мы опять пропустили! Хочу, чтобы в этой встрече «Трактор» выиграл! — буркнул Лешка.

В этот момент он почувствовал, что камень стал нагреваться. А минутой позже увидел, что на белой плоскости проявились слова: «Трактор — Металлург 3:0».

— Что там? — заерзали коллеги, заметив, что Лешка изменился в лице. Тот показал им надпись.

— Ух, ты! — воскликнул Костя. — Шурка, снимай! А что, наши и вправду выиграли?

Он вытащил сотовый и набрал номер редакции.

— Оль, спроси у Сереги, кто выиграл в сегодняшней встрече… Ага… А с каким счетом?! А-бал-деть!

Костя нажал кнопку отбоя: «Точно. „Трактор“ выиграл. 3:0».

— А можно мне? — оператор «Прогресса» Антон протянул руку за камешком. — У меня вопрос жизни и смерти!

— Можно. Но, учтите, запас энергии у агалитов не бесконечен!

Антон почесал подбородок и сказал: «Хочу, чтобы меня отправили на съемки в Японию».

Он долго изучал камень, затем показал его компании: «Ваша кандидатура утверждена. Вылет через неделю».

— Бред! Должен наш Матвеев лететь, — возмущенно засопел Костя.

В этот момент раздался звонок мобильного. Антон выхватил из кармана телефон, выслушал какую-то информацию и, победно оглядев коллег, произнес:

— Звонил зампред, спрашивал, есть ли у меня загранпаспорт. А Матвеев твой ногу сломал!

— Дай мне, — нахмурился Костя. — Сейчас для чистоты эксперимента — событие, которое по определению произойти не может.

Он взял в руки агалит и, поднеся его к губам, что-то прошептал.

— Э-э-э, так нечестно, — возмутился Лешка. — Для чистоты эксперимента нужно загадывать вслух!! Говори быстро, что загадал?!

— Не твое дело, — буркнул тот, потирая макушку.

— А что, все камни такие? — возбужденно спросил у профессора Лешка.

— В той или иной степени.

— А вы не боитесь, что какой-нибудь из них украдут?

— Так и крадут, — рассмеялся профессор.

— И что?

— На следующий день возвращают. Материализация желаний, знаете, штука непредсказуемая…

Задав профессору еще несколько вопросов, Лешка незаметно приблизился к шкафу и, воровато оглядевшись по сторонам, цапнул с полки крошечный агалит.

Телевизионщики распрощались с профессором и вышли на улицу. Уже садясь в машину, Лешка посмотрел на Константина. Журналист стоял к нему спиной и сосредоточенно ощупывал макушку, заросшую густыми кудрявыми волосами.

— Ух ты! А еще час назад Костян с затылка совершенно лысым был! — ахнул Лешка и погладил лежащий в кармане агалит.

О камешке Лешка вспомнил поздно вечером, когда вернулся домой после съемок. Он взял агалит в руки.

— Хочу миллион евро! — приказал он камешку.

Ничего не произошло.

— Жулик профессор! — огорчился Лешка. — Головы нам заморочил своими камнями. Мысль материальна! Аферист. Ладно, — подумал он, пряча камень под подушку. — Сюжет получится забавный, а что еще журналисту надо. Кстати, надо бы сказочную литературу перечитать. Вдруг завтра кто-нибудь, к примеру, спросит, в какой сказке и у какого сказочного персонажа при разговоре изо рта монеты выпадали?

…Проснувшись по сигналу мобильника, Лешка вскочил, убрал постель, сварил кофе. Достав камешек из-под подушки, он рассеянно покрутил его в руках и небрежно бросил в сумку.

— Так, что у нас сегодня? Выставка картин, спектакль и конференция в управе. Значит, до самого вечера. Он тяжело вздохнул и, взяв сумку, направился в студию.

— Леш, дай координаты пресс-службы губернатора, — Влад сидел за компьютером и вяло бродил по сайтам.

— Зачем? — спросил Лешка и почувствовал во рту инородное тело.

— Что за… — он выплюнул изо рта новенькую блестящую монету номиналом в копейку, затем еще две.

— Надо. Ты что молчишь. Язык проглотил?

— Да не язык, блин! — выругался Лешка, выплевывая еще четыре монетки.

— Тебе что, лавры вчерашнего фокусника спать не дают? — ехидно захихикал Влад.

— Иди ты! — еще две монетки появились под языком.

— Что за хрень! — с ужасом подумал Лешка. — Мне все это кажется! А может, я вечером засунул в рот пригоршню копеек и заснул?! А теперь они выпадают!

— Леш, у тебя выезд через полчаса. Ты не забыл? — в кабинет заглянула Вера.

— Я не забыл! — рявкнул Лешка. — Но я не могу ехать на эту чертову съемку, потому что этот чертов профессор… — Лешка выплюнул в ладонь несколько мокрых монет и выскочил из комнаты.

— Леш, ты тут? — В мужской туалет заглянул Влад.

— Тут, — послышалось из кабинки. За дверью что-то звякнуло.

— Леш, ты у профессора ничего из квартиры не брал?

— М-г-м-м.

— Мне только что позвонил Костя из «Студии новостей». Он утащил у этого чокнутого какой-то булыжник. И теперь не может выйти из дома.

— Почему?

— Пляшет.

— В смысле? — Лешка распахнул дверь в кабинку. Прямо в брюках он сидел на крышке унитаза, держа на ладони пригоршню обслюнявленной мелочи.

— Я не совсем понял. Но вроде бы в камне играет музыка, а он под нее пляшет вприсядку. И остановиться не может.

— Офигеть!

— А ведь ты тоже влип?

— Влип. Изо рта мелочь сыплется.

Лешка высыпал копейки в карман.

— Ага, — задумался Влад. — А там тебя Верка ищет.

— Влад, скажи, что у меня диарея, птичий грипп, стригущий лишай! Придумай что-нибудь!

— А может, и правда врача вызвать?

— Ты в своем уме?

— Да, это я как-то не подумал. Надо к профессору ехать! Другого выхода я не вижу. Он же сам сказал, что камни на следующий день возвращают.

Через полчаса друзья стояли у дома профессора. Не успел Лешка протянуть руку к двери, как к подъезду подъехало такси. Из него, танцуя вприсядку и шлепая себя покрасневшими ладонями по ляжкам, вывалился Костя.

— Тоже агалит спер? — обреченно спросил он мрачного Лешку.

Троица поднялась на третий этаж и замерла перед беленой стеной.

— Блин, мы что, не в тот подъезд зашли? — ритмично приседая, простонал Костя.

— Нет. Дом тот. Подъезд тот. И этаж тот — видишь, царапина на стене — это я вчера штативом процарапал.

— А где квартира?

— Н-н-нету.

— А вчера была! Квартира номер тринадцать. Точно помню.

— На этаже по четыре квартиры. Значит, тринадцатая на четвертом, — сообразил Лешка, выплюнув очередную партию медяков на пол. — Мы этаж перепутали!

Троица поднялась еще на один пролет.

— Начинаются с четырнадцатой, — упавшим голосом сообщил Костя.

Компания снова спустилась на третий этаж.

— Заканчиваются на двенадцатой, — эхом отозвался Лешка. — Все, трындец нам, Костян! Черт бы побрал эти кирпичи! Он достал из кармана камень и в сердцах шарахнул им об стену. Камень с сочным чваком вплавился в оштукатуренную поверхность и пропал.

— Что за… — начал было Лешка, но тут же замолчал, сосредоточенно шаря языком во рту.

— Прошло, вроде, — неуверенно сообщил он собеседникам.

— Пусти меня, — нервно потребовал Костя, пританцовывая на месте. Он достал плоский, похожий на морскую гальку агалит и с силой запустил его в стену. Камень мгновенно «утонул» в бетоне.

— Вот это да, — покачал головой Влад. — Это что же такое было?

— Мотать надо отсюда, — прошептал Лешка и, вытряхнув на лестничную площадку мелочь из кармана, опрометью бросился вниз по лестнице. Следом за ним неслись Костя и оператор.

Выскочив из подъезда, парни столкнулись с Антоном Градовым — корреспондентом «Прогресса».

Лицо того было белым, как известка. На спине под плащом топорщился горб.

— И ты, Брут, — ехидно заметил Костя. Антон, не здороваясь, скользнул в подъезд.

Входная дверь захлопнулась, стукнув журналиста по спине. Из-под плаща на землю выпало несколько больших белых перьев.

Наутро жильцы пятьдесят восьмого дома, недоумевая, выметали с площадки третьего этажа груду белых перьев, а бабушка из двенадцатой квартиры терпеливо собирала с полу монетки номиналом в копейку. Мелочи набралось около четырех рублей. Старушка сходила в магазин и купила себе глазированный сырок.

Кстати, сюжет о профессоре в эфир так и не вышел. Он просто исчез. Должно быть, кто-то из режиссеров по ошибке удалил его из «фабрики новостей». А Лешка на съемках теперь старается ни к чему не притрагиваться.

Ян Разливинский

Камо грядеши

Он бы и без меня вылез, точно говорю. Стена же не капитальная, а так, вполкирпича, и раствор некачественный. Я просто рядом оказался.

У нас на участке в пятом доме опять подвал подтапливать начало. Я бродни нацепил и полез смотреть. Пар поднимался столбом, источенные временем и влагой кирпичные подпорки казались сталактитами и намекали на опасность, ждущую любопытных под землей. Я посветил фонариком. Вода стояла уже по щиколотку — как раз на таком уровне, чтобы вызвать неофициальный мат и официальные жалобы жильцов, дескать, скоро поплывем. Надо же, пассажиры «Титаника»… Сам-то дом и бомбой не расколешь: до семнадцатого года возводили, на вечное пользование купцов Чудасовых. А вот отопительную систему в бывшем буржуйском особняке создавали уже при отце всех народов. Отца успели прославить и проклясть, народы разбежались, и государственную систему поменяли на раз, а вот водопроводную никто менять так и не сподобился.

Бредя вдоль гирлянды труб, закутанных во что попало, как французское воинство в зиму одна тыща восемьсот двенадцатого, я нашел фонтанирующий свищ. Соорудил хомут. Получилось так себе, но пару месяцев, наверное, протянет — ничуть не хуже других: он у меня на этой неделе восемнадцатый будет. А что вы хотите: отопительный сезон начался…

И вот только навострился я уходить, как где-то за трубами, в углу, что-то в воду шлепнулось. Тяжелое, как сытая крыса, — их по подвалам ничуть не меньше бомжей.

Я посветил.

Упал кирпич, прямо из стены выпал. Пока я прохлюпал поближе, еще один вывалился. А когда до стены метра три оставалось, из проема что-то хакнуло нечеловеческим голосом и, проламывая кирпичную кладку, в подвал вывалилась ужасная мумия.

Я как стоял, так фонариком и перекрестился — хотя в душе агностик. Мумия восстала с груды кирпичей и принялась отряхиваться. Была она пониже меня, совсем не сухая и обряжена в ветхий, но вполне сносный костюм.

— Прости, мил человек, ежели напужал, — молвила мумия человеческим голосом, выдирая мусор из окладистой бороды. — Забоялся я в темноте-то.

Я подумал, куда бы послать этого бомжа. Выбор направлений оказался баснословно велик.

— Сейчас в себя приду, — пообещала мумия. — Ещо в членах кака-то скованность… Ты здешний будешь али как?

В голове рождался красивый девятиэтажный оборот.

— Слышь, чо сыро-то так? За домом не следите, что ли? Чо язык-то проглотил, сердешный?

Я закончил составление фразы и набрал в грудь воздуха…

— Прогнали большевиков-то аль как?

…И воздух с бесполезным шумом покинул легкие.

— Чего?!. Бодяги перебрал, терминатор? Кто за тебя стену ложить будет, Пушкин, да?

— Ты это того, не ори, не ори! — приосанился бомж. — Мой дом, мне и чинить! Чо рот-то раззявил, Парамона Чудасова, купца первой гильдии, не признал?

Только тут я обратил внимание: под ветхим пиджаком поперек немалого живота шла золотая часовая цепь в палец нашего сантехника Куролесова.

— Ну не стой столбом-то, пойдем наверх, — миролюбиво предложил купец и, не дожидаясь, почавкал по грязи. Я заглянул в пролом. Тусклый свет фонарика обозначил контуры маленькой каморки, блеснул на запылившихся темно-красных, может даже медных, трубках, циферблатах, на высоких — в человеческий рост — баллонах, плотно огораживающих центр каморки. Посреди металлических джунглей виднелся лежак, до недавнего времени покрытый стеклянным колпаком. Сейчас колпак был сдвинут в сторону. Слабо пахло чем-то химическим.

Купца Чудасова я нагнал уже в подъезде изучающим размашистую надпись на грязно-зеленой облупившейся стене: «Нюхай клей!». Покачав головой, он по-хозяйски толкнул хилую дверь и вышагнул на волю.

— Господи, сколько же годов я света белого не видывал! — истово перекрестился Парамон, кланяясь до снега. Проходившие мимо подростки восприняли последнее на свой счет.

— Миха, ну-ка оставь дядьке тару! — скомандовал один и сам, шумным глотком опустошив бутылку, поставил ее перед ошарашенным Парамоном.

— Спасибо, ребятушки! — слезно поблагодарил я, загораживая купца телом.

— Мастеровые, что ль, озоруют?

— Скорее, подмастерья, — поправил я, глядя вслед гогочущей ватаге. — Пэтэушники. Ты бы, купец первой гильдии, снял цепочку, а то такие вот сами снимут…

— А во?.. — поинтересовался Чудасов, комбинируя пальцы в волосатый кулак. Наверное, не один приказчик зубами отмечался на этой комбинации…

— Если «во», тогда еще и репу начистят, — мстительно сказал я эксплуататору, однозначно приравнивая себя к классу угнетаемых пролетариев.

— А городового кликнуть?

— Нету городовых.

— Так чо, все ж большевики, что ли, у вас? — забеспокоился купчина, но тут подцепил зеленобокую бутылку и, вглядевшись в этикетку, расцвел. — Пиво «Акинфий Демидов»!

— Свобода у нас, — одернул я его, — демократия.

— Ты словами-то не стращай, — отмахнулся купец, — при большевиках купцов не почитали. Объясни лучше, кто правит-то? Восстановили Романовых?

— Во главе государства президент, а управляет Дума…

— Ну а я что говорю! — увесисто хлопнул он меня по загривку. — Наши, родные! Думские-то и при мне балаболили!

— Демократия… — не сдавался я.

— Ишь ты… А вот скажи: демократы все по-раздавали босякам или есть у вас богатые?

Я вспомнил толстомордого соседа на черном «джипе» и тяжело вздохнул.

— Ну есть…

— Во как! А торговля частная али по карточкам?

— Частная.

— Вот! — еще больше возрадовался новорожденный. — Видал! А в церквях молитесь?

— И старые восстановили, и новых понастроили. Зато… Это теперь не ваш дом! — я почему-то перешел на «вы». — Теперь это общий, по справедливости!

— Да пусть! — отмахнулся купец. — Ему же сто лет в обед! Я на рухлядь не претендую. Захочу — новый отгрохаю! Могу?

— Можете, — признал я.

— Ну, раз дом не мой, пошли к тебе, обогреемся по русскому обычаю, а там думать буду.

Мы пошли по улице, освещенной редкими фонарями и частыми витринами карманных «супермаркетов». Купчина, ухмыляясь, вертел кудлатой головой.

— Вижу, колониальные товары больше в почете, — прокомментировал он состояние отечественной торговли. — Я-то больше своим торговал. А это чего?

«Это чего» было старушкой в затрапезном пальтишке. Притулившись к афишной тумбе, она стояла, вытянув перед собой худенькую ручонку.

— Сами не видите, что ли? — нахмурился я. В другой бы момент, может, и прошел мимо, а тут неудобно стало. Выскреб из фуфайки несколько медяков.

— Где ж демократия, когда бабки побираются. В наши-то времена нищие на паперти стояли.

— У нас где народу побольше, там и паперть…

— Невесело, — прокомментировал Парамон.

— Все равно мы живем лучше вас, и наше общество более совершенное!

— Умно сказал, — одобрил купец. — А чем докажешь?

— У нас компьютеры есть, Интернет, генная инженерия, сотовая связь, телевидение, электричество в каждом доме, всеобщее среднее образование, автомобили, самолеты…

— Эвон зачастил как! У самого-то что из сих диковин есть?

— Телевизор, — честно сказал я. — Еще радио, но я его не слушаю.

— Небогато. Хозяйство-то сам ведешь?

— Не баре… — надулся я на его глупость. Специально, что ли, подкалывает?

— Может, все врешь? — поинтересовался купец. — Может, я не восемьдесят пять годков проспал, а меньше? Что ни скажешь — все как в мое времечко!

— Слову печатному верите? Глядите сами.

На заборе белело несколько афиш и объявлений. Одна как раз с крупной выведенной датой извещала о гастролях певца, всенародно известного по столичным кабакам.

— «Народная целительница в пятом поколении снимет сглаз, порчу, приворожит, отсушит, вернет здоровье. Оплата по факту». — С выражением прочел купчина соседний листок. — Ну надо же! И верят?

— Заворачиваем, пришли почти, — хмуро сказал я, поправляя сумку с инструментом.

Мы свернули в проулок, и сунувшийся было вперед купчина тут же залез по щиколотку в подмерзшую грязь. Перед нами простиралась темная, без единого фонаря дорога, еще с весны перекопанная коллегами-коммунальщиками в поисках труб. Огромные, покрытые свежим ледком лужи перемежались холмами глины и земли, оставляя малоприметные тропки вдоль глухих покосившихся заборов. В некоторых одноэтажных старых домиках, среди которых затерялся и мой, окна светились тускло-голубым — обыватели смотрели сериалы. Мне на миг показалось, что это горят керосиновые лампы — так же тускло и устало.

— Все, как у нас! — в который раз объявил купец первой гильдии Чудасов, выдергивая сапог из вязкой грязи. — А ты все: «будущее, будущее!» Однако заживу у вас ничуть не хуже, чем при царе-батюшке! У меня-то кой-что припасено, да не ассигнации! — поднял он перст указующий. — Пойдешь ко мне в приказчики? Голова-то, вижу, есть на плечах…

— В менеджеры, что ли? — грустно уточнил я, цепляясь за забор. — Платить вовремя будете — пойду.

Мы пробирались к моему двору, и купец неутомимо донимал меня вопросами, есть ли у нас то-то и то-то. Я отвечал, и он искренне радовался, что «все, как у нас». А я осторожно обходил лужи и думал, сейчас сказать купцу первой гильдии про рэкет или же пока подождать. Рэкета в его время точно не было.

Автор

Ольга Сергеева

Герберт Уэллс

Герберт Уэллс — классик и один из основоположников жанра научной фантастики. Тем не менее он с самого начала проложил свой настолько индивидуальный путь, что его сюжеты продолжают жить собственной жизнью, узнаваемы до сих пор на протяжении почти столетия, напряженного и бурного, не обросли последователями и конкурентами и высокомерно недосягаемы для подражателей.

Уэллс — писатель, заложивший фундамент того призрачного и странного литературного здания, которое позже братья Стругацкие емко и остроумно назовут «Мир страха перед Будущим».

Уэллс в каком-то смысле обманывает ожидания тех, кто ищет описания новых открытий и технологий. Их не то чтобы нет в его романах, их очень мало, да и то, что есть, описано двумя-тремя штрихами, едва намечено.

Его персонажей тоже нельзя назвать запоминающимися личностями. Уэллс не создал ни одного героя, соразмерного, допустим, капитану Немо или профессору Аронаксу. Его персонажи, скорее, похожи на выморочные бледные тени людей, по какому-то недоразумению родившихся и влачащих жалкое существование.

С детства я жалела несчастного, нелепого человека-невидимку, невезучего и фантастически одинокого. Почему образованный и талантливый молодой человек, имеющий собственные идеи изобретений и достаточно настойчивый, чтобы воплотить их в жизнь, вместо того чтобы строить успешную и социально адекватную карьеру ученого, фактически выпадает из реальности, существует как будто в параллельном мире, теряет связи с окружающими людьми и погибает, похоронив также и свое замечательное изобретение, пусть даже выдуманное и гипотетическое? Где грань, кто виноват в этом: общество, которое не приняло и уничтожило его, или он сам, одинокий и озлобленный психопат? А если виноват он сам, то кто его таким сделал?

А вот другой роман, тоже совершенно не о новых технологиях. «Когда спящий проснется». На первый взгляд, роман ни о чем. Тогда почему он так врезается в память, почему так ярко и быстро вспоминается сюжет даже по истечении двух десятков лет после прочтения? Роман не вписывается в какие-то определенные схемы, он не мелькает в критических литературных обзорах, к нему нельзя обратиться как к образцу серьезной социально-фантастической или футурологической прозы.

Его герой — несчастный человек, сначала страдающий от странной нервной болезни, потом нелепой игрой судьбы получивший невиданное, неимоверное богатство, которым даже не в состоянии самостоятельно распорядиться.

***

Как и положено талантливому литератору, Герберт Уэллс родился в семье с довольно напряженными отношениями между родителями. К тому же в детстве в результате несчастного случая он сломал обе ноги и продолжительное время был привязан к постели. В это время он много читал, книги помогали не только занять время, но и уйти от действительности в выдуманные миры.

Большинство биографов Уэллса акцентируют внимание на его многочисленных романах и поисках идеальной женщины.

***

Крайне интересно сравнить этих двух гигантов-основоположников фантастической литературы — Жюля Верна и Герберта Уэллса. Родились они не то чтобы в одно время, но в одну очень похожую эпоху — вторая половина XIX века, эпоху преклонения перед научно-техническим прогрессом, эпоху, когда наука и техника приносили наиболее яркие и чувствительные плоды, когда патриархальное общество еще только начинало разрушаться под их напористым и жестким натиском.

Герои Жюля Верна где-то в чем-то схематичны и идеальны. Они существуют в рамках жестких моральных схем, шаг вправо, шаг влево — расстрел, они обязательно одерживают победу, их вера и выдержка в испытаниях только крепнут. Против кого они сражаются? Да как раз против тех, кто увидел в изменениях, происходящих в мире под влиянием научно-технического прогресса, повод и возможность не придерживаться нравственных норм.

Уэллс принадлежит к совершенно другой традиции. Англичане уже давно утратили беспрекословное уважение к морали и религии. Я бы даже сказала, что это у них началось с Шекспира. И после Шекспира, обнажившего невероятный океан чувств и страстей, которые властны над самыми мужественными и добрыми людьми, смешно и невозможно создавать персонажи, списанные с легенд о средневековых рыцарях.

Примерно в это же время была написана культовая (как лучше сказать — «культовая» или «знаковая»?) повесть Р. Л. Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» (1886).

Смысл повести — двойственность человеческой натуры, наличие в одном человеке черт ангела (положительного-преположительного человека) и исчадия ада (развращенного всеми мыслимыми и немыслимыми пороками убийцы). На первый взгляд, невеликое открытие. Тем не менее традиционно основной литературный конфликт, вокруг которого строились сюжеты литературных произведений, представлял из себя противостояние практически безупречной в моральном плане личности положительного героя и некоего злодея, наделенного всеми немыслимыми и невыносимыми пороками, которые могло создать воображение автора.

Появлялись положительные герои, которые не до конца положительны, подвержены страхам, колебаниям, которые могли совершать небезупречные с моральной точки зрения поступки и все равно сохранять симпатии автора и читателей. Предполагается, что и сам читатель не безупречен, тем вернее он поймет и полюбит героя.

Уэллс всего лишь продолжал старые добрые английские традиции, когда вывертывал наизнанку темные глубины душ своих героев.

В его романах если и есть технические новинки, они не выписаны детально, как у Жюля Верна, и сюжет строится скорее не вокруг них, а вокруг тех чувств и переживаний, которые испытывают герой и те, с кем он сталкивается на протяжении литературного произведения. Уэллс как будто проводит мысленный эксперимент погружения героя в некую вымышленную среду и пассивно следует за логикой развития сюжета.

Будущее в романе «Когда спящий проснется» больше всего похоже на длинный и липкий призрачный ночной кошмар, и это не вызывает отторжения. Как будто этот кошмар знаком и читателю, просто кто-то взял на себя труд записать его на бумагу и издать в виде литературного произведения. Не правда ли, есть такое ощущение?

Картины будущего в «Спящем…» странны, призрачны и малокровны, что ли. Все время вспоминается путешествие в описываемое будущее все тех же Стругацких. Основное ощущение — главный герой практически ничего не делает по своей воле; даже если он совершает некий поступок, это не его поступок, это более или менее сложная рефлексия в ответ на возникающие обстоятельства.

Именно по этой причине говорить и писать о самом Герберте Уэллсе несколько затруднительно: как будто то, что у него написано, просто и безыскусно получается само собой, о чем тут можно написать или рассказать в самом деле, люди самые что ни на есть простые и серые, хоть в прошлом, хоть в будущем, обстоятельства тоже обыденны до крайности, если, конечно, убрать фантастическую и футуристическую составляющие.

Можно даже сказать так: Уэллс ставит мысленный эксперимент, как вел бы себя в этих обстоятельствах обыкновенный средний здравомыслящий англичанин конца XIX — начала XX века.

И именно поэтому содержание его книг так врезается в память — здравый смысл в самых чудовищных и извращенных обстоятельствах, которые невозможно было представить в XIX веке и которые вдруг самым странным образом стали явью в XX.

Что ж, мы теперь тоже можем поставить своеобразный эксперимент — насколько прав оказался писатель, время в «Спящем…», конечно, не соответствует нашему, требуется еще лет 100 (Спящий, как известно, спал 200 лет), пусть это будут, скажем так, промежуточные результаты.

В повести практически противопоставляются два основополагающих элемента человеческой цивилизации: мораль и прогресс.

На протяжении всего XX века негласно существовало убеждение, что прогресс — значительно более необходимая вещь для человечества, чем нравственность, и второй, безусловно, следует пожертвовать, если вы образованный мыслящий человек. Не могу сейчас судить, господствовало ли такое убеждение в ту эпоху, когда жил писатель, формировалось ли или только начинало формироваться. Во всяком случае, Уэллс смог сформулировать его одним из первых.

«Какой это странный мир, в который ему только что удалось заглянуть: бесчестный мир, где все ищут наслаждений, деятельный, хитрый и одновременно мир жесточайшей экономической борьбы».

Если сказать, что это цитата из какой-нибудь современной газеты, никто не удивится. Правда, не очень понятно, почему кто-то обращает внимание на такие мелочи, как отсутствие морали.

Еще одна деталь, за которую у меня зацепился глаз, когда я недавно перечитывала роман. Цитата: «Там не было ни воображения, ни идеализации — одна фотографическая реальность».

Действительно, человеческая фантазия становится все более «дешевой», что ли. Голливуд середины XX века был господином умов, теперь все больше и больше походит на репортаж из психушки. Понятие «современное искусство» относится все больше и больше к юмору и сатире, чем наводит на какие-то серьезные размышления. Почему это произошло, почему прогресс сопровождается такими изменениями, как Уэллс мог разглядеть именно эту тенденцию?

Есть ощущение, что англичане вообще отличаются от всего остального человечества особенностями своего мышления. Необычайно пристальное внимание к человеческой натуре, поиск причин тех или иных поступков в глубинах души, но при этом, с одной стороны, глубочайший анализ всех возможных человеческих пороков, с другой стороны, представление о том, что все «приличные» люди просто обязаны иметь какие-нибудь недостатки и проступки (пресловутый «скелет в шкафу», это же английский фразеологический оборот), если у них этого добра нет, значит, они или ханжи, или особо тщательно маскируются. Дальнейшая логика мышления — если «особенно тщательно маскируется», значит, готовит или уже совершил выходящую из ряда вон гнусность.

Любопытный факт: при том, что английская литература подарила миру много шикарных первосортных писателей, английская психологическая проза соответствовала самым высоким художественным стандартам, именно англичане создали новые жанры, завоевавшие умы читателей XX века, я имею в виду детектив и фантастику (ну да, родоначальник американец Эдгар По, но ведь он писал и думал по-английски), слишком много известных английских писателей работали на разведку. Это какой-то чисто англо-саксонский феномен. Только те, про кого известно и кто сознался — Грэм Грин, Сомерсет Моэм. Еще в XVI веке Кристофер Марло, близкий друг Шекспира, тоже работал на какую-то тайную службу, поэтому как-то странно погиб. Это я уже молчу про Иена Флемминга, Фрэнка Герберта («Дюна») и других кадровых сотрудников разведки, решивших на пенсии взяться за перо и печатную машинку. А роман «Ким» Редьярда Киплинга — это просто гимн и эпос разведчика. Не очень понятно, кем был на самом деле Лоуренс Аравийский, удачливым авантюристом-самоучкой, кроившим и создававшим на Ближнем Востоке государства по собственному желанию, или также сотрудником тех же ведомств.

Что здесь первично, а что вторично — вот это самое пристальное внимание к человеческой натуре и страстное желание управлять людскими массами (какая нация создала эту новую профессию — менеджер?) сделало Британию самой удачливой колониальной державой, или сначала начались колониальные завоевания, а потом сформировались соответствующие человеческие характеры? Уж очень достоверен офицер-артиллерист в «Войне миров»: Уэллсу явно был хорошо знаком этот типаж.

«Английская» болезнь Уэллса сказалась не в принадлежности к спецслужбам, а в остром интересе к политике. Остров Британия вообще небольшой, не то чтобы все друг друга знают, но те, кто принадлежит к литературным и научным кругам Лондона, рано или поздно познакомятся.

Меня интересует в данном случае знакомство с Томасом Гексли, знаменитым сподвижником Чарлза Дарвина, и работа в качестве его помощника. Считаю своим долгом напомнить, что именно Томас Генри Гексли, называвший себя «бульдогом дарвинизма», прославился в основном тем, что отстаивал не самое, может быть, основное положение теории Дарвина, но, несомненно, самое шокирующее — о родстве человека и высших обезьян. Гексли считается также основоположником научной антропологии, науки о происхождении и развитии человеческого вида (думаю, «Остров доктора Моро» — это все-таки не о нем).

Несомненно, идеи Гексли о большей близости человека к животному миру, чем принято было считать, а также о возможности изменения человека как вида и приспособления его к условиям внешней среды оказали огромное влияние на личность Герберта Уэллса. Практически под его влиянием он написал в 25 лет учебник по биологии, а гораздо позже вместе с Джулиэном Хаксли, внуком Томаса Гексли и братом Олдоса Хаксли, он пишет научно-популярную книгу «Наука жизни» (1930).

Внук Томаса Гексли, также известный английский писатель-фантаст Олдос Хаксли (это одна и та же фамилия Huxley, только в разное время ее по-разному транскрибировали в русском языке), работал уже откровенно в жанре социальной фантастики, имеется в виду его роман «О дивный новый мир».

Что-то такое носилось в самом лондонском воздухе, некая мечта о переустройстве и перекройке всего мира, заносчивая уверенность в том, что вот еще немного, и нереально умные англичане создадут совершенно новую цивилизацию, свободную от грехов и пороков прошлого.

***

Чтобы подчеркнуть литературную одаренность писателя, способность создать яркий и достоверный выдуманный мир, часто приводят в пример легендарный радиоспектакль по роману «Война миров». 30 октября 1938 года Орсон Уэллс (американский кинорежиссер, актер, писатель) осуществил радиопостановку по роману Герберта Уэллса «Война миров», сделав пародию на радиорепортаж с места событий. Действие было перенесено в «настоящий момент», в 30 октября (канун Дня всех святых, когда принято пугать и разыгрывать окружающих), в штат Нью-Джерси. Из шести миллионов человек, слушавших трансляцию, один миллион поверил в реальность происходящего. Возникла массовая паника, десятки тысяч людей бросали свои дома (особенно после призыва якобы президента Рузвельта сохранять спокойствие), дороги были забиты беженцами, американцы устремились как можно дальше от Нью-Джерси, а моторизованная полиция, напротив, была направлена в Нью-Джерси. Телефонные линии были парализованы: тысячи людей сообщали о якобы увиденных кораблях марсиан властям. На флоте были отменены увольнения на берег. Впоследствии властям потребовалось шесть недель на то, чтобы убедить население в том, что нападения не происходило.

Роман «Война миров» начинает огромную вереницу литературы (а позднее — теле- и кинопроизведений) на тему столкновения с инопланетным разумом.

Как будто Уэллсу удалось нащупать некую болезненную тему, которая волнует всех (или очень многих), и именно ему удалось это первому сформулировать.

В «Войне миров» нет романтики покорения Вселенной, которая характерна для более поздней фантастики. Тогда что это за болезненная тема?

Некоторый ответ дает забавная повесть Стругацких «Второе нашествие марсиан». Числительное «второе» явно намекает на то, что это — продолжение.

В «Войне миров» впервые прозвучала тема конформизма и приспособления к неким ужасным, не зависящим от человеческой воли обстоятельствам, с которыми он не в состоянии справиться традиционными способами.

Те рецепты, которые предлагало человечество «до нашествия» — победить, собрав большую силу, или, наоборот, спрятаться, — перестали работать. Марсиане со своей ужасной техникой уничтожают самые современные боевые орудия людей за несколько дней. Спрятаться тоже невозможно — щупальца марсиан способны найти и вытащить человека даже из закрытого подвала.

Впервые сформулирован новый параграф человеческой морали (по Марксу, как известно, «нравственность — служанка потребности») — приспособление ради выживания. Пусть они вложены в уста не слишком положительного героя — несколько психопатического артиллериста, — но они произнесены, они врезаются в память острее, чем картина ужасающего разрушения человеческой цивилизации в первые дни нашествия.

Впервые, пожалуй, в литературе отражен новый страх — не просто гибели одного героя, страны, города, народа, а всего человечества.

В последующем XX веке будут на эту тему написаны километры прозы и публицистики, снято несметное число фильмов (одна из любимых тем Голливуда). И только «Война миров» имеет вес настоящего первосортного литературного шедевра, все остальное воспринимается как более или менее дешевые поделки.

Такт и нравственное чутье писателя помогли найти противоядие против этого страха, раз уж он существует, раз уж он сводит с ума ранее благополучных и успешных людей (эгоцентричного священника, не способного ни на нравственное, ни на физическое усилие, самоуверенного военного, уже заранее разделившего человечество на первый и второй сорт, главного героя, от лица которого ведется повествование, отступившего от своих принципов под давлением чудовищных обстоятельств), — взаимопомощь и здравый смысл обычных людей.

Забавная повесть Стругацких «Второе нашествие марсиан» — вариация на тему монолога артиллериста из «Войны миров», того самого, где он делит человечество на два сорта: одни будут жить в марсианских клетках как домашние животные, приспособятся к этому и будут служить кормом, другие, первосортные, будут сопротивляться, спрячутся в лондонской канализации и будут сохранять человечество как вид. Сам артиллерист рассчитывал и готовился руководить этим сопротивлением, для чего подыскивал потенциальных подчиненных для черной работы.

Как некая Кассандра, Уэллс предвидел целую толпу публичных политиков XX века, обладавших невероятным и гипнотическим умением манипулировать людскими толпами и заставлять их совершать невероятные и бессмысленные вещи.

В романе под руководством артиллериста главный герой, вдохновленный энергией и напористостью командира, рыл бессмысленный ход в ливневую канализацию, не имея смелости спросить, зачем, если есть уже готовые ходы, через которые легко проникнуть в эту самую канализацию.

Взгляд Стругацких на конформизм совершенно другой. Именно на этом основан юмор их повести.

К тому времени, когда написано «Второе нашествие…», великая ломка традиционной человеческой морали уже произошла, после двух чудовищных мировых войн жертвовать жизнью ради неких принципов представлялось совершенной глупостью, человеческая жизнь стала ценностью сама по себе, взгляд Стругацких на конформизм, приспособление к некой внешней неодолимой силе другой — принципиально.

Повесть «Второе нашествие…» состоит из не слишком связанных друг с другом по сюжету отрывков якобы чьего-то дневника, большинство из которых заканчивается чем-то вроде: «Нет, я никогда этого не сделаю, умру, но не сделаю, да неужели же нет предела наглости этих марсиан!» и т. д., — а следующий начинается описанием того, как главный герой, от лица которого написан дневник, именно это и делает.

Одним из нравственных приобретений XX века является осознание первостепенной ценности жизни вообще и человеческой жизни в частности, что далось весьма недешевой ценой миллионов бессмысленных смертей и тяжелых духовных поисков.

Финал «Войны миров» сначала разочаровывает. Значит, само по себе человечество бессильно справиться с некой страшной угрозой из космоса. Бессильны и самая современная военная техника, всегда найдется что-нибудь покруче, и физическая сила и умственные способности самых выдающихся людей. На самом деле, такой финал может предложить по-настоящему мудрый человек — у планеты с многомиллионной историей жизни есть собственные способы самосохранения, и человеческая цивилизация тоже накопила немало рецептов выживания в самых разнообразных ситуациях, надо только уметь их разглядеть и воспользоваться. И уж, конечно, это не опыт войны и уничтожения, а все те же здравый смысл и взаимопомощь самых обыкновенных людей.

***

Герберт Уэллс известен далеко не только благодаря своей социальной фантастике. Он писал научно-популярные книги на биологические и исторические темы. Он же считается основателем так называемой ранней футурологии, то есть футурологии, еще не основанной на расчетах и научном моделировании. Кстати, самой первой его работой в этом направлении, получившей широкую известность и довольно долго сохранявшей читательский интерес, стала книга «Предвидения о воздействии прогресса механики и науки на человеческую жизнь и мысль» (1901). Есть сведения, что первым его опубликованным произведением был «Рассказ о XX веке» (1887). Для того времени, рубежа двух веков, XIX и XX, это было достаточно модное светское увлечение, однако почти все авторы с тех пор канули в Лету, но, конечно, не Уэллс. Причина — не только увлекательная форма и литературная одаренность, но серьезный и глубокий подход к проблемам современного ему общества и попытка представить, как и с помощью каких средств общество будет искать их решение.

Всю свою сознательную жизнь Герберт Уэллс считал себя социалистом. С 1903 по 1909 год он состоял в Фабианском обществе, которое выступало за осторожное и поступательное развитие общества и входило в состав партии лейбористов.

За свою жизнь Уэллсу удалось встретиться с самыми яркими и интересными политиками XX века: В. И. Лениным, И. В. Сталиным, Ф. Д. Рузвельтом.

Несмотря на продолжительные беседы как с Лениным, так и со Сталиным, Уэллс, будучи высокого мнения о них самих, не проникся идеями построения социализма в СССР, его симпатии оказались на стороне Рузвельта и Америки, которой он предрек ведущую роль в установлении справедливости и всеобщего процветания на планете.

Герберт Джордж УЭЛЛС [Herbert George Wells; 21.09.1866, пригород Лондона, Бромли — 13.08.1946, Лондон], английский писатель и публицист, автор известных научно-фантастических произведений: «Машина времени», «Остров доктора Моро», «Человек-невидимка», «Война миров» и др. Отец — лавочник и профессиональный крикетист, мать — экономка.

1884—1891 — учился в Южно-Кенсингтонском колледже Лондонского университета, затем преподавал в частной школе. Получил степень бакалавра естественных наук в Лондонском университете (1890).

1891—1893 — преподавал в заочном колледже в Кембридже. Выпустил учебники по биологии и физиографии. Оставив работу в колледже, начал профессионально заниматься журналистикой.

1900 — опубликовал свой первый реалистический роман «Любовь и мистер Люишем».

1914 — приветствовал войну; занимался публицистической работой для министерства пропаганды. Посетив фронт (1916), изменил свои взгляды на пацифистские — роман «Мистер Бритлинг пьет чашу до дна».

1922—1923 — участвовал в парламентских выборах (неудачно).

1933—1936 — Уэллс — президент ПЕН-клуба.

1936 — почетная степень доктора литературы в Лондонском университете.

1944 — защитил докторскую диссертацию по биологии в Лондонском университете.

1945 — книга «Разум на краю предела», в которой Уэллс предсказывает вымирание человечества.

Он трижды был в России — в 1914, 1920 и 1934 годах. Его беседа с В. Лениным стала известна благодаря книге «Россия во мгле» (1920). Практически всю жизнь Уэллс прожил в Лондоне, часто выступал с лекциями и много путешествовал, был дважды женат.

В 1901 году Герберт Уэллс выпустил серьезный футурологический трактат «Предвидения». В нем было девять статей: «Передвижение в двадцатом столетии», «Вероятное расселение городов», «Развивающиеся социальные элементы, «Некоторые социальные взаимодействия», «История демократии», «Война в двадцатом веке», «Конфликт языков», «Расширяющийся синтез» и «Вера, мораль и внутренняя политика Новой Республики».

Уэллс был убежден, что при изучении истории необходим аналитический подход. Прослеживая глобальные тенденции, анализируя их, можно планировать будущее. В своем трактате он предсказывал мощное развитие не только железнодорожного транспорта, но и автомобильного. Будут строиться широкие шоссе, появятся автобусы. Центры разросшихся городов превратятся в галереи магазинов, соединенных лифтами и тротуарами, а огромные рекламные щиты станут неотъемлемой частью расширенных улиц. Вести бизнес, совершать покупки, общаться можно будет не выходя из дома, и все это благодаря развитию телефонной связи. И хотя Уэллс даже не догадывался о появлении компьютеров и Интернета, основную тенденцию влияния связи на образ жизни человека он предвидел весьма точно.

Он считал монархию пережитком прошлого, но и не питал иллюзий относительно демократического способа правления, когда толпа может быть управляема любым проходимцем, потакающим ее инстинктам, внушая «воинственный, глупый и разрушительный национализм». Утверждая, что обществом должны управлять интеллектуалы, Уэллс не стал подробно описывать, как они смогут прийти к власти.

Описывая возможные войны, Уэллс предсказывал большую роль артиллерии, авиации, подводных лодок и танков (напомним, что к моменту написания трактата в армиях из всего перечисленного была только артиллерия). Также он предсказывал, что тыл будет иметь гораздо большее значение, чем фронт. Ведь войну выиграет тот, кто сумеет лучше организовать свою экономику. И последующие мировые войны это подтвердили.

В последней статье Уэллс рассуждал о жизни и смерти. Он считал, что обществу придется взять под контроль процесс деторождения. В начале XX века идеи евгеники владели умами многих людей. И если создатель евгеники Френсис Гальтон считал главным вопросом — расовый, то Уэллс называл это вздором. Его Новая Республика принимала всех здоровых, разумных и трудолюбивых, но пьяницам, преступникам, стяжателям там делать было нечего. Смертная казнь исчезнет, зато эвтаназия, прекращающая муки безнадежно больных, станет обычным делом. Исчезнет страх смерти, и эта тема не будет никого интересовать.

Ян Разливинский

Хьюго плюс

В первом выпуске «Пришельцев» мы рассказывали о Фаддее Булгарине, как об «отце-основателе» отечественной фантастики. Критерии, которыми пользовались для определения столь почетного титула, были просты: это писатель, который регулярно обращался к жанру, использовал в своих произведениях элементы не только утопической, но и технической фантазии, и — что тоже немаловажно — был одним из первых. Булгарин по всем этим параметрам проходит полностью, но признавать его основоположником русской фантастики все равно не спешат.

За океаном все наоборот: Хьюго Гернсбек, стоящий во главе пантеона американской фантастики, конечно, свято веровал в науку и технику как краеугольный камень литературной фантазии, но и написал всего-то ничего, и первым уж точно не был. Более того, он даже не был американцем…

Хьюго мог бы стать неплохим виноторговцем — пойди он по стопам отца. Но парня влекли техника, изобретательство, а Соединенные Штаты, в которых Эдисон и Тесла уже творили будущее, казались вожделенным раем… И потому, закончив вначале промышленное училище (конечно же, по специальности «электрик»!) в родном Люксембурге, а потом и техникум в германском Бингене, Хьюго Гернсбек в феврале 1904 гада, то есть двадцати лет от роду и с сотней долларов в кармане, пересекает океан.

Если денег у него немного, то зато идей — хоть отбавляй. А поскольку природа не обделила его и предпринимательской жилкой, вскоре в Нью-Йорке появляется компания по импорту из Европы в США дефицитных электрических комплектующих. В это же время он патентует особый вид сухого электроаккумулятора (всего на его счету будет около 80 патентов), а уже через год фирма Гернсбека первой в мире начала производить и продавать общедоступные радиокомплекты для приема и передачи радиосообщений азбукой Морзе, то есть первые домашние радиоприемники. Гернсбек одержим идеей внедрения радио и электричества в быт (он, кстати, занимался и первыми опытами по передаче телевизионного сигнала и даже первым в 1909 году применил термин «television»), а если идея приносит еще и доходы — то что ж в этом плохого?

На волне популяризации технических знаний и рождается Гернсбек-писатель.

Впрочем, сразу оговорюсь: собственное литературное наследие Гернсбека, особенно по сравнению с тем, сколько сейчас выдают «на-гора» даже начинающие фантасты, — ничтожно. Это два романа (причем второй — «Последний мир» — увидел свет через несколько лет после смерти Хьюго), цикл рассказов «Новые научные приключения барона Мюнхгаузена» и три отдельные новеллы. Плюс несколько книг технического и научно-популярного толка. Согласитесь, немного, если учесть, что прожил Гернсбек 83 года и скончался в августе 1967-го.

Зато список основанных Гернсбеком журналов впечатляет намного больше: свыше шестидесяти наименований! Первый из длинного ряда — «Modern Electrics» — увидел свет в 1908 году, последний, «Science Fiction Plus», — в 1953-м. Некоторые из них, правда, за свою историю по два-три раза меняли названия, но даже с учетом этого факта цифра ошеломляющая. В списке журналов — «Сексология» и «Новости телевидения», «Ежемесячный научный детектив» и «Истории о пиратах», «Фотоумелец» и «Популярная медицина». Радио — главная любовь Хьюго, но в журналистике он всеяден и всеохватен. Кажется, он берется за все, что интересно, ввязываясь во все новые и новые проекты и невзирая на то, что многие из них, вспыхнув, мгновенно гаснут — через год, два, даже в течение года…

И, конечно же, особое место в этом списке отведено фантастике.

Уже в своем первенце — журнале «Modern Electrics» — он публикует фантастику и дебютирует как фантаст — с романом «Ральф 124C 41+»(1911).

«Эта повесть, действие которой происходит в 2660 году, — писал во вступлении Гернсбек, — должна рассказать читателю о будущем с точностью, совместимой с современным поразительным развитием науки. Автору хочется особо обратить внимание читателя на то обстоятельство, что, хотя многие изобретения и события в повести могут показаться ему странными и невероятными, они не невозможны и не выходят за пределы досягаемости науки».

Рождение романа, по признанию самого автора, было спонтанным: «Я не помню, что именно побудило меня писать „Ральфа“. Однако я не забыл того, что начал работать над этим романом, не имея общего плана повести. Я сам не знал, чем она кончится и о чем будет идти дальше речь, — писал он в 1950 году. — Поскольку повесть печаталась из месяца в месяц, автору, как это всегда бывает, приходилось всячески изворачиваться, чтобы сдать материал вовремя, но мне как-то удавалось с этим справиться; однако нередко я поспевал только к трем или четырем часам утра в день сдачи. Нечего и говорить, что литературное качество повести сильно страдало от этих ежемесячных акробатических фокусов, но ее научная и техническая сторона каким-то образом оставалась в большинстве случаев невредимой».

Да, сторонник отображения в фантастике определенных научных и технических идей, он не может похвастать литературным талантом: «Ральф» написан суховато и непритязательно. Зато сколько в нем технических кундштюков! Уже на первых страницах мы встречаем стеклянную мебель, видеофон (телефот), факс, реле электроосвещения, реагирующее на звуковые команды, воздухолет, люминесцентные светильники, узнаем о межконтинентальной связи, автоматическом переводе с любого языка, управлении погодой… Его роман — распахнутая шкатулка Пандоры, из которой так и сыплются чудеса далекого будущего (впрочем, Гернсбек, перенеся действие на семь веков вперед, оговорился, что человеческий прогресс столь стремителен, что многое из описанного им появится гораздо раньше — и был прав).

Комбинацию 124C 41 (такова приставка к имени главного героя) Гернсбек переводит как «тот, кто предвидит для всех», а знак «+» означает принадлежность к десяти самым выдающимся умам планеты. Такое рациональное использование имени после Гернсбека нередко использовали фантасты во всем мире, в том числе и в СССР (к примеру, в романе «Пылающие бездны» Н. Муханова, 1924).

Главное для Гернсбека — идеи, но и о сюжете он не забывает, понимая, что напичканный самыми интересными идеями отчет будет читаться намного хуже, чем те же самые идеи, поданные в приключенческом антураже. Коварные злодеи, марсиане, погони — пересказывать сюжет вряд ли имеет смысл: книгу в 1964 году перевели в СССР и отыскать ее у букинистов довольно легко, а в электронных библиотеках — и вовсе дело нескольких секунд…

Гернсбеку повезло: он не только стоял у истоков нового суперпопулярного жанра, но и мгновенно осознал эту грядущую суперпопулярность. Не удивительно, что в апреле 1926 года увидел свет первый в мире журнал, ПОЛНОСТЬЮ посвященный научной фантастике. Поименовал его Хьюго — «Удивительные истории» (Amazing Stories). Позже к нему добавляются «Воздушные чудесные истории» (Air Wonder Stories), «Научные чудесные истории» (Science Wonder Stories), «Научный чудесный ежеквартальный журнал» (Science Wonder Quarterly) и «Ежемесячный научный детектив» (Scientific Detective Monthly). Потом будут еще «Чудесные истории» (Wonder Stories) и «Научная фантастика плюс» (Science Fiction Plus). Но культовым, разумеется, останется самый первый…

То, что Гернсбек стоял у истоков жанра — не пустые слова: первые номера Amazing Stories заполняют перепечатки: Жюль Верн, Герберт Уэллс, Эдгар По. Своих авторов почти нет. Но по мере того, как растет популярность жанра, растет и число «местных», американских, авторов. Конечно, многие имена ныне ничего не скажут даже знатокам жанра, но другие шагнули и в XXI век, оказавшись на наших с вами книжных полках: Джон Кемпбелл, Айзек Азимов, Клиффорд Саймак, Мюррей Лейнстер, Роберт Хайнлайн, Альфред Бестер, Теодор Старджон, Фредерик Пол, Рэй Брэдбери. Все они были азартными читателями, а позже, когда подросли, успели опубликоваться.

И все они вышли из ярких двадцатипятицентовых тетрадок Amazing Stories, как иные авторы из гоголевской «Шинели»…

Особым достижением Гернсбека было то, что он не забывал и об «обратной связи»: из номера в номер в журнале печаталась обширная переписка с читателем. По сути, Гернсбек организовал первый форум для любителей фантастики — почти за семьдесят лет до того, как подобные форумы появились в Интернете…

За свою жизнь, он успел сделать фантастически много и сохранил свое имя в истории тоже по-фантастически ярко: в честь его заслуг в 1953 году была основана одна из самых весомых премий мировой фантастики — премия «Хьюго» (которую, кстати, он же сам в 1960 году и получил в качестве «отца журнальной научной фантастики»).

Свое тело он завещал медицинскому колледжу в Корнелле, но дух его воспарил намного выше земных пределов: умерев за пару лет до высадки американских астронавтов на Луну, он, как это бывало только в любимой им фантастике, все же сумел оказаться там: в честь Хьюго Гернсбека был назван один из лунных кратеров…

Р — значит Рэй (1920—2012)

Не стало Рэя Брэдбери.

Можно было бы написать, что ушел классик жанра, последний из великих гранд-мастеров «золотого века» американской фантастики — и это было бы правдой. Но парадокс жизни и творчества этого писателя заключается в том, что на самом деле его физический уход ничего не изменил, и потому говорить о Брэдбери в прошедшем времени как-то странно и вообще не нужно. Он, многие годы смешивавший в своих рассказах эпохи, и сам в какой-то момент оказался вне времени, поднявшись над его стремительным потоком. Читая его рассказы, совершенно не задумываешься о том, когда они были написаны, да и сами они не несут примет периода создания. Скажем, «Здесь могут водиться тигры» был написан им в 1951 году, а «Марсианский затерянный город» — в 1967-м. Но если бы случилось наоборот, мы не почувствовали бы разницы — настолько «подходят» тексты любому отрезку времени.

— Я не пишу фантастику, — говорил он. — Моя единственная по-настоящему фантастическая вещь — «451 градус по Фаренгейту», она отталкивается от реальности. А остальное — фантазия, миф.

Есть ли разница, когда был создан миф, если ему уготована вечность?

Даты были интересны нам — но не ему.

В двенадцать лет он решил стать писателем, в двадцать один, в 1941 году, наконец-то дебютировал в настоящем журнале (до этого были любительские фэнзины) с рассказом «Маятник». В 1943-м появляется первый рассказ из тех, что позже будут признаны классическими — «Р — значит ракета», а в 1947-м — «Каникулы на Марсе», который позже по воле автора станет своеобразным эпилогом «Марсианских хроник». В том же году вышел и первый авторский сборник Рэя — «Темный карнавал».

Начиная с 1943 года рассказы сыплются, как из рога изобилия: около двух десятков в 44-м, дюжина в следующем году, пятнадцать — в следующем… С начала 70-х поток иссякает, бывают моменты, когда он замолкает на год, даже на три, потом — с середины 90-х — снова активно работает, а последний свой рассказ „You Must Never Touch the Cage“ публикует в 2011, за год до смерти. Но скажите, кто-то замечал эти паузы, спады и взлеты? Для нас все эти долгие годы Брэдбери просто БЫЛ, он присутствовал в жизни любого поклонника фантастики Земли как некая неизменная составляющая бытия, константа. Даже награды не находили его вовремя, а «догоняли», словно не было разницы в том, когда они вручались: своего второго «Хьюго» он получил в 2004 году за книгу, вышедшую в 1953-м — «451 градус по Фаренгейту», целый ряд других премий — в том числе и «Небьюлу» — ему вручили за общий вклад, а не за конкретные произведения.

Он был интересен тем, что создал, а не тем, как жил. И потому как само собой разумеющееся воспринимались факты, что человек, отправлявший героев за сотни парсек, никогда не садился за руль автомобиля и принципиально не летал на самолетах. Когда в 1970 году в Японии проходила международная встреча фантастов, Брэдбери остался в Штатах, прислав в качестве приветствия поэму «Плыви, человек!». Да, и поэтическому творчеству он не был чужд, опубликовав больше десятка сборников стихотворений и поэм. А еще он писал пьесы, сценарии, выдал множество статей и эссе.

Впрочем, Брэдбери — это, конечно, прежде всего, рассказы. Рассказы, в которых он, быть может, более поэтичен, чем в своих стихах. На его счету только одиннадцать романов. Для профессионалов, «выпекающих» по дюжине книг в год, — ничтожно мало. Да и самые знаменитые «Вино из одуванчиков» и «Марсианские хроники» были собраны воедино как раз из отдельных рассказов. А «451 градус по Фаренгейту» в свое время вырос из небольшого рассказа «Пожарный».

Я не помню, какой рассказ Брэдбери был для меня первым, но первой книгой точно оказался сборник «Р — значит ракета», выпущенный в 1973 году издательством «Детская литература» и — редкий случай в советской издательской практике — почти полностью копировавший оригинальный американский сборник 1962 года. О, это было великолепное собрание: «Ревун», «Земляничное окошко», «Ракета», «Золотые яблоки Солнца», «И грянул гром»… Детское сознание не все поняло и восприняло — ожидалась, очевидно, не совсем ТАКАЯ фантастика, но основной мотив я тогда уловил точно: тревога, смешанная с легкой грустью. Этот мотив струился из рассказа в рассказ, обнаруживаясь в самых, казалось бы, оптимистических произведениях — своеобразное фирменное вино из одуванчиков, рецепт которого пытались повторить многие, но наверняка знал лишь один Брэдбери.

…Власти страны победившего социализма были очень избирательны в допуске на ее просторы иностранных писателей. Иных мы узнавали лишь по одному-двум рассказам, иные пришли к нам вообще лишь в 90-е годы, когда страну накрыла волна переводной фантастики. А Брэдбери повезло. Его дебют в СССР оказался невероятно удачным: в 1956 году у нас вышел роман «451 градус по Фаренгейту» (позже переиздававшийся на русском языке, в сборниках и отдельно, свыше тридцати раз). Эта книга позволила чиновникам от литературы нацепить на Брэдбери ярлычок «обличитель капиталистического строя», а несколько других переводов добавили второй ярлычок — «лирик». Было большой удачей получить именно такую оценку. Это вам не «милитарист» Хайнлайн и не «порнограф» Фармер, дорога которым была наглухо закрыта на долгие годы. Благодаря этим ярлычкам мы получили возможность еще в 60-е годы прочесть лучшие рассказы Брэдбери в блистательных переводах Т. Шинкарь, Н. Галь, З. Бобырь, Р. Рыбкина, Л. Жданова, других… Его переводили много и охотно — регулярно выходили сборники, в журналах появлялось по несколько рассказов в год, их перепечатывали и региональные газеты. Ярлычки притупляли бдительность чиновников. А, Брэдбери? Это который про Марс? Для детей?.. Ну-ну…

А между тем долгие годы «безобидные» рассказы Брэдбери были словно та горошина под ворохом перин в известной сказке: они создавали некий дискомфорт, не позволяли разуму погружаться в сон обыденщины, в застой, заставляли воспринимать окружающий мир золотыми глазами его марсиан.

На Урале первую перепечатку (рассказ «Детская комната») дала в 1963 году свердловская молодежка «На смену!». В 1965-м челябинский «Комсомолец» напечатал «Убийцу»…

Впрочем, была у ярлычков и отрицательная особенность: идя проторенной дорогой, переводчики чаще всего выбирали из вороха произведений именно те, что ложились под штамп, благо рассказов таких было предостаточно, и притом рассказов отличных.

Между тем Брэдбери — Гранд-мастер мирового конвента любителей ужасов (2001), обладатель двух премий имени Брэма Стокера (1988 и 2002) и премии Международной Гильдии Ужаса (1999 г., номинация «Живая легенда»). «Мертвец никогда не воскреснет», «Карнавал трупов», «Надгробный камень» — это тоже Брэдбери, и это уже не «лирика» и не «обличение капиталистического мира», это хоррор, это «ужастики», холодный октябрьский ветер и тени, ползущие по границе зыбкого света. Этого, другого Брэдбери мы узнали много позже, в 90-е. Но удивились ли? Нет, нисколько. Приняли? Да, безоговорочно. Потому что и в этих произведениях он оставался самим собой. Человеком, творившим мифы нашего времени. И других, далеких пока времен.

И потому, быть может, лет через пятьсот астронавт, за миллиарды миллиардов километров от Земли, наблюдая, как медленно разгорается на экране центр Галактики, нажмет сенсор и услышит в наушнике:

«Ему снилось, что он затворяет наружную дверь — дверь с земляничными и лимонными окошками, с окошками цвета белых облаков и цвета прозрачной ключевой воды…»

Птеродактиль над Лондоном

Перед тем, как навсегда исчезнуть в джунглях Амазонии, полковник Перси Фоссет поведал Артуру Конан Дойлу о своем путешествии к неприступному плато Рикардо Франко-Хиллс, расположенному на границе Бразилии с Боливией. «Время и человек оставили эти вершины в неприкосновенности, — вспоминал полковник. — Они возвышались здесь, покрытые лесами, словно потерянный мир, и воображение смело могло населить их существами, уцелевшими от давно прошедших веков».

Вдохновленный экзотическими рассказами путешественника, Конан Дойл пишет свой роман «Затерянный мир», увидевший свет в 1912 году. Творения писателя к тому времени идут нарасхват и роман тут же публикуется в одной из лондонских газет, журнале „The Strand Magazine“ и выходит отдельным изданием.

Бравшись за перо, Конан Дойл не «открывал Америку»: традиция придумывать «затерянные земли» существовала с древних времен. Но тем и почетнее оказался успех, выпавший в итоге на долю книги.

За полвека активной литературной деятельности (первый рассказ А. Конан Дойл опубликовал в 1879 году, когда ему едва исполнилось двадцать) он создал три десятка романов, опубликовал не меньше трех сотен повестей и рассказов. Однако и в этом бурном потоке «Затерянный мир» не оказался затерянным.

Противник «расслабленной» декадентской прозы, Конан Дойл и на этот раз остается верным себе, предлагая читателям крепко закрученный сюжет с разноплановыми, ни одинаково энергичными и деятельными героями: профессором Челленджером, журналистом Мелоуном, лордом Рокстоном, профессором Саммерли.

Да и сам А. Конан Дойл был под стать своим героям: человеком, сделавшим себя. Много читавший в детстве, он, будучи еще учеником школы-интерната ордена иезуитов, сочинял и рассказывал одноклассникам удивительные истории, которые помогали переносить суровые будни этого заведения.

Отец Артура был хронический алкоголик и ко времени окончания подростком школы почти лишился рассудка. Дальнейшая судьба юноши находилась под большим вопросом: на поддержку семьи он уже не мог надеяться, более того, ему нужно было думать о том, как ей помочь: ведь кроме него в семействе Дойлов было шестеро детей… Тем не менее, он поступает в медицинский институт и одновременно подрабатывает — нет, еще не литературой, а ассистентом у врача.

Еще во время учебы он ходит с китобоями в Заполярье, а после окончания института устраивается корабельным врачом на судне и плывет в Африку. Много лет спустя он снова окажется на «черном континенте»: когда начнется англо-бурская война, Конан Дойл не раздумывая запишется военным врачом и будет несколько месяцев бороться за жизни британских солдат.

Жизнь словно сознательно уводит его от литературной стези. Свой первый роман Конан Дойл с большим трудом продает за… 25 фунтов, книга выходит лишь через два года после заключения договора и не приносит успеха. Кажется, нужно забыть о писательской славе и переключиться на дела более практичные. Но Артур так не думает. Он не сдается и пишет второй роман — «Этюд в багровых тонах», где впервые появляется Шерлок Холмс, — который открывает ему, наконец-то, дорогу и к издателям, и к читателям.

Прослеживая эпизоды жизни писателя, наполненные и приключениями, и путешествиями, и любовными коллизиями, мы видим человека мужественного, готового к любым испытаниям, патриота, джентльмена не по рождению, но по поступкам (титул рыцаря был присвоен А. Конан Дойлу в 1902 году). Так что и героям «Затерянного мира» он, наверняка, передал частичку именно своего характера.

Гениальный, но известный своей эксцентричностью британский профессор Челленджер заявляет, что во время путешествия по Южной Америке он обнаружил район, где до сих пор сохранились доисторические формы жизни, иначе говоря, динозавры. Английское научное сообщество снаряжает особую экспедицию, которой предстоит проверить правоту слов профессора. Добравшись до указанного Челленджером района, путешественники действительно обнаруживают там древних ящеров и одного из них — птеродактиля — даже привозят в Лондон…

Челленджер, — так же как и другой знаменитый герой писателя, Шерлок Холмс, — был персонажем собирательным. Взяв в качестве образца талантливого и немного чудаковатого Вильяма Резерфорда, профессора анатомии Эдинбургского университета, Конан Дойл добавил к нему черточки других знакомых — и в итоге возник образ отчасти героический, отчасти смешной. Впрочем, утрируя черты характера Челленджера, писатель не принижает его, а, напротив, подчеркивает многие положительные качества: беззаветную преданность науке, находчивость, мужество, непримиримость к порокам.

Книга имеет шумный успех. История поисков таинственной страны Мепл-Уайт одновременно реальна и неправдоподобна, она захватывает, манит и… заставляет верить в написанное — так много в романе подробностей и деталей. К тому же карта начала XX века еще испещрена белыми пятнами, и кто знает — вдруг и вправду где-то в непроходимых джунглях обитают доисторические чудовища?!

Неудивительно, что в этом же 1912 году, практически одновременно с английским изданием, появился и первый русский (и анонимный) перевод романа: его дал с продолжением журнал «Вестник иностранной литературы». А вслед за этим началось победное шествие книги, продолжающееся вот уже сто лет. Число даже русских переизданий подсчитать практически невозможно. Если за несколько предреволюционных лет «Затерянный мир» перепечатывали как минимум десять раз, то в советское время книга выдержала свыше семидесяти переизданий!

Классическим переводом романа считается выполненный Натальей Волжиной. Он вышел в 1947 году в серии «Библиотека приключений» довольно скромным тиражом в 30 тысяч экземпляров, но уже в том же году «Географгиз» «добавил» к этой цифре 75 тысяч своих. Впрочем, после этого такие тиражи бывали разве что у региональных изданий романа. Столичные же выходили и по 300 тысяч, и по 500…

В итоге совокупный тираж русского перевода к настоящему времени перевалил за 70 миллионов экземпляров, которые — если сложить их одной стопой — могут вознестись на добрую сотню метров выше того самого плато Рикардо Франко-Хиллс…

…В свое время Конан Дойл воспринял работу над Шерлоком Холмсом как каторгу: читатель требовал все новых и новых историй, а писателю хотелось переключиться на более серьезные вещи. И даже гибель гениального сыщика в одном из рассказов не поставила точки: по требованию публики Холмс был в конце концов воскрешен и продолжал борьбу с преступным миром… С Челленджером повторилась та же история: читатели, попавшие под обаяние неукротимого профессора, ждали продолжения приключений, и они, в конце концов, последовали. В 1913 году была напечатана повесть «Отравленный пояс», а следом увидели свет роман «Страна туманов» и рассказы «Дезинтеграционная машина», «Когда Земля вскрикнула» (первый перевод на русский язык был озаглавлен довольно забавно: «Когда мир завопил»…).

Сам писатель, по свидетельствам людей его знавших, гораздо более ценил свои исторические произведения (особо — роман «Белый отряд») и искренне огорчался, что они не пользуются такой же популярностью, как его «поделки» про Шерлока Холмса.

Тем не менее, что-то в «Затерянном мире» все же легло в душу писателя, ведь стихотворное посвящение, открывающее роман:

Вот бесхитростный рассказ,

И пусть он позабавит вас —

Вас, юношей и ветеранов,

Кому стареть пока что рано,

в несколько измененном виде было — по просьбе самого Конан Дойла — повторено в 1930 году после смерти на его надгробии:

Меня не поминайте с укоризной,

Если увлек рассказом хоть немного

И мужа, насмотревшегося жизни,

И мальчика, пред кем еще дорога…

Наполненная фантастической экзотикой, действием, книга так и просилась на экран. И экранизация не заставила себя ждать: после выхода книги Артур Конан Дойл сразу же продал права одному английскому продюсеру. Впрочем, после восьмилетних переговоров предпринимателю из Чикаго в 1922 году удалось перекупить право на экранизацию, и в 1925 году «Затерянный мир» появился не в английских, а в заокеанских кинотеатрах.

Несмотря на то, что кинематограф той поры был ограничен в своих технических возможностях, Уиллису О’Брайену, специалисту по покадровой съемке, удалось сотворить чудо, объединив вместе живых актеров и кукольных динозавров. На неискушенных зрителей чудовища из резины производили незабываемый эффект. Конан Дойлу экранизация настолько понравилась, что он устроил мистификацию: показав фрагменты фильма на одном из заседаний Общества американских иллюзионистов, он убедил аудиторию, что это… документальные съемки настоящих динозавров.

Спустя 35 лет появилась новая, уже цветная и звуковая, версия романа, роль динозавров в которой «исполняли» вараны и ящерицы. В 1992 году были сняты «Затерянный мир» и «Возвращение в затерянный мир». В 1998 году в список добавилась еще одна экранизация, и, что интересно, на этот раз неприступное плато, населенное доисторическими ящерами, было решено почему-то перенести… в Монголию, а действие происходило незадолго до начала Второй мировой войны.

Наконец, в 1999 году стартовал телесериал, который, несмотря на свою популярность, как и следовало ожидать, оказался наиболее далек от первоисточника: за три года, что шел сериал, его героям пришлось пережить столько приключений, сколько и не снилось книжным героям Конан Дойла.

Пока что череду киновоплощений завершает «Затерянный мир» 2001 года, снятый в тандеме кинематографистами США, Англии и Германии и, по мнению англичан, ставший лучшей экранизацией романа — что подтверждает и целый ряд наград.

Наши кинематографисты до книги так и не добрались, но зато литераторы создали целую библиотечку произведений, в которых использовали идею Конан Дойла. Из наиболее заметных можно назвать романы В. Пальмана «Кратер Эршота» (1957), В. Владко «Потомки скифов» (1939), повесть П. Загребельного «Долина долгих снов» (1957), конечно же, «Плутонию» (1924) В. Обручева.

Владимир Афанасьевич вспоминал, что именно роман Конан Дойла «подвиг» его на создание «Плутонии» — он обнаружил столько неточностей в сочинении англичанина, что решил придумать свой, научно более достоверный, вариант «затерянного мира». Обручев писал, что роман ему категорически не понравился, при этом отмечал, что… перечел его несколько раз.

Кстати, замечание об ошибках не совсем объективно: во время написания романа Конан Дойл прочел немало научной литературы и проконсультировался со специалистами. Так, свои советы по «заселению» затерянного мира давал ему Эдвин Рей Ланкастер, человек не последний в британской зоологии, — профессор Оксфорда, руководитель лондонского Музея естествознания, человек, оставивший заметный след в науке. Так что неточности, если они имелись, были допущены скорее всего специально — в угоду сюжету. В конце концов, и самому Обручеву пришлось использовать для «Плутонии» гипотезу о пустотелой Земле, хотя сам он в нее абсолютно не верил.

…Нам, окруженным чудесами электроники, опутанным паутиной Интернета, через пять минут узнающим о событиях на другом конце планеты, кажется, что на Земле уже не осталось белых пятен. Но это, к счастью, не так. Где-то, как и сто лет назад, бьют барабаны туманной страны Мепл-Уайт, и летчики, пролетая над сельвой, по-прежнему вглядываются в зеленый океан под крылом, надеясь разглядеть в нем то самое неприступное плато…

Повести

Андрей Щупов

Похитители

Притулив папку с бумагами на голых коленках, я терпеливо выводил чернилами строку за строкой. Занятие — более чем странное, но вот уже полвека любителям компьютеров был объявлен бойкот. Организаторы выставок отказывались принимать фотографии и картины, изготовленные цифровым способом, а издатели упорно игнорировали тексты, сработанные на компьютерах. Может, в чем-то они были правы, хотя лично мне прогресс всегда нравился. Согласитесь, тот же суп удобнее хлебать пневмоподсосом, нежели примитивной ложкой, обучаться приятнее во сне, а выступать с трибун исключительно виртуальных, дабы не наполучать за сказанное вполне реальных шишек и синяков. Я и рыбачить предпочитаю исключительно в ночное время, заранее настраивая индуктор на ловлю щук, акул и гигантских осьминогов. Тем не менее тоска по древним архаизмам нет-нет да и дает о себе знать. Вот и мне, детективу с семилетним стажем, иными словами — человеку исключительно мирной профессии, смерть как хотелось писать. Разумеется, о себе, о своих приключениях, о верных друзьях и непримиримых врагах. Я читал, как пишут об этом другие сочинители и, чего греха таить, многим из них смертельно завидовал. Конечно, они врали, но ведь читалось-то взахлеб!

Если честно, работа частного детектива скучна и монотонна, но тем сильнее мечталось мне сочинить что-нибудь эдакое, чтобы хоть на кроху проникнуться к профессии сыскаря должным уважением. Словом, я писал. Мозолил пальцы и напрягал голову.

«Итак, я был голубоглазый блондин роста весьма немалого, а именно — шести футов и…» — на минуту задумавшись, я прикинул, какой рост по нынешним критериям — весьма немалый и вместе с тем — устрашающий и привлекательный. Ни к чему так и не придя, вывел наугад: «…семи дюймов. Стальные бицепсы украшали мои руки, орлиный нос украшал мой профиль, а поджарый живот…» — я опять задумался, потому что живот, пусть и самый поджарый, украсить мог только живот, но никак не грудь и не ноги. Чего греха таить, писать было страшно трудно. Под темечком у меня гремели бодрящие песни, успокаивающе тикал встроенный таймер, специальный чип дозу за дозой впрыскивал стремительно убывающие эндорфины, но я все равно отчаянно мучился и путался в словах, как младенец в простынках. «Поджарый живот» застрял в голове занозой, и все же, сделав усилие, я выкрутился из положения боксерским финтом: «…а мой поджарый живот вместе с ухмылкой полярного волка приводил в трепет всех жаждущих взглянуть на них средь бела дня и ночи. И это было правильно. Поскольку я защищал закон и порядок, а они — то есть те, что были по другую сторону баррикад — как раз наоборот. Они хотели стереть наш мир с лица земли, заставить всех трудиться в поте лица своего…» Два раза повторилось слово «лица», но я уже не мог остановиться. Вдохновение несло меня и крутило в сюжетных водоворотах… «Именно поэтому даже в свободное от работы время я продолжал свою охоту, покуривая дорогие сигары, заходя в окрестные бары, где, танцуя с тамошними цыпочками, выведывал информацию о местных нарушителях. Это было не так уж сложно. Следовало лишь вовремя подливать в их (это я о курочках и цыпочках) бокалы двойную порцию виски и обаятельно улыбаться. Между танцами я сидел в кресле, забросив левую ногу на правую и, цедя двойной кок-портвейн, с усмешкой наблюдал за готовящимися справа и слева кознями против честных граждан. Если у меня спрашивали закурить, приходилось вставать и драться. Я же видел, как ухмылялись они за моим затылком! При этом я никогда не начинал первым. Они сами лезли, а я вежливо отслонялся, пытаясь до последнего избегать грязного побоища. Но из благих пожеланий ничего не выходило. Они липли на меня, как на мед, с битами и обломками киев заходя справа и слева. И вот тогда я грустно вздыхал и прыгал. С легкой улыбкой на тонких, не лишенных изящества губах, я совершал сальто и выбрасывал свой коронный хай-кик в гущу обидчиков. Это было страшно и потому действовало безотказно. Враги рассыпались по углам, как горох и крошево от чипсов. Правда, когда против меня выходило сразу человек эдак…»

Я шумно выдохнул, выбирая между желанием поскромничать и соблазном приукрасить, но, в конце концов, избрал среднюю арифметическую величину, вписав в рукопись «с дюжину», что звучало вполне литературно. «Но когда против меня выходило человек эдак с дюжину, вашему покорному слуге приходилось туго. Ног и рук просто уже не хватало, и, выхватывая свой шестизарядный наган, я в мгновение ока укладывал всех своих противников на залитый кровью пол…»

Я крякнул. Опять получалась нестыковка. Пол залит кровью, а они только падают. И потом шесть зарядов против дюжины злодеев?.. Я догрыз бедное перо, и оно распалось на две половинки. Действительно, что-то было не то. Хотя с другой стороны — кровь могли разлить и до меня, а револьвер… Револьвер я мог успеть и перезарядить! Скажем, изящно отскочить в сторону, спрятаться за табурет и стремительно заполнить барабан сияющими патронами. Другой вопрос — надо ли это специально оговаривать?

Покусывая губу, я отложил попку с исписанными листами, устало похлопал себя по поджарому животу. Грудь у меня тоже была поджарой, а вот бицепсы… Я внимательно оглядел свои руки и сумрачно вздохнул. Бицепсы у меня тоже, верно, относились к категории поджарых. Впрочем, не подумайте обо мне совсем плохо. Бегать я умел весьма прилично. Это признавали все в нашем отделе, и если другие отличались в компьютерных ралли или забегах виртуального свойства, я, к сведению некоторых, пару раз участвовал в настоящих эстафетах, выходя на дорожки вполне реальных стадионов. К сожалению, успех в эстафетах не решал главной проблемы, а потому в свободное от работы время я страдал — и страдал вполне искренне.

Нет, ребятки, двадцать первый век — это не шутка. Начинался-то он дымно и весело: тут вам и дурное чипирование, и удалое освоение планет, и прорывы в робототехнике, а потом… Потом человечество скисло. Все равно как стайер на последнем круге. Верно говорят, двадцать один год — переломный возраст для людей. Нечто подобное, вероятно, испытывала и наша перенаселенная планета. Согласитесь, одно дело — наблюдать ренессансы и освоение новых земель, крестовые походы с запада на восток и с востока на запад, и совсем другое — созерцать унылое благополучие угомонившегося человечества. Разве не скучно? Еще как! И честное слово! — мне следовало родиться значительно раньше — лет этак на сто или двести. Тогда, может, и не пришлось бы писать про самого себя романы. Но кто же знал, ребятки? Падаем-то все, а чтобы соломки подстелить — об этом вспоминаем, лишь крепко ударившись…

Я достал из стаканчика новенький карандаш, и в этот момент вызов материализовался прямо в кармане моего халата. Одновременно пискнул в углу подаренный шефом дистанционный куратор. А ведь я только-только вкусил курортной свободы, преисполнившись решимости довести свой первый детективный роман до конца. Но, увы, мне снова напомнили о треклятой работе. Шеф был в своем амплуа. Еще один минус нашего времени. С некоторых пор телефоны пихали куда только можно — в часики, сережки и клипсы, а то и вовсе прямо в головы в виде миниатюрных чипов. То же самое происходило и с письмами: они беспрепятственно проникали в карманы курток и халатов, а то и вовсе вспыхивали голографическими видениями перед глазами в самую неподходящую минуту. От этого было невозможно спрятаться, от этого трудно было отмахнуться. Общество стало чудовищной мелкоячеистой сетью, в коей и билось-трепетало попискивающее рациями, телефонами и прочими дивайсами человечество.

Не переодеваясь и не утруждая себя лишними сборами, я спроецировался через репликатор прямо в кабинет НОРа — начальника отдела расследований, моего шефа и моего безраздельного хозяина. Приветственно помахав рукой, я плюхнулся в низенькое кресло и, подражая герою своего романа, забросил ногу на ногу. С удовольствием закинул бы ноги и на стол шефа, но это было бы явным перебором. А потому я ограничился тем, что шумно и не без вызова прокашлялся, оттопыренным мизинцем потерев сначала кончик носа, а потом и затылок. Шефу ничего не оставалось, кроме как, полюбовавшись моим курортным видом, в свою очередь свирепо потереть огромную, покрытую седым ежиком голову.

— Привет, — пробурчал он. — Неплохо выглядишь.

— Мерси, — скромно поблагодарил я.

— Ну, а для тех, кто неплохо выглядит, у меня всегда отыщется заковыристое дельце. Так вот, Шерли, слушай меня внимательно!..

Видали?.. Вот так плюнут в душу — и не заметят. Мало того, что сказано это было совсем неласково, вдобавок ко всему и имя мое в очередной раз переврали. Шерли меня звали месяца четыре назад. Шерли Холмсон. С тех пор я успел сменить три имени, которые шеф беспрестанно путал, чем раздражал меня до чрезвычайности. Может быть, шеф и запамятовал мое нынешнее имя, но я-то все свои имена помнил прекрасно. Мегре Хил, Шерли Холмсон, Арчи Голдвин… Впрочем, неважно. Куда важнее было то, что шеф упорно игнорировал мое исконное право выбирать себе имя по вкусу.

— Джеймс, — угрюмо поправил я. — Джеймс Бондер.

— Ах, да, — НОР поморщился, словно на его глазах я лизнул дольку лимона. — Прости, Джеймс. Понимаешь, эти Бендеры, Бондеры, Шмондеры… Ну, не у всех такая феноменальная память, как у тебя.

Насчет памяти он не врал. Я и впрямь умел запоминать любую чепуху. Мог только раз взглянуть на человека, а после назвать точное количество прыщей и веснушек, описать, каким узлом завязаны шнурки и сколько ниток к какой брючине прилипло. Словом, тут НОР ничуть не преувеличивал. Хотя и здесь я ощутил непонятный подвох. На всякий случай я счел за лучшее промолчать.

— Конечно, — прогнусавил он, — нашей конституцией честным гражданам гарантирована свобода имен и фамилий, но… — он хмуро покосился на мой халат и, потерев переносицу, проворчал. — Что у тебя под мышкой? Опять двуствольный «Магнум»?

Я покраснел. Дело в том, что, по моему мнению, настоящий сыщик не должен никогда расставаться с оружием. Даже в ванной и даже на пляже. Дома у меня хранилась целая коллекция кинжалов и пистолетов. Понятно, что долбили они исключительно шумовыми патронами, но разве в этом дело? Мужчина, если он мужчина, обязан любить оружие, и на каждое задание я тщательно подбирал что-нибудь новенькое. Для меня это было почти святым, но мой шеф!.. Мой шеф этого абсолютно не понимал! В чем-то мы были союзниками, а в чем-то полнейшими антиподами.

Скрежетнув зубами, я процедил:

— Всего-навсего «Парабеллум».

— Так я и думал. В халате и с «Парабеллумом». Замечательно! — он всплеснул своими маленькими ручками, словно собирался поаплодировать. — Впрочем, могу тебя успокоить: с теперешней задачей ты справишься без оружия.

— Помнится, вы говорили это и в прошлый раз.

— Разве я не оказался прав?

В ответ я только издал невнятное мычание. Логика моего начальника порой доводила меня до белого каления.

— Ладно, ладно… — шеф кивнул на листок у самого края стола. — Ознакомься. Имена и прочие данные так называемых жертв.

— Так называемых?

— Вот именно, — шеф слез со своего плюшевого трона и, враз превратившись в низенького человечка с необычайно большой головой, прошелся-прокатился этаким колобком по кабинету. — Дело достаточно деликатное. Кроме того… — он остановился и пристально оглядел меня, — им должен заниматься человек, хоть что-то смыслящий в искусстве.

Не так уж часто шеф одаривает нас комплиментами, поэтому вполне объяснимо, что я ощутил прилив горделивой застенчивости. Вместе с тем я постарался изобразить на лице скромное удивление. Шеф огорченно кивнул.

— Верно, ты тоже в нем ни черта не смыслишь. Но выбирать не приходится. Твой сменщик надумал справлять именины на спутниках Сатурна, мой первый зам раскручивает бухгалтерскую недостачу на Арктическом побережье. Ни у того, ни у другого — ни слуха, ни голоса, а ты, я заметил, частенько насвистываешь какие-то куплетики. И голос у тебя громкий… Кстати, приготовься! Возможно, придется влезать в тайну личности.

— Ну, уж нет! — я решительно отодвинул от себя листок. — Это похуже змеиного яда. Если хотите нажить врагов, лучший способ — покопаться в чужом белье.

— Я же сказал — возможно. Так что — глядишь, и пронесет.

— Пронесет, это точно, — пробубнил я.

— Не ворчи, Бондер, тебе это не идет. Впрочем… — НОР плотоядно улыбнулся. — Ты ведь все равно запомнил информацию?

Он неспешно упрятал листок в стол. Тут он снова угодил в яблочко. Способность запоминать все с первого прочтения иногда здорово подводит. Все восемь «так называемых» жертв оказались надежно впечатанными в мой мозг, а стало быть, снизились шансы отвертеться отдела. Меня уже ПОДКЛЮЧИЛИ.

— Итак, один небезызвестный художник внезапно разучился рисовать картины…

— Писать, — машинально поправил я. — Корабли ходят, картины пишут.

— Да? — шеф с подозрением посмотрел на меня. — Гмм… Хорошо, возможно, и так. Так вот, по прошествии энного времени он надумал обратиться в одно из наших агентств…

— Разумнее было бы обратиться к врачу.

— Не волнуйся, он побывал и у врача. Но позже все-таки обратился к нам. Заметь, художник, человек искусства, — и к нам! Случай, безусловно, редкий, и, естественно, мы оказали ему повышенное внимание. Так вот… В присутствии наших людей художник попытался для примера что-нибудь нарисовать или написать, но вышло у него все равно как курица лапой. Даже наши пинкертоны это разглядели. А до этого он был знаменитостью, соображаешь? Создавал монументальные полотна. Скалы рисовал, ящерок каких-то палеозойских, пальмы с дворцами… А теперь вдруг разучился.

Я недоуменно приподнял брови.

— Вот-вот! Выглядит первоапрельской нелепицей, но вся беда в том, что верить этому художнику можно. Словом, дело поставили на контроль, переслав выше, то есть — нам. А вернее, тебе.

— Я буду учить его рисовать?

— Не ерничай, — шеф заложил руки за спину и косолапо прошелся по кабинету. — Дельце, конечно, странное, если не сказать больше, но… Случайно мне пришла в голову мысль запросить полную статистику происшествий. Заметь, — полную! Включая медицину и так далее. Представь себе, оказалось…

— Что с подобным недугом, но только не к нам, а к медикам, обращались другие знаменитости. Те самые, что указаны в вашем списке, — я по памяти перечислил всех восьмерых.

— Верно, — шеф удовлетворенно хмыкнул. — После чего мне пришлось чуточку сократить твой отпуск. А теперь, когда ты все знаешь, — последнее… Постарайся работать в основном через художника. Все-таки он сам обратился в наше ведомство. Единственный из пострадавших. Жетон допуска у тебя, конечно, имеется, но тайна личности — это тайна личности, сам понимаешь. Так что держись от информаториев подальше. Держи связь и сообщай обо всем, что заслуживает внимания. Дело может оказаться серьезным.

— Инопланетный удар по земным гениям?

Шеф кисло улыбнулся. Мои шутки ему определенно не нравились. Я думаю, у него отсутствовало чувство юмора.

— Что ж… Кажется, мне пора? — я вежливо приподнялся.

— Подожди, — шеф приблизился к столу и неторопливо извлек пустую бутылку и яйцо. Судя по всему — обыкновенное куриное, может быть, даже сваренное вкрутую.

— Ты можешь заставить заскочить яйцо в бутылку? — НОР пытливо посмотрел на меня и, не дожидаясь ответа, начал с сопением очищать яйцо от скорлупы. Оно и впрямь оказалось сваренным, дедукция меня не подвела. Очистив яйцо, шеф зажег клочок бумаги и кинул в бутылку. Влажно поблескивающее яйцо положил поверх горлышка. Хлопок, и яйцо шмякнулось на дно бутылки.

— Видал-миндал?

— Так это без скорлупы, — самоуверенно заявил я.

Молча забравшись в свое троноподобное кресло и снова став великаном, шеф отодвинул бутылку и, разложив на столе локти, с грустью воззрился на одного из лучших своих агентов. Глаза его глядели с глубокой укоризной. Черт возьми! Я мысленно разволновался. Ну, разве можно пререкаться с начальством? Тем более — с НОРами, у которых по уставу во лбу должно насчитываться не менее двух пядей. У моего НОРа их было куда больше! Поэтому я виновато потупил взор и принялся усиленно соображать. Никогда и ничего шеф не делал просто так. Он давал мне ключ, подсказку, а я ничего не видел.

— Вот теперь можешь идти, — шеф устало вздохнул. — И учти, яйцо можно заставить и выскочить из бутылки.

Я тупо кивнул. Действительно, почему бы и нет?

***

Сменив «Парабеллум» на плоскую и менее заметную «Беретту», а халат на строгий костюм-тройку, я долго озирал себя в зеркале. Чинный, серьезный господин…

Поработав немного над мимикой, я остался доволен. Поскольку внешность штука капризная и зыбкая, на цыпочках отошел в сторону. Дабы не расплескать слепленную мимическими мышцами гримасу. Что поделать, я отправлялся к людям в некотором роде загадочным, не укладывающимся в известные характеристические каноны. Возможно, мне следовало надеть фрак и прихватить тросточку, но я боялся переборщить. Общеизвестно, что люди искусства ненормальны. Все поголовно. Хотя возможно, что загвоздка кроется в точке отсчета. Никто не знает, что такое норма. Даже мой шеф. Может, и славно, что не знают…

Продолжая размышлять о человеческих нормах, о курьезах внешности и всей нашей парфюмерной костюмерии как особо изощренной и законом не наказуемой форме обмана, я сунул в карман жетон допуска и, помешкав, добавил к нему музыкальный кристалл. Помнится, один из восьмерых значился композитором, и не ознакомиться предварительно с его творчеством было непростительной оплошностью. Увы, шеф был не так уж далек от истины, высказываясь о моей компетентности в искусстве. Насвистывать я действительно любил, но свист и мелодия не всегда знаменуют одно и то же.

В кабинке репликатора, снабженной круглым почти карманным зеркальцем, я еще раз заглянул серьезному господину в нахальные глазки и, сколь мог, постарался напустить в них глубины и ума, после чего, стыдливо отвернувшись, набрал на пульте реквизиты жертвы номер один, а именно — нашего небезызвестного художника. Пульт заговорщицки подмигнул огоньками, и через секунду я уже стоял посреди огромной квартиры.

Объяснюсь сразу: слово «огромный» было вовсе не преувеличением. Куда более нелепым казалось именовать это обширное пространство квартирой. Для данного помещения, вероятно, имелись другие подходящие наименования. Например, стадион, театр, Колизей… Во всяком случае, каждая из комнат этой квартирки ничуть не уступала по размерам какой-нибудь молодежной танцплощадке. Пословицы «в тесноте, да не в обиде» мой художник, должно быть, никогда не слышал. Впрочем, уже через пару минут я сообразил, что наличие столь великого объема диктовалось жестокой необходимостью. В иное помещение стоящие тут и там, в специальных станках и просто у стен, гигантские полотна попросту бы не влезли. Пустые, ослепляющие первозданной белизной и чем-то непоправимо замазанные, они гнули своим весом золоченый багет, и я нисколько не удивился, рассмотрев блочные механизмы, струной натянутые тросы и напряженные стрелы автокранов.

Шеф упомянул в разговоре о монументализме. Теперь я, по крайней мере, знал, что это такое. Чтобы угадать изображенное на картинах, нужен был разбег — да еще какой! Я решил про себя, что выставки подобных картин должны проводиться на равнинах, вроде Западно-Европейской, или в пустынях, вроде Гоби, Каракумов, Айдахо… Ничего не попишешь, великих всегда тянуло в крайности. Кто-то, очертя голову, бросался выкладывать из валунов свой профиль на гигантском плато, а кто-то с остервенением вырезал собственное имя на человеческом волосе или выпиливал из фанеры микроба в натуральный размер…

Художника я нашел в гостиной перед жарко пылающим камином. В ярком пламени скручивались и догорали какие-то эскизы. Естественно, камин напоминал размерами мартен, но гигантизм меня более не пугал. К некоторым из чудачеств иммунитет приобретается быстро. Кроме того, меня крайне заинтриговала процедура сожжения картин. Багровея от натуги, художник разрывал цветастые холсты на части и трагическими взмахами швырял в огонь. Сомневаюсь, что таким образом он хотел согреться. Вероятно, все мы в глубине души — немножечко разрушители. Как известно, сжигать — не строить. А тем более — не живописать.

— Я по поводу вашего заявления, — деликатно откашлявшись, сообщил я.

Художник повел в мою сторону рассеянным взором. Странно, но выражение его лица совершенно не соответствовало драматичности момента. Он словно и не рвал свои творения, — так, прибирал мастерскую от ненужного хлама.

— А-а… Очень кстати, — удивленно проговорил он. — Впрочем, весьма рад. Присаживайтесь, пожалуйста. Чего уж теперь-то…

Признаюсь, я запутался в этом человеке с первого захода, заблудился, как в трех соснах. Его слова, интонация в совокупности с манерой поведения моментально сбивали столку. Вот вам и гений! Поймите такого! Содержимое его фраз не соответствовало содержимому мыслей, ну а мысли шагали вразброд, то и дело обгоняемые сердцем, интуицией и всем, чему не лень было двигаться в его внутреннем царстве-государстве.

Выжав из себя улыбку, я с видимой робостью пристроился на скрипучий стул, который немедленно пополз куда-то вбок. Взмахнув руками, словно птица, я едва успел подскочить. Художник невозмутимо сграбастал обломки стула и со словами «грехи предков — нам замаливать» скормил все тому же камину.

— Итак, отдел расследований, если не ошибаюсь? — он наморщил тощенький лоб. — Что-то я читал про вас. Изрядно похабное, — он весело гоготнул, но тут же нахмурился. — Скверная статейка. Потуги графомана, плод измышлений бездаря. Но темы затрагивались серьезные. Я бы, признаться, не замахнулся. Честное-благородное! Впрочем… Возможно, это была обыкновенная реклама. Да, да! Дешевенькая реклама. И вы здесь совершенно ни при чем. Хотя и могли бы приструнить. Потому что кое-кого не мешало бы, — он переломил о колено одну из багетин и, метнув в огонь, приставил ладонь ко лбу, как сталевар на фресках минувшего века.

— А может, простить? — он глянул на меня вопросительно. — Только-то и есть добрых дел на Земле, что любовь и прощение. Два маленьких слова против пудового словаря грехов. Кстати, не вы его сочинили?

Я ошалело кивнул. И тут же замотал головой. Возможно, я подсознательно начинал перенимать его стиль, и сами собой, откуда ни возьмись, в голове запрыгали несуразные фразы. Хлорофилл — это жизнь вприщур… Витамин Д спасет от рахита, но не спасет от колес… Генная доминанта растит мышцы и убивает пророков… Одним из этих генов был, по-видимому, я. То есть не был, а стал… Ешкин кот! Я потер пальцами виски и, припомнив, зачем пришел, неуверенно открыл рот:

— Я, собственно… — слова неожиданно выпрыгнули из головы и предательской гурьбой разбежались по кустам. И было — с чего. Огромные глаза художника смотрели на меня с лютой свирепостью. Что-то вновь приключилось с ним. А точнее, с его настроением. Ох, не драли его ремнем в детстве! Или наоборот — драли слишком много.

Я молчал, а сбоку гудел и потрескивал зловещий камин. Ситуация становилась все более двусмысленной. Чем бы это завершилось, не знаю, но во взгляде художника в очередной раз произошла революционная перемена: водруженным на сковороду айсбергом строгость потекла и растаяла. Теперь он смотрел на меня, как смотрят на своего дитятю нежнейшие из родителей. Я полез за платком, чтобы утереть с лица пот. Этот гений был абсолютно непредсказуем!

— Так на чем мы остановились? — ласково спросил он.

Я снова прокашлялся. Настолько гулко, что прокатившееся между стен эхо напугало меня самого. На далеком чердаке что-то скрежеща опрокинулось.

— Простите…

Художник протянул руку и участливо похлопал меня по спине.

— Наверное, пища не в то горло попала, — пояснил он. — Такое бывает…

«Маразм!» — сверкнуло в моем мозгу. «Неужели они все такие?!» Я по-прежнему не забывал, что впереди у меня семь кандидатов, а значит, еще семь подобных встреч.

— Да! — всполошился художник. — Я ведь давно обещал вам показать. Узнать мнение свежего человека всегда бывает интересно. Вот, взгляните, — он сунул мне под нос пару листов, исчерканных рожицами и нелепыми фигурками. — Неплохо, да?

— Неплохо? — я нервно рассмеялся. Да, да, рассмеялся! И не спешите осуждать меня. Этот тип меня просто доконал. Боже мой! Только сейчас я понял, как, оказывается, люблю обычных людей! Самых что ни на есть ординарных, простоватых, пусть даже без царя в голове. Здравый ум подсказывал, что смеяться в данном случае — грех, но я не мог остановиться. Мне следовало изобразить скорбь, хоть какое-нибудь сочувствие, но у нервов своя жизнь, своя политика. Глядя на эту мазню, я хохотал все громче и громче. Самое интересное, что вместе со мной начал потихоньку смеяться и художник. Лицо его сияло, он энергично потирал руки.

— Здорово, да? Рад, что вам понравилось.

От подобных его изречений впору было свалиться и не вставать вовсе, но титаническим усилием я все же сумел с собой справиться. Как-никак я был сыщиком, агентом отдела расследований.

— Ммм… В общем, да… Но раньше, если мне не изменяет память, вы трудились в ином стиле?

— Увы, — он досадливо крякнул. — Когда-то я писал большие картины.

— Даже очень большие…

— И не говорите! Стыдно вспоминать. Цистернами краску изводил! Кисть двумя руками поднимал. Зато теперь — другое дело!.. Поймите, сейчас так никто уже не рисует! Никто в целом мире! Перед нами нехоженая тропка. В некотором смысле — заповедник.

— То есть?

Он нетерпеливо зажестикулировал. Надо признать, жестикуляция у него оказалась выразительнее слов.

— Согласен! Меня можно критиковать, можно поносить и втаптывать в грязь. Есть еще недочетики, есть отдельные неудачки, но в целом… В целом это должно производить впечатление! Непременно! Потому что классицизм умер. Он набил оскомину, перебродил, как старое вино, и вышел в отставку. Его уже не хочется пить, понимаете? — художник ударил меня указательным пальцем в грудь. — Вот хотя бы вы! Скажите нам всем честно и откровенно: хочется или не хочется? Пить старый перекисший квас?

— В известном смысле… То есть, вероятно, не совсем… — я осторожно пожал плечами и сморгнул.

— Вот видите! И вам не хочется! Оно и понятно. Регресс — это регресс, а эволюция — само собой, правит бал. Большие картины писали и пишут тысячи мастеров. Миллионы! Это конвейер, понимаете? А истинное искусство не терпит конвейеров. Оно — штучно, оно обязано быть оригинальным. Иначе бесконечные людские колонны будут проходить мимо и мимо, а глаз не будет задерживаться.

— Да, но вы сами обратились к нам. Мы вынуждены были заняться вашим делом…

— Согласен! — фальцетом выкрикнул художник. В глазах его заблестели святые слезы. — Долг не всегда трактуется правильно. И я тоже совершаю порой ошибку! Но когда?! Когда я это сделал?

— Судя по дате заявления…

— Чушь! Я совершил это в час малодушия, в секунду позорного отступления! Но разве за это судят? В конце концов, я прозрел, разве не так? — он схватил меня за руку, горячо зашептал: — Сама судьба вмешалась в мою жизнь. Я был одним из многих. Теперь я — одинокий крейсер в океане. Яхточка среди волн.

— Я бы сказал — ледокол среди льдин.

— Именно! — воскликнул он.

Кажется, я начинал угадывать верный тон.

— Но ведь это непросто! Решиться и изменить все разом.

— Не то слово, мой дорогой! Чудовищно непросто!

Я покачал головой и с силой наморщил лоб.

— Но как? Как вам это удалось?! Чтобы вот так — взломать и вырваться?

— О, если бы сам я знал, дьявол меня забери! — заблажил он дурным голосом. — Я же говорю: это рок, судьба, лотерея! Что тут можно еще сказать?

Сказать тут и впрямь было нечего, а перекричать художника было еще сложнее, но я честно постарался это сделать.

— И все-таки — как?! Умоляю, скажите!

— Я расскажу. Вам! — подчеркнул он, — я расскажу все!

Сумасшедшие глаза излучали преданность и обожание, а указательный палец клювом дятла долбил и долбил в мою грудь.

— Только вам и никому более!

— Разумеется, никому!

Художник пересел на диван, закинув ногу на ногу, разбросал, словно крылья, свои длинно-палые руки.

— Вы знаете, конечно, как обучают в современных школах. Психотесты и профориентация с младенческих лет, гипновнушение, ускоренное развитие биомоторики. Уже в три года ребенок способен в минуту перерисовать фотопортрет. Дальше — хуже: он учится выписывать светотени, распознает семь тысяч цветовых оттенков. Рисовать становится просто невозможно! И поэтому повторяю: ТАК сейчас никто не рисует. Это первичное изображение окружающего. Рука и глаз пещерного человека! Хомо новус!.. — художник достал маленький исчерканный вдоль и поперек календарик и нервно помахал им в воздухе. — Вот он! Этот магический и светлый день!.. Все началось сразу по приезде в Знойный, пару недель тому назад. Я тогда забегался со всеми этими подъемниками и автокранами, устраивал выставку, и лишь позже заметил, что за целый день не сделал ни одного эскиза. Понимаете, ни штришка!

— Но вы были заняты…

— Чепуха! — художник притопнул ногой. — Даже на том свете, в адском котле, я буду черкаться в своем блокноте. И не смейте сомневаться в том! Настоящего художника не способны отвлечь жизненные пустяки. День без карандаша и кисти — это нонсенс!

— Согласен…

— Словом, я тут же ринулся в мастерскую и сел за холст. И вот… Я вдруг понял, что разучился рисовать. Совершенно! Вы не поверите, но это фантастическое ощущение! Я словно потерял в себе что-то объемное и привычное. Пестрый пласт навыков… Можете себе представить, что я тогда пережил. Кое-как довел злосчастную выставку до конца. А после бросился по врачам.

— И в результате? — осторожно вопросил я.

— В результате я прозрел, — художник опустил голову, как опускает голову трагик, дочитав до конца последнюю строку. — Я оставил позади подготовительную часть жизни и на виток вознесся вверх.

— Значит, эти палочки и кругляшочки… Хмм… Они вас вполне устраивают?

— Ну, конечно же! Неужели вы еще не поняли? — художник сладострастно зарычал и, подобрав с пола длинную кисть, переломил ее о колено. Было не очень ясно, что же издало столь громкий треск — берцовая кость или древко кисти. Ноги у художника были страшно худые.

— А знаете что! — вскричал художник. — Пожалуй, я подарю вам что-нибудь на память. Прямо сейчас! — он протянул мне рисунок с рожицей какого-то головастика. Уверяю вас, скоро за этим будут гоняться. За это будут платить несусветные деньги! Не упускайте момент.

— Не упущу, — я благодарно прижал руку к груди. Подарок пришлось запихать во внутренний карман, отчего бумажнику и другим документам стало тесновато. Но я не в состоянии был отказать художнику. Он мог и убить меня. Посредством того же камина.

***

На десерт здесь подавали кутерьму солнечных бликов и воробьев-горлодериков за окном. Симфонии Ажахяна — одного из восьмерых потерпевших — преподносились как главное блюдо…

«Цыпочка была грудаста и длиннонога. Она подмигнула мне левым глазом и чуть вильнула правым бедром. Но я на такие штучки не клевал, я был парнем тертым. А главное — я знал, что банда, которая подослала ко мне эту девицу…» — я тупо уставился в окно… Подослала ко мне эту девицу… Банда… Вот же странная штука. Зачем им понадобилось подсылать мне эту девицу? Может, я что-то такое знал, чего не знали они? Или знала девица, но не знал я? Если же я не знал, а она знала, какого лешего она ко мне прискакала? Обмануть, запугать, выдать секрет в обмен на мой старый детекторный приемник — один из раритетов нашей семьи?

Размашисто я перечеркнул страницу черным крестом и начал снова:

«— Эй, приятель! — окликнул меня гориллоподобный громила. — Обожди чуток. Имеется крупный разговор.

— Размером с яблоко? — пошутил я.

— Размером с твою тыкву. — Не принял шутки громила. — Дело в том, что я брат твоей невесты. И как старший брат я публично клянусь отомстить за поруганную честь сестры, пусть даже на это потратится вся моя долгая и оставшаяся жизнь.

— Проспись, амиго, — я презрительно усмехнулся и сунул в зубы сигару. От этих мексиканских бандитов можно было ждать чего угодно, поэтому незаметным движением я перевесил плащ с левой руки на правую и, еще более незаметно оглянувшись, пересчитал количество скопившихся за спиной злодеев. А их было никак не менее дюжины. Увы, додумать эту невеселую мысль я не успел. Правый кулак громилы просвистел в паре миллиметров от моего правого уха. Я выставил блок и, выкрикнув «йаа!», вонзил левую пятку в солнечное сплетение негодяя. Его пропеллером крутануло в воздухе, и, опрокинув по пути два столика, три стула и восемь тарелок с дымящимися бифштексами, он рухнул на обагренный кровью пол. Затесалась схватка, постепенно перешедшая в полный разгар…»

Я перечел написанное и остался недоволен. Какая-то чертова путаница: громила-горилла, голые пятки, восемь бифштексов, кровь на полу… Все вроде бы раскручивалось, как надо, но что-то при этом явно хромало. Что именно, я никак не мог раскусить. Со вздохом украсив листок очередным крестом, я вернулся к своим служебным баранам.

Было скучно и жарко, но долг обязывал повиноваться и, обосновавшись в информатории города Знойного, я занимался тем, что нарушал старинную заповедь, советующую не гоняться за двумя, а уж тем более за тремя зайцами одновременно. Но кто же не хочет походить на Юлия Цезаря! Пытаясь завершить главу из детективного романа, я раскачивался на ножках стула и, поскрипывая извилинами, гадал о странной подсказке шефа. Через вставленный в ухо музыкальный кристалл слух мой внимал симфониям Ажахяна, пальцы лениво мусолили подшивки с результатами медицинских освидетельствований всех восьмерых потерпевших. По сути дела, я уже влез в тайну личности — и влез по самую маковку. Осознавать это было крайне неприятно, но, увы, иного пути я не видел. После бурного свидания с художником мозг мой трезво рассудил, что лучше занырнуть в святая святых моих подопечных, нежели встречаться с каждым из них тет-а-тет.

Заниматься делом следовало, конечно, там, где все и свершилось. Поэтому, покинув художника, уже в 12-00 посредством репликатора я переместился в городок Знойный — эпицентр минувших событий. Кроме «Маузера» и набора испанских стилетов я прихватил с собой кое-какой инструментарий оперативника, однако главным моим инструментом оставался ум, и уже в 12-30 я сидел в информатории, положив себе задачей не выходить из зала до тех пор, пока что-нибудь не прояснится. При этом я всерьез рисковал застрять здесь навечно. Стрелка на моих часах приближалась к шести, а желанным прояснением по-прежнему не пахло. Трижды я обращался к медкартам клиентов и трижды начинал закипать от всех этих терминов, психотестов и фигограмм энного рода. В ухе надрывно звучали фанфары, и вихляющимися созданиями мысли дергались и изгибались под музыку Ажахяна. Единственное, что я уяснил, это то, что все мои гении с точки зрения медицины оставались совершенно здоровы. Отклонения в ту или иную сторону не превышали известных пределов — меланхолия, флегма и раздражительность присутствовали, как и должно присутствовать подобным качествам у всякого нормального гения. А более тесты ничего не выявляли.

Словом, я буксовал разом во всем, включая и написание любимого романа. Разумнее всего было встать и уйти, но я сделал это только тогда, когда стрелка достигла шестичасовой отметки. Что поделать, моя слабость — круглые цифры. Я ухожу и прихожу только подбой часов, и, глядя на мои отчеты, шеф цокает языком, начиная ерзать в своем троноподобном кресле и терзать пером свою макушку. Он не верит в мою скрупулезность, и бесконечная вереница нулей приводит его в ярость.

Мой шеф — и в ярости! Вообразите себе эту картинку, и вы поймете мой восторг!.. Впрочем, я, кажется, отвлекся.

Итак, ровно в 18-00 я покинул здание информатория и оказался на остывающей после жаркого дня улице. Рассерженно шипел перегретый мозг, внутренний голос, к которому я тщетно взывал, позорно помалкивал. К слову сказать, перечитав несколько тонн детективной литературы, я так и не докопался до главного секрета всех сыщиков. Каким образом распутывали дела знаменитые герои, оставалось для меня по-прежнему загадкой. Поскольку треть книги они ели, курили и пили, еще треть скандалили с тупоголовым начальством и последнюю треть выходили на финишную прямую, вступая в бой с долгожданными злодеями. Эта последняя треть меня и била обычно под дых. Поскольку все происходило само собой, и все главные противники точно по единому сигналу вылезали из своих берлог. Единственное, что требовалось от лихого героя, это с должной скоростью и в должном направлении поливать пространство смертоносным свинцом, после чего наступала блаженная тишина, и благодарные красотки толпами бросались в объятия своих усталых спасителей. Вот такие вот пироги — без малейшего намека на какой-либо анализ, на мысленное напряжение и психическую атаку. То есть я тоже мечтал работать подобным образом, но заранее знал, что ничего путного из этого не выйдет, и потому действовал по старому и проверенному рецепту. А именно — пихал и пихал в себя все без разбора, читал, расспрашивал и вынюхивал. Так в костер несмышленыши вместе с прутиками кидают гаечки, фольгу от шоколада и гвоздики. Меня интересовало все, мало-мальски касающееся дела. И длилось это до тех пор, пока не наступал момент истины. Точнее, сперва я чувствовал, что еще немного — и меня разорвет на части. И тогда, останавливаясь, я замирал в ожидании. Всякой пище требуется время для добротного усвоения. Главное — чтобы среди проглоченного не оказалось откровенной отравы. Чем доброкачественнее информация, тем быстрее можно было ожидать результата. И чудо чудное в итоге происходило! В конце концов, просыпалось то, что я называл внутренним голосом. Этот самый голос и выдавал мне пару-тройку неплохих идеек. Шеф поднимал большой палец, и дело уходило в архив. Вот, в сущности, та куцая методика, на которую я опирался и которую не возьмется описывать ни один из литераторов. Потому что — утомительно, нудно и тоскливо…

Сунув в зубы сигару, я брел вниз по улице. По дороге заглянул в случайное кафе и попросил порцию виски. На меня взглянули, как на сумасшедшего. Можно было бы потребовать бифштекс с кровью, но и тогда бы ничего не изменилось. Мир ел уже иные продукты и тешил себя иными соблазнами. Старые добрые грехи пылились лишь на страницах древних книг. Все это навевало грусть. И даже достань я свою «Беретту», никто бы и тогда ничего не понял. Прелести минувших реалий безвозвратно ушли в прошлое. Я мог только вздыхать по ним и ломать голову, отчего с этим буйным времечком мы разошлись и разбежались? Где тот проказливый полустанок, что рассыпает людей по столетиям и эпохам?

Сжалившись, я произнес слово «сок», и толстяки в фартуках обрадованно засуетились. Мне принесли шесть или семь стаканов, в каждом из которых плескалось что-то свое, отличное от содержимого соседей. Может быть, эти доброхоты полагали, что я стану копаться и выбирать, но они ошиблись. Ей-богу, им стоило прочитать хотя бы Дойла или По. Я махом выпил все принесенное и с заметно округлившимся животом вышел на улицу.

Усевшись на первую подвернувшуюся скамеечку и прислушиваясь к бульканью в животе, я попытался еще раз проанализировать ситуацию. Итак, что я знал? А знал я, что все восемь случаев произошли в городе Знойном или поблизости от него. Что начались они в разное время с разрывом от двух недель до двух дней без какой-либо видимой связи. Что только один из потерпевших, перепугавшись всерьез, решил обратиться за помощью в отдел расследований. Требовалось выяснить, кто за этим всем стоит и для каких целей затевалась сия чехарда. Завистники, происки инопланетян, какой-нибудь современный Мефистофель из подполья?..

Выпитое взывало встать и отправиться на поиски укромного уголка, но я мужественно продолжал сидеть. В голове царила форменная карусель. Одни мысли вытеснялись другими, а внутренний голос по-прежнему трусливо помалкивал. Вместо него в мозгу похрюкивали фанфары и злорадно бухал ударник. Свирепо посмотрев в сторону кафе, за широкими стеклами которого сновали пухлолицые роботы-официанты, я грузно поднялся.

Что ж… Значит, первым быть Ажахяну с его безумными симфониями.

***

Билета на симфонический концерт я не достал. Поскольку Ажахян слыл гением, зал оказался набит битком. Кроме того, концерт давно начался. Но нам ли, олененогим, смущаться столь вздорным препятствием!..

Не хуже заправского ниндзя я вскарабкался по фигурной лепнине на второй этаж и, ступая по широкому карнизу, очень скоро обнаружил незапертое окно. Уже в коридоре, прижавшись к стене, проверил на всякий случай обойму пистолета, помешкав, двинулся в сторону знакомого скрежета фанфар. Судя по всему, Ажахян обожал фанфары. Без них свои симфонии он просто не мыслил.

Я успел вовремя. Стоило мне войти в зал, как грянули заключительные аккорды, рояль зарыдал, выдавая прощальную руладу, и ряды справа и слева от меня стали подниматься, молотя изо всех сил в ладоши. Я ошеломленно завертел головой. Фаны были еще те. Во всяком случае, визжать и хлопать они умели. От истерических «брависсимо!» хотелось зажать уши. Размахивая букетами, как пращами, самые нетерпеливые из зрителей уже пробирались к сцене. Ей-ей, это был массовый психоз!

Неожиданно я сообразил главное. Если Ажахян снова в ударе и преспокойно играет, то при чем здесь наше многотрудное следствие? Мы-то полагали, что дарование свое композитор утерял, и, стало быть, каким образом происходит то, что происходит?

Я протиснулся чуть вперед и приподнялся на цыпочках. Шумливые обстоятельства не очень способствовали аналитическому процессу. Кроме того, я заметил, что полный человечек, оставив рояль и оркестрик на растерзание поклонников, осторожно пятится со сцены. Он явно намеревался удрать, и это мне не понравилось. Размышлять было некогда. Взрезав плечом толпу, я устремился за композитором. Теперь он уже не пятился, он откровенно бежал. Несчастный! Он знать не знал, с кем имеет дело. Возможно, я слабо разбираюсь в музыке и ничегошеньки не смыслю в живописи, но бегал я превосходно. И даже шесть стаканов выпитого сока не стали серьезной помехой. В несколько прыжков обойдя самых прытких из конкурентов, я помчался за жертвой скачками гепарда. Он уже вырвался в фойе и с нотами подмышкой семенил впереди. Я понял, куда он стремится, и поднажал. Дверце суждено было захлопнуться перед лавиной приближающихся букетов, но в кабинке репликатора мы оказались с маленьким гением одновременно. Обнаружив меня за своей спиной, композитор задохнулся от возмущения.

— Ну, знаете! Это уже слишком!..

Жестом, достойным английского лорда, я продемонстрировал ему жетон детектива и веско произнес:

— Сожалею, мсье композитор, но дело коснулось множества судеб. Именно поэтому мы осмелились обратиться к вам. Вы ведь одна из жертв…

— Жертв? — он нахмурился. — Что вы имеете в виду?

— Я не оговорился, — именно жертв. Ради них я решился на столь бесцеремонную попытку завязать беседу. Если можно, скажите, не происходило ли с вашим дарованием каких-либо странных перемен? Я имею в виду самые последние недели.

— Ах, вон, значит, откуда ветер дует… — композитор продолжал еще хмуриться, но голос его звучал уже более миролюбиво. Кажется, он понял, о чем идет речь. — Вообще-то обычно меня называют маэстро, так что если вас не затруднит…

— Разумеется, маэстро! Тысяча извинений! — мысленно я чертыхнулся. Снова начинались причуды, а с ними соответственно и муки вашего покорного слуги.

— Стало быть, вы из отдела расследований?

— Вы проницательны, маэстро!

— Но каким образом вы узнали?.. Хотя да. Для вас это не слишком трудно. Следовательно… — он о чем-то думал, размеренно кивая своим мыслям. — Что ж, надеюсь, разговор не отнимет у нас слишком много времени.

— Короткий — нет, — я добродушно развел руками. — Две минуты — не два часа. Все, что нам потребуется, это сердечная беседа, обмен до предела сжатыми лаконизмами. Признаюсь, маэстро, на ваш концерт мне пришлось пробираться в окно. Билеты невозможно было достать. Жуткий аншлаг! И потом эти ваши фанфары — это что-то неописуемое! Признаться, я понимаю людей, которые гнались за вами…

Продолжая молоть подобную чушь, я бегло набрал на пульте код первой попавшейся гостиницы. В самом деле — не разговаривать же нам в тесной кабинке!

Уже минуты через три-четыре мы сидели в просторном зале среди пальм и кактусов, облепленных живыми скорпионами. Вероятно, нас занесло в Антарктиду. Только там без ума от всей этой колюче-ядовитой экзотики.

— Не ожидал такого переполоха, честно сказать, не ожидал… Конечно, лестно, но с другой стороны — случай-то вполне объяснимый. Обыкновенный упадок сил, небольшая депрессия. У меня, знаете ли, это бывает.

— Вот как! Значит, подобное с вами происходило и раньше?

Он быстро взглянул на меня и задумался. Я с облегчением перевел дух. Его реакции походили на обычные человеческие. Во всяком случае, с ним можно было беседовать на нормальном языке, что уже само по себе обнадеживало.

— А знаете, пожалуй, вы правы, — глубокомысленно изрек он. — В этот раз все действительно обстояло иначе. Я бы сказал: значительно хуже.

— Но началось это сразу по приезде в Знойный?

— Кажется, так. То есть это не первый мой визит в Знойный. Я выступал здесь и раньше, но тот концерт… Понимаете, я вышел к роялю и вдруг с ужасом понял, что не умею играть. Совсем! А ноты… Я смотрел в них и чувствовал себя годовалым ребенком. Вы не поверите, но я чуть было не шлепнулся в обморок. Представляете? В зале тысячи зрителей, за мониторами следят миллионы, еще ведь шла трансляция на Луну с Марсом, а я…

— А вы, если можно так выразиться, не совсем в ударе.

— Да нет. Это было много хуже. Когда нет настроения играть — для профессионала это всегда преодолимо, но то, что я испытал в те минуты… Впрочем, вам этого не понять.

— Почему же? — я чуточку обиделся. — Что ж тут непонятного? Творческая анемия, провал в памяти — и как следствие эмоциональный шок. Интереснее другое, маэстро, когда все вновь вернулось к вам? Или вы этого не помните?

— Отчего же… Недели две тому назад. Я как раз переехал в Царицын — там у меня знакомый врач. Мы провели с ним сеанс медиасна, и через пару часов я уже работал за роялем.

«Чушь! — мысленно сформулировал я. — Медиасон еще никому и никогда не помогал…» Скосив взгляд в сторону скорпионов, я обнаружил, что они явно заинтересовались нашей беседой. Привстав на своих многочисленных ножках, они глазели в нашу сторону и что-то явно про себя прикидывали. Я удивленно шевельнул бровью. Нет, братцы-отравители, так мы не договаривались! На всякий пожарный я окинул внимательным взором диван, на котором мы сидели, и пушистый ковер на полу. Ни одно из насекомых-диверсантов в поле моего зрения не угодило.

— Итак: теперь у вас все в порядке?

— В полном! Играю лучше прежнего. И даже затрудняюсь предположить, что же все-таки произошло в тот раз.

— Скажите… А может, вы кому-то крепко насолили? — я с надеждой прищурился. — Ну, вы понимаете меня — какие-нибудь конкуренты, завистники? Или брат вашей невесты публично поклялся отомстить вам за поруганную честь сестры…

— Что? — от изумления он даже подпрыгнул на диване. — Брат моей невесты? О ком вы?

— Вот и мне бы хотелось это выяснить, маэстро. В конце концов, вам могли чего-нибудь подсыпать в питье.

— Какое питье?

— Ну, например, виски. Двойное и с содовой. Или коктейль…

Он неожиданно хрюкнул и залился щебечущим смехом. Версия моя не прошла, это было ясно. Я глядел на него с нескрываемой досадой, и отчего-то мне казалось, что я снова слышу звучание фанфар. Скорпионы на кактусах обеспокоенно зашевелились, неуверенно двинулись к нам. Скрежет фанфар был ими воспринят как вызов. Отсмеявшись, композитор ткнул в меня пухлым пальцем.

— А вы, я вижу, любите детективы! — он улыбался. — И не пытайтесь отпираться!

— Люблю, — честно подтвердил я.

— Правильно, — он радостно закивал. — Иначе не стали бы говорить об отравителях и конкурентах. Очнитесь, молодой человек! На дворе конец двадцать первого века, не за горами двадцать второй. Какие в наше время завистники?

— Но что-то ведь с вами стряслось! — упрямо пробурчал я.

Композитор озадаченно заморгал. Зажмурившись, вдруг выбросил вперед руки и с немыслимой скоростью пробежался пальцами по невидимым клавишам. Я невольно залюбовался. Это показалось мне интереснее его симфоний. Вихрь точных беззвучных ударов… Успокоенно распахнув глаза, он улыбнулся.

— Извините. После того случая иной раз накатывает. Кажется, что снова все повторится.

— Понимаю, — я, нахмурившись, уставился на распахнутую дверь репликационной кабины. Мысль не успевала за подсознанием, мчась по темному извилистому тоннелю интуиции. Кажется, ожил мой внутренний голос. Я не был еще уверен на все сто, но свет уже замаячил где-то далеко впереди. Бутылка, яйцо, горсть скорлупы…

— Скажите, вы ведь всегда пользуетесь репликаторами?

— То есть? — он даже удивился. — А чем прикажете мне еще пользоваться? Ковром-самолетом? Сами посудите, сегодня у меня Знойный, завтра Свердловск, а через тройку дней Мадрид, Вашингтон… Не по железной же дороге мне кататься!

— Но есть еще флаеры.

— Благодарю покорно! Все эти взлеты, падения, посадки, может быть, подходят более юным дарованиям, но только не мне.

— Значит, в Знойный и Царицын вы прибывали одним и тем же способом? — я уже поднимался.

— Разумеется!

Склонившись над толстеньким композитором, я с чувством пожал ему руку.

— Кажется, вы действительно мне помогли!

Он проводил меня до кабины непонимающим взглядом. Прежде чем шагнуть в репликатор, я сердечно улыбнулся сочинителю симфоний.

— Помните, я сказал, что ваши фанфары — это нечто неописуемое? Так вот — знайте, я сказал вам правду!

— Спасибо, — он просиял. — Удивительно, что вам, детективу, это настолько понравилось…

— Не думайте о нас слишком плохо! Сыщики тоже люди. — Я проследил за маневрами перемещающихся скорпионов. — Кстати, не задерживайтесь здесь долго. Похоже, эти таракашки тоже питают к вам симпатию.

***

Репликация!..

Словечко сияло и переливалось в моем мозгу всеми цветами радуги. Вот что заставляет яйцо выскакивать из бутылки! Содержимое пропадает — остается скорлупа, блеклая оболочка…

Одно было непонятно. Неужели шеф догадывался обо всем с самого начала? Хорош же он гусь после этого! Да и я хорош! Конкуренты, химия, отравители… Да чтоб все это было, нужно лет этак на сто, а то и поболее, вернуться в прошлое. Сегодняшний криминал в дефиците, и мы ревниво рвем его на части, невзирая на то, что в основном он глуп, безобиден и скучен. Кто-то за чем-то не уследил, где-то над кем-то подшутили, а шутка оказалась неудачной, авария по неосторожности и пр. Словом, чепуха, а не преступления, и тем не менее это являлось нашим хлебом. И чья в том вина, что из-за отсутствия серьезных дел мы порядком поглупели и обленились? Ажахян был прав, утверждая, что мы любим детективы. А что нам еще любить? Это оставалось главным и, по сути, единственным способом накопления следственно-криминалистических знаний — опыт, без которого никуда. Что тут можно еще сказать? Увы, и трижды увы…

Только что я расстрелял все до последнего патрона в какой-то безобидный пень. И даже не оглох. Вот что значит — нервишки! А спустя пару минут, я уже мчался в сторону диспетчерской, находясь в полной уверенности, что наконец-то ухватился за нить, ведущую к разгадке всех восьми обезличиваний.

Еще чуть погодя, с помощью всемогущего жетона я повторно вклинился в тайну личности, разузнав все последние новости наших пациентов. Выяснилась прелюбопытнейшая картинка. Так или иначе, семеро из потерпевших покинули пределы Знойного, воспользовавшись городскими репликаторами. И семеро из восьмерых пребывали в добром здравии, вернув утерянные способности. Утерянные или украденные… В Знойном оставался лишь мой знакомый художник, терпеливо выводящий на ватмане каракули и радующийся своим новым картинкам, как ребенок. Скатиться из традиционалистов в аляповатый примитив — тоже для кого-то счастье. Так или иначе, но изостудии он не покидал и выезжать за пределы, то рода, похоже, не собирался.

Репликатор… Эту штуку я знал с детства. Знал и пользовался, совершенно не замечая ее, привыкнув, как привыкают к зубным щеткам, ложкам и вилкам. Это стало такой же повседневностью, как солнце и ветер на улице, как потолок в комнате. Никто уже, собственно, и не задумывался, что же происходит в маленькой кабинке после нажатия набора кнопок. Чего проще — набрать кодовую комбинацию — и уже через секунду разглядывать пейзажи, которые еще недавно были отдалены от вас на тысячи и миллионы километров. Рим, Шанхай, Киев, Токио, спутники Юпитера и Сатурна — все было рядом и под рукой. Дети могли играть в пятнашки, запросто бегая по всему миру. Так они зачастую и делали.

Впрочем, телевидением можно пользоваться и при этом ничегошеньки не знать ни о радиоволнах, ни о строчной развертке, ни о лазерных голограммах. То же наблюдалось и здесь. Бородатой идее репликатора перевалило за пятый десяток, однако суть ее укладывалась в голове десятком довольно общих фраз. Особый прибор, этакая помесь томографа с ментографом, прощупывал и просвечивал клиента с нескольких позиций, после чего дробил на атомы, выдавая объемную матрицу и зашифровывая полученную информацию в довольно пространный код. По нажатии адреса код посылался в конечный пункт прибытия. Дематериализация и материализация. Кажется, энергии на это расходовалось смехотворно мало. Человек сам превращался в овеществленную энергию, скользя световым сгустком по стекловолокну, не испытывая при этом ни малейшего неудобства. Кроме того, благодаря репликации, человек стал наконец-то доживать до положенных ему природой лет. На определенных жизненных этапах посредством той же репликационной аппаратуры полный биокод личности высылался для перезаписи в местные архивы, где и хранился сколь угодно долго. Таким образом, у нас у всех всегда оставалась про запас свеженькая копия, оставался резерв времени для предотвращения болезней и трагических случайностей. Вот, пожалуй, и все, чем мог я похвастаться на сегодняшний день. Репликационные процессы охватывали высшие разделы физики и биофизики, — я же был обычным детективом.

Устроившись в жестковатом, не располагающем к длительным беседам кресле, я улыбнулся главному диспетчеру. Впрочем, мне тут же подумалось, что одной улыбки тут явно недостаточно, и я помахал перед носом начальника дерзко сияющим жетоном.

— Расслабьтесь и не пугайтесь раньше времени. Я хочу всего-навсего поговорить. И, ради бога, не вздумайте рухнуть в обморок. У вас тут кругом мрамор.

— При чем тут мрамор?

— При том, что мрамор — штука твердая. — Я многозначительно подмигнул диспетчеру, и это ему явно не понравилось. Судя по всему, не понравилась и моя вступительная речь. Вероятно, потому, что передо мной сидел ГЛАВНЫЙ диспетчер города, а слово «главный» способно испортить не только характер. Уверен, что какого-нибудь неглавного здешнего сотрудника я уже через пяток-другой минут с фамильярностью бы похлопывал по плечу, попивая на брудершафт чай с лимоном и обходясь без отчества или словесных пристежек вроде «сеньора» или «сэра». С главными же всегда сложности. Глупости субординации и все прочее. Положение усугублялось тем, что диспетчер являлся моим ровесником. Ну, то есть если он и был старше меня, то месяца на полтора или два, не больше. Вдобавок ко всему, он даже внешне немного на меня походил, отличаясь разве что большей серьезностью и начальственно-снисходительными манерами. Такой вальяжной неторопливости, должно быть, специально обучают в секретных местах. В моей же биографии подобные учебные заведения отсутствовали. Словом, за столом сошлись два своеобразных антипода, и, как между двумя разнополярно заряженными пластинами, воздух между нами потрескивал и шипел. Внешне мы, впрочем, сохраняли спокойствие и даже излучали неискренние улыбки.

— Что ж… Не буду ходить вокруг да около, тем более что насчет обморока я вас уже предупредил, — я убрал улыбку и поиграл бровями. Мне казалось, что у меня это выходит загадочно. — Так вот, у нас есть все основания предполагать серьезнейший сбой в работе репликаторов города Знойного. Итак, что вы скажете на это?

— Молодой человек, — сомнительную разницу в возрасте этот тип, по всей видимости, счел вполне достаточной для подобного обращения. — Мне даже не хочется изображать удивление. Очевидно, вы плохо знакомы с процессами теледублирования. Ответственно заявляю, что на Земле не найдется другой такой системы, где было бы сосредоточено такое количество дублирующих и тестирующих программ. Создатели сознательно шли на усложнение во имя безопасности. И, конечно же, случись что, мы бы узнали об этом первые.

— Вот незадача, — пробормотал я, — а узнали вторыми. Как же быть?

— По-видимому, источники, из которых вы почерпнули свои сведения, не самые достоверные. Могу вам только посочувствовать.

— Спасибо, — я кивнул. — Выходит, у вас ни разу еще не было прецедента?

— Почему же, дважды, — каменные черточки лица моего собеседника ничуть не смягчились, — Но это за пятьдесят с лишним лет! И в том, и в другом случае система вовремя успела заблокироваться. Один раз виновата была сильнейшая гроза, во второй — землетрясение оборвало сразу два центральных волновода. Однако ничего страшного не произошло. Информация была многократно зарезервирована, и адресаты оказались в положенных местах с некоторой, вполне объяснимой, задержкой. Только и всего. Повторяю: это сверхнадежная система, и мы стараемся предусмотреть все. Не забывайте, мы имеем дело с живыми людьми.

— Вот именно! — подчеркнул я. — Не с мебелью и не тарой для перевозки овощей.

— То есть? — он нахмурился.

— То есть… Я хочу сказать, что не верю в сверхнадежнейшие системы. И флаеры порой падают, и снайперы промахиваются.

— Снайперы?

— Ага, — развязным движением я взял со стола деревянное пресс-папье, с любопытством покрутил перед глазами. Подобно мне, этот тип тоже обожал раритеты, и тем сильнее мне хотелось поставить его на место. Я качнул пресс-папье на ладони — в книгах подобными штуками иные взбалмошные субъекты колотили по головам своих недругов. Я прикинул вес канцелярского старичка и в недоумении возвратил на место. Раскатать этим предметом по столу муху было вполне возможно, но оглушить какого-нибудь злодея — вряд ли.

— Вырежьте здесь восемь меток. На память. Перочинный ножик я могу вам одолжить.

— Не понимаю вас, — он поправил на шее галстук и ладонью нервно провел по безукоризненно уложенным волосам.

— Да не волнуйтесь вы так. Было бы с чего. Вы ведь совершенно точно высказались насчет живых людей, но все же — кое-что имею вам возразить.

— Что вы имеете?

Игнорируя его ернические интонации, я выставил пятерню и еще три пальца.

— Пока их только восемь. Жертв репликации. Четыре плюс четыре и девять минус один. Может быть, не очень убедительно, потому как почти в миллиард раз меньше населения Земли. И все же, это аргумент, коим сейчас занимается следственная бригада в моем лице. Аргумент более чем серьезный и, боюсь, перевесит всю вашу убежденность.

Я-таки допек главного диспетчера. Мне пришлось вскочить, иначе я просто не успел бы его подхватить. Этот упрямец оказался туговат на ухо. Он не внял моему совету насчет обморока, и, особенно не церемонясь, я привалил его к спинке кресла и вылил на его прическу половину воды из графина. Оплеухи и нашатырь не понадобились. Захлопав глазами, он пошарил руками по груди и удивился:

— Это что, вода?

Я хотел сказать: «нет, компот», но он бы снова не понял меня. И потому юмору я предпочел правду:

— Она самая, дружище, — я подмигнул лежащему. — Вы чуть было не утонули, но, к счастью, поблизости оказался я. А вот и медаль за спасение утопающих, — я вновь показал ему жетон. Моему одногодке пришлось вспомнить все. Вид жетона порой действует отрезвляюще. Предусмотрительно я пощупал чиновничью кисть. Она была теплой, как и положено, пульс не вызывал нареканий. Сердце главного администратора не собиралось отлынивать от работы.

— Одна маленькая просьба: во время нашей работы воздержитесь от повторных обмороков. Воды в графине было ровно на один раз.

Он неуверенно обещал. А через пять минут мы уже погружались в рутину диспетчерской деятельности. Для начала мне терпеливо объяснили принцип репликации, который я снова не понял. Затем познакомили с основными зонами Знойного, с сетью репликационных кабин и электронным управлением всем этим хозяйством. Я послушно кивал, мотая на ус и по мере сил пытаясь просеивать информацию сквозь ветхое ситечко своего разума. Толик, так звали диспетчера, отныне не скрывал от меня ничего. Он явно преобразился к лучшему, и даже его всклоченные, непросохшие волосы вызывали во мне самый теплый отклик. В разгар нашей лекции в кабинет сунулся было старичок с бородой и дипломатом, но Толик немедленно назвал его «молодым человеком» и вполне интеллигентно выпроводил за дверь. Стоило ему вернуться ко мне, и тон его чудесным образом изменился. Людям нельзя быть главными — вот что уяснил я в процессе беседы. Уже хотя бы потому, что это неестественно, а неестественно потому, что это неправда. Главных нет, как нет и неглавных. Все люди — братья. Чуть реже — сестры. Можно делить их по таланту, по уму, по энергии, но о главенстве лучше забыть с самого начала. В качестве «брата», на мой взгляд, Толик несомненно выигрывал. Он был бледен, мягок и разговорчив. Мои вопросы заставляли его по-человечески хмуриться, а шутки теперь уже вызывали закономерный смех. В общем, на господина Павлова, здешнего уникума и акселерата, работающего непосредственно с программами декодера, мы вышли в каких-нибудь полчаса. Толик не был твердым орешком. Он тоже любил искусство и людей. Первая трещина решила все, и сейчас я лишь по крупинкам отколупывал частицы диспетчерской правды. Чтобы лучше переварить ее, пришлось включить вентилятор. Правда была сурова и абсолютно неженственна…

Еще лет десять назад наш нежно любимый Толик был школьным приятелем Павлова. Не то чтобы они дружили, но и особой неприязни друг к другу не испытывали. Уже тогда этот Павлов подавал надежды, поражая преподавателей удивительно емкой памятью. Как объяснил Толик, истинный программист обязан быть талантливым и памятливым. И то, и другое наличествовало у Павлова в избытке. Юный же Толик не имел ни первого, ни второго. Он располагал талантами в иной области — он был деятелен и тщеславен. Благодаря этим качествам он и стал в итоге главным диспетчером, а, возвысившись, немедленно вспомнил о Павлове. В принципе, он рассуждал верно. Смесь из памяти, таланта и тщеславия — штука гремучая. Объединившись, юные ученые не стали терять времени. Не мелочась, они взялись за истинно глобальную тему — тему дешифровки кода ДНК, — иначе говоря, биокода. Крохи, расшифрованные до сих пор человечеством, их не устраивали. Павлов верил в свою звезду, Толик верил в Павлова. Вот почему, будучи главным диспетчером Знойного, он допустил приятеля в святая святых — в здание центрального декодера города. Они старались действовать осторожно и, если бы могли предвидеть, что эксперимент приведет к опасным последствиям, разумеется, прекратили бы работы незамедлительно…

— Минуточку! — я поднял руку, как ученик на уроке. — Маленький и безобидный вопрос. Вы упомянули о дешифровке человеческого биокода, верно? Но репликационные системы действуют повсеместно уже более семидесяти лет. Я-то считал, что белых пятен здесь давно не осталось.

— Боюсь, вы не до конца представляете себе, что такое биокод, — диспетчер грустно улыбнулся. Протянув руку, поиграл на пульте тонкими пальцами. В воздухе вспыхнуло облако голограммы, по нему стремительно побежали колонки цифр и символов.

— Что это?

— То самое, что можно именовать биокодом. Я только хотел продемонстрировать… Дело в том, что не все, чем пользуется человечество, понятно и объяснимо. Мы сеем хлеб тысячелетиями, но не до конца представляем себе, как он растет. Мы до сих пор ломаем головы над трением скольжения, над организационными ухищрениями пчел или муравьев. Мы вторглись в мир хромосомной наследственности, но по-прежнему уподобляемся слону, танцующему в посудной лавке. С каждым новым шагом науки мир предстает перед нами все более сложным и запутанным. Все наши победы — это только многоточия в конце предложений. И книгу жизни мы только начали перелистывать. Тем не менее это не повод для отчаяния, и незнание отнюдь не мешает нам выпекать хлеб и летать на флаерах. То же самое с репликаторами. Мы открыли явление, заставили его служить себе, но оно остается для нас загадкой. Это что-то вроде информационного тупика. Имеющейся теоретической базы пока недостаточно, чтобы двигаться дальше. Поскольку, погружаясь в глубины, мы теряем из виду общую картину. Согласитесь, считать до миллиона единичками — занятие не самое разумное. Куда проще умножить тысячу на тысячу. Но, увы, тысячными порядками мы пока не располагаем да и умножать, по правде сказать, тоже не умеем.

— По-моему, вы чересчур принизили человечество, — усомнился я. — Послушать вас, так мир жуток и недоступен.

— Так оно и есть, — Толик погасил экран и дважды энергично дернул себя за нос. Ему, вероятно, хотелось чихнуть, но он сдерживался. Уж не простыл ли он от моей воды?

— Нам не следует обманываться насчет своих возможностей, — он печально сморгнул. — Мы расковыряли ранку на теле Вселенной и, увидев вытекающую кровь, решили, что знаем все и обо всем. А это далеко не так. Мы не знаем ничего даже о простейших формах жизни. Разрежьте обыкновенную гидру на триста частей, и из каждой вырастет взрослая особь. Крохотный кусочек плоти содержит в себе полную информацию о целостной биологической структуре. Память на клеточном уровне — это нечто такое, что нам пока недоступно. И репликационное зондирование — это, грубо говоря, человеческий снимок в фас, в профиль и в глубину. От макушки и до пят. Сложнейшая информационная последовательность, которой мы пользуемся совершенно вслепую.

— Вы меня даже не огорошили, — пробормотал я, — вы меня застрелили наповал. Теперь в эти ваши кабины меня и калачом не заманишь.

— Нормальная реакция, — Толик кивнул. — Стоит показать человеку пузырьки легких, и ему сразу становится трудно дышать.

— Уже чувствую, — я сипло вздохнул. — Однако мы отвлеклись. Вы ведь собирались рассказать об успехах вашего друга. Насколько я могу судить, кое-чего он добился. Не так ли?

Диспетчер густо покраснел.

— Вы имеете в виду… — он запнулся. — Видите ли, в подробности вас может посвятить только сам Павлов. Я знаю лишь то, что он пытался разбить код по качественным показателям. Уже само по себе это было бы переворотом в бионике. В нюансы же он меня не посвящал. Все-таки по складу ума я больше администратор…

— И это прекрасно! — перебил я его. — Не всем же, черт побери, быть гениями!

— Да, конечно… — Толик еще более стушевался. — Вы, должно быть, уже поняли, почему мы влезли в это дело. Главная беда современных институтов заключается в том, что они не располагают столь мощным статистическим материалом, каким располагаем мы. Центральный декодер контролирует все репликационные системы Знойного. Если расширить основную программу и позволить проводить статистический анализ самой машине, результаты рано или поздно дадут о себе знать.

— О, да! Я не сомневаюсь!

— Павлов уверял, что все пройдет совершенно безопасно. Да так оно и было до недавнего времени. За несколько лет ни одного сбоя, ни одной жалобы.

— И вы, конечно, успокоились?

— Не забывайте, передоверяя машине основную часть анализа, мы руководствовались чисто этическими мотивами. Вы же знаете, вторгаться в тайну личности запрещено. Другое дело, если этим будет заниматься электронный мозг. Анонимность, таким образом, полностью обеспечена.

— Возможно, суд учтет этот нюанс.

— Суд?

— Ну, это еще не скоро, — успокоил я Толика. — А пока займемся господином Павловым. Я еще не услышал от вас маленького пустяка: где именно мне найти этого гения? Или, может, вызовете его прямо сюда, в кабинет?

— Но он… Он в отпуске, — диспетчер виновато захлопал ресницами. — На Сахалине. Уже второй месяц.

— Второй месяц? — я внутренне поперхнулся. Великолепный, однако, получился посошок! — Может, вы что-нибудь путаете? — я сам не узнал своего голоса.

— Да нет же. Я ведь администратор и просто обязан знать о таких вещах…

Это походило на переброшенный поперек тротуара трос. Мысли разогнавшимся стадом спотыкались о преграду и валились друг на дружку, визжа, работая локтями и чертыхаясь. Если бы я грохнулся в этом кабинете, думаю, Толик с удовольствием воспользовался бы оставшейся водой из графина. Но я не грохнулся. Сам не знаю, почему…

***

Прошла ночь. Как и положено — черная, в звездную крапинку. Спал я превосходнейшим образом, только во сне отчего-то мне явился знакомый художник. Дьявольски хохоча, он взобрался на табурет и принялся разбрасывать рисунки с плоскими рожицами. Я обратил внимание на то, что одна щека у него повязана платком. Флюс, — метко определил я. И тут же поежился от страшных подозрений. В прошлую встречу этого флюса у художника не было. К чему такой маскарад?.. Художник тем временем разметал последние из своих шедевров и дирижерским взмахом сорвал повязку. Я удивленно вскрикнул. Флюс был совершенно ни при чем. У художника отсутствовало ухо!.. Да не сам ли Ван Гог заявился ко мне в гости?!. Я по-старушечьи перекрестился. Или мой знакомый намеренно пошел на жуткую операцию, дабы приблизиться к таинствам великого покойника?

— Фигушки! — взревел живописец. — Не там ищите, милостивый государь! Не там-с!..

— Павлов? — упавшим голосом спросил я. — Это он сделал?

Вместо ответа художник прорычал нечто неразборчивое и погрозил мне пальцем.

— Скажите только, он или не он?! — заорал я.

Гордо и угрюмо живописец провалился сквозь пол, даже не сделав попытку спастись. Он ушел в землю, как уходят под воду торпедированные корабли. А я, опустившись на четвереньки, превратился в поисковую собачку и немедленно бросился по следу Павлова. На Сахалин. Где-то на полпути, вблизи Комсомольска-на-Амуре, я, должно быть, проснулся. Потом опять уснул и снов больше не видел. Амурские волны омыли мой бред излечивающей влагой…

Это утро я собирался дольше обычного. Черный огромный «Кольт» под мышку, пару кинжалов за пояс и пластиковые нунчаки за спину. В коляску скоростного мотобайка я уложил капроновый альпинистский шнур, пакет со взрывчаткой и несколько дымовых шашек. Наручники, инфракрасные очки и дубинка с шипами, как обычно, покоились в дорожном кейсе. Собственно говоря, для того-то и нужен мне был мотобайк. В кабину репликатора все это добро могло бы не поместиться. С десятой или двенадцатой попытки я завел железного монстра и, обдавая улицы стрекотом двигателя, помчался к зданию, где размещался центральный декодер. Минут через двадцать я уже подкатывал к искомой цели.

Это был старый крепкий особняк, украшенный ангелочками и гипсовыми колоннами. Всего-навсего три этажа. Я с сожалением поглядел на альпинистский шнур и слез с мотоцикла. Похоже, не придется пользоваться и взрывчаткой. Дверь оказалась закрытой, но замок был чистой фикцией. Просунув в щель между косяком и дверью все тот же всемогущий жетон, я надавил плечом, и металлический язычок, крякнув, вышел из гнезда. Как я и полагал, никакой сигнализацией здесь не пахло. Скучное дело!.. На кой черт, интересно, я прихватил с собой нунчаки? Или надеялся, что Павлов притаится где-нибудь здесь — с ножом в зубах и лассо наготове?.. Нет, все-таки я неисправимый романтик!

Поднявшись по винтовой лестнице на второй этаж, я шагнул в прохладный полумрак и включил все до единого светильники. Обожаю, когда много света. По крайней мере, теперь я мог воочию убедиться, что прятаться неведомому злодею негде.

Обойдя круглый, с высоким потолком зал, я потрогал на всякий случай стены. Обычный звукоизолирующий пластик. Главный декодер города стоял в центре зала, и мое воображение он отнюдь не поразил. Обычный электрочайник в три этажа с широким экраном и подковообразной размером в два рояля стойкой. Видимо, здесь и химичил на протяжении последних лет наш непризнанный гений. Я шагнул вперед и оказался внутри этой подковы. Пестрая панель вызвала у меня некоторую неуверенность. Она была усеяна перемигивающимися индикаторами, как сливовый пирог мухами. Господи, что же я буду с ней делать?!. Но все решилось само собой. Усевшись за цветастый пульт, я с облегчением рассмотрел клавиши тройного алфавита. Это меня взбодрило. Уж с чем-чем, а с детищем Кирилла и Мефодия я был знаком! Все-таки не латынь и не иероглифы. Машина, наверняка, реагировала на устную речь, но сболтнуть я мог что угодно. Мне казалось, что легче беседовать письменно.

Собравшись с духом, я включил монитор и скрюченным пальцем отбил на экране первый вопрос:

— Как работается, дорогуша?

Она отозвалась мгновенно. Увы, старые добрые времена, когда нестандартные вопросы загоняли электронику в тупик, бесследно миновали.

— Чудесно, старичок! А тебе?

Подумав, я рассудил, что отвечать на подобное не стоит, и снова отстучал:

— Догадываешься, кто я такой?

Машина и на этот раз не растерялась.

— Вероятно, взломщик.

Фыркнув, я вывел длинную фразу:

— Ошибаешься! Я тот, кто узнал о ваших проделках. А теперь зашел потолковать с тобой по душам, дорогуша!

Так как машина озадаченно молчала, я продолжал атаку.

— Ты ведь производила выборки из биокодов людей? Я прав?

Вокруг меня началось суетливое мерцание. Все эти бесчисленные глазки и светодиоды словно совещались между собой. Может быть, электронное чудо-юдо пыталось заблокироваться, но вряд ли такое было возможно, и через некоторое время ей пришлось-таки ответить.

— Мы проводили роботы по дешифрации отдельных биомассивов. Путь дробления биокода на слагаемые — ошибочен, разумнее браться за целые сегменты, что мы и постарались осуществить. Надо заметить — весьма успешно.

Концовка меня обескуражила.

— Что значит — весьма успешно? — сердито вопросил я.

Машина послушно высветила на экране строки.

— В результате серийного анализа была выявлена структура, подразумевающая талант человека. Для практического подтверждения гипотезы пришлось изъять подозреваемые массивы у наиболее подходящих доноров. Расширение программы позволило произвести выборку. Ни один из принципиальных запретов при этом не был нарушен.

— Однако и апломб у вас, сударыня, — пробормотал я и отстучал:

— А почему Павлову самому нельзя было попробовать себя в качестве донора? Или сердце убрело в пятки?

— Он и стал первым донором. После чего сразу уехал за пределы Знойного.

Я опешил. Павлов — и первый донор? Вот так штука! Тогда объясните мне, пожалуйста, чего ради он укатил на Сахалин? Испугался, что эксперимент выйдет из-под контроля? Едва ли… Все еще только начиналось. От теории они наконец-то перешли к практике. Кроме того, в случае неудачи он мог прервать работы в любой момент. Но он стал донором и уехал… Склонившись над пультом, я бешено застучал по клавишам.

— У Павлова тоже была изъята характерная структура, верно?

— Да.

— И он до сих пор не получил ее обратно?

— Для этого ему необходимо воспользоваться репликационными системами Знойного. Зона моего контроля не превышает пределов области. В настоящее время Павлов — вне моей зоны.

Я уже лупил по клавишам, как заправская машинистка.

— Сколько всего доноров прошло через твой эксперимент?

— Всего девять. У семерых из них информационная матрица полностью восстановлена. Таким образом, они перестали являться донорами.

Согласен!.. От волнения я успел вспотеть. Семеро остались при своем, а последние двое — это мой чокнутый художник и Павлов. Художник безвылазно сидел в своей изостудии, а Павлов, забыв обо всем на свете, включая и противозаконный эксперимент, любовался, должно быть, дальневосточной флорой.

Я возбужденно потер виски. Все верно! Об эксперименте Павлов именно ЗАБЫЛ! В этом и крылась разгадка его отсутствия… Что там говорил Толик о его памяти? Дескать, уникальная, нечеловеческая?.. Вот то-то и оно! Память — тоже своеобразный талант. Это я по себе знаю. Иначе не держал бы меня шеф в своей конторе. А эта электронная махина изъяла из него память, как извлекают за хвост рыбку из банки сардин. Хлоп — и не было никогда диспетчерской службы. Хлоп — и нет дорогого друга Толика с радужными идейками насчет будущего репликатора. Один только Сахалин…

Елки зеленые! Я хлопнул ладонью по колену. А ведь я раскопал это дельце! До самого дна!.. Мне захотелось представить себе, как, не выдержав, улыбнется шеф. Ей-ей, этот карлик с головой Ломоносова будет доволен… Я постарался взять себя в руки. Как говорится, не кажи «гоп», пока не соскочишь. Выйди в люди, тогда и заходи…

Стало быть, эксперимент этих двух вундеркиндов подразумевал следующее: что-то там они намудрили с программой, и из обычного контролирующего центра машина превратилась в мозг, пытающийся самостоятельно анализировать поступающую к нему информацию с целью выявить нечто общное в миллионах перетекающих из одного места в другое биокодов. Надо отдать должное этой электронной подкове — с задачей она почти справилась, сумев выделить массив, характеризующий наиболее яркие способности человека. Талант… С этим все было, пожалуй, ясно. Девять невинных опытов, в результате которых машина подтвердила все, что ее интересовало. А подтвердив основные выводы, она умело восстановила код потерпевших, нимало не заботясь о последствиях первого изъятия. Впрочем, заботиться должны были те, кто, вторгшись в ее программу, ликвидировал страхующие блокировки. Ей-ей, все кончилось не так уж плохо. Во всяком случае, могло быть и хуже. А так — все живы и здоровы. Напустив на себя сердитый вид, я отстучал:

— Как станет развиваться эксперимент дальше?

Машина словно ждала этого вопроса. Рубленые фразы были предельно лаконичны.

— Строго по пунктам: А) возвращение биомассивов донорам номер один и номер девять. Б) передача полученных результатов институту бионики. В) готовность продолжать исследования в тесном сотрудничестве с кем бы то ни было.

С кем бы то ни было?.. Я ухмыльнулся. Пожалуй, я недооценил это электронное чудо. Оно перестраивалось на ходу. Нечего сказать, славная машинка! А главное — предельно находчивая! Мог бы поспорить, что еще пятнадцать минут назад у нее и в мыслях не было подобных пунктов. Как ни крути, девять опытов — хорошо, но девяносто девять — куда лучше. Так что, не заявись к ней детектив с особыми полномочиями, не возникло бы и этих благочестивых намерений. Шлепала бы себе и шлепала биокоды — изымая и возвращая, наблюдая и громоздя вывод за выводом. Слава богу, художников, пианистов и литераторов у нас еще хватает… Не без злорадства я склонился над пультом.

— И снова ошибаешься, дорогуша! Никаких исследований и никакого сотрудничества не будет! Твое дело — репликационная транспортировка — вот и занимайся ею. А обо всем остальном предоставь озаботиться другим.

От резких ударов палец мой заболел.

— Что грозит Павлову?

Ага… Все-таки забеспокоилась, электронная душенька!

— Получит то, что заслужил.

— Чрезвычайно недальновидное решение.

Я обозлился.

— Позволь, подруга, решать это нам — дальновидное или нет!

— Но эксперимент важен прежде всего для вас — для людей, и глупо препятствовать…

— Все! — с щелчком я отключил монитор и в раздражении поднялся. — Стоило бы выключить тебя целиком, да только кто же будет тогда работать…

Я снова подумал о том, что порученное мне дело наконец-то завершено. Странно, но ожидаемого удовлетворения не было. Чего-то я, видно, ожидал иного. А возможно, я просто устал. Радуются удачам случайным. Результат, к которому продираешься через кровь и пот, становится чем-то вроде заработка. Заработал — и потому забираю. Без всяческих восторгов и детских прыжков до потолка.

Как бы то ни было, но оставались сущие пустяки: прикрыть это заведение и разослать во все концы три телеграммы — для Павлова, для шефа и для моего буйнопомешанного художника. Встречаться с кем-либо из них сегодня уже не хотелось. Короткий диалог с машиной оказался последней каплей. Этот вечер я вполне заслуженно собирался провести где-нибудь далеко-далеко, может быть, на альпийских лугах, а может, под сенью кокосовых пальм. Да мало ли где!.. Я глубоко вздохнул. Все! Отныне и на ближайшие двадцать четыре часа объявляю полную и безраздельную свободу! Тридцать три раза «гип-гип ура» и один единственный залп из моей карманной артиллерии…

Выходя из здания, я не удержался и от души хлопнул дверью. Просто так.

***

«Жгучая ревность ударила в мозг. Его голубые глаза налились кровью. Кривя слегка пожелтевшие от курева зубы, он выхватил из принесенного с собой мрачного чемоданчика миниатюрный черный автомат и выпустил в меня длинную очередь. Я резко присел, и трое его друзей, притаившихся за моей спиной, с воплями бессильной ярости посыпались на пол. С грохотом опрокинулся табурет, со стола полетела, кувыркаясь, тарелка со шницелем, а розовобокий графин с водой разлетелся вдребезги…»

Писать лежа на животе — не самое простое занятие, но, со вздохом насупив лоб, я мужественно продолжал:

«Стремительно откатившись в сторону, я швырнул в стреляющего бандита связку гранат и выскочил в окно. Стройная высокая блондинка — примерно моих лет, с черной родинкой на пунцовой щеке и каштановой ниспадающей до пояса гривкой, — кокетливо окликнула меня:

— Хелло, приятель! Не нужна ли помощь?

Я сурово покачал головой.

— Тогда, может, зайдем куда-нибудь выпить?

— Сока? — пошутил я и легким движением сунул в зубы сигару. В это время над нашими головами прогремел выстрел, и прекрасная блондинка, как испуганная лань, бросилась в мои объятия…»

С живота я перевернулся на бок, отложил ручку и поскреб пятерней ноющие ребра. Пора было собираться.

Скалы Нового Света дрожали в высотном мареве, пятки кусал и пощипывал разогретый песок. Отряхивая костюм, я неторопливо одевался. Увы, на этом курортные деньки мои заканчивались. В боковом кармане лежала злосчастная видеограмма — очередной вызов шефа. Невидимые трубы взывали к моему горячему сердцу… Окинув прощальным взглядом золотистые горы и садящееся в волны солнце, я двинулся в сторону репликационных кабинок.

Через пару минут я уже сидел в знакомом кабинете, сердито доказывая, что Шерли меня звали давным-давно.

— Хорошо, хорошо! Джеймс Бондер так Джеймс Бондер. Угомонись! — шеф вольготно развалился в кресле. — В следующий раз постараюсь запомнить, а сейчас рассказывай. Что там у тебя за мафия обнаружилась? Биокоды какие-то, репликаторы…

— Что вы имеете в виду?

Шеф изогнул брови и коротко рассмеялся.

— Никогда не злоупотребляй терпением начальства! Довольно того, что я позволил тебе поваляться денек на пляжах. Уж очень слезным было твое куцее донесение.

— Что-то не понимаю вас, шеф, — я нахмурился. — Всем известно, что вы любитель говорить загадками, но, ей-ей, я не в том настроении. Не забывайте, я еще в отпуске, и лишь мое доброе к зам расположение…

— Может, хватит! — шеф открыл было рот, собираясь что-то добавить, но вместо этого полез в стол и, вытащив бланк видеограммы, принялся внимательно его перечитывать. Сначала без очков, потом в очках и, в конце концов, снова без. После чего он взглянул на меня с оттенком сочувствия.

— Значит, ты полагаешь, что получил от меня вызов?

— Наверное, это и впрямь кажется забавным, но я действительно так полагаю. Карманная почта, мультифакс, как обычно. — Я продемонстрировал ему бланк с вызовом. Шеф взял его в руки.

— Стало быть, вон как… Отметка старая, за двадцатое число. Хм… Ни много ни мало — четыре дня… Ты что, в самом деле, ничего не помнишь?

Что-то заставило меня взглянуть на часовой календарик, и я тотчас почувствовал неладное. Ощущение было таким, словно кто-то, подкравшись сзади, звонко хлопнул меня по затылку.

— Двадцать четвертое, — оглушенно пролепетал я. — Не понимаю… Я отдыхал в Новом Свете, загорал, купался, а потом пришла ваша карманная почта. Разумеется, я тотчас ринулся сюда.

Неизвестно зачем я принялся шарить по карманам, выуживая на стол пестрый хлам: ключи, авторучки, пару патронов от «Магнума», один от «Вальтера». Среди прочего на свет вынырнула и сложенная вчетверо бумажка. Пальцы машинально развернули ее, и я оторопело уставился на плоскую рожицу. Вытянутый овал, должно быть, означал туловище, кривыми палками на рисунке изображались ноги и руки. Под карикатурным человечком стояла чья-то подпись.

— Неплохо! — шеф зачарованно уставился на рисунок. Должно быть, мы рассматривали это нелепое творение не меньше минуты. Первым очнулся начальник. Откинувшись на спинку кресла, он зашелся в хохоте.

— В чем дело? — пролепетал я. — Что за дурацкие шуточки! Это вы нарисовали? Меня?.. Прекратите же, черт возьми, хохотать!

Слова мои не возымели действия. Они лишь добавили горстку раскатистых нот в его заливистое уханье.

— А ведь молодцы! Ей-богу, молодцы! — шеф вытирал выступившие на глазах слезы. — Так умыть весь наш отдел!..

Посмотрев на меня, он все-таки справился со своим смешливым приступом.

— Вот так, Джеймс Бондер! Век живи — век учись! Все концы в воду, и ни к чему теперь не придерешься… Ознакомься-ка для начала, — он протянул мне еще один рисунок. — Автопортрет того же горемычного художника. Как видишь, подпись аналогичная. Однако на этот раз все вполне прилично и даже чрезвычайно похоже на оригинал. Вчера вечером он забегал ко мне, оставил на память. Показывал твою видеограмму, плакался, что все восстановилось. Чудаковатый тип, но рисует здорово. Так что твоя мазня в некотором роде уникальна. Обязательно сбереги.

Не обращая внимания на мой ошарашенный вид, шеф продолжал:

— Вчера, следуя твоему совету, поинтересовался главным диспетчером Знойного, а заодно и тамошней знаменитостью — неким Павловым. Говорит тебе о чем-нибудь это имя? Нет? Гмм… Так я, собственно, и думал. А жаль. Этот Павлов, между прочим, вернулся из отпуска. Самым неожиданным образом… — шеф, хмыкая, почесал свою огромную голову. — Так вот, Джеймс, за вчерашний вечер упомянутые субчики провернули целую серию небезынтересных для нас операций. Кое-какие письма, оформление, регистрации и так далее… Теперь с согласия Академии они курируют некую исследовательскую программу. Программа секретная, и удовлетворить мое любопытство они наотрез отказались. Между прочим, диспетчер, кажется, тебя знает, хотя поначалу изображал удивление и даже возмущался тем, что им заинтересовался отдел расследований. На мой вопрос в лоб и по существу, моргая и смущаясь, заявил, что о тебе ничего не слышал. Я мог бы его уличить, но… — шеф развел руками, — решил вот подождать тебя. И дождался.

— Я так понимаю, этот диспетчер должен был обо мне что-нибудь слышать? — мой транс по-прежнему не проходил.

Шеф крякнул:

— Думаю, да. Вообще-то, ты уверял в донесении, что все и всё осознали и чуть ли не готовы явиться с повинной, что рецидивов более не ожидается, и так далее. Только вот кое-что говорит об обратном. И вполне закономерно меня интересует, насколько твои аргументы соответствуют действительности, понимаешь?

Я подавленно молчал.

Удрученно покачав головой, шеф прибрал документы в стол, еще раз взглянул на рисунок с рожицей.

— Ладно, Джеймс, не тушуйся. Это дельце мы им еще припомним. Как-никак у нас на руках четыре вещественных доказательства, — он помахал рисунком. — Это первое. Второе — мой вызов, датированный двадцатым числом, и третье — твои видеограммы.

— Вы сказали, их всего четыре?

— Верно, есть и четвертое доказательство, — шеф прищурился. — Это ты, Джеймс.

— Я?

— Именно, дружок. Они неплохо подшутили над тобой. Да ты и сам, верно, чувствуешь, что вокруг что-то не так.

— Если это не идиотский розыгрыш… — медленно и неуверенно проговорил я. — То… Признаться, отчасти я в самом деле чувствую себя не в своей тарелке.

— Отчасти! — шеф фыркнул. — Господи, Джеймс! Да они выдрали из тебя изрядный клок памяти — это ты понимаешь? Ты ни черта не помнишь! Ни о задании, ни о жертвах, ни о собственных видеограммах!

Некоторое время он смотрел на меня, словно ожидая, что вот-вот произойдет чудо — и я снова заговорю нормальным языком. Но чуда не произошло, и он устало махнул рукой.

— Что ж, отложим на потом. Если хочешь считать, что отпуск твой не прерывался — и на протяжении двух недель ты загорал и брызгался на мелководье, пусть так оно и будет. Только тогда уж не обессудь. Коли ты отдохнул, я подброшу тебе очередное дельце. Итак, ты готов?

Еще бы!.. Я с облегчением перевел дух. Утерев платком взмокший лоб, вынул из кармана блокнот с авторучкой. Этими симпатичными вещицами я успел обзавестись в Новом Свете. Кто-то любит чипы, кто-то диктофоны, а я вот тянулся к старине. Блокнот был украшен бронзовой инкрустацией, а ручка пристегивалась к нему длинной хромированной цепочкой. Взглянув на шефа, я приготовился записывать. Отчего-то моя готовность ему не понравилась. С особым усердием потерев свой сократовский лоб, он наклонился и выставил на стол бутылку с яйцом.

— Итак, маленькая прелюдия, — объявил он. — Для лучшего усвоения задания. Смотри и вникай…

Анатолий Афонин

«Повелительница дождя»

I.

Кирилл аккуратно вставил чистый лист бумаги в каретку, подкрутил валик и лихо отстучал по клавишам. В центре строки появилось название: «ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦА ДОЖДЯ». Удовлетворенно хмыкнув, Кирилл поднял глаза к потолку и задумался. Минут через пять улыбка исчезла с его лица. Пальцы бесцельно блуждали по клавишам, слегка прикасаясь к истертым буквам.

— И это все?! — Удивленный возглас коротким эхом отозвался в полупустой комнате. Кирилл действительно был удивлен и даже слегка возмущен: его не часто тянуло к пишущей машинке. Но если тянуло, то он мог не отрываясь печатать часами, причем сразу набело. Коллеги даже завидовали той быстроте и легкости, с какими появлялись фельетоны и статьи. Некоторые даже в шутку предлагали продать машинку или обменять на новый компьютер. Кирилл неизменно делал таинственное лицо и говорил:

— Никогда в жизни! Она у меня прикормленная.

А в один прекрасный день вообще унес ее домой, предварительно угостив завхоза коньяком. Хотя мог бы этого и не делать: в кабинетах уже стояли компьютеры и принтеры, все печатные машинки были списаны и валялись где попало, а в коридорах редакции стояла относительная тишина: компьютерные клавиши не производили много шума.

Теперь Кирилл работал дома, появляясь в редакции только на «летучках» и в дни зарплаты. Главный смотрел на это сквозь пальцы — как-никак Кирилл был не только одним из лучших журналистов, но и самым ответственным.

Поступок Кирилла не обратил на себя особого внимания. Только Вадик из отдела писем с самым серьезным видом предложил обменять машинку на ящик коньяка да Семен Петрович, старейший редактор отдела культуры, позвал к себе в кабинет, угостил чаем с черничным вареньем, ведя разговоры «за жизнь», в основном вспоминая молодость и свою репортерскую бытность. Кстати, Семен Петрович один из первых освоил компьютер и очень гордился этим.

Итак, Кирилл приобрел негласную привилегию — работать дома. Теперь не надо было тратить целый час на дорогу в редакцию, а вечером — домой. А еще можно было в иные дни хорошенько выспаться.

Первое время работалось просто замечательно. Однокомнатная квартирка превратилась в мини-редакцию. Машинка трещала не переставая, отпечатанные листы складывались в стопочку, старый телефонный аппарат исправно соединял с необходимыми людьми. Статьи снабжались фактами, сдабривались художественными образами, слегка приправлялись фантазией. Вечером, перед ужином, Кирилл просматривал бумаги, решая, какую статью отнести в редакцию в первую очередь, какую отложить на будущее. Образ жизни несколько изменился, и Кириллу это нравилось. Но в конце концов ко всему новому привыкаешь, и хочется еще чего-то — более нового.

Однажды подумалось, а не написать ли что-нибудь совершенно художественное — рассказ, например, или повесть? Идея понравилась, но реализовывать ее Кирилл не торопился: такого опыта у него все-таки не было.

Первые попытки выглядели жалкими и беспомощными, листы с визгом выдергивались из каретки, жестоко комкались и усеивали скрипучие половицы крашеного пола. Теперь мешало абсолютно все: шум автомобилей, шаги на лестничной клетке, отдаленные звуки фортепианных аккордов, которые с упорным идиотизмом повторялись и повторялись. А еще — жара. Кто бы мог подумать, что в конце мая наступит такая жара. Под солнцем асфальт плавился и растекался тягучей смолой, напитывая воздух запахом гудрона. Молодые листья деревьев и кустарников беспомощно обвисали, сохли, падали на размягченные тротуары. Птицы исчезли с городских улиц; где они прятались — было совершенно непонятно. Даже ночью жара не отступала. И только под самое утро, когда десятки поливальных машин с шумом орошали увядшие газоны и почти засохшие деревья, ненадолго создавалась иллюзия прохлады. Именно рокот двигателя поливальной машины разбудил однажды Кирилла. Некоторое время он лежал неподвижно и смотрел в потолок. Он вспоминал, что же приснилось перед самым пробуждением? Что-то важное…

Ну, конечно же! Приснилось название…

И вот Кирилл сидел за столом и всматривался в только что напечатанную строчку: «ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦА ДОЖДЯ». А дальше?..

— Странно, — пробормотал Кирилл. Он ведь ощущал прилив творческих сил, руки требовали работы, но работа не шла. Подушечка безымянного пальца упорно поглаживала клавишу с буквой «ка». Значит, первое слово на «ка». Какое?

«Какой русский не любит быстрой езды?» — подсунула память, а взгляд невольно устремился в сторону книжного шкафа и остановился на темном корешке старой книги, где золотом было выдавлено «Н. В. Гоголь».

Подумалось, к чему бы это?

— А к тому, милок, что ожидает тебя дальняя дорога! — сказала маленькая старушка, уютно устроившаяся на подоконнике. Несмотря на жару, она была в телогрейке, длинной юбке до пят и валенках, на голове пуховый платок; в руках спицы быстро вязали нечто шерстяное.

Это не была галлюцинация — просто образ, созданный воображением. С некоторых пор в мозгу стали возникать самые разнообразные вещи, достаточно интересные и даже забавные сами по себе, но совершенно бесполезные для работы. «Если бы я решил писать сказки, — думал Кирилл, — может, это и подошло. А хочется чего-нибудь серьезного».

Рука потянулась к пишущей машинке, но лист из каретки не выдернула, только подержала за уголок.

— Нет, так дальше жить нельзя! — с чувством сказал Кирилл и встал из-за стола. Рука автоматически выхватила из пачки совершенно чистый лист, скомкала и бросила на пол. Кирилл подтянул широченные черные трусы — единственное, что на нем было из одежды — и пошлепал на кухню. Открыл холодильник, где, кроме холода и света электрической лампочки, ничего не было. С хрустом отогнул книзу примерзшую дверцу морозилки. Там на сверкнувшей паутинке медленно крутилась повесившаяся мышь, медленно покрываясь инеем. Кроме того, она еще и нахально подмигивала.

— Тьфу! — в сердцах Кирилл захлопнул дверцу холодильника. — Вот какой прок от старушки на подоконнике и мышки в холодильнике?

Это он обратился к посудной горе, выросшей за некоторое время в раковине.

— Посуду помыть, что ли? — пробормотал Кирилл. — Или в магазин сходить?

А ведь Агате Кристи сюжеты приходили во время мытья посуды.

Размышления о том, чем же все-таки заняться в первую очередь, прервались телефонным звонком. Махнув рукой, Кирилл вернулся в комнату и снял трубку:

— Алло?

— Добрый день, — донесся голос главного редактора. — Как дела?

Вопрос «Как дела?» в устах шефа никогда не звучал риторически. И Кирилл вдруг вспомнил, что еще вчера должен был отнести в редакцию фельетон для воскресного выпуска. А он его не только не отнес, но даже не написал. И вообще…

— Я в кризисе… — упавшим голосом произнес Кирилл. — В глубоком.

Словно сквозь трубку он увидел, как у шефа удивленно поднялись брови.

— А ты… э-э…

— Я абсолютно трезв, — поспешил заверить Кирилл. — Так трезв, что сам себе противен. Наверное, устал. Просто устал. Исписался за последнее время. В голову абсолютно ничего не идет. И еще — жара.

В трубке раздался долгий вздох.

— Вот что, — отозвался шеф. — У меня есть пара-тройка завалящих материалов. Я их, пожалуй, дам в воскресенье. А ты отправляйся-ка в отпуск. Дуй прямо сейчас в бухгалтерию, пока деньги там есть, да заявление на своем раритете не забудь отбить.

— Вам памятник при жизни поставят, Иван Владимирович, — ошалело пробормотал Кирилл.

— Конечно, — сказал шеф. — Нерукотворный. У тебя час времени, максимум — полтора. И чтоб потом глаза мои тебя не видели.

Некоторое время Кирилл сидел на диване, держа трубку в руке. Он смотрел, как по голому полу перемещаются солнечные зайчики и тени от веток дерева. По его лицу текли струйки пота.

Действительно, надо все бросать, ехать в редакцию, получать деньги и катить отсюда куда-нибудь подальше. Кирилл провел ладонью по лицу и вдруг решил позвонить Женьке.

Женька отозвался на удивление быстро. Выслушав приветствие, затем обычный, именно риторический, вопрос «Как дела?», спросил:

— А тебе зачем?

Кирилл замялся: явно позвонил не вовремя.

— Да-а есть у меня к тебе небольшое дело… совет, в общем, нужен… Может, по пиву, а?

— По пиву? — переспросил Женька, и голос его немного отдалился, как бывает, когда слегка отворачиваются от трубки и смотрят на часы.

— Ты знаешь, а это неплохая идея.

— Тогда я к тебе заеду часика через полтора, — обрадовался Кирилл.

— Хорошо — не прощаюсь, — сказал Женька и положил трубку.

«Но сначала — в бухгалтерию», — подумал Кирилл, надевая джинсовые шорты и светло-серую рубашку с коротким рукавом.

В редакции стояла необычайная тишина: время обеденное, вот все и разбежались, хотя почти в каждом кабинете шелестел кондиционер, создавая подобие прохлады. Только в отделе писем Кирилл застал Вадика. Тот стоял у стола и задумчиво крошил кусочек хлеба на старую печатную машинку.

— Вадик, что ты делаешь? — строго спросил Кирилл.

Вадик вздрогнул, сунул хлеб в рот и принялся жевать.

— Ничего, — сказал он. — Обедаю.

— Замечательно, — произнес Кирилл, подошел к столу и зашарил в бумажном ворохе в поисках чистого листа. — Бухгалтерия на месте, ты не в курсе?

Вадик кивнул, проглатывая хлеб.

— Хо-ро-шо! — пропел Кирилл. Он наконец нашел несколько листов и ловко заправил один в каретку. Потом подвинул ногой к себе стул, удобно уселся и звонко защелкал клавишами. Минут через пятнадцать воскресный фельетон был готов, а заодно и заявление на отпуск.

— Шеф, я надеюсь, тоже у себя?

Вадик молча кивнул.

— Отлично! — Кирилл встал из-за стола и направился к двери, стряхивая с отпечатанных листов хлебные крошки. — Удачи вам, Вадим Палыч, от всей души! Только машинку хлебом не перекорми.

Шеф сидел за столом и сосредоточенно окунал в чашку пакетик с чаем; рядом на газете лежал надкусанный бутерброд с колбасой.

Увидев на пороге Кирилла, предложил:

— Чаю хочешь?

Кирилл отказался и положил перед главным редактором отпечатанные листы.

— Что, депрессия прошла? — пробежав глазами по строчкам, спросил шеф.

— Нет, но чувство долга перевесило.

— Ну-ну, — пробормотал шеф, шевельнул бровями и провел ладонью по седеющему ежику коротко остриженных волос. — Так, это что?.. А-а, заявление! Хорошо! — Росчерк редакторского пера придал бумаге законную силу. — Кстати! Может, сгоняешь в филармонию напоследок? Там какой-то скандальчик вызрел; я совершенно не в курсе. Разведал бы? — Но, увидев выражение лица своего подчиненного, протянул подписанное заявление, — Все, дуй отсюда, у меня обед. Кстати, почему у тебя бумага в каких-то крошках?

— Это не моя бумага, — ответил Кирилл. — Это наша бумага.

— Ладно-ладно! — уже думая о чем-то своем, закивал головой шеф. — Нину пошлю к музыкантам. А ты — отдыхай!

Получив деньги в бухгалтерии, Кирилл вышел на улицу и тут же бросился к остановке: там стоял нужный автобус, готовый вот-вот закрыть двери.

Лифт не работал, и пришлось тащиться по замусоренной лестнице на восьмой этаж. Подчиняясь нажатию кнопки, дилинькнул звонок. Кирилл перевел дыхание, прислушался, однако ничего не донеслось из-за железной двери.

— Не понял, — пробормотал Кирилл и уже хотел было еще раз нажать на кнопку, но щелкнул замок, и дверь распахнулась.

— О, привет! — обрадовано произнес толстый Женька и посторонился. Выпуклые линзы его очков на секунду отразили квадрат окна лестничной клетки.

— Что не спрашиваешь, кто пришел? — буркнул Кирилл, входя в прихожую.

— А кто еще в такую жару ко мне потащится? — сказал Женька. Он закрыл дверь и включил свет. Кирилл обратил внимание, что одеты они оба почти в одинаковые светло-серые рубашки с коротким рукавом. Только Кирилл был в джинсовых шортах (по случаю жары) и летних дырчатых туфлях, а Женька — в полноценных джинсах (неизвестно, по какому случаю) и шлепанцах.

— Кроме того, кто-то пиво обещал.

— Держи, — Кирилл протянул битком набитый пластиковый пакет. — Я баночного взял. Ну, и всяких там сухариков, кальмаров сушеных и тэдэ.

— «И тэдэ» — это хорошо, — сказал Женька, опуская нос в пакет. — Давай, проходи в комнату.

Сам он повернулся и потопал на кухню.

У Женьки царила жара и витал какой-то специфический, но все же знакомый запах. Проходя в комнату, Кирилл заглянул в стоящий на табуретке таз и замер. В тазу лежала какая-то жуть: слишком она смахивала на обглоданные берцовые кости. Через секунду Кирилл сообразил, что в тазу валялись горой самые обыкновенные свечи, и в квартире пахло самым обыкновенным парафином. В дальнем углу комнаты среди бесконечных стеллажей с книгами булькал воздушными пузырями здоровенный аквариум, рыбки сонно висели в зеленоватой воде среди лохматых водорослей.

— Наших кого-нибудь видел?! — донеслось из кухни.

— Нет, — отозвался Кирилл, устраиваясь в обширном кресле у журнального столика. — А ты?

— Кольцову встретил неделю назад, — ответил из кухни Женька. — Предлагает собраться у нее в конце июня — отметить пятнадцатилетие выпуска.

— Хорошая мысль, — сказал Кирилл, выдергивая из полки толстенную книгу. — Я, признаться, после школы почти никого и не встречал… А зачем тебе столько свечей в тазу?

В комнату вошел Женька с подносом в руках, указал подбородком:

— Стол освободи, пожалуйста.

Кирилл сунул книгу обратно, слегка привстал, сгреб с журнального столика газеты и журналы, переложил все на диван.

— Я кружки захватил, — Женька осторожно опустил поднос на столик. — Не люблю пить прямо из банок или бутылок.

— Ничего ты не понимаешь в колбасных обрезках, — сказал Кирилл, подвигаясь в кресле. — Пить пиво из банки — это ж самый смак… Но из чувства солидарности, а также памятуя, что я у тебя в гостях, буду пить тоже из кружки… пожалуй.

На подносе, кроме больших пивных кружек и двух банок с пивом (остальные Женька сунул в холодильник до времени), стояла большая тарелка с горой золотистых кубиков-сухариков и другая тарелка с размочаленными в светлые волокна сушеными кальмарами. А еще диагональ подноса занимала узкая селедочница, в которой лежала порезанная на дольки обыкновенная нормальная селедка.

— Это что? — поинтересовался Кирилл.

— Насколько я понимаю — сельдь.

— А какой-нибудь сушеной рыбы нет?

— Ну, дорогой мой! — театрально возмутился Женька. — У меня же здесь не коптильный завод! — Усевшись на диване, он пытался подцепить кольцо на банке своими толстыми пальцами.

— Да ладно, это я так, — пробормотал Кирилл.

Они вскрыли банки, наполнили кружки и некоторое время пили молча.

— Хорошо! — выдохнул Кирилл, откинувшись на спинку кресла. Он поднял свою наполовину опустевшую кружку на уровень глаз:

— Ну, просто замечательно!

— Умгу, — отозвался Женька.

Не вовремя я пришел, подумал Кирилл и покосился на Женьку. Тот не выглядел сильно занятым человеком, которого оторвали от важного дела. Он спокойно развалился на диване, смотрел куда-то вдаль и вверх и время от времени обмакивал губы в пиво.

— Я тебя про свечи спросил, — напомнил Кирилл и отхлебнул из кружки. Женька оторвался от созерцания дальнего угла потолка.

— Ты о чем? — спросил он и оглянулся на таз. — Ах, это! Да так… мм-мэ… я тебе потом расскажу.

Женька поерзал на диване и опустил нос в кружку. Возникла неловкая пауза. Кирилл решил переменить тему.

— Трудишься? — он показал глазами в сторону компьютера; на черном экране монитора время от времени вспыхивали разноцветные гроздья электронного салюта.

— Да так, — Женька повел плечом. — Шлепаю по клавишам помаленьку.

— Что-нибудь типа: «Космический корабль совершил вынужденную посадку на таинственную планету»?

— Уже сто лет не пишу такие вещи, — изрек Женька и хлопнул свободной рукой себя по выпирающему животу. — Повзрослел.

Они поговорили немного о фантастике, потом перешли на житейские темы. Как родители? Спасибо, нормально, а как твои? Тоже ничего; жену с дочкой к ним отправил. Кстати, жениться не собираешься? Нет, конечно! Что я — враг самому себе…

Разговор неспешно тек над столом, между кружками пива, наполняя душу спокойствием и умиротворением. Время от времени Женька отправлялся на кухню за очередной порцией холодного пива, а когда оно иссякло, приволок банку соленых огурцов и «тэдэ»: запотевшую бутылку водки. Это Кирилл, покупая пиво, в последний момент вспомнил присказку: «Пиво без водки — деньги на ветер!»

Разлили по стопочкам, выпили, закусили солеными огурцами. Кстати, очень вкусными. После второй Кирилл решил, наконец, перевести беседу на интересующую тему.

— А я к тебе за советом, — сказал он.

— Валяй, — милостиво разрешил Женька и смачно хрустнул соленым огурцом, предварительно выловив его из банки вилкой.

— Да в общем-то даже и не за советом, — пробормотал Кирилл. — Просто поделиться хотелось…

— Умгу-у, — кивнул Женька, продолжая жевать.

Кириллу тоже вдруг захотелось чего-нибудь съесть.

— Короче говоря, решил я тут написать какой-нибудь рассказик или что-то в этом роде, — начал он небрежным тоном, но тут же внутренне обругал себя и постарался говорить обычным голосом:

— Засел, понимаешь, за пишущую машинку, и — полный ступор. Хотя желание мощное…

— Ну, прямо как при половом бессилии, — усмехнулся Женька.

— К счастью, еще не имел такого опыта. И потом… я же серьезно.

— Это я образно, образно, — Женька подался вперед и погрузил пальцы в тарелку с сухариками. — И слушаю тебя совершенно серьезно. А то, о чем ты рассказываешь, бывает часто — у меня, во всяком случае.

— И-и… что ты тогда делаешь?

— Да ничего, — он ткнул в банку вилкой, пытаясь наколоть очередной огурчик. — А, собственно, почему ты решил этим заняться?

Кирилл пожал плечами.

— Не знаю. Потянуло…

— Что, не надоело бумагу изводить? Ты ведь и так пишешь, тебя печатают каждую неделю. Я читал, по-моему — здорово.

— Видишь ли, Женя, — Кирилл положил на стол сплетенные пальцами руки. — Наверное, если начинаешь считать себя спецом в каком-либо деле — это верный признак конца своего развития. И, если не начинаешь терять интереса к этому делу и искать новое, — превратишься в неподвижную материю, то есть в мертвую. Понимаешь?

— В целом — да, — сказал Женька и начал наливать по третьей. — Формулируешь только несколько тяжеловато. — Слово «формулируешь» Женька произнес заметно медленнее и старательнее.

Третий тост подняли за здоровье родителей. Потом Женька приподнял бутылочку, посмотрел сквозь нее в сторону окна и констатировал:

— Осталось еще больше половины. Предлагаю допить все это на кухне, заодно и пельменей сварим. Не возражаешь?

Кирилл не возражал.

Они перебрались на кухню, где было ослепительно светло и заметно жарче, чем в комнате. На подоконнике тускло поблескивали прямоугольные железяки непонятного назначения. На полу у окна стояла под крышкой замызганная кастрюлька, которую Кирилл едва не опрокинул, когда садился за стол.

Пока варились пельмени, поговорили о жаре и согласились с тем, что такого лета на их памяти еще не было. Наблюдая, как на водопроводном кране зреет прозрачная капля, Кирилл думал, что вот зря они принялись пить водку после пива. Голова отяжелела, и мысли тоже отяжелели. Хотя Женька выглядит молодцом, только нос покраснел, как у карикатурного алкоголика, да некоторые слова произносит чересчур правильно.

— Ты ловил когда-нибудь бабочек? — Женька, выложив из кастрюли шумовкой готовые пельмени на тарелки, уселся за стол.

— Никогда не занимался живодерством.

Кирилл боролся с желанием закрыть глаза и думал, что да, надо бы постоять под холодным душем.

— Я тоже не сторонник такого хобби. Я о другом… Держи вилку… Познакомился недавно в поезде с одним мужиком. Как водится, выпили, посидели, разговорились, и он мне… э-э-э… поведал, что такое — ловить бабочек. Он делал коллекции и деньги на этом зарабатывал. Так вот! У него была с собой особая тетрадь, а в ней огромный список. В каждой его строчке значилось… ну, к примеру: «Новосибирская область, такой-то район, деревня такая-то, 14—18 июня», и название бабочки на латыни. И так далее, и так далее. Ты понимаешь! Чтобы поймать бабочку определенного вида, надо было поехать в какую-нибудь Тмутаракань и быть в нужном месте только в определенные дни. Вот тогда будет удача!

— Ага! — согласился Кирилл, разжевывая горячую пельменину.

— Поэтому — за удачу! — Женька наполнил стопки. Кирилл вновь согласился и для убедительности кивнул. Мохнатый зеленый чертик уселся на краю рюмки и, покачивая копытцем, принялся щелкать пальцами, чтобы высечь огонь. С третьего раза у него это получилось, и он прикурил сигару от указательного пальца, затянулся и выпустил кверху несколько маленьких дымовых колечек…

— Кого это ты там наблюдаешь? — поинтересовался Женька.

— Не наблюдаю, а представляю, — буркнул Кирилл и поднял рюмку, мысленно согнав с нее чертика. — Так за что пьем?

— За удачу!

Выпили за удачу. Потом — за то, «чтобы она нас не покидала!» Потом — за вдохновение и за то, «чтобы оно нас тоже не покидало!» Вновь поговорили о необычайной жаре и о том, как хорошо сейчас, наверное, на море.

— А какое сегодня число? — вдруг спросил Женька.

— Второе июня. А что?

— Все нормально, все хорошо, — пробормотал Женька и снова наполнил рюмки. — За второе июня!

— Если так пойдет, — буркнул Кирилл, — то мы скоро будем пить за свет луны и за лай собаки.

Выпили за второе июня.

Постепенно разговор принял ту форму, которая называется трепом, а ощущение удовольствия от процесса пития трансформировалось в ощущение усталости от этого самого процесса.

— Вот скажи мне, зачем ты хочешь заняться писательством? — Женька подпирал голову кулаком. — Из-за желания денег и славы? Из чувства неудовлетворенности собой? Зачем?..

Кирилл тоже подпирал голову кулаком.

— Если честно — не знаю, — сказал он. — Деньги, хотя и небольшие, у меня есть, слава особенно не прельщает — хотя и сладкий, но все же дым. Ради них, пожалуй, работать не стоит. Но кто знает, зачем мы вообще живем: говорить и думать мы можем одно, и убеждать в этом других, а наше тайное естество направляет все наши действия только для того, чтобы получить эти самые деньги и славу. Может это — цель жизни? А?

— Цель жизни! — ухмыльнулся Женька и начал вставать из-за стола. Табуретка под ним сердито прорычала, проехавшись ножками по крашеному полу.

— Цель жизни! — повторил Женька. Он открыл дверцу холодильника. — Вот цель жизни, полюбуйся!

Кирилл выбрался из-за стола, сделал несколько аккуратных шагов и осторожно заглянул в холодильник.

— Что это? — несколько недоуменно спросил он.

Все полки были заняты круглыми и прямоугольными, витыми и гладкими, толстыми и тонкими, высокими и низкими, красными, синими, зелеными, — словом, всех форм, размеров и цветов свечами. Они торчали вверх из отверстий, вырезанных в картонных крышках плоских конфетных коробок.

— Что это? — повторил Кирилл, указывая рукой в холодильник.

— Не видишь? — усмехнулся Женька. — Самые обыкновенные свечи. Хотя… не обыкновенные. Берется обычная свечка за восемь рублей, плавится вот в этой посудине, — нога в шлепанце слегка стукнула по замызганной кастрюльке под подоконником, — добавляются ароматизаторы разные, краска, тоже разная, все перемешивается и заливается в нужную форму, — с подоконника был поднят металлический брусок. — В такую, например. Немного терпения, и вот готовая продукция! — Женька показал бруском в холодильник.

Кирилл снова глянул на ряды разноцветных свечей, потом захлопнул дверцу, подошел к столу и разлил остатки водки по рюмкам.

— Ты прямо как отец Федор, осуществивший свою мечту… Значит, ты теперь этим деньги зарабатываешь?

— Да где там, — махнул рукой Женька. — Свечи лью, чтоб совсем без работы не сидеть; худо-бедно, но понемногу все равно покупают. У меня один знакомый владелец магазина есть — через него и реализую… Хотя… какая там к черту реализация: не сезон. Вот к новому году — это да! Ну, будем!

Допив водку, немного посидели молча. Затем пили чай, обливались по́том, и опять молчали. Вдруг Кирилл засмеялся.

— Слушай, — сказал он, отставляя чашку. — Я пришел к тебе и задал, может быть, и глупый, но конкретный вопрос: хочу стать писателем, что для этого нужно? А ты мне в течение нескольких банок пива и бутылки водки рассказываешь разные разности. Так все-таки что нужно, чтобы стать писателем?

— Железная задница, — буркнул Женька и вновь налил себе чаю. — И это не я сказал, я только процитировал. Нужно уметь сидеть часами за столом и выводить букву за буквой, строчку за строчкой. Хемингуэй заставлял себя печатать по десять тысяч знаков в день, а то и больше. Это такая пахота, по сравнению с которой отливание свечек покажется сущим развлечением. И вот, когда ты будешь выдавать хотя бы эти десять тысяч в день в течение месяца, а то и двух, то, может быть (я подчеркиваю — может быть!), что-нибудь да получится.

— Ты хочешь сказать, что надо сидеть и тупо печатать и печатать?

— Печатать и печатать — да! Но не тупо! Не тупо! Это графоман печатает тупо: ему сказать нечего, только сам процесс его увлекает. Вот ответь мне, положа руку на сердце, тебе есть что сказать?

Кирилл отхлебнул из чашки и задумался.

— Вот видишь! Ты еще этого не знаешь!

— Да знаю я, знаю! — слегка раздраженно произнес Кирилл. — Я в каждой своей статье об этом говорю.

— О чем «об этом»?

— О нашем несовершенстве, о тупости и глупости! О несовершенстве мира, в конце концов! И о желании этот мир видеть лучше!.. Что-то я на высокий слог перешел. Тем более что об этом уже говорили миллионы раз. Но, может быть, мне удастся об этом сказать как-то по-другому? А может, я сейчас вру — и тебе, и себе? Может, мне действительно нужны только деньги и слава, слава и деньги?! А вдруг я буду писать какую-нибудь лабуду, но так, что читателю оторваться будет невозможно? Ну, хочется мне попробовать, и не могу я тебе объяснить — почему!.. Налей мне лучше еще чаю!

— Какая короткая, но бурная речь, — сказал Женька и потянулся за чайником. — Тебе хочется попробовать, и ты мне ничего не можешь объяснить. И это правильно: любое творчество — тайна за семью печатями. Но эта тайна стоит того, чтобы попытаться ее разгадать, — Женька вдруг сморщился и громко чихнул. — Видишь, не вру!

— Кто бы говорил, — засмеялся Кирилл. — Ты же фантаст. Тебе по статусу врать положено.

— Извините! — Женька помахал указательным пальцем. — Я выдумываю и прямо об этом говорю. А вот если ты мне поверишь, зная, что я все выдумал, значит, не зря я штаны просиживал и чернила изводил. Так что, Кир, запасайся терпением и пиши, пиши, пиши.

— А как же вдохновение? Помнится, тост соответствующий был.

— Ты понимаешь, — медленно проговорил Женька, поднимая глаза к потолку. — Иногда бывают моменты, когда никакая железная задница не поможет; хоть день сиди, хоть два — ни буквы не напишешь. Творческий застой, ступор полный!

— Вот-вот! — кивнул головой Кирилл.

— Тогда одна надежда — на вдохновение. Но эта дама капризная: приходит, когда захочет, или не приходит вовсе. А может, здесь дело совсем в другом. Я же тебе говорил: тайна! Каждый сам ищет свой путь. Что я тебе еще могу сказать?!

— Значит, мне вдохновения не хватает? — пробормотал устало Кирилл. — Или таланта?

Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, потом Женька шумно вздохнул и махнул рукой.

— Знаешь что? — сказал он. — Бросай все и уезжай из города. У тебя ведь отпуск?.. Вот и поселись в какой-нибудь глуши. Отрешись от всего — от всех этих забот, хлопот и прочей житейской мелюзги. Только ты и чистый лист бумаги. Вот тогда, может, что и выйдет.

— Куда мне уехать? — Кирилл пожал плечами. — Разве что к родителям в деревню. Так там ведь тоже заботы найдутся.

— А не надо в деревню. Я тебе один адресок дам, даже ехать далеко не надо…

И Женька рассказал, что нужно на электричке добраться до станции «Межозерная», затем пройти по грунтовой дороге через лес к озеру, точнее, к двум озерам, разделенным узкой песчаной косой, пройти по этой косе, а там дорога выйдет на небольшой полуостров. Дом там стоит кирпичный, сад хороший, огород есть, сарай добротный и флигель небольшой с окном во всю стену. Хозяйка всего этого — пожилая женщина, Александра Владимировна.

— И что?

— А то! — Женька подался вперед и понизил голос. — А то, что я в прошлом году снял у нее флигель на неделю и за эту неделю написал свой «Черный камень». Я уверен, что это не простое место… Впрочем, — сказал Женька уже нормальным голосом, возвратив свое туловище в прежнее положение, — я не знаю. Может, у меня просто был приступ вдохновения, никак с этим местом не связанный: я все-таки писатель.

— «Черный камень» я читал, — тихо проговорил Кирилл. — Мне очень понравилось… И что? Ты думаешь, если я поживу там с недельку, мне это поможет?

— А вот этого я не знаю, — сказал Женька. — Короче, я тебе все рассказал, показал, дальше — твое дело. Между прочим, завтра уже третье июня. Я не утверждаю, что там надо находиться именно в эти дни, но я там был как раз в это время, и мне это помогло… Кстати, я человек в этом плане суеверный.

— Ага, — произнес Кирилл и замолчал, погрузившись в глубокое размышление. Женька с шумом выбрался из-за стола, наполнил водою чайник, поставил на плиту. Потом он открыл форточку, впустив на кухню уличный шум, и остался стоять у окна. Солнце уже давно скрылось за стеной многоэтажек и, невидимое, неуклонно ползло к горизонту, плавя воздух своими лучами.

— Послушай, а «Черный камень» где-нибудь опубликован?

Женька оторвался от созерцания вечереющего неба, сгорбился и стал смотреть на подоконник.

— Нет! Как-то вот не срослось.

— Странно, — проговорил Кирилл. — Мне почему-то казалось, что эту вещь напечатают без проблем.

— Мне тоже так казалось… Произведение не ко времени. Не тот формат. Нашему читателю не это сейчас нужно. Так сказали мне в одном журнале и почти слово в слово повторили в другом. У нас здесь журналов — раз два и обчелся. Я рукопись разослал в другие региональные издательства и в Москву, авось где-то и пройдет… Давай лучше чаю попьем: чайник кипит!

Они посидели еще с полчаса, выпили по две чашки, поговорили о всякой чепухе, затем Кирилл засобирался домой.

— Вообще, если что-нибудь напишешь — приноси, — сказал на прощание Женька. — Почитаем, поразбираем. Мне даже интересно посмотреть, что у тебя получится.

— Мне тоже интересно, — Кирилл сунул ноги в свои дырчатые туфли. — По крайней мере, будет повод выпить — чаю, например.

На улице уже не было обжигающей адской жары, но царил зной, разлившийся по городу горячим киселем. Подуешь на такой кисель, прикоснешься губами — вроде ничего, — хлебнешь и обваришься. Кирилл чувствовал тяжесть в голове, вялость во всем теле и желал только одного — скорее добраться до дома, где наконец-то можно будет содрать с себя прилипшую к коже одежду и броситься под тугие, режущие струи холодного душа. Хотя нет, в жару нужен именно горячий душ, только он может дать некоторое облегчение. Дождик прошел бы, что ли; все листья на деревьях поникли, посерели и свернулись в трубочку, асфальт прилипает к подошвам, увековечивая пройденный путь вдавленными следами. Правда, какое это увековечение: идущий за тобой затрет твои следы, а его следы исчезнут под подошвами следующего, и следующего, и следующего… Маета! Сплошная маета!

Кирилл вышел на остановку и увидел свой автобус с распахнутыми дверями. В одном из дверных проемов замерла старушка: одной ногой на ступеньке, другой — на горячем асфальте, руки вцепились в поручень, и сил нет втащить свое усталое тело в салон. Откуда ж силы возьмутся, если в такую жару на тебе — черная юбка до пят и шерстяная кофта, голова повязана платком, а за спиной — довольно объемистый рюкзак?

Кирилл легко подтолкнул старушку в салон и заскочил следом под шипение закрывающихся дверей. Старушка неожиданно задергалась, закудахтала.

— Я же выходила! — возмутилась она в полный голос.

— А кому сейчас легко, бабушка? — невпопад пробормотал Кирилл, протискиваясь между старушкиным рюкзаком и поручнем. На всякий случай он отошел в дальний конец салона и уселся на свободное место; пассажиров в это время было Немного.

До следующей остановки Кирилл узнал о себе много нового от старушки с рюкзаком, которая, чтобы всем хорошо было слышно, использовала свои голосовые связки в полную силу. Благо, она употребляла только печатные выражения. Как только автобус остановился и открыл двери, старушка снова начала выходить рюкзаком вперед, цепляясь за поручни напряженными руками. Она скрылась из глаз, но на последней ступеньке, видимо, замерла в той же нелепой позе; автобус стоял еще довольно долго. Кирилл подавил в себе желание встать и помочь-таки старушке выйти наконец: вдруг опять что-нибудь не так получится? Но вот двери закрылись, автобус покатил дальше, а Кирилл переключил внимание на пухлого карапуза, который сидел на коленях дремлющей мамаши, сосредоточенно дышал на оконное стекло и на возникающем туманном пятнышке рисовал розовым пальчиком разные загогулины.

Время от времени автобус ощутимо встряхивало, что-то скрипело и звенело, рычал двигатель, в жаре и духоте салона витал запах сгоревшей солярки, и все это вместе раздражало, как ноющий зуб. Только философский настрой немного помогал: лучше плохо ехать, чем хорошо идти! И главное — не забыть забежать в магазин и что-нибудь купить к завтраку.

Дома Кирилл вздохнул с некоторым облегчением: здесь было немного прохладнее. Вот что значит — окна на север! Хотя и темновато днем. А сейчас — к вечеру — так совсем темно.

Раздевшись прямо с порога, Кирилл залез наконец в ванную. Он даже запел от предвкушения водных процедур, но тут же зашипел от бессилия: вода из крана не лилась — ни горячая, ни холодная.

— Дурдом какой-то! — процедил он сквозь зубы и пошлепал босыми ногами на кухню. Для скромного омовения пришлось воспользоваться полчайником воды. А жажду в случае чего можно было утолить минералкой: в холодильнике стояла полная бутылка.

Вылив на голову остатки воды, Кирилл влез в спортивные штаны, включил свет в комнате и остановился около стола. Из каретки пишущей машинки белым языком уныло свешивался одинокий лист бумаги с напечатанным названием. И ведь в голову ничего не идет, подумал Кирилл и взглянул на часы. Было пять минут одиннадцатого. Может, лучше лечь спать, а завтра и заняться благородным делом сочинительства? Или все же сейчас напрячь остатки воображения? Кирилл уселся за стол, слегка подвинул к себе машинку и прикоснулся к клавише с буквой «ка». Надо было придумать какое-нибудь простое название. Например, «Дождь» или «Ветер», а сработала журналистская привычка — подбирать интригующие названия. «Повелительница дождя» — красиво, подумал Кирилл, во всяком случае, мне нравится. И интригует, меня-то уж точно: сам не знаю, что там должно быть дальше. А может, надо спросить совета у классиков? Как там они начинали свои великие произведения?

Кирилл подошел к книжному шкафу, вытянул с полки коричневый том Достоевского. Ну что, Федор Михайлович, подскажите что-нибудь!

Роман «Игрок» начинался словами: «Наконец я возвратился из моей двухнедельной отлучки». Ничего особенного, и без затей. Зато «Униженные и оскорбленные»: «Прошлого года, двадцать второго марта, вечером, со мной случилось престранное происшествие». Вот здесь уже затягивает. Или вот: «Начиная жизнеописание героя моего, Алексея Федоровича Карамазова, нахожусь в некотором недоумении». А вот и «Преступление и наказание»: «В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С—м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К—ну мосту…»

Кирилл неожиданно увлекся этими литературными изысканиями. Он одну за другой доставал книги с полок, раскрывал, читал первое предложение и ставил том на место: «В одной из отдаленных улиц Москвы, в сером доме с белыми колоннами, антресолью и покривившимся балконом, жила некогда барыня, вдова, окруженная многочисленною дворней»; «Марта 25 числа случилось в Петербурге необыкновенно странное происшествие»; «Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое»; «Когда мне было шесть лет, в книге под названием „Правдивые истории“, где рассказывалось про девственные леса, я увидел однажды удивительную картинку»; «Городок был маленький, хуже деревни, и жили в нем почти одни только старики, которые умирали так редко, что даже досадно»; «Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина…»

Кирилл, наверное, еще долго бы копался в книжном шкафу, но тут в кресло возле окна уселся черноволосый молодой человек с густыми бакенбардами. Одежда его была старинного покроя, а в руке он держал трость. И хотя нежданный пришелец сидел в противоположном конце комнаты, можно было разглядеть блестящую пуговицу, вделанную в массивный набалдашник трости.

— Александр Сергеевич, вы ли это! — воскликнул Кирилл.

Согнув пальцы правой руки и внимательно разглядывая ногти, Александр Сергеевич устало проговорил:

— А что, милостивый государь, кран в ванной я должен закрывать?

Встряхнув головой, Кирилл бросил взгляд в пустое кресло, затем положил очередную книгу на стол — «В день тридцатилетия личной жизни Вощеву дали расчет с небольшого механического завода, где он добывал средства для своего существования».

А соседи снизу совсем недавно какие-то особенные потолки себе сделали. Вот бы мы их и обмыли, подумал Кирилл, направляясь в ванную. Действительно, вентили крана он не закрутил.

Он вернулся в комнату, сунул книги в шкаф и, спасаясь от духоты, вышел на балкон. Сначала он даже улыбнулся от удовольствия — здесь было гораздо прохладнее, чем в комнате, — но через несколько мгновений сморщился: в воздухе висел тяжелый отвратительный запах. Кирилл не знал, как пахнет горящая сера, но решил, что это она и есть. С высоты девятого этажа была хорошо видна перспектива довольно широкого бульвара, обрамленного железобетонными фонарными столбами, тротуарами, газонами и пятиэтажными кирпичными домами с плоскими крышами. И вдалеке, как раз в той стороне, куда уходил бульвар, поднимались трубы одного из многочисленных заводов. Из труб медленно выползал и разливался по небу, гася звезды, мутный дымный поток. Время от времени из какой-нибудь трубы вырывался огненный факел и подсвечивал оранжевым пламенем брюхо огромного дымового облака.

В самом начале своей журналистской карьеры Кирилл пытался бороться за чистоту воздуха, но как-то безуспешно. Нет, он, конечно, понимал, что заводы должны работать — в конце концов, и само существование города зависело от них. Но почему нужно было травить самих себя ради того, чтобы заработать немного больше денег? А ведь днем они не рисковали отключать все эти фильтры и очистительные системы — только ночью. Если этого не видно, то и нет ничего? Тьфу на вас!

Позже Кирилл обратил свои взоры на другие сферы жизни человека в большом городе, но время от времени возвращался к избитой теме и вставлял шпильку-другую, хотя и считал это борьбой с ветряными мельницами. И сейчас, стоя на балконе, он смотрел на разрастающуюся в ночном небе оранжевую опухоль, сожалея об отсутствии под рукой какого-нибудь завалящего гиперболоида, чтобы жахнуть невидимым лучом крест-накрест по чадящим трубам, увидеть, как они надломятся и медленно завалятся в разные стороны. Дыма, наверное, будет еще больше, подумал Кирилл и стал разглядывать ухмыляющуюся физиономию призрачного джина, вылезшего из пламени заводской трубы. Тьфу на вас еще раз! А вот интересно, если волею судьбы я вдруг стал… ну, хотя бы простым… директором этого завода, что ли? Что бы я тогда делал и говорил по этому поводу? Вот вопрос!..

По бульвару лениво текли два встречных потока машин, наполняя пространство гулом моторов, сквозь который иногда прорывались обрывки разнообразных музыкальных фраз, рожденных автомобильными радиоприемниками. Иная легковушка несла в себе столь мощный музыкальный грохот, что, казалось, подпрыгивала в такт барабанных ударов…

Кирилл ушел в комнату и плотно закрыл балконную дверь. Потом он проверил, хорошо ли закрыты все окна и форточки, не появилась ли вода в кране — вода не появилась, — и отправился спать.

II.

На другой день Кирилл проснулся поздно. В голове творился кошмар, в горле царствовала Великая сушь. В комнате было невыносимо жарко и душно, из кухни доносился мерный стук водяных капель.

Хоть воду дали, подумал Кирилл, нехотя отрываясь от подушки и садясь на постели. Некоторое время он сидел так, сгорбившись, закрыв глаза и все ниже и ниже опуская голову. Потом вздрогнул, медленно поднялся, поплелся в ванную. Горячий, а затем холодный душ согнали остатки сна, яичница и стакан терпкого чая заметно подняли настроение. За окном висело серое марево, в котором растворялись деревья, дома, бульвар; завод со своими трубами вообще исчез из виду.

Убрав со стола и вымыв посуду, Кирилл ушел в комнату, где уселся за пишущую машинку. Несколько минут он сидел неподвижно, разглядывал заправленный в каретку листок бумаги. Мысли в голове бродили какие-то отвлеченные, ленивые, навевающие тоску и желание лечь и уснуть. Скорее всего, это жара так действует; Кирилл вдруг обнаружил, что сидит весь мокрый от пота. Пришлось опять идти в ванную и стоять под душем. Точно, надо ехать за город! Что там Женька говорил насчет Межозерной? Вернувшись в комнату, Кирилл глянул в окно и передернул плечами. Потом он посмотрел на часы, было без пяти минут десять.

Как человек легкий на подъем, Кирилл собрался быстро. С одеждой особенно не мудрил: джинсы, рубашка, кроссовки, ветровка (на всякий случай). Бросил в рюкзак три банки тушенки, буханку хлеба, спички, соль, ложку, кружку, коробку с чаем, сунул полпачки чистых листов бумаги и на все это взгромоздил печатную машинку, благо она была портативной и закрывалась специальной крышкой. Рюкзак получился не столько тяжелый, сколько неудобный: в спину упиралась то банка, то кружка, то угол печатной машинки. После двух примерок удалось все более-менее уложить и подогнать лямки. Не снимая рюкзака, Кирилл перед дорогой присел на стул, похлопал по карманам (деньги, ключи, перочинный ножик — все на месте), еще раз посмотрел на часы, поднялся и вышел на лестничную площадку.

Он быстро спускался по лестнице; слева скользило стена, хранящая посеревшую от времени побелку и процарапанные надписи великовозрастных оболтусов, а лучше сказать «наскальную живопись» современных троглодитов. Все это было настолько знакомо, что не привлекало никакого внимания. Но на очередной лестничной клетке его взгляд невольно выхватил совершенно новое: возле узкого окна с откинутой рамой, под самым потолком, куда не дотянется рука среднестатистического подростка, на относительно чистой и гладкой поверхности простым карандашом, правда, очень жирно и крупно, было выведено: «А+К=…». Чему же была равна эта формула, безымянный автор, по всей видимости, не знал. Или просто не успел дописать по какой-то причине.

Когда за спиной лязгнула магнитным замком тяжелая металлическая дверь подъезда, Кирилл остановился, перевел дух, вытер пот со лба. На улице было гораздо жарче, чем в подъезде. Глаза невольно закрывались от ослепительного света, горло обжигало раскаленным воздухом. Как в Сахаре, подумал Кирилл, а в редакции в каждом кабинете кондиционеры стоят, и люди работают в прохладе. Сама собой возникла мысль, что неплохо бы заехать на работу. И посидеть там с комфортом за чашкой чая, поболтать о том о сем с Ниночкой из соседнего кабинета, если она, конечно, не укатила за очередным материалом в свою любимую филармонию или театр, или послушать очередную историю Семена Петровича из собственной жизни. И откуда он их берет, Семен наш Петрович? И ведь ни разу не повторился да и вряд ли выдумывает. Память у него феноменальная, и рассказчик он великолепный; ему бы книги писать… Вспомнив о книгах, Кирилл поправил на плече лямку рюкзака и решительно зашагал к остановке.

Темно-серое здание вокзала было похоже на тушу кита, выброшенного океаном на берег и оставленного погибать под жестоким солнцем. Горячий воздух призрачными струями поднимался от раскаленного асфальта привокзальной площади, превращая окружающий мир в колеблющийся мираж. Гул моторов многочисленных автомобилей, автобусов и троллейбусов топил в себе все остальные звуки. Специфический запах шпального креозота приобрел некую физическую осязаемость и прилипал к лицу невидимой удушливой пленкой.

Купив билет на электричку, Кирилл вышел из пригородного павильона и встал на перроне в тени газетного киоска. Он смотрел по сторонам, время от времени делал маленький глоток холодного пива из жестяной банки. На первом пути стоял недавно прибывший состав; его пропыленные вагоны загораживали остальное пространство станции, откуда доносились свистки маневровых тепловозов, стук колес невидимых поездов и лязг вагонных сцепок. Поток бывших и будущих пассажиров, а также встречающих и провожающих лениво бурлил на платформе; в нем зарождались и исчезали течения, двигавшиеся то в одну, то в другую сторону. Людские голоса сливались в однообразный шум, из которого выплескивались громкие возгласы, смех и отдельные разборчивые реплики. Иногда сквозь толпу неспешно двигался носильщик, толкая перед собой металлическую тележку, которая вдавливала обрезиненными колесами в размякший асфальт брошенные окурки, семечную шелуху, ребристые крышечки от бутылок. За вагонными окнами пассажиры проходили по узким коридорам, устраивали на полках вещи и сами устраивались, просто смотрели на перрон. Две любопытные детские рожицы забавно плющили носы о стекла, с любопытством рассматривая все то, что происходило под открытым небом.

Все ехали на юг, где еще жарче, но там море, пляж, и пальмы, наверное, растут.

Кирилл допил пиво и бросил пустую банку в урну, окруженную ярко-желтыми кальмарами банановой кожуры и прочим мелким мусором. До электрички было еще минут двадцать, и подумалось, что надо бы купить какой-нибудь журнальчик или книжку, но в здание вокзала, где был книжный магазин, идти совершенно не хотелось.

Поезд наконец-то тронулся, зеленые вагоны медленно поплыли вдоль платформы, остающиеся и отъезжающие махали друг другу, что-то кричали напоследок. Последний вагон, как край убегающего вправо занавеса, открыл колеблющуюся в жарком воздухе панораму станционных путей и паутины контактных проводов над ними. Полосы ближайших рельсов ослепительно блестели. Бесконечной длины состав черных цистерн неспешно полз вдалеке. Кирилл отвернулся и стал смотреть себе под ноги. Потом вдруг сообразил, что стоит-то он у киоска, набитого газетами, журналами, книгами по самую крышу, но решил принципиально никакого чтива с собой не брать: он ведь работать едет — сам должен что-нибудь написать.

Объявление вокзальной дикторши о прибытии на первый путь электропоезда не вызвало на перроне особого оживления: желающих выехать за город в будний день было немного. Кирилл выглянул из-за киоска и увидел, как приближается ухмыляющаяся физиономия головного вагона электрички. Пока Кирилл гадал, что там у нее считать глазами — лобовые стекла или боковые фары, электричка вытянулась вдоль платформы змеей, остановилась и с шипением распахнула двери. Оставалось только поправить за спиной рюкзак, пройти несколько шагов по солнцепеку и шагнуть в тамбур раскаленного, как духовка, вагона. Желтые деревянные скамьи источали запах перегретого дерева; казалось, брось на них газету — она вспыхнет.

Кирилл выбрал себе место у окна, потрогал сиденье — не жжется ли, — с облегченным вздохом сел и, поставив рюкзак на скамью рядом с собой, оперся на него локтем. Теперь можно было слегка вытянуть ноги и стереть со лба пот. Сколько там, Женька говорил, ехать? Минут тридцать-сорок? Ничего, дольше ждать пришлось. Хотя здесь еще жарче, чем на улице. Но зато скоро можно будет окунуться в озерную воду. Зачем нам тащиться к морю за тридевять земель да еще по такой жаре? Мы и здесь все, что надо, найдем.

Вагон слегка качнуло, и все за стеклом сдвинулось с места и стало медленно выползать из-за одного края окна и скрываться за другим.

Межозерная оказалась обыкновенной платформой из железобетонных плит, зажатой между двумя путями. На ней высилось небольшое кирпичное сооружение, объединяющее служебное помещение с кассой и навес для защиты пассажиров от дождя. Вот дождя только давно уже не было. Кирилл постоял на месте, проводил взглядом ухмыляющуюся физиономию теперь уже хвостового вагона электрички и зашагал по платформе, как объяснял Женька, в сторону движения поезда. Преодолев деревянную лесенку и перейдя пути, он вышел на грунтовую дорогу и зашагал параллельно железнодорожной насыпи. Вокруг был густой еловый лес. Где елки, там и волки, подумал Кирилл и оглянулся на станцию. Несколько человек, тоже сошедших с электрички, шли по грунтовой дороге, но в противоположную сторону.

Ну и ладно! — снова подумал Кирилл. Он повел плечами, поправил лямки рюкзака и продолжил свой путь. Солнце стояло в зените, и Кирилл пожалел, что не прихватил кепи с огромным козырьком: оно так и осталось висеть на вешалке в прихожей. А потом он пожалел, что все же не купил газету в ларьке: на худой конец из нее можно было сложить какую-нибудь панамку или пилотку. И вообще, он так спешно собирался, что не захватил с собой даже фляжку с водой — старую, проверенную армейскую фляжку с заметной вмятиной на боку и ободранной местами зеленой краской. Размышляя о своей неподготовленности к дальнему походу, он чуть было не пропустил поворот направо. Здесь от грунтовки отходила малоезженая дорога, почти заросшая травой. Она уводила в лесной массив, петляя между высокими старыми елями. И здесь появились затененные участки, и впервые разгоряченная кожа лица ощутила едва заметную прохладу. Кирилл бодро шагал по дороге, насвистывая вариации на тему военных маршей. Настроение заметно улучшилось; телом завладело ощущение силы, хотелось шагать и шагать по лесной дороге, трогать руками колючие еловые ветви, а потом подносить пальцы к лицу и вдыхать хвойный аромат. В какой-то момент Кирилл резко остановился и пробормотал:

— Что же это я делаю?!

Он осторожно выбрался из лямок рюкзака и опустил его на траву. Потом выпрямился, вдохнул полной грудью, закрыл глаза. Вначале он слышал только свой пульс, но постепенно перестал обращать на него внимания. Через некоторое время слух уловил слабый, на грани восприятия, шум. И чем дольше Кирилл вслушивался, тем явственнее доносился до него этот шум, и вскоре в нем стали различаться нюансы, переливы звука, изменения тональностей, то нарастающее, то затихающее гудение. Будто стремясь попасть в такт мелодии леса, набегали волнами запахи разогретой солнцем древесной смолы и хвои…

Внезапно раздался треск ломаемой ветки, и все исчезло. Кирилл открыл глаза и встретился взглядом с темно-бурой корягой, которая хлопала замшелыми веками и нахально улыбалась.

— Брысь отсюда! — Кирилл сделал страшное лицо и даже замахнулся рукой. Коряга скрипуче хихикнула и стала обыкновенной корягой. А в лесу вдруг затрещало, заскрипело и стало удаляться в чащобу, затихая вдали. От этого звука по спине побежали мурашки; Кирилл поспешно подхватил рюкзак и пошел по дороге быстрым шагом. Тоже мне — городской житель, думал он, треска испугался. Хорошо еще следом никто не шел, а то подумал бы, что у парня не все дома. Кирилл невольно обернулся. Следом никто не шел. Да и какая, собственно, разница, что бы подумал идущий следом некто! Может, сам бы еще больше испугался!

Лес неожиданно кончился; Кирилл отвел в сторону густую еловую лапу и замер. Впереди лежало самое настоящее море. Водная гладь сливалась вдали с горизонтом, и в ней ослепительно плавилось солнце. Лесистый берег уходил вправо и влево, изгибался вдалеке и растворялся в легкой дымке. Море — и море, если не знать, что это самое обыкновенное озеро, а точнее, два озера.

Выбравшись из леса, дорога распрямилась и решительно потянулась к воде. Кирилл не сразу обратил внимание, что прямо перед ним от берега через всю водную поверхность тянется к горизонту узкая и необычно ровная полоса земли, и именно на нее выходила лесная грунтовка и бежала дальше. Все, как рассказывал Женька. Только в жизни эта перемычка, разделяющая озера, вызывала удивление и недоумение. Если это искусственное сооружение, что-то вроде дамбы, то кому оно здесь понадобилось? А если — творение природы, то слишком оно, это творение, геометрически правильно выглядело, будто по линейке его отчертили. И еще казалось, левое озеро отличалось по цвету от правого.

Повинуясь вполне понятному желанию, Кирилл сбежал к берегу слева от дамбы (или косы), положил рюкзак на прибрежную гальку, скинул обувь и, подвернув штанины, вошел в озеро. Вода была холодной, и это было хорошо! Теперь солнце, которое продолжало все так же неумолимо жечь землю, казалось не таким уж палящим, а только ослепительно ярким. А почему бы, собственно, не искупаться? Пришлось вернуться к рюкзаку, раздеться и затем долго брести по воде от берега в поисках более глубокого места: вода едва достигала колена. Вдруг озеро и небо исчезли, а перед глазами сквозь густой туман полетели вверх золотистые пузыри. Нос и рот залило водой, а все тело охватил холод. Кирилл судорожно дернулся, инстинктивно взмахнул руками и через несколько мгновений вылетел на поверхность. Плавал он довольно хорошо, но сейчас от неожиданности наглотался воды. Ощущение было такое, будто всю носоглотку залило кровью; пришлось долго отплевываться и откашливаться. Вода оказалась страшно соленой. Отдышавшись немного, Кирилл огляделся. До берега было шагов сто, зато рядом тянулась та самая то ли коса, то ли дамба. Он поплыл к ней и в пяти метрах крепко ударился о подводные камни; здесь было опять мелко. Кирилл встал на ноги, сделал несколько шагов по воде, прежде чем выбрался на дамбу. Он сел на самом краю, обняв ноги руками и положив на колени подбородок. Его била крупная дрожь — скорее всего не от холода, а от страха, который хоть и с опозданием, но все-таки вполз под кожу и сжал сердце. Живот и левое колено заметно саднили: там тянулись свежие царапины, выступали капельки крови и медленно тянулись книзу, оставляя алые полоски.

— Ничего себе — сходил за хлебушком! — пробормотал Кирилл, стуча зубами. Постепенно он успокоился. Его перестало трясти; вскоре опять стало томительно жарко. Зачерпнув пригоршню воды, он обмыл свои раны, при этом царапины стало щипать, но кровь уже не текла. Ну что ж, пора бы и в путь отправляться. Где там наш рюкзачок? Кирилл встал, глубоко вздохнул и стал искать глазами свои вещи. Рюкзак и брошенная одежда выделялись разноцветным пятнышком на фоне серого галечного берега. Несколько шагов Кирилл сделал по гладкой колее грунтовой дороги, но потом со словами: «Предупрежден — значит вооружен!» — полез в воду. Он твердо решил вернуться вплавь, но только по другому озеру. Осторожно ощупывая каменистое дно ногой, он добрался до глубокого места и нырнул. Теперь-то он вновь был уверен в себе и спокойно поплыл вдоль дамбы. Вода снова охладила тело; после стольких дней неимоверной жары, духоты, пыли, шума большого города все, что происходило сейчас, казалось сказкой. Если б не разбитое колено и расцарапанный живот, то счастье было бы полным.

Кирилл проплыл половину расстояния, когда вдруг обнаружил: вода пресная! Сначала думал, что показалось. Но, сознательно набрав в рот воды, убедился: вода не только пресная, а еще и вкусная. Правда, пить ее он не стал — не кипяченая ведь.

Как ни старался, все же пропустил момент, когда глубина сменилась мелководьем, и вновь ударился левой коленкой. Зашипев не столько от боли, сколько от досады, Кирилл встал на ноги, и, прихрамывая, побрел к рюкзаку.

Купание вытянуло из организма избыток тепла, появились бодрость и желание активных действий. Но в первую очередь активных действий потребовал желудок, пробудив зверский аппетит. Не обращая внимания на бурчание в животе, Кирилл натянул джинсы, соорудил из рубашки некий головной убор, отдаленно напоминающий те, которые носят арабы, расстелил на камнях ветровку, уселся на нее и раскрыл рюкзак. На свет были извлечены хлеб и банка тушенки. С помощью перочинного ножа, хлеб был нарезан, банка вскрыта, куски тушеного мяса извлечены и разложены на хлебе. Получились этакие бутерброды неимоверной толщины, но большому куску и рот радуется. А вот запивать-то нечем! Кирилл покосился на пресное озеро, потом решил, что будет есть медленно, тщательно все пережевывая, может, и вода не понадобиться.

Тушенка оказалась на редкость вкусной; жира в банке было совсем немного. Слегка черствый хлеб, пропитавшись тушеночным соком, стал мягким, ароматным. Покончив с бутербродами, Кирилл обулся, сложил ветровку, затолкал ее в рюкзак. Потом посмотрел на пустую банку из-под тушенки, подумал, сполоснул в воде и тоже положил в рюкзак.

Он стоял перед дамбой. По ней тянулись две дорожные колеи, стремясь встретиться у горизонта. Справа и слева вода; слева зеленовато-желтая — соленая, справа синяя — пресная. И теперь ясно, почему цвета отличаются. За спиной — твердая земля, стена елового леса, а впереди — узкая прямая дорога в неизвестность. Это было красиво и вместе с тем жутко. Жутко красиво!

Кирилл, в который раз поправив лямку рюкзака, шагнул на дамбу. Пройдя несколько шагов, он подумал, что довольно забавно смотрится со стороны в рубашке, надетой на голову. Но теперь голову не пекло, и плечи были закрыты. Арабы — мудрые люди, знают, как спасаться от солнца. Оно сейчас как раз было в зените: часы показывали полдень. В какой-то момент Кирилл решил, что идет на север. Он это чувствовал и безо всякого компаса: дамба шла строго на север. Да и положение солнца это подтверждало — оно было сейчас за спиной. Но вдруг он не прав? Ведь от смены точки зрения меняется впечатление, но сама действительность остается неизменной. Плевать хотела эта самая действительность, так называемая объективная реальность, на точку зрения человека. Сейчас, например, человеческая логика утверждала: разделяющая озера перемычка — дамба, искусственная. И тут же та же самая логика, как ни странно, утверждала обратное — это природное образование, межозерная коса. Не было на ней следов рукотворности. Не видно было забитых свай, уложенных геометрически правильных блоков, ровных откосов. Только обыкновенные красноватые камни, выглядывающие из-под воды; Кирилл покосился на свой расцарапанный живот.

Дамба возвышалась над поверхностью воды сантиметров на десять; пожалуй, в бурную погоду волны озер легко перехлестывали через такую невысокую преграду, которую покрывал плотный слой розовой глины, дресвы, песка. Вся эта смесь, высушенная солнцем, отшлифованная ветром и водой, была, наверное, прочней бетона. Даже дорожная колея обозначалась не углубленными бороздами, а, скорее, другой фактурой поверхности. Скудная трава росла по краям, у самой воды. Со стороны пресного озера растительность была погуще и позеленее. В одном месте встретился даже прутик зарождающегося деревца, лениво шевелящего несколькими листочками. Но, судя по всему, деревья здесь не приживались. А ведь это как взлетная полоса, подумал Кирилл, такая же прямая и бесконечная. У него даже дух захватило, когда представил, как разбегается и отрывается от земли. Дамба уходит вниз, делается тоньше, горизонт расширяется, и, наконец, становится виден противоположный берег. Да-а! А ведь берега-то все не видно. А Женька говорил, около часа ходьбы. Что-то он здесь перепутал.

Кирилл остановился и оглянулся. Сердце неожиданно дернулось и застучало где-то в животе. Позади тоже не было видно берега. Кругом одна вода. Целый океан воды. И только узенькая полоска каменистой суши делила бесконечное водное пространство. Даже четкой линии горизонта не существовало: там поверхность озер растворялась в синеватом небесном куполе, по которому растекалось жгучим огнем лопнувшее солнце.

Если закрыть глаза и покрутиться на месте, подумал Кирилл, то потом не поймешь, в какую сторону надо идти. Хотя нет, солнце висит вон там, откуда я иду. Все нормально! Только пить очень хочется! Он мысленно обругал себя еще раз за то, что не захватил флягу. Покосившись на пресное озеро, решил потерпеть: наверняка, скоро дойдет до места, а там уж найдет себе сколько угодно чистой кипяченой воды. А тушенка была вкусная, только соленая. Вот откуда жажда! Страшное наказание было в парусном флоте для провинившихся матросов — накормят солониной, привяжут к мачте и оставят так на несколько дней без воды. Жуть какая! А оставшиеся в живых после кораблекрушения? На какой-нибудь лодочке или связанных в плот обломках умирали посреди океана от жажды. Без воды — среди воды. Наверняка кто-то в помутнении рассудка пытался пить океанскую воду. Скорее всего, это не помогало…

Кирилл облизнул пересохшие губы. Остановившись, он вытер мокрое от пота лицо и снова огляделся. Неожиданно ему показалось, что пространство вокруг сжалось до размеров тесной каморки. Это было странно, и это было страшно. Страшно до судороги, до холодной испарины.

— Не понял, — пробормотал Кирилл, прижимая вздрагивающую руку к груди. — Никогда не думал, что страдаю клаустрофобией. Или нет… Я ведь на открытом пространстве. А это называется, кажется, агорафобией… Или это от жары и жажды? Лучше смотреть только на дорогу — вдруг поможет.

Продолжая негромко разговаривать с самим собой, он опустил глаза и сделал несколько глубоких вдохов. Действительно, помогло. Хотя настроение было препаршивым. Продолжая смотреть под ноги, он медленно двинулся вперед.

— А ведь, по сути дела, я нахожусь в аномальной зоне, — Кирилл решил размышлять вслух. — Даже озеро здесь разделено на пресную и соленую половины. Это ведь одно озеро… Интересно, если измерить уровни поверхностей этих половинок, они окажутся одинаковыми? При условии, что разделяющая их перемычка абсолютно непроницаема, то уровни должны быть разными. Причем в соленой половине он гораздо ниже… или выше?

Кирилл покосился на левый край дамбы, потом посмотрел на правый. Особой разницы он не заметил. Удивительно все-таки, что природа смогла сотворить такую плотину. Одно смущает — уж слишком она геометрически правильная. Это удивляет. С другой стороны, если это построено людьми, то для чего? Чтобы появился пресный водоем? Или открыть более короткий путь прямо через озеро? А может, это некое сверхсекретное сооружение? И озера искусственные. Стоп!

Он приостановился, пораженный новой идеей. Конечно, все это обычные домыслы журналиста. Но статью можно сделать преувлекательную, большую, на несколько номеров (хотя бы на два). И фотографий побольше!. Славика надо попросить, пусть поснимает. Главное — дамбу во всех ракурсах. Название нужно придумать броское. Вот тут сложнее. Не мастер я — названия придумывать. На этом у нас шеф собаку съел, да не одну. Ну, можно предложить что-нибудь вроде «Восьмое чудо света у Межозерной»! Или нет. Лучше — «Девятое чудо света»! Восьмых чудес навалом, а у нас девятое будет. Единственное и неповторимое! Остальные пусть спорят о том, у кого восьмое чудо восьмее всех других!.. А наше чудо построила древнейшая цивилизация. Ее представители вырыли огромный котлован, перегородили его дамбой и заполнили водой. Все это было создано по таинственной, совершенно забытой технологии. И не исключено, что в близлежащих поселках и деревнях проживают сейчас потомки того древнего народа!..

Увлеченный новой идеей, Кирилл быстро зашагал по дамбе. Он забыл и про жару, и про жажду, и про фобии: все победил азарт газетчика. В какой-то момент он готов был сорвать со спины рюкзак, выдрать из него печатную машинку и прямо здесь начать печатать статью. Но тут его поразила новая мысль: он понял, в чем причина его писательской неудачи. В нем сидит журналист; любое событие или явление он рассматривает с этой точки зрения. Не зря молодому Хемингуэю советовал старый репортер: хочешь быть писателем — брось журналистику. Правда, классик неплохо совмещал и то, и другое…

Итак, продолжал свою мысль Кирилл, нужен другой взгляд на вещи. Статью превращаем в рассказ… или в повесть. Древняя цивилизация на грани гибели от недостатка воды. Точнее, воды много: рядом большое озеро. Но оно медленно и неотвратимо становится соленым. Местный правитель идет за советом к жрецам (или волхвам), которые обещают обратиться к богам. Они всеми способами пытаются оттянуть время изречения своего мудрого совета: жрецы сами не знают, что делать. Они боятся ошибки, боятся падения авторитета. И тогда самый старый жрец тайно идет… Э-э… к кому он идет? В общем, он идет к… к Повелительнице дождя?

Кирилл уже в который раз остановился на этой странной дороге через озеро. Не зря он сюда приехал. Ох, не зря! Голова выдает идею за идеей. Молодец Женька! Поделился таким секретом! Хотя… если это секрет, можно ли о нем рассказывать, пусть даже в фантастической повести? Но, с другой стороны, никто не запрещает перенести место действия куда-нибудь в Африку. Или в горы Южной Америки — в Анды, например. Писатели-то всемогущи, оказывается. В конце концов, можно с Женькой посоветоваться… Кстати, если по этой дамбе ходят машины, что делают водители, если встретятся на середине пути? Здесь разъехаться абсолютно невозможно…

Впереди замаячило какое-то пятно. Оно постепенно становилось темнее, обретало нечеткие пока очертания. Кирилл напряженно вглядывался в белесую дымку, пытаясь угадать, что это, и понимая одно — берег уже близко. За полтора часа, потраченные на переход через дамбу, солнце так нагрело неподвижное зеркало озер, что над ними повис туманный слой испарений, скрывая все вокруг. Еще несколько десятков шагов, и пятно превратилось в раскидистое дерево. Все четче проявлялась береговая линия. Можно было разглядеть окончание дамбы; дорожная колея поднималась на небольшой откос и сворачивала вправо — как раз к этому одинокому дереву, которое теперь вырисовывалось очень четко. Кирилл ускорил шаг; ему не терпелось увидеть тот самый кирпичный дом, о котором говорил Женька. Скорее-скорее! Познакомиться с хозяйкой, договориться о проживании, а главное — вдоволь напиться чистой кипяченой воды. А потом завалиться на кровать, или лежанку, или просто на сено, и спать-спать-спать до самого вечера. То, что хозяйка может и отказать в постое, Кириллу даже не приходило в голову. Этого просто не могло быть потому, что не могло быть никогда! Не зря же он сюда столько времени тащился по жаре!

Кирилл наконец-то вышел на берег. Если бы у него было ружье, то обязательно пальнул бы из обоих стволов в небо. Но ружья, к сожалению, нигде поблизости не наблюдалось. Он поднялся по небольшому откосу и обернулся. Ему показалось, что дорога лежит на воде, едва заметно покачиваясь на волне. Хотя волн не было вовсе: поверхность озер была гладкой, как зеркало. Оторвавшись от созерцания пройденного пути — приятно все-таки посмотреть на дело рук своих, а, точнее, ног, — Кирилл поискал глазами обещанный дом. Собственно, искать долго не пришлось: вон он стоит! Над густыми кронами садовых деревьев видна его крыша. Надо пройти около километра по грунтовке вдоль берега пресного озера. Если по прямой, то было бы еще ближе, но здесь глубоко в сушу врезается залив, и нужно идти по дуге. А это одиноко стоящее дерево — не дуб ли? У лукоморья, понимаешь, дуб зеленый… Цепи златой только не видно: наверняка, сдали как лом цветных металлов. А кот ученый от огорчения ушел бродить по свету. Подойдя ближе, Кирилл лишний раз убедился, что ничего не понимает в ботанике; дерево было какой угодно породы, но только не дубом.

Ярко-желтый штакетник невысокого забора хорошо выделялся на фоне разнообразной зелени, которая властвовала вокруг; близость воды спасала местную растительность от сумасшедшего солнца. За забором худая женщина в линялом сарафане и белой панаме поливала из большой железной лейки кустики клубники. Кирилл некоторое время стоял у забора, наблюдая, как тугие струи воды вырывались из дырочек лейки и шуршали в клубничных листьях.

— Здравствуйте! — наконец произнес он.

Женщина подняла голову, поставила лейку на грядку и выпрямилась:

— Здравствуйте!

Она внимательно смотрела на пришельца, слегка щуря глаза. На вид ей было за пятьдесят. Лицо худощавое, сильно загорелое, без морщин. Из-под панамы, больше похожей на чепчик, выбивались русые волосы.

— Я разыскиваю Александру Владимировну, — сказал Кирилл.

— Вы ее нашли. Это — я.

Обратив внимание, что женщина смотрит не прямо в глаза, а куда-то выше, Кирилл сообразил, что выглядит, наверное, несколько нелепо с рубахой на голове.

— Через озеро шли? — спросила женщина.

— Мне сказали — так короче.

— Гораздо короче, — она кивнула. — У вас левая рука на солнце обгорела.

Кирилл поднял левую руку. Кожа на ней от локтя до запястья сильно покраснела.

— А что вы хотели?

— Видите ли, Александра Владимировна, — Кирилл стянул с головы рубашку. — Я слышал, вы сдаете комнаты. Хотел бы пожить у вас несколько дней, если можно.

— Можно, — сказала хозяйка. — Но это будет дорого. Это будет пятьсот рублей. — И, помолчав, добавила: — В день.

— Хорошо, я согласен. Мне нужно дней семь — до десятого.

— Значит, три пятьсот. Но комнаты у меня уже заняты. Могу предложить только флигель в саду.

— Замечательно! — обрадовался Кирилл. Он мял в руках рубашку и широко улыбался.

— Завтрак в восемь, обед в два, ужин в семь.

А тут, оказывается, еще и кормят?! И это хорошо!

— Здесь в поселке есть магазин, — продолжала хозяйка. — Но спиртного не приносить и никого не приводить.

— Я приехал работать, — попытался успокоить Кирилл.

— Огня не разводить, других постояльцев желательно не беспокоить, — продолжала меж тем женщина, и он понял, что лучше ее не перебивать.

Инструктаж был полный, состоящий из бесчисленных «не». Кирилл почувствовал себя студентом, которого перед поселением в общежитие привели на беседу к коменданту.

— Вы курите?

— Нет.

— Хорошо, входите. Калитка справа от вас.

А если бы курил, то калитка была бы слева?

Женщина внимательно следила, как новый жилец делает несколько шагов вдоль забора, открывает калитку, заходит в сад.

— Накиньте крючок!

Кирилл послушно затолкал острый носик крючка в железную петельку.

— Пойдемте, — женщина повернулась, легко подхватила лейку и пошла, не оборачиваясь, по узкой дорожке, мощенной каменными плитками.

Они прошли мимо клубничных грядок, сквозь яблоневый сад, мимо клумб с разнообразными цветами, в которых Кирилл тоже совершенно не разбирался. Теперь можно было хорошо рассмотреть добротный двухэтажный дом. Он был построен из серого камня, крыт волнистым шифером. Окна с деревянными рамами обрамлялись резными ставнями; дерево, скорее всего, пропитанное специальным лаком или олифой, чтобы сохранить естественный цвет, поблескивало на солнце.

Хорошее место. Так вот оно какое — лукоморье! Здесь, наверное, даже избушка есть на курьих ножках.

— Александра Владимировна, а кот у вас живет? — неожиданно для себя спросил Кирилл.

— Какой кот? — хозяйка обернулась, замедляя шаг.

— Да просто кот, — слегка смутился Кирилл. — Обыкновенный, домашний.

— У меня пес живет, — сказала хозяйка и махнула рукой вправо. — Вон будка.

Потемневшая от времени и непогоды будка имела солидные размеры. Из вырезанной в ее стенке овальной дыры торчали наружу полхвоста и когтистая лапа, покрытые мохнатой серой шерстью.

— Собаку не кормить! — добавила Александра Владимировна в перечисленный список очередное правило.

Покормишь такую: сама сожрет и не поморщится.

Обойдя дом, они приостановились у колодца — хозяйка оставила у сруба лейку, — затем пошли в глубь сада, где стоял небольшой, словно игрушечный, домик. Он был построен из досок, выкрашенных, как и забор, желтой краской. Над шиферной крышей возвышалась печная труба из темно-красного кирпича. Единственное окно занимало почти всю стену; получалось нечто похожее на витрину. Хозяйка поднялась по скрипнувшим ступенькам крыльца и отворила дверь.

— Входите.

Обстановка внутри была более чем скромной. Возле стены-окна стоял широкий стол, у стены напротив — старая кровать с никелированными шариками на железной спинке; на панцирной сетке лежал свернутым валиком полосатый матрац. У небольшой беленой печки в дальнем углу ютилось старое плетеное кресло. Там же на стене висела деревянная полка. Под столом Кирилл разглядел табуретку. В углу, слева от входа, располагался обшарпанный шкаф с двумя узкими дверцами, а справа от входа, тоже в углу, стояла оцинкованная мойка с рукомойником.

— Вот ваше жилище, — хозяйка обвела комнату рукой. — Устраивает?

— Вполне, — сказал Кирилл. Он снял рюкзак и аккуратно поставил его на дощатый пол. Потом накинул на плечи изрядно помятую рубашку: — Мне здесь очень нравится.

— Вот и замечательно! Сейчас белье принесу.

Пока Александра Владимировна ходила за постельным бельем, Кирилл осмотрел шкаф. В шкафу имелась полка на самом верху для хранения головных уборов, но там сейчас хранился большой алюминиевый ковшик с длинной кривой ручкой. Под полкой от стены до стены тянулась круглая деревянная палка; на ней, зацепившись проволочными крюками, висела пара плечиков. И в самом низу, на днище шкафа, рядом со стопкой старых газет, стояло большое оцинкованное ведро. Надо будет воды принести, решил Кирилл, пить хочется страшно!

Он раскрыл рюкзак и стал раскладывать вещи по своим местам: банки с тушенкой, хлеб, кружка и прочая мелочь потеснили на полке алюминиевый ковшик, ветровка повисла на плечиках, печатная машинка и пачка листов бумаги расположились на столе. Повертев в руках пустую банку из-под тушенки, Кирилл сунул ее обратно в рюкзак, который положил в шкаф рядом с ведром. Потом надел рубашку и двинулся в дальний угол изучать устройство печки.

Вскоре вернулась хозяйка. Она принесла тонкое шерстяное одеяло, подушку, две простыни и наволочку. Сложив все это на кровати, хозяйка рассказала, где за флигелем находятся летний душ и туалет, а также напомнила, чтобы Кирилл не задерживался к ужину: к обеду-то он опоздал. Заметив на столе пишущую машинку, Александра Владимировна приподняла бровь и сказала, что может сделать пару бутербродов.

— Нет, спасибо, — поблагодарил Кирилл. — Я как раз собирался прилечь отдохнуть.

— Как хотите, — хозяйка пожала плечами и вышла.

Кирилл закрыл за ней дверь, но тут же вспомнил, что хотел попросить воды для питья. Высунувшись на улицу, он увидел, что хозяйка идет в сторону колодца.

— А мы и сами с усами, — пробормотал Кирилл и достал из шкафа гремящее ведро.

Когда он подошел к колодцу, хозяйка с лейкой в руке уходила за угол дома. Наверное, в этом деле нет ничего сложного, подумал Кирилл и стал изучать устройство колодезной системы. От крепкого деревянного сруба вертикально вверх шло два толстых бревна, на которых крепились ворот и двускатный шиферный навес. На вороте — круглом бревне, насаженном на железную рукоятку, — была навита крупнозвенчатая цепь, и на вбитом толстом гвозде висело за ручку слегка помятое ведро.

Кирилл снял ведро с гвоздя, потянул цепь книзу и стал наблюдать, как ведро опускается в глубь колодца, медленно растворяясь во тьме. Вскоре звенья цепи сами потекли меж пальцев, ворот завертелся, застучал, опасно раскручивая железную рукоятку. И все это продолжалось в убыстряющемся темпе, пока из глубины не донесся далекий всплеск.

Вытягивать ведро из колодца оказалось не таким простым делом, хотя Кирилл и не считал себя слабаком. Но потом он приноровился вертеть ворот, и дело пошло. Единственно, что страшило в этом процессе, это случайно выпустить рукоятку — вот уж тогда не поздоровится! Наконец из глубины показалось ведро, полное прозрачной воды. Кирилл перехватил его за дужку и аккуратно поставил на край сруба. Наконец-то он напьется! А то язык к горлу присох, и губы превратились в растрескивающийся камень.

Кирилл осторожно перелил воду в принесенное цинковое ведро и принялся наматывать остаток цепи на ворот и выискивать вбитый в него гвоздь, чтобы прицепить колодезное ведро. Неожиданно за спиной он услышал какой-то всхрапывающий звук и, обернувшись, чуть не запрыгнул на край сруба. Огромное мохнатое чудовище, судя по всему — тот самый хозяйский пес, задумчиво обнюхивало край цинкового ведра, а затем опустило в него свой черный нос и принялось шумно лакать воду.

— Эй, собакин! Или как там тебя?! — возмущенно окликнул пса Кирилл. — Хорош жрать мою воду!

При этих словах полагалось грозно надвинуться на противника, но совершенно не хотелось этого делать.

Пес продолжал спокойно хлебать воду, задумчиво приподняв брови или то, что у человека называется бровями, а у собак, может быть, как-нибудь по-другому.

Кирилл вновь попытался отогнать собаку, но даже очень эмоциональное «Фу!» на пса не подействовало. Оставалось только ждать, когда мохнатое животное утолит жажду. Кирилл прислонился к шершавому срубу и облизнул пересохшие губы. Пить хотелось страшно!

Пес поднял морду и громко фыркнул. С минуту он стоял не двигаясь, потом сунулся к ведру, нехотя лизнул воду. Видимо, решив, что на сегодня хватит, он медленно развернулся и не спеша двинулся прочь. Забравшись в свою будку, он повозился немного, высунул наружу заднюю лапу и хвост. А потом было слышно, как пес громко, с прискуливанием, зевнул и чуть позже вздохнул совсем по-человечески.

— Так! — громко произнес Кирилл. Он схватил ведро, выплеснул всю воду на цветочный газон и решительно зашагал к флигелю. Даже если ведро прокипятят, вымоют с мылом, а затем прохлорируют, он никогда не будет из него пить! С грохотом поставив ведро в шкаф, Кирилл выдернул с верхней полки алюминиевый ковшик, выпрямил кривую ручку и зашагал обратно к колодцу. Теперь он управился с воротом несколько быстрее. Даже попытался уловить момент, когда ведро наполнится водой только наполовину, чтобы легче было поднимать. Мокрое и холодное, оно поднялось из глубины, наполненное на две трети. Кирилл удовлетворенно хмыкнул, выставил его на край сруба и зачерпнул ковшик. Показав собачьей будке язык, Кирилл наконец-то начал пить, не обращая внимания на ломоту в зубах от ледяной воды. Его лицо тут же покрылось испариной.

— Зря вы такую холодную воду пьете, — раздался за его спиной голос.

Кирилл едва не поперхнулся. Он оглянулся и посмотрел на хозяйку.

— Кстати, как вас зовут? — спросила она.

— Кирилл.

— А по отчеству?

— Иванович.

— Ну вот что, Кирилл Иванович. Я понимаю, сейчас очень жарко, но настоятельно рекомендую не пить воду сразу из колодца. Вот возьмите, — она протянула большой эмалированный бидон с крышкой: — Налейте в него воды и поставьте на солнце, она не будет такой холодной. А так горло простудите. Вот вам еще полотенце: я забыла сразу принести.

Кирилл взял бидон, повесил полотенце себе на плечо и поблагодарил.

— Не за что, — коротко сказала Александра Владимировна и пошла было к дому, но остановилась: — У вас там в шкафу ведро стоит, так вы его не трогайте. Я в нем воду таскаю для мытья полов и для Шарика.

«Замечательно! — усмехнулся про себя Кирилл. — Милый, добрый, умный пес Шарик доходчиво мне все объяснил».

Вернувшись во флигель, он перелил часть воды в рукомойник, скинул рубашку, умылся (а мыло-то с собой тоже не захватил), вытерся пахнущим свежестью полотенцем, разулся и улегся на кровать, предварительно раскатав матрац. Надо бы постель расстелить, подумал Кирилл, но решил полежать минут пять-десять просто так. Единственно, на что хватило сил, это подложить под голову подушку без наволочки. Он даже не заметил, как крепко уснул.

Открыв глаза, Кирилл некоторое время разглядывал потолочные доски, выкрашенные белой краской. Во флигеле царил легкий полумрак, и было жарко. Потянувшись, Кирилл сел на кровати; коротко скрипнула панцирная сетка. Он немного посидел, опустив голову, потом взглянул на часы: время подбиралось к шести часам вечера. Во сколько там ужин у Александры Владимировны? В восемь? Нет, в восемь утра — завтрак, а ужин в семь, точнее, в девятнадцать ноль-ноль. А пить-то все равно хочется. И горло першит. Как бы точно не простудиться. Кирилл кашлянул несколько раз, больше для проформы.

Поднявшись с кровати, он подошел к столу, где рядом с пишущей машинкой стоял бидон. Воды в бидоне почти не осталось: она вся ушла на умывание. Придется вновь прогуляться до колодца. Нехотя плеснув в лицо пару пригоршней воды из рукомойника, Кирилл вытерся полотенцем, надел рубашку, сунул босые ноги в кроссовки, подхватил бидон и вышел за дверь.

В саду было заметно прохладнее, чем во флигеле. И пахло здесь не разогретым деревом, а цветами и морем. Высокие вишни пытались скрыть собой солнце, но его лучи простреливали насквозь не слишком густые кроны. Еле слышно шумела листва, иногда с громким жужжанием пролетало какое-нибудь насекомое. Кирилл, размахивая бидоном, быстро шел по мощенной плитками дорожке. Он так увлекся разглядыванием окрестностей, что едва не налетел на шестилетнего мальчишку. Тот сидел на корточках у края дорожки и внимательно разглядывал что-то в цветах. Он был в темно-зеленых штанах-комбинезоне, такого же цвета рубашке с коротким рукавом и широкополой панаме. На ногах — сандалии, тоже зеленого цвета.

— Привет, разведчик! — Кирилл остановился.

Мальчишка неспешно поднял голову и забавно прищурился. Лицом он был похож на веселого рысенка.

— Привет! — сказал он так четко, как говорят дети, недавно научившиеся говорить букву «эр», но желающие показать, что это дело плевое.

— Что разведываешь?

— Да вот, — малыш кивнул на желто-оранжевый огонек одуванчика. — За ним наблюдаю.

Кирилл присел рядом. Он увидел, как в лохматой чашечке цветка копался лохматый шмель.

— Не боишься? — Кирилл глазами указал на шмеля. — Они ведь кусаются.

— Это если ему мешать, — со знанием дела ответил маленький разведчик. — А я только смотрю.

— И что интересного увидел?

Мальчишка пожал плечами:

— Я просто думаю: если пчелы собирают нектар, то потом они делают мед. А шмели делают мед?

— Нет, они, скорее всего, нектар просто съедают.

— А откуда ты знаешь? Может, они его просто хорошо прячут? Вот ты знаешь, где живут шмели?

Где живут шмели, Кирилл не знал.

Шмель, изрядно вымазавшись в желтой пыльце, сорвался с цветка и сердито загудел в сторону озера.

— Если за ним быстро побежать, мы бы узнали, где он живет, — сказал мальчишка и поднялся на ноги. Он смотрел снизу вверх, щуря большие серые глаза. Несколько маленьких веснушек проглядывали на переносице вздернутого носа.

— Ну, я думаю, мы за ним не побежим, — Кирилл улыбнулся и показал бидон. — У нас есть более важные дела.

— В нашей комнате целое ведро стоит, — сообщил мальчишка. — Но мы ее почти не пьем: нас баба Саша чаем угощает.

— Так ты, значит, чай любишь? И с вареньем, небось?

— Конечно, — мальчишка заулыбался, показав два больших передних зуба. — Скоро мы ужинать пойдем, и баба Саша угостит всех вишневым вареньем. Ты тоже приходи.

— Обязательно, — пообещал Кирилл. — Кстати, меня зовут Кирилл. — Он протянул руку.

Мальчишка вложил свою ладошку и представился:

— Катя.

Оказывается, это не разведчик, а разведчица!

— Ну ладно, мне пора, — сказала Катя и вприпрыжку побежала по дорожке в сторону дома.

Кирилл проводил ее взглядом, усмехнулся и пошел к колодцу.

Без пяти минут семь он отправился на ужин. Перед тем, как выйти в сад, он тщательно заправил рубашку в джинсы, причесался найденной в кармашке рюкзака расческой и пожалел, что не захватил с собой хотя бы маленького зеркальца: вдруг щека или лоб испачканы какой-нибудь сажей — и знать не будешь. А потом он спохватился, что и бритвы не захватил. Так и ощупывал он подбородок, пока шел по дорожке мимо клумб и грядок.

Главный вход в дом, судя по всему, находился со стороны озера: из окна флигеля или от колодца можно было видеть только каменную стену в четыре окна на каждом этаже да небольшую деревянную дверь черного входа. Кирилл завернул за угол и остановился. Фасад дома был украшен резным деревянным крыльцом. Рядом с ним широкая деревянная лестница с крепкими перилами тянулась кверху вдоль стены слева направо, а после небольшой площадки на середине пути — справа налево. Оказывается, на второй этаж был отдельный вход.

Перед домом было обширное пространство, ограниченное с двух сторон изгородью из кустарника черной смородины. И только в сторону озера никаких границ не было — разве что берег в пятидесяти шагах от дома. У дальней живой изгороди стояли врытые в землю две длинные лавочки и дощатый стол под навесом. Как раз за этим столом сидели мужчина и женщина, и Александра Владимировна, вышедшая на крыльцо с самым настоящим угольным самоваром, указала глазами в их сторону.

— Проходите, Кирилл Иванович, присаживайтесь.

Приблизившись, Кирилл смог лучше рассмотреть сидящих. Очень красивая женщина лет двадцати пяти была в соломенной шляпе с огромными полями. Смуглое лицо обрамляли коротко остриженные каштановые волосы. Она носила синюю мужскую рубашку с большими карманами на груди и джинсы. Женщина внимательно посмотрела на Кирилла, и он успел заметить, что у нее серые глаза. Он даже удивился, что успел это заметить: мужчины обычно не обращают внимания на цвет женских глаз.

Вглядываясь в ее лицо, Кирилл пытался разобраться в смутном чувстве чего-то знакомого. Где-то они уже встречались. Но где?

От попытки вспомнить его отвлек мужчина, который поднялся со своего места и представился:

— Борис.

Кирилл назвал себя и пожал широкую белую ладонь. Потом выжидательно взглянул на женщину.

— Анжела, — медленно проговорила она.

Несмотря на жару, мужчина был в костюме, правда, без галстука; ворот его белой рубашки был расстегнут. Серый пиджак, серые брюки, ослепительно начищенные туфли — просто яснее дня, чернее ночи. Сколько лет было этому человеку — сказать трудно. Можно было дать ему и тридцать, и сорок, и пятьдесят. Наверное, это свойство всех людей с крупными чертами лица, которые скрадывают возраст. Хотя Александра Владимировна как раз худощава, а тоже не определишь, сколько ей лет.

Мужчина вернулся на свое место рядом с Анжелой, а Кирилл подумал, что если они муж и жена, то более неподходящих друг для друга людей он не встречал. Конечно, это только внешнее впечатление, но все же… Ее можно представить на светской тусовке в окружении толпы поклонников, на страницах глянцевых журналов, на экране телевизора. И Кирилл уже сам верил, что так оно и есть на самом деле. Что стоит один только ее взгляд: «Я знаю все, что вы хотите мне сказать. Мне и так все надоело, я хочу от всего отдохнуть». А Борис как-то не вписывался в ту жизнь, которая только что была придумана для Анжелы. Чтобы дополнить его образ, Кирилл мысленно надел на него серую, в тон костюму, шляпу и дал в руки оранжевый кожаный портфель с двумя никелированными замками. Ни дать ни взять сельский бухгалтер, попавший на ту самую светскую тусовку. Даже вид у него виновато-любопытствующий. От долгого хождения по полям страны его брови и волосы выгорели на солнце, и, сколько их не причесывай (волосы, конечно), все равно будут выглядеть растрепанными. Хотя почему выгорели? Он же в шляпе должен ходить!..

— Кирилл Иванович, не поможете разжечь самовар? — Хозяйка вынула из кармана передника, повязанного поверх сарафана, несколько длинных лучин и коробок спичек. Самовар уже стоял на небольшой табуреточке рядом со столом.

— С превеликим удовольствием, — Кирилл принял лучины и спички. — Правда, такой самовар я видел только в кино и на картинках, но даже интересно попробовать.

— Если что, — сказала хозяйка, — Борис Борисыч вам поможет.

— Да, конечно, — Борис Борисыч зашевелился и начал выбираться из-за стола. — У вас где-то была самоварная труба.

— Вон за вашей спиной… на траве лежит.

— Да-да-да, — забормотал Борис Борисыч. Он выбрался из-под навеса как-то уж очень неловко, будто ему мешал невидимый портфель, и шляпа готова была вот-вот слететь. Кирилл подавил улыбку, присел перед самоваром и чиркнул спичкой.

Внезапно налетел маленький вихрь. Он с шумом пронесся по двору и бросился к Анжеле.

— Мама, мама! Я видела на цветке огромную бабочку! Вот такую!

Кирилл поднял голову, посмотрел на Катю, которая, раскинув руки в стороны, показывала, какую «вот такую» бабочку она видела. Девочка была без панамки и сейчас еще больше походила на рысенка; ее каштановые с рыжинкой волосы были собраны в два забавных хвостика, которые торчали кверху, как рысьи ушки. Кирилл теперь понял, почему лицо Анжелы показалось ему знакомым: Катя была маленькой копией матери. Может, если снять с Анжелы шляпу, под ней тоже окажется два забавных хвостика?

Разгоревшиеся лучинки затрещали. Кирилл сунул их в самоварное нутро, а стоявший наготове Борис Борисыч нахлобучил сверху самоварную трубу.

— Вот и чаек скоро будет готов, — сказал он, потирая руки.

— А когда он закипит? — поинтересовался Кирилл. — Здесь, наверное, целое ведро воды помещается.

— Да скоро, — Борис Борисыч махнул рукой.

Они вернулись за стол. Катя сидела рядом с Анжелой, сосредоточенно пересчитывая зубцы на своей вилке. Александра Владимировна раскладывала по тарелкам вареную картошку. Стояла тишина, изредка нарушаемая гудением шмеля или пчелы. Пахло морем и дымом, который лениво струился из самоварной трубы.

А здесь ведь хорошо, подумал Кирилл, и даже очень!

Он уже сто лет никуда не выезжал из города. Работа — дом, дом — работа. Туда-сюда, сюда-туда — как ткацкий челнок. Или деталь на быстро мчащемся конвейере жизни, которую крутят, передвигают, переделывают многочисленные обстоятельства, подчиняют бешеному ритму. Бесконечная череда событий, множество знакомых и незнакомых лиц, нескончаемые разговоры, бездна информации, масса впечатлений; все это вертится, крутится в неостановимом водовороте бытия, сливается в единое целое и неотвратимо погружается во мрак забвения. В памяти остаются только обрывки потускневших воспоминаний, где переплетаются, врастая друг в друга, реальность и невольная фантазия. И появляется идея, что ценен только сегодняшний день, только здесь и сейчас. Только безоглядно вперед. Все быстрее и быстрее. А зачем? Для чего быстрее? Почему это лучше? Эти вопросы отбрасываются. Они подрывают идею безоглядного движения, они никому не нужны. Действительно, не нужны? Кирилл вспомнил, как попал в больницу с переломом щиколотки. Он лежал в одноместной палате с загипсованной ногой, выключенный из процесса бесконечных дел, вне ежедневной суеты. И мир прекрасно обходился без него; вселенская катастрофа не разразилась. Скука только начала заедать. Скука и тоска. Совершенно непонятная тоска. А может, и вполне понятная — тоска по человеческому общению. Что-что, а пообщаться Кирилл любил с детства. Может, это когда-то и определило его будущую работу. Ему удавалось быстро становиться центром почти любой компании. И ему это нравилось. Он мог увлекательно рассказывать о себе, о своей профессии. Тем более что вызвать начальный интерес к себе было не сложно: «А вы где работаете? — В такой-то газете. — Да! А кем? — Журналистом. — А фамилия ваша?.. — Такая-то. — Ой, читала-читала (или, читал)…» и так далее. Правда, с некоторых пор Кирилл стал обращать внимание, что в подобных ситуациях ведет себя несколько однообразно — как актер, изображающий на сцене в тысячный раз одного и того же героя. Уже и штампы определенные появились в поведении, в словах. Но кто сказал, что это плохо? Да и в разных компаниях это происходило. Приятно же добиться заинтересованного взгляда красивой женщины, например такой, как сидящая напротив Анжела. А добившись интереса к себе, Кирилл легко переходил ко второй, возможно, более важной части общения. Из рассказчика он легко превращался в чуткого слушателя, то есть становился еще более приятным собеседником. И уже подавляющее большинство присутствующих наперебой рассказывали о себе. С этого момента можно было спокойно и без усилий наслаждаться всеобщим вниманием, пользуясь той самой роскошью человеческого общения. Все это для Кирилла стало своеобразным наркотиком, и сейчас, сидя за столом, он предвкушал удовольствие от будущего разговора… За спиной что-то загудело, забулькало.

— Самовар поспел, — тихо проговорила Александра Владимировна, поднимаясь из-за стола. — Что-то вы, Кирилл Иванович, совсем ничего не едите?

— Почему же, — смущенно пробормотал Кирилл. — Картошка у вас очень вкусная. — И он поспешил наколоть на вилку самую большую картофелину.

Картошка, действительно, оказалась очень вкусной. И свеженькие огурчики да квашеная капустка были весьма кстати. Кирилл только сейчас понял, как проголодался. Он бы и от водочки не отказался, но вот ее-то как раз и не было и, судя по всему, не предвиделось. Ах, да! Одно из условий здешнего проживания запрещало спиртное. Ну что же, трезвость — норма жизни, хотя и скучная.

Водрузив самовар на стол, хозяйка вернулась на свое место.

Улыбаясь, Кирилл обвел всех присутствующих взглядом. Но вскоре очень медленно, но неотвратимо улыбка сползла с его лица. Он даже почувствовал это мимическое движение собственных губ. Только одно мгновение он недоумевал, что происходит? Потом понял: все за столом молчали. Взрослые механически действовали вилками, механически пережевывали еду, отрешенно глядя перед собой. Только Катя сосредоточенно смотрела в тарелку, выбирая очередной кусочек картошки. Время от времени она поглядывала по сторонам. Встретившись взглядом с Кириллом, забавно наклонила голову; ее глаза смеялись. Кирилл неловко улыбнулся в ответ: ему было почему-то не по себе.

Борис Борисыч вдруг обратился к Александре Владимировне, заговорив о каком-то механизме, который он наконец починил. Хозяйка отозвалась в том смысле, что да, теперь все хорошо работает, и большое вам, Борис Борисыч, за это спасибо.

Самовар негромко бормотал и посапывал, слегка окуривая всех сизым дымком. Время от времени раздавался негромкий стук вилок о фарфор. Сбоку громко зевнули с прискуливанием; Шарику надоело одиночество, и он приплелся к людям, улегся на травку, помаргивая полусонными глазами.

— Вам налить еще чашечку? — спросила Александра Владимировна; ужин был закончен, и все пили чай с вишневым вареньем. Кирилл, сообразив, что обращаются к нему, молча кивнул. Потом поспешно проговорил:

— С удовольствием, пожалуйста! — и подал свою чашку. Да они здесь все перессорились, вдруг догадался он. Ребенок, конечно, в этом не участвовал. Что ей до взрослых дел? А мама, папа и бабушка в отсутствие Кати вполне интеллигентно поцапались; или зять с тещей, или невестка со свекровью. В любом случае, конфликт захватил все взрослое население этого милого сообщества. Интересно, кому же из них хозяйка приходится мамой?

Найдя причину всеобщей отрешенности, Кирилл успокоился. Он подмигнул Кате и повернулся к хозяйке.

— Александра Владимировна, я стопроцентный городской житель, в садоводстве и огородничестве ничего не понимаю, но вот эти огурчики явно с грядки.

— Да, это первый урожай, — отозвалась хозяйка.

— А мне казалось, огурцы где-то в июле созревают.

— Эти тепличные, — пояснила Александра Владимировна. — Они у меня круглый год растут. И не только они.

— О! Я как-то не обратил внимания, что у вас теплица есть.

— А вы бы ее и не заметили, — хозяйка слегка усмехнулась. — Моя теплица там, — она указала пальцем куда-то в небеса.

Кирилл хотел было уточнить, где это «там», но вдруг услышал, как Борис Борисыч обратился к Анжеле:

— Анжела, извините, пожалуйста. Не могли бы вы передать салфетку?

Так мужья со своими женами не разговаривают. И даже если поругаются. Нет здесь никакой семейной ссоры, а что здесь есть — совершенно непонятно.

— Мама, вон она! — неожиданно закричала Катя, показывая рукой в сторону озера.

— Что ж ты так кричишь? — Анжела замерла с салфеткой в руке. — Кого ты увидела?

— Да бабочку, ту самую! — Катя слезла со скамейки и чуть ли не бегом устремилась к живой изгороди. Шарик медленно поднялся с травы и поплелся следом, свесив из пасти длинный лоскут розового языка.

— Ммм… Анжела, — пробормотал Борис Борисыч, пытаясь обратить на себя внимание.

— Ах, да! — Анжела отдала салфетку и принялась накладывать в свою вазочку очередную порцию варенья.

Александра Владимировна собрала со стола ненужную посуду и понесла в дом. Продолжить разговор о небесных теплицах не получилось. Ладно, подумал Кирилл, как-нибудь вернемся к этой теме. И вообще надо меньше тратить времени на разговоры: печатная машинка с заправленным листом бумаги ждет продолжения работы.

— Посмотрите, какая красивая! — Катя стояла у стола, вытянув вперед руку. На маленькой розовой ладошке совершенно спокойно сидела огромная бабочка. Ее сложенные крылья вздымались кверху черным бархатистым гребнем. Кирилл удивился, что маленькая девочка не побоялась держать в руке пусть бабочку, но все-таки многоногое, мохнатое чудовище, да еще таких жутких размеров. Сам-то он в раннем детстве боялся всяких многоножек, особенно пауков.

Анжела вполне равнодушно посмотрела на Катину находку и, переведя взгляд в недоступную даль, механическим движением поднесла чашку ко рту. Борис Борисыч более заинтересованно посмотрел на бабочку, но ничего не сказал.

— Судя по всему, ты будешь энтомологом, — Кирилл наклонился в сторону Кати, чтобы лучше рассмотреть насекомое. — Она, наверное, спит?

— Нет, она только что летала, — возразила Катя и поднесла руку поближе к лицу, чтобы лучше было видно. Крылья у бабочки едва заметно вибрировали.

— А ты знаешь, кто такие энтомологи?

— Знаю, они насекомых изучают.

— Ребенок умен не по годам! — громко произнес Кирилл, больше обращаясь к Анжеле, но та без всяких эмоций продолжала пить чай и рассматривать нечто недоступное простым смертным. Кирилл снова повернулся к Кате.

— А как ты ее поймала? — спросил он.

— Никак. Я протянула руку, и она ко мне приземлилась.

Подошедший Шарик шумно вздохнул, сунулся кожаным носом в Катину руку. Внезапно бабочка вздрогнула, и детская ладошка скрылась под черным покрывалом распахнувшихся крыльев. Пес невольно отскочил в сторону, недовольно ворча, уселся на траву, с равнодушным видом вывалил из пасти розовый язык и принялся поглядывать на всех, забавно двигая бровями.

— А ведь на крыльях твоей бабочки что-то написано, — сказал Кирилл. Он наклонился поближе, чтобы рассмотреть золотистый рисунок, четко выделяющийся на черном фоне. Но бабочка неожиданно сорвалась с руки, черным порхающим листочком понеслась в сторону озера; вмиг она превратилась в маленькую точку и исчезла.

— Ну вот, улетела, — сказал Кирилл. — Я и прочитать-то ничего не успел.

— Тогда я еще раз тебе ее принесу, — серьезно сказала Катя. Она пошла к столу и села возле матери.

Вернувшаяся из дома хозяйка принялась собирать оставшуюся посуду, давая этим понять, что ужин закончен. Кирилл быстрее допил свой остывший чай. От предложенной помощи Александра Владимировна отказалась и сама понесла притихший самовар. Остальные тоже стали собираться.

— Приятно было познакомиться, — Борис Борисыч неловко поклонился и, придерживая под мышкой невидимый портфель, направился к дому. Он поднялся на крыльцо и скрылся за дверью. Анжела повела Катю по деревянной лестнице на второй этаж.

Как все просто, подумал Кирилл, все они здесь такие же гости, как и я. И приехали, может быть, только вчера. Говорила же хозяйка при первой встрече, что у нее все комнаты заняты. Один я, что ли, такой — жаждущий уединения. И честно надо самому себе признаться, что ищу не одиночества, а новых знакомств и впечатлений. Вот она — журналистская привычка! Нет, надо категорически от этого отказываться. Привязать к столу себя надо, к пишущей машинке кандалами приковать. Все! С этого момента только писательская работа! И ничего более!

Кирилл решительно зашагал в сторону флигеля. Шарик немного проводил его взглядом, а потом поплелся следом.

Во флигеле было сумрачно и жарко; Кирилл оставил дверь открытой. Усевшись за стол, он придвинул к себе печатную машинку и замер. Глаза бесцельно блуждали по заправленному в каретку листу, читая и перечитывая название будущего произведения: «Повелительница дождя… Повелительница дождя… Пов…» Ну, была же хорошая идея! Древний мир, жрецы, таинственный храм или святилище. Кирилл увидел, что указательный палец лежит на клавише с литерой «ка», и отдернул руку. Не может начинаться произведение с предложения: «Когда-то давным-давно…». То есть может, конечно, но не «Повелительница дождя». Видимо, не получится просидеть здесь затворником: завтра надо сделать вылазку, исследовать окрестности, сходить в поселок, поговорить с местными жителями. Может, сохранились какие-нибудь здешние легенды, предания, так сказать, старины глубокой. Глядишь, и натолкнешься на сюжет более интересный, чем избитые истории о священных тайнах и их хранителях.

Сумрак во флигеле сгустился; буквы на бумаге едва угадывались. Кирилл стал обшаривать стены в поиске выключателя, но быстро убедился, что электричества здесь и в помине не было. Ну что ж, хотел вырваться из цивилизации, вот и вырвался. Нет света, зато незримые линии электромагнитных полей не пронизывают тело, не раскачивают молекулы и атомы. Чистый воздух наполнен запахом чистых озер, ароматом цветов и травы. Вот только жарко почти так же, как в городе. Кирилл покосился на открытую дверь и замер. В нижнем углу дверного проема лежала непроницаемым черным пятном тьма. И эта тьма шевельнулась. У Кирилла сразу пересохло в горле. Он сделал крадущийся шаг в сторону, надеясь получше рассмотреть, что же там прячется, и прячется ли вообще. Да тень это, тень, подумал он и тут же убедился, что даже если и тень, то от живого существа.

— Шарик, Шарик! — тихо, с надеждой в голосе, позвал он. Форма черного пятна изменилась, и Кирилл, наконец, разглядел пса, который стоял на пороге.

— Ты ко мне в гости пришел? Ну, заходи!

Шарик махнул пару раз хвостом, повернулся и исчез. Было слышно, как он шел, постукивая когтями по каменным плиткам дорожки.

— Вот ведь напугал, лохматый, — пробормотал Кирилл. Он тщательно закрыл дверь, ощупью нашел и накинул крючок. Потом ткнул ладонью в гвоздик рукомойника и отер влажной рукой лицо. Несмотря на то, что перед ужином удалось немного поспать, усталость охватила все тело. Кирилл подавил в себе желание сразу упасть на кровать и уснуть. Ему стоило больших усилий раздеться, убрать в шкаф развешенную на плечиках одежду и расстелить постель. Словно издеваясь над своей усталостью, он вновь открыл дверь, вышел на улицу и постоял немного на пороге.

— Шарик, Шарик! — вновь позвал он. — Ага, спишь, бродяга! Ну, спокойной ночи!

Он вернулся во флигель.

Приятно было повалиться на чистую постель, укрыться свежей простыней, закрыть глаза. И даже редкий стук капель подтекающего рукомойника не раздражал. Какой был длинный день! Боже, какой длинный! С этой мыслью Кирилл уснул.

III.

Его разбудил странный шум. Негромкое громыхание сливалось со скрипом и гулом. Потом все стихло. Кирилл некоторое время лежал с закрытыми глазами, пытаясь угадать, что это было. Шум повторился, теперь немного ближе.

— Что же это там такое, — пробормотал Кирилл, опуская ноги на теплый деревянный пол. Подавляя зевоту, он вышел в одних плавках на порог. Было светло и по-утреннему свежо. Скрипело и громыхало со стороны дома. Кирилл перестал бороться со своим организмом и сладко зевнул. В следующее мгновение сонливость как рукой сняло, но нижняя челюсть не спешила закрываться. Кирилл стоял, открыв рот, и смотрел, как посередине ската крыши хозяйского дома ширится прозрачная полоса. Потом он сообразил, что это сдвигаются в разные стороны пластины шифера: одна наползает на другую, цепляет ее и тащит дальше, наезжая на следующую. У дома поехала крыша, подумал Кирилл. Он закрыл рот, протер глаза. Створки продолжали сдвигаться. Теперь было хорошо видно, что под ними скрывалась стеклянная панель.

— Видал?! — спросил Кирилл у невесть откуда взявшегося Шарика и кивнул на крышу-трансформер. — Хотя что я спрашиваю? Видал, конечно, и не раз: ты ведь местный житель.

Створки доползли до краев ската и остановились; шум прекратился. Теперь дом стоял под стеклянной крышей. Вот она, небесная теплица! Ее насквозь просвечивали лучи восходящего солнца, и было хорошо видно, как за стеклом клубилась зелень, заполняя собой почти все пространство необычного чердака. Внутри появился темный силуэт, в котором Кирилл узнал хозяйку. Она медленно шла вдоль стеклянной преграды, иногда останавливаясь у того или иного растения. Шарик вздохнул по-человечьи, поднялся со своего места, неспешно затрусил в сторону колодца. Не очень-то прилично торчать здесь почти в голом виде, подумал Кирилл и скрылся во флигеле. До восьми утра оставалось полчаса.

К завтраку Кирилл немного опоздал. Все уже сидели за столом и в полном молчании ели какую-то кашу.

— Доброе утро, — буркнул он, садясь на свое место.

— Доброе, — согласился Борис Борисыч.

— Привет! — Катя забавно тряхнула хвостиками-ушками. Анжела слегка кивнула головой. Александра Владимировна бесстрастно плюхнула из половника на тарелку порцию каши и поставила перед опоздавшим. Самовара на столе не наблюдалось, его место занимал большой хрустальный кувшин, полный молока. Молоко Кирилл с детства не любил, впрочем, как и любую молочную кашу. Но возражать здесь не имело смысла. К тому же единственный ребенок в этой компании с явным удовольствием поглощал и то, и другое, показывая более чем положительный пример. А вот кусочек белого хлеба с маслом как раз кстати!

Кирилл откусил от бутерброда и посмотрел в сторону озера; поверхность воды сверкала от солнечных лучей. Солнце еще не достигло середины своего пути к зениту, но уже налилось ослепительно белым огнем.

— День опять будет жарким, — ни к кому особенно не обращаясь констатировал Кирилл. Ему никто не ответил. Только Катя, смешно раздув щеку откушенной булочкой, согласно кивнула. Но Кирилл решил не сдаваться.

— Здесь всегда так жарко? — спросил он Александру Владимировну.

— Нет, зимой здесь очень холодно, — ответила хозяйка, думая о чем-то своем.

— Ага, — сказал Кирилл, ковырнув ложкой кашу. Ну, как спросил, так и ответили.

— А до поселка отсюда как дойти?

Хозяйка внимательно посмотрела на Кирилла.

— Если от флигеля пойдете не по правой дорожке, как сюда шли, а по левой, то сначала будет мост через реку, потом подниметесь на пригорок, там и увидите. Здесь одна дорога, не ошибетесь.

— Спасибо, — поблагодарил Кирилл. Он попробовал кашу, и она ему понравилась. Молоко тоже оказалось очень даже ничего — жирное и вкусное. Запивая второй бутерброд, Кирилл кивнул на стеклянную крышу:

— У вас очень необычно устроена теплица.

Александра Владимировна оглянулась на дом.

— Это муж построил, — сказала она. — Вам налить еще молока?

— Да, пожалуйста, — Кирилл подал свою кружку. — Я хотел вчера зажечь свет во флигеле, но, так понял, у вас там нет электричества.

— Здесь нигде нет электричества, — ровным голосом проговорила хозяйка. — Могу вам дать «летучую мышь», но обещайте быть с ней осторожным.

— Я надеюсь, вы мне покажете, как с ней безопасно обращаться? — Он слышал, что существуют такие лампы, но никогда их не видел.

— Я могу показать! — громко сказала Катя, но Анжела ее тут же одернула:

— Когда говорят взрослые, маленьким лучше и помолчать!

— Тогда я пошла, — спокойно сказала Катя и слезла с лавочки. — Спасибо, все было очень вкусно!

Она повернулась и вприпрыжку побежала к озеру.

— В воду не лезь! — крикнула вдогонку Анжела.

— После завтрака я покажу, как пользоваться лампой, — сказала хозяйка. — Но будет лучше, если вы не будете ее зажигать.

— Да я так, на всякий случай. А может, у вас свечи есть? Мне бы одной свечки хватило.

— Есть и свечи. Но у лампы пламя стеклом закрыто.

Кирилл пожал плечами: в общем-то, ему было все равно. Допив молоко, хозяйка принялась собирать посуду. На этот раз она не отказалась от помощи Кирилла. Он шел за ней следом, осторожно придерживая руками стопку тарелок и уложенные на них кружки. Александра Владимировна провела Кирилла через прихожую на кухню, забрала у него посуду и велела подождать. Здесь было чисто и светло. Солнце высвечивало каждый уголок; окно было обращено в сторону озера. Кухонную мебель сделал, видимо, какой-нибудь местный мастер, впрочем, довольно добротно и аккуратно. Большая тумбочка, буфет, полочки, стол и табуретки были собраны из деревянных досок и выкрашены белой краской. Кирилл заинтересовался свежевыбеленной печью, которая занимала на кухне всю стену. Не успел он все рассмотреть, как вернулась хозяйка. В руке она держала ту самую «летучую мышь»: железную лампу с фитилем, спрятанным за стеклянным колпаком. Кирилл вспомнил, что как раз такие видел в кино. Вежливо выслушав инструктаж по технике противопожарной безопасности, получив лампу и коробок спичек, он вышел из дома. От лампы несло керосином, в такт шагам в ней слегка булькало. Все-таки свечи проще, подумал Кирилл, и, наверное, безопаснее. Кто ей сказал, что лампа лучше? Упадет, керосин разольется, вспыхнет, и ага! Впрочем, ей виднее.

Во флигеле Кирилл осторожно поставил лампу на стол. Вот провоняет здесь все! А от жары керосин еще лучше будет испаряться. Кстати, свечи-то от жары тоже плавятся. Кирилл отодвинул «летучую мышь» подальше от печатной машинки. А ведь хорошо будет поздно вечером засветить лампу, сесть в маленьком круге теплого света, отрешиться от всего суетного и не спеша, со вкусом начать записывать свои мысли на бумаге… Так просто… Если бы все было так просто!

Кирилл потер подбородок и почувствовал, насколько он небрит. Бороду отпустить, что ли? Как студент перед сессией, дать обет не бриться и не стричься, пока не будет сдан последний экзамен. Он живо представил себя с копной волос и бородой до пят, а в руке — толстенная рукопись! Или не толстенная…

Надо сходить в поселок. Главное, чтобы магазин у них работал. А на время похода одолжить у Борис Борисыча шляпу. Должна же быть у него шляпа, в конце-то концов.

Извлеченная из шкафа газета под уверенными пальцами быстро превращалась в буденовку. Глаза невольно прочитывали заголовки на пожелтевшей бумаге, но их смысл проходил мимо сознания.

— Вот теперь и солнцепек не страшен, — проговорил сам себе Кирилл, надевая шуршащий колпак с козырьком.

Выйдя из флигеля, он зашагал по знакомой дорожке в сторону дома. На развилке остановился, пробормотав: «Направо пойдешь — на пир попадешь, налево пойдешь — ничего не найдешь!» Левая дорожка увела его в глубину сада. Он шел среди ослепительно цветущих яблонь, с наслаждением вдыхал ароматный чистый воздух и в такт шагам негромко напевал нечто маршевое, подражая самой большой трубе духового оркестра. Слева из-за кустов смородины вынырнул желтый заборчик. Он приблизился к дорожке, скатился вместе с ней в тенистую ложбину и оборвался на берегу узкой, но, видимо, глубокой речки. Кирилл остановился у горбатого деревянного мостика с массивными перилами.

Здесь было необычайно тихо. Многочисленные деревья, росшие вдоль берегов, прятали реку от солнца. На темной воде лежали зеленые листья кувшинок. Время от времени под действием некой невидимой силы они начинали едва заметно колыхаться. Вот здесь живут русалки, подумал Кирилл и слегка поежился, сам не понимая — отчего. На середине моста, он облокотился на перила, уперся подбородком в кулаки и стал смотреть на реку. Вода оказалась на редкость прозрачная: можно было видеть песчаное дно и струящиеся над ним узкие ленты водорослей.

— Ти-ши-на! — раздельно проговорил Кирилл и проследил взглядом за щепочкой, выскользнувшей из-под моста и понесшейся дальше, к пресному озеру, которое было шагах в пятидесяти ниже по течению. Напрягшийся слух уловил с той стороны легкое журчание воды. Неожиданно вспомнилось, что растущие вокруг деревья — это ивы. И то первое дерево на берегу, которое встретилось после долгого перехода через озера, тоже ива. Оказывается, я еще что-то знаю, довольно хмыкнул Кирилл. Он сошел с мостика и начал подниматься по крутому склону другого берега. Здесь не было мощеной дорожки, только узенькая тропинка огибала стволы деревьев. Выбравшись из ложбины, Кирилл вышел на вспаханное поле. Вдалеке виднелись дома обещанного поселка. Цель была близка. Оставалось только пройти по краю пашни.

Многие дома поселка Заозерного — так он назывался — были неуловимо похожи на дом Александры Владимировны. Может, из-за того, что были сложены из такого же камня. Встречались и кирпичные строения — в основном двухэтажные здания. В одном месте Кирилл встретил самую настоящую бревенчатую избу, из железной трубы которой, несмотря на жару, тянулся легкий дымок.

Если в древности все дороги вели в Рим, то в новейшей истории все дороги ведут к магазину. По крайней мере, это справедливо для небольших населенных пунктов. Кирилл без особых проблем добрался до небольшой заасфальтированной площади, на краю которой красовалось небольшое одноэтажное строение с причудливой башенкой на крыше. Большие синие буквы на белом прямоугольнике вывески оповещали приезжих, что это магазин. На лавочке у входа, в тени, как и положено, сидел небритый пожилой мужичок в клетчатой рубахе с закатанными рукавами и темно-серых, давно не глаженых брюках. Стоптанные сандалии были надеты на босу ногу. Вид мужичок имел отрешенный, только на краткий миг на его лице появилась заинтересованность, когда он провожал взглядом входящего в магазин Кирилла.

В магазине было невообразимо жарко. Солнце через боковое окно заливало ослепительным светом небольшое помещение, заставляя блестеть, видимо, недавно окрашенный, но уже изрядно поцарапанный дощатый пол. В воздухе пахло совершенно непонятно чем — видимо, от разнообразия товаров. В дальнем углу уютно мурлыкал холодильник. На многочисленных полках, прибитых к стене по ту сторону прилавка, красовались брикеты мыла, коробки со стиральным порошком, бумажные пакеты с фасованными крупами, сахаром, мукой и горохом, стояли бутылки газировки (Кирилл давно уже не видел таких в городе), стеклянные банки с компотами, а также лежали буханки черного и белого хлеба, и прочая, и прочая. Особо выделялась большая бутылка зеленого стекла с надписью «Керосин» на этикетке.

За прилавком томилась от духоты и скуки молодая продавщица в белом халате. Она подпирала кулаком пухлую щеку, отчего ярко накрашенный рот растянулся в неестественной кривой улыбке. Увидев вошедшего, она убрала руку, и губы приняли вполне нейтральное положение.

— Здравствуйте! — Кирилл попытался вложить в улыбку все свое обаяние.

Продавщица буркнула нечто похожее в ответ. На ее лице мелькнуло раздражение.

— А у вас есть… э-э… бритвы? — спросил Кирилл, подходя к прилавку.

— Бритвы?! — светлые брови продавщицы приподнялись в легком удивлении.

— Ну да, — Кирилл провел себя пару раз по небритой щеке. — Чтобы бриться.

Не вставая с места и не меняя выражения лица, продавщица пошарила под прилавком и выложила маленькую картонную коробочку. На лицевой стороне был нарисован кораблик и написано «Нева».

— А еще нужен станочек.

Снова рука нырнула под прилавок. На свет был извлечен пластмассовый футляр. А за зеркальцем продавщице пришлось встать и подойти к холодильнику. Почему-то именно там хранились обычные карманные зеркальца. Фонарик? Он тоже лежал в холодильнике среди стаканчиков мороженого и бутылок пива. Крем для бритья? Нету такого! Помазок? Не бывает! Мыло и мыльницу? Пожалуйста!..

Кирилла не отпускало ощущение, что продавщица с еле скрываемым нетерпением чего-то ожидает. Скорее всего — когда покупатель уйдет, и можно будет вновь погрузиться в полудремотное состояние. На прилавке выросла кучка покупок. Кирилл подумал, а не взять ли еще парочку бутылок пива? Он замер, подняв глаза к потолку. Продавщица молча смотрела в окно.

— Еще пачку сигарет, коробок спичек и пластиковый пакет, — сказал Кирилл.

— Пластиковых не держим, — продавщица ловко сложила покупки в обычный бумажный пакет, в какие фасуют сахар или крупу, быстро потыкала пальцем в кнопки большущего калькулятора и назвала цену. Кирилл расплатился, поблагодарил и вышел на улицу. Небритый мужичок продолжал сидеть на своем месте. Увидев Кирилла, он кивнул головой на магазинную стену.

— Что, не продала? — поинтересовался он.

Не совсем поняв, о чем идет речь, Кирилл неопределенно пожал плечами, присел рядом.

— Это у нее строго, — продолжил меж тем мужичок. — До четырех вечера ни за что не продаст. Попросишь — такой крик поднимет! Я-то подумал, ты нездешний, небось продала.

— Пиво или водку? — догадался Кирилл, о чем идет речь.

— Да все одно, — махнул рукой мужичок. — Мне бы здоровье только поправить.

— А я как-то и не спрашивал, — сказал Кирилл. Он вынул из шуршащего пакета фонарик, пощелкал им, проверяя, горит — не горит, сунул обратно.

— Фонарик вот покупал.

— Слушай, — оживился мужичок. — Так, может, купишь пару пива? Небось, тебе продаст. Я денег дам… Хотя… — он безнадежно махнул рукой. — Догадается, что я просил, разорется. Не будем доставлять ей такого удовольствия.

Несколько минут посидели молча.

— А что, отец, — спросил Кирилл, протягивая мужичку распечатанную сигаретную пачку, — невесты в вашем городе есть?

Тот с видимым удовольствием вытянул сигаретку, прикурил от поднесенной спички и, выпуская клуб дыма, сказал:

— Есть.

Неправильно ответил, пронеслось в мозгу у Кирилла. Он усмехнулся про себя и тоже затянулся сигаретой.

— Взять хотя бы Маргариту, — продолжил тему мужичок. Он оттопыренным большим пальцем указал за плечо: — Это продавщице. Молодая, незамужняя. Правда, тут к ней повадился один мастер ходить…

Кирилл поперхнулся, сквозь сдерживаемый кашель поинтересовался:

— Что за мастер?

— Обыкновенный. Наш Сергеич.

— Случайно не Александром зовут? — спросил Кирилл, не удержался и все-таки громко кашлянул раза два. Даже слезы на глазах выступили. Он вытянул вперед руку, прищурившись посмотрел на кончик дымящейся сигареты.

— Почему Александром? — удивился мужичок. — Петром его зовут. Он у нас дорожный мастер. Да и так, что-нибудь по хозяйству — все сделает. Полки и прилавок в магазине видел? Все Сергеич. Все своими руками. Почитай, у половины в поселке столы, табуретки, полки — все Сергеич. Из города небось не очень-то мебель повозишь. А Сергеич сделает… Да-а… У нас еще один такой мастер был. Пал Арнольдычем звали. Но тот, вообще, архитектор. Башенку на магазине видел? — мужичок ткнул сигаретой в небо. — Его работа. А если по этой улице прямо пойти, — раскрытая ладонь разрубила воздух, — там клуб будет. Клуб-то, небось, не видел? Сходи-сходи, посмотри. Такого клуба нигде не увидишь… А ты, небось, комнату у Александры Владимировны снимаешь?

— Да, — кивнул Кирилл. — Вчера приехал.

— Так вот это ее муж был — Пал Арнольдыч. Она-то в молодости красивая была. Да и он — мужчина из себя видный. Из столицы приехал по каким-то делам. Александру увидел и остался. Вон там вот школа наша. Так ты зайди, посмотри. На стенах картины — все Пал Арнольдыч. Дом вот построил на полуострове. Ну, это где ты комнату снимаешь. Крышу там какую-то хитрую сделал. У них теплица на крыше. Видел, небось. Александра-то, она же селекционер. Цветы всю жизнь какие-то особенные выращивала. А когда нашу селекционную станцию закрыли, она у себя дома стала работать. Вот такой вот у нее муж был.

— А что, — осторожно спросил Кирилл, — он умер?

— Никто не знает, — вздохнул мужичок. — Пропал.

— Как, пропал?!

— Обыкновенно. Пошел на станцию по межозерной косе и пропал. Эта коса, между прочим, то еще место. Наши-то по ней вообще не ходят. На автобусе вдоль берега пресного озера едут. Долго, зато надежно.

— Ага, — сказал Кирилл и затянулся так, что сгорело полсигареты.

— У нас вообще тут красиво, — продолжал мужичок, широко улыбаясь. — Художники приезжают, археологи.

— Археологи?! — оживился Кирилл. — А что, у вас тут развалины есть?

— Есть. Вон туда пойдешь, так как раз развалину на краю поселка и увидишь — нашу бывшую станцию, где Александра-то Владимировна работала. Всю почти разобрали по кирпичику.

— Да нет, — Кирилл затушил окурок о край лавочки и поискал глазами, куда бы его бросить. — Я говорю о древних развалинах. — Не найдя поблизости урну, он незаметно уронил окурок под лавку и вкрутил кроссовком в землю.

— А-а, о древних. Ну, есть у нас тут такие. Это уже надо по берегу соленого озера идти. Как раз от межозерной косы километра два будет. Там холм — он один такой — и на нем нечто вроде стен. Правда, археологи ходили, ничего там особенного не нашли. И, вообще, сказали, что это не представляет как бы никакого научного значения.

— А вы сами как думаете? Что там было? — Кирилл уже чувствовал журналистский зуд. Какая удача! Он только вчера придумал про древний храм, и вот он, пожалуйста! Куда же ученые-то смотрели? Ничего, мы встряхнем общественность! Статью на целую полосу! Да с фотографиями, как и задумывалось!..

Кирилл быстро встал, сунул пачку сигарет мужичку:

— Оставьте себе.

— Так зачем себе-то? — растерялся тот.

— А я вообще не курю, — сказал Кирилл. — Так только — за компанию. Прошу прощения, дела, знаете ли. Будьте здоровы!

— Спички тогда оставь! — донеслось вдогонку. Кирилл кинул коробок, который мужичок неожиданно ловко поймал.

Посещать развалины селекционной станции Кирилл, естественно, не стал. Он сразу направился в ту сторону, где, по его мнению, дамба, или, как ее назвал мужичок, межозерная коса, соединялась с берегом. Потом решил, что надо взять немного правее, ведь мужичок рассказывал о холме в двух километрах от косы. Естественно, никакая дорога в то направление не вела. Пришлось идти через поле, осторожно преодолевая зеленеющие борозды. Солнце пекло так, что обжигало кожу через рубашку. Через некоторое время газетная буденовка неприятно прилипла ко лбу и волосам; пришлось ее снять.

Кирилл медленно брел по полю, слегка помахивая зажатой в руке буденовкой, чтобы она быстрее просохла от пота. Весь исследовательский ажиотаж и журналистский азарт испарились без следа. И душой, и телом овладела одна усталость.

— Ф-фу! — Кирилл остановился, вытирая лоб. Потом осмотрел буденовку и, подправив кое-где сгибы газетного листа, осторожно надел ее. Можно было идти дальше, но он невольно замер, когда огляделся по сторонам. А через несколько мгновений испытал такое же потрясение, как в тот момент, когда обнаружил себя стоящим на узкой полоске земли среди бесконечного водного простора озер. Теперь не было воды. Была только вспаханная земля — от края до края, от горизонта до горизонта.

— Да что ж такое-то, а?! — пробормотал Кирилл, затравленно озираясь. Он вдруг отчетливо понял, что совершенно не знает, куда идти. По необычной прихоти рельефа Кирилл оказался в центре огромного углубления, края которого скрыли от взора и далекий теперь уже поселок, и деревья, и озера, и вообще все. Эти края слились с белесым небом, неестественно приблизив горизонт. Все происходило будто во сне или на другой планете.

Подавив едва поднявшееся смятение, Кирилл поискал глазами собственные следы, оставленные кроссовками на пашне, но их не оказалось: иссушенная солнцем глинистая земля была тверда, а пробивающиеся сквозь нее жухлые зеленоватые ростки скрадывали любые отпечатки.

Все, я попал на Марс, устало подумал Кирилл, а скорее всего в гигантский кратер, оставшийся после удара древнейшего метеорита. Он сел на земляной гребень пашни, сложил руки на коленях и уткнулся в запястья лбом, сдвинув буденовку на затылок. На озерах-то было только два направления — вперед, назад. А здесь — ни одного ориентира. Он поднял голову, внимательно посмотрел на поле. Вот же ориентир! Он ведь шел под острым углом к бороздам, а солнце слепило глаза.

Кирилл вскочил и решительно зашагал к близкому горизонту. Это все от воображения, рассуждал он, пытаясь проанализировать свою минутную растерянность, все от лени, а еще — от голода. Что-то уже есть хочется. Часы показывали только без четверти одиннадцать. В какой-то миг горизонт неожиданно приблизился к самым глазам, а потом мгновенно отдалился, показав вокруг огромное пространство с деревьями, рощами, далеким поселком, водной гладью озер, извилистыми берегами. И все это было на горячей от солнца земле.

Кирилл наконец вышел на галечный берег соленого озера. По левую руку хорошо было видно межозерную косу, темной полосой делившую озерную гладь. Здесь вода имела золотистый оттенок, за косой — голубоватый. Холм, о котором говорил небритый мужичок, оказался совсем недалеко; Кирилл добрался до него минут за пять. Скорее, это был пригорок. На его вершине небольшая вытоптанная проплешина окаймлялась остатками кривоватых стен, сложенных из серого камня. Кирилл был разочарован: не очень-то это походило на развалины доисторического храма, скорее уж — сарая, к тому же не совсем древнего. Но статью все равно можно будет сделать, упрямо подумал он. Хотя… нет! Ведь роман решил написать. Долой журналистику!

Он снова пробежался глазами вдоль берега и вдруг увидел вдали, среди небольшой рощи, сверкающий кристалл. Сноп яркого огня вырывался из глубины древесных крон и, несмотря на большое расстояние, слепил глаза. Чтобы пускать такого солнечного зайчика, понадобилось бы зеркало огромного размера. Сколько Кирилл ни вглядывался, не мог понять, что это. Догадка пришла сама собой: это солнце отражается от стеклянной крыши дома Александры Владимировны. Однако как далеко я ушел, подумал Кирилл. Он поправил буденовку за газетный козырек и зашагал в сторону ослепительного ока света.

Вернувшись во флигель, Кирилл решил первым делом побриться. Пришлось взять бидон и сходить на колодец. Беспокоить хозяйку просьбой согреть воду не хотелось. Пристроив квадратное зеркальце у рукомойника и намылив щеки, Кирилл провел станком от виска до подбородка. Ощущение было такое, словно с лица сдиралась кожа. Сколько же лет пролежала эта самая «Нева» под прилавком поселкового магазина? Надо было спросить что-нибудь посовременнее — «Жилет», например. Но, скорее всего, продавщица лишь пожала бы плечами, сказав, что в продаже только такие лезвия. Фу, черт! Невозможно ж бриться!

Кирилл шипел, стискивал зубы, смахивал слезы, но упорно продолжал начатую процедуру. С огромным облегчением и большим удовольствием он ополоснул лицо холодной водой, смывая остатки пены. Несмотря на все мучения, щетину удалось ликвидировать полностью. Вот только кожа горела, как от ожога. Критически осмотрев свою физиономию в зеркальце, Кирилл остался доволен. До обеда еще была уйма времени, так что можно спокойно полежать, давая отдых усталым ногам. Скинув кроссовки, он прилег на кровать поверх одеяла. Посмотрел на стол. На фоне решетчатого окна вырисовывались силуэты газетной буденовки, бумажного пакета, пишущей машинки и лампы «летучая мышь».

— Все не так, — пробормотал Кирилл. Он быстро подошел к столу, слегка повернул машинку, сдвинул лампу. Бумажный пакет и буденовку отнес к дальней стене и поставил на деревянную полку. Потом вернулся к кровати, улегся поудобнее и посмотрел в сторону стола. Темные контуры печатной машинки и лампы слились в один фантасмагорический силуэт. Кирилл вставал еще несколько раз, немного сдвигая то машинку, то лампу друг относительно друга. Наконец результат ему понравился. Он решил, что если не художник, то фотограф в нем категорически пропадает. Может, действительно, заняться фотографией? Хотя бы в порядке увлечения. Интересно! А писательством решил заняться тоже в порядке увлечения?..

Кирилл не заметил, как задремал.

Проснулся он оттого, что ему почудилось будто кто-то сказал: «Пора вставать!» Вскинув руку, посмотрел на часы: половина второго. Было жарко и душно.

— Замечательно, — полусонным голосом проговорил Кирилл. — Дообеденный сон золотой, послеобеденный — серебряный! Или — наоборот?..

Он доплелся до рукомойника, умылся теплой водой. Посмотрелся в зеркальце. На скулах и подбородке кожа пошла красными пятнами. Дурацкая все-таки бритва! Лучше уж обрасти бородой.

Направляясь к обеденному столу, Кирилл остановился у одной из клумб и стал рассматривать цветы. К своему удивлению, обнаружил, что знает названия некоторых из них. Ну, про ромашки и говорить не стоит. А рядом — самые обыкновенные васильки. Точнее, они были необыкновенно яркие и крупные, но во всем остальном — васильки как васильки. Видимо, Александра Владимировна была неравнодушна к полевым цветам и занималась их окультуриванием. Колокольчики тоже произвели впечатление. Хожу мимо них второй день, подумал Кирилл, и только сейчас обратил внимание. Хотя справедливости ради надо сказать, что в первый день пытался вспомнить их название… Так, а это у нас что? Анютины глазки! Вот что значит — городской житель… Но вспомнил же! А значит, знал в прошлом. Знал эти названия, знал этот язык. А может, в раннем детстве (в очень раннем) я понимал язык животных и птиц? Язык растений и насекомых? А потом забыл. Забыл, когда меня увезли из страны по имени детство…

Кирилл оторвался от созерцания цветов и посмотрел на прозрачную крышу, где за стеклом находилось, наверное, что-то совсем необычное. Как бы напроситься на экскурсию? Или хозяйка строго хранит свои селекционные секреты? Во всяком случае, стоит попробовать.

Огибая угол дома, он увидел немного в стороне натянутый гамак между двумя врытыми в землю столбами. В нем с книжкою в правой руке лежала Анжела. Другую руку она закинула за голову, видимо, не боясь помять свою широкополую шляпу. Кирилл шагнул с дорожки и подошел поближе.

— Привет! — внятно сказал он.

Анжела никак не отреагировала, только перевернула страницу. Кирилл неловко кашлянул, подошел к гамаку еще ближе, чтобы попасть в поле зрения Анжелы.

— Жарко сегодня, — сказал он, широко улыбаясь.

Она как-то странно посмотрела на него поверх книги, отрывисто произнесла:

— Да, жарко!

Кирилл понял, что явился досадной помехой. Однако просто так уйти было тоже как-то неловко. Ощущая себя полным болваном, он попытался продолжить разговор:

— Отсюда очень хороший вид.

Анжела снова посмотрела на Кирилла и хотела что-то сказать, но в этот момент раздался короткий звонок, и нечто четко прожужжало несколько раз. Девушка отложила книгу, вынула из нагрудного кармана рубашки черную коробочку мобильного телефона, прочла с экранчика сообщение, потом стала нажимать кнопки, набирая ответ. Кирилл отошел на шаг в сторону и стал смотреть на озеро. Он слышал, как за его спиной каждое нажатие кнопки мобильника сопровождалось тихим щелчком. В голове вертелись простейшие вопросы, с которых можно было бы продолжить разговор: «А вы в первый раз здесь отдыхаете?» или «А вы откуда приехали?»…

Александра Владимировна вынесла из дома самовар и пошла по двору, направляясь к столу под навесом. Со стороны озера шагал человек с удочками. Когда он подошел ближе, Кирилл узнал в нем Борис Борисыча. Тот действительно нес две бамбуковые удочки, и еще он держал в руке небольшой прямоугольный футляр темного цвета. Если он ходил на рыбалку, то почему в своем сером костюме? Да и время выбрал не очень рыболовное.

Щелчки кнопок прекратились, послышалось тихое шуршание. Кирилл обернулся. Анжела одной рукой застегивала карман на груди, другой — перелистывала книгу.

— Анжела, а вы тоже здесь отдыхаете? — спросил Кирилл и тут же подумал, что вопрос звучит несколько странновато, — все равно, что спросить соседку в салоне самолета: «А вы тоже летите этим рейсом?»

Вдруг сбоку что-то зашумело, зарычало, и Кирилл, обернувшись, увидел перекошенную мордочку и лапки с шевелящимися когтями.

— Что, страшно?! — Катя весело засмеялась, тряхнув своими забавными хвостиками-ушками, а потом снова сделала страшное лицо и, растопырив пальцы, пошевелила «когтями».

— Ну, конечно же, страшно! — включился в игру Кирилл. А ведь действительно, он испугался от неожиданности.

— Это я так букву «рэ» училась говорить, — созналась Катя и, подбежав к матери, обняла ей за шею.

— Тише, Катя, ты же меня перевернешь! — Анжела взмахнула свободной рукой, чтобы удержать равновесие в качнувшемся гамаке. Кирилл поспешил схватиться за край гамачьей сетки. Катя обернулась и, подражая интонации взрослых женщин, произнесла:

— Кирилл, нам с мамой надо посекретничать!

— А, ну конечно же, — Кирилл церемонно поклонился. — Надеюсь, уважаемые дамы, встретить вас за обедом.

Хозяйка почти накрыла на стол и отказалась от предложенной помощи. Устроившись на своем месте, Кирилл стал смотреть на озеро. Если вода принимает цвет неба, то почему сейчас она такого необычайно синего цвета? Небо-то блеклое, чуть ли не белое. А вот там, дальше и правее, вода вообще золотистого оттенка.

— Ничего удивительного, — неожиданно раздался голос. — В воде растворены различные микроэлементы. Они придают воде тот или иной оттенок. Соленое озеро, к примеру, сейчас желтоватого цвета. Вон там коса идет — ее плохо отсюда видно, — она как раз разделяет темно-синий и золотистый оттенки воды.

Кирилл поднял удивленные глаза на Борис Борисыча.

— Вы вслух, видимо, сами с собой рассуждали? — сказал Борис Борисыч. — Я думал, вы меня спрашиваете.

— Да, почти что так, — ответил Кирилл. — Как рыбалка?

— Рыбалка? — переспросил Борис Борисыч. Он поудобнее устроился за столом и придвинул к себе пока еще пустую тарелку.

— Ах да, рыбалка, — несколько смущенно проговорил он. — Видите ли, рыбак из меня никудышный. Правда, говорят, рыба здесь водится. А вы не увлекаетесь?

— Как-то вот не сподобился. Я вообще в первый раз за много лет из города выехал на природу.

Подошли Анжела и Катя, молча сели за стол. Александра Владимировна разлила по тарелкам борщ. Обед начался. Все ели молча, глядя в свои тарелки. Это походило на ритуал, и Кирилл не решился его нарушить.

На второе было подано жаркое. А десерта не было: был только чай с малиновым или вишневым — на выбор — вареньем.

Когда все разошлись, Кирилл остался за столом. Он намеренно пил чай не торопясь и уже приканчивал третью чашку, чувствуя, как в животе булькает.

— Александра Владимировна, а Борис Борисыч и Анжела с Катей тоже ваши пансионеры?

— Да, — коротко ответила хозяйка. Она собирала посуду со стола.

Поняв, что это исчерпывающий ответ, Кирилл решил переключиться на другую тему.

— Я утром прогулялся в поселок — изучал окрестности, так сказать, — и вот что заметил: когда я шел туда, то пересекал небольшую речку, а обратно — правда, возвращался по другой дороге — нет.

— Обратно вы шли через поле? — спросила хозяйка.

— Ну да. И чуть не заблудился.

— Вы стороной обошли небольшое озерцо — называется Чистый ключ. Из него наша речка Разгуляйка и вытекает.

Александра Владимировна собрала стопку тарелок и понесла ее к дому.

Вот и поговорили, подумал Кирилл. Он допил остывший чай, встал из-за стола. Во флигеле ждала печатная машинка. За полтора дня своего нахождения здесь он даже не попытался написать хоть несколько строк. Самое сложное — начать, а там должно само пойти.

На развилке дорожки он остановился. Идти во флигель не очень-то хотелось: жарко, душно, опять на сон потянет. Может, прогуляться до Чистого ключа? Кирилл направился в сторону реки. Интересное у нее, оказывается, название — Разгуляйка.

Постояв немного у горбатого мостика, он легко перебрался через заборчик и пошел вдоль берега вверх по течению.

Он шел будто по дну огромного оврага, крутые склоны которого густо поросли кустарником и деревьями. Вскоре пришлось пробиваться сквозь заросли высокой жесткой травы. Деревьев стало больше. Они смыкались кронами, образуя над рекой зеленый свод. Здесь было сумрачно и прохладно. Кирилл даже остановился и раскинул руки в стороны, с удовольствием ощущая, как с каждым вздохом из тела выходит накопившийся солнечный жар. Вот где надо было поселиться! Поставить палатку и спокойно пережидать это сумасшедшее лето. Знать бы заранее, что здесь такой природный оазис свежести.

Кирилл продрался сквозь очередной кустарник и остановился на краю небольшой, залитой солнцем поляны, окаймленной зеленой стеной разнообразной растительности. Но это была не поляна: все небольшое округлое пространство занимала гладкая поверхность воды изумрудного оттенка. Вот он, значит, какой — Чистый ключ! Кирилл присел на корточки и погрузил руку в воду. От неожиданного холода по коже побежали мурашки. Раздался тихий всплеск, и по гладкой, будто стекло, поверхности побежали круги. Кирилл поспешно поднялся и отступил назад. По телу продолжали бродить мурашки, но не от холода, а от внезапно охватившего трепета. Если где и живут русалки и водяные, то это здесь!

— Глупости! — громко произнес Кирилл. Он снова подошел к озеру и сунул в воду обе руки. И сейчас же на середине Чистого ключа вспух небольшой водяной горб, тихо, но отчетливо ухнуло, а потом забормотало. Поверхность озера всколыхнулась, заставив закачаться упругие зеленые стебли, растущие из воды у самого берега. Кирилл отпрянул уже на несколько шагов, благополучно влетев в кустарник.

— Тьфу на вас! — Кирилл разозлился. Он решительно вернулся к воде и принялся умываться. Все-таки какая холодная здесь вода! Но здорово бодрит. Кожа лица так и горит. Бодрит! Горит! Просто стихи. А вот еще сравнение — кожа горит, как после бритья «Невой». Нет, так лучше не сравнивать.

Опять ухнуло, и опять вспух водяной горб. Споткнулась о близкий берег набежавшая волна, и только вытекающая из Чистого ключа речка разрешила ей следовать дальше — в глубь тенистой низины, до Пресного озера. Никакого колдовства, только физика. Тяжесть земной коры выдавливает из своих глубин обычную воду — вот и все! Никаких водяных, русалок и прочих таинственных жителей. Интересно, подумал Кирилл, если бы я совершенно ничего не знал об этих существах, с детства учил только физику и химию, был бы прагматичным и скучным материалистом до мозга костей, испугался бы я сейчас? Что бы представил, когда заурчало и вода вспучилась? Может, и испугался, но от неожиданности. А потом довольно скучно объяснил сам себе причину этого явления, как только что это сделал. И не зародились бы в моем мозгу сказочные существа, не заработала бы фантазия. Но, с другой стороны, почему незнание порождает колдунов и духов? Чем объяснить стремление человека одухотворить мертвый материальный мир, который дан нам в ощущениях? И сразу вопрос: кем дан? Может, так легче понять все окружающее нас? Наверное — легче, если предположить, что вокруг нас все живое, всемогущее, понимающее, а значит, способное услышать, способное пожалеть. А кто-то надеется приобщиться к могущественным силам и получить абсолютную власть… Да-а, некоторым деятелям в этом смысле наука жизнь попортила, объяснив многое из сверхъестественного. Многое, но не все. А вдруг существует нечто еще, что породило когда-то веру в колдунов? Может быть, на миллион считающих себя магами приходится один настоящий. И наука со временем объяснит и эти необыкновенные способности простого смертного. Вот только простого ли? Раньше они существовали в мифах и были богами или полубогами, иногда простыми людьми, одаренными теми же богами. В сказках появились колдуны и волшебники. А сейчас этим занимается фантастика, где каждый колдун оказывается инопланетным пришельцем: хочется ведь теперь все объяснить с помощью науки. Раз нет ничего необычного на Земле, значит, есть где-то еще. Но все-таки есть! Как нам хочется мистики, волшебства, чуда!..

Чистый ключ время от времени вспухал водяным горбами. Кирилл даже засек время между двумя этими явлениями — ровно две с половиной минуты.

— Просто клепсидра какая-то, — пробормотал он. — Неудавшийся гейзер.

А ведь в гейзере вода — кипяток. А здесь холодная до невозможности. И вода здесь изумрудного оттенка не оттого, что в ней развились микроводоросли — они просто не могут возникнуть в таком холоде, — а просто в ней отражается окружающая зелень. И микроэлементы, как говорил Борис Борисыч, подкрашивают… Где-то глубоко под землей погребен исполинский айсберг — остаток Великого оледенения. И от гигантского давления или внутреннего жара земли он тает, рождая подземные реки и озера… А что будет, когда он весь растает? Исчезнут реки, высохнут озера. Интересно, почему нет соленых рек?..

Кирилл медленно возвращался прежней дорогой. На душе было почему-то грустно. Он невольно бросал взгляды на поверхность реки, по которой ровно через каждые две с половиной минуты прокатывалась одинокая гладкая волна, как сокращение мышцы под шкурой животного. И чем дальше от Чистого ключа, тем слабее становилось это движение…

Он почти дошел до своего флигеля, как невесть откуда взявшаяся Катя крикнула ему:

— Замри!!!

Кирилл застыл на одной ноге, хотя стоять было крайне неудобно. Катя выбралась из зарослей полевых цветов и подошла к Кириллу.

— А по газонам ходить не очень-то хорошо, — улыбаясь, сказал он. — И, кстати, я уже устал изображать из себя статую.

Катя наклонилась и подобрала что-то с каменной плитки у самой ноги Кирилла.

— Отомри! — сказала Катя и подняла руку повыше, чтобы хорошо было видно. — Смотри, ты чуть было не наступил на косенога.

— На кого я не наступил? — спросил Кирилл и посмотрел на протянутую руку. На маленькой ладошке он увидел раскинувшего длинные тонкие лапы паука-сенокосца.

— О! — Кирилл даже чуть вздрогнул. — И ты не боишься?

Сам он с детства катастрофически боялся пауков. С возрастом, правда, этот страх поутих, но все равно гнездился где-то в подсознании.

— Почему я должна его бояться? — Катя поднесла ладошку к своему лицу. Ее глаза забавно скосились, разглядывая паука.

— Он хороший, — сказала она. — Даже небо заплакало бы, если бы ты на него наступил.

— Да, дождик сейчас совершенно не помешал бы, — отвлекаясь от паучьих тем, проговорил Кирилл.

— И тебе совсем его не жалко? — спросила Катя.

— Конечно, жалко. Только ты знаешь что? Выпусти его на травку. Пусть там живет. А дорожки все-таки для людей предназначены.

Катя послушно сунула руку в траву и терпеливо подождала, пока паук перелезет на стебель цветка.

— А ты знаешь, почему идет дождь, если убить паука?

— Потому что паук — это заколдованная девушка, — ответила Катя и посмотрела на Кирилла снизу вверх. — Но если я и превращусь когда-нибудь, то только в бабочку. Большую и красивую.

— Интересная мысль, — Кирилл присел на корточки и заглянул в серьезные детские глаза. — Только не торопись превращаться в бабочку. Ладно?

— Хо-ро-шо, — раздельно произнесла Катя. — А почему ты сказал, что нужен дождь?

— Потому что природа погибает от жаркого солнца. Это здесь так хорошо и прохладно. И то — не очень. А в других местах, где мало воды, трава выгорает, деревья сохнут и птицы падают на лету.

— Я этого не знала, — тихо сказала Катя и добавила: — А мне так лета хотелось!

Она повернулась и задумчиво пошла по дорожке, засунув руки в карманы комбинезона.

Серьезный маленький человек, подумал Кирилл, и трава выше ее панамки. Тут он удивился. Трава и цветы действительно были выше шестилетнего ребенка. Что они, за ночь, что ли, вымахали? Или они и были такими? Он крепко задумался, пытаясь вспомнить, как выглядели клумбы вчера. Вот невнимательность так невнимательность. А еще журналист. Городской, понимаешь, житель!

Кирилл подошел к флигелю, на пороге остановился, снова огляделся вокруг, пытаясь вспомнить, как все было вчера? Ничего не вспомнил, пожал плечами и зашел внутрь. В комнате на столе плавилась печатная машинка с одиноким листом бумаги, а вместе с ней и лампа «летучая мышь».

— Фу, как здесь жарко!

Решительно надо перебираться отсюда в тень, в прохладу, к Чистому ключу. Сидеть под сенью ивы, слушать журчание воды и печатать, печатать, печатать… Мозги просто кипят!

Кирилл подошел к столу и прикоснулся к ослепительно сверкающему рычагу возврата каретки. Он действительно нагрелся так, что обжигал кожу. Слабый, но отчетливый запах керосина витал в воздухе. Может, лампу вынести куда-нибудь на улицу? Или спрятать в шкаф? В любом случае, ее надо убрать в тень. Кирилл подхватил «летучую мышь» за проволочную ручку, отнес в дальний угол и поставил на печку. Потом немного подумал и переставил на полочку, прибитую к стене. Вернувшись к столу, сел на скрипнувший табурет, придвинул машинку, положил пальцы на клавиши… Все! Дальше он оцепенел. Голова была чистая, как тот заправленный в каретку лист. Желание есть, мыслей — никаких. Не помогли фантазии на тему древних храмов, колдунов и пришельцев. Все смешалось в пеструю сумятицу. Стройный, убедительный сюжет так и не возник. Воображение подсовывало какие-то обрывки, лоскутки, из которых никак не складывалось нечто единое, целое. «Как же это делают другие? — думал Кирилл. — Может, надо бросить все и уехать в ту самую Тмутаракань? И так уже все бросил и уехал. А может, я слишком многого хочу? Я здесь только второй день. Из меня еще не вытряхнулись впечатления городской жизни, вся эта суета-маета. А новое удивляет, отвлекает. Надо перестать бегать, спрашивать, выяснять чего-то, строить версии. Надо просто успокоиться, предаться созерцанию. Восточные мудрецы знали в этом толк. Не зря же проповедовали стремление к достижению гармонии».

Он убрал руки от клавиш и посмотрел в окно. Взгляд скользил по каменной стене странного дома Александры Владимировны, по стеклянному скату теплицы, построенной ее таинственным мужем, по блеклому небу, где не было и намека на какое-нибудь даже самое маленькое облачко.

Кирилл вышел из флигеля и присел на пороге. Локти он поставил на колени, подбородком уткнулся в кулаки. Пожалел, что отдал пачку сигарет тому мужичку у магазина. Сейчас как раз и подымить бы в глубоком раздумье. Он протянул руку, сорвал травинку и принялся ее грызть. Вот так и проходит время бездарно! Раньше его всегда не хватало, а сейчас — сиди и пиши: никто не мешает. Хотя нет! Мешает! Жара эта проклятущая!.. И как люди в Африке живут?

Он выплюнул наполовину изжеванную травинку и вернулся во флигель. Разделся, повалился на кровать и закрыл глаза. Буду спать, решил он. Буду только есть и спать. И никаких мозговых напряжений.

Сквозь закрытые веки пробивался солнечный свет, рисуя перед глазами зеленовато-фиолетово-красные кляксы. Они вырастали из ничего, раскручивались, меняли очертания и размеры, исчезали и появлялись вновь. В мозгу всплывали, затем растворялись слова: крошка, кубик, кустарник, кусок, кисель, кисель, очень горячий кисель… Кирилл вдруг сообразил, что невольно прокручивает а голове слова на букву «ка», выискивая то самое, с которого начнется повесть. Он был в том полудремотном состоянии, когда родившаяся мысль начинает обретать зрительный образ. И сейчас в его воображении вспыхнули красным огнем буквы, сложившиеся в слово «Камикадзе». «Почему камикадзе?» — лениво подумал Кирилл. Слово исчезло, но появился текст. Точнее, он не появился визуально, не зазвучал в ушах — просто мысли облеклись в словесную форму.

«…Камикадзе забрался в кабину самолета и закрыл фонарь, отделяя себя от мира живых. У него теперь не было имени, не было прошлого и тем более — будущего. Есть только настоящее: эта тесная кабина с легким запахом авиационного бензина, это солнце, слепящее глаза, эти ровные ряды солдат великой империи, выстроившихся для прощания вдоль взлетной полосы. Лобовое стекло фонаря перечеркивала черная лопасть винта; когда камикадзе включил запуск двигателя, она тронулась с места и медленно пошла вправо. Рокот внутри кабины нарастал, корпус самолета пронзила мелкая вибрация, мелькающие лопасти винта слились в призрачный веер. Камикадзе чувствовал, как по телу разливается тепло от выпитого саке. Он инстинктивно прикоснулся к белой с красным кружком ленточке, повязанной вокруг головы, потом опустил руку, сдвинул ручку газа до упора, дождавшись, когда двигатель наберет нужные обороты, отпустил тормоза. Самолет понесся по грунтовой полосе, оставляя за собой желтоватый шлейф пыли. Камикадзе почувствовал, как шасси оторвались от земли, и слегка потянул ручку управления на себя…»

Кирилл открыл глаза, поднял руку, посмотрел на часы. Он продремал или проспал больше двух часов. От горячего воздуха гудела голова. Стоило больших усилий, чтобы сесть на кровати. Он сидел, уперев руки в одеяло, и все ниже и ниже опускал голову. В какой-то момент он качнулся вперед, потом резко вскинулся и открыл глаза. Лучше всего сходить на озеро, окунуться разочек-другой. Иначе можно проваляться до ужина. Кирилл, как в замедленном кино, натянул рубашку и джинсы, сунул босые ноги в кроссовки и шатаясь побрел к выходу. У рукомойника он задержался, чтобы бросить в лицо горсть воды. На улице было слегка посвежее, но все равно все млело от раскаленного воздуха. А что же творится тогда в городе? На ходу застегивая рубашку, Кирилл плелся по дорожке в сторону внутреннего дворика. Завернув за угол дома, он остановился, заправил рубашку в джинсы и огляделся. Гамак сиротливо висел на столбах, а на обеденном столе под навесом скучал самовар. Кирилл потер ладонью глаза и двинулся в сторону озера. Справа и слева тянулись кустарники живой изгороди, под ногами хорошо утоптанная тропинка прорезала зеленый травянистый ковер.

Царило полное безветрие. Поверхность озера была гладкой, как стекло, по которому, казалось, можно спокойно прогуляться. Усмехнувшись, Кирилл скинул кроссовки, одежду, вошел в прохладную воду и неспешно поплыл в сторону горизонта…

«Капитан оторвался от чтения и посмотрел поверх книги на вошедшего старпома.

— Сэр, — почтительно доложил тот. — Ветер опасно усилился, мачты могут не выдержать.

— Какой ход? — спросил капитан.

— Двадцать два узла, сэр!

Двадцать два узла — очень неплохо для парусника. Даже очень неплохо. Два часа назад, несмотря на сильный ветер, он распорядился не убирать паруса. Сейчас главное — скорость. Необходимо было доставить груз в кратчайший срок. Но, с другой стороны, риск не должен граничить с безрассудством. Сунув меж страниц нож для разрезания бумаги, капитан положил книгу на стол и поднялся из кресла.

У грот-мачты стояли матросы в штормовой одежде и зюйдвестках. Как только капитан вышел на палубу, все повернули к нему напряженные лица. Ветер гудел в такелаже. Сильный ветер, баллов на девять. Раздутые паруса заставили мачты неестественно изогнуться. Парусник шел с огромной скоростью, разрезая форштевнем волны. Малейшая ошибка, и можно положить судно на борт. Капитан знал, что стоит ему отдать приказ, и матросы немедленно полезут по вантам наверх, к небу. Но он также знал, что при всем их опыте кто-нибудь неизбежно сорвется при таком ветре. И матросы это знали. Два часа назад еще можно было относительно безопасно убрать паруса, упасть мог только малоопытный моряк. Но сейчас рисковал каждый. И за все отвечал капитан…»

Кирилл вынырнул на поверхность, вдохнул полной грудью и огляделся. Берег оказался достаточно далеко, пора было возвращаться. Перевернувшись на спину, Кирилл медленно поплыл назад. Потом он перевернулся: лучше все-таки видеть, куда плывешь. Вдалеке по берегу шел человек. Не надо было особенно напрягать зрение, чтобы узнать в нем Борис Борисыча. Странный он все-таки. В такую жару ходит в своем неизменном костюме. Да еще с удочками на плече. Нелепо как-то это выглядит.

«Короткими пальцами майор госбезопасности держал раскрытую книжицу паспорта и строго смотрел на задержанного.

— А это у вас что такое, гражданин Борисов? — жестко спросил он, указывая на две бамбуковые плети.

— Удочки, — буркнул задержанный Борисов.

— Да нет, это не удочки, — майор прищурил левый глаз. — Это разборная антенна. А вот и передатчик.

При этих словах он указал на небольшой черный футляр, который был изъят у подозреваемого и сейчас находился в руках лейтенанта.

— А футлярчик-то с секретом, — сказал лейтенант. — Как он открывается?

И оба офицера выжидательно посмотрели на гражданина Борисова…»

Кирилл выбрался на берег, лег животом на горячие камни. Дотянулся до своей одежды, решив прикрыть голову от солнца хотя бы рубашкой. Тем более, что опыт такой уже имелся. «А ведь я начал придумывать какие-то истории, — подумал он. — За какой-то час — три сюжета. Вот только это все мои фантазии. Может, доведись настоящему летчику прочитать про моего камикадзе, или моряку — про капитана, поднимут автора на смех. А история про шпиона так вообще, как с киноэкрана списана. Но, с другой стороны, — почему бы и нет? Это же только зарисовки, черновики, так сказать. Главное — зафиксировать. Потом нужно будет все это переработать, литературу почитать соответствующую, ни в коем случае не художественную, лучше историческую, мемуарную, научную…» Еще Кирилл отметил, что все эти истории начинаются на ту самую букву «ка», которая уже столько времени терзает разум. Но ни одна из сюжетных завязок не подходит под задуманное название. Конечно, при большом желании можно из любой завязки как-то вырулить на Повелительницу дождя, но все это будет не то, получится нечто искусственное, а значит, не живое. Такого сейчас в книгах, к сожалению, навалом…

Кирилл и не заметил, как задремал. Проснулся он ближе к вечеру. Хорошо, что во время сна перевернулся на спину: хоть не обгорел на солнце. Прежде чем возвращаться домой, решил еще разок окунуться. Вода у берега была теплая, но все равно остужала разгоряченное тело.

К семи вечера все собрались во дворе за столом. Если бы этот ужин происходил в какой-нибудь пьесе, обязательно стояла бы авторская ремарка: «Те же и Шарик». Отлежавшись в конуре, Шарик неспешной походкой пересек двор и уселся невдалеке на траве. Он помаргивал осоловелыми глазами, шумно дышал, свесив из пасти розовый язык, и время от времени пытался куснуть себя за спину.

Хозяйка раскладывала гречневую кашу с тушеным мясом по тарелкам. Борис Борисыч с задумчивым видом изучал дощатую поверхность стола. Катя сидела с поникшим видом и тоже о чем-то напряженно думала. На какой-то вопрос матери она тихо сказала что-то неразборчиво.

— Посмотри на меня! — повысила голос Анжела. — Повтори!

Катя повернула голову с поникшими хвостиками и снова что-то проговорила, еще тише, чем прежде.

— Хорошо, — менее сурово произнесла Анжела.

Весь ужин проходил в полном молчании. Теперь Кирилла это не удивляло: он сам отрешенно ковырял вилкой в тарелке. И не дай бог, если бы кто-то полез к нему с расспросами. Допив свой чай и буркнув в том смысле, что всем спокойного вечера, Кирилл направился во флигель. Там он уселся перед пишущей машинкой, сложил сцепленные пальцами руки на столе и впал в оцепенение. Так он просидел довольно долго. И из этого состояния его вывел неожиданно возникший громыхающий звук. Кирилл поднял глаза, посмотрел за окно. Шиферные секции раздвижной крыши с гулом и скрипом наползали на стеклянный скат: хозяйка закрывала свою теплицу. А вчера она вообще была закрыта. Наверное, Борис Борисыч чинил тот самый раздвижной механизм.

Во флигеле царил жаркий полусумрак, и возникло желание выбраться на свежий воздух. Постояв немного на пороге и понаблюдав, как шиферные створки наконец сомкнулись на середине и дом приобрел свой обычный вид, Кирилл не торопясь двинулся по дорожке мимо колодца, мимо зеленеющих грядок в сторону калитки, через которую вчера вошел в этот сад. Потом он шагал по полевой дороге в сторону межозерной косы. И только когда ступил на этот странный путь через воду, ведущий к темнеющему горизонту, остановился и посмотрел направо. Солнце медленно погружалось в соленое озеро, разливая по небу алый огонь. До слуха доносился еле слышный шелест волн, в воздухе пахло морем. Кирилл посмотрел назад. Деревья сада, стена и крыша дома окрасились в веселый рыжий цвет, стекла окон сверкали рыжими огоньками. Хорошо были видны двор и стол с навесом. Маленький бесформенный комочек у стола — по-видимому, придремавший Шарик.

Когда солнце скрылось под водой и сквозь темнеющий полог неба проступили первые звезды, Кирилл отправился обратно. Открывая калитку, он испытал такое чувство, будто возвращается в родное место, где прожил много-много лет. И трудно было поверить, что пришел сюда только вчера. У колодца он остановился и посмотрел на светящиеся окна второго этажа: крайнее угловое было открыто. На тюлевую занавеску легла тень, в окне показалась Катя. Она вытянула во двор левую руку и сдула с ладони маленькое пыльное облачко.

— Катя, не высовывайся во двор, — послышался голос Анжелы. — Закрой лучше окно.

— Хорошо! — отозвалась Катя. Она ловко ухватилась за рамы и захлопнула створки. За домом гавкнул Шарик. Кирилл постоял некоторое время, наблюдая за звездами, потом зачем-то посмотрел в колодец, откуда тянуло прохладой, и пошел к своему жилищу. Добравшись до кровати, Кирилл заснул очень быстро.

IV.

Утром его разбудил знакомый гул раздвигаемой крыши. Теплый утренний воздух обещал жаркий день. Кирилл в одних плавках пробежался несколько раз вокруг флигеля, потом с гремящим бидоном добежал до колодца, поднял полное ведро холодной воды, наполнил бидон, остальную воду вылил на себя. Еле удержался от невольного вскрика: оказалось — это так холодно. Передернув плечами, он снова бросил ведро в колодец, снова прокрутил ворот и, затаив дыхание, снова опрокинул на себя ледяной поток.

— Ух, хорошо! — не удержался он и, подхватив бидон, зашлепал к флигелю, оставляя на дорожке мокрые следы босых ног. Никаких сегодня походов, решил Кирилл, никаких разговоров. Только завтрак, обед и ужин. И работа, работа, работа! Прикую себя к столу, к печатной машинке. Даже на постели валяться не буду.

Вода с шумом влилась в рукомойник, оставшуюся Кирилл выпил прямо из бидона, не боясь, что некипяченая. Несмотря на обливание у колодца, умылся под рукомойником, обтерся полотенцем и принялся одеваться. Потрогал себя за подбородок, провел ладонью по щеке. Нет, щетина еще не наросла: сегодня можно не бриться. Глядясь в карманное зеркальце, причесался. До завтрака была еще масса времени. Чтобы его скоротать, Кирилл, вопреки собственному обещанию, прилег на кровати, чтобы лучше размышлялось… Он чуть было не проспал: даже не заметил, как уснул…

Быстрым шагом подойдя к общему столу, он поздоровался со всеми присутствующими и сел на свое место. На приветствие ему все ответили одновременно, но каждый на свой лад. Получив порцию каши, Кирилл принялся за еду. Настроение было замечательным. И то, что за столом сидели молча, даже начинало нравиться…

Александра Владимировна, собрав опустевшие тарелки, стала разливать чай. Все происходило точно так же, как и вчера, и позавчера, и, наверное, в те дни, когда Кирилл еще сидел в городе, в раскаленной квартире, и не подозревал о существовании этого необычного дома со стеклянной крышей, этих людей и вообще — этого мира, живущего по своим, не совсем понятным, правилам.

Со стороны озера налетел неожиданный порыв ветра; Анжела схватилась обеими руками за огромные поля соломенной шляпы, Александра Владимировна прижала белую панаму ладонью к макушке. О своей зеленой панамке не побеспокоилась только Катя: она сосредоточенно вылавливала ложечкой из вишневого варенья ягоды и опускала их в чай. Борис Борисыч растопыренной пятерней поправил растрепавшиеся волосы, негромко кашлянул в кулак и продолжил чаепитие. Внутри самовара что-то негромко заворчало, засипело, из короткой трубы потянулся сизый дымок.

— А сегодня не так жарко, как вчера в это же время, — ни к кому особенно не обращаясь, сказал Кирилл.

— Это хорошо? — спросила Катя.

— Это замечательно! — Кирилл придвинул к себе вазочку с вареньем. — Может, жара, наконец-то, стала спадать?

— Ладно, — как-то невпопад сказала Катя и принялась гонять ложечкой ягоды в своем чае.

После завтрака Кирилл, пожелав всем удачного дня, чуть ли не бегом отправился во флигель. Он оставил открытой входную дверь, стащил с себя рубашку и бросил ее на кровать. Потом уселся за стол и в который уже раз решительно придвинул к себе пишущую машинку. И в который уже раз на него вновь нашло оцепенение. Но теперь он был готов к этому. Криво усмехнувшись, Кирилл сложил руки на столе и стал смотреть через окно. Он попытался не напрягать свой мозг, а, наоборот, отвлечься, чтобы мысли потекли спокойным, свободным потоком. Стараясь остаться беспристрастным наблюдателем на берегу этого потока, он всматривался в его темные воды в надежде открыть путь, по которому поведет героев своего произведения. Так прошло около часа. У Кирилла затекла шея, заныла спина. Выйдя на порог флигеля, он с хрустом потянулся. Затем вновь вернулся в комнату, за стол, и принялся гипнотизировать пишущую машинку.

«Может, тебя и впрямь надо покормить? — подумал Кирилл. — Наш Вадик пытался это делать, но ему не помогло. А мне?»

Он слегка повернул голову, покосился на кровать: хотелось прилечь и закрыть глаза. Нет уж! Работать так работать! Хотя, глядя со стороны, какая это работа? Сидит себе человек, даже не шевельнется. Лодырь — одним словом. А что там у этого человека в душе творится, никому не интересно. Да и творится ли там вообще что-нибудь?

Кирилл представил, как его пальцы деревенеют, становятся темными, узловатыми корнями врастают в стол, кожа превращается в шершавую кору, все тело охватывает немота… Нет, пожалуй, так ничего не высидишь. Он сплел пальцы, выкрутив от себя ладони, хрустнул суставами, со вздохом поднялся из-за стола. Надо размышлять на ходу. Появится идея — уже не пропадет; напечатать всегда успеем. Да и жара вновь начинает разливаться по комнате.

Он потянул с кровати рубашку, но замер, потому что…

«…закатное солнце подсвечивало красным серую шкуру океана. Ровный гул двигателя заливал тесную кабину самолета. Камикадзе слегка двинул ручку управления, и самолет послушно качнул крыльями. Человек и машина были теперь одним целым — неотвратимым оружием Великого императора. Курс лежал строго на восток, и это было хорошо: заходящее солнце было за спиной. Чем позже ослепленные закатом наблюдатели обнаружат самолет, тем лучше. Справа показалась узкая полоска желтой земли. Камикадзе сверился с картой. Все правильно! В этот час он и должен был пролететь немного севернее маленького безжизненного островка. Камикадзе отложил карту, и тут его сердце ударило кровью по венам: прямо по курсу на темном фоне поверхности океана грязноватым мазком небрежной кисти обозначился дымный след. Через некоторое время можно было разглядеть и сами корабли, подсвеченные вечерним солнцем.

Камикадзе немного отдал от себя ручку, опуская нос самолета, прикинул на глаз расстояние. Попасть нужно было с одного захода: если промахнешься, второго точно не дадут сделать. Он снова выровнял машину, решив пока сохранить высоту, чтобы потом круто спикировать на ничего не подозревающий авианосец…»

Кирилл не спеша сунул руки в рукава, застегнул пуговицы, заправил рубашку в джинсы. Интересно, откуда взялось то, что сейчас встало перед глазами? Какая ассоциация привела к Японии, к войне, к смертнику? Может, когда-то давно прочитанный и основательно забытый текст из истории Второй мировой войны породил такие картины? Во всяком случае, это интересно. Ничего не стоит сесть сейчас за машинку, вставить другой лист и отпечатать начало другой истории. Пусть она пока будет без названия: оно придет потом. Кирилл в нерешительности стоял у порога. Но вдруг резко повернулся, вышел из комнаты, захлопнул дверь.

Он стремительно шел по дорожке через сад. Солнце палило изо всех сил; под небом вновь стояла жара. Но теперь это было не страшно. Кирилл сбежал по склону к реке и остановился у горбатого мостика. Здесь, в тени густых крон, было не так жарко. Прозрачная вода реки беззвучно струилась в узком русле. А самая холодная вода в Чистом ключе, подумал Кирилл и пошел вверх по течению уже по знакомому пути. Действительно, у Чистого ключа было заметно прохладнее. Остановившись на самом краю берега, Кирилл стал вглядываться в гладкую поверхность воды. Прошло несколько минут, но подземный источник никак не проявлял себя. А ведь в прошлый раз он выбрасывал поток воды ровно через две с половиной минуты.

Густой кустарник по берегам ключа, деревья, сама вода — все казалось застывшим, как на картине. До слуха не доносились шум листвы, журчание воды, жужжание насекомых. Тишина стояла такая, что пришлось негромко кашлянуть, чтобы убедиться в своей способности слышать. Кирилл уже собирался отойти от воды, как вдруг в глубине ключа ухнуло и забормотало, изумрудная поверхность вспухла хрустальной горкой, от которой к берегу побежали круги. Кирилл дернулся от неожиданности и съехал правой ногой в воду.

— Ну, вот еще!.. — возмутился он, отходя назад. В кроссовке хлюпало, и было неуютно мокро. Присев на массивную корягу, Кирилл разулся, вылил из кроссовка воду. Потом стянул с ноги носок, выжал его и повесил сушиться на искривленную ветку коряги. Положив ногу на ногу и покачивая босой ступней, Кирилл стал смотреть на озерцо Чистого ключа. Теперь подземный источник работал как часы, вновь выбрасывая очередную порцию воды ровно через две с половиной минуты. Увидев возле ноги плоский камушек, Кирилл поднял его и запустил «блинчиком» в сторону очередного вспухшего водяного холма. Камушек, срикошетив о воду пять раз, исчез под водой, так и не долетев до середины.

— В него нельзя бросаться камнями! — раздался за спиной сердитый голос.

Кирилл замер от неожиданности, медленно обернулся и выпустил из руки новый камень.

Катя стояла в двух шагах, засунув руки в карманы комбинезона. Ее глаза имели очень строгий вид. Зеленая панамка была надвинута на самые брови.

— Водолюб терпеть не может, когда в его озеро бросают что-нибудь!

— Прости, — сказал Кирилл и слегка улыбнулся. — Я и не знал, что тут живет водяной.

— Не водяной, а Водолюб, — поправила Катя. — Он теперь долго будет сердиться. Видишь, как вода волнуется?

Кирилл посмотрел на озерцо. Ничего особенного: подземный источник через равные промежутки времени выбрасывал положенную порцию воды.

— Хочешь, я попрошу у него прощения? — спросил Кирилл.

— У тебя не получится, — ответила Катя.

Она подошла к самому краю берега, присела на корточки и стала гладить воду руками, что-то тихо приговаривая при этом. Она долго колдовала над водой, потом встала и отошла в сторону, ее маленькие ладони были красными.

— Ничего не получается, — расстроенно сказала она. — Ты его сильно разозлил.

— Тогда давай потихоньку уйдем, — предложил Кирилл. — Твой Водолюб увидит, что нас нет, и успокоится.

Катя согласилась, и они пошли обратной дорогой вдоль реки.

— А почему ты решила, что его зовут Водолюб? — спросил Кирилл. — Может, это обычный водяной?

— Водяной живет под мостом, — объяснила Катя. — А здесь — Водолюб.

— А русалки тоже здесь живут?

— Нет, они живут дальше, у самого озера — там, где река кончается.

— Очень интересно, — сказал Кирилл тоном взрослого всезнающего человека. Он вдруг решил объяснить, как на самом деле все устроено в природе на примере хотя бы Чистого ключа. Он даже прокашлялся, чтобы начать небольшую лекцию по природоведению, но вовремя остановился. Ведь получится очень глупо с его стороны. Все равно, что объяснять шестилетнему ребенку под Новый год: это не Дед Мороз пришел, а ряженый дядька с приклеенной бородой. А потом, кто сказал, что шестилетние дети этого не понимают? Они понимают — это игра такая, и надо соглашаться с ее правилами. Вот и все!

Но Кирилл все же решил продолжить эту тему.

— А ты их видела? — спросил он.

— Русалок?

— Ну да! И водяного, и Водолюба.

— Я их не видела, — серьезно сказала Катя. — Я в книжках о них читала. А когда мы с мамой сюда приехали, я пошла гулять по саду, вышла к речке и сразу решила, что они все здесь живут.

— Подожди, — Кирилл задумчиво поглядел на бегущую рядом реку, потом перевел взгляд на показавшийся невдалеке горбатый мостик. — То есть ты сама придумала, что русалки, водяные здесь живут?

— Я не придумала, я решила, — терпеливо поправила Катя.

Они поднялись по дорожке на склон и вошли в залитый солнцем сад.

— Вот! — вдруг воскликнула Катя, указывая пальчиком на взрыхленную у яблони землю. — Видишь след от босоножки? Это моя мама прошла. Мы ведь ее не видим, но знаем, что она здесь была. Разве не так?

— Логично, — хмыкнул Кирилл. — Ты все хорошо объяснила. И спасибо тебе большое.

— Вот видишь, как все просто, — сказала Катя.

— Согласен! А вон, кстати, твоя мама в гамаке книжку читает. Пойдем к ней.

— Хорошо. Только ты не говори, что встретил меня у реки. А то мама ругаться будет.

— Заметано. Но обещай, что не будешь совать руки в холодную воду.

— Хорошо, — нехотя сказала Катя. — Постараюсь.

Она подбежала к гамаку и обняла Анжелу за шею. Широкополая соломенная шляпа слетела с головы и скатилась на траву.

— Катя, ну что ты делаешь?! Ты же меня напугала!

Не было у Анжелы таких же забавных хвостиков, как у дочери. Обычные темно-каштановые волосы до плеч. Такая стрижка, кажется, называется «каре».

— А мы с Катей гуляли по саду и беседовали об устройстве мира, — сказал Кирилл, поднимая с травы и протягивая шляпу.

— Спасибо, — Анжела вернула шляпу на место, спрятала под нее темный локон. — Катя у нас большая выдумщица.

— И ничего я не выдумщица! — возмутилась Катя. — Сами ничего не знаете, а делаете вид, что все знаете.

— Ну ладно, ладно, — улыбаясь, сказала Анжела. — Сними лучше паутинку с панамки. Опять, наверное, к Чистому ключу бегала?

— Я не бегала, а спокойно шла, — нехотя отозвалась Катя. — Пойду я лучше в теплицу к бабе Саше.

— Иди, — согласилась Анжела. — Только не мешай Александре Владимировне.

Катя сорвалась с места и побежала к дому. Она быстро, через ступеньку, поднялась по внешней лестнице и исчезла за дверью второго этажа.

— Из вашей комнаты есть вход на крышу? — спросил Кирилл.

— Есть, — сказала Анжела. — Но можно туда подняться и с первого этажа. А вы не были в теплице?

— Нет, — ответил Кирилл. — Но интересно посмотреть, что там. Вот только не знаю, как напроситься на экскурсию.

— А вы так прямо и скажите хозяйке. Например, за обедом… Там интересно. Вся теплица поделена на две части стеклянной перегородкой. В одной половине — обычные грядки с клубникой и овощами, а в другой — много очень красивых цветов. Я таких никогда не видела.

— Вы меня заинтриговали, — засмеялся Кирилл. — Обязательно постараюсь посетить этот замечательный чердак. А что вы читаете?

Анжела показала обложку.

— Биография Бетховена? Интересуетесь музыкой?

— Я преподаватель в музыкальном училище, — сказала Анжела и коротко добавила: — Скрипка.

— Здорово! — искренне восхитился Кирилл. — А я вот в музыке ничего не понимаю. Нет, Пятую симфонию Бетховена я, конечно же, узнаю. Ну — еще несколько общеизвестных классических произведений. Но эта сторона человеческой деятельности как-то прошла мимо меня. Или я прошел мимо нее…

Пока он говорил, Анжела внимательно смотрела ему в лицо. От ее пристального взгляда Кирилл немного растерялся и замолчал.

— Музыка — это лучшее, что придумало человечество, — тихо сказала она.

— Да, конечно, — согласился Кирилл, стараясь справиться со своим смущением. — А вы знаете, мне сейчас пришло в голову, что между музыкой и литературой есть много общего.

— Например? — заинтересованно спросила Анжела.

— Все просто. Вот вы, когда видите незнакомые ноты, можете представить, как это будет звучать?

— Я не просто представляю, я слышу, — как-то отстраненно проговорила Анжела.

— Это потому, что вы знаете этот язык и эту письменность. Точно так же литературный текст порождает в нашем воображении различные образы. И музыка, и литература не существуют в пространстве, они существуют во времени. Они не материальны, а значит — вечны.

— Да, действительно, — задумчиво произнесла Анжела и, немного помолчав, спросила: — Вы писатель? Я видела через окно вашего флигеля печатную машинку.

— Я — журналист. А машинка — это так, на всякий случай. Все свое ношу с собой — вдруг понадобится. Я бы, например, не удивился, если бы у вас оказалась в комнате скрипка.

— Тогда удивляйтесь, — едва заметно улыбнувшись, сказала Анжела. — Скрипка у меня дома, а здесь я просто отдыхаю.

— Ясно… А Борис Борисыч, случайно, не ваш знакомый?

— Нет, как-то с ним особо не общаемся. В прошлом году, когда мы приехали сюда в первый раз, он уже здесь снимал комнату… Какой-то он не от мира сего.

— А больше похож на счетовода.

— На кого? — Анжела засмеялась.

— На счетовода. Знаете, в колхозах раньше должность такая была. Абсолютно земной человек. Хотя, действительно, есть в нем странность какая-то. Надеюсь, он не шпион.

— Да он и не похож.

— Хороший шпион и не должен быть похожим на шпиона. А как раз — на счетовода.

Они поговорили еще о погоде, о курортах, на которые сейчас не выберешься, и других ничего не значащих мелочах. Собравшись вернуться в свою берлогу и снова засесть за печатную машинку, Кирилл пожелал приятного отдыха и выразил надежду на скорую встречу за обеденным столом.

«Ну и выразился! — мысленно ругал он себя, проходя мимо цветущих клумб. — Вот уж действительно, мужчины в присутствии женщин глупеют… Интересно, замужем она или нет? Обручального кольца, вроде, не видно».

Захлопнув дверь, он рухнул на табурет, отчего тот жалобно скрипнул. Печатная машинка ехидно скалила клавиши. Кирилл показал ей язык, сорвался с места и повалился на кровать. Нет, ничего он здесь не напишет! Женька, свинтус такой, отправил на край света за вдохновением… А Анжела смотрит на меня как-то странно…

«…Слева по курсу вспух комочек черного дыма, потом еще один — прямо перед носом самолета, но немного дальше. Справа вонзилась в темно-синее небо огненная трасса пулеметной очереди. Заметили, подумал камикадзе и отдал ручку управления от себя. Линия горизонта пошла вверх, темный фон поверхности океана заполнил лобовое стекло. И на этом фоне в лучах заходящего солнца четко рисовались вытянутые тела кораблей. С такой высоты они казались игрушечными, совсем неопасными.

Камикадзе ввел самолет в пике. Ровный гул двигателя сменился нервным нарастающим воем. Корпус самолета завибрировал. Камикадзе слегка отклонил ручку вправо, двинул педали, стараясь поймать в перекрестие прицела самый крупный корабль — авианосец. Черные дымные комочки стали вспухать все чаще и чаще. Один возник совсем близко; самолет дернулся, по обшивке загрохотали стальные градины.

От кораблей тянулись огненные стежки трассирующих пуль. Камикадзе приник к прицелу, стиснув зубы, белыми пальцами врос в ручку управления. Теперь он ничего не видел, кроме широкой палубы авианосца и самолетов на ней. Все это заметно приближалось, заполняя собой резко очерченный кружок прицела. Сквозь ломящий зубы вой мотора доносился все возрастающий грохот зенитных снарядов. Самолет начало бросать из стороны в сторону. Иногда раздавался звук, словно кто-то быстро протыкал палкой плотную бумагу; самолет коротко вздрагивал и сбивался с курса. Вдруг раздался сильный взрыв. На лицо брызнули осколки стекла, в ушах зазвенело. Ворвавшийся ветер обжег лицо. Камикадзе оторвался от прицела и посмотрел на правое крыло. На его передней кромке зияла огромная дыра в обрамлении кривых лепестков тускло поблескивающей алюминиевой обшивки. Самый крупный из них от мощного напора воздуха медленно отгибался назад и полз изогнутой лентой по крылу, оставляя черный извилистый след пустоты.

Камикадзе снова вернулся к прицелу, но необходимость в нем исчезла: взлетная палуба авианосца настолько приблизилась и затопила собой все пространство перед самолетом, что столкновение казалось неизбежным. Если нажать кнопку, то двухсоткилограммовая бомба обрушится вниз, но смертники редко пользовались такой возможностью. Камикадзе снова выправил курс, чувствуя, что управлять становится все сложнее. Он не чувствовал страха — только азарт боя. Все происходило будто во сне и с кем-то другим…

Внезапно раздался звонкий удар. Нестерпимый вой двигателя оборвался. Перед лобовым стеклом полыхнуло огнем, в разные стороны полетели черные обломки лопастей. Небо и океан медленно провернулись, меняясь местами. Палуба авианосца ушла в сторону, и камикадзе понял, что потерявший управление самолет сейчас упадет в воду. Он закричал от досады сквозь стиснутые зубы, вцепившись в бесполезную ручку управления, но в последний момент в его мозгу мелькнула неожиданная мысль о том, что его миссия выполнена. Он даже этому успел удивиться…

Самолет рухнул в океан. Мощный поток воды сорвал полуразбитый фонарь, выдрал летчика из кресла и вытолкнул его на поверхность. Летчик с детства хорошо плавал, и сейчас его тело независимо от воли боролось с волнами.

Вахтенный офицер, стоявший на мостике эсминца сопровождения, поднял бинокль и посмотрел на место падения японского самолета. В расплывающемся по воде маслянистом пятне он увидел медленно плывущего человека. В какой-то момент он исчез, но затем появился вновь. Не выживет, подумал офицер, отвернулся и навел бинокль на авианосец…

Камикадзе продолжал плыть в сторону виднеющегося вдалеке островка…»

…Кирилл разлепил веки и медленно сел на кровати. Скоро опять надо будет идти к общему столу… Как-то бездарно проходит время… Может, все-таки записать историю про камикадзе?

Он посмотрел в сторону печатной машинки. И почему именно этот сюжет начал раскручиваться независимо от воли начинающего писателя? Никогда раньше он не интересовался Японией, ее историей, традициями. Все его знания основывались на весьма отрывочных сведениях.

— Значит, пора этим заняться, — вслух произнес Кирилл и поднялся с кровати. Он решил перед обедом снова сходить на озеро, окунуться пару раз. Тем более голова отяжелела от жары…

Вода была, как всегда, прохладной. Кирилл не спеша плыл вдоль берега, время от времени погружаясь в воду с головой. Все-таки интересно, почему появился камикадзе? И вообще, стоит ли писать об этом? Наверняка же, кто-то писал на эту тему — кто-то более осведомленный, более талантливый. Что я, собственно, знаю о Японии? Ничего. Могу только предположить, что чудом выживший смертник должен был покончить с жизнью. Или вот вопрос: брали в кабину самолета камикадзе мечи для ритуального самоубийства? Как много надо прочитать об этом. Как много!

Доплыв до устья речки Разгуляйки, Кирилл немного полюбовался зарослями ивняка и повернул обратно. Выбравшись на берег, он лег на горячие камни, по уже сложившейся привычке прикрыл голову определенным образом сложенной рубашкой. А вот загорел-то я уже основательно, подумал он. Его мысли вновь вернулись к придуманной истории. В сюжете возникло неразрешимое противоречие: главный герой должен был уничтожить врага ценой своей жизни, но этого не случилось. Теперь только добровольная смерть могла исправить ситуацию. Однако Кирилл не хотел «убивать» своего героя — это было бы слишком просто. Но он понимал, камикадзе не мог оставить себя в живых. Что же делать?.. И почему летчик вдруг решил, что миссия выполнена?

Кирилл перевернулся на спину, закрыв лицо рукавом рубашки.

А что там с капитаном корабля? Тоже ведь не все так просто, как может показаться. Зачем писать о простых, неинтересных вещах? Должен быть какой-то неожиданный поворот. Иногда только одна фраза может решить все дело.

Позагорав еще некоторое время, Кирилл поднялся, быстро оделся и направился к дому, тем более что во дворе за столом уже все собрались. Анжела улыбнулась Кириллу, Катя помахала ладошкой с растопыренными пальчиками, Александра Владимировна нахмурилась. Только Борис Борисыч никак не прореагировал: он с задумчивым видом хлебал свой борщ. Действительно, не от мира сего человек. Кирилла так и подмывало спросить: как он переносит такую жару в своем костюме?

— Как там наши счетоводы? — обращаясь к Анжеле, спросил Кирилл, принимая тарелку дымящегося борща.

Анжела коротко засмеялась, прикрыв рот рукой. Катя вопросительно приподняла левую бровь и строго спросила:

— Вы о чем?

— Это мы с твоей мамой вспоминали общих знакомых, — сказал Кирилл, опуская ложку в тарелку. — Оказалось, что у нас есть такие… М-м, Александра Владимировна, борщ просто замечательный.

— Есть добавка, — нейтральным голосом сообщила хозяйка.

— Спасибо, — сказал Кирилл, — обязательно воспользуюсь.

Анжела, подавляя улыбку, смотрела в стол. Через несколько минут все, как говорится, вернулось на круги своя; обед проходил как обычно — в тишине. Кирилл тоже погрузился в размышления, пытаясь решить возникший сюжетный тупик. Мыслей на эту тему никаких не было или почти никаких. Именно «почти», потому что, когда Александра Владимировна разлила всем чай, Кирилл неожиданно просиял и воскликнул:

— Ну, конечно же! Он просто потерял память!

— Кто потерял память? — встревожился Борис Борисыч. Катя и Александра Владимировна тоже смотрели на Кирилла. Только Анжела находилась в глубокой задумчивости и смотрела в никуда.

— Простите, — смутился Кирилл. — Я просто никак не мог решить одну загадку Сейчас решил… Простите еще раз.

— А-а, — протянул Борис Борисыч и стал наливать чай в блюдечко. Александра Владимировна пожала плечами и вернулась к своим хозяйским обязанностям.

— О чем загадка? — спросила Катя. Анжела, вернувшись из неизвестного далека, посмотрела на дочь, потом — на Кирилла.

— Да нет, это не сказочная загадка, — сказал Кирилл. — Скорее — задача. Совершенно неинтересная.

— Ладно, — коротко сказала Катя. Она заглянула Анжеле в лицо, что-то шепнула, и та согласно кивнула.

К столу приплелся замученный жарой Шарик.

— Шарик, — сказала хозяйка. — Погуляй пока. Потом я тебя покормлю.

Пес сонно посмотрел на людей, потом на стол, как всегда шумно вздохнул и, опустив голову, поплелся в тень кустарника.

Придя после обеда во флигель, Кирилл, в который раз нарушая собственное решение, завалился на кровать. Перед этим он разделся, одежду по возможности аккуратно развесил на кроватной спинке.

Здорово я придумал, хвалил себя Кирилл, это же так просто — камикадзе потерял память. Пусть частично. Он будет помнить свой язык, отрывочные события детства, еще что-нибудь не столь значительное, но он забудет, что он камикадзе и даже — что он на войне. Пусть он доплывет до островка — не зря же он появился на горизонте — и там его спасет какой-нибудь рыбак. Хотя мог ли в те годы там оказаться рыбак? Неважно, — Кирилл махнул рукой, — пока неважно. Но литературы на эту тему надо будет перелопатить ой-ей-ей! А что там с моими моряками? Помнится, я оставил их на палубе. Кирилл закрыл глаза, но воображение не включилось. Зато всплыла фраза: «Дообеденный сон серебряный, послеобеденный — золотой»… Да, именно так она должна звучать.

Послеобеденный сон оказался долгим: Кирилл проснулся около пяти часов вечера. Вот что хорошего я в этом месте сделаю, так это отосплюсь, подумал он.

Совершив ритуал умывания, а затем одевания, Кирилл засел за печатную машинку. Похоже, что сидение перед этим маленьким устройством с обилием кнопок тоже становилось неким ритуалом, причем совершенно безрезультатным. И сидение за столом в кругу приятных, но погруженных в себя людей — однозначно было ритуалом, к тому же обязательным. Вся жизнь — сплошной ритуал. Словно кто-то заранее составил тебе расписание… Кирилл вздохнул, посмотрел на стеклянную крышу хозяйского дома. А ведь он собирался попросить Александру Владимировну показать эту необыкновенную теплицу. А еще он мило побеседовал с Анжелой, и было бы неплохо продолжить так замечательно начавшееся общение. А также он не написал ни строчки, ни единой буквы, зато, наконец, придумал нечто связное и логичное. И даже если он не будет писать о японском летчике (где та Япония!), то, по крайней мере, будет пытаться искать оригинальный выход из какой-нибудь неразрешимой сюжетной ситуации. Вот сейчас та самая ситуация: есть название, нет сюжета. Кирилл сердито глянул на заправленный в машинку лист бумаги. Наверное, надо начинать не с названия. А идея с древним храмом и жрецами почему-то совершенно не греет душу. Но почему же тогда рука не поднимается выдрать этот листок из каретки, скомкать и бросить в мусорную корзину?

Кирилл встал из-за стола, извлек из шкафа кружку, сунул ее в бидон и напился тепловатой воды. Почувствовал, как лоб покрылся испариной. На колодец сходить, что ли, подумал он. Где-то здесь есть даже летний душ — помнится, хозяйка при первой нашей встрече говорила, — но зачем он нужен, когда тут и река, и два озера рядом?

Решив все же никуда не ходить, он вернулся за стол…

Ужин прошел как обычно. Наверное, я тут самый говорливый, подумал Кирилл, храня полное молчание. После вечернего чая он вернулся к себе, разделся и засел за машинку. Точнее, он просто сидел перед ней в неком ступорозном состоянии. На улице темнело, со скрежетом и скрипом поползли шиферные створки крыши, скрывая на ночь стеклянный парник.

— Все, хватит! — Кирилл решительно встал. Как был, в одних плавках, он вышел из флигеля и пошлепал босиком по нагретым плиткам садовой дорожки, ведущей к реке. В окнах дома начали зажигать керосиновый свет. Звезды усеивали собой темнеющее небо. Кирилл быстро спустился по склону, сошел с дорожки у горбатого мостика и плашмя рухнул в холодную воду. В последний момент он подумал, что зря так делает, вдруг здесь дно мелкое или окажется какой-нибудь камень у самой поверхности, но все обошлось. Холодная вода обняла разгоряченное тело и неспешно вытолкнула на поверхность. Кирилл взмахнул руками, принял вертикальное положение, шумно выдыхая воздух. Ноги не доставали дна, и можно было только удивляться, что такая узкая речушка столь глубока. Течение неспешно несло в сторону озера.

Кирилл выбрался на берег, провел ладонью ото лба к макушке, приглаживая мокрые волосы. Река вытянула из тела излишний жар, и теперь по коже бегали зябкие мурашки. «Спать, спать, — думал Кирилл, шлепая босыми ногами по теплым плиткам дорожки. — Завтра буду сидеть дома до посинения, а что-нибудь да напечатаю». Он посмотрел на светящиеся окна хозяйского дома, вспомнил, что на полочке стоит ни разу не использованная лампа «летучая мышь», и чуть не полетел в клумбу, споткнувшись о неровный край плитки. Беззвучно ругаясь, он дохромал до флигеля; в комнате, на ощупь отыскав полотенце, основательно вытерся. Также на ощупь расстелил постель, лег и мгновенно уснул.

V.

Два последующих дня были похожи друг на друга. Кирилл выходил из флигеля только на завтрак, обед и ужин. Остальное время он сидел перед пишущей машинкой, и совершенно безрезультатно. Всем его существом овладела апатия. С Анжелой ему тоже не удавалось пообщаться: она все время была погружена в себя или разговаривала с Катей: были у них какие-то секреты. Посидев после ужина перед машинкой до темноты, Кирилл шел но речку и бросался в холодную воду. Это немного освежало и взбадривало.

В очередной раз, проснувшись утром под громыхание раздвигаемой крыши, Кирилл принялся вычислять, какое сегодня число. Выходило, что восьмое. Уже шестой день он здесь, и за это время ни единой буквы не появилось на пожелтевшем от солнца листе бумаги. Да просто надо отдохнуть от всего! Нечего сидеть, как статуя в ожидании вдохновения. Вдохновение, когда надо, само придет. Лучше дышать полной грудью, купаться, загорать, жить — в конце концов.

После завтрака Кирилл решил вновь посетить поселок: появилась у него некая мысль. Не откладывая, как говорится, дела в долгий ящик, он взял с собой пустой рюкзак, надел помятую газетную буденовку и отправился в путь. Добрался довольно быстро. У знакомого магазина на лавочке никто не сидел. Не иначе, Маргарита с утра продала тому мужичку пару бутылок пива. В магазине так же было жарко, и так же в углу мурлыкал холодильник, и так же продавщица скучала за прилавком. Зная теперь ее имя, Кирилл как-то по-новому взглянул на молодую женщину. Нет, все же не та Маргарита. Да и мастер, конечно, не тот. Но совпадение было забавным. Кирилл купил несколько апельсинов и попросил присоединить к этому небольшую бутылочку-фляжку с коньяком. Услышав о коньяке, Маргарита скривила рот, хотела что-то сказать, но, передумав, достала с полки бутылку, стерла с нее пыль и назвала цену.

Выйдя на улицу, Кирилл пристроил рюкзак с покупками за спиной, внимательно огляделся. Площадь перед магазином и примыкающие к ней улицы были пустынны. Подумалось: а живет ли тут вообще кто-нибудь?

Обратно он возвращался той же дорогой, сделав у реки остановку, чтобы умыть разгоряченное лицо. Во флигеле было уже достаточно жарко, и Кирилл, сунув рюкзак с покупками в шкаф, вышел и сел на пороге. То ли пойти на озеро, то ли не пойти, раздумывал он и все больше склонялся к тому, чтобы пойти. Но тело, видимо, этого не хотело или не могло: оно просто растекалось киселем.

Невдалеке Александра Владимировна в неизменной панаме и выцветшем сарафане ходила между грядок с большой лейкой. Рядом в тени дерева сидел Шарик с высунутым языком и наблюдал за хозяйкой.

«Нет, это невозможно», — лениво подумал Кирилл, опуская веки. Из полудремотного состояния его вывел звук приближающихся шагов. Он приоткрыл один глаз, затем — второй, посмотрел на Александру Владимировну.

— Что-то вы, Кирилл Иванович, совершенно разморились, — сказала она, продолжая неспешно идти. — Сходили бы на реку или озеро.

В ее руках была вязанка сухих веток и древесных обломков. Следом плелся Шарик и тоже смотрел на Кирилла.

— Действительно, надо бы сходить, — согласился Кирилл. Он немного проводил взглядом хозяйку и Шарика, которые направились в сторону гамака, потом снова закрыл глаза. Посидев так еще несколько минут, он медленно встал и ушел в комнату, где рухнул на кровать лицом вниз.

Весь день прошел, как во сне. Только после ужина, поздно вечером, когда спала жара, Кирилл, частично преодолев сонливое состояние, по сложившейся привычке отправился на речку окунуться. Сбежав с откоса, он плашмя упал в воду левее горбатого мостика…

«…Жесткий порыв ветра ударил капитана в лицо, заставив почувствовать на губах соленый вкус воды, взлохматил длинные седые волосы. Капитан снова посмотрел на грот-мачту и медленно вынул из кобуры револьвер. Бледные лица матросов застыли; замерли темные фигуры в штормовых одеждах. Десяток взглядов скрестились на руке капитана, сжимающей револьвер.

Капитан поднял руку, раздался хлопок выстрела, еле слышный сквозь рев штормового ветра. Пуля пробила жесткую ткань грота, и ветер вцепился сырыми пальцами в эту маленькую дырочку, раздирая парусину. Через несколько мгновений на рее вместо паруса полоскались по ветру огромные серые лоскуты. Скрипя, мачта заметно выпрямилась. Капитан убрал револьвер и пошел по мокрой палубе в сторону мостика. По пути остановив кока, выбежавшего на свежий воздух, он распорядился:

— Чаю и сухарей в мою каюту.

Кок быстро кивнул и бросился на камбуз…»

Кирилл вынырнул на поверхность и огляделся. Течение отнесло его под самый мост, и сейчас над его головой возвышалась черная деревянная арка. Едва он подумал, что под мостами водятся водяные, как из глубины ивняка донесся странный и непонятный звук. Это был явно человеческий голос — будто кто-то кого-то звал. Стало так жутко, что Кирилл одним махом выплыл из-под моста. Он выскочил на берег, прислушался. Голос повторился. Нет, это не зов, скорее — пение.

По телу бегали мурашки, зубы выстукивали самую настоящую дробь.

— Боже, как я замерз, — жалобно проговорил Кирилл, понимая, что трясет его не от холода, а от самого настоящего страха.

Обняв плечи руками, он на цыпочках стал медленно подниматься по откосу. На полпути он остановился и вновь прислушался. Было очень тихо.

— Показалось, — слегка запинаясь, проговорил Кирилл и побежал по дорожке в сад. Поднявшись наверх и увидев теплые светящиеся окна дома, он остановился, переводя дыхание. Вскоре он совершенно пришел в себя и спокойно зашагал к дому. Ему даже стало смешно за свой страх.

— Ты почему такой мокрый?

Кирилл резко остановился. Из-за зарослей полевого колокольчика на дорожку вышла Катя. Свою панаму она держала в руке.

— В реке купался, — Кирилл провел рукой по волосам, чувствуя, как на лицо сбегают струйки воды. — А ты чего бродишь? Скоро совсем темно будет, потеряешься.

— Не-а! — Катя затрясла своими хвостиками-ушками. — Я тут каждый камушек знаю.

— Ага! — сказал Кирилл и, немного помедлив, спросил: — А ты ничего такого интересного не слышала?

— Когда?

— Да вот несколько минут назад. Будто пел кто-то.

— А-а! — Катя улыбнулась. — Это я.

— Ого! — удивился Кирилл. — Ты умеешь так петь?

— Да. Мама говорит, что у меня природный голос. Она со мной занимается… — Катя запнулась и поправилась: — Занималась.

Потом надела панамку и сказала:

— Ну, мне пора. Спокойной ночи!

Она слегка встряхнула стебель колокольчиков и побежала к дому. А Кирилл застыл на месте и с изумлением смотрел на качающиеся цветы: колокольчики тихо, но явственно звенели.

— Бред какой-то, — пробормотал Кирилл и подошел к цветочным зарослям. Осторожно прикоснулся к нежным лепесткам. Потом слегка встряхнул цветы, но ничего, кроме травянистого шелеста, не услышал.

— Конечно — бред! — Кирилл оставил цветы в покое и направился к флигелю, который со своим темным окном во всю стену выглядел совершенно нежилым и заброшенным. У самого порога он оглянулся на стук распахиваемых рам. В освещенном окне второго этажа стояла Катя. Она поднесла к лицу раскрытую ладонь и, как и несколько дней назад, сдула с нее серебристое облачко.

— Зачем ты приносишь в дом всякую ерунду? — донесся голос Анжелы.

Катя оглянулась в комнату и сказала:

— Это не ерунда, мамочка.

— Ладно, закрой окно и ложись спать.

Стукнули закрываемые рамы, легкие шторы занавесили окно.

Кирилл стоял и смотрел, как плывет по звездам и медленно тает маленькое облачко. В неподвижном воздухе ощущался запах реки.

VI.

На другой день, проснувшись под скрежет открываемой чердачной оранжереи, Кирилл твердо решил перебороть свою лень. Он почти за волосы вытащил себя из постели, оделся и направился к озеру.

Вода была холодной, а поверхность, как всегда, гладкой, как стекло. Кирилл лег на спину и неспешно поплыл от берега. А все-таки интересно, разорвется простреленный парус от сильного ветра? И вообще — эта ситуация, скорее всего, уже была кем-то описана. Я мог что-то подобное только вычитать, думал Кирилл. Правда, никто и не запрещает пересказывать на свой лад какие-то известные истории, но надо искать что-то свое. Хотя… даже в самых известных сюжетах можно найти нечто такое, на что никто до тебя не обращал внимания. Или просто рассказать так, как никто раньше не рассказывал.

Кирилл оглянулся. А далековато я отплыл, подумал он, однако совершенно не беспокоился: слева тянулась межозерная коса, а до нее — рукой подать. Кирилл посмотрел в сторону косы и чуть не поперхнулся водой: совсем рядом на косе между двумя бамбуковыми удочками сидел на складном стульчике Борис Борисыч в позе роденовского мыслителя, только в костюме.

«Ну не хватает ему шляпы!» — пронеслось у Кирилла в голове. Он усмехнулся: до чего же глупые мысли иногда рождаются! Зато мы сейчас все узнаем!

В несколько гребков Кирилл достиг косы. Неслышно ступая босыми ногами по укатанной дорожной колее, он подошел к Борис Борисычу и остановился у него за спиной. Из-за его плеча Кирилл разглядел, что удочки укреплены на противоположных сторонах косы в небольших рогульках и заброшены в разные озера. На земле стоял тот самый таинственный черный чемоданчик, или футлярчик. Теперь он был открыт, и в нем находился какой-то прибор со стрелкой, от которого тянулись два тонких красных провода: один — к левой удочке, другой — к правой. Провода прикреплялись блестящими металлическими зажимами по всей длине бамбуковых удилищ и натянутыми струнами уходили в воду, словно толстые лески.

«Не иначе, как шпионский передатчик», — подумал Кирилл. Он сделал шаг назад и негромко сказал:

— Доброе утро, Борис Борисыч!

Борис Борисыч медленно повернулся на стульчике и посмотрел на Кирилла усталыми глазами.

— А, это вы! Что в такую рань поднялись?

— А вы? — Кирилл улыбался, но чувствовал, что улыбка получается ненатуральной. Вот как сейчас пальнет этот счетовод из бесшумного пистолета или пустит отравленную иглу из этой… авторучки какой-нибудь. И концы, как говорится, в воду.

«…Хитро, хитро! — майор госбезопасности вертел в руках открытую коробочку с многочисленными кнопками и переключателями. — Чье производство? Немецкое, английское, а может, японское?..»

— Да что я, — Борис Борисыч махнул рукой. — Дурная голова рукам покоя не дает. Я здесь работаю.

— Работаете? Вот на этой штуке? — Кирилл показал подбородком на «эту штуку».

Борис Борисыч обернулся на свои удочки.

— Ну да, — сказал он. — Прибор, правда, старый, но класс точности у него просто замечательный. — Он снова посмотрел на Кирилла и пояснил: — Это обыкновенный гальванометр. Один электрод я опустил в пресную воду, другой — в соленую. Понимаете?

— Не-а! — мотнул головой Кирилл, — Я непроходимый гуманитарий. Физику в школе сразу после экзамена забыл. Вместе с математикой.

Борис Борисыч поморгал выгоревшими ресницами, потом показал на свой гальванометр.

— Здесь ноль располагается посередине шкалы, и в нулевом положении стрелка находится строго вертикально. А сейчас она отклонилась вправо. Видите?

— Да, действительно, — сказал Кирилл, подходя поближе. На всякий случай он старался не забывать, что перед ним иностранный резидент. Он даже мысленно представил, как в случае опасности подпрыгнет и, описав дугу, ухнет в спасительное озеро, поплывет под водой как торпеда…

— Я давно обнаружил, что между этими озерами существует разность потенциалов, — продолжал пояснения «агент иностранной разведки», он же «счетовод», он же «физик», он же «лирик», он же Борис Борисыч (но уже без кавычек). — Она постепенно нарастает, достигает величины в одну целую сорок три сотых вольта, держится некоторое время на этом уровне, а потом снова сходит на нет. Понимаете?

— Есть немного, — сказал Кирилл. Он действительно понимал; не все, значит, забыл из школьного курса физики.

— Я уже пять лет веду здесь наблюдения; к сожалению, могу посвятить этому занятию только свой отпуск. Вот и приезжаю сюда каждый год в разные месяцы. Хочу поймать тот момент, когда происходит исчезновение разности потенциалов. Понимаете?

— Не совсем… И что потом?

— А потом надо будет установить, что за этим последует. Понимаете? Эти озера — огромная природная аномалия. Здесь происходит накопление энергии, которая затем растрачивается в форме неизвестного пока явления. Вот я и хочу установить — какого.

— То есть вы хотите сказать, — Кирилл привстал на цыпочки, чтобы поверх плеча Борис Борисыча глянуть на стрелку гальванометра, — что озера — это нечто вроде огромного генератора природных явлений?

— Ну, конечно! — кивнул Борис Борисыч и как-то смущенно улыбнулся. — Надо только установить — одного явления или нескольких, и каких. Понимаете?

— Теперь понимаю, — кивнул Кирилл, делая серьезное лицо. — А ведь я знаю, что это такое.

— Что? — как-то даже испуганно спросил Борис Борисыч.

— Это генератор живой и мертвой воды. Вот живая вода, — Кирилл показал на пресное озеро, — вот мертвая, — он отвел руку в сторону соленого озера.

Борис Борисыч некоторое время задумчиво смотрел на воду, потом пожал плечами.

— Любопытно, — сказал он, — но это из области сказок и легенд. Я пока только стараюсь собрать факты, а выводы буду делать позже.

— И вы даже не пытались немного пофантазировать?

— Ну, как не пытался! Много чего напридумывал, но все сводилось к одному: в древности это могло быть священным местом, и здесь были храмовые сооружения.

— Ага! — произнес Кирилл и показал в сторону берега: — Вон там есть какие-то развалины, правда, они меня не впечатлили.

Борис Борисыч прищурив глаза, посмотрел в указанную сторону.

— Я был там. Вряд ли на том холме стали бы возводить храм. Вот хорошее место! — и он показал на дом Александры Владимировны, который со своей стеклянной крышей действительно казался выходцем из мира колдовства и магии.

— Во-первых, тут рядом пресное озеро, — продолжал свою мысль Борис Борисыч, — а во-вторых, есть река и Чистый ключ. Жрецы — они ведь люди, им пресная вода была нужна. Кстати, тут по побережью много подобных чистых ключей и речушек, соединяющих их с озером; я больше десятка насчитал и больших, и маленьких. А со стороны соленого озера — ни одного впадающего источника. А наш Чистый ключ расположен ближе всех к межозерной косе. Так что храму или святилищу тут самое место.

— Ну да, — пробормотал Кирилл, разглядывая фасад дома. — А что если он построен как раз из того самого камня, что и храм?

— Мысль интересная, но это уже литература. Если хотите — поэзия.

Кирилл испытал невольное удовольствие от этих слов.

— И какие же, по-вашему, обряды здесь совершались?

— А это пока тоже неважно, — сказал Борис Борисыч. — Я думаю, что они каким-то образом управляли этим природным генератором явлений. Как они это делали — вот что мне хотелось бы установить. А все остальное — детали. Понимаете?

— Подождите-подождите, — быстро проговорил Кирилл. — Вы хотите сказать, что люди могли управлять вот этим всем?! — И он обвел руками пространство вокруг себя.

— А почему бы и нет? Вас же не удивляет, что человек, сбросив маленький камешек с вершины горы, порождает этим страшный камнепад. Или в тех же горах иногда обычным криком можно заставить сорваться со склонов снежную лавину. В конце концов, нажимая на спусковой крючок ружья, вы совершаете выстрел, который несопоставим по своей энергии с той, что вы затратили, нажимая на крючок. Вы ведь очень малым усилием можете привести в действие очень мощный механизм. И неважно, какой он — искусственный или природный. Вот если мне удастся найти здесь этот самый крючок, я был бы счастлив.

— А вы меня заинтересовали своей идеей, — сказал Кирилл. — Ведь можно предположить, что таких мест на Земле не так уж и мало, и они могли являться центром развития магических культов.

— Ну, конечно же! — радостно воскликнул Борис Борисыч. — Я и пытаюсь это доказать! К сожалению, время и человеческая деятельность разрушили многие такие э-э-э… генераторы, как вы их назвали. Но, несомненно, источники многих культов лежат именно в этом. Если природное явление имело определенную повторяемость, как разлив Нила, например, то, вычислив эту периодичность, можно было приписать себе власть над этим явлением. Главное в таком случае вовремя соблюдать все ритуалы. Но я думаю, что существовали такие природные образования, которыми могли управлять люди. И могущество жрецов здесь казалось очевидным. Понимаете?

— Да-а! — протянул Кирилл. — А вот скажите… — И тут он осекся.

— Что?! Что случилось?! — испугался Борис Борисыч.

— Во-о! — выкрикнул Кирилл, выбрасывая руку вперед.

Борис Борисыч оглянулся на свой гальванометр и замер. Стрелка прибора медленно ползла по шкале, стремясь к нейтральному положению. Потом пересекла нулевую отметку и, не останавливаясь, продолжила движение, все больше и больше отклоняясь влево. Достигнув деления с числом пятнадцать, она остановилась. Борис Борисыч издал нечленораздельный звук, опустился на колени перед прибором и ногтем постучал по стеклышку гальванометра. Стрелка, едва заметно качнувшись, осталась в том же положении.

— Невероятно, — пробормотал Борис Борисыч. — Сменилась полярность, разность потенциалов возросла в десять раз! Невероятно!

Он продолжал время от времени постукивать по прибору, но стрелка только едва заметно вздрагивала, упорно показывая на число «пятнадцать». Кирилл присел рядом на корточки, с трудом подавив желание тоже постучать пальцем по стеклышку.

— А ваш прибор не врет?

— Надеюсь, что нет, — пробормотал Борис Борисыч.

— Ну, и что он тогда показывает?

— Я могу только предположить, что… Смотрите!!!

Стрелка снова сдвинулась со своего места, медленно пошла вправо и замерла на нулевой отметке. Теперь даже Кирилл не выдержал и постучал по стеклышку. Борис Борисыч встал, нервно заходил кругами. Кирилл тоже поднялся. Он вдруг подумал, что оба достаточно забавно смотрятся со стороны: один в костюме, другой в плавках.

— Так что же все-таки произошло, а?

— Вот и я думаю, — проговорил Борис Борисыч, — что же произошло? Точнее, не что, а почему?

Он перестал мотаться из стороны в сторону и подошел к своим удочкам.

— Можно предположить, что долго копившаяся энергия наконец высвободилась, и за довольно короткое время.

— И что?

Борис Борисыч пожал плечами:

— Не знаю, буду наблюдать.

Он принялся снимать удочки с рогулек, сматывать провода.

— А вам не кажется, что все это искусственно создано? — спросил Кирилл.

— Что именно?

— Ну, не озера, конечно, а коса между ними. Может, это дамба?

— У вас тоже появилась эта мысль? — Борис Борисыч оторвался от своего занятия и посмотрел на Кирилла.

— Уж очень она подозрительно прямая, — Кирилл махнул рукой вдоль косы.

Борис Борисыч еле заметно усмехнулся.

— То, что она такая прямая, — не самое интересное, — сказал он. — А вот почему она проницаема для воды и непроницаема для растворенной в ней соли? Вот что интересно!

— Поясните, я не понял.

— Все просто, — сказал Борис Борисыч. — Эта межозерная коса, или дамба, — как хотите, — действует по принципу особого фильтра. Она пропускает через себя только воду, а все, что в ней растворено, задерживает. Понимаете? Правда, это только мои предположения, но все говорит за это. И я боюсь подумать, что произойдет, если эта дамба по каким-то причинам разрушится.

— А что произойдет?

— Не знаю! Но, во всяком случае, этот природный генератор перестанет работать. И последствия такого события совершенно непредсказуемы. Понимаете?

— Да, — проговорил Кирилл. — Теперь понимаю. И даже очень понимаю. Наверное, таких вот генераторов действительно немного на земле осталось. А, может быть, этот — единственный.

Борис Борисыч только вздохнул и принялся дальше сматывать провода. Вдруг он замер и поднял на Кирилла восторженно-удивленный взгляд.

— Нет! Вы понимаете, как нам повезло?!

Кирилл согласно кивнул: да, мол, понимаю. Потом глянул на свои водонепроницаемые часы.

— О! А мы ведь на завтрак опаздываем: уже без четверти восемь.

— Да-да, конечно! Идите, — Борис Борисыч принялся укладывать скрученные жгутом провода в чемоданчик. — Идите-идите, я догоню.

— Ну, хорошо! — Кирилл хотел было уже войти в воду, но вдруг передумал и пошел к берегу по косе. Пройдя треть пути, он обернулся и крикнул:

— Борис Борисыч, а что если ничего не произойдет?!

— Что?! — маленькая фигурка в сером костюме выпрямилась.

Кирилл сложил ладони рупором:

— Вдруг ничего не произойдет?!

— Что?! — Борис Борисыч приложил руку к уху в надежде хоть что-то расслышать.

— Ладно, — уже сам себе сказал Кирилл и махнул рукой, — за завтраком спрошу.

Он повернулся и пошел дальше. Дойдя до одежды, быстро оделся, потом посмотрел в сторону косы. Борис Борисыч с удочками на плече и чемоданчиком в руке быстро шагал к берегу. А у дома Александра Владимировна уже накрывала на стол. Самовар поблескивал медным боком и от этого казался до невозможности раскаленным. Кирилл решил перед завтраком забежать к себе и, чтобы не попадаться на глаза хозяйке, прошел еще немного вдоль берега, затем, обойдя живую изгородь, свернул в сторону сада.

Все уже собрались, когда он подошел к столу с большим апельсином в руке. Громко поздоровался:

— Доброе утро всем! — сел на свое место, протянул апельсин Кате. — Угощайся! — вопросительно посмотрел на Анжелу, которая улыбнулась и слегка кивнула.

— Спасибо, — сказала Катя, положив апельсин возле своей тарелки. — Я его потом съем. И с мамой обязательно поделюсь.

Хозяйка поставила перед Кириллом тарелку с неизменной утренней кашей.

— Александра Владимировна, все хотел у вас спросить, а как называется эта каша?

— Пшеничная, — коротко ответила хозяйка.

— Ясно, — сказал Кирилл и взялся за ложку.

Завтрак проходил в привычном молчании. Только Борис Борисыч время от времени выходил из своего обычного отрешенного состояния, посматривал то на небо, то, наклонившись ближе к столу, чтобы Анжела и Катя не заслоняли вид, глядел в сторону озера. Раньше Кирилла это бы только позабавило, но сейчас он и сам был готов начать озираться по сторонам. Кто знает, куда ушла, по словам Борис Борисыча, вся накопленная озерами энергия? И чем она проявится? То ли громом среди ясного неба, а точнее, молнией (Кирилл вслед за Борис Борисычем посмотрел на абсолютно безоблачное небо), то ли огромной волной цунами (он бросил взгляд на поверхность озер). Катя даже перестала есть, удивленно наблюдая, как два взрослых человека ведут какую-то не очень понятную, но забавную игру в гляделки. Перехватив ее взгляд, Кирилл улыбнулся и стал рассматривать исключительно свою тарелку.

— Александра Владимировна, — через некоторое время спросил он. — А в вашей местности не происходили какие-нибудь необычные явления?

— Какие явления? — хозяйка нахмурила брови.

— Ну, не знаю, — Кирилл ковырнул ложкой остатки каши. — Ураганные ветры, землетрясения, наводнения? Или просто — северные сияния, двойные радуги?

— На моей памяти ничего такого не происходило, — сказала Александра Владимировна. — Хотите еще каши?

— Нет, спасибо, — Кирилл отрицательно мотнул головой.

— А вы?

Борис Борисыч оторвался от созерцания озера, выпрямился на своем месте и тоже отрицательно мотнул головой.

— Тогда Шарику отдам, — проговорила хозяйка, накрывая кастрюлю крышкой.

Кирилл поискал глазами Шарика, но тот, видимо, решил в этот раз не присутствовать.

За чаем Борис Борисыч несколько успокоился, но погрузился в глубокую задумчивость. А на Кирилла вдруг напала необычайная сонливость; он мечтал только о том, как доберется до флигеля и завалится спать. Как всегда быстрее всех выпив свой чай, Катя вышла из-за стола, сказала вежливо: «Спасибо!», и, надев панамку, отправилась по своим делам. На этот раз она не пошла к озеру или в сад, а направилась к дому. Вид у нее был сонный, хотя с утра выглядела вполне бодрой и веселой. Кирилл провожал Катю взглядом, пока она медленно поднималась по лестнице на второй этаж, потом повернулся к Анжеле. Он хотел ей что-то сказать, даже губы его шевельнулись, но фраза не сложилась, и пришлось только смущенно улыбнуться.

— Что? — тихо спросила Анжела, улыбаясь в ответ.

Кирилл смутился еще больше и только отрицательно покачал головой, но потом все же сказал:

— Утро сегодня хорошее — тихое, спокойное. Но день будет, как всегда, жарким.

Анжела сделала такое движение, словно говорила: «А, понятно». Она продолжала смотреть на Кирилла, повергая его в еще большее смущение.

— Кирилл Иванович, хотите еще чаю? — хозяйка протянула руку, готовая взять опустевшую чашку.

— Да, конечно! — с жаром сказал Кирилл.

Анжела опустила взгляд. Она тянула в разные стороны закрутки фантика, наблюдая, как медленно вращается разворачиваемая конфета.

Получив из рук хозяйки чай, Кирилл сделал большой глоток и чуть было не поперхнулся, с трудом подавил рвавшийся из горла кашель, чувствуя, как на глазах выступают слезы.

— Александра Владимировна, — вдруг сказал вышедший из задумчивости Борис Борисыч. — А в вашей местности не происходили какие-нибудь необычные явления?

— Что? — переспросила хозяйка, удивленно поднимая брови. Она оглянулась на Кирилла, потом снова посмотрела на Борис Борисыча: — Явления?

Кирилл тоже посмотрел на Борис Борисыча.

— Природные явления, — спокойно продолжал тот. — Например, резкое изменение погоды или какие-нибудь необычного цвета облака. Может, уровень воды в озерах заметно менялся или рыба выбрасывалась на берег? Короче, что-то такое, что поразило вас своей необычностью, понимаете?

— Понимаю, — Александра Владимировна вновь оглянулась на Кирилла, но тот очень внимательно смотрел на Борис Борисыча. Только Анжела, погруженная в свои мысли, продолжала наблюдать за вращением в своих руках очередного фантика; перед ней на столе уже лежали две развернутые шоколадные конфеты и яркие обертки от них.

Хозяйка, подумав немного, вздохнула и встала из-за стола.

— Нет, Борис Борисыч, — сказала сна. — Ничего такого у нас никогда не происходило и не происходит. По крайней мере, ничему удивляться не приходится. Может, вам еще чаю налить?

От чая Борис Борисыч тоже не отказался. Прихлебывая из чашки, он вновь стал посматривать то на небо, то на озера, затем вновь погрузился в глубокие размышления.

Кирилл вдруг ощутил, что еще немного, и просто уснет за столом. Поблагодарив Александру Владимировну, он поднялся и отправился к себе. Во флигеле он заставил себя раздеться, расстелить постель и только тогда лег и заснул, даже не укрывшись хотя бы простынею: в комнате уже стояла жара.

Он проспал около двух часов. Глаза открылись сами, и, как ни странно, последующей за пробуждением вялости не ощущалось. Кирилл легко поднялся, с удовольствием побренчал гвоздиком рукомойника, плеская себе в лицо водой, оделся и спокойно уселся перед печатной машинкой. Он даже с некоторой теплотой посмотрел на заправленный в каретку листок: ведь именно он привел его сюда, в это странное и прекрасное место. Теперь Кирилла нисколько не раздражало это кажущееся бездействие; сам процесс размышления, поиска идеи доставлял большое удовольствие. И очень хорошо, что никто не мешает, не отвлекает, не мотается перед окнами туда-сюда…

Перед окном что-то мелькнуло и исчезло за левым краем рамы. Шарик, наверное, мается. Кирилл вышел из флигеля и остановился на пороге, жмурясь от яркого солнечного света. Ничего-то не изменилось: солнце жарит во всю ивановскую, воздух горячим киселем обволакивает тело, вливается в легкие, заполняет голову, превращая мысли в тягучую патоку. Хватил шилом патоки! — хороший все-таки оборот… А ведь Александра Владимировна произнесла интересную фразу: «Ничего такого у нас никогда не происходило и не происходит. По крайней мере, ничему удивляться не приходится». Им-то, может, и не приходится, привыкли. А стороннему человеку — тоже не приходится?

Опустив нос к земле, мимо колодца с озабоченным видом проплелся Шарик. Интересно, а кто же тогда мелькнул перед окном?

Кирилл вышел на дорожку и посмотрел в глубь сада. В тени яблони, в ромашковых и колокольчиковых зарослях, явно кто-то прятался.

— Посмотрим, посмотрим, — пробормотал Кирилл. Мягко ступая, он осторожно двинулся по дорожке. Подходя к зарослям, даже присел, чтобы незаметно подкрасться.

— А вот сидеть на голой земле нехорошо! — громко произнес Кирилл, выпрямляясь во весь рост. Сначала он видел макушку со смешными хвостиками-ушками, теперь — серьезное, даже строгое, лицо.

— А я не на земле сижу, — Катя слегка подвинулась, показывая, что сидит на маленькой досочке, положенной в траву. Рядом возвышалась охапка сорванных одуванчиков, ромашек, васильков и стеблей каких-то непонятных растений. В руках Катя держала сплетаемую гирлянду из цветов.

— Красивый венок получается, — сказал Кирилл. — Я таких раньше никогда не видел.

Катя вплела очередную ромашку, вытянула из охапки желтый одуванчик и показала Кириллу.

— Какой цвет ты видишь?

— Желтый, — ответил Кирилл.

— Я не так спросила, — покачала головой Катя. — Как ты его видишь?

— Как маленькое солнышко, — сказал Кирилл, улыбаясь.

— Нет, — Катя зажмурилась и завертела головой. — Ты сравниваешь. А попробуй одними словами сказать, как ты видишь этот цвет?

— Ну-у как, как? — Кирилл сел напротив прямо в траву и посмотрел на Катю снизу вверх. — А разве можно цвет ни с чем не сравнивать? Бывает цвет просто желтый, а бывает — светло-желтый, темно-желтый…

— Нет-нет! — Катя замахала рукой. — Я совсем про другое. Вот для меня это желтый цвет, — она ловко вплела одуванчик в гирлянду, — и для тебя это желтый цвет, но ты его так только называешь, а видишь, может быть, зеленый или синий…

— Подожди-подожди, — остановил ее Кирилл. — Как это — зеленый или синий? Я что, дальтоник?

— А что такое — дальтоник?

— Это человек, который не различает некоторых цветов. Например, красный цвет он видит как зеленый.

— А зеленый. — как красный?

— Нет, зеленый для него тоже зеленый.

Катя задумалась на некоторое время, потом решительно замотала головой.

— Я про другое говорю. Ты все цвета различаешь, но видишь их по-другому. А другой человек совсем по-другому. Ну, не знаю, как сказать! — Она замолчала и от напряженного раздумья сдвинула брови. — О, придумала!

— Она обрадованно посмотрела на Кирилла.

— Я вижу радугу так: красный, оранжевый, желтый… — Называя цвет, она загибала пальчик. — Это цвета так называются, их все так называют, потому что мама так научила или в детском саду так научили. Но я подумала, что тот цвет, который все называют красным, я вижу красным, моя мама — желтым, ты — синим. И никому это странным не кажется: каждый привык к своим цветам и не знает, что может быть по-другому. Вот!

Кирилл во все глаза смотрел на Катю, а потом только и сказал:

— Ого!

Катя продолжила вплетать цветы в гирлянду. Кирилл начал осматриваться вокруг, пытаясь представить, как бы мог выглядеть этот мир глазами другого человека. На память приходило только негативное изображение цветной фотопленки.

— Вот! — снова сказала Катя, обернув гирлянду вокруг своей головы. — Хорошо получилось?

— Очень красиво! — без всякого преувеличения похвалил Кирилл.

Катя довольно улыбнулась, сложила гирлянду на коленки и принялась заплетать ее в кольцо. Неожиданно подул ветер; он пробежался по верхушкам яблонь, прошелестел в листве и затерялся в зарослях травы. Кирилл посмотрел на закивавшие цветками колокольчики, потом осторожно встряхнул их; сиреневые венчики беззвучно качнулись.

— Катя, а как у тебя получается, что колокольчики звенят?

— Очень просто, — сказала Катя и двумя пальчиками несильно толкнула стебель; раздался тихий хрустальный звон.

А ведь мне тогда не послышалось, подумал Кирилл. Он снова повторил свою попытку, но цветы молчали.

— У меня не звенят, — сказал он.

— А у меня звенят, — Катя что-то поправила в своем плетении. — Но зато ты их слышишь.

— Почему же они не хотят звенеть в моих руках?

— Потому что у меня каждый охотник желает знать, где сидит фазан, а у тебя — фазан сидит, где знать желает охотник каждый; или все наоборот. Вот так! — Она надела венок на голову, склонила ее к плечу и лукаво улыбнулась. — Я вижу то, что не видишь ты, и ты видишь то, чего я не вижу. Но зато ты слышишь мои колокольчики. Ладно, пойду маме покажусь.

Она вскочила со своего места, поправила венок и вприпрыжку побежала по дорожке. Прежде, чем исчезнуть за углом дома, она на миг обернулась и помахала Кириллу рукой. Кирилл, продолжая сидеть на траве, приподнял руку, слабо помахал в ответ. Потом он лег в траву, раскинул руки и стал смотреть в безоблачное небо.

По зеленому небу плыли голубые облака, сияло синее солнце, среди ярко-желтой травы росли оранжевые деревья, с ветвей свисали фиолетовые яблоки и сиреневые мандарины… А может, у каждого человека и вкусовые ощущения свои собственные: то, что одному горько, другому кисло. А запахи? Их ведь тоже нельзя описать, можно только с чем-нибудь сравнить. Попробовав пирожное, многие скажут, что у него апельсиновый привкус; но вкус апельсина у каждого будет свой. А звуки?! Я слышу низкий голос и говорю, что это бас, а кто-то слышит тот же самый голос и тоже говорит, что это бас, но в его мозгу этот голос звучит для него так же, как для меня тенор. Если бы я мог вселиться в чье-то тело и посмотреть на мир чужими глазами, услышать звуки при помощи иного слуха, ощутить запахи другим обонянием, то я попал бы на другую планету! Совершенно на другую! Хотя все мы находимся на одной земле, дышим одним воздухом и пьем одну воду, но живем в разных мирах, в параллельных мирах! Как же это необычно, невероятно здорово! И даже в голову не могло прийти! А маленькой Кате — пришло! Она даже над этим не задумывалась, наверное, она просто знала, что это так!

Кирилл вдруг ощутил соленый вкус во рту. Он быстро сел и провел рукой по верхней губе; ладонь оказалась в крови. Ну, этого еще не хватало! На солнце перегрелся, что ли? Кирилл медленно поднялся, задрал кверху голову и, хлюпая носом, медленно направился к флигелю. Кровь шла носом и довольно сильно. «Точно, перегрелся! — думал Кирилл. — Или это от нервного потрясения? Может ли такое быть? Ну, а если — да? Удивительно, если именно от этого у меня идет кровь. Нет, все-таки перегрелся».

Идти было очень неудобно: все время приходилось выворачивать глаза книзу, чтобы видеть дорогу. Но пару раз Кирилл обо что-то споткнулся и чуть было не упал. Он зажимал нос руками, чувствовал, как кровь течет по щекам, по губам, по подбородку, стягивает кожу подсыхающей корочкой, и боялся запачкать рубашку. Наконец он вошел во флигель, сунул руки под гвоздик рукомойника; в раковину полилась красная вода. «Вот теперь мне понятно выражение — голубая кровь, — усмехнулся Кирилл. — А для кого-то она, может быть, зеленая или желтая… Бр-р!»

Он умылся, стянул с себя рубашку и, чтобы не опускать голову, поднял рубашку кверху, осматривая: не закапал ли? Удивился: все было в порядке. Кирилл, не опуская головы, проследовал в глубь комнаты, на ощупь повесил рубашку на спинку кровати и осторожно лег поверх одеяла. Хлюпнув несколько раз носом и повозившись немного, чтобы поудобнее устроиться, Кирилл замер в ожидании полного выздоровления. Глаза сами собой закрылись, в висках гулко пульсировала кровь. Все-таки я перегрелся, вновь подумал Кирилл. Может, на реку сходить? Там прохладнее. На фиолетовый берег оранжевой реки! Интересно, а раньше кто-нибудь додумывался до этого? Если да, то, скорее всего, художники. Надо будет почитать что-нибудь о живописи, о цветопередаче да и о самих художниках. Не зря они пили абсент: кажется, он вызывает цветовые галлюцинации…

Вскоре кровотечение прекратилось. Кирилл полежал еще с полчаса для порядка, потом осторожно встал, умылся, надел рубашку. Глядя в зеркало, подумал, что пора бы и побриться, но потом еще немного подумал и решил — только не сегодня. Завтра! Или, может быть, на днях! К тому же легкая небритость придает определенный шарм. Кирилл провел ладонью по колючей щеке.

Впервые за время своего пребывания здесь он вышел к столу раньше всех, даже Александра Владимировна еще не накрывала. Оставалось только сидеть на лавке и смотреть на озеро, чтобы скоротать время. Вскоре из дома вышла хозяйка со стопкой тарелок, и Кирилл поднялся, чтобы ей помочь. «Кажется, сегодня гораздо жарче обычного, — думал он, расставляя посуду. — Надо было газетную буденовку надеть, что ли». Хозяйка немного понаблюдала за Кириллом и пошла к дому. Расставив тарелки, он снова сел и бросил взгляд в сторону озера. От берега к дому приближался Борис Борисыч. Он был все в том же сером костюме, без шляпы, с бамбуковыми удочками в одной руке и черным чемоданчиком — в другой. Но походка его изменилась; не осталось прежней нерешительности и задумчивости — по тропинке уверенно шагал человек, получивший ответы на все свои вопросы. Ну, может, и не на все, а только на некоторые, но и этого было вполне достаточно, чтобы идти с высоко поднятой головой. Кирилл невольно улыбнулся, заслонил лицо от солнца ладонью на манер козырька и спросил приблизившегося Борис Борисыча:

— Ну, как рыбалка? Обнаружили что-нибудь новенькое?

— Да ничего особенного, — Борис Борисыч остановился и качнул удочками. — Абсолютный ноль, стрелка даже не шелохнется.

— И это хорошо?

— Не знаю, — Борис Борисыч довольно улыбался. — Пока не знаю, но некоторые мысли уже появились по этому поводу.

— Замечательно, — сказал Кирилл. — И чего же нам ожидать в ближайшее время? Каких стихийных бедствий?

— Думаю, что ничего такого не произойдет, — Борис Борисыч подошел ближе и поставил свой чемоданчик на край лавки. — По крайней мере, ничего экстраординарного. Так что будем смотреть, наблюдать, авось что и заметим.

Кирилл весело усмехнулся.

— Авось? — переспросил он. — Это ваше любимое слово?

— Нет, конечно! — засмеялся Борис Борисыч. — Но в данном случае остается только на «авось» и надеяться или на удачу — если хотите. Тем более, что нам сегодня утром так повезло с наблюдениями — просто на авось. Понимаете?

— Борис Борисыч, а как вы видите небо? — вдруг спросил Кирилл.

— Небо? — брови Борис Борисыча удивленно приподнялись. Он осторожно посмотрел вверх, а потом также осторожно посмотрел на Кирилла.

— Нормально вижу. А что?

— Я имел в виду, каким оно вам кажется?

— Обыкновенным, — Борис Борисыч пожал плечами и снова поднял глаза. — За последние дни, по-моему, там ничего не изменилось. А что, вы что-то обнаружили?

Виду Борис Борисыча был слегка растерянный.

— Да нет, извините, — пробормотал Кирилл. — Мысли вслух. Я думал, может, вы что-нибудь заметили. А оказывается, ничего.

Услышав негромкий стук двери, оба повернули головы; хозяйка шла к столу с большой кастрюлей в руках.

— Пойду-ка я снасти свои приберу, — вздохнув, сказал Борис Борисыч, кивнул Кириллу и направился к дому. Из-за угла показался истомленный жарой Шарик. Он потянулся, выгнувшись эдаким трамплином, зевнул с прискуливанием и медленно поплелся к столу. Потом, видимо, передумал и улегся в скупой тени живой изгороди.

Вскоре все собрались за столом. Катя была в панаме, оставив где-то свой замечательный венок. Анжела выглядела более задумчивой и даже печальной. Борис Борисыч снова о чем-то размышлял, иногда посматривая то на небо, то на Кирилла. Хозяйка, разлив борщ по тарелкам, ушла на некоторое время в дом.

— Анжела, что-то случилось? — спросил Кирилл.

Анжела никак не отреагировала на вопрос. Она отрешенно смотрела в стол и теребила пальцами кусочек хлеба. Потом едва заметно вздрогнула, посмотрела на Катю, затем на Кирилла.

— Вы что-то спросили?

— У вас очень усталый вид. Что-то случилось?

— Ничего особенного, — Анжела слабо улыбнулась. — Жарко очень. И я, действительно, немного устала в последнее время. К тому же мы завтра должны уехать.

— Вы тоже уезжаете? — заметно огорчился Кирилл. — А давайте вечером устроим прощальные посиделки у костра. К тому времени жара немного спадет, можно будет ближе к озеру подойти: там гораздо прохладнее. Александра Владимировна целую кучу веток сухих насобирала, ими и воспользуемся.

— Даже не знаю, — сказала Анжела.

— Тогда вернемся к этому разговору за ужином, хорошо?

Анжела согласно кивнула и вновь впала в отрешенную задумчивость, продолжая крошить хлеб.

После обеда Кирилл вернулся во флигель, по сложившейся уже традиции посидел за печатной машинкой, ничего не высидел и завалился на кровать. Последний день его пребывания здесь; завтра предстоит отправиться в душный, пыльный город и еще три недели промаяться в отпускной жаре. К родителям поеду, решил он, а то все работа, работа. Уже засыпая, он подумал, что так можно всю жизнь проспать. И заснул. И очень крепко.

К ужину Кирилл опять пришел самый первый. Точнее, первой была Александра Владимировна; она уже накрыла на стол, так что и помогать не пришлось. Потом из дома вышел Борис Борисыч. Вид он имел сонный, расслабленный, ко всему равнодушный. Из сада прибежала Катя и быстро уселась на свое место. Кирилл обратил внимание, как сильно она загорела за эти дни. Борис Борисыч слегка покашлял, посмотрел по сторонам, потом придвинул к себе тарелку с жареной картошкой и стал шарить взглядом по столу в поисках вилки.

— Она прямо перед вами, — строго сказала хозяйка.

Борис Борисыч на мгновение растерялся, но, наконец, увидел вилку, которая выглядывала из-за края тарелки.

— Спасибо, — пробормотал он, смущенно улыбаясь.

Послышался звук открываемой, а затем закрываемой двери. На лестницу второго этажа вышла Анжела. Кирилл поднял глаза и замер от неожиданности. Он смотрел, как Анжела, в своей широкополой соломенной шляпе, ослепительно белом жакете и такой же ослепительно белой юбке, неспешно спускается на землю. Борис Борисыч, видимо, обратив внимание на выражение лица Кирилла, тоже посмотрел в сторону дома и застыл с вилкой в руке.

— Всем добрый вечер! — весело сказала Анжела, подходя к столу. Кате пришлось встать с лавочки, чтобы мама прошла на свое место.

— Анжела, вы сегодня такая… нарядная! — произнес Кирилл и как-то вдруг смутился. Все-таки глупеют мужчины в присутствии красивых женщин!

— А маме не нравятся небритые мужчины, — вдруг сообщила Катя с определенной долей ревности в голосе.

Кирилл невольно потрогал себя за подбородок. И Борис Борисыч зеркально повторил этот жест, растерянно глядя на присутствующих, но, убедившись, что идеально выбрит, вернулся к ужину.

— Бритва у меня ужасная, — смущенно улыбаясь, сказал Кирилл. — Проще топором побриться.

— Как это, топором? — удивилась Катя.

— Это просто так говорят, — пояснил Кирилл. — Но я сегодня обязательно побреюсь. А где твой замечательный венок?

— Дома остался, — девочка махнула рукой.

— Катя, когда я ем, я глух и нем, — сказала Анжела.

Катя молча кивнула и весь ужин о чем-то размышляла: наверное, пыталась представить, как это мужчины бреются топором.

Когда все допили чай и Александра Владимировна принялась собирать посуду, Кирилл хотел подойти к Анжеле, чтобы напомнить о предложенных посиделках у костра. Но Катя опять о чем-то вполголоса переговорила с матерью, и они ушли к себе. Ну и ладно, подумал Кирилл и тоже отправился в свое жилище. Перед этим он получил разрешение у хозяйки развести небольшой костер из собранных ею веток.

— Я сама собиралась завтра этим заняться, — сказала Александра Владимировна. — Жгите, только аккуратно.

«Сяду у огня и предамся размышлениям, — думал Кирилл, входя во флигель. — Коньяку меня есть, апельсины — тоже, и это хорошо! Отметим нашу творческую неудачу! Вообще-то надо было лимонов купить…»

Он в который уже раз сел за стол и придвинул к себе печатную машинку. Представил, будто бы изо всех сил дует на заправленный в каретку лист и поднимаются тучи пыли. Усмехнулся и осторожно потрогал клавиши кончиками пальцев. А может, вообще работу сменить? Наняться матросом на какой-нибудь корабль и чтоб в дальний рейс. Но отсюда до ближайшего моря, как сказал классик, правда, по другому поводу, хоть три года скачи… Или отправиться в какую-нибудь экспедицию: в археологическую, геологическую — все равно. Только чтобы не сидеть вот так, без движения и без мысли. Чтобы сама жизнь заставляла работать руками, головой, всем существом своим…

Кирилл очнулся от дум, когда загремели задвигающиеся створки крыши. За окном было уже по-вечернему сумрачно. Какое-то заблудившееся насекомое — наверное, шмель — с разлету ударилось в стекло, с сердитым жужжанием стукнулось о него еще раз и полетело дальше.

Сложив в бумажный пакет апельсины, бутылку коньяка, кружку и спички, Кирилл вышел в сад. Ему показалось, может, после нагретого солнцем за целый день помещения, что здесь даже прохладно. Костер он решил разложить рядом с кучей собранного хозяйкой хвороста. Это было как раз возле гамака, так что при желании можно было не сидеть у костра, а лежать. Пониже бы только гамак опустить. Ну да ладно: и так сойдет!

Кирилл положил на землю небольшое бревнышко, которое давно уж приметил, сел на него и принялся ломать тонкие веточки, складывая их в виде маленького шалашика. Потом Кирилл оторвал кусок плотной бумаги от пакета с апельсинами, скомкал, сунул между прутьев шалашика и поднес зажженную спичку. Сидя на бревнышке, он смотрел на разгорающийся костерок, на пустующий гамак, на медленно темнеющее небо, усеянное огромными немигающими звездами, и думал о том, что вообще-то хорошо, что он сюда приехал. Непонятно — зачем, но это было совершенно неважно сейчас.

— Вы меня не дождались? — услышал он за спиной и обернулся.

Анжела стояла рядом и смотрела на Кирилла. Она была в том же белоснежном костюме, что и за ужином.

— Впрочем, я сама виновата: не предупредила вас. Катя утащила меня домой, чтобы рассказать очередную историю. Она у меня большая выдумщица. Весь мир для нее наполнен самыми разнообразными существами, и она с ними постоянно общается.

— А может, мир действительно наполнен этими разнообразными существами? Просто мы их не видим, а Катя — видит и даже разговаривает с ними на особом языке?

— Да, она мне так и объясняла, — Анжела сделала несколько шагов, осторожно села на край слегка качнувшегося гамака.

— А ее отец… — начал было Кирилл, но Анжела его перебила:

— У Кати нет отца.

И потом несколько тише добавила:

— Так бывает.

— Да-да, конечно, — пробормотал Кирилл. Он помолчал немного, потом вынул из пакета кружку и бутылку.

— Будете коньяк?

— Только если немного, — Анжела слегка улыбнулась.

Коньяк забулькал из бутылки; Кирилл протянул руку над костром, передавая кружку. Потом он подал очищенный и разделенный на дольки апельсин.

— Выпьем за… этот вечер! — провозгласил Кирилл, поднимая бутылку. Они чокнулись и выпили. Кирилл отхлебнул прямо из горлышка. Сделав неожиданно большой глоток, он чуть было не поперхнулся. Пришлось замереть и осторожно перевести дух, но слезы на глазах все же выступили.

— А вы всегда из горлышка пьете? — весело спросила Анжела.

— Нет, — с некоторым трудом сказал Кирилл. — Только в очень исключительных случаях. Сейчас именно такой.

— Понятно. А журналистом вы где работаете?

— В нашей «Вечерке».

— А пишите под какой фамилией?

— Под своей собственной, — сказал Кирилл и назвал фамилию.

На лице Анжелы промелькнуло легкое изумление.

— А ведь я читала ваши статьи, — сказала она. — Только представляла вас значительно старше.

— Что, так скучно написаны?

— Да нет, наоборот, очень легко и с юмором.

Кирилл подавил невольную улыбку.

— Давайте тогда выпьем за нашу встречу, — предложил он, протягивая бутылку, чтобы налить.

— У меня еще есть, — сказала Анжела, поднимая кружку.

Они снова выпили.

Подложив несколько сломанных веток в костер, Кирилл очистил очередной апельсин. Он стал выдавливать из оранжевой корочки едкий сок в разгоревшееся пламя; в костре заплясали сине-фиолетовые язычки.

— Красиво, — сказала Анжела, наблюдая за цветными огоньками.

Крадущаяся темнота постепенно поглотила все вокруг, оставив маленький островок теплого света от небольшого костра. С неба сверкали бесчисленные звезды; Кирилл принялся рассказывать Анжеле о небесной сфере, обрисовывая пальцем в черном небе контуры всевозможных созвездий. Чтобы удобнее было показывать, он пересел поближе к Анжеле, передвинув бревнышко; сесть рядом на гамак он не решился.

— Самое заметное созвездие, — говорил он, — это созвездие Ориона. Видите над озером у горизонта три ярких звезды? Это пояс Ориона. Выше и левее — красноватая яркая звезда — Бетельгейзе, а правее (видите, яркая белая звезда?) — это Беллатрикс…

Когда он оборачивался к Анжеле, то сильно смущался: она пристально смотрела на его лицо и, казалось, совершенно не обращала внимания на небо.

— Вы знаете название всех звезд? — вдруг спросила она.

— Нет, конечно, — пробормотал Кирилл. — Только некоторых — в основном самых заметных на небе. Я когда-то увлекался астрономией.

Анжела задумчиво смотрела на догорающий костер, слегка покачивая ногами, обутыми в легкие сандалии. Кирилл подал ей апельсин. В костре громко щелкнуло, коротко затрещало, желтые огоньки пламени стали ярче, подвижнее, но потом успокоились, продолжив свое ленивое течение среди алеющих угольков.

— Жалко, что вы уезжаете, — тихо сказал Кирилл, глядя в огонь. — Мы с вами за эти дни почти и не общались, но мне вас будет не хватать. Правда, я и сам собираюсь завтра вернуться в город… А может, нам в городе встретиться? — Кирилл поднял голову и вопросительно посмотрел на Анжелу. Та перевела на него взгляд и хотела что-то сказать, но в этот момент раздались прерывистое громкое жужжание и короткое мелодичное пиликанье. Анжела едва заметно вздрогнула, достала из кармана жакета мобильный телефон и поднесла его к самым глазам. Ее лицо слегка осветилось от маленького телефонного экрана. Прочтя сообщение, она опустила руку на колени и тихо сказала:

— Мне пора идти.

Кирилл быстро встал со своего места, но она поднялась из гамака без его помощи, подала пустую кружку.

— Спасибо за вечер. И спокойной ночи!

Анжела обошла костер и направилась к дому. В руке она сжимала маленький мобильный телефон.

— Что-нибудь случилось?! — почти крикнул ей вдогонку Кирилл. Но она не ответила, даже не обернулась. Вскоре ее светлый силуэт растворился в темноте; было слышно, как она осторожно поднимается по деревянной лестнице в свою комнату.

Кирилл стоял возле угасающего костра и смотрел в темноту. Потом он допил остатки коньяка из бутылки, сунул ее в бумажный пакет, туда же побросал апельсиновую кожуру и стал осторожно затаптывать остатки костра. Дотлевающие угольки рассыпались красными искрами под подошвами кроссовок. Когда погас последний огонек, все погрузилось в кромешную тьму. Кириллу даже показалось, что он ослеп. Он стоял на одном месте, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте. Вскоре он стал различать деревья, разглядел угол дома и только сейчас обратил внимание на то, что ни одно окно не светилось. Он осторожно двинулся в сторону флигеля, сжимая в руке край бумажного пакета.

Войдя в свою комнату, он оставил пакет у рукомойника и в абсолютном мраке, очень медленно, пошел к противоположной стене. На середине пути он догадался зажечь спичку. Маленький огонек теплым светом выхватил из темноты край стола и пишущую машинку на нем. Кирилл прошел дальше и снял с полки лампу. Спичка догорела, пришлось зажечь новую. Вот и «летучая мышь» пригодилась, подумал Кирилл, поджигая и слегка подкручивая фитиль. Теперь во флигеле было светло и почти уютно. Именно «почти», потому что здесь царили жара и духота.

Кирилл сел за стол, поставив лампу возле печатной машинки. В голове слегка шумело от выпитого коньяка, сердце громко стучало в висках.

— Почему же она так неожиданно ушла? — спросил он пустоту. — И почему здесь так невыносимо душно?

Кирилл встал, подхватил лампу и вышел на улицу. Оставив дверь открытой, он быстро пошел по дорожке через сад. Вскоре он спускался по откосу к реке. Лампа освещала небольшое пространство вокруг себя, а дальше привыкший к этому свету глаз не различал ничего: все поглотила непроницаемая чернота. Только до слуха доносилось тихое журчание воды.

Горбатый мостик вынырнул из темноты как-то неожиданно. Кирилл резко остановился, передернул плечами.

— Только одно мне поможет собраться с мыслями, — пробормотал он.

Обойдя мостик справа, он остановился у берега, поставил лампу на землю, сложил возле нее снятую одежду и медленно вошел в воду. Теперь-то меня не утащит под мост, подумал Кирилл, неспешно выплывая на середину. Он нырнул пару раз, потом лег на спину, закрыл глаза и постарался расслабить все тело. В какой-то момент ему показалось, будто он полностью погрузился в воду и спина вот-вот коснется песчаного дна, но, приоткрыв веки, убедился, что держится на поверхности. Еще он увидел, что растущие по берегам деревья залиты серебристым лунным светом, отчего кажутся неподвижными призраками; только оставленная на берегу лампа теплым маячком сияла в непроглядной темноте. До слуха доносилось успокаивающее журчание воды; Кирилл стал смотреть на звезды. Глаза сами искали знакомые очертания созвездий, губы едва заметно шевелились, неслышно обозначая названия. Неожиданно на звездное небо надвинулся черный, резко очерченный силуэт. Кирилл не сразу сообразил, что медленное течение затянуло его под горбатый мостик. А когда сообразил, то в испуге крутанулся, ушел под воду, но тут же, ощутив под ногами песчаное дно, резко выпрямился и едва не стукнулся головой о дощатый настил мостика, о который вовремя уперся руками.

— Как это может быть? — растерянно пробормотал он, откашливаясь. Все его тело била мелкая дрожь. Уцепившись за деревянный край, Кирилл выбрался из-под мостика и шумно, почти вприпрыжку, двинулся к берегу. Он упал на землю рядом с горевшей лампой.

— Ничего не понимаю, — вновь пробормотал он и оглянулся.

Нет, все правильно: течение должно было нести его в сторону озера, а оно вновь занесло его под мост. Он вдруг подумал, что Катя ничего не выдумывала, когда рассказывала о водяных и русалках. Подхватив одежду одной рукой, лампу — другой, Кирилл бросился вверх по откосу. Пробегая через сад, он чувствовал, как за спиной рождается мистический страх. Заскочив во флигель и захлопнув дверь, он коротко и нервно рассмеялся. Затем поставил лампу на стол, сложил одежду на табурет и лег на постель.

«Утро вечера мудренее, — подумал Кирилл, закрывая глаза. — Завтра разберемся».

На удивление он быстро заснул. Лампа на столе горела всю ночь.

VII.

Утром Кирилл проснулся от холода; одеяло сползло и почти все лежало на полу, прикрывая задержавшимся уголком только ноги. Первым делом Кирилл задул лампу; она к тому времени ужасно коптила. Потом он выглянул в окно и некоторое время не мог понять, что происходит: не было сада, не было дома, а была только клубящаяся молочная белизна. Сквозь нее едва проглядывали мощеная дорожка и край клумбы. И вдруг из этой белизны донесся знакомый гул и поскрипывание — хозяйка открывала крышу чердачной теплицы.

Кирилл выскочил за дверь, остановился на пороге, обхватив плечи руками. Казалось, само облако опустилось на землю: в двух шагах ничего не было видно. Кругом господствовал туман, который переливался сам в себе: то раскручивался, то закручивался, то уплотнялся, то редел, но все равно оставался непроницаемым.

Кирилл вернулся к себе и быстро оделся.

«Вот оно! — думал он, снова выходя в сад. — Это то самое, чего дожидался Борис Борисыч! Озеро, наконец, ответило».

Ноги сами понесли его по дорожке в сторону реки. Вот и мостик выступил из молочной густоты, маленький, потемневший от времени, совершенно не страшный. Река под ним выглядела абсолютно неподвижной.

Кирилл остановился на берегу, нашел маленькую щепочку и бросил в воду справа от мостика. Щепочка качнулась на поверхности и медленно, но неуклонно поплыла под мост. Течение реки явно изменило свое направление. Вот тебе и Разгуляйка! Кирилл неторопливо пошел по берегу в сторону Чистого ключа, невольно следя за щепочкой, плывущей следом. Туман постепенно терял свою плотность: вскоре стало видно шагов на двадцать вокруг; мир медленно расширялся, показывая все больше и больше пространства, заполненного берегом, кустарником, деревьями, рекой. Когда Кирилл вышел к Чистому ключу, облачные остатки слегка клубились вдалеке меж стволов деревьев. Сам же Чистый ключ сразу поразил своим видом; его водная поверхность заметно уменьшилась, между кромкой воды и травянистым берегом выделялась четкая кайма белого песка шириною в несколько шагов. Вода из реки с заметным журчанием вливалась в ключ, промыв в песке заметное русло. Кириллу даже показалось, что в центре Чистого ключа крутится водяная воронка. Наверное, так оно и было. Горсть белого песка, взятая в ладонь, была тяжелой, плотной и быстро сохла; под пальцами она растиралась в пыль — настолько мелкими были песчинки. Раскрошив всю горсть, Кирилл подул на остатки: с ладони поднялось белое облачко и медленно поплыло по воздуху; запахло рекой.

В глубокой задумчивости Кирилл побрел обратно. В его голове рождались совершенно невероятные мысли. Подходя к саду, он почувствовал, что несколько продрог, а это было так необычно после стольких дней невероятной жары. Вот и повод растопить печь во флигеле, подумал Кирилл, но тут же вспомнил, что сегодня последний день его здешнего пребывания. Он приостановился возле хозяйского дома, услышав голоса Анжелы и Кати. А ведь они тоже собрались уезжать сегодня. Кирилл сошел с дорожки и завернул за угол.

Они стояли у пустого обеденного стола. Анжела была в джинсах и синей рубашке с большими карманами, на плечи был накинут темно-серый плащ; в левой руке она держала широкополую соломенную шляпу, правой пытаясь застегнуть на молнию зеленую курточку, в которую была одета Катя. Рядом с ними стояли небольшой черный чемодан и дорожная сумка на колесиках с выдвижной хромированной ручкой.

— Вы что… уже уезжаете? — несколько растерянно спросил Кирилл, подойдя к ним.

Катя дернула мать за руку; Анжела подняла голову и посмотрела на Кирилла.

— Здравствуйте! Вы поедете с нами?

— Прямо сейчас?

— Да, — Анжела бросила шляпу на стол и обеими руками вновь взялась за молнию на Катиной куртке. — В восемь часов из поселка идет автобус на станцию. — Ее пальцы, наконец, справились с замочком, и молния с жужжанием застегнулась. — Вы поедете?

— Ну, хорошо, — пробормотал Кирилл. — Подождете меня несколько минут?

— Так, — совершенно его не слушая, проговорила Анжела и оглянулась на свои вещи. — Кажется, сумочку забыла.

— Я сейчас принесу! — вызвалась Катя и побежала к дому.

— А вам надо срочно уезжать? — спросил Кирилл.

— Следующий автобус на станцию идет только вечером — к последней электричке. Не хочется так поздно домой возвращаться, — сказала Анжела. Ее пальцы теребили край плаща.

— Тогда я сейчас быстро соберу вещи, отдам деньги Александре Владимировне и пойдем в поселок, — сказал Кирилл. — Хорошо?

Анжела согласно кивнула. Вдруг раздался громкий звонок в сопровождении прерывистого гудения. Путаясь в складках плаща, она вынула из кармана рубашки мобильный телефон и растерянно посмотрела на маленький экранчик, потом — в сторону дома. Пауза явно затягивалась; резкий звонок продолжал требовать ответа. Анжела нажала кнопку приема вызова и неожиданно протянула телефон Кириллу.

— Это мой брат. Послушайте, что он скажет.

Совершенно ничего не понимая, Кирилл взял трубку и поднес к уху.

— Алло, — осторожно сказал он, в недоумении глядя на Анжелу.

Сквозь равномерный гул пробился напряженный мужской голос:

— Кто это?

Кирилл снова поднял взгляд на Анжелу, та ободряюще кивнула.

— Вам лучше знать, вы же на мобильный звоните! — повысил голос Кирилл. Он прикрыл микрофон ладонью и еле слышно прошептал: — Так вы здесь или вас здесь нет?

— Я стою рядом, — ответила она.

— Анжела рядом с вами? — словно подслушав их разговор, спросил мужчина.

— Да.

— А, ну тогда передайте ей, пожалуйста, что я минут через десять подъеду. Хорошо?

— Передам.

— Тогда все, — в трубке пискнуло, и гул исчез.

— Что он сказал?

Кирилл протянул телефон.

— Будет через десять минут. Я так понял, он на машине едет. А вот, кстати, и он!

Кирилл указал рукой в сторону озера. Там от горизонта двигалось черная точка. Через некоторое время она увеличилась, и можно было разглядеть большой легковой автомобиль. Казалось, он движется прямо по воде: межозерную косу было совершенно не видно.

Утренний туман окончательно рассеялся, зато небо все обложило облаками.

К ним подбежала Катя и дернула Анжелу за рукав:

— Мама, я не нашла сумочку!

— Что? — переспросила та. — Не нашла? Подожди тут, я сама, — и быстро пошла к дому.

— Анжела, постойте! — почти крикнул Кирилл, но она даже не оглянулась. Он хотел снова позвать, но Катя тоже дернула его за рукав.

— Не зовите, — сказала она. — Мама не слышит.

— Что? — переспросил Кирилл. Он опустился на корточки, положил руки на маленькие плечи и пристально посмотрел Кате в глаза. — Что ты говоришь, маленькая?!

— Моя мама ничего не слышит, — повторила Катя. — Она только по губам понимает.

— Как — по губам? Она же у тебя музыкант!

— Зимой она сильно простудилась, и у нее слух пропал. Музыку слышит, только когда сама на скрипке играет. А больше ничего не слышит и ото всех скрывает.

Кирилл как-то весь застыл, не отрываясь смотрел в Катины глаза. Потом тихо пробормотал:

— Да, действительно. Теперь понятно… Теперь все понятно.

Со стороны озера явственно донесся шум мотора; автомобиль настолько приблизился, что его очертания стали достаточно различимы. Это был большой черный джип с тонированными стеклами и блестящими дисками на колесах. Он быстро двигался по едва видимой на фоне серой воды межозерной косе, слегка раскачивая лакированным корпусом. В какой-то момент он слегка притормозил, объехал невидимое препятствие и исчез за стеной кустарника живой изгороди. Теперь только по возрастающему гулу двигателя можно было понять, что машина приближается.

Кирилл снова посмотрел на Катю.

— А как же мама может слышать свою скрипку? — спросил он.

— Это потому, что скрипку прикладывают сюда, — Катя положила маленькую ладонь на свою шейку, — и прижимают подбородком.

— Да-да-да, — вновь пробормотал Кирилл. — Ну, конечно же… Послушай, если мама хорошо понимает по губам, то ты можешь с ней разговаривать шепотом или только шевеля губами?

— А я так с ней и разговариваю, но очень редко. Мама не любит, когда я не говорю голосом. И не говорите ей, что я вам все это сказала.

Кирилл кивнул, медленно поднялся и посмотрел в сторону дома. Анжела вышла из своей комнаты и теперь осторожно спускалась по деревянной лестнице, придерживая рукой белую сумочку на длинном тонком ремешке. Когда она подошла к столу, Кирилл громко сказал:

— Я видел черный джип. Он, скорее всего, сейчас подъедет к забору с той стороны дома.

— Хорошо, — тихо сказала Анжела. — Вы поможете нам донести вещи?

— Да, конечно! — Кирилл подхватил чемодан и взялся за выдвижную ручку дорожной сумки на колесиках.

Когда все медленно пошли в сторону сада, Кирилл увидел, что Катя, повернув голову, смотрела куда-то вверх и махала рукой. В той стороне за наклонным стеклом теплицы стояла Александра Владимировна и махала в ответ.

За калиткой они остановились; машины еще не было.

— Кажется, я забыла свою шляпу! — спохватилась Анжела.

— Подождите, сейчас принесу, — сказал Кирилл. Он оставил вещи на траве и быстрым шагом отправился во двор. Когда он подошел к столу и взял шляпу, сердце его бешено колотилось: даже пришлось немного постоять на месте и сделать несколько глубоких вдохов. Наконец пульс немного успокоился и, прижимая шляпу к груди, Кирилл двинулся обратно.

Подходя к забору, он услышал громкие голоса; говоривших скрывал густой кустарник.

— Зачем ты приехал? — спрашивала Анжела.

— А зачем ты скрываешься? — отвечал вопросом на вопрос спокойный мужской голос. — Я с трудом вас разыскал.

— И не надо было нас разыскивать!

— Анжела, не разговаривай со мной таким тоном, пожалуйста! Я понимаю твое состояние, но не надо так… так все усложнять.

— Я ничего не усложняю. Это ты — самая большая сложность моей жизни. Ты создал вокруг меня мертвую зону какую-то, пустыню. Ты во все вмешиваешься, все решаешь за меня. Я просто устала от этого.

— Ну, перестань! Разве плохо, что я беру на себя все житейские проблемы и заботы. Ты ведь талант, ты цены себе не знаешь! Я ведь даю тебе возможность заниматься только музыкой.

— Отстань! Я человек, а не скрипка. И хочу жить нормальной обыкновенной жизнью…

Кирилл вышел за калитку. В десяти шагах рядом с большим черным джипом стояли Анжела и небольшого роста черноволосый молодой человек. Сразу бросалось в глаза — молодой человек при черном костюме носил черную рубашку и белый галстук. Недалеко от взрослых спиною к ним сидела Катя на чемодане. Она внимательно рассматривала траву под своими сандалиями.

Кирилл направился к машине.

— Ты ведь все равно собиралась возвращаться домой, — продолжал тем временем молодой человек. — Лучше ведь, если я вас отвезу, чем вы будете трястись в автобусе, а потом — в электричке.

«А ведь он, действительно, ее брат», — подумал Кирилл: лицом молодой человек неуловимо походил на Анжелу. И, скорее всего, старший брат, несмотря на то, что на полголовы ниже своей сестры. Сейчас они имели вид людей, которые в пылу спора ничего и никого не замечают вокруг. Анжела стояла вполоборота от молодого человека, скрестив руки на груди. Она подняла глаза на Кирилла, когда тот подошел почти вплотную.

— Вот ваша шляпа.

Она взяла шляпу и принялась теребить ее пальцами. Катя оторвалась от разглядывания травы и, повернув голову, пристально посмотрела на Кирилла.

— Все, Анжела, все! — уверенным тоном сказал молодой человек, открывая заднюю дверцу автомобиля. — Поехали: времени нет. Катя, давай в машину.

Катя нехотя поднялась и медленно пошла к ним. Не глядя на Кирилла, молодой человек быстро подхватил чемодан, сунул его в салон, туда же поместил дорожную сумку на колесиках, усадив Катю на сиденье, захлопнул дверь.

— Анжела, садись быстрее, поехали!

Анжела молча смотрела на Кирилла, и он вдруг неожиданно для себя сказал ей только одними губами:

— Позвоните мне завтра в редакцию; телефон найдете в газете. Назовете мое имя, нас соединят.

В глазах Анжелы что-то переменилось, уголок ее губ едва заметно дернулся.

— Катя пусть позвонит, — также одними губами добавил он. — Не завтра, так послезавтра; каждый день, и даже в субботу и воскресенье.

Анжела на секунду закрыла покрасневшие глаза, потом едва слышно спросила:

— Так вы знали?

— Нет, — беззвучно ответил он, — сегодня случайно догадался.

Анжела слегка кивнула, как-то особенно грустно улыбнулась и еще тише сказала:

— Мы обязательно позвоним.

Опустив голову, она пошла к машине. Молодой человек в черном костюме открыл переднюю дверцу.

— Анжела, поторопись, — с едва скрываемым нетерпением проговорил он.

Захлопнулись все дверцы, стартер уверенно запустил двигатель, и с мощным рокотом джип плавно тронулся с места. За тонированным стеклом мелькнули детское личико и машущая ладошка: Катя махала Кириллу. Ему показалось, будто Катя улыбается, но, когда она стала тереть глаза кулачком, понял, что ошибся. Джип качнулся на грунтовой дороге и покатил вдоль забора, оставляя за собой синеватый дым.

Кирилл провожал машину взглядом, пока она не скрылась за поворотом, потом медленно побрел в сад. Все тело его будто сковала короткая, но сильная судорога: под кожей разливалась холодная тяжесть.

Возле колодца к нему бодрой рысцой подбежал Шарик и неожиданно ткнулся мордой в руку.

— Ну что, пес — кожаный нос, радуешься? Нет теперь жары.

Кирилл посмотрел на небо, густо затянутое серыми облаками.

Шарик перехватил этот взгляд и тоже глянул на небо. Потом снова посмотрел Кириллу в глаза, переступил с лапы на лапу и издал какой-то необычный ворчаще-скулящий звук.

— Что ж ты сказать-то мне хочешь? — пробормотал Кирилл, поглаживая пса по макушке. — Пойдем-ка, брат, завтракать.

Обогнув угол дома, они вместе вошли во двор. Кирилл присел к столу и стал смотреть на озеро, Шарик улегся рядом, приняв позу сфинкса. Издалека доносился шум мотора; вскоре на межозерной косе показался черный джип. Он словно выскочил из-за правой кулисы «живой» изгороди и стал пересекать сцену озерной поверхности в сторону левой кулисы, все более и более удаляясь и уменьшаясь в размерах. Кирилл снова отметил про себя то впечатление, будто автомобиль двигался по водной глади.

За спиной хлопнула дверь; Кирилл оглянулся, и его брови приподнялись в легком удивлении. К столу приближался Борис Борисыч. Он был в неизменном своем костюме, но теперь надел как раз ту самую легкую шляпу в мелкую дырочку, какую Кирилл неоднократно себе представлял. И — самое необычное — Борис Борисыч держал под мышкой слегка потертый пухлый портфель темно-оранжевого цвета. Вот теперь это был законченный образ колхозного счетовода, во всяком случае — его кинематографический типаж. Обратив внимание на выражение лица Кирилла, Борис Борисыч даже на миг приостановился и украдкой осмотрел себя: все ли в порядке с одеждой?

— Здравствуйте! — как-то осторожно произнес он и поставил на лавку свой портфель, который успел сверкнуть двумя никелированными замочками.

— Доброе утро! — ответил Кирилл, слегка кивая головой. — А шляпа — по случаю неожиданно пасмурной погоды? Я всегда удивлялся: как это вы ходили по самому солнцепеку с непокрытой головой?

— А-а, — доброжелательно и несколько успокоенно улыбнулся Борис Борисыч. — Хочу после завтрака на телеграф сходить.

— Значит, в поселок пойдете, — пробормотал Кирилл. — Решили дать телеграмму о полученных результатах.

— Нет, — Борис Борисыч немного двинул портфель и уселся на лавке. — Хочу запрос один послать в метеослужбу; к счастью, у меня там есть знакомые, надеюсь — не откажут.

— Надо полагать, запрос по поводу резких изменений метеорологической обстановки?

— Именно, — Борис Борисыч довольно улыбнулся.

— И то, что мы сейчас наблюдаем, — Кирилл выразительно указал глазами на облачное небо, — результат работы наших озер?

— Вот видите, вы тоже так подумали. Мне кажется, что наши озера — это своеобразный генератор циклонов или чего-то подобного… Впрочем, в этой области я не специалист, но надеюсь, что двигаюсь в своих рассуждениях в правильном направлении. Понимаете?

— Абсолютно! — Кирилл как-то уж слишком сильно кивнул головой. — Но вот первопричины этого явления — работы озер, так сказать, — вы пока не знаете.

— Не знаю, — согласился Борис Борисыч, — но, надеюсь, узнаю. Нужно только собрать данные, проанализировать, найти определенные закономерности. А там, — он уверенно махнул рукой, — так сказать, дело техники. Понимаете?

Вид у Борис Борисыч был довольный. Теперь он был похож не на счетовода, а, скорее, на школьника-середнячка, которому удалось-таки решить сложную задачку и тем самым утереть нос записным отличникам.

— А ведь я, кажется, знаю, что послужило первопричиной, — тихо, но отчетливо произнес Кирилл. Он сказал это совершенно спокойным и уверенным тоном, без всякого желания удивить собеседника. Тем не менее собеседник был удивлен; затем на его лице промелькнуло несколько выражений: недоверия, добродушного понимания шутки, осторожного любопытства и вновь удивления, только еще большего.

— Вы это точно знаете? — сдержанно спросил Борис Борисыч. Однако хорошо было видно, чего стоила ему эта сдержанность.

— Борис Борисыч, вы же занимаетесь наукой и лучше меня знаете, что абсолютной истины не бывает. Мы постоянно познаем свое незнание…

Из дома вышла хозяйка с дымящимся самоваром в руках. Борис Борисыч оглянулся на нее, привстал, потом выжидательно посмотрел на Кирилла, обратно сел, но тут же вскочил и бросился помогать Александре Владимировне. Вернулся он спешным шагом, держа самовар на вытянутых руках. Хозяйка пошла в дом, видимо, за посудой.

— Рассказывайте! — выдохнул Борис Борисыч, грохнув самовар на стол.

— Судя по всему, скоро будет дождь, — спокойно сказал Кирилл. — И вызвала его маленькая девочка Катя.

— Какая Катя? — Борис Борисыч схватился за свою шляпу, которую чуть было не сорвал налетевший порыв ветра. — Наша Катя?! Почему — Катя?

— Потому что она — Повелительница дождя! — хотя немного и повысив голос, но совершенно безэмоционально произнес Кирилл.

Борис Борисыч внимательно посмотрел на Кирилла, потом коротко рассмеялся и зачем-то притронулся к самовару. Отдернув руку и подув на обожженные пальцы, он весело сказал:

— Шутник вы, однако. А фантазия у вас хорошо работает. Вы, случайно, стихов не пишете?

— Нет, случайно не пишу, — Кирилл наконец-то оторвался от созерцания края стола и посмотрел Борис Борисычу в глаза. — Послушайте, вы же сами говорили, что человек легко может заставить сойти с гор снежную лавину. А что вас смущает в моем утверждении?

— А вы утверждаете?

Кирилл пожал плечами.

— Мне почему-то хочется утверждать, — сказал он. — Именно сейчас мне хочется утверждать… Да так оно и есть на самом деле. Впрочем, вы — ученый, может, и найдете другое объяснение. — Кирилл потер ладонями глаза. — Устал я что-то за последнее время.

— А почему вы назвали Катю Повелительницей дождя?

— Потом, потом, — махнул рукой Кирилл. — Давайте лучше завтракать.

Александра Владимировна подходила к столу с небольшой корзиной, где была уложена посуда и стояла кастрюлька с утренней кашей.

После завтрака, когда все разошлись, Кирилл остался сидеть за столом. Он задумчиво смотрел на озера, отрешившись от всего внешнего мира. Внезапно он почувствовал, что кто-то тронул его за правое плечо. Слегка повернув голову, он посмотрел направо, но там никого не было. Он уже хотел было вернуться к созерцанию воды, но тут заметил на плече большую бабочку. Она сидела на рубашке, сложив вместе большие черные крылья, которые в таком виде напоминали плавник некоего морского существа. Кирилл очень осторожно положил указательный палец перед лапками бабочки, дождался, когда она переползет на него, и медленно поднес бабочку к самым глазам. Он чувствовал, как невидимые коготки цепляются за кожу на пальце, видел, как фасеточные глаза насекомого переливаются внутренним светом, будто драгоценные камни, а длинные тонкие усики едва заметно вибрируют от легкого ветра. Неожиданно крылья бабочки распахнулись, как книга, показав на черном фоне золотые знаки, словно таинственные буквы на черных страницах. Кирилл замер. Ему показалось в этот миг, что он смог прочесть нечто такое, чему не было объяснения. И он бы не нашел слов, чтобы рассказать об этом кому-нибудь, как не было слов, чтобы описать — как ты видишь какой-либо цвет…

Кирилл осторожно отвел руку от себя и медленно поднял кверху. Крылья бабочки затрепетали, и она сорвалась в серое небо и полетела в сторону озер. Кирилл провожал ее взглядом, пока она не исчезла из вида.

Он вернулся во флигель и сразу открыл шкаф. Собирался быстро; рюкзак практически получился таким же по объему, как и семь дней назад. Даже пустую банку из-под тушенки, которая с жестяным стуком выпала из шкафа и покатилась по полу, Кирилл решил захватить с собой: не хотелось ему ничего оставлять после себя. Поверх всего он уложил печатную машинку, рядом пристроил пустую коньячную бутылку. Собрав рюкзак и надев ветровку, Кирилл присел на табурет возле стола и медленно осмотрел всю комнату. Казалось, большой отрезок жизни остается здесь навсегда, и даже не верилось, что прошло всего семь дней. Совершенно некстати на ум пришла канцелярская формулировка: день приезда и день отъезда считаются за один день. Глубоко вздохнув, он поднялся, повесил на правое плечо рюкзак за обе лямки, подхватил за проволочную ручку «летучую мышь» и вышел из флигеля. Надо было за завтраком хозяйке деньги отдать, подумал он, не пришлось бы тогда возвращаться.

Во дворе Кирилл поставил рюкзак на лавку и хотел было пойти на кухню, надеясь там застать хозяйку, но поднял глаза и увидел Александру Владимировну за стеклом теплицы. С лампой в руке он пошел к дому. Вспомнив, что со второго этажа есть вход на чердак, стал подниматься по деревянной лестнице. Войдя в комнату, которая занимала треть второго этажа и имела три окна, Кирилл остановился на пороге. Вот здесь жили Анжела и Катя. Две кровати с никелированными шариками на спинках, два стула, круглый стол, комод и трехдверный шкаф. На спинке одной из кроватей висел венок из одуванчиков и других цветов. Слева от входа в стене было две двери. Одна, видимо, вела в следующую комнату, другая — та, что ближе к углу, — на чердак. Открыв эту дверь, Кирилл увидел деревянную винтовую лестницу и стал осторожно по ней подниматься.

Вот теперь он стоял в этой необычной теплице и мог все рассмотреть. Хотя, по правде говоря, ничего особенного он не увидел: теплица как теплица. На цементном полу стояли большие деревянные ящики, наполненные землей. На этих грядках росли огурцы, помидоры и прочая зелень. На тросиках, перекинутых через блочную конструкцию железных кронштейнов, висели такие же ящики, только поменьше, и в них тоже что-то росло. Тянулись разнокалиберные трубки и шланги, пахло землей и сыростью. Интереснее было, наверное, за стеклянной перегородкой, отделяющей теплицу от оранжереи: там, на таких же грядках, росли цветы. Кирилл смог только разглядеть, что цветов было много и все они были необыкновенной величины.

Услышав шаги, Александра Владимировна обернулась. Она стояла у наклонной прозрачной стены и из небольшой металлической лейки поливала грядку с клубникой.

— Александра Владимировна, я вам деньги принес, — сказал Кирилл. — И еще лампу.

— Поставьте у ящика, — хозяйка указала пальцем, куда поставить лампу. — Вы тоже уезжаете?

— Да, пора, — Кирилл вынул из кармана причитающуюся сумму. — Вот, пожалуйста.

Хозяйка сложила купюры пополам и, продолжая держать деньги в руке, сказала:

— Автобус на станцию будет только вечером.

— Пойду пешком, — Кирилл улыбнулся и показал рукой в сторону озер, — прямо по воде.

— У нас не любят через озера ходить.

— Я знаю, но времени нет: к вечеру надо быть в городе.

Хозяйка опустила лейку на пол, посмотрела на деньги, зажатые в руке, и вдруг каким-то совсем другим голосом проговорила:

— Остались бы до вечера. Я бы вас еще обедом накормила.

— Спасибо, Александра Владимировна, с удовольствием бы остался, но ехать надо.

— Да-да, конечно, — пробормотала хозяйка. — До свидания.

Она взяла свою лейку и пошла к следующей грядке.

— До свидания, — проговорил ей вслед Кирилл и пошел к выходу.

— Кирилл Иванович! — услышал он, когда уже сделал несколько шагов по винтовой лестнице. — Вы приезжайте сюда, как сможете: я вам всегда комнату сдам.

Кирилл обернулся, нашел глазами хозяйку.

— Обязательно, — сказал он. — У вас здесь замечательное место. Прощайте!

Спустившись в комнату, он остановился у кровати и бережно взял в руки венок. Хоть он и был сплетен вчера, но цветы не завяли и даже сохранили свой запах. Кирилл улыбнулся, вспомнив, как Катя объясняла ему устройство мира, точнее, устройство своего мира, таинственного и бесконечно прекрасного. И, может быть, благодаря этому он открыл свою собственную Вселенную.

Кирилл повесил венок обратно на спинку кровати, еще раз окинул взглядом комнату и вышел под серое небо. Едва он спустился по лестнице, как к нему подбежал Шарик и, виляя хвостом, остановился в двух шагах.

— Ну что, дружище, провожаешь? — Кирилл присел и протянул руку. — Хоть ты и не Джим, но дай лапу на прощанье.

Шарик неожиданно уверенным движением вытянул вперед свою мохнатую лапу и позволил ее пожать.

— Давай, дружище, стереги свою хозяйку и сам не хворай, — Кирилл потрепал пса за ухом, поднялся и уверенно зашагал в сторону озера. Шарик увязался следом, стараясь ткнуться мордой в руку.

— Не ходи со мной, — сказал Кирилл, слегка ускоряя шаг. — Иди домой. — И для убедительности указал рукой: — Домой, Шарик, домой!

Пес замер на месте, слегка кивнул головой, словно поклонился и что-то проворчал.

— Прощай-прощай! — быстро сказал Кирилл. Он еще быстрее зашагал по дорожке, спиной чувствуя, что Шарик смотрит ему вслед.

Александра Владимировна тоже провожала его взглядом. Она долго стояла у прозрачной стены, и серый свет, отраженный от облачного неба, падал ей на лицо, высвечивая редкие морщинки. Она видела, как маленькая человеческая фигурка быстро двигалась к горизонту по едва заметной полоске земли, разрезавшей шершавую поверхность темно-серой воды.

Кирилл быстро шел по межозерной косе. Теперь было нежарко, а даже наоборот — весьма прохладно. Правда, иногда налетал порыв ветра, принося с собой остатки жаркого воздуха как некое напоминание о недавно царившем зное. Но это уже ничего не значило и ни на что не влияло. Кирилл даже похвалил себя за предусмотрительность в том смысле, что захватил с собой ветровку. Пройдя километра два, он остановился и оглянулся. Отсюда хорошо были видны окрестности небольшого полуострова. С такого расстояния дом казался игрушечным, и это впечатление усиливала стеклянная крыша. Неожиданно яркий луч солнца на короткий миг пробил облачную пелену и упал на маленький домик, высветил его на фоне густой зелени сада, заставил сверкнуть хрустальным огнем стеклянные скаты теплицы. А потом все погасло. Кирилл повернулся и снова зашагал в сторону горизонта.

Обратная дорога показалась ему не столь долгой и утомительной. Где-то на середине пути он присел на краю косы у самой воды, чтобы немного отдохнуть. Отыскивая мелкие камушки и бросая их в серую воду, он наблюдал за разбегавшимися кругами. А вокруг была только вода, замкнутая в призрачное кольцо горизонта. И снова узкая полоска земли соединяла два невидимых мира…

А ведь я был не на Земле, вдруг подумал Кирилл. Поселок, поля, озера, дом Александры Владимировны и вообще все, что здесь находится, принадлежат другому миру. И если поехать отсюда на автобусе, то приедешь в город, которого нет на Земле. Но об этом никто не знает и даже не догадывается. Единственный путь обратно — это через озера. Запутался Пал Арнольдыч, ушел на Землю и не смог вернуться. А всего-то надо пройти обратно по межозерной косе, как сделали первопоселенцы этих мест много веков назад…

Кирилл купил билет в кассе одновременно с приходом электрички. Ему даже пришлось немного пробежаться по платформе, чтобы не опоздать. Правда, двери вагона с громким шипением задвинулись, когда Кирилл уже спокойно устроился на жесткой деревянной скамье у окна. Рюкзак он поставил рядом и оперся на него локтем: так было удобнее сидеть, хотя иногда сквозь плотную ткань ощущались твердые контуры печатной машинки.

Народу в вагоне было немного; почти каждый воспользовался возможностью занять место возле окна. Напротив расположилась симпатичная женщина лет сорока. Она была в темно-серых походных брюках и в точно такой же ветровке, только вместо рюкзака была большая синяя сумка на молнии. Женщина носила очки тонкой оправы; волосы были спрятаны под легким белым беретом, но небольшая светлая челка падала на лоб, придавая строгому лицу неожиданно беззаботный вид. Кирилл почему-то подумал, что перед ним учительница русского языка и литературы.

Едва вагон дрогнул и все за окном пришло в движение, женщина достала из сумки потрепанную книжку в пестрой обложке, сдвинула очки на лоб и погрузилась в чтение. Кирилл снова стал смотреть в окно, но там ничего интересного не происходило: однообразно мелькали железобетонные столбы на фоне размазанной зелени защитной лесопосадочной полосы.

— Простите, вам нехорошо? — услышал вдруг Кирилл. Он оторвался от окна и взглянул на свою соседку. Та внимательно смотрела на него сквозь очки, прикрытую книгу она опустила на колено.

— Нет, все нормально, — сказал Кирилл и слабо улыбнулся. Но эта улыбка, видимо, еще больше укрепила женщину в своей правоте.

— Если что, у меня есть лекарства, — сказала она. — Есть от сердца, есть от давления. У вас болит что-нибудь?

— Если и болит, то это признак не болезни, а того, что я живу, — проговорил Кирилл и совершенно неожиданно для себя спросил: — А вы случайно не преподаете в школе русский язык и литературу?

— Да, — удивилась женщина и, глянув на свою книжку, едва заметно смутилась.

— Было бы странно, если бы вы читали в электричке Достоевского или Салтыкова-Щедрина, — сказал Кирилл. — В дороге надо просто скоротать время…

Женщина с этим согласилась. Они еще поговорили на разные отвлеченные темы и, пожелав друг другу удачи, разошлись, когда поезд пришел в город.

На троллейбусной остановке было неожиданно много народу. Все поглядывали на темнеющее небо и жались к бордюру в надежде быстрее вскочить в подошедший троллейбус. Кирилл стоял немного в стороне. Он пропустил два троллейбуса и спокойно сел в третий; даже место свободное нашлось, и снова у окна. Неожиданно на него навалилась страшная усталость, и всю дорогу он думал о том, как бы побыстрее добраться до дома, выпить горячего чаю, а потом завалиться спать и проспать до самого вечера, а может быть, и до самого утра следующего дня.

Подъезд встретил сырым запахом известки. Поднимаясь по лестнице, Кирилл ступал по белым меловым пятнам, которыми были закапаны ступени и лестничные площадки. «Наскальная живопись» исчезла под слоем свежей побелки, и теперь стены сияли необычной белизной. Внезапно, словно что-то вспомнив, Кирилл остановился на предпоследнем лестничном пролете и посмотрел назад, на узкое окно лестничной клетки. Там, под самым потолком, сквозь слой побелки упрямо просвечивала карандашная надпись: «А+К=…».

Когда Кирилл открыл дверь и вошел в прихожую, то погрузился в толщу душного застоявшегося воздуха. Сбросив рюкзак и сняв кроссовки, он прошел в комнату, открыл настежь окно. На кухне он открыл форточку и, поставив на газ чайник, направился в ванную, где разделся и встал под горячий душ. Тугие, обжигающие струи давили на кожу, барабанили по клеенчатой занавеске. Внезапно Кирилл понял, что звук льющейся воды рождается не только в ванной, но и доходит откуда-то извне. Он быстро перекрыл кран и услышал, как шумит водопад. Выскочив из ванной, Кирилл бросился закрывать окно; на улице шел не просто дождь: с неба срывался на землю безудержный поток воды. На подоконнике плясали водяные пузырьки, тонкие струйки стекали на пол. Захлопнув рамы и оставив слегка открытыми форточки, Кирилл наконец получил возможность спокойно вытереться полотенцем, а затем натянуть шорты и футболку. Чайник на кухне давно кипел, выпуская струйки пара, которые через форточку уплывали на улицу, смешивались с дождем и вместе с каплями падали вниз, скользили по оживающим листьям деревьев, стекали на землю, сливаясь в большой ручей, и гнали вдоль тротуара кораблики щепок и засохших листьев.

Кирилл сидел на кухне за чашкой горячего чая, слушал шум дождя. Через форточку вливался поток сырого свежего воздуха. На столе стояла пишущая машинка с заправленным в каретку слегка помятым, пожелтевшим листом бумаги, у верхнего края которого было напечатано: «ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦА ДОЖДЯ». Кирилл допил чай, придвинул к себе машинку и уверенно напечатал: «Кирилл аккуратно вставил чистый лист бумаги в каретку, подкрутил валик и лихо отстучал по клавишам…»

Некоторое время он сидел абсолютно неподвижно, потом встал и отправился в комнату. Ему не хватало воздуха, и он вышел на балкон, подставил разгоряченное лицо под прохладный дождь. По лицу потекла вода, размягчая черты и заставляя мир терять резкие очертания.

По затопленному бульвару упрямо двигались мокрые машины. Сквозь шелест дождя до слуха доносились шум моторов и приглушенная музыка, льющаяся из сотен маленьких автомобильных приемников. Неожиданно Кирилл понял, что слышит только одну мелодию: произошло невероятное — люди за рулем своих автомобилей настроились на одну и ту же волну, и в капли дождя стали вплетаться ноты «Оды радости», которая звучала все громче и громче…

Теперь Кирилл знал, что будет дальше напечатано на бумаге — от первого до последнего слова. Но особого удовлетворения от этого не испытывал. А была какая-то грусть. Он даже удивился, что с ним может быть такое. А еще была надежда, что завтра услышит в трубке голос Анжелы или, скорее всего, Кати — маленькой Повелительницы дождя. И теперь это было для него самым главным.

2 августа 2005 — 30 апреля 2009 г.

Архив

Хьюго Гернсбек

Как писать «научные» рассказы

От переводчика

Предлагаемый (впервые в переводе на русский язык) текст небольшой статьи Хьюго Гернсбека, опубликованной в журнале «Ежемесячный научный детектив», довольно примечателен.

Он писался в начале 1930 года, когда за плечами автора был опыт издания нескольких журналов, а сама современная научная фантастика уже не только родилась, но и сделала свои первые шаги, обретая все большую популярность. Ей находилось место на страницах самых разных журналов и, более того, уже стали выходить специализированные журналы, полностью посвященные фантастике. Росла не только армия поклонников жанра — рос и полк авторов, принимая в свои ряды одних и отвергая других. Через руки самого Гернсбека проходили десятки и десятки рукописей, что и заставило его, в конце концов, набросать некое краткое пособие для пробующих свои силы в «научном рассказе», указав на ряд принципов, которыми должен руководствоваться начинающий писатель. Гернсбек в первую очередь был заинтересован в привлечении авторов для своего журнала «Ежемесячный научный детектив», и потому многие из его комментариев предназначены именно начинающим «детективщикам». Однако большая часть советов здесь имеет отношение и к написанию научной фантастики, так как в ту пору фантастический антураж нередко служил именно для описания совершения и раскрытия преступлений: детективы с помощью науки выслеживали маньяков-профессоров, те же, в свою очередь, в секретных научных лабораториях подготавливали кошмарные преступления…

Конечно, это не развернутое теоретическое исследование, а, скорее, краткая инструкция — ныне нечто подобное можно отыскать на сайтах некоторых издательств. Но, во-первых, это именно та работа, где Гернсбек, говоря о «научном рассказе» (и в равной степени подразумевая под этим и детектив, и фантастику, а иной раз и смешивая эти понятия), впервые вводит сам термин «научная фантастика». А во-вторых, и нынешним авторам будет небезынтересно обратить внимание на некоторые пункты статьи — и применить их к собственным произведениям…

Кстати, Хьюго Гернсбек не единственный, кто давал советы начинающим авторам. Сейчас любой желающий с помощью Интернета может получить любую информацию о литературном ремесле. Этому посвящен, к примеру, автобиографический труд Стивена Кинга «Как писать книги. Мемуары о ремесле» (2000), в котором мемуарные мотивы соседствуют не только с размышлениями о писательском искусстве вообще, но и с самыми настоящими «профессиональными советами тем, кто хочет писать».

Основными советами Стивена Кинга можно считать следующие:

«Первый заключается в том, что хорошее письмо состоит из овладения основами (словарь, грамматика, элементы стиля)… Второй утверждает, что хотя нельзя из плохого писателя сделать грамотного, а из хорошего писателя великого, все же тяжелая работа, усердие и своевременная помощь могут сделать из грамотного писателя — хорошего… Если хотите быть писателем, вам прежде всего нужно делать две вещи: много читать и много писать…»

Резюмируя свои рассуждения по поводу писательского ремесла, Кинг обращает внимание начинающих писателей на главные составляющие любого художественного текста, которыми являются: ситуация; персонажи («всегда вначале плоские и непрописанные»); описание («визуализация того, что должен испытать читатель»); темп («это скорость, с которой разворачивается повествование»).

Справедливым будет сказать, что и отечественные исследователи обращаются к вопросам писательской профессии.

Так, например, достаточно известна работа Александра Астремского «Как написать сценарий» (2009). Приведем основные выводы, к которым приходит автор: «Таким образом, структура любого профессионально написанного сценария принимает следующий вид:

1. Начало.

2. Событие-толчок.

3. Первое поворотное событие.

4. Центральный поворот.

5. Второе поворотное событие.

6. Кульминация.

7. Конец».

В своей книге «Творческое саморазвитие, или Как написать роман» (1999) писатель-фантаст Николай Басов делится писательским опытом, раскрывает секреты своего мастерства. Автор подробно исследует тему, общий замысел, сюжетные линии, структуру персонажа, язык художественного произведения. Ценна работа тем, что в ней присутствует глава «Писательский профессионализм», в которой автор «попытался в целом определить, что такое литературное ремесло».

Ян Разливинский

Нет сомнения, что в раскрытии современных преступлений рентгеновский аппарат, пробирки, горелка Бунзена, микрофотография, спектрограф, спектрофотометр и поляризатор намного полезнее, чем давно известные полицейские дубинка и свисток. Как пионер в освещении этих достижений в уголовном расследовании, в воспитании как полиции, так и общественности, «Ежемесячный научный детектив» играет неоценимую роль.

Основная цель нашего журнала — заинтересовать и развлечь. Помимо того, что все материалы должны иметь отношение к научному раскрытию преступлений, они должны отвечать определенным требованиям, что избавит и редакцию, и автора от ненужных сражений.

Сразу скажу, что существует только один редакционный девиз: научная точность. Во всем остальном автор может давать своему воображению абсолютную свободу.

Понимая, что журнал изучает новое поле деятельности, я подготовил для читателей ДАЙДЖЕСТ ПИСАТЕЛЯ, который может отчасти заменить длинные трактаты о научном детективе.

В первую очередь нужно сказать, что научно-фантастический рассказ должен представлять определенную научную тему, и при этом он должен быть историей.

В изложении научной темы он должен быть разумным и логичным и должен быть основан на известных научных принципах. Вы имеете полное право давать волю своему воображению, когда будете использовать его в разработке принципов, но основная научная теория должна быть истинной.

Как история, это должно быть интересно. Даже если вы делаете конкретное описание какою-нибудь научного аппарата, изобретения или принципа, вы никогда не должны забывать о своем читателе, делая описание сухим или неинтересным. Действительно хороший писатель организует любое описание так, что оно всегда будет интересным.

Правила, которые приведены здесь, рекомендуются для тщательного рассмотрения.

Научное раскрытие преступлений предлагает писателям наибольшие возможности: это поистине самая плодородная нива, так как детектив появился в художественной литературе сравнительно недавно. Радио, химия, физика, бактериология, медицина, микроскопия — каждая отрасль науки может быть взята на вооружение писателем. Спрос на этот материал велик, предложение же пока отстает. Однако авторы, которые хотят заработать на этом новом источнике дохода, должны быть осторожными и следовать четко определенным принципам.

Вот некоторые подсказки, которые очень существенно увеличат ваши вознаграждения и помогут добиться для ваших рукописей тщательного чтения и оперативного ответа.

Научный детектив — это произведение, в котором разгадка преступления будет сделана при помощи научной аппаратуры или с помощью научных знаний, которыми обладают детектив или его сотрудники. Также с помощью науки может быть совершено и некое преступление, преступление настолько гениальное, что оно требует научных методов для его совершения.

Поэтому и преступник, и детектив должны обладать некоторыми научными знаниями. Вы увидите, что это необходимо для создания хорошей истории. Конечно, научный детектив может использовать науку и в розыске лиц, совершивших обычные преступления, но гораздо разумнее показать, как использует науку преступник: это повышает интерес к подобному детективу, поскольку ставит двух противников в равные условия.

Поскольку большинство наших читателей обладает научным складом ума, методы, используемые преступниками или детективами, должны быть рациональными, логичными и осуществимыми. Сразу скажу, что это не ограничивает воображение автора, поскольку он может творчески развивать многие используемые наукой методы и приемы, если они являются обоснованными. Например: один автор прислал нам историю человека, который сделал себя невидимым, покрывая свою одежду и лицо краской, отражающей свет. Объясняя это некоторыми законами света и цвета, он сделал описание достаточно правдоподобным. Но при этом он забыл упомянуть о тени, естественным образом отбрасываемой любым объектом, находящимся на свету, независимо оттого, виден ли он нашему взгляду или нет. Читатели нашего журнала без сомнения поймали бы нас на этой маленькой детали. Чтобы избежать подобных ошибок, мы предложили автору еще раз пересмотреть свою историю со всех сторон, прежде чем написать окончательный вариант.

Описания облаков и закатов было привилегией писателей прошлого времени, описание аппаратуры и научных методов является приметой современных научных детективов. И здесь автор опять-таки должен помнить, что его работа будет читаться компетентными специалистами, коих немало среди наших читателей. Поэтому небрежного, дилетантского описания научных приборов в вашем рассказе быть не должно. Если вы не можете, к примеру, посещать публичную библиотеку, желательно купить несколько действительно хороших справочников. Научный детектив и научная фантастика пришли, чтобы остаться навсегда, и ваши инвестиции в них будут платить вам дивиденды.

В научном преступлении на одном из первых мест должна стоять тайна, таинственность. Не нужно недооценивать значение тайны и неизвестности в вашей истории, но помните, что не стоит совершать на страницах рассказа массовые убийства с целью получения этих эффектов. История хороша тогда, когда читатель может представить себя в подобной опасности. Я могу представить, как погибает некий дьявольский бактериолог, и считаю, что описать это труднее, нежели дать описание массового уничтожения некоей выдуманной тайной организации — последнее менее лично и индивидуально. Ваша цель состоит в том, чтобы соорудить на фундаменте научной идеи правдоподобную надстройку.

Для вашей же пользы старайтесь избегать избитых характеристик. Остерегайтесь светловолосых, голубоглазых ирландцев; длинных, худых, остроглазых, смуглых, жилистых американцев и прочего в том же духе. Хотя хорошие характеристики и помогают рассказу, лучше ничего, чем столь бедные и банальные.

С развитием науки и детектив, а также научно-фантастический рассказ становятся все популярнее. Поэтому могу предсказать, что со временем эти жанры могут вытеснить все другие. Обычный гангстер и традиционная детективная история будут убраны на задний план уже в течение нескольких лет. Так что стоит изучить эту новую разработку более тщательно, посвящая все свое время и усилия тому, чтобы развивать и улучшать истории такого рода. Научная фантастика и научный детектив находятся сейчас в процессе становления, и пионеры в этой области получат большую награду.

Несколько советов, которые нужно запомнить, если вы хотите написать действительно хорошую историю.

Не пытайтесь перелицевать свои старые рукописи, добавив к ним научную развязку. Научный детектив имеет определенный тип, в нем научная атмосфера должна последовательно и целенаправленно пронизывать весь текст насквозь. Чтобы написать действительно хорошую фантастику, нужно создать для себя необходимую атмосферу: прочитать достаточное количество научных книг, посещать химические лаборатории и магазины электротехники. Когда вы обретете научный энтузиазм, то сможете сесть и написать ваш рассказ.

Не заставляйте вашего профессора, если он у вас есть, говорить, как полицейский с Восьмой авеню. Не вкладывайте ему в рот дешевые шутки. Почитайте популярные технические журналы и отчеты выступлений, чтобы уловить аромат академической фразеологии.

Не валите все на телевидение. Оно «заработано» до смерти, а ведь есть так много не менее интересных приборов и аппаратов, которые вы можете использовать в своей истории.

Если вы не уверены в чем-то, не поленитесь посмотреть и уточнить в библиотеке. Не заставляйте вашего преступника или детектива садиться за пульт и вертеть верньеры циферблатов и жать кнопки переключателей без объяснения того, для чего они предназначены и каков характер тех или иных действий. Ваши читатели хотят знать об этом, и это дает вам хороший шанс, чтобы дополнить свой рассказ текстом, почерпнутым из научной книги. Научные рассказы станет писать легко, как только вы поймете, как это делается.

Наука улучшает сюжет, а не наоборот.

Мысленно разбейте вашу историю на действие, диалог и описание. Примерно столько-то строк будет отдано одному, столько-то — другому. Если у вас встречаются длинные описательные места, разбивайте их фрагментами действий.

Не стоит недооценивать важность и правильно подготовленной рукописи. Легкая для чтения рукопись благоприятствует положительному решению редакторов, поэтому старайтесь упорядочить свой текст на листе. Короткие строки легче читать, чем длинные, это связано с известным оптическим законом. Поэтому оставьте большое пространство на левой части страницы. Вы вскоре найдете этот способ гораздо более выгодным, чтобы написать одну историю хорошо и тщательно, чем три быстро и небрежно. Вам самим будет проще провести правку и редактирование перед отправкой готового текста. Проверьте, чтобы машинка печатала чисто. Тройной интервал между строками даже лучше, чем двойной. На титульном листе укажите точное количество слов.

Не помещайте ваш заголовок. Мы придумываем его тогда, когда текст уходит в типографию. Многие истории отвергаются просто потому, что их названия были слишком похожи на другие.

Не заимствуйте имя вашего персонажа из известных книг. После выхода книги Ван Дайна теперь, словно призраки, появляются в каждой редакции Адаса и Сибилла. А мы хотим познакомиться с какими-нибудь другими дамами…

Не нужно заранее «пускать пыль в глаза». Наш офис полон историй, которые сплошь и рядом «великие», «самые страшные», «самые загадочные», «тайны, потрясшие весь мир» и т. д. Эти истории, как правило, плохи, и, чтобы выдать их за некую сенсацию для редакции, автор выходит за пределы разумного.

Не думайте, что научный рассказ трудно писать. Вы работаете на девственной земле. Все области науки — словно устрица, которую вы можете открыть с помощью своего пера и извлечь жемчужину постоянной работы и хорошей зарплаты.

Наконец, прежде чем вы отправите вашу рукопись к нам, неплохо было бы представить ее каким-нибудь местным профессорам или авторитетам в науке, или хотя бы учителю физики, чтобы проверить, насколько вы оказались точны в применении научных принципов. Если вы изучали соответствующие книги прежде, чем писать свою историю, возможно, вы все изложили логично и разумно.

Помните, что рассказы должны составлять от 8000 до 20 000 слов; повести — от 50 000 до 60 000 слов. Размер платежа составляет от одной четверти до половины цента за слово, в зависимости от мастерства, с которым написана история. Более высокие цены предназначены для исключительных историй.

Когда вы закончили первый черновой вариант рукописи, отложите ее на несколько дней. Потом вновь прочтите внимательно и посмотрите, все ли необъяснимые моменты устранены, все ли нити распутаны. Хотя вы и должны стараться избегать раскрывать секреты на старте, ваш финал должен объяснить все полностью, без каких-то недоговорок, поскольку читатель, скорее всего, поймет только то, что вы ему объясните.

Весь секрет научной фантастики заключается в полном понимании темы еще до того, как вы начнете писать свой рассказ. Получите представление о том, что убийца будет делать и как он будет поступать еще до того, как слова лягут на бумагу. Затем подумайте, какие ключи к преступлению найдет детектив, какую научную аппаратуру и методы он будет использовать, чтобы выследить преступника. Если у вас есть общее видение истории, а научные детали для нее у вас под рукой — рассказ будет писаться словно сам собой, едва вы возьметесь за дело.

Я осветил эту тему столь подробно, потому что очень заинтересован в том, чтобы наши писатели стали успешными. С течением времени вы, несомненно, увидите, как некоторые начинающие писатели будут идти вперед и обретать популярность. Это будут те авторы, которые потратили на создание своих ранних рассказов столь много времени и усилий, что это сделает их произведениями искусства со всех точек зрения.

Поэзия

Ирина Аргутина

* * *

В мягкие ткани небесного тела

метеоритная пуля влетела,

не пощадив Мезозойский период.

Мы недоверчиво шеями вертим:

сернистый запах? Дыхание смерти

нам незнакомо. Никто не умрет!

Горы живые с одышкой вулканов —

в страшном бессилье больных великанов

нам ли хвостами хлестать, волоча

боль по хвощам, — исполинам, которым —

шерстью покрыться, попрятаться в норы,

да не хватило ума измельчать?

Мелкие — те проживут миллионы

до возрождения теплой, зеленой, —

не отходя далеко от норы.

Мы вымираем, безмозглые туши,

белые кости эпохе грядущей

бросив, как вызов: привет, комары!

В наших метровых следах утоните,

наш позвонок вчетвером поднимите —

в черепе звон, в животе холодок.

Ваши птенцы очарованы нами,

бредят придуманными именами:

многие завры тебе, диплодок.

Незабываемы, необъяснимы.

Где кайнозойливо время не смыло

наших следов, там и жизнь удалась.

Вот и судьба, и бессмертье, и слава,

что голливудской мечтой приросла вам,

песней — о нас и легендой — о нас…

Август — сентябрь 2010 г.

Content

Пришельцы. Выпуск 2

От редакции

Фанклуб

Николай Бодров

Новое обострение

Николай Бондарев

Вестники будущего

Татьяна Туманова

Фантастика на всю жизнь

Вероника Черных

Мир моих взрослых сказок

Рецензия

Ирина Монина

Хранитель

Вячеслав Мягких

Необыкновенное путешествие

Олег Ник. Павлов

Дядя Гриша Отрывок из книги «Дом в Оболонске, или Поэма о черной смородине»

Рассказы

Юрий Васильев

О замужестве

Фломастер

Шалун

Мечтатель

Елена Романенко

Предрассветный бред

Вадим Невзоров

Привал на облаке

Большой муравей

Повадился к нам…

Любовь Климанова

Новым курсом

Возвращение легенды

Влад Кузнецов

Для тех, кто не спит

Выгодная работа

Наталья Крупина

Сбыча мечт

Ян Разливинский

Камо грядеши

Автор

Ольга Сергеева

Герберт Уэллс

Ян Разливинский

Хьюго плюс

Р — значит Рэй (1920—2012)

Птеродактиль над Лондоном

Повести

Андрей Щупов

Похитители

Анатолий Афонин

«Повелительница дождя»

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

Архив

Хьюго Гернсбек

Как писать «научные» рассказы

Поэзия

Ирина Аргутина