Марина Семеновна Аромштам

Легенда об Ураульфе, или Три части Белого

I. БЕЛОЕ ДРЕВО

Глава первая

«Это была не птица.

Это был человек.

С крыльями, как у летучей мыши.

Выпустите меня! Выпустите отсюда! Я вам все объясню! Вот увидите! Все-все-все!»

Валь пытался выломать ветки, закрывающие дупло, и сделал дереву больно. Дерево застонало (Валь зажал себе уши) и воткнуло в него занозы. Мальчишка охнул и замер: лучше не шевелиться.

Он ненавидит деревья. Это из-за деревьев его посадили в дупло. У Валя «плохие» уши: он слышит, как стонут деревья. Это выяснилось, когда отец взял его на работу валить вековые деревья. При каждом ударе по дереву Валь вздрагивал, будто кто-то кричал ему прямо в ухо. К смене светил у него раскалывалась голова, он проплакал всю ночь и заснул лишь под утро. Отец так орал на мать, что слышали все соседи: кого она родила! Не ребенка — ушранца! Подумать, какое позорище: сын лучшего древоруба, председателя гильдии, неспособен держать топор! Может быть, этот выродок — и не сын ему вовсе? Пусть лучше сразу признается, от кого его нагуляла.

Отцу нашептали: есть средство исправить любого ушранца! Его сажают в дупло и забивают отверстие — чтобы ушранец не выбрался. Ушранец проводит в дупле несколько смен светил без еды и питья, в скрюченном положении. Это будто бы помогает: хорошо притупляет слух.

Валь тихонечко всхлипнул. Он исправится — вот увидите. Только выпустите! Он поклянется при всех закалять свои глупые уши. Он будет махать топором так же лихо, как остальные, без оглядки на стоны деревьев. Древорубы вот-вот доберутся до самого сердца Леса и будут рубить деревья толщиной в четыре обхвата. У таких деревьев под корой серебро — единственное серебро, что осталось на острове. Остальное украли кейрэки, когда уходили на Север. Или куда-нибудь спрятали. Они тоже были охотники. А охотники только и думают, как навредить древорубам. Валь будет работать со всеми. Размахнется и всадит топор в дерево по рукоять. Древесная плоть разойдется, и из открытой раны вместе с древесной жизнью потечет серебро. Дерево будет стонать: «Пощади меня, маленький Валь! Я не хочу умирать!» Но Валю на это плевать. Он еще раз ударит, и еще, и еще — пока не завалит дерево. Пока оно не ударится головою о землю, ломая могучие ветки и теряя листву.

«А-а-а!» — Валь так живо себе все представил, что в ушах у него зазвенело. Он затряс головой и заерзал, обдирая колени и локти.

Выпустите! Ради всех мыслимых Духов! Он так долго не выдержит — в этом тесном дупле, без еды и питья. Он исправится, вот увидите! Послушайте, что он скажет: все деревья — предатели.

Того человека, с крыльями, тоже предало дерево. Он опустился на ветку и попался в ловушку, в сеть на крупную птицу. И болтался, как муха, пойманная в паутину. Это из-за крылатого Валь потерял топор.

* * *

— Мальчик… Пожалуйста… Подойди…

Валь попятился.

— Не надо бояться… Я не опасен… как полудохлая птица, — пленный вымученно улыбнулся. — Ты можешь позвать на помощь? Я хорошо заплачу.

Валь смотрел недоверчиво и не трогался с места. Человек шевельнулся и болезненно сморщился: веревки вдавились в тело.

— У меня на шее… Старинная вещь… Амулет. Очень дорого стоит…

Мальчишка вытянул шею: амулет? Интересно! Пленник снова попробовал улыбнуться:

— Я ничего не смогу, если ты не приблизишься… Даже снять амулет… Вот так… Хорошо… А теперь… — Улыбка исчезла с лица человека, от неловких движений ему стало больнее. — … Нужно быстро бежать… Будто тебя догоняют… Ты ведь умеешь так бегать?.. Могут прийти охотники… Мне не хочется с ними встречаться…

* * *

До селения собирателей было недалеко. У крайнего дома Валь немного притормозил и перевел дыхание. Он постучится и скажет… Что он должен сказать?

«Помогите! Там человек. Он похож на летучую мышь. Он слетел откуда-то сверху и запутался в сети».

Решат, что он сумасшедший. Или просто смеется, разыгрывает людей. А за это могут и врезать.

Нет, лучше сказать вот так:

«Там на дереве человек, он запутался в сети. Что за сеть? Ну, обычная. Ловушка на крупную птицу. Чья? Ну конечно, охотников. Кто еще ставит ловушки?»

И тогда ему скажут: «Парень! Ты сам-то откуда свалился? Мало ли, кто там попался? Может, его и ловили? А портить чужие сети и потом объясняться с охотниками — ищи себе дураков».

Нет! Так не годится. Он сначала покажет вещичку — ту, что дал ему пленник:

«Вот смотрите, какая вещичка. Очень дорого стоит. Амулет. Он висел на шее у одного человека».

Валь разжал кулак и взглянул на вещичку: белоснежное дерево на золотистом фоне. У Валя перехватило дыхание. Он ни разу в жизни не видел таких деревьев. (И вообще на острове почти не осталось белого.) Вдруг у деревьев в Начале была древесная мать? Вот такая же, белоснежная?

Валь с трудом заставил себя снова думать о пленнике. Амулет — это плата за спасение незнакомца. Надо отдать его тому, кто захочет помочь. А что, если Валь услышит: «Где ты это украл? Не украл? Тебе дали? В Лесу? Издеваешься, парень! Сколько в Лес ни ходил, а мне ничего не давали. Для начала я тебя выдеру, а потом разберемся, где ты взял эту вещь».

Наверняка так и будет. Стоит ли рисковать? А если будет не так, амулет придется отдать… Валь почувствовал, как вещица греет ему ладонь. Нет, лучше сделать иначе. Он побежит домой, потихоньку возьмет топор и возвратится к пленному. Валь поможет ему выбраться на свободу.

И тогда эта вещь — амулет — останется у него.

* * *

Чтобы добраться до дома, ему пришлось сделать петлю. И к тому же дома его, как назло, задержали. Валь про себя заметил, что взрослые суетятся и выглядят слишком мрачными. Но раздумывать было некогда. Он выбрал момент, когда на него не смотрели, и улизнул со двора, прихватив с собою топорик. Любимый топорик отца, с резьбою на топорище.

Сколько времени он потерял? Немного, совсем немного. И бежал он теперь так быстро, что закололо в боку. (Видел бы пленник на дереве, как Валь умеет бегать!) А у тех, кто развесил сети, у них ведь много ловушек. И каждую нужно проверить. Пока доберутся до той, куда попался крылатый… Пот заливал глаза, и Валь еще мог надеяться — пока не вытер лицо.

Ни сети, ни человека.

У дерева сломаны ветви. Трава вокруг истоптана.

Но это совсем не значит, будто случилось плохое! Совсем ничего не значит…

Мог прийти кто-то другой, добрый, с острым ножом. Он быстро надрезал веревки так, что они ослабли. И человек упал — свалился мешком на землю, ломая нижние ветки. Наверное, он ушибся, но все равно был рад. Главное — целы крылья.

Пленник не смог заплатить. Он сказал своему спасителю: извини! У меня была одна вещь. Белое на золотом. Я отдал ее мальчику. Мальчик пошел за ножом — чтобы разрезать путы. Но не вернулся. Не смог. Что-то ему помешало.

Ничего! Теперь все в порядке, и я на него не сержусь. Я улетаю домой.

А белое на золотом пусть оставит себе на память.

В горле у Валя вдруг запершило. Он сильнее сжал амулет и размазал грязь по щекам.

* * *

— Эй, парень! Что ты здесь делаешь? Ты кто, древоруб?

Валь снова покрылся потом: что это за человек?

— Древорубам сюда нельзя. Не знаешь, чьи это земли?

У Валя екнуло сердце: это охотник, точно. С первого взгляда понял, что Валь — древоруб.

Близко послышались голоса и ржание лошадей.

— Слушай-ка, парень! — Всадник двинулся в сторону Валя.

Тот подпрыгнул от страха, как кролик; ничего не соображая, закинул топор в кусты и бросился наутек. Но убежать не смог: какое-то вредное дерево (Дерево! Снова — дерево!) подставило ему корень. Он споткнулся, проехался по земле, расцарапал колени, а потом откатился с дороги и затаился в кустах. Сердце Валя, как дятел, стучало на всю округу.

Встречный за ним не погнался, а развернул коня, перекрывая тропу. На поляну со свистом и гоготом выехали охотники.

— Ду-у-ухи! Кто здесь гуляет! — На лице у главного отразилось притворное удивление.

Остальные тут же включились в игру:

— Крыса из городских.

— Крысам нечего делать в Лесу.

— Их место — на уличных свалках.

Главный с той же притворной строгостью возразил остальным:

— Ну, зачем же так сразу — крыса! Это, ребята, Листвинус. Вы про него не слыхали?

— Это который лекарь? Он еще в прошлом году заштопал бок Белорылю?

— И лечил Лисогонову бабу. Так это, что ли, тот самый? Он не берет плату шкурами.

— Тот самый, тот самый. Не иначе, ищет травки-муравки. Важ, ты чуток опоздал. Тут уже все собрали. — Главный лукаво подмигнул остальным (те расплылись в улыбках) и кивком головы указал на вытоптанную траву.

— Трава забрызгана кровью. Охотники развлекались. И, как всегда, жестоко. — Тот, кого назвали Листвинусом, говорил спокойно и без всякого трепета.

— Ребята! А лекарь-то кое-что смыслит! Отличает кровь от водички. Да ты не волнуйся, важ. Мы тут знаешь кого подстрелили? Летающего кабана! — Охотники загоготали.

— Брось кривляться, Скулон. Кабаны по деревьям не лазают.

— Я ж говорю, ребята! Лекаря не проведешь. Мама его научила, что кабаны не летают!

Охотники снова загоготали. Лекарь нахмурился:

— Кто это был? Древоруб?

— Древоруба жалеешь? — Скулон перестал смеяться и с прищуром смотрел на лекаря. — Листвинус, три смены светил, как началась война. Древорубы — наши враги. И надо бы знать: ты на чьей стороне?

Слова звучали с угрозой.

— На стороне Закона.

— Ребята, слыхали? Листвинус на стороне Закона. По-моему, он шутник.

— Пусть травит байки в трактире.

— У него слишком много зубов. Вот он и веселится.

Листвинус выпрямился в седле:

— Скулон! Твои шавки растявкались. А лучше им заткнуться. Когда у кого-то из вас треснет ребро на охоте или сведет кишки, вы приползете ко мне. И я тогда буду решать, оставлять вас в живых или нет.

Охотники приумолкли. Лошади громко дышали, фыркали и топтались. Тот, что ехал за главным, не выдержал:

— Ладно, ребята! Трогай! Мелкие Духи с ним, с лекарем. Я его тоже знаю. У него Моховник в приятелях. А Моховник — проверенный парень. У нас еще дел по горло. Древорубы, поди, заждались.

— Слышал, лекарь? — Скулон ухмыльнулся. — Скоро будешь чинить древорубов. Ты башку пришивать умеешь?

Охотники, сквернословя и задирая друг друга, наконец ускакали.

— Эй, парень! А ну, вылезай. Слышал, что здесь происходит? Дуй отсюда скорее.

Валь не заставил себя уговаривать.

* * *

— Где топор?

От ярости отец побагровел.

— Я… Я его потерял… Мне пришлось его бросить.

— Ты бросил в Лесу мой топор?

— Там оказались охотники. Они бы меня опознали.

— Какие еще охотники? Где ты бродил, ушранец?

— Подожди, подожди, Подкорник…

За спиной Подкорника вырос сосед, Корчебранец. Валю стало не по себе: Корчебранец его недолюбливал (или его отца). Он только и знал, что нашептывал Подкорнику про дупло: пора исправить мальчишку! Валь его очень боялся.

— Что-то странное тут, Подкорник. Твой сын отправился в Лес — туда, где ходят охотники? Без твоего разрешения? Уже три смены светил, как нам объявили войну! — Корчебранец повысил голос, привлекая внимание, и наклонился к Валю: — А ну, отвечай! Где ты был до прошлой смены светил? В угодьях охотников?

Валь молчал и только сильнее втягивал голову в плечи. Вокруг уже столпились другие соседи. Подбодренный их интересом, Корчебранец не отступал:

— Я так и не понял: был?

Мальчишка слабо кивнул.

— Тебе назначали встречу? Ты с кем-нибудь виделся? С кем-нибудь незнакомым? Кого не знаю ни я, ни отец, ни другие? — Корчебранец прищурился с проницательным видом.

— Да. То есть, нет. Я хотел… Там был один человек. Он попросил помочь…

— Он тебе заплатил? Только посмей отпираться.

Валь открыл было рот — но не издал ни звука, как рыба на берегу.

Корчебранец кивнул: он и не сомневался! Этот мальчишка глуп, ни к чему не пригоден, но за мышиный хвостик отца родного продаст. Хотя Подкорник вряд ли захочет это признать.

— Значит, он тебе заплатил. Чтобы ты оказал ему помощь. Подкорник, не отрицай: твой сын — плохой древоруб. Кое-кому из охотников это, наверно, известно. Если его решили использовать как шпиона, я бы не удивился.

Отец смутился: слова соседа были ему неприятны. Валь, конечно, ушранец. И потерял топор. Но шпионить? Нет, это слишком. А Корчебранец — хитрец. Спит и видит во сне, как насолить Подкорнику. Хочет вместо него стать председателем гильдии. Надорвешься, сосед, от усилий! Пузо будет болеть! Подкорник уже забыл, что сердился на сына:

— Мальчишка еще слишком мал. Может, он туповат, но безвреден. Если забрел к охотникам, то без всякого умысла. Его, небось, не заметили… Не узнали, что он древоруб. Он же бросил топор…

— Я не знал, что война… — Валь наконец просипел что-то в свое оправдание.

Корчебранец насупился: Подкорник не уступал. Соседи с любопытством следили за поединком. Казалось, у Корчебранца больше нет доказательств. Но он продолжал настаивать:

— Конечно, Валь еще мал. Может, он и не знает, что его вынуждают шпионить. Встретился кое с кем, рассказал кое-что, разжился мышиным хвостиком… Вы слышали! Он признался: ему заплатили за помощь. Кто мог ему заплатить? Уже три смены светил, как нам объявили войну…

Теперь соседи явно сочувствовали Корчебранцу и бросали на Валя недобрые взгляды.

Подкорник засуетился:

— Не думаю, нет, не думаю! Но в чем-то ты прав, сосед! Валя, ушранца этого, давно пора проучить!

Отец обернулся к сыну и стал на него орать — громко, чтобы все слышали. Чтобы никто не думал, будто мальчишку жалеют — не наказывают за озорство. Он плохой древоруб, вот в чем дело. Из-за этого все напасти. В дупло его — вот куда! (Но не в петлю — как шпиона.)

Вокруг закивали, выражая согласие.

— Делай как знаешь, сосед. С дуплом ты долго тянул. И видишь, что получилось. — Корчебранец был недоволен. Все и так давно знали про Валя, про его негодные уши. Но Подкорник при этом был председателем гильдии.

* * *

Сколько времени Валь отсидел в дупле? Смену светил или больше? Здесь ничего не видно. Рассвело уже или нет? Сильно болела ступня. В горле саднило. Это же запах дыма! Отец рассказывал Валю, как охотники жарят древорубов на вертелах. Вдруг какой-то охотник пронюхал, кто здесь сидит, и теперь готовится к пиру?

Дым проникал во все щели. Стали слезиться глаза. Валя начал бить кашель. Он стал кричать и колотиться в дупле:

— Пожалуйста, кто-нибудь! Выпустите меня! Заберите меня отсюда!

Пусть это будет охотник. Пусть Валя наколют на вертел. Только не быть одному! А вдруг и среди охотников есть какой-нибудь добрый…

— Парень! Ты выбрал для отдыха неподходящее место.

Духи, кто это? От испуга у Валя перехватило дыхание.

— Вот изуверы! Нагородили. Эй, внутри, потерпи.

Кто-то снаружи пытался выломать сучья, загородившие вход. Сучья сопротивлялись. Но человек был настойчив, и скоро в темнице Валя образовалась брешь.

— Ну, выбирайся отсюда!

Валь застыл, как смола, затвердевшая на коре: он же видел его, этого человека. Там, во владеньях охотников, где попался в ловушку крылатый. Как же его называли?

— Вылезай, говорю! Пожар!

Валь попытался вылезти и тут же, ойкнув, осел. Лицо его было грязным. Под глазами круги.

— Что — уже ноги не держат? Сколько ты без еды?

Листвинус! Вот это кто. Так его называли охотники.

Листвинус ухватил мальчишку под мышки и вытянул из дупла.

— Я тебя где-то видел?

Валь опустил глаза и ничего не ответил. Но лекарь уже рассматривал его порезы и ссадины:

— Ну и дела! Постарался ты, парень! и то сказать — древоруб. У тебя под кожей целый древесный склад. Быстро с этим не справиться. А времени уже нет. Надо сматываться отсюда, пока еще можно дышать. — Листвинус посадил мальчишку перед собой на лошадь. — Выберемся — и решим, что с тобой дальше делать.

* * *

— Парень, придется терпеть!

Лекарь привез мальчишку в трактир «Большая лосиха», заплатил за комнату, разложил откуда-то взявшийся инструмент и принялся за работу. Валь очень старался терпеть, но порой не выдерживал и вскрикивал — слабенько, тихо, стараясь не помешать тому, кто его лечил. Листвинус время от времени приговаривал что-то ласковое, вроде: «Ну ты даешь! Однако же! Ну и иголки! Почище, чем у ежа! Тебе бы служить игольницей!»

Валю от этих слов и ловких движений лекаря было очень жалко себя — так, что хотелось плакать. Наконец Листвинус смазал ранки пахучей мазью и протянул мальчишке тонкую длинную щепочку:

— Все. До Белого Солнца наверняка заживет. На вот, держи на память. А дерево не вини. Оно не могло догадаться, что ты — плохой древоруб.

— Важ… Откуда… Вам рассказали?

Откуда Листвинус знает, что Валь — никчемный ушранец?

— Так я же умею читать! А у тебя на лбу написано (в глазах Листвинуса заплясали зеленые огоньки): «Мальчишка — не древоруб!»

Валь шмыгнул носом.

— Я научусь…

Листвинус с сомнением покачал головой:

— Вряд ли стоит стараться. Лесной пожар устроили древорубы — подожгли сухую траву. За ней загорелся подлесок. Рассчитывали, что огонь напугает животных. Хотели загнать их в чащу.

— И тогда охотникам станет нечего жрать. Они подохнут от голода. Победа будет за нами! — Валь слышал эти слова бессчетное множество раз и произнес по привычке, без всякого выражения, голосом заржавевшей музыкальной шкатулки.

Лекарь без лишних слов влепил ему подзатыльник:

— Хочешь обратно в дупло?

Валь громко шмыгнул носом и замотал головой.

— То-то же! Головы у древорубов хуже гнилых пеньков. Серебра захотели! Да каждое дерево в сердце Леса — само по себе сокровище.

Эти деревья знали Хозяина Кéйрэ.

Валь вытаращил глаза. Листвинус тут же смягчился:

— Кейрэ — старое слово. Так лесные жители называли Белого Лося. Ты когда-нибудь видел лося?

Валь кивнул: да, видел. Только издалека. Это был бурый лось. И еще на ярмарке, где отец торговал стволами: там всегда продавали шкуры. Много лосиных шкур. И отдельно — рога.

На этот раз лекарь поморщился, будто почувствовал резкую горечь во рту:

— Ну, а Башню ты видел?

Валь испуганно заморгал. Да, он видел Башню — один-единственный раз, когда Подкорник взял его в Главный Город. Из-за этой Башни Валь чуть не лишился уха. Башня старинной кладки словно висела в воздухе безо всякой опоры. То есть не целая Башня, а ее верхние ярусы, украшенные еле заметной, полустертой мозаикой. Нижние части Башни были скрыты туманом.

— Эй, а ну не глазеть! — отец окликнул его, но Валь не мог оторваться; Башня притягивала к себе, призывала: смотри!

— В этой Башне кто-то живет? Вон, наверху окошко…

— В этой Башне нет никого. Торчит здесь с Начала Времен. Охоронты построили…

— Кто это — охоронты?

— А тебе что за дело?

Валь не сумел ответить, а Подкорник не мог объяснить, кто дернул его за язык.

— Эти самые охоронты… Они строили Башню из камня. Говорили, что Город тоже надо так строить. Пусть мол, новые островиты не беспокоят Лес.

— Охоронты хуже охотников? Они наши враги?

Вот тут-то отец ухватил его за ухо, затащил под телегу и, озираясь по сторонам, прошипел глухим шепотом:

— Ты одурел, ушранец? А если тебя услышат? Хочешь, чтобы тебя задушила невидимая рука?

— Рука? Какая рука?

— Рука охоронта.

— Ты же сказал, там никто не живет!

Отец еще раз пребольно выкрутил Валю ухо:

— Я сказал, не пялься на Башню.

Листвинус считал иначе:

— Башню специально строили так, чтобы всем было видно. Что касается охоронтов, это смотрители Башни и хронисты Лосиного острова. Но они давно поклялись не вмешиваться в дела, которые здесь творятся.

— А невидимая рука?

Листвинус улыбнулся:

— За пределами Башни охоронты невидимы. Но они никого не душат. Ты мне вот что лучше скажи: ты сумел разглядеть мозаику?

Валь кивнул. Да, там выложен лось, с такими большими рогами. Его очень плохо видно, но это красивый лось.

Листвинус смотрел внимательно:

— Значит, красивый лось? Это уже неплохо. И какого он цвета?

Валь разглядывал лося в предзакатное время. Лось казался оранжевым, а потом розоватым.

— Ошибаешься, парень. Лось на Башне — тот самый, Белый, которого знали деревья. — Листвинус понизил голос: — Ты про кейрэков слышал?

Валь с опаской моргнул, лекарь чуть усмехнулся:

— Запомни, парень: кейрэки многое понимали. К сердцу Леса нельзя прикасаться. Если я захочу вырезать тебе сердце, что с тобою случится?

Валь судорожно сглотнул: все-таки он дурак, решил, что Листвинус добрый. А тот защищает охотников. Может, и вертел тут? Просто лекарь его припрятал?

Листвинус сразу заметил, как испугался мальчишка, засмеялся и потрепал его по волосам:

— Ну и глуп же ты, парень. Я зачем из тебя всякую дрянь вытаскивал? Чтобы ты был вкуснее? На вот, выпей для крепости. Это сок ежевики.

Валь ухватился за кружку и решил, что Листвинус не такой уж плохой. А когда у кружки показалось блестящее дно, Валь уже твердо знал, что Листвинус очень хороший.

Лекарь опять засмеялся:

— Нравится? То-то! После дупла в самый раз. А про Лес ты все же запомни. Прежде чем стукнуть по дереву, нужно спросить у Леса: можно или нельзя. Хотя тебе вряд ли придется снова стучать по деревьям. После лесного пожара гильдию древорубов непременно распустят. К этому шло давно. Да Совет все тянул и тянул. Так что, парень, придумай себе другое занятие. Что тебе нравится делать?

— Я умею лепить, — буркнул смущенно Валь. — У меня зверюшки хорошо получаются. А однажды я куклу сплел, из ивовых прутьев. Только меня засмеяли.

Глаза Листвинуса потеплели:

— Куклу сплел, говоришь? Стоящее занятие. А я еще собирался отправить тебя домой. Пожалуй, тебе не обрадуются, снова засунут в дупло. Ладно, возьму тебя в Город. Поживешь у меня, пока заживают болячки. А потом подумаем, что с тобой делать дальше.

* * *

Случайное счастье Валя оборвалось мгновенно.

Листвинус вдруг сделался мрачным и молчаливым. Он все чаще без объяснений стал исчезать из дома. И не рассказывал Валю, кто и чем заболел, не просил его вылепить куколок для больных малышей. А когда возвращался, сразу валился в кровать. От него несло «хвойной бодростью». Валь не любил этот запах — горький запах охотников. Древорубы брезговали варить напитки из хвои. Они вспарывали деревья, чтобы выпустить соки. И тогда у Валя всегда звенело в ушах…

На этот раз Листвинус не завалился спать:

— Собирайся. Поедем в предместье.

Валь уставился на Листвинуса и затряс головой.

— Важ, не надо! Я не хочу. Я же стараюсь, важ! Я почти все запомнил из преданий кейрэков. Я могу повторить… и вы еще не закончили про смотрителей Времени… Про то, как строили Город…

— Парень, ты мне надоел. Говорю тебе, собирайся.

Может, Валь мало делает? Плохо вычистил дымоход? Наколол недостаточно дров? Слишком много возился с глиной? Пусть ему только скажут, он доделает. Сразу.

— Я буду стараться, очень. Я сплел еще одну куклу. Вы просили… Для девочки пекаря…

— Она уже умерла. — Листвинус тяжело опустился на стул. — Подай мне бутылку. За печкой.

— Но важ! Вы и так…

— Не спорь. Подай. Голова трещит.

Валь нырнул за бутылкой, подал полный стакан и быстро забился в угол.

— Не поможет. Не прячься. Лучше иди сюда и налей себе чаю.

Валь послушался, но ему стало не по себе. Листвинус снова заговорил. Голос его был усталым:

— Парень, я уезжаю.

— Уезжаете? Почему? Важ, я поеду с вами.

— Нет. — Листвинус сделал большой глоток. — И не надо расспрашивать. Ты еще слишком мал, ничего не поймешь. Тебе надо запомнить одно: ты ничего не знаешь. Ты меня никогда не видел, никогда со мной не беседовал. Мы с тобой вообще не встречались. Понял?

Валь ничего не понял, но кивнул и размазал слезы.

— Так-то. У меня в предместьях есть знакомый, Ваявус. Мастер изящных ремесел. Он мне по гроб обязан. Возьмет тебя в обучение. Поживешь у него. Все. Давай. Собирайся.

Листвинус простился с Валем у городских ворот.

— Видишь тот дом? Ступай! Скажешь: «Я от Листвинуса». И не пускай пузыри. — Листвинус взъершил Валю волосы на затылке. — Духи позволят — увидимся. Может, и ты мне поможешь.

Валь взглянул недоверчиво.

— А что? На Лосином острове всякое может случиться. Вдруг меня тоже решат однажды засунуть в дупло? Глядь, а ты тут как тут, — он невесело засмеялся. — Вытащишь? Не побоишься?

Валь обреченно кивнул.

— Вот и славно. Ну, отправляйся.

Глава вторая

— Кричи. — Ваявус мазнул прутом по бревенчатой кладке. — Ну, громче кричи!

Валь ойкнул.

— Еще пару раз. Давай. И не забудь почесать свой зад, когда мы вернемся в школярную.

Валь, сутулясь и хмурясь, поплелся за мастером и уселся в углу на лавку. Ученики захихикали. Ваявус бросил на Валя делано гневный взгляд:

— Щенок, глинопек недосушенный! Я тебе покажу, как лапать творение мастера! — Потом оглядел других и рявкнул: — Молчать, глиномазы!

Ученики притихли. Теперь от Ваявуса требовалось перейти к торжественной части. Он поправил свой фартук, выложил грязную тряпку из кармана на стол, а другую, еще не досушенную, сунул зачем-то в карман. Наконец посмотрел исподлобья на сидевших на лавках и сказал то, что требовалось сказать:

— Важи, вчера я преподал вам последний урок — показал, как создать равновесие в барельефе. Надеюсь, вы уварили…

Ученики загудели. Петрикс поднял три пальца вверх. Ваявус не ждал ничего хорошего от этого наглеца. Отец у этого Петрикса — владелец трех мастерских. На него работают мастера — не меньше десятка. Подмастерьев и не считают. Сам давно ничего не делает. Даже не помнит, как это — скатывать шар из глины. И мальчишка такой же: сразу в хозяева метит. Такой ученик только ищет, как бы поддеть учителя.

— Петрикс, что надо?

Петрикс вальяжно поднялся, почесывая себе ухо:

— Важ, а который урок мы должны уварить — тот, что вашей руки, или где еще рука Валя?

Ваявус насупился, но ответил почти спокойно:

— Где увидели равновесие, тот и запоминайте. Вы учитесь на мастеров, а не чтобы позлить Ваявуса.

— Петрикс для этого учится!

Ученики заржали. Петрикс пожал плечами — плевать ему на равновесие! — и плюхнулся на скамью.

— А ну, всем заткнуться! — Ваявус стукнул ладонью по столу, снова поправил фартук, откашлялся и с трудом заставил себя говорить торжественными словами:

— Важи, смена светил — и вы станете мастерами. Вас примут в гильдию. Так что больше я вам не нужен. — Он выдохнул. — А теперь — проваливайте отсюда. И передайте папашам, что с долгами за обучение в гильдию не принимают.

«Глаза б мои больше на вас не смотрели!» — пробурчал он себе под нос и укрылся в кладовке.

Ученики зашумели и повскакали с мест.

— Свобода! Ура свободе!

— Ну, уж прям и свобода. Как вкалывать-то начнешь, как будешь горшки обжигать от смены до смены светил, запоешь по-другому.

— А ты найми подмастерьев. Пусть они обжигают.

— Это ты у нас из богатеев. Твой папаша за все заплатит. Даже если ты пальцем пошевелить не захочешь.

— А чего ему шевелить? Только глину переводить! У Петрикса руки кривые!

— Эй, а хочешь кривую рожу — за такие слова?

— Ой, я тебя испугался! и твоего папашу! Ты все равно дерьмо. Хоть всех мастеров скупи, а Валь все равно будет лучше.

— Валь даже лучше Ваявуса!

— Заткнись. Ваявус услышит! Твой зад давно не чесался? Ваявус его нагреет!

— Уже не нагреет. Все кончилось!

Петрикс, однако, решил не прощать оскорбления. Значит, он хуже Валя? Ну, переросток, держись!

— Кончилось? Как же так? и для нашего Валя кончилось? Он же у нас лучше всех? — Петрикс почти вплотную приблизился к месту, где примостился Валь, и состроил жалостную гримасу. — Он что же — больше не будет месить Ваявусу глину? и подметать в мастерской? и воду таскать не будет? Духи! Не вводите нас в заблуждение! — Петрикс возвел глаза к небу. — Бедный маленький Валь! Разве на этот раз у него есть деньги на взнос? Разве он сможет оплатить вступление в гильдию?

У Петрикса тут же нашлись союзники:

— Ничего он не сможет.

— А что же с ним теперь будет?

— Снова пойдет учиться!

— Это в который же раз?

— Кажись, уже в третий. А может быть — и в четвертый, — те, кто стоял рядом с Петриксом, громко захохотали.

— Бедный маленький Валь! — захныкал Петрикс. — И откуда ты только взялся? Где твой добрый отец? Почему о тебе не печется?

— Нет у него отца. Его Ваявус нашел. На задворках, в гнилой капусте.

— Неужели? — Петрикс делано удивился. — Я так и думал! А он его как нашел — прямо с дурацким именем или отдельно? Я слыхал, так зовут недобитков из древорубов…

Валь, до этого безучастный, резко вскочил и двинул Петрикса по уху.

— Ребята, мастера бьют!

Ученики разделились. Одни окружили Петрикса, другие были за Валя. Скамьи, столы, недосохшие глиняные пластины пострадали безвинно. Шум заставил Ваявуса выскочить из кладовки.

— Карахундра, мелкие Духи! Бешеные школяры!

Недолго думая, он схватил ведро, в котором еще оставалось немного грязной воды, и окатил дерущихся:

— Вон из моей мастерской. Чтобы духу здесь вашего не было! Мучители глины! Все расскажу про вас председателю гильдии. Будете штраф платить — вместе с мастерским взносом.

Бывшие ученики, размахивая руками, выкатились на улицу. Ваявус успел за ворот выдернуть Валя из кучи, затолкал в мастерскую и громко захлопнул дверь. Но Валь расслышал, как Петрикс, отмахиваясь от противников, крикнул в сторону двери:

— Отщепенец вонючий! Ты еще приползешь наниматься ко мне в подмастерья!

Валь подошел к рукомойнику и плеснул водой на лицо. Вода, стекавшая в таз, сделалась розоватой. Он утерся разорванным рукавом и снова уселся на лавку, глядя на барельеф. Мастер вчера неудачно расположил цветы: правый угол внизу оказался слишком тяжелым — так что весь барельеф словно перекосило. Решение было простым. Но Ваявус его не видел. Валь промучился до утренней смены светил: сказать или не сказать? Ваявус очень обидчивый. Так что лучше не говорить. Лучше взять и исправить. Никто ничего не заметит.

Утром Валь улучил момент, когда никого еще не было, а Ваявус возился в кладовке. И Валь все уж было закончил, все теперь оказалось на месте: барельеф перестал заваливаться и смотрелся легко и нарядно, — но мелкие Духи подгадили. Петрикс почему-то притащился раньше других и увидел Валя в окошко — как он правит работу мастера. Ну, и выдал его. Да как подло! Дождался, когда все рассядутся, когда Ваявус наденет фартук и начнет разглагольствовать об изящных ремеслах, и с нагло-наивным видом прервал его на полуслове:

— Важ! Наши родители платят за обучение. Мой отец всегда говорит, будто вы много умеете.

Ваявус насторожился:

— Твой папаша платит столько же, сколько другие.

— Ну, да. Вы такой уважаемый мастер. А кто-то так не считает и потихоньку от вас исправляет ваш барельеф. Мой отец удивится, когда об этом узнает. Он отдавал меня в обучение мастеру, а не вшивому ученику.

Ваявус опешил. Он уставился на барельеф и тут же увидел ошибку, которую кто-то исправил — несколькими мазками, одной удачной деталью. Кто-то? Известно, кто!

— Решил поумничать, да? — Ваявус извлек из кармана тряпку и, нещадно ее теребя, стал приближаться к Валю. Тряпка спряталась в кулаке. Кулак с громким звуком опустился на стол перед Валем.

— А ну, топай в кладовку. Я тебе преподам равновесие!

Валь послушно побрел в кладовку. Ваявус прошел за ним, громко захлопнул дверь и небольно шлепнул ученика по затылку.

— Решил опозорить мастера перед этими сопляками? — Ваявус казался несчастным и теперь неловко промокал пот на лбу.

— Я думал сделать, как лучше.

— А просто сказать не мог? Подошел бы, шепнул на ушко.

— Вы бы сразу обиделись.

— Ну, обиделся бы. И что?

— Хлопнули бы меня.

— Я и так тебя хлопнул. И толку?

— Я думал, никто не увидит. Не знал, что Петрикс припрется…

— Не думал! Не знал! Не увидит! Вот как врежу прутом — будешь знать! — Ваявус тяжко вздохнул. Он уже очень давно не наказывал Валя — с тех пор, как тот отучился у него первый срок.

…Теперь они сидели друг против друга — Валь с разбитой губой и сердитый Ваявус.

— Утерся? На, выпей. — Ваявус поставил перед Валем кружку с горячим питьем.

— Что это?

— «Хвойная бодрость». Горячая. Я ее разогрел. Так быстрее пойдет.

— Я не люблю.

— Привыкай. Не все тебе здесь столоваться. Будешь ходить в трактир. А в трактирах, знаешь, не жалуют чистоплюев.

Валь решил быть послушным и взялся за кружку. Ваявуса это как будто бы вдохновило. Он тоже немного отпил и, не глядя Валю в лицо, чуть ворчливо сказал:

— Я не могу тебя больше держать. Люди будут смеяться. Ученик поучает учителя — какое тут равновесие? И нечего притворяться: никакой ты не ученик.

— Но куда ж я пойду?

— Станешь мастером, заведешь свое дело. И не рядом, а где-нибудь там… чтоб не путаться под ногами. Строй там свое равновесие, — Ваявус махнул рукой куда-то в сторону Леса. — Каждый должен жить своей жизнью.

Валь опустил глаза, сделал глоток «Хвойной бодрости» и невольно скривился: нет, ему не привыкнуть!

— Ничего, ничего. Помаленьку… Ты хоть денег скопил?

Валь сделал еще глоток: нет, это пить невозможно. Он копил. И думал, что хватит. Но ему из селенья прислали почтовую птицу: кто-то в семье заболел. Нужно платить за лекарства. Отец с тех пор, как гильдию распустили, перестал зарабатывать. Говорил, что лучше отрубить себе руку, чем рубить дрова по указке — там, где Совет позволяет. Древорубы — старейшая гильдия. Ее члены сами решают, что им делать и чем заниматься. Он сердился, когда ему осторожно напоминали: гильдии не существует. Он позволил семье разориться.

— Та-а-ак! — в словах Ваявуса чувствовалось осуждение. — Решил, что Ваявус опять тебя пожалеет? А что ему: у него целая мастерская! Он может держать нахлебника. Так я говорю: уходи! — мастер стал кипятиться. — И не вздумай напоминать, что ты здесь из-за Листвинуса. Такого лекаря нет, а скорее всего — и не было. Не маленький — понимаешь!

Валь почувствовал в горле ком:

— Я бы мог служить подмастерьем.

В голосе мастера проступило неподдельное раздражение:

— Ты тупой или как? Повторить тебе еще раз? Ты мне больше не нужен. Заночуешь последний раз — и со сменой светил убирайся.

* * *

— Эй, ты там? — Ваявус стучался к Валю.

Валь открыл дверь в каморку. Ваявус вошел, чуть покачиваясь.

— Подвинься! — и уселся на скрипучей кровати Валя. Кровать возмутилась. Ваявус не обратил внимания.

— Ты думаешь, что я злой? Будто я забыл о Листвинусе? Да, Листвинус был такой лекарь! Таких теперь больше нет. Он людей от Духов вытаскивал. Да он мне… — Ваявус искал подходящее слово, — как мать родная! Он бы сверхмастером стал — если б не это дело… Да!.. И к тебе я привык. Ты вообще-то толковый парень: равновесие и все такое… Листвинус-то, знаешь, в людях кое-что понимал. Ведь ему приходилось и в башку, и в нутро к ним заглядывать. — Ваявус хихикнул. — Правда, с тобой разобраться несложно. У тебя на лбу написано: «Этот должен с глиной возиться».

Валь подумал: и что это у него за лоб за такой? Что хочешь, то и читай.

Кровать опять заскрипела. На этот раз Ваявус чуть покачивал головой, словно пытаясь понять, что кровать имеет в виду.

— Ну, а про барельеф, так ведь правильно все! Равновесие! Вот ведь штука… Кто почувствовал, тот и прав. — Он вздохнул. — А денег, значит, ты опять не скопил… Отослал, небось, все… к этим своим древодерам. — Ваявус чуть помолчал, прислушиваясь к кровати. Кровать не подавала признаков жизни; Ваявус, качнувшись всем телом, заставил ее заскрипеть — и, довольный тем, что услышал, приобнял Валя за плечи: — Я, знаешь, вот что решил. Я бы мог тебе одолжить. Ты, как-никак, работал. Но много не одолжу. А то вдруг не отдашь? Ну, мало ли что там будет… В общем, даю половину. А вторую ты сам добудешь. Я тебя научу. Гильдия устраивает ярмарку мастеров. Самый главный заказ — барельеф для зала Советов. Слыхал? На Лосином острове главное — красота. — Ваявус ухмыльнулся. — Красота должна быть всегда перед глазами у тех, кто принимает Законы. Мол, и Законы тогда будут такие, как надо. Тому, кто получит заказ, выплатят много денег. Целое состояние. Даже Петриксову отцу такие деньги не снились.

Валь удивленно уставился на Ваявуса.

— И не таращь глаза. Я знаю, что говорю. Не воровать посылаю.

Валь открыл было рот. Но Ваявус сразу отмел невысказанные возражения:

— Разве я сказал, что ты выиграешь заказ? Мелкие Духи! Да ты наглец! Таких еще поискать!

Рот Валя снова открылся, и снова Ваявус не дал ему вставить слово и снова ухмыльнулся:

— Хотя Духи, бывает, шутят. Может, тебя прямо сразу посчитают сверхмастером. Спросят: это тот самый, что ли? Который сын древоруба? Его Ваявус учил. У этого ученика не было ни шиша, даже мышиных хвостиков. А Ваявус его терпел — кормил и все такое. Бедный, бедный Ваявус! Но теперь этот сын древоруба непременно разбогатеет. И тогда Ваявус спросит с него за все.

Валь совсем растерялся. Мастер шумно захохотал, стал раскачиваться на кровати, хлопать Валя то по плечу, то по спине, и кровать запела на разные голоса. Ваявус прислушался с интересом:

— О! Слышь! Соглашается! Говорю, не робей. Если даже не выиграешь самый главный заказ, — он опять хохотнул, — так по ярмарке бродит много разного люда. Каждый присматривает себе мастера для каких-нибудь целей. Говорю же тебе: народ тянется к красоте. Ты немало умеешь. Уж кто-то тебя да высмотрит.

Валь наконец возразил:

— Важ, я же не мастер. А ярмарка — для мастеров.

Ваявус искренне возмутился:

— В правилах не говорится, что можно лишь мастерам. Ты ученик, способный. Почему же тебе нельзя? Может, кто-то из вредности и захочет тебя попереть. А ты не сдавайся, тверди: в правилах нет такого. Слушайся меня, парень. Листвинус бы это одобрил. Или хочешь пойти в дровосеки? — он чуть понизил голос. — У дровосеков нет гильдии. Их нанимает Совет. Там вступительный взнос не нужен.

* * *

Ваявус, конечно, не мог просто так выгнать Валя. Поэтому и придумал ярмарку мастеров. Валь покачал головой: нелепая это затея!

Больше он здесь не останется: уйдет со сменой светил.

Нужно переложить вещи в заплечный короб. Ваявус выменял короб на какие-то безделушки у знакомых корзинщиков — специально в подарок Валю. Сказал со смешком: пригодится, если станешь бродягой. Валь недавно помог ему с довольно сложным заказом — вылепил украшения для невесты жестянщика. Но на работе Ваявус поставил свою печать. У Валя печати нет. Он же еще не мастер. И вряд ли мастером станет. Ему никогда не скопить денег на членство в гильдии.

Может, правда пойти в дровосеки? Или к Петриксу — подмастерьем? Нет, лучше уж в дровосеки. Внутри у Валя заныло. Интересно, что теперь прочитал бы Листвинус у него на лбу?

Валь засунул в короб рубаху и застиранные штаны, гребень чесать вихры, несколько стеков для глины. Осталось еще вот это — белое на золотом, амулет человека, которому он не помог.

Валь развернул тряпицу и прилег на кровать.

Сколько раз он себе говорил: надо продать амулет. За него дадут не меньше чем три лосиные шкуры. Две шкуры — вступительный взнос. Другую шкуру можно вложить в какое-то дело. С кем-нибудь на паях. Нет, не целую шкуру. Пока его дело начнет приносить доход, нужно на что-то жить. Но на меньший взнос вряд ли кто согласится. Разве только Ваявус… Он бы, может, обрадовался…

Нет, Валь не сможет отдать амулет — ни за шкуры, ни за монеты. Он связан с этой вещицей невидимыми веревками так же сильно, как были связаны крылья несчастного пленника… Пальцы привычно нащупали выпуклый контур. Как всегда, в минуту неприятных раздумий Валь искал в нем успокоения. И всегда невольно гадал: тот, кто выдавил амулет на неизвестном металле, действительно видел Дерево или придумал его? Вдруг оно есть до сих пор? и у него под корой серебряная сердцевина — как у тех деревьев, что видели Белого Лося…

Валь столько раз касался пальцами амулета, его изящных контуров, причудливых переплетений, что захоти он вылепить белое Дерево в глине, то сделал бы это легко, зажмурив глаза, по памяти, с точностью до завитка…

— Валь, ты совсем сдурел? Лодырь ты долговязый! Дрыхнет, как сонная муха. — Ваявус стучал так сильно, что чуть не снес дверь с петель.

Валь, еще плохо соображая, сел на кровати. Смену светил он проспал, и теперь незамеченным ему уже не уйти. А Ваявус, кажется, так и не протрезвел?

— Отпирай, карахундра! Думаешь отвертеться? В дровосеки податься? Вздумал перечить Листвинусу? Да я тебя за шкирку на площадь поволоку.

Валь поспешно завернул амулет в тряпицу, сунул поглубже в короб и еле успел продлить двери существование, освободив от крюка. Ваявус ввалился в каморку:

— Опаздываем, говорю!

Он не стал выслушивать возражения Валя, велел ему сунуть голову под струю рукомойника и хлебнуть из кружки с бледным зеленым чаем. А потом Валь поплелся за мастером на базарную площадь. Он почему-то не мог больше спорить с Ваявусом. Может, из-за Листвинуса…

* * *

Площадь кишела людьми. В самом центре стояли столы для участников состязаний — длинный-предлинный ряд. Желающие мастера пристраивались за столами, оглядывали зевак и разминали пальцы. Вдоль ряда прохаживался распорядитель в высоких синих ботфортах и следил за порядком. Ваявус пихнул Валя в бок:

— Иди, занимай себе место.

— А ты?

— С чего это мне выпендриваться? Мне денег на взнос не надо. Наберу себе оглоедов — вот тебе и заказ. А ты давай усаживайся. Делай все, как договорились.

Договорились? О чем? Валь уселся за крайний стол и ссутулился, чтобы не очень бросаться зевакам в глаза.

— Глинкус! Глинкус! Это же Глинкус! — загудели вокруг.

— Во, смотри-ка, кто будет искать мастера для Совета! Этого нам и надо! — Ваявус вдруг возбудился, как будто явление Глинкуса сулило Валю удачу. — Это знатный старик: равновесие и все такое!

Глинкус прославился тем, что когда-то лепил шары безупречной округлой формы без гончарного круга, вручную. Долгие годы он был председателем гильдии. Но теперь мять глину было ему не под силу. Однако его считали самым беспристрастным судьей и неизменно приглашали судить состязания. Правда, были и злоязычники. Утверждали, что из-за Глинкуса стены зала Совета до сих пор остаются пустыми. Будто бы он дорожит своим местом судьи, и потому до сих пор ярмарки мастеров заканчивались ничем. Каждый раз судья утверждает: все мастера хороши. Очень много хороших. Но того, кто достоин заказа, Глинкус пока не нашел.

Валю, однако, было не до того. Перед местом, где он устроился, шлепнулся ком мокрой глины:

— А этот чего приперся?

Валь сильнее вжал голову в плечи, оглянулся, словно кто-то в чем-то его уличил, и сразу увидел в толпе наглую рожу Петрикса:

— Этот даже не мастер! Состязания — для мастеров.

Распорядитель ярмарки был уже тут как тут. Валь еще больше ссутулился: как он и полагал, его с позором прогонят на глазах у Петрикса и остальных зевак. Но Ваявус вылез вперед, мешая распорядителю приблизиться к Валю.

— Да, я мастер! А вы что думали? А это — не мастер, нет. Но это мой ученик! Он почти уже мастер. И где это в правилах сказано: «Ученикам нельзя»? Важ, не пихайте меня. Ничего от меня не пахнет. Я знаю, что говорю: в правилах не написано! Думаешь, влез в ботфорты — можно и правил не знать? Пусть вон Глинкус решает.

Глинкус с живым интересом прислушивался к перепалке и краешком глаза разглядывал несчастного Валя. А Валь в это время больше всего на свете хотел провалиться сквозь землю. Ваявус и распорядитель стали толкать друг друга и хватать за грудки. В публике закричали: «Охрана! Сюда! Охрана!» Глинкус сделал вид, что драка его не касается, но повернулся к Валю и обратился к нему подчеркнуто вежливо:

— Юноша не имеет звания мастера? Но ему хватило решимости выйти на состязания?.. Уверенность в своих силах — это весьма похвально! (Валь покраснел как рак.) И я согласен с важем, — он повернулся к Ваявусу, одним-единственным взглядом освобождая того от распорядителя ярмарки. — Как ваше имя, важ? Вы сказали, Ваявус? Вы — мастер изящных ремесел? Очень, очень приятно. Да, я, наверное, что-то слышал о вас. Но не помню, что именно… Мастер, я с вами согласен: ученикам не запрещается принимать участие в конкурсе. Возможно, ваш ученик обладает выдающимися умениями…

— Что я тебе говорил? — Ваявус, торжествуя, развернулся всем телом к Валю, а потом — точно так же к Глинкусу. — Он вам продемонстрирует! А ну, покажи им, Валь!

— Дайте сигнал к открытию! — Глинкус решил, что пора закончить неожиданное развлечение, и призвал распорядителя ярмарки вернуться к своим обязанностям. — Мастера! Выбирайте материалы для состязаний. Создайте для нас фрагмент барельефа или картины, которой бы вы украсили стену в зале Совета.

Распорядитель взобрался на каменное возвышение и сильно ударил в гонг.

* * *

— Разноцветные стекла!

— Красную глину и охру!

— Глиняную пластину!

— Бисер и мишуру!

Валь сидел и молчал. В голове у него было пусто. Для чего он сюда приперся? Чтобы над ним посмеялись?

Глинкус, прохаживаясь между столами, ободряюще глянул на Валя:

— Вы еще не решили, важ, с каким материалом работать? Вы еще не придумали образ?

— Ну же, парень, давай! Попроси себе глину! — Ваявус занервничал. Кажется, этот Валь решил свалять дурака. Хлебом его не корми, дай опозорить учителя. Как исправлять барельеф, который слепил Ваявус, это он завсегда. А как самому слепить что-нибудь путное…

У мастеров на столах уже стали проявляться изделия. Глинкус ходил, посматривал, покачивал головой. Но нигде не задерживался. Распорядитель снова сильно ударил в гонг. Горожане, желающие подыскать себе мастера, тоже двинулись между столами, разглядывая работы. У каких-то столов сгрудились группки людей. Поощряемые восхищенными возгласами, мастера продолжали трудиться.

Валь исподволь поглядывал по сторонам: все эти люди, старательно мнущие глину, заполняющие ее вмятины бусинами и мишурой, они действительно поняли, что должно украшать стену в зале Совета? Или их выбор случаен? Они делают, что умеют? Но ведь это неправильно. Картина в зале Совета не может быть просто красивой. Она должна нести в себе какой-то глубокий смысл, какую-то скрытую тайну.

— Важ, вы еще не решили, какой материал вам нужен?

— Да гнать его надо в шею! Тоже мне — важ! — новый ком глины плюхнулся рядом со столиком Валя. На этот раз распорядитель поспешил туда, где мог быть обидчик Валя. Но Петрикс нырнул в толпу.

— Важи, хочу напомнить: участники состязаются до вечерней смены светил. — Глинкус повысил голос, чтобы его услышали и мастера, и публика: — Вы можете размышлять так долго, как это нужно. Правильное решение не всегда находится быстро. Но следите за Солнцем.

* * *

Солнце выпуталось из облаков только к самому вечеру. До вечерней смены светил оставалось немного времени — совсем немного для тех, кто участвовал в ярмарке, и совсем немного для Солнца, чтобы порадовать землю. Дневное светило, собравшись со всей предзакатной силой, затопило собою воздух. Валь сидел, как и раньше, положив на колени руки, и мучительно думал. Солнечные лучи были зеленоватыми. И от этого зеленоватой казалась старая Башня, видимая ее часть, подвешенная над городом, и фрагмент полустертой мозаики — изображение Лося — тоже было зеленым. В прошлом году, Валь помнит, Лось отдавал желтизной. В следующем — поголубеет.

«Парень, не верь глазам. Лось на мозаике — Белый. Этот тот самый Лось, которого помнят деревья с серебристой сердцевиной…»

Лось на мозаике белый.

«Это серьезный труд — видеть Белого Лося. Нужно как можно чаще смотреть на мозаику Башни. Эта мозаика служит людям напоминанием…»

А дворец, в котором заседают советники, расположен напротив Башни!

По телу Валя волной пробежало предчувствие. Он смотрел на мозаику и боролся с зеленым Солнцем: нужно помнить о белом…

Ноги Лося тонули в тумане. Он тянулся мордой к чему-то, что было скрыто от глаз. Этот Лось когда-то гулял по влажному Лесу, трогал губами молодую кору и терся рогами о ствол могучего Дерева.

Валь почувствовал в пальцах легкую дрожь.

Это Дерево было белым! Белое на золотом. Дерево с амулета! Оно было частью мозаики! и если что-то должно украсить собой зал Совета — так это изображение старой мозаики Башни! Валь попробует повторить ее образы в глине — Белого Лося и Дерево.

Ему нужно слепить фрагмент. Осталось совсем мало времени. Он успеет вылепить Дерево.

— Позолоту и белую глину!

— Позвольте полюбопытствовать: для чего нужна позолота?

— Фон должен быть золотистым.

Глинкус с живым любопытством наблюдал за странным участником состязаний. Тот внезапно проснулся. Долговязое тело Валя вдруг обрело упругость — будто в нем распрямилась пружина. Пальцы зажили нервной жизнью — как отдельные существа. Они обжимали глину, утюжили, мяли, вытягивали, выявляя гибкие линии и изящные завитки. На пластине, покрытой позолоченной краской, стал проявляться образ. Валь выращивал Дерево. Оно почти ощутимо качало своими ветвями и тихо шептало Валю:

— Угадал! Угадал!

Распорядитель ударил в гонг: мастерам полагалось закончить свою работу. Руки Валя замерли в воздухе. Он очнулся, поднял голову и в первый момент испугался. Глинкус стоял над ним. Глаза судьи увлажнились. Стол, где работал Валь, окружала толпа.

— Важ! У меня нет слов! Это же совершенство! Кто подсказал вам образ? Ах, извините меня. Кто вам мог подсказать! Вы так долго раздумывали, как приступить к работе. Как ваше имя, важ?

— Валь… — голос Валя осип и еле прорывался наружу. Глинкус сразу поймет: этот — выскочка из древорубов, у него в роду нет ремесленников.

— Простите, я не расслышал. Как вы сказали? Вали…? — брови Глинкуса изогнулись, выдавая недоумение.

— Валь… юс…

— Вальюс! Ну да, конечно! — Глинкус словно обрадовался. — Очень редкое имя. Но оно выдает потомственного ремесленника. Не удивляюсь, важ. Совершенно не удивляюсь. — Он повернулся к толпе. — Важи, вот мастер, которому я готов поручить самый главный заказ. Ах, да! Вы еще не мастер, вы еще не успели стать членом нашей гильдии! — Глинкус будто бы вспомнил о досадной помехе, но тут же, взглянув на пластину, отмел от себя все сомнения и просветлел лицом. — На Лосином острове всякое может случиться. Гильдия сразу назовет вас сверхмастером, важ!

Зеленоватое Солнце, помедлив, опустилось за край земли, и последний зеленый луч зацепился за краешек Неба. Из толпы на Валя, не мигая, смотрел Ваявус. Губы его подрагивали, и на щетке усов зеленели бусинки пота.

* * *

— Мастер Глинкус, с хорошей вестью!

Мастер Глинкус, одетый в праздничную одежду (кружевной голубой воротник, голубые манжеты — в год голубого Солнца нужно выглядеть соответственно!), седовласый и вдохновенный, поднялся на возвышение в зале Совета.

— Важи, гильдия поручила мне наиважнейшее дело. — Он слегка поклонился. — Я не просто горд оказанным мне доверием. Весть, которую я принес, наполняет меня высшей радостью. Я должен назвать человека, достойного стать сверхмастером — первым сверхмастером гильдии после затмения Солнца. Вальюс — вот его имя! — Глинкус тряхнул седой шевелюрой и обвел присутствующих сияющими глазами. — Важи, всем нам известно: на Лосином острове главное — красота. Мы живем, чтобы любоваться. Мастера моей гильдии трудятся для красоты. А сверхмастер изящных ремесел как никто другой способен приумножать красоту. Поздравляю вас, важи, с этим чудесным событием и прошу придать ему статус Закона.

Председатель Совета кивнул:

— Важи! Вы слышали мастера Глинкуса. Мы всегда доверяли ему в вопросах, связанных с красотой. И Совет обычно не оспаривает решений гильдии мастеров…

— Ах, важи! Как можно оспаривать! Я уверен: советники — люди, чуткие к красоте, — Глинкус пылко польстил присутствующим, — и у всех вас перед глазами работа того, кого гильдия решила назвать сверхмастером. Это ли не доказательство? Оно убеждает лучше, чем слово старого Глинкуса.

Председатель недовольно покачал головой: не следует перебивать — даже если ты Глинкус.

— Тем не менее, важи, прежде чем вас попросят вскинуть свои платки, вы можете высказать вслух согласие или протест. Важ Крутиклус? Вы протестуете?

Кто-то может протестовать? Против сверхмастера, умножающего красоту? У Глинкуса на лице отразилось недоумение. Правда, Глинкус плохо знаком с этим новым советником. Крутиклус совсем недавно возглавил гильдию лекарей. Поговаривали, будто ему понадобились усилия, чтобы занять это место. Слишком много усилий, слишком много монет и шкурок.

— Важи, ну что вы, важи! Какой может быть протест? Особенно если дело касается красоты, — Крутиклус начал вкрадчиво, почти умиротворенно, поглаживая манишку и прикладывая платочек с двойной ажурной каемкой к уголкам слишком полных губ. — Я бы сказал, у меня есть некоторые опасения…

— Против чего, позвольте спросить? — Глинкусу явно не нравился председатель гильдии лекарей.

— Против поспешности, которую проявляет гильдия достопочтенного важа. — Крутиклус подгреб к себе воздух мягким, округлым жестом, словно хотел отобрать этот воздух у Глинкуса. — Объявить сверхмастера — очень серьезное дело. И поспешность в таких делах кажется неуместной…

— Поспешность? Какая поспешность? Год назад мастер Вальюс победил в состязаниях. Даже не будучи мастером, он поразил окружающих — ценителей красоты. — Глинкус не ожидал препятствий подобного рода и почувствовал раздражение.

— Вот как раз об этом я и хотел напомнить. Упомянутый важ, как бы сказать помягче, — Крутиклус улыбнулся и Глинкусу, и Совету, — участвовал в состязаниях без всяких на то оснований.

— Как вы можете, важ, обвинять в этом мастера Вальюса? Он ничего не нарушил. В правилах состязаний запреты не оговаривались. И мастер Вальюс позволил себе истолковать их отсутствие…

— Вот именно, важ! Вот именно! Позволил истолковать! Сам себе, простите, позволил. Истолковывать правила — опаснейшее занятие. И это почти всегда приводит к плохим последствиям. Вспомните, как отщепенцы толковали Закон об охоте. Сколько бедствий это принесло Лосиному острову.

Советники чуть оживились, услышав об отщепенцах, но тут же снова утихли.

Глинкус смотрел на Крутиклуса с неприязнью и раздражением: этот важ такой молодой, а рассуждает так, как будто… Как будто… Глинкус не нашел подходящего слова.

— Куда вы клоните, важ? В чем все-таки ваш протест? — Председатель Совета выразил общее недоумение.

— Важи, я уже говорил. Я не против сверхмастера. Как можно, важи! Как можно! Но стоит ли торопиться? Может, стоит внимательней приглядеться к тому, кого гильдия важа Глинкуса хочет сделать сверхмастером? Может, как-то проверить?

— Проверить? Что значит — проверить? Сверхмастера определяют по тому, что он сделал. Работа мастера Вальюса уже существует. Вот она, перед вами.

— Ах, важи! Я не о том, — Крутиклус с улыбкой признанного мудреца взглянул на мастера Глинкуса: как же Глинкус наивен. — Я хочу напомнить вам случай из недавнего прошлого. Помнится, был человек, которого тоже собирались сделать сверхмастером. Его имя назвали корзинщики, пекари и портные…

— А еще рыбаки. Древорубы, будь у них гильдия, тоже бы не возражали.

— Кое-кто из присутствующих уже понял, о ком я…

— Еще бы!

— Так вот, того человека хотели назвать сверхмастером, — возгласы в зале были неприятны Крутиклусу, голос его утратил свою притворную мягкость. — К счастью, гильдии лекарей удалось отсрочить решение. И подобная осмотрительность оправдала себя. Этот «почти сверхмастер» — не прошло и полгода — сделался отщепенцем. Важи, всем вам известно: мы не можем судить сверхмастера по Законам Лосиного острова. Мы не можем к нему применять обычные наказания. Подумайте, что случилось бы, окажись отщепенец сверхмастером?

— Важ! При чем здесь все это? Почему мы должны вспоминать какого-то отщепенца?

— Мастер Вальюс вылепил в зале Совета лося!

Глинкус уже отказывался что-либо понимать:

— Ну и что?

— Отщепенцы были против лосиной охоты.

— Вы хотите запутать нас, важ! Разве в Законе сказано: «Не лепите лосей?» Лучше взгляните на формы! Какие дивные линии! Как искусно создано равновесие всей картины!

— Настораживает, что Вальюс создал именно образ лося!

— Важ! Вы несете чушь! На мозаике Старой Башни тоже выложен Лось.

— Там его плохо видно. И никто на него не смотрит. Эта мозаика не важна для жителей нашего края…

— Мозаика с образом Лося — символ древней культуры. Ученики моей гильдии изучают пропорции по мозаике Башни. И если ее красота кое-кому недоступна, — от возмущения Глинкус утратил всякую выдержку и перешел на крик, — этот кто-то — невежда!

Суть перепалки уже ускользнула от остальных советников, они стали скучать. Председатель Совета опять обратился к Крутиклусу:

— Важ, вы так и не объяснили: в чем состоит протест? Вам не нравится барельеф? Но Совет поручил важу Глинкусу выбрать мастера для работы и оценить работу с точки зрения красоты. Если Мастер Глинкус считает, что барельеф красивый…

— Не просто красивый — прекрасный!

— …то и Совет так считает. Мы не можем вдаваться в детали. Вам нечего больше сказать?

Крутиклус пожал плечами: как жаль, что Совет отвергает явное благоразумие! — и прибегнул к последнему аргументу:

— Мне кажется, мастер Вальюс не закончил работу.

— Это тоже неважно, советник. Гильдия посчитала: сделанного довольно, чтобы мастер Вальюс мог считаться сверхмастером. И я уже говорил: у Совета нет оснований спорить с решением гильдии. Ваш протест отклонен. Важи! Вскиньте платки, если вы желаете, чтобы на нашем острове был объявлен новый сверхмастер. Как, важ Крутиклус, и вы? Вы же только что возражали? Что? Вы никогда не идете против общего мнения? и особенно — если оно принимает форму Закона? Это похвально, важ. Это очень похвально.

* * *

— Да здравствует новый сверхмастер! Слава Лосиному острову!

На площади пили и ели, стучали в трещотки, плясали. Глинкус таскал с собой Вальюса от кучки к кучке пирующих:

— Вот новый сверхмастер, важи! Вы еще не знакомы?

Его хлопали по плечам, жали руки и обнимали, понуждали пить и плясать. От количества «Хвойной бодрости», выпитой в честь него и Лосиного острова, Вальюса чуть мутило.

— Поздравляю, сверхмастер Вальюс! Какой, однако, успех! За сегодняшний день полгорода прошло через зал Совета. Ваш барельеф производит сильное впечатление. — Крутиклус изобразил радостную улыбку.

— А! Вы тоже пируете? — Глинкус неприязненно передернул плечами.

— Я, как всегда, с народом. Так сказать, и в горе, и в радости.

— Познакомьтесь, важ! Это ваш недоброжелатель. — Глинкус еще не забыл заседание Совета и позволил себе откровенность, граничащую с невежливостью.

— Мастер Глинкус такой шутник! Какой недоброжелатель? Ах, он не может забыть наш маленький спор на Совете! Мастер Глинкус так торопился объявить вас сверхмастером, Вальюс! — лекарь душевно расхохотался, отказываясь от формальностей. — Но быть советником, знаете ли, это такая ответственность! Место, что называется, делает человека, обязывает к осторожности, вдумчивой осмотрительности. Иногда, что скрывать, чрезмерной. Сверхмастер скоро поймет, каково это — быть советником. — Крутиклус, все с той же добродушной улыбкой, повернулся к Вальюсу. — Важ! Приятно осознавать, что мы теперь будем вместе присутствовать на заседаниях.

Вальюс совсем растерялся.

— Как? Мастер Глинкус вам не сказал, что сверхмастер обязан участвовать в жизни Совета? Теперь, дорогой, от вас, как и от меня, от всех председателей гильдий, будет зависеть жизнь Лосиного острова. Знаете ли, Законы, контроль за их исполнением, наказание нарушителей, — он притворно вздохнул, наблюдая за Вальюсом. Но, кроме все той же растерянности, ничего не заметил. — И, конечно, у вас теперь будет значительно меньше времени на занятия ремеслом. Совмещать ремесло с заботами о жителях и стране бывает так утомительно! А вы ведь предполагали заканчивать барельеф? — теперь Крутиклус напоминал мышкующую лисицу.

Вальюс еще не придумал, что ответить Крутиклусу. И Глинкус воспользовался заминкой. Старый мастер, быть может, и хотел поскорее отойти от Крутиклуса, но природное любопытство вынуждало его терпеть неприятного собеседника:

— Позвольте спросить, советник, с чего это вы решили, что барельеф не закончен?

— Рядом с лосем на барельефе сверхмастер вылепил дерево.

— Ну и что?

— Как я понял, сверхмастер решил вылепить барельеф по мотивам стертой мозаики — той, что была на Башне, — Крутиклус говорил тем же вкрадчивым тоном, который так раздражал Глинкуса на Совете.

Вальюс будто очнулся и не сводил с Крутиклуса напряженного взгляда.

— Странно, что вы это поняли. — Глинкус чувствовал скрытый намек. — Но это не объясняет, почему барельеф не закончен.

— Потому что известно, — лекарь чуть помедлил с ответом и посмотрел на Вальюса, словно хотел просверлить его взглядом, — мозаика Башни трехчастна. А значит… (Вальюс изменился в лице) в барельефе сверхмастера Вальюса нет полного равновесия.

Замечание лекаря сильно задело Глинкуса:

— Нет, вы только подумайте! Какая осведомленность! и почему не вам поручили оценить красоту барельефа?

— Откуда это известно — что мозаика Башни трехчастна? — Вальюс словно не замечал возмущения Глинкуса.

— Я же лекарь, дражайший. А услуги лекаря надобны в разных случаях… Мне довелось присутствовать при дознаниях отщепенцев.

— Участвовали в дознаниях? — Глинкус не скрыл брезгливости.

Крутиклус притворно вздохнул:

— Меня попросила гильдия. Многие отказались. Такое серьезное дело. Не каждый лекарь способен. Кто-то, знаете ли, не выносит…

— Зачем на дознаниях лекарь?

— Констатировать необратимое.

Вальюс был очень бледен.

— Да, мой друг, отщепенцы… Они что-то пытались сказать в свое оправдание. Иногда это было забавно. Значит, вам неизвестно, что мозаика Башни трехчастна? Странно, не правда ли, важ, что вы об этом не знаете? Но вылепить даже две части… — Крутиклус опять доверительно засмеялся. — Не будь вы сверхмастером, важ, я бы посмел утверждать: вам подсказали образ! А кто его мог подсказать? Не иначе как отщепенцы!

* * *

— Друг мой, это последнее, что меня обязали сделать в связи с тем, что вы стали сверхмастером.

Вдохновенный происходящим, Глинкус вел Вальюса по Дворцу. Все случившееся до сих пор казалось Вальюсу нереальным: присвоение статуса, празднество в честь сверхмастера, первый Совет в его жизни, где ему вручили платок для голосования. И разговор с Крутиклусом: «Значит, вы, дражайший не знали, что мозаика Башни трехчастна?.. И кто подсказал вам образ?..»

— Вот, мой друг, мы пришли. — Глинкус остановился перед кованой дверью в стене и извлек из кармана ключ с головкой причудливой формы. — Здесь я вынужден вас оставить: только вы имеете право посетить эту комнату и увидеть, что в ней хранится.

— Что в ней хранится, важ?

— Договор с охоронтами.

Вальюс смотрел испуганно:

— Разве они существуют?

Глинкус ответил уклончиво:

— Видите ли, мой друг, договор существует. Если я правильно помню, Совет подписал его почти шесть затмений назад.

— Это было очень давно…

— Да, действительно. Шесть затмений — не какая-то смена светил… Но за это время его так и не отменили, и потому считается, что договор еще действует. И сверхмастер должен непременно его прочитать.

Вальюс чувствовал легкую дрожь. Неужели лишь потому, что когда-то в детстве отец прошептал ему прямо в ухо: «Хочешь, чтобы тебя придушила невидимая рука?»

— Важ, договор… о чем?

Глинкус сделался очень серьезным:

— Мой друг, вы меня удивляете! Вы же потомственный мастер. А все мастера это знают. И просто не может быть, чтобы ваши родители никогда вам не говорили… — Что-то в облике Вальюса заставило Глинкуса пожалеть о своих словах. До старого мастера доходили разноречивые слухи: мальчик, кажется, рос сиротой. — Хорошо, хорошо, не будем трогать ваших родителей. И если вы должны узнать это от меня… В общем, так: сверхмастера не судят обычным судом. Он находится под покровительством Башни. Поэтому важ Крутиклус и возражал на Совете… Ах, это уже неважно.

— Под покровительством Башни? Но если охоронтов больше не существует…

— Видите ли, охоронты за пределами Башни невидимы. И нельзя утверждать… и проверить это нельзя. В общем, за шесть затмений это правило не нарушалось.

* * *

В комнате с узким окном, забранным частой решеткой, были лишь стол и стул. Вальюс присел к столу и холодными пальцами открыл дорогой переплет. Шелковые страницы покрывали узоры из букв. Вальюс невольно залюбовался: искусство такого письма считалось давно утраченным. А шелк? Как же он сохранился? Чем его пропитали? Впрочем, скоро такие мысли уступили место другим. Он погрузился в чтение:

«…Настоящими письменами охоронты, смотрители Башни, подтверждают свои намерения подробно, понятно и честно описывать все события в Долине Белого Лося, которую также называют Лосиным островом. Охоронты также обещают Совету и правителям острова не вмешиваться в дела за пределом туманного пояса и никак не влиять на решения и поступки людей Долины.

Однако за охоронтами остается право покровительствовать тому, кого Совет островитов называет сверхмастером, признавая тем самым, что его деяния крайне важны для Времени и для будущего Долины. Сверхмастера не разрешается судить обычным судом. Если сверхмастер чувствует, что ему угрожает опасность, он может укрыться в Башне или просить у Башни невидимого защитника.

Залогом того, что сверхмастер находится под защитой, станет медный браслет с символом Белого Солнца».

Вальюс снова и снова перечитывал текст. Внутренний голос подсказывал: это еще не все. Главное для себя он обнаружит дальше. Вальюс с трудом заставил себя перевернуть страницу:

«За покровительство Башни сверхмастер обязан платить. Плата не измеряется шкурками или монетами. Сверхмастер платит хронисту предельно честным рассказом о событиях своей жизни. Даже о том постыдном, что таил от других. Только в этом случае хроника его жизни имеет для Времени смысл. Сверхмастер должен прийти к туманному поясу Башни. Его непременно увидят и обязательно выслушают. Когда он решится на это, зависит лишь от него».

Значит, он должен прийти и показать амулет? Рассказать о крылатом пленнике, о том, что Белое Дерево он слепил по подсказке? Но в Договоре не сказано, что охоронты клянутся сохранить его тайну…

Глава третья

Тейрук ослабил поводья и соскочил на землю.

Его пауклак ухватился длинными пальцами за каменный край стены, подтянулся, сложился по-лягушачьи и перепрыгнул зубцы. Скоро внутри двора появились другие разведчики.

Ворот у крепости не было. Их заложили после раскола — когда народ Казодака утратил свое единство. Те, кто остался верен Древу Начала Времен, устроили крепость так, что попасть на Вершину без крыльев было уже невозможно.

Тейрук приказал разведчикам отдыхать и привычным движением снял узду с пауклака. Тот уселся на землю и стал вылизывать лапы.

Три затменья назад никто не мог и помыслить, что Живущие близко к Небу будут ездить на пауклаках. Конечно, вершинные звери непохожи на мерзких тварей из ущелий срединных гор. Их жвалы спрятаны в шерсти, а спины покрыты мехом — бархатистым, с длинными прядями. Отец Тейрука недаром выискивал в норах детенышей, придирчиво отбирал, выкармливал молоком кудрявой горной козы.

Но ездить на пауклаках научились макабреды. Это макабреды обнаружили их, когда спустились в пещеры, — подслеповатых, слюнявых, пожирающих все, что придется (падаль, слизней, друг друга), и не смутились их отвратительным видом. Они очень скоро поняли: для пауклаков нет неприступных скал и ущелий. Их длинные цепкие пальцы с когтями в виде крючков способны цепляться за камни, впиваться в мелкие трещины. Их клейкая бородавка, расположенная на брюхе, позволяет подолгу висеть на гладком отвесном склоне. И еще они могут прыгать — на короткие расстояния — сверху вниз, обнаружив жертву. Пауклаки видели плохо. Но отличались способностью угадывать все живое по еле заметному запаху, по колебаниям воздуха. И макабреды научили их охотиться на людей.

Макабреды всегда появлялись на пауклаках. И люди Вершины смеялись: пауклаки им — вместо крыльев.

Но теперь и у самого Неба живут бескрылые люди. Летал один Нариан…

Жрец Вершинного Древа уже увидел Тейрука и поспешил навстречу:

— Ничего?

— Ничего, карун. Мы облазили все ущелья. Никаких следов Нариана.

Даридан печально кивнул: он и не ждал другого. Тейрук нахмурился: жрец так легко расстается с надеждой?

— Карун Даридан считает, что мы его не найдем?

Даридан ответил — но не Тейруку, а собственным мыслям:

— Нужно сказать Дарилле.

Тейрук опустил глаза: нет, он не сможет.

— Хорошо. Я сделаю это сам. — Даридан повернулся, чтобы уйти.

— Карун! Подождите! Что вы скажете ей?

— Скажу, что князя горы больше не надо ждать.

Подойдет — и скажет? Так просто?

— Но каруни захочет знать, как погиб Нариан. Кто убил ее мужа.

— Надеюсь, что не захочет. К тому же мы не знаем, кто убил Нариана.

Тейрук хотел возразить, но Даридан не позволил:

— Лишнее знание не облегчит ее горя. А княгиня очень слаба, и так страдает сверх меры. Ты же не хочешь доставить ей лишнюю боль?

Тейрук не успел ответить: он увидел Тахира. Помощник жреца задыхался от быстрого бега:

— Карун Даридан, скорей! Боюсь, каруни умрет!

* * *

Дарилла лежала внутри приствольного круга и сквозь голые ветви смотрела на Небо. Жрец приказал не заносить ее в дом: свет — единственное, что немного могло облегчить Дарилле страдания, хотя она и дрожала от утреннего тумана.

Даридан опустился возле нее на землю:

— Так дальше нельзя, каруни.

— Мой муж еще не вернулся? — Дарилла едва шевелила губами.

— Каруни, надежда иссякла. Больше ждать невозможно. У тебя в груди воет Ветер, как в глубокой пещере. Он выдувает жизнь. Послушай меня, Дарилла. — Даридан решился на вольность и взял ее за руку. — Я знаю, чем был для тебя Нариан, и не стану искать слова утешения. Но то, что ты носишь внутри, важнее женского горя. Я пошлю Тахира за птичкой. Неподалеку отсюда гнездятся горные ласточки. Это, конечно, не то, что искал для тебя Нариан. Но лучше, чем ничего.

Дарилла прикрыла глаза, и Даридан посчитал это знаком согласия. Тахир почти сразу исчез. Даридан потеплее укутал Дариллу и вежливо отошел: жрецу не пристало навязывать свое внимание женщине.

* * *

Ей не дают умереть, хотя Нариан не вернулся. А она соглашалась жить только ради него. Только ради него терпела эти мучения.

Нариан говорил: не печалься! Птенчик с розовой грудкой очень похож на жар-птичку. Он не может светиться, но красиво поет. Малиновка или зарянка послужат тебе вместо сердца!

Но зарянке Дариллы отводился короткий срок.

В ущельях срединных гор, где обитали макабреды, происходило дурное. И оттуда порой поднимались тяжелые испарения. Когда такие туманы достигали вершины, Дарилла заболевала. Ей было трудно дышать и не хватало света. Зарянка ее трепетала, больно билась в груди, а потом умирала.

И Нариан опять отправлялся на поиски птички — в Леса у подножия гор.

Спускаться с горы в долину было очень опасно. Но князю не смели перечить. Даже жрец Даридан. Даже сама Дарилла.

А Нариан смеялся: «Ты забыла, что я крылатый? Или ты напрасно посеребрила мне крылья? Лучше думай о сыне: как он поднимется в воздух. Знаешь, как он полетит? Как никто не летал!»

Дарилла снова с трудом разлепила тяжелые веки и посмотрела на Небо.

* * *

— Каруни, вот! Посмотри! — Тахир уже возвратился. В ладонях его, как в гнезде, сидел испуганный птенчик.

Ветер в груди Дариллы затянул тоскливую песню: до сих пор она принимала птичку только из рук Нариана.

— Возьми, каруни! Возьми. Это тебе поможет.

Значит, ей снова придется воспротивиться смерти?

— Ну вот! — Тахир облегченно вздохнул и ласково улыбнулся. — Так-то лучше, каруни! Твои щеки порозовели.

— Помоги мне подняться.

Дарилла с трудом присела и прижалась спиной к стволу.

Да. Наверное, сын Нариана важнее ее печали. Важнее для тех немногих, кто — несмотря ни на что — живет у самого Неба. Кто верит, что сын Нариана непременно взлетит.

* * *

— Древо все еще спит? Никаких следов пробуждения?

Каждый день Дарилла обходит вокруг ствола и касается пальцами его гладкой коры. Но уснувшее Древо не шевелит ветвями. Может, оно забыло, как набухают почки?

Даридан покачал головой:

— Видно, ему не хочется расставаться со снами. Что оно здесь увидит? Мы стали слишком несчастны.

— Да, но ты говорил, союз серебра и бронзы — это большая радость. Это дает надежду.

— Каруни часто страдает. Мы за нее боимся. — Даридан вдруг понял, что голос его звучит непростительно нежно, и теперь говорил, делая длинные паузы, подбирая слова. — Но тот, кто должен родиться, — мы все его ждем, каруни.

— Ты думаешь, он взлетит?

— Непременно взлетит. Если получит крылья.

— Но Вершинное Древо… Оно не слышит меня. Вдруг оно не проснется?

— Не стоит об этом думать и тревожиться раньше времени. Каруни и так плакала слишком много.

Даридан боится говорить откровенно и потому не находит правильных слов для Дариллы.

* * *

Древо все еще спит. Так, объяснял Даридан, оно очищает память от обид и предательств. Иначе оно не сможет цвести и плодоносить. Вершинное Древо и раньше засыпало надолго. Но с каждым разом ему все трудней пробуждаться. Древо может проспать рожденье ее ребенка, может оставить бескрылым наследника Нариана.

Ласточка внутри у Дариллы неожиданно затрепетала. Дарилла прижала руку к груди, пытаясь ее успокоить, и застыла на месте: крылья погибшего мужа! Как она не подумала раньше. Они не могли исчезнуть. Жар-птичка Дариллы недаром отдала свою силу: ни животное, ни человек не посмеют их тронуть. Если крылья отыщутся, сын Нариана взлетит. Он не должен зависеть от снов и обиды Древа.

Рука Дариллы с досадой оторвалась от гладкой коры. Она больше не хочет думать о спящем Древе. Нужно думать о крыльях, о том, чтобы их вернуть.

А крылья можно найти, обнаружив убийцу.

Дарилла должна узнать, кто убил ее мужа.

* * *

— Кто такой Мукаран?

— Почему это имя вдруг взволновало каруни? — Даридан насторожился. — Ты уже что-то знаешь? Ты с кем-нибудь говорила?

Тейрук неподалеку натягивал тетиву. Он взглянул исподлобья и снова взялся за лук.

— Это правда, что крылья, на которых летал Нариан, предназначались другому?

— Да, это правда, каруни. Но их первый хозяин не принял дар Вершинного Древа. Он от него отказался.

* * *

Когда Мукаран увидел, какие крылья приготовило ему Древо, он сильно разгневался и грубо сорвал их с ветвей. Плоды еще не дозрели, и ветви, прощаясь с ними, жалобно заскрипели.

Напрасно жрец Даридан пытался его сдержать: разве не люди виновны в том, что крылья их облысели?

— Мукаран! Эти крылья лучше, чем ничего. Конечно, они некрасивы. Но позволяют летать.

В ответ Мукаран швырнул свои крылья на землю.

— Что ты делаешь? — Даридан испугался. — Ты оскорбляешь Древо! Оно не захочет цвести. И так эти крылья — последние за Лунное десятилетие. Древо растило их для тебя. Из последних сил, Мукаран.

— Твое драгоценное Древо уже ни на что не способно. Оно давно обессилело. От сухого пня было бы больше пользы. Ты подумай, карун! Может, лучше его срубить? И врагам на Вершине нечего будет делать, — Мукаран усмехнулся.

Даридан так сильно сжал жреческий посох, что пальцы его побелели:

— Ты обезумел, карун! Крылья — великий дар.

Глаза Мукарана вспыхнули:

— Дар? Тебе все равно, как выглядит этот дар и на что он годится? Это крылья летучей мыши. Вряд ли летучая мышь вернет Казодаку славу.

— Мукаран, это трудно, я знаю. Ты надеялся. Ты рассчитывал. Но Древо пока не может…

— Или просто не хочет! Не желает нам помогать.

А ведь он и правда надеялся. Как шелестело Древо золотистыми листьями, когда Мукаран пришел поведать свое желание! А как ликовал Мукаран, когда на верхушке Древа появился бутон!

Но радость была преждевременной. Сначала Вершинное Древо изводило его ожиданием: бутон очень медленно рос и долго не раскрывался.

Потом появился цветок — серовато-зеленый с прожилками на перистых лепестках. И Мукаран сразу понял: Древо его обмануло!

Даридан утешал его, говорил: давай подождем. Ты пока наблюдай, как вызревает плод. Он просто оттягивал время! Надеялся, что Мукаран привыкнет к мышиным крыльям и поймет, что выбора нет.

— Нет, Мукаран, ты не прав, — Даридан надеялся, что раздражение Мукарана выплеснется и утихнет. — Это наша вина. Чтобы цвести по-другому, по-другому плодоносить, Вершинному Древу нужно соприкоснуться со счастьем.

— Я должен испытывать счастье, получив эти крылья? Вы все, что столпились вокруг, испытаете счастье, оттого что я буду похож на летучую мышь?

— Кто-то должен летать. Иначе надежда иссякнет. Иначе мы можем забыть, для чего существуем.

Даридан говорил, не повышая голоса, но внутри него нарастала тревога. Он все острее чувствовал: Мукаран неспроста распалился.

— Сдается, эти слова ты уже говорил. Моему отцу. Ты заставил его надеть мышиные перепонки. Он послушал тебя, Даридан, хотя безобразные крылья его тяготили. И чего ты добился?

— У Вершины не может быть бескрылого князя. Потомок бескрылого князя никогда не взлетит. А твоего отца я любил, Мукаран.

— Ах, так вот почему он разбился! Из-за твоей любви! — Мукаран зло рассмеялся. — А раньше ты утверждал, что виноваты макабреды. Это они принудили его прыгнуть через ущелье.

— Твой отец погиб как герой.

— Ради чего, Даридан? Чтобы я получил такое наследство? — Мукаран пнул крылья ногой. — Ради какого-то выдуманного потомка? Ради того, чтобы это полузасохшее дерево когда-нибудь вдруг опомнилось? Знаешь, что я скажу? Макабреды правильно сделали, когда от него отказались.

— Мукаран!..

— Я с рождения — Мукаран. И давно уже жду, карун, — Мукаран насмешливо посмотрел на жреца, — когда ты найдешь в себе силы и, наконец, признаешь, что макабреды были правы. Посмотри: они не летают. Но их боятся соседи. Они страшны, Даридан, и потому — велики. А ты? О тебе в Долине даже не вспоминают. И о Древе давно позабыли. Твои возможности иссякают, как источник после обвала. Твои надежды на чудо могут лишь рассмешить. Да тебя, Даридан, с твоими пыльными книгами и бессмысленными пророчествами, тебя давно уже нет.

— Мукаран, опомнись! Ты наследник древнего рода. Крылатому суждено возвестить о Смене Времен.

— От этого рода ничего не осталось. А Времена давно изменились. Просто ты не заметил. Ты же сам говорил, — Мукаран теперь, не стесняясь, смеялся над Дариданом, — возвещающий только для этого нужен, без него Начало можно и не заметить. Так вот, карун: старое Время кончилось — кончилось в тот момент, когда люди горы перестали быть единым народом. Когда появились макабреды. Они захватили не только срединные горы. Им досталась вся слава.

— Макабреды променяли Небо на темные недра пещер.

— И там обрели богатства. И силу. И тайное знание.

— И сделались людоедами.

Мукаран опять усмехнулся:

— Они убивают врагов. А их убивают все. Взять хотя бы людей Долины. Или тебя, Даридан. Разве ты совершенно чист? Ты никого не убил? Ни одного макабреда, когда они посягнули на твое засохшее Древо? и не все ли равно, карун, что потом делать с убитыми?

— Мукаран! Макабредов неслучайно называют частично умершими.

— Они хотят обрести бессмертие. А для этого надо соприкоснуться со смертью. Перестать содрогаться.

— Перестать содрогаться, когда убиваешь другого? Перестать содрогаться, чтобы напиться крови?

— Жизнь обитает в крови. Кровь продлевает жизнь. Бесконечно долгая жизнь — это и есть бессмертие.

— Макабреды изменили Древу. Они верят в Макабра — в труп, способный вести жизнь человека.

— Даридан! Мне не страшно. Ты представляешь? Я тоже не прочь прожить долгую славную жизнь — в отличие от отца. А здесь, на твоей Вершине, это мне не грозит. Я не из рода жрецов. Моя мать не жевала пятилистный цветок. Я ухожу, Даридан.

— Мукаран! Ты не можешь!

— Не могу? Почему? Потому что Вершине нужен крылатый князь? Забери свои крылья, жрец. Нацепи их кому угодно.

Даридан вдруг понял, что словесная схватка проиграна: Мукаран не хочет признавать его правду. И вообще не хочет быть с народом Вершины. Мукаран — его враг? У Даридана не хватало духу в это поверить:

— Мукаран! Ты слишком расстроен. Нам надо поговорить.

— Поговорить? О чем? Как погиб мой отец?

— Мукаран, ты должен поверить… Я открою тебе секрет, как сделать крылья сильнее. Послушай меня…

— Я слушал тебя слишком долго. На это ушло много времени. А теперь его не осталось. Я ухожу, Даридан.

— Ты пожалеешь об этом, но будет уже слишком поздно.

— Думаешь, я не замечу Начала или Конца? Их видно не только с Вершины. И знаешь, что я увижу? Как множится сила макабредов. Как они отомстят Долине, как захватят Лосиный остров.

— Может, люди Долины в чем-то и виноваты…

— Не криви душой, Даридан!

— Макабреды еще хуже. Они принесут много горя, а великим народом не станут.

— Ты не веришь в победу макабредов? Думаешь, им не под силу сражаться с конными всадниками? Ведь у них пауклаки! и равнина — не скалы. Но я думал об этом. И у меня есть идея. — Он загадочно усмехнулся. — Ты не зря учил меня, жрец.

На этот раз Даридан не ответил. И в его молчании Мукаран почувствовал нарастающую угрозу. Не сводя с Даридана глаз, бескрылый стал отступать. С каждым шагом отчуждение нарастало, и Даридан признался себе: да, Мукаран — его враг. Опаснейший из врагов.

Жрец не увидел — почувствовал, как Тейрук шевельнулся, как стал поднимать свой лук. Даридан сделал знак рукой: он не дает разрешения!

Мукаран это видел и опять усмехнулся: жрец все еще не желает убивать Мукарана, бывшего князя Вершины!

Может, зря, Даридан?

Мукаран вдруг рванулся и побежал, перемахнул через стену и тут же исчез из глаз. Стрела ему вдогонку так и не засвистела. Тейрук стоял и хмуро разглядывал землю — чтобы не видеть жреца. Разведчик не хочет знать, как печалится Даридан. Жрец не должен быть слабым!

— Он все продумал, карун. Он спрятал там пауклака.

— Знаешь, в чем дело, Тейрук? — Даридан следил за тенью между камнями. — Он очень хотел летать.

* * *

Жрец догадывался: у Дариллы появилась тайная мысль.

— Тебе сказали, что Мукаран мог убить Нариана?

Дарилла кивнула: да.

— Тейрук ошибся, каруни. Это не Мукаран.

— Не Мукаран? — Разведчик оставил свой лук и подошел поближе. — Мукаран — отступник. Он ненавидит всех, кто живет на Вершине. Он спустился в пещеры. Он — предводитель макабредов.

При слове «отступник» Дарилла поежилась, но Тейрук не заметил.

— Мукаран признал в Нариане князя горы Казодак и отдал ему амулет.

Амулет? Золотое Древо?

— А как, ты думаешь, он оказался у Нариана?

* * *

Нариана схватили, когда он готовился прыгнуть.

— Глядите-ка, кто попался! Из вырожденцев. С Вершины.

Но смеялся только один. Остальные с опаской разглядывали его крылья. Даже такие, они вызывали сложные чувства. И Нариана не посмели сразу убить.

— Отведем его к Мукарану. Пусть сам решает, что делать.

«Мукаран… Мукаран… Мукаран… — Нариан попытался вспомнить. — Он сделал что-то плохое… Когда-то давным-давно — я тогда только родился…»

Но сейчас ему было больно, он боялся за крылья — как бы их не сломали, и бедная мысль убежала.

Потом Нариана втолкнули в какое-то подземелье, и он задохнулся от вони. Что может так пахнуть? Зелья? Кровь? Гниющая плоть?

Свет еле сочился сбоку. Видимо, там светильник. Но пленнику этот свет не помог разглядеть Мукарана. А тот до поры до времени не желал выступать из тени. Нариана больно толкнули и заставили развернуться:

— Смотри, Мукаран. Вот мышь. Она умеет летать. Или думает, что умеет. А ну, повернись спиной.

Нариан почувствовал обжигающий взгляд. Тому, кто его разглядывал, было не все равно: «Мукаран… Мукаран… Мукаран…»

— Ты согласился надеть отвергнутые перепонки… Хотя они не дозрели. Жрец тебя окрутил. (Нариан, несмотря на боль, все же сумел удивиться: макабреду слишком много известно.) Что он тебе обещал? Сына? Славу? Величие? Возрождение рода? Обещал, что ты будешь лучше всех предыдущих?

Нариан не выдержал и повернулся: он должен увидеть этого Мукарана! Тот, наконец, выдвинулся из тени. Но неверный свет смазывал все черты. А глаза Нариана к темноте не привыкли.

— Ты поверил ему, Нариан? Ты поверил жрецу? — Мукаран подошел совсем близко. — А давай мы с тобой проверим, правду ли говорил добрый жрец Даридан! — Голос вдруг изменил говорившему — сделался слишком страстным. — Тот, кто летал до тебя, не прошел испытание. Знаешь, что он не смог? Перелететь через пропасть. Он упал с вышины прямо на острые камни. Если жрец сдержал обещание и крылья твои сильнее, я, пожалуй, поверю: будущее за вами, — Мукаран рассмеялся. — Но он тебя обманул. Как обманывал всех. Отведите его к ущелью.

И там, на краю обрыва, Мукаран сделал странную вещь.

— Перед тем, как ты полетишь… — Нариан почувствовал, как тяжело тот дышит. — Эта штука мне надоела. Надо было давным-давно скинуть ее в ущелье. Но ее когда-то нацепила мне мать. А детские воспоминания нас иногда тревожат. Слабость! Не так ли, князь? — Мукаран одним движением что-то накинул на шею пленнику и потянул за шнурок, делая ему больно. — Гляди-ка! Тебе идет. Может, и пригодится, если останешься жив. Говорят, этой штуке столько же лет, сколько Древу. И она перейдет к тому, кто полетит, как птица. Ну, давай, улетай! Покажи перепонки в деле.

Князь не успел вдохнуть, не успел подготовиться — а Мукаран уже грубо столкнул его в пропасть. И Нариан упал, как упал бы обычный смертный, не имеющий крыльев.

— Куда ж ты, летун? К земле? А как же служение Небу? — смех, отраженный эхом, заставил князя опомниться.

Ущелье, на счастье, оказалось таким глубоким, что Нариан сумел расправить смятые крылья. Он мягко спланировал, приземлился на выступающий камень, оттолкнулся, снова взлетел и достигнул другого склона.

Горное эхо больше не смеялось над Нарианом. Зато оно донесло слова Мукарана:

— Никогда не снимай талисман! А потом отдашь его сыну.

С тех пор Нариан беспрепятственно передвигался в горах. Будто макабредов не было.

* * *

— Так что, каруни, макабреды не убивали князя. Но Тейруку очень хотелось, чтобы это были они.

Тейрук не смотрел на Дариллу и не смотрел на жреца: Даридан разгадал его мысли. На то он и Даридан! А разведчик — придется признать! — оказался не прав.

Жрец обратился к Дарилле, и голос его смягчился:

— Каруни не нужно гадать, кто убил ее мужа. Это тяжелые мысли, и они никуда не ведут. Нужно набраться терпения и беседовать с Древом. И еще нужно помнить, каруни: наши несчастья бывают следствием наших желаний.

Жрец не сразу ушел — вдруг Дарилла что-нибудь скажет? Лучше, чтобы сказала. Поделилась своими сомнениями. Но Дарилла смолчала.

— Каруни! Мы очень ждем того, кто должен родиться.

Даридан поклонился и оставил Дариллу. Ей будет, о чем подумать.

* * *

Они ждут того, кто родится. И она очень ждет. Но у ее ребенка непременно должны быть крылья.

А для этого нужно знать, кто убил ее мужа.

Если это не Мукаран, значит, люди Долины? Дарилла слыхала, они убивают горынов — жителей нижних гор. И убивают жестоко.

— Почему в Долине убивают горынов? Чем они провинились перед Лосиным островом?

— Горыны — грязный народ. Занимаются низкой магией. Хотя они всегда торговали с Долиной, — Тейрук говорил неохотно. Когда Дарилла выспрашивала о Мукаране, он со злобной горячностью отвечал на вопросы. Что же случилось теперь?

— За это их убивают?

— Каруни лучше спросить об этом у жреца Даридана, — Тейруку было явно не по себе.

— Что-то не так, Тейрук? — Даридан появился внезапно — будто он следил за Дариллой. — Разве не ты твердил: пусть каруни узнает правду?

— Карун! Почему в Долине убивают горынов?

Что ж! Он готов ответить — раз Дарилла так хочет. Только вряд ли от этого кому-нибудь станет легче.

— Убивают горынов охотники. Они ненавидят всех, кто на них не похож. Но в последнее время у них появился повод. И виной тому нечаянно стала каруни.

* * *

Горыны — жалкий народ. Они не живут — существуют. Весь вид их, привычки и бедность вызывает брезгливость. Тоска по былому величию разъедает их души. И они утешают себя низкой магией и колдовством.

Когда Нариан привел на Вершину Дариллу, слухи об этом событии просочились в селенья горынов. Колдуны, которым давно перестали верить, неожиданно объявили: открылся секрет спасения! Кто-то живущий в горах взял жену не из местных, чтобы через нее род его обновился.

Так говорило предание горынов прежних времен: женитесь на светловолосых — и к вам вернется величие!

В предгорья послали сватов: отдайте нам ваших женщин. Мы сделаем все по Закону. Мы никого не обидим.

Островитяне мялись. Горыны не отставали. Они принесли подарки — самоцветные камни, колоды дикого меда. Послы говорили: пусть селяне Лосиного острова выберут женихов из молодых горынычей. Среди них есть хорошие, не замеченные в колдовстве. Девушки не пожалеют: их окружат любовью, будут во всем ублажать и служить, как горным принцессам.

За спиной у сватов островитяне давились от смеха — или делали вид, что смеялись. И обещали подумать: пусть приходят с Новой Луной.

И потом продолжали смеяться и подшучивали друг над другом: глянь-ка скорей на Вирту! Вылитая принцесса! А Гинра-то, наша Гинра чем не владычица гор? Но ближе к назначенной дате многие стали серьезны. И дочки были не прочь взглянуть на возможных мужей: вдруг и правда красавцы?

Однако в третий раз послы не дошли до селенья. Кто-то успел позаботиться, чтобы об их появлении стало известно охотникам — будто они угрожают жителям грабежом и хотят увезти из селения женщин.

Красноголовые вылетели из засады у самого спуска в долину и перебили всех, кто спустился с горы. И потом утверждали, что пришельцы были ворами. А кем еще могли они быть, колдовское отродье?

Сорок раз светила уступили друг другу, а горное эхо стонало, оплакивая убитых. После этого сватов в предгорья не присылали. Тех, кто живет в горах, посчитали ворами? Пусть будет так, как сказали: девушек начали красть.

Теперь красноголовым не требовалось объяснять, за что они жестоко убивают горынов: расставляют капканы, роют ямы-ловушки, развешивают удавки. Убивают нещадно старых и молодых, без вопросов и объяснений.

И Столб неоплатных долгов на границе горы с долиной стал покрываться зарубками.

* * *

— Дарилла хотела это услышать? — жрец почувствовал горечь.

Лицо Дариллы горело:

— И вы допускаете, чтобы горынов били, как диких зверей?

— Горыны думать не думают о народе Вершины. И они забыли про Вершинное Древо, — Тейрук почувствовал стыд.

— Но все же они остались частью горы Казодак?

— Горынов сейчас убивают в предгорьях — если они зачем-то покидают свои селения. Но войны пока еще нет. И нельзя нарушить хрупкое равновесие. — Даридан почувствовал, что говорит в пустоту. Дарилла его не слышит — так же, как Мукаран. Она думает о другом, лелеет тайную мысль. Пусть лучше прямо спросит…

— Значит, это охотники убили князя горы! Это они забрали драгоценные крылья! Дай мне людей, Даридан! Крылья надо найти.

— Каруни! Нас очень мало. А идти придется через земли макабредов… У нас нет лошадей, чтобы сражаться в Долине… и мы не можем оставить без защиты Вершину. — Тейрук казался себе ничтожнейшим пауклаком. Пусть бы лучше Дарилла бросила в него грязью. Она вынуждает его говорить такие слова!

— Ты хочешь меня убедить, что народ Вершины бессилен? Может, вы неспособны оседлать облакунов? Не тех, что кружатся в танце, а извергающих громы?

Даридан тяжело вздохнул:

— Однажды, когда макабреды подступили к самой Вершине, нам пришлось это сделать. Чем все это закончилось, лучше не вспоминать. Казодак сотрясалась от боли. Обвалы и камнепады случались ночью и днем. Погибло много людей среди жителей нижних гор. Да, Вершина опять сделалась неприступной. Но какою ценой? Если воины на облакунах пролетят над Лосиным островом, от него останутся только горящие пни. А в Долине живут не только красноголовые. Гибель людей и животных вряд ли обрадует Древо. Ему приятно смотреть на цветущие дали. Мы слишком сильны, каруни, и потому — бессильны.

Понимает она или нет? Даридану хотелось облегчить ее горе. Но горе бывает жгучим и не желает смиряться.

— Дарилла, наша забота — это Вершинное Древо. Мы обязаны ждать. Народ Вершины не станет множить горе и слезы.

Даридан не даст ей людей! и никак не поможет. Пусть! Она обойдется. Она сама вернет крылья убитого мужа.

Глава четвертая

Она не умеет ждать. В прошлой жизни Дариллу всегда за это ругали. Вот и теперь ее птичка скачет, скачет и скачет. Нет, так не годится. Так ей не хватит сил. Нужно спокойно дождаться появления полной Луны. Луну никто не заставит медлить или спешить.

Вот теперь Луна нагулялась и, как обычно, присела на ветви Вершинного Древа. Древо в ее лучах кажется серебристым. Как же оно могло не услышать Дариллу?

Нет, сейчас Дарилла не станет об этом думать и не позволит печали снова взять ее в плен.

Вот оно, зрячее зеркало, единственное богатство вдовы погибшего князя. Не накопленное, не даренное — ворованное, утаенное. Пальцы Дариллы чуть дрогнули. В прошлой жизни Дариллы, до горы Казодак, зеркало безотказно выполняло желания тех, кто владел искусством открывать зеркальный тоннель. Но им пользовались сообща — передавали друг другу: каждого из хозяев зеркало слушалось трижды. Теперь Дарилла одна и хранит свое зеркало в тайне.

Свое? Еще два приказа — и зеркало превратится в бесполезную вещь.

Может, стоило рассказать про него Даридану? Дарилла тут же отбросила эту жалкую мысль. Даридан упрям и думает только о Древе. Почему Дарилла должна с ним чем-то делиться?

Да, осталось два раза. Две драгоценных возможности. И одну Дарилла истратит — раз решила вернуть крылья убитого мужа.

Дарилла подула на зеркало, сдувая густую пыль, и пригласила Луну посмотреться в стекло:

— Дай увидеть того, кто присвоил чужое богатство. Покажи мне крылья погибшего Нариана.

* * *

Лунный блик обернулся зайцем и нырнул в глубину. Дарилла следила за ним: вот открылась долина. Дорога вела мимо леса. Лунный заяц скакал по тропе. Дарилла запоминала развилки и повороты, каждый приметный камень или лохматый куст. Заяц привел Дариллу к воротам красного цвета. Усадьба казалась богатой: крыша высокого дома, множество разных служб. Но совсем другое показалось Дарилле важным: колья забора, стянувшего двор плотным кольцом, были унизаны лосиными головами. Некоторые из них были уже голыми черепами. Другие тронуло тление, покрыли червивые пятна. Третьи еще хранили память предсмертного ужаса, и над ними роились мухи, колья были измазаны красным.

Владельцы усадьбы — охотники на лосей.

Дарилле стало не по себе. Разве она не знала: Нариана убили именно красноголовые? и они — жестокие люди.

Думать об этом не надо. Думать нужно о деле: сторожевые собаки — вот что важно учесть.

— Дальше. Веди меня дальше. Покажи человека.

Лунный заяц скакнул за ворота, протиснулся между людьми, шнырявшими по двору, и нырнул в полутемный сарай.

Мужчина — высокий, крупный, виски уже поседели, тяжелый взгляд из-под низких бровей, тонкие жесткие губы. Он почувствовал взгляд Дариллы и обернулся, пытаясь понять, кто же за ним следит. Но угадал неверно: в затененном углу виднелась чья-то сгорбленная фигура.

— А ну, подойди сюда!

Человечек вышел на свет. По тому, как он сжался, было понятно: хозяин скор на расправу.

— Ты подглядывал? Признавайся!

— Хозяин сам велел мне прийти. Велел принести вот это, — человек указал на что-то, брошенное на полу.

«Крылья! Вот они, крылья!»

— А, эта гадость! Ты пробовал скормить их собакам?

— Важ, собаки не захотели их даже лизнуть. Что прикажете делать?

Хозяин смотрел на крылья и о чем-то раздумывал.

— Я расставил сети на крупную птицу. Вместо птицы попался этот. Запутался, как глухарь. И откуда он только взялся? Будто с неба свалился. Кто-то из наших когда-нибудь видел таких горынов? Чтобы летали?

Человечек замотал головой:

— Нет, важ, ни разу. Но говорят, где-то в горах есть такие, не похожие на остальных. И они сохранили старую веру.

— Да плевать я на них хотел. Горын — он горын и есть. На Лосином острове ему нечего делать, если он живой, а не мертвый. Все, довольно болтать. Убирайся отсюда.

— Но вы хотели сказать, что делать с крыльями.

— Ты хотел сказать, с перепонками? Затолкай в дальний угол — чтоб не мешали. Вдруг когда пригодятся? Для Праздника красоты? — Хриплый смешок означал, что хозяин развеселился. — И смотри, не болтай — за язык подвешу.

Человечек опасливо съежился. Хозяин направился к выходу.

Дарилла уронила зеркало на колени. Его поверхность тут же снова покрылась пылью.

* * *

— Мы ее не нашли.

Даридан не взглянул на Тейрука. Он сидел под Вершинным Древом и чертил на земле своей тростью.

— Она ушла, Даридан? Скажи мне, она ушла?

Даридан не стал отвечать. И не одернул Тейрука, хотя тот обратился к нему слишком вольно. По имени жреца называла только Дарилла.

Даридан взглянул на Тахира:

— Я поручил тебе не спускать с нее глаз. Я просил тебя быть с нею рядом, развлекать, отвечать на вопросы, не позволять грустить.

— Каруни сказала, лучшее, что я могу, это оставить ее. Она хотела подумать, — Тахир чуть не плакал. — Что теперь будет, карун? Она пропадет в горах?

— Нет, горы она минует. — Даридан все чертил и чертил на земле какие-то знаки. — Дарилла умеет многое. Она же из Лунного скита.

— Но ей нельзя колдовать! — Тейрук все отказывался поверить, что Дарилла могла уйти.

— Скорее всего, Дарилла захочет забыть о запрете.

— А сердце! Ее птичье сердце! Вдруг ее птичка умрет? Это же часто случалось. Что она будет делать? Она погибнет, карун!

Даридан не ответил: его занимала трость. Она наткнулась на камушек и не хотела двигаться.

— Карун! Я могу пойти по следу каруни в долину. Я ее отыщу, — Тейрук говорил слишком пылко. — Если с Дариллой случится беда, я себе не прощу.

— Мы все любили Дариллу. (Тейрук слегка покраснел.) Но нет смысла ее искать, раз она решила уйти. Нам нужно думать о Древе…

— Какой теперь в этом смысл? Что будет питать надежды? Будущий сын Дариллы… Он тоже для нас потерян?

Даридан все чертил и чертил. Смысл… Какой в этом смысл… Никакого… Но знаки сложились в хитрую головоломку…

* * *

Дарилле пришлось колдовать.

Первый раз — чтоб спуститься с Вершины.

Второй — чтоб заставить собак пропустить ее в дом.

Третий раз — когда старый Скулон, тот, кто владел усадьбой, нарушил данное слово.

И каждый раз после этого кожа ее тускнела. Сначала — совсем немного, потом — все больше и больше. Страшнее было другое: после каждого колдовства сердце ее умирало. Ей некому было помочь, а ждать — невозможно, и она спасалась первым мелким живым существом, попадавшимся на глаза. И потом еще думала: как хорошо, что внутри поселилась лягушка. Она не будет так биться, как бьется теплая птичка.

* * *

Старый Скулон не скрыл удивления: как удалось незнакомке проскользнуть незамеченной в дом? Ни одна из собак не залаяла. Странно!

Слугам она сказала, что ей нужен хозяин дома — тот, кто убил горына. Женщина так сказала, так посмотрела, что ей не осмелились возразить и проводили к хозяину.

Женщина куталась в плащ с капюшоном. Однако старый охотник сразу учуял добычу — неожиданную, невиданную. Он велел убираться всем, кто задержался в комнате. И люди немедленно потянулись к дверям: хозяин был так напряжен, так насторожен, что легко прибил бы любого за малейшее ослушание.

— Что ты хочешь? — Скулон смотрел на женщину исподлобья.

— Ты убил в Лесу человека. Я пришла за останками.

Охотники не возвращали тела убитых в долине родственникам горынов, никогда не вступали с ними в переговоры.

— От него ничего не осталось, его обглодали собаки.

— Ты говоришь неправду. Собаки не тронули крыльев.

Скулон попытался скрыть удивление: откуда ей это известно?

— Сними капюшон. Я хочу видеть, с кем говорю.

Женщина чуть помедлила, но послушалась, и Скулон невольно прищурился — как от яркого света. Эта женщина не была из породы горынов. И отличалась от женщин Лосиного острова. Красота незнакомки его потрясла, и охотник решил торговаться:

— Крылья такого размаха дорого стоят на рынке.

Скулон лукавил: он ни за что не стал бы продавать эти крылья. Даже по нынешним временам это было опасно: откуда он взял их? Что за огромная птица, которую он подстрелил? Ему не хотелось лишних расспросов. Но женщина попалась в расставленную ловушку.

— Сколько ты за них хочешь? Деньги? Мед? Драгоценные камни?

Скулон усмехнулся:

— А ну-ка, сними свой плащ. И назови свое имя.

— Дракинда, — она догадалась, что станет предметом торга: лягушка в ее груди сильно ударила лапками и стала еще холоднее.

Скулон поднялся с места и следил, как Дракинда снимает свой плащ. Дыханье его участилось. Скулон перевел тяжелый взгляд с груди на лицо незнакомки. Она на него не смотрела. Старик облизнул пересохшие губы и назвал свою цену:

— Полгода жизни в поместье.

У Дракинды сдавило горло. Но тайна ее ребенка еще была скрыта от глаз. Она успеет расплатиться до родов.

— Полгода жизни в поместье за каждое крыло.

Лягушка в груди Дракинды больше не шевелилась.

— Полгода жизни в поместье за каждое крыло, — Скулон откуда-то знал, что женщина согласится, и не хотел уступать.

Голос Дракинды стал глухим и бесцветным:

— Поклянись своей жизнью: через год я уйду из поместья и унесу с собой крылья. Поклянись вот на этом. — Она разжала ладонь и показал зерно.

— Это еще что за вздор?

— Я проращу это семечко. Оно будет свидетелем клятвы.

Старик усмехнулся:

— Знатный свидетель. Если так, то клянусь. Уйдешь. Что еще тебе надо?

Дракинда смолчала.

Торг завершился.

* * *

Скулон держал Дракинду в маленьком флигеле, в дальнем конце усадьбы, и позволял входить туда только бабке, которая убиралась, носила еду и воду. Охотник боялся, что кто-то увидит необычную пленницу и посягнет на его шальную добычу.

Он обставил флигель с избыточной роскошью; приказал привозить из города фрукты и женские украшения.

Знавшие раньше Скулона не поверили бы: он мечтал о женской улыбке, о ласковом слове. Но Дракинда никогда не смотрела Скулону в лицо. И все время молчала. Жизнь старика понемногу свелась к мучениям неутоленных желаний. Он почти перестал сквернословить и сделался молчалив.

Миновало полгода, и Скулон швырнул к ногам пленницы перепончатое крыло. Женщина подняла его и прижала к губам. В этот момент старик чуть не убил Дракинду: невыносимая ревность исказила его лицо.

С утренней сменой светил он появился в трактире, заказал себе «Хвойную бодрость» и пил стакан за стаканом, не считая смены светил. И потом еще долго мучился от похмелья.

В это время Дракинде наступило время рожать. Скулон не успел оглянуться, как назначенный срок истек: пленница потребовала второе крыло и свободу.

Скулон взглянул исподлобья: Дракинда не доплатила. Рожала, потом болела, и он не мог ее трогать. Он клялся ее отпустить? Только глупый охотник выпустит дичь из капкана. Тогда Дракинда сказала: пусть будет так, как должно, — и надломила росток, призванный ею в свидетели.

Через три дня старый охотник свернул на охоте шею.

II. ПЛЕШЕРОДЦЫ

Глава первая

Ви бежал без всякого напряжения: исход погони был ясен. Жертва казалась слабой, силы ее иссякали, и он хотел растянуть удовольствие. Человеческий запах — кисловато-соленый — приятно щекотал ему ноздри. Запах — и ощущение чужого смертного ужаса. Смертный ужас окутывал убегавшего, как тяжелое влажное облако. Когда убегавший падал, облако разбухало. Когда ему удавалось прибавить скорости, облако едва заметно сжималось: вдруг оторвался?

Будь Ви человеком, он усмехнулся бы. Ему ничего не стоило в два прыжка настигнуть бегущего, ударом лапы сломать позвоночник и сделать то, ради чего затевалась погоня, — добраться до сердца жертвы. Только сердце нужно было ему, только надменное сердце того, кто мыслил себя Хозяином!

Потом Ви отгрызет ему голову и оставит у ближайшего пня. Он сделает все точно так же, как делают сами люди — те, кто охотится на лосей. Они украшают рогами свое жилище. Они нанизывают лосиные черепа на жерди своих заборов. И Ви украсит Лес человеческой головой.

Но это — чуть позже. Чуть позже.

Пока он наслаждался ужасом человека. Глаза Ви вспыхнули, и пасть наполнилась вкусной слюной: он сам порождал этот ужас, он был его причиной.

* * *

В прежней жизни было иначе. Смертный ужас разъедал Ви изнутри, и причиной ужаса был человек. Но эта жизнь завершилась — обуглилась и покрылась пеплом. Лишь ненависть к человеку осталась в нем с тех времен.

— Ишь — присосался! Урод вислоухий. Дай-ка сюда мешок. — Ви запомнил голос и запах, потому что следом за этим его вырвали из теплого и безопасного мира. — И откуда такой только взялся? Весь помет испортил. Скажи Придурку, пусть сразу утопит. И держи язык за зубами. Слышал? Шкуру спущу, если цена на щенков упадет.

Ви мог бы забыть об этом. Черная плешь, однако, сделала свое дело, и он забыл о другом: как его извлекли из мешка и он оказался в гнезде из человеческих рук. Кто-то утешительно ворковал над ним: «Висли! Висли!», а руки излучали тепло — лучшее даже, чем материнский бок. Тепло было золотистым, как солнечный свет, — пронизывало насквозь, не только грело, но и ласкало. Щенок повозился, потыкался носом в руки — сразу признал в них новую маму и заснул, спасаясь от пережитого. Чуть позже ему предложили хлебный мякиш, завернутый в тряпку и смоченный в молоке, и мир снова стал добрым и безопасным.

Нет, этого он не помнил. Зато его память — память обугленного нутра — хранила другую встречу с голосом-запахом, другое явление смертного ужаса.

На соломе — мальчик, и у него идет носом кровь. Висли поскуливает от тоски и слизывает ее.

Слышен скрип двери. Это сигнал опасности. Но Висли почему-то продолжает сидеть — хотя ноздри его уже различают запах смертного ужаса. Висли прижимает уши, и на всякий случай тихонько рычит: он никому не позволит тронуть лежащего мальчика.

— Смотри-ка! Тот, вислоухий! Я его узнаю! А что! Ничего так пес! Ха! Вылизывает Придурка. Лекарь, мелкие Духи!

— Придурок — скотина. Придет в себя — взгрею. Узнает, как уродов прикармливать.

— Так ему в одиночку скучно! — громкий смех. — Ишь, ишь! Гляди-ка на пса: караулит Придурка. Вот смех!

— А ну-ка, пристрели его.

Тот, кто смеялся, медлит. И тот, кто вселяет ужас, говорит с раздражением:

— Пристрели, говорю! Вон, сними арбалет.

Человек берет арбалет и возится со стрелой. Висли чувствует: это опасно, очень опасно! Его накрывает волной страха и вдавливает в земляной пол. Но мальчик в этот момент наконец разлепляет глаза. Висли слышит команду — мычание, понятное только ему, — бросается в угол и ныряет в спасительный лаз. Стрела раздирает воздух и вонзается в стену. Висли несется в сторону леса: он еще не знает, что не сможет вернуться. Что ему предстоит стать бродягой.

А человека — того, что вселял в него страх, он встретит еще один раз. И эта встреча опять перевернет его жизнь.

* * *

Висли спал в покинутой волчьей норе. Шум охоты заставил его насторожиться и замереть. Охота пронеслась совсем близко, тревожа лес шумом и близостью чьей-то смерти. Висли уловил знакомый запах и будто расслышал голос. Шерсть у пса на загривке вздыбилась: это враг! и он близко! Висли выбрался из норы и взял след.

Он легко нагнал охоту и теперь бежал чуть в стороне, прислушиваясь и принюхиваясь. Охота людей увлекла его злобным и бурным весельем, и он не хотел отставать.

Висли внимательно нюхал воздух, чуял все, что могло бы стать желанной добычей. Но собаки держались другого следа: он ошибался снова и снова. Ему пришлось почти слиться с охотой, чтобы понять: собаки шли по лосиному следу!

Где-то впереди охотничьи тропы сошлись. Звуки рога стали невыносимо громкими и исполнились злобного торжества. Собаки отчаянно лаяли, срываясь на хрип, люди кричали. Потом собачий лай стал стихать, а людские голоса слились в довольный гомон. Было ясно: цель достигнута и ярость охоты пошла на убыль. Ее звуки и запахи постепенно стихли. Лес все еще волновался, но уже не так сильно.

Висли осторожно подкрался к месту, где охотники завалили лося. Трава была измазана кровью. А в маленькой ямке кровь стояла, как вода после дождя. Висли принюхался: запах притягивал. Пес чуть помедлил, а потом припал к ямке и принялся жадно лакать. В его голове пронеслась неясная мысль, что этого делать не стоит: ни один обитатель Леса не покусится на лося. Лось — особенный зверь. Он не может быть чьей-то добычей.

Но кровь была свежей, и Висли не смог оторваться, пока язык не начал скрести по земле. Лосиная кровь ударила ему в голову: он потерял возможность двигаться и ощущать. Он утратил всякую бдительность — непростительная ошибка для бродячего пса — и улегся спать тут же, у ямки, не ища себе дополнительного убежища.

* * *

Разбудил вислоухого страх. Нет, не страх — смертный ужас. Такой же, какой он узнал при рождении. Ужас выползал из травы, из-под корней деревьев, рваной бахромой повисал на еловых ветвях. Ужасом был полон его живот. Ужас распирал изнутри его горло.

На краю поляны Висли увидел чужого пса. Точнее, не увидел, а угадал. Пес был темным, и контуры его тела едва выделялись среди других теней ночи. Зато глаза — красные, ярче свежей крови, — смотрели прямо на Висли.

Красноглазый был не из тех, кого вислоухий привычно боялся, кто был сильнее и вынуждал уступать дорогу. Красноглазый вообще не был зверем в понимании Висли: у незнакомого пса не было запаха. Нет, запах был, но это был не животный запах, а запах гари, обгоревшего дерева и прожженной земли.

Вислоухий попытался справиться с ужасом: оскалился и зарычал. Но красноглазый поднялся и двинулся на него — медленно и уверенно. Язык у него был влажный, и с него стекали крупные капли слюны. Висли попятился. Драка была невозможна. Следовало бежать. Скаля зубы, он стал отступать. Выискивая момент для прыжка в сторону, Висли чуть повернулся и тут же понял, что путь направо отрезан. Там тоже двигалась тень и светились красным глаза. А слева — еще две тени!

Вислоухий резко развернулся и бросился между тенями: бежать, бежать, бежать!

Он много раз преследовал дичь. Он много раз убегал. Но не так, не так! Красноглазые гнали его сквозь лес, не давая свернуть. Висли, умевший бегать, задыхался от страха.

Впереди показалась плешь.

Эти мертвые пятна на теле Леса Висли всегда обходил стороной. Так делал всякий зверь, так делала всякая птица, и даже мелкие склизкие твари никогда не решались приблизиться к пятнам вплотную. Но красноглазые гнали его прямо туда.

Висли хотел свернуть — его укусили. Он метнулся в другую сторону — его опять наказали. Он метался от тени к тени, не в силах прорвать кольцо.

Его безжалостно рвали, шерсть его пропиталась кровью, и он наконец уступил отчаянию и боли.

С жалобным визгом Висли ринулся в черную середину. Что-то горячее, злобное ударило его в лоб, а потом его стала мучить глухая черная тьма. Тьма выкручивала ему жилы, иссушала плоть, выжигала нутро, оставляя лишь память об ужасе перед тем человеком: «Ишь, присосался! Пусть Придурок утопит!», «Давай, застрели его!»

А потом липкий страх, разлитый по жилам, стал замерзать, как вода на морозе, наполняя то, что осталось, ледяной жгучей ненавистью — к человеку вообще. Ненависть требовала утоления: нужно убить человека. И тогда станет легче — ненадолго, но легче.

…В предрассветной тьме красноглазые псы появились на вершине лесного холма. Они подняли морды к Луне. У Луны — лицо человека. И потому она — враг, враг, излучающий свет. Но ее не достать.

Они выли до самой зари. Предчувствие Солнца заставило их искать убежища. И с восходом мертвая плешь поглотила пять собачьих теней.

* * *

Ви хотел растянуть удовольствие и старался бежать небыстро. Но ему приходилось сдерживать Рэ.

Рэ выгорел всего две Луны назад.

Мертвая плешь, где он обратился, образовалась чуть раньше. Но Лес в этом месте сильно сопротивлялся и стянул все зеленые силы, не давая своей новой ране увеличиваться в размерах. Плешь получилась гораздо меньше убитой лосихи — размером с трехмесячного лосенка. Однако Ба велел гнать Рэ именно к этому месту — раз они оказались неподалеку.

Ба съел уже восемь сердец, и узнал много слов, и умел посылать их из своей головы в голову Ви и других, а потому он был главным.

Рэ почти не сопротивлялся: несмотря на свои размеры — он был намного крупнее Ви, — новый не мог похвастаться смелостью. Но он слишком быстро проскочил обжигающую черноту, и Ба подозревал, что новый получился недостаточно темным. Он, по сути, остался псом — хоть глаза его покраснели. Поэтому новый должен пройти испытание. И Рэ не позволили съесть ни одной буроедки в ожидании настоящей охоты.

Они напали на след одиночки к появлению третьей Луны. Человек был не очень сильным и безоружным. Он не стал бы сопротивляться. Убить красноглазого нелегко. Но в сумерках его тень становится слишком плотной и потому уязвимой. Правда, страх заставляет людей забыть, что они умеют стрелять. И до сих пор лишь один человек попробовал защищаться. Его все равно убили, но Ки на охоте был ранен и перед сменой светил едва дотащился до плеши.

Здесь же охота обещала быть легкой. Здесь любой красноглазый мог управиться в одиночку. И Ба отправил Рэ за добычей: пусть добудет первое сердце. А еще он отправил Ви: пусть присмотрит за Рэ, пусть покажет ему, как наслаждаться охотой.

Но Рэ горел нетерпением, и его раздражало, что Ви не дает ему прыгнуть. А Ви почти сразу понял: Рэ не важно внушать бегущему страх. Рэ желает скорее убить и поскорее напиться крови. Этот новый ничего не смыслит в охоте на человека!

Раздражение Рэ возрастало. Ви бежал впереди и мешал ему разогнаться. Человек, обессилев, упал. Теперь ничто не мешало сломать ему шею. Рэ опять попытался обогнать впереди бегущего и огрызнулся, и лязгнул зубами, когда тот прибавил ходу и не дал ему выйти вперед.

Ви рассердился: в отличие от полутемного, он уже съел три сердца и уже понимает слова. Ви внезапно остановился, развернулся и зарычал: пусть Рэ проявит нужное послушание. Но Рэ почему-то не обратил на это внимания: завыл, заметался, будто добыча от них ускользнула.

Ви сначала не понял, что заставило Рэ суетиться. А потом обнаружил: жертва исчезла. Миг назад человек прижимался к земле, захлебываясь от страха. И вдруг растворился — будто и не бывало.

Рэ увидел, что Ви замешкался, наконец обошел его и вцепился во что-то зубами. В ответ раздался ужасный крик. Рэ глухо рычал и урчал.

Ви испытал досаду: Рэ что-то увидел раньше. А все потому, что Ви должен воспитывать Рэ.

Вот оно что! Человек забился в нору песочника. Нора, как назло, оказалась свободной — песочник, видимо, тоже отправился на охоту. Убежище зверя было не очень большим, но то, что делало жертву слабой и уязвимой, на этот раз оказалось спасительным: нора вместила ее. Вместила почти целиком. Но человек не успел втянуть ноги. И Рэ отгрыз ему обе ступни.

Человек задыхался от крика, но все же нашел в себе силы, вдавившись глубже в укрытие, заложить отверстие камнем. Рэ позволил ему это сделать: ведь перед ним уже был кусок, вкусный, кровоточащий. И он, давясь и урча, пожирал человечью плоть так же, как пожирал пойманных буроедок. Рэ наплевать, что ему не досталось сердце!

Ви захлестнуло негодование. Негодование подстегивалось неудачей. Они упустили добычу — легкую и безопасную! И Ба, возможно, захочет их наказать.

Как этот глупый Рэ смел отъесть человеку ступни! Он должен был ухватить его за ногу — крепко, но осторожно — и вытащить из укрытия. И добраться до сердца. Тогда бы и Ви пригодился. Но Рэ одолела жадность, низкая жадность бродячего пса. Голодное брюхо для Рэ важнее Высокой Охоты.

Нет, Ба не напрасно послал его с полутемным. Ба сразу понял, что Рэ никуда не годится.

Рэ был слишком занят едой. Он не мог ожидать, что Ви прыгнет сверху и ударом лапы свернет ему шею. А затем Ви сделал все так, как учил его Ба: он выел сердце Рэ и отгрыз ему голову. Голову он дотащил до ближайшего пня и бросил. Охота на человека не может служить желудку.

Глава вторая

Лосиха была меченой — с белым пятнышком на лбу.

Барлéт не мог этого не заметить, когда она выскочила на него. Но думать об этом не стал. Им владел Дух охоты. Барлет довольно долго томился в засаде и теперь, завидев зверя, дрожал от нетерпения: еще чуть-чуть… Ближе… Ближе…

— Ату ее! Пшел! — он гикнул, махнул Коварду и помчался наперерез.

Ковард послушался. Значит, не видел? Иначе… мог бы сглупить…

— Зараза!

Лосиха, уходя от погони, неожиданно развернулась и побежала совсем не в ту сторону, где ее поджидала ловушка, — не в сторону зарослей, а к окраине Леса, где в просветах между деревьями виднелся луг. Теперь она была ближе к Коварду. Совсем близко от Коварда.

— Стреляй!

Ковард вдруг осадил коня. Значит, увидел. Идиот! Не зря Барлет всегда его недолюбливал.

— Стреляй! Упустим! — Барлет пришпорил коня, пытаясь нагнать лосиху.

Ковард скакал за ним и что-то громко кричал. На открытом месте слова сносило ветром. И Барлет был этому рад. Он не желает слышать. И выстрелит сам. Глупый зверь! На лугу попасть в него будет легче. Барлет вскинул арбалет, прицелился и выстрелил. И тут до него донеслось:

— Часы! Часы!

Что-то внутри Барлета дернулось: вот куда стремилась лосиха. Солнечные часы! Святое место кейрэков, прибежище всех обреченных… Но лосиха не человек, а тупое животное. Барлет подстрелил ее, но подстрелил до того, как лосиха переступила черту заветного круга. Он ведь раньше попал? Тьфу, мелкие Духи! Зачем ему думать об этом — попал он до или после?

Они доскакали до часов и остановились. Лосиха с трудом подняла голову, попыталась подняться и рухнула снова. Лужа крови под ней становилась все больше и больше.

— Это часы кейрэков, — Ковард выдохнул, а не сказал.

— Добей ее.

— Место отсчета солнечных лет.

— Старье. Часы служили во время Белого Солнца. Уже три затмения, как Солнце стало цветным. Добей, говорю.

— В заповедном месте запрещено убивать.

— Узкоглазым запрещено, а большеглазым — плевать, — Барлет нехорошо усмехнулся. — Добей, говорю. Все равно подохнет.

Ковард медлил и хмурился.

«Ему неприятно смотреть на раненую лосиху в центре священного круга. Подумайте, какой нежный!» Барлет решил подыграть:

— Видишь, мучается скотина.

Ковард ответил тихо:

— Не надо было стрелять. Я же предупреждал!..

— Я тебя не расслышал.

Барлет сплюнул сквозь зубы, приладил стрелу и выстрелил. Лосиха дернулась и замерла.

— Вот так поступают охотники, а не слюнтяи! — Барлет опустил арбалет и натянул поводья. Конь вдруг заржал, заартачился, закрутился на месте. Краем глаза Барлет увидел, что Ковард испуганно спешился. Что это с ним? Додумать он не успел — и вылетел из седла. Конь, сбросивший седока, как безумный помчался к Лесу. Барлет не успел вскочить, как его сшибло на землю; спину обдало жаром.

— Барлет! Скорее — туда! — Ковард схватил его за руку и тащил за собой.

На этот раз Барлет подчинился. Они забились под куст. Ковард был очень бледен:

— Смотри!

Место, где Барлет застрелил лосиху, полыхало. В пламени то и дело проявлялась звериная тень.

— Красный Дух. Выедает землю. Выедает лесную плоть! — Ковард стучал зубами и с трудом выдавливал из себя слова.

— Красный Дух — лесной властелин. Он делает то, что хочет, — Барлет попытался взять себя в руки. Так вот как это бывает! Это не уличные забавы на празднике красноголовых.

Барлет и Ковард сидели, прижавшись друг к другу (позже Барлет с трудом мог себе это представить), и завороженно следили за огненной пляской.

Огонь хотел захватить как можно больше травы и кустов. Он покушался и на деревья: жадно и злобно лизал их подошвы, обжигая кору, старался забраться повыше. Но Лес вступил с ним в противоборство — всеми своими запасами зеленой прохлады. Тучи стянулись к месту лесного пожара. Полил дождь. В мгновение ока все вокруг стало мокрым. Но Ковард, поеживаясь от струй, стекающих по спине, облегченно вздохнул: пожару не разрастись.

Огонь, шипя, огрызаясь, вынужден был отступить. В самом центре, однако, там, где упала лосиха, он казался неукротимым. Капли не долетали туда, разбиваясь о невидимую преграду, и огонь плясал до тех пор, пока Красный Дух не насытился.

Наконец все стихло.

Барлет рывком поднялся на ноги. Вода из складок одежды пролилась ему в сапоги.

— Вонища, мелкие Духи! Пойдем. Я хочу посмотреть.

Ковард взглянул на Барлета с сомнением.

— Может, он еще там? Он хотел нас убить!

Барлет нахмурился и двинулся к месту, где упала лосиха. Охотник не может бояться Красного Духа. А Красный Дух не может, не должен убить охотника. Охотники почитают его превыше всего на свете.

— Считай, я принес ему жертву.

Ковард нехотя последовал за Барлетом. Но тот, слава Духам, не решился подойти совсем близко. Пятно, рожденное пляской Огня, слишком черное и слишком гладкое, без всяких признаков обгоревшей травы или лосиных костей, пахло едкой гарью и походило на черную пасть неведомого животного, притаившегося в земле.

Ковард поежился.

— Это мертвая плешь, — он говорил совсем тихо. — Здесь рождаются плешеродцы.

— Откуда ты знаешь?

— Так рассказывают предания.

Барлет сплюнул:

— Ты слишком много знаешь. Слишком много глупостей. Пойдем искать лошадей.

* * *

«Меченая лосиха… могла бы родить лосенка — белого лосенка, первого за минувший лунный период», — Барлет тряхнул головой. Ему нет до этого дела — до всех этих белых лосей. Лось — добыча охотника. Мясо, рога и шкура, и не больше того. Не больше. Это все из-за Коварда. Он напичкан кейрэкскими бреднями. Говорят, кейрэки могут путать чужие мысли… Но Ковард-то не кейрэк! Он — из рода Моховника. На Лосином острове это самый старый род большеглазых охотников. Даже Скулоны уступают им в древности родословной. Предки Моховника жили здесь еще при кейрэках, когда край назывался не островом, а Долиной Лосей. Может, в этом все дело. Может, прабабка Коварда путалась с узкоглазыми. Вон, взглянуть на Коварда сбоку — так его глаза узковаты.

Ковард не дал Барлету насладиться приятными мыслями:

— Мы в третий раз возвращаемся на то же самое место.

— Мелкие Духи! Возьмем правее. Давай рискнем без тропы.

Они двинулись напрямик, через кусты. Но кто-то невидимый сдвинул знакомые тропы и спутал все ориентиры. Барлет ругался без передышки. Из-под копыт лошадей то и дело прыскали буроедки. Казалось, весь лес наполнился сумасшедшими буроедками: они забыли, что нужно прятаться в норах. Птицы целыми стаями набрасывались на добычу, а потом долго кружили в воздухе, наполняя лес растерянным криком. Некоторые разжимали когти, и буроедки падали вниз. Одна свалилась Барлету на шляпу. Он брезгливо стряхнул ее.

— Что это с ними? С ума посходили?

— Они не могут найти дорогу в гнезда. Как мы…

— Чушь! — Пожалуй, с Коварда станется, и он заявит, что все это из-за Барлета: «Я же тебе говори-и-ил: священное место кейрэков…» Еще чуть-чуть, и Барлет, пожалуй, в это поверит. Нет, так продолжаться не может. Если они почему-то сбились с дороги, нужно заночевать прямо тут, где они оказались. А утром, с новыми силами, тронуться в путь.

— Все. Хватит. Совсем стемнело. Можно свернуть себе шею.

Ковард не возражал. Он выглядел слишком усталым. Они спутали лошадей. Барлет решил развести костер. Но Ковард вдруг возразил:

— Не надо.

— Ты спятил?

— Не надо! — Ковард не смотрел на Барлета, но в его голосе проявилась неожиданная настойчивость.

— Ковард, ты идиот. Хочешь, чтоб нас сожрали?

— На сегодня довольно огня. Мало ли что… Лес может не выдержать. Лучше просто забраться повыше.

Барлет попробовал разозлиться — опять эти бредни! — но не сумел. Что-то мешало ему настаивать на своем. Он помочился на слабый огонь, и, когда тот зашипел и умер, полез на дерево следом за Ковардом. Они устроились в развилках ветвей. «Не охотнички — древуны! Хорошо, что никто не видит», — Барлет плюнул, пытаясь попасть в костровище. Плевок долетел, обожженное полено в ответ зашипело, доставив Барлету маленькое удовольствие. Он взглянул на Коварда. Тот уже засыпал.

— Эй, Ковард, постой, не дрыхни. Если спросят, что сталось с лосихой, мы ее упустили. Понял?

— Лосиха была меченой. Она могла бы родить белого лосенка.

Барлет снова плюнул на землю и закрыл глаза.

* * *

Ковард скакал за лосихой. Лосиха была меченой, вся в белых пятнах. Они светились на солнце. Потом Ковард увидел Барлета. Он точно знал, что это Барлет, хотя тот походил на крупного пса. Коварду стало страшно.

— Барлет, что с тобой?

Барлет не ответил. Он несся большими прыжками, догоняя лосиху, и Ковард знал, что не сможет ему помешать. Но старался не отставать. Он видел: Барлет приготовился прыгнуть. Лосиха вдруг повернулась и сказала голосом матери:

— Я вышла замуж за человека, помнящего про Кейрэ, — не за убийцу лосей. Теперь в Долине Лосей не родится белый лосенок. Зато на Лосином острове появятся плешеродцы — охотники за человечиной.

Барлет в ответ оскалился и зарычал, и Ковард увидел с ужасом: он прыгает не на лосиху. Это же Найя, Найя! Как она здесь оказалась?

Крик подхватил его и вышвырнул вон из сна. Ковард, весь мокрый от пота, разлепляя глаза, безуспешно пытался понять: кто кричал в его сне — он сам или Найя? Будто это имело значение.

— Эй, Ковард, ты спятил? Не могу до тебя докричаться. Слезай! Быстро, быстро давай! Вон наши. Вышли сюда.

Они едва успели спуститься на землю, когда появились охотники.

— Барлет! Ну наконец-то! Мы думали, вы потерялись. Боялись, вы не вернетесь. — Брон облегченно вздохнул. — Ночка была — та еще! Мелкие Духи сбесились.

— Все целы? — Барлет оглядел охотников.

— Ну-у… Как сказать… Крог куда-то пропал. Отправился вслед за вами.

— Боюсь, что Крог уже не вернется.

— Мирче! Достал, старый ворон! — Брон огрызнулся и обернулся к Барлету. — Каркал всю смену светил. Все твердил про мертвую плешь. Будто бы этой ночью появилась новая плешь и стянула к себе все тропы. А здесь отродясь плеши не было. Так куда вы запропастились?

Барлет придумывал отговорки. Ковард старался не слушать. Очень зудело плечо: все-таки он обжёгся. Но главное было не в этом: ночной кошмар его так и не отпустил. Видно, Сьяна права, что считает его слишком мнительным. Найя уже большая. А Ковард, дай ему волю, так и носил бы ее на руках, не давая спуститься на землю.

— А, Ковард, сынок! Плохо выглядишь! Не иначе как плохо спал!

Ковард поморщился: только Мирче ему не хватало — с его мрачными предсказаниями.

Мирче был бессменным знахарем братства. Те, кто видел Мирче впервые, неизменно пугались: его неживые, выцветшие глаза смотрели куда-то мимо, будто что-то разглядывали вдали. На самом деле знахарь был слеп и это делало странным его лицо.

Но при полной своей слепоте Мирче безошибочно различал окружающих и прекрасно ездил верхом. Он звал свою лошадь Ласточкой. Она была мохноногая и необычной масти — бежевая, в светлых пятнах. Барлет и другие охотники считали ее отвратительной. Но Мирче с ней не расставался. Посмотреть — так роднее Ласточки никого у знахаря не было. И все давно устали потешаться над этим.

Были те, кто считал, что знахарь вовсе не слеп, он на самом деле все видит, и пытались испытывать Мирче. Но Мирче в ответ только смеялся:

— Зачем человеку лишнее? У меня есть уши и нос. Я нюхаю, слушаю, чую.

За спиной у знахаря что только не говорили! Будто Мирче сто лунных лет и он жил при кейрэках. Что раньше он был охотником — только очень давно, когда не охотились на лосей. Что Мирче и не знахарь вовсе, а настоящий колдун, потому и живет так долго и видит без помощи глаз. А колдовать на Лосином острове запрещено законом.

Ковард в это не верил. Мирче, конечно же, странный. Но он никакой не колдун. Он помогает охотникам справиться с синяками. Умело вправляет вывихи и ставит компрессы на раны. Это всего лишь искусство — никакое не колдовство.

Ковард редко смеялся над Мирче. А знахарь — видимо, в благодарность — выделял его из остальных и всегда старался пристроиться рядом с ним на привалах.

Ковард боялся, что пристрастие знахаря станет поводом для насмешек. Но Мирче цеплялся к нему, как репей. А Коварда подводило детское любопытство: откуда слепому известно, как выглядит Ковард, что делал, как спал и что видел во сне?

И на этот раз, как всегда, Мирче почти без труда втянул его в разговор.

— Сегодня мало кто спал спокойно.

— Верно. Но Ковард не просто спал плохо. Он видел страшный сон и до сих пор не очнулся. — В голосе Мирче слышалось беспокойство. Рука слепого легла Коварду на плечо — будто он хотел нащупать остатки дурного сна. — Что ты видел во сне, сынок?

— Я не запомнил.

Ковард оглянулся по сторонам — не увидел ли кто этих нежностей — и отстранился. Рука соскользнула. Получилось не очень вежливо.

— Мирче, мне надо идти.

— Подожди, подожди, сынок! Давай отойдем в сторонку. — Мирче вцепился в рукав Ковардовой куртки. — Помоги мне. Где нас не видно?

Ковард некстати подумал: у слепого сильные руки; и едва заметно вздохнул: отвязаться от Мирче, видимо, не удастся.

— А теперь посмотри на меня, сын Веренеи-садовницы!

Откуда такая торжественность? Мирче решил поиграть в церемонию посвящения? и не все ли равно, смотрит или не смотрит Ковард в лицо слепому? Мирче его не видит.

— Взгляни на меня, сын Моховника. Я совершенно слепой.

Кто-то об этом не знает?

— И я вот что хочу сказать… Сынок, не пора ли тебе все это бросить?

— Бросить что?

— Я слепой, сынок. Но меня не обманешь: вчера появилась новая плешь. Новая мертвая плешь. Значит, убили меченую лосиху. Это очень опасно. Это опасно для всех — для тебя, для твоей сестры.

— При чем тут моя сестра?

— Ковард, ты больше не должен охотиться на лосей.

И это говорит ему Мирче? Сколько Ковард помнит себя, знахарь не пропустил ни одной лосиной охоты.

— Я всего лишь свидетель.

Свидетель? Да кем этот знахарь себя воображает? Смотрителем Башни?

Мирче будто прочел его мысли:

— Кто-то должен считать лосей — чтобы однажды сказать: все, наступил предел.

— Мирче, о чем ты? Какой предел?

— Предел тому, что ты делаешь. Что делает каждый из нас. Тому, что делаем все мы. — Мирче снова тронул Коварда за рукав. — Что ты видел во сне, сынок?

Сильно ныло плечо. Коварда зазнобило, и он ответил грубо:

— Не твое дело, Мирче.

Глава третья

Ковард опаздывал. На целых две смены светил. Но это вовсе не значит, будто что-то случилось с Найей. Почему он решил? Да, погибла лосиха, меченая, с пятном. Он ничего не мог сделать. Появилась мертвая плешь. Это очень опасно, но вовсе не означает, будто что-то случилось с Найей.

Ковард весь взмок от пота. Казалось, что он не скачет, а бежит из последних сил — так колотится его сердце.

Скоро, совсем уже скоро он окажется дома. Усадьба — за тем поворотом. Найя встречает его. А может — устала встречать. Ведь он опоздал, опоздал — на целых две смены светил.

Ковард спешился возле крыльца и тут же увидел Сьяну — в темной накидке, с заплаканными глазами. Она стремительно бросилась вниз по ступенькам и припала к нему, слишком сильно прижалась: раньше она себе такого не позволяла. И не хотела его отпускать — не давала сделать ни шагу. Так что Коварду пришлось ее отстранить.

— Ковард! Твоя сестра… Лучше тебе не смотреть.

Ковард на мгновенье оцепенел — и будто бы снова провалился в тот страшный сон: «Значит, это кричала Найя!»

Он даже не удивился, когда увидел ее мраморное лицо, слипшиеся ресницы и ноги в сырых обмотках. Сьяна не пожалела тряпок, но кровь просачивалась через преграды.

— Ее нашли рано утром, почти у дороги. Она смогла доползти, — Сьяна всхлипнула. — Ковард, пойдем отсюда. Она тебя не увидит. А звуки, движения — все это лишняя боль…

— Это Ковард приехал? — Найя вдруг разлепила глаза, и шепот ее заставил Коварда встрепенуться.

Он вдруг сделался властным и расторопным. Он сам не признал бы свой голос — так твердо, неотменимо звучали его распоряжения: седлайте свежую лошадь; запрягайте возок, пусть движется следом.

— Что ты делаешь, Ковард? Ковард, остановись! Это безумство!

Сьяна пыталась его образумить: Найю нельзя везти, она не доедет до города. Ковард лишает сестру возможности умереть дома, в своей кровати, хочет подвергнуть ее новым приступам боли…

— Отойди!

Ковард укутал сестру в теплое одеяло и вынес на улицу.

В дороге его рука, которой он прижимал к себе Найю, совсем онемела: Ковард боялся лишних движений, боялся усилить чужую боль, дремавшую в складках свертка. А в пустой его голове тяжелым шаром билась одинокая мысль: «Не умрет… Не умрет, не умрет».

* * *

Сначала Ковард подчинялся единственному желанию — ехать. Куда-нибудь, где помогут. В большое селение. Но на развилке он повернул в сторону Главного Города. Нужен известный лекарь. Которому все под силу… Хорошо бы — сверхмастер… Но на Лосином острове такого лекаря нет. Этого звания много лет добивался Крутиклус.

Что ж! Он поедет к Крутиклусу.

Все-таки это имя. Это определенность. Крутиклус довольно давно заседает в Совете. Он известен среди охотников. Ковард невольно поморщился. Среди охотников Крутиклуса называли «наш шкурный друг». Было известно, что лекарь обожает подарки. Все его выступления на Совете в пользу охотников были щедро оплачены шкурами самых разных мастей.

Но это сейчас неважно. Крутиклус — известный лекарь. И его известность чем-то заслужена.

Да, Крутиклус сумеет помочь. Ковард очень попросит. Он скажет: «Я привез вам свою сестру — самое дорогое, что есть в поместье Моховника. В Лесу на нее напали какие-то дикие звери. Они отъели ей ноги. Сделайте что-нибудь! Очень прошу…»

— Важ, должен вас огорчить: девушка умирает. Удивительно, что она дожила до сих пор.

— Сделайте что-нибудь!

— Важ, боюсь, вы желаете невозможного.

Крутиклус глядел на Коварда с вежливым равнодушием. Он ведь сообщил охотнику об исходе событий? Чего же тот еще хочет? Может, охотник желает горячего чая? Перед тем, как покинуть дом?

Ковард должен уйти? Он проделал такой длинный путь. В пути он делился с сестрой своим желанием жить. Он надеялся. И он верит, что Найю можно спасти. Нет, не верит — он знает!

Пальцы Крутиклуса переплелись и заплясали на животе:

— Ужасные раны. Ужасные…

Ему приходилось лечить укусы. Но совсем не такие. Следы зубов очень странные… Волки?

— Может быть, волки.

— А может быть, не они… Да, ужасные раны. Пугающие на вид… Так что я хотел сказать?.. Охотнику нужно знать: это очень дорого стоит.

Ковард согласно кивнул.

Нет, охотник не понял. Лекарь сделает все, что может. Но это не означает, что девушка не умрет. А платить все равно придется. Ведь Крутиклус потратит время. И ему придется работать после вечернего чая: это всегда дороже.

Ковард опять кивнул.

Охотник понял условия?

Ковард на все согласен.

И у него есть деньги?

Он отдаст, сколько нужно.

Часть — монетами, а другая часть — непременно звериными шкурками. Среди шкур должна быть цельная шкура лося.

Лосиной шкуры не будет.

Простите, охотник… Вы утверждали…

Будет все, кроме шкуры лося.

В голосе Коварда чувствовалось злое упорство, и лекарь решил согласиться: эти охотники иногда бывают очень несдержанны.

Да, вот еще что: половину сумму нужно внести сейчас.

Ковард непослушными пальцами потянулся к дорожной сумке и отсчитал монеты.

Ну, что ж! Неплохо, неплохо. Крутиклус, пожалуй, начнет. А охотник пусть подождет. Он заплатил свои деньги достойному человеку. Мастер Крутиклус быстрее всех вскрывает трупы умерших. И быстрее всех отрезает головки мелким крысятам. Триста семьдесят семь головок от Луны до Луны. Так что в гильдии лекарей ему сегодня нет равных. А если вспомнить лягушек…

Ковард остался ждать.

В голове было пусто. И в груди было пусто и гулко. Кровь пульсировала в висках и хотела заставить время сдвинуться с места. Но время застыло — как внутри священных часов, где убили лосиху. Солнечные часы давно ничего не значат, и на Лосином острове по ним не сверяют время…

— Важ! Охотник! Вы слышите? Я закончил. (Ковард вскочил.) Вы помните уговор? Оставшееся вознаграждение — не позднее новой Луны. А, вы желаете знать результат лечения? Ваша сестрица пока еще не умерла. Вроде бы хрупкая с виду, но оказалась живучей. И кровь — я сам удивился — все-таки остановилась. И она назвала свое имя. Да, забавно, забавно.

Ковард почувствовал, как у него задрожали руки. Особенно та рука, которой он придерживал Найю во время езды.

— Но, видите ли, охотник… — Крутиклус понизил голос. — Мне следовало настоять… Предложить вам совсем другое… Знаете, у меня есть такая настоечка. Редкого свойства. В ее составе травки, купленные в горах. Я приобрел настойку у одной старухи из тамошних. Они кое-что понимают в такого рода делах. В общем, эта настойка избавляет от боли. Навсегда избавляет. — Лицо Коварда исказилось, и лекарь поспешно продолжил: — Да, что я хотел сказать… Я обработал то, что осталось от бедных ножек. Возможно, они заживут. Но рана на правой ноге, скорее всего, загноится. Это очень плохая рана. Я уже говорил… Конечно, вы можете держать меня в курсе дела. За умеренное вознаграждение я могу каждый раз отрезать пораженную плоть…

До Коварда постепенно стал доходить смысл сказанного.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать: не завидую вашей сестрице!

Ковард сглотнул. Неужели Сьяна права: «Это лишняя боль, ты понял? Дай ей умереть спокойно!»

— Но можно что-то придумать — чтобы раны не загноились?

— Важ, как бы вам сказать… Мастер Крутиклус — лекарь. Лекарь, а не колдун. И я бы не взялся, не взялся…

Но, может, Крутиклус знает того, кто возьмется?

Лицо лекаря приняло обиженное выражение: разве Ковард забыл, что в гильдии сегодня нет равных Крутиклусу?

Нет, Ковард не то имеет в виду. Мастер сказал, мастер оговорился… Может быть, кто-то, не лекарь…

Глазки Крутиклуса забегали по сторонам.

— Охотник прекрасно знает: на Лосином острове запрещено колдовать. И я не могу просто так…

— Это будет дорого стоить?

Крутиклус быстро оглянулся по сторонам и уставился на охотника:

— Это будет дорого стоить.

Ковард заплатит. Он заплатит за имя.

Крутиклус хотел бы получить свою плату вперед.

— Сколько?

Лекарь назвал сумму. Ковард не стал торговаться и молча выложил деньги. Лекарь медленно пересчитал монеты, спрятал одну за другой в карман большущего фартука, чмокнул губами и, задумчиво глядя вдаль, негромко сообщил:

— Охотничий знахарь Мирче.

Ковард почувствовал, что его обманули.

— Но это имя известно! И Мирче — никакой не колдун!

— Известно? Однако охотнику в голову не пришло обратиться к знахарю — хотя он знает его, и, видимо, знает неплохо. Охотник привык, что Мирче помогает в Лесу, только братьям охотникам — и никому другому. А то, что знахарь обладает некоторыми умениями… Особыми…

— Особыми?

— Да, особыми умениями.

Крутиклус понял, что Ковард не верит ему, что он раздосадован, хуже — рассержен. И лекарь затараторил:

— Охотник слишком молод и просто не знает… Но Мирче долгое время жил у кейрэков и многому там научился.

— Мирче — у кейрэков?

У Коварда вытянулось лицо, и лекарь испытал удовольствие: наконец-то ему удалось удивить своего гостя.

— Да, важ. Мирче, тот, что нынче охотничий знахарь, жил когда-то на Севере. Об этом почти забыли — кроме тех, что были причастны… Он вернулся оттуда слепым. И ему разрешили остаться. Правда, с одним условием… Ну, так вот. Мирче знакомы секреты кейрэков и хитрости их колдовства.

— Но кейрэки — не колдуны.

— Охотник из рода Моховника, кажется, не разделяет мнение большинства, большинства своих братьев. Ему симпатичны кейрэки? Или он любит спорить? Мы можем устроить диспут: победитель получит деньги, — Крутиклус тут же позвонил в колокольчик. Появилась служанка. — Мини, ну-ка присядь: диспут невозможен без публики. Итак, уважаемый, на чем мы остановились? Вы, кажется, утверждали, что кейрэки — не колдуны? И поэтому знахарь Мирче не может быть колдуном. Но тогда он бессилен помочь и вашей сестрице.

Ковард поспешно откланялся:

— Я благодарен мастеру. Завтра ему доставят условленное вознаграждение.

— Полагаю, вы не хотите учитывать стоимость диспута? Жаль, жаль. Мини, помоги охотнику перенести сестрицу в повозку.

* * *

— Я рад нашей встрече, сынок! Ты, наконец, появился.

У Коварда не было особых оснований для радости. Он хмурился и отводил глаза, будто Мирче у него на лице мог прочитать что-то лишнее.

— Я… С Найей случилось несчастье.

— Слышал. Бедная девочка. — Выцветшие глаза слепого, как обычно, смотрели в пространство, хотя голос звучал сочувственно. — Но ей ведь лучше, не так ли? Ты возил ее к лекарю?

— В Главный Город, к Крутиклусу.

Мирче все так же смотрел в пустоту, но Коварду показалось, что знахарь расстроился.

— Крутиклус сумел обработать раны?

— Он сделал все, что сумел. — Ковард запнулся и добавил: — Все, что мог сделать лекарь.

— Сказать по правде, сынок, лекарь Крутиклус не много может.

— Но все говорят, что в гильдии ему сегодня нет равных, — Ковард чувствовал неуверенность.

— Это правда, — знахарь нахмурился. — Равных в гильдии ему нет — по умению льстить и вытягивать деньги.

— Но Крутиклус заседает в Совете.

— Ладно, не будем об этом. Что он сказал? Как быстро затянутся раны?

— Он сказал, что рана, скорее всего, загноится. И, — Ковард набрал в грудь побольше воздуха, — посоветовал обратиться к тебе.

— Крутиклус сказал, что Найе поможет только колдун?

Ковард занервничал. Он не хотел обижать старика.

— Он сказал, ты жил у кейрэков.

— И за это сообщение взял с тебя кучу денег! Не отпирайся — я знаю. А потом еще намекнул: все, что идет от кейрэков, связано с колдовством. Сынок, это гадкие мысли. Мы должны ликовать, что кейрэки покинули остров. Ведь они колдовали! Но кейрэки — не колдуны. Просто они лучше нас умеют видеть и слышать. И знают больше имен. Их вынудили уйти…

— Они посчитали, что Север больше подходит для жизни, чем срединные земли острова.

— Их вынудили уйти — вот что я скажу тебе, Ковард.

Но Коварду не хотелось спорить с Мирче из-за кейрэков.

— Я приехал к тебе из-за Найи.

— Да-да, конечно, сынок, — Мирче вздохнул. — Я думаю, что можно сделать. Но, знаешь, одними травами тут не спасешься. Твоей сестре нужен воздух — чистый, целебный воздух. Если воздух начнет тяжелеть, Найе уже не поможешь.

— В усадьбе Моховника чистый воздух.

— Воздух усадьбы Моховника отравил твою мать.

Ковард почувствовал: горло его сжимается. Так случалось всегда, когда кто-то упоминал его мать. А Найя похожа на Веренею как две капли воды.

— Ты знаешь, конечно, что твой отец подписал петицию в пользу лосиной охоты. Его голос — голос представителя древнего рода — определил решение, принятое Советом.

Память о давнем поступке отца была для Коварда вроде охранной грамоты. Закон, разрешивший охотиться на лосей, позволил охотникам разбогатеть и стать влиятельной силой. С этим считался даже Барлет. И Коварду позволяли держаться особняком. И смотрели сквозь пальцы на то, что он избегает игрищ на празднике Красного Духа.

— А знаешь ли ты, что поступок отца стал губительным для Веренеи?

— Мирче, ты не колдун. Ты просто старый брехун — вот кто ты такой!

Негодование захлестнуло Коварда. И он еще рассчитывал, что получит здесь помощь! «Это дорого будет стоить!» — Дорого будет стоить — выслушивать глупые бредни!

— Ковард, Ковард! Постой! — Мирче ухватил Коварда за рукав. Он говорил непривычно быстро и громко — словно боялся, что Ковард может его не дослушать. — Я знаю: тебе неприятно. Но тебе нужно знать. Без этого ты не поймешь, что я хочу сказать.

Ковард попытался выдернуть руку.

— За то, что сделал отец, — слепой говорил все быстрее, — Скулон однажды после охоты прислал ему голову убитой лосихи. Отца тогда не было дома, и люди Скулона насадили ее на заборный кол — как принято у лосятников. Эта лосиха, Ковард, она была меченой…

Ковард замер. Потом опомнился:

— Ты врешь. Ты все врешь. Не было никакой головы.

— Была. И она кровоточила. Она еще кровоточила, когда ее нацепили на кол. И кровь попала на травы… Твоя мать была знаменитой садовницей. — Ковард перестал выдергивать руку, Мирче перевел дух и стал говорить спокойней. — Но не только, не только. Она знала целебные травы и почитала кейрэков. Мы были знакомы с ней, Ковард, — до твоего рождения.

Последние слова слепой произнес очень тихо и с некоторым трудом — будто позволил Коварду заглянуть в заветный тайник.

— У Веренеи в саду росли очень редкие травы. Их почти не осталось на острове. Но на травы попала лосиная кровь, а с нею — тень мертвой плеши. И растения переродились — сделались ядовитыми. Веренея пыталась их выполоть — чтобы спасти детей и всех, кто жил тогда в доме. А сама — отравилась: растения сильно пахли и царапали ее руки, когда она с ними боролась. Вот что я хотел рассказать… Воздух в усадьбе Моховников не всегда оставался чистым.

— Зачем мне об этом знать? — Коварду было не по себе, и он больше не хотел ни о чем говорить.

— Ты должен оставить охоту. Тебе нельзя охотиться на лосей.

— Это мое дело, Мирче. Я охочусь ради семьи. Охота приносит доход…

— Она принесла тебе славный доход — искалечила Найю.

— На Найю напали волки. Она заблудилась в сумерках. — Ковард остро чувствовал, что говорит неправду.

— Сынок, ты не сможешь себя обмануть. Найя не отходила далеко от усадьбы. Как она могла заблудиться? Но в тот вечер мертвая плешь — новая мертвая плешь — стянула к себе все тропы, сдвинула их. И Найя сбилась с дороги так же, как ты и Барлет. Как Крог и другие охотники. Крога, кстати, до сих пор не нашли… и почему ты решил, что на Найю напали волки?

«А кто еще мог на нее напасть?» — Коварда охватило смятение:

— Случается, волки выходят близко к селениям.

— Ковард, если на Найю напали волки, ей не нужна моя помощь…

«Он издевается. Специально мучил меня — только время тянул. Никто не желает слушать его безумные речи, и он использовал случай. Он не поможет Найе. Он никакой не колдун!»

Ковард резко поднялся, вышел и хлопнул дверью.

* * *

— Ковард! Ты наконец вернулся!

— Как дела, малышка?

— Ты видел Мирче? Что он тебе сказал?

— Он ничего не сказал.

— Ковард, он не мог ничего не сказать. Он же добрый!

Откуда ей знать? Она никогда не видела знахаря.

— Нет, нет, я его видела. Правда, всего один раз. Я думаю, он много знает.

— Малышка! Как ты могла его видеть? — Ковард вздохнул: Найя всегда любила придумывать. Но сейчас она стала взрослой, и ее выдумки лишь осложняют дело. — Ладно, не будем о всех этих лекарях-знахарях. Все и так хорошо. Ведь тебе уже легче?

— Но Мирче…

— Я рад, что тебе уже легче. И знаешь — я должен уехать. Я уеду совсем ненадолго. И очень быстро вернусь.

— Ковард! Послушай, Ковард! Мама… Она бы сказала: не нужно больше охотиться на лосей.

Они сговорились?

— Я поеду стрелять волков. Надо их проучить.

— Ковард! — Найя неловко дернулась, и лицо ее исказилось: боль настигала при каждом движении.

— Тихо, тихо, не надо так. Что ты хочешь сказать? — Ковард испуганно взял Найю за руку.

— Это были не волки.

«Все-таки Мирче точно колдун. Говорят, кейрэки умеют внушать свои мысли…»

— Кто же это, если не волки?

— Они были страшными. Как затвердевшие тени. С налитыми кровью глазами. Я узнала их — и потому испугалась. Я так испугалась, Ковард!

— Узнала?

— Я помню, мама рассказывала: мутной ночью из мертвой плеши появляются плешеродцы — охотники на людей. Они никого не щадят.

— И выедают им сердце. И отгрызают голову, — Ковард невольно продолжил. Он тоже с детства помнил эту страшную сказку. Но это — всего лишь сказка. Одна из многих сказок садовницы Веренеи.

— Да, да. Она так говорила.

— Вот видишь, значит, это не плешеродцы. Ты — слава Белому Духу — осталась жива.

Найя прикусила губу:

— Только не смейся, пожалуйста.

— Разве я когда-нибудь над тобою смеялся? — и сейчас уж точно ему совсем не до смеха.

— Это была случайность. У них были громкие мысли. Они ссорились между собой. Я сумела услышать…

«Твоя сестра помешалась. В этом нет ничего удивительного — после того, что случилось!» — так сказала бы Сьяна.

— Ты мне не веришь? Ковард, я не придумываю… Я как закрою глаза, так сразу их вижу. И мне становится страшно. Потому что — так говорила мама — плешеродцы выходят охотиться, когда Лосиному острову грозит большая опасность.

Ковард смотрел на Найю и гладил ее маленькую ладошку. Да, она очень, очень похожа на мать, садовницу Веренею. Растения Веренеи так красиво цвели. Мать говорила, когда-то цветущей была вся Долина. Но лосиная кровь, проливаясь, выжигала корни в лесу. Лосиная кровь напитала ядом травы в усадьбе Моховника.

— Ковард! Я хочу тебя попросить… Пусть знахарь Мирче приедет. Ты говорил, он жил у кейрэков. Он поверит мне, Ковард. Он придумает, что надо делать. Эти мысли — о плешеродцах… и о большой беде… Мне трудно дышать, когда я об этом думаю…

* * *

— Какой ужасный старик! Зачем ты его привез? — Сьяна и раньше была недовольна тем, что делает Ковард, как он обращается с Найей. Но после того, что случилось, она раздражалась по поводу и без повода.

— Это Мирче, охотничий знахарь. Он хочет помочь нашей Найе. Он разбирается в травах.

— Как он будет ее смотреть? Он же слеп! — Сьяна брезгливо поморщилась. — И вид у него облезлый, как у бродяги. Трудно поверить, будто он может кого-то лечить. Фу, какой противный!

— Сьяна! Немедленно перестань! — Ковард быстро взглянул на Мирче: слышал он или нет?

— А эта девушка, кажется, Сьяна? Воспитанница Моховника? Нынешняя хозяйка? Давненько мы не встречались. Ты была славной малюткой. Походила на мать. И чуть-чуть — на отца, — голос Мирча звучал и ласково, и насмешливо. — Злиться тебе не к лицу. Правда, Ковард? В этом мы с ней похожи. А грядки Веренеи, кажется, были вон там. — Знахарь махнул рукой.

Этот старик — не только облезлый бродяга, но, к тому же, и грубиян. Сьяна ответила резко:

— Нет там грядок. Одни сорняки — по пояс.

— Были, были грядки. И что-то от них осталось. Ну, а где же сестричка Коварда? Хочу на нее взглянуть.

— Взглянуть! Сказал бы — понюхать. Или пощупать, — Сьяна фыркнула.

— Сьяна, дай нам пройти, не стой на дороге. — Ковард тянул знахаря за рукав. — Найя! Смотри, кто приехал! Это Мирче, охотничий знахарь. Он хочет тебе помочь.

— Важ! Я так рада! Ковард рассказывал? — Найя разволновалась, и речь ее стала сбивчивой. — Про плешеродцев? Важ, я видела красноглазые тени.

— Деточка! Ты очень похожа на мать. — Ковард удивился, как тепло зазвучал голос Мирче. Конечно, Найя всегда нравилась людям. Но Мирче, казалось, давно покрылся древесной корой.

— А… — Найя боялась обидеть Мирче, но все же решилась задать вопрос. — А разве ты меня видишь?

— Конечно, деточка, вижу. — Мирче смотрел мимо Найи, но губы его растянулись в улыбке. Улыбка, правда, быстро исчезла. — И вижу, что тебе плохо.

— Сейчас уже ничего, — Найя подавила вздох. — Сейчас уже можно терпеть.

— А знаешь, я ведь приехал с подарочком. Ковард, а ну-ка, принеси мою сумку.

Когда Ковард спросил, что это Мирче тащит с собой, тот ответил: лекарство. То, в чем очень нуждается Найя.

— Я же тебе обещал. Я выполняю слово.

Мирче раскрыл свою сумку, извлек наружу какие-то деревяшки и долго с ними возился.

— Хотел соврать, что придумал сам, да честность не позволяет. — Мирче услышал, как Найя вздохнула. — Это — чтобы ходить. Такие ходули. Волшебные, — Мирче хмыкнул. — Я ж говорю: там справа были когда-то грядки лекарственных трав. Ядовитых уже не осталось. А кое-что из целебного сохранилось наверняка. Правда, времени много прошло — с последней прополки, — Мирче усмехнулся. — Но — не беда. Этим нужно дышать. Это лучше лекарства — дышать целебными травами, травами Веренеи. Подойти близко-близко, смотреть и шептаться с ними.

— Шептаться?

— А что? Каждый кейрэк знает язык травы.

— Так то кейрэк!

— И мама твоя умела говорить языком травы.

У Найи заблестели глаза. Ковард это отметил. Хотя что удивляться? Она до сих пор любит сказки.

— Откуда это известно?

— Про язык травы?

— Нет, — Найя почти шептала, — про то, что мама умела…

— Как откуда? Я слышал. Было такое дело!

Найя рассмеялась. Глаза знахаря, как обычно, смотрели куда-то вдаль, но лицо его на мгновение сделалось тихим и просветленным.

— Твой брат, вон, не верит! Ну и пусть с ним! А я тебе вот что скажу: для девушки очень важно знать про язык травы.

Найя замерла. И Ковард вспомнил, как носил ее на руках, когда сестра была маленькой: она так доверчиво обнимала его за шею крошечными ручонками. (Сьяна не уставала напоминать об этом. И подсмеивалась: останься Найя младенцем, Ковард был бы доволен.)

— На этом языке говорится о самом главном. О том, что происходит между мужчиной и женщиной.

Найя слегка покраснела и заморгала.

— Ну, а теперь давай-ка — попробуй сделать шажок.

У Коварда перехватило в горле. Что Мирче такое несет? Ставит девушку на колоды и рассказывает ей про «главное между мужчиной и женщиной»! Хорошо, что Сьяна не слышит.

Она встретила их у ворот, когда Ковард приехал из города, помогла ему уложить Найю в доме, взглянула на мокнущие культи, а потом спросила:

— Ковард, что ты наделал?

Он сначала не понял, и Сьяне пришлось повторить:

— Зачем ты лечил ее, Ковард? Ты заставил ее жить дальше.

Он не сразу нашел, что ответить. Помедлил и выговорил с трудом:

— Сьяна, ты хотела, чтобы у нас больше не было Найи? Чтобы она умерла?

— Я тоже ее люблю. Люблю не меньше тебя, — Сьяна сухими глазами смотрела прямо на Коварда. — Но я думаю, что с нею будет. А ты? Ты об этом думаешь? На Лосином острове главное — красота. Найя ее потеряла. Как она будет жить дальше? Кто захочет взять ее замуж?

И добавила, не позволив Коварду возразить:

— Ты сделал сестру несчастной. Несчастной калекой.

После этого они несколько дней не говорили друг с другом. И что бы Ковард ни делал, Сьяна встречала в штыки. Ей вряд ли понравится Найя на «волшебных ходулях». Позволить Найе ходить — значит выставить напоказ ее безобразные ноги! Это мог придумать лишь тот, кто сам безобразен.

— Но, Сьяна! Теперь я смогу гулять. Смогу выходить в наш сад и смотреть на цветы. На цветы и на травки. Некоторые из них посадила когда-то мама…

Найя ничего не сказала Сьяне о языке травы. Слава Духам — большим и малым!

* * *

— Значит, деточка, плешеродцы вышли охотиться на людей. А ведь ты не первая, кто рассказал об этом. Недавно на болотах пропали два грибника. В «Большой лосихе» болтали… и пастух не вернулся домой. И один подвыпивший конюх.

— Но они могли заблудиться. Болото всегда опасно. Разве раньше люди не пропадали? А голодные волки? Охотники в последнее время отбили у них добычу, — Ковард заранее продумал разные объяснения.

— Раньше в лесу не было мертвых плешей. А мертвая плешь однажды непременно родит плешеродца.

Ковард снова попробовал возразить:

— Но никто не нашел никаких следов.

— Просто плохо искали.

— Мирче, это они, они! Я не могла ошибиться.

— Конечно, деточка. Ты не ошиблась, — знахарь погладил Найю по руке. Она приподнялась на кровати:

— Мирче, это плохо, правда? Для всего Лосиного острова. Правда, что острову грозит большая беда?

Мирче чуть-чуть помолчал. Зато пальцы его — старые, но ловкие и умелые — беседовали друг с другом. Наконец он решил, что пальцы думают верно:

— Нужно, чтобы об этом узнали в Совете.

— Ты им расскажешь?

Мирче усмехнулся:

— Понимаешь, деточка, я же слепой. И в столицу меня не пустят. А Совет заседает в столице. Придется Коварду ехать.

— Ты ведь поедешь, Ковард? Ты попросишься на Совет? — Найя смотрела на брата так, будто эта поездка могла возвратить ей ноги.

— Конечно, поедет, деточка. Чуть подумает — и поедет. И не надо сразу в Совет. Там тебя не услышат. Подсказать Совету решение должен такой человек, которого все уважают. — Коварду показалось, что Мирче на время прозрел и смотрит ему в глаза. — Сынок, сначала надо поехать к сверхмастеру Вальюсу.

— К сверхмастеру Вальюсу? — Ковард решил, что слепой случайно оговорился. Всем известно: Вальюс — сын древоруба. Он ненавидит охотников.

— Не охотников, а лосятников.

— Мирче! Все охотники — все, кто носит красную шляпу, — бьют лосей.

— Кейрэки тоже охотились. Но Лес был на них не в обиде. И они лосей не стреляли.

Мирче шутит? Это же было пять затмений назад!

— А если теперь все охотники убивают лосей, значит, сверхмастер прав: не за что их любить, — Мирче словно не замечал, как Коварду неприятно. — Вальюс знает больше других. Знает, что такое предел.

— Ты так уверен в этом? Ты что, недавно пил чай со сверхмастером Вальюсом?

— Ну, — Мирче скромно пожал плечами, — не то чтобы очень недавно. Но мы немного знакомы… Я бы потолковал с ним. Одна беда: у меня, только подъеду к столице, начинается насморк. К тому же Вальюсу понадобится свидетель — чтобы выступить на Совете. А я не гожусь для Совета. Я ж ничего не вижу!

«Мирче опять пошутил, и опять не смешно!» — Ковард чувствовал тут подвох: но лицо слепого ничего ему не объясняло.

— Ковард, выхода нет. Нужно ехать к сверхмастеру Вальюсу.

Глава четвертая

— И вы всерьез полагаете, что история вашей сестры убедительна для Совета? — К удивлению Коварда, сверхмастер изящных ремесел согласился его принять и внимательно выслушал все, что Мирче велел рассказать.

— Дело не только в том, что случилось с моей сестрой. («Хотя разве этого мало?») Это всего лишь знак.

— Знак?

— Лосиному острову грозит большая опасность.

— Я сочувствую бедной девушке. Но в нашей жизни случаются неприятные вещи. И лесные звери, бывает, нападают на пастухов. Если каждый подобный случай означает Конец Времен…

— Важ, это были не звери.

— Не звери?

— Не обычные звери… — Ковард решил, что терять ему нечего. — Красноглазые псы, плешеродцы.

По лицу сверхмастера Ковард не мог понять, как тот воспринял это известие.

— Плешеродцы?

— Моя сестра поначалу заметила только глаза. Она говорила, что тени разбухли с наступлением темноты.

— Похоже на то, как описывают плешеродцев в легендах, — Вальюс поднялся с места и прошелся по комнате. — Но вы понимаете, важ: легенды не могут побудить Совет к каким бы то ни было действиям. А случай с вашей сестрой не может считаться доводом даже в пользу легенды.

— Вы хотите сказать, плешеродцы не оставляют живых.

— Именно так. Я искренне рад, что ваша сестра не погибла. Но раз она не погибла…

— Важ! Она говорит, эта была случайность.

Вальюс покачал головой:

— Кто-то подумает: происшествие не могло не сказаться на рассудке вашей сестры. (Ковард больше всего боялся это услышать.) И мало ли, что ей привиделось в бедственном положении. — Сверхмастер снова прошелся по комнате. — Да, позвольте спросить. Вы назвались сыном Моховника. Это тот самый Моховник, который покончил с собой?

— Покончил с собой? — Ковард был удивлен.

Но сверхмастер, казалось, этого не заметил:

— Ваш отец просил у Совета разрешения бить лосей.

— Он был одним из тех, кто подписал петицию.

— И его голос оказался решающим… А жена его, кажется, была известной садовницей?

— Она сохраняла для острова исчезающие растения.

— Да, да. Я припоминаю. Ваша мать отравилась соком ядовитых растений… А теперь, значит, дочка… Ваша сестра… и кто же вас надоумил приехать ко мне?

Мирче не говорил, можно ли называть его имя. Поэтому Ковард смолчал.

— Тот, кто вас надоумил, он же вам объяснил, почему обращаться нужно к сверхмастеру Вальюсу?

— Мне сказали, сверхмастер уважает легенды кейрэков. И хорошо понимает, что такое предел. И еще говорят, вы умеете убеждать. В Совете предвидят решение, когда вы идете к трибуне.

Вальюс хмыкнул:

— Вас хорошо подготовили. Позвольте еще вопрос. Вы всерьез считаете, что уже наступил предел?

— Важ, я могу сослаться лишь на легенды кейрэков. Появление плешеродцев знаменует большую беду. Лосиному острову грозят испытания.

— Для охотника вы рассуждаете здраво. Охотник, который верит в легенды кейрэков. Кто научил вас так относиться к сказкам? Хотя что удивляться… Ваша мать! А вы знаете, что защитные силы острова связаны с силой Леса?

Ковард кивнул.

— А Лес не может быть сильным, когда убивают лосей — без счета и без разбора, как делают это охотники. Они не щадят лосих даже в весеннее время. Даже меченых — тех, от которых рождается белый лосенок! и все это — в силу Закона о лосиной охоте.

— Отец не думал, что так случится! Он старался во имя братства.

— Вы защищаете честь отца. Это весьма похвально. Но вам придется признать: в том, что сейчас происходит, есть большая вина Моховника.

Сверхмастер стоял у окна, повернувшись спиной к собеседнику, и лица его не было видно. На Коварда вдруг навалилась усталость: зря он послушался Мирче. Зря он сюда приехал. Зря, зря, зря. Последнее время он многое делает зря. Случилось то, что он не в силах исправить.

— Но сейчас не об этом. — Вальюс повернулся. — Значит, вы считаете, что наступил предел?

— Да. Наступил предел — раз плешеродцы отправились на охоту.

— И вы, если надо, произнесете эти слова на Совете?

— Да.

— А вы понимаете, что от этого ваша гильдия пострадает? Впрочем, у вас нет гильдии. Ваши охотники — банда.

— Охотники — это братство. Братство свободных людей.

— А я сказал по-другому? Приношу извинения, важ. Конечно, вместе с собратьями удобнее хулиганить, чем с достойными членами гильдий. Значит, вы понимаете, как отнесутся собратья к вашему заявлению? Когда вы скажете, что плешеродцы — это вина охотников? Боюсь, после этого сына Моховника больше не пригласят на лесные гуляния.

— Важ, я решил оставить охоту.

— Похвально, похвально. Чем вы займетесь теперь? Будете собирать коллекции бабочек?

За несчастьями и заботами Ковард еще не успел подумать, чем зарабатывать дальше. Но Вальюсу было неинтересно, что он ответит.

— Что ж, заявите о своем желании выступить на Совете. На это имеет право каждый житель Лосиного острова. Вас обязаны выслушать. Передайте бумагу через несущих вести. Сделайте там пометку «Сообщение об угрозе». Помогите склонить Совет к решительным действиям. Но не сегодня. Не завтра. Не следует торопиться.

Вальюс вдруг сделался очень серьезен:

— Ковард, вы понимаете, что идете на риск? Вам могут и не поверить. Кое-кто в Совете захочет поднять вас на смех — и вас, и вашу сестру. Если это случится, я не смогу вам помочь. Ничего не смогу поделать. Вас заподозрят в неправильном образе мыслей. В том, что вы своими рассказами ослабляете дух сограждан. Это очень опасно для вас. Сын Моховника слышал что-нибудь про отщепенцев? Знаете, что с ними сталось? Барлет, наверное, хвастал, как его отец вылавливал их по оврагам?

Ковард старался не отвести глаза.

— Сын Моховника, я вам верю. Но нам нужны весомые доказательства. Вы понимаете, что мне придется сделать?

Ковард смутился: Мирче говорил о решительных действиях, к которым сверхмастер Вальюс должен призвать Совет. И Ковард думал… Он полагал…

Вальюс чуть усмехнулся:

— Я должен сказать, обращаясь к Совету: «Мы дошли до предела! Надо призвать Ураульфа!» Я должен сказать, что остров не спасти без кейрэков.

* * *

— Будем двигаться ночью. Поэтому нужно поспать.

Мирче спешился («Ласточка, погуляй, отдохни!»), расстелил на траве свою куртку, улегся и повернулся набок.

Ковард не совсем понимал, почему надо двигаться ночью. Но спросить не решился. У него и так постоянно возникали вопросы, и пока он предпочитал искать ответы самостоятельно.

К тому же слепой быстро уснул — или делал вид, что уснул, похрапывая для убедительности.

Но Ковард не привык спать при свете дня.

Он лежал и смотрел на деревья. Их верхушки сходились в небе. И оттуда, с поднебесной своей высоты, тоже посматривали на Коварда — и шептали ему что-то нежное, и ласкали глаза зеленым…

Отец, приближаясь к Лесу, всегда снимал шляпу и кивал головой — здоровался. Коварду это казалось смешным. Он представил, как раскланивается перед кустами, а рядом — Барлет и другие. Они бы повеселились! Да, все же странным человеком был охотник Моховник… и — Закон о лосях… Зачем же он это сделал?

— Он ошибся, сынок. Он очень сильно ошибся.

Ковард задал вслух свой вопрос?

— От тебя беспокойство исходит. И мне не дает уснуть. Раз все равно не спишь, лучше трогаться дальше.

Ковард с опаской взглянул на слепого и сел в седло. Мирче не заставил ждать: еле слышно присвистнул — и Ласточка уже была рядом. Мирче ласково потрепал лошадь по шее:

— Когда у тебя такая лошадь, не нужны никакие глаза. Верно, Ласточка? Давай-ка сверимся с картой.

Над этой картой они трудились от Луны до Луны — Ковард, Найя и Мирче.

— Без карты, ребятки, мы ничего не отыщем.

Мирче заставил Найю шаг за шагом припомнить, как она отошла от усадьбы, в какой момент местность оказалась для нее незнакомой: «Деточка, дорогая! Тебе тяжело вспоминать. Но это необходимо».

От Коварда требовалось определить нахождение мертвой плеши. Он, чуть дрогнув, нарисовал пятно внутри Солнечных часов.

— Так! Теперь возьми много ниток и обозначь тропинки — все, которые помнишь.

Вот это была работенка. Ковард был как мальчишка, которого в наказание заставили перебирать конские волоски — белые к белым, темные — к темным. Так наказывала его мать. Нечасто. Но он запомнил.

— А теперь подтяни концы к пятну, которым ты обозначил плешь. Сделай отверстие, пропусти в него нити. Натягивай! Сильнее натягивай. Теперь закрепляй. Получилось?

Ковард даже вспотел от усилия.

— Это карта путей плешеродцев. Они ходят по сдвинутым тропам, по тропам, стянутым к плеши. Нам придется двигаться так же.

Это значило, что придется двигаться без дорог — только по ориентирам на карте.

— Мирче, что мы все-таки ищем?

— Пока точно не знаю. Если Найя правильно поняла, — Мирче запнулся, — почему плешеродцы ее не убили, мы отыщем «весомое доказательство». Но для этого нам придется двигаться ночью. Впрочем, спать в лесу, где охотятся плешеродцы, тоже небезопасно. Так мы, по крайней мере, будем готовы к встрече.

Коварду стало не по себе. Но лучше об этом не думать…

— Лучше не думать, сынок. Это не помогает. Так о чем ты хотел спросить?

Ковард устал удивляться. Да, он хотел спросить. Хотел спросить, зачем отец подписал ту петицию. Сьяна — она считалась самой разумной в усадьбе — объясняла ему: в то время охотники были слишком бедны, с ними почти не считались. Закон о лосиной охоте позволил братству лосятников стать влиятельной силой. Все, что имеет Ковард, все, что имеет Найя, — благодаря тому, что охотники бьют лосей.

Раньше его устраивало объяснение Сьяны. Но разве отец не знал, что Закон о лосиной охоте подорвет силы Леса? и это плохо для острова? Если стреляешь лосей, зачем снимать перед Лесом шляпу?..

— Твой отец считал охотников преемниками кейрэков. Он думал: охотники — дети свободы — не подчиняются мелочным правилам гильдий, не трепещут перед Советом, не заискивают перед братьями, чтобы им присвоили звание мастера. И им не нужны указания, как обращаться с Лесом. Они сами постигнут меру, поймут, что нельзя делать. Твой отец полагал, это свойство истинного охотника — уважение к Лесу. Он ошибся, сынок. И поплатился за это. Дорого поплатился… Давай-ка правее, Ласточка.

Раз он не видит, как знает, в какую сторону ехать?

— А я как рыба на глубине — чую кожей, где надо свернуть.

Быстро темнело. Луна чуть виднелась за облаками. «В темноте, пожалуй, и я ничего не увижу. Тогда мы будем на равных. Хотя, конечно же, нет: у меня не такая кожа… Да, я думал о чем-то… Мирче что же — знал отца?»

— Спрашиваешь, сынок! Как самого себя, — голос Мирче сделался озорным. — Мы с ним были друзья-соперники! Мы…

— Мирче! — Ковард невольно придержал свою лошадь и со звуком втянул в себя воздух. — Мирче, там…

— Что ты увидел, сынок?

— Мирче, там красные точки, — голос Коварда дрогнул. — Это глаза! Красноглазые! Плешеродцы! Они обнаружили нас.

— Слушай, слушай внимательно. Держись ко мне очень близко. Почти вплотную. Вот так. Да, хорошо. И запомни: нельзя слишком сильно бояться. Они питаются страхом. Они не станут убивать до тех пор, пока ты не испугаешься. Пока страх не отнимет все силы, пока ты не почувствуешь себя жертвой. Пока ты не побежал. Ковард, ты понял?

— Еще глаза! Они окружают нас!

— Ковард, спокойно. Погладь свою лошадь. И сдерживай, сдерживай. Не вылезай вперед. Я сказал, держись вплотную. Лучше остановиться. Дай-ка я развернусь. Вот так. Теперь мы можем стрелять в разные стороны. Меться прямо в глаза.

Стрелять? Он же слеп!

— Приготовься… Давай!

Ковард попытался справиться с дрожью в пальцах и вложил стрелу в арбалет.

В этот самый миг красноглазая тень метнулась в их сторону. Лошадь в страхе заржала и поднялась на дыбы. Ковард чуть не вылетел из седла и выронил арбалет. Лошадь понесла его сквозь кусты. И он вдруг отдался страху, нырнул в него с головой. И почувствовал с облегчением, с неоправданной, глупой радостью: не надо, не надо сдерживаться. Не надо с собой бороться. Можно слиться с животным в едином порыве — бежать.

Бегство — это движение. Наобум, в никуда. Шум в ушах, биение сердца, стук копыт и хруст ломаемых веток. А движение — это свобода. Или видимость. Или обман.

Кольцо красноглазых теней становилось плотнее. Он уже не имел возможности выбирать тропу. Они гнали его куда-то — туда, где удобней убить. Гнали так же, как охотники зверя. Как он и Барлет в последний раз загоняли лосиху…

— Стой! Стой! Ах, сукин сын! — Мирче, разорвав темное кольцо, налетел откуда-то сбоку. Лошадь ударила кого-то копытами, и уши Коварда полоснуло визгом раненой твари. От столкновения с Мирче Ковард вылетел из седла. Мирче на лошади кружился вокруг него, словно Дух дикой пляски.

— Быстро в седло! Цепляйся!

Ковард, плохо соображая, все-таки оказался в седле, позади слепого. Мирче вскинул арбалет и выстрелил в черную тень. Снова раздался визг. Погоня расстроилась. В кустах поднялась возня. Часть теней умчалась, преследуя лошадь Коварда. Остальные вдруг отступили и растворились — так же внезапно, как появились.

— До следующего полнолуния они не решатся нас тронуть. Охота сорвалась. Жертвы не согласились бояться.

Коварда колотило.

* * *

Мирче сказал, что без карты бесполезно двигаться дальше. Если карта пропала, придется вернуться ни с чем — и начинать сначала. Они должны отыскать останки погибшей лошади.

Труп был истерзан, без головы.

— Не надо, сынок, не смотри! — Мирче нащупал сумку и вытащил карту.

— А… голова?

— Голова где-то здесь, поблизости. Все. Уходим отсюда.

Они ехали, не останавливаясь, столько времени, сколько потребовалось, чтобы Ковард взял себя в руки и смог прочитать по карте, где они оказались.

— Мы вроде бы совсем близко, — Ковард ткнул пальцем в крестик, которым Мирче обозначил нужное место. — Что мы все-таки ищем?

Мирче ответил уклончиво:

— Нужно дойти точно до этого места. Если я правильно угадал, сумерки нам помогут.

Они вышли из леса в поле. У Коварда защемило внутри. Вот здесь на Найю напали. Ей было очень страшно. Еще страшнее, чем Коварду. Ведь с Наей не было Мирче. И никто-никто не мог ее защитить.

А вот и тот самый холмик, нора песчаной лисицы. Спасительное укрытие. Или наоборот? Ковард представил Сьяну: «Она стала калекой. Зачем заставлять ее жить?» Она неправа, неправа. Ведь Ковард так любит Найю. Он не может представить, что Найи с ним больше нет…

— Ковард, нам нужен пень. Здесь есть какой-нибудь пень?

— Пень?

— Пень, пень. Есть поблизости пень?

Духи! Зачем ему пень? Ну, вот там, поближе к Лесу, вроде бы есть. Пень. Правда, странный какой-то.

— Странный? Он кажется тебе странным? Что в нем такого, Ковард?

Ковард пожал плечами. Мирче не увидел, но, видимо, как-то растолковал молчание спутника.

— Значит, придется ждать темноты.

Ковард не понял, зачем, но спорить с Мирче не стал. Он смертельно устал — от страха, от тяжких мыслей, от неясности, что они ищут…

Мирче словно догадался о том, что творится внутри у Коварда.

— Знаешь, надо поспать, сынок. Думаю, в этот раз ты не будешь считать баранов.

Ковард без возражений опустился на землю. Было еще светло, но сон мгновенно взял его в плен — и он не запомнил, что в этот раз ему снилось.

* * *

То, что они везли, тяготило Коварда: будто не лошадь, а он тащил на спине это груз. Стоило Мирче с мешком приблизиться, как Ласточка испугалась, отпрянула. Слепой что-то долго шептал ей в ухо, гладил, хлопал по шее. Потом отошел в сторонку и долго шарил в кустах: рвал какие-то травки, нюхал, снова искал:

— Вот! То, что нужно. Поможет ослабить запах!

Он обложил мешок свежей травой и листьями и приторочил к седлу.

Ковард и Мирче, не сговариваясь, решили не ждать утра. Лучше скорее добраться до человеческого жилья — и только потом отдыхать. Теперь они двигались по тропе — то ехали, то шли пешком, чтобы дать передышку лошади. Луна ободряла путников как могла — щедро расплескивала свой свет по ночному Лесу. Но путь, как и ночь, казался Коварду бесконечным. Он то и дело спотыкался о корни и ежился от шлепка какой-нибудь ветки или когда его шеи касались холодные листья.

Наконец темнота стала редеть. Но это не принесло Коварду облегчения.

На смену ей явился холодный туман. Он поднимался из ложбинок и ям, из болотистых складок, оврагов. Воздух сделался влажным и густо-серым. Все вокруг — кусты и деревья, старые гнезда и пни, — ускользая от лунного света, теряли свои очертания и старались примериться к призрачной жизни.

Вместе с туманом нарастала тревога: еще немного — и Ковард тоже растворится в тумане. Они никогда не дойдут, никогда, никогда…

— Сынок, осталось недолго. Скоро выйдем на тракт. Хочешь, давай поболтаем. О чем-нибудь интересном.

Ковард с сомнением взглянул на слепого: Мирче вроде бы улыбается?

— Не веришь? А зря. Я знаю много историй.

Они помолчали немного. Но молчание помогало тревоге. И Ковард решился:

— Мирче, ты правда знал моего отца?

— Не только отца, но и маму. Я ж тебе говорил. Знаешь, Ковард, да ты чуть не стал моим сыном! — Мирче рассмеялся и хлопнул Коварда по спине.

Тот передернул плечами. Мирче засмеялся громче.

— Веренея сделала так же. Предпочла твоего отца доброму старому другу. Смотри-ка, тропинка пошла под уклон. Мы можем прибавить шагу. Знаешь, чем взял твой отец? Сказал: «Посмотри, Веренея! У меня большая усадьба. Ты будешь жить богато и безопасно. Сможешь выращивать травы — все, какие захочешь. Это будет остров внутри Лосиного острова. Остров редких растений». Ну, не хитрец, скажи? И она согласилась.

Ковард подумал: хлебом его не корми, этого Мирче, дай подколоть отца.

— Нет, сынок, это ты напрасно. Мы с Моховником очень дружили. Это потом нас жизнь развела: я же ушел на Север. А в саду Веренеи каких только травок не было! Ты представить себе не можешь. Был даже синий цветочек под названьем «геркалé». «Геркале» по-кейрэкски — «желание умирающего». А у нас его называли «цветок Веренеи». Очень редкий цветок. Он, считали кейрэки, помогает исправить ошибки.

— Цветок?

Мирче кивнул:

— Кейрэки-охотники умели считать зверей. Умели сказать себе «нет». Но и они ошибались. К примеру, охотник бьет белок. И вдруг понимает: много, слишком много убил. Когда такому охотнику придет черед умирать, для него в Лесу отыщут цветок Веренеи. Отнесут охотника в Лес и оставят рядом с цветочком. Глядя на геркале, охотник должен сказать: «Я убил много белок. Не хочу, чтобы Леса убыло. Я заменю ему белку!»

— И что?

— Геркале исполнял желание умирающего.

— Мирче, и ты в это веришь?

Мирче сделал вид, что не понял:

— Верю? Во что?

— В цветочек.

— Ну, на себе я не пробовал. Видишь ли, я еще жив, — Мирче опять рассмеялся, но потом стал серьезен. — Тело такого охотника исчезало бесследно. Лес принимал его выкуп в искупленье вины. Но среди большеглазых охотников слишком мало таких, кто признал вину перед Лесом. Может, цветок Веренеи поэтому и исчез: в нем никто не нуждался.

Так вот почему отец снимал перед Лесом шляпу! Признавал себя виноватым.

— Ты правильно понял, сынок. Моховник верил преданиям. Верил кейрэкским сказкам. В этом они с Веренеей были очень похожи.

— Да уж, теперь в сказки мало кто верит. Разве сверхмастер Вальюс… Мирче, это все-таки странно. Он же сын древоруба! Откуда сын древоруба знает преданья кейрэков? Кто ему рассказал?

— Я.

— Ты? Ты рассказывал сказки сверхмастеру?

— Не сверхмастеру, нет, конечно! Но Вальюс, насколько я знаю, не родился сверхмастером. Ты же сам говорил: сначала он был древорубом — маленьким и чумазым. И у него топор то и дело валился из рук. Забавный такой мальчишка. Слышал, как стонут деревья.

* * *

Синее Солнце взобралось на верхушки высоких елей и протянуло лучи навстречу озябшей Земле, подбадривая, лаская. Туман тут же съежился и поспешил убраться, отметив листву и траву следами предутренней влаги. Лес наполнился птичьими голосами и звуками утренней жизни. Ковард повеселел.

В жизни все так забавно: раньше он старался держаться подальше от знахаря. Знахарь среди охотников казался нелепым, жалким и от этого — неприятным. Но в последнее время, из-за болезни Найи, многое изменилось. Теперь рядом с Мирче Коварду хорошо. Так хорошо ему было только с отцом. Но отец погиб на охоте. Стечение обстоятельств! Так говорили Коварду, так объясняла Сьяна: охота — опасное дело. Всякое может случиться. Отец сорвался в пропасть, преследуя дичь в предгорьях. Сьяна ему как сестра. И такая разумная. Раньше Ковард считал, что Сьяна всегда права.

— Мирче! Я хотел спросить… Про то, как погиб отец. Сверхмастер Вальюс сказал, это не был несчастный случай.

— Сверхмастера Вальюса никто не тянул за язык. — Мирче придержал лошадь. — Ласточка, передохни. Мы пройдемся пешочком.

— Он сказал, Моховник покончил с собой. Это правда?

— Точно никто не знает. Но на несчастный случай это не очень похоже. Твой отец не мог простить себе смерть Веренеи. И было еще кое-что. Твой род, Ковард, очень древний. (Ковард кивнул: его род вписан в Книгу Основ.) Твой прадед был другом кейрэков и учился у них. Кейрэки его посвятили в секреты охоты. Так вот, я тебе говорил, Моховник считал охотников наследниками кейрэков. Когда же в силу вступил Закон о лосиной охоте, появились такие люди…

— Отщепенцы! Я знаю. Они усомнились в разумности членов Совета. Они призывали не подчиняться Закону и были за это наказаны. Но их уже не осталось.

— Это правда. Почти никого, — Мирче вдруг сразу замкнулся.

— Мирче! Меня так учили… — что-то смутило Коварда в поведении Мирче. — Мне говорили, что Закон превыше всего. Кто против Закона — тот враг. Отщепенцы — против Закона.

— Люди, которых Совет объявил отщепенцами, всего лишь хотели сказать: Закон о лосиной охоте нарушает заветы кейрэков. Но кто-то вдруг сделал вывод: кейрэки — враги охотников. Что кейрэкам не нравились охотники из большеглазых. Не нравилось, что они появились в Долине Лосей. Это ложь. Но ее почему-то не стали оспаривать. Может, из-за того, что Совет в это время осудил отщепенцев. А может, решили: пусть! Кейрэки живут далеко и ничего не узнают. В общем, все это приняли — как изначальную истину. Из молодых охотников никто не видел кейрэков. Но ненависть к узкоглазым стала вроде охотничьей шляпы — обязательным признаком доблести. Вот тогда твой отец уехал. Все думали, на охоту. Но он не вернулся домой. Спустя восемь смен светил его отыскали в предгорьях, на дне небольшого ущелья, — далеко от тех мест, где он обычно охотился. И было еще кое-что. Собираясь на ту охоту, он оставил дома свою охотничью шляпу.

Мирче запнулся и натянул узду. Его лошадь заржала.

Что-то случилось? Ну да, эти птицы, они кричат слишком громко и мешают рассказывать.

— Ковард, взгляни наверх! Что ты видишь?

Мирче стоял, запрокинув голову, развернув лицо к небу.

— Ковард, скорей! Что ты видишь?

Ковард всмотрелся:

— Птицы. И они высоко.

— Ковард, лучше смотри! Что за птицы?

— Это ворланы.

— Ворланы живут в предгорьях. Почему они здесь, над лесом? Что они делают?

— Громко кричат.

— Чтобы это услышать, глаза не нужны. Почему они так кричат?

— Не знаю. Там есть один — очень неровно летит. Того и гляди, упадет. Падает! Мирче, он падает.

— Разве ты слышал выстрел? Или кто-то напал на ворлана?

— Нет. Ничего не случилось. Ничего заметного глазу.

— Слушай меня, сынок. Ты дойдешь до селенья, купишь лошадь с повозкой — и отправляйся в город. Вальюс решится, я знаю. Он выступит на Совете — как только ты привезешь мешок. Так что лучше тебе побыстрее добраться до Города, — Мирче уже разворачивал лошадь.

— А ты? Ты куда?

— Кое-что нужно проверить — там, где упала птица.

— Но ты ж ничего не увидишь! — Ковард боялся расстаться с Мирче, боялся ехать один.

— За меня не волнуйся, сынок. Кое-что я вижу лучше всех остальных. Я способен увидеть белое, я способен смотреть на свет. И еще я могу опознать черноту. Я чувствую черное, Ковард. То, что убило птицу, было черного цвета. Давай, сынок, торопись. Вальюс ждет тебя на Совете.

Глава пятая

Кры-а-сная шляпа на голове-е,

Раненый зверь на примятой траве-е.

Зверя бей, бей, бей!

Не жы-а-лей, не жы-а-лей!

«Подослал ко мне молокососа — вразумить сверхмастера Вальюса; вдруг тот еще не знает, что наступил предел! Решил открыть мне глаза!» — Сверхмастер изящных ремесел с досадой захлопнул окно, опустил тяжелые шторы, налил себе чаю покрепче и уселся в большое кресло, сбросив с ног башмаки.

Вальюс всегда так делал, когда его допекали неприятные мысли. Когда желал лишь покоя. Нужно предаться лени и забыть обо всех тревогах. Лень убаюкивает, внушает, что кругом царит добрый мир.

Добрый-предобрый.

Тягучий, как шоколад.

Мутный, как желтая пленка на дне.

Невымытой чашки.

Тошнотворный и лживый.

Подслащенная горечь.

Зверя бей, бей, бей!

Не жы-а-лей, не жы-а-лей!

Пьяная песня пролезала сквозь щели и мешала предаться покою.

За окном бушевал праздник Красного Духа.

Ради этого праздника Крутиклус залил своими слюнями парадную залу Совета.

«У охотников есть обычай чествовать Красного Духа. Важи, это не так уж страшно. Вспомните, каждая гильдия празднует свои праздники: праздник первой рубахи, праздник крепкой подметки… Было бы очень разумно узаконить обычай охотников, хотя у них нет своей гильдии. Небольшая уступка пойдет Совету на пользу. Охотники — надо признать! — стали влиятельной силой. И они отнесутся к такому решению с благодарностью и восторгом».

Что касается «благодарности», то Крутиклус точно не остался в накладе.

А с восторгом охотников Совет теперь не знает, что делать.

В прошлом году во время «гуляний» молодчики в красных шляпах взломали почтовый птичник гильдии трубочистов, свернули головы птицам и испачкали кровью стены. Наутро трубочисты направили жалобу в городской Совет: пусть виновных накажут! Пусть возместят убытки. Но у охотников гильдии нет, и Совету пришлось выплачивать деньги из городской казны.

А недавно те же весельчаки поймали на улице подвыпившего портняжку, нацепили ему на голову шапку с рогами, заставили убегать и спустили собак. Бедняга умер от страха раньше, чем его настигли собаки.

Вальюс сморщился и потянулся к чашке.

— Кр-ы-асная шляпа на голове-е…

«Мирче, я все понимаю! Да, наступил предел. Но сказать на Совете: „Надо призвать Ураульфа!“ — способен только безумный. Ты слишком многого хочешь. И почему, скажи, почему это должен быть я?» — «Парень! Ты кое-что понял про мозаику с Белым Лосем. И еще: ты сверхмастер, Вальюс. Ты под защитой Башни».

Под защитой Башни! Чай обжег ему небо, и Вальюс отставил чашку. Его образ мыслей и так многим кажется подозрительным. Крутиклус то и дело намекает на это. Мирче удобно думать, что сверхмастеру Вальюсу ничего не грозит. И поэтому Мирче может его использовать.

«Мирче, однажды ради тебя я уже рисковал. Разве мы не в расчете?»

* * *

Четыре радужных цикла миновало с тех пор. Но Вальюс до сих пор помнит все до мельчайших деталей. Он стоит на трибуне в зале Совета.

— Вы утверждаете, важ, что отщепенец ослеп, и Совет по этой причине должен быть к нему снисходителен? — председатель Совета Клунус с сомнением покачал головой. — Отщепенцы очень опасны! Они подрывают авторитет Закона!

— Последний из отщепенцев не представляет опасности, он просто больной старик. Я прошу Совет проявить милосердие, — язык сверхмастера Вальюса ворочал слова, как камни. А ему нужно быть убедительным. Если он проиграет, отщепенца ждет заключение. А может быть, смертная казнь.

Два затменья назад прилетела почтовая птица: кто-то просил сверхмастера приехать в «Большую лосиху». Это было неблизко, но Вальюс, повинуясь невнятному чувству, неожиданно согласился.

— Листвинус! — У Вальюса перехватило дыхание, и приветствие получилось сложным: в нем смешались радость, жалость, испуг. Листвинус стал совершенно седым. На его посеревшем лице отпечатались тени лишений, а потери оставили память в виде глубоких морщин. Но Вальюса больше всего испугали глаза. Когда-то живые, зеленые, как весенние листья, они выцвели и помертвели. Сколько же лет Листвинусу? Разве он такой старый?

— Парень, не стоит пугаться. Это всего лишь следы непростого урока: с непривычки на Белое смотреть почти невозможно. Если кто-то захочет заявить об этом в Совете, я могу быть живым доказательством.

— Листвинус! Ты возвратился! Но это…

— Невозможно? — губы лекаря растянулись в улыбке. — Придется поверить: мне удалось уцелеть. Кейрэки были добры, но решили, что мне лучше вернуться на остров. Если я, конечно, хочу еще малость пожить. Пришлось согласиться.

— Тебя уже кто-нибудь видел? — Вальюс хотел спросить о другом: «Кто-то тебя узнал?»

— Меня сейчас трудно узнать. Поначалу можно особенно не таиться. Но в ближайшее время я хочу появиться в Совете — попросить у советников милости. Конечно, там есть старики, причастные к старым делам, к охоте на отщепенцев. Но есть и новые лица. Сверхмастер Вальюс, к примеру, негодный сын древоруба, — Листвинус опять улыбнулся одними губами. — Парень, я рад за тебя, ты выбрал правильный путь — раз дорос до сверхмастера. Вот я и подумал: лучше встретить тебя чуть раньше, чем я окажусь в Совете. У меня к тебе просьба: хочу умереть на острове, и желательно не в «дупле».

Окинув взглядом членов Совета, Вальюс набрал в грудь воздуха и снова заговорил:

— Есть еще одно обстоятельство, важи, которое нужно учесть. Хотим мы того или нет, но кейрэки жили на острове с Начала Старых Времен. Это древний народ, и Остров хранит о них память. (Советники зашевелились.) Нас уважают за то, что мы справедливы в суждениях и стоим на страже Закона. Мы должны считаться с историей. (Советники закивали.) Три лунных затменья назад кейрэки ушли на Север. С тех пор никто из нас не видел живого кейрэка. И никто никогда не решался пойти за ними на Север…

— Важ, вы хотите запутать Совет! Убеждаете, что Листвинус, человек вне Закона, совершил невозможное дело. И будто бы это дело, достойное уважения.

— Да, я так полагаю. Мы должны признать, это подвиг — в одиночку добраться до Севера.

Советники зашумели. Кто-то согласно кивал, кто-то махал руками.

— Важи, я не прошу объявить отщепенца героем, — голос Вальюса стал звучать мягче. — Я прошу вас о снисхождении. Прошло уже много лет, несколько радужных циклов, с тех пор как отщепенцы были объявлены вне Закона. Посмотрите внимательно на этого человека. То, что случилось с Листвинусом, послужило уроком и ему самому, и другим. Я считаю, Совет может простить человека, который вернулся с Севера. Предоставьте слепому возможность спокойно дожить свою жизнь.

Клунус не стал возражать против такой возможности, и Вальюс уже решил, что одержал победу.

— Сверхмастер, может ли кто-нибудь подтвердить слепоту отщепенца?

Вальюс представил свидетеля:

— Мастер Смотус из гильдии лекарей. Он свидетельствует: Листвинус должен считаться незрячим.

В Совете одобрительно загудели.

— Позвольте, важи, позвольте, — с места поднялся Крутиклус.

Внутри у Вальюса все оборвалось. Не было случая, чтобы Крутиклус хоть раз поддержал сверхмастера. Он всегда защищал охотников (поговаривали, будто те расплачиваются с ним шкурами). Почему он молчал до сих пор?

— Важи, вы знаете: я бесконечно доверяю членам собственной гильдии. Тем более мастеру Смотусу. Он еще молодой, но очень способный лекарь. И он, как бы это сказать… Ему ничего не известно о том, кого он осматривал. Это большое достоинство. Бо-о-ольшое достоинство! Но он многого не понимает. То есть, я имею в виду, он не совсем понимает, что значит быть отщепенцем… Слава Духам, он их не застал!.. Но речь идет о преступнике. Здесь диагноз ставится на других основаниях. С учетом возможных последствий… Так вот, мне хотелось бы знать: отщепенец Листвинус вообще ничего не видит? Даже яркого света?

Смотус замялся.

— Ответьте, важ! — председатель стукнул своим молоточком.

— Я этого не утверждал. Осмотренный мною Листвинус способен увидеть свет. И, вероятно, может сказать, что наступила ночь. Но это — единственное, что под силу его незрячим глазам.

— То есть он способен сказать, где белое, а где — черное?

— Этого я не могу отрицать. Но детали, подробности, лица, люди, птицы, животные…

— То есть он способен увидеть болезнь? — Крутиклус впился глазами в бедного лекаря Смотуса.

— Если признать, что болезнь походит на черные пятна… — лекарь Смотус смутился.

— Значит, он может лечить? Важи, я должен напомнить: до того, как Листвинус сделался отщепенцем, он был членом гильдии лекарей.

Смотус захлопал глазами.

— Лучше лекаря нет и не будет. Листвинус мог стать сверхлекарем! — кое-кто из советников помнил события прошлого, и не только сверхмастер Вальюс сочувствовал отщепенцу.

Вальюс на это рассчитывал. Но он заметил, как Крутиклуса передернуло при слове «сверхлекарь». Крутиклус рассматривает Листвинуса как соперника в лекарском деле? Слепого Листвинуса? Тогда он сделает все, чтобы его устранить.

Крутиклус начал издалека:

— Вот об этом, важи, я и хотел вам напомнить. Перед тем как вы помилуете отщепенца.

«Значит, Крутиклус тоже не чужд милосердия? Он не будет требовать для Листвинуса смертной казни?» — Вальюс вздохнул с облегчением. Крутиклус это заметил и улыбнулся Вальюсу: ах, сверхмастер, сверхмастер! — а потом он продолжил речь, обращаясь к председателю и советникам:

— Что сверхмастер Вальюс ставит в заслугу отщепенцу Литвинусу? Он сумел добраться до Севера и увидел живых кейрэков — в отличие от всех нас, презренных простых островитов. — Крутиклус опять посмотрел на Вальюса и улыбнулся. (У Вальюса по коже побежали мурашки.) — Сомнительная заслуга. Нас призывали вспомнить, что кейрэки — древний народ. Кто с этим спорит, важи! Но еще про кейрэков известно, что они не чужды колдовства. Это так характерно для Начала Старых Времен. (Вальюс еле сдержал возмущение, но кое-кто из советников сочувственно закивал.) Отщепенец Листвинус не просто увидел кейрэков. Он жил у них долгое время. Вряд ли это прошло бесследно…

— Листвинус прекрасно знает: на Лосином острове запрещено колдовать. — Вальюс решил, что нельзя позволить Крутиклусу затеять спор о кейрэках — колдуны они или нет. В этом споре Вальюс наверняка проиграет. Ему сейчас важно другое: благосклонность Совета к Литвинусу. Вальюс должен быть вежливым, сдержанным, не спугнуть советников своей излишней горячностью.

— Может быть, это и так, — мягко сказал Крутиклус. — Но вдруг умения лекаря проявятся сами собой? В силу каких-то неизвестных законов? Мало ли, что кейрэки умеют делать с людьми! Если Листвинус станет применять неизвестные методы, это может плохо сказаться на здоровье жителей острова. В первую очередь я говорю о духовном здоровье.

Кое-кто из членов Совета закивал, выражая согласие.

— Что же предлагает советник?

Крутиклус как член Совета, как председатель гильдии, как достойный житель Лосиного острова, как…

— Что предлагает советник?

— Конечно, надо помиловать отщепенца Листвинуса. Но ему нельзя заниматься лекарским делом.

Ах, какой добрый Крутиклус! Вальюс еле сдерживал негодование. Он в последний раз попробовал разубедить советников, но его слова прозвучали излишне страстно:

— Я призывал Совет проявить милосердие. Но это не милосердие! Листвинус уже не молод и ничего не видит. Он не сумеет овладеть другим ремеслом. Совет обрекает его на голодную смерть…

— Ах, сверхмастер, сверхмастер! — Крутиклус решил прибегнуть к запрещенным приемам. — Сколько же в вас сочувствия в отношении к отщепенцу. Может, вы его знали раньше, в те еще времена?.. А про голодную смерть… Ну, зачем же вы так — будто в Совете изверги? — Крутиклус сделал широкий жест, словно желая собрать советников в общую кучу. Многие одобрительно засмеялись. — Мне кажется, я могу предложить Совету решение. Компромисс, так сказать… Благородный.

Ладони Вальюса сделались влажными: что придумал Крутиклус?

— Отщепенец Листвинус когда-то выступил против Закона. Против какого Закона? О лосиной охоте. Пусть докажет, что он смирился. Пусть станет охотничьим знахарем. Знахарь, важи, — не лекарь. Членом гильдии он не является и потому, я думаю, опасности не представляет. Знахарь может себя прокормить. Охота — опасное дело. Такое опасное, важи. Вечно там что-то случается.

Вальюс в первый раз за все заседание посмотрел на Листвинуса. Тот стоял неподвижно и улыбался — губами. Сердце Вальюса екнуло.

— Да, и вот еще что. — Крутиклус сдержанно торжествовал. Он добился, чего хотел, но желал полной победы. — Важи, только подумайте! Вы прощаете отщепенца. Вы даете ему возможность стать другим человеком. Вот пусть и станет, важи. Никто на Лосином острове не должен помнить Листвинуса — лекаря и отщепенца. Он больше не может носить благородное имя мастера.

— Что ж, разумно, советник. — Клунус позвонил в колокольчик. — Важи, приготовьте платки для голосования. Сверхмастер Вальюс, где ваш платок? Разве вы против такого гуманного предложения? Жаль, очень жаль. Но это уже не имеет значения. Подсудимый! Назовите Совету свое новое имя.

Листвинус, все так же улыбаясь одними губами, произнес очень четко:

— Мирче.

— Как вы сказали? Мирче? Забавное имя. Ни на что не похоже. Ни о чем не напоминает, — Крутиклус опять улыбнулся Вальюсу. — Думаю, что охотникам это имя понравится.

Глава шестая

Зал Совета медленно заполнялся. В ожидании предстоящего скучного заседания советники перешучивались и делились последними сплетнями.

— Что сегодня обсуждаем в Совете?

— Говорят, неприятности, важ.

— Неужели? А было когда-нибудь по-другому?

— Говорят, сельчане предгорий совсем потеряли сон.

— Вы меня насмешили, важ! Что это за неприятности! Нужно срочно отправить в предгорья обоз с «Успокоилочкой». Гильдия аптекарей получит хороший заказ. Порадуемся за них!

— Боюсь, не поможет, важ. Эти сельчане, они утверждают: на горе появились пятна!

— Пошлем туда два обоза: один — с «Успокоилочкой», другой — с настоечкой от видений. Почему мы не начинаем?

— Ждем сверхмастера Вальюса. Он выступает первым. Говорят, у него есть весть — об особой опасности.

— А Крутиклус?

— Что — Крутиклус?

— Он уже здесь?

— Конечно, важ. Вот он, в первом ряду. Смотрите-ка, в новой накидке! Подарок добрых друзей. Говорят, на нее пошла сотня беличьих шкурок!

— О, доброта дарителей — вне всяких сомнений, важ. Только что за этим последует? Какой-такой новый Закон?

— Ваши намеки, важ! Они не совсем понятны…

— Важ, вы просто забыли. Следом за куньей шубкой, добросердечным подарком тех же самых друзей, Совет отменил сезоны охоты.

— Большинством голосов!

— Да-да, большинством голосов охотникам разрешили стрелять лосей и лосят, невзирая на время года. А чем пополнился гардероб нашего доброго лекаря, когда Совет разрешил охотникам чествовать Красного Духа? Не где-нибудь, а в столице?

— Ах, вот вы о чем!

— Об этом.

— Надо будет узнать. А заодно расспросить, что такого Крутиклус добавляет в воду для умывания. От него так чудесно пахнет! Знаете, в ранней юности он мечтал стать цирюльником. Но родители воспротивились.

— Это похоже на правду. Он и лечит совсем как цирюльник… Значит, Крутиклус здесь. А у сверхмастера Вальюса какая-то важная новость… К вечернему чаю мы не успеем закончить. Печально, очень печально. У вас с собой есть конфетки? В прошлый раз вы меня угостили чем-то очень приятным, с начинкой из «Хвойной бодрости».

— Важ, сожалею. Сегодня — только пастилки с кислицей.

— С «Хвойной бодростью» было бы лучше. Ну, ладно. Давайте пастилки. Так-так. Значит, вы говорите, весть об особой опасности? Кто-то еще сегодня получит хороший заказ…

* * *

Крутиклус отметил: его накидка произвела впечатление. Он с деланым равнодушием достал из кармашка ажурный платок и стал легонько полировать свои холеные ногти. Жаль, что большую часть заседания ему придется сидеть. У него на ногах сапожки из мягкой лосиной кожи. Когда он идет по улице, из окошек выглядывают. Будто он — не лекарь, а сверхмастер изящных ремесел. Крутиклус развеселился, но слово «сверхмастер» тут же наполнило его горечью. Так бывает, когда выпьешь травный настой. Сначала вроде бы сладко, а потом — неприятно. Неприятный привкус во рту…

Этот сверхмастер Вальюс ведет себя вызывающе. Обувается по старинке — в деревянные башмаки. Открыто выражает свою неприязнь к охотникам. Впрочем, это понятно — раз он сын древоруба. Но навязчивая идея, что надо беречь лосей… Надо бы разобраться, откуда она у сверхмастера. И это его пристрастие к кейрэкским легендам и сказкам… А! Вот и он. У него какая-то важная весть. Знаем мы его вести! Опять подстрелили лосиху.

— Важи! В наших Лесах что ни день — пропадают люди. Несущие вести сообщают: то пастух, то корзинщик не вернулся домой.

Председатель Совета выразил удивление:

— Сверхмастер, вы говорили, что хотите сообщить об опасности. Но люди в наших Лесах пропадали и раньше. Там водятся дикие звери.

— А теперь, кроме диких зверей, появились и плешеродцы. — Вальюс коротко изложил историю бедной Найи. — Я хочу вам напомнить одно из преданий кейрэков. Плешеродцы выходят охотиться, когда Лосиному острову грозит большая опасность. Это только предвестие другой, еще худшей беды.

В зале заволновались:

— Важ, выражайтесь яснее.

— Какая такая беда может нас ожидать?

— Это я не могу сказать. И очень надеюсь, что этого не случится…

— К чему тогда нас запугивать?

— Мы должны предвидеть события. Нашей святыней издавна считается Белый Лось. Но мы об этом забыли. И наши враги непременно почувствуют это. Если охотники будут бить лосих и лосят…

Крутиклус поднялся с места. («Ну конечно! Он не мог не вскочить при слове охотники!»)

— Важи, давайте не торопиться с выводами. Все мы внимательно выслушали рассказ сверхмастера Вальюса. И нас очень тронуло несчастье бедненькой девушки. Я ее видел, важи. Перевязывал ранки. Да! Ужасное зрелище! Она стала калекой, ножки совсем изуродованы. Вспоминать неприятно. — Крутиклус скорбно вздохнул. — Но плешеродцы! Помилуйте! — он закатил глаза. — Какие в наши дни могут быть плешеродцы! Важи, вы взрослые люди. А это — сказки кейрэков. Можно ли верить сказкам?

— Важ, вы лечили девушку. — Вальюс зачем-то подумал: вдруг внутри у Крутиклуса спрятана толика совести? — Разве не вы сказали, что укусы выглядят странно?

— Да, укусы ужасные, — Крутиклус поморщился. — Но я в этом не разбираюсь. У многих животных очень острые зубы. К тому же никто из охотников не рассказывал про плешеродцев. Уж они-то должны были знать.

— Сверхмастер, нужно другое, реальное доказательство, кроме рассказа об искалеченной девушке. Что можно еще подтвердить появление этих существ?

Сверхмастер замялся. Ковард опаздывал.

— Важ, вы молчите?

— Доказательство есть, но…

— «Но» — это не доказательство! — Все засмеялись. Крутиклус, ободренный поддержкой, перешел в наступление: — Это не доказательство, важи, что плешеродцы действительно существуют. «Но» — это не доказательство, что охотники в чем-нибудь виноваты. Вы слишком близко к сердцу приняли историю про бедную дочку Моховника. Мой совет вам, сверхмастер, — лекарь участливо повернулся к Вальюсу. — Купите себе «Успокоилочки». Перед отходом ко сну принимать по стаканчику. Эта водичка помогает при сильном волнении. Особенно — мягким натурам. Таким, как вы, впечатлительным.

«Потрошитель лягушек!» — Вальюс боролся с гневом, но сказать ничего не мог.

— Важ, вам нечего возразить? Тогда мне придется объявить это дело закрытым. — Председатель поднял свой молоточек.

Дверь широко открылась.

— Сын Моховника Ковард!

Ковард, шаркая, как старик, направился прямо к трибуне, с которой спускался Вальюс. Ковард тащил мешок. И для сильного Коварда мешок был явно тяжел.

— Вот доказательство, важ.

Все в зале замерли.

— Кладите сюда, на стол, — показал председатель.

Ковард с трудом взгромоздил мешок на стол, развязал его и отер со лба капли пота.

Мешок оказался пуст.

Советники перестали покашливать и шептаться.

— Что, что это такое? — председатель не мог справиться с дрожью в голосе.

Ковард стоял, привалившись к столу, и тяжело молчал. Вальюс повернулся к советникам:

— Нужно чуть подождать — пока за окном стемнеет.

— Пока стемнеет? — председатель не мог сдержать испуганного удивления.

— Важ, распорядитесь, чтобы не зажигали свечи. — Лицо председателя вытянулось, но Вальюс настойчиво повторил: — Нам нужна темнота. Полная темнота.

— Это глупые шутки! Вы хотите нас запугать! — Крутиклус сорвался на визг.

Вальюс не обратил на него внимания.

В зале стояла могильная тишина. Советники вжались в кресла и не сводили глаз со странного мешка. Свет за окнами постепенно начал терять свою силу, и зал Совета медленно погружался во тьму.

Там, где лежал мешок, сгусток тьмы был особенно плотным. Он вдруг стал набухать, делаться все рельефней. Тьма обрела очертания. Это была голова, похожая на собачью. Она была тронута тлением, кое-где из-под шерсти уже проступил голый череп. Советники вытащили платки, закрывая носы. Кто-то не выдержал:

— Хватит! Прекратите же! Хватит!

— Мы поняли вас, сверхмастер. — Даже в сумерках было видно: председатель Совета бледен. — Зажгите сейчас же свечи!

Тени мерцающих язычков поначалу лишь усилили ощущение мрака. Но постепенно зал осветился, темнота отползла в углы, и видение головы начало таять.

— Дайте больше огня! Зажгите больше свечей!

Вместе с видением растворился и запах.

— Важи, вы видели голову плешеродца. Но это порождение мертвой плеши уже не страшно. Оно не смотрит на вас глазами, налитыми кровью, и не ввергает в бездну смертного ужаса. Чтобы оно растворилось, довольно свечей. А живых плешеродцев свет факелов не пугает. Их загоняет в логово только солнечный свет.

— Важ, вы убедили нас: плешеродцы действительно существуют в нашем Лесу. Объявляю заседание закрытым.

— Но дело не только в этом. Я хотел сказать…

— На сегодня довольно, сверхмастер. Советники и без того будут видеть плохие сны.

* * *

Стояла глубокая ночь, и факелы, освещавшие город, уже давно прогорели. Но Вальюс кружил по улицам, не давая покоя своим башмакам. Его плащ развевался, как крылья встревоженной птицы. Он не успел сказать главное — то, ради чего затеял свое выступление. Ради чего отправил Мирче и Коварда на поиски плешеродцев. И Вальюс не был уверен, что сумеет это сказать.

Да, голова плешеродца напугала советников. Но кто из них верит старым сказкам кейрэков?

Вальюс представил: собрался Совет. Он, сверхмастер изящных ремесел, поднимается на трибуну:

— Важи! Вы убедились: плешеродцы — это реальность. Лосиному острову грозит большая беда. Надо призвать Ураульфа!

А Крутиклус в ответ улыбается своей подлой улыбкой:

— Кого? Помилуйте, важ! Ураульф — узкоглазый! Охотники будут против! и к тому же, важ, я не понял, какая тут связь? Плешеродцы — о да! Не спорю. Плешеродцы — это ужасно. Но разве наши охотники не могут их перестрелять? И какая такая беда грозит Лосиному острову? Сверхмастер не может сказать. Он, как всем нам известно, отличается сверхчувствительностью. Возможно, он плохо спит и видит тяжкие сны: бедненьких девушек с отъеденными ногами, темные пятна на склонах гор. Ему непременно нужно выпить на ночь ведро «Успокойки»…

Сверхмастер резко затормозил и уперся тростью в булыжную мостовую: плащ с размаху шлепнул его по ногам, башмаки протестующее заскрипели.

Темные пятна на склонах гор!

Он так волновался перед Советом, что не придал значения несущему вести.

Темные пятна…

Воздух вдруг показался Вальюсу очень холодным. Он же слышал: горыны снова вырубили насечку на Столбе неоплатных долгов.

Они собирают войска. Они пойдут на Долину войной! Они уже знают, что остров не может себя защитить.

Погруженный в тяжкие мысли, сверхмастер не заметил, как распахнулись городские ворота. Так рано их обычно не открывали, но прискакавший всадник, видимо, торопился. Он погладил по шее лошадь, шепнул ей что-то на ухо и свернул в переулок, ведущий к дворцу Совета.

Вальюс опомнился, когда наткнулся на Коварда.

— Важ, я искал вас повсюду.

— Ах, это вы!

Вот досада! Сверхмастер совсем забыл об охотнике. Невежливо получилось. Он же издалека. Заседание затянулось. Надо было после Совета пригласить его ночевать…

— Важ, я ждал у вашего дома. Но вы туда не вернулись. Я отправился вас искать, и меня нагнали несущие вести. Вас вызывают в Совет. Срочно! Прямо сейчас! Что-то случилось, сверхмастер.

Глава седьмая

Заспанные советники занимали свои места, перешептываясь и зябко подергивая плечами. Утро было прохладное, выспаться им не дали… Человек у трибуны, кто он? Капюшон скрывает лицо, одежда не первой свежести — будто его недавно вытащили из болота. Такой человек не может сообщить ничего приятного. Вчера их уже заставили смотреть на гниющую голову неизвестного существа. Этим дело не кончилось?

— Важ, вы хотели сообщить Совету чрезвычайную новость? — председатель обратился к гостю подчеркнуто громко, желая привлечь внимание советников.

— Не то чтобы просто сообщить. Я хотел показать.

Он еще насмехается!

— Представьтесь Совету, пожалуйста.

— И пусть покажет лицо!

Человек пожал плечами и снял с головы капюшон:

— Мирче, охотничий знахарь.

— Знахарю запрещено появляться в столице! — Крутиклус был возмущен: вы только подумайте, кто явился виновником беспокойства!

— Важи, знахарь прибыл с исключительно важной вестью. Вчера сверхмастер Вальюс предупредил нас о том, что Лосиному острову может грозить опасность. Опасность стала реальной, — председатель был очень строг.

Мирче поклонился ему в благодарность за понимание, а потом повернулся к сидящим:

— Я хотел показать вот это. — Из короба с толстыми стенками Мирче вытащил мертвую птицу.

Советники загудели: что он себе позволяет? Но тут же притихли. Птица выглядела необычно. Только вот почему?

— Потому что она вдвое больше самой себя, — слепой, как обычно, ответил раньше, чем прозвучал вопрос. — И стала такой из-за этого.

Он встряхнул птицу за ноги. Из перьев дождем посыпались темные катышки.

— Важи, я ведь не вижу. Подскажите слепому: что это — в перьях птицы?

Советники вытянули шеи: какие-то насекомые. Осы. Черные осы! Насекомые вяло зашевелились и начали расползаться. Кто-то испуганно ойкнул. Мирче ударом ноги придавил насекомых и швырнул птицу на пол.

— Вы разглядели, важи? Это пещерные осы. Еще их зовут земляными: они гнездятся в земле. Эти осы больно кусаются, и у них ядовитое жало. Десяток таких укусов — и тот, кого укусили, теряет способность двигаться, слепнет и отекает. Небольшого роя довольно, чтобы убить человека.

Крутиклус вскочил:

— И ради этого знахарь осмелился въехать в Город? Ради этого нас вытащили из кроватей? Из-за раздутой птицы? Из-за каких-то ос? Нет, это возмутительно! Во что превратили Совет? В непотребный зверинец. Вчера заставили нюхать гнилую собачью голову. Сегодня мы любуемся дохлой раздувшейся птицей. Важи, нас оскорбляют.

— Советник! Ну разве можно! Я просто хотел сказать: на Лосином острове пещерные осы не водятся…

— Вы еще издеваетесь!

— Советник! Дайте же знахарю объяснить, — председатель заставил Крутиклуса сесть. Мирче кивнул и продолжил:

— Они не выносят Солнца и совсем недолго могут прожить в нашем воздухе. Важи, скажу вам больше: пещерные осы не водятся даже в нижних горах. Но эта птица погибла от роя пещерных ос. Откуда они взялись?

— Важ, выражайтесь яснее. Нам не нужны вопросы.

— Это значит, горыны открыли ворота на перевале Кардуй.

— Вы хотите сказать…

— Они открыли ворота макабредам.

У Вальюса по коже побежали мурашки: темные пятна на склонах!

— Важ! Что вы такое несете? Горыны боятся макабредов. Боятся и ненавидят.

— Видимо, тех, кто в Долине, они ненавидят больше. Глаза плешеродцев светятся в темноте. Их видно со склонов гор. Горыны уже догадались, что Лес ослабел. Что мы подорвали защитные силы острова. Видно, они решили, что пришла пора отомстить, — и открыли дорогу макабредам.

Советники разом заговорили, перебивая друг друга:

— Какие-то осы, макабреды. Не вижу связи…

— Макабреды не умеют ездить на лошадях. Как они смогут передвигаться в Долине?

— А мы ведь слышали, важи, о пятнах на склонах гор. Но не придали значения…

— Всем членам Совета, без исключения, нужно за счет казны выписать «Успокойки». По полведра перед сном.

— Важ, я приму заказ на новую сбрую для всадников.

— Все из-за праздника Красного Духа! Потакали охотникам — вот теперь получайте!

Председатель Совета позвонил в колокольчик:

— Важи, прошу успокоиться. Знахарь Мирче готов ответить на ваши вопросы. Важ, объясните нам то, что можете объяснить.

— Каждый макабред носит корону с пещерными осами. Пещерные осы спрятаны между стенок короны. Это оружие. Один из видов оружия. Да, они не умеют ездить на лошадях. Но в этой войне они воспользуются горынами. А те — прекрасные всадники. У них сильные лошади. А еще горыны давно приручили яков. Як способен нести макабреда с пауклаком.

— Мы вас услышали, важ. У советников есть предложения?

Вальюс поднялся с места:

— Важи, вы уже поняли. Скоро начнется война. Макабреды очень жестоки. Их нашествие будет ужасным. Острову нужен Правитель, не запятнанный кровью лосей и убийствами горных жителей. Правитель, который вернет Лесу былую силу и сможет вести войска под стягом Белого Лося. — Сверхмастер набрал побольше воздуха. — Важи, Лосиному острову понадобятся кейрэки. Нужно призвать Ураульфа.

Советники смотрели на Вальюса не отрываясь.

— Кто возражает против этого предложения?

Крутиклус дернул рукой. Но в этот момент знахарь Мирче носком сапога случайно задел птичью тушку. Из-под птицы тут же появилась оса и вяло взлетела в воздух. Крутиклус закрылся руками. Слепой ударом ладони сшиб насекомое на пол. Оса упала на спину и поджала тонкие лапки.

* * *

— К Ураульфу послали письмо с почтовыми птицами. Но голуби не долетят. Холод убьет их у самой границы. А эти умники будут сидеть со скучными лицами и качать головами: «Где же ваш Ураульф? Не отве-е-етил!» — Мирче протянул «не отве-е-етил» тонким противным голосом — так что Найя не выдержала и рассмеялась.

— Но он ведь ответит, Мирче?

— Непременно ответит. Иначе зачем мы с Ковардом принимали холодные ванны?

Ковард хмыкнул. Вообще-то ванны принимал только Ковард. Но купаться его вынудил Мирче. Ковард считал, что они опоздали — гуси уже улетели. А Мирче его убеждал: одна небольшая стая всегда задерживается с отлетом. Эта стая облюбовали старицу северного притока. Так что надо попробовать. Ковард только вздыхал. Но Мирче, как всегда, оказался прав, и они снабдили кольцами больше десятка гусей — для надежности. С каждым Мирче отправил послание.

Теперь оставалось ждать. Они вернулись в поместье. Мирче ничего не делал, целыми днями сидел в саду «среди трав Веренеи» и думал о чем-то. Только Найя его отвлекала и приставала с расспросами. Но знахарь, казалось, этому только рад.

— Расскажи, Ураульф, он какой? А кейрэки какие?

— У-у-у! Лохматые, страшные. Похожи на диких зверей. Как взглянут, как скажут — по коже сразу бегут мурашки! — и Мирче изображал, будто дрожит от страха.

— Мирче! — Найя смеялась и взмахивала руками. — Ты сам говорил: кейрэки очень хорошие. А правда, что «Ураульф» означает «непобедимый»?

— «Ураульф» по-кейрэкски — «Говорящий с ветрами».

— Он что же, — Найя запнулась, — волшебник?

Мирче усмехнулся. Найя — чудесная девочка. Она сказала «волшебник». «Волшебник», а не «колдун».

— Кейрэки знают много имен. А Ураульф умеет обратиться по имени к Ветру. И Ветер ему помогает.

Найя смолкла. Но ее молчание полнилось удивлением. Мирче решил объяснить:

— У тебя есть котенок. Он приходит, когда ты зовешь?

— Так это котенок. Я кормлю его, глажу. Я сама дала ему имя.

— А та ужасная псина, что сидит у забора? Когда ты ее подзываешь, она виляет хвостом?

Найя все не сдавалась:

— Собаку любой приручит. Кинешь кусочек мяса — и собака твоя.

— А на Мирче собака рычит, — знахарь сокрушенно вздохнул. — Ну, ладно. С собакой понятно. Но у вас в усадьбе кормятся свиристели. И вроде бы не боятся, когда ты подходишь близко. Даже садятся к тебе на ладошку. Ты их как подзываешь?

— Я присвистываю: «вить-вить».

— А кто-то другой в вашем доме умеет их подзывать?

— Нет, никто, только я. Я сама придумала этот свист, — Найя этим гордилась.

— Да ты волшебница, Найя! — Мирче отшатнулся и схватился за щеки, как будто его голова могла отвалиться от удивления.

— Мирче! Какой же ты хитрый! Ты специально меня запутал, — Найя весело рассмеялась. — А когда Ураульф приедет?

— Скоро, деточка, скоро.

Ковард едва заметно вздохнул. Откуда Мирче известно, что Ураульф приедет? Что он тронется в путь, лишь узнает: Лосиному острову грозит нашествие средних гор?

— Сынок, для кейрэков лоси — кровные братья. И они не допустят, чтобы макабреды погубили Лосиный остров.

* * *

Крутиклус мял свой ажурный платок. Жизнь утратила прелесть. Ни сапожки лосиной кожи, ни меховая накидка не радуют так, как раньше. Каждую ночь Крутиклусу во сне являются осы. Осы летают вокруг, а потом садятся прямо ему на лоб. Он холодеет: рой вот-вот его покусает. Он не сможет бежать, он ослепнет, как Мирче, — и станет добычей макабредов. В кейрэкских сказках макабредов называют полулюдьми. Он очень боится макабредов. Но если придут кейрэки… Это хуже макабредов. Для Крутиклуса хуже. Вдруг ему припомнят отщепенцев, допросы? Этот Мирче, он же все расскажет! А что он такого знает? Он в то время скрывался, он не может свидетельствовать. Да, но все-таки… Все-таки… Лучше бы без кейрэков. Без всяких там ураульфов, не запятнанных кровью лося. Барлет ему намекал: у него есть идея… Ах, эти черные осы…

* * *

— Важи, мы все тревожимся! Пятна на склонах гор сползают к самым предгорьям. Селяне уже различают стяги горынов. — Крутиклус возвел глаза к потолку и увидел… всего лишь муху. — А мы выжидаем! Медлительность, равносильная преступлению.

— Мы отправили птиц к Ураульфу.

— Важи, не будьте наивными: «Мы отправили птиц»! Да почему мы решили, что кейрэки придут нам на помощь? Они покинули Остров три затменья назад. Какое дело им до Лосиного острова? Мы должны как можно быстрее отправить войско в предгорья. Пусть его возглавит кто-нибудь из охотников. Вот, к примеру, Барлет, сын Скулона, — подходящая кандидатура. Важи! Не возмущайтесь. Обстоятельства изменились. Воинственность и энергичность, способность владеть оружием… и охотники много раз сталкивались с горынами, этим низким народом. Кое-кто их жалел. А они открыли ворота макабредам. Кое-кто утверждал, что охотники действуют слишком жестко, а теперь пожинает плоды собственной мягкотелости: получайте макабредов в коронах с черными осами. Говорю вам, важи! Пусть Барлет поведет островитов.

Вопреки опасениям лекаря, Вальюс очень спокойно выслушал его предложение:

— Войска островитов всегда сражались под знаменем Белого Лося. Вы уверены, что Барлет удержит такое знамя?

Подобного возражения Крутиклус не ожидал. Но Совет посчитал его очень серьезным и пригласил Барлета для испытания.

Барлет приехал в столицу с дюжиной бравых охотников. Сверхмастера передернуло при виде красноголовых. У советников слишком короткая память! Недавно они кричали: во всем виноваты охотники! А теперь подводят Барлета к Знамени Белого Лося.

От сверхмастера не укрылось: Барлет бросил быстрый взгляд на дворцовых стражников — словно его внезапно настигла какая-то мысль. Но для решительных действий охотников маловато. К тому же красноголовые по приказу дворцовой стражи сняли свои арбалеты. А стражники при оружии.

Как советники не понимают: охотники рвутся к власти! Они готовы на все, чтобы пробиться в Совет. Они готовы лишить Совет полномочий.

Барлет прищурился, глядя на знамя: подумаешь, Белый Лось! Это всего лишь животное. Мясо, рога и шкура. Но если надо взмахнуть тряпкой над головой, чтобы возглавить войско, — пожалуйста, он не против!

Барлет небрежно взял в руки древко и попытался поднять знамя над головой. На легком ветру полотнище развернулось и сильно хлестнуло охотника по лицу. Охотник выругался. В следующее мгновение тяжелое древко вывернулось у Барлета из рук, ударив его в живот. От боли охотник скрючился. Его шляпа при резком движении съехала на глаза. Знамя упало на землю.

Испуганное удивление отразилось на лицах советников. Крутиклус в тот же момент укрылся за чьими-то спинами — чтобы в момент унижения Барлет не заметил лекаря.

Тот наконец разогнулся. Ни на кого не глядя, он снова выругался, смачно сплюнул, пнул раздраженно древко и быстрым шагом покинул внутренний двор. Опешившие охотники двинулись следом.

Дворцовым стражникам приказали осторожно поставить знамя в заветную нишу.

Глава восьмая

— Смотрите! Вы только смотрите!

По небу было развешено белое кружево.

Все домочадцы Ковардова поместья высыпали на улицу.

— Птицы! Белые птицы! Как они называются? Кто-нибудь видел такое?

Найя не стала никого окликать, переползла к окну и прижалась к нему щекой. Птицы сплетали в небе все новые узоры, потом развернулись и улетели к Северу. Ковард вбежал, схватил дорожный мешок и чмокнул сестренку в щеку:

— Ты видела? Не скучай! Я еду с Мирче. По делу.

— Ковард! Что это было?

Ковард уже не слышал. До Найи донесся топот копыт, быстро стихший вдали. Она опять прижалась щекой к стеклу. Небо теперь было чистым, без единого облачка — словно кто-то заботливый и аккуратный счистил с него все пятнышки, расправил все складочки и оставил светиться на Солнце глубокою синевой. Сердце у Найи в груди прыгало аж до горла: «Эти птицы, они могут значить только хорошее!»

* * *

До Северного притока Мирче с Ковардом ехали, не позволяя себе отдыхать. Правда, они задержались в трактире «Большая лосиха» — послали почтовую птицу Вальюсу.

— Торопись, сынок! А то опоздаем.

Мирче будто очнулся от тяжелой болезни и снова вернулся к жизни. От знахаря исходило праздничное возбуждение, и Ковард ему поддался. Они скакали так быстро, что стволы вдоль дороги расплывались длинными пятнами. Но Ласточка то и дело вырывалась вперед и обходила лошадь Коварда на полголовы и больше.

Они добрались до места, когда Солнце набралось силы — к полудню нового дня. Граница не охранялась. Отсюда не ждали врагов, и пограничные стражи отправились на Восток.

— Ты видишь мост?

Ковард чувствовал, как волнуется знахарь.

— Вижу. Но он совершенно пуст.

— А за мостом?

— Тоже пусто. Пусто до самого горизонта. — Настроение Коварда резко испортилось. С чего это он решил, что птиц послали кейрэки? Мало ли почему они залетели на остров? Прилетели — и улетели. А он и поверил.

— Сынок, осталось немного. Мы с тобой сделали правильно…

Ковард спешился. Скачка его утомила. Бессмысленные бега. Лучше смотреть на небо, чем на пустую дорогу.

* * *

— Ковард! Вставай! Скорее! Едут. Они уже едут.

Ковард с трудом разлепил глаза, выспаться он не успел. Но в следующее мгновение остатки сна слетели с него, как нитки сухого кокона: эхо множило топот копыт!

Звук становился все громче, разрастался до самого Неба. И вот показались всадники. Тут же поднялся Ветер — будто приветствовал Коварда своим прохладным дыханием. Мирче стоял у моста, праздничный и незнакомый, подставив Ветру лицо — радостное, просветленное.

Всадники выехали на мост: шапки мехом наружу, боевые топорики, за спиной — арбалеты. Лошади низкорослые, покрытые белой шерстью. Отряд возглавляли трое.

Это что — живые кейрэки?

Ковард утратил дар речи.

Кейрэки уже миновали мост. Тот, кто ехал чуть впереди, поднял руку, делая знак остальным. Всадники остановились.

Мирче приложил руку к сердцу, а затем протянул вперед, развернув ладонью наружу:

— Пусть светила сменяют друг друга и даруют нам свет! Лосиный остров приветствует Правителя Ураульфа!

Ураульф ответил знахарю тем же движеньем руки.

— Лосиный остров приветствует спутников Ураульфа!

Всадники в ответ прижали к сердцу ладонь.

А потом трое спешились и приблизились к Мирче.

— Мирче, Полярный Волк! Ты жив и все еще рыщешь!

Ураульф обнял знахаря. Бледные щеки Мирче блеснули влажными пятнами.

Тот, что стоял слева от Ураульфа, засмеялся заливистым смехом. Женщина?

— Кетайкé? Это же Кетайке!

— Ты узнал меня, Мирче! Узнал меня, ищущий Белого? Даже имя припомнил? (Женщина! Ковард больше не сомневался: у нее и унты расшитые, и лошадка в косичках.) Ну, скажи: ты мне рад?

— Кетайке… Я не верю себе! Как ты на это решилась?

— Ураульф выбирал себе спутников правой и левой руки.

— Я ее отговаривал. Просил сосчитать свои годы!

— Годы — не та добыча, которой стоит гордиться. Так что же их пересчитывать? К тому же я наловила не так уж много, как кажется, — Кетайке опять засмеялась, а потом прикинулась строгой: — Мирче, только подумай: как я могла отпустить Ураульфа в такую даль — одного, без присмотра? А если он упадет? А если увидит во сне то, что видеть не стоит? Кто утешит правителя, если няньки не будет рядом? Вот и пришлось ему согласиться, взять Кетайке с собой. А это Тайрэ, знакомься, спутник правой руки Ураульфа. Ты ведь не знаешь Тайрэ? Он родился, когда ты уехал, — в тот момент зеленое Солнце сменило на небе желтое. Это что-то да значит — родиться при смене Солнца! Как ты думаешь, Мирче?

Ковард слегка поежился: этот Тайрэ так смотрит… В узких глазах пляшут искорки смеха. Что его так рассмешило? Ковард и рассмешил! Таращит глаза, рот раскрыл. Того и гляди проглотит Тайрэ вместе с лошадью. Ковард сделал вид, что зевает. Челюсть вернулась на место, зато лицо стало цвета вареного рака.

«Да этот Тайрэ мне до плеча не достанет». — Утешение не сработало, и Ковард почувствовал, что пропадает.

— Это Ковард, охотник, — Мирче представил спутника. — Он носит зеленую шляпу.

Ураульф, Кетайке и Тайрэ приложили руку к груди.

— Сделай так же, сынок! Помогает, — Мирче тихонько тронул Коварда за плечо, возвращая его к реальности. — Этот жест означает доверие.

…Но этот мелкий Тайрэ, он же опять ухмыляется!

* * *

— Важи… Мне поручено сообщить… — у Крутиклуса от волнения заплетался язык.

Каминный зал в доме Барлета был набит до отказа. Охотники собрались, чтобы выслушать вести, но говорить не давали. Кое-кто ухмылялся. Кто-то смотрел исподлобья. Кто-то курил с показным безразличием, выпуская колечки дыма.

— Мне поручено вам рассказать…

Гвалт и топот.

— Я должен поставить братство в известность…

Улюлюканье.

— Братья… Важи… Достопочтенные… — Крутиклус все же решился. — Совет, согласно традиции, вручил Ураульфу, прибывшему издалека, жезл правления Островом…

— Долой косоглазого!

— С новой сменой светил все председатели гильдий должны принести присягу…

— Пшел прочь!

— Я все понимаю, важи… Но мне же придется что-то сказать…

— Скажи, у нас собачьи бега. У нас ведь бега, не так ли? — Барлет толкнул в бок Гимрона.

— Так что я должен сказать Совету? — Крутиклус был весь в поту.

— Так и скажи: собачьи бега! — охотники захохотали.

— Но Совет посчитает такую причину за оскорбление…

— Плевать мы хотели на твой Совет с его косоглазым правителем.

Охотники снова принялись улюлюкать, Крутиклус поспешно покинул каминный зал и укрылся в каморке, отведенной ему для ночлега. Он просидел всю ночь, не снимая одежды — вдруг придется бежать? Новый Правитель острова раздражает охотников, а они коротки на расправу. Но кейрэк далеко, до него не добраться. А Крутиклус — вот он, здесь, под рукой. Это он рассказал им о прибытии Ураульфа. Вдруг охотники захотят выместить раздражение на ни в чем не повинном лекаре?

* * *

— Во славу Белого Лося! Гильдия портных клянется в верности Ураульфу. Да здравствует новый Правитель Лосиного острова!

— Во славу Белого Лося! Гильдия башмачников присягает Правителю!..

— Во славу Белого Лося! Гильдия оружейников…

— Гильдия гончаров…

— Гильдия ткачей…

— Гильдия пекарей…

— Гильдия трубочистов…

— Гильдия лекарей… и еще… Охотники шлют привет правителю Ураульфу, — Крутиклус запнулся. — Но они не могут лично присутствовать на церемонии. Они заняты важным делом… Очень важным, поверьте…

Над площадью взвились флаги.

* * *

— Ты слышал? Косоглазый запретил охотиться на лосей. Целых три лунных года! — Гимрон шевелил кочергой в камине и искоса поглядывал на Барлета: как он воспримет новость?

— Плевать на его запреты. Охотник живет охотой. Лоси — это добыча. Это богатство и сила.

— Говорят, лосей стало мало. Они забились в глубь Леса, и Лес ослабел. Будет трудно бороться с врагами.

Барлет вспомнил знамя Лося и разозлился:

— Плевать. Били раньше горынов, и теперь будем бить. Без оглядки на всяких лосей.

— За отстрел лосих и лосят полагается смертная казнь.

— Ой, напугал! Поджилки трясутся, — Барлет сделал вид, что дрожит. Гимрон ухмыльнулся. — И как косоглазый правитель будет считать лосих? Собирается собственноручно выслеживать нас по лесам?

Гимрон перестал ухмыляться и подбросил в огонь поленьев. Дрова оказались сырыми и зашипели.

— Нет, братец, не так все просто. Ураульф собирается учредить дозорный отряд — когда покончит с войной. А пока призывает охотников под знамя Белого Лося. Обещает за это прощение.

— А мы все гадали: зачем Ураульф притащил с собой няньку? Да он как слюнявый младенец! Думает, что охотников можно купить задешево, за слова-погремушки, — Барлет делано расхохотался, а потом сжал зубы и ткнул в камин острой палкой. — Нет, мы не встанем под лосиное знамя. Путь Ураульф без нас попотеет в предгорьях и ослабит врагов, а заодно свое войско. Вот тогда мы придем в Главный Город. Вот тогда у нас хватит сил добить уцелевших горынов и прихвостней Ураульфа.

— А вдруг Ураульф победит?

Барлет ничего не ответил. Он уже представлял, как въезжает в столицу и открывает ногой дверь в зал Совета.

Глава девятая

Четыре смены светил — чтобы добраться до Леса.

Четыре смены светил — чтобы найти плешеродцев.

Четыре смены светил — чтобы лишить их силы.

Мирче и Ковард должны уехать. Они нагонят войско в предгорьях. С ними поедет Тайрэ.

Тайрэ не стал дожидаться, пока его пригласят.

— Зеленая Шляпа и Мирче собираются на прогулку? и прогулка, кажется, обещает быть интересной? Тайрэ не прочь прогуляться в доброй компании.

Ковард почувствовал легкое раздражение: в охоте на плешеродцев нет ничего веселого. Посмотрим на коротышку, когда в темноте появятся красные точки.

Тайрэ проверял арбалет и над чем-то раздумывал:

— Надо сказать Кетайке, что мы отправляемся в Лес. Пусть расскажет нам сказку.

Он спятил, этот Тайрэ. Какие могут быть сказки? Ураульф отпустил им всего четыре смены светил. Нужно срочно собрать людей и отправляться в путь.

— Сказка знает больше, чем Зеленая Шляпа.

Ковард крякнул с досады. Ему достаточно Мирче с ответами без вопросов. А теперь этот мелкий…

— Ковард, Тайрэ, вы готовы? У нас не так много времени. — Мирче вел за собой Ласточку.

— Знаешь, Мирче, а мы не торопимся. — Ковард лениво зевнул.

Тайрэ дружелюбно смотрел на Коварда: ах, как Ковард зевает! Ковард почувствовал, что у него чешутся кулаки. Мирче тронул его за плечо: «Все в порядке, сынок?» — и повернулся к Тайрэ:

— Тайрэ хочет что-то сказать?

— У плешеродцев есть тайны, которые знает сказка. Нужно послушать сказку.

— Ковард, на это придется потратить время.

Какая наивность, Ковард! Ты полагал, что Мирче будет спорить с кейрэком?

* * *

«Красноглазый зверь рождается из мертвой плеши и становится частью стаи. Тело его — темнота, суть его — быть убийцей. Ночью стая выходит на праздник Духа охоты, чтобы найти себе подходящую жертву», — Кетайке говорила чуть нараспев и смотрела куда-то вдаль — точно так же, как Мирче своими слепыми глазами. Они вчетвером сидели в комнатке Кетайке. Ковард, Мирче, Тайрэ — лицом к очагу, а Кетайке — спиной. И Ковард мог бы поклясться, что нянька видит сквозь стену.

«Не кровью, не мясом жертвы питаются плешеродцы. Они питаются страхом, смертным ужасом человека. И потому никогда не убивают сразу. А нужно им только сердце настигнутой жертвы.

Красноглазые псы, плешеродцы, появились в Долине Лосей три затменья назад. Предводителем стаи стал первый перерожденный — большеглазый охотник по имени Байтурун. Кейрэки в те Времена еще не покинули остров. Они общались с Лесом на языке травы и не давали бить зверя так, как хотелось охотникам, пришедшим на остров с Запада. Но в искусстве охоты не было равных кейрэкам. Байтурун решил поссорить кейрэков с Лесом и для этого подстрелил меченую лосиху. Хроники упоминают: лосиха носила лосенка. Байтурун совершил преступление, немыслимое для кейрэка: лосенок такой лосихи мог оказаться белым. Ликующий Красный Дух стал плясать на месте убийства, и Байтурун не успел от него уберечься. Пляска Красного Духа обратил его в плешеродца…

Так возникли не звери, не люди — охотники за человеком. Своего вожака они называют Ба. Ба ненасытен в убийствах и управляет стаей. Но если стая лишается своего вожака, плешеродцы становятся обычными дикими псами. Они больше не загоняют жертву в мертвую плешь, чтобы она обратилась в такого же, как они сами. Поэтому плешеродцев становится меньше и меньше. Так говорит предание, так утверждает сказка». — Кетайке замолчала и посмотрела на тех, кто сидел перед нею.

— Важно убить вожака. Я тебя правильно понял?

— Мирче, не я говорила. С тобой говорила сказка.

— Как его опознать?

— Плешеродцы воруют слова у тех, кого убивают. И говорят друг с другом. Это можно услышать — если открыты уши.

Ковард вспомнил, как Найя рассказывала: «Они говорили друг с другом». У Найи открыты уши?

— Пусть Зеленая Шляпа и Мирче думают о другом. Тайрэ услышит, что надо.

Кетайке поднялась проводить гостей. У двери она задержала Коварда:

— Охотник в зеленой шляпе снова познает страх. Но в этой охоте страх сослужит Коварду службу.

Ковард не знал, что думать. Он прижал руку к сердцу и вышел за остальными. Тайрэ и Мирче уже садились на лошадей. Тайрэ не улыбался.

* * *

Страх набухал в глубине, как огромный нарыв, который вот-вот прорвется. Страх питался воспоминанием о том, что случилось с Найей. О том, как плешеродцы гнали Коварда, словно зверя, когда они с Мирче впервые отправились их искать.

На помощь явился стыд: Ковард здесь не один. Почему он должен бояться сильнее, чем какой-то кейрэк? А если Тайрэ поймет, как сильно боится Ковард? Станет над ним насмехаться? Нет, ничего не скажет, просто в узких глазах отразится презрение.

Ковард чувствовал легкий озноб. Вот они, красные точки! И скользящие тени. Страх внутри разрастался и уже пульсировал в горле, вызывая удушье.

— Тайрэ, ты что-нибудь слышишь?

Тайрэ обратился в слух:

— Они назначили Коварда жертвой.

— Сынок! — Мирче старался говорить как можно спокойней. — Нужно их обмануть. Пусть решат: ты согласен быть жертвой.

— Зеленой Шляпе придется скакать одному. Это очень опасно.

Мирче согласно кивнул:

— Знаю. Но выбора нет. Кто-то должен отвлечь плешеродцев и привести их в ловушку — туда, где удобней стрелять.

Коварду неожиданно стало легче дышать. Его страх — приманка для плешеродцев. Пусть так и будет! Куда он должен скакать?

— Поскачешь к оврагу. (Ковард вздрогнул. В прошлый раз Мирче опасался именно этого — что их загонят в овраг.) Это другой овраг, недалеко от часов. Плешеродцы не станут убивать тебя там. Рядом мертвая плешь.

Страх накатил с новой силой. Значит, его погонят в сторону мертвой плеши.

— Сынок, не думай об этом. Мы встретим их на подъеме. Готов?

Ковард кивнул.

— Тайрэ, ты понял, кто Ба?

— Кажется, да. Он справа.

— Старайся его не терять. Разъезжаемся по команде. Раз, два, три!

Тайрэ и Мирче резко свернули в стороны.

— Увидимся, Ковард! Скачи!

Ковард почувствовал: воздух мгновенно стал холоднее. Он придержал свою лошадь, позволяя Тайрэ и Мирче уйти немного вперед, и поскакал к оврагу.

* * *

«Есть охота для пропитания. Есть охота для развлечения. Есть охота во имя Величия, во имя Высшего Смысла. Рожденные мертвой плешью призваны отомстить. Они превратят Человека из охотника в жертву. Они воцарятся на Острове и заставят двуногих мучиться смертным страхом».

Ба то и дело посылал детям плеши эти слова. Но они съели мало сердец, и длинные речи пока были им непонятны: слова скрежетали в мозгу, точно мелкие камни.

Ба сердился и огрызался. И заставлял красноглазых ползать в грязи на брюхе. Ни один не решался ему возражать: Ба убил бы такого. Наглецу отгрызли бы голову и водрузили на пень, как делали красноглазые, настигнув двуногую жертву. Как делали сами люди, украшая свои жилища головами убитых лосей.

Но Ба посылал и другие слова — которые все понимали и желали услышать: «Найти! Убить человека!»

«Убить человека!» — эти слова вызывали слюнотечение.

Красноглазые знали: прежде чем жертву убьют, она преисполнится страха. А человеческий страх слаще росы, слаще крови.

«Убить человека!» — слова исходили от Ба и, как густая смола, скрепляли темную стаю.

Правда, в последнее время красноглазым не очень везло: от рожденья до смерти ненавистной Луны им попались всего три жертвы. Два сердца достались Ба, а еще одно, небольшое, разорвавшееся на части, Ну выгрыз без разрешения. Ви хотел его наказать, но Ба запретил это делать. И не стал объяснять, почему.

Ви не хочет думать о Ну, хотя тот и съел чужое. Последнее сердце по праву принадлежало Ви. Но сейчас не об этом. Они напали на след!

Ви бежал все быстрее, желая настигнуть жертву. Жертва его боялась, а запах казался знакомым. Это тот, кто однажды ушел! А теперь — не уйдет.

Страха! Страха! Чужого страха! Ноздри Ви шевелились.

Человек однако был не один. Страх других не казался Ви таким же густым и вкусным. Значит, они опасны. Они начнут защищаться.

И стая может кого-нибудь потерять. Но Ба запрещает стае помнить убитых. Вместо них появятся новые — новые дети плеши. Стая не ослабеет. Стая станет сильнее — потому что у них есть Ба, съевший много сердец.

Ви с нетерпением ждал, что предпримет его Вожак. Но Ба не хотел торопиться. Страх сделает свое дело, и дети плеши сумеют отрезать жертву от спутников.

Ви лишний раз убедился: Ба не случайно главный. Всадники вдруг разъехались в разные стороны. Тот, кто боялся, пришпорил коня и поскакал вперед.

«Догнать!» — красноглазые бросились следом за ним, и кольцо их стало сжиматься.

* * *

Тайрэ сказал: скакать одному очень опасно. Он не смеялся над Ковардом! Вот отчего стало легче дышать! Страх вдруг свернулся в комок. Да, Коварду страшновато, но он не забыл, кто здесь охотник! Ковард позволил себе усмехнуться: это он, Зеленая Шляпа, охотится на плешеродцев. Но красноглазые твари не должны ни о чем догадаться.

Ковард даже придумал игру. Время от времени он посылал плешеродцам воспоминание: они напали на Найю! Найя сильно боялась. Это они съели Крога, наверняка они. (Крог не был Коварду другом. Но это вовсе не значит, что Ковард его не жалел.) Найя, Крог и сам Ковард — они боялись, и сильно. Они согласились быть жертвами. Но это было давно. Ковард тогда еще не носил зеленую шляпу…

Овраг!

Стоит спуститься вниз — и плешеродцы прыгнут!

Нет, они его не убьют: за оврагом — мертвая плешь! Красный Дух выедал ее у Коварда на глазах после убийства лосихи. Барлет при нем осквернил Солнечные часы. Ковард не воспротивился. И, возможно, его за это отдадут на съедение плеши.

Ковард взбирался по склону, чувствуя плешеродцев — сзади, по сторонам. Страх объял его с новой силой. Кольцо плешеродцев сжималось. В нос ударила вонь, едкий запах горелого. Лес не справился с запахом плеши, этот запах неистребим, раздирает гортань, наполняет горечью рот…

Когда они доберутся до ровного места, плешеродцы прибавят скорость. Лошадь сильно дрожит и косит глазами. Что, если Ковард не сумеет ее удержать? Вдруг она понесет его прямо в мертвую плешь?

Липкий пот пропитал одежду.

Где же Тайрэ и Мирче? Вдруг они не успели?

Нет, он не может ждать. Плешеродцы еще в овраге. Он сможет себя защитить, если начнет стрелять.

Лошадь, хрипя, выбралась из оврага. Ковард больно пришпорил ее, вынудил развернуться, выхватил арбалет — и выстрелил. Прямо в того, кто оказался ближе. Рука немного дрожала, но стрела попала прямо в лоб красноглазому. Тот отчаянно завизжал — совсем как обычный пес. Остальные застыли — всего на одно мгновение. Ковард выстрелил снова. Этот выстрел не достиг своей цели. Плешеродцы сгрудились в кучу и начали отступать. Они не будут больше преследовать Коварда! Он перестал быть жертвой.

Раздирающий уши свист — и Тайрэ вылетел из кустов.

— Ты молодец, сынок! Но немного поторопился! — Мирче тоже был рядом. — Теперь они могут уйти.

Тайрэ выхватил свой топорик. Ковард увидел, как красноглазый вцепился в ногу кейрэка и тут же упал на землю. Другой оказался проворней — подпрыгнул и отскочил. Тайрэ, казалось, этого не замечал и пытался проникнуть в самую гущу теней.

«Нужно убить одного!»

Эх, Зеленая Шляпа! Ты опять все испортил!

Ковард, сжав зубы, бросился вниз — туда, где среди теней бесстрашно метался Тайрэ. Надо их обойти, отрезать дорогу назад. Еще немного — и будет поздно!

Мирче скакал по краю оврага и все время стрелял, но в гущу метить боялся. Лошадь кейрэка упала, подминая его под себя. Тут же один красноглазый прыгнул ему на грудь. Тайрэ зарубил плешеродца, но лицо кейрэка было залито кровью. А псы наседали со всех сторон. И скоро Ковард уже с трудом различал Тайрэ среди сгустка теней. Тайрэ однако почувствовал: Ковард рядом — и прохрипел:

— Ковард, не надо ко мне! Вон тот, плешивый! Стреляй!

Нужно остановиться — и забыть о Тайрэ. А ему вот-вот красноглазый вцепится в горло.

— Ковард, не медли! Стреляй!

Ковард приладил стрелу и замер, выискивая момент. Ему нельзя промахнуться. На следующий выстрел времени может не оказаться.

Он готов. Но мешает вон тот, вислоухий. Прикрывает собой вожака? И у них так бывает? Ковард сквозь зубы заговаривал красноглазого: «Отойди, отойди, собака!» Тот поймал его взгляд и дрогнул. И подался чуть в сторону, и прижался к земле.

Ковард выстрелил.

Стрела прошила Ба горло. Вонь стала невыносимой. Но незримая сеть, скреплявшая стаю, лопнула. Плешеродцы разом обмякли и, подвывая, бросились в разные стороны. Ковард, почти не думая, опять зарядил арбалет: отныне это обычные псы, красноглазые хищники. Но пусть их будет поменьше. Он прицелился в лоб вислоухому. Тот отпрыгнул, словно опомнился, и бросился в гущу Леса.

«Ушел. Ну и ладно», — Ковард опустил арбалет. Напряжение отпустило. Вместе с ним иссякли и силы. Ковард некстати подумал: «Плешеродцы — ужасные твари. Но у этого странные уши. И он прикрывал вожака. Даже… забавно».

Глава десятая

Они проведут в поместье целый вечер и целую ночь!

А наутро уедут — догонять Ураульфа.

Найя помнит, как прилетели птицы. Белое кружево птиц на синем светящемся небе. Птицы — предвестники доброго. Долгожданная весть от кейрэков.

Но сегодня она не вышла встретить Коварда на крылечке. Он привез в поместье гостей. Найя высмотрела в окошко неизвестного всадника — и не решилась выйти; проковыляла в парадную залу, уселась в дальнем углу и спрятала ноги под стол. А «волшебные» костыли укрыла за занавеской. Почему она так поступила?

В доме поднялся шум. Все забегали, засуетились. Ковард велел подавать самое вкусное. И хмурая Сьяна строго следила за тем, как накрывают на стол. Все собрались в каминной — Ковард, Мирче, домашние. Неизвестного спутника Ковард назвал Тайрэ. Тот сразу увидел Найю и широко улыбнулся. И приложил руку к сердцу: «Пусть светила сменяют друг друга, пусть даруют нам свет!»

А Ковард ему сказал:

— Это Найя, моя сестра.

И потом все подкладывал Тайрэ большие куски. И наливал «Хвойной бодрости». А Тайрэ с аппетитом ел, нахваливал угощение и все время смеялся.

Как он может смеяться, когда у него на щеке свежий огромный шов? Ему, наверное, больно?

Плешеродцы, сказал Тайрэ, вздумали с ним целоваться, но мечтал он совсем не об этом, — и опять посмотрел на Найю.

А Найя сидела ни жива ни мертва, боялась пошевелиться. Только слушала, что говорит Тайрэ, и не сводила глаз со шва на его щеке. А Тайрэ расхваливал Коварда. Говорил, что Ковард — герой. Подстрелил вожака плешеродцев и не позволил псам зацеловать Тайрэ до смерти. Вообще-то Тайрэ не против, чтобы его полюбили. Только не плешеродцы, а милая, добрая девушка.

Сьяна фыркнула. Кажется, Сьяне Тайрэ совсем не понравился. И еще ей не нравится Мирче. И новая шляпа Коварда сильно ее раздражает. С тех пор, как плешеродцы покалечили Найю, Сьяна стала очень сердитой. Ей не понравится, если Найя будет при всех ковылять на своих «волшебных ходулях». Так что Найя будет сидеть — и смотреть на Тайрэ. И на Коварда. И на Мирче.

На землю спустился вечер. На небо вышла Луна. Тайрэ сказал: интересно! Сколько на небе звезд? Однажды он насчитал столько, что хватит на бусы всем красавицам Севера.

И многие вместе с Тайрэ пошли любоваться небом. Только Найя не вышла.

Тайрэ очень скоро вернулся, взглянул на нее и сказал: у него сегодня не ладится с пересчетом. Он сам себе удивляется: все время теряет звезду, с которой начал считать. Не желает ли кто помочь?

Сьяна резко заметила, что на улице много помощников и больше никто не выйдет. Тайрэ незаметно вздохнул и снова вышел во двор. Но улыбка его потускнела. А у Найи внутри все сжалось: Тайрэ так ласково смотрит. Но он не видит ее безобразные ноги!

Нет, Найя не встанет с места. Она просидит тут весь вечер. И ночью тоже не ляжет — чтобы увидеть в окошко, как предрассветным утром три всадника тронутся в путь — поедут в сторону гор, догонять войска Ураульфа.

И один из них оглянется…

* * *

— Ковард, твоя сестричка… Она не умеет смеяться?

Они скакали бок о бок.

Так. Началось. Только слепой не заметил, что Тайрэ приглянулась Найя. Тайрэ, не скрываясь, пялился на нее. (Как разозлилась Сьяна!)

Интересно, кейрэк совсем тупой или как? Будто бы он не видел: Найя весь вечер сидела на месте, словно ее приклеили? Чем лыбиться во весь рот, пусть пораскинет мозгами: с чего бы ей так сидеть?

Мирче влез в разговор, хотя его не просили:

— Найя? Да что ты, Тайрэ! Она чудесно смеется. Просто дивная девушка! И так похожа на мать!

О, да! Его сестра очень похожа на мать. Для Тайрэ это может быть важно. Ковард почувствовал беспричинную злость. И ответил, не глядя на спутников:

— Знаешь, Тайрэ, у Найи нет повода веселиться. Плешеродцы отъели ей ноги, и она не может ходить.

Тайрэ не удивился, не повернул головы — будто и не расслышал. Он смотрел на дорогу, прямо перед собой.

Глава одиннадцатая

Вдоль тракта навстречу войскам Ураульфа вереницей тянулись беженцы. Рассказывали ужасное. У границы горят селенья. Враги не считают пленных. Их угоняют в горы — будто бы для обрядов.

Потом они повстречали остатки рубежных отрядов. Эта встреча повергла людей Ураульфа в уныние. У многих выживших в битве лица сильно раздулись и заплыли глаза. Раненые утверждали: те, что спустились с гор, не имеют лица. И они многоглазы. А еще они скачут, как огромные жабы. Их ведет ужасный макабред по имени Мукаран.

Мирче остался с ранеными и нагнал Ураульфа лишь перед сменой светил.

Ураульф дал знак всадникам отдыхать, а сам призвал к себе Мирче, Коварда и Тайрэ.

Они совещались всю ночь.

Утром Тайрэ и Ковард отобрали из войска сотню самых отчаянных всадников.

Со сменой светил войска опять никуда не двинулись. Зато добровольцы по указанию Мирче свернули с дороги в Лес.

— Ребятки, надо искать мухогон-траву. И побольше.

Трава воняла. Но Мирче потирал ладони и улыбался губами:

— Поверьте Полярному Волку, осы ее не любят.

Он свалил все листья в котел и велел хорошо их размять. Люди морщились и переглядывались. Мирче посмеивался: надо привыкнуть к запаху.

Ковард с ужасом думал: это еще не все. Знали бы те, кто морщится, что этот Мирче придумал.

— Все. Давайте. С рассветом авангард выступает. Ну, сынок, покажи пример!

Ковард с опаской приблизился и заглянул в котел. Резкий запах с новой силой полоснул его ноздри. От скривился и отвернулся.

— Сынок? Ты хочешь стать таким же, как я? Незрячим?

Преодолев отвращение, Ковард сунул руку в котел и размазал по лицу травяную кашу. Рядом хихикнул Тайрэ:

— Какой же Ковард красавец: глаза у него зеленые, шляпа тоже зеленая. И нос у него зеленый, и щеки, и борода.

А то бы Тайрэ промолчал! Скоро тоже станешь «зеленым».

Мирче подгонял остальных:

— Не воротите нос. Эта волшебная травка лучше железной маски защищает от ос.

Ураульф подъехал, взглянул на своих людей и не сдержал улыбки:

— Пожалуй, Мукаран должен сдаться без боя. Выступаем. Макабред слишком хочет победы. Он попадется.

— Это самое сложное — убегать от противника. Но Зеленая Шляпа обманывал плешеродцев, и ему не впервой. — Тайрэ легонько ткнул Коварда в бок.

Ковард дернул плечом, насупился и затрубил в свой рог.

* * *

Их уже поджидали. Барабаны горынов загрохотали, пробуждая горное эхо. Темные пятна вражеских войск потекли навстречу отряду Тайрэ и Коварда, приобретая все более различимые очертания.

— Корчерожа! Мелкие Духи! — Ковард не мог сдержаться.

Такого ему еще не приходилось видеть. Впереди на поджарых жилистых лошадях скакали горыны, увешанные амулетами. Этим Ковард не удивился. Но за ними с тяжелым топотом двигались яки — здоровенные, с загнутыми рогами, обросшие спутанной шерстью. Каждый вез на себе странных всадников.

— Макабреды! Это макабреды!

— Макабреды на пауклаках.

— Ишь, что придумали, жабы! Так им удобней прыгать!

Издалека казалось, что всадники многоглазы, что их лицо постоянно меняет свои очертания. Ковард усилием воли заставил себя повторить: это всего лишь осы, черные осы в клетках. Макабреды надевают их вместо защитного шлема. И в какой-то момент эти клетки непременно откроют. Внутри у Коварда кто-то воскликнул голосом Мирче: «Не подведи, сынок!»

Ковард поднял свой арбалет и краем глаза увидел, что Тайрэ сделал то же самое.

Надо держаться парами. Так учил Ураульф. Не дать обойти себя с тыла, не дать пауклаку прыгнуть.

Тайрэ оглушительно свистнул, и боевая сотня, развернув свои стяги, поскакала навстречу горынам.

Всадники сшиблись. Потом и яки вторглись в самое сердце битвы.

— Пауклаки! Держись! Они нападают сзади.

Лошади островитов ржали, дыбились и шарахались, сбрасывая седоков и топча пауклаков. Пауклаки кусались, прыгали, ломали противникам шеи. Яки ревели и повергали на землю всех, кто встречался им на пути, — и падали, сраженные стрелами арбалетов. На земле горами высились мохнатые мертвые туши.

— Ур-р-раульф! Покажите! Покажите мне Ур-р-раульфа!

На огромном яке высился крупный всадник. Его пауклак исходил слюной, но макабред пока не давал ему прыгать.

— А это, видать, Мукаран! Надо ж, какой сердитый! — Кейрэк подлетел вплотную. — Может, Тайрэ сгодится? Пока Ураульф задержался?

— Уйди с дороги, кейрэк!

Пауклак Мукарана прыгнул. Но лошадь Тайрэ увернулась. Мукаран попытался обойти его сзади. Ковард крутился вокруг и мешал пауклаку прыгать. Эти двое, похоже, решили поиграть с Мукараном. Мукаран разозлился:

— Раздавлю, червяки! Выпущу вам кишки.

Тайрэ опять увернулся и огляделся вокруг. Горыны и пауклаки, казалось, заметно теснят островитов.

— Ковард! Пора! Труби!

Ковард вытащил рог и подал сигнал к отступлению. Островиты — из тех, кто сумел удержаться в седле, — развернулись и поскакали, по пути сбиваясь плотнее. Макабреды снова взгромоздились на уцелевших яков и бросились следом за ними. Барабаны горынов снова загрохотали, на этот раз — с торжеством. В спину воинам-островитам неслись оскорбления. Ковард сжал зубы. У него еще много сил. Он еще может сражаться. С каким удовольствием он раздавил бы пару этих слюнявых жаб.

— Нет, Зеленая Шляпа! Нельзя! Быстрее, быстрее скачи! Тебе не впервой убегать. А потом посмеемся, — уговаривал себя Ковард.

Тайрэ скакал совсем рядом. Вон туда, к той дороге, уводящей с широкого поля. Внезапно по знаку Тайрэ поредевшая сотня развернулась на всем скаку и снова сшиблась с врагами.

Тайрэ опять столкнулся с предводителем войска:

— Уйди с дороги, червяк! Я ищу Ураульфа!

— Кто лучше — червяк или жаба? У жабы — красивые глазки! Не глазки, а загляденье.

Всадник в ответ заревел, быстрым движением распахнул свою клетку и выпустил ос прямо в лицо Тайрэ. Ковард зажмурился. Осы ударились о невидимую преграду (Благодатная вонь! Мирче все-таки молодец!) и повернули назад, на человеческий запах. Лицо макабреда защищала сетка. Но осы, гонимые запахом чужеродной травы, облепили ее, не давая смотреть. Мукаран замотал головой. Тайрэ засмеялся и атаковал. Но як ревел, бодался и не давал кейрэку добраться до седока.

Другие макабреды тоже открыли клети. Воздух в одно мгновение заполнился черными точками. Осы роились над полем, раздражаясь при виде недоступной добычи. Их жужжание становилось все более напряженным.

Ковард помнил: еще чуть-чуть — и трава перестанет действовать. Запах уже ослаб. И осы теперь подлетали ближе и ближе к лицу. Вскрикнул первый ужаленный.

Ураульф! Нельзя больше медлить. Враги растянулись по полю. Их «голова» с Мукараном оторвалась от общей массы. Где же ты, Ураульф?

Из Леса выехал всадник. И тут же поднялся Ветер — пронизывающий, холодный, взметающий пыль и листья. Ветер напал на ос, превратил их в комочки грязи. Воздух стал зябким и чистым.

— Ты хотел Ураульфа? Вот тебе Ураульф!

Ураульф летел прямо на Мукарана. А за ним неслась его конница.

Он одним ударом меча сбил макабреда с яка и пропорол пауклака. Мукаран вскочил, выпустил свою саблю и двумя руками вцепился в длинную шерсть быка, пытаясь забраться в седло.

Ураульф подъехал вплотную:

— Убирайся отсюда! Ты не нужен в Долине.

Мукаран ощерился:

— Кейрэки — лесные черви. Их милость мне не нужна.

Ураульф хватил его плеткой:

— Кто ты такой, Мукаран, чтобы я тебя убивал? Ты всего лишь вожак людоедов.

— Дай мне саблю, спустись с коня — и увидишь, чего я стою.

— Ты хитер и жесток. Но ты недостоин единоборства. Я сказал: уводи людей.

Ураульф заставил яка, на котором висел Мукаран, развернуться в сторону гор:

— Тайрэ поможет тебе не потерять направление.

Весело гикнув, Тайрэ поскакал вперед, погоняя яка.

Мукаран закричал Ураульфу:

— Ты глуп, Ураульф! Ты не знаешь, почему ты меня не убил. Ты уверен, что служишь добру. А добро и зло крепко связаны. Они близнецы, кейрэк! Они не живут друг без друга.

— Пшел, рогатый! — Тайрэ напоследок стегнул быка и позволил ему самому трусить в сторону гор.

— А с тобою, червяк, мы еще встретимся! — процедил Мукаран сквозь зубы.

* * *

— Пойте! Пойте как можно громче!

Даридан велел укутать ствол Вершинного Древа расшитыми одеялами, обложить его корни подушками и водить вокруг хороводы. Но песни звучали невесело и не могли заглушить эхо предгорной битвы. Два одиноких листа на ветке высохли на глазах. Даридан боялся взглянуть на мелкий слабенький плод, который они обрамляли.

Он прижался к стволу всем телом, уткнулся лицом в одеяла, гладил рукою ветви: «Не слушай! Не слушай! Не слушай! Это нас не касается. Это те, кто тебя не знает. Они живут своей жизнью».

— У-у-ра-ульф!

Звуки эха, как ветер, задули вялую песню. Люди еще постояли, грустно глядя на Даридана, и без слов разошлись. Жрец остался один. Эхо снова настигло его:

— Му-ка-а-а-ран!

Было видно, как напряглись плечи жреца, как его пальцы, ломая ногти, вдавились в белую плоть.

«Не слушай! Не слушай! Не слушай! — кому это он говорит? — Не думай! Не думай! Не думай! Там внизу, глубоко внизу, погибают жители гор. Но они — не твоя забота. Твое дело — хранить покой. Покой Вершинного Древа».

Тихий шелест и легкий удар. Ветка! Та, что совсем недавно подавала признаки жизни. Она опять помертвела. Листья и крошечный плод, сморщенный, безобразный, застряли среди подушек.

Даридан опустился на землю, потянул подушку к себе, плод скатился на землю. Все напрасно!

— Му-ка-а-а-ран!

Нет, никто не кричит. Это чудится Даридану.

— Тейрук? Ты следил за битвой?

Разведчик, как всегда, появился внезапно:

— Карун, в предгорьях все кончено.

— Поздно. Этого было довольно. — Даридан кивнул, указывая на землю. Тейрук наклонился и бережно поднял засохший плод, как больного младенца:

— Крылья опять не вызрели.

— Кто победил в предгорьях?

Тейрук про себя удивился. До сих пор Даридан твердил, что это ему безразлично.

— Ураульф одержал победу.

— Значит, люди Долины. Те, что убили последнего князя Вершины. Умеющего летать.

На лице Тейрука отразилось смятение:

— Ураульф победил макабредов. Макабреды — наши враги. Их учение отрицает преимущество сил добра. И они ожидают Макабра.

Даридан тяжело вздохнул:

— Не обращай внимания. Я поддался отчаянью. Дай сюда.

Тейрук передал плод жрецу. Тот подбросил его и поймал, а потом принялся перекатывать из одной ладони в другую.

— Я не прав, Тейрук, в своем горе. Те, что дрались внизу, в Долине, уничтожили плод. Но для нас это только к лучшему. Посмотри на него. Что за крылья могли родиться из такого убожества? Появись среди нас летун, он бы ими побрезговал.

Резким движением Даридан зашвырнул плод в кусты. Тейрук про себя содрогнулся:

— Карун нуждается в отдыхе. Он слишком долго молился.

— Да, пожалуй, пожалуй.

Жрец явно хотел уйти, но почему-то медлил.

Тейрук взглянул исподлобья:

— Мукаран не погиб, карун. Он возвратился в горы. Ураульф отпустил всех пленных.

Неужели Даридану важно это услышать?

Глава двенадцатая

Мирче сказал, что Найя теперь пойдет на поправку. Теперь на Лосином острове воздух прозрачный и свежий. Ковард очень соскучился и хотел взглянуть на сестричку, подержать ее за руку.

Он пригласил Тайрэ погостить у себя в усадьбе (на Мирче надежды не было: тот не мог покинуть столицу из-за множества раненых). Но Тайрэ напустил на себя важный вид: у него есть в Городе дело. Он не может уехать, не повидав Кетайке. И не смеет задерживать Коварда — раз того ждет сестра!

Ковард пожал плечами и поехал один. По дороге он понял, что обиделся на кейрэка. И сам себе удивился: Тайрэ — родной ему, что ли? Он что — теперь без Тайрэ и шагу не может ступить? Три радужных цикла Ковард жил без всяких тайрэ, и теперь проживет — раз Тайрэ такой деловой. Небось, сидит у камина и слушает сказки…

Но когда Солнце набрало полную силу, Ковард уже не грустил и ни о чем не думал. Просто смотрел на дорогу и дышал полной грудью. Хорошо, что война позади. Хорошо, что в Лесу поубавилось плешеродцев. А Ковард теперь по приказу Правителя Ураульфа возглавит лесной дозор.

Топот копыт за спиной заставил его очнуться. Духи! Это Тайрэ! и куда он несется? За ним поспевает лошадка под седлом, но без всадника — из тех низкорослых, мохнатеньких, на которых кейрэки приехали с Севера. А вид-то, вид у Тайрэ! Будто он собирается выступить с речью в Совете.

Ковард тут же вспомнил свою обиду.

— Тайрэ куда-то торопится.

Тайрэ серьезно кивнул. Неужели не улыбается?

— Тайрэ торопился, Ковард.

— И вроде бы нам по пути?

— По пути, Зеленая Шляпа.

— И ты уже сделал в городе свое важное дело?

— Сделал, Ковард. Не сомневайся.

— Повидал Кетайке?

— Повидал.

— И она тебя отпустила — так быстро, без всяких сказок?

— Я сказал, у меня есть дело. Дело меня подгоняет.

— Тайрэ, ты не запутался? Мне ты сказал то же самое!

Тайрэ невнятно хмыкнул. Интересно, куда он скачет? Ладно, спасибо на том, что у Коварда есть попутчик. Все веселее ехать. А мохнатенькая лошадка выглядит очень забавно!

— Не смотри, что она невысокая. Она выдержит даже двоих и может долго скакать. Видит и днем, и ночью. Не боится замерзнуть. Кетайке ее объезжала. Она сказала, лошадка — очень хороший подарок. Именно то, что нужно.

— Значит, ты едешь в гости?

— Значит, так, Зеленая Шляпа.

Ковард насупился: вот как! На кого-то другого у кейрэка найдется время. И когда он свернет? Впереди поворот налево. Но Тайрэ не свернул. Они проехали еще один поворот, и еще один, и последний. Теперь дорога вела прямо к усадьбе Коварда.

Стало смеркаться. Конечно, Ковард не обязан заботиться о ночевках случайных попутчиков, но нельзя показаться невежливым.

— Скоро смена светил. Если ты не торопишься встретиться с плешеродцами, заночуй у меня. В доме найдется место. — Ковард чувствовал себя как плохой зазывала балагана на ярмарке.

А Тайрэ делано удивился:

— В доме? Конечно, в доме! Или ты собирался уложить меня во дворе?

Ковард опешил. Тайрэ наслаждался его замешательством. А потом улыбнулся — такой знакомой улыбкой:

— Утром Зеленая Шляпа приглашал меня в гости. Или я не расслышал?

* * *

— Ковард! Ковард приехал!

— И Тайрэ! С ним — Тайрэ!

С тех пор, как несущие вести проскакали по всем дорогам и прокричали «Победа!», в доме царило предпраздничное ожидание.

И хотя светила сменились, все высыпали во двор и столпились вокруг прибывших. Всем хотелось до них дотронуться, заглянуть им в глаза. Все хотели услышать какие-нибудь рассказы.

Тайрэ на этот раз не стал дожидаться застолья:

— Хотите услышать, как бились воины Ураульфа? Как они победили в предгорьях?

В ответ послышалось дружное «да».

— Сейчас я вам расскажу. Да что расскажу — покажу! Где тут моя лошадка?

Мохнатенькая лошадка вызвала общий восторг. И разные руки — маленькие, побольше, совсем большие — тянулись ее погладить.

— Только мне нужен всадник.

— Я! Я! Я!

— Всадником будет…

Тайрэ оглянулся, но, видимо, не увидел того, кого нужно. Он сделал знак подождать, быстро взбежал на крыльцо и скрылся в сенях за дверью.

И тут же наткнулся на Найю.

Тайрэ и Ковард приехали так неожиданно!

Больше всего на свете Найе хотелось вместе со всеми оказаться сейчас во дворе — смеяться, шуметь, задавать вопросы. Но она не посмела. Вдруг Тайрэ увидит ее «ходули»? Увидит, как она ходит — вперевалку, как утка. Как при каждом движении дергаются ее губы. Увидит — и отвернется: некрасивое раздражает. Нет, она будет смотреть в окошко. И тогда ей тоже достанется чуточку общего праздника!

Тайрэ вошел в тот момент, когда Найя, переставляя палки, торопилась добраться до заветного уголка, — и чуть не ушиб ее дверью.

От неожиданности она уронила опоры и ухватилась за стену. На лице ее отразился испуг, а в глаза заблестели слезы. Но Тайрэ, казалось, не видит ни палок, ни слез. Он даже не поздоровался. Просто сказал:

— Вот ты где! А ну-ка, держись за меня, — подхватил ее на руки — как пушинку, как легкое облачко, как охапку душистых травок — и вынес на улицу.

— Вот кто будет сегодня всадником!

Все радостно закричали, захлопали. И захлопали снова: как быстро и ловко Тайрэ устроил Найю в седле! Будто это обычное дело.

Лошадка мотнула хвостом и тихонько заржала, приветствуя нового всадника.

— Это Найя, Снежка, знакомься! Найя, как тебе Снежка?

Найя еще не успела оправиться от испуга, но ее затопила волна нечаянной радости.

— Возьми-ка поводья, Найя! Слушайте все и смотрите! Я расскажу вам о всадниках Ураульфа.

Тайрэ пустил лошадку по кругу. Лошадка медленно двинулась. Найя дрогнула, а потом выпрямилась в седле, приноравливаясь к движению. Тайрэ кивнул, стараясь ее подбодрить.

— Мы подъезжали к предгорьям, и сердце у каждого всадника трепетало от страха. Найя, правильно я говорю?

Найя кивнула и покраснела.

— Мы боялись увидеть макабредов на волосатых яках. Гадали, как они прыгают на своих пауклаках. Боялись, что черные осы вылетят нам навстречу. Ведь черные осы могут убить человека. Но Ураульф назвал по имени Ветер. Северный Ветер явился и расчистил нам путь. И мы перестали бояться. Найя, так ли я говорю? Тебе ведь уже не страшно?

Лошадка возит Найю по кругу. А Тайрэ продолжает рассказ: о том, как темные пятна отделились от гор. Как в Долину со склонов потекли отряды горынов. Но воины Ураульфа преисполнились волей к победе и поскакали быстрее — быстрее, быстрее — и стали рубиться с врагами. И ветер свистел в ушах, и копыта коней не чуяли землю.

— Смотрите, смотрите все. Вот как скачут всадники Ураульфа!

Тайрэ не прыгнул — взлетел, оказался в седле сзади Найи, перехватил поводья и пришпорил лошадку:

— Эй, откройте ворота!

Умчались всадники со двора и поскакали по полю. А у дома запели песню — о воинах Ураульфа.

Но уши Тайрэ теперь заполняли другие звуки. Топот копыт отзывался дрожью в худеньком теле всадницы, и сердце ее колотилось оглушительно громко. Тайрэ сквозь тонкое платье чувствовал ребрышки Найи и жалел ее бедную шейку и тонкие-тонкие ручки. И готов был заплакать от счастья.

«Хочешь, Найя, попросим Снежку — и она понесет нас к Небу? Вон какая большая Луна! Как ярко она нам светит!»

Но Найя еще слаба. Для первого раза ей хватит. К тому же их ждут в усадьбе. Так что сегодня, пожалуй, до Неба им не добраться.

Тайрэ невольно вздохнул и развернул лошадку. И, когда въезжали во двор, закричал что есть силы:

— Белый Лось победил в предгорьях! Слава Белому Лосю!

Все, кто ждал у дома, помогали ему кричать, хлопали и смеялись.

Все, кроме Сьяны.

* * *

Ковард, как видно, совсем разучился стыдиться. Иначе он не позволил бы первому встречному таскать на руках по двору свою больную сестру! и кататься с нею на лошади — на глазах у людей. Чтоб они про себя смеялись: «Глядите, безногая скачет!»

И «встречный» к тому же — кейрэк! Как может такое терпеть настоящий охотник?

Сьяна усвоила с детства, что кейрэкам нельзя доверять. Они хотят одного: сделать плохо охотникам, лишить их достатка и силы. Кейрэк вотрется в доверие, а потом — не успеешь охнуть — возьмет над тобою власть.

А Ковард при первой возможности тащит кейрэка в усадьбу!

Что здесь надо Тайрэ?

Найя — калека! С безобразной походкой. Вспоминать — и то неприятно! До недавнего времени она еще и стонала — при каждом неловком движении. А других движений у нее теперь не бывает.

Тайрэ до ее уродства как будто бы нету дела. Разве это не подозрительно? Разве ему не известно: на Лосином острове главное — красота?

А у Тайрэ такое лицо, будто Найя не ковыляет, а порхает на крыльях. Все глаза просмотрел. Смотрит, и смотрит, и смотрит.

Духи! Как же он смотрит!

Если бы Ковард хоть раз так посмотрел на Сьяну!

Ей надоело слушать: «Сьяна — наша опора», «Сьяна — залог порядка». Пусть он скажет другое.

У нее есть приданое. Так что Сьяна давно могла найти себе мужа. И стала бы жить припеваючи — без забот и хлопот. Но она все тянула, ждала. Вдруг Ковард ее заметит? Напрасно!

Ковард думает только о Найе! Только ее и любит. Еще бы! Эта «малышка» так похожа на мать!

А теперь еще и кейрэк! (Будто Сьяне мало слепого! Все ему любопытно! Вечно лезет с расспросами: «Как тут Сьяна?», «Зачем она хмурится?», «Как бы Сьяну развеселить?». Тьфу на него, да и только!) Раньше Ковард хоть иногда уделял ей внимание: посидят, поглядят, поболтают. Но с тех пор, как Ковард отказался от красной шляпы, у него другие дела. Сьяна ему не нужна.

Ковард — страшно сказать! — ведет себя ненормально.

Духи, да он заболел! Его заразили кейрэки. Не иначе как заразили!

Узкоглазый не может отличить красоту от уродства. Вот и Ковард туда же. Все замечают, что Сьяна день ото дня хорошеет. А Ковард — словно слепой. Говорят же, что с кем поведешься!

Да, с Ковардом что-то неладно. Нужно поехать к лекарю.

Только не к Мирче! Нет. Пусть теперь он сверхмастер и заседает в Совете (Сьяна брезгливо фыркнула: для нее он по-прежнему знахарь!). Знахарь ее раздражает своим неказистым видом и нелепой заботой, своими глупыми россказнями. Он совсем задурил бедному Коварду голову.

Сьяна поедет к Крутиклусу. Крутиклус такой приятный, так следит за собой. И считается другом охотников. Крутиклус даст ей совет. А может быть — и микстурку. Отварчик из горных трав… Сьяна поможет Коварду. Он излечится — незаметно для самого себя.

К тому же, она слыхала, кейрэки скоро уедут. Повоевали — и хватит. Больше в них не нуждаются.

Глава тринадцатая

— Мирче! Не может быть! Почему они уезжают?

Хорошо, что Мирче не может увидеть Найю — как некрасиво подрагивают ее губы, как слезы текут по щекам. Иначе ей было бы стыдно. Вдруг он спросит: «Найя! Отчего ты расплакалась, деточка? Кто-то тебя обидел?» А ее никто не обидел. Но ей надо знать, почему? Почему они уезжают? Кто-то им нагрубил? Был неласков? Невежлив? Не радовался, когда двор наполнялся стуком копыт? Не мечтал о дне новой встречи?..

— Кейрэки пришли нам на помощь и защитили остров. Они исполнили долг перед памятью предков. Но они скучают по Северу — как ты скучаешь по Коварду. Ты ведь скучаешь, деточка, когда его долго нет?

— Вы победили врагов! Вы так храбро сражались! — Найя уже не могла сдерживать слезы.

Мирче погладил Найю по голове.

— Деточка! Понимаешь, на Лосином острове почти не осталось Белого… А кейрэки к тому же знают про Солнечные часы.

— Солнечные часы? — Найя сцепила пальцы так, что они посинели.

— Солнечные часы больше не видят Солнца. Они стали слепыми, — Мирче чуть усмехнулся. — Совсем слепыми — как я. И они уже не покажут Начало Новых Времен.

— А без часов нельзя?

— Нужно как-то узнать о Начале. Иначе Оно застигнет тебя врасплох. Ты не успеешь сказать самое главное слово, не загадаешь желание на языке травы. Тогда тебя просто не станет — ни в настоящем, ни в будущем. Даже имя твое исчезнет.

— А Тайрэ, он тоже знает про Солнечные часы?

Мирче кивнул:

— Да. Он был первым, кто их увидел. В ту ночь, когда мы охотились на плешеродцев.

— Мирче, но как же все будет? И Ураульф уедет?

— Нет. Ураульф останется. Он присягнул островитам на верность, а они присягнули ему.

— Он будет совсем один.

— А Ковард, а Вальюс? А ты? Наконец, старый Мирче? Разве мы не друзья Ураульфа?

И Мирче вздохнул.

* * *

— Скоро Солнце достигнет зенита, и всадники тронутся в путь. Кетайке, ты должна уехать!

— С каких это пор Ураульф начал учить свою няньку, что делать, а что не делать?

— Кетайке, на Лосином острове почти не осталось Белого. А у Леса еще мало сил. И никто не знает, родится ли белый лосенок, будем ли мы готовы к Началу Новых Времен. На Лосином острове всякое может случиться.

— У Начала Новых Времен белоснежные крылья. Если часто смотреть на Небо, можно его заметить. Но ты прав, Ураульф, всякое может случиться. Взять хотя бы Правителя: вдруг он увидит во сне то, что не стоит видеть? И никто его не утешит, никто не расскажет сказку. Нет, мой маленький Ураульф. Кетайке не уедет. Ну-ка, признайся честно: твое сердце хотело этого.

Ураульф склонился в благодарном поклоне:

— Кетайке, я страшусь одиночества. Я рад, что ты остаешься. Тайрэ? Ты что-то забыл? Уже протрубили в рог.

— Что позабыл здесь Тайрэ? Что же он позабыл? — Тайрэ внимательно оглядел все углы, а потом «случайно разглядел» Кетайке. На лице его отразилось величайшее удивление: — Духи! Хозяин Кейрэ! Кого это я здесь вижу? Не иначе как Кетайке! И она никуда не едет.

— Тайрэ! Откуда ты знаешь? — Ураульф покачал головой.

— Кетайке отдала мне лошадку. Сказала, лошадка больше ей не нужна. А другую лошадь для нее не седлали.

Кетайке усмехнулась:

— У Тайрэ ума в голове — сколько звезд на безоблачном небе. Подумайте, он догадался: без лошади не уедешь!

— Опоздаешь, Тайрэ!

— Я вот что хотел сказать… — Тайрэ принялся рассматривать пол у себя под ногами. — У Тайрэ нет особых причин торопиться обратно на Север, он еще не построил свой дом. А на Лосином острове у Тайрэ найдутся дела. Он мог бы рассматривать Небо — с Ураульфом и Кетайке.

— Тайрэ подслушивал?

— Кетайке, ты меня обижаешь. Тайрэ стоял за дверью и вежливо выжидал, когда он сможет войти. Ну, и услышал нечаянно: Кетайке с Ураульфом будут смотреть на Небо.

— Это все, что Тайрэ услышал?

— Кетайке собирается рассказывать сказки Правителю. А Тайрэ обожает сказки. И еще, он всегда считался правой рукой Ураульфа. Что? Опять протрубили в рог? Всадники сели в седла? Пожалуй, Тайрэ и правда никуда не поедет. Он останется здесь — с Ураульфом.

III. ТРОПЫ К ЛУННОМУ ЛЕСУ

Глава первая

— Какие гости! Какие гости! Главный кондитер города! — председатель гильдии булочников расплылся в улыбке.

— Я с визитом сочувствия, важ. Вы, должно быть, оч-ч-чень больны.

— С чего это вы решили? — булочник удивился.

— Вы пропустили Совет. Важное заседание.

— Ах, да! Конечно, конечно, — засуетился булочник. — Я, знаете ли, приболел. Спина, суставы, коленки…

— А смотритесь бодрячком. Подпрыгиваете на ходу.

— Нарывы, царапины, чирьи. Старые бородавки.

— Старые бородавки? Уважительная причина.

— И головные боли. То, вроде бы, ничего. И вдруг накатит, накатит. Хоть волком вой, хоть беги.

— Вот и бежали бы — на Совет.

— Но суставы, суставы. Уже не дают… А Совет, как я слышал, принял серьезнейшее решение.

— Я бы сказал, судьбоносное для Лосиного острова.

— Несущие вести уже раструбили: Ураульфа обяжут жениться. Согласно старой традиции…

— Давно забытой, заметьте!

— …в столице устроят День красоты.

Кондитер согласно кивнул, и лицо его приняло загадочное выражение:

— А ну, догадайтесь, кто вспомнил об этом чудесном обычае?

— Вы ввели меня в затруднение. Видимо, тот, кто расстроен, что кейрэки покинули остров, и он должен очень бояться… — булочник оглянулся: вдруг за спиной кондитера кто-то прячется?

— Ну же, важ! — кондитер с азартом подбадривал булочника. — Чего он должен бояться?

Но булочник не попался:

— Что уедет и Ураульф? Но он же принес присягу. Кто-то не верит Правителю? Духи! Здесь пахнет изменой. И с чего бы ему уезжать? Ураульф — победитель. В народе его обожают.

— И все-таки он — кейрэк, — кондитер понизил голос до шепота. — Был и остался кейрэком. Ужаснейший недостаток. Для некоторых.

— Как вы полагаете, важ, Ураульфу это известно?

— Что известно?

— Ну, это самое.

— Что не все хотят… видеть его Правителем?

Булочник снова кивнул:

— Не сомневаюсь, важ.

— И поэтому вы не явились на заседание Совета? Боитесь, что вас заподозрят?

Булочник побагровел:

— В чем заподозрят, важ?

— В том самом. В Совете голосовали за День красоты и так далее… Вы как бы голосовали?

— Какая разница? Я же вам объяснял: колени и бородавки. Расскажите-ка лучше: как прошло заседание?

— Против решения был всего один человек.

— Крутиклус?

Кондитер хитро взглянул на булочника:

— Ошибаетесь, важ. Председатель гильдии лекарей обожает Правителя. Ну, что вы выпучили глаза? Говорю, обожает. И вообще, Крутиклус почитает традиции. Традиции укрепляют народный дух.

— Как же, как же! Отмена сезонов охоты, праздник Красного Духа — это же все традиции!

— Важ, ну что вспоминать? Это было давно, до победы. Теперь же все говорят только о Дне красоты. Это просто чудесно, важ, что его возродят.

— Кто же все-таки это придумал?

— Вы так и не догадались? Сверхмастер изящных ремесел!

— Вальюс? Не может быть!

— Вы понимаете, важ, что это значит? — Глаза у кондитера заблестели.

Булочник был озадачен:

— Вы хотите сказать, сверхмастер боится?

— Важ, это вы сказали, — глаза кондитера просто лучились радостью.

— Престранно. Сверхмастер находится под защитой смотрителей Башни.

На этот раз и кондитер понизил голос до шепота:

— Но мы же не проверяли, носит ли он браслет.

— Вы думаете, не носит?

— Кто знает, кто знает…

* * *

Вальюс быстро шагал по улице. Его подгоняли волнение, досада, негодование. Плащ, вздуваемый ветром, хлопал сверхмастера по спине. Кто на утреннем заседании выступил против Вальюса? Давний соперник Крутиклус? Нет, представьте себе! Друг и наставник Мирче! А Вальюс еще полагал, что у него в Совете появился надежный союзник!

Сверхмастер сердито постукивал тростью по булыжникам мостовой.

Отъезд кейрэков лишил его сна и покоя. Вальюс тысячу раз повторял себе: Ураульф не оставит страну, пока на свет не родится белый лосенок. Пока он не будет уверен, что Лосиному острову ничего не грозит. Но на Лосином острове почти не осталось Белого, а святыня кейрэков превратилась в мертвую плешь.

Вдруг Ураульф решит: «Я сделал все, что возможно»? Вдруг он все же уедет? Как воспримут его отъезд? Что тогда будет с теми, кто призвал его править?

Трость попала в трещину между камнями и вывернулась из рук. Вальюс выругался.

Да, сейчас красноголовые попрятались и притихли, а Крутиклус заискивает и лебезит. Ураульф — победитель. Победителя уважают. Слава Правителя защищает тех, кто ему помогает. Но если вдруг Ураульф откажется от правления… Вальюс поежился.

Лосиный остров должен держать Ураульфа сильнее желания видеть Белое.

Существует старый обычай, о котором успели забыть (прошло десять радужных циклов, как умер последний Правитель): как только большое светило поменяет свой цвет, на Лосином острове объявляют День красоты, и Правитель на празднике выбирает себе жену.

Вальюс чувствовал, что запыхался.

* * *

— Выбирать невесту на глазах у людей? Что за странный обычай, Вальюс?

— Кетайке, чего ты боишься? Ураульф умеет смотреть. А на Лосином острове красота важнее всего, — сверхмастер изящных ремесел прикидывался веселым. — Ну и джем, Кетайке! Какая же ты мастерица.

Вальюс последнее время зачастил во дворец: Кетайке умеет побаловать — вареньем, булочкой, сказкой. При виде сверхмастера Вальюса она обычно смеется. У нее розовеют щеки и глаза становятся влажными. И Вальюсу кажется, будто он молодеет на целый радужный цикл. Может, даже на два. Такое сладкое чувство! Пусть бы она рассмеялась!

Но Кетайке не смеется.

И Мирче с угрюмым видом тянет «Хвойную бодрость» — любимый напиток охотников, безыскусный и грубый. Зачем в присутствии Кетайке пить всякую дрянь? Все-таки Мирче — сверхмастер! Можно и отказаться от привычек охотничьей жизни.

— Ураульф умеет смотреть. Но вдруг среди девушек Острова не окажется той, которую он полюбит?

— Сорок девушек — это мало? Ты только представь, Кетайке! У него будет выбор. — Вальюс некстати подумал, что так вполне мог сказать Крутиклус. И еще улыбнулся бы — своей гадкой улыбкой… Тьфу, какая нелепость!

— А если у этой девушки в сердце живет другой?

— Каждая будет счастлива стать женой Ураульфа. Это большая честь, — голос Вальюса сделался резким. Что они здесь обсуждают? Все уже решено. Только Мирче — единственный! — был против такого решения. Ничего, ничего. После Дня красоты они скажут спасибо Вальюсу — и Мирче, и Кетайке.

И особенно — Ураульф.

— А если Правитель не выберет жену на Дне красоты?

— Его обяжут жениться на той, которую на празднике посчитают самой красивой.

— На Лосином острове человека могут женить против воли?

— Не человека — Правителя. Не забывай, Ураульф правит Лосиным островом.

Мирче резко поставил стакан на стол, и «Хвойная бодрость» выплеснулась на скатерть:

— Парень! Ты зарываешься!

— Важ, я давно не парень. Я сверхмастер и член островного Совета.

— Послушай меня, сверхмастер. Ты поступил очень глупо, раскопав этот пыльный обычай.

Оба вскочили с места. Что Мирче себе позволяет? Обращается с Вальюсом как с безусым мальчишкой! Вальюс уже не нуждается, чтобы его поучали.

— Я «раскопал» обычай, чтобы помочь Ураульфу. Иначе ему будет трудно справиться с одиночеством.

— Странный способ помочь Ураульфу. Я вот что скажу тебе, важ. Ты слегка перетрусил. Но это можно понять. Сказал бы прямо — и точка! Имели бы с этим дело.

— Важ, вы меня оскорбляете!

— Сдуйся, Вальюс. Хотя я и слеп, но вижу тебя как облупленного. Если ты так боишься, почему не носишь браслет?

Вальюс невольно вздрогнул. Рука сама собою нащупала амулет. Это из-за него у Вальюса нет браслета. Но Мирче, откуда он знает, что Вальюс не носит браслет?

— Вот отсюда и знаю, что трясешься как заяц. Но я не смотритель Башни. Мне плевать на твои секреты. И ты знаешь не хуже меня: обычай шести затмений защищает тебя не хуже, чем браслет охоронтов. Даже если сверхмастер поступит против воли Совета, его не станут судить обычным судом. Суду неприятно думать, что где-то рядом находится невидимая рука, готовая придушить того, кто обидит сверхмастера, — Мирче примирительно усмехнулся.

Но Вальюс не успокоился:

— Есть и другие люди, которым могут грозить неприятности.

— Но не другим пришла в голову эта мысль. Вальюс, не надо лукавить. Ты думаешь о себе. Из-за собственной шкуры ты затеял игру со случаем. И втянул в нее Ураульфа. Ты забыл, что один поступок влечет за собой другой. А если ты дал подсказку тем, кто не любит Правителя?

— Чем ты меня пугаешь?

— День красоты появился после ухода кейрэков. Красота на Лосином острове заменила собою Белое. Тот, кто не видит Белого, тешит себя красотой.

— Не худшее утешение.

— Ты спятил, сверхмастер Вальюс!

Вальюс резко поднялся и направился к двери. Пусть думают, что хотят!

Дверь хлопнула. Мирче опустился на стул и попал рукой в разлитую «Хвойную бодрость». Кетайке протянула платок:

— Побереги рукава. Все-таки ты сверхмастер. Ходишь теперь по Городу, уважаемый человек. (Мирче улыбнулся своей неживой улыбкой.) Скажи-ка мне, ищущий Белого! У каждого из законов непременно есть исключение. Когда Правитель свободен от женитьбы по принуждению?

— Когда у него есть невеста. Он может пройти с ней обряд по Закону Лосиного острова. Доказать свое право он должен за четыре рожденья Луны.

Лужица «Хвойной бодрости» добралась до края стола. Капли закапали на пол.

* * *

«Да здравствует Ураульф, победитель макабредов! Солнце сменило цвет, и теперь он должен жениться. Так делали все Правители со дня основания Города. Нужно поддерживать в подданных дух уваженья к традиции.

В честь Правителя Ураульфа в столице устроят праздник: сорок красивых девушек в лучших своих одеждах пройдут перед ним по площади. И пусть он выберет ту, что окажется краше других! По обычаю День красоты приходится на новолуние. А до этого времени осталось три смены светил».

* * *

Кажется, Ураульфа не радует День красоты.

Тайрэ его понимает. Он бы сказал советникам: День красоты не нужен. Сам Тайрэ может сразу сказать, на ком он готов жениться. Сколько он видел девушек — и на Севере, и на острове, — нет никого лучше Найи.

Но, может быть, это нечестно — приехать и сразу сказать: я хочу на тебе жениться? Ведь Найя долго болела и давно не была на людях. А тут прискакал Тайрэ… Она-то не выбирала!

Нет, он сделает по-другому. Он скажет: знаешь что, Найя! Садись на свою лошадку, и поедем с тобою в Город. Там такая большая ярмарка! Там много-много народу. Пусть тебя все увидят.

Посмотрят и удивятся: какая чудесная девушка! Не отводить бы глаза — все на нее любоваться! И один, и другой, и третий захотят на тебе жениться.

А ты посмотришь и скажешь: они хороши, не спорю. Но Тайрэ — самый лучший. Никто не сравнится с Тайрэ…

Нет, Тайрэ поступит не так.

Зачем говорить слишком много? Он скажет коротко, ясно и оглушительно тихо на языке травы то, что нужно сказать…

А вдруг она не поймет? Вдруг она не услышит?

И советники скажут: Тайрэ, зачем ты хитришь? Хочешь всех нас запутать? Ну-ка, иди выбирай жену на Дне красоты! Из тех, что могут пройтись по площади взад и вперед. И не стучат по булыжникам безобразными палками. И не боятся сделать неправильного движения.

Что ты стоишь, как дерево? Не видишь, какие красавицы?

Еще бы! С твоими глазами не сделать правильный выбор.

Мы сами скажем тебе, кто будет твоей женой: вон та, с четырьмя ногами!

…Тайрэ проснулся в поту. На Лосином острове всякое может случиться.

Глава вторая

— Ты видел Креона?

Гимрон кивнул, глядя в сторону:

— Креон не пустил меня в дом. Просил передать, что занят.

— А остальные? Что ты мотаешь башкой? Говорить разучился?

— Они все отказались. Зурдак сказал, что наша усадьба — неподходящее место для дружеской болтовни. И с праздником Красного Духа лучше не горячиться: Ураульф запретил охотиться на лосей.

— Проклятье! И это охотники? Жалкие слизни! И все — из-за косоглазого?

— Дело не только в нем. Дело в Коварде. Ты слыхал? Он не носит красную шляпу. И на лосей не ходит.

— Ковард всегда был чокнутый. У него в башке одни кейрэкские бредни. И он совсем помешался, когда волки отгрызли ноги его любимой сестричке.

— А я слыхал, что не волки. И это было в ту ночь, когда ты охотился с Ковардом. Говорят, что он считает тебя виноватым. Будто тебе известно, откуда взялись плешеродцы. — Гимрон поглядывал с насмешливым интересом: как ответит Барлет?

— Мне плевать, что считает Ковард. Теперь ему не удастся сплавить сестричку с рук. Придется терпеть калеку, пока она не загнется. Вот он и злится.

— Барлет, а дочка Моховника была хороша, признайся! Ты даже строил планы…

— Заткнись… Так значит, этот болван не носит красную шляпу? Будет теперь ловить тараканов и продавать на рынке?

— Ковард сражался в предгорьях. И ходит теперь в героях. (Барлет заскрипел зубами.) Ураульф его наградил: Ковард теперь — предводитель Лесного дозора. Разъезжает по Лесу с такими же, как и он. Он знает охотничьи тропы, знает наши обычаи. Его нелегко обмануть. Нашим ребятам не нравится с ним встречаться.

— Мелкие Духи! Я до него доберусь.

— Как бы он до нас не добрался. — Гимрон получал удовольствие, поддразнивая Барлета. — И знаешь, есть еще новость. Совет объявил о Дне красоты.

— Косоглазый собрался жениться?

— Ураульфу предложат на выбор сорок нарядных красоток. Ту, что объявят лучшей, положат к нему в постель. Ты, кажется, радовался, что кейрэки покинули остров? А скоро от косоглазых здесь будет не протолкнуться. — Гимрон потянул себя за краешки глаз.

Новость взбесила Барлета:

— Я не дам косоглазому пустить на Острове корни.

— Ой! Он тебя испугался. Или ты собираешься за несколько смен светил изнасиловать сорок красоток? Ты, конечно, того, могуч. Но, боюсь, не успеешь. Разве только тебе помогут. — Гимрон с притворным сочувствием взглянул на Барлета.

Барлет, не глядя на брата, вдруг натянул сапоги, вскочил и схватился за плетку.

— Ты куда?

— Есть одно дельце. Ты подкинул неплохую идею. Кое-кто мне поможет…

— Братец! Я пошутил.

Барлет осклабился:

— Не принимай всерьез. Мне плевать на красоток. Хочу подышать свежим воздухом.

— Что ты задумал? — Гимрон слегка побледнел. — Ты же не… Барлет, ты забыл? Колдовство на Лосином острове запрещено. Это… хуже лосиной охоты.

Барлет коротким движением плетки стегнул ни в чем не повинное кресло:

— Говоришь, колдовство — хуже лосиной охоты? Вот и проверим.

* * *

Придурок спал на соломе, свернувшись калачиком, засунув ладони под мышки. Во сне застывшая, наклеенная улыбка оставляла его, и лицо мальчишки могло показаться красивым. Барлет взглянул — и почувствовал брезгливую жалость, беспричинную злость и желание больно ударить. Правда, мальчишка никогда не кричал от боли. Он плакал тихо, почти беззвучно. Такие слезы не могли утолить раздражение. Они вызывали ярость и желание бить сильнее. И Барлет опасался, что однажды, поддавшись соблазну, случайно убьет Придурка. А этого делать нельзя. Мальчишка — залог его власти.

Барлет тряхнул Придурка, вырывая его из сна. Тот вскочил, тараща глаза.

— Седлай мою лошадь. Поеду в горы. Если что будет не так, спущу с тебя шкуру. Понял? Шевелись! — На всякий случай Барлет влепил Придурку затрещину. Тот дернулся, всхлипнул, утерся — и принялся за работу. Барлет наблюдал: движения рук мальчишки притягивали к себе взгляд. «Ведьминское отродье!» — Барлет передернул плечами, стараясь освободиться от привычного наваждения.

— Все сделал, как надо?

Придурок кивнул. Барлет на всякий случай наградил его новой затрещиной, влез в седло и коротко приказал:

— Снимай рубаху!

Мальчик смотрел с испугом.

— Слышал, что говорю? До утра обойдешься.

Придурок подчинился.

Барлет скомкал рубаху, сунул в дорожную сумку и ускакал.

* * *

Придурок, постукивая зубами, нашел в углу мешковину, накинул на плечи и уселся, подтянув к подбородку колени.

Дядя Барлет очень смелый и носит красную шляпу.

А Придурка никогда не берут на охоту. Потому что Придурок — урод. У него больная спина. Там впадины — как колеи. Будто кто-то проехал по его спине на телеге. Дядя Барлет говорит, урод недостоин охоты. Он даже жить недостоин. И Придурку хочется провалиться сквозь землю.

А иногда, при людях, когда в усадьбу приезжают другие охотники, дядя Барлет говорит:

— Поедем с нами, Придурок!

Но потом всегда добавляет:

— Нет! Лучше дома торчи. А то взгляну на тебя — и тянет блевать. Приходится выбирать — охотиться или блевать!

Охотники громко смеются, когда дядя так шутит.

А на Придурка посмотришь — ему вроде тоже весело. Он всегда улыбается — и когда над ним насмехаются, и когда заставляют работать. Даже когда его бьют. Из глаз текут слезы, а губы, как деревянные, растянулись в улыбке.

Это из-за змеи. Придурок боится змей. Никаких зверей не боится — даже больших и сильных. Только змей. А ему однажды подложили в башмак веретеницу. У веретеницы нет ядовитых зубов. Но она извивается. Придурок прижал ее пяткой, и змея его укусила. И Придурок с тех пор улыбается. И за это его называют Придурком. За это — и за перчатки.

Придурок носит перчатки, длинные, до локтей, из толстой блестящей кожи, — и в дождь, и в жару, и в холод. И дядя Барлет следит, чтобы перчатки не рвались.

Придурок снимает их поздно ночью, когда никто в усадьбе не может его увидеть. И лошади тянутся к нему мордами — просят, чтоб он их погладил. И никогда не лягаются. И слушаются Придурка.

Придурок этому рад. И рад, что его никогда не берут на охоту. Он не может смотреть, как умирают лоси. А убитого лося не может освежевать! От вида лосиной крови у него опухает лицо, стекленеют глаза и на губах выступает пена.

Это случилось впервые, когда в конюшне жил Висли — вислоухий щенок Придурка. Висли достался Придурку слепым и готовым к смерти. Но Придурок не дал щенку помереть — выкормил из бутылки.

Об этом никто не знал. Ни одна живая душа. Придурок устроил в дальнем конце конюшни что-то вроде норы. А Висли был очень послушный и никогда не лаял. Успей тогда Придурок шепнуть ему «Место!», щенка бы никто не заметил. Но Придурку было так плохо, что он ничего не сказал. И Висли неправильно понял, что ему надо делать.

* * *

Он сразу учуял неладное — когда заскрипели ворота и двое втащили мальчика на руках в конюшню.

— Давай-ка, клади на солому!

— Эк его прихватило! Гляди, лицо похоже на блин.

— Придурок! Ты меня слышишь?

— Слышит, слышит. Вишь, шевелятся веки.

— Но само не пройдет. Вон, губы синие. И кровь из носа идет. Всю рубаху залило. И что Барлет вдруг удумал? Ходит мальчишка за лошадьми — и ладно. Вроде бы польза. А тут на тебе: пусть со всеми свежует лосей! Знает же, с придурью малый.

— Вот помрет его братец, будет знать!

— Ну, ты сказанул. Придурок — братец Барлета?

— Точно тебе говорю. Чего ж он о нем печется?

— Печется? Как мимо пройдет, так в подарочек — подзатыльник. И мальчишка худющий — кожа да кости.

— Точно тебе говорю. Это сводный братец Барлета. Ну, что мотаешь башкой? Старый Скулон завел себе полюбовницу. Незадолго до смерти. Эта его полюбовница была не из наших. И он, говорят, сошел от нее с ума — никому не показывал и держал взаперти. А это вот ихний сынок.

— Да где ж ты видел таких у Скулона — чтоб дохли от вида крови?

— В семье не без урода.

— Это — в самую точку.

Оба прыснули. Мальчишка вдруг застонал.

— Эй, эй! Придурок! Ты как?

Придурок не отвечал.

— Да вроде живой еще!

— Хорошо, что живой. А то, слышь! Он Придурка колотит, а чтоб помер — не хочет. Молока велел принести. Только здесь молоко не поможет. К лекарю надобно ехать.

— К лекарю — дорого больно. Не станет Барлет тратиться на Придурка.

— Говорю тебе, станет. Ну, давай-давай, за молоком-то иди. А я пойду за Барлетом.

Люди ушли. Висли нетерпеливо заерзал в норе. Что-то неладно с хозяином. Висли надо быть рядом. Пес подполз к самому выходу и в ожидании замер. Хозяин позвал бы его, будь он в силах! Позвал бы его непременно! Но сейчас ему очень плохо. И он не может позвать. От напряжения Висли дрожал: без команды нельзя вылезать! Но он должен быть рядом с хозяином. Хозяин сейчас не может себя защитить.

Висли вылез из своего укрытия и ткнулся носом мальчику в шею. Тот с трудом разлепил глаза — они утонули в щелях раздувшихся щек — и чуть приподнял голову. Висли слабенько тявкнул. Мальчик дернулся: тише! Нельзя! И снова закрыл глаза. Голова бессильно упала. Висли остался на месте.

В это время ворота хлопнули. Появился Барлет и другой, тот, что был здесь чуть раньше.

— Это еще что такое?

Висли чуть приподнялся и зарычал, не трогаясь с места.

— Да это же вислоухий! Помнишь, Барлет? Щенок! Который тебе не понравился. Ты сердился, что он беспородный и испортил помет. Велел его утопить.

Барлет сделал шаг вперед, и Висли опять зарычал — чуть громче.

— Ой, умираю от смеха! Караулит Придурка. А ничего так пес! Гляди, Барлет, какой верный.

— Придурок — скотина. Очнется — я ему врежу. Мало, что сам урод. Он других уродов разводит. А ну-ка, возьми арбалет. Пристрели его. Слышишь? Ну, кому говорю?

Придурок на время ожил — только лишь для того, чтобы вцепиться в чужую ногу и дернуть того, кто стрелял. Поэтому выстрел оказался неточным. А еще он одними губами дал команду «Беги!». Пес тут же метнулся к заветному лазу, который они вместе с мальчиком прорыли в углу конюшни.

Потом Придурок снова провалился в беспамятство — на несколько смен светил. А когда пришел в себя, лаз оказался засыпан. Потайную нору обнаружили и разорили.

Глава третья

Барлет не видел Дракинду почти два радужных цикла. Она изменилась.

— Ну и страшна ты, Дракинда. Ты бы сейчас не сумела купить даже ноготь летучего мужа.

Барлет ухмылялся, разглядывая Дракинду и позабыв на время о своем важном деле. Все-таки он поступил тогда умно, разрешив ей уйти.

Дракинда насторожилась:

— Зачем ты приехал, Барлет? Я исправно плачу тебе.

— Я привез для тебя подарок, — Барлет вытащил из сумки скомканную рубаху. — На вот, понюхай, чем пахнет. Чуешь запах мальчишки?

Дракинда взяла в руки тряпку и прижала к лицу.

— Вот видишь! Зря ты неласкова! Впрочем, ты всегда была ко мне холодна, — он опять хохотнул.

— Так вот зачем ты приехал? Чтобы я колдовала?

— Как это ты догадалась? — Барлет все еще усмехался.

— Колдовство мне уже не под силу. Оно убивает того, кто заменяет мне сердце.

— Я привезу тебе мышь — новорожденную, теплую. Она заменит жабу… Или кто у тебя в груди?

— Что тебе нужно?

— Ураульф вернулся с победой. Он купается в славе — несмотря на косые глаза. А теперь собрался жениться.

— Ураульф — храбрый воин и дальновидный Правитель. Он не стал убивать своих пленных, как сделал бы это Скулон.

— Не трогай Скулона, старуха! Мальчишка пока у меня, — Барлет разозлился. — Ураульф — самозванец, пришелец. Лосиный остров должен принадлежать охотникам. Косоглазый не может навязывать нам Законы.

— Ураульфа призвали править, потому что устали от крови. Устали от ваших бесчинств, от вашего дикого нрава. Ураульфа призвали, когда наступил предел…

— Как ты смеешь учить меня! У тебя внутри живет жаба.

Дракинда отпрянула и отвернулась.

Барлет опомнился: так он ничего не добьется. Он попробует по-другому.

— Ураульф — храбрый воин? Кого же он победил? Кого перебил в предгорьях? Он перебил горынов. Разве твой собственный муж не из этого племени? Ураульф не позволил горынам отомстить за убитых в Долине. Ураульф не позволил горынам отомстить за мужа Дракинды. — Барлет подался вперед и говорил негромко, взвешивая слова, глядя в лицо Дракинде. — Разве зарубки на Столбе неоплатных долгов перестали кровоточить?

— Так сказал бы предатель.

Барлет заскрипел зубами, но сдержался.

— Ты хочешь, чтобы твой сын вернулся к тебе, Дракинда? Чтобы он примерил отвратные перепонки, за которые ты платила? — он опять позволил себе ухмыльнуться, и Дракинду бросило в дрожь. — Ты хочешь, Дракинда? Тогда не дай Ураульфу пустить на острове корни. Пусть он покинет страну.

Барлет подошел близко-близко и прошептал громким шепотом:

— Это будет считаться за половину выкупа — в придачу к той, что ты уже заплатила. Ну, соглашайся!

В глазах Дракинды отразились сомнение, тревога, надежда. И Барлет догадался, что сделал правильный ход. Его охватило предчувствие сбывшегося желания.

— Не знаю, как ты поступишь. Но он не пустит здесь корни, слышишь меня, Дракинда? И за это, — Барлет осклабился, — я подарю тебе мышь. Ты засунешь ее в свою грудь — вместо подохшей жабы.

Дракинда взглянула на него пустыми глазами:

— Пусть Ураульф приедет сюда. Один. Без провожатых.

Барлет засмеялся довольно, вскочил на лошадь и поскакал в долину.

Дракинда смотрела вслед. Он опять ее обхитрил, этот Барлет, сын Скулона. Он гораздо хуже отца — умный, жестокий, нахальный. И он до сих пор не простил ей, что она ушла из усадьбы.

* * *

Узнав о смерти отца, Барлет испытал непристойное чувство. Ему объявили, что он теперь главный в поместье — несмотря на свой юный возраст. Но он думал только о том, что откроет тайну покойника.

Он догадывался: отец припрятал от посторонних глаз что-то важное, что-то ценное. Что? Он просто сгорал от любопытства и нетерпения.

Барлет задержался у гроба, выждал, когда все уйдут, и незаметно снял с шеи умершего ключ. С наступлением темноты он поспешил туда, куда раньше не смел входить.

Ключ не хотел подчиняться — так дрожали руки Барлета. Наконец он справился с дверью и вошел, озираясь.

Дракинда сидела, бессильно прислонившись к стене, сжимала в руке дохлую мышь и хрипела. Из носа ее тонкой струйкой сочилась кровь.

— Ты кто?

Барлет не ответил. Дракинда его испугала.

— Где старый Скулон?

— Он умер.

— Он должен был умереть. Он нарушил клятву.

Барлет покрылся гусиной кожей.

— Подай мне того паука!

Барлет содрогнулся.

— Подай паука. Силы мои на исходе.

— Паук? Он зачем? — от волнения слова застревали у Барлета в горле.

— Моя мышь умерла. У меня в груди пусто. Подай паука.

Волна отвращения захлестнула Барлета. Он догадался: здесь кроется тайна. И дохлая мышь Дракинды как-то связана со Скулоном.

— Так это все ты… Ты погубила отца?

— Он нарушил клятву, и это его погубило. А я лишь ускорила дело. И мышь моя умерла, когда у коня Скулона отлетела подкова. Ты сын Скулона, не так ли? Скорее, подай паука.

Барлет брезгливо взял паука за лапку и протянул Дракинде.

— Отвернись.

Дракинда сделала что-то, отчего дыхание ее выровнялось, кровь прилила к щекам.

— Теперь исполнение клятвы лежит на тебе. Прикажи принести мне крыло. Я хочу покинуть усадьбу.

— Почему ты решила, что я тебя отпущу?

Но Дракинда смерила его гневным взглядом:

— Твой отец заключил со мной договор, и я по нему расплатилась. Вели принести крыло. И верни моего ребенка. Его украли, когда я утратила силу. Старуха, которая здесь убирала.

* * *

Барлет не спеша ехал по следу воровки: он успеет ее догнать… Значит, Дракинда решила уйти. Она не желает делиться своей красотой с Барлетом. Отец пытался ее удержать и поплатился за это. Барлет должен быть осторожным. А этот ее ребенок… Зачем он старухе? Барлет пришпорил коня и поскакал быстрее.

Воровку он настиг у речки. До мостика было еще далеко, и старуха искала брод. Увидев Барлета, она задрожала, рухнула на колени и выронила пищащий сверток.

— Не убивай, хозяин! Только не убивай! Я все верну, верну.

Барлет для острастки все же хлестнул ее плеткой. Старуха взвыла и стала причитать еще громче. Барлет гарцевал вокруг, поглядывая свысока.

— Зачем ты взяла ребенка?

Старуха поперхнулась от страха.

— Зачем ты взяла ребенка, карга? Тебе мало своих дармоедов?

— Я все тебе расскажу, все расскажу. И покажу. Только сойди с коня.

Барлет чуть помедлил. Но что-то в тоне старухи его убедило. Он нехотя спешился.

— Подойди, хозяин, поближе.

Старуха стала раскутывать сверток, освобождая тельце ребенка от тряпок. Что-то сверкнуло. Барлет насторожился.

— Смотри, хозяин, смотри!

Барлет наклонился ниже:

— Мелкие Духи, заберите меня!

Ручки ребенка были из чистого золота.

— Я бедна, — прошептала старуха. — Я очень бедна, сердечный. Я думала, что возьму себе его руки.

Но Барлет не слушал ее. Много же тайн у Дракинды! Что ж! Он отпустит ее. Но Дракинда еще пожалеет об этом.

— Ты сможешь за ним ходить? Так, чтобы он не сдох? — Барлет кивнул на младенца.

Старуха согласно задергала головой, не веря спасению.

— Иди в усадьбу.

Барлет подхватил ребенка и поскакал назад.

* * *

Барлет велел принести Дракинде крыло. Она накинула плащ — тот самый, в котором пришла, — и собралась уходить:

— Где мой ребенок?

— Ты ведь уходишь, Дракинда?

— Я ухожу, Барлет. Я расплатилась за крылья.

— Ты уйдешь и унесешь с собой крылья — как поклялся тебе мой отец. Он в этом поклялся тебе, Дракинда? — В глазах Барлета мелькнула насмешка. — Он ведь не обещал, что ты унесешь из поместья что-то еще?

Лицо Дракинды вмиг стало серым.

— Что ты хочешь за моего ребенка?

Барлет оглянулся: нет, их никто не слышит.

— У него золотые руки. Они дорого стоят, Дракинда. И мне сейчас трудно назначить цену: они ведь будут расти. Я могу прогадать — как прогадал мой отец. Так что отложим торг. А пока ребенок останется у меня. Но я не могу кормить чужого ребенка бесплатно. Ты будешь платить мне — чтобы с ним ничего не случилось. — Он тяжело взглянул. — А теперь уходи. Когда я решу, что настало время торгов, я найду тебя сам.

Уходи же, Дракинда, пока я не передумал.

* * *

За несколько дней пути до подножья горы Дракинда стала старухой. От колдовства ее серебро почернело. Паук в груди у Дракинды все затянул паутиной. Глаза провалились, взгляд сделался мутным. Идти к вершине горы у нее уже не было сил. И что она скажет жрецу Вершинного Древа? «Взгляни, Даридан! Вот крылья. Чтобы их возвратить, я дорого заплатила. Только нет того, кто должен на них летать».

Она поселилась в предгорьях, в заброшенном доме. Ночами Дракинда открывала окно — чтобы взглянуть на Луну. Но Луна на нее не смотрела.

Что ж! Не смотрит — не надо.

Дракинда вернула крылья. А теперь вернет себе сына. И сын поднимется в воздух — как мечтал ее муж.

Для этого ей придется извести Ураульфа? Она знает, как это сделать. Она в последний раз откроет зеркальный тоннель.

Глава четвертая

Всего три смены светил остается до Дня красоты.

Сьяна примерила новое платье и теперь, отутюжив ленты, подбирала себе венок. Этот, с большими цветками, затеняет лицо. А на этом цветы слишком мелкие и невзрачные. Вот этот, с лазоревыми глазками и изумрудными листьями, придется ей в самый раз. Очень подходит к платью.

Найя следила за этими приготовлениями, не отрывая глаз и не скрывая своего восхищения:

— Сьяна! Это чудесно! Ты будешь красивее всех!

— А мне-то это зачем? Я не мечтаю стать женою Правителя. — Сьяна почти не лгала. Хотя ее не включили в список первых красавиц, но тоже позволили участвовать в церемонии. Сорок самых красивых встанут на возвышении, а остальные будут гулять вокруг по поляне. Там их будет неплохо видно.

— Как ты думаешь, кто окажется самой красивой?

— Раньше самой красивой считали Трину, дочку Креонов. Но у нее за последние дни веки опухли от слез. И глаза покраснели, как у белого кролика. Уж не знаю, что будет. — Сьяна принялась подвязывать ленты к венку.

— Что с ней стряслось? Отчего она плачет?

— Боится, что ее выберет Ураульф.

У Найи на лице отразилось недоумение.

— Ну, что ты так смотришь? Трине нравится Зурдак. Помнишь, видный такой, высокий? Зурдак, между прочим, уже ее целовал. У Трины такие следы оставались на шее! Проступали через три слоя пудры. И она еще думала, я не замечу, — Сьяна хихикнула. — К тому же — не забывай: Трина — дочка охотника. Ураульф, скорее всего, кажется ей… некрасивым. — Узел ленты вышел неаккуратным, и Сьяне пришлось его перевязывать. — А на Лосином острове главное — красота.

— Ураульф — некрасивый? — Найя ослышалась? — Трина так о нем думает?

— Что, я не знаю Трины?

Какие упрямые эти ленты! Может, Сьяна плохо их отутюжила? А Найя — глупая девочка! — вылупила глаза, будто услышала невероятную новость. Сьяна еще мягко выразилась. На самом деле Трина считает, что Ураульф безобразен, — и поэтому плачет. Что ж! Можно ее понять.

— Ну, что ты так смотришь? Многие с Триной согласны. Он узкоглазый. По-твоему, это красиво?

— Я… — Найя осеклась на полуслове: вдруг она выдаст Сьяне свою сокровенную тайну? — Сьяна! Дело не в этом!

— Именно в этом.

— Если Трине не нравится Ураульф, зачем же ее отправляют на праздник?

— Креону он тоже не нравится. Поэтому и отправляют. Креон отсиделся дома во время войны в предгорьях, участвовал в празднике Красного Духа. Креон опасается: вдруг это ему припомнят? А если Трина станет женой Правителя, Креон и его семья окажутся в безопасности.

— Но она же не сможет любить Ураульфа!

— Ну, ты смешная! Разве об этом речь?

— А о чем же? Разве жених и невеста не должны полюбить друг друга?

Сьяна снисходительно посмотрела на Найю.

— От жены Правителя требуется другое.

— Другое? Какое другое?

— Она должна служить Правителю украшением. Чтобы все говорили: «А Правитель-то понимает: на Лосином острове главное — красота!» А еще пусть рожает красивых детей. Совету нужно, чтобы Правитель пустил на Острове корни.

— Мама мне говорила: счастливы дети любви. Они умножают Белое.

Сьяна фыркнула. Найя уже на нее не смотрела:

— Так вот почему сердился Мирче! Он сказал, это пыльный обычай. И добра от него не будет.

— Уж кому судить, так не Мирче! — тут же вспылила Сьяна. — Это День красоты, понятно? Слепым там нечего делать. Туда приходят смотреть. Нарядные девушки, все мужчины — с цветами. Все так ярко, нарядно. Как только объявят, кто станет женой Правителя, другие мужчины тоже смогут выбрать невесту. Вот когда будет весело! Мужчина бросает цветок под ноги девушке, старается, чтобы девушка на него наступила. Представляешь, как важно не промахнуться? А девушки кружатся по поляне, перескакивают через цветы. Что будет! Что будет! — Сьяна приладила ленты и, любуясь собой, качнула головой вправо-влево. — Можно случайно наступить не туда…

— Сьяна, — Найя вздохнула поглубже, — а Тайрэ, он тоже там будет?

— А куда ему деться? Тайрэ — там же, где Ураульф. А Ковард там, где Тайрэ, — Сьяна прикинулась равнодушной. — Они оба сопровождают Правителя.

— Можно, я тоже поеду? — Найя прижала руки к груди. — Я не буду мешать. Буду стоять в стороне. Но мне очень хочется посмотреть, кто кого выберет.

Сьяна сняла с головы венок и молча положила на столик у зеркала. И заговорила не сразу. Так что Найя воспользовалась молчанием, чтобы ее убедить:

— У меня в последнее время уже ничего не болит. Я крепко держусь в седле, сама взбираюсь на лошадь. Тебе не придется думать, как я доеду.

— А я и не думаю. Это не важно, что ты крепко сидишь в седле. Я вот вообще не езжу верхом. Мне это ни к чему. Ельнец, наш конюх, прекрасно меня довезет. Несколько смен светил нам придется пожить в гостинице. Там все сразу увидят, как ты ковыляешь. Станут тыкать пальцами: «Глядите, безногая — а явилась на День красоты!».

Сьяна погладила Найю по волосам:

— Это праздник не для тебя — раз ты стала калекой. Надо с этим смириться. А ведь я говорила Коварду…

И она отвернулась.

* * *

Всего две смены светил остается до праздника.

— Сверхваж! К вам советник Крутиклус.

— Входите, советник! У вас какое-то дело?

— Не смею рассчитывать на внимание… Сверхваж готовится к празднику. Завтра — День красоты. — Крутиклус вошел, беспокойно шмыгая глазками. Похоже, его знобило: он то и дело щупал свой шарф, плотно укутавший шею, — новый, роскошный, мягкий, из пуха горной козы. Но, кажется, шарф не спасал.

— Вы простудились, важ?

— Да. То есть, нет. Сверхваж, я пришел по важному делу. То есть, может, оно и не важное. Но должно показаться важным… Нужно, чтобы Правитель снизошел до просьбы Крутиклуса… То есть до просьбы старухи, у которой домик в предгорьях. Иначе Крутиклусу не поздоровится. То есть это будет невежливо. А Крутиклус, сверхважу известно, слывет обходительным. Он не склонен грубить. — У Крутиклуса на лбу выступил пот.

— Важ, вы не могли бы выражаться яснее? В чем состоит ваше дело?

Крутиклус снова шмыгнул глазками по сторонам:

— Сверхваж позволит Крутиклусу закрыть поплотнее дверь?

Не дожидаясь ответа, лекарь торопливо вернулся к двери, на мгновение замер, прислушиваясь, а потом на цыпочках подошел к Ураульфу:

— Тсс! Правитель! Послушайте! Вы победили горынов. И горыны вам благодарны.

Ураульф хотел возразить, но лекарь замахал на него руками.

— Они благодарны, поверьте. Я привез доказательства. — Он опять оглянулся. — Есть одна старая женщина. Одинокая, бедная. Ее дом — у самой границы. Так близко к Лосиному острову, что оттуда видно Долину. Она наблюдала битву и видела вашу победу. Она говорит, вы великий воин, вы ничего не боитесь. А мудрость ваша достойна того, чтобы ее воспевали. — Крутиклус прижал руки к груди.

Ураульф нахмурился. Крутиклус затараторил, чтобы не дать Правителю вставить слово:

— Это не я, не я. Это та старая женщина. Она говорит, вы достойны награды. И она наградит вас так, как вы никогда не мечтали.

— Одинокая бедная женщина?

— Да, Правитель, не удивляйтесь (я и сам удивился! Но на Лосином острове всякое может случиться). — Крутиклус сглотнул и снова торопливо забормотал: — У нее для вас кое-что есть. То, что вы заслужили. Так она говорит. А потому — соглашайтесь!

— Важ, я не понимаю…

— Соглашайтесь, важ, соглашайтесь. Она утверждает: ее подарок изменит всю вашу жизнь.

Ураульф вздохнул:

— Не много ли изменений ожидает Правителя?

— Старуха просила Правителя приехать нынешней ночью. Она желает призвать в свидетельницы Луну — пока Луна в полной силе.

Ураульф почему-то молчал, и лекарь счел это добрым знаком: Барлет пообещал лишить Крутиклуса значимой части тела, если тот не справится с поручением.

— Ведь Правитель поедет? Правитель вырос на Севере. Он уважает старость.

Ураульф снова вздохнул, и Крутиклус понял, что почти победил. Осталось совсем чуть-чуть — сообщить о важном условии:

— Правитель должен поехать один, без провожатых. И никому не рассказывать, куда и зачем он поехал. Иначе подарок останется при старухе.

В саду после смены светил Правителя будут ждать. Проводник укажет поворот на горной тропинке.

* * *

Всадник в темном плаще не назвал свое имя. И лицо его было скрыто под капюшоном. Он появился неизвестно откуда, стоило Ураульфу выехать за городские ворота, и теперь, не оглядываясь, скакал впереди. «Странные люди — проводники. У них всегда свои тайны».

Но езда по ночной дороге веселила Правителя и позволяла отвлечься. Луна висела над головой огромным светящимся шаром. Свет ее заливал долину. Давно Ураульф не видел такой чудесной Луны! Он всегда был уверен: Луна его понимает. Луна всегда готова разделить его грусть.

Лучше смотреть на Луну и не думать о завтрашнем празднике, об этом Дне красоты. Он приехал на остров, чтобы его защитить. Чтобы Лосиный остров снова набрался силы. А теперь Ураульф оказался в плену у острова. Для него придумали крепкие путы. Да, он умеет смотреть. Но здесь почти не осталось Белого. Разве что эта Луна…

Долго же они скачут! А ведь эта дорога ему хорошо известна. По ней войска Ураульфа двигались на войну. По ней возвращались с победой. По этой дороге Ураульф едет в третий раз.

Проводник внезапно свернул с наезженного пути и двинулся через Лес. Наверное, так короче.

Горы вздыбились, словно крепость, преграждая дорогу лесному войску деревьев. Между огромных камней — чуть видимая тропа, круто ведущая вверх.

Только где проводник? Он внезапно исчез, будто бы растворился — едва они миновали развилку тропинок. Что ж! Теперь Ураульф обойдется и без него. Видимо, эта тропа и приведет его к дому.

* * *

— Ураульф? Ты все же приехал?

Разве эта женщина не звала его в гости?

Ураульф удивился, но прижал руку к сердцу:

— Пусть светила сменяют друг друга и даруют нам свет.

— Ладно. Слезай с коня. — Она задержала на нем свои пустые глаза.

Странная женщина. На горянку совсем не похожа. И вряд ли можно назвать ее очень старой. Она похожа на ель, разбитую молнией.

— Ты скажешь мне свое имя?

— Имя? В Долине меня называли Дракиндой.

Ураульф не слышал такого имени. Интересно, что оно значит и на каком наречии? Женщина не обратила внимания на слова Ураульфа.

— Так значит, ты — Ураульф? Ты поддался на уговоры и приехал сюда за подарком! — она засмеялась и снова взглянула ему в лицо выцветшими глазами. — Ураульф, Говорящий с Ветрами. Победитель битвы в предгорьях! Он не дал горынам рассчитаться с долгами. А теперь решил показать, что уважает старость. Но я ведь не так стара? Как ты думаешь, Ураульф?

— Мне сказали, ты просишь приехать… Если я неправильно понял, если ты меня не ждала, я готов извиниться. — Ураульфу стало не по себе: эта женщина, кажется, затевает недоброе.

— Ураульф, Ураульф, — Дракинда посмотрела на него с сожалением. — Я знала, что ты приедешь. И запомни: ты сам вытянул этот жребий. Это твое решение. Я хочу тебе кое-что показать. А ну-ка, садись вот сюда — Луна должна тебя видеть. Ты нравишься ей, Ураульф. И она нам охотно поможет.

Почему Ураульф подчиняется? Почему покорно садится на приступку у дома? Эта старуха — колдунья?

В руках у Дракинды круглое зеркало в оправе из серебра. Этот металл хорошо знаком Ураульфу: ведь Белое в пределе становится серебром. Но оправа из серебра почернела от времени. А поверхность зеркала скрыта слоями пыли.

— Ну, Ураульф, смотри!

Дракинда чуть наклонилась и дунула. Пыль поднялась столбом, скрывая горы, и дом, и даже саму Дракинду. Зато зеркало вдруг прояснилось и оказалось глубоким: не зеркало, а окно. Проем в глубокий тоннель. Сначала отверстие целиком закрывала Луна. Она вдруг сделалась близкой, словно желала получше рассмотреть Ураульфа. А потом уменьшилась, и в пространстве окна открылось озеро с блестками синих рыбок в прозрачной толще воды. Деревья, кусты и травы — все замерли по берегам, не смея нарушить покой суетливым шелестом листьев. Отчего Ураульф решил, что они имеют глаза? Все они затаились и смотрят на девушку в озере. Кожа девушки серебрится и светится мягким светом. И девушка тихо смеется, когда Луна касается пальцем ее щеки. Ураульфу кажется, он стоит совсем близко — тут же, среди деревьев.

Девушка вышла на берег и отжимает волосы. Капли воды блестят на ее серебряной коже. Вздрогнула, обернулась. Догадалась, что кто-то смотрит? Он не думал ее обидеть. Он не хотел подглядывать, это вышло случайно.

Он чувствует себя деревом. У него не ноги, а корни. Корни схватились за землю — чтобы он не двинулся с места.

Но девушка не пугается. На ее лице отражается радостное изумление — словно она ждала, когда же ее увидят. И вот же, вот — она смотрит прямо на Ураульфа. И спрашивает беззвучно, на языке травы:

— Ты тот, кто должен прийти?

Ее слова звучат оглушительно тихо. А сердце Ураульфа стучит, как тугой барабан, губы пересыхают, кровь ударяет в виски.

Сейчас он протянет руки, сделает шаг вперед и скажет… Что же он скажет?

Но в этот момент густая лохматая пыль вдруг заслоняет озеро, и девушку, и деревья. Ураульф на время лишается слуха и зрения и забывает, кто он…

Голос Дракинды заставил его очнуться.

— Что с тобой, Ураульф, победитель битвы в предгорьях? Что с тобой, Говорящий с Ветрами?

— Что ты сделала? Что это было?

Дракинда достала тряпицу и завернула зеркало — запеленала его, как пеленают ребенка.

— Что я сделала, ты видел сам. Я хотела тебя развлечь — перед Днем красоты. Это и есть мой подарок. Разве то, что ты видел, не похоже на чудо?

— Но кто она? Кто эта девушка?

— А деревья тебе не сказали? Неужели они промолчали? Может, надо было спросить? Но теперь ничего не исправишь. Возвращайся домой, Правитель. Я сделала, что хотела.

«Ты пропал, Ураульф, пропал! Ты попался в ловушку. Светящееся видение не оставит тебя. От смены до смены светил ты будешь мучительно грезить, лишишься покоя и сна. Но никто тебе не поможет. Не развеет твоих сомнений: есть ли на самом деле та, что ты полюбил? И тоска одолеет тебя, убьет твою храбрость и силу.

А у меня внутри живет жаба. Или скребется мышь. Или паук плетет тонкую паутину. Мне нет никакого дела до тебя, Говорящий с Ветром. Я думаю только о крыльях, на которых взлетит мой сын!»

И Дракинда отерла слезы той вонючей рубашкой, что привез ей Барлет.

Глава пятая

День красоты — не для Найи. Надо с этим смириться. Найя смотрит в окошко на дорогу, ведущую в город. Ей бы хотелось узнать, кого Тайрэ выберет в жены. Ей бы очень хотелось познакомиться с этой девушкой. Наверняка она будет добрая. Найя могла бы с ней подружиться. Они бы втроем катались на лошадях, а вечерами считали, хватит ли звезд на бусы женщинам Севера. И Найя бы вышила к свадьбе очень красивый платок с именем этой девушки: пусть носит Тайрэ на радость.

А то, что глаза слезятся, об этом никто не узнает. Просто Найя сегодня долго смотрела на Солнце. Мирче сказал, на Белое надо учиться смотреть. А на Лосином острове его почти не осталось. На Лосином острове главное — красота.

* * *

— Сьяна! Ты уже дома? Так рано? Разве праздник уже завершился?

Сьяна сказала, что не вернется до завтрашнего обеда. Поэтому Найя не скрыла своего удивления. Сьяна ей не ответила. Зато вдруг сорвала венок с головы и зло швырнула в угол. А потом устало опустилась на стул перед зеркалом.

Найя не на шутку перепугалась. Отчего это Сьяна плотно сжала яркие губы? А глаза у нее блестят — нехорошо, неправильно.

— Все напрасно, напрасно. Все усилия — зря! — Сьяна стала снимать украшения: медленно стягивать кольца, разматывать нитки бус. И браслеты ей ни к чему. Для нее этот праздник завершился ничем.

— Ураульф никого не выбрал! Можешь себе представить? — отражение Сьяны в зеркале вспыхнуло негодованием.

— Не выбрал?

— Ты бы видела, какие красавицы выстроились перед ним! А как они были одеты! Какие ткани, меха, драгоценные украшения. А запахи! Ароматы! У кого угодно закружится голова! Но Правитель сидел с таким видом, будто это его не касается. Будто все эти девушки наряжались не для него.

— Но некоторые действительно думали не о нем. Ты сама говорила: Трина совсем не хотела понравиться Ураульфу. Наверное, и другие…

— Но это не означает, что они некрасивы! Мало ли, что они думали. Ураульф обязан был выбрать… А он! — Сьяна от возмущения даже руками всплеснула. — Знаешь, что он сказал?

Найя смотрела на Сьяну во все глаза: Ураульф сказал что-то важное. Иначе и быть не могло!

А Сьяна пыталась изобразить Ураульфа:

— «Ураульф не хочет никого обижать. Но он не может участвовать в празднике красоты. Его глаза до праздника уже сделали выбор. А вместе с глазами — сердце. С глазами можно поспорить, но с сердцем спорить нельзя. Это вовсе не значит, что праздник не состоится. Разве здесь мало желающих выбрать себе невесту?» Ты что-нибудь поняла? — Найя кивнула, но Сьяна не обратила внимания. — Никто ничего не понял! Все решили: Правитель вместо завтрака влил в себя не меньше ведра «Хвойной бодрости».

— А потом?

— Потом? Правитель покинул площадь. Вместе с Тайрэ и Ковардом. Духи с этим Тайрэ! Но Ковард! Кто мешал ему веселиться? Остался бы, осмотрелся…

— Мне кажется, Ковард не думал выбирать для себя невесту. Он ни разу не говорил, что хочет на ком-то жениться.

— А почему он должен обо всем тебе говорить? Ты ему всего лишь сестра. Младшая. И — больная. Ты ничего не смыслишь в таких делах, как женитьба. — Эту вредную Найю следует осадить. Почему это Сьяна должна страдать в одиночку?

Но Найя думала о своем:

— Значит, Тайрэ тоже не стал никого выбирать?

Сьяна этот вопрос пропустила мимо ушей.

— Зато ты бы видела Трину! Как она ожила. Сразу повеселела. А Ураульф к тому же еще и пообещал: если какая-то девушка найдет на празднике мужа, она получит к свадьбе семь золотых из казны. Подумай, какая щедрость! Все закричали от радости. А потом и вовсе забыли об Ураульфе.

— Значит, праздник все-таки состоялся?

— Конечно! Все веселились. И славили Ураульфа, его доброту и щедрость. Теперь на острове будет большая свадьба.

— Я рада, — Найя заулыбалась. — Я очень рада, что Ураульф не стал выбирать жену. Подумать только: он мог жениться на Трине!

— А вот за Ураульфа радоваться не стоит, — Сьяна опять разозлилась. — Ты думаешь, все забудут, что он пренебрег обычаем? Да те, кто вчера восхвалял его доброту и щедрость, завтра скажут: кейрэк нечувствителен к красоте. А на Лосином острове это самое главное.

* * *

— Кетайке, меня преследует одно и то же видение и не дает заснуть. Расскажи мне сказку. Может, с ней придет облегчение.

— Какую же сказку рассказать тебе, Ураульф?

Светила уже давно сменили друг друга, но Кетайке не ложилась. Будто знала, что Ураульф придет ее навестить.

— Расскажи мне сказку про серебристую девушку.

— Хорошо, Ураульф, расскажу — если это тебе поможет.

Далеко-далеко отсюда есть зачарованный Лес. Там, усевшись на ветви старых-престарых деревьев, отдыхает ночное светило и глядит на свое отражение в водах Белого озера. И беседует с теми, кого одарило светом.

У женщин Лунного леса серебристая кожа и золотые глаза. А вместо сердца жар-птичка. Крылья жар-птички в покое — как разноцветная радуга. Но когда она на свободе, когда крылья ее трепещут, птичка становится белой — такой же, как Белое Солнце. Случается, лунная женщина приходит в чужую страну. В той реке, где она искупалась, появляется рыба с серебряной чешуей. В земле, по которой прошла, открываются залежи благородных металлов. А там, где лунная женщина уронила слезу, вырастают деревья, серебристые тополя. К людям этой страны приходят целительные сновидения — утешают больных и вселяют унылым надежды. В семьях рождаются дети — сочинители песен.

— Кетайке, это старая сказка?

— Очень старая сказка.

— Но ты никогда не рассказывала ее Ураульфу.

— Маленькому Ураульфу нравилось слушать сказки про косматых медведей, про богатырских коней, про мечи и сокровища древних. Ураульф не просил Кетайке рассказывать сказки про женщин.

— Знаешь что, Кетайке, расскажи эту сказку снова.

Кетайке удивляется, но не спорит. Только в этот раз сказка становится чуть длиннее.

— Кто увидит лунную женщину, никогда ее не забудет. Ее невозможно забыть. Но нельзя встречаться с ней взглядом. Сердце от этого наполняется болью. Боль делается сильнее с каждой сменой светил, а потом становится невыносимой.

— Говорит ли сказка, как справиться с этой болью?

— Сердце должно почувствовать лунную женщину рядом. Только обняв ее, можно себя успокоить.

— А что случается с тем, кто не может этого сделать?

— Такой человек умирает.

— Жестокую сказку рассказала ты мне, Кетайке, — усмехается Ураульф. — Но я хотел бы послушать ее в третий раз. Может быть, сказка знает, как добраться до Лунного леса?

Кетайке внимательно вглядывается в Ураульфа. И тревога ее растет.

— Если лунная женщина назовет кого-то по имени, он услышит ее, где бы ни находился. Этот зовущий голос, как путеводная нить, приведет его к цели.

Так вот какая неясная мысль мучила Ураульфа! Та, которую он увидел, не сможет его позвать, даже если захочет: он не назвал свое имя.

— Кетайке, расскажи мне про путника, который добрался до Леса. Расскажи мне сказку со счастливым концом.

Но Кетайке молчит: счастье ли это, что путник доберется до Леса?

Глава шестая

— Он видел меня, Анриза! Я знаю, он меня видел! — Аль сломя голову неслась Анризе навстречу. — Скорей, Анризочка, милая! Покажи мне его на блюдце!

До чего ж эта Аль смешная! Луна уже давно посеребрила ей кожу, а она все скачет, как маленькая, — кузнечик на тонких ножках. Но только Аль вот так может обнять Анризу. В ней столько радостной жизни! Закружить бы ее, как в детстве. Но Анриза сдержалась. Юрулла будет ворчать: «Избаловала девчонку. А потом удивляется, что у той нет мозгов. Да ей не нужны мозги! Анриза и так довольна!» Да, Юрулла может увидеть. Она всегда появляется ниоткуда: не было — и вдруг есть. Так больше никто не умеет.

— Тише, тише, моя дорогая! Лес еще не проснулся. Расскажи мне все по порядку: что случилось?

— Анриза! Ты не поверишь! Он увидел меня!

Слова вдруг дошли до Анризы, и улыбка мгновенно исчезла с ее лица:

— Не может этого быть! Ты же одета в мафорий!

— В полнолуние я купаюсь. Ты сама разрешила. — Аль спохватилась. Что Анриза может подумать? — Анризочка, он хороший!

— Хороший? Откуда ты знаешь?

— Очень, очень хороший! Я чувствую. Правда-правда. Просто так получилось. Я купалась — а он увидел… Он случайно там оказался. Да, совершенно случайно. И сначала так удивился…

— Подожди. Где оказался? Ты встретила человека? У Белого озера?

— Да. То есть нет. Я почувствовала. Почувствовала, что он там. Я тоже хочу на него взглянуть — хотя бы одним глазочком. Ну, что ты так смотришь? Ты сердишься? — Свет Аль, обычно мягкий и ненавязчивый, сделался ярче обычного, дрожал, расширялся, лучился. Аль прижала руки к груди, силясь сдержать дыхание:

— Анриза, я знаю. Он за мной придет.

— Никто за тобой не придет! Не придумывай. — А вот и Юрулла. Оказалась рядом по «счастливой случайности». — Я сказала, никто не придет. Оставь Анризу в покое и займись каким-нибудь делом.

— Но, Анриза, — Аль смотрела с мольбой: «спаси меня от Юруллы!» — Ты сама говорила: когда я стану большой и научусь светиться, кто-нибудь очень хороший непременно увидит меня и уведет отсюда. Я так мечтала, Анриза!

Жаль, что Анриза не буроедка. Лучше зарыться в землю — но не встретиться взглядом с Юруллой. Однако Юрулле — вот мелкое счастье! — дело только до Аль.

— Значит, ты мечтаешь уйти? — Юрулла разглядывала Аль, будто видела в первый раз. — Тебе надоел Лунный скит. Надоели уроки Юруллы. Это все смертная скука! То ли дело жизнь у людей! Столько разнообразия: войны, убийства, казни. Я назначу тебе послушание: будешь три смены светил слушать Лунную книгу. Анриза тебе почитает. Заодно и она освежит свою память. Вот, к примеру, история… Сразу пришла мне на ум. У Анризы была прабабка. Она ослепила полгорода и закончила дни на костре, как обычная ведьма. А тоже скакала-прыгала: пусть он за мной придет!

— Но Лунный Закон позволяет… — губы у Аль дрожали, а свет пульсировал так, будто хотел прорвать невидимую преграду.

Анриза решила вмешаться:

— Аль, дорогая! Юрулла не хочет тебе плохого. (Юрулла поджала губы.) Но, мне кажется, ты торопишься. Ты зря всполошилась. Разве тот, кто тебя увидел, назвал свое имя?

Свет, окружавший Аль, вспыхнул и сделался тусклым: нет, имени он не назвал. И ничего не спросил.

Анриза погладила Аль по голове. Волосы той были влажными. Но и глаза и щеки тоже теперь стали влажными.

— Вот видишь! Тот человек не думал сюда приходить, раз не назвал свое имя, — Анриза старалась говорить как можно спокойней и ласковей. — Значит, он не готов. Или это не твой человек.

— Нет, нет! Я знаю. Я чувствую. Я не могла ошибиться. И я… Я только поэтому посмотрела ему в глаза.

— Посмотрела ему в глаза? — Анриза ахнула. — До того, как он назвал свое имя? Я же тебе объясняла!

— Значит, не так объясняла, — Юрулла была сердита. — А некоторые так торопятся уйти из Лунного леса, что действуют, не размышляя. В результате кто-то проживет не полную жизнь!

— Не надо так говорить. Юрулла, не надо, пожалуйста! Я исправлю. Я все исправлю. Когда он в следующий раз…

— Другого раза не будет. Ты чувствовала его рядом, но не смогла разглядеть, — значит, дело в зеркальном тоннеле. А мутное зеркало не покажет дважды одно и то же.

* * *

Анриза искала, чем бы занять свои руки.

Мешки с густо пахнущим пухом болота — вот что нужно Анризе. Тревога всегда отпускает, если руки заняты пряжей.

Она вошла в прядильню и подавила вздох: побыть одной не удастся. Юрулла кивнула, не повернув головы. Анриза уселась за прялку и выбрала горстку пуха… Нет, пряжа ей не поможет. Юрулла не даст ей покоя.

Долго ждать не пришлось:

— Как же так получилось, что кто-то увидел Аль?

Незадолго до посвящения Юрулла собственными руками сшила для Аль мафорий из лягушачьей кожи:

— Мафорий сделает Аль незаметной для посторонних. Она будет зеленым пятном среди кустов и деревьев. Аль будет носить это платье, пока не пройдет послушание и не получит удел. Во имя Луны, Анриза! Аль в ее серебре никто не должен увидеть. Нельзя отдавать ее людям, это слишком опасно.

Юрулла — старшая в ските. Она прожила под Луной три человеческих жизни. Ей доверили ключ, открывающий клетки жар-птичек.

— Ты слышишь меня, Анриза? Тот, кто открыл неизвестному ход в зеркальный тоннель, знал секреты Лунного скита. Знал, что Аль прошла посвящение. Знал, что я захочу ее спрятать.

Что тут можно ответить? Да, кто-то из внешней жизни оказался хитрее Юруллы. Анризу не это тревожило. Аль все Солнце проплакала в своей келье. Но вдруг этих слез не хватит, чтобы промыть ее горе?

— Может, мы слишком резко поговорили с Аль? Надо было ее успокоить.

— Надо было ее похвалить. Дитятко, не стесняйся! Смотри, сколько влезет, в глаза встречному-поперечному. Пусть они дохнут, как мухи! Мало им разных смертей. А тут еще вот такая! — От возмущенья Юрулла перестала скручивать нить. — Так Аль никогда не поймет: люди опасны по-разному. Один желает тебя убить, другой ведет себя так, чтобы ты его погубила. И то, и другое — красные пятна на Белом. Лучше их избегать.

— Боюсь, она не утешится. Ты знаешь: случайный поступок — всегда начало цепочки.

— Первый поступок — случайный. Второй — всегда добровольный. Возможно, Духи хотели преподать ей урок, и она наконец образумится. Нужно жить для зверей и птиц, для воды и травы. Анриза, только так умножается Белое.

Анриза не согласилась:

— Она не такая, как мы. Что ей ни говори, она захочет уйти.

— Потакаешь глупым желаниям? Подари ей свои страноходы. Анриза, ты тоже уходишь. Но ты всегда возвращаешься. Ты приносишь Ордену пользу. А другие уходят бессмысленно.

Юрулла хвалит Анризу? В кои-то веки! Ресницы странницы дрогнули, глаза утонули в тени:

— Были те, кто считал иначе.

Юрулла дернулась:

— И где они? Их больше нет. Как они распорядились жар-птичкой — бесценным даром Луны? Как старались для Белого?

— Но Аль — это дочка Ассинды! А Дарилла…

— Прекрати. Это имя проклято в ските.

Анриза сделала вид, что слова до нее не дошли.

— Мы не знаем, что стало с Дариллой, и не можем ее судить. А Аль на нее похожа. Даже больше, чем на Ассинду.

Обе теперь молчали. Пальцы быстро-быстро сучили тонкую нитку. Воздух наполнился сладким запахом.

— Это невыносимо. Надо добавить горечи. — Юрулла бросила веретено. — Где тут горюн-трава?

Анриза дождалась, пока Юрулла снова возьмется за пряжу.

— Аль слишком много плачет. И слезы, похоже, не приносят ей облечения. Вдруг ее горе не смоет? Вдруг желание не утихнет?

— С желанием можно спорить, пока у него нет образа.

— А вдруг она не ошиблась? Аль чувствует очень тонко. Да, это был первый встречный. Других она не видала. Но ведь и так бывает.

— Это уже не важно.

— Не важно? Юрулла! Аль посмотрела человеку в глаза. Сколько раз светила сменят на небе друг друга, прежде чем мы сумеем замолить его смерть? Разве это умножит Белое?

— Аль поступила глупо. Но не ее вина в том, что она совершила. Того, кто ее увидел, хотели убить. Поэтому и не сказали, что он увидит в зеркале. Поэтому не объяснили, что ему надо делать, если сердце забьется, желая пробить грудину.

Глава седьмая

Случается, что Анризе нужно покинуть скит — ради Ордена, ради Белого. Она обувает сапоги-страноходы, когда надо забрать ребенка — девочку лунной женщины, родившуюся в миру. У Анризы завидная участь, высокое назначение. Ей выпал счастливый жребий, и она его приняла.

Серебристым женщинам отпущена долгая жизнь. Но и они умирают. В третий лунный год от затменья потухла жар-птичка странницы по имени Мурадина, и сапоги-страноходы оказались ничьими. Все собрались на Лунной поляне, чтобы выбрать для них хозяйку. Сапоги подошли двоим — Анризе и Карозиде. Им пришлось состязаться в беге. Анриза намного обогнала Карозиду. Ее объявили странницей и вручили заплечный короб.

Через два лунных года она принесла в этом коробе маленькую Аллибину. Анриза купала малышку в родниковой воде, плела для нее обереги и рассказывала ей сказки.

— Анризочка, расскажи, как король пришел за Ассиндой. Пожалуйста, расскажи!

Эту сказку Анриза рассказывала не раз. Много-премного раз слушала Аль эту сказку. Может быть — слишком много.

— За Ассиндой пришел Кариз, король далекой Угоры. Он был огромный и сильный, с темной блестящей кожей.

— Она его позвала?

— Конечно! Иначе бы он не добрался до Лунного скита.

— А как он ее увидел? — Аль знала ответ на вопрос, но каждый раз замирала: что ответит Анриза?

— Он не рассказывал, как узнал про Ассинду. Но его звездочеты читали небо, как книгу. А у каждой из нас там есть свое отражение.

— И у меня?

— И у тебя, дорогая.

— Ну, рассказывай. Что было дальше?

— Ассинда назвала Кариза по имени. И он отправился в путь. Кариз очень долго добирался до скита. За это время Луна родилась десять раз. По дороге ему пришлось сменить слонов на верблюдов, а верблюдов — на лошадей. Но его желание обнять Ассинду от этого лишь возрастало.

— Он так сильно ее любил?

— Очень сильно любил.

— И не боялся испытания светом?

— Совсем не боялся.

— А Ассинда была в белоснежных одеждах?

— Да. Их привели на большую поляну — туда, где славят Луну. И Ассинде велели светить в полную силу. В обычной жизни никто из нас так не светит.

— Он не зажмурился?

— Нет. И не стал дожидаться, пока испытание кончится и свет хоть немного ослабнет. Подошел к ней и сгреб в охапку своими большими ручищами.

— Я знаю: он обнял ее — и успокоил сердце.

— И мы потом три смены светил лечили его ожог. Кариз смеялся и говорил, что обожженная кожа — сущая ерунда. Превратись его сердце в яичницу — было б гораздо хуже! Он был очень веселым, и все мы очень смеялись.

— И ты?

Анриза кивала: да, она очень громко смеялась. Громче всех остальных.

— А Юрулла? Тоже смеялась?

— И Юрулла смеялась.

— А ведь Юрулла почти никогда не смеется. Юрулла сердится, если за кем-то приходят. А когда за Ассиндой прибыл король Угоры, все было иначе, правда?

— Юрулла надела Ассинде на палец серебряное кольцо — знак того, что она теперь связана с человеком. Кариз ликовал, а потом захотел увести с собою невесту. Юрулла не соглашалась: придется ему подождать. Ассинде еще предстоит кое-чему научиться. Без этого жизнь в миру принесет ей мученья. Но Кариз не хотел уйти без Ассинды. Он бросился в ноги Юрулле и стал ее умолять сжалиться над несчастным. Он клянется беречь Ассинду пуще зеницы ока. Он обещает, что лишний раз не даст ей ступить по земле, — и Кариз протянул Юрулле ладони, на которых спокойно разместились бы тыквы. На лице Юруллы отразилось сомнение: может быть, уступить? Кариз это тут же приметил, подхватил Хранительницу ключа и стал вместе с нею плясать по поляне. Вот тогда она улыбнулась.

— Ты говорила, все вспомнили, что Юрулла очень красива — так светилась ее улыбка.

— Именно так и было.

— А потом? Что было потом?

— А потом Кариз увез Ассинду в Угору. И у них появилась дочка — маленькая Аллибина. Скоро она подрастет и сделается серебристой.

— А тогда за мной тоже кто-то придет? Как Кариз за Ассиндой?

Анриза гладила девочку по голове: какая смешная малышка! Жалко ее огорчать.

— Все может быть, дорогая. Лунный Закон позволяет однажды кого-то позвать. Если кто-то тебя увидит, и доберется до скита, и пройдет испытание светом, тебе тоже наденут кольцо. И ты сможешь уйти за ним — туда, куда он захочет.

— Я знаю, каким он будет. Хочешь, расскажу?

Анриза кивала: она уже много раз слышала этот рассказ.

— Он будет очень хорошим. Не будет бояться света. Ведь Кариз не боялся? И будет думать о Белом — как ты и Юрулла. (Анриза с сомнением покачивала головой.) И я его позову. Знаешь, как я его позову? На языке травы. Юрулла говорила, на языке травы произносят самое главное. А имя — это же важно?

Анриза шутливо пыталась ей возразить:

— Язык травы очень трудный. Ты захочешь учиться?

— А я уже научилась — у родниковой Сосны.

В этот момент Анриза прижимала малышку к себе — так крепко, как только могла. Она утаила от Аль, что у сказки есть продолжение.

* * *

Миновало три лунных года, как Ассинда покинула скит. И однажды Юрулла не вышла на проводы полной Луны.

Анриза сначала не обратила на это внимания: мало ли дел у хранительницы ключа? Но в полдень ей понадобились колокольца небесных коровок, и она постучалась к Юрулле.

Юрулла будто не слышала — сидела, уставившись в блюдце. Но блюдце давно погасло. И живое яблочко откатилось на край стола.

— Юрулла! На что ты смотришь?

— Смотрю на старую дуру. Могу и тебе показать!

— Там ничего не видно.

— А вот, посмотри сюда. Чем не старая дура? — и Юрулла ткнула пальцем в мутное отражение собственного лица.

Анриза попятилась: что-то случилось? Юрулла чуть усмехнулась:

— Или яблоко сгнило и начинает лгать.

Яблочко жалобно пискнуло. Анриза заботливо подхватила его и уложила в ларчик.

— Это хорошее яблочко, из сада поющих Духов. Оно никогда не врет.

— А жаль. Очень жаль, Анриза.

— Юрулла! Что ты увидела в блюдце?

— Ты помнишь Кариза, который увез Ассинду? Он увез ее раньше срока.

— Помню. Ты согласилась. Отказать Каризу было бы невозможно! — Анриза старалась говорить убедительно. — Но думать об этом не стоит. Он прошел испытание, и Ассинда надела кольцо — с твоего же согласия. Она все равно бы ушла — чуть позже, с новой Луною.

— Но старая дура позволила ей поспешить.

— Для нее это был подарок, что ты не стала чинить препятствий.

— Подарок? Верно, подарок. И она за него отплатила. Знаешь, что она сделала? — Юрулла нехорошо засмеялась. — Она умерла, Анриза. Она умерла, ты слышишь? — Юрулла водила пальцем по поверхности блюдца и приговаривала, приговаривала: «Дура, старая дура», и посмеивалась, посмеивалась — пока не закашлялась разрывающим горло кашлем. У Анризы по коже побежали мурашки.

— Юрулла! Не надо, пожалуйста!

— Не трогай меня, Анриза. Иди и вели послушницам собраться на Лунной поляне.

* * *

«Я созвала вас не для того, чтобы плакать. С этим делом вы справитесь и без меня. — Свет хранительницы был резким, и голос звучал сурово. — Я собрала вас, чтобы поведать, отчего умерла Ассинда. Чтобы вы убоялись и не вздумали делать так же.

Вы помните: муж Ассинды был королем Угоры. Однажды он отправился на войну. Ему предстояло биться с могучим жестоким врагом, и Ассинда терзалась страхом. Разлука с мужем была ей невыносима. И знаете, что она сделала? Она отпустила жар-птичку — чтобы та летела с Каризом.

Отпускать жар-птичку на волю для нас смертельно опасно. Без нее мы не можем светить и становимся беззащитны. Без жар-птички Луна не может нас разглядеть. А с пустотой в груди долго прожить невозможно. Я хочу, чтобы эти мысли въелись ваши мозги.

Слушайте дальше — про то, почему умерла Ассинда.

Враги оказались упорны, и Кариз воевал слишком долго. Он еще не вернулся, а для Ассинды настало время рожать. Серебристые женщины обычно рожают легко. Но Ассинда осталась без птички, и Луна ее потеряла.

Поэтому у Ассинды были трудные роды. Повивальные бабки сбились с ног, не зная, что делать. А Ассинда кричала, слабела — и не могла разродиться. Когда она захрипела, кто-то раздвинул ставни и распахнул окно. Луна нашла роженицу, и послышался детский плач. Но было уже слишком поздно, Ассинда скончалась.

Она сама виновата. Жар-птичка — источник нашего света — бесценный подарок Луны. Им нельзя распоряжаться бездумно. Поэтому ваши птички надежно заперты в клетках.

Но чтобы этот урок врезался в вашу память, вы оденетесь в черное. Траур покажет вам, что значит остаться без света. И в течение лунного года отсюда никто не уйдет».

* * *

— Юрулла, я должна тебе рассказать… Кое-что. Про Дариллу.

— Я уже говорила: это имя проклято в ските.

— Но я непременно должна. Иначе ты не поймешь, почему я боюсь за Аль.

Плести ловушки для снов — непростое искусство. Надо взять паутину, птичьего пуха, шерсти и побольше дремотных трав. Их скатывают в комок, перевязывают лунной нитью и расчесывают гребешком из еловых иголок. Чтобы сплести ловушку, требуется терпение и полная сосредоточенность. И Юрулла не станет отрываться для болтовни.

Однако ее молчание заставляет Анризу продолжить:

— Ты помнишь тот день, когда умерла Ассинда?

Юрулла плетет и плетет.

— Мы все обрядились в траур и продолжали плакать. А под вечер Дарилла попросила Лунную книгу.

— Она любила читать. Этого не отнимешь.

— Но ты знаешь не хуже меня: книге можно задать вопрос.

— Нет нужды разговаривать с книгой, если рядом ты или я. Разве есть такие вопросы, на которые мы не ответим?

— Есть такие вопросы, на которые ты и я не захотим ответить. — Анриза перевела дыхание. — Лунная книга хранит тепло размышлений. Несложно найти страницу, которую вопрошали.

— Анриза, а ты охотница до чужих секретов!

— Я тревожилась за Дариллу — после смерти Ассинды.

— Так что поведала книга? О чем ее вопрошали?

— Ассинда была в Угоре. А ключ, открывающий клетки, висит у тебя на шее. — Анриза вдохнула и выдохнула: — Дарилла спросила книгу, как можно выпустить птичку, не имея ключа.

Пальцы Юруллы впились в недоделанную ловушку.

— И что ответила книга?

— Что это бывает больно. Но боль — единственный страж, охраняющий клетку.

Пальцы Юруллы запнулись и стали двигаться медленно, голос сделался хриплым:

— Зачем мне это — теперь?

— Я хотела тебе рассказать… Но ты не давала сказать.

— Странница, что тебе надо? Ты меня обвиняешь? Будто я виновата в ужасном поступке Дариллы? В том, что она сбежала? В том, что ее следы затерялись в людской пустыне? В том, что нам неизвестно, жива ли она до сих пор? Это ты хочешь сказать?

— Не сердись на меня, Юрулла. Но ты велела Аль слушать Лунную книгу. Ей показалось этого мало, и она захотела полистать ее в тишине. А раздумья Дариллы, осевшие между строк, в книге никто не стирал. Аль может на них наткнуться.

— Аль ничего не грозит. Она не настолько умна, чтобы понять Дариллу. Ты все-таки вынудила меня произнести это имя.

Глава восьмая

Анриза не любит оводов, назойливых мух и москитов. Они докучают ей во время далеких странствий. А в ските ей докучают непрошеные воспоминания. И жалят эти воспоминания гораздо больнее оводов…

— Дарилла! Не отвлекайся. Мы ничего не успеем.

Им поручили подвесить колокольца небесным коровкам и еще кучу дел: в ските готовились к весеннему полнолунию.

С коровками они провозились пол-Солнца. И Дарилла никак не могла с ними расстаться. Коровки удобно расселись у нее на лбу и плечах. Дарилла вертелась, смотрела на свое отраженье в воде и дразнила Анризу:

— Анриза! Смотри! Ты видела такую красивую шапочку? А такую накидку? Не правда ли, мне идет?

— Мы ничего не успеем. Юрулла будет ругаться.

Дарилла притворно вздохнула, шепнула что-то и дунула — коровки всем пестреньким стадом поднялись в воздух.

— Смотри, смотри, как чудесно! Крылья — подарок Духов, правда, Анриза? Жалко, что люди не умеют летать.

— Когда-то умели.

— Ты шутишь?

— Нет. Юрулла рассказывала. Про белокрылый народ. Но это было давно — в Начале Старых Времен. Будто бы этот народ был носителем Знания.

— Они высоко летали?

— Наверное. Точно не знаю. У них были белые крылья. И все, кто жил на земле, могли на них любоваться. Говорят, что люди тогда делали меньше зла.

— А куда они делись?

— Не знаю. Куда-то исчезли. Может быть, переродились. Мало кто из народов, живших в Начале Времен, не растратил свое богатство. Поэтому Юрулла печалится из-за людей.

— Печалится? Не смеши. Она презирает их!

— Дарилла! Наша Юрулла… Она прожила три жизни…

— И каждая ее жизнь оказалась длиннее обычной. Потому ей доверили ключ, и она никому не дает спокойно уйти из скита. Слышала столько раз, сколько птиц в голубиной стае.

— Те, кто уходят из скита, сокращают срок своей жизни и отдают свой свет не Лесу, а человеку. А люди часто не знают, что с этим светом делать. Он рассеивается — в никуда. И Юрулле обидно.

— Если все серебристые будут жить при Юрулле, откуда в ските возьмутся новые девочки? — Дарилле очень хотелось запутать Анризу.

— Да, конечно. Я понимаю. Поэтому иногда кто-то уходит в мир. Это Лунный Закон позволяет. Но это не значит, что в ските появятся новые девочки.

— Ну, если родятся мальчики — это воля Луны.

— Нет, ты просто не знаешь. Лунный Закон очень строгий. Тот, кто уводит отсюда серебристую женщину, приносит страшную клятву — отдавать своих дочерей на воспитание в Орден. Но не все ее выполняют.

— Не все? Почему?

— Трудно отдать ребенка. Порою невыносимо.

— Ну, знаешь! Это странно. Зачем же тогда клялись?

— Юрулла мне объясняла: люди почти не думают, когда произносят клятву. Они ведомы желанием и уповают на случай.

Анриза вдруг замолчала.

— Анриза! Ну, что ты молчишь? Рассказывай дальше. Мне так интересно!

Вот чудная! Это серьезные вещи, а Дарилле — «интересно!»

— Ну правда, Анриза! Я не знала об этом. И что тогда происходит? Вообще объясни, зачем отдавать лунных девочек?

Анриза взглянула с сомнением: стоит ли продолжать? Но уступила — у Дариллы так блестели глаза!

— Лунная женщина одарена красотой ужасающей силы. А неприрученная красота — это очень опасно. Лунную девочку непременно нужно одеть в серебро — чтобы она светилась. Только тогда она служит умножению Белого. А лишенная серебра, она превращается в ведьму. Не прошедшие посвящение — самые страшные ведьмы.

— Значит, Лунный орден сеет не только добро?

Анриза испуганно всплеснула руками:

— Дарилла! Что ты городишь? Юрулла может услышать!

— Но ты же сама сказала: они превращаются в ведьм! Значит, у лунной женщины есть темная сторона.

— Это у красоты есть темная сторона. Поэтому нужно светиться, чтобы ее превозмочь. И Юрулла не зря боится за тех, кто уходит из скита.

— Значит, и у Юруллы есть темная сторона?

Нет, зря Анриза позволила втянуть себя в разговор. Дарилла такая хитрая. Неслучайно Юрулла выделяет Дариллу. Говорит, что она очень умная и может больше других.

— Все, хватит ко мне приставать. Мы ничего не успеем. Нам попадет от Юруллы.

* * *

Юрулла была уверена: со временем эта послушница сможет занять ее место. Дарилла прекрасно знала свойства дремотных трав, умела читать следы на муравьиных дорожках, ловко ловила Луну в сети мутного зеркала и любила заглядывать в Лунную книгу. А еще — и этим Юрулла больше всего гордилась — Дарилла лучше других ходила дорогами снов.

У послушницы в ските немало разных забот, и не все назовешь развлечением. Никто не любил собирать болотные травы или пасти муравьев. Прясть крапивную нить считали за наказание. Но что все это в сравнении с испытаниями сновидцев, с путешествием в лунном теле! Те, кого впервые посылали на Бледный мост, с трудом возвращались в тело, теряли сон и покой, и на губах у них порой выступала пена.

Юрулла была непреклонна: каждая из послушниц должна научиться ходить по мосту сновидений. Бледный мост — это место встречи. Это способ разгадывать тайны.

Дарилла покрылась потом, когда узнала, что ей предстоит путешествие.

Хранительница сказала:

— Что бы с тобой ни случилось, я тебя отыщу. Так что учись не бояться.

В первый раз Дарилла потерялась мгновенно — едва ступив на тропу и выпустив руку Юруллы. Она не успела опомниться, ничего не успела сказать, как ее затянуло в воронку. Чужие страхи тугими веревками сразу сдавили ей горло. А чьи-то чужие глаза сладострастно за этим следили. Так продолжалось мучительно долго. Только к утру путы сна ослабели, и Юрулла смогла разглядеть в их просветах Дариллу — дрожащую и хрипящую — и вытащила ее. И Дарилла потом еще несколько смен светил невольно хваталась за шею, когда на землю падала тень облаков.

Но Юрулла позволила ей отдохнуть лишь до рождения месяца и снова заставила выйти на Бледный мост:

— Тебе нужно дойти вон туда: это небесный камень, опора сновидца. Зацепись за него глазами и иди, не раздумывая. Как только дойдешь до камня, можешь остановиться. Постарайся оттуда посмотреть на меня.

В этот раз Дарилла сумела пройти подальше. Она уже могла огибать воронки кошмаров и угадывать, что за сны — злые, добрые или пустые — встречаются ей на пути. Но потом ее напугали красноглазые твари. Псы, истекая слюной, пронеслись слишком близко: Дариллу тут же снесло в какую-то черную воду. Она на время ослепла, поддавшись смертному страху. Но голос Юруллы догнал ее и приказал всплывать.

Еще две ночи были тяжелыми. Однако потом Дарилла перестала бояться. Она уже легко находила небесные камни, могла ходить по тропе и защищать себя светом. Она наслаждалась легкостью лунного тела и таинственным миром людей, отраженным в их сновидениях.

* * *

Однажды Дарилла наткнулась на странный сон. Он походил на дом, в котором ждали гостей: дверь оказалась распахнутой. Дарилла не смогла устоять — если спящий желает, она заглянет к нему. А если ей там не понравится, покинуть временный дом для нее не составит труда. Она улыбнулась — как много ей теперь по плечу! — и оказалась внутри.

Сон только снаружи казался приветливым. Внутри он был полон чудовищ, похожих на пауков. Они кишели повсюду, протягивали свои лапы и преграждали выход. Дарилла в ужасе замерла, не смея податься обратно. Но пауки, почуяв Дариллу, вдруг куда-то исчезли — будто бы растворились. Остался только Хозяин, построивший этот дом. Он смотрел на Дариллу — и не желал просыпаться.

Миновало шесть смен светил, и люди за пределами сна решили, что господин их умер. Они громко заплакали, призывая его вернуться, и он уступил. Но перед тем как проснуться, спящий успел сказать: «Я Нариан, князь горы Казодак. Я мечтал о тебе всю жизнь. Позови меня! Я приду — какой бы длинный путь ни пришлось мне проделать».

* * *

Дарилла вернулась домой с большим опозданием.

Сначала Юрулла поглядывала с опаской: не случилось ли что-нибудь во время этой прогулки? Но Дарилла выглядела спокойной, и Юрулла осталась довольна.

А потом Хранительница на время покинула скит. В жизни Лунного ордена это случалось редко. Но раз в десять лунных лет Юрулла отправлялась бродить по Лесу и беседовать с лунным светом. И в это время ее не разрешалось тревожить.

— Анриза! Достань, пожалуйста, блюдце.

— Что случилось, Дарилла? Ты хочешь кого-то увидеть?

— Я хочу назвать имя. Того, кто за мною придет.

— Откуда ты знаешь имя?

— Анриза! Пожалуйста! Блюдце!

— Юруллы не будет еще две смены светил.

— Значит, ты старшая в ските. Закон разрешает тебе совершить обряд. Или ты шагу не можешь ступить без Юруллы?

Анриза заколебалась.

— А вдруг Юрулла рассердится?

— Разве ты нарушаешь Закон? Анриза, прошу тебя. Или ты не умеешь? — Дарилла настаивала с непонятной страннице яростью. И Анриза сдалась. Почему Юрулла должна на нее рассердиться? Правда, они еще в трауре. Но срок истекает как раз к ее возвращению. А тот, кто придет за Дариллой, появится много позже. Ведь до Лунного леса очень трудно добраться.

— Хорошо. Вели всем собраться, — Анриза сказала это, подражая тону Юруллы, и осталась собой довольна.

Скоро в большую комнату набились все любопытные. У Дариллы блестели глаза, щеки горели, а пальцы заметно дрожали. У Анризы внутри опять шевельнулось сомнение. Но, взглянув на Дариллу, она решила не думать об этом и достала живое яблочко:

— Покажешь нам то, что нужно?

Яблочко чуть не прыгало, сгорая от любопытства.

— Катись, чудесное яблочко, по меди, по серебру, и покажи того, чье имя мы назовем.

— Покажи Нариана, князя горы Казодак, — Дарилла выдохнула заветное слово. Блюдце дрогнуло, просветлело и явило им названного.

Все ахнули.

Нариан был красив неожиданной красотой, и черты его выдавали принадлежность к древнему роду. Но на спине Нариана росли безобразные крылья.

Анриза сделала знак всем остальным отступить — так что у блюдца остались только она и Дарилла — и задала вопрос, положенный по обряду:

— Смотри, Дарилла! Смотри хорошенько! Ты хочешь выйти замуж за этого человека?

Послушницы громко шептались. У князя страшные крылья, как у летучей мыши. Можно ли ждать добра от жизни с таким человеком? К тому же никто не слышал о летающих людях. Разве они еще живы? Горыны с горы Казодак не умеют летать. Может быть, это обман? Может, это ловушка? Надо спросить у Юруллы. Вдруг Дарилла поступит неправильно, если его позовет?..

Дарилла выпрямилась и повела плечами, словно хотела отбросить всех, кто болтал. Она сказала: больше всего ей нравятся крылья князя. К тому же она очень долго смотрела князю в глаза. Пусть князь доберется до скита: она желает увидеть, как он летает.

— Ты сказала. Все слышали. Ты позовешь его, и князь пройдет испытание.

Все согласились с Анризой и разошлись, перешептываясь и обсуждая увиденное.

Анриза велела яблочку закатиться в хранилище. И очень собой гордилась.

Пока не вернулась Юрулла.

* * *

Хранительнице сообщили, что Дарилла, возможно, уйдет. Она позвала крылатого князя. Тот явится для испытания.

— Крылатый князь? Нариан? Не знаю такого имени. — Юрулла казалась спокойной. — Значит, он с горы Казодак. С горы Вершинного Древа, где выродились летуны.

Дарилла насторожилась. Какое Вершинное Древо? Она ничего не знает. А Юрулле что-то известно?

Но Юрулла избегала смотреть на Дариллу.

— Это неважно. Ты еще носишь траур. А для обряда нужно белоснежное платье. До истечения траура князь не сможет пройти испытание. А без этого Лунный Закон не позволяет послушнице выйти замуж за человека.

Но это Анриза предусмотрела!

— Лунный год истечет уже завтра, с рождением новой Луны. А Нариан доберется до скита гораздо позднее. Даже птицы с горы Казодак летят сюда пол лунных года.

— Траур кончится для меня, для тебя, для других. Для всех — но не для Дариллы. Она — родная сестра недавно умершей Ассинды и будет носить по ней траур дольше всех остальных. В два раза дольше других. Так положено по Закону.

— Юрулла! Но я не знала! — Дарилла была в смятении.

— А могла бы спросить. Могла бы дождаться, пока я вернусь, и рассказать для начала, что какой-то князь тебя видел. Могла бы спросить: «Что мне делать, Юрулла?» — в речь Хранительницы прорвались обида и раздражение. — И я бы тебе рассказала о горе Казодак. Там растет Вершинное Древо — то, что вместе с Луной родилось в Начале Времен. Его доверили людям. И как они с ним поступили? Засушили его. На горе Казодак слишком много отчаянья. Это плохое место для серебристой женщины.

Дарилла не выдержала:

— А где хорошее место для серебристой женщины?

Юрулла и бровью не повела:

— Лунный лес — хорошее место и смежные с ним уделы. Это место, где серебристым ничего не грозит. Где можно спокойно следовать предназначению. Где каждое наше движение лишь умножает Белое.

— Но разве Белого нет за пределами скита? Разве летать — не значит лелеять мечту о Белом?

— Ты можешь отдать человеку все свое серебро, но перепонки не станут лебедиными крыльями. Мечтать о Белом не значит, что ты его умножаешь. Все, хватит об этом. — Юрулла заговорила властно и жестко. — Я сказала: никто не уйдет отсюда, пока не закончится траур. Довольно нам смерти Ассинды.

— Но я его позвала! Я позвала Нариана!

— Ты слишком поторопилась.

— Когда он сюда доберется…

— Не доберется.

— Но… я протянула ему путеводную нить.

— Он не пройдет болото. Я не открою ему дорогу из светляков, и он повернет назад.

— Юрулла! Не делай этого, — голос Дариллы дрожал. — Он услышал мой голос. Он может пойти без дороги. И попадет в трясину. Он погибнет, Юрулла!

— Никто не решится идти наугад по болоту. И этот крылатый князь — не больше, чем человек. Он вернется назад, к своей несчастной горе. И вернется один, без Дариллы.

Глава девятая

Нариан родился с ложбинками на спине. И для всех, кто еще мог верить, засветилась надежда, что он поднимется в воздух. Люди гор и долины снова будут глядеть на небо, и вырождению рода будет положен конец.

Когда Нариан сказал, что может стоять у обрыва, не закрывая глаз, жрец привел его к Древу. И под звуки древесных бубнов его одарили последней парой перепончатых крыльев, еще до рождения мальчика вызревших на ветвях. Нариан лишился света и воздуха, а когда его дух снова вернулся в тело, крылья прочно вошли в ложбинки у него на спине. Крылья летучей мыши стали частью его существа.

Однако летать он так и не научился. Все, что было ему под силу, — парить, срываясь с утесов.

Древо сделало все, что сумело, объяснял Нариану жрец. Но все меньше людей горы почитает его как святыню. Все меньше людей поднимается на Вершину, чтобы смотреть с высоты и любоваться Белым. Они не желают знать, что творится на свете. Они боятся макабредов, приносят жертвы Макабру, и воздух горы Казодак стал тлетворным для крыльев. К тому же эти крылья не успели дозреть… Потому Нариан и не может взлететь.

Но эта беда поправима, говорил Даридан. Он знает один секрет и откроет его Нариану. Если крылья посеребрить, они напитаются силой и поднимут хозяина в воздух. Крыльев должна коснуться серебристая женщина. Пусть Нариан возьмет себе в жены девушку Лунного ордена. В старину на Вершине поступали именно так.

С тех пор Нариан думал о серебристой, когда срывался со скал и парил над ущельем. И когда разбирал руны в старинных книгах. И когда смотрел на созвездия. И когда засыпал. Внутри Нариана зияла заветная пустота, которую мог заполнить один-единственный образ.

* * *

Дарилла вошла к нему в сон, и в сердце его стало тесно — больше оно ничего не могло бы в себя вместить. Он даже не усомнился: Дарилла его позовет! Как может быть по-другому? И когда она назвала его имя, тут же пустился в путь.

Он парил на крыльях, бежал и шел, не давая себе передышки: голос Дариллы вел его, как путеводная нить.

Но чем ближе к Лунному лесу, тем слабее слышался голос. А потом Нариан и вовсе перестал его различать.

Перед ним лежал последний отрезок пути — Сумрачное болото. Над болотом висел туман, заманивая в трясину. Но была заветная тропка, которую не разглядеть без помощи лунного света. Раз Дарилла его позвала, тропка должна светиться. Так сказал Нариану жрец Вершинного Древа.

Света, однако, не было. И Нариан растерялся. Неужели ему придется, проделав огромный путь, ни с чем вернуться обратно?

Дарилла его позвала. И он обещал ей прийти. Он не может ее обмануть. Он должен что-то придумать.

Нариан забрался на высокое дерево, караулившее у болота, расправил крылья и прыгнул. Это был его лучший прыжок и лучший полет за всю жизнь. Жрец Вершинного Древа мог бы сейчас им гордиться. Но высоты не хватило. Не хватило совсем чуть-чуть, чтобы достигнуть твердого берега.

Нариан упал и наткнулся на верхушку колючей елки.

Елка от жизни в болоте стала кривой и злобной — насколько на это способны деревья. Ее разозлил Нариан, тяжело упавший на ветки. И елка мстительно вцепилась ему в крыло, разорвав перепонку.

Рана сильно болела и сначала мешала понять, как повезло Нариану: он упал на твердое место. Но везение было призрачным, ему никуда не деться с этой болотной кочки. Нариан обречен здесь сидеть — пока рана не загноится или болотный воздух не отравит его.

Тогда он прижался затылком к колючему телу елки — на нее бесполезно сердиться — и прошептал: «Дарилла! Я научусь летать выше горных орлов, когда ты коснешься меня, посеребришь мои крылья. Но без помощи света мне до тебя не добраться! Помоги мне, Дарилла!»

* * *

— Дарилла, ты что, оглохла? Слышала, что надо делать?

Язык травы порой заглушает все звуки.

— Я? Я слышала. Да.

— Ну, так делай — что ты стоишь? Нужно взять большую гребенку. Посмотри у Анризы в келье… Дарилла, да что с тобой? Это в другой стороне.

Дарилла двигалась как во сне, не чувствуя ног и рук, — будто она впервые вышла на Бледный мост. Она совсем забыла, зачем попала к Анризе, и растерянно озиралась.

И совершенно случайно наткнулась на мутное зеркало.

Юрулла недавно учила ее открывать зеркальный тоннель. А сегодня ведь полнолуние? Зеркало хуже, чем блюдце. Оно бывает капризным. Но тот, за кем наблюдают через зеркальный тоннель, может тебя почувствовать. Может тебя услышать.

Дарилла схватила тряпицу — вышиванье Анризы, перевернула зеркало, быстро запеленала и спрятала в складках платья. Так. Теперь не увидят. Надо скорей уходить и укрыться в Лесу.

Долго, мучительно долго пришлось дожидаться Луны. И потом уговаривать зеркало не капризничать, быть послушным. Наконец зеркальная пыль освободила стекло, и Дарилла увидела своего Нариана — посреди болота, с изуродованным крылом: «Но без помощи света мне до тебя не добраться!»

Уроки погибшей Ассинды! Боль — единственный страж? Вот сейчас и проверим.

Ей пришлось потрудиться, чтобы клетка открылась. И от этих усилий губы ее посинели. Руки сильно дрожали, а глаза пугались пятен крови на коже. Наконец замочек сломался, и она распахнула дверцу. Жар-птичка выпорхнула из клетки и захлопала крылышками: свобода ее опьянила!

А потом, сверкнув опереньем, полетела к болоту.

И нашла Нариана, и села к нему на ладонь.

Жар-птичка повергла его в изумление. Нариан осторожно прикоснулся губами к сгустку живого света. Силы вернулись к нему, раны его затянулись. Он отпустил жар-птичку и двинулся следом за ней. И думал только о том, что скоро увидит Дариллу и они отправятся вместе на Вершину его горы.

* * *

Он слишком поздно разглядел птицееда.

Нариан убил его и в следующее мгновение не смел пошевельнуться. А потом побежал что есть силы и шептал на бегу: пусть Дарилла не умирает, пусть потерпит — совсем немного. Нариан принесет ей птичку — птенчика с пестрой грудкой, чтобы тот заменил ей жар-птичку.

Нариан просил так отчаянно, что Дарилла не умерла. Но она перестала светиться. И ее серебра не хватило, чтобы князь научился летать.

Глава десятая

— Кто-нибудь видел Аль?

Аль уже не резвится, как раньше, и, встречаясь с нею глазами, не хочется улыбаться. Да она и не ищет встречи, смотрит только в себя. И еще она больше не плачет. Все читает Лунную книгу.

— Так где же все-таки Аль?

Сегодня все собрались в общей комнате за рукоделием: вышивают, поют. Аль поет лучше всех и считает за счастье выучить новую песню. Почему же ее здесь нет?

— Пойду посмотрю в ее келье. Может, опять читает?

Анриза почти бежит, накидка сползает с плеч. Странница спотыкается, на ходу ее оправляет. Накидка снова сползает. Нет времени с нею возиться, накидка падает в грязь. Анриза откуда-то знает: келья будет пуста.

* * *

Боль — единственный страж. Не очень сложный секрет. Так сделала ее мать. Так сделала ее тетка. Первая умерла. Вторую прокляли в ските.

Но выбор очень простой: либо так поступить, либо каждую ночь, каждый день, каждый вечер, каждую смену светил думать лишь об одном: у того, кто ее увидел, скоро не выдержит сердце.

И он никогда не скажет: «Позови меня, Аль!»

И никогда не придет, чтобы ее увидеть.

Да, выбор очень простой. И она хорошо наточила узкий каменный нож, которым срезают травы.

Главное — не закричать. Иначе могут услышать.

* * *

— Что ты делаешь, Аль? — Анриза кидается коршуном и что-то бессвязно бормочет. И слишком сильно сдавливает непослушную руку Аль (какое же у нее тоненькое запястье!). Аль разжимает пальцы. Противиться сразу двоим — и Анризе, и стражу клетки — сил не хватает.

И захлебывается от слез:

— Ты плохая, Анриза! Зачем ты мне помешала! Он уже умирает. Я не могу это вынести. Понимаешь ты? Не могу!

— Послушай меня, моя девочка! Послушай меня! Обещай: ты не станешь… этого делать… Даже думать об этом не станешь. Дай мне слово. Аль, дай мне слово — и я тебе помогу. Обязательно помогу… Подумай, что скажет Юрулла, если узнает…

— Приложи вот это к порезу. Хорошо помогает. — Юрулла стоит в двух шагах и смотрит, как травный платок, приложенный к ране Аль, набухает от крови.

* * *

Можно попробовать отыскать его по сновиденьям: Аль должна ему сниться.

Отражения будут размытыми — ведь он видел Аль только раз! Но даже такие, они непременно будут светиться. Нужно идти на свет.

— Странница — на мосту! Давненько мы здесь не встречались!

От неожиданности Анриза вздрагивает:

— Юрулла!

— Люблю разглядывать звезды. Отсюда их лучше видно. К тому же мне кажется, что тебе нужно в другую сторону.

— Но откуда ты знаешь?..

Юрулла не скрывает усмешки. Первая жизнь Анризы уже подходит к концу, а она наивна, как девочка до первой встречи с Луной.

— Анриза, ты ничего не умеешь скрывать. Твои мысли написаны у тебя на лбу. Но надо отдать тебе должное. Никто не придумал бы лучше. Правда, тебе будет трудно. Нельзя, чтобы Аль спала. Иначе ее сновидения будут сбивать тебя с толку. Пойду ее разбужу. Если понадобится, ты знаешь, как нужно меня позвать.

* * *

— Анриза! Не может быть! Ты правда его нашла?

— Анриза нашла его сны — протоптала туда дорожку. (Неужели Юрулла довольна?) Теперь тебе придется выйти на Бледный мост. Или — нет. Это очень страшно. Бедной Аль не под силу. То ли дело — хвататься за ножик.

— Юрулла, я выйду! Выйду!

— Разве ты не трясешься? Она не трясется, Анриза? Вот удивительно. Может, сны человека, этого неизвестного, привлекают тебя, как мушку привлекает росянка? Но ты не похожа на мушку. Или немного похожа?

Анриза жалостливо улыбалась: как Юрулла так может! Но Аль готова сносить все насмешки Юруллы — лишь бы та помогала!

— Ладно. Слушай меня. До полнолуния всего три смены светил. Надеюсь, он доживет. В полнолуние мы покажем тебе, как попасть в его сон. Он увидит тебя в лунном теле и поверит, что ты существуешь.

— Юруллочка! Дорогая!

Юрулла прикинулась раздраженной: что за глупые нежности?

* * *

— Ну, и что он сказал, когда ты пришла к нему в гости?

— Он… сказал, что любит меня… Сказал, я его спасла.

— Надо же! Экая новость! Мы с Анризой поражены. — Юрулла, не глядя на странницу, призывала ее в союзницы: — Анриза, ты посмотри! Судя по виду Аль, сновидец был не из робких. Или нет? Он ходил на цыпочках и сдувал с ее платья пылинки?

Аль слегка покраснела. Анриза тут же бросилась ей на помощь:

— Юрулла, ты знаешь: гость не может учить хозяина, как нужно себя вести. — Юрулла не скрыла насмешки: Анриза всерьез полагает, что «маленькая бедняжка» о чем-то переживает. А у той, вон, глаза сияют. Недаром она их прячет.

— И конечно, он был так занят, что не назвал свое имя — хотя проспал до полудня?

Аль прижала руки к щекам:

— Ой, я совсем забыла!

Юрулла откликнулась озабоченно:

— Ладно. Этот, как там его, сможет еще потерпеть. Теперь у него есть надежда. А в следующий раз перед тем, как протягивать руки, он назовет свое имя.

— Юрулла, он догадается?

— Даже ты способна что-то вычитать в книге. А у него, надеюсь, мозгов в голове чуть побольше.

Юрулла умеет светиться мягким прозрачным светом. В эти моменты Анриза испытывает к ней нежность. Ей даже порою нравится, как Юрулла ворчит.

* * *

Маленький теплый Ветер. Не Ветер, а Ветерок. Запутался в волосах. Аль подобрала волосы и вытряхнула его:

— Кажется, ты застрял.

Он тут же спустился к земле и начал тихонько дергать за подол ее платье. Лягушечья кожа надулась и пошла пузырями:

— Фу, как некрасиво. Какой же ты безобразник!

Аль легонько прихлопнула вздувающийся подол:

— Ну, иди, погуляй! Не мешай заниматься.

Не тут-то было. Стоило посмотреть на него приветливей, он тут же обвил ее шею и стал ласкаться к щекам.

— Ну ладно. Хороший, хороший! Что тебе надо? — Аль легонько погладила ветерок.

Так его похвалили? Он пустился плясать, заставляя травинки наклоняться в сторону Аль. И никак не хотел улетать. А потом неожиданно бросил ей на колени свежий древесный листик.

— Это что же — подарок? Откуда ты его взял? Здесь не растут дубы.

Ветерок теперь сделался тише — словно чего-то ждал. Аль удивленно рассматривала листочек — доверчивый и прохладный, прилетевший из дальнего Леса. И будто что-то хранивший. Чье-то прикосновение? Чей-то тайный привет?

Она вдруг вскочила с места. Не может быть! Или — правда?

Ветерок легонько подул. Листик чуть оторвался и снова лег на ладонь.

Аль прижала его к груди и понеслась по поляне.

— Он прислал ко мне Ветер!

— Где-то в Лесу пожар? Горит муравьиная куча? — Юрулла притворно нахмурилась.

— Юрулла, послушай, Юрулла! Он прислал ко мне Ветер. И вот это. Смотри!

Юрулла хмыкнула. Ветерок тут же стал приставать к Юрулле.

— Стало быть, Ветер. Ручной. Как домашний галчонок. Дует с северо-запада. И дубовый листок. Пожалуй, у нас есть имя.

— Что-о?

У Аль округлились глаза — точь-в-точь как у совенка. Нельзя без смеха смотреть. Может, она ожидает, что Юрулла все ей расскажет? Прямо здесь, не теряя времени? Нет, правда, с ней обхохочешься!

— Ты уже выполнила задание? Как зовут муравьиную матку?

— Юрулла!

— Я три жизни Юрулла. Ты не ответила: как зовут муравьиную матку? Ну, так сиди, наблюдай! А вечером поговорим. Да, и напомни Анризе: пусть выкупает в росе наше живое яблоко. А то оно запылилось.

* * *

— Катись, чудесное яблочко, по меди, по серебру, по горам и долинам, по дальним краям и близким катись, и покажи того, чье имя мы назовем. — Анриза выпустила живое яблоко, и то, подскакивая от нетерпения, покатилось по блюдцу.

— Покажи нам того, кто говорит с Ветрами, покажи Ураульфа. — Юрулла светилась торжественным светом и была серьезной и строгой.

«Его зовут Ураульф!»

Аль застыла на месте, будто выпила мертвой воды.

— Ураульф из рода кейрэков. Потомок Белого Лося.

— Смотри, Аллибина! Смотри! Ты внимательно смотришь?

Аль кивнула — почти незаметно, но движение показалось ей слишком резким. Вдруг она сделает что-то не так, неловко вздохнет, повернется — и Ураульф исчезнет. Она же должна запомнить, как он выглядит, как он смотрит. Духи, вот он какой! Разве кто-то может быть лучше? И сейчас они спросят… А вдруг ее голос сорвется?

— Знаешь ли ты, Аллибина, что женщина Лунного скита может позвать кого-то только один раз в жизни?

— Выйдя замуж за человека, ты обрекаешь себя на короткую жизнь людей. Знаешь ли ты об этом?

— Однажды уйдя из скита, ты не сможешь вернуться. Аллибина, ты знаешь об этом?

— Если тот, кто с тобой обручился, нарушит данное слово, перед Лунным Законом отвечать придется тебе — за неправильный выбор. Аллибина, ты знаешь об этом?

Юрулла ненадолго умолкла.

— А теперь подумай. Не торопись с ответом. Аллибина, дочь серебристой и короля Угоры, ты хочешь позвать этого человека?

— Я позову его… Слушайте все, как я его позову: Ура-у-ульф!..

* * *

Маленький теплый Ветер мчался полями, лугами, оврагами и буераками, мчался густыми лесами и прозрачными рощами. И на лету кувыркался, лохматил верхушки деревьев и теребил траву и мягкую пыль на дороге.

И всем, кого касался, всем, кому улыбался, всем, на кого натыкался, — по секрету шептал:

«Вы знаете, что я видел? Как он ее обнимал!

Вы знаете, что я видел? Как он ее целовал!

И не мог наглядеться.

И не мог надышаться.

И не мог налюбиться.

И не мог оторваться».

А когда пришлось расставаться, она ему спела песню — серебристую песню, дар печальному сердцу. Песня ему поможет дождаться назначенной встречи.

Ручки мои серебристые,

Глазки мои золотистые,

Дни ожиданья минуют,

Не могут не миновать.

И мы с тобой будем вместе,

И мы с тобой будем вместе,

Дни ожиданья минуют —

Не могут не миновать.

Их смоет осенним ливнем,

Запорошит снегами,

Развеет весенним ветром.

Они зарастут травой.

И мы с тобой будем вместе,

И мы с тобой будем вместе,

Дни ожиданья минуют —

Не могут не миновать.

* * *

Маленький Ветер домчался до Лосиного острова. Но долины и Леса ему показалось мало. И он отправился в горы — туда, где еще не бывал.

Поначалу горы его испугали: здесь легко провалиться в ущелье, заблудиться в темной пещере. Но его подгоняла радость, и он не смог удержаться, забирался все выше и выше, щекотал своим теплым дыханием старые лысые камни — так, что они распахнули глаза, густо заросшие мхом, и никак не могли понять, что же с ними случилось, — и добрался до самой вершины. И увидел большое Дерево. Маленький теплый Ветер любил большие деревья.

Но это было особым: с гладким белым стволом, без единой морщины. И оно доставало ветвями почти до самого Неба. Правда, древесные руки были без пальцев-листьев.

— Ты такое чудесное! Такое большое и толстое! Смотри, я тебя касаюсь!

Но Дерево не отзывалось.

— Правда, я очень ловко кувыркаюсь на ветках? Ну, взгляни на меня!

Дерево не отзывалось. И Маленький Ветер почувствовал, что начинает зябнуть.

— Эй, Дерево, ты уснуло? — Он еще не решался подумать о самом худшем.

— Дерево, просыпайся! Знаешь, я видел счастье, серебристого цвета. Видел глазами Ветра. Я тебе расскажу. Ты же слышишь меня?

Он облетел вокруг столько раз, сколько звезд на небе. И нашел небольшое дупло — вход для мелкого дятла. Маленький Ветер забрался в древесную сердцевину и удобно устроился, свернувшись теплым клубком.

И засыпая, понял: Дерево его слышит.

Глава одиннадцатая

— Хозяин, к вам гости. Все как один в красных шляпах.

— И что ты стоишь, как пень? Дать пинка, чтобы ты шевелился?

Слуга побежал к воротам. А Барлет, довольно присвистнув, двинулся следом: наконец-то! Проснулись, голубчики!

— Духи! Кого я вижу! А я-то решил, что на Лосином острове не осталось охотников. Косоглазый только взглянул — и они, словно мухи, передохли от страха. А вон оно как — не все! Кое-кто даже вспомнил, где место для красной шляпы.

Гости расселись в каминной зале. Барлет сделал знак слуге подать приехавшим выпивку. Креон отхлебнул «Хвойной бодрости», прочистил горло и начал, на правах старшинства:

— Важ! Для охотников нет ничего важнее, чем узы лесного братства.

— И я теперь уже «важ». А кем я был до сих пор? А, Креон? С чего это вдруг ты вспомнил о братстве? Или ты, как медведь, очнулся от зимней спячки? А может, тебе не понравился День красоты?

Креон промолчал, пропуская колкость: Барлет, конечно, обижен. Креон и не ждал другого. Зато Зурдак поспешно вставил:

— День красоты удался. Ты многое потерял, не явившись на праздник.

— Удался? Ой, Зурдак! Вроде как Ураульф не польстился на ту, что прочили ему в жены. Может, она и правда годится лишь для охотника? Охотник не столь разборчив. И на красоток смотрит не узко, а широко. Куда ему до Правителя! Не хромая — и ладно.

Зурдак в течение года избегал заезжать к Скулонам. А столкнувшись с Барлетом на ярмарке, где торговали борзых, — нос к носу, так что Барлет разглядел его новые пуговицы с лосем посередине, — сделал вид, что его не заметил. И Барлет испытал удовольствие, когда тот заскрипел зубами.

— День красоты — это в прошлом. Как и победа в предгорьях, — Креон постарался сгладить возникшее раздражение. — Правитель сейчас далеко. И от него давно не прилетали птицы. Ходят слухи, что он не вернется.

Креон выжидательно замолчал и снова сделал глоток.

По углам, на базарах, в трактирах стали вдруг говорить, что Ураульф занемог. Будто болезнь неизвестна и точит его, как червь. И даже сверхмастер Мирче (так теперь его называют?) не в силах помочь Ураульфу.

А Крутиклус явился к Барлету в длинном плаще с капюшоном, чтобы поведать секрет. («Такие важные вести очень дорого стоят!») Он подслушал, как Мирче говорил Кетайке, этой глупой кейрэкской няньке, что Ураульф умирает, что дни его сочтены. Крутиклус шептал еле слышно и все вертел головой: вдруг подумают, будто лекарь желает Правителю смерти? Крутиклус старательно изображал печаль и даже пустил слезу: жалко ему косоглазого! Тогда Барлет подмигнул слуге. Тот за спиной Крутиклуса пошуршал кочергой в камине — и лекарь подавился от страха! Схватился за горло — будто не может дышать! То-то Барлет смеялся. А потом за важную новость подарил Крутиклусу шапку. Такая изящная шапочка. Украшена беличьим хвостиком. Крутиклусу очень идет. Даже в минуту печали не следует забывать: на Лосином острове главное — красота.

Каждую смену светил Барлет просыпался с надеждой, что сегодня несущие вести, наконец, возвестят: Правителя больше нет. И у охотников снова будут развязаны руки.

Но Ураульф вдруг ожил — ожил так же внезапно, как до этого заболел. И потом очень быстро уехал, неизвестно куда и зачем, пообещав вернуться. Перед отъездом Правитель напомнил: Лес еще не вернул свою силу. Ему нужна передышка. Нельзя убивать лосей. Иначе на острове никогда не родится белый лосенок.

Барлет насторожился: неужели Дракинда не выполнила обещание? Он наведался в горы — выспросить, что и как. Дракинда так на него посмотрела! В ее глазах вдруг вспыхнули радость и торжество. Может, она насмехается над Барлетом? Решила его провести? Забыла, кто он такой? Так он ее образумит. В следующий раз он опять привезет ей тряпье. И знаешь, Дракинда, чем оно будет пахнуть? Ты захлебнешься слезами! Дракинда тут же потухла и промямлила: это тоска погнала кейрэка в дорогу. Он не знает, куда ему ехать, где отыскать спасение. А Дракинда устроила так, что ему никто не поможет. И потому Ураульф, скорее всего, не вернется.

— Так-то лучше. Смотри на крылья и вспоминай Барлета.

* * *

— Ураульф уже не вернется, — Барлет ухмыльнулся.

— Важ уверен? Для этого есть основания?

— Есть, есть! — Жаль, он не может им рассказать, как смешно трясется Дракинда, поглядывая на крылья.

Охотники переглянулись, и Креон чуть заметно кивнул:

— Ну что же, братья! Жизнь на Лосином острове течет своим чередом. И охотники острова — не последние люди.

— Охотники — самые главные! — выкрикнул Зурдак.

— Конечно, Совет пока следует тем законам, что подписал Ураульф, — осторожно продолжил Креон. — Но новые обстоятельства и наличие верных людей позволяют надеяться, что традиции возродятся.

Зурдак, однако, уже распалился:

— Мы — вольные люди, хозяева Леса. Делаем, что хотим. Мы надрали задницу древорубам. И остальным покажем!

— Ты-то что петушишься? Когда древорубам вышибали мозги, ты еще был младенцем.

— Я говорю о братстве. Мы все — заодно…

— Так вот, Барлет. Мы с братьями тут подумали: не пора ли порадовать Красного Духа? Говорят, в Лесу расплодились лоси. Толстые самки, не опасаясь, ходят на водопой.

— Можно славно повеселиться. Давно у меня на заборе не было новых голов!

— Я не знаю, что там в Совете. И не знаю, где Ураульф. Но Ковард на прежнем месте. — Гимрон, как всегда, все испортил. — Ездит по Лесу с дозором.

— Ковард? А что нам Ковард? — Зурдак брызгал слюной. — Мы его не боимся. Мы тоже умеем стрелять.

— Сейчас весна. И Ковард большую часть отряда распустил по домам — на отдых, — речь Креона по-прежнему была ровной и даже мягкой. — Он ездит по лесу с парой дозорных. И один из них — знахарь.

— Сверхмастер, советник Мирче. — Барлет прикрыл глаза, изображая слепого, опять хохотнул и тут же сплюнул.

— С таким дозором, я думаю, нам по силам управиться. Нас будет гораздо больше, чем тех, кто в зеленых шляпах, и мы не станем целиться по ногам, как делает Ковард, — теперь в словах Креона прорезалась злоба.

Барлету разговор нравился больше и больше:

— К тому же Ковард не вездесущ. Можно устроить охоту там, где он меньше всего ожидает. Прямо в его угодьях. В том самом Лесу, который выходит к усадьбе.

Зурдак присвистнул:

— Ну, ты даешь!

— Это там, где ты подстрелил меченую лосиху? и где сестричке Коварда плешеродцы отъели ноги?

Нет, Гимрон совершенно несносен!

— Заткнись.

— Но правила братства не разрешают охоту в чужих угодьях.

Мелкие Духи, Гимрон дождется: Барлет ему вмажет!

— Правила разрешают братьям охотиться в землях друг друга.

— Разве Ковард нам брат? Он носит зеленую шляпу.

— А разве мы исключили его из братства? — Барлет осклабился. Креон согласно кивнул головой.

— Значит, правило действует. Пристрелить лосиху прямо под носом у Коварда — это забавно!

— Ну так что — решено? Ты возглавишь охоту? — Креон решил подвести итог.

Барлет кивнул:

— Во имя Красного Духа!

— Во имя вольного братства!

— Во имя силы охотников!

Гости не торопились разъехаться по домам. Остаток дня они ели и еще больше пили.

И Зурдак впервые после Дня красоты ночевал не дома, а в каминной Барлета, сидя на стуле и уткнувшись носом в тарелку.

* * *

«Лосиха была меченой, вся в белых пятнах. Пятна светились на солнце. Ковард бежал за ней следом. Но его нагонял черный пес. У пса из разинутой пасти сочилась слюна. Ковард знал, что это Барлет. И знал, что он сейчас прыгнет. Но не мог ему помешать. И когда пес-Барлет оскалился и бросился на добычу, Ковард понял, что перед ним не лосиха, а Найя. Найя!..»

Он проснулся, обливаясь потом. Опять этот старый кошмар!

Дверь приоткрылась. Появилась Сьяна — с ночником и в одной рубашке, плечи прикрыты шалью:

— Ковард, что-то стряслось? Ты ужасно кричал! Тебе что-то приснилось?

— Нет, все в порядке, Сьяна. Уже все в порядке.

Нехорошо, что Сьяна в одной рубашке. Ковард видит, как она дышит. И вырез очень глубокий. Нет, это нехорошо.

— Хочешь, я с тобой посижу?

— Сьяна, я уже вырос, — он попробовал усмехнуться. — А тебе надо спать идти. Ты устаешь. У тебя и так много работы по дому.

— Ты к себе очень строг. Вот Найя до сих пор кажется тебе маленькой.

— Не придумывай, Сьяна.

— Что до моей усталости, я могу об этом забыть — если надо с тобой посидеть. Веренея всегда сидела рядом с твоей кроватью, когда ты боялся.

— Ты помнишь? Ты ведь тоже маленькая была, — Ковард слегка удивился. — Но мать — это другое. И я редко боялся.

Нет, это нехорошо, что она настаивает. И опустила свечу, свет падает прямо на грудь.

— Все, Сьяна, не беспокойся.

— Я не могу. Я всегда беспокоюсь — и за тебя, и за Найю.

— Слушай, твое беспокойство напрасно. Уходи, прошу тебя, Сьяна!

У Сьяны блеснули глаза, она повернулась и вышла. Опять он ее обидел.

Но она помешала Коварду думать. Этот сон — что он значит? Кошмар не тревожил его с тех пор, как Ковард, Тайрэ и Мирче расправились с плешеродцами. С тех пор красноглазые попадались довольно редко и чаще по одному. Охотники в красных шляпах вроде бы присмирели. В Лесу воцарилось спокойствие.

В последнее время Ковард выезжал с небольшим отрядом, как на прогулку. Он наслаждался Лесом и чувствовал себя так, будто ему заменили глаза и уши. Теперь он умел разглядеть самых маленьких птичек в их потаенных гнездах, и суетливых жучков, и муравьев, и небесных коровок — все были заняты делом. Он замечал, как седеют пушинки на сережках деревьев. Как цветы без оглядки расстаются со своей красотой и старательно, трудолюбиво превращаются в ягоды. Лес неустанно творил внутри себя жизнь — под опавшими листьями, в мягких вмятинах мха, в трещинах старой коры. А недавно, выехав на пологий берег Лосинки, Ковард увидел лосиху. Та не вздрогнула, не убежала: посмотрела спокойно, допила и ушла.

А Найя такая смешная! Все ждет, когда на свет появится белый лосенок. Не успеет Ковард приехать, она к нему пристает:

— Ковард, ты видел? Ты его видел? Нет еще? Ты как увидишь, сразу мне скажешь, ладно?

— Ладно, ладно, малышка. У тебя ничего не болит?

Нет, у нее ничего не болит. Она теперь все время сидит в саду Веренеи. И убеждает его, что слышит язык травы. Мирче сказал, это важно. Он мастер (сверхмастер) пудрить мозги.

Однажды Мирче сказал: Найя будет счастливой. Вот увидит Белого Лося — и рассмеется от счастья!

Это все кейрэкские штучки. Ковард незло умехнулся. Мирче наслушался сказок. И как ему не надоест! Вообще-то знахарь (Ох, важ, простите, сверхлекарь!) все время ездит с дозором Коварда. Но где его можно найти, когда дозор отдыхает? Даже гадать не надо: у Кетайке. Старый, слепой — а туда же. И что он имел в виду, когда говорил: «Найя будет счастливой?» У безногой не могут снова вырасти ноги.

Ковард вдруг вспомнил ночной кошмар и дернулся, как ужаленный. Плешеродцы напали на Найю в той самой части Леса, где погибла меченая лосиха. И тогда наступил предел. Поэтому Ураульф и запретил охоту, даже в осеннее время.

Но Ураульф уехал. Уехал очень давно. И от него давно не прилетали птицы.

А Красного Духа давно не поили лосиной кровью.

А он, предводитель дозора, распустил отряд по домам и разъезжает по Лесу в компании со слепым. Мирче — хороший спутник. Но он не заменит дозорных!

Вот к чему этот сон! Лес послал ему знак: вспомни-ка, Ковард, о лосиной охоте! Ты почуял опасность?

Он подошел к рукомойнику, плеснул в лицо воды и почти бегом бросился к голубятне.

* * *

— Сынок, ты, видно, соскучился — раз придумал себе войну. И еще почему-то решил, что враги прискачут к усадьбе — развлечь тебя прямо здесь, не утруждая дорогой. Наверное, чтобы ты в перерывах мог забежать домой и хлебнуть «Хвойной бодрости». — Мирче прибыл на место встречи последним (торопился не сильно) и был немного расстроен, почувствовав много людей. А он-то рассчитывал поболтать с Ковардом наедине!

— От Ураульфа давно нет вестей.

— Ну, не так уж давно. Он далеко поехал…

— И об этом знают красноголовые.

— Это не тайна.

— Они надеются, что Ураульф не вернется.

— Он вернется, сынок. Вот увидишь!

Ковард едва заметно покачал головой. Откуда Мирче известно, что Ураульф вернется? Вообще, что он еще жив? Да, в прошлый раз, до войны, Мирче твердил вопреки всему, что Ураульф приедет, — и оказался прав. Но сейчас все иначе. Ураульф уехал один. Дорога ему неизвестна. Все эти домыслы про путеводную нить… Кетайке, конечно, хорошая. Но разве можно во всем полагаться на сказки?

— Красноголовые ищут момент показать свою силу. — Ковард все хорошо обдумал. — Барлет меня ненавидит. Если он затеет охоту, то непременно здесь. Это место памятно нам обоим.

— Сынок! Барлет — поганец. Но не стоит…

Мирче внезапно умолк. Звуки чужого рога сбили дыхание Леса. Ковард подобрался и придержал коня. Дозорные насторожились. Шум охоты все нарастал, и теперь различались голоса отдельных людей. Ковард сжал губы, выждал еще немного — а потом сделал знак дозорным, и отряд поскакал в сторону мертвой плеши.

* * *

Барлет веселился: все шло как по маслу. Точно так, как было задумано.

Собаки взяли след почти сразу, и теперь охотники гнали зверя, кричали и дудели в рожки. Лосиха была с лосенком и бежала небыстро — лосенок был еще слаб. Овраг казался спасением, но там поджидала засада. Лосиха шарахнулась и попыталась свернуть. Собаки тут же ее окружили и, исходя лаем, стали сжимать кольцо. Теперь лосиха, испуганно кося глазом и раздувая ноздри, пыталась закрыть детеныша, прижимая его к стволам двух сросшихся сосен. Разгоряченный погоней Барлет, предвкушая добычу, прицелился на ходу. Но Зурдак опередил его. Лосиха пошатнулась. Собаки почуяли кровь. Охотники что-то выкрикивали, науськивая собак. Те бросились на лосиху. Лосиха из последних сил пыталась сопротивляться. Барлет уже и забыл, что охота — это так весело. Он чувствовал себя злым, ловким, сильным и — щедрым:

— Давай, Гимрон! Подстрели лосенка!

Гимрон развернулся, чтобы лучше прицелиться, и вдруг закричал:

— Смотри, Барлет! Вон там! Зеленая шляпа!

Барлет замешкался лишь на мгновение:

— Проклятие! У тебя арбалет! Застрели его, гада!

Рука Гимрона чуть дрогнула. Он целился в шляпу. Вот она! Или нет, вон там. Или…

Ковард! За каждым деревом — Ковард!

— Барлет, нам крышка! Зеленые! Нас окружили.

— Арбалеты на землю! Подчиниться дозору!

Откуда Ковард узнал?

Собаки теперь лаяли на незнакомцев. И первые стрелы достались собакам. Лай сменился собачьим визгом. Охотники враз смешались. Еще не все понимали, что же произошло.

— Уходим! Уходим! — Барлет выстрелил наобум.

Охотники бросились врассыпную. Куда там! Дозорные растянули сети. Эту уловку Ковард придумал сразу после войны: окружая охотников, использовал сети на крупную птицу. Барлет заметил ловушку, развернул свою лошадь, заставил ее перепрыгнуть через лосиху, уже испустившую дух; выхватил нож, рубанул того, кто пытался его удержать, вырвался из кольца и помчался по Лесу. Уже понимая, что спасся, он расслышал голос Гимрона:

— Мне больно! Мне больно! Ба-а-арле-е-ет!

* * *

Мирче до смены светил обрабатывал раны и накладывал швы: ранены были трое дозорных и пятеро красноголовых. Одному дозорному уже закрыли глаза.

Ковард, как вышли из Леса, велел развести костры. Глядя в огонь, он подумал, что мог бы собой гордиться. Но победа не принесла ему радости.

— Мирче, лосенок выживет?

Тот с сомнением покачал головой:

— Ты знаешь и без меня, он слишком мал.

— Я хочу тебе кое-что показать. Хочу, чтобы ты пощупал.

Лосенок лежал у кучи валежника, закутанный в Ковардов плащ, и мелко дрожал. Ковард погладил лосенка:

— Тихо, малыш, не бойся. Никто тебя не обидит. (Что толку в этих словах?) Мирче, вот тут.

Пальцы Мирче коснулись шерстки:

— Это белая метка?

— И еще вот тут, на спине. И вокруг глаза.

— Это маленькая лосиха. Меченая. Поедем мимо селенья, раздобудем ему молока. Сделаю соску. — Мирче все гладил лосенка, а лосенок все так же дрожал. И Мирче опять не сдержался: — Но вряд ли это поможет.

— Мы опять не успели, Мирче. Белый лосенок никогда не родится.

— Сынок, не надо так сокрушаться. Сейчас лосят рождается больше. Гораздо больше, чем раньше. А ты сделал все, что мог. Ты все сделал, как надо. И я зря над тобой смеялся. Красноголовые получили хороший урок.

— Барлет поутихнет — на время. Но если он вдруг поймет, что Ураульф не вернется…

— Он вернется, сынок, вернется. Я же тебе говорил.

— Если он это поймет, мы их не остановим.

И Ковард опять погладил лосенка по мягкой дрожащей шкурке.

Глава двенадцатая

Отряд продвигался к столице. Быстро ехать не получалось — из-за лосенка и раненых.

Голубь сел прямо Мирче на шляпу.

— Белый. От Кетайке? — Ковард чуть улыбнулся. — Она зовет тебя в гости? Ей наскучил сверхмастер Вальюс?

— Кетайке терпелива. Разве она признается! К тому же — что ей с меня? Я все с тобой таскаюсь — на встречи с лесными бандитами. А Вальюс, — Мирче обиженно улыбнулся, — сидит у нее, не считаясь со сменой светил, и поедает варенье. Говорят, уже растолстел. Так что надо спешить, а то он и правда все слопает. Кстати, ты ел когда-нибудь варенье из первоцветов? Кетайке и тебя приглашает.

Ковард прикинулся озабоченным:

— А «Хвойную бодрость» гости приносят с собой?

— Ты как в воду глядишь. «Хвойная бодрость» на этот раз просто необходима. Есть повод выпить, сынок. — Мирче расправил плечи и глубоко вздохнул: — Ураульф возвращается. Он прислал свою птицу.

— Ураульф возвращается?

— Он нашел, что искал. Он обручился, Ковард.

* * *

Ураульф обручился. К нему приедет невеста. Ураульф построит свой дом в самом сердце Лосиного острова и уже его не покинет.

А Тайрэ? Что делать Тайрэ?

Он бы тоже хотел жениться. Но ему не надо специально искать невесту, ехать за ней на край света. Если встать очень рано и скакать очень быстро, он к полудню будет у Коварда и постучится в ворота. Он приедет и скажет:

— Пусть светила сменяют друг друга и даруют нам свет. Мое имя Тайрэ. Я из древнего рода кейрэков. Я приехал на остров с Правителем Ураульфом. Я был его правой рукой во время войны в предгорьях. И мы победили врагов во имя Белого Лося. И я остался на острове, когда другие ушли. Но преданность Ураульфу — не единственный узел, который меня удержал.

Тут Тайрэ помолчит немного — и вздохнет глубоко-глубоко. Охотиться на плешеродцев, кажется, было легче! Но он найдет в себе силы и скажет то, что задумал:

«Однажды я, как обычно, вышел глядеть на небо и пересчитывать звезды. И внезапно увидел: одна упала на землю. Я поскакал по Лесу и ее обнаружил. Это дочь Моховника Найя. Пойдет ли она за Тайрэ? Он никогда не посмотрит ни на кого другого. И всем, что имеет, Тайрэ поделится с Найей».

* * *

Все, что имеет Тайрэ? А что он имеет здесь? Всего и богатства, что слава: он воевал в предгорьях!

На деле он просто конюх! Конюх в дворцовых конюшнях. И к тому же кейрэк! и не надо сравнивать конюха с Ураульфом. Ураульф, как-никак, Правитель. И теперь собрался жениться на чужеродной девице невиданной красоты. Может, тогда и забудут, что он — узкоглазый. Ведь на Лосином острове главное — красота.

А этот Тайрэ, он всюду таскается с Ковардом. Куда Ковард, туда и Тайрэ. Так к нему и прилип. Что ему надо?

Это из-за кейрэка Ковард так изменился. Совсем не смотрит на Сьяну. А если о чем и расскажет, так о встрече с лосихой. С лосихой! Экая важность!

Забыл о своих корнях, о том, что он тоже — охотник. Его совсем не заботит, как говорят о нем люди.

Трина вчера на базаре столкнулась со Сьяной и как давай кричать: Ковард — кейрэкский прихвостень. Хуже, чем отщепенец. Она до него доберется: выцарапает глаза. Пусть составит парочку старому колдуну, этому знахарю Мирче. Да пусть они все ослепнут, узкоглазые выродки! Хорошо, что Креон был поблизости и сердито цыкнул на дочь: пусть сейчас же замолкнет. Мало ей неприятностей!

А Сьяна уже собиралась выдергать Трине космы.

Ишь! Разоралась! А то никому не известно, чем она занимается, пока ее Зурдак в темнице! У нее полюбовников куча. Во всех ближайших селеньях.

Но Ковард-то! Ковард!

Ладно, накрыл охоту. Повязал виноватых. Но зачем же было тащить их на суд к Ураульфу? Можно было и так разобраться. Припугнул бы как следует — и отпустил потихоньку. Ведь свои же, охотники!

Так нет же. Сказать по правде, какой-то несчастный лосенок для него дороже всего. Дороже родных и знакомых. Разве это нормально?

Это из-за Тайрэ. Это он виноват. Колдовство в крови у кейрэков. Пробрался Коварду в душу и оплел ее паутиной. Внушил ему всякие бредни. Иначе с чего бы Коварду быть таким раздраженным, сердитым? Но кейрэку этого мало. Он желает присвоить все наследство старого рода.

Иначе зачем Тайрэ все время сюда таскаться?

Из-за Найи? Из-за безногой?

Ой, не смешите Сьяну.

Все его взгляды, улыбки — одно сплошное притворство. Найя — калека, уродка. Разве можно ее любить?

Тут с целыми-то ногами не знаешь, как нарядиться…

Нет, Сьяна давно раскусила Тайрэ. И она не допустит, чтобы Коварда обокрали.

Она отыщет способ отвадить кейрэка.

И сделает так, чтобы Ковард вспомнил, кем он родился.

Глава тринадцатая

Гость явился под прикрытием ночи и снял капюшон только после того, как несколько раз оглянулся.

На этот раз Барлет не обрадовался Креону.

— Важ смеялся над Ковардом. Убеждал своих братьев, что охотиться не опасно. Но теперь его братья в темнице. Спаслись от дозора лишь четверо. Четверо из двадцати!

Старый ободранный лис! Разве не он предложил порадовать Красного Духа? А теперь виноват Барлет!

— Важ убеждал своих братьев, что Ураульф не вернется. Но Ураульф возвратился. А согласно его указу, за убийство лосенка полагается смертная казнь, — Креон говорил негромко, однако его слова разрывали Барлету барабанные перепонки. — Если лосенок выживет, Ураульф пощадит охотников. Нет — их публично казнят. Барлету следует знать: если что-то случится с братьями, он понесет наказание.

— Ты мне угрожаешь, Креон?

— А важ полагает, что бедный лосенок умрет? — Креон изобразил удивление.

— В темнице не только Зурдак, но и Гимрон. Он ранен.

— О здоровье Гимрона позаботится Мирче. Он, как известно, сверхмастер. Пока лосенок не сдох, Гимрону ничего не грозит. И тому, кто возглавил охоту, тоже.

Креон поднялся с места.

— Важ, я передал вам то, что мне поручили. В нынешних обстоятельствах я не буду настаивать, чтобы встретиться снова.

* * *

— Ты чо — навоз лопал? Во морда какая!

— Хозяин меня прибьет. — Парень шмыгнул и размазал под носом рукой.

— А чо сделал-то?

— Чо, чо? Вон чо, — и шмыгавший носом достал из-за пазухи птицу. У голубя на спине была кровавая рана, крыло висело неправильно. — Ястреб его побил. Хорошо, я увидел. Успел подобрать.

— Да ты чо? Это ж синий Курлыка, самый быстрый на голубятне. Хозяин за него лосиной шкурой платил. А ты без спроса взял да и выпустил?

— А то бы он разрешил!

— И чо тебе сдался этот Курлыка? Пустил бы кого другого.

— Мне быстрый был нужен.

— Куда посылал-то? Чтоб быстро?

— Куда-куда! За кудыкины горы, воровать помидоры.

— Ой ли! А может, поближе? — спрашивавший ухмыльнулся. — Кажись, там Трина томится — пока ее Зурдак в темнице? Ну, так рожа-то что в земле?

— За птицей лазать пришлось. В овраге едва отыскал. Весь измарался. И все напрасно! Ой, прибьет хозяин, прибьет меня за голубка.

— Слышь, а ты уже щекотался с Триной? Ну ладно тебе! Не таись. Зурдак ничего не узнает. Как она там — на ощупь?

Вместо ответа — опять занудное причитанье:

— Ой, узнает хозяин — и мне тогда крышка. Лосиной шкурой платил! Прикинь!

— Да уж! Только он тебя не сразу прибьет. А для начала знаешь что сделает за этого голубка? Тебе на всю жизнь расхочется щекотаться.

Тот, что держал голубка, заскулил. Другой живописно описывал, что в скорости будет, с удовольствием перечисляя все больше и больше деталей. И только когда иссяк, наконец, предложил спасение:

— Слышь, а ты голубка Придурку снеси. Он его быстро поправит.

— Это как так — поправит?

— А вот так. Возьмет да поправит. Тут недавно лошадь на курицу наступила. Морковна запричитала: это ж несушка! Самая лучшая! А потом потихоньку оттащила в конюшню. И Придурок ее поправил. Хочешь — пойдем поглядим. Петухи с нее не слезают.

— А он согласится?

— Кто?

— Придурок?

— А как же! Иначе дашь ему в ухо!

— Не, его только хозяин колотит, а другим не дает.

— Так хозяин ничего не узнает. Но Придурок возьмется, точно. Он как увидел курицу, сам чуть не закудахтал.

— А что он с ней сделал?

— Говорю ж, починил. Стала лучше, чем раньше.

— Нет, как, как починил?

— По-своему, по-придурски. Утром Морковна пришла, а курица бегает как ни в чем не бывало.

— А может, он это, колдует?

— Кто? Придурок? Не смеши.

— А что? Если к нему присмотреться, чем не колдун? Вон какой странный. И лыбится. Отчего это он так лыбится? Ни ты, ни я так не лыбимся, чтобы все время.

— Ну, лыбится. Тебе-то какое дело? Тащи Курлыку к Придурку.

* * *

— Что столпились? Что надо?

Никто не ожидал, что хозяин встанет так рано (а хозяин и не ложился!). Двое парней — из тех, что уже выезжали с охотой и тайком попивали «Хвойную бодрость», — попятились. Придурок от неожиданности выпустил птицу, и Курлыка взлетел, радостно хлопая крыльями, а потом опустился ему на плечо.

— Кто разрешил взять голубя? Отвечай, когда спрашивают. — Барлет привычно отвесил Придурку затрещину.

— Он… Он… Он не мог летать…

Один из парней за спиной Барлета показал Придурку кулак. Придурок запнулся. Барлет, почуяв подвох, развернулся:

— Что пялитесь? Заприте птицу на голубятне. Слышали? Пшли отсюда!

Парней сдуло.

— К полудню проверю, все ли птицы на месте. А то повадились даром рассылать голубей по трактирам, — Барлет говорил, не глядя вслед убегавшим и не заботясь о том, услышана ли угроза. Он смотрел на Придурка:

— Значит, голубь не мог летать? А теперь полетел?

Придурок сглотнул. Он уже понял, что защититься не сможет. От кого-то все равно попадет.

— А ты торчишь тут без дела и за ним наблюдаешь. И что же? Нравится?

У Придурка в глазах отразилось недоумение.

— Я спрашиваю, нравится, как голубь летает?

Вопрос не казался каверзным, и Придурок кивнул.

— А может, и ты так хочешь?

Придурок раскрыл глаза.

— Хочешь летать? Вон — как голубь?

Дядя Барлет сегодня говорит непонятно. Придурок не понимает, что нужно сделать.

— Отвечай, когда спрашивают! Хочешь летать, как голубь?

Придурок глядел на Барлета с открытым ртом. Барлет разозлился, схватил Придурка за шиворот и начал трясти:

— Молчишь? Не желаешь ответить любимому дяде? Я знаю, что у тебя на уме! Летать он хочет! Как голубь. Как летучая мышь. Ты у меня полетишь! Ты у меня полетишь — с крыши в навозную яму. Голубь не мог летать…

Барлет неожиданно замер. Ярость его улеглась так же внезапно, как вспыхнула. Он продолжал держать Придурка за шкирку, но теперь смотрел на него так, будто только что разглядел.

— Значит, голубь не мог летать? А теперь полетел? Ты ночью снимал перчатки?

Придурок судорожно сглотнул. Барлет рывком отпихнул его от себя: «Отправляйся в конюшню!» — повернулся и скрылся в доме.

Глава четырнадцатая

— Слава Правителю острова! Он победил в предгорьях.

Слава его законам, охраняющим Лес!

Слава великодушию мудрого Ураульфа!

Он обещал пощадить охотников, если лосенок выживет. И сдержал свое слово. Смертную казнь преступникам заменили изгнанием. Они вернутся на родину только после того, как на Лосином острове появится Белый Лось.

Слава, слава Правителю Ураульфу!

* * *

А лосенок-то выжил! Выжил лосеночек.

Крутиклус задумчиво дергал себя за губу.

А изгнание так ли страшно, когда карманы с деньгами? и Креон, и сынки Скулона — все должны ликовать!

Но этот глупый лосенок, он же был полудохлым? Сосунок двухнедельный?

Вот какая загадка!

К лекарю прибыл посыльный и привез ему сумку. Такую милую сумочку из шкурок мелких зверюшек. Плетеная ручка. По бокам все хвостики, хвостики. Красота — да и только. А у Крутиклуса новенькая манишка. Очень подходит к сумочке.

Да, посыльный привез ему сумку. И кое-что на словах. Нужно, чтобы мальчишка — вот этот грязный Придурок (а ну, слазь с лошади, быстро!) — смог попасть на конюшню, где содержат лосенка.

— Важ, от этого… мальчика ужасно пахнет. И он так одет… ужасно! И выглядит так ужасно! И вообще — неприятно. Неприятно даже смотреть. А прикасаться!

— Хозяин сказал, мальчишка должен туда попасть. Ему неважно, что вы для этого сделаете.

Но Крутиклус не помнит, чтобы дворцовой конюшне требовались работники. И Тайрэ не захочет видеть там посторонних.

— Хозяин еще просил показать вам вот это, — посыльный свернул плетку в петлю. — Он сказал, вы поймете и объяснять не нужно. Он сказал, что это не просьба.

Лицо Крутиклуса вытянулось, как будто ему к подбородку вдруг подвесили камень.

— Я передам хозяину, что вы его поняли. — Посыльный подтолкнул Придурка к Крутиклусу, сел в седло и уехал.

Крутиклус сначала не знал, что делать. Нервничал, переживал. Ходил и все приговаривал: «Ах, Барлет! Ну как же так можно! Разве Крутиклус не друг Барлету? Разве он не старался облегчить красным шляпам жизнь? Разве не он выбирал красавиц для праздника красоты из дочерей охотников? Разве не он самым первым прибежал рассказать, что Ураульф умирает? И после всего, что он сделал… Ах, Барлет! Ну как можно!»

Очень переживал Крутиклус. Но потом рассудил: может быть, у Тайрэ тощий, грязный мальчишка вызовет жалость. Вон как трясутся губы! Правда, эта улыбка… Фу, какое уродство!

Крутиклус брезгливо поманил его пальцем:

— Эй, как тебя там! Мальчик! А ну-ка, иди сюда. Есть хочешь? Так я и думал. Скажешь об этом Тайрэ. Скажешь, не ел целый день. Что? Что ты бормочешь? Три смены светил не ел? Славненько, вот и славненько. Получается очень жалостно. Если ты ему это скажешь, он тебя не прогонит. Не должен сразу прогнать. Конечно, ты пахнешь ужасно… Даже не знаю, как лошади… Но Тайрэ, он и сам все время в навозе. В общем, трясись посильнее и постарайся заплакать. И не вздумай притащиться обратно. Это меня расстроит, и я прикажу тебя высечь. У меня есть такая плеточка, как у дяди Барлета. Даже немножко длиннее. Ты меня понял, мальчик?

А потом Крутиклус велел Придурку двигаться следом за ним, провел ко дворцовым службам и оставил возле конюшни, под присмотром ночного светила. В ожидании конюха.

* * *

Мальчик больше не появлялся. От Барлета никто больше не приезжал, и лекарь совсем успокоился. Если мальчик куда-то исчез, как Барлет узнает, был ли он на конюшне? Так что Крутиклус решил больше об этом не думать.

Но потом несущие вести объявили: лосеночек выжил, и охотников не казнят.

Вот тут-то Крутиклусу в голову случайно закралась мысль: может, лосеночек выжил из-за того мальчишки? Иначе зачем Барлет подослал его на конюшню?

Мысль была назойливой, как навозная муха. Она то и дело жужжала у Крутиклуса в голове, щекотала лапками то виски, то затылок: как же так? Как же так? Как мальчишка мог это сделать?

Вот ведь какая загадка!

* * *

— Хорошенькая собачка.

— Важ! Эта собачка — чудо! Маленькая, пушистая. Ласковая! Как игрушка. Купите для деточки. Деточка будет рада.

— Сколько такая стоит?

— Отдаю за бесценок. Двадцать мышиных хвостиков — и можете забирать.

— Собачка дорого стоит. Но я ее покупаю. Правда, с одним условием.

— Вот и славно, важ.

— Прищемите ей лапку. Так, чтоб она сломалась.

— Важ?..

— Прищемите ей лапку.

— Но…

— Мне нужна собачка со сломанной лапкой.

— Но ведь ей будет больно.

— Прощайте, важ. Поищу себе другого, толкового продавца.

— Нет, стойте. Давайте хвостики.

— Ну!

— Ох, что я сделал! Что сделал!

— Вы получили плату.

— Вы плохой человек.

— Вы получили плату. И вытрите нюни.

— Важ, вы очень плохой человек.

— Разве я перешиб ей лапку? За двадцать мышиных хвостиков?

* * *

— Здесь есть кто-нибудь? — Крутиклус видел: Тайрэ покинул конюшню вместе со знахарем Мирче. («Пусть этот Мирче — сверхлекарь. Но не надо кричать мне в ухо это „сверхлекарь“, „сверхлекарь“!») Значит, здесь никого? Вот и ладненько. Посторонних не нужно.

— Что за место — конюшня! Жуткие запахи, вонь! У меня больная собачка. — Крутиклус сделал так, чтобы собачка взвизгнула.

Из-за яслей в дальнем углу показались вихры мальчишки.

— Мальчик! Вот ты где, мальчик! Я гляжу, ты умылся. И рубашечка у тебя новенькая, без дырок. Ты все еще улыбаешься? Так же противно, как раньше? Значит, ты теперь здесь. При лосеночке.

Придурок тут же дернулся — будто упоминание о лосенке было опасно для жизни.

— Ты мне его не покажешь? Лосеночка? Нет? Нельзя? Да куда ты попятился! Не нужен мне твой лосенок. Он ведь уже здоров? Вот и славненько, славненько. А у меня тут тоже кое-что есть. Ну-ка, иди сюда. Видишь, собачка. У нее болит лапка.

Крутиклус задел перебитую лапку, и собачка от боли взвизгнула.

Придурок застыл, рот у него раскрылся. Крутиклус опять заставил собачку скулить. Это вынудило Придурка сделать пару шагов вперед. Он вытянул шею, как гусь, выглядывая собачку.

— Да, вот собачка. Ей перебили лапку. И нужно бы залечить — чтобы собачка не мучилась. Она мучается, ты видишь?

Придурок кивнул головой и замахал руками: пусть только важ не делает лишних движений, а то собачка скулит.

— Ты ведь можешь помочь? — Крутиклус впился глазами в лицо мальчишки. — Ты поправишь ей лапку?

Мальчишка кивнул.

— Вот и славно. Хороший мальчик. Очень хороший мальчик. Только знаешь, я не могу оставить тебе собачку — даже на время. Я тороплюсь. У меня много дел. Так что надо сделать это прямо сейчас.

Придурок замотал головой:

— Важ, мне нельзя — сейчас.

— Что, что нельзя? — Крутиклус не спускал с него глаз.

— Важ, мне сейчас нельзя снять перчатки.

— Перчатки? Ах, да! Перчатки. Я заметил: ты ходишь в перчатках. И перчаточки новенькие. Новехонькие перчаточки. Ни единой дырочки. Не то, что все остальное. Это дядя Барлет тебе подарил?

Придурок кивнул.

— Добрый дядя Барлет. Заботится о тебе! Но я ему ничего не скажу — про перчаточки.

— Нет, важ, мне нельзя.

Крутиклус дернул собачку за лапку. На этот раз она визжала долго и очень громко. Придурок сморщился, зажал себе уши и скрючился возле стойла.

Наконец собачка притихла. Она тяжело дышала. Глаза у нее слезились. Крутиклус заговорил мягко и вкрадчиво:

— Если ты поможешь собачке — прямо сейчас, я тебе ее подарю. Ты ведь хочешь такую собачку? Смотри, какая: маленькая, пушистая. У тебя ведь нет собачки?

— У меня однажды была. Только очень давно.

— Ну вот. Соглашайся.

Придурок сглотнул и сказал:

— Только вы не смотрите.

— Что ты, что ты! Не буду, — и Крутиклус протянул Придурку бедненькую собачку.

Мальчишка осторожно взял ее — собачка даже не пикнула, оглянулся пугливо и укрылся за стойлом.

Крутиклус подкрался к деревянной перегородке: есть ли здесь дырочка? Но доски были пригнаны плотно. Он оглянулся, обнаружил ведро, подтащил его к стойлу и забрался на возвышение, чтобы увидеть мальчишку. От того, что открылось, Крутиклус затрясся так, что потерял равновесие. Ведро пошатнулось и вывернулось из-под ног, а лекарь рухнул на пол, на солому с навозом.

Голова мальчишки появилась у входа в стойло:

— Что с вами, важ?

— Не видишь, я поскользнулся! — Внутри у Крутиклуса все дрожало от напряжения. — Ты закончил — с собачкой?

— Осталось немного. Подождите, прошу вас. Нужно еще немного.

— А что ты с ней делаешь? Покажи!

— Нет, нет. Не надо, важ…

Но Крутиклус уже был в стойле. Мальчишка попятился, прижимаясь к стенке и закрывая руки. Собачка с лаем бросилась на Крутиклуса. Тот грубо отбросил ее сапогом.

— Скажи, что ты с ней делал? Покажи свои руки!

Крутиклус схватил Придурка за шиворот. Тот упирался и прятал руки.

— Говорю, покажи свои руки!

— Важ, не надо! Не надо!

— Важ, кажется, заблудился? Тайрэ не помнит, чтобы он приходил сюда раньше.

Тайрэ! Откуда он взялся? Какая дурная привычка — появляться внезапно!

Лекарь разжал свои пальцы, и Придурок забился в угол.

Старший конюх смотрел Крутиклусу прямо в глаза и улыбался своей обычной улыбкой. В некоторых обстоятельствах эта улыбка пугала.

— Да, важ заблудился. И не знает, где выход. И к тому же споткнулся. У него все платье в навозе. Будет не очень приятно идти в таком платье по городу. Но ничего не поделаешь. Тайрэ сейчас покажет, как отсюда уйти.

В животе у Крутиклуса неприятно забулькало.

— Я… Я за мальчиком. Вот за этим.

— За мальчиком? Мальчик кем-то приходится важу?

— Да, приходится. Именно так. Из-за того, что я видел… То есть нет. Я не то говорю. Вы меня напугали и заставляете путаться. Мне поручили забрать у вас этого мальчика. Тот, у кого он работал. Тот, кто его прислал. Я должен его увести.

— Кажется, мальчик не хочет, чтобы его уводили. А вот важу — Тайрэ уверен — уже пора уходить.

Тайрэ сделал шаг по направлению к лекарю, тот попятился к выходу.

— Но он должен. Он непременно должен…

— Уходите отсюда, важ. Не надо тревожить мальчика. Он чем-то очень расстроен.

— Прекратите меня толкать. И отдайте мою собачку. Без собачки я не уйду.

Собачка прижалась к ноге Придурка и отчаянно тявкала.

— Это собачка важа? По собачке не скажешь. Кажется, она тоже не хочет с вами идти.

— Это моя собачка. Я заплатил за нее двадцать мышиных хвостиков. Вы хотите меня ограбить?

Тайрэ посмотрел на мальчика:

— Собачку принес сюда важ?

Придурок кивнул, но тут же попытался напомнить:

— Собачка болела. Важ обещал… Говорил, он ее оставит…

— Этот мальчишка лжет. Отдайте собачку.

Тайрэ с некоторым сожалением подхватил упиравшуюся собачку и протянул Крутиклусу. Тот сунул ее под мышку.

— Все. Уходите, важ. — Тайрэ опять подтолкнул Крутиклуса к двери.

— Вы еще пожалеете!

— Тайрэ сказал, уходите.

Крутиклуса вытолкали во двор и закрыли дверь на засов.

Собачка воспользовалась моментом и укусила лекаря. Тот взвизгнул противным голосом и бросил ее на землю. Собачка тут же забилась в колючий куст у ворот и из укрытия тявкала на Крутиклуса.

Лекарь двинулся прочь, на ходу оправляя одежду и пытаясь ее очистить, и все бубнил на ходу: «Этот запах конюшни… и мальчишка с его руками… Он не должен здесь оставаться… Вы еще пожалеете!..»

Глава пятнадцатая

Прогнать Крутиклуса легче, чем успокоить мальчика. Тайрэ давно не видел плачущих мальчиков и не помнит, как это делать. А мальчик что-то бубнит сквозь надрывные всхлипы:

— Придурок живет далеко. И ему приказали… Но он не поэтому сделал. Он пожалел лосенка. Лосенок был очень слабым, и у него были пятнышки. Пятнышки очень хорошие… Добрый Тайрэ теперь непременно прогонит Придурка.

Мальчик опять за свое! Тайрэ даже не знает, как его называть: что за имя такое — «Придурок»?

— Ну, не надо, не надо! Тайрэ тебя не прогонит. Ты очень хороший мальчик. Таких мальчиков поискать. Ты очень много умеешь. На вот, держи платок. Вытри слезы.

— Добрый Тайрэ узнает, где Придурок жил раньше, и прогонит Придурка.

— Если честно, Тайрэ плевать, у кого ты там раньше жил. Главное — чище мойся, — Тайрэ вздохнул. — Этот важ, он тебе что-нибудь сделал?

— Он заставил меня снять перчатки. И теперь оторвет мне руки.

— С чего ты решил?

— Дядя мне говорил: «Если кто-то увидит, как ты снимаешь перчатки, то оторвет тебе руки».

— Дядя?

Дядя мальчонки — поганец. Надо ж — так напугать! Да еще не мыть, не кормить. Но в чем-то с этим поганцем надобно согласиться: руки мальчику лучше прятать. Исси, прячущий руки, — вот как его зовут!

— Важ, который здесь был, больше сюда не придет. Тайрэ тебе обещает. Тайрэ придумал, что делать: мы навестим Кетайке.

Кетайке — вот кто нужен бедным плачущим мальчикам!

* * *

— Не только мы удивились, что лосенок не умер, — Мирче задумчиво потягивал «Хвойную бодрость». Вместе с Тайрэ и Ковардом они сидели в доме Тайрэ, недалеко от конюшни. — Вот и лекарь Крутиклус проявил любопытство.

— Почему вы решили, что это сделал мальчишка? Разве Тайрэ не старался? — Ковард не мог поверить, что какой-то грязный заморыш совершил это чудо.

— Вот именно, Ковард, — чудо!

Тайрэ не желал чужой славы:

— Лосенок уже умирал. Тайрэ готовился поутру его хоронить.

— Но никто не видел, как мальчишка лечил лосенка!

— Крутиклус принес собачку. У собачки болела лапка. Он хотел проследить, что Исси станет делать.

— Наверно, и лапку специально ей перебил — ради такой проверки, — Мирче брезгливо поморщился.

— Но когда вернулся Тайрэ, собачка была здорова.

— А это откуда известно? Опять от мальчишки?

— Зеленая Шляпа не верит, потому что не знает главного. Исси поторопился и плохо надел перчатки. Тайрэ случайно увидел: у него золотые руки.

— Золотые руки? — Ковард нахмурился. — Но этот мальчишка… Он выглядит как оборванец. И к тому же его лицо…

— Ты намекаешь, сынок, что с таким лицом на Лосином острове плохо? Здесь, я припоминаю, главное — красота?

Ковард понял: его уличили. Тайрэ не дал ему переживать:

— А Кетайке сказала, что эта его болезнь — то, что он улыбается, — может еще пройти. Если мальчика больше не будут пугать.

— Тогда на это не стоит сильно рассчитывать, — буркнул Ковард.

— Еще Кетайке сказала, он сын серебра и бронзы. От такого союза могут родиться дети с золотыми руками.

— Подожди, подожди, — Ковард повысил голос. — Кетайке сказала про бронзу? Мальчишка что — из горынов? Но это же наши враги. Мы бились с ними в предгорьях. Они хотели отдать Лосиный остров Макабру!

— Сынок, ты опять торопишься! Не все люди гор — плохие. Даже те, кто живет у подножья, еще чувствительны к свету. А были такие, кто жил на самой Вершине.

— Может, и жили когда-то — во времена кейрэков. Но во время войны в предгорьях я что-то их не приметил.

— Это не значит, что на Вершине больше никто не живет.

— Но откуда ты знаешь, что мальчишка из их породы? и вообще, откуда он взялся? Как оказался здесь, у дворцовой конюшни?

Перед тем как ответить, Мирче сделал долгий глоток:

— Тайрэ пытался узнать. Но Исси ему не сказал. Видимо, побоялся. Говорит, его прислал дядя.

— Дядя? Какой такой дядя?

— Какой-такой дядя… — Мирче поставил чашку на стол, и в ней заплясала пена. — Из-за дяди мне пришлось навестить «Большую лосиху». Туда сползаются слухи, можно многое разузнать. Я просидел там до вечера, и про этого дядю мне кое-что рассказали. И из-за этого с «Хвойной бодростью» вышла осечка. Забыл посчитать, сколько выпил, — Мирче хмыкнул. — Так меня пробрало! Я даже песни пел на обратной дороге.

— Ну, хоть пил-то не зря? — Ковард подумал, что Мирче, горланящий песни, — страшное зрелище.

— Боюсь, сынок, ты расстроишься. Не знаю, как и сказать. — Мирче снова сделал глоток. — Этот дядя — наш старый знакомый. Барлет.

— Что? — Ковард решил, что ослышался.

— Да, Ковард, так говорят. Мальчик жил в поместье Скулона. И, говорят, поэтому лошади у Барлета никогда не болели.

— Мирче, постой. Я что-то не понимаю. Как Барлет может быть дядей горына? Скулон убивал горынов, десятками убивал. По вине Скулона и таких же, как он, Столб неоплатных долгов начал сочиться кровью.

— Но мальчик жил у Барлета. И Барлету понадобилось, чтобы Исси попал на конюшню.

Ковард все возмущался:

— Никакой он не дядя. А подослал мальчишку, чтобы спасти своих.

— Вот теперь, сынок, ты начал немного думать.

— Но как ребенок горынов попал в поместье Скулона?

— Это загадка, сынок. И вряд ли мы прямо тут сможем ее разгадать. Но Кетайке говорит, что, возможно, он потерялся. И тогда ему надо помочь. Он должен вернуться домой.

Ковард снова насупился:

— Потерялся? Что же его не ищут?

— Зеленая Шляпа разволновался и поэтому горячится, — Тайрэ опять улыбался. — Но Исси не виноват перед Зеленой Шляпой. И придется признать: с появлением Исси маленькая лосиха с пятнышками на спинке стала быстро расти.

Ковард по-прежнему хмурился и про себя сокрушался: «Сын серебра и бронзы! Из поместья Скулона. И с ним придется возиться! Да, на Лосином острове всякое может случиться».

* * *

Ковард носит зеленую шляпу — не такую, как дядя Барлет, — и поглядывает сердито. Это пугает Придурка. Наверное, Ковард не хочет видеть его в конюшне. Вдруг Тайрэ послушает Коварда и прикажет Придурку уйти — из-за того, что Придурок жил у дяди Барлета? А теперь еще оказалось, что Придурок — горын. Из-за этого он долго плакал. До сих пор как вспомнит — «А Придурок — горын!» — так из глаз льются слезы.

Это хуже, чем быть кейрэком. Кейрэков не любят охотники — те, что носят красные шляпы.

Но Ураульф — кейрэк. (Правда, это не в счет. Потому что Правителю — можно.) И добрый Тайрэ — кейрэк. Он купил Придурку рубашку — новую, с вышитым воротом. И еще Кетайке. Придурок долго не верил, что она тоже кейрэк.

Раз Кетайке — кейрэк, Придурок тоже согласен называться кейрэком. Он бы тогда попросил Кетайке сделать его «своим». У Придурка раньше не было никого, кто бы, как Кетайке, — гладил его по щеке и угощал вареньем. Придурку от этого становится так хорошо, что хочется плакать. Раньше Придурок плакал, только когда его били, а теперь — когда обнимают.

А Тайрэ говорит, что Исси плохо придумал. Если так много плакать, в конюшне размоет навоз. Ковард уедет в Лес, Мирче уйдет к Ураульфу, Исси вместе с Тайрэ некому будет спасать, и они утонут в навозе. Вот что может случиться.

И Придурок тогда старается удержаться. Но стоит ему взглянуть на Тайрэ — как тот ему улыбается, он сразу же вспоминает: Тайрэ — кейрэк, а Придурок — горын.

И зачем ему только сказали? Пусть бы он был Придурком. Он привык, что Придурка бьют, знает, когда будут бить, и знает, когда не будут. А горыны — это враги. Их ненавидят все, кто живет на Лосином острове. Их победили в предгорьях и загнали назад, в ущелья. Горына мало ударить. Горына нужно убить. Как же тут не заплакать?

— Исси! Я за тобой, — Тайрэ нарушил мрачное размышление мальчика. — Кетайке собирается рассказывать сказку. Ураульф сказал, пусть Исси тоже придет.

— Зачем сверхваж так сказал?

— Ураульфу нравится Исси. Он благодарен ему — за спасенье лосенка.

— А сказка будет про что? — насторожился Придурок.

— Кетайке говорит, сказка о людях гор.

— Придурок не хочет слушать. Он останется на конюшне.

— Исси не хочет варенья с запахом веселянки?

* * *

«Высоко вознеслись хребты горы Казодак. Ущелья ее бездонны, пещеры ее бессчетны, богатства неисчислимы. А на самой высокой Вершине, затерянной в облаках, растет белоствольное Древо с гладкой корой, без морщин. Оно проросло из семечка — мельче малой песчинки — в самом Начале Времен, когда племена людей наделили дарами», — Кетайке, рассказывая, все время смотрит в огонь — будто бы видит сквозь пламя давно минувшее время.

А Исси забился в угол, желая быть незаметным.

«Великий дар достался тем, кто жил близко к Небу, — белоснежные крылья. Они вызревали на ветках Вершинного Древа. И Древо в те времена приносило плоды, не скупясь, стоило только матери, носившей в себе ребенка, прижаться щекой к стволу и попросить тихонько: хочу, чтобы он летал!»

Все люди горы Казодак в то время умели летать. Они поднимались в воздух и видели мир с высоты — его чудеса и богатства. Тогда народ Казодака считался носителем знания.

Но однажды к ним явился бескрылый Пришелец: «Крылатые люди думают, что много знают о мире. Они уверены: мир измеряется светом. Но как высоко ни взлетай, могущества не достигнешь. Чтобы стать великим народом, нужно иное знание — то, что скрывается в темных недрах горы Казодак. Я покажу туда доступ — за небольшую плату».

Крылатые согласились: Пришелец их удивил. И они с любопытством последовали за ним. Бескрылый привел их в пещеру, где они никогда не бывали, и сказал:

— Копайте вот здесь! И добудете знание. А плата совсем ничтожна — по паре перьев с крыла.

Люди стали копать и нашли драгоценные камни.

— За эти камни в Долине можно купить что угодно! Можно купить весь Остров.

— Но то, что скрывается глубже, может быть лучше богатства! По десять перьев с крыла — и я покажу вам пещеру глубже той, где вы побывали.

Люди пошли за ним и отрыли залежи бронзы. Теперь они могли не тратить свое богатство. Все, что они хотели, им отдавали из страха: у них стало много оружия. Люди очень гордились: «Наша мощь возросла! Мы стали сильней, чем были».

Тогда бескрылый сказал:

— Бронза — большое богатство. Но то, что скрывается глубже, может быть лучше оружия.

— Что может быть лучше оружия?

— Бессмертие — вот что лучше.

Пришелец утроил цену. Люди, гонимые жадностью, не пожалели перьев. И однажды заметили: крылья сделались голыми — как у летучей мыши. Тут незнакомец исчез — будто его и не было.

В последней пещере люди ничего не нашли, но не хотели поверить, что Пришелец их обманул. Они продолжали поиски. Рыть было все труднее. Крылья мешали людям, и они от них отказались. Отказались от света, забыли Вершинное Древо и остались в пещерах. Так появились макабреды.

А на Вершинном Древе с тех пор вызревали лишь голые крылья. Но те, кто остались у Древа, верили, что однажды оно вернет свою силу.

Кетайке умолкла. Ковард не удержался:

— Эти люди Вершины, они живут до сих пор?

— Сказка знает о прошлом. О том, что было когда-то.

— Жаль, никто не знает ответа на этот вопрос, — Мирче невольно вздохнул.

Вальюса вдруг одолел приступ кашля, лоб покрылся каплями пота.

— Пожалуй, пойду. Мне что-то нехорошо. — Вальюс поднялся и, непривычно шаркая, заторопился к двери.

— Кажется, важу Вальюсу не понравилась сказка. — Тайрэ удивленно смотрел сверхмастеру вслед. — Или он заболел?

— Может, перетрудился? У него так много забот, он готовится к свадьбе Правителя. Собирается потрясти остров количеством блюд и невиданных украшений. — Было трудно понять, шутит Мирче или правда жалеет сверхмастера Вальюса. — В общем — пусть отдыхает. А вот с кем бы я поболтал, так это с дядей Барлетом. Вдруг ему известно продолжение сказки?

— Я бы тоже не прочь, — Ковард согласно кивнул. — Но Барлет куда-то исчез.

— Исчез? — Мирче нахмурился.

— И никто не знает, когда он вернется.

Исси в этот момент наконец перестал дрожать: если дядя Барлет уехал, никто не потребует, чтобы Исси к нему возвратился. Это хорошие вести. Значит, Исси слушал не зря эту страшную сказку.

IV. ДРУГАЯ

Глава первая

На этот раз Барлет не шутил. Он был вне себя от бешенства:

— Пустогрудая ведьма! Ты меня провела! Ураульф возвратился. Он не только не умер, он сияет от счастья — так что больно смотреть. Где твое хваленое колдовство?

— Я не колдунья, Барлет. Все, чем я обладаю, это тайное знание.

— Не колдунья? Не лги, старуха! — Барлет нервно сглотнул. — Кто погубил отца?

— Твой отец поплатился за нарушение клятвы. Свидетелем уговора было льняное семя. Скулон обманул меня, и стебелек сломался.

— Стебелек! — напоминание о смерти Скулона заставило Барлета говорить чуть тише.

— Да, Барлет, стебелек сломался. — Дракинда взглянула ему в лицо своими пустыми глазами. — Умей я забрать чью-то жизнь, первым бы умер ты. Ты, а не Ураульф.

Ярость с новой силой захлестнула Барлета:

— А знаешь, старуха! Я понял! Мы не договоримся. Ты не хочешь мне помогать? Ты еще пожалеешь. Я больше не собираюсь с тобой торговаться. Но с этой смены светил можешь забыть о мальчишке. Он к тебе не вернется. А я, — Барлет представил Придурка, и лицо его сделалось хищным, — я распоряжусь по-своему его золотыми руками.

Теперь он смотрел на Дракинду со злобной насмешкой: все-таки хорошо он тогда поступил — не позарился на ее поникшую красоту, а оставил в залог ребенка. Посмотрим, что она скажет.

Дракинда сидела молча и прислушивалась к себе: скарабей в груди катает навозный шар. Шар с каждой сменой светил делается тяжелее, все сильнее давит на грудь и мешает дышать.

— Есть одно средство извести Ураульфа. Если к нему прибегнуть, он, скорее всего, умрет. А если останется жить, будет молить о смерти.

Глаза Барлета блеснули, а ярость тут же утихла. На смену ей явилось злобное любопытство.

— Так-то лучше, старуха!

— Но я должна потревожить страшную тайну.

— Так что же ты медлишь? Давай!

— Если я это сделаю, мне не будет прощения.

— Зато твой мальчишка взлетит.

— Барлет, ты должен поклясться. Я открою тебе эту тайну, а ты возвратишь мне сына. Только тогда я смогу найти себе оправдание.

— Поклясться? На чем же? На семечке? — голос Барлета звучал с показным весельем, но внутри у него повеяло холодком.

— Нет, Барлет. Поклянись своим образом человека.

Барлет расхохотался:

— Ты собираешься превратить меня в мышь и засунуть себе за пазуху вместо какой-нибудь дряни? А, Дракинда? — и он игриво ткнул ее пальцем в бок.

Дракинда холодно отстранилась.

— Это страшная тайна, Барлет. Тот, кто к ней прикоснется, тоже будет в опасности.

— Если тайна способна погубить Ураульфа, на остальное плевать.

— Запомни, это твой выбор. Поклянись вот на этом.

Барлет нахмурился:

— Что это?

— Зуб плешеродца.

— Где ты его раздобыла?

— Не так уж важно. Клянись!

Барлет процедил за Дракиндой клятву и тут же сплюнул:

— Все, хватит. Давай, вываливай. Что ты придумала?

— Ты сказал, Ураульф обручился и ожидает невесту. Он поклялся хранить ей верность и даже не может помыслить, что клятву можно нарушить. Ты заставишь его это сделать. А нарушивший клятву будет жестоко наказан.

— Ты опять смеешься, старуха? — Барлет спросил это тихо, потому что голос Дракинды вдруг заставил его дрожать.

— Ты обманешь его, Барлет. В королевстве Угора, за песками Полупустыни, ты отыщешь принцессу по имени Аллибинда. Она как две капли воды похожа лицом на ту, что выбрал себе Ураульф. Ты убедишь ее, что Правитель мечтает на ней жениться. Уговоришь принцессу поехать с тобой на остров и выдашь ее за ту, которую ждет Ураульф. Вот, наденешь принцессе на палец.

Из складок жалкой одежды Дракинда достала кольцо. Оно блеснуло неожиданно ярко — так что Барлет прищурился.

— Спрячь до поры до времени. — Дракинда мгновенье помедлила, а потом ее пальцы разжались и выпустили кольцо.

Барлет подхватил его на лету и подумал: странная штука. Она как будто бы жжется. Нет, показалось.

— Когда Ураульф впервые увидит принцессу Угоры, кольцо должно быть на месте. И тогда Ураульф не сможет не признать в ней своей невесты.

Навозный шар давил все сильнее. У Дракинды слезились глаза, и голос сделался сиплым. Еще чуть-чуть, и жук умрет под тяжестью шара.

— Все. Теперь уходи. Отправляйся в Угору. И помни, чем ты поклялся.

Барлет поднялся и медленно двинулся к выходу. Он чувствовал, что смущен, и не мог понять, в чем же дело: подумаешь, есть другая, точно такая же с виду!

А когда он скрылся за дверью, Дракинда вслед прошептала:

— Я забыла сказать, Барлет, эта принцесса — ведьма.

* * *

«Прекрасна страна Угора, ее холмы и долины, леса и быстрые реки, и небо над головою.

Но нет ничего прекрасней в прекрасной стране Угоре, чем приемная дочь короля, прекрасная Аллибинда. А кто усомнится в этом, кто думает по-другому, тот голову сложит на плахе или сгниет в темнице».

— Хватит! Мне надоело. Прогоните поэта. И не платите ему. Эту песню я уже слышала.

Либ осталась одна: прекрасна, прекрасна, прекрасна! Но королевой Угоры станет дочь Звездочета! Не сразу, конечно. После смерти Кариза, когда темнокожий принц взойдет на отцовский престол.

А она, с ее красотой, — всего лишь приемная дочь. Игрушка несчастного старика, лишившегося жены.

Дочь Звездочета — королева Угоры! Нет, вы только подумайте. Но для этого ей сначала нужно выйти за принца. Либ закусила губу. Она преподаст ей урок. Она всем преподаст урок.

* * *

— Либ, дорогая! Я думала, ты не придешь.

Либ скинула платье и уселась на край купальни. Дочь Звездочета пристроилась рядом. Обе смотрели на отражения — на свое и чужое. Дочь Звездочета первая решилась нарушить молчание:

— Ты в последнее время совсем со мной не бываешь. Тебя разрывают на части — и послы, и старейшины, и знатные горожане. Для любого праздника ты — лучшее украшение. Все хотят тебя видеть.

Либ повела плечами: подумаешь!

— А мне так хотелось поговорить. Знаешь, мне что-то боязно. На сердце какая-то тяжесть. Это все из-за свадьбы.

— Боишься, что сын Кариза сделает тебе больно? Пусть отправится в храм Колибри. Птичьи жрицы его обучат.

— Нет, ну что ты! Не это. — Дочь Звездочета смутилась. — Когда я смотрю на тебя, то понимаю…

— Что у тебя слишком толстые ноги и слишком слабая грудь?

У дочери Звездочета щеки стали горячими:

— Ну, не так…

— Слишком редкие зубы, но ты очень часто смеешься?

Дочь Звездочета стала пунцовой. Но Либ как будто не видела, что происходит с подругой:

— Разве это открытие? Ты была такою всегда. Все равно тебя сделают королевой.

— Но принц… Мне кажется, Либ, ты ему нравишься больше.

— Неужели? Не замечала.

— Он смотрит лишь на тебя. Стоит ли удивляться? Я сама тобою любуюсь. Но ему все равно придется… Это Закон Угоры, — она мялась, не решаясь договорить.

Либ опустила ресницы: вдруг подруга нечаянно обнаружит в ее глазах нечестивую мысль?

— Ты хочешь о чем-то спросить. Ну так спрашивай. Мы свои.

— Я на все пойду — лишь бы ему понравиться. Чтобы он меня полюбил.

— На все?

Дочь Звездочета кивнула и прижала руки к груди.

— Я знаю один секрет. Но твой отец никогда не позволит тебе это сделать.

— Что? Расскажи мне, что?

— Нужно погладить Небо и загадать желание.

— Так просто?

— Это непросто. Чтобы погладить Небо, нужно подняться на Звездную башню. На ту, куда поднимаются только одни звездочеты.

— На Звездную башню? Туда никого не пускают.

— Только на этой башне Небо тебя услышит. И бросит тебе звезду — залог, что твое желание непременно исполнится. Надо ее поймать. И тогда, помяни мое слово, принц полюбит тебя больше жизни.

Дочь Звездочета судорожно вздохнула:

— Это правда? Откуда ты знаешь?

— От Заклинателя змей.

— Ой! Это он рассказал? Он тогда нас так напугал.

— Напугал?

— Ты не помнишь? Он предсказал, что принц умрет в зубах крокодила, так и не став королем.

Либ пожала плечами:

— Не все предсказания непременно сбываются.

— А вдруг и про башню не сбудется?

— Ты просила совета. Я рассказала, что знаю. Хочешь понравиться принцу — нужно поймать звезду. А так, — Либ смерила взглядом дочь Звездочета, — ему вряд ли захочется целовать тебя с удовольствием.

* * *

Наутро глашатаи на площадях сообщили скорбную весть: дочь Звездочета ночью упала со Звездной башни.

Либ пожала плечами: и такую дуреху прочили в королевы? Нужно было предвидеть: если ласкаешь Небо, кружится голова.

* * *

На похоронах у принца по темным щекам текли слезы: дочь Звездочета всегда была к нему очень добра. Но потом он увидел Либ и забыл свое горе. И думал только о том, как оказаться с ней рядом, как в толпе скорбящих коснуться ее руки.

Рабыня, его кормилица, шептала ему тихонько: не смотри на принцессу. Аллибинда — приемная дочь короля. Закон считает ее твоею родной сестрой. А в Угоре не позволяют жениться на собственных сестрах.

— Принц! Закон ненасытен. Но он обожает жертвы. Нужно просто узнать, чего хочет этот Закон, — и Либ улыбнулась ему самой щедрой своей улыбкой.

Принц отправился в храм Колибри. Он не искал утешения. Он хотел разузнать, как обойти Закон.

Жрицы смотрели с испугом:

— Принц хочет подвергнуться пыткам? Позволит пустить себе кровь?

Но зато Аллибинда сможет стать королевой!

Принц сказал, что готов на все — лишь бы жениться на Либ.

И она сказала: «Пойдем! Я тебя поцелую!» Принц не поверил ушам: слова звучали так ласково, что у него на коже проступили капельки пота.

Они целовались у пруда с заросшими берегами, где в мутной желтой воде охотились крокодилы. И губы принца так нежно касались кожи принцессы, что Либ на мгновенье подумала: «Может быть, будет жалко…» Но эта случайная мысль быстро ее покинула.

Принцу было довольно малого. Нет, вы только подумайте: ему еще не пустили кровь, не вывернули суставы — и поэтому он не решается быть настоящим мужчиной!

Что ж! Он сделал свой выбор. Аллибинде хочется лилий!

Они сияют на солнце тонкими кружевами, их обнимают листья — как принц обнимал принцессу. А Ветер касается венчиков пугливо и осторожно, и сладкий запах тревожит тихие берега.

Пусть королевский наследник сейчас же нарвет ей лилий! Пусть принесет цветы и положит прямо на грудь.

И темнокожий принц заставил себя не думать о Заклинателе змей и о зубах крокодила.

* * *

Угора еще не успела оплакать наследного принца, а принцессе вдруг доложили:

— Тебя хочет видеть тот, кто предсказал наследнику смерть в зубах крокодила.

И Заклинатель змей предстал перед Аллибиндой. Он походил на куст, выросший в Полупустыне: кожа выжжена Солнцем, но корни проникли вглубь и нашли сокровенную влагу. Он стоял и смотрел на Либ неподвижным тяжелым взглядом, которому научился у тех, кого заклинал.

— Забавно! Очень забавно! А ведь я приказала, чтобы тебя разыскали. Ты не только способен предсказать чью-то смерть, ты знаешь чужие желания?

— Наши желания часто — преддверие нашей смерти.

— Ты заставляешь других любоваться танцами кобры. Почему от танцующей кобры нельзя отвести глаза?

Заклинатель змей промолчал.

— Ты откроешь мне этот секрет?

Заклинатель змей не ответил.

Аллибинда чуть усмехнулась:

— Ты откроешь мне этот секрет — иначе бы ты не явился.

— Танец кобры — живое воплощение смерти. На коже ее сияют тайные письмена — творение темноты.

Принцесса откинулась в кресле и посмотрела в глаза Заклинателю змей так же, как он, — неподвижно.

— Я хочу такую же кожу.

— Ты и так красива, принцесса. Никто с тобой не сравнится. Есть ли в Угоре мужчина, который с этим поспорит?

— Я хочу змеиную кожу, способную приворожить, способную превратить мужчину в раба желаний.

— Наденешь змеиную кожу — со змеей породнишься.

— Что с того, если это родство наделит меня властью?

— Власть убивает душу. И она ненасытна. Она проглотит тебя, как змея глотает лягушку.

— Лягушку? — принцесса расхохоталась. Но внезапно смех ее оборвался, и в словах послышалось гневное предупреждение: — Заклинатель, сначала ты слишком долго молчал — думал, я испугаюсь. А теперь разболтался, как базарный кривляка. Ты меня раздражаешь. Делай так, как я пожелала. И посмотрим, на что ты способен.

* * *

Заклинатель змей трудился, не считая вечерних закатов. Из бархата теплого ветра создавал арабески, ласкавшие его пальцы; тени причудливых веток обращал в колдовские знаки — и сам любовался их формой; кроил узоры на теле, заставлял их пересекаться, как нехоженые дороги в темных недрах безлунной ночи. Наконец он закончил работу — но не мог, не сумел оторваться: пальцы его многократно повторяли волшебные знаки. А глаза, утомленные тьмою, все желали смотреть и смотреть.

Тогда он с ужасом понял: он больше не Заклинатель, не повелитель змей, а раб своего творенья.

И в этот миг Аллибинда со смехом его оттолкнула:

— Ты сделал, как я хотела? Ты получишь монету. А теперь уходи отсюда. Уходи, Заклинатель, и больше не появляйся.

Когда над Угорой повис новый серебряный месяц, выгнувшись, словно чаша, Заклинателя змей нашли у городской стены. Остекленевшим взглядом он смотрел на дворец Кариза, и лицо его отражало нестерпимую муку. Говорили, будто его укусила змея. А ведь раньше считалось, что он нечувствителен к яду…

* * *

— Вы слышали странную новость…

— Тсс!

— …о короле Каризе?

— Тсс! Тсс!

— О том, что он больше не правит прекрасной страной Угорой?

— Тсс! Тсс! Тсс! Господин, наверное, хочет смерти. Иначе — зачем он кричит?

— Господину послышалось. Я говорю совсем тихо.

— Тсс! Перейдите на шепот. Что там случилось?

— Три смены светил назад король лишился рассудка.

— Господин! Это вы полоумный. За истекшие годы Кариз не раз и не два спасал от врагов Угору. Он умело и мудро заботился о стране.

— Так объявили глашатаи. Именем Аллибинды.

— Именем Аллибинды? Значит, король безумен. И нечему удивляться! Прошло уже столько лет, а он не сумел смириться со смертью своей королевы. К тому же ему пришлось расстаться с любимой дочкой…

— Он ее отослал — далеко, в чужую страну, в уплату какого-то долга. Будто бы он поклялся выплатить этот долг… И ему заменила всех прекрасная Аллибинда.

— А это скажите громче.

— С красотой Аллибинды ничто не может сравниться.

— Вот так. Хорошо. Еще громче. Пусть ваши слова услышат.

— Красотой она уступает разве что королеве, о которой тоскует король.

— Нет, все-таки вы полоумный! Хотите остаться без языка? У нас языки болтунов продают на базаре…

— Господин, это правда!

— Мне не нужна ваша правда! Говорите быстрее! И шепотом, шепотом: что случилось с Каризом?

— Поскольку у Кариза не осталось наследников, Угорой теперь будет править прекрасная Аллибинда. Она — приемная дочь угорского короля. Говорят, малышку обнаружили по случайности в уединенном доме какого-то бедняка. Это произошло сразу после того, как Кариз заплатил свой долг. И будто бы Аллибинда похожа на королеву. Хотя это очень странно…

— Тише! Прошу вас: тише! Природа — большая шутница. Да, Аллибинда очень похожа на королеву. И что с того?

— А вот что. Кариз любил приемную дочь больше наследного принца: носил ее на руках, выполнял любые желания, любые капризы принцессы, и она понукала рабами, едва научившись ходить.

— Не пойму: к чему вы ведете?

— Я сообщаю вам новость. Вы ведь хотите узнать, что случилось с Каризом?

— Нет, совсем не хочу. То есть хочу — но не так. Говорите короче.

— Но вы ничего не поймете.

— Как-нибудь разберусь. Только тише, прошу вас, тише!

— Хорошо, хорошо. Так вот. Говорят, Кариз явился к принцессе в слезах и стал умолять о прощении: «Дочка, я виноват! Я не выполнил клятву! Это из-за меня ты превратилась в ведьму!»

— Вы хотите меня погубить!

— Это слова Кариза.

— Я этих слов не слышал. И вы не слышали, ясно?

Глава вторая

Полупустыня доконала Барлета. Он проклинал все на свете: Ураульфа, Дракинду, принцессу, лошадь, пески и камни, безлюдье, жару и холод. В середине пути он прибился к какому-то каравану. Погонщики знали дорогу. Теперь Барлет мог отказаться от помощи Солнца: оно куда-то вело его, но не указывало оазисы и колодцы.

Правда, сон его был беспокойным. Он заплатил погонщикам половину обещанной суммы. Остальное, сказал Барлет, они получат тогда, когда достигнут Угоры. Но хмурый вид его спутников все время внушал ему мысль, что ждать им необязательно: спящий — добыча легкая.

Когда вдали, наконец, показались сады и башни, Барлет обезумел от радости. Он рассчитался с проводниками и поехал искать королевский дворец.

А что, ничего так город. С виду очень богатый. И, кажется, его жители предпочитают красный. Это подходит Барлету. Теперь хорошо бы поскорее покончить с делами. Интересно, эта принцесса — как ее там зовут? — будет ломаться? Но у него есть крючок — серебряное колечко. Против такой диковинки принцесса не устоит. Надо договориться, а уж потом отдохнуть. Как бы ему узнать, есть ли в Угоре трактиры? и что там едят и пьют? Может, жареных ящериц?

— Эй, эй! Важ, постойте! Как тут у вас принято обращаться? Я — из далекой страны. Я чужестранец, понятно? — Прохожий остановился и уставился на Барлета. — Я ищу короля Кариза. Где королевский дворец?

При слове «Кариз» прохожий быстро стрельнул глазами по сторонам и пустился бежать от Барлета. Может быть, испугался. Неужели красная шляпа выглядит так угрожающе?

Ну уж — не обессудьте. Барлету тоже не нравятся огромные тюрбаны, которые украшают головы горожан.

— Эй, ты! Да стой же! — Барлет ухватил за полу еще какого-то малого. — Где проживает король? Кариз, Кариз! Уж это-то слово должно быть понятно?

Лицо человека перекосило от страха, и он зажал себе уши.

Дракинда не говорила, что Угора полна сумасшедших. Барлет поехал медленно дальше. В Угоре одни дворцы. Какой же из них — королевский? Нет, так он будет плутать до самого вечера и никогда не отведает жареной ящерки в соусе. У Барлета во рту сразу скопилась слюна, но, представив, как выглядит ящерица, он с отвращением сплюнул. Надо кого-то спросить. Кто тут не сумасшедший?

Какой-то старик, закутанный в покрывало, следовал вдоль дороги и время от времени поглядывал на Барлета.

— Кариз, Кариз, ваш король. Где живет ваш король?

Старик неожиданно кивнул с пониманием и указал на джунгли.

— Мелкие Духи! Так это ж в другой стороне? и не в городе вовсе? Будьте вы все неладны.

Барлет швырнул старику монету. Тот поднял и стал разглядывать. А когда Барлет завернул за угол дома, что-то быстро сказал. В совершенно гладкой стене вдруг открылись ворота. Трое всадников выехали на дорогу и двинулись в ту же сторону, куда повернул Барлет.

* * *

Странное место для жизни выбрал король Угоры. Может, он предается раздумьям — укрывшись от посторонних, вдали от нежданных гостей? Вот таких, как Барлет — который увезет его дочь. То есть сначала обманет, а потом — увезет. До сих пор Барлет полагал, что обманывает Ураульфа, а о принцессе не думал. Да, забавная мысль. Только ему не до смеха.

Дорога — скорее тропа — становилась все уже. Она заросла травой, словно по ней давно никто никуда не ездил; низко свисали лианы, то и дело пытаясь оставить Барлета без шляпы. И еще Барлету казалось, будто за ним следят. Будто он оказался чьей-то добычей. Несмотря на жару, его пробирал холодок. И пару раз он даже подумал: Духи с ним, этим Каризом. Развернуть бы коня и поехать назад. А так попадешь в ловушку! Но так и не повернул и все ехал и ехал, пока перед ним не открылась поляна.

Облегчение было мнимым. Вокруг поляны непроходимый стеной рос колючий кустарник. За кустами с трудом просматривался забор. Это что же — и есть дом короля Кариза? Глядите-ка, здесь калитка. Барлет постучался. Внутри, за калиткой, — движение. Там кто-то есть. Но ему не открыли. Он спешился, вновь постучался и, не дождавшись ответа, попытался войти. Тут же лошадь его захрипела, покачнулась и бухнулась наземь. Ее окровавленный бок порос частоколом стрел. Но Барлету не дали огорчиться по поводу лошади.

Откуда-то сверху на него набросилась мерзкая тварь, таившаяся в листве, опутала толстыми кольцами и начала сжимать.

Глаза у Барлета вылезли из орбит. Сопротивляться питону у него не хватало сил. Тут распахнулась калитка, и появился сторож. Он равнодушно смотрел, как питон собирается удавить иноземца. Барлет хотел закричать, что не желает плохого. Он хочет видеть Кариза. Но что-то внутри него неожиданно подсказало: именно это имя навлекло на него несчастье, и он прохрипел: «Мне надо видеть принцессу. Ее зовут Аллибинда. Прекраснее Аллибинды нет никого на свете!»

Слава Духам — белым и черным, слава Духам великим и мелким! Слова оказали на стражника почти волшебное действие. Он сложно свистнул питону, и тот разжал свои кольца. Но на Барлета тут же набросились со спины, сорвали красную шляпу (она и так продержалась на голове слишком долго), спутали руки-ноги, завязали глаза и куда-то поволокли.

* * *

— Так чей ты лазутчик? Кто тебя подослал? — Принцесса сидела на троне в ленивой расслабленной позе. Но глаза прожигали насквозь.

— Я не лазутчик. — Барлет чуть заметно скосил глаза: у ног сторожил питон, не такой огромный, как тот, что пытался его задушить, но с более сложным рисунком. И что за дурная привычка — держать этих тварей в доме!

— Не лазутчик? А кто же? — Принцесса с деланым удивлением чуть шевельнула бровью, и кольца питона у ног Барлета тут же зашевелились.

— Я послан к прекрасной принцессе по имени Аллибинда с молением о пощаде, — эти слова Барлета звучали правдоподобно.

— И кого я должна пощадить?

«Меня, меня, принцесса! Прежде всего, меня. И хорошо бы убрать эту гадость подальше. Она меня раздражает. Мешает сосредоточиться. Сама подумай, как можно общаться в такой обстановке?»

— Мне поручено умолять прекрасную Аллибинду оставить свою Угору. — глаза принцессы сузились, и Барлет поспешил продолжить: — Правитель Лосиного острова, страны, откуда я прибыл, страстно мечтает о ней и желает на ней жениться. Я искал короля Кариза, чтобы просить руки его дочери Аллибинды для правителя Ураульфа.

Да, в объятьях питона, на глазах у этой девицы врать не очень приятно. Барлет говорил осторожно, подбирая слова.

— Твоего господина зовут Ураульф? Что за странное имя?

«Проклятое имя, принцесса. Я его ненавижу — даже сейчас, хотя твой питон не потворствует размышлениям».

— Правитель Лосиного острова. Родом из Снежного края. «Говорящий с Ветрами» — так звучит его имя на наречии тех земель.

— И что же — он это умеет?

Барлет кивнул. Аллибинда прикинулась равнодушной:

— Это все, чем он славен?

«Старая ведьма Дракинда! Так вот чего ты хотела! Чтобы я перед этой принцессой расхваливал Ураульфа. И сделай я это плохо, рискую расстаться с жизнью».

— Ураульф — отважный воин и благородный правитель. Он победил горынов во славу Белого Лося.

Духи! Вы слышите? Эти слова произносит один из Скулонов! Как же он будет плеваться, когда покинет принцессу!

— И ты честно служишь тому, кто правит Лосиным островом? — В словах принцессы Барлету почудился скрытый намек. Неужели она догадалась, что он не любит Правителя?

— Иначе он не доверил бы мне такого важного дела.

— Кариз тебе не поможет. Здоровье его ослабело, и он предпочел покой шумным делам государства. Я сама распоряжаюсь собой. И не вижу особых причин покидать угорский дворец ради какого-то Ураульфа. Пусть и дальше балует с ветрами. — Аллибинда снова шевельнула бровями и чуть изменила позу. Но на этот раз питон остался лежать на месте.

— Неужели принцесса откажет? Если так, я лишусь головы. — В тот же миг Барлет пожалел о своих словах. Аллибинда бросила на него презрительный взгляд: ей будет очень приятно оказать Ураульфу эту маленькую услугу — дать убедительный повод лишить слугу головы.

«Давай, Барлет, давай, выкручивайся, приятель. Вспомни, зачем ты тащился в такую ужасную даль. Аллибинда должна поехать с тобой на Лосиный остров!»

— Важни, выслушай, важни! («Или как там тебя называть?») Речь идет о жизни Правителя Ураульфа. («О том, принцесса Угоры, чтобы его прикончить!») Сон явил Ураульфу красоту иноземной принцессы — словно тайну безлунной ночи. И с тех пор он лишился покоя. Позволь ему насладиться тобой при свете белого дня!

Барлету пришлось вдохновиться. (Он про себя ухмыльнулся: «Ну, ты даешь, приятель! Где ты взял такие слова? Смотри! Тебя, чего доброго, обзовут сочинителем песен. Охотники оборжутся!»)

Но в глазах принцессы промелькнуло живое чувство. Она взглянула на пленника с интересом.

— И что же, ты думаешь, твой Правитель не будет разочарован?

Теперь Барлету предстояло хвалить принцессу. Он перевел дыхание и позволил себе посмотреть на нее свободней: «А что? Принцесса вполне. Выглядит аппетитно. Заставь ее пройтись во время Дня красоты — она бы затмила всех. Да Трина в сравнении с ней покажется просто дурнушкой! И еще она кого-то напоминает. Вот только — кого? Это все проклятый питон. При нем неловко предаваться воспоминаниям. А принцесса нетерпелива. Вот шевельнула бровью. Давай же, Барлет, давай! Расписывай эту красотку. Это не очень трудно. Это даже приятно!»

Барлет поглубже вздохнул и снова нырнул в опасные воды лести.

— Возможно ли устоять, увидев глаза принцессы! и руки ее, и губы…

Барлет запнулся: он правильно понял, что от него ожидают? А вдруг Аллибинда сочтет его поведение дерзким? и свистнет питону?

— Продолжай!

— Нежный овал лица и тонкую гибкую шею…

— Дальше!

— Возможно ль остаться спокойным, видя, что ткани скрывают высокие крепкие груди, — от напряжения голос Барлета осип, но он уже распалился и, почти не стесняясь, ласкал Аллибинду словами.

— Дальше.

— Ее округлые бедра и легкие стройные ноги…

— А ты наглец, чужестранец. — Принцесса откинулась в кресле и чуть прикрыла ресницы. — Что же ты замолчал?

Питон опять шевельнулся, но Барлет не стал обращать на него внимания.

— Можно ли не мечтать о том, что сулит красота ее несравненного тела?

— Ты долго учил слова?

Теперь усмехнулся Барлет (про себя, про себя, конечно!): таким несложным речам обучают красотки в трактирах! Подсказывают их сами и требуют повторить — особенно если задаром поставить им «Хвойную бодрость»!

Но…

— Я готов повторять это снова и снова. — Барлет на мгновенье представил, что обнимает принцессу. Эта мысль обожгла его: «Ты идиот, охотник! Так разговорился, что потекла слюна… Но этой угорской принцессе с ее презрительным взглядом очень пошла бы шляпа красноголовых!»

— Принцесса! Лосиный остров — страна веселой охоты, — Барлет вдруг забыл про питона. — Знаешь, как мчатся охотники, ломая кусты, по лесу? Как звуками рога и свистом загоняют в ловушку лосиху? И потом спускают собак, чтобы рвали зверя на части? А лосиха косит диким глазом? После, забивши зверя, охотники веселятся: славят Красного Духа и поют ему песни. Поедем со мной, Аллибинда! Будем охотиться вместе.

— Это слова Ураульфа? Он это велел передать?

— Ураульф, принцесса, не любит охоту на лося.

— Посланник посмел упрекнуть своего господина? — лицо Аллибинды вмиг сделалось непроницаемым. — Посланник еще не знает, как охотятся крокодилы. Как они разрывают на части хитрых, лживых, коварных слуг. Уведите его отсюда! — сказала она кому-то. — Я хочу отдохнуть. Отдохнуть — и подумать.

* * *

Несмотря на усталость, сон не спешил к Барлету. Он закрывал глаза — и тут же видел принцессу: вот она повела плечами, вот презрительно улыбнулась. И — мелкие Духи сбесились! — Барлет ее обнимает. А она на кого-то похожа. На кого?

Эти видения тут же рассыпались в прах, когда в дверях появились два чернокожих раба — полуголые и с ножами, и вместе с ними — угроза увидеться с крокодилами.

«Крокодилы охотятся ночью?» — Барлет почувствовал, как у него помертвело нутро. А он еще думал, что ищет смерти для Ураульфа!

Барлету велели подняться и повели куда-то. Очень скоро он перестал считать повороты. Чашки с маслом качались, в полутемных углах прятались здешние призраки, а толстенные стены отзывались на звуки шагов тут же глохнувшим эхом.

Затем Барлета втолкнули в какую-то дверь, его окружили едва заметные тени и стали над ним колдовать. Сладковатые запахи трав сбили Барлета с толку: угорские крокодилы любят душистую плоть?

Или с этой забавой решили повременить? И его готовят для чего-то другого?

Тени внезапно исчезли. И Барлета, который еще не успел расстаться со страхом, снова куда-то толкнули.

Он оказался в пустынном богато украшенном зале.

И увидел принцессу.

И в первый момент не понял, что она без одежды.

Тело ее покрывали причудливые письмена. При самом легком движении, при незаметном вздохе они дрожали, менялись, притягивали к себе взгляд.

— Что ты молчишь, охотник? Позабыл все слова? Может, ты проглотил язык? Это было бы так некстати! — Принцесса приподнялась, опираясь на локоть.

Барлет не сумел ответить. Глаза его жадно следили за путями извилистых линий на волшебной коже принцессы.

— Подойди! Или ты превратился в камень? Поцелуй меня — вот сюда.

Аллибинда закинула левую руку за голову. Арабески устроили танец — у Барлета сперло дыхание — и внезапно сложились в рисунок. На мгновенье под левой грудью показалась плоская голова с раскрытой пастью и раздвоенным жалом.

— Вот сюда поцелуй, охотник!

Барлет покрылся испариной.

«Змея сторожит ее сердце! Или почудилось? Это все питоны Угоры! Нет никакого жала».

— Ну, целуй же!

Барлет наклонился и коснулся губами страшного места. И почувствовал: кровь ударила в голову, схлынула; обжигая, прихлынула снова, и вот-вот взорвет свое русло. Барлет зарычал, как зверь, забыл обо всем на свете и пустил желанье на волю.

Он не мог сказать, сколько времени это длилось. А когда чуть пришел в себя, не имея сил шевельнуться, Аллибинда взглянула, полуприкрыв глаза, и, отстраняясь, сказала:

— Ты кое в чем смыслишь, охотник, и ласкаешь не только словами. Но если ты так хорош, Ураульф еще лучше. Разве может слуга превзойти своего господина? — Она засмеялась, заметив, как исказилось лицо Барлета. — Что с тобою, охотник? Ты забыл, зачем ты приехал? Знаешь что? Я решила, что не буду к тебе жестока. Твоя голова пока останется на плечах. Я поеду с тобой на остров — чтобы стать женой Ураульфа. Пусть насладится тем, о чем он так долго грезил.

И когда его уводили, обронила вскользь, между прочим:

— А про охоту — посмотрим.

* * *

— Приведите ко мне Звездочета.

— Принцесса… Принцесса знает: он не захочет прийти.

— Кажется, кое-кому придется отрезать уши. Они не нужны, если кто-то и так ничего не слышит.

— Смилуйся, госпожа!

— Разве я сказала: «Пусть придет Звездочет»? Я сказала иначе: «Приведите его!»

— Госпоже не придется ждать. Госпоже совсем не придется…

— Мешают не только уши, но еще и язык. И ленивые ноги. Иначе бы эти ноги уже возвратились.

— Госпожа! Меня уже нет! Меня уже нет, госпожа!

* * *

Никто бы не догадался, что этот жалкий старик — Звездочет. Он что-то бубнил, топтался, дергал себя за бороду, подслеповато щурился и все время моргал. Он даже не поклонился. И не смотрел на принцессу.

— Звездочет! У меня к тебе дело. Нужно кое-что разузнать. Говорят, ты это умеешь.

— Принцесса! Он не ответит. Это все из-за дочери. Когда она умерла, он сделался невменяем.

— Что-то мужчины в Угоре стали слабы рассудком. Надо их закалять. Пусть привыкают к потерям с самого малолетства.

— Принцесса! Этот приказ вы уже отдавали. Мы теперь закаляем всех молодых звездочетов. Перед лунным рождением они приходят на башню, чтобы кого-нибудь сбросить — птенчика, куклу, котенка — то, что они полюбили. Правда, многие плачут. И у них от этого очень портится зрение. Они потом долго не могут наблюдать за движеньем светил.

— Так отучите их плакать. — Либ, подавив омерзение, снова взглянула на жалкого старика. — Слушай меня, Звездочет! Я к тебе обращаюсь.

Старик бормотал, не обращая внимания на принцессу: «Звезды… Погладить звезды… Я давно вас не видел… Красавицы говорящие… Небесная тайная книга… Я потерял свою дочку среди говорящих звезд… Это бывает больно… Когда упадешь с высоты… Ничего не осталось. Только небесная книга… Красавицы говорящие… Я давно вас не видел…»

Аллибинда прищурилась.

— Что он лепечет? Кого он давно не видел?

— Разве принцесса не помнит? Она распорядилась не пускать Звездочета на башню: каждое полнолуние он поднимался туда, чтобы громко плакаться звездам. Это было слишком заметно и вызывало сочувствие. И еще по приказу принцессы у него отобрали трубу — когда он сказал, что звезды никому не подвластны. А теперь вот тоскует по звездам — как по умершей дочке.

Аллибинда прищурилась, разглядывая Звездочета, а потом заговорила вкрадчиво, с деланой лаской:

— Звездочет! Тебе разрешат сегодня подняться на башню. Ты сможешь разглядывать Небо.

Бормотание Звездочета сделалось тише. Он перестал топтаться и замер, но не смотрел на принцессу, а разглядывал что-то у себя под ногами.

— Это ведь ты отыскал жену королю Каризу?

— О прекрасной Ассинде Каризу поведали звезды.

— А сейчас заставь эти звезды поведать об Ураульфе. Повтори это имя.

Звездочет неожиданно ясно повторил: «Ураульф».

Принцесса чуть усмехнулась:

— Может, ты не настолько помешан? Только хочешь таким казаться? Ты ведь сразу услышал: «Ты сегодня пойдешь на башню»? Может, ты просто хитришь? Не желаешь мне подчиняться?

Звездочет опять стал топтаться на месте и бессвязно забормотал.

— Ладно, не бойся. Я же тебе обещала: сегодня сможешь взглянуть на свои любимые звезды. Но — с условием, помни об этом. Потом ты расскажешь мне, кто такой Ураульф. Правда ли, он умеет разговаривать с Ветром? Правда ли, что его считают непобедимым? Правда ли, будто он ожидает приезда невесты?

Ты запомнил, старик? Отправляйся смотреть на Небо.

* * *

— Ну, что ты видел? Что поведали звезды? — Аллибинда сгорала от любопытства.

Звездочет взглянул на нее — будто только увидел — и принялся бормотать свои бессвязные речи: «Говорящие звезды… Стоит их только погладить… и кружится голова… Как кружится голова… Они расскажут всю правду. Но тому, кто достоин… Ничего не осталось…»

Аллибинда нахмурилась:

— Что поведали звезды? Ты спросил их про Ураульфа?

«Говорящие звезды… Но для тех — кто достоин… Они расскажут всю правду… А бедной девочке так хотелось погладить Небо… Ветры! Подуют Ветры! И принесут спасение… Ничего не осталось… Ничего не осталось…»

— Ты решил меня обмануть? Ты всю ночь топтался на башне и ничего не узнал? — в голосе Аллибинды зазвучала угроза.

Звездочет как будто не слышал.

— Отобрать у него трубу! Заприте его в темнице. И оставьте совсем без света. Подождем до следующей ночи. Посмотрим, что он нам скажет.

* * *

— …Отпустите его! Пусть идет, куда хочет. И скажите, пусть даже близко не приближается к башне. Дальше я обойдусь без него! Без его говорящих звезд!

* * *

«Будь ты проклята, Аллибинда! Ты услышала то, что хотела! То, что ты пожелала услышать, а не то, что сказали звезды. Чтоб тебе наткнуться в дороге на Ящериный Пуп!»

* * *

Итак, Ураульф — Правитель Лосиного острова. И не было еще битвы, которую он проиграл.

И вот уже много месяцев он томим ожиданьем: когда же к нему, наконец, приедет его невеста!

Да, он ждет — не дождется.

Принцесса взглянула на свое отраженье в купальне, чуть шевельнула плечами, и узоры на теле сложились в любимый рисунок. Она улыбнулась. Что ж! Мечты Ураульфа сбудутся. Аллибинда позволит ему насладиться своей красотой.

Но взамен она заберет разум его и волю, его богатырскую силу и умение править ветрами.

Во имя чего он сражался? Во имя Белого Лося? Теперь он будет сражаться во имя желаний Либ.

Она заставит его пойти войной на соседей и поднять ураган, выжигающий землю: пусть соседи рыдают от страха и униженно просят пощады. Когда они подчинятся, Ураульф отправится дальше, в отдаленные страны, и завоюет их.

И тогда красота Аллибинды засияет над миром.

Завоеванным миром будет править сама Красота!

Черепами врагов Аллибинда прикажет мостить дороги.

Шкурами редких животных украсит стены дворцов.

Птицы и малые дети тонкими голосами будут петь Аллибинде песни — в ожидании корма.

Она запретит уродство, слабоумие и болезни.

Она изведет всех жалких, тоскующих и плаксивых.

А веселым и бодрым людям, населяющим Королевство, под страхом ужасной казни запретят разглядывать Небо. Нечего задирать глупые головы вверх!

Красота Аллибинды заменит собой светила.

А на Небе — кто знает, что там можно случайно увидеть?

* * *

Либ сидела у края купальни и тяжело дышала. Из воды на нее смотрела Великая Королева, и от этого ей стало жарко. Да, Королева Мира — и не меньше того! Чтобы стать Королевой, Аллибинда, принцесса Угоры, выйдет замуж за Ураульфа.

Но отдавать приказания нужно хладнокровно. И Либ погрузилась в воду, желая успокоения. Она откинулась на спину, позволяя воде нежно сопротивляться и ласкать ее кожу. Никто на нее не смотрит? И не надо, сейчас — не надо. Она набирается сил, любуясь сама собой.

Но если бы этот охотник…

Как же Либ позабыла! Этот самый Барлет… Он тоже ей пригодится!

Глава третья

— Проклятая Полупустыня!

Обратный путь из Угоры стал для Барлета пыткой. Теперь не жажда донимала его. Мулы везли бурдюки с водой — он мог пить, сколько хочет. Не жгучее Солнце, не бесплодные поиски тени истощали Барлета и выматывали все силы — на стоянках рабы разбивали большие шатры. И еды теперь было довольно — пусть невкусной, но сытной.

Но принцесса! Она не замечала Барлета.

Ему не позволили ехать ни впереди, ни рядом с ней, велели надеть тюрбан и отправили к слугам. Лицо охотника скрыла лицевая повязка, и теперь ни один человек не опознал бы его среди людей каравана.

Торжествуй же, Барлет! Ты добился поставленной цели. Ты обманул Аллибинду, ты везешь Ураульфу гибель. Но Дракинда не объяснила, что это значит, как будет.

Сколько раз Ураульф поцелует принцессу прежде, чем умереть? Должен ли он перед этим коснуться ее арабесок? Пережить сладкий ужас, увидев змею под грудью?

От чего умрет Ураульф? Может быть, оттого что Барлет лишит его жизни — стоит только Правителю дотронуться до Аллибинды?

Что потом случится с Барлетом? Это уже не важно.

Караван шагал и шагал, а Барлет мечтал об одном: чтобы Полупустыня сделалась втрое длиннее. Чтобы путь под палящим Солнцем никогда не кончался. Чтобы граница острова отодвинулась за горизонт.

Скорпион желания шевелился в его животе и с каждой сменой светил мучил сильнее.

* * *

На исходе лунной недели Духи сделали вид, что жалеют Барлета и даруют ему отсрочку: пыльная буря заставила погонщиков остановиться. Животные сбились в кучу, закрывая людей, рабы окружили принцессу, Барлет неожиданно оказался к ней очень близко, и ему хотелось, чтобы буря не прекращалась.

Когда же даль прояснилась, погонщики на горизонте разглядели такое, что заставило караван резко свернуть с намеченного пути. Но пыль поднялась опять. Ветер завыл с новой силой, и буря на этот раз долго не прекращалась. Когда же все стихло, тот, кто вел караван, отправил вперед трех всадников. Они прискакали назад быстрее, чем ожидалось, будто торопились убежать от кого-то, — и потом долго шептались с проводником. Караван повернул налево. И снова поднялся Ветер, не давая двинуться с места. На этот раз буря свирепствовала так долго, что люди уже отчаялись увидеть чистое Небо. Сменило ли Солнце Луну? Никто не мог разобрать. И Барлета вдруг охватило смутное беспокойство: что-то должно случиться!

Наконец Полупустыня сжалилась над живыми, позволила им дышать и разлепить глаза. Тот, кто вел караван, приказал разбивать шатры, чтобы все могли отдохнуть. И Барлет в эту ночь уснул, не взглянув на ночное Небо.

Когда наступило утро, караван не тронулся с места. Барлет заметил: принцесса начинает скучать и хмуриться.

Но и на следующий день шатры продолжали стоять, а погонщики сели в кружок и о чем-то шептались.

На третий день Аллибинда потеряла терпение:

— Проводник! Ты что-то скрываешь. Объясни, почему мы стоим.

Проводник не решался ответить.

— Ты оглох? Или наелся пыли?

— Боюсь разгневать принцессу, прекрасную Аллибинду.

Аллибинда не пожелала прислушаться к лести.

— Я и так разгневана. Говори!

Барлет подошел поближе. Все вокруг затаили дыхание.

— Принцесса, — голос проводника был сухим, как песок, а слова тяжелы, будто камни. — Караван не может идти. Я не знаю дороги.

Принцессе только казалось, что она уже рассердилась:

— Проводник! Я ослышалась? Или ты смеешь шутить?

Проводник поклонился так низко, как только мог:

— Нет, госпожа.

— Тогда что это значит? Разве не ты уверял, будто знаешь Полупустыню, как пальцы своей руки? Будто ты водил караваны из конца в конец и обратно? А теперь утверждаешь, что не можешь найти дорогу? Напомнить тебе, как умирают лжецы? С них сдирают кожу! Живьем!

Проводник замялся:

— Принцесса! Я не думал тебя обманывать. Но… Я знаю, как привести караван обратно в Угору.

Принцесса побледнела от гнева:

— Ты и правда решил посмеяться над своей госпожой. Взять под стражу этого негодяя!

Два огромных раба тотчас заломили руки несчастному проводнику. Он, корчась от боли, упал на колени:

— Госпожа! Смилуйся, госпожа! Кто-то из нас, принцесса, несет на себе проклятье, и Полупустыня не хочет, чтобы мы двигались дальше.

Принцесса сделала знак, чтобы рабы чуть ослабили хватку.

— Не хочет? Как ты узнал?

— Мы в третий раз выходим на Ящериный Пуп!

В животе у Барлета неприятно похолодело.

— Объясни!

— Ящериный Пуп — сокровенное место. Сквозь него не может пройти ни один караван.

— Это еще почему?

— Не знаю! Не знаю! Но никто не решался. На сокровенное место нельзя наступать. По краю его охраняют чудовища. А глубже — там слишком зыбко. Почва не удержит животных.

Принцесса сжала губы:

— Где это?

— Там. Чуть дальше. И это место — прямо у нас на пути. Я пытался его обогнуть. Но ничего не вышло.

— Вели собираться в дорогу. Подъедем — решим, что делать.

— Госпожа должна мне поверить! Этого делать нельзя.

— Я сказала, вели запрягать!

* * *

Караван прошел чуть вперед, до песчаной гряды, и Барлету открылось странное зрелище: огромная вогнутая воронка с сухим желтоватым песком. На дне клубился туман. По краю воронки расселись желтоглазые ящерицы с гребнями на спине и шевелили горлом.

Принцесса хмуро взглянула:

— Это и есть чудовища?

Проводник, зеленый от страха, кивнул:

— Это стражи Полупустыни.

Принцесса чуть усмехнулась:

— Стражи Полупустыни? У них есть острые зубы? Они ядовиты? Они способны кого-нибудь задушить?

Проводник каждый раз отрицательно тряс головой.

— Так эти чудовища уступают самой обычной змее! — принцесса расхохоталась. Потом вдруг схватила горсточку мелких камешков и швырнула в ящерицу. Та не двинулась с места, но чуть развернулась и желтым глазом уставилась на принцессу.

— И ты говоришь, ни один караван не может пройти это место? Эти твари вселяют ужас? — принцесса опять засмеялась. — Тогда мы покажем пример. Веди караван вперед.

— Госпожа! Эти ящерицы, они не дадут пройти. Не дадут пройти просто так.

— Ты уже пытался меня напугать. Но я так и не поняла, чем они так опасны.

Проводник не нашел, что ответить.

— Ну так веди караван!

— Полупустыня нам не простит, если мы потопчем ее сокровенное место. Это знает каждый погонщик.

— Я сказала, веди караван!

— Не могу! Не могу, госпожа!

Принцесса вдруг сделалась очень спокойной.

— Значит, ты не можешь дальше вести караван? Я не буду тебя вынуждать делать то, что тебе не под силу. Ты останешься здесь, а мы пройдем через Пуп.

— Не надо! Не надо, принцесса! Ради всего святого!

— Ради святого? Я не ослышалась? Эти гадкие ящерицы, эта песочная яма — они для тебя святые? Ты служишь Полупустыне? Служишь ей, а не мне? — Она сделала знак рабам, и те оказались рядом. — Перед тем, как мы тронемся в путь, закопайте его — по шею. Пусть перед смертью увидит движение каравана. Пусть увидит, как мы наступаем на брюхо Полупустыне! А караван поведет, — ее взгляд упал на Барлета, — караван поведет охотник. Или он испугается ящериц?

* * *

— Факелы! Скорей зажигайте факелы. В глубине ничего не видно. Нужно пройти по наклонной стене, ближе к верхнему краю! Эй, впереди! Давай!

Первые всадники медленно, выпустив воздух из легких, чтобы сделаться легче, стали спускаться в воронку и скоро скрылись в тумане.

Ящерицы над ямой слегка наклонили головы.

Тусклые блики факелов позволяли понять, где находятся люди. Но сами люди в тумане были неразличимы. Мулы по колено увязали в песке. Барлет с досады хлестнул дрожащую лошадь. Нечего так дрожать: пока ничего не случилось!

Вот все всадники оказались внутри воронки. Караван тяжело, но все-таки продвигался. Песок под копытами мулов скрипел все громче и громче — будто почва стонала от боли и напряжения.

Затем Барлет уловил движение сверху, и тут же ему на плечо что-то шлепнулось! Ящерица! Следом за ней — другая. Повисла у самой шеи, вцепившись в ворот рубахи. Барлет стряхнул ее с отвращением.

Тут же вокруг — впереди и сзади — стали вскрикивать люди. Ящерицы прыгали сверху на всадников — раскрывая беззубые рты, хватаясь тонкими пальцами за человеческую одежду и лошадиные гривы. Путники вздрагивали, отмахивались, и ящерицы валились под ноги лошадям, прямо им под копыта.

А песок, чем дальше, становился все более зыбким, все громче и громче стонал. Впереди закричали.

— Что? Что случилось?

Барлет с трудом разглядел: лошадь ехавшего перед ним, сделав неверный шаг, провалилась по самое брюхо. Барлет заорал что есть силы:

— Слишком низко! Возьмите вправо! И скорее — вперед, вперед! Нужно прибавить ходу! Выбирайтесь на склон.

Легко сказать «выбирайтесь»! Ящериц становилось все больше и больше. Лошадь принцессы встала. Барлету пришлось соскочить. Теперь он взбирался на склон, вытягивая за узду то одну, то другую лошадь, и то и дело чувствовал, как наступает на ящериц, вдавливает в песок одну, другую, десятую! Поначалу его мутило. Но скоро страх притупился, и на смену ему явилось брезгливое торжество:

— Стражи Полупустыни? Кучка дерьма — и только. Вот вам! Вот вам! Вот вам!

И Барлет остервенело вдавливал их в песок.

Вдруг под ногами вспыхнуло. Ящерица в прыжке натолкнулась на факел. За нею — еще одна, и еще, и еще. Они загорались, как сухие сучки, обугливаясь мгновенно. Поднялась нестерпимая вонь. Люди кричали и били своих лошадей, заставляя двигаться дальше. Те выбивались из сил, скалили зубы, хрипели.

Но шаг за шагом туман все же начал редеть. И первые в караване сумели достигнуть края воронки. Барлет наконец почувствовал под ногами твердую почву. Он взглянул на принцессу. Лицо Аллибинды словно окаменело: ни страха, ни благодарности, ни отчаянья, ни раскаянья.

Она без всякого выражения оглядела растерзанных путников и кинула взгляд на воронку. Песка почти не было видно: его покрывали чешуйчатые тела — застывшие, полураздавленные, шевелившие лапами.

— Полупустыня не хочет пропускать меня дальше? Подставила свое брюхо? Выставила охрану? Пусть у всех, кто мешает мне, будут подобные стражи! Вот тебе, Полупустыня!

Принцесса швырнула горящий факел в воронку. Огонь занялся почти сразу. Но тут песок шевельнулся и посыпался вниз, увлекая куда-то в недра все, что было на склонах.

Барлет, рабы и погонщики завороженно следили за песчаным потоком. Скоро он скрыл без остатка следы противостояния. Какое-то время пламя пыталось пробиться к свету, но потом исчезло под толстым слоем песка.

Ящериный Пуп лежал у них позади — точно такой же, как прежде: в глубине клубился туман, а по краям сидели желтоглазые ящерицы с гребнями на спине и шевелили горлом.

* * *

Всадников и лошадей стало значительно меньше. Но это не так уж плохо. В Угоре Барлет не посмел хоть в чем-то перечить принцессе. А слишком большая свита выглядит подозрительно.

Хотя, по словам Дракинды, Правителю неизвестно, как и с кем прибудет невеста. Главное — не забыть про серебряное кольцо. Ураульф, увидев кольцо, не посмеет ни в чем усомниться…

И поцелует принцессу…

…сгорая от нетерпения, прижимая к себе слишком сильно, так что будет трудно дышать, — прямо в нежные сочные губы, и потом — сразу в шею, в шею, чуть прикусывая зубами, словно пес, нагнавший лосиху. Его оглушит запах кожи, горьковатый, лишающий мыслей. И он, подгоняя время…

…откроет ворота смерти…

Нет, Ураульф не успеет! Он не коснется принцессы.

Барлет убьет его раньше. Без оглядки. Без размышлений. Сразу, как только увидит.

— Охотник о чем-то задумался? Верный слуга Ураульфа, верно, ждет не дождется, когда мы достигнем цели?

От неожиданности Барлет чуть не вылетел из седла: как это вдруг принцесса оказалась с ним рядом? Ее слова звучали с холодной насмешкой:

— Я попрошу Правителя наградить тебя за исполненное поручение. Ты так слезно молил, чтобы я его пощадила.

Барлет убьет Ураульфа!

— У меня к тебе тоже есть одно поручение, — принцесса заговорила игриво. — Мне нужно еще кое-что отобрать у Полупустыни. Посмотри вон туда! Видишь колючий куст? Называется «ведьмин корень». Ты не дрожишь, охотник? Я могу продолжать? Это растение — редкость. Порошок из его корней — очень полезная вещь. А я иногда забавляюсь, приготовляя настои. Сруби его для меня.

Барлет нахмурился.

— Принцесса! Охотник не валит деревья. Это удел древорубов.

— Древорубы? В твоих устах это звучит брезгливо.

— Мы одолели их в очень тяжелой войне.

— Ты хочешь сказать мне «нет»? — принцесса сделала вид, будто сильно изумлена. — Прямо как тот проводник, что вывел нас из Угоры! Он тоже чего-то не мог. Он испугался ящериц. А ты боишься куста?

— Я не боюсь, принцесса. Но охотничья честь…

— Разве не ты обещал служить мне, как верный раб? Говорил, что готов на все — лишь бы только быть рядом?

Барлет промолчал.

— Ну, хорошо, охотник! Давай с тобой торговаться. Какую плату ты хочешь, если выполнишь мою просьбу?

У Барлета тут же кровь прилила к голове:

— Мне ничего не надо — кроме самой принцессы.

— Ты — наглец! Я тебе говорила? Но это бывает забавно. Эй! Там, впереди! Велите остановить караван. И принесите мне кресло. Я хочу посмотреть, как охотник управляется с топором.

* * *

Аллибинда уселась смотреть на работу Барлета — под шелковым балдахином, в окружении слуг.

Куст был похож на Духа Полупустыни — приземистый и кривой, с жесткой серой корой, с колючками вместо листьев.

Все так же хмурясь, охотник поднял топор и ударил. Стон обиженного ствола резанул его слух. Барлет чуть помедлил. Принцесса шевельнула бровями. Он сказал себе: «Ладно! Этот куст — не в Лесу. Не вековое древо толщиной в три обхвата. И никто не узнает об этом — ни охотники, ни древорубы».

Больше Барлет не думал — просто махал топором. Но куст не желал поддаваться и боролся с Барлетом, будто и правда был Духом Полупустыни: разбрасывал едкие брызги, безжалостно ранил кожу, старался засыпать глаза колкой древесной пылью. Беспощадное Солнце, помогая кусту, превращало порезы в нарывы. И с каждым новым ударом Барлет напрягался все больше. Мышцы его гудели, он обливался потом, но рубил и рубил, не давая себе передышки — раз принцесса смотрела.

Перед самым закатом куст повалился на землю. Барлет обнажил его корни и вырубил среднюю часть — бледно-серую, мягкую, похожую на человечка, лишенного головы. Принцесса сделала слугам знак припрятать добычу, а сама подошла к Барлету. Тот еле стоял на ногах, опираясь на топорище. Глаза его покраснели, лицо было серым от пыли.

— Ты развлек меня, древоруб. (Барлета перекосило.) Я люблю наблюдать, как напрягаются мышцы. Но ты неправильно смотришь, — зрачки Аллибинды сузились. — Ты — неверный слуга, признайся. Ты задумал убить Ураульфа.

«Как она догадалась?»

— Нет, лучше не признавайся, — принцесса приложила палец к губам Барлета, и скорпион желания дернул своим хвостом, прожигая ему нутро. — Не признавайся, охотник! Иначе мне придется наказать своего раба, — палец раздвинул губы и позволил Барлету осторожно его прикусить. — Запомни, если хоть волос упадет с головы Ураульфа, ты будешь просить о смерти и ее не дождешься. — Палец проник ему в рот и оцарапал щеку: Барлет ощутил во рут привкус соленой крови. — И еще, от тебя плохо пахнет… Оботрите его! — приказала она и оттолкнула Барлета.

* * *

Светила еще девять раз сменили на Небе друг друга, когда караван принцессы вступил на Лосиный остров.

В этот самый момент Полупустыня дрогнула, и Ящериный Пуп снова зашевелился. В лучах заходящего Солнца из глубины песков поднялись желтоглазые воины в чешуе с головы до ног. Каждый родился из крови, из подземной воды и огня, из камней и обиды. Предводитель с гребнем на шлеме замер, нюхая воздух, а потом огромное войско двинулось вслед каравану.

Глава четвертая

— Важни такая разумная. Смелая. Самостоятельная. И ее беспокоит названый братец, Ковард. Ей кажется, он заболел, — Крутиклус сочувственно кивал головой.

Сьяна горестно вздохнула:

— Да, мастер! Так и есть.

— А Тайрэ посватался к его безногой сестрице.

Сьяна тут же вспыхнула:

— Да, посватался. Только подумайте! И когда они сговорились? Сидели себе, молчали, неизвестно куда глядели — то ли в Небо, то ли на Лес. Я подумала, важ: они что же — разговаривали без слов?

Крутиклус стрельнул глазами по сторонам, и лицо его приняло загадочное выражение:

— Важни, все может быть. Не забывайте, откуда родом этот Тайрэ.

— В том-то и дело, важ! Не иначе как он околдовал нашу Найю.

— Не стоит так волноваться. Право, не стоит. (Слава, слава Правителю Ураульфу!)

— Конечно, важ, Ураульф, Правитель Лосиного острова, тоже кейрэк. Но раз Совет призвал его править… Мы — послушные граждане. Как Совет решил, так и будет. Мы давно уже позабыли, что Ураульф — кейрэк. Мы уважаем Правителя. Но Тайрэ — не Правитель. Он конюх, обычный конюх. А это, знаете, слишком!

— Ну, красивая важни немного сгущает краски. Разве Тайрэ — просто конюх? Все называют его правой рукой Ураульфа. И если какая война…

— Война уже позади. А мы — послушные граждане, нам надо думать о мире. О настоящей жизни.

— Важни опять волнуется! Не надо, важни, не надо! — Крутиклус покачивал головой: ах, как он понимает Сьяну!

— Как же не волноваться? Вы только подумайте, важ! Наша Найя, она же калека! На нее смотреть неприятно. Вы видели, как она ходит? Из мужчин Лосиного острова на нее никто и не взглянет. Если он — нормальный мужчина, и к тому же — охотник. А кейрэк надумал на этой калеке жениться! Не иначе как через женитьбу задумал разбогатеть. Или еще что похуже.

— Разумно. Очень разумно. — Крутиклус потер подбородок, не уточняя, кого он считает разумным, Сьяну или кейрэка.

— Но я его разгадала. Я давно поняла, зачем этот гадкий Тайрэ преследует бедную девочку. Вы только подумайте, важ! Безногая и узкоглазый! Что скажут люди? Охотники? И как жених поведет невесту к Лосиному камню — когда у нее нет ног? Потащит ее на закорках? Будет ждать, пока новобрачная доковыляет до алтаря на своих деревянных подпорках? Важ! На Лосином острове главное — красота. Нас засмеют соседи!

Крутиклус позвонил в колокольчик:

— Монни! Важни расстроена. Принесите стаканчик воды. Добавьте туда три капельки успокоилочки, капельку расслаблялочки и полкапельки послушалочки.

Сьяна глотнула воды, стянула с шеи косынку и стала мять ее в пальцах. Грудь ее от волнения боролась с тесной шнуровкой.

— Продолжайте, моя дорогая. Тайрэ решил жениться на Ковардовой сестрице.

— И ведь нашлись помощники в этом нечистом деле: старый Мирче, охотничий знахарь! Запудрил бедняжке мозги своими кейрэкскими бреднями.

— Важни оговорилась. Мирче — сверхмастер… — Крутиклус всем видом показывал, что не будет настаивать, если Сьяна ему возразит. И Сьяна не стала разочаровывать лекаря:

— Для меня он как был неотесанным знахарем, так и остался! Сверхмастер! Вы только подумайте! — Сьяна фыркнула. — И что он такого сделал? Заштопал десяток ратников? Дайте мне нитку с иголкой — и посмотрим, кто здесь сверхмастер!

Крутиклус улыбнулся и ласково взял ее за руку:

— Ну, а что же наш Ковард? С чего вдруг важни решила, что этот герой заболел? Он не может ездить верхом? Не удерживает арбалет?

Сьяна вспыхнула и поджала губы. А потом ее прорвало: Ковард, как знахарь Мирче, — будто лишился глаз! Он на нее не смотрит! Хотя она всегда рядом. И протяни он руку… Будто он не мужчина. Будто Сьяна не хороша. А она давно могла бы найти себе мужа!

— Подумайте сами, важ! Разве это нормально? Выдавать безногую замуж — будто это в порядке вещей? А самому — не жениться? Важ, говорю вам точно: Коварда околдовали. И от этого он заболел.

— Ах, важни! Моя бедняжечка!

— Помогите мне, важ! В лекарском мастерстве с вами никто не сравнится.

— Важни, тут есть одно затруднение. Это ведь непростая болезнь…

— Ох, непростая, важ!

— И лечение будет сложным. Пилюлек здесь будет мало. Нужно и что-то другое, посильнее пилюлек, — знаете, чем торгуют горыны в нижних горах… — лекарь понизил голос. — Чтобы на яд, так сказать, действовать противоядием. У меня есть знакомства, важни.

— Мастер, на вас вся надежда!

— Важни, моя дорогая! Не стану от вас скрывать, это будет дорого стоить.

— Для лечения Коварда мне ничего не жалко.

— И я пока не могу назвать вам точную цену. Мы же не знаем, как долго Ковард будет болеть.

— Важ! Я на все согласна.

— Да, и вот еще что, — Крутиклус понизил голос и оглянулся по сторонам. — Перед тем как начать лечение, мне надобно вас осмотреть.

— Меня? Но я не больна.

— Ээ… моя дорогая. Надеюсь, что вы здоровы. Но нужны доказательства — что Ковард действительно болен, а у важни нет недостатков. У нее, так сказать, все на месте. Не как у вашей сестрицы.

— Это необходимо для лечения Коварда?

— Исключительно для него. Подойдите поближе. Дайте-ка вашу ручку. Ну, не бойтесь, не бойтесь! Вы — и вдруг оробели. Не стоит робеть, не стоит! Важни никто не укусит, — Крутиклус опять сладенько улыбнулся. — Вот так, моя дорогая. Давайте пересчитаем, сколько у важни пальчиков? Пальчики все на месте. А вот тут локоточек. У локоточка ямочки… Не ручка, а сладкая булочка…

— Важ, мне как-то неловко!

— Что ж тут неловкого, важни?.. Вы решили довериться… А это… нужно… для Коварда… Мы должны убедиться… Все ли… у вас… на месте… Не то что у вашей сестрицы… У нее не хватает… А у вас… по-другому… Совсем по-другому, важни… У вас… всего очень много… и тут… и тут… и вот… тут…

— Важ, вы здесь уже щупали! Мне, право, очень неловко!

— Ничего, ничего! Не обращайте внимания… Ради здоровья Коварда… Ну-ка… Ну-ка… Ах… важни… Нужно еще раз проверить… Еще разочек не помешает… А Ковард, значит, не хочет… Э… да… не очень нормально… С чего бы ему не хотеть… А протянул бы руку… Пошевелил бы… пальцами… и тугую шнуровку можно слегка… ослабить… Так гораздо удобнее… Монни! Что ты тут делаешь? Разве я звонил в колокольчик?

Монни с громким стуком водрузила на стол поднос:

— Важ велел не опаздывать с чаем, когда Солнце будет в зените. Что еще прикажете? Важни уже получше? — Монни сложила губки в трубочку и с деланым равнодушием скользнула глазами по Сьяне: это обычное дело — что платье в таком беспорядке, а шнуровка на платье не может удерживать лиф.

— Благодарю тебя, Монни. А сейчас уходи. Я позвоню, когда мне нужна будет помощь.

Монни не уходила.

— Ну, что там еще? — не скрывал раздражения лекарь.

— Почтовая птица, важ. С красной ниткой на лапе.

— С красной ниткой? Монни! — Крутиклус покосился на Сьяну. — Что же ты раньше молчала?

Монни ухмыльнулась:

— Но важ был так занят. С важни.

— Монни! Тебе не стыдно? Что ты вообразила? Это обычный осмотр, — Крутиклус осуждающе покачал головой: эта Монни порой не дает работать! — Где письмо? Ну, скорее!

Крутиклус пробежал глазами записку, побледнел, затем порозовел, опасливо оглянулся, еще раз перечитал, быстро спрятал листок в карман и посмотрел на Сьяну.

Та уже кое-как привела одежду в порядок.

— Важ, мне можно идти? Больше вам ничего не надо для лечения Коварда?

— Да! То есть, нет. Напротив. Вот что, моя дорогая. Я приготовлю отварчик — как мы договорились. Вы привезете плату, и мы опять потолкуем о здоровье вашего братца.

— Важ, он названый брат. Это просто слова.

— Это я и имел в виду. Но мне хотелось бы знать, что происходит в поместье. Куда собирается Ковард, с кем и когда он встречался. Это необходимо, чтобы следить за болезнью. Вдруг ему станет хуже?

— Хуже не может быть. — Сьяна теперь старалась не смотреть на Крутиклуса. Все-таки этот осмотр… Но Коварда надо спасать.

— Не будем загадывать, важни. Но будем настороже. Тогда добавим в отварчик парочку новых травок. Так что, моя дорогая, купите себе голубей. Сереньких, неприметных. Специально для этой цели.

— С красной ниткой на лапке?

— Можно и так.

— Я сделаю все, что нужно.

— Не сомневаюсь, важни. Ради здоровья Коварда. И скоро, поверьте мастеру, Ковард, ваш названый братец, будет совсем другим.

Сьяна покинула лекарскую. А Крутиклус сидел, улыбаясь и потирая руки: правую — левой, левую — правой, и еще, и еще. Ковард не смотрит на важни? То есть не смотрит так, как хочется важни Сьяне? Это болезнь! О да! Ковард — такой чудак! Носит зеленую шляпу! Но чтобы ему помочь, — лекарь тихонько хихикнул, — одного осмотра, беглого и поверхностного, Крутиклусу недостаточно. Да, надо будет как следует… и не раз, и не два… А важни ему расскажет: какие у Коварда планы, был ли в усадьбе Тайрэ, не привез ли случайно мальчика… Мало ли! Мало ли что!

На Лосином острове всякое может случиться!

Глава пятая

— Несущие вести — к Правителю Ураульфу!

— Срочная новость, сверхваж! Вчера пополудни на землю Лосиного острова вступил караван иноземцев. Велено передать: едет принцесса Угорская. Правитель! Она сказала, ты ее ожидаешь.

Правитель поднялся с места. Нет, не поднялся — вскочил. Лицо его вспыхнуло так, что все опустили глаза — будто нечаянно подсмотрели то, что им не предназначалось. Ураульф извинился: он должен срочно уехать! Если Совет позволит… Если никто не против…

— Не беспокойтесь, сверхваж. Советники понимают, — председатель Совета ласково улыбнулся. — Правитель не может поступить по-другому.

Ураульф постарался спокойно дойти до двери, а потом, считая, что его уже больше не видят, понесся по лестнице вниз, перескакивая ступеньки, и не сел — взлетел на коня, не дожидаясь охраны. А представители гильдий, седовласые и почтенные, с тайной завистью наблюдали за Правителем из окна, и каждый лелеял в сердце невозможные воспоминания.

— Важи, какая новость! Могут ли у Совета быть другие дела? Обряд у Лосиного камня и большие гуляния — вот что нужно нам обсудить! — Вальюс чувствовал неподдельное вдохновение: всем тревогам настал конец. Правитель теперь будет счастлив, земли Лосиного острова сделаются богатыми, а жизнь сверхмастера Вальюса — безмятежной и безопасной. Ах, как приятно об этом думать!

* * *

— Важ, вы слышали, что предстоит обсуждать?

— Да, но сверхмастер Вальюс уже ставил этот вопрос.

— Раз эдак сто, не меньше!

— Будто это не Ураульф, а Вальюс надумал жениться.

— Может, еще надумает. Может, и Вальюсу надоело вести холостяцкую жизнь!

— Отказаться от старых привычек? И зачем ему осложнения, когда и так без всяких хлопот можно лопать варенье?

— Вам и об этом известно?

— О том, что сверхмастер Вальюс очень любит варенье? Об этом известно всем!

— А о том, что он обожает слушать кейрэкские сказки?

— Ха! И это не новость. Лекарь Крутиклус не раз намекал, что сверхмастер Вальюс сочувствует отщепенцам.

— Но теперь-то все изменилось!

— То есть он не сочувствует?

— Нет, важ! Я о другом. Какие теперь отщепенцы? Наш Правитель — кейрэк.

— Ну, да. Об этом лучше не думать… Тем более что Ураульф женится на принцессе. Говорят, она очень красива.

— Говорят, сверхкрасива, важ.

— Вот-вот. На Лосином острове главное — красота… Кажется, председатель Совета просит голосовать. Что мы там обсуждаем?

— Я не расслышал, важ… Советник Крутиклус возражает сверхмастеру Вальюсу. Вот дурная привычка! Но в нынешних обстоятельствах мы поддержим советника Вальюса. И неважно, о чем они спорят.

— Вы совершенно правы. Жаль, к вечернему чаю мы не успеем закончить. Что у вас сегодня с собой — пастилки или конфетки?

— Есть и то, и другое. А ну-ка, закройте глаза! В каком кулаке пастилки?

— Угадал, какая досада! Мне хотелось конфетку. Да, кстати, а что кондитеры? К свадьбе получат заказ? Что вы молчите, важ? Как? Уже получили? Может, тогда потолкуем о красивых корзинках? Такие уютные, маленькие, с витыми изящными ручками. Подходят для ваших пастилок. Что? Вы уже столковались с корзинщиками предместий? И после этого смеете болтать со мной о кейрэках? Пусть ваши конфетки протухнут! Пусть пастилки прилипнут к нёбу! Надо же, сговорились, кто поставляет корзинки!

* * *

— Важни, куда это вы? Бежите, словно косуля! Это все — несущие вести? Это они виноваты?

— А сами-то, сами, важ! Скачете — прямо как заяц! А ваши несущие вести на этот раз припозднились! Новость уже известна. Домчалась быстрее птицы. К Ураульфу едет невеста. Вот хочу посмотреть. Говорят, они уже близко. Говорят, караван верблюдов.

— А я слыхал, что слоны. Огромные! Выше дома.

— И на самом большом — невеста. Говорят, ожерелье на ней стоит целое состояние.

— Так она же принцесса!

— А вокруг нее великаны, темнокожие слуги. В тюрбанах, с кривыми ножами. Прямо жуть, какие красавцы!

— Темнокожие — и красавцы? Что вы несете, важни? Скажите еще, тюрбаны лучше, чем красные шляпы!

— А что? И скажу! Тюрбаны — особливо красные — выглядят пострашнее.

— Знаете, наши охотники тоже многого стоят. Как надвинут шляпу на лоб — аж мурашки по коже.

— Что там ваши охотники! Обычные головорезы. Солидности не хватает.

— Важни! Зачем вы так? Это ж свое, родное! Чтобы красную шляпу променять на красный тюрбан? Вы что — не любите остров?

— Не болтайте глупостей! При чем тут моя любовь? Говорю: тюрбаны страшнее. А ваши охотники, важ, опять оказались в пролете. Уж как они потешались над Правителем Ураульфом из-за Дня красоты. Мол, он ничего не смыслит, не может выбрать невесту! Теперь-то, небось, притихли! Сидят и кусают локти. Говорят, принцесса — красавица из красавиц.

— Говорят, кто увидел, так и бежит вдоль дороги за караваном.

— Тут удивляться нечему. На Лосином острове главное — красота. Ох, важ, смотрите! Смотрите! Вот же они! Вон там! Только разве это слоны?

— И вроде бы не верблюды…

— Но народ-то вопит от счастья. Ой, глядите-ка! Слуги! Темнокожие, правда! Великаны и силачи. Глядите, какие мышцы! и красные тюрбаны! Важ, держите меня! Я завизжу от восторга.

— Важни, куда вы пялитесь? Видите? Вон принцесса!

— И правда! Правда принцесса.

— Разрази меня гром! А вы — тюрбаны, тюрбаны… Вы только взгляните, какая она!

— Я же вам говорила!

— Говорили — и ладно. А сейчас помолчите! Духи, какая… Какая!

— А смотрите туда, туда. Кто это скачет?

— Ураульф, не иначе! Не скачет, важни, летит. Как тут не торопиться!

— Ах, важ, что будет, что будет!

— А что? Известно, что будет. Он ее поцелует! Вот сейчас… Смотрите, смотрите!.. Да здравствует Ураульф, Правитель Лосиного острова! На Лосином острове главное — красота!.. Что это с ним?

— Не пойму! Мчался как на пожар — и вдруг осадил коня.

— Прямо на всем скаку.

— Чуть не вылетел из седла. Заробел! Не иначе. Перед такой красотой.

— Эй, Правитель, мы ждем! Не медли!

— Ну, давай же!

— Давай, Ураульф!

* * *

Сверхмастер Вальюс давно не ходил так быстро. Он постукивал тростью по булыжникам мостовой — и они отвечали ему звонкой веселой песенкой: «Тра-та-та! Тра-та-та! Тра-та-та! На Лосином острове главное — красота!» Вальюс готов был пуститься бегом, но на улицах слишком людно. Могут сказать, что советник ведет себя несолидно. Ему приходилось сдерживаться. Но скоро он увидит нянюшку Ураульфа и прямо с порога крикнет: «Кетайке! Ураульф будет счастлив».

Или войдет и сядет, загадочно улыбаясь, а когда Кетайке удивится, он задушевно скажет: «Вот ведь какая новость: к Ураульфу едет невеста. Она уже здесь, на острове, и скоро будет в столице».

Или так: «Ты еще не слыхала? Караван у самой столицы. Догадайся, кто к нам приехал?»

А в ответ Кетайке засмеется, и глаза у нее заблестят. Это так заразительно — когда Кетайке смеется! Внутри у Вальюса сразу делается горячо. Будто он молодеет. И готов совершить что-нибудь благородное. Что-нибудь безрассудное.

Только Вальюса опередили. Сверхмастер с досадой вздохнул. Мирче — никто другой. Это его спина. Вот, исчезла за дверью. Эх, теперь Кетайке узнает о приезде невесты от сверхлекаря, а не от Вальюса. Ладно, он уступает. В последнее время у них не ладились отношения. Может быть, общая радость поможет им помириться?

Вальюс вошел. Слепой уже снял свою шляпу и уселся за стол. Он, к удивлению Вальюса, ничего не рассказывал: сидел и смотрел в никуда. А перед ним пузырился полный стакан «Хвойной бодрости» — явно недобрый признак.

Мирче не был в Совете и еще ничего не знает! Пропустил заседание. Для него важнее таскаться по Лесу с Ковардом…

Но по дороге в город он, конечно, заехал в трактир.

Нет, это просто характер. Он давно перестал быть добрым и славным Листвинусом, которого в давние годы встретил маленький Вальюс.

— Кетайке! Сверхмастер хочет сообщить тебе новость, — Мирче кивнул на Вальюса и сделал долгий глоток.

— Новость? Какую новость? — Кетайке встревожилась.

Еще бы! Слепой говорил таким тоном, будто сообщал о покойнике, который прибудет в город. Да, у него способность омрачать любое событие.

Вот и с Вальюсом что-то случилось: ему больше не хочется петь. Ему вдруг стало мешать внезапное беспокойство. Вальюс прочистил горло и сказал как можно спокойней:

— К Ураульфу едет невеста. Он поехал ее встречать — за мостом, на подступах к городу.

— Невеста? Какая невеста?

Вальюс опешил.

— Вальюс, я не расслышала. Ты что-то сказал про невесту…

— Кетайке, ты не рада? — А то он не видит! Кетайке не просто не рада, она испугалась. Что вообще происходит? — Послушай, ты все твердила, что Ураульф нашел свое счастье. — Вальюс чувствовал, как слова превращаются в погремушки. — Разве не ты говорила, что Лосиный остров с приездом его невесты станет богатым краем? И теперь, наконец, это осуществится…

— Вальюс, эта невеста прибыла сюда слишком рано!

— Вот и славно! Мы все должны испытать облегчение. Сколько можно мучить Правителя ожиданием?

— Ураульф обязан был ждать. (Кетайке так строга к Ураульфу?) Он обязан был ждать девять лунных смертей и рождений. И ему назначили встречу не в полдень, а в полнолуние…

— Дорога до Лосиного острова утомительна и длинна. И тем, кто пускается в путь, легко ошибиться в расчетах, — Вальюс пытался в чем-то убедить Кетайке. В чем? — он и сам не знал.

— Нет ничего точнее лунных часов.

— Ты хочешь сказать, что невеста… — Вальюс был поражен: Кетайке в своих опасениях перешла все границы. — Кетайке, это же глупо! Ураульф не слепой. Он увидит невесту. Собственные глаза не могут ему соврать.

— Знаешь, парень, а слепота порой бывает спасением, — Мирче шумно хлебнул «Хвойной бодрости».

— Надо догнать Ураульфа… Надо ему напомнить… — Кетайке была вне себя от тревоги.

Это взвинтило Вальюса: сверхлекарь слишком много о себе понимает. Слепота — большое достоинство! Эти двое хотят все испортить!

— Полагаю, вы не посмеете омрачить Правителю радость от встречи с его невестой, — сверхмастер изящных ремесел говорил, как в Совете — твердо, уверенно, с легкой насмешкой. — Не станете обременять его недомолвками и сомнениями.

— Послушай, парень! Тактичность в таких делах неуместна.

Да они и правда рехнулись! Вальюс не выдержал:

— У вас нет никаких доказательств… Но вы, пожалуй, устроите, что народ возмутится. — Он резко направился к двери и добавил, уже с порога: — и я вам давно не парень!

Вальюс снова шел очень быстро. Теперь его подгоняла не радость, а раздражение: Духи с ним, с этим Мирче. Он привык идти против всех. Возражать по любому поводу. Но Кетайке! От нее Вальюс такого не ожидал.

А собственно, почему? Разве у Кетайке нет серьезной причины не радоваться невесте? Ураульф, женившись, останется жить на острове. А няня наверняка хочет вернуться на Север…

А Мирче? Чего хочет Мирче?

Разве не он добивался, чтобы призвали кейрэка?

Разве не он сражался плечом к плечу с Ураульфом во время войны в предгорьях?

Разве не Мирче смеялся и пил за здоровье невесты, когда узнал о том, что Ураульф обручился?

Что же случилось теперь?

Вальюс не понимает.

* * *

Народ толпился на площади до вечерней смены светил. А к ночи все трактиры были забиты подвыпившими гуляками. Там веселились и славили красоту принцессы Угорской. Дворец гудел, словно улей.

Крутиклус тихонько выскользнул с заднего хода, к конюшне. Там было тесно от лошадей и мулов. Всюду валялись тюки. Мелькали незнакомые люди.

Это все, знаете ли, не очень. Как-то несимпатично. Тюрбаны, кривые кинжалы. Для вечерней прогулки не очень уютное место. И вроде, нет никого, кто бы хотел его видеть. Да, да! Крутиклусу здесь совершенно нечего делать. И лекарь уже собрался вернуться назад, во дворец — любоваться принцессой.

Ах, Ураульф, проказник! Делал вид, что его волнуют только лоси и снег. А сам отхватил красотку — всем красоткам на зависть.

Правда, нельзя сказать, будто Правитель счастлив. Он, скорее, растерян. Удивлен. Насторожен. Будто это не тот Ураульф, который скакал по ступенькам, узнав о приезде невесты. Будто его подменили…

А может быть — не его…

Странное совпадение: Крутиклусу стало известно, что Барлет возвратился на остров. И в это же время лекарю велели явиться на встречу…

— Ах! Что вы дела… ва…

Один из рабов принцессы неожиданно подошел к Крутиклусу сзади, грубо зажал ему рот и поволок в темноту, к колючим кустам ежевики:

— Прекрати орать, идиот!

— Ва-а-аж… — Крутиклус вгляделся в лицо чудища в тюрбане и чуть не утратил дар речи. — Это вы? Но — как?

— Не задавай вопросов. Ты получил записку? Ты достал мне шляпу и плащ?

— Но, важ! Из записки не следовало, что это будете вы. Живым, так сказать, и здоровым. И что шляпа нужна сей миг… Там обещали подробности… Так значит, вы — в тюрбане. Без любимой охотничьей шляпы. Я помню: у вашей шляпы были бархатные поля… Но красный тюрбан вам идет. — Барлет угрожающе наклонился вперед, и Крутиклус торопливо продолжил: — Выглядит очень внушительно. Да, там был чужой почерк, в той почтовой записке.

Барлет с раздражением ощутил, что вернулся домой, и сплюнул: а лекарь предполагал, что охотник таскает за пазухой голубей? Через Полупустыню? Туда и обратно? Да чтобы отправить письмо, ему пришлось в темноте добираться до голубятни. И почтарь, как теперь Крутиклус, чуть не лишился рассудка, увидев тюрбан Барлета.

— Важ, сожалею, важ! Но придется еще подождать. Ничего не поделаешь, да! Я не очень понял записку. Что вы — среди слуг принцессы. И, видимо, тоже — «оттуда». Видимо, вы решили послужить Ураульфу? Но, знаете ли, Правитель выглядит очень смущенным. Даже странно, не правда ли, важ? Ведь невеста очень красива. А красный тюрбан вам идет. Уж поверьте мне, важ! Поверьте!

* * *

Лошадь скакала так быстро, что в ушах у Барлета шумело.

План его удался: Ураульф обознался. Но Барлету от этого сделалось только хуже.

Поначалу, завидев Правителя, Барлет преисполнился страхом: что, если тот заподозрит обман и не признает невесту? Ураульф и правда вдруг осадил коня, и на его лице отразилось смятение.

Страх Барлета сменился злорадством: «Что-то не так, Правитель? Ты учуял подвох? Но даже твоими глазами его тут не разглядеть?»

Ураульф однако не позволил себе колебаться: как предсказывала Дракинда, увидев кольцо на пальце у Аллибинды, он подъехал к принцессе и протянул ей руку.

Скорпион внутри у Барлета ударил своим хвостом, обжигая ему нутро. Пальцы сами собой потянулись к кинжалу. Убить, убить Ураульфа — прямо сейчас, на месте! Он один, без доспехов. Нож легко долетит.

В тот же миг принцесса нашла Барлета глазами и пригвоздила к месту насмешливым взглядом. Барлет заскрипел зубами и заставил себя сдержаться: рука, ухватившая нож, против воли разжалась.

Ураульф прилюдно поцеловал принцессу.

Барлет закусил губу и ощутил во рту солоноватый привкус.

Теперь он скакал в темноте по пустынному полю, и услужливое воображение рисовало ему одну за другой мучительные картины: узкоглазый опять обнимает принцессу, пальцы его касаются арабесок на коже…

Барлет не смог удержаться и тихонько завыл. И ради этого он претерпевал мучения?

Может, Дракинда послала Барлета за собственной смертью? Она же его ненавидит! Она его обманула — как обманывала и раньше. «За эту тайну, Барлет, ты возвратишь мне сына!»

Ха, пустогрудая ведьма! Ураульф пока что не умер. Но если он даже умрет, Барлету этого мало. Теперь Барлет желает оказаться на месте Правителя.

Он снова поедет в горы и потребует от Дракинды настоящего колдовства.

Глава шестая

Они сидели на берегу и смотрелись в Белое озеро. Анриза вдруг поняла, что с Аль придется расстаться. Ждать осталось недолго: Аль достигнет брачного возраста, закончит свое обучение и уйдет к Ураульфу. Если Анризе и суждено снова ее увидеть, то только после того, как у Аль появится дочка. Печальный повод для встречи!

Аль волновало другое: как живут за пределами скита? Чем занимаются люди? Какие у них обычаи? Разные в разных странах? Как же они тогда могут договориться? Анриза рассказывала, а Аль удивлялась:

— Сколько же ты повидала!

И спрашивала, и спрашивала — как ненасытный птенчик.

— А оводы больно кусают?

— Ох, как кусают! Однажды я отправилась в дальнее королевство. А овод, представь себе, ужалил меня прямо в глаз. Веко распухло. Лицо выглядело ужасно.

— Но ты ведь такая умница! Ты справилась с этим укусом?

— Там было трудно собрать подходящие травы. Пришлось задержаться в пути и подождать немного.

— Значит, больно. Я так и знала! Меня тоже ужалил овод. Никогда не кусал — а тут вдруг взял и ужалил. Ты мне скажешь, что делать?

— Овод? Какой такой овод? — Анриза не сразу вникла в то, что сказала ей Аль.

— У меня губа очень сильно болит. Посмотри, как раздулась. Утром было не очень заметно.

А Анриза еще удивилась: что это Аль закрыла губы листом толокнянки?

— Но, девочка! В Лунном лесу оводы не летают.

— Кто же мог меня так ужалить? Мне ведь скоро в дорогу. До назначенной встречи осталось шесть смен светил.

— Дай-ка я посмотрю, — Анриза осторожно взяла Аль за подбородок. Лицо ее разом утратило мечтательное выражение. — Когда… это появилось? Когда вдруг возникла боль?

Это что — не укус? Не овод? Правда, было нечто чудное. Вчера, пополудни. Будто Аль на мгновенье уснула и кто-то больно и грубо хлестнул ее по губам.

Анриза все смотрит и смотрит, и в глазах нарастает ужас. Странно: давно ли Анриза боится царапин и ссадин?

* * *

— Анриза? Что-то не так?

Анриза не выдавила ни звука: таращит глаза, как рыба, вытащенная на берег.

— Говори, наконец!

— Аль… У нее воспалились губы.

Юрулла впервые в жизни не отпустила колкость. Она не смотрела на Аль — словно смотреть на Аль было очень опасно. А Анриза все больше и больше бледнела.

— Так что ты стоишь истуканом? Нужно спросить у блюдца.

Анриза кинулась к двери. Юрулла прикрыла глаза, чтобы собраться с силами, и взглянула на Аль.

Та попробовала коснуться воспаленной губы, и боль вдруг сделалась невыносимой. Но Ураульф будет ждать! Медлить недопустимо. И нельзя торопиться. Юрулла все рассчитала. Поэтому Аль собиралась…

— Бедная моя девочка! Нужно уменьшить боль. Давай хоть что-нибудь сделаем.

«Бедная моя девочка»? Это кто говорит — Юрулла?

* * *

Яблочко неохотно покатилось по блюдцу. Ему не нравилось то, что оно проявляло. Юрулла толкнула яблочко, вынуждая поторопиться. То обижено дернулось, прокатилось еще немного и снова остановилось. Картинка не шевелилась.

Но Юрулле было довольно того, что она увидела: Хранительница застыла, лицо ее потемнело.

Анриза стояла рядом с трясущимися губами.

— С кем это Ураульф объезжает столицу? Кого называет невестой?

— Не знаю.

— На улицах — ликование. Жители как одержимые. А невеста Правителя — невиданной красоты. Ты не находишь, Анриза?

— Я не знаю!

— Как так не знаешь? Ты всегда говорила, что Аллибина красива.

— Это не Аллибина.

— Как это ты догадалась? — Юрулла прикинулась удивленной. — Ведь она как две капли воды похожа на Аллибину. Кто это может быть?

На Анризу было жалко смотреть:

— Не знаю!

— Ты убеждала меня, что угорский король выполнил обещание — отдал тебе свою дочь. Так или нет, Анриза? — голос Юруллы сделался тише и напряженней.

Странница не шевелилась.

— Ты говорила, Ассинда родила близнецов: темнокожего принца и белокожую девочку. Помнится, ты любила рассказывать эту историю. Что ж! Расскажи еще раз.

У Анризы сдавило горло, но она себя одолела.

* * *

Она пришла во дворец. По приказу Кариза служанка внесла принцессу — ее уже обрядили в крошечный плащ с капюшоном. Кариз сказал, он помнит, что говорила Юрулла:

— Твои сыновья, Кариз, будут расти во дворце. Но если родится девочка, ты отошлешь ее в скит — пусть даже сердце твое обольется слезами. Только с этим условием ты можешь взять в жены Ассинду.

Кариз на прощание поцеловал малышку. Анриза боялась, что он будет переживать. Но угорский король, казалось, был готов к расставанию и даже нашел в себе силы улыбнуться Анризе:

— Ничего не поделаешь! Обещание есть обещание. То, что я должен скиту, приходится отдавать.

Анриза взяла Аллибину и возвратилась в скит.

* * *

— Значит, король Кариз поцеловал малышку? — Юрулла говорила задумчиво, разглядывая картинку. — Был вежлив, немного грустен, но в отчаянье не впадал? И странница не удивилась, что Кариз — хотя на него свалилось большое несчастье — пережил расставание с неожиданной легкостью? Она без всяких сомнений покинула королевство?

Анриза смотрела в землю: да, так и было.

— А может, ты видела вовсе не короля?

— Как?

— Судя по описанию, это был не Кариз. Кто-то другой.

Юрулла внимательно разглядывала Анризу.

— Понимаешь, Кариз очень любил Ассинду. Он с трудом сохранил рассудок, когда она умерла. А тут явилась Анриза, и Кариз, не пролив ни слезинки, отдал ей то, что было памятью об Ассинде? Нет, это был не Кариз.

— Кариз передал мне малышку. Он стоял очень близко. Он коснулся меня.

— Правда? Так вот в чем дело! Кариз коснулся Анризы! И за это она позволила королю обмануть Лунный орден. — Неожиданно речь Юруллы сорвалась на полуслове, превратилась в тяжелый хрип.

— Юрулла! Не надо, Юрулла!

— Ассинда действительно родила близнецов. Но не белую девочку и чернокожего мальчика. Она родила двух девочек. И ты знала об этом.

— Нет! Нет! Нет! — Анриза разрыдалась.

* * *

Она уходит из скита, когда надо забрать ребенка. Дело ее бесспорно. Она умножает Белое. Ей выпал счастливый жребий, и она его приняла.

— Карозида, надо бежать! Нас уже ждут на поляне.

Карозида — ей тоже подошли сапоги — медлила.

— Слушай, Анриза! Ты бы хотела стать странницей?

Анриза не поняла.

— Это не мне решать. Это решит состязание.

— Подожди. Подожди немного… Ты никому не скажешь? Я не хочу побеждать.

Анриза с удивлением уставилась на Карозиду:

— Ты не хочешь уйти из скита?

— Хочу. Но только не так. Через пол лунных года я должна получить удел. Там много белок, Анриза. Это очень красивый Лес. И я бы очень старалась сделать его еще лучше.

— Но владеть страноходами — это завидная участь.

— Ты ничего не знаешь.

— Не знаю? Что я не знаю?

— Мурадина всегда была грустной. Ты когда-нибудь видела, чтобы она улыбалась?

— Юрулла тоже улыбается редко.

— Она слишком долго живет. А Мурадина страдала, потому что ей приходилось забирать у людей их детей. Однажды она сказала, что это невыносимо.

— Но иначе нельзя. Так умножается Белое.

— Да. Но это невыносимо. Ты приходишь куда-то. А там на тебя не смотрят. Там отводят глаза, чтобы ты не увидела слезы. Вот представь: ты приходишь к Ассинде, и тебя встречает Кариз…

Анриза дальше не слушала. Эта мысль поразила ее. Если она получит сапоги-страноходы, то увидит Кариза. Сможет ему улыбнуться, скажет доброе слово. Он был такой веселый! Но тогда он был слишком занят и не смотрел на Анризу. А теперь все будет иначе. Она придет как посол. У нее будет важное дело.

Она увидит Кариза! Только страннице, только ей выпадет такой случай.

— Анриза! Я упаду. Не обращай внимания. Беги, как будто не видишь. Обещаешь?

Анриза кивнула, и они побежали. Победа досталась Анризе без всякого напряжения. Она получила сапоги-страноходы — большие и некрасивые, но быстрые и удобные. Они легко снесут и женщину, и ребенка.

Теперь остается гадать: родит ли Ассинда девочку?

* * *

Она уходит из скита, чтобы забрать ребенка. Дело ее бесспорно. Она умножает Белое.

Теперь она идет за ребенком Ассинды.

Анриза еще боится верить самой себе, что увидит Кариза. Какой он теперь, после смерти Ассинды? Наверное, очень тоскует. Анриза найдет слова, чтобы его успокоить. Она расскажет ему что-нибудь об Ассинде — о том, как они дружили, что-нибудь очень смешное. Только бы он улыбнулся! Он был таким веселым, когда пришел за Ассиндой. Так смешно кружился с Юруллой.

Воспоминания захватили Анризу, она проскочила дворец и скинула сапоги у самого Леса; растерянно оглянулась — и увидела двух колибри. Птички вызвали у нее умиление: такие забавные крошки, напоминают жар-птичек, но летают свободно. Она протянула руку и ласково засвистела. Колибри тут же уселись к ней на ладонь и принялись тараторить. Ну, точно лесные сороки! Только в десять раз меньше.

— Знаете, кто мне нужен? Дочь короля Угоры. Не хотите меня проводить? В компании веселее.

Колибри вспорхнули с ладони. Одна пристроилась у странницы на макушке, другая — на правом плече. Потом они взлетели, описывая круги: пусть Анриза идет за ними!

Поначалу она улыбалась — милое приключение! Но колибри вели ее глубже и глубже в джунгли. И Анриза засомневалась: может, она напрасно доверилась маленьким птичкам? Может, они не поняли, куда ей нужно попасть? Птички в конце концов привели ее к дому. Дом казался богатым, но прятался в гуще деревьев. Дорога к нему была узкой и все время петляла. Высокий забор закрывала изгородь из кустов. Среди лиан над калиткой Анриза разглядела питона. Колибри уселись на дерево. Значит, она у цели.

Путаясь в мыслях и чувствах, Анриза немного помедлила. Но потом, сложно свистнув питону, чтобы он не двигался с места, толкнула калитку. Та скрипнула и приоткрылась. На полянке перед крыльцом за руку с черной няней гуляла малышка. Анриза им улыбнулась: девочка — просто чудо! И очень напоминает умершую королеву. Это и есть принцесса?

— Пусть с тобой пребудут только добрые Духи! Я пришла за дочерью угорского короля.

Черная няня вдруг всполошилась: не ответила, не улыбнулась, а схватила малышку и бросилась с нею в дом.

Зато появился тот, кто охранял живущих, суровый, с саблей у пояса, — и двинулся на Анризу. Анриза вынула метку с королевской печатью. Она — ожидаемый гость и прибыла в Угору по приглашенью Кариза. Она должна забрать королевскую дочь. Страж сказал: королевскую дочь нужно искать во дворце. Анризу туда проводят, раз она заблудилась. А то, что Анриза здесь видела, не относится к делу. Колибри заволновались: тут же вспорхнули с ветки и заметались у странницы над головой. Анриза махнула рукой: вы меня подвели! Летите, куда хотите, — и повернула обратно.

К вечеру провожатый привел ее во дворец.

Кариз появился не сразу. Он казался веселым — таким же, как и тогда, когда пришел за Ассиндой, — и распахнул объятия:

— Рад оказывать почести посланнице Лунного скита!

Неужели он ее вспомнил? Гостеприимство Кариза было приятным сюрпризом. Он велел угостить Анризу. Расспрашивал о дороге. Удивлялся, как много ей пришлось повидать. И Анриза уже решила, что она ему интересна. Вдруг он и правда скажет:

— Анриза! Как ты красива! Ты достойна занять место покойной Ассинды. Тогда мне не будет скучно. Доставишь принцессу Юрулле — и возвращайся обратно.

— Если б ты знал, Кариз! Я давно мечтала об этом! Мне всегда хотелось оказаться рядом с тобой. Но, — Анризе придется быть честной, — для начала надо отдать кому-то мои сапоги-страноходы. Кто-то должен ходить с корзинкой. И в истории серебристых такого еще не бывало — когда странница из-за мужчины не возвращалась в скит. Но, может быть, в старых книгах… и к тому же — жар-птичка…

Ничего такого король не сказал. Он велел привести темнокожего принца. Ведь Анризе небезразлично взглянуть на сына Ассинды? Анриза погладила мальчика по голове и подумала: странный ребенок. Принц — а какой-то несчастный. И совсем не похож на отца. Разве что темная кожа.

— Ты расскажешь Юрулле о принце? Вот и славно. Эй, соберите корзинку с едой для странницы. Пусть возьмет с собою в дорогу. Ей уже пора уходить. Дома ее заждались.

Улыбка Анризы потухла. А чего она ожидала? Ее присутствие тягостно, и от нее хотят поскорее избавиться.

Однако Анриза медлила. Она пришла не затем, чтобы увидеть принца. Кариз взглянул на нее и сразу засуетился:

— Посланница, ваше имя… Ах, да, Анриза! Анриза пришла за принцессой? Ну конечно, конечно. Я давал обещание. У меня есть долг перед Орденом.

Король как-то разом сник. И теперь Анриза заметила, как изменился Кариз: волосы поседели, у рта залегли морщины. И веселье его показное: он совсем не такой, как раньше.

— Отдайте принцессу посланнице Лунного скита.

Аллибину внесли, и Анриза не справилась с удивлением: королевская дочка как две капли воды походила на ту малышку, которую она утром видела в джунглях.

— Кариз… Ты отдал мне все, что должен? — Анриза напрасно ловила его ускользающий взгляд.

— Я, — ответил король, — отдал тебе сокровище — самое дорогое из того, чем владею. Больше нельзя потребовать. Разве что вместе с жизнью.

Во рту у Анризы сделалось горько: чем таким ее угощали? А на виске короля вздулась темная жилка.

Странница больше ничего не сказала: взяла Аллибину и отправилась в скит.

* * *

— И ты еще притворялась, что обожаешь Аль. Ты обожала Кариза! Фу, а еще серебристая! Где твоя гордость? — Юрулла не находила слов.

— Юрулла! Он не сказал…

— Это ты не услышала. Ты захотела поверить! Хотя знала, что это ложь!

— Он был слишком несчастен.

— Неужели? и ты решила подсластить его горе? Пусть утешается дочкой? Пусть она у него на глазах превращается в ведьму? Духи видят, Анриза! Ты умножаешь Белое!

Анриза не говорила, а шептала с трудом, губы ее не слушались:

— Я пришла за ребенком — не за жизнью Кариза. И зачем я только решилась… Я откажусь от сапог. Это невыносимо!

— Теперь уже не откажешься. Каждый несет свою ношу. А ты думала, Белое — это то же, что сладкое? На, убери! — Юрулла схватила яблочко с блюдца и бросила страннице. Яблочко жалобно пискнуло, Анриза едва успела подхватить его на лету и почти в беспамятстве заперла в сундучок. Блюдце еще хранило отражение Ураульфа рядом с его невестой.

— Ураульф изменил. Пойди и скажи это Аль. Ей придется остаться в ските.

— Но Ураульф не мог!

— Не мог? Вы только подумайте! А блюдце считает иначе. — Давай-ка, Юрулла, злись! Ты должна убедить себя: Ураульф заслужил наказание. Он заслужил — а не Аль!

— Юрулла, я виновата! Но Ураульф ни при чем! Кто-то его обманул. Принцесса и наша Аль — они же очень похожи.

— Похожи, как свет и тень. Как змея и лягушка. Говорящий с Ветрами оказался настолько слеп? Он с детства смотрел на снег! Он просто не захотел мучиться ожиданием — раз подвернулась замена.

— Это не так, не так! Ты сама это знаешь. И дело не только в сходстве. Тот, кто его обманул, все хорошо продумал. И хотел чего-то добиться. Должно быть что-то еще…

Нет, Юрулла не может слушать Анризу. Ей нельзя сомневаться: Ураульф изменил!

— Как трогательно, Анриза. Ты сочувствуешь Ураульфу! А совсем недавно ты жалела Кариза. И еще крылатого князя. Чуть про него не забыла! Ты жалостливая, Анриза. Но ты кое-что забыла. Лунный Закон карает за нарушение клятвы. И ему безразлично, почему Ураульф изменил.

— Но Аль должна понимать. Она же будет страдать!

— Страдать? — Юрулла расхохоталась, и Анриза сжалась от страха. — Страдать? Ну, да! Ты думаешь, мы подлечим ей губки, а потом она будет сидеть и с грустью смотреть на небо? И ты гордишься тем, что знаешь Лунную книгу! — Юрулла дышала громко и тяжело. — Думаешь, эти истории придумали для развлечения? Чтобы послушницам было интересно их слушать? Да скоро ты не узнаешь свою чудесную Аль. Как только Правитель острова женится на принцессе, от красоты Аллибины не останется воспоминаний.

— Не говори так, Юрулла! Можно что-то придумать…

— Здесь придумывать нечего. Существует единственный способ успокоить Закон.

— Юрулла, не надо! Нет! — Руки Анризы метались то туда, то сюда, не находя себе места. Белое! Как же Белое?

— И не вздумай распускать при мне нюни. Ты сделаешь все, что нужно. Не скажешь лишнего слова, — Юрулла страшно хрипела. — Я прибью тебя, странница, если ты помешаешь спасению Аллибины.

* * *

Ураульф изменил и заслуживает наказания. Он такой же, как все — никчемный и не держит своих обещаний.

Юрулла должна так думать: иначе Аль не спасти.

А он ведь с ней говорил, этот кейрэк Ураульф, — как прошел испытание, так и явился. Не пожалел свое драгоценное время:

— Ты настороженно смотришь. Я не нравлюсь тебе, Юрулла?

Хорошо, что Юрулла плела. Когда заняты руки, разговаривать проще. То есть проще хранить молчание. Но Ураульф упорствовал:

— Могу я что-то исправить?

— У тебя есть два ужаснейших недостатка, — Юрулла чуть усмехнулась. — Первое: ты мужчина. А второе: ты смертен. Как видишь, твои недостатки невозможно исправить.

— Но Аль меня позвала, и я сделал все по Закону. Почему же ты мне не веришь?

— До сих пор ты и правда делал все по Закону.

— Так будет и дальше.

— Знаешь что, Ураульф, иногда невозможно сдержать обещание. Но Закон — равнодушная сила. И ему все равно, почему человек вдруг оказался в грязи: толкнули его, он споткнулся, залез туда по незнанию или по доброй воле. Разве вокруг тебя нет врагов и завистников? Разве никто не хочет обмануть Ураульфа? И первое, и второе очень плохо для Аль. За пределами скита она будет в опасности.

Ураульф все не уходил.

— Ураульф, не трать драгоценное время, добиваясь моей приязни. Ты не можешь мне нравиться, потому что уводишь Аль. Иди! Она тебя ждет. Вам немного отпущено — всего три смены светил.

* * *

— Аллибина, блюдце показало нам Ураульфа.

Сердце у Аль забилось. И опять засаднили губы.

— Он не дождался тебя и нарушил данную клятву. Из далекой южной страны к нему прибыла принцесса. Ураульф ее встретил и называл своею невестой.

Аль не верит своим ушам!

— Через несколько дней прилюдно у священного камня именем Белого Лося он объявит ее женой.

Анриза сидела как мертвая, не глядя на Аллибину. А голос Юруллы звучал подчеркнуто отстраненно.

— Ураульф тебя предал — несмотря на свои обещания. И, согласно Закону, ты понесешь наказание — за неправильный выбор. Знаешь, что будет дальше? Ты станешь зеркальной тенью иноземной принцессы. Каждое прикосновение, которое он ей подарит, для тебя обернется жестким ударом плети. Каждая нежная ласка оставит следы ожога на твоей серебристой коже, и каждую ночь ты будешь переживать как пытку.

Нет же, нет! Ураульф не мог! Он прошел испытание светом. И трех дней не прошло, как он присылал на свидание Ветер…

— Твои воспаленные губы должны убедить тебя в этом. А скоро все твое тело превратится в живую рану. Тебе будет очень больно, но ты не сможешь кричать — у тебя отбирается голос, указавший дорогу в скит тому, кто нарушил клятву.

Юрулла прикрыла глаза. Ей нужно собраться с духом.

— Послушай меня, Аллибина! Ты опять пойдешь в его сон — дорога тебе известна. Ураульф не должен проснуться. Когда Ураульф умрет, ты снова станешь свободной.

* * *

Луна не вышла на Небо.

Анриза ходит по комнате — от стены до стены — и мучает свои пальцы.

— Перестань. Ты меня раздражаешь. От тебя исходит тревога.

То ли дело Юрулла. Можно ли предположить, что внутри у нее жар-птичка? Не человек, а камень. Уставилась взглядом в стену, будто хочет ее продырявить. От Анризы исходит тревога! Да у нее внутри все трепещет от страха.

— Сядь! Подумай о чем-нибудь Белом. С Аль ничего не случится.

Анриза присела на лавку.

Как не хватает Луны!

И что означает это «с Аль ничего не случится» — когда уже все случилось?

Она сама приготовила умертвляющее питье. Очень трудный рецепт. Под взглядом того, кто выпил напиток, жидкое отвердевает, живая плоть костенеет. Сила меряется по каплям и может быстро иссякнуть: Аль придется вслепую добираться до нужного сна.

Если она ошибется и попадет в ловушку, ни Юрулла, ни странница ей не смогут помочь. Сила напитка враждебна любому, кто повстречается с Аль. Юрулле придется ждать до следующей смены светил, чтобы выйти на мост.

Облака в темноте пожирают друг друга. Лучше закрыть глаза. Так облаков не видно.

Бедная девочка! Скорей бы она возвратилась.

Дорогу найти нетрудно. Дорога известна. А Юрулла недавно признала, что в искусстве ходить по мосту Аль превзошла Дариллу. Правда, Хранительница ключа не удержалась — съязвила: «В этом нет особой заслуги. Аль не хватает времени озираться по сторонам: вдруг Ураульф проснется, и она его не увидит! В следующий раз скажу, что кейрэк — в желудке дракона. Знаешь, что она сделает? Полезет в драконью пасть».

Да, дорога известна. Нужно войти в чужой сон и взглянуть сновидцу в глаза. И хозяин сна после этого никогда не проснется.

…Вот сон с открытой дверью. Ее здесь всегда ожидают. Никто не подозревает, что она обернулась кошмаром. Анриза проходит на цыпочках в самую середину, хозяин сна повернулся, и она узнала Кариза.

— Зачем ты явилась, странница? Говоришь, за малышкой? Врешь! Ты хочешь забрать королевскую жизнь. Ты убийца, Анриза!

Анриза покрылась потом и открыла глаза. Нет, спать гораздо страшнее.

— Ты можешь сидеть спокойно и не трясти головой?

— Аль еще не вернулась?

Юрулла поджала губы и уставилась в стену. Анриза почувствовала усталость: сколько еще дожидаться? Нет, спать она больше не будет. Только прикроет глаза — чтобы не видеть Юруллу.

Бедная, бедная Аль.

Но она согласилась!

Не плакала. Не рыдала. Только спросила, как действует умертвляющее питье. И еще захотела посидеть с Лунной книгой — раз в истории скита такое уже случалось. Раз она не единственная, кто столкнулся с обманом.

* * *

Пробудилась Анриза внезапно. Она сидела на лавке, прислонившись спиной к стене. Небо в окне было светлым.

— Аль… Она возвратилась?

Теперь Юрулла ходила, измеряя шагами келью.

— Сходи посмотри.

— Думаешь, она спит?

— Я ничего не думаю.

Анриза скоро вернулась. На лице ее было странное выражение. Юрулла не стала ждать:

— Так я и знала!

— Юрулла, куда она делась? — Анриза была растеряна.

— Ушла через Бледный мост. Самый короткий путь. Отыскала Лосиный остров по дремам лесных деревьев.

— Ушла через Бледный мост? Но как — в реальном теле?

— Истратила силу зелья. Заставила мост затвердеть. Она в последнее время научилась внимательно слушать. И к тому же — Лунная книга. Если читать между строк…

— А Ураульф… Он жив?

— Пока еще, видимо, да. Но, кроме меня, есть другие, которым это не нравится.

— А ты… А она…

— Было наивно думать, что Аль на это способна. Она не поверила, что Ураульф изменил и больше ее не любит. Если он почему-то не может жениться на Аль, значит, на то есть причины. И она решила, что будет служить его Лесу.

Анриза совсем растерялась: Юрулла, кажется, рада, что Ураульф не умер? Но как же тогда Закон?

— Нет, я вовсе не рада. Я расстроена. Огорчена. И злюсь — на тебя. На Аль. На этого Ураульфа. То, что девчонка сбежала, ничего не решает. От возможной гибели это ее не спасет. А у нас с тобой мало забот — брать в голову разных кейрэков!

Анризу затопила волна беспричинной радости.

— Юрулла, ты что же — знала? Знала, что так и будет?

— Ничего я не знала. — Глаза Юруллы блеснули. — Так же, как ты не знала, что Кариз тебя обманул. — И добавила тихо: — Варить умертвляющее питье можно только для наказания.

* * *

— Юрулла, блюдце не желает скрывать картинку.

— Хочет нас подразнить? Напомнить о неприятностях?

— Нет. Мне кажется, нет. Мы что-то не разглядели.

— Разглядели достаточно, чтобы жизнь пошла кувырком.

Анриза чуть наклонилась, рассматривая картинку: блюдце давно не было столь упрямо.

— Смотри! Юрулла, смотри! Серебряное кольцо! У принцессы на пальце.

Юрулла нахмурилась:

— Странно. Откуда оно у принцессы? Такие кольца бывают только у серебристых.

— И Ураульф это знает. Если при встрече с принцессой он заподозрил неладное — кольцо его обмануло. Он посчитал своим долгом выполнить обещание — и попался в ловушку.

— Тот, кто затеял обман, тонко все рассчитал. Но, может, он знал и то, что кольцо себя защищает? А значит, ведьма не сможет долго его носить?

Юрулла прошлась по комнате.

— Анриза! Кто еще знал тайну о близнецах и мог ее потревожить?

Анриза насторожилась.

— Этот кто-то владел кольцом и умел приказывать зеркалу. И, гуляя на Бледном мосту, подсматривал твои сны.

От внезапной догадки Анриза почувствовала дурноту.

* * *

— Выйди на Бледный мост и навести Кариза. Спроси, как зовут принцессу. Без имени мы не сможем за ней наблюдать — разве что Ураульф случайно окажется рядом. — Юрулла смотрела в блюдце: картинку так и не стерли.

— Если он меня не узнает, то не станет со мной говорить. А он меня не узнал — когда я пришла за Аль…

— Теперь узнает. Память потери сильна. А память обмана — тем более. (У Анризы во рту тут же сделалось горько.) Он не мог не раскаяться и поймет, зачем ты пришла. И назовет тебе имя. А я навещу Дариллу. Попытаюсь узнать, для чего ей надо извести Ураульфа.

— Может, это не так? И мы просто не понимаем? Благодаря Дарилле Ураульф обручился с Аль, — эти слова вырвались у Анризы случайно.

Юрулла тут же взорвалась:

— Ты хочешь сказать, вопреки. А еще она сделала так, что кейрэк не сдержал свое слово. Ах, я чуть не забыла! Вы же вместе старались! Ты, Кариз и Дарилла!

Анриза попробовала возразить — как всегда, безуспешно:

— Юрулла, Дарилле известно, что кольцо себя защитит… Она серебристая.

— Она была серебристой — до того, как ушла отсюда. Что с ней стало потом, мы не знаем… и не желаем знать! — Юрулла повысила голос. — Но известно, что Дарилла перестала светиться. Это ее изменило. Однако вредить Ураульфу что-то ее вынуждает. Или кто-то. Нужно понять. Ладно. Хватит болтать. Иди, готовься.

Анриза медлила.

— Юрулла! Раз Аль на острове… А Ураульф не знает… Ты ведь скажешь ему?

— В этом нет никакого смысла.

— Он мог бы ее отыскать.

— Не мог бы. У Аль нет голоса. Она лишилась его в ночь своего побега.

— Но Аль излучает свет.

— Света почти не видно. Она не в одеждах невесты.

Анриза ахнула:

— Она надела мафорий? Из лягушечьей кожи? Но за пределами Лунного леса кожа к ней прирастет. Каких-нибудь шесть лунных месяцев, и Аль превратится в лягушку.

— Если за это время Аль и Ураульф не смогут соединиться. Но сейчас опасней другое. Аль не должны обнаружить враги Ураульфа. А в Лесу в лягушачьем платье ее не увидит ни один человек. Нет, нельзя никому говорить, что Аль на Лосином острове, — пока врагам Ураульфа помогает Дарилла.

Глава седьмая

— Сверхважни, моя драгоценная! Позвольте левую ручку!

Ах, какая сладость — касаться ручки принцессы!

Три смены светил назад Крутиклус не мог и мечтать о том, что ему позволят коснуться чудесной ручки. Прицесса была недоступной, как Солнце на небосклоне. Презрительной и равнодушной. Надменной, как горные скалы.

От ее красоты сдавливало желудок.

А теперь у принцессы в глазках то и дело сверкают слезки. Кто ее утешит, если не лекарь Крутиклус? Кому еще можно доверить неприятный секретик?

Принцесса всегда считала: уродам не место под Солнцем. Они одним своим видом отравляют существование. И на Лосином острове с ней радостно согласились (Крутиклус — в первую очередь): главное — красота!

И вдруг у принцессы ужасно раздулся пальчик — тот, на котором колечко. Как кровяная колбаска, стянутая посредине. Невозможно смотреть. Крутиклуса чуть не стошнило!

Про уродливый пальчик пока никому не известно. Но серебряное кольцо с него полагается снять и заменить другим — золотым, обручальным. Надо сделать это прилюдно. У Лосиного камня. А снять колечко с колбаски попросту невозможно!

Понятно, что у принцессы испортилось настроение.

Зато с ней рядом Крутиклус. Он не покинет принцессу. Принцесса может всецело на него положиться. Можно еще разочек поцеловать ей ручку? Не ту, на которой колечко, а другую, здоровую.

Ах, какая сладость! Ах, какое блаженство! Кожа что шелк. И ни единой морщинки. Даже трудно представить, что скрывают одежды.

Ну, зачем же так резко выдергивать руку! Острые ноготочки могут и оцарапать. Он обнаглел? Сверхважни! Как можно! Как можно! Нет, он не забывается. Он помнит, кто перед ним.

И помнит про пальчик-колбаску. Вряд ли пальчик-колбаска понравится Ураульфу. В этой болезни есть что-то… Что-то не очень понятное. И выглядит некрасиво. («Выглядит отвратительно!»)

Ах, сверхважни нахмурилась. Глазки так и сверкают. Но в нынешних обстоятельствах принцессе не стоит злиться. От этого к разным органам приливает лишняя кровь. И вряд ли это пойдет на пользу бедному пальчику.

Пальчик лучше прикрыть, опустить пониже рукавчик. А в общем и целом принцесса так же красива, как раньше.

Крутиклус над ней издевается? Сверхважни так впечатлительна! Ни к чему хорошему это не приведет. Он рассуждает как лекарь. Как известный целитель. А его советы дорого стоят. Но помогать принцессе для Крутиклуса удовольствие.

Ближе к делу? Ладно.

Да, он сообщил Ураульфу, что принцесса недомогает и обряд у Лосиного камня придется чуть отложить.

Как Ураульф воспринял то, что ему сообщили? Он не стал возражать.

И попытался узнать, чем болеет принцесса. Но Крутиклус ему не сказал. Он был нем как могила. И, кажется, Ураульфа это насторожило.

У принцессы тоже есть повод насторожиться? Поведение Ураульфа выглядит подозрительно? Он ее избегает? Нечувствителен к красоте?

Может быть. Может быть. На Лосином острове есть такая болезнь. Крутиклус с нею встречался и имеет опыт лечения. Для начала он даст принцессе немного успокоилочки.

Что? Вылечить палец? А потом — остальное?

Но во время лечения принцессе может быть больно. Личико будет морщиться, губки будут дрожать. Красота пострадает! Крутиклусу очень трудно такое перенести. Вдруг у него от сочувствия не выдержит сердце? Разорвется на сто кусочков? Сто кусочков — сто лоскуточков?

Нет, здесь нужен другой. Равнодушный и грубый. Тот, кому все равно, как красива принцесса, — потому что ее красоты он никогда не увидит.

Да, есть такой человек. Из сподвижников Ураульфа. Это сверхлекарь Мирче. Он слепой и жил у кейрэков.

* * *

Как Ураульф воспринял то, что принцесса больна и обряд у Лосиного камня надобно отложить? Он выразил вежливое сочувствие. И вздохнул с облечением! — вот что заметил Крутиклус. Обрадовался отсрочке — будто эта отсрочка может что-то решить. Для чего ему надобно время?

Крутиклус поигрывал пальцами.

Ураульф избегает невесты? Нечувствителен к красоте? Но он ждал ее с нетерпением — это известно всем. Каждая смена светил была для него испытанием. И как только ему доложили, что невеста на острове, он понесся ее встречать, перепрыгивая ступеньки. А сейчас ведет себя так, будто его подменили.

Его… или не его!

Очень странненько. Очень.

Пальцы Крутиклуса зашевелились быстрее.

И — забавное обстоятельство — с принцессой прибыл Барлет. Охотник — в свите принцессы? Как такое возможно? И, кажется, Ураульф ничего об этом не знает.

Ах, как любопытно. Какой интересный секретик.

Пальцы Крутиклуса переплелись — и снова разъединились.

И еще кое-что.

Смену светил назад — как раз когда у принцессы пальчик раздулся в сосиску (Ах, бедняжечка! Как ужасно!) — к Ураульфу пришли селяне и принесли подарок — огромную щуку с серебряной чешуей. Они много лет рыбачат, но такого еще не встречали: на Лосином острове нет своего серебра. Ураульф изменился в лице (а Крутиклус в этот момент оказался поблизости) и прикоснулся к щуке. Да так, что принцесса, увидев, могла задохнуться от ревности.

Забавно. Очень забавно. Ураульф, конечно, кейрэк. Но разве кейрэкам свойственно испытывать чувства к рыбе?

Пальцы Крутиклуса замерли.

Он коснулся ее — этаким странным движением, а потом стал расспрашивать, где была поймана рыба. Не встречался ли рыбакам кто-нибудь незнакомый? Рыбаки испугались и отвечали невнятно. И Ураульф от них ничего не добился. Тогда он сказал, что щука принадлежит селянам и пусть они с ней поступают, как посчитают нужным. Селяне от радости чуть не лишились рассудка. А Ураульф оседлал коня и помчался к Лосинке.

Он отправился что-то искать.

Что-то — или кого-то.

Пальцы Крутиклуса снова бешено заиграли.

Кажется, эта тайна очень дорого стоит.

* * *

Ураульф был измотан, будто выдержал битву. Целый день он метался по Лесу — и звал, звал, звал. Порой ему казалось, впереди показался свет — знакомый, но очень слабый. Еще чуть-чуть — и Аль протянет навстречу руки. Тогда он обнимет ее, и никакая сила не сможет их разлучить.

Однако на этот раз Лес ему не открылся. Солнечные зайцы простодушно включились в игру: скакали туда-сюда, путали направление. Ураульф петлял и плутал, возвращался на старое место. И надежда в конце концов обернулась отчаяньем.

Он попросту сумасшедший.

Конь Ураульфа тащился, как последняя кляча.

Почему Уральф решил, что принцесса — это не Аль? Одно и то же лицо. Принцесса очень красива.

Нет, дело не в красоте: Аллибина светилась. Вот зачем он поехал в неизвестные земли. Вот чего он искал!

Он полюбил Аллибину — ту, из Лунного леса. Серебристую Аллибину — а не принцессу Угорскую. Принцесса ему безразлична. Она по-другому смотрит.

Но это невероятно: одно и то же лицо!

Ураульф чуть пришпорил коня.

Он знает: его сомнения обижают принцессу. Он перед ней виноват. Все усложнил и запутал. Вдруг за пределами скита чудесный свет исчезает?

А серебристая рыба?

Ураульф почему-то решил, что принцесса здесь ни при чем. А вот советник Вальюс тут же ему намекнул: все сходится, Ураульф! Теперь на Лосином острове появится серебро. И уж как улыбался!

Нет, Ураульф безумен. Долгие дни ожидания сыграли с ним злую шутку. Он доверился призраку, полуночному видению. И теперь не хочет признавать в принцессе невесту. А у нее на пальце серебряное кольцо!

Он принес клятву верности, а теперь не желает жениться. Избегает принцессы. Пусть беда, пусть война — только не быть рядом с нею! Недостойное поведение. Он разгневает духов.

И Юрулла не зря не желала ему улыбаться.

Над головой Ураульфа захлопал крыльями голубь. Белый. От Кетайке. Отыскал его в самой чаще. Видно, срочные вести. Уже две смены светил, как Правитель покинул дворец. Голубь сел на плечо Ураульфу и закурлыкал, желая освободиться от ноши. Всадник остановился и развернул письмо.

Известие было кратким. Но Ураульф неожиданно разучился читать: буквы скакали в глазах. Он вглядывался в слова — и все еще не понимал.

А потом вдруг пришпорил коня и помчался в сторону Города.

* * *

Несущие вести неслись по дорогам острова: «Слушайте! Запоминайте! Умер Мирче, сверхлекарь! Умер внезапной смертью перед утренней сменой светил. В столице объявлен траур».

Ураульф сидел в комнатке Кетайке, тяжело опершись на стол, — так в последнее время часто сидел здесь Мирче, — и смотрел в одну точку. Губы его шевелились. Кетайке осторожно погладила Правителя по руке:

— Лучше поплачь, Ураульф. Но Долину Белого Лося нельзя осквернять проклятием. Мирче бы очень расстроился. Он любил свой Лосиный остров.

— Я пренебрег своей клятвой. Это я накликал беду.

— Не думаю, Ураульф, — Кетайке была очень печальна. — И Мирче так не считал.

— Мирче так не считал… А теперь его больше нет.

Ураульф не сумел заплакать.

* * *

… — Парень, я уезжаю.

— Уезжаете? Почему? Важ, я поеду с вами.

— Нет. Запомни одно: ты ничего не знаешь. Мы с тобой вообще не встречались…

Вальюс уже проснулся, но продолжал лежать и боялся открыть глаза. В прошлую смену светил хоронили сверхмастера Мирче. И Вальюс специально стоял поближе к костру: пусть все думают, что глаза у него слезятся от едкого дыма. В последнее время он не очень-то ладил с Мирче. Тот никак не хотел понять…

Всем, чем он обладает: жизнью, умением, знанием, — глупый Валь-древоруб был обязан Листвинусу:

«…Парень, ты должен знать: Лось на Башне — тот самый, Белый…»

Лекарю, отщепенцу, потерявшему зрение, награжденному именем Мирче, что значит «ищущий Белого».

А теперь от Мирче осталась горстка сухого пепла. Кетайке положила ее в «колыбель отошедших к Духам» и унесла к себе — чтобы над нею плакать.

Веки Вальюса дрогнули, по щекам потекло.

Смерть настигла Мирче внезапно.

И никто не может понять, почему сверхлекарь вдруг умер… Он, конечно, был стар и слеп…

Нет, Мирче не был старым. И его слепота не служила препятствием ни для дел, ни для трудных походов.

Значит, сверхлекарь Мирче умер не просто так?

Вальюс похолодел: это невероятно. Неужели кто-то осмелился?.. А невидимая рука? Или Мирче так же, как Вальюс, не носил браслет охоронтов?

Глава восьмая

Сон кейрэка походил на непрочно построенный дом. Двери были прикрыты — хозяин сна не желал видеть в доме гостей.

Анриза тяжко вздохнула. Она сама напросилась отправиться в сон к Ураульфу. Юрулла засомневалась, но потом разрешила:

— Хорошо. Отправляйся. Не забудь, зачем ты идешь: рассказать про Дариллу. Пусть Ураульф скорее отправит мальчика в горы — иначе Дарилла и дальше будет его торговать. В обмен на жизнь Аллибины. Ты поняла?

Анриза кивнула.

— Торопись, кейрэк в последнее время спит недолго и беспокойно.

Анриза мягким видением проскользнула в сон Ураульфа.

* * *

— Просыпайся, Правитель!

Ураульф в ответ замычал, но не открыл глаза.

— Просыпайся скорей!

Веки Правителя дрогнули, слова зазвучали понятней: «Просыпайся!»

— Аллибина на острове?

— Аллибинда на острове. Десять смен светил — как на острове. Очнись, Ураульф! Давай!

— Анриза! Договори!

— Правитель! Какая Анриза? Где ты пропадаешь? — Вальюс тряс Ураульфа за плечи.

Ураульфа рвануло из сна. Он резко сел на кровати и уставился на сверхмастера непонимающим взглядом.

— Вальюс… Я мало спал.

— Слава Духам! Ты пробудился.

— Это был очень важный сон. Но я ничего не запомнил. Я ничего не узнал!

— Правитель, не время спать. С юга плохие вести. Война, Ураульф! Война!

* * *

— Ты не берешь с собой Коварда? — Вальюс шагал рядом с конем Ураульфа.

— Лесу нужна защита.

— Но в отряде Коварда лучшие арбалетчики.

— Я отправил Тайрэ на Север. Он приведет с собой помощь.

— Ты поедешь в поход без спутников правой и левой руки! А враги, говорят, ужасны. Ураульф, в предгорьях ты воевал по-другому.

По-другому. Совсем по-другому. Кроме Коварда и Тайрэ, с Ураульфом был еще Мирче. А теперь он едет без них.

Вальюс настаивал:

— Ураульф, возьми с собой Коварда.

Но Правитель был непреклонен:

— Ковард должен следить за Лесом.

Вальюс расстроенно замолчал, а потом решился еще на один вопрос:

— Ты не простишься с принцессой?

— Я простился так, как того требует этикет, — по лицу Ураульфа пробежала темная тень. Он придержал коня. — Береги Кетайке, сверхмастер. Посылайте мне птиц. Пишите, что происходит в столице. Да, и вот еще что. В предгорьях живет одинокая женщина. Имя точно не помню. Дралинда или Дракинда. Навести ее — обязательно.

— Что я должен сказать?

Ураульф поморщился: что-то важное. Очень важное. Но он точно не помнит…

— Скажи, ты от Ураульфа. Ты готов ей помочь, если есть какие-то просьбы. И позаботься об Исси. Отправьте мальчика к Коварду.

— К Коварду? — Вальюс искренне удивился. Ковард особой любви к мальчику не выказывал.

— Кетайке считает, его надо отправить в горы. Но мы не знаем, куда. А блуждать по горам наугад в наше время опасно. Я пока не могу выделить Исси охрану. Так что ему придется потерпеть до победы. Пусть поживет у Коварда. Ковард — надежный защитник. И его поместье далеко от столицы. К тому же у Коварда сестры. Они приглядят за мальчиком.

Ураульф дал сигнал выступать. Затрубили в рог. И всадники Ураульфа выехали из города.

* * *

Сверхмастер изящных ремесел медленно шел из дворца. Он теперь очень часто навещает принцессу. А Кетайке не видел с начала войны. Может быть, заглянуть?

Но она так странно теперь относится к Вальюсу — ей не нравится все, что он делает и говорит.

А Вальюсу необходимо объяснить ей свои опасения: в столице словно забыли, что на юге идет война. Обсуждают только принцессу: весела она или грустна, с кем разъезжала по городу, какое на ней было платье. И еще — почему Ураульф так холодно с ней простился. И зачем он тянул с обрядом? И, вроде бы, он не был рад приезду своей невесты…

Эти толки очень опасны. Сверхмастер предупреждал! Но Правитель его не послушал.

Нельзя раздражать народ. Опять начнут говорить, что Ураульф — кейрэк. Он не только не понимает — он преследует красоту!

Сверхмастер изящных искусств положит конец этим слухам. Он решил совершить невозможное. Он доделает барельеф. Долгие годы он думал о трехчастной мозаике Башни, о том, что собой представляет ее третья часть. И совсем недавно Вальюса осенило: рядом с Лосем и Деревом он вылепит образ принцессы.

На Лосином острове главное красота. А принцесса — сама красота. И она — невеста Правителя. Если когда-то Дерево принесло ему славу, то законченный барельеф обессмертит имя сверхмастера.

На открытие барельефа соберутся поэты и опишут стихами триединую красоту. Люди будут смотреть и слушать, ликовать, восхищаться. А Вальюс скажет, что праздник устроен по велению Ураульфа…

— Кетайке! Ты не слушаешь! Разве тебе все равно?

— Вальюс, недавно здесь были несущие вести. Смену светил назад умер Краулин, мастер перчаток.

Весть, конечно, печальная! Только при чем тут Краулин? Почему обязательно надо перебивать?

— Умер, как Мирче, — от яда. Краулин шил для принцессы бархатные перчатки.

* * *

Перчатки из красного бархата с драгоценными камушками и вышивкой в середине. Принцесса как их надела, так больше и не снимала. И городские модницы посходили с ума — подавай им точно такие! Ну, не точно такие — без драгоценных камней. И, может быть, не из бархата. Но красного цвета и с блестками!

Краулин был бы доволен, мог бы разбогатеть. И его, наверное, могли бы назвать сверхмастером…

Он с восхищеньем рассказывал, как удостоился чести коснуться ручки принцессы — когда снимал с нее мерку. Правда, принцесса дала ему только левую ручку. И сказала: для правой специальной мерки не надо. А потом он отнес во дворец готовую пару перчаток: их надо было примерить и, может, чуть-чуть подправить, если что-то не так. Особенно — с правой ручкой. Все же без мерки, знаете ли!

Краулин умер, как Мирче. А Мирче, он тоже умер после визита к принцессе. Он ведь лечил ей палец?

Разве это известно? Разве это кто-нибудь видел? И зачем Кетайке так пристально смотрит на Вальюса — будто сверхмастер должен что-то ей рассказать. Будто он что-то скрывает.

Вальюс поднялся. Пожалуй, ему надо идти.

— И знаешь, что странно, Вальюс? Принцесса больше не носит серебряное кольцо.

— Его все равно пришлось бы снять во время обряда.

Кетайке замолчала. Разговора опять не вышло.

* * *

Вечер был тихий, безветренный, но на открытом воздухе Вальюса передернуло.

Никто не может сказать, как умер сверхлекарь Мирче. И нельзя утверждать, что перед самой смертью он навещал принцессу…

Вальюсу сделалось холодно. Он невольно нащупал на груди амулет. Да, нельзя утверждать. И думать об этом вредно, иначе лишишься покоя…

Мирче был еще жив, когда Вальюс его обнаружил — в коридоре дворца, неподалеку от комнат, где отдыхала принцесса. Кожа Мирче покрылась пятнами, но он еще мог говорить — хотя дышал тяжело и речь его прерывалась. Пальцы Мирче едва шевелились, он нащупал руку сверхмастера: «Вальюс… Маленький Вальюс… Береги Кетайке… Платок… в нагрудном кармане… Достань. Пригодится в Совете… и это…»

Мирче с трудом разогнул свои пальцы. У него на ладони лежало серебряное кольцо.

* * *

Аллибинда Угорская знает толк в туалетах. Шею ее украшают изысканные ожерелья. А на запястьях сияют браслеты тонкой работы. Но бархатные перчаточки — Духи! — какая находка. Они так ловко скрывают новый пальчик принцессы. Крутиклус как вспомнит о пальчике, так начинает икать. А принцесса такая забавница! Каждый раз предлагает поцеловать ей ручку. И каждый раз удивляется: отчего Крутиклус бледнеет? И смотрит так, что лекарь боится пошевельнуться.

Он же видел — Духи, он видел! — во что превратился пальчик, когда с него соскользнуло серебряное кольцо.

* * *

— Ты — сверхлекарь, советник. Но во дворце не бываешь. Или бываешь редко, — принцесса не скрывала своего любопытства.

— Я не любитель глазеть, — Мирче холодно усмехнулся.

— Ты действительно слеп? Ты ничего не видишь? — Принцесса пристально вглядывалась: вдруг тут какой-то обман? Но глаза слепого смотрели мимо нее. — Как же ты можешь лечить? Может быть… ты колдун?

— Говорят и такое.

— И ты не боишься?

— Я слишком много боялся. От этого устаешь.

— Значит, ты не боишься. Ну, и чем я больна?

— Кокетство здесь ни к чему. Дай сюда свою руку.

Принцесса, скрывая страх, попробовала пошутить:

— Ты уверен, что это рука?

— Дай сюда свою руку.

Мирче коснулся вспухшего пальца — и на мгновение замер. Потом осторожно взял Аллибинду за руку и нащупал кольцо. Аллибинда поморщилась.

— Это кольцо, принцесса, из чистого серебра. Откуда оно у тебя?

— Это кольцо меня мучит… Мне его подарили.

— Подарили? Такие кольца не дарят. Такими кольцами метят истраченную возможность.

— Мне не нужны рассуждения. Ты знаешь, что надо делать?

— А ты умеешь командовать. Не думал, что в Лунном лесу этому обучают.

Принцесса нахмурилась: сверхлекарь много болтает!

— Попробуем освободить твой палец. Снимем с него кольцо. Все равно оно не твое.

Глаза Аллибинды сверкнули. Но она промолчала. Пусть сначала сверхлекарь поможет ее бедному пальцу…

Мирче разложил инструменты и точным, быстрым движением вскрыл раздувшийся палец. Принцесса жалобно вскрикнула. Кольцо соскочило. А палец, освободившись, сделался тонким и гибким — будто лишился костей. И еще этот палец стал совершенно черным и поблескивал странным блеском.

— Что это… Что это значит? — принцесса с удивлением разглядывала свой палец.

— Я избавил тебя от боли. Но болезнь не прошла. Она стала еще заметней. Кольцо проявило то, что таилось внутри.

— Что ты мелешь, старик? Ты рехнулся?

— Принцесса! Ты не та, за кого тебя принимают. Кто-то тебя обманул — чтобы ты обманула Правителя. И серебряное кольцо попыталось с тобой бороться.

Зрачки Аллибинды сузились: ее смеют учить! Черный палец вдруг причудливо изогнулся, у него появился капюшон, как у кобры, будто сюда по жилам стекался весь гнев принцессы. Принцесса дернула кистью. Мирче отпрянул — но поздно. Принцесса больше на него не смотрела. Она, улыбаясь, разглядывала свой изменившийся палец.

* * *

Духи! Только подумать! Она убила сверхмастера!

Ей наплевать на Башню, наплевать на обычай. Она ничего не боится.

Палец, конечно, страшен. Но зато — какое могущество! Красноголовые рядом с принцессой — мальчишки, баловники!

Как ловко она управляется с бесчисленными поклонниками, вынуждая их расточать льстивые комплименты и одаривая взамен ничего не значащим взглядом! Как с притворной наивностью заставляет себе угождать! А как она раздражается!

У Крутиклуса от восторга перехватило дыхание.

Она отыскала способ бороться с плохим настроением: наказывает рабов, прибывших с ней из Угоры. Придумывает им наказания за ничтожнейшие провинности и приходит смотреть, действительно ли им больно. И больно ли так, как должно быть? Так ли, как ей представлялось?

И если это могущество помножить на красоту… На острове много таких, кто захочет отдать ей власть. А если принцесса станет править Лосиным островом, Крутиклус может надеяться на место главы Совета.

Хотя принцессе вряд ли понадобится Совет. Там одни старики — скучные и бесполезные. Принцессе будет достаточно всего одного советника — того, что уже сейчас проявит свою дальновидность.

Главным Советником острова станет лекарь Крутиклус. Нет, сверхлекарь Крутиклус. (Выскочка Мирче скончался!)

Ураульф, конечно, может ему помешать. Но он сейчас далеко. И, судя по слухам с юга, обратно будет не скоро. А за это время много воды утечет. На Лосином острове всякое может случиться.

Крутиклус пока осторожненько даст принцессе понять: ее змеиный пальчик Правителю не понравится. Не за этим пальчиком Правитель таскался по миру.

Принцесса и правда не та, за кого ее принимают.

* * *

— Сверхважни не улыбается. И глазки как будто влажные? Она со сменой светил не вышла к своим почитателям. Они так ждали, так ждали. Толпились перед балконом. Кому-то сломали нос, кому-то порвали ухо. Такое было желание видеть принцессу… Ах, сверхважни! Ну что вы? Крутиклус того и гляди тоже расплачется. А ведь он понимает, — лекарь с доброй улыбкой заглядывал в зеркало через плечо принцессы, — он, кажется, понимает, что повергло ее в уныние. Конечно, сейчас на острове особо никто не радуется: у южных границ бои. И несущие вести сообщают очень плохие новости… Но вряд ли эта война так сильно печалит сверхважни. Враги еще далеко. Ураульф — прославленный воин. А столицу Лосиного острова охраняют угорские слуги. (Глаза принцессы высохли. Она внимательно слушала, и Крутиклус решился продолжить.) И то, что Правитель в отъезде и где-то машет мечом, не сильно ее печалит. (Принцесса резко вздернула подбородок, Крутиклус отпрянул, но тут же придвинулся снова и снова заговорил — только тише, вполголоса.) Сверхважни сильно расстроило, как Правитель с нею расстался: не так, как она хотела. Слишком сдержанно. Слишком прохладно.

Слишком сдержанно? Это так называется?

Перед отъездом на юг Ураульф пришел к ней проститься. Первый раз за все это время вдруг появился в спальне.

— Принцесса! Я должен уехать. И уехать надолго. — Он подошел совсем близко.

И посмотрел в глаза. Это не очень приятно — когда Ураульф так смотрит. Будто что-то не понял и силится разглядеть то, что снаружи не видно.

Но она затаилась. Пусть он ее поцелует. Пусть почувствует трепет тела. Тогда ему не устоять, он захочет ее обнять. Увидит ее арабески, и, наконец, покорится чарам таинственных знаков.

Ураульф протянул ей руку:

— Война — нелегкое дело. Но не стоит грустить. Я буду слать тебе вести.

Она приказала пальцу не двигаться, замереть — и медленно положила свою изящную ручку на ладонь Ураульфа — ручку в перчатке из бархата. Ураульф осторожно сжал ее кисть, принцесса нежно вздохнула и прикрыла глаза. Но непрочные путы порвались.

— Принцесса, а где кольцо? — Правитель хмурился и настороженно рассматривал ее пальцы, спрятанные в перчатке.

— Кольцо? — принцесса пожала плечами. — Оно очень сильно давило, и мне пришлось его снять. Но Правитель, если захочет, подарит мне золотое, сделанное по мерке, — в голосе принцессы появились игривые нотки. — Я послушна и терпелива. Я так долго ждала! и готова еще подождать, пока Говорящий с Ветрами одолеет своих врагов.

— Говорящий с Ветрами может и не вернуться. — Ураульф выпустил ее руку. — Прощай, принцесса Угорская!

* * *

Сдержанно попрощался! Он унизил ее отказом.

И далось ему это кольцо. И ему, и этому Мирче.

— У Правителя в жилах течет вода, а не кровь. И эта вода ледяная. Я слыхала, на Севере в реках плавают льдины. Такие холодные глыбы, — слезы обиды опять блеснули в глазах принцессы.

— На сверхважни нельзя взглянуть — и остаться спокойным. — Крутиклус склонился к принцессе и шептал ей на ушко. — А Ураульф, сверхважни, он был ранен в предгорьях. И из раны его вытекала горячая кровь. Мирче пришлось повозиться, чтобы стянуть эту рану. Это видели те, кто оказался рядом. Нет, дорогая принцесса, есть другая причина, отчего Ураульф так сдержан. Пусть сверхважни расспросит нянюшку Ураульфа. Кетайке может знать даже то, что не знает сам Ураульф. Правда, если она не захочет, то ничего не скажет.

«А вот так не бывает!»

Глава девятая

Кейрэкская нянька не понравилась Аллибинде — с первой встречи, с первого взгляда. Слишком нагло себя ведет. Говорит, когда вздумает. Лишний раз не поклонится. А на принцессу смотрит внимательно и настороженно. И ей как будто неважно, что принцесса красива. Может, она всю жизнь вскармливала красавиц?

Но пока Ураульф в отъезде, Аллибинда с ней разберется. Эта нянька расскажет все, что пожелает принцесса. Пусть попробует не ответить — получит урок послушания.

— Кетайке! Говорят, Правитель привез тебя только затем, чтобы слушать кейрэкские сказки. Будто ты тешишь его рассказами, когда он заскучает.

— Принцесса не понимает, как живет Кетайке. Кетайке сама решила следовать за Ураульфом. И сама решила не оставлять Правителя после войны, — кейрэкская нянька говорила спокойно, и ее спокойствие раздражало принцессу. — Но Ураульф действительно часто слушает сказки.

— Я тоже хочу их слышать.

— Сказки, принцесса, не сказывают по приказу. Они свободны, как птицы, и летают от сердца к сердцу. И не каждое сердце может услышать сказку. И не каждое сердце может сказку принять.

— Может, ты хочешь сказать, что я глупее тебя? — Аллибинда усмехнулась. Ее раздражение нарастало: эта жалкая нянька обращается к ней, как к равной. — Делай, что говорят.

— Принцесса не очень-то вежлива. И сказка ей не нужна. Нужно что-то другое — о чем она прямо не спросит.

— Расскажи-ка мне сказку, как Правитель встретил невесту невиданной красоты.

Кетайке взглянула внимательно: принцесса хочет именно этого?

— Хочу. Не медли. Рассказывай.

— Ты сама попросила об этом. И правильно поступила. Может, я зря тянула. Может, мне следовало пораньше рассказать эту сказку. Но сказка не сразу сложилась.

— Рассказывай! — черный палец принцессы задвигался, зашевелился. Нет, не время, не время. Нужно найти в себе силы выслушать эту нахалку.

— Однажды Правителю острова во сне привиделась девушка. Он долго ее искал и нашел в нездешних краях. В знак того, что девушка стала невестой Правителя, ей надели на палец серебряное кольцо. Но Правитель вернулся один. Девять рождений Луны он должен был ожидать, пока невеста прибудет к нему на Лосиный остров.

И вот невеста приехала. Она походила на ту, которую ждал Правитель. И была королевской дочкой, родом из той же страны. Даже имя звучало похоже.

Однако эта невеста приехала раньше срока — в нарушение договора. Ее окружали рабы и темнокожие воины. Она вела себя странно и будто бы в первый раз видела жениха. Это смутило Правителя, но он подавил сомнения: у принцессы на пальце было надето кольцо.

А потом кольцо стало мучить принцессу, и она от него отказалась. Стало ясно: чужое кольцо попало к принцессе случайно. Значит, принцесса — не та, за кого себя выдает. Значит, принцесса — не та, за кого ее принимают. Не ее полюбил Правитель и не с ней обручился.

Мгновенная тень испуга на лице Аллибинды заставила няньку смягчиться:

— Тебя обманули, принцесса.

— Ты досказала сказку?

— Тебе надоело слушать?

— Значит, сказке конец. Тогда уходи. Быстрее. Я не хочу тебя видеть.

— Я жалела тебя, принцесса. Но ты погубила Мирче и мастера Краулина. Зачем? Им стало известно то, что ты хочешь скрыть?

— Убирайся отсюда — пока я не рассердилась! — у принцессы сверкнули глаза.

Кетайке не спешила слушаться.

— Я уйду, потерпи. Есть еще один важный вопрос. И от него зависит судьба Ураульфа. И судьба Лосиного острова. Ты пришла через Полупустыню. За твоим караваном пришло ящериное войско. Ящерины жестоки. Им неведома жалость. Они убивают и жгут. Но им не нужны ни земли, ни пленники, ни богатство. Что им нужно, принцесса? Ты обидела Полупустыню?

Наглая нянька хочет от принцессы ответа? Кто — она, и кто — Аллибинда?

— Я сказала тебе, убирайся!

— Ураульф не сможет одолеть ящеринов, если не будет знать, что привело их на остров. Защитники острова могут не устоять…

— Ты забываешься, нянька. Смеешь меня учить! Так я объясню тебе, как говорить с принцессой!

Аллибинда вскочила и сорвала с руки перчатку: змеиный палец раздулся и откинулся перед ударом. Но Кетайке не дрогнула. Даже не удивилась:

— Я знала, что в смерти Мирче повинен змеиный яд. И я почти догадалась, почему ты носишь перчатки.

И Кетайке швырнула под ноги Аллибинды горсть сушеной травы. Змеиный палец дрогнул и безвольно повис.

— От ядовитых змей есть надежное средство — это трава горицвет.

* * *

«Не та!»

Аллибинда сидела одна и молча смотрела в зеркало.

Эти глаза необычного цвета в окружении темных ресниц, эти глаза — «не те».

И губы, коснуться которых мечтает любой мужчина, губы — тоже «не те»!

И лебединая шея — тоже «не та».

Принцесса резким движением сдернула ткани с плеч: значит, она «не та»!

Глаза ее потемнели. Губы болезненно сжались.

А «та»? Она чем-то лучше? Ведь они, по словам Кетайке, этой мерзкой няньки кейрэков, как две капли воды похожи?

Крутиклус вошел без стука и тут же вдавился в стенку. Принцесса вяло поправила свое платье.

Этот слизняк боится ее змеиного пальца. Он изойдет слюной, но не двинется с места. Принцессе неинтересно дразнить его красотой.

Окажись здесь кто-то другой — взять, к примеру, охотника, — игра бы ее развлекла.

Охотник! От этой мысли у принцессы внутри потеплело. Но тут же другая мысль — яростная, обжигающая — испепелила первую. Зрачки Аллибинды сузились, дыхание участилось:

— Отыщите Барлета.

* * *

Конь не мог бы скакать быстрее. Ящерицы и полевки не успевали убраться с дороги. Пыль вздымалась столбом за спиной спешившего всадника.

Но Барлету казалось, что конь плетется медленнее осла. Он подгонял его плеткой и даже помыслить не мог, чтобы передохнуть.

Сколько раз сменились светила, пока он не видел принцессу? Как он справился с этой мукой?

Правда, он навестил Дракинду, и это его отвлекло. Кожа Дракинды стала еще темнее. Глаза у нее слезились, и она невнятно бурчала, так что он половину не понял:

— Серебристая дочь Ассинды не стала себя спасать. И Юрулла опять проиграла — оказалась бессильной. Кто бы мог усомниться! Зато другая… Другая сделала свое дело — не так, как я ожидала.

А потом сказала, обращаясь к Барлету:

— Считай, Ураульф покойник. Справиться с Полупустыней никому не под силу — даже если он Ураульф! Ты желал ему смерти? Ты своего добился. Мы в расчете с тобой, Барлет. Ступай, привези мне сына! Больше ты ничего от меня не добьешься. То, что случится дальше, — и с тобой, и с Лосиным островом, — Дракинда невольно поежилась, — меня уже не волнует.

Он ругался и угрожал. Дракинда твердила свое: «Мы в расчете. Верни мне сына!»

В этот последний приезд Барлет ничего не добился — никаких обещаний. Но светила сменились семь раз — и принцесса за ним послала.

Принцесса!

Он больше не станет терпеть — бросится к ней и обнимет. Так крепко ее сожмет, чтобы ей стало больно. Она потеряет опору и безвольно обмякнет, подставляя лицо и шею. Он вопьется губами в кожу — так что дрожь побежит волнами. И он больше не будет думать о змеиной пасти под ее левой грудью. Если змея захочет, он скормит ей свою печень.

— Аллибинда!

Барлет не успел опомниться, как ему заломили руки и ударили по ногам, заставляя встать на колени.

— Я не видел тебя слишком долго…

Либ подошла, наклонилась и наотмашь ударила охотника по губам. От удара красная шляпа Барлета слетела на пол.

— Я еле дождался…

Либ ухватила его за волосы, откинула голову и ударила снова — сильнее.

— Я виноват, принцесса… — Барлет сплюнул кровью. — Делай со мной что хочешь…

Новый удар.

— Но я должен видеть тебя… Иначе умру…

— Ты умрешь. Но не сразу. Сначала я прикажу отрезать твой лживый язык. Потом — содрать с тебя кожу. А потом сварить в кипятке. Все это время я буду рядом — наблюдать твои корчи. — Она наклонилась над ним, ударила еще раз, схватила за подбородок и посмотрела в глаза. — Ты явился в мою Угору, притворившись послом Ураульфа. Ты расплескивал лживые речи и притворное восхищение. Как ты смел меня обмануть?

— Я ненавижу… Правителя… — Барлет хрипел, и на губах у него пузырилась кровь. — Но Аллибинда прекрасна… Нет никого… прекрасней… ни на Севере, ни на Юге. Прекрасна… когда спокойна…. И в гневе… тоже прекрасна. В этом я не солгал… и готов служить Аллибинде…

Аллибинда отступила и смотрела с привычной насмешкой. Барлет почувствовал, что стражники чуть ослабили хватку.

— Ну, Крутиклус, что будем делать? Варить или не варить?

— Сверхважни такая шутница. — Крутиклус выдвинулся из-за высокого кресла, в котором Аллибинда принимала своих визитеров. — Не стоит, сверхважни, не стоит слишком сильно журить охотника! Он немного слукавил — выдал себя за посла. Но эта милая хитрость, так сказать, небольшая уловка, послужила важному делу: принцесса здесь, рядом с нами, — Крутиклус растянул в улыбке губы, сияя зубами. — А на Лосином острове главное — красота. Так почему красоте не управлять страною? Теперь, когда Ураульф далеко? Лосиному острову угрожают враги. И не только на юге. Я советник, сверхважни. Как советнику мне известно: внутренние враги гораздо опаснее внешних. Те, что приходят извне, хорошо различимы, намеренья их понятны. Другие же сеют раздоры и внушают сомнения. Городской Совет неслучайно был так суров к отщепенцам. Ведь они усомнились в его правоте и Законах. Теперь же, во время войны, Лосиному острову как никогда нужен строгий порядок. Кто его обеспечит? Принцесса! Она прекрасно умеет управляться с людьми. Но ей требуется поддержка: чтобы следить за страной, недостаточно стражников каравана. И охотники, «красноголовые», как их здесь называют, могут ее поддержать. Кое-кто из них отправился с Ураульфом, но не все, далеко не все. Для многих стать под начало кейрэка — значит нарушить традицию. Традиция — это важно. Наш общий друг Барлет всегда соблюдал традиции. И среди охотников его уважают. — Крутиклус ласково кивнул на Барлета, и тот почувствовал, что ему уже не выкручивают суставы. — Традиция — это то, на чем стоит государство. Нам надо так все устроить, чтобы к концу войны мы не нуждались в кейрэке — ради единства в народе. Хорошо, что сверхважни не стала женой Ураульфа. Когда Ураульф победит, он спокойно уедет на Север — как и хотел. А принцесса останется править.

Принцесса усмехнулась, уселась на место и откинулась в кресле.

— Что же ты замолчал? Продолжай! Мне интересно.

— Но если мы в будущем не хотим обращаться к кейрэкам, не нужно себя приучать к их помощи в трудное время.

— Ураульф отправил за помощью этого… как его там… Такого шустрого, маленького…

— Тайрэ. Его считают правой рукой Ураульфа. Но до Севера путь неблизкий. И может случиться так, что ему придется вернуться.

— Говори яснее!

— Если что-то, к примеру, случится с младшей сестрицей Коварда… Она такая несчастная. Калека!

— Что кейрэку до Ковардовой сестры?

— Он с ней обручен.

— Ты сказал, сестрица — калека?

Крутиклус состроил жалостливую мину:

— Плешеродцы отгрызли ей ножки.

— Плешеродцы? Местные звери?

— Это не звери, принцесса, — Барлет не сумел удержаться. — Это мерзкие твари. Порождения мертвой плеши.

— Забавно. — У Аллибинды поблескивали глаза. — Потом расспрошу подробней. А этот Тайрэ — не в себе? Раз обручился с калекой?

— В том-то и дело! Он будто бы и не заметил, что девица без ножек. Что тут скажешь? Кейрэк! — Крутиклус удрученно вздохнул. — Кейрэки все видят в превратном свете. Правда, Ковард частенько наезжает в усадьбу. И у него отряд.

— Калека меня не волнует. Если кто-то собирается ее тискать, он сам себя наказал. Из-за кого еще может вернуться кейрэк? — Палец в красной перчатке дернулся. — Нянька? Ради нее он поедет назад?

Крутиклус согласно кивнул.

— Так пусть это будет нянька. Что с ней может случиться?

— Сверхважни, ваш друг — член Совета. Он кое-что понимает.

— Я хочу, чтобы лекарь стал моим личным советником, а не просто членом Совета. — Палец свернулся кольцом. — Что до тебя, Барлет, — Аллибинда кинула презрительный взгляд на охотника, — ты заменишь Тайрэ в конюшне. Но сначала умойся.

Глава десятая

Вальюс хотел сказаться больным и пропустить заседание городского Совета. В последнее время он работал без оглядки на смену светил. От напряжения у сверхмастера ныли руки и плечи, а голова гудела. Раньше такого не было. Видимо, он стареет. И его вдохновение как подбитая птица: машет крыльями, но не взлетает.

Сверхмастер изящных ремесел невесело усмехнулся. Ему не хватает совета. Доброго взгляда, поддержки. Может, чая с вареньем. Или чая со сказкой.

Но вдруг Кетайке опять будет мучить его намеками?.. Все же надо к ней заглянуть. Он обещал Ураульфу. Вот отдохнет немного — и перед сменой светил отправится к Кетайке. А Совет проведут без него. Без Мирче-то проводили!

Сверхмастер надел халат и поплелся к кровати. Но прилечь не успел.

— Важ, вам прислали птицу!

— Кто?

— Не знаю.

— Ладно, читай, что в письме?

«Сверхмастеру Вальюсу надлежит срочно прибыть во дворец. В Совет поступило дело об измене Лосиному острову».

У Вальюса по коже побежали мурашки. Измена? Во время войны? Этого не хватало!

— Важ, вы пойдете? Приготовить вам плащ и шляпу?

— Дай платок для голосования.

Платок привычным движением был заправлен в манжету, и Вальюс тут же почувствовал: там тесновато. Он легонько тряхнул головой, отгоняя дурное предчувствие.

— Важ, и еще вот это.

— Что это?

— Не понимаю. Я нашел на пороге. Мешочек с травой и записка: «Непременно носи с собой». Буквы красиво написаны, на старинный манер. Подпись: «друг». И пахнет приятно.

Вальюс слегка поморщился: что за детские игры! Но мешочек удобно лег ему на ладонь, и сверхмастер, почти не думая, сунул его в карман.

* * *

Вальюс явился последним. Зал Совета был полон. Советники не шептались. В воздухе было разлито невнятное напряжение. За сидящими в полутьме (экономят светильники?) поблескивал барельеф. Вальюс взглянул и почувствовал острое недовольство: образ принцессы не добавил прелести изображению. Напротив, вся композиция странно перекосилась и раздражала глаз. Нечего удивляться, работа еще не окончена. Нужно подумать, как восстановить равновесие…

Все смотрели на председателя. Тот старался держаться спокойно, но то и дело вытирал себе лоб — хотя в зале было прохладно.

— Важи, мы начинаем. — Председатель взглянул на присутствующих. — Лосиный остров переживает очень трудное время. На юге идут сражения. Правитель бьется с врагами. В это время, важи, мы должны быть едины — в мыслях, чувствах и взглядах. Даже тень сомнения в правильности происходящего, в действиях Совета или… Или того, кто близок к Правителю… Или того, кто дорог Правителю Ураульфу… — Председатель сглотнул. — Важи! В Совет обратился истец с письмом об опасности острову. В самом сердце столицы вызревает измена… Нам надлежит поддержать истца или его опровергнуть… Это сложное дело, важи. Привести обвиняемую!

Дверь широко отворилась. В залу вошли два огромных стражника из каравана принцессы с саблями наголо. Между ними двигалась небольшая фигурка. Это и есть изменница?

Женщина?

Кетайке!

Вальюс похолодел. Вокруг него зашептались: «Кто-то сошел с ума. Это же няня Правителя! И ее обвиняют?»

Председатель обвел глазами собрание, откашлялся и продолжил:

— Обвинитель — принцесса Угорская, Аллибинда, невеста Правителя.

Шепот мгновенно стих. Над головами сидящих повисла удушливая тишина. Советники вжались в кресла.

Дверь опять распахнулась. Аллибинда скользящей походкой проследовала через зал к указанному ей креслу. Она была очень бледна. Губы печально изогнуты, густые ресницы слиплись. Принцесса недавно плакала? Ее выдавал платочек, стиснутый в левой руке.

Председатель развернулся к принцессе всем телом и учтиво ей поклонился.

— Сверхважни! Клянетесь ли вы ничего не скрывать от Совета?

Глаза потухли в сиреневой тени ресниц. Принцесса слабо кивнула.

— Готовы ли вы признать светила своими свидетелями?

— Пусть для меня одной померкнет солнечный свет. Пусть я не увижу Луну.

Председатель откашлялся:

— Вы обратились в Совет с обвинением. Вы обвинили в измене Кетайке из рода кейрэков.

Принцесса вздохнула.

— Это тяжкое обвинение.

Принцесса склонила головку.

— Кетайке прибыла в страну с Правителем Ураульфом перед войной в предгорьях. Когда кейрэки ушли, она решила остаться. Известно, что Правитель всегда доверял Кетайке.

— Я знаю. Он доверял, — голос принцессы сорвался, глаза набухли слезами. — Он доверял своей няне. Но я все равно решилась. Ради Лосиного острова… и прошу у Совета защиты, — принцесса, кажется, была на грани отчаяния.

В зале зашелестели.

— Что послужило основанием для обвинения?

— Три смены светил назад ко мне пришла Кетайке и сказала… Она сказала… — Принцесса не удержалась и извлекла платочек. Ей бы очень хотелось скрыть свою слабость, но где взять силы? — Нет, это невыносимо! Мне никто не поверит!

— Не волнуйтесь, сверхважни. Как можно вам не поверить?

Принцесса с трудом подавила всхлип:

— Важ, я бы сама не поверила, расскажи мне об этом другой.

— Так что же она сказала? — председатель опять вежливо наклонился к принцессе. Он так не хотел, чтобы принцесса плакала. Чтобы губки ее дрожали.

— Она… Она сказала, что я обманула Правителя. Что я не его невеста. Я не настолько красива, чтобы его ублажить… — Платочек не спас принцессу. Слезы хлынули градом.

По рядам прокатился гул возмущенного удивления.

Председатель Совета с трудом оправился от услышанного и довольно строго обратился к няне Правителя:

— Кетайке, что ты можешь сказать в свое оправдание?

Кетайке держалась спокойно.

— Принцесса меня позвала, чтобы задать вопрос. Чтобы я объяснила причину ее тревоги. Я сделала то, что смогла. Но мое объяснение не понравилось Аллибинде. И еще ей не нравится то, что я до сих пор жива. Поэтому принцесса обвинила меня в измене. Но если она не невеста — разве это измена? Или измена в том, что она теперь это знает?

Аллибинда слабо вскрикнула и упала без чувств.

Вальюс почувствовал дурноту. Не иначе как Кетайке помешалась рассудком. Эти ее сомнения, подсчеты и пересчеты, приметы и опасения — вот до чего довели!

Советники повскакали с мест:

— Лекаря! Лекаря!

Крутиклус засеменил к принцессе, что-то в уме прикинул, обежал принцессу вокруг и взял за левую руку, проверяя биение крови. Изящная кисть в перчатке безвольно повисла, взывая к жалости и заступничеству. Крутиклус, видимо, понял, что принцесса не умерла, и принялся махать у нее над лицом платком со знаком Совета. Густые ресницы дрогнули, и принцесса открыла глаза:

— Где я? Что происходит?

— Важ, — Крутиклус повернулся к председателю, — сверхважни потрясена. Ей не хватает сил участвовать в разбирательстве. Я, как лекарь, настаиваю: принцессе нужен покой.

Он что-то сказал, кому-то махнул, кивнул — и к принцессе приблизились слуги, подняли и понесли к дверям. У дверей принцесса сделала знак задержаться:

— Советник Крутиклус! Будьте моим доверенным. Важ, защитите меня! Крутиклус прижал руку к сердцу и благодарно кивнул.

Вальюс испытал неприятное удивление. Крутиклус — доверенное лицо? Принцесса выбрала лекаря выступать за нее в Совете? Но почему его? Он показался ей лучшим? Самым честным? Надежным? Нет, это просто случайность. Она пришла в себя, увидела рядом лекаря…

— Важи! Вы видели, важи! — Крутиклус сделал широкий жест, приглашая советников еще раз взглянуть на то место, где недавно упала принцесса, и оценить все зло, исходящее от Кетайке. — Для начала давайте признаем, как рисковала сверхважни — ради Лосиного острова. Ради его спокойствия. Вы могли бы ей не поверить. Вы могли бы над ней посмеяться. Председатель Совета неслучайно напомнил нам, кем приходится Ураульфу обвиняемая Кетайке. Она его няня, важи. Его любимая няня. И эта любимая няня ненавидит принцессу!

Советники вновь загалдели.

Ладони Вальюса повлажнели. В чем-то Крутиклус прав. Но принцесса откуда-то знала, что он скажет Совету.

— Кое-кто из вас, важи, может, и усмехнется: мол, все это женская ревность стареющей няни. Ведь наша принцесса прекрасна. Так прекрасна, как Кетайке не могло и присниться.

— Она вообще узкоглазая!

Крутиклус позволил советникам услышать эти слова. А потом тактично «осадил» крикуна:

— Вы хотели сказать, Кетайке — из рода кейрэков? Вы ведь это хотели сказать? В этом-то все и дело! Не секрет, что кейрэки не чужды колдовства. В это, по крайней мере, верили наши деды.

Вальюса будто встряхнули. Лекарю, видимо, кажется, что он снова попал на процесс по делам отщепенцев. Или Крутиклус забыл, кто правит Лосиным островом? А что бы сказала принцесса, услышь она эти речи? Она хотела выйти замуж за колдуна?

— Мы могли бы простить Кетайке ее женские чувства. Это понятно, важи, — Крутиклус ласково улыбнулся и оглядел Кетайке с головы до ног пренебрежительным взглядом. — Но дело не только в чувствах. Кетайке колдовала — что на Лосином острове строжайше запрещено. И это уже непростительно.

— Откуда это известно? — советники оживились. Принцесса уже не смущала их своим расстроенным видом, и кое-кто вспомнил о том, что не любит Крутиклуса.

Однако слова председателя звучали все жестче и жестче:

— Обвиняемая, ответь! Ты признаешься в том, что, противно Закону, прибегала к заклятьям, черной магии и колдовству?

Кетайке отвечала все так же спокойно:

— Люди из рода Кейрэ умеют смотреть на Белое. Их долго этому учат. И они распознают черное — даже если черное прикрывается красным. На Лосином острове этого не умеют. На Лосином острове почти не осталось Белого.

— Может, кейрэчка не знает: на Лосином острове главное — красота.

— Змея, сменившая кожу, тоже блестит на солнце и кажется очень красивой. Но разве она перестала от этого быть змеей?

Лекарь засуетился:

— Вы слышите, слышите, важи? Кетайке прибегла к испытанному оружию: она объясняется сказками. Вот где таится разгадка! Мы вот о чем ее спросим. — Крутиклус повернулся в сторону обвиняемой, но, как заметил Вальюс, избегал на нее смотреть. — Кетайке, признайся: ты знаешь немало сказок.

— А что признаваться? И так известно! — голос из зала звучал вызывающе.

Кетайке не ответила.

— Посчитаем, что ты призналась. И ты рассказывала сказки Правителю Ураульфу?

Кетайке смотрела на лекаря — вдумчиво и спокойно. Какой-то советник ответил вместо нее:

— Рассказывала. А как же!

Крутиклус подался вперед и стал похож на собаку, взявшую след.

— А зачем ты рассказывала Правителю свои сказки? Хотела его позабавить?

На этот раз Кетайке не промолчала:

— Сказки служат не для забавы.

— Вот! Вот именно, важи! Сказки не для забавы. — Крутиклус многозначительно поднял палец.

— Они помогают смущенному, сбившемуся с пути сделать правильный выбор.

— Правильный выбор? А может быть, тот, что ему подсказали? — Крутиклус подчеркнуто вежливо обратился к председателю. — Важ, напомните обвиняемой — да и всем нам полезно послушать, — почему на Лосином острове запрещено колдовать.

Председатель, все так же хмурясь, принялся объяснять:

— Колдовство поначалу кажется безобидным. Но тот, кто с помощью колдовства добивается своей цели, постепенно входит во вкус. Он желает все больше и больше подчинять других своей власти. А тот, кого подчинили, скоро теряет способность выбирать между злом и добром. Так что Закон защищает свободную волю сограждан.

— Вот что надо запомнить! — Крутиклус выдержал паузу и торжественно оглядел всех советников. — С помощью своих сказок Кетайке управляла Правителем. Она подчинила сказкам его разум и волю! Разве это не колдовство? Она внушает Правителю все, что захочет. Разве сможет он после этого правильно выбирать?

— Ураульф сейчас далеко, а Кетайке в столице… Так что она не опасна, — кто-то из советников попытался помочь обвиняемой.

— Вот именно, важи, вот именно. Правитель бьется с врагами. Защищает Лосиный остров. А когда он вернется, что его здесь ожидает? Сказка о том, что принцесса — не подлинная невеста? Что она не красива? Это ли не предательство? Это ли не измена? Так-то мы с вами стоим на страже его интересов? Потворствуем колдовству! — Крутиклус пылал возмущением. — Важи! Мы должны осудить измену. Мы должны осудить колдовство. По Закону Лосиного острова.

— По Закону за колдовство полагается смертная казнь.

— С применением медленных пыток.

У Крутиклуса были союзники. Но многие испугались.

Председатель опять приложил свой платок ко лбу:

— Важи, этот Закон принимался очень давно.

— Смертная казнь — за сказки?

— На Лосином острове давно никого не пытают.

— Колдунов повывели — некого стало пытать.

— Не жалели — вот и повывели. Жалость вредит государству.

— Это неправильно, важи! Все-таки няня Правителя.

Председатель позвонил в колокольчик, призывая советников успокоиться. Крутиклус снова взял слово:

— Даже если старый Закон кажется очень суровым, мы не можем не подчиняться. Закон — превыше всего. А Совет — на страже Закона. Важи, давайте голосовать.

— Подождите, советник Крутиклус, — председатель неожиданно посмотрел на сверхмастера. — Что вы скажете, важ? Вы сегодня молчали.

Вальюс поднялся:

— Хочу напомнить вам, важи, что наш Правитель — кейрэк. Вы сами его призвали. Вы призвали сюда колдуна? Или перед войной в предгорьях это было неважно? Может, неважно и то, что этот кейрэк теперь бьется за вас на юге? И, может, вы позабыли, что на ваше решение оказала влияние сказка? Сказка про плешеродцев. Тогда эта старая сказка вдруг оказалась былью.

— Ближе к делу, важ. Что вы хотите сказать?

— Я не позволю Совету решать судьбу Кетайке, пока Ураульф не вернется.

— Сверхмастеру Вальюсу кажется, будто он всемогущ. Может быть потому, что в босоногом детстве ему слышались голоса? Важи, вы знаете, как древорубы называли таких детей? Их называли ушранцами.

Кое-кто засмеялся, и Крутиклус продолжил:

— Эти ушранцы, важи, в чем-то сродни колдунам. Не совсем нормальные люди.

В зале опять засмеялись. Но кое-кто возмутился:

— Древорубы тут ни при чем!

— Он оскорбляет сверхмастера.

— Помилуйте, важи! Нисколько. Я только подозреваю, что сверхмастеру Вальюсу свойственно неправильное ощущение. Может, ему до сих пор слышатся голоса? — Крутиклус ласково улыбнулся. — Может, он тоже считает, что принцесса — «не та»? Он нередко пил чай в обществе обвиняемой.

— Обвиняемая — не обвиненная.

— Может, сверхваж забыл, что Совет принимает решение большинством голосов?

— Большинство не играет роли. Я налагаю вето на любое решение.

— Для вето мало платка одного сверхмастера Вальюса.

— Важ, я должен напомнить: если вас никто не поддержит, вы лишитесь места в Совете, перестанете быть советником, — Председатель сделал попытку образумить сверхмастера. — Пока не поздно, откажитесь от этого. Будем просто голосовать.

— Мое вето поддержат.

— Вы так уверены, важ? Можно диву даваться! — Крутиклус развел руками. — В этом зале сидят мужчины. Никто из них не останется равнодушным к слезам принцессы.

— Мое вето поддержат.

— Да кто? Назовите же имя.

— Сверхлекарь, советник Мирче.

Крутиклус слегка побледнел:

— Мирче умер. Еще до войны.

— Но Совет еще не лишил платок сверхлекаря силы. И этот платок у меня. Я налагаю вето.

Глава одиннадцатая

Много ходить пешком — одна из старых привычек, возникшая в детстве. Охотники ездили на лошадях, древорубы ходили пешком в поисках нужных деревьев. Но маленький Вальюс бродил по Лесу без всякой цели — от смены до смены светил. Из-за мыслей. Они бывали непристойными, стыдными, громко спорили в голове — И Вальюс с опаской оглядывался: не подслушал ли кто? и в испуге бежал подальше, чтобы выпустить их или как-то прогнать.

Вот и теперь сверхмастер бесцельно бродил по городу, и в его голове, как мухи, роились ненужные мысли.

Кетайке не любит принцессу. Тут нечего возразить. Но убивать за это? Когда Ураульф в отъезде?

Аллибинда, возможно, ничего об этом не знает. Она простодушно доверила свою защиту Крутиклусу. Она не могла и помыслить, о каком приговоре попросит ее «защитник». Ведь принцесса не знает всех прежних «подвигов» лекаря. Как он служил охотникам, как ненавидел кейрэков.

Однако в измене няню обвинила принцесса…

Она не хотела, нет. По-женски сгустила краски — ведь задето ее самолюбие. Надо ей объяснить: Кетайке не плохая. Просто порой она слишком тревожится за Ураульфа. Иногда без всяких причин.

Но на этот раз причины, кажется, были. Какие-то несовпадения. И умер сверхлекарь Мирче…

Что, вне всяких сомнений, не нуждается в доказательствах — так это сама Аллибинда и ее красота. А свехмастер изящных ремесел призван служить красоте.

Правда, «доверенное лицо» непременно сообщит принцессе, что Вальюс не дал Совету наказать Кетайке. И Аллибинда… расстроится.

На сердце у Вальюса сделалось тяжело. Надо что-то придумать.

Он сейчас же пойдет во Дворец и доделает барельеф. Он понял, что надо исправить, и до смены светил успеет.

Сверхмастер вздохнул с облегченнием: стоит взяться за глину, и ненужные мысли рассеются. Улетучатся, как туман.

Что неправильно в барельефе? Там недостаточно красного. Из-за этого образ принцессы получается тусклым — будто она неживая.

Вальюс всегда старался не использовать красное. Красный цвет его раздражал. К тому же Барлет и другие носят красные шляпы. И плешеродцы — красноглазые твари.

Интересно, принцесса сама выбрала цвет для перчаток? Почему она их не снимает? Точно так же, как Исси — мальчик, прячущий руки. Может, принцессе тоже нужно что-то скрывать?

Вальюс тряхнул головой: надо думать о барельефе. Перчатки принцессы подходят к ее красному платью, созвучны румянцу на нежных щеках и сочному цвету губ.

Да, нужно добавить красного. Изящное ремесло требует смелых решений.

* * *

Предъявив платок полусонным стражникам, Вальюс вошел во дворец. Он решил подниматься не по парадной лестнице, а по узенькой, боковой: ему нужно настроиться. К тому же по той, парадной, по широким пролетам, перед прошлой сменой светил Кетайке увели в темницу. По настоянию Вальюса ей развязали руки. И обещали лучину. И даже горячий ужин. Но она сейчас под замком, глубоко в подземелье.

Нет, эти воспоминания не помогут работе. Он должен думать о том, как добавить в мозаику красного. Этот цвет ему не дается. Но Вальюс заставит красный служить своему барельефу.

Странно! Он оказался возле спальни принцессы. Видимо, Вальюс задумался и свернул не туда. Здесь, неподалеку, он тогда наткнулся на Мирче. Там еще была ниша в стене… Повернуть назад?

Сзади ему почудились чьи-то шаги. Кто-то блуждает в ночи, кому-то тоже не спится. Вальюс прибавил шагу. Коридор повернул налево. Вальюс двигался, не останавливаясь. Шаги за спиной затихли. Сверхмастер выдохнул с облегчением — и вдруг уперся в тупик. Здесь же был просто выступ? Он ощутил движение за спиной. Зажатый в угол, Вальюс не выдержал и обернулся.

Перед ним стояла принцесса — в обжигающе красном. Губы изогнуты жесткой улыбкой.

Сверхмастер прижался к стене. И тут заметил, что руки принцессы больше не скрыты перчатками. И…

На лбу сверхмастера проступили крупные капли. Он почти бессознательно сунул руку в карман и нащупал травный мешочек.

Принцесса чуть шевельнула своим необычным пальцем и сделала шаг вперед. Вальюс вскрикнул от страха и кинул в нее мешочек.

* * *

Сверхмастер изящных ремесел сидел на полу большого зала Советов. Кругом валялись куски засохшей глины и камушки. Со стены смотрели Белый Лось и Белое Древо.

Третья часть барельефа осыпалась.

От образа принцессы ничего не осталось.

* * *

— Кетайке, это скоро кончится. Нужно чуть-чуть потерпеть.

— Ты отправил голубя к Ураульфу?

Вальюс замялся.

— Ты не отправил голубя?

— Понимаешь… Голуби…

Он не посмел сказать, что ее голубей перебили. Нагло и с удовольствием. Свернули им шеи. А потом уложили кучкой на земляном полу. Белое в красных пятнах. Но Кетайке догадалась. От нее ничего не скроешь.

— Остался только один. Он забился под крышу. Видно, его не нашли. Я отправил его к Тайрэ.

— Разве нельзя купить обычных почтовых птиц?

— Сизый не сможет подняться так высоко. А всех голубей, летящих к югу, отстреливают с городской стены.

— Глупый маленький Вальюс! Нужно было отправить голубя к Ураульфу.

— Я подумал, что Ураульф… Он же не бросит войско и не поскачет в столицу? К тому же то, что случилось, вряд ли его поддержит. Нельзя ослаблять его дух тревогами и сомнениями.

— Вальюс! Дело не только во мне.

— Тайрэ непременно вернется — чтобы тебя увезти. Вы поедете вместе на Север. Пока я еще советник, меня пускают в темницу. Я устрою побег. Но если Тайрэ добрался до холодных полей, догнать его сможет только белая птица.

— Из-за этого Ураульф не получит вовремя помощь, и война надолго затянется.

— Вы поскачете очень быстро. Ураульф себе не простит, если что-то с тобой случится.

— Я сказала тебе, что ты глупый, — Кетайке говорила ласково и легонько гладила Вальюса по руке. — Глупый, но добрый и смелый. На Лосином острове быть смелым очень непросто. Это твой барельеф я видела в зале Совета?

Вальюс почувствовал в горле ком: когда она успела рассмотреть барельеф? Когда ее обвиняли?

— Я хотел повторить мозаику старой Башни. Мозаика Башни трехчастна. Третью часть я не угадал.

Но Кетайке волновало другое:

— Вальюс, откуда ты знаешь, как выглядит Белое Древо?

Сверхмастер смутился.

— Откуда?

— Я получил подсказку.

Кетайке ожидала ответа. Вальюс отвел глаза, снял что-то с шеи и протянул Кетайке.

— Вот.

— Белое на золотом. Это старинная вещь. Она сделана… Вальюс! Эта вещь Начала Времен, — Кетайке благоговейно коснулась изображения. — Как она у тебя оказалась?

— Однажды, еще ребенком, я встретился с человеком. Он был ранен, попал в ловушку. Он отдал мне амулет и отправил за помощью. У него были крылья. Как у летучей мыши.

— И ты до сих пор молчал!

— Долгие годы меня считали творцом прекрасного Дерева. Из-за этого меня назвали сверхмастером.

Кетайке опять думала о своем.

— У него были крылья, у того человека. И его святыней было Белое Древо. Он прилетел с Вершины! На Вершине горы Казодак кто-то живет! Ты должен поехать к Коварду. Все ему расскажи. Исси нужно отправить в горы — чем скорее, тем лучше.

— Но Ураульф сказал, нужно ждать до победы.

— Нет, Вальюс, ждать невозможно. Исси — не просто мальчик. У него золотые руки. До сих пор непонятно, как он тут оказался. Возможно, его потеряли. Возможно, его очень ждут. Возможно, он много значит для народа Вершины.

— Это всего лишь догадки. Мы в беде, Кетайке. Как мы можем думать о каких-то людях Вершины!

— Вальюс! Ты стал сверхмастером вовсе не потому, что вылепил Белое Древо. Ты понял, что Белый Лось и Белое Древо связаны. Исси должен умножить Белое на горе Казодак. Возможно, это скажется и на нашей судьбе.

Сверхмастер с сомнением покачал головой:

— Какое дело горе до Лосиного острова?

— Вальюс, Белое умножается Белым. Ты же сам говорил: мозаика Башни трехчастна. Но ее три части — едины.

— А если вернется Тайрэ?

— Тайрэ поскачет в усадьбу Коварда — убедиться, что Найя в порядке, и выяснить обстановку. Он не настолько наивен, чтобы сразу явиться в столицу и попасться страже принцессы.

— А навещать тебя?

— Как-нибудь обойдусь. Вспомню старые сказки. Сколько действует вето?

— Четыре лунных рождения.

— Видишь! У нас есть время. Пусть пока обо мне забудут. А вот сверхмастеру Вальюсу лучше отсюда уехать. Он ведь не носит браслет? Он не может рассчитывать на смотрителей Башни?

Глава двенадцатая

Принцесса была недовольна: смертную казнь Кетайке отложили из-за какого-то вето, из-за советника Вальюса. Почему нельзя и его — этого глинодела — обвинить в потворстве изменнице?

Крутиклус только вздыхал.

— Видите ли, принцесса, советник Вальюс — сверхмастер. А значит, его нельзя судить обычным судом.

— Что за глупости?

— Это не глупости. Это местный Закон. Если кого-то назвали сверхмастером, значит, он создал такое, за что ему все прощается. Он вошел в историю острова.

— Что сделал сверхмастер Вальюс?

— Вылепил в зале Совета белого лося и дерево.

— Вылепил лося и дерево? И поэтому стал сверхмастером? — на лице Аллибинды отразилось недоумение.

— Островиты считают, что это очень красиво. Избранные говорят, он достиг в барельефе подлинной красоты — гармонии и равновесия.

Аллибинда фыркнула, и Крутиклус поторопился с ней согласиться:

— Сверхважни права. Барельеф не закончен. Нужна еще одна часть. Только тогда возникнет подлинное равновесие. Существует предание про единое целое и Начало Времен. Если Белое станет целым, начнется Новое Время. Это, конечно, чушь. Но Вальюс наслушался сказок и верит кейрэкским преданиям. Долгие годы он пытался вылепить третью часть, но не сумел это сделать. Когда появилась принцесса, он решил, что нашел отгадку. Только образ принцессы почему-то ему не удался. Или…

«На барельефе должен быть кто-то другой. Может быть, что-то другое».

Крутиклус смотрел на принцессу и ждал: захочет она продолжения?

Аллибинда поджала губы:

— Хватит про Вальюса. Мне надоело. Если нечего больше сказать, убирайся.

Крутиклус замялся: есть кое-что. Один небольшой секретик. Но ему не хочется расстраивать Аллибинду.

— Выкладывай, что разнюхал.

«Так ведь этот секретик, прекраснейшая сверхважни, очень дорого стоит!»

— Что ты хочешь за свой секрет?

Сверхважни будет смеяться, но он просит такую малость.

— Не тебе решать, малость это или не малость.

Речь идет о мальчишке. Есть один дурачок. С такой ужасной улыбкой — смотреть невозможно. Пахнет тоже не очень приятно. Иными словами, урод. Принцесса таких не любит. Там, где он раньше жил, его называли Придурком. А сейчас называют Исси.

— Что за странное имя?

Так ведь и «Ураульф» кажется странноватым. Это кейрэкское имя. Не иначе Тайрэ придумал. Мальчик жил у него.

А недавно Крутиклус получил письмецо: Исси отправили к Коварду. Но Крутиклус хотел бы и сам взять его в услужение.

— Зачем тебе этот придурок?

Э-э-э… Как бы это сказать… Он хорошо справляется с некоторыми работами. Именно эти работы надобны в лекарском деле.

Но мальчишка очень упрямый. Не желает менять хозяина. А в поместье Коварда личному другу принцессы вряд ли пойдут навстречу.

За плату, он думает, тоже мальчика не отпустят. В этом-то вся и сложность…

Аллибинда прищурилась:

— Ты что-то мутишь, советник.

Но она составит бумагу и поставит печать. Крутиклус скажет Придурку, что его призывает принцесса. Пусть посмеет противиться! А чтобы мальчишка не сбежал по дороге, принцесса отправит с лекарем людей из своей охраны. Он доволен?

Крутиклус не знает, как и благодарить…

Что это значит — не знает? Бумага — в обмен на «секретик». Что там Крутиклус пронюхал? Долго он будет тянуть?

* * *

Вот, значит, что за секретик.

Незадолго до смерти сверхлекаря — пусть отдыхает у Духов! — Ураульф, как заметил Крутиклус, что-то искал в Лесу. Что-то — или кого-то. Потом, отправляясь на юг, он не взял с собой Коварда. А в Ковардовом дозоре лучшие арбалетчики.

И ведь что интересно, сверхважни: в нашем Лесу давно не охотятся на лосей. Собиратели то и дело встречают толстых лосих с откормленными лосятами, и те никого не боятся. Кое-кто из охотников ушел воевать с Ураульфом. А те, что травили лосей, нарушая Закон, изгнаны из страны. И все же Правителю важно, чтобы Лес охранялся.

Может, там кто-то есть — помимо лосей и лосят?

Может, в Лосинке случайно завелась серебристая рыба? И рыбаки на Севере сильно разбогатели. А напротив «Большой лосихи» вдруг ни с того ни с сего выросли тополя с серебристыми листьями. И «Хвойная бодрость» теперь стоит втрое дороже: в придачу к напитку охотников «подается» вид из окна.

Гильдия ювелиров наняла собирателей, чтобы те искали в Лесу серебристые блестки. Городские модницы посходили с ума: подавай им всем серебряные украшения!

Это очень странно, сверхважни. На Лосином острове три затменья назад исчезло все серебро. Говорят, кейрэки, отправляясь на Север, унесли с собой, что могли, а землю заколдовали…

Кто-то все изменил. Только кто? Вот какой секретик!

Может, та, «другая», которую ждал Ураульф, уже на Лосином острове?

Сверхважни! Змеиный пальчик слишком раздул капюшон. Нужно как-то его успокоить. Иначе вашему другу становится не по себе.

Обыскать каждый куст? Каждый корень? Уничтожить все, что хоть чем-то похоже на человека? И все, что совсем не похоже?

Боюсь, пока не получится.

Лесные дозоры не сняты. Ковард очень силен. И он никому не поверит, никого не послушает — если это не сам Ураульф.

Но на Лосином острове всякое может случиться.

Ах, какой страшный пальчик!

Глава тринадцатая

…Оглушительно били военные барабаны. Барабаны врагов. Ящерины были огромны — каждый на полголовы выше самого крупного воина из отрядов Лосиного острова. С головы до ног их покрывала щетинистая броня. Щитки были тверже камня, и лучники перед врагами оказывались бессильны. Только крепкий всадник мог одолеть ящерина, но всадников было мало. Слишком мало для этой битвы. Ураульф что-то громко кричал, но Ковард не слышал слов. А врагов становилось все больше. Они оттесняли Правителя — оттесняли все дальше и дальше. Между Ковардом и Ураульфом вырастали сухие колючки, поднимались выжженные холмы, разрывалась земля, выпуская наружу реки кровавой пены. Потом поле битвы исчезло. Коварда окружили деревья знакомого Леса. Деревья протягивали свои ветки, касались его лица и шептали голосом Ураульфа: «Лесу нужна защита. Ковард, не забывай. Что бы там ни случилось, Лесу нужна защита. И мальчик. Пусть он горын…»

Бой барабанов сделался нестерпимым, и Ковард внезапно понял: пора разлепить глаза. Это далось ему трудно. Он чуть шевельнул головой и почувствовал себя так, словно к его затылку подвешен тяжелый камень. Голова не справилась с этой тяжестью и упала назад, на подушку. Барабаны, однако, по-прежнему били.

Нет, это не барабаны. Кто-то что есть силы колотил в ворота усадьбы.

— Что это? Где я?

Над ним наклонилась Сьяна. Она смотрела с тревогой, которая еле пряталась под виноватой улыбкой.

— Я… Сьяна! Что ты тут делаешь?

Волосы Сьяны были распущены, а глубокий вырез рубашки почти не скрывал ее грудь.

— Милый! Ты пробудился! А я уж боялась…

Милый? Что за чушь?

— Кто там барабанит?

— Пойду узнаю… Не торопись подниматься. — Она накинула на плечи узорный платок, обшитый по краю кружевом (раньше Ковард такого на ней не видел) и торопливо выскользнула за дверь.

Где же он все-таки? Мелкие Духи! Это же комната Сьяны! и он — без одежды. Голый. Ковард похолодел. Как он тут оказался? Он ничего не помнит.

Барабаны умолкли. Скоро вернулась Сьяна.

— Кто это был?

Она мялась.

— Сьяна, кто это был?

— Вооруженные люди. Из Города. Но я уже все уладила.

— Что хотели?

Улыбка с лица у Сьяны исчезла.

— Они требовали мальчишку.

— Что значит, требовали… Я не понял.

— Это принцесса. Она прислала приказ: отправить Исси в столицу.

— Принцесса прислала приказ? — Ковард насторожился. — В моей усадьбе выполняются только приказы Правителя.

— Я так и сказала. Они начали угрожать. А потом увидели во дворе лошадей и удивились.

— Чему удивляться? Часть отряда всегда отдыхает в усадьбе.

— Удивились, что ты еще не уехал. И повернули назад.

— Подожди… Что значит, я не уехал? — Ковард сделал усилие и сел на кровати. — Какая сейчас смена светил? Сьяна, какая смена?

— Двадцать пятая смена с начала лунного месяца.

— Двадцать пятая? Три смены светил назад я должен был встретить отряд с северо-запада. И сменить дозор у Лосинки… и еще что-то важное. Срочное… Я не помню. Забыл, — он поморщился. В голове гудело, как в каминной трубе. — А я… Что я делал?

— Спал.

— Все это время — спал? — он подозрительно покосился на Сьяну.

Она отвела глаза и смущенно теребила свои кружева.

— Четыре смены светил. Не проснулся ни разу.

— Как я мог не проснуться? Неужели напился? — на мгновение он устыдился. — Но с какой такой радости? Поводов вроде нет. И я знал, что должен уехать. А все остальные как?

— Все остальные в порядке. Мы решили тебя не трогать. Дать тебе отоспаться.

— Не трогать? Вы решили? Сьяна, ты спятила? С каких это пор ты решаешь, сколько я должен спать?

— Ковард! — голос Сьяны сделался тихим. — Я хотела тебя разбудить. Но ты ничего не чувствовал.

— Мелкие Духи! — Он хотел было встать, но опомнился. — Дай мне рубашку. Трижды мелкие Духи! Где вся одежда?

Сьяна услужливо подвинула к нему аккуратную стопку. Ковард мрачно заметил, что вещи сложены шовчик к шовчику. Это Сьяна так постаралась? Где тут рубашка? Не найдешь ничего. Он с плохо скрытой досадой пихнул одежду, чтобы стопочка стала кучей, и стал одеваться, не глядя по сторонам и стараясь не думать о Сьяне.

— Ты не можешь… Отвернись, не смотри хотя бы.

Ему было неловко. Голова все так же гудела. Руки слушались плохо, путались в рукавах.

— Слушай, пока я тут ковыряюсь… Передай, пусть седлают коней. Срочно, без промедления.

— Мне кажется… Может, не стоит? Надо бы подождать. Ты еще не пришел в себя. — Сьяна все так же избегала смотреть на Коварда.

— Не пришел в себя? Ерунда. Четыре смены светил! Немыслимо. Как сурок.

Штаны затрещали по швам. Ковард выругался: он пытался просунуть вторую ногу в занятую штанину.

— Да что такое… Сьяна, не стой надо мной. И так тошно. Я же сказал, что делать. И Исси пусть собирается. Поедет с нами.

— Ковард…

— Иначе в мое отсутствие вам не дадут покоя. Принцесса прислала приказ! У нас другие приказы. И откуда она узнала, что мальчишка в усадьбе?

— Ковард…

— И зачем ей этот горын? С его дурацкой улыбкой? Она собирается на него любоваться? Пусть на себя любуется. Корчерожи! Мелкие Духи! Сколько же надо выпить, чтобы было так плохо?

— Ковард, — с каждым мгновением Сьяна становилась несчастнее и несчастнее, — я хотела сказать… Исси… Его здесь нет.

— Сходи, позови. Время уходит.

— Ты не понял. Его вообще здесь нет.

От неожиданности Ковард замер.

— Что значит — нет вообще?

— Ковард, он убежал.

* * *

Пузырек с темной жидкостью. Крышечка в виде змейки, свернувшейся плотным колечком. Сьяна, едва касаясь, гладила склянку пальцем.

Это лекарство для Коварда. И награда — для Сьяны. Она ее заслужила. Склянка недешево стоила. Чуть ли не половину всего, что имела Сьяна. Но к чему ей деньги, если она не с Ковардом?

И еще (Сьяна вспыхнула) эти осмотры у лекаря: «И что это важни краснеет? И к чему эти слезки? От слезок ее лицо станет как мокрая булка. Мокрая булка — фи! Некрасиво. Неаппетитно. Пусть лучше вспомнит о Коварде. Ковард скоро излечится — лекарство почти готово. Вот только нужно дождаться приветика с нижних гор. Там у Крутиклуса есть кое-какие знакомства. Ковард выпьет пару глоточков — и станет тихим, послушным. Пойдет за ней словно ребенок, сделает все, что скажут. Но надобно убедиться, что она не расстроит Коварда — когда получит лекарство. Что Коварду будет приятно. Крутиклус не может не думать о тех, кого взялся лечить. Это такая ответственность!»

Теперь уже все позади. Пузырек в ее распоряжении. Сьяна все рассчитала. Перед сменой светил Ковард вернется из Леса. Они заночуют в усадьбе — сам Ковард и часть людей. Ковард будет сначала трапезничать с отрядом. Но потом непременно захочет побыть один. Или с кем-нибудь из домашних. Это он очень любит — посидеть у камина. Последняя из привычек, что осталась от прежнего Коварда. И Сьяна нальет ему чаю. Или «Хвойную бодрость». Или сок жальсоминной травы. И добавит три капли лекарства. Сьяна приподняла заветную склянку и легонько встряхнула. Жидкость вспенилась, зашипела, пузырьки внутри разыгрались. Сьяна вздохнула.

Капли нужны для начала, чтобы Ковард попробовал, каково это — быть со Сьяной. А потом, глядишь, и понравится. А потом и привыкнет. И уже не сможет без нее обходиться.

Подбородок у Сьяны дрогнул, на глаза навернулись слезы: Крутиклус ее убеждал, что иначе и быть не может. Лекарь дает ей слово.

Да, нужно добавить три капли. Если накапать больше, Ковард быстро уснет.

Но эта дуреха Найя, она же все подмечает: «Сьяна, ты все время молчишь, а в глазах беспокойство. Тебя что-то тревожит? А вчера ты вернулась из города — и проплакала целый вечер. Тебя кто-то обидел?» Так и хочется крикнуть: «Не лезь ко мне в душу, безногая!»

А ведь раньше они дружили. Сьяна ее любила — когда Найя была малышкой. Однако теперь все иначе. Найя — калека, а ведет себя как здоровая. Не желает считаться с законами, с обычаями островитов. Будто не здесь родилась. Будто не понимает, что красиво, а что — некрасиво. Замуж она собралась! Сидела б, как мышка, в углу и не дразнила людей. Не позорила близких!

А, пусть делает, что захочет. Безногую, как и горбатого, только могила исправит. И плевать на все ее выходки — если Сьяне достанется Ковард. Сьяна чуть приплатила, и Крутиклус добавил в лекарство каплю вязкого сока из стеблей разорви-травы. Эта травка поможет Коварду относиться к сестре… спокойней. Невозможно смотреть, как он сходит с ума от тревоги, стоит Найе чуть побледнеть.

А последние смены светил Найя почти не выходит из спальни и выглядит нездоровой. Ничего удивительного! Хандрит, что Тайрэ уехал. Когда уезажает Ковард, Сьяне тоже хочется плакать.

Ладно. Это все к лучшему. Найя, скорее всего, не сможет спуститься в каминную. И ничего не заметит. И не задаст вопросов.

Но лучше подстраховаться. Лучше устроить так, чтобы Ковард сам подлил себе зелье. Тьфу ты! Не зелье — лекарство!

Сьяна оглянулась, приглашая вещи в сообщники. И подсказка явилась — в виде маленькой фляжки Мирче. Он привез сюда эту фляжку незадолго до смерти — когда Коварда не было дома. Сказал, командир Лесного дозора часто недосыпает. Сон приходится одолевать. И этот настой поможет. Мирче над ним потрудился и на себе проверил. На три смены светил хватает. Сьяна фыркнула, как всегда, и припрятала фляжку: нечего тут распоряжаться! Обойдемся без ваших рецептов.

Но теперь эта вещь может ей пригодиться. Сьяну вдруг озарило! Она схватила фляжку, выплеснула содержимое, тщательно прополоскала, аккуратно, тонюсенькой струйкой перелила туда жидкость из заветного пузырька и прижала к груди. Ковард подумает, здесь травный настой от Мирче и захочет его попробовать. Наверняка захочет. Сьяна скажет ему, что нужно принять три капли — как средство против усталости.

Она поставила фляжку на самое видное место и вытерла пыль вокруг. Вытирала долго-предолго. А потом, занимаясь другими делами, то и дело к ней возвращалась — чтобы лишний раз прикоснуться.

* * *

Все готово к приезду Коварда. Сьяна все взвесила, предусмотрела. Но когда появились всадники, у нее так забилось сердце, что пришлось ослабить шнуровку. Это было не очень правильно. Нужно быть подтянутой, бойкой. Удивлять всех сноровкой и ловкостью.

Сьяна взяла себя в руки. Сделалась бодрой, веселой. Летала из дома во двор, из комнаты в кухню. Устраивала дозорных, накрывала на стол, следила за тем, чтобы вовремя подавали. Наконец суета утихла, Ковард вернулся в дом, сел у камина и стал помешивать угли.

Они остались одни.

— Устал?

— Как собака.

— Ничего. Заварю тебе чай, и станешь опять человеком.

Ковард хмыкнул. Он любил, когда Сьяна веселая и между ними не бродят тени невнятных желаний.

— А может, налить «Хвойной бодрости»?

— Нет. Сильно нельзя расслабляться.

— Что-то не так в Лесу?

Ковард слегка удивился: Сьяна раньше не спрашивала о Лесе. Ему казалось, что рассказы о лосях и охотниках, о зеленых и красных шляпах ее раздражают. Но сейчас она смотрела внимательно и дружелюбно. Ее внимание подкупало. И Ковард попался.

— Не пойму, что случилось. Я заметил — еще до войны: Лес вдруг изменился. Будто там что-то случилось. Хорошее, — Ковард пытался найти слова. — Будто кто-то за ним следит. Будто это не Лес.

Брови Сьяны приподнялись.

— Да, будто это не Лес, а сад, — Ковард неожиданно вспомнил о матери. — Какие-то новые травки. Много маленьких птичек. Я таких раньше не видел. И у деревьев будто прибавилось сил.

— Ты выдумщик, Ковард. Просто сейчас лунный месяц цветения, — Сьяна улыбнулась, и Коварду стало приятно. Неужели ей интересно? Ковард взглянул на Сьяну, она кивнула: пусть продолжает.

— Но в последнее время кругом появились ловушки. Ума не приложу, откуда они берутся и на кого их ставят. Вроде не на лосей. И не на мелкую дичь. А будто, — его неожиданно осенила догадка, — будто на человека. Ну да. Дозорные сообщают: то тут, то там освободили из сети какого-нибудь собирателя. Недавно вытащили из ямы мальчишку, сына корзинщика. Говорит, потянулся за шишками, не заметил ловушку. Сильно поранил бок и повредил себе ногу. И ловушки такие хитрые. Хитрые и жестокие. Я раньше таких не видел. Чтобы не просто поймать, а еще изувечить. В одиночку по Лесу стало опасно ходить. Кстати, а Найя где? Она с нами не посидит?

Сьяна поджала губы. Ну конечно же! Лес! По нему опасно ходить. Нельзя не вспомнить о Найе, которая заблудилась три лунных года назад. А Сьяна еще надеялась кое-что… не сообщать. По крайней мере, сейчас. Потянуть до утра.

— Сьяна! С Найей что-то не так?

Нет, ничего не скроешь. И как это он все чует? Вон как в лице изменился.

— У Найи открылись раны.

— И ты молчала? — Ковард резко поднялся.

— Я делаю все, что надо.

Вот и нет никакого Коварда — близкого и доверчивого. Есть чужой, напряженный. Брат своей младшей сестры. Сын Веренеи.

— Ты куда? Она отдыхает.

— Пойду посмотрю.

* * *

По тяжелым шагам на лестнице Сьяна поняла: Ковард спускается не один. И куда он тащит сестру? У той в лице ни кровинки. По виду вроде ей хуже. А вчера еще ничего была. После утренней смены светил Сьяна к ней не заходила: была занята другим и послала прислугу.

— Ковард! Ей надо лежать.

— Мирче считал иначе: нужно больше дышать.

Слава Духам, Мирче, этот противный слепой, уже умер и не будет надоедать своими советами.

— Смотри, как она слаба. Даже сидеть не сможет.

Ковард не слушал:

— Открой — чтобы я мог пройти.

Сьяна выпустила его во двор и с тоской взглянула на фляжку.

* * *

Ковард и Найя сидели в «уголке Веренеи». Найя все привела здесь в порядок. Когда у нее были силы, ползала между грядками, пропалывала, подвязывала. И где только научилась? У Мирче лицо светлело, когда он сюда приезжал. Сядет на корточки возле Найи и глубоко вдыхает запахи свежих трав. И еще называет ей травки — определяет по запаху.

— Да здесь у тебя цветет все Начало Времен! Ай да Найя! Ай да садовница! А Сьяна тебе помогала? Но хотя бы смотрела?

Сьяна фыркала, если случайно натыкалась на Найю и Мирче.

А Тайрэ… Нет, Тайрэ — не в счет. Он сиял, как начищенный таз, независимо от того, что делала Найя. Ковард невольно улыбнулся воспоминанию. Тайрэ, где теперь Тайрэ?

— Я так рада, что ты приехал, — Найя чуть повернула голову, чтобы взглянуть на брата. — Я хотела тебя попросить… Не нужно писать Тайрэ. Не отправляй к нему голубя. У него очень важное дело.

— До него теперь долетит только белая птица.

— Скоро Тайрэ вернется?

— Обещал торопиться.

— Да, обещал. — Найя хотела что-то добавить, но передумала. — А Ураульф продержится?

— Он же непобедимый.

— Он — Говорящий с Ветрами… Ковард, что-то не так. Что-то не так на острове. Ты чувствуешь?

Ковард осторожно погладил ее по плечу. Пожалуй, не стоит рассказывать ей про ловушки.

— Знаешь, мне снятся сны. Огромные ящерины. И у них барабаны. И будто бы Ураульфу не хватает людей. Ему не хватает всадников. Ему нужна твоя помощь. Но тебя оттесняют.

Ковард сделал вид, что не удивился: на Юге идет война. Люди об этом думают, видят страшные сны.

— Я делаю то, что должен. То, что велел Ураульф.

— Если бы ты, наконец, встретил Белого Лося…

Все-таки Найя смешная. То говорит о войне, то о своих мечтаниях: будто встретить Белого Лося — в порядке вещей.

— Это бы означало, что Лес стал достаточно сильным и может себя защитить. Тогда бы твои арбалетчики отправились к Ураульфу.

Нет, Найя совсем не смешная. Ковард и сам постоянно об этом думает: Ураульф нуждается в помощи. Но Белого Лося нет. Зато есть ловушки, ловушки.

— Ты еще не устала?

Вместо ответа Найя кивнула на грядки:

— Интересно, это похоже на то, как было при маме?

— Мирче считал, похоже.

— Мирче был очень хороший. Но он просто меня любил. Он же не мог увидеть… Знаешь, чего здесь нет? Синенького цветочка. Помнишь, Мирче рассказывал про цветок Веренеи? Называл его «геркале»?

— А, это тот, что дарит желание умирающему? Обойдемся и без него. — Ковард вдруг почувствовал острое беспокойство. — Найя! Ты же не думаешь… Найя, ты что?..

Ковард повернулся, придерживая сестру за плечи, и заглянул ей в лицо. Она смотрела серьезно. Круги под глазами, в лице — ни кровинки…

— Ковард, мне очень плохо — и с каждым днем все хуже. Даже раньше, ну, сразу после, такого не было. Кровь все время сочится. Я уже не могу ходить с помощью палок Мирче. Что-то не так на острове, и я… я умираю, Ковард.

Ковард затряс головой.

— Найя, послушай! — он говорил страстно и горячо, желая заставить верить в слова и ее, и себя. — Я знаю, что делать. Мирче мне говорил, в горах есть хорошие травники. Они сумеют помочь.

— Отсюда до гор неблизко. И у тебя нет времени. Через смену светил ты поедешь менять дозоры. Ковард! Послушай меня. Ты должен думать о Лесе. Это важнее всего — пока не появится Лось.

Он не хочет этого слышать. Так должна рассуждать старушка, умудренная жизнью женщина, а не малышка Найя.

Однажды так уже было. Она умирала, все видели. Все ему говорили. Но он не дал. Не позволил. И Тайрэ, когда он вернется… Он же хотел жениться! Нет, это просто немыслимо!

— Две смены светил — это много. Я успею вернуться — если не отдыхать. Поеду прямо сейчас.

— Но ты же очень устал!

— Все. Больше не обсуждаем.

— Ковард! Постой… На случай, если ты не успеешь…

— Не смей даже думать.

— Я хочу попрощаться со Снежкой. Отнесешь меня на конюшню?

* * *

— У тебя есть монеты? Я уезжаю в горы.

Ковард вошел быстрым шагом, и Сьяна решила, что он не в себе.

— В горы? В какие горы? Ты же только вернулся?

— Я спросил, есть ли медь. В горах нужны медные деньги. Сьяна, скорей! Я верну.

Он стал собирать дорожную сумку.

— И плащ. Захвати мне плащ. Этот уже задубел.

Сьяна бросилась вверх по лестнице, проклиная всех мелких Духов. Они этого не простили — Сьяна наступила себе на подол и подвернула ногу. Прихрамывая и едва удерживаясь от слез, она вернулась обратно — и увидела Коварда. С фляжкой. Он что-то запихивал в сумку, а крышечка фляжки болталась. Сумка ужасно раздулась, но Ковард ее все-таки застегнул и, как будто желая отметить этот успех, сделал длинный глоток. Сьяна застыла на месте:

— Ковард…

— Это хорошая вещь, — Ковард махнул рукой, и жидкость во фляжке забулькала. — Мирче мне давно обещал. Называется «Третья смена». — Он сделал еще глоток. Сумка упала на пол.

— Ковард!

— Это такая штука… Если очень устанешь… — Он снова отпил из фляжки. — Мирче говорил, глоток стоит лосиную шкуру. — Ковард чуть покачнулся. — А мне сейчас очень надо. Хорошо, что я вспомнил… О чем же это я вспомнил?.. Сьяна! Иди ко мне!

Лицо его сделалось глупым, и он потянулся к Сьяне. Фляжка упала на пол. У открытого горлышка образовалась лужица. Сьяна, роняя вещи, бросилась к Коварду. Тот закачался:

— Сьяна, а ты… хорошая… Дай я тебя обниму…

— Ковард, Ковард! Постой! Вот так! — Сьяна нырнула Коварду под руку. Он тяжело на нее навалился.

— Пойдем, пойдем, дорогой. Осторожно, не торопись. Меленькими шагами.

Они двинулись к лестнице. С каждым шагом Ковард делался все тяжелее. Сьяна чуть не надорвалась, но все же сумела дотащить его до кровати.

— Ложись, ложись, дорогой!

Ковард неловко рухнул.

— Ах, любимый. Нужно раздеться. А то куда ж — в сапогах…

Руки у Сьяны мелко тряслись. Она развернула Коварда, как ей казалось, удобней. Тот пожевал губами — и провалился в сон.

— Ковард!

Он не откликнулся — только издал странный звук.

— Ковард…

Она присела на край кровати — слезы мешали видеть — и стала его раздевать.

— Ковард, ну как же так… Как же так, Ковард!

Она сидела, плакала и гладила его, гладила — все, что ей оставалось. И за этим занятием ее застала Луна. Сьяна вытерла слезы и взглянула в окно: она не заметила, как светила сменились. А Ковард так торопился! Зачем-то ему приспичило ехать в горы.

Сьяну вдруг обожгло: из-за Найи! Ковард вынес ее во двор. И за ней никого не послали. Только этого не хватало. Чтобы Ковардова сестра ночевала у грядок. Только как же ее занести? Разбудить кого? И тогда этот кто-то непременно увидит Сьяну, ее зареванное лицо. У Сьяны из глаз снова хлынули слезы.

Ладно, она сама как-нибудь справится. Коварда дотащила, и Найю дотащит — если та на нее обопрется и немного поможет. Придется ей потерпеть. Сьяна толкнула дверь в спальню Найи, сразу нашла ее деревянные «ноги» и, вытирая глаза, отправилась в сад.

* * *

Найи у грядок не было. Уж не похитил ли кто это сокровище? Сьяна чуть посидела, поглядела на небо — и отправилась на конюшню. А куда же еще?

Ветер высушил Сьяне слезы. Это все из-за Найи. Это из-за нее Ковард собрался в горы. Вечно она мешает. Путает планы. Притворяется скромницей, а сама — гордячка гордячкой. Могла бы прислать мальчишку — если о ней забыли. Так нет же! «Сьяночка, мне не хотелось тебя тревожить. Если что-то тебя отвлекло, значит, это важное дело».

Что это там, на конюшне? Будто зажгли лучину. Или даже свечу. Кто это разрешил?

Кругом было тихо. Ни одного человека. Ни мышиного писка, ни тени крадущейся кошки, ни ворчанья собак. Только Луна на небе. Ох уж эта Луна!

Сьяна внезапно почувствовала, как в ней нарастает волнение — будто что-то должно случиться. Будто еще чуть-чуть — и откроется страшная тайна.

У ворот конюшни она задержалась. Сначала хотела позвать, но потом раздумала и тихонько открыла калитку. Та поддалась бесшумно — результат стараний мальчишки. Он неприятен Сьяне — из-за своей улыбки, но работник мальчишка что надо.

Подчиняясь странному чувству, Сьяна тоже двигалась тихо — словно резким движением могла кого-то спугнуть или что-то испортить.

Что же все-таки это за свет?

Стойло Снежки было открыто.

В глубине Сьяна увидела Найю. Та сидела, прижавшись к стенке. Глаза широко раскрыты. А перед ней на коленях копошился мальчишка. Сьяна видела его спину. И не только, не только. Он держал Найу за ногу! За безобразный обрубок, который — Сьяна знала — сочился кровью и еще всякой дрянью. И Найя не возражала. А Сьяна-то полагала, что безногая переживает. Что ей досаждает боль. Что она по Тайрэ скучает. Гадкая извращенка! Вот до чего доводит попустительство брата.

Сьяна с силой швырнула в стену деревянные башмаки. Грохот привел конюшню в движение. Лошади забеспокоились. Снежка заржала. Голова мальчишки невольно втянулась в плечи, он задрожал и сжался, пряча преступные руки. А вот Найя не сразу увидела Сьяну — будто она спала, а теперь пробудилась.

Сьяна не стала сдерживать чувства:

— Ты потаскуха! Не успел узкоглазый уехать, нашла другого урода? Подумаешь, молокосос! Пусть для начала потрогает? Пусть для начала выяснит, чего у тебя не хватает? А ты, колдовское отродье, грязный горын, кажется, тут обжился. Забыл, откуда пришел. Нашел себе развлечение. Шаловливые ручки чешутся? Да я их сейчас оторву, твои бесстыжие руки!

Мальчишка бросил на Сьяну дикий взгляд, разогнулся, словно пружина, ухватил что-то с полу и бросился вон из стойла, чуть не столкнувшись со Сьяной. Сьяна отпрянула, стукнулась о выступающий брус и вспомнила мелких Духов. Придурок исчез так быстро, будто его и не было. Сьяна схватилась за грудь, пытаясь умерить дыхание, и снова взглянула на Найю. Что это с ней?

Найя сидела прямо, облокотившись на стену, и смотрела на Сьяну. Брови ее были сдвинуты — в точности, как у Коварда, когда тот сердился. Раньше Сьяна не замечала, настолько они похожи.

— Что ты сделала, Сьяна? Он теперь не вернется.

— Что я сделала?

Сьяна хотела возмутиться. Но ее неожиданно охватила слабость. Внутри нарастало ощущение непоправимой ошибки.

Она, как могла, попыталась с этим бороться.

Нет, вы только подумайте! Да ей плевать на Придурка. Как лапать сестру хозяина, эту невесту-калеку, — он ничего не боится. Как выслушать замечание — он пустился бежать. Ничего, вернется как миленький.

— Есть захочет, придет.

Сьяна подобрала колодки.

— Нужно идти домой. Я тебе помогу, — голос звучал ворчливо, но примирительно.

Найя все так же странно смотрела на Сьяну:

— Сьяна, не трогай меня. И не трогай ходули.

Сьяна опешила:

— Ты же не собираешься ночевать на конюшне?

— Ты ничего не знаешь. И ты поступила плохо.

— Да что ты себе позволяешь?

— Я сказала тебе, уходи.

Это Найя ей говорит?

Сьяна вернулась в дом. У нее на кровати спал бесчувственный Ковард. Она залезла под одеяло, прижалась к нему и заплакала.

Глава четырнадцатая

— Ковард, постой! Это чужая лошадь! — Сьяна семенила за Ковардом.

Тот, пошатываясь, подошел к коновязи, дернул коня за узду и неловко забрался в седло.

— Некогда разбираться. Я должен ехать. Если Исси отправился в Лес, там повсюду ловушки. Да, нужно ехать. Искать. Ураульф сказал, мальчишку надо беречь. И еще было что-то срочное… Какое-то срочное дело… — Он наморщил лоб. — Да, какое-то срочное дело. По дороге припомню. Все. Открывай ворота и уходи с дороги.

Криво сидя в седле, Ковард выехал на дорогу. Сьяна пошла к крыльцу, чувствуя, как ее опять настигают слезы. И вдруг всполошилась, дернулась и бросилась следом за Ковардом:

— Ковард! Вернись! Ты забыл арбалет!

Но он даже не обернулся.

* * *

В трактире «Большая лосиха» было дымно и шумно.

— Гляньте, у Брикса обновка. Новая красная тряпка.

— Это не тряпка, а шарфик. Дорогой, между прочим. Десять кротовых шкурок.

— Шарфик? А так не скажешь.

— Отвяжись. И копи крысиные хвостики. На платок для соплей. Чтоб обязательно красный.

— Ты опять за красноголовых?

— А когда это я был против?

— Разве не ты кричал: «Ураульф — победитель!»?

— Тише! Чего разорался? Ураульф, говорят, скоро не будет править. Про няньку его слыхал? Оказалось — колдунья. А в Совете недавно кто-то видел Барлета. Он теперь ездит с принцессой. Так что скоро без красного на улице не покажешься. Кто без красного — тот изменник.

В самом темном углу трактира четверо в серых плащах пили «Хвойную бодрость» и прислушивались к разговорам.

Один подмигнул другому:

— Слышь! А ты боялся. Я же тебе говорил: Барлет набирает силу. Вот он и просигналил, что пора возвращаться. Пока Ураульф воюет, до нас никому нет дела.

— А Ковард?

— А что нам Ковард? Если в Лес не соваться…

Третий взглянул в окно и тихо присвистнул:

— А вот и Зеленая Шляпа. Накликали.

Все четверо разом повернулись к окну.

— Уходим?

— Быстро и тихо. Там черный ход.

— А ну, постой… Постой, говорю.

— Ты обалдел? Жить надоело?

— Да ты на него посмотри. Он же один. Без своих. И, кажется, сильно пьян… Пьян, как последняя сволочь.

Люди в серых плащах переглянулись:

— Никуда не уходим.

Ковард появился в дверях, оперся на косяк и подозвал трактирщика:

— Мальчишка… Мне нужен мальчишка. Кто-нибудь его видел? Такой… в перчатках… с улыбкой. Три крысиные шкурки тому, кто его видел. Дай стул.

Трактирщик взглянул на Коварда и подтолкнул к нему стул.

Один из сидевших в углу сделал трактирщику знак: мол, могу кое-что рассказать.

— Иди, расспроси. Дам хвостик. — С Коварда лился пот.

Трактирщик протиснулся к тем, что сидели в темном углу, и вскоре вернулся назад, что-то пряча в карман.

— Ну?

— Те вот видели. Это Придурок Барлета. Он вроде как был за оврагом. Никуда не спешил.

— Овраг… Какой овраг? Далеко?

— Отсюда — в трехстах шагах.

— Те, кто видел, смогут меня проводить?

— Наверное. Что им? — трактирщик кивнул, но не очень уверенно.

И обернулся, чтобы позвать провожатых.

Но в углу за столом уже было пусто.

* * *

— Ковард! Сюда! Сюда!

В глубине души Ковард знал: этот голос — тоненький, жалобный, — этот голос — обманщик. Исси звал бы не так.

Но мысли тонули в дурмане, заполнявшем все тело Коварда. Ковард словно лишился воли и шел на голос, как селезень на манок.

— Ковард! Сюда! Сюда!

Он с трудом заставлял себя помнить о возможных ловушках. Он желал одного — поскорее лечь и заснуть. И в какой-то момент не заметил туго натянутую между деревьев веревку. Ехал он медленно, поэтому веревка не снесла ему голову. Но из седла его выбросило. Чужая лошадь, почуяв неладное, всхрапнула, вскинулась и бросилась прочь. Догнать ее, даже прикрикнуть у Коварда не было сил. Он поднялся на ноги и оглянулся. Знакомое место! То самое, где три лунных года назад дозорные захватили красноголовых во время травли лосихи. И вместе с ними — меченого лосенка. Которого вылечил Исси. А Ковард тогда не поверил…

Этот Исси, он златорукий. И он теперь убежал… Вон там, чуть подальше, — овраг. Туда не стоит ходить. Исси точно туда не полезет.

— Ковард! Сюда! Сюда!

Как же хочется спать. И еще было дело, о котором Ковард забыл. Какое-то очень важное дело. Нужно было поехать в горы… У оврага крутые склоны и на дне — бурелом.

— Ковард! Ковард, сюда!

Что ж такое? Ноги сами идут. Не идут, а плетутся. Что он делает, Духи?

Ковард споткнулся, неловко свалился на бок и проехал вниз, обдирая локти о сучья. А когда, наконец, ухватился за куст и попытался встать, раздался щелчок, и нога попала в капкан. От боли у Коварда потемнело в глазах. Он попытался освободиться, но железные зубья сжались еще сильнее.

И тут же сверху снова раздался голос. Но на этот раз — не жалостливый и не призывный, но очень знакомый. Зурдак!

— Ковард! Зеленая Шляпа! Куда это ты забрался?

— Ты случайно не знаешь, где его арбалет?

На другой стороне оврага Ковард увидел Гимрона.

Появился еще кто-то, третий. И следом за ним — четвертый. Это же те! Те самые, что травили лосиху. Отправленные в изгнание — потому что лосенок выжил.

— Вы… Именем Ураульфа… Вам не место на острове. Вы нарушали Закон!

— Зурдак, а он нас пугает!

— Детка, ты разве не знаешь, что гулять одному опасно?

— Он знает, но позабыл.

— А мы ему щас напомним. Правда, я давно не стрелял. Как ты думаешь, я отсюда попаду ему в ногу?

Ковард попробовал двинуться и застонал от боли: капкан при каждом движении сжимался сильнее. Он не может бежать. И забыл арбалет. Он совсем беззащитен.

Стрела пронзила ему щиколотку. Ковард упал на колени.

— Гляди-ка, Зурдак! Зеленая Шляпа не держится на ногах.

— А по-моему, он симпатичный — когда стоит на коленях.

— Или ползает на четвереньках.

— Да он перепил, Гимрон.

— Ты не знаешь, с какой такой радости?

— Может быть, от расстройства. Узкоглазый его покинул. Сам ускакал на Юг, а его почему-то не взял. Видно, Ковард ему не нужен.

— А нам-то он нужен, Гимрон?

Вторая стрела вонзилась в плечо. У Коварда потемнело в глазах, перехватило дыхание.

— Гляди-ка! Зеленая Шляпа валяется мордой в грязи. Жаль! А я-то хотел выстрелить ему в глаз.

— Ну, Зурдак, ты и шутник! Он же тогда умрет! — Гимрон по-бабьи всплеснул руками, изображая жалость. — Я имею в виду, он тогда сразу умрет. А так полежит, подумает. Вспомнит маму и папу.

Третий, с другого склона, стал торопить:

— Все. Уходим отсюда. Вдруг его ребятки станут искать: где Зеленая Шляпа? Где Зеленая Шляпа? Они могут и рассердиться. А у них с собой арбалеты.

Охотники двинулись прочь. Но Зурдак решил задержаться:

— Хочу почесать ему спинку: больно удобно лежит.

Звук спущенной тетивы — стрела пробила Коварду легкое и пришила его к земле. Рот наполнился кровью.

— Мразь. Кейрэкский подонок. — Зурдак смачно плюнул.

Хруст веток под сапогами.

В Лесу опять стало тихо.

* * *

Оглушительно били военные барабаны. Но они уже не пугали. В поле то там, то здесь мелькали знакомые всадники, и кто-то все время кричал: «Смотрите! Смотрите, как скачут всадники Ураульфа!» и полотнище с Белым Лосем развевалось над головами. Его держал кто-то маленький на мохнатой лошадке.

— Найя! Не может быть! Что ты здесь делаешь, Найя?

— Ураульфу нужна была помощь. И он ее получил.

— Но ведь ты умирала, спрашивала про цветочек. (Сознание Коварда неожиданно встрепенулось: как же он мог забыть! У Найи открылись раны.)

— Со мной все в порядке. Умираешь ты, а не я. Цветочек нужен тебе. Ковард, открой глаза. Ковард, найди в себе силы.

Видения отступили. Ковард понял, что спал, — и проснулся. В нос ударил запах прелых листьев и крови. Ковард закашлял, и по телу жгучей волной побежала боль. Кто-то добрый послал ему сон, облегчая страдания. Пусть бы он умер во сне. Зачем же было будить…

— Ковард, открой глаза.

Голос ласковый, но настойчивый. Но боль не дает дышать.

— Ты веришь в вещие сны? Тогда найди в себе силы.

Веки Коварда дрогнули. Нет, он не сможет, не сможет.

— Ковард! Открой глаза!

Ковард сделал усилие — невозможное, нечеловеческое — и увидел труху и слизней.

— А теперь посмотри налево. Чуть поверни головой. Ну же, Ковард, смотри!

Ковард чуть сдвинул голову — и увидел синий цветочек. Он даже не усомнился, что это цветок Веренеи. Тот, что исчез из Леса три затменья назад. Тот, что так и не вырос на грядках в его усадьбе.

— Геркале… — губы Коварда разлепились. Ему чудилось наяву: он, как когда-то отец, снял перед Лесом шляпу. — Я убивал лосей… А тебе нужен Кейрэ… Пусть у Леса прибудет… Подари ему Белого Лося!

V. ТРИ ЧАСТИ БЕЛОГО

Глава первая

Сьяна не может не плакать: слезы капают сами.

Возок чуть поскрипывал и ехал не слишком быстро.

А вот у Найи из глаз не выкатилось ни слезинки. Сидела как изваяние и смотрела на шляпу Коварда — зеленую, как трава. От смены до смены светил. Только зеленую шляпу отыскали в Лесу. И еще ту лошадь, на которой Ковард уехал, — спустя три смены светил, как он покинул усадьбу.

А Коварда след простыл. Будто его и не было.

И больше уже не будет. Веселого или угрюмого, смущенного или довольного — никакого. Не будет. От боли в груди у Сьяны то и дело темнело в глазах.

Да, никакого Коварда.

Но Найя! Что она сделала? Велела седлать лошадей. Чтобы ей показали, где отыскали шляпу. И никто не посмел Найю ослушаться. Потому что она… она… Сьяне стало трудно дышать, она обхватила шею своей мягкой ладонью. Все-таки от тепла чуточку легче.

А когда они возвратились из Леса, Найя сказала: да, Ковард уже не вернется. Но похоронный обряд следует отменить: помощь Духов покоя Коварду не нужна. Он сделал то, что сумел. То, что должен был сделать.

А потом эта Найя — маленькая, тщедушная, от земли не видать — собрала всех дозорных и говорила с ними. Так говорила, будто она командир. Будто она вместо Коварда. И хоть бы один усомнился! Потому что она… она…

Сьяна почти задохнулась.

Но Коварда не хоронили.

Значит, он не погиб? Значит, он где-то есть? Сьяне хочется в это верить. Она же совсем недавно Коварда обнимала. Она еще не забыла, как он смешно сопел.

Надо его отыскать! Вот что она решила.

Она поедет к Крутиклусу. От этой мысли у Сьяны побежали мурашки. Но она взяла себя в руки: ничего, ничего. Лекарь ей намекал, что у него есть в горах знакомства. А колдуны способны не только на ворожбу, на заговоры и порчу. Они умеют гадать. Умеют смотреть на воду и видеть следы пропавших. Лекарь — пусть и за плату — мог бы ей указать, где найти колдуна.

Конечно, Законы острова это не разрешают. Но ведь никто не узнает? Крутиклус же раздобыл заговоренные травы для своего лекарства? (И никто не узнал. Ни один человек, кроме Сьяны.) и приготовил зелье, которое выпил Ковард.

Зелье — а не лекарство! Вот что сгубило Коварда. Это она виновата — в том, что Ковард исчез. Сьяна снова схватилась за горло — чтобы сдержать рыданья. Она сделает все, что можно. Все, что можно и что нельзя.

* * *

— Монни, открой!

Сьяна что есть силы барабанила в дверь. Но открывать не спешили.

— Монни, открой! Это Сьяна.

— А то я не слышу. — Монни нарочно долго возилась с цепочками и крючками. — Что это вы расшумелись? Мастер не принимает.

Сьяна, не дожидаясь, пока дверь широко распахнется, протиснулась в узкую щель, отпихивая служанку.

— Где он?

— Он занят.

— Скажи, это Сьяна. У меня очень срочное дело. Монни, скорее!

— Я же сказала, важни, мастер не принимает.

— Но… Монни, я заплачу. Ты скажи: это Сьяна!

— Да что вы заладили: Сьяна, Сьяна! Подумаешь, важность! Больше вы ему не нужны. Хотя у вас все на месте. — Монни вызовом смерила Сьяну взглядом и задержала взгляд на шнуровке.

Та вспыхнула:

— Монни! Как ты можешь так разговаривать? И на что ты все намекаешь?

— Намекаю я… Не намекаю. Прямо вам говорю: нет ему дела до вас, — Монни чуть помолчала, а потому вдруг надула губы. — Ни до кого нет дела. Ни до вас, ни до меня. У него теперь мальчик! — и тут же спохватилась: поняла, что проговорилась.

— Мальчик? Какой такой мальчик? — Сьяна почувствовала тревогу.

Монни замахала руками: нет, она ничего не скажет.

— Важни, идите себе. И без вас тошно.

— Монни, послушай, Монни, — Сьяна вдруг поняла, что Монни сильно расстроена. Совсем не так, как тогда, когда приходила Сьяна, а гораздо сильнее. Расстроена по-настоящему. Что ж, это хорошо. Значит, бедная Монни нуждается в утешении. — Я не могу поверить: неужто мастер настолько к тебе охладел, что даже не замечает? — Монни кивнула. — Ты стараешься угодить, наряжаешься, улыбаешься, а ему хоть бы хны? Ах, как это знакомо! — в голосе Сьяны сквозило истинное сочувствие. И глаза у Монни в ответ заблестели. Сьяна сдернула с шеи бусы и схватила служанку за руку. — На вот, возьми. В утешение. Это горный хрусталь. Двадцать крысиных шкурок. Покупала специально перед Днем красоты. — Сьяна сунула бусы Монни в ладонь и понизила голос. — А теперь скажи: что за мальчик?

Монни спрятала бусы в карман.

— А то вы не знаете!

— Монни, я правда не знаю!

— А то вы не понимаете!

— Что я должна понимать?

— Так вы же прислали птицу, что в усадьбе — новый мальчишка.

— Я прислала?

— А как же!

— Не помню… Ах да, был один мальчишка. Так это что же — тот самый?

— Тот самый, важни. Тот самый. И нечего притворяться. Мастер за ним посылал. А вы его не отдали.

— Подожди… Дай подумать… Но его ведь тогда уже не было. Он уже убежал…

— Хозяин очень ругался. Называл вас дурехой и другими словами.

— Но хозяин его отыскал? Он мальчика отыскал?

Монни кивнула.

— И где же, скажи на милость?

— Попробуйте угадать!

Монни подметила смущение собеседницы, и в ее голосе появились игривые нотки. Сьяна пожала плечами: ей не догадаться.

— В усадьбе Барлета, вот где! И мастер в ту смену светил снова на вас ругался.

— Но теперь-то за что?

— Пришлось ему раскошелиться, чтобы мальчика отдали, — несмотря на бумагу сверхважни.

Да-да, Сьяна помнит, бумага! И помнит, что Ковард сказал: «В моей усадьбе выполняют только приказы Правителя». Сьяна чуть прикусила губу. Но это еще не все. Она не все разузнала.

— Монни, и что же мальчик? Он ведь, кажется, дурачок. И внешне такой неприятный.

— Важни шутит. Мальчик — красавчик. Глаз отвести невозможно, — по лицу Монни разлилось мечтательное выражение. Но она очень быстро опомнилась, опасливо оглянулась и добавила шепотом: — Поставить с ним рядом сверхважни — неизвестно, кто будет лучше.

— Красавчик? — у Сьяны невольно отлегло от сердца. Раз красавчик, это не тот. Зря она испугалась. И с бусами поторопилась.

— Только вот не из наших. Как будто бы из горынов. А может, и не из них. Но ближе к ихней породе. И вообще он какой-то странный. Не снимает перчаток. Будто с ними родился.

У Сьяны заныло сердце. Монни все перепутала. Может, не разглядела. Но это, конечно, Исси. Раз горын — кто еще?

— И где сейчас этот мальчик? Можно его увидеть?

— Увидеть? Важни смешная! — Монни опять оглянулась и понизила голос. — Да к нему никого не пускают. Хозяин, как мальчика привезли, запер его в темной комнате. И заходит туда только сам. Даже мне не позволил. Только я подглядела — через щелку в чулане. — Монни придвинулась ближе к Сьяне. — Хозяин обул его в свинцовые башмаки. А я-то еще подумала: зачем это он к кузнецу таскался? И приехал такой довольный. В общем, бедняга горын сидит под тремя замками: один висит на двери, а два — у него на ногах. Так что ходить ему трудно, еле ноги передвигает.

Сьяна некстати вспомнила Найю. И ее деревянные ноги.

— Монни, твой хозяин — очень известный лекарь. Зачем ему мальчик?

— Видят духи, не знаю! Но мастер был очень рад. И знаете что говорил? Что теперь он станет сверхмастером. Будто бы всех поразит его новый способ лечения.

— Новый способ? Какой еще способ?

— Ну, этого я не знаю. Хозяин сказал, что ему от меня теперь ничего не нужно: подавать ничего не нужно и мыть инструменты тоже. И велел держаться подальше, — Монни опять обиженно прикусила губу. — Тоже, нашелся сверхлекарь! Сам настой приготовить не может. Все «Монни, подай-принеси! Монни, свари-помешай!» Вот уйду — будет знать… Нет, теперь он и не заметит! — Монни махнула рукой. — Он знаете чем бахвалился? Говорил, что его лечение будет очень дорого стоить. Мастер Крутиклус теперь не будет лечить всех подряд.

— Он и раньше…

— Не то, что раньше. Теперь он будет лечить только очень богатых. Тех, кто способен сразу отдать три лосиные шкуры. Или одну, но с меткой.

— Это против Закона. Это против Правителя, — Сьяна невольно заговорила с интонацией Коварда.

— Он скоро получит сверхмастера. И тогда — плевать на Закон.

— И он уже пробовал?

— Что?

— Пробовал новый способ?

Монни опять оглянулась:

— Пока еще нет. Но скоро. Через смену светил. К нему кое-кто придет. Кажется, из Совета. Мне велели купить халат, прошитый серебряной ниткой. И колпак из тонкого шелка. И платок на глаза.

Наверху, в галерее, громко скрипнула дверь.

— Монни! Куда ты пропала? Или ты с кем-то болтаешь? Я же сказал: никого не впускать! Ты опять опоздала с чаем.

Монни всполошилась, приложила палец к губам и стала толкать Сьяну к выходу.

— Давайте, важни, скорее. И — тихонько, тихонько. Важ, здесь нет никого! Я случайно замешкалась. Три раза моргнуть не успеете — а я уже тут как тут!

У самой двери Сьяна остановилась и с торопливой неловкостью отцепила сережку, оцарапав мочку.

— На-ка вот, Монни, возьми. В следующий раз получишь другую. Ты ведь сможешь еще разочек пробраться в чулан, чтобы увидеть мальчика? Ты могла бы ему шепнуть: у Коварда его помнят. И сожалеют, что он убежал. Ладно, Монни?

Сьяна накинула капюшон и выскользнула за дверь.

* * *

— Ельнец! Что происходит? — Сьяна высунулась в окошко возка.

— Важни! Не понимаю! Лошадь куда-то тянет, карахундра ее побери!

Ельнец боролся с лошадью, но безуспешно — будто кто-то невидимый вел ее под уздцы. Возница привстал, замахнулся кнутом — и охнул: рука наткнулась на невидимую преграду. Ельнец грохнулся на скамью с выпученными глазами, поминая всех мелких Духов. Лошадь свернула в сторону.

— Важни, глядите-ка, важни!

— Что? Что такое?

— Тянет прямо туда, к дубам.

— К дубам?

— Где висячая Башня.

Лошадь вдруг снова встала, а возок очень сильно тряхнуло. Сьяну отбросило внутрь. Она едва успела ухватиться за ручку дверцы.

— К Башне? Но почему? К Башне никто не ездит…

— А я вам что говорю? Не ездит!

Ельнец больше не отвечал — только икал и трясся. Это место считалось запретным: все городские дороги его огибали.

Вот они, три дуба.

Лошадь встала, словно во что-то уперлась. Ельнец быстро моргал: он не может этого видеть. Но он видел — помилуйте, Духи! — полупрозрачные руки: одна держала узду, другая поглаживала лошадиную морду. Лошадь послушалась рук и сделала шаг вперед. Лошадиная морда потонула в тумане. Ельнец был близок к тому, чтобы свалиться на землю, но почувствовал, как его трогают за плечо. Он повел себя так же, как лошадь: страх сменился покорностью, граничащей с отупением. Ельнец замер на облучке и тихо и обреченно попрощался с родными. Теперь перед ним болтался лишь лошадиный хвост, но возок поехал ровнее. Скоро Ельнец, вслед за хвостом, погрузился в туман, вынырнул из тумана и услышал, как за спиной тоненько взвизгнула Сьяна. А потом Ельнец вдруг увидел снова и себя, и лошадь, и Башню. И какого-то незнакомца великанского роста в круглой шапочке на голове. Тот тяжело дышал и обливался потом. Крупные капли на лбу собирались в тонкие струйки и текли по щекам. Встретившись взглядом с Ельнецем, великан кивнул головой и улыбнулся:

— Важ! С вами все в порядке? Вы, наверное, растерялись?

Ельнец икнул.

— На границе предела Башни очень плотный туман. Чтобы пройти сквозь него, требуются усилия. Но мне говорили, что люди с той стороны не ощущают плотность… Иначе бы я не решился… Как вы, в порядке? А важни… Она испугалась? — великан с некоторой тревогой посмотрел на возок.

Ельнец кивнул в ответ, продолжая икать. Великан отер пот с лица:

— Я сожалею, важ. Но другого выхода не было. У меня серьезное дело. Важни Сьяну очень ждут в Башне.

Ельнец сполз с облучка и неверным движением потянул на себя ручку дверцы:

— Важни! Вот этот важ… Ему нужно поговорить.

Сьяна, без единой кровинки в лице, вылезла из возка.

— Олле. Смотритель Башни. — Великан поклонился. Его движения неожиданно оказались изящными. — Я провожу вас в Башню. А ваш спутник побудет здесь.

Смотритель Башни? Не может быть! Хотя как же не может? Вот он — стоит перед ней.

Великан протянул Сьяне руку. Отказаться она не посмела.

От Олле исходило тепло. Будто Сьяна долго блуждала по мокрому Лесу, продрогла и обессилела, а потом неожиданно оказалась у печки.

* * *

Узорчатый пол, потолок в слабо мерцающих звездочках. И книги, книги повсюду — от пола до потолка. У Сьяны зарябило в глазах. А этот высокий старик, наверное, тут самый главный. Так взглянул на нее, будто Сьяна какое-то насекомое. Может, ему не нравится, что Олле ведет ее за руку? Она отстранилась — с некоторым испугом. Старик чуть заметно кивнул — в знак приветствия или одобряя ее поступок:

— Меня зовут Кригле, важни. Я старший смотритель Башни. Располагайтесь удобно. Нам предстоит разговор.

Олле подвинул ей стул, Сьяна присела. Книжные стеллажи поднимались под самый купол большого круглого зала, нависая над головой.

— Важни, здесь хранятся письмена охоронтов. Люди редко к ним прикасаются. Но у нас перед вами есть серьезные обязательства. И охоронты решили удостоить вас этой чести.

Сьяна была ошеломлена. Обязательства — у охоронтов? Перед кем? Перед Сьяной? Да она никому не нужна. Может, раньше, когда рядом с нею были Ковард и Найя, она и могла заблуждаться. Но теперь она одинока, как забытое Духами деревце, выросшее среди поля.

— Вы немного удивлены, — голос Кригле смягчился. — Вы росли без родителей.

— Мои родители умерли, когда я была младенцем, — от стеснения Сьяна не слышала собственный голос.

— Олле — младший смотритель Времени. Он составляет хронику, где упомянуты вы. Он кое-что вам расскажет, — старший смотритель Времени кивнул, предлагая Олле начать.

Олле чуть наклонился вперед: то, что он скажет, важно. Но в его намеренья не входит обидеть Сьяну. Сьяна снова почувствовала тепло. Это ее успокоило: охоронты, смотрители Башни, выглядят как островиты. Только ростом повыше. А на Лосином острове всякое может случиться…

— Важни, позвольте задать вам вопрос. Вам известно имя отца?

— Да. Его звали Листрун.

Правда, за всю свою жизнь Сьяна слышала имя «Листрун» не больше чем пару раз. И ей это было неважно. Ей нравилось говорить, что она из усадьбы Моховника.

— Я должен расстроить важни: это имя не вписано в родовые карты Долины.

Сьяна вдруг испугалась: Олле только прикинулся вежливым. А на самом деле хочет ее уличить.

— Мне так говорили, важ, — голос Сьяны сорвался. — Мои родители из охотников, дружили с Моховником-старшим.

Олле кинул быстрый взгляд на смотрителя Кригле. Тот велел продолжать.

— Я лишь сообщаю то, что написано в картах. Листрун — искаженное слово. Видимо, кто-то хотел, чтобы в нем сохранился намек на настоящее имя. Но настоящее имя вам сообщить не решились. Это имя Листвинус. Вы когда-нибудь его слышали?

Нет, это имя Сьяне слышать не приходилось.

— Так звали сверхмастера Мирче — до его ухода на Север.

— Сверхмастера Мирче? Я… не…

— Важни, сверхмастер Мирче…

— Нет! Нет!

— Сверхмастер Мирче был вашим отцом, — Олле старался говорить негромко и даже ласково. Но в его интонациях появилась настойчивость: Сьяне придется поверить в то, что он говорит.

— Это не так! Не может этого быть!

— Вашу мать звали Крамой. Она из поместья Бельчатника. Листвинус и Крама сошлись по дороге на Север — без обряда соединения. В их положении было не до обряда. Крама погибла в пути — как и все, кроме Мирче. А родившегося ребенка Мирче сумел спасти и нашел возможность отправить в поместье Моховника.

Сьяна стала красной как рак. Губы ее тряслись:

— Моя мать, она — тоже? Тоже была отщепенкой?

Кригле нахмурился:

— Важни, смотрители Башни не приносят присягу Совету и не служат правителям острова. Они делают свое дело — обращают события в память. «Отщепенец» — всего лишь слово. Так называли людей, которые были когда-то не согласны с Советом.

— Ваша мать разделяла представления Мирче — раз отправилась с ним, — Олле поторопился снова вступить в разговор.

Все, все против нее! Даже смотрители Башни!

Олле взглянул с сочувствием:

— Важни, взгляните сюда, на свое родовое древо. — Он разложил на столе шелковое полотно. — Листвинус действительно происходит из рода пришлых охотников. Но прадед его стал лекарем еще в те времена, когда здесь жили кейрэки.

Кейрэки! Опять кейрэки! Все плохое — из-за кейрэков. Вот и ее родители… Они предали Сьяну, сделали сиротой из-за своих кейрэков. Сьяна уперлась взглядом в расписную столешницу. (И что у них все расписное? Все в перепутанных линиях?) И чего этот Олле так смотрит? Будто ему жалко Сьяну. Да знал бы он, как все было! Как Мирче являлся в усадьбу — слепой и в обносках. Посмешище для охотников. Стыдно рядом стоять. И она почти не поверила, когда на собрании гильдии его назвали сверхмастером.

— Важни, ваш отец был выдающимся лекарем.

Могла ли она догадаться? Мирче всегда приставал к ней с расспросами: как она проводила время? Прикупила ли что из обновок? И почему сердита? И всегда убеждал, что хмуриться ей не к лицу. Будто бы мог увидеть.

Сьяна прикусила губу: ей всегда говорили, что у нее есть наследство. Так вот чей это подарок! Листвинуса, а не Моховника. Листвинус о ней позаботился. Как потом заботился и о детях бывшего друга. И они любили его, Ковард любил и Найя — хотя он им неродной. Они смогли разглядеть. А Сьяна, дурная Сьяна…

— Не стоит себя корить. Ведь вы ничего не знали. Все решили, что так будет лучше. До последнего времени так думал даже сам Мирче.

Хорошенькое утешение. И когда эта пытка кончится? Пусть ее наконец отпустят. Пусть от нее отстанут.

— То, что случилось во Времени, изменить уже невозможно. Но важни будет жить дальше. Ей станет легче, если она еще кое-что узнает, — Олле хотел убедиться, что Сьяна способна слушать.

Она шмыгнула носом. Олле решил продолжать:

— Сверхмастер Мирче и раньше мог получить свое звание, до ухода на Север. Он составил сложную мазь — лекарство от слепоты — и вылечил девять больных, вернул им способность видеть. Но у него был противник. Его имя Крутиклус.

Сьяна дернулась так, будто ее ужалили. Половину наследства — того, что ей было оставлено, — она отдала Крутиклусу — ненавистнику Мирче — в уплату за ту отраву, что погубила Коварда. Ей не будет прощения!..

— Крутиклус к тому моменту возглавил гильдию лекарей. Он кое-кого подкупил, и решение гильдии не было единогласным. Совет потребовал от Листвинуса еще одно доказательство. Но последнее доказательство Листвинус не смог представить. В состав его мази входило растение геркале. Довольно редкий цветок. Листвинус опасался, что геркале может совсем исчезнуть. И это произошло — как только Совет утвердил Закон о лосиной охоте. Но и Листвинусу с этих пор было уже не до мази.

Лекарство от слепоты! Сьяна сцепила пальцы. Закон о лосиной охоте. Исчезнувший геркале…

— Я слышала… Мне говорили… Он появился снова. Маленький синий цветочек. Вырос в нашем Лесу.

— Согласно кейрэкским преданиям, это хороший знак.

Сьяна вяло кивнула: куда уж против преданий! Кажется, Олле закончил. Все уже или не все?

— Осталось самое главное, — Кригле теперь не казался Сьяне очень сердитым. Да и пусть бы сердился! Поделом ей, дурехе. — Важни, я говорил, что у нас перед вами есть серьезные обязательства. Наверное, вам известно, что человека, объявленного сверхмастером, защищают смотрители Башни. Сверхмастер Мирче выполнил все условия договора, но отказался принять защитный браслет охоронтов. Он сказал, для него это слишком — так беречь свою жизнь. Его научили на Севере: смерть — не самое страшное, что может с тобой случится.

— Мирче так говорил? — Сьяна снова шмыгнула носом. — А что же самое страшное?

— Он сказал, это чувство вины, от которого некуда деться. Важни, он полагал, что виноват перед вами.

— Передо мною? В чем?

Но она же сама только что думала, что ее предали. Что ее обделили любовью, бросили в одиночестве.

— В том, что вы росли без родителей и потерялись в жизни. Сверхмастер Мирче просил, если что-нибудь с ним случится, если в Башне поймут, что вас некому защищать, передать вам браслет охоронтов. Сверхмастер имеет право на передачу браслета. Мы пригласили вас, чтобы выполнить его волю.

Теперь рядом с вами будет невидимая охрана. Олле — не только хронист, он еще ваш охоронт. У сверхмастера Мирче было много врагов. Значит, есть и у вас. И еще запомните: в случае необходимости вы всегда найдете пристанище в Башне смотрителей Времени.

Кригле чуть поклонился: он считал разговор законченным.

Сьяна поспешно встала. Олле тоже поднялся с места.

— Важни, я вас провожу!

* * *

— Мы выйдем в другую дверь. Там очень скользкий спуск. Позвольте, я вас поддержу.

Олле делает так потому, что его обязали. Нет, она не даст ему руку. И вообще, она еще не надела браслет:

— Я не стеклянная. Не разобьюсь.

И тут же ее каблуки предательски заскользили. Олле не дал ей упасть. Сьяна опять почувствовала тепло. Но высвободилась и решила не поддаваться:

— Пустите! Лучше скажите, давно вы за мной следите?

— Это не слежка, важни. Я всего лишь — свидетель. Свидетели служат Времени.

— И давно вы — «свидетель»?

— С того дня, когда знахаря Мирче объявили сверхмастером. А вас я увидел позже, на празднике Красоты, — Олле немного смутился. — Важни, мне было вас жалко.

— Жалко? На Дне красоты? — Сьяна почувствовала себя уязвленной. — Почему это вдруг?

— Я понял, зачем вы пришли.

— И зачем же? — Ах, корчерожцы! Кто тянул ее за язык?

— Вы хотели внимания Коварда.

— А вот тут вы ошиблись, свидетель. Просто Ковард стоял недалеко от Правителя. А на Дне красоты полагалось думать об Ураульфе.

Олле не стал возражать.

«Ага, свидетель! Заткнулся!» — Сьяна отпраздновала маленькую победу. Наконец-то они у границы. Ельнец тут же забрался на облучок:

— Важни, скорей залезайте. Скоро смена светил.

— Я немного вам помогу. Но в обратную сторону лошадь пойдет легко.

Сьяна уселась в возок. Охоронт почему-то медлил, не давая дверце закрыться.

— Важ, пустите. Нам надо ехать.

Олле снова взглянул на Сьяну — точно так же, как в Башне, перед тем, как сказать, что она — дочь сверхмастера Мирче. У Сьяны дернулось сердце: неужели что-то еще?

— Важни, кажется, вы мечтали об обряде с сыном Моховника. Но ваша мечта все равно не могла бы осуществиться.

Сьяна вспыхнула: а вот это его не касается! Он — свидетель жизни сверхмастера. Листвинуса, а не Сьяны.

— В рождении старшего сына садовницы Веренеи есть некоторое обстоятельство, на которое до сих пор не обращали внимания. Но он родился не вовремя.

Что это значит — не вовремя?

— Слишком рано, спустя пять месяцев, как Моховник и Веренея соединили жизни у Лосиного камня. К тому же брак Веренеи оказался для всех неожиданным: женихом Веренеи считали Листвинуса. (У Сьяны больше не было сил удивляться.) Они очень любили друг друга. Но Листвинус уже тогда решил податься на Север. А Веренея, видимо, уже носила ребенка и за него испугалась. Тогда Моховник-старший согласился на ней жениться. Он на все согласился. Он тоже ее любил. Так что Ковард, скорее всего, приходился вам сводным братом. Ваши чувства к нему были вполне естественны. Но вы не могли истолковать их правильно. Не по своей вине. В силу злых обстоятельств.

— Откуда вам это известно? — губы Сьяны с трудом шевелились.

— От сверхмастера Мирче. Он платил за браслет откровенностью.

— Если Ковард — сын Мирче, — голос Сьяны опять стал скакать и срываться, — что ж вы его не спасли?

— По правилам Башни хронист (или, если угодно, свидетель) защищает лишь одного: иначе не хватит сил. Сверхмастер Мирче считал, что вам защита нужнее. К тому же Ковард сильно любил отца — того, что его воспитал, — и ощущал себя продолжателем его рода. Мирче не захотел тревожить память Моховника. — Олле вежливо поклонился и позволил дверце закрыться.

Сьяна в изнеможении откинулась на сиденье. Олле смотрел в окно:

— Важни, наденьте браслет!

* * *

Возок поскрипывал. Ельнец что-то бубнил под нос — про невидимых охоронтов. Когда они проезжали мимо трактира, Ельнец стал уговаривать Сьяну заночевать: «Не успеем до смены светил даже треть дороги проехать!» Но Сьяна не согласилась. Ей как можно скорей хотелось уехать из Города, от Башни с ее смотрителями, от свидетеля Олле.

А вдруг от него не уедешь? Иначе — зачем браслет? Вдруг это только предлог, чтобы за ней подсматривать? Какие такие враги у Сьяны? Она никому не нужна.

Сьяна вертела браслет в руках: украшен очень умело, тонкой резьбой по металлу. И Башня на этом браслете стоит себе на земле. А под куполом видно мозаику. Но это уже слишком мелко.

Возку хотелось, чтобы Сьяна заснула. Он покачивался, постукивал камешками под колесами, даже пытался петь стариковским скрипучим голосом. Но Сьяна не засыпала. С каждым отрезком пути в ней нарастало чувство стыда и плескалось внутри, как горькая смесь Крутиклуса.

Какая же Сьяна дурная! Неумная и нелепая.

Светила уже сменились. Над дорогой повисла Луна. Лунные блики, дрожа, заглядывали в окошко и тревожили воспоминания — те, о которых Сьяна давно постаралась забыть.

…Она случайно вернулась в каминную залу. Найю, совсем еще маленькую, уже отправили спать. А Сьяна сама ушла. Ей не нравились сказки, она не любила слушать, как рассказывает Веренея.

Не так, не так. Ей не нравилось, как Веренея смотрит. Временами она смотрела пристально и внимательно, когда, как ей казалось, Сьяна этого не замечает. Но Сьяна всегда замечала, беспокоилась, даже пугалась: что Веренея хочет в ней разглядеть? Что-то такое, о чем Сьяна не может знать.

Веренея ее не любила? Сьяна привыкла так думать. И отвечала тем же: в раннем детстве — послушной лестью, когда подросла — недоверием. И не очень грустила, когда Веренеи не стало. Но плакала, сильно плакала — чтобы Ковард увидел.

Ей кажется или нет, что тьма за окном стала гуще? И Луна погрустнела…

Ковард, Найя, сверхмастер Мирче; и еще этот лекарь Крутиклус, который похитил мальчика, — слишком много для бедной Сьяны. Для одинокой Сьяны.

Разве какой-то браслет скрасит ее одиночество?

От расстройства ей привиделись огоньки. Мерцают, как красные угли.

Надо же, она помнит, как в камине мерцали угли. И помнит слова Веренеи, обращенные к Коварду:

— Солнце еще пять раз должно изменить свой цвет — и ты станешь взрослым мужчиной. Сьяна тоже станет большой. Тебе уже не стоит так много с нею играть.

— Но, мама, с ней интересно!

— Учись обходиться без Сьяны. Она уедет отсюда, когда превратится в девушку.

— Пусть бы она осталась!

— Нет, она не останется, — голос Веренеи стал непривычно жестким. — И ты дашь мне слово, что никогда — слышишь, Ковард, — не будешь думать о Сьяне как о своей невесте.

— А я и не думаю, — маленький Ковард был удивлен.

— Не думаешь — и не надо. — Веренея обхватила сына за плечи. — У Сьяны своя судьба. И она не может пересечься с судьбою Коварда. Запомни мои слова. Ты не должен жениться на Сьяне.

Сьяна неловко попятилась. Веренея услышала. Обернулась и посмотрела — прямо Сьяне в глаза. И ничего не сказала. Ни словечка — для Сьяны.

* * *

Красные точки не отставали. И Сьяна вдруг ощутила навязчивый запах гари. Где-то горит трава? Она высунулась в окошко:

— Ельнец, ты что-нибудь видишь?

Ельнец не стал отвечать и хлестнул лошадей. Кажется, он был испуган.

Сколько еще им ехать? В темноте не поймешь. Стало совсем темно. И Луна, как назло, исчезла.

Но они уже далеко, далеко от столицы: Сьяна так много вспомнила!

Ох, опять эти красные точки.

— Ельнец, что это?

Кучер сплюнул:

— Кажется, плешеродцы.

— Плешеродцы? Их много?

— А кто же их разберет. Может, два или три.

— Они на нас нападут? — Сьяне сделалось страшно. До сих пор она только слышала о плешеродцах.

— Достаньте-ка мой арбалет. Там, под сиденьем.

— Но я не умею стрелять.

— Ничего. Как припрет, сумеете. Смотри-ка! Обнаглели. Вышли ближе к дороге.

— Ельнец, я не сумею. Я только в детстве стреляла. Ковард…

— Важни, скорей! Заряжайте!

Сьяна, почти не думая, нацепила браслет (руки должны быть свободны) и схватилась за арбалет. Тетива была слишком тугой, стрела не слушалась пальцев. Неуверенность и бессилие заставляли страх разрастаться. Он просочился наружу. Красные точки — словно в ответ — начали приближаться.

— Как там, важни? Готовы?

Сьяна теперь различала не только красные точки, но и плотные тени.

— Нет, я не могу. Мне не хватает сил.

Ельнец выругался, бросил вожжи, на ходу перебрался в возок, перехватил арбалет у Сьяны и стал его заряжать. За окном мелькнула темная тень.

— На лошадь прыгает, сволочь, — Ельнец выставил арбалет в окно и попытался прицелиться.

Лошадь дико заржала. Возок завалился от резкого торможения. Сьяна слетела с сиденья. Ельнец выронил арбалет, поминая всех мелких Духов.

— Под сиденье, важни! Прячьтесь!

Сьяну било, как в лихорадке. Снаружи возникло бешеное движение. Затем послышался стук копыт, и просвистела стрела. Жалкий собачий визг… Сьяна вцепилась в Ельнеца, но тут же разжала пальцы. Знакомый голос сказал:

— Тайрэ чуть-чуть опоздал: кто-то увел плешеродцев. Замешкался лишь один — и получил угощение. Жаль! У Тайрэ много стрел.

Дверца дернулась и открылась. Тайрэ сунул голову внутрь:

— Тайрэ так рад, что встретил добрых попутчиков. Остаток пути до усадьбы он проедет вместе со Сьяной.

Глава вторая

— Сверхважни, хорошие вести. Вашему верному другу только что донесли: недалеко от поместья, где проживали Моховники, селяне нашли плешеродцев. То, что от них осталось.

— Кто это здесь появился? Кажется, мой советник? — принцесса прикинулась удивленной. — Вовремя. Очень вовремя. Я так жажду рассказов! И некоторых объяснений. — Палец в красной перчатке дернулся.

Крутиклус почуял неладное: Аллибинда не в духе! Впрочем, он полагал…

— Сверхважни, Крутиклус к вашим услугам. Понимаете, что это значит? Подстреленные плешеродцы? Недалеко от поместья, где проживали Моховники? Это не Ковард, сверхважни (пусть о нем заботятся Духи!) и не его дозорные. Значит, кто это сделал? Не иначе, Тайрэ возвратился. Никто другой не сумел бы. Мы ведь этого ждали. Мы много для этого сделали. Мы своего добились, — Крутиклус стал заикаться.

На лице принцессы появилась улыбка — та самая, неповторимая, которой боялся Крутиклус.

— Не хочет ли мой советник поцеловать мне ручку? — принцесса сделала вид, что снимает перчатку. — А я вот очень хочу пощекотать ему шейку. — Крутиклус попятился. — Пусть ему будет приятно.

— Сверхважни чем-то расстроена… Разочарована… — Крутиклус пятился дальше и дальше, пока не прижался к стене.

— Пожалуй, разочарована. И главное — ждет объяснений. — палец в перчатке поднялся и немыслимо изогнулся. — Значит, Тайрэ вернулся. Для этого добрый Крутиклус оставил в живых Кетайке. Нет, я что-то запуталась. Зачем нам этот Тайрэ?

— Мы хотели его возвратить… Ураульф надеется, что прибудут кейрэки… А кейрэков все нет и нет…

Принцесса внимательно разглядывала свой палец:

— Чтобы он не привел с собой помощь… Вот какая была задумка! Ты правильно все рассчитал? Кейрэков нет и не будет? Но три смены светил назад… Что это было, Крутиклус?

* * *

Что это было?

Три смены светил назад, когда Солнце достигло зенита, воздух наполнился топотом лошадиных копыт. Город пришел в движение: люди полезли на стены и высыпали за ворота. И скоро на стенах кричали:

— Смотрите, смотрите! Дозорные Белого Лося!

— Смотрите, смотрите, как скачут всадники Ураульфа!

Крутиклус пытался пробиться через толпу, но его оттеснили. Он вытягивал шею, но ничего не увидел. Зато много услышал:

— А кто это впереди? На мохнатом коньке?

— Кажется, это девушка.

— Мелкие Духи! Найя! Сестра знаменитого Коварда.

— Не дразни корчерожцев. Найя была калекой. Даже ходить не могла.

— А разве она идет? Она же скачет верхом.

— Никакая это не Найя.

— Говорю тебе, Найя!

— Но ты погляди, как скачет. Красота-то какая!

— Вы что, тупицы, не видите? Эта всадница — белая. Будто солнечный свет.

Вокруг ненадолго примолкли. Потом кто-то не выдержал.

— Ну, я смотрю и смотрю. Никакая не белая. Обычная, как и все.

— Говорю тебе — белая. Поэтому — и впереди. А еще говорят, в Лесу видели Белого Лося…

— А куда они скачут?

— Известно куда — на юг.

— Надо было давно. Ураульфу там тяжко.

— Не получалось раньше. Ждали Белого Лося!..

* * *

— Ты уверял меня, что девчонка — калека. Что она не опасна. Что она не может ходить.

— Сверхважни, видно, не знает. Это такое дело. На Лосином острове всякое может случиться.

Крутиклус слегка замялся. О том, что случилось с девчонкой, лучше не объяснять. Хорошо, что она ускакала, а Ковард бесследно пропал: ничего не расскажут. Есть еще глупая Сьяна, она слишком много знает… Но Крутиклус с ней разберется. Это будет несложно. Так что пока никто не может ему помешать. Осталось трое больных — и он получит сверхмастера.

Только вот гнев принцессы или ее любопытство… Надо отвлечь принцессу. Пусть займется другими делами. Это мысль побудила Крутиклуса отлепиться от стенки. Он маленькими шажками, поглядывая на пальчик, приблизился к Аллибинде:

— Я вот что подумал, сверхважни. Пусть дозорные ускакали. Это совсем неплохо. Зато теперь охотникам никто не будет мешать.

Принцесса презрительно сморщилась:

— Охотники? Да они беспросветно глупы. Толку от них никакого. Их хваленые петли, капканы и хитрые сети оказались пустой затеей.

— Нужно придумать способ — совершенно другой. Или, может быть, разузнать.

— Разузнать? Ну конечно! — передразнила лекаря Аллибинда. — Надо спросить Ураульфа. Или кейрэкскую няньку.

Крутиклус затряс головой:

— Нет-нет, дорогая сверхважни! Они не смогут помочь. — Он хихикнул. — Но один человек знает, как это сделать, — Крутиклус понизил голос. — Есть одна ведьма в предгорьях… Это она подослала Барлета в страну Угору, и от нее — не иначе — Барлет получил кольцо.

— Старый хрыч, что же ты раньше молчал?

Крутиклус скромно вздохнул:

— Мне пришлось пораскинуть мозгами, чтобы это понять… Советы, сверхважни, рождаются по размышлению.

— Но учти, за этот совет ты ничего не получишь. Разве что я не стану щекотать тебе шею пальцем.

Крутиклус заулыбался: да ему ничего не надо! Ничего! Ничегошеньки! Он свое получил: принцесса займется делом! Вон как хищно вспыхнули ее глазки! Пусть развлекается. А ему нужно время! Когда он станет сверхмастером, будет уже все равно, получил ли Правитель помощь, победит он в войне или нет. Смотрители Башни возьмут Крутиклуса под опеку — хочется им или нет. Конечно, змеиный пальчик может убить и сверхмастера… Но о нем пока лучше не думать.

Глава третья

Вальюс то и дело поминал мелких Духов и едва успевал за Тайрэ, который уговорил его ехать верхом. Мол, так они сэкономят время. А Вальюс ненавидел этот способ передвижения. Так и не смог изжить привитое в детстве чувство. Верховая езда — для охотников. Древорубы ходили пешком. Если нужно вести какой-нибудь груз, запрягали повозку: древорубы ни в чем не должны походить на охотников…

Но Тайрэ его попросил, и Вальюс поехал верхом.

Все это время Вальюса изводили предчувствия: дальше все будет хуже! Рядом с ним не осталось никого, кто мог бы обнадежить сверхмастера. А тут появился Тайрэ — собранный, чуждый унынию. У Вальюса сердце запрыгало, когда он увидел Тайрэ. И он соглашался на все, что пожелает кейрэк.

Тайрэ хотел бы услышать, как Вальюс ходил в предгорья? В пятый раз рассказать? Ладно. Вальюс расскажет.

Он приехал в усадьбу Коварда, чтобы встретить Тайрэ. Но никого не застал. Не было даже Сьяны. Вальюс измаялся ждать и случайно вспомнил, что Правитель просил его навестить в предгорьях какую-то женщину. Он оставил Тайрэ записку — если тот вдруг вернется: пусть дожидается Вальюса.

Вальюс отправился в путь, едва сменились светила. Ходьба, как и в прежние годы, бодрила его. Но потом на него напали воспоминания. Именно в этих местах маленький Вальюс впервые встретился с Мирче. И еще с одним человеком… Вальюс дошел до границы — здесь начиналась ничейная полоса. А за нею — нижние горы.

Тропинка играла с путником: петляла, ныряла под камни, пыталась его обмануть. Но Вальюс упрямо ее отыскивал, и она наконец уступила — привела его к хижине.

Эта старая хижина не понравилась Вальюсу — покосившаяся и мрачная. На крыльце появилась женщина — с пустым, безжизненным взглядом и темным лицом. «Колдунья? Сколько ей лет?» Вальюс не смог угадать, и его пробрал холодок: «Точно, колдунья. Чем Ураульф ей обязан?»

— Что тебе надо?

Ни вежливости, ни любопытства. Вальюс с трудом заставил себя произнести приветствие:

— Пусть светила дают тебе свет и в срок сменяют друг друга!

Глаза колдуньи остались пустыми. Вальюс кое-как объяснил, от кого и зачем он приехал. Колдунья казалась по-прежнему равнодушной и на него не смотрела. Вальюс решил, что напрасно пришел. Хотя на что он рассчитывал? Его попросили при случае навестить незнакомку, а он почему-то решил, что это жизненно важно…

— Говорящий с Ветрами велел передать мне «спасибо»? За чудесный подарок? — старуха неожиданно заговорила, заставив Вальюса вздрогнуть. — А известно тебе, сверхмастер, что этот самый подарок должен был его погубить? — старуха вдруг затряслась, закрякала и заквакала — засмеялась. Вальюсу стало страшно. — Да, я хотела убить твоего Ураульфа. Вот за что он мне благодарен! — смех оборвался. — А не сделай я этого, он не изведал бы счастья. Кейрэки всегда ошибались, полагая, что совершенство — в торжестве Белизны. Совершенство, сверхмастер, — в равновесии сил. В сочетании Белого с Темным. Это ученье макабредов. Ты когда-нибудь слышал об этом?

Вальюс покрылся гусиной кожей.

— Что трясешься, как заяц? Ну-ка, садись на крыльце! — голос старухи неожиданно сделался властным. — Дожидайся вечера. Дожидайся Луны. Мне нужна будет помощь. Ты такой же, как твой Ураульф. Чутье меня не подводит: ты поможешь Дракинде.

Вальюс потом не мог объяснить, почему подчинился. Какое-то наваждение. Но к страху и отвращению добавилось любопытство. И еще обострилось чувство, побудившее Вальюса бросить все и поехать в предгорья: да, это очень важно. Все это очень важно.

Дракинда сунула гостю миску с каким-то варевом: «Ешь. Тебе нужны силы».

Вальюс с плохо скрытой брезгливость ковырнул еду ложкой и поднес немного ко рту. Блюдо, на удивление, оказалась довольно вкусным. И у Вальюса действительно вдруг прибавилось сил.

— Эй, посланник! Готов? Луна уже появилась.

Вальюс взглянул на старуху с некоторым смущением: она хочет, чтобы сверхмастер участвовал в чем-то запретном?

— Я не колдую. Почти, — старуха казалась бесстрастной, — и ты останешься чист. Но ты должен открыть зеркальный тоннель.

Дракинда подсела к Вальюсу и сунула ему зеркало. Сверхмастер ахнул: какая древняя вещь! Да еще в серебристой оправе! Старуха не обратила на это внимания.

— Слушай, что нужно сделать. Ты подуешь на зеркало и скажешь как можно тверже: «Открой мне путь к Нариану!» Когда поднимется пыль, представь, что входишь в тоннель. Понял?

Вальюс кивнул.

— Пробуй.

Вальюс легонько дунул на зеркало. Ничего не случилось.

— Пробуй снова. Увидишь, что пыль поднимается, чуть поверни стекло. Нужно поймать Луну.

У Вальюса снова не вышло:

— А что должно получиться?

Старуха не скрыла своего раздражения:

— Ты представился мне сверхмастером. Что особенного ты сделал?

Вальюс замялся:

— Я сверхмастер изящных ремесел. Работаю с глиной.

— Сверхмастер изящных ремесел? И ты неспособен представить, что проходишь в тоннель? А на что ты вообще способен? Может, ты обманом выдал себя за сверхмастера?

Вальюс готов бы провалиться сквозь землю. Дракинда смотрела строго:

— Сначала представь, потом сделай.

Вальюс заставил себя собраться, снова подул на зеркало — и пыль поднялась столбом, превращаясь в туман. Он увидел большое окно и почувствовал, как Дракинда подталкивает его в спину. Вальюс чуть задержал дыхание, сделал маленький шаг — и ясно увидел комнату. Незнакомую, полутемную.

В ней не было окон. Ни свечки, ни даже лучины. Но в самом дальнем углу что-то мягко светилось. Там, прислонившись к стене, сидел человек. Вальюс всмотрелся: Исси!

Или не Исси? Мальчик, прячущий руки, был уродцем, придурком. А этот — совсем другой.

Нет, это точно Исси. Свет не дает ошибиться: он исходит от рук. И так ли сильно он изменился? Да нет же, совсем не сильно. Просто вдруг повзрослел, и с его лица исчезла дурная улыбка.

А на ногах у него… Что это на ногах? Железные башмаки? Но ведь в них невозможно ходить! Кто же такое придумал? Тот, кто очень боится, что пленник вдруг убежит.

— Исси…

Мальчик вздрогнул, поднял голову и посмотрел на Вальюса — но не увидел его.

— Кто здесь? Кто говорит?

— Исси! Послушай меня, это сверхмастер Вальюс.

У Исси округлились глаза:

— Важ… Я не вижу… Где вы?

— Исси! Это неважно. Главное, ты не бойся. Как ты сюда попал? Что с тобой происходит?

Исси растерянно оглянулся и зашептал в пустоту:

— Мне очень плохо, важ. Я не хочу здесь быть. — Он опять оглянулся. — Но если я не послушаюсь, он отрежет мне палец. Важ, я очень боюсь. Но я не могу послушаться. У меня ничего не выходит.

— Что не выходит, Исси? Что у тебя не выходит?

— Мне их не жалко, важ. Поэтому не выходит.

— Исси, я не пойму. Кого ты должен жалеть?

— Важ, заберите меня. Выпустите отсюда. Мне нужно обратно в Лес. Ей уже трудно ходить. У нее на ногах перепонки.

— Исси, мне непонятно. Что с тобой происходит? Зачем тебе нужно в Лес? У кого перепонки?

— Вот поэтому нужно. Я ее отыщу. Ей нельзя там одной. В Лесу нельзя быть неловким. Я вот тогда зазевался и угодил в ловушку. А она помогла. Это она меня отыскала — когда я попал в ловушку! Она очень хорошая, важ. У нее лицо серебрится. Только вот перепонки, — Исси шептал сбивчиво и горячо. — Она правда красивее всех. И она удивилась, что я ее вижу. Но потом заметила… У меня порвалась перчатка — из-за капкана, важ. И она… Важ, мне не было страшно. Она очень добрая, важ. Но говорить не может. Она написала палочкой: брат и сестра. Важ, ей нельзя не верить. Я хочу к ней вернуться. Она подарила мне сон.

— Исси, стой, подожди. Давай еще раз, сначала.

Исси вдруг замолчал и уставился в темноту. Вальюс услышал шаги:

— Чем ты там занят, Исси? Я велел тебе подумать над своим поведением. Думать лучше в молчании.

Крутиклус? Это голос Крутиклуса! Исси теперь у лекаря? Это лекарь надел на Исси железные башмаки? Вальюс почувствовал гнев, случайно двинул рукой, зеркало наклонилось, упуская Луну, — и пыль мгновенно покрыла стекло, не давая больше смотреть.

— Ты истратил одну возможность и почти ничего не узнал.

Гнев улегся. Вальюс растерянно повернулся к Дракинде — и отпрянул, словно ее подменили. Глаза блестели, в лице пробудилась жизнь. Теперь бы никто не назвал Дракинду старухой.

— Этот мальчик… Я его знаю. Его нужно отправить в горы.

— Это мой сын, сверхмастер.

* * *

— Вальюс был в зеркальном тоннеле!

Тайрэ произнес это так, что Вальюс уже приготовился повторить свой рассказ.

— Тайрэ уверен: Дракинда может многое сказать.

— Может, но вряд ли захочет.

— Она же поверила Вальюсу. Она позвала Тайрэ. Тайрэ и Вальюс попробуют вернуть этой женщине сына.

Тропинка сузилась. Путники спешились, стреножили лошадей и отправились дальше пешком.

Но с тропинкой что-то случилось. Она не играла с путниками, не пряталась, не исчезала — словно кто-то сделал ей больно и лишил ее собственной воли. Вальюс почувствовал беспокойство, нараставшее с каждым шагом. Он мельком взглянул на Тайрэ. Тот был очень серьезен:

— Здесь недавно проехали всадники. Не один и не два. Им было здесь очень тесно. Нос Тайрэ говорит: в воздухе пахнет гарью.

Вальюс тоже почувствовал горький тревожный запах. Вон за тем поворотом должна показаться хижина.

Но там, где она стояла, лежали черные угли.

— Лошади нас не спасли. Мы опоздали, Тайрэ. Видно, Дракинде и правда слишком много было известно.

Они подошли поближе. Угли еще дымились. И Тайрэ невольно выдавил:

— Похоже на мертвую плешь.

— Все пожарища схожи.

У Вальюса над головой пронеслась летучая мышь — невероятно большая, небывалых размеров. Он пригнулся.

Мышь задела Тайрэ крылом, и кейрэк схватился за хлыст:

— Этот зверь нападает!

Вальюс неожиданно ловко перехватил его руку:

— Нет, Тайрэ! Не надо! Я узнаю…

Вальюс чуть не сказал: «Я узнаю эту мышь. Вернее, мышиные крылья. Правда, те, что я видел, были немного больше».

Но удержался: он не все рассказал Тайрэ.

* * *

— Это мой сын, сверхмастер. Его зовут Нариан. Я назвала его в честь отца, который погиб в Долине.

Вальюс неожиданно для себя потянулся к шнурку на шее, без слов извлек амулет и протянул Дракинде. Лицо ее снова застыло. Зато Луна неожиданно проявила к вещице внимание: свет ее лучей заставил золото вспыхнуть, а белое — засиять.

— Пойдем, — сказала Дракинда.

Вальюс последовал за Дракиндой на непослушных ногах и с громко бьющимся сердцем. Он сразу увидел то, ради чего Дракинда пригласила его зайти: огромные крылья с иссохшими перепонками.

«Те самые!»

Вальюс почувствовал в горле набухающий ком.

— Ты видел хозяина крыльев?

— Да, незадолго до его смерти.

— И видел, как он погиб?

Вальюс покачал головой:

— Он отдал мне амулет и отправил за помощью. Я не успел, Дракинда.

— Я спустилась сюда с Вершины и дорого заплатила, чтобы вернуть эти крылья. Чтобы мой сын взлетел. Ты должен помочь мне, сверхмастер. Обещай, что поможешь.

* * *

Мышь снова промчалась мимо. Вальюс вытянул руку вперед.

Мышь, сделав круг, подлетела к нему, ухватила его рукав длинными пальцами и повисла вниз головой. Тайрэ вытаращил глаза:

— Эта летучая тварь хорошо относиться к Вальюсу, — он говорил почти шепотом. — И она что-то хочет.

Мышь расправила крылья, взлетела, вернулась к Вальюсу, указывая направление. Вальюс сделал шаг, другой — и понял, чего добивалась мышь: из золы торчала рукоятка старинного зеркала.

— Тайрэ! Смотри, вот зеркало. Это вход в зеркальный тоннель.

Мышь с писком сорвалась с места, быстро сделала круг и повисла на Вальюсе.

Тайрэ теперь обращался к мыши более чем почтительно:

— Кажется, важни считает, нам нужно попасть в тоннель.

— Может не получиться. Мне помогала Дракинда…

— Сверхмастер многое может. Это знают и мышь, и Тайрэ. Что сверхмастер хочет увидеть?

Глава четвертая

Аллибинда похожа на мать, на родную сестру Дракинды. Но она не прошла посвящения, и в ней очень много змеиного.

Как же принцесса смеялась, услышав эти слова!

— Значит, ты моя тетка? Забавно! Да ты шутница, старуха! Надо же так меня рассмешить! А говорили, ты ведьма. Хотела убить Ураульфа.

— Я платила за сына. За то, чтобы он взлетел.

— Взлетел? Это как же? — принцесса не смогла сдержать любопытства. — А, вижу-вижу! Ты припасла отвратительные перепонки. Как у летучей мыши из вонючей пещеры. Кем это надо быть, чтоб нацепить такое?

— Князем горы Казодак.

Принцесса опять рассмеялась:

— Эта ведьма под стать другой — тоже знает множество сказок. — Но потом зрачки ее сузились, и в лице проступила жесткость. — Ты заманила меня на остров, чтобы я убила Правителя?

— Нет, не ты, а другая. Та, которой он клялся в верности и с которой вы очень похожи. Я думала, ее вынудят. Или она сама не выдержит смертной муки. Но я просчиталась. Она слишком любит Правителя. А он слишком любит ее. Поэтому Ураульф и распознал обман.

Палец принцессы дернулся:

— Другая сейчас на острове?

Дракинда тут же замолкла.

— Можешь не отвечать. Это и так известно. Как ее отыскать?

— Это тебе не под силу. Никому не под силу. Человек ее не увидит. А зверь не посмеет напасть. Лес для нее как дом.

— На Лосином острове у другой не может быть дома. Это мои владения.

— Ты не стала женой Правителя. И никогда не станешь.

— Я делаю, что хочу. А знаешь, чего я хочу? Уничтожить другую. И ты мне в этом поможешь.

— Почему ты так думаешь?

— Я заставлю тебя это сделать. Как заставил Барлет.

— Барлет пожалеет об этом.

— Красноголовый, ты слышал? Тебя здесь не уважают, — принцесса насмешливо обратилась к Барлету. — Впрочем, я понимаю. За что тебя уважать? Ты мелочно торговался. Я поступлю по-другому. Эй, возьмите старуху, тащите ее отсюда. И запалите факелы. Я спрошу у тебя три раза: как отыскать другую? А потом пеняй на себя.

Дракинду выволокли из хижины. Аллибинда приблизилась к ней и заглянула в глаза. Ведьма должна испугаться. Она уже догадалась, чем угрожает принцесса. Но в лице Дракинды по-прежнему не было жизни: ни надежды, ни страха.

— Как отыскать другую? Раз.

— Другая — твоя сестра. Поэтому вы так похожи.

— Как ее отыскать? Два.

— Но ты не прошла посвящение — в отличие от нее.

— В последний раз тебя спрашиваю: как ее отыскать?

— Все еще можно исправить. Это будет больнее, чем в детстве. И тебе придется расстаться с любимой кожей змеи. Но жертва стоит того, чтобы стать серебристой.

— Три.

— Я все сказала, принцесса.

Дракинда умолкла.

— Старая ведьма не хочет поделиться с нами секретом. Не хочет избавить нас от лишних тревог и волнений. Придется ее наказать. Сожгите ее жилище.

Огонь занялся мгновенно. Необычный огонь. И Барлет это сразу понял, то есть сразу его узнал:

— Дух охоты! Он торжествует. Он доедает то, что осталось от старой охоты.

— Обожаю огонь.

Пламя было настолько горячим, что все невольно отпрянули. Кроме Дракинды. Она осталась стоять там, где ее поставили, так и не сдвинулась с места. Красные блики плясали в ее безучастных глазах.

Принцесса толкнула Барлета:

— Охотник! У тебя такое лицо, будто ты испугался. Или жалеешь старуху? Ты считаешь, она заплатила за перепонки? А может, охотник и сам хотел полетать немного? А, признавайся, Барлет? — принцесса развеселилась. — Может, ты заключил со старухой какой-нибудь договор, о котором мне неизвестно? Что ты просил у нее? Что она тебе обещала? Чем ты клялся, Барлет?

Барлет побледнел.

— Не бойся ее, охотник. Она ничего не умеет. Только трепать языком. Но нам как раз это и надо. Мы заставим ее это сделать. — Аллибинда села в седло. — Я уезжаю, старуха. Но разговор не окончен. Ты торговала сына? Ты скоро его увидишь. И мы вместе посмотрим, как он будет летать. Вон с того крутого обрыва.

* * *

У Дракинды внутри улитка. Она не выносит жара. Как только вспыхнуло пламя, ее рожки безвольно обмякли, влажное тельце скрючилось.

Боль в груди была слишком сильной, просто невыносимой, и Дракинда, казалось, не слышит, что говорит принцесса. Топот копыт утих, а она все стояла и смотрела, как горит ее дом — вместе с заветными крыльями. Как ее мечты и надежды превращаются в пепел.

Огонь наконец насытился, облизнулся в последний раз и спрятался под углями.

Пустота в груди разрасталась.

Угли, угли кругом. Синие огоньки. Мелкие Духи, как приживалы, доедали объедки, оставленные господином.

Снова явился Ветер, выдувающий жизнь. Дракинда на этот раз не хотела ему противиться. Огонь уничтожил то, за что она заплатила непомерную цену.

Ее сын никогда не взлетит — даже если останется жив.

А они обещали убить его. Обещали убить, чтобы снова заставить ее сделать ужасное дело. Но то, что они хотят, серебристая сделать не может.

Если она серебристая, а не простая колдунья.

А она… Кто ты, Дракинда?

Ветер плохо справляется. А боль пустоты нарастает. Смешно, но боль пустоты не позволит ей умереть. Она не сможет терпеть. Она станет шарить рукой в поисках нового сердца. Пальцы Дракинды сжались — и тут же разжались снова. Уголь обжег ей ладонь.

И следом явилась мысль — горячая, как ожог. Она ничего не умеет? За это над ней насмехались? Потешались над бедной Дракиндой, у которой в груди улитка?

Но они не знают Дариллу, женщину Лунного ордена. Ту, у которой внутри когда-то горела жар-птичка. А Дарилла заставит слушаться даже Духа охоты.

Крылья мужа сгорели, но угли от них остались. И она их отыщет. Распознает среди других.

У Дракинды не хватит сил сделать то, что она задумала? У Дариллы найдутся силы.

Вот он, заветный уголь. Горячий, словно жар-птичка. Дарилла легонько дунула, вынуждая уголь ожить. И — засмеялась, чувствуя, как грудь наполняется жаром. Серебро ее кожи вспыхнуло, словно грязь соскоблили.

— Дух охоты! Слушай меня!

Ты, выжигающий душу!

Лунный Закон считает виновным Ураульфа из рода Кейрэ — я беру вину на себя.

Лунный Закон считает виновной серебристую Аллибину — я беру вину на себя.

В подтверждение этому отдаю человеческий облик.

Я согласна дожить свою жизнь как бессловесная тварь.

Уголь внутри Дракинды разгорелся в полную силу. Она закричала от боли и вся обратилась в огонь.

Глава пятая

Гадкий зловредный мальчишка! Из-за его упрямства планы могут сорваться!

А сначала все шло как по маслу.

Крутиклус составил список уважаемых членов общества. Он нанял себе шпионов (больше сотни крысиных хвостов!) и велел разузнать, кого из списка мучает хворь, у кого нездоровы домашние. Он делал пометки против каждого имени и заранее представлял, как выступит на Совете: важи не представляют, какой ужасной угрозе подвергается остров! Нет, не на юге, здесь. В безопасной столице. В отдаленных поместьях. Мы на грани уничтожения. Наши граждане вымирают. Поколения вырождаются. И Крутиклус нашел причину!

Болезни калечат людей — самых знатных и благородных — безжалостно и непристойно. Некоторые из хворей он даже не смеет назвать. Они напугают собрание. Но лекарь Крутиклус немного подумал и нашел замечательный способ оздоровления граждан. Конечно, его результаты пока более чем скромны — двадцать (тридцать?) спасенных от различных недугов, многие из которых считались неизлечимыми. Против этих недугов бессильны все известные средства. (Крутиклус довольно потер ладони: такого в Совете не слышали! То, что делал когда-то Листвинус, по сравнению с этим — шутка.)

Совет желает увидеть свидетелей? Как же! Как же! Вот они: знатный корзинщик Смиркус, страдал ущемлением грыжи; вдова почтенного Брыльюса, богатейшего пекаря, чуть не сошла с ума от ужасной боли в виске; бакалейщик Вафлус, помощник председателя гильдии, измучен суставными шишками. И еще… и еще…

Мальчишка какое-то время оправдывал ожидания. Крутиклус ни разу не сек его, не отказывал в ужине и не будил спозаранку. Монни ему намекнула: чудесный метод Крутиклуса сильно зависит от Исси, от того, как тот ест и спит. Будто бы мальчик слабеет после каждого излечения и нуждается в отдыхе. Будто бы ему надо восстанавливать силы.

Эта Монни — проныра. Нужно ее уволить. Но она слишком много знает. Крутиклус ее распустил: то одарит, то приласкает. И теперь она смеет в открытую насмехаться над вдовой почтенного Брыльюса. Без всякого уважения.

Да, вдова почтенного Брыльюса, испытав на себе чудодейственный метод, пожелала избавиться еще и от бородавки. В этом нет ничего смешного. У нее бородавка на заднице. Очень плохое место. Из-за этого бедная женщина не может устроить личную жизнь. Сколько радужных циклов миновало с момента, как пекарь отправился к Духам, а она все живет вдовой! У нее уж виски поседели, а никто не желает разделить ее одиночество. Ни один молодой красавчик — несмотря на все ее деньги.

Только Крутиклусу — чуткому и внимательному (Как же он ей помог! Разве сотня беличьих шкурок — это серьезная плата, если речь идет о здоровье?) — только ему вдова решилась всецело довериться. Он же почти сверхмастер! (И она улыбнулась восхищенной улыбкой.) Бородавка — это очень мучительно. Представьте себе красавчика… Мужчины так бессердечны! А на Лосином острове главное — красота. Тут вдова разрыдалась. Она готова платить. Две лосиные шкуры. И одна из них — с меткой. По нынешним временам это большая ценность.

И что же? Зловредный Исси опорочил чудесный метод. Он ничего не сделал! Как цвела бородавка на заднице у вдовы, так и цветет до сих пор. А Крутиклус уже два раза приводил ее в темную комнату.

Он разозлился ужасно. Оставил Исси без ужина. А наутро Крутиклусу принесли больного мальчишку — сына башмачника Клабуса: прикоснись — обожжешься. От макушки до пяток его покрывала сыпь. Крутиклус старался близко не подходить. Монни сама уложила больного в комнате для излечения.

И этого, мелкие Духи, Исси поправил. Провозился с мальчишкой до утренней смены светил — и мальчишка был как огурчик.

Монни поджала губы: она и не сомневалась. Только Исси очень устал. Нужно его покормить и оставить в покое.

Но тут опять появилась вдова с бородавкой. У нее столько дел, столько дел! Почти сверхмастер Крутиклус должен ее понять: у вдовы большое хозяйство. Ведь она по сей день вносит достойную лепту в дело гильдии пекарей.

И что же? Исси, капризный негодник, опять ничего не сделал.

Вдова поджала губы. Она сказала, что верит в могучее средство Крутиклуса: головные боли больше ее не тревожат. И она, конечно, выступит свидетелем на Совете. Но только после того, как бородавка исчезнет. Она придет столько раз, сколько нужно для излечения.

Как Крутиклус ругался, когда вдова удалилась! Эта дурная важни, она же всем разболтает, что Крутиклус ей не помог. Значит, метод может не действовать. Действует не всегда. И Крутиклусу не удастся затмить достижения Мирче.

Лекарь кипел от досады.

Он вынудит Исси слушаться! Заставит его извести дурацкую бородавку. Он такое ему устроит, что мальчишка в следующий раз не посмеет ослушаться: отрежет гаденышу палец и приложит вдове на задницу, в виде сухого компресса. Это должно помочь. Непременно поможет.

Заодно Крутиклус проверит, отрастет ли у Исси палец. Лекаря озарило: а что, если пальцы Исси могут расти, как трава? Вот тогда он горы свернет! Вот тогда он разбогатеет. Вот тогда он станет непревзойденным лекарем.

* * *

— Важ, в эту смену светил нельзя принимать больных.

— Ты будешь меня учить? — Эта Монни совсем обнаглела. Надо ее уволить. И как можно скорее.

— Исси горит, как в огне. И покрылся сыпью. Я говорила вам: если он очень уставший…

— Заткнись. Без тебя разберусь. Приготовь мне хороший нож и побольше уксусной жижи.

— С чего это вы вдруг вспомнили врачебные инструменты?

— Делай, что говорю.

— Вы что-то задумали, важ. По глазам вашим вижу.

— Монни, ты надоела.

— Что вы хотите делать? — Монни вгляделась в Крутиклуса. — Важ, вы с ума сошли! Вы ничего не смыслите. Исси нужна передышка. Дайте ему поесть.

— Убирайся отсюда, пока я тебя не уволил.

— Если он вдруг умрет, вам самим будет хуже.

Эта мысль — что Исси может вдруг умереть — Крутиклуса отрезвила. Монни — дуреха дурехой, а бывает права: мальчишка нужен живым. Пожалуй, надо немного повременить с испытанием. Тем более, от мальчишки можно сейчас заразиться.

А вдове он скажет, пусть наберется терпения. Метод требует сил и времени. Но Крутиклус над ним работает. И непременно придумает средство от бородавки.

* * *

Кто может так стучать? Конечно, с недавних пор у Крутиклуса в доме охрана. Но и гости, кажется, пришли не с пустыми руками.

— Где ты прячешь Придурка? — Барлет не стал тратить время на любезности и объяснения.

У Крутиклуса неприятно дернулось сердце: вверх и вниз, вверх и вниз — как тряпичный мячик на нитке.

— Придурок? Какой придурок?

— Не ты, а другой. Где мальчишка?

— Важ, я не понимаю.

— Не юли. Гимрон мне все рассказал.

Улыбка Крутиклуса тут же превратилась в оскал:

— Гимрон не имеет права появляться на острове. Он изгнан приказом Правителя.

Барлет усмехнулся:

— Лекарь так уважает Правителя? Он же недавно требовал смертной казни для Ураульфовой няньки?

Улыбка исчезла с лица Крутиклуса:

— Я заплатил Гимрону. Этот жадный охотник запросил слишком много, невероятно много! Несмотря на бумагу, подписанную принцессой. Там сказано, что мальчишка у меня в услужении.

— Думал по-тихому меня обокрасть, — Барлет опять умехнулся. — Ты совсем поглупел, Крутиклус. Не вздумай кому-то рассказывать, что ты платил за мальчишку: на Лосином острове не торгуют людьми. Торговля людьми приравнена к колдовству.

Крутиклус затрясся от гнева: гадкий охотник!

— Я заплатил Гимрону двойную цену — чтобы он заманил мальчишку в усадьбу и передал его мне. Я его не отдам.

— Отдашь — и даже не пикнешь. Ты бы и мне его отдал. — Барлет вдруг сделался очень спокойным. — Но дело сейчас не во мне. Мы с тобой разберемся позже. Мальчишка нужен принцессе.

Крутиклус похолодел: это то, чего он боялся. Принцесса что-то узнала? Но когда же, когда? Он считал, что отвлек ее. Неужели он просчитался?

Глава шестая

— Так вот какой ты, горын! — принцесса с легким прищуром рассматривала Исси. — А мне говорили, придурок. Охотник меня уверял, что ты настоящий урод. Впрочем, что удивляться? Островиты кричат: «Красота! Красота!» — но в красоте ничего не смыслят. — Аллибинда заметила краешком глаза, что Барлет помрачнел. Это его задевает? Она улыбнулась. — Когда горын возмужает, рядом с ним уже не поставишь никого из здешних мужчин. Барлет, согласись со мной. Он будет красивей тебя. Намного красивей. В нем говорит порода, древняя кровь. Но нацепить перепонки такому красивому мальчику — это дурацкая мысль. — Она снова вгляделась в Исси. — Как? Ты ничего не знаешь? Неужели дядя Барлет ничего тебе не рассказывал? Даже не говорил, где живет твоя мать? И что она — колдунья? Смотрите-ка, он не верит. Может, и правда — придурок? Ладно, я пошутила. Ты как-то странно смотришь. Что тебя удивляет?

Исси молчал.

— Я не люблю болтунов. Но тех, кто молчит, — еще больше. На мои вопросы всегда отвечают. Ты понял?

«Это сверхмастер Вальюс. Исси! Не удивляйся. И не верти головой. Я тебя вижу и знаю: ты меня слышишь. Ответь принцессе, пожалуйста. И ни в чем не перечь ей — иначе она разозлится».

— Мне кажется, я тебя видел, — слова давались Исси с трудом. Он запинался.

— Вот как? и что в этом странного? Меня многие видели.

— Я не это хотел сказать. Ты похожа на ту, что я видел в Лесу.

Принцесса насторожилась и подалась вперед:

— Кого ты видел в Лесу?

— Я видел другую, похожую. Только она… серебрилась.

Палец принцессы поднялся. Лицо превратилось в маску, голос сделался глуше:

— Я не расслышала. — Палец в красной перчатке выгнулся и опустился. — Повтори еще раз, ты кого-то встретил в Лесу?

— Другую. Такую, как ты.

— Повтори еще раз.

Исси опять замялся.

— Я велела тебе повторить. Скажи: я видел ее.

— Я видел ее.

— Чем докажешь?

— Раньше я улыбался. Я не мог по-другому. И за это меня дразнили. А она подарила мне сон, и плохая улыбка исчезла.

— Значит, ты ее видел. — Принцесса откинулась в кресле, и зрачки ее сузились. — И сможешь снова увидеть?

У Исси все сжалось внутри. Принцесса ему не нравилась. Но он кивнул головой. Аллибинда повернулась к Барлету:

— С новой сменой светил отправитесь на охоту. Мальчишка поедет с вами.

Барлет хмуро взглянул на Исси:

— Горын не может охотиться. Это правило братства. Охотники не согласятся.

— Меня не волнуют охотники. Мне нужна дичь, Барлет. Мальчишка покажет дорогу.

— Но его не выдержит лошадь. Железные башмаки весят больше, чем человек. Из-за его башмаков мы еле сюда доплелись.

— Сверхважни, пожалуйста, вспомните: я — ваш личный советник. Мальчик — большая ценность. Он очень дорого стоит, — Крутиклус сорвался на визг. — Если снять с него башмаки, он убежит, непременно.

Аллибинда бросила взгляд на Крутиклуса, а потом посмотрела на Исси, на его башмаки.

— Железные башмаки — неплохая придумка. Но одного башмака будет вполне достаточно. Ты понял меня, Крутиклус? Достаточно одного.

* * *

Исси был как в тумане. Он плохо соображал и почти не видел, что происходит вокруг. Как он мог согласиться? Он же знает: та, что в Лесу… Ей теперь трудно бегать. Он думал, что сможет помочь. Но она улыбнулась, так грустно: это ему не под силу. А потом послышался шум, какие-то голоса. Голоса показались Исси знакомыми. Ему сделалось любопытно: что происходит? Она делала знаки: не надо. Но Исси хотел быть мужчиной. Хотел показать, что он смелый, — и столкнулся с Гимроном. Гимрон увидел его и весело засмеялся: «Придурок, вот где ты бродишь! Тебя уже обыскались. Забыл свое место, щенок? А ну-ка, иди сюда!» И Исси к нему подошел. По привычке не смог ослушаться…

Нога в башмаке затекала. Чтобы он усидел в седле и лошадь не завалилась, ногу пришлось подвязать к седлу. Исси все ждал, что дядя Барлет влепит ему затрещину. Но тот лишь ругался сквозь зубы и проклинал Крутиклуса.

— Эй, ты следишь за дорогой или уже заснул? Далеко еще ехать?

Исси мотнул головой. Это могло означать и «да», и «нет» — что угодно. Барлет привычно сплюнул, нахмурился и отвернулся.

А Исси опять погрузился в трясину сомнений.

Он слышал сверхмастера Вальюса. Тот сказал: соглашайся на все — лишь бы выехать в Лес. Тебе нужно попасть к оврагу, где густо растет лещина. Но, может, голос сверхмастера только почудился Исси? Сначала у важа Крутиклуса, где Исси сидел в темной комнате. Потом — во дворце, у сверхважни. Ему ведь было так плохо. Вот он и размечтался, что кто-то его спасет. А теперь он ведет охоту. Сверхважни — он слышал — назвала серебристую дичью. Вдруг он правда ее увидит? Вдруг они ее схватят?

У Исси заныло сердце.

Кусты впереди шевельнулись. Мелькнуло что-то зеленое. Исси дернул коня, глаза его округлились. Барлет мгновенно заметил, куда устремлен его взгляд. Кусты впереди опять шевельнулись. Барлет не стал дожидаться, пока Исси что-нибудь скажет.

— Ату! Ату ее! — гикнул он, и охотники, подстегивая себя свистом, рванулись к цели, вперед.

Крутиклус был единственным, кто не поддался азарту погони. Он плелся в конце колонны, между ним и Исси было теперь пустое пространство. И Крутиклус прекрасно видел, как конь под мальчишкой вздрогнул и подался назад, чуть ближе к большому дереву, — будто кто-то его позвал. А потом в седле, позади мальчишки, оказался еще один всадник. Откуда он взялся? С дерева? Неизвестный всадник перехватил у Исси узду, что-то ему сказал — и лошадь послушно поскакала к гуще деревьев.

— Стой! Воры! Не пущу! — Крутиклус направился всадникам наперерез.

— Важ, не надо мешать, — спокойный голос Тайрэ заставил Крутиклуса сжаться, и следом за этим он вылетел из седла.

Лошадь с Исси скрылась из виду.

Крутиклус, проклиная кейрэка, забрался в седло и с криком: «Разбойники! Обокрали!» поскакал за охотниками через поломанные кусты.

Охота, как видно, уже закончилась. Охотники спешились и растерянно сгрудились, не решаясь сдвинуться с места. Крутиклус тоже слез с лошади, протиснулся в первый ряд и увидел женщину в мятом зеленом платье, с застрявшими в волосах веточками и листьями. Он не сразу узнал в ней Сьяну. С десяток сломанных стрел валялось в траве, образуя до странности ровный круг.

— Совсем обалдели, молодчики! — орала разъяренная Сьяна и топтала ногами сеть. — Я подам на вас в Суд. В Совет. Испортили мое платье. Распугали всех коз. Думаете, Коварда нет, и за бедную девушку некому заступиться?

— Хватайте ее, немедленно! — Крутиклус затрясся от гнева и бросился прямо к Сьяне. — Она воровка, сообщница! Она помогала кейрэку!

Крутиклус схватил Сьяну за руку.

— Не трогай меня, калекарь! — Сьяна попробовала отпихнуть Крутиклуса, но тот вцепился ей в волосы:

— Вредная баба! Тупица! Вздумала мне мешать?

В следующее мгновение Крутиклус разжал свои пальцы и вытаращил глаза. Его отшвырнуло под ноги настороженным хмурым охотникам. Он взвыл от ужаса и уставился на могучую Сьяну: это что же — она? Она его отшвырнула?

— Гад! Испортил прическу, — Сьяна выпрямилась и откинула волосы с плеч. — Только попробуй снова ко мне прикоснуться, — она завернула рукав, обнажая запястье.

Крутиклус, не веря глазам, вытянул шею:

— Ты… Откуда этот браслет?

— Только попробуй, калекарь! — Сьяна говорила с нескрываемым торжеством. — Я всем про тебя расскажу — чем ты промышляешь, колдун!

— Не верьте ей! — взвизгнул Крутиклус. — Она украла браслет. Она украла мальчишку. Воровка! Кейрэкская дура!

— А ну, советник, остынь. Или тебе мало врезали? Браслет нельзя своровать. — Барлет повернулся к Сьяне. — А ты уходи отсюда — пока я не передумал.

— Передумал он! — Сьяна гордо оправила платье, стряхивая траву. — Смотри, а то я передумаю! Я припомню вам Коварда!

Она повернулась и, кинув презрительный взгляд на Крутиклуса, двинулась восвояси. У ближайших кустов Сьяна остановилась и, как будто ее больше ничего не тревожило, громко крикнула:

— Бяша, бяша! Ко мне!

На голос, радостно блея, появились несколько коз.

— Распугали всех коз, идиоты. Чернянка, иди ко мне. Нас больше никто не тронет. — Сьяна хлестнула веточкой по кустам и неторопливо скрылась в зеленой гуще.

Крутиклус пришел в себя и снова засуетился:

— Не давай ей уйти, Барлет. Она помогала Тайрэ. Он похитил мальчишку.

Барлет мрачно взглянул на лекаря:

— Чтобы из-за тебя и из-за этой дурехи меня придушила невидимая рука? Ты что, не понял? Она под защитой Башни. — Он сплюнул сквозь зубы, разглядывая кусты. — В жизни такого не видел. Но на Лосином острове всякое может случиться…

— А что тебе скажет сверхважни? Она тебя не похвалит! Ты облажался, охотник. Тебя провели на мякине.

— Эй, седлайте коней. — Барлет не смотрел на Крутиклуса. — Железный башмак и два всадника — это тяжелый груз. Кейрэку от нас не уйти — как бы он ни старался.

* * *

— Сьяна, не надо, не плачь! Все уже позади. — Вальюс осторожно поглаживал девушку по спине. Та рыдала, уткнувшись ему в плечо. — Ты умница. Всем показала. Ты очень смелая, Сьяна! (Сьяна шмыгнула носом.) Мирче мог бы тобой гордиться.

— Он никогда не узнает, — Сьяна снова стала реветь.

— Но у тебя есть свидетель. Он запишет эту историю — как дочь сверхмастера Мирче помогла спасению Исси.

— Олле? — Сьяна испуганно оглянулась. — Как ты думаешь, он нас видит?

— Ну… — Вальюс смутился. — Он же тебя защищал. Думаю, он где-то рядом.

— Ох, Духи, а я реву. Важ, — Сьяна засуетилась, — дайте скорей платок. А зеркала у вас нет?

— Зеркала нет, — Вальюс не скрыл улыбки. — Но ты и так хороша. Давай собираться. Поедем с тобой к Башне.

— Мы вместе поедем, важ? Вы тоже укроетесь в Башне?

— Нет, моя дорогая. Сверхмастер Мирче опять преподал мне урок.

Сьяна всплеснула руками:

— Важ, он же умер!

— Ты не первая так говоришь. Но это ему не мешает учить негодного Валя. Кетайке получит браслет в обмен на мою откровенность. И ее не посмеют больше держать в темнице.

— Важ, но вас давно называют сверхмастером. Неужели вы до сих пор не просили у Башни защиты?

— Нет, не просил. Но даже сверхмастер Мирче это не сразу понял. Он еще удивлялся, что я чего-то боюсь. А меня защищал обычай, а не реальная сила…

— Но если вы отдадите свой браслет Кетайке, — Сьяна коснулась браслета у себя на запястье, — если вы это сделаете, все уже будут знать: у сверхмастера Вальюса нет охоронта. Вы станете уязвимы… А у вас так много врагов.

— Другого выхода нет. С появлением новой Луны истекает срок вето. В Совете голосовали за наказание Кетайке, посчитали ее колдуньей.

— Все, кроме вас, сверхмастер… Вы защищали колдунью… нарушая Закон.

— Покрывать колдунов — страшное преступление… — Вальюс улыбнулся грустно и обреченно. — Но ведь мы с тобой знаем: Кетайке — не колдунья.

— Да, сверхмастер, рассказывать сказки — это не преступление. Только кто же поверит?..

Глава седьмая

Лошадь шла тяжело. Исси первое время что-то радостно бормотал, а теперь совсем ослабел. У него не осталось сил, чтобы бороться с хворью, и поднимался жар. К тому же нога в башмаке, видимо, сильно болела.

— Исси очень устал. Он сможет еще потерпеть? — Тайрэ погладил мальчика по плечу.

Исси в ответ кивнул. Но скоро начал стонать. Пришлось останавливаться, устраивать ногу иначе.

— Железный башмак! Это надо же! Ни один мелкий Дух по гнусности не сравнится с Крутиклусом.

Они снова тронулись в путь.

Спину стал пробирать холодок.

Тайрэ убедил сверхмастера, что главное — выкрасть Исси. Дальше он знает, что делать, и Вальюс пусть не волнуется.

Но теперь он чувствовал: их настигает погоня. А лошадь уже устала: Тайрэ и так заставил ее двигаться слишком быстро. Спрятаться? У Барлета много людей, и они читают следы. А место здесь гадкое. Тайрэ запомнил его — с той самой смены светил, когда они в первый раз отстреливали плешеродцев вместе с Мирче и Ковардом. Тогда Зеленая Шляпа поскакал к мертвой плеши…

Вот и решение! Больше Тайрэ не думал: он потянул за узду, разворачивая свою лошадь.

— Старушка, там нехорошее место. Тебе оно не понравится. Но ничего не поделаешь. Другого выхода нет. Зато пока ты можешь не торопиться. Побереги силенки. Потом…

Тайрэ не договорил. Исси пришел в себя:

— Важ? Не надо! Там страшно.

— Исси не должен бояться. Должен верить Тайрэ. И внимательно слушать. Очень внимательно, Исси.

— Там… Нас догоняют, важ.

Тайрэ не ответил. Лошадь заржала, учуяв плешь. Но он не позволил ей изменить направление.

Охотники приближалась. Теперь они видели беглецов, видели, как стремительно сокращается расстояние, гикали и свистели, разгорячившись погоней.

Тайрэ пришпорил лошадь:

— Ну, старушка, давай!

Охотники тоже рванули вперед, близость цели их опьянила. Тайрэ направил лошадь прямо в мертвую плешь. Лошади мчались так быстро, что крики Барлета: «Стой! Назад! Поворачивай!» — почти никто не услышал.

Исси от ужаса скорчился и зажмурил глаза. Настигающие охотники уже дышали им в спину.

У самой границы плеши Тайрэ, прижав к себе Исси, спрыгнул с лошади на ходу. Они откатились в сторону.

Лошадь на всем скаку влетела в мертвую плешь. За ней — голова погони.

— Назад! Назад! — орал Барлет, пытаясь остановить разгоряченных всадников.

Спустя мгновение плешь вспыхнула красным огнем. Те, что скакали сзади, спасались, падая наземь. Крутиклус, вытаращив глаза, смотрел на происходящее, но, казалось, не видел огня.

— Где они? Где? — он дернул Барлета за плащ.

— Кто, духи тебя побери!

— Кейрэк и мальчишка?

— Мои люди погибли, гнида.

— Где кейрэк и мальчишка? Они тут! Они где-то спрятались.

Барлет тяжело дышал:

— А ну, урод, отвали… Дух охоты пожрал охотников…

— Сверхважни будет сердиться. Нужно найти мальчишку.

— Все. Уходим отсюда. Дух охоты разгневан и не хочет нам помогать.

— Где мой мальчишка? Стой! Ты должен его отыскать!

Барлет, не обращая внимания на Крутиклуса, поехал прочь, подальше от страшного места. Те, что остались целы, потянулись за ним. Позади плелся лекарь, бормоча сквозь зубы проклятия. Ну ничего, ничего! Нужно только добраться до Города. У него теперь есть охрана, вооруженные люди. И он знает, что делать.

* * *

Барлет не станет искать себе оправдания. Он расскажет принцессе всю правду: охотники обманулись и угодили в ловушку. Он не выполнил приказания. Если принцесса желает, может его наказать. Пусть делает с ним, что хочет.

«Только не прогоняй», — эти слова Барлет не осмелился вымолвить.

— Значит, красноголовые обратятся теперь в красноглазых?

Что такое? Принцесса не хочет содрать с него кожу? Она будто бы и не сердится? Барлет, не веря себе, поднял глаза на принцессу. Аллибинда не понимает!

— Теперь Лосиный остров наводнят плешеродцы. Отстреливать их больше некому. Дозоров не существует.

— Охотник тоскует по Коварду? По ненавистному Коварду? Кто б мог подумать!

— Плешеродцы — тоже охотники. Охотники на людей. Если появится главный, плешеродцы собьются в стаю. Они захватят весь Лес.

— Кто становится главным?

— Тот, для кого охота превыше всего на свете. Кому известны слова об охоте на человека. И кто внушит остальным, что это — главное дело.

— Откуда ты это знаешь?

— Ковард учил дозорных. Но дозорные в прошлом — охотники. Просто сменили шляпы — красные на зеленые. А охотники часто болтают.

Зрачки Аллибинды сузились:

— Твой отец Скулон охотился на людей.

Барлет тут же взвился:

— Не на людей — на горынов. Горыны — низкие твари.

— Твой брат разделался с Ковардом.

— Ковард отступник, предатель. Он служил узкоглазым. Он получил по заслугам.

— Кейрэки — тоже не люди?

Барлет промолчал.

— Нет, охотник, кейрэки — люди. Просто ты их ненавидишь. И не важно, за что, — Аллибинда усмехнулась. — А еще ты любишь охоту. И тебе известны слова, ради которых псы собираются в стаю.

Принцесса смотрела в глаза Барлету, и губы ее змеились непринужденной улыбкой.

Барлет почувствовал страх, порожденный догадкой.

— Люди не видят другую, а звери ей не страшны. Но плешеродцы — иные. Они разыщут ее — стоит им приказать. Стоит возглавить охоту. Ты желал Ураульфу смерти? Это будет хуже, чем смерть, — если его ненаглядную загрызут плешеродцы.

Аллибинда встала и подошла к Барлету. И в следующее мгновение страх потеснило желание.

— Ты звал меня на охоту. Я поеду с тобой. Хочу увидеть своими глазами, как ты настигнешь дичь. Как отгрызешь ей голову.

— Ты хочешь отдать меня плеши?

— Ну что ты! — принцесса с нежной жестокостью коснулась щеки Барлета. Это прикосновение помутило его рассудок.

— Плешь выжигает душу и убивает желания — все желания, кроме охоты. А я мечтаю увидеть, как ты ползешь на брюхе прямо к моим ногам. И в зубах у тебя — сердце жертвы.

Аллибинда опять погладила охотника по щеке. Как забавно он дышит!

— Я не отдам тебя плеши. Я обману Дух охоты. Как ты обманул меня. Как обманул Ураульфа. — Она провела по губам Барлета пальцем в красной перчатке. — Я отварю ведьмин корень и приготовлю зелье. Перед сменой светил ты выпьешь его, Барлет, — она весело рассмеялась. — А на прощание я сладко тебя поцелую.

Барлет не сможет противиться. Он раб ее арабесок.

Глава восьмая

Тайрэ устал. Немного.

Но осталось совсем чуть-чуть — и они добредут до места.

Большую часть пути Тайрэ тащил мальчика на себе.

От пота щипало глаза, спину ломило. На пепелище Тайрэ едва удержался, чтобы не сбросить Исси: опустил его медленно, чтобы тот не ушибся, — и сам рухнул рядом. Зола вздохнула серым облаком пыли, смягчая падение.

Светила сменили друг друга, когда Тайрэ пробудился. Исси сидел, запрокинув голову, глядя на горные скалы. Губы его дрожали, он не взглянул на Тайрэ.

— Исси? Что-то не так?

— Важ, куда мы пришли?

Тайрэ смутился. Он не рассказывал Исси о цели их путешествия.

— У Тайрэ очень трудное дело — доставить Исси к Вершине.

— Исси думал, Тайрэ хороший. А Тайрэ не любит его.

— Нельзя оставаться на острове. Крутиклус поймает Исси. Или кто-то другой. Нужно укрыться в горах. Горы — родина Исси.

— Я не пойду туда, важ! Я туда не пойду, — Исси внезапно дернулся и попытался вскочить. Но тут же упал на землю: башмак держал его, словно якорь. Мальчик уткнулся носом в траву и закрылся руками.

Плечи Исси затряслись от рыданий.

— Исси не хочет в горы. Исси не будет горыном. Лучше Исси умрет. Тайрэ его не заставит.

Тайрэ придвинулся ближе и попытался погладить мальчика по спине. Исси сбросил руку кейрэка и продолжал рыдать.

Тайрэ растерялся. Он предвидел, что будет трудно. Он был готов рисковать своей жизнью, драться, нести Исси с его башмаком. Но не думал, что мальчик будет ему мешать.

Летучая мышь появилась внезапно — так же, как в прошлый раз, — и сделала низкий круг у кейрэка над головой. Он невольно пригнулся, провожая ее глазами. Мышь издала громкий писк и исчезла из виду.

— Исси не должен плакать! Исси должен смотреть!

Писк и движение воздуха заставили Исси стихнуть. Он приподнял лицо. Мышь опять пролетела мимо и спикировала на Исси, задевая его крылом.

— Какая большая мышь! Тайрэ! — мальчик завороженно следил за полетом мыши. — Смотри, она возвращается.

— Исси боится? — Тайрэ говорил шепотом. Он боялся, что громкое слово помешает чему-то важному.

Нет, Исси совсем не боялся. Он вытянул руку. Мышь подлетела к мальчику, вцепилась в его рукав, сложила крылья и повисла вниз головой. Исси легонько погладил серое тельце пальцем. Его глаза светились восторженным изумлением. Мышь в ответ пискнула.

— Тайрэ! Посмотри! Ей нравится. Откуда она взялась? Здесь есть летучие мыши? Но она на других не похожа. На тех, что я видел раньше.

Тайрэ уклонился от прямого ответа:

— Это горная мышь. А горы хранят много тайн.

Слово «горы» не тронуло Исси.

— А крылья! Какие большие! Какие красивые крылья! — Исси коснулся пальцами сложенных перепонок.

Мышь вдруг сорвалась с места и задела Тайрэ крылом. Он пригнулся. Мышь, сделав круг, возвратилась.

— Что она хочет, Тайрэ?

— Тайрэ не умеет читать взмахи крыльев.

Мышь ударилась в грудь кейрэку и чуть не упала на землю.

— Тайрэ что-то прячет в кармане?

Как же он мог забыть! Зеркало! Вальюс отдал ему старое зеркало. Оно больше не пускало в тоннель сверхмастера, и Вальюс сказал, что зеркалу нужен новый хозяин. Тайрэ извлек драгоценную вещь из-за пазухи и протянул его Исси. Мышь металась туда-сюда.

— У Исси должно получиться. Нужно поймать лунный луч, — Тайрэ старательно подбирал слова. — Луч покажет Исси Вершину.

На лице у Исси отразилось сомнение. Мышь снова вцепилась ему в рукав и повисла вниз головой.

— Тайрэ думает, мышь согласна.

Исси осторожно коснулся пальцами перепонок. Мышь пискнула.

— Важ, разве она понимает?

Мышь резко расправила и сложила крылья. Исси сглотнул: как он смел усомниться? — и осторожно взял зеркало в руки.

* * *

— Карун, скорее! Пойдемте! — Тахир ворвался в комнату для раздумий, забыв обо всем на свете. — Почка на Древе раскрылась!

Пальцы жреца, скользившие по строчкам Солнечной книги, замерли.

Тахир ожидал, что жрец тут же оставит книгу и бросится к Древу. Они так долго ждали! И уже почти не надеялись.

Но Даридан не спешил. Напротив — двигался очень медленно. Палец уперся в букву, словно желая ее проткнуть.

— Показались кончики крыльев?

Тахир кивнул и прижал руки к сердцу.

— Какого цвета?

— Карун! Вы должны посмотреть…

— Пойдем, Тахир. Посмотрю.

Даридан наконец поднялся и пошел за Тахиром. Ноги были словно чужие.

Почка раскрылась на ветке недалеко от дупла. Чешуйки еще старались прикрывать свое чудо, но с каждым мгновением это удавалось все меньше. Белоснежные крылья освобождались из плена, разворачивались, раскрывались, подставляя пушинки дуновению Ветра и сияя на Солнце.

Люди стояли молча, не смея верить глазам.

— Крылья с белыми перьями. — Тахир поднял руки вверх и застыл в благодарственной позе.

Его примеру последовали другие. Даридан увидел Тейрука. Не отрываясь, Тейрук смотрел на Даридана, и глаза его были — как провалы в пещеры. Жрец отвернулся и тоже медленно поднял руки. Он почувствовал, как разведчик встал у него за спиной.

— Что случилось, карун? Разве кто-то попросил себе крылья?

— Древо исполнило просьбу Дариллы.

Тейрук до боли сжал зубы:

— Почему вдруг сейчас?

— Видимо, кто-то сделал что-то очень плохое.

— Что-то плохое, карун? Я не ослышался?

— Один сделал что-то плохое. А в ответ ему кто-то другой сделал что-то хорошее. Что-то очень хорошее. Зло, вопреки себе, порождает добро. Черное и Белое по отдельности не существуют. Это закон равновесия.

— Но это ученье макабредов! А мы считаем, что Белое умножается белым!

— Макабреды — людоеды. Но их предки родом с Вершины. У нас с ними много общего.

— Они отказались летать!

— И мы отказались, Тейрук. Древо дарит нам крылья. Но у народа Вершины больше нет летунов.

* * *

На Бледном мосту иногда бывает очень красиво. Особенно — в лунные ночи: звезды крупные, словно яблоки, — можно потрогать рукой. Но она пришла не за этим. Ей нужно вспомнить дорожку в один из домов сновидений. Там когда-то ее ожидали — с нетерпеньем, тоской, надеждой. Но прошла уже целая жизнь, как она дала себе слово больше туда не ходить. Кого она оберегала — сновидца или себя? Когда-нибудь Духи рассудят.

— Юрулла? Не может быть!

— Все может быть, Даридан! Ты рад или удивлен?

— А для тебя это важно? Ты меня не позвала.

— Даридан, ты не можешь меня обвинять. Ты увидел меня, но я не смотрела тебе в глаза. Гибель тебе не грозила.

Сновидец смолчал.

— Значит, ты до сих пор не простил?.. Не простил, Даридан, я знаю. Но мне пришлось выбирать между тобой и Орденом. Между тобой и Луной. В эпоху цветного Солнца служение Белому требует слишком много усилий.

— Даридан служит Белому Древу.

— Юрулла служит Луне.

— Каждый делает свое дело.

— Не думая о другом. Это большая ошибка. И Белое убывает…

— Теперь ничего не исправишь.

— Можно еще попытаться. Поэтому я и пришла.

— Значит, Юрулла пришла вовсе не к Даридану. Юрулла пришла к жрецу…

— Да, у Юрулллы просьба к жрецу Вершинного Древа.

Даридан невесело усмехнулся:

— В это трудно поверить.

— Я пришла просить силы у горы Казодак.

— А в это поверить совсем невозможно.

— Даридан! Помоги Ураульфу.

— Юрулла! Я не ослышался? Ты пришла просить за мужчину?

— Не за мужчину, жрец. За Правителя острова. Ураульф сражается против Полупустыни. Это ему не под силу. Только жрец Вершинного Древа может ему помочь.

— Народ Вершинного Древа непричастен к делам Долины… Люди Долины убили последнего летуна.

— Но у Дариллы есть сын.

— Бесполезное знание. И его поглотила Долина.

— Ураульф непричастен к злым делам островитов.

— Я не хочу о нем думать. Даридан не станет помогать Ураульфу.

Где ты, гордость Юруллы?

— Я могла бы просить Даридана сжалиться над Юруллой. Я тебя не позвала. Но я принесла эту жертву ради Лунного ордена. Мир забирает у Ордена его серебристых женщин. Они уходят удерживать равновесие. От рожденья к рожденью Луны нас остается все меньше. Мне казалось, что я могу уменьшить число смертей. Но я не смогла, Даридан. Я оказалась бессильна. Ураульф обручен с серебристой. Если он не вернется, серебристая женщина превратится в лягушку. И мне придется признать, что жертва была напрасной… Но дело не в этом, жрец! — Юрулла поглубже вздохнула. — В Начале Времен жар-птичка, Древо Вершины и Лось были связаны между собою. Белое было трехчастным, но каждый из нас решил, что может не думать об этом. Вот в чем ошибка, жрец. Ты знаешь, что крылья жар-птички светятся, словно радуга. Но когда она на свободе, все цвета сливаются в белый — от великих усилий. Мы мечтаем о Белом Солнце. Оно не сможет взойти, пока три части Белого не станут единым целым.

Глава девятая

Крутиклус нанял проводника — из разоренных охотников: пусть отыщет следы кейрэка, который выкрал мальчишку. Пусть отыщет следы железного башмака. Их ни с чем нельзя перепутать. В Лесу, возле мертвой плеши, нанятый долго сопел: этот поганый кейрэк хуже старого лиса. Следы башмака обрывались — будто мальчишка взлетел. Но теперь люди лекаря двигались за Тайрэ. Крутиклус без передышки гнал их до самых гор. В предгорьях проводник свернул с широкой дороги и вывел отряд к пепелищу. Там все долго топтались без всякой пользы для дела, и Крутиклус уже начал терять терпение. Наконец проводник отыскал потайную тропу — узкую и крутую. С каждым новым изгибом тропы он делался все беспокойней — неуверенно озирался, то и дело нащупывал нож и наконец показал: нужно остановиться.

— Важ, лошади не пройдут. Тут только пешие ходят.

Крутиклус велел людям спешиться.

— Важ, я не уверен…

— Что? Ты не знаешь дороги?

Проводник покачал головой:

— Дело не в этом, важ. Здесь только одна тропа. Она ведет в средние горы.

— Ну, и что ты остановился?

— Важ, расплатитесь со мной. Я туда не пойду.

— Что? Я тебя нанял!

— Вы не сказали мне, что пойдете в средние горы. Там макабреды, их владения. Даже горыны туда не суются.

Крутиклус не слушал:

— Мне плевать, чьи это владения. След кейрэка ведет туда?

Проводник кивнул.

— Ну так двигай по следу.

Проводник уперся:

— Важ, расплатитесь со мной. Хотите идти — идите. Здесь ведь одна тропа. Проводник вам больше не нужен.

— А туман? А развилка? Что ты морочишь мне голову? Я для чего тебя нанял? — Крутиклус затрясся от гнева.

Проводнику стало ясно, что платы он не получит:

— Я туда не пойду. Делайте, что хотите. Найдите другого проводника.

— Другого? Верни мои деньги!

— Важ, я долго вас вел. То, что вы тогда дали, я уже отработал.

— Отдай мои деньги!

Проводник попятился, а потом повернулся и припустил бегом, вниз по тропинке.

Крутиклус сделал знак ближайшему лучнику:

— Не дай ему убежать.

Лучник спустил стрелу. Крутиклус даже не стал смотреть:

— Эти проныры проводники не являются членами гильдий. Совет бы его осудил. — Он повернулся к другим. — Не медлить. Идти вперед. Здесь только одна тропа. Мальчишка от нас не уйдет.

* * *

Летучая мышь доказала, что может быть очень полезной. Взять хотя бы железный штырь! И где она только его раздобыла? Но штырь помог освободить ногу Исси от железного башмака. Нога отекла, посинела и сильно болела. Мышь летала кругами, пищала, а потом исчезла и к вечеру принесла горного меда в сотах. Они подкрепились, сил прибавилось. Кроме того, Тайрэ вспомнил наставления Кетайке и смазал Исси больную ногу. Мышь принялась летать у Тайрэ над головой, задевая его крылом, из чего Тайрэ заключил, что его одобряют.

Потом они шли за мышью по узкой горной тропе. Тропа привела их в пещеру. Мышь стукнулась Тайрэ в грудь. Это Тайрэ уже понимал: «Доставай зеркало!» Мышь ухватила зеркало лапами и вылетела из пещеры.

Исси бросился следом:

— Смотри, как ей тяжело.

Тайрэ схватил его за руку:

— Если я правильно понял, нам велено тут сидеть, пока она не вернется.

И вот уже три смены светил они просидели в пещере. Тайрэ смекнул, что пещера — неплохое убежище. В углубленьях на стенах скапливалась вода, так что жажда им не грозила. И у них оставался мед. Немного — но оставался. Поэтому поначалу оба обрадовались передышке.

Однако скоро Исси стал приставать к кейрэку с вопросом, куда подевалась мышь. Вдруг с ней что-то случилось? А Тайрэ с тревогой посматривал, как тают запасы меда, и старался поменьше есть. И куда же мышь потащила это тяжелое зеркало? А Исси нечем заняться, и к нему в отсутствие мыши могут вернуться сомнения. Тайрэ не Кетайке. Его истории быстро иссякли. Вдруг Исси опять станет плакать: «Не хочу быть горыном»? Что тогда Тайрэ делать? И без зеркала непонятно, что поделывает Крутиклус. Оставил он их в покое после событий в Лесу?

…В стороне, на тропе послышался шум движения.

— Кому говорю, вперед? Здесь только одна тропа. Им больше некуда деться. Мы их скоро догоним.

Исси вытянул шею и испуганно заморгал:

— Крутиклус! Это Крутиклус!

Да, Крутиклус. И с ним — Тайрэ обратился в слух — примерно два десятка вооруженных людей.

— Они уже близко!

— Исси не должен бояться. Крутиклус его не увидит.

Звуки шагов приближались. Крутиклус ворчал все громче. Исси сжался в комок. Тайрэ прижал палец к губам: не двигайся! Не говори!

— Все. Они прошли мимо. — Кейрэк придвинулся к мальчику и потрепал его по плечу. — Пусть Крутиклус поищет Исси. Он его не найдет.

У Исси в глазах мелькнуло сомнение. И Тайрэ пришлось повторить:

— Крутиклус его не найдет.

Так ли Тайрэ в этом уверен? Если лекарь нанял проводника, тот уже обнаружил, что следы оборвались. Беглецы — не летучие мыши и не могли улететь. Значит, они где-то спрятались. Стражники станут искать их убежище.

Тайрэ вытер ладони — они сделались слишком влажными — и потрогал короткий меч.

Вход в пещеру был узким. Тем, кто снаружи, придется протискиваться по одному. И вряд ли Тайрэ окажет им добрый прием. Мышь знала, что делала.

— Тайрэ, они возвращаются! Они отыскали пещеру! Тайрэ, бежим!

Мальчик проворно вскочил и оказался у выхода.

— Исси, не надо! Стой!

Было поздно. Исси увидели. Кто-то крикнул: «Смотрите! Туда!» — и стражники, топая и крича, свернули с тропы к пещере. Тайрэ протиснулся следом за Исси и побежал за ним: выбора не было. Впереди отвесной стеной поднималась гора. Тропа обманула бегущих — заманила их в складку. Но дальше прохода не было. С другой стороны площадка обрывалась в глубокую пропасть.

Исси уткнулся в стену и вжался в нее спиной. Тайрэ встал впереди и приготовился биться.

— Хватайте мальчишку! Ему уже не уйти, — подначивал лекарь стражников.

— Важ слишком торопится. Он, наверное, плохо видит — раз не заметил Тайрэ.

— Эй, опусти свой лук, — крикнул Крутиклус стражнику. — Знаю, какой ты меткий: можешь убить мальчишку. Ну, что встали? Вперед! Кейрэк один, а вас много. Даю сверх обещанной платы по десять беличьих шкурок. Каждому, остолопы. Уберите кейрэка.

— Важ сделался расточительным. Это может кончиться плохо, — Тайрэ холодно улыбнулся и заколол того, кто приблизился первым.

Но дальше ему стало туго. Нужно было не только биться. Нужно было следить, чтоб ни один из стражников не приблизился к Исси. Тайрэ стоял слишком близко к стене, и это мешало двигаться. Его окружили и оттеснили от Исси.

Тайрэ услышал крики:

— Мальчишка царапается! Выкрути ему руки!

— Не прикасайтесь к рукам, — завопил Крутиклус. — Если нужно — рубите ноги. Тащите его сюда.

Краем глаза Тайрэ увидел, как потащили Исси, и попытался вырваться из кольца.

Что-то серое и большое прыгнуло сверху на стражника, волочившего мальчика. Стражник тут же упал.

— Пауклаки! Макабреды! — люди в панике заметались.

Серые воины на пауклаках прыгали со стены. Люди Крутиклуса падали с перебитыми шеями. Тайрэ не успел сосчитать до десяти, как все уже было кончено.

— Пусть пауклаки едят. Оставить того и вот этого, — главный указал на лежащего Исси и на Крутиклуса, который пытался забиться в щель между валунами. — Они умрут по-другому. Их кровь послужит Макабру.

Тут он заметил Тайрэ, который бросился к Исси:

— Кейрэк? Давненько не виделись! Я же предупреждал: мы с тобой еще встретимся.

Тайрэ узнал того, с кем сражался в предгорьях. Всадник на пауклаке взобрался на стену и прыгнул. Тайрэ сумел увернуться, но он уже очень устал. Пауклак укусил его в руку и заставил выпустить меч. Рукав потемнел от крови. Тайрэ под натиском Мукарана отступал к обрыву.

— Прежде, чем ты умрешь, утоли мое любопытство, — макабред придержал своего пауклака. — Что нужно лесному червю на горе Казодак? Что привело кейрэка во владения Мукарана?

— Тайрэ отправился в горы ради мальчика Исси. Мальчик родом с Вершины.

— Кейрэки лживы в своих заботах о Белом. Их всегда волновал только Лес. До гор им не было дела.

— Мукаран может думать, что хочет. Но не должен обидеть мальчика. Этот мальчик нужен горам. Он наследник крылатого князя.

Лицо Мукарана перекосилось:

— Не лицемерь, кейрэк. Крылатого князя убили люди Долины. У него не осталось наследников.

— Пусть Мукаран посмотрит на его амулет…

Пауклак осел на задние лапы, зашипел и подался вперед. Кейрэк потерял равновесие и упал в пустоту.

* * *

Они будут бить в барабаны из человеческой кожи.

Они будут пить его кровь во славу Макабра.

И смотреть, как он умирает медленной смертью.

И наслаждаться видом угасающей жизни.

Крутиклус стонал от страха. Как он здесь очутился, в этой железной клетке? Как попал во владения людоедов? Он, такой осторожный, вдумчивый, уважаемый председатель гильдии лекарей, советник, почти сверхмастер…

Мальчишка!

Крутиклус взвизгнул.

Это он виноват! Он решил убежать, унести свои руки. Это он заставил Крутиклуса забыть обо всем на свете. Это он заманил его в горы!

И, глядите: сидит как ни в чем не бывало. Повернулся спиной к Крутиклусу и укачивает свою мышь, как девчонка качает куклу.

Будто бы не боится, что опять придет Мукаран.

Мукаран пришел почти сразу, когда пленников заперли в клетке. Железная дверь заскрипела. Вождь велел своим людям остаться снаружи, а сам направился к Исси.

— Встань.

Исси поднялся.

— Посмотри на меня. Как зовут твоего отца? — Мукаран взял мальчишку за подбородок.

Исси отвел глаза — губы его чуть дрогнули — и ничего не ответил. Тогда Мукаран резко дернул Исси за ворот, нащупал шнурок и вытащил из-под рубахи какую-то штуку. Вроде бы, амулет. Шнурок натянулся и врезался в шею. У мальчишки на глаза навернулись слезы.

Тут неизвестно откуда появилась летучая мышь. Сделала круг по клетке, а потом пролетела прямо над головой Мукарана. Тот отшатнулся, выругался и рассек воздух плетью. От удара мышь упала на землю. Крыло у мыши неправильно вывернулось. Исси вскрикнул, кинулся к ней, поднял, прижал к груди.

— Летуны с перепонками вызывают брезгливость. Все они кончили плохо, — Мукаран умехнулся одними губами. — Твой отец не гнушался перепончатых крыльев. Ты пал гораздо ниже. Тебе довольно летучей мыши.

Он развернулся и вышел, не взглянув на Крутиклуса — будто того здесь не было. И хорошо, хорошо.

Вдруг Мукаран пощадит Крутиклуса? Не из жалости. Нет, конечно. Но Крутиклус готов заплатить. Дорого заплатить. Ему кое-что известно. Один секретик. Про Исси. Про то, что умеет мальчишка. Это его умение пригодится макабредам. Сделает их великими. То есть нет — нет, нет, нет! — он ошибся, сбился-оговорился. Макабредов все боятся. Это великий народ и без всякого Исси.

Нет! Не нужно хватать Крутиклуса!

Не нужно его тащить!

Пусть ему позволят…

Мукарану…

…секретик…

…они станут еще страшнее…

…Пощадите Крутиклуса!.. Не нужно этого делать… Он расскажет… про Исси… про руки…

* * *

Было очень темно. Темнота давила, усиливая страшные ожидания. Можно было бы снять перчатки, но Исси не мог на это решиться: вдруг кто-нибудь придет?

Чего они все хотят от него?

Исси очень устал. Глаза у него слипались. Но как только он забывался, тут же являлся Тайрэ. Он стоял у края над пропастью. А потом, вскинув руки, опрокидывался спиной в пустоту. Исси вздрагивал, покрывался испариной, пробуждался и гладил мышь. Только это прикосновение приносило ему облегчение. Крыло у летучей мыши уже не висело. Вдруг мышь забеспокоилась. Скоро темнота задрожала от бликов света и тяжелых шагов. Исси вжался в стену.

Макабреды открыли решетку и бросили Крутклуса на пол. Один из них, седой и косматый, с щербинами вместо зубов, повернулся к Исси:

— Такой же, как ты, умирает. Его плоть посвятили Смерти. Ты услышишь, как он захрипит и испустит последний вздох. Твоя кровь от этого станет густой и холодной — и особенно вкусной. С новой сменой светил ты будешь готов к обряду.

Стражники быстро ушли. Все опять стало тихо.

Сколько мальчик помнил Крутиклуса, столько его боялся: лекарь ему угрожал, делал больно, использовал. Но теперь где-то здесь, в темноте, рядом, совсем рядом с Исси, лекаря ела Смерть — медленная, неотвратимая, торжествующая, мучительная. Лекарь трудно дышал.

— Исси…

Исси вздрогнул.

— Я умираю… — голос сипел и срывался. — Мне очень страшно, Исси. Не оставляй меня… Посиди со мной рядом.

Исси непроизвольно подался вперед. Мышь беспокойно задвигалась у него на руке, перебирая лапками.

— Исси, сжалься, — в горле Крутиклуса что-то булькнуло. — Здесь слишком душно. И темно. Я не вижу тебя.

Исси не смог подняться на ноги, его била сильная дрожь. Он опустился на четвереньки и подполз туда, где лежал умирающий.

— Дай мне тебя увидеть. Дай мне света. Чуть-чуть. На прощание.

Исси судорожно вздохнул.

— Света! Смилуйся! Света!

Мальчик, стуча зубами, стянул перчатки. Мышь сорвалась с места и закружилась по клетке. Теплый свет разлился вокруг, и Исси увидел лекаря. Кожа его посинела, глаза провалились. Крутиклус усох и уменьшился. Длинные пальцы, как черви, ногтями цеплялись за землю.

— Пожалей меня, Исси. Силы… Силы уходят, — он застонал.

Мышь кружилась по клетке стремительней и стремительней. Но Исси уже не видел ее и ничего не чувствовал. Ничего, кроме боли Крутиклуса. Эта боль проникла прямо в его сердцевину, колола острой иглой и порождала жалость. Жалость — щедрая и печальная, как вода в половодье, изнутри затопила Исси. По рукам побежало тепло, свет усилился, вспыхнул — и Исси погладил тощую, посиневшую руку лекаря. Тот облегченно вздохнул:

— Исси… Как хорошо…

Исси снова коснулся лекаря.

— Исси, смилуйся. Дай мне руку.

Исси не смог противиться. Мышь подлетела ближе, задевая его макушку, — словно хотела его оттащить. Тот ничего не почувствовал.

— Ха… Ха-ха-ха! — пальцы Крутиклуса вцепились в одежду Исси. Лекарь неожиданно сел. — Смотрите! Этот мальчишка! У него золотые руки! Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! — Глаза Крутиклуса заблестели. — У него золотые руки, и Крутиклус не умер! Ха-ха-ха!

Исси очнулся. Лицо его перекосилось. Он дернулся, вырываясь. Крутиклус опять рассмеялся.

— Куда это ты? Куда? Смотри! Крутиклус не умер! Танцуй со мной, мальчик! Танцуй!

Крутиклус с безумным хохотом начал кружиться по клетке, не выпуская Исси. Исси заголосил от страха и отвращения. Мышь кружила над ними, задевая крылом Крутиклуса. Но лекарь не обращал на нее никакого внимания и хохотал все сильнее.

Горное эхо услышало хохот Крутиклуса. Хохот потряс Казодак. К клетке уже бежали. А лекарь все танцевал.

— Я не умер! Смотрите! Вы выпили мою кровь, но Крутиклус не умер!

Макабреды оцепенели, а потом повалились на землю, закрывая лица руками.

Глава десятая

Новый появился неизвестно откуда. Он был крупным, с мерцающими глазами. Он не понравился Ви, но его все сразу признали. Ба сказал красноглазым: «Вы охотники! Слуги Красного Духа! Я поведу вас на дело!», и они превратились в стаю.

Ба знал очень много слов. Он сказал: «Покажите, на что вы годитесь. Вы не простые псы. Вы рождены из плеши. Вы можете чуять то, что обычным псам не под силу. Вы отправитесь на охоту и отыщете серебристое. Оно прижилось в Лесу и противится красному, противится Духу охоты. Вы убьете его. Вы добудете его сердце и отдадите мне».

В пустых головах красноглазых, как в полусгнивших дуплах, загудели чужие слова. Но Ви не мог разделить их восторга. Да, последнее время он, словно бродячий пес, рыскал в поисках пищи и много слов позабыл. Ему с трудом удавалось объединить двух-трех красноглазых для совместной охоты, а потом они разбегались. Но он помнил старого Ба — того, что погиб в овраге. Тот говорил другое. Ви не мог повторить тех слов — иначе он стал бы Ба. Но он помнил, что те слова называли врага. Врага, а не просто жертву. Враг был большой и сильный. Победа над ним означала господство над Лесом. Новый Ба не хочет господства красноглазых? Зато он желает нарушить старый Закон: сердце съедает тот, кто сломает жертве хребет. Съедает у всех на глазах. Это право убийцы — право на новое знание.

Новый Ба все запутал. Нет, он не нравился Ви. С каждой сменой светил — все больше.

Теперь красноглазые каждую ночь рыскали в поисках серебристого. Но Лес препятствовал им, Лес обманывал их. Ба разражался гневом. Ба сек словами, как прутьями. Они скулили и выли и еще до рассвета заползали в мертвую плешь, оставляя Ба одного — на границе живого и мертвого.

Ба оставался снаружи. Ви заподозрил неладное: он что же — не ищет сил в глубине мертвой плеши?

В этот вечер все изменилось. Юркий, пронырливый Ги нашел серебристую метку. А за ней отыскалась другая. Следы вели к водоему. И Ба объявил водоем местом ночной засады. Следующей ночью им предстояла Большая охота.

Ба сказал, что останется разговаривать с Духом охоты. Остальные пусть отдыхают. Все послушно укрылись в плеши. Но Ви неожиданно для себя не последовал за остальными. Это было опасно. Ви никогда так не делал. Но недоверие и любопытство — что будет делать Ба? — одержали победу над желанием скрыться от Солнца.

Заря ослепила Ви и лишила видимой плоти. Зрение стало слабым, но он сохранил чутье. Пока Ви приходил в себя, Ба куда-то исчез. Ви принюхался: свежий след! Неужели это след Ба? Но это не запах гари. До сих пор красноглазые не замечали, что Ба не пах мертвой плешью. Вот что тревожило Ви! Все красноглазые пахли, и ночью запах гари окутывал стаю, как облако. Ба всегда был внутри, всегда окружен другими, так что отсутствие запаха не выдавало его. К нему не принюхивались. Его слушали, ловили его слова.

Но у нового Ба был запах. Очень слабый, едва различимый. Ноздри Ви шевельнулись. С рассветом на траве заблестела роса, и теперь тайный запах Ба сделался ощутимым. Раздражающий запах живого сохраняют те красноглазые, которых плешь обожгла недостаточно глубоко. Но это не запах пса. Так — Ви ощерился — пахнет живой человек.

Ви принюхался снова, лязгнул зубами и невольно поджал свой хвост: ему знаком этот запах. Это запах воспоминаний, которые плешь не убила. Это запах смертного ужаса, который испытывал Ви.

Он двигался следом за Ба. Запах делался все острее и заставил вспомнить слова, хранившиеся в золе его истлевшей души: «Ишь, присосался! Урод вислоухий. Дай-ка сюда мешок!.. А ну, пристрели его!»

Слова, слова, слова! Как много забытых слов!

Слова порождали ненависть. Ви ненавидит Ба?

Мир делался все светлее. Свет действовал разрушительно. Дальше бежать нельзя. Иначе Ви не хватит сил добраться до мертвой плеши. Он уже хотел повернуть, когда поднявшийся ветер донес до него новый запах. Ви остановился и посмотрел туда, откуда примчался ветер. Видел он очень плохо, но сумел различить человека. Тот стоял, прислонившись к дереву, и поигрывал прутиком. Ба двигался прямо к нему: не бежал, не пугал, не прыгал. Не хотел сломать ему шею. Ба — Ви сначала себе не поверил — полз к человеку на брюхе. А когда оказался рядом, стал лизать его ноги.

Солнце влезло на верхушки деревьев, насмехаясь над плешеродцем и лишая его возможности видеть. Ви, пошатываясь, двинулся в сторону мертвой плеши. Но запахи — запах смертного ужаса и запах того человека, к которому Ба полз на брюхе, — преследовали его. Даже тогда, когда Ви погрузился в спасительную черноту.

* * *

Ви проспал начало Охоты. Силы, съеденные рассветом, медленно возвращались. Но вместе с силами к Ви возвращались слова, много слов прошлой ночи: «А ну, пристрели его! Пристрели, кому говорю!» и то, что когда-то говорил ему старый Ба: «Двуногий убийца решил, что стал Хозяином Леса! Но на него найдется другой жестокий охотник».

Ви нравятся эти слова. Это красиво. А Ба, теперешний Ба, он таких слов не знает.

И Ви ненавидит Ба. За то, что Ба не так пахнет.

Ненависть к Ба нарастала по мере того как Ви ощущал: силы его прибывают. Он высунул влажный язык и выполз из плеши наружу.

Ви еще не знал, что будет делать. Пока он просто бежал, вынюхивая Охоту и стараясь не приближаться. По тому, как Лес задрожал, он понял: красноглазые взяли след и настигают жертву — ту, что наметил Ба.

Ви выскочил к водоему — чуть левее других.

Жертва, которую они гнали, лежала у кромки воды, ухватившись за камыши и дышала со свистом: хотела укрыться в озере, но, видимо, поскользнулась. А подняться на ноги у нее уже не было сил. Самое время — прыгать. Упавшую жертву можно сразу не убивать. Можно еще заставить ее закричать. Но красноглазые медлят. Словно какая-то сила пригвоздила их к месту.

Ви подбежал поближе и вскочил на поваленный ствол.

На открытом месте, между озером и плешеродцами, закрывая собою жертву, высился Белый Лось. Белый до слепоты. Он, угрожая, опустил свою голову и медленно двинулся на плешеродцев. Те, огрызаясь, попятились. Неожиданно Лось сделал рывок вперед, и сразу два плешеродца с пропоротыми животами отлетели в кусты. Раздался вой, срывающийся на визг. Плешеродцы скулили, выдавая свою собачью природу.

Ви спрыгнул с дерева и приблизился к стае. Ба должен что-то сделать. Что-то сказать охотникам.

Но у Ба в голове — пустота. Ви неожиданно понял: Ба растерял все слова. Только два, как тяжелые камни, катались в мозгу у Ба: «Белый Лось! Белый Лось! Белый Лось!» Человеческий запах Ба сделался ощутимым. Шерсть на загривке Ви встала дыбом:

— Это Ба виноват! Он неправильно выбрал жертву. Он — пустое дупло. Он ничего не может, — Ви посылал слова в головы красноглазых.

Те обернулись, отыскивая его взглядом.

— Я покажу настоящую жертву. Я буду вашим Ба. Сердце получит тот, кто настигнет добычу первым. Смерть врагу — человеку!

— Смерть врагу — человеку! — отозвались ему уцелевшие. Слова оказались понятными, точными и вдохновенными.

Ви развернулся и побежал, не оглядываясь. Стая двинулась следом за ним. А он уже знал, как страшно отомстит знакомому запаху — запаху смертного ужаса.

Ба бросился следом за стаей. Ба пытался прорваться к Ви, но его оттеснили другие, ощерившись и рыча. И Ви со сладостным чувством понял: бывший Ба разгадал его план и — испугался. Ви почувствовал в воздухе привкус чужого страха. Ви почувствовал сладость в пасти — это лучше, чем свежая кровь. Лучше, чем плоть добычи. Вот в чем истинное призвание красноглазых охотников: мстить, вызывая страх!

Ви уверенно вел свою стаю. Он знал, что в знакомом месте увидит того человека, которому служит Ба, — и увидел его. Тот его тоже увидел и сначала не испугался. Потому что не понял…

Ви готовился прыгнуть. Но бывший Ба прыгнул раньше — невозможным огромным прыжком преодолел расстояние между стаей и человеком. Бывший Ба и Ви столкнулись в прыжке.

Ви отлетел назад. Бывший Ба стоял, закрывая собой человека. Шерсть его страшно вздыбилась, он оскалился и зарычал. Но уже проиграл. Он забыл о том, что слова могут быть страшнее зубов. Он чувствовал себя псом. Псом — не Хозяином Леса.

Глаза у Ви вспыхнули гневом:

— Этот пес не помечен плешью. Разорвите урода на части!

* * *

Ба убили не сразу. Он отчаянно сопротивлялся и дал человеку уйти.

Но Ви не тревожился по поводу этой жертвы. Он нанес последний удар и на правах убийцы выел сердце прежнего Ба. После этого стая пустилась в погоню. Человек метался по Лесу. Видимо, он заблудился. Новый Ба наслаждался человеческим страхом, смаковал смертный ужас, впитывал его кожей. Но решил отказаться от простого убийства. Они могут загнать человека в мертвую плешь. Плешь получит новую пищу и родит на свет плешеродца.

Глава одиннадцатая

— Правитель! Они бегут! Мы обратили их в бегство!

Ураульф не обманывался: эта победа — мнимая. С начала войны им с огромным трудом удавалось удерживать ящеринов на выжженной полосе, которую те захватили до прибытия островитов. Но прогнать их, разбить окончательно не удавалось. По вечерней прохладе, перед сменой светил ящерины теряли в силе, становились медлительными, и воины Ураульфа могли отбивать их атаки. Ночью наступала короткая передышка. Но как только красное Солнце выбиралось на Небо и накаляло землю, в мареве на горизонте появлялись новые ящерины. Они сражались беззвучно, умирали хладнокровно, убивали безжалостно. В их круглых желтых глазах отражался только песок. Раскаленный песок.

И они несли с собой зной — мучительный, неодолимый. Это было страшнее всего. От дыхания ящеринов трава становилась жухлой, листья скручивались и желтели, мелкие лужицы пересыхали. Ящерины могли отступать — зной же не отступал. Он накапливался под корою высушенных стволов, в помертвевшем подлеске, в трещинах по краям еле живого болотца.

Без помощи Ветра защитники острова не выстояли бы ни дня. Ветер боролся со зноем, делал его терпимым — но не мог сражаться без передышки. Он слабел и терял свою свежесть, пропитывался гарью. Его требовалось отпускать. Ветер летел на Север, кувыркался в снегу, погружался в талые воды, впитывал холод и влагу…

И он не всегда успевал вернуться к началу битвы. Тогда Ураульфу казалось, будто он один на один борется с Полупустыней…

В пустом безнадежном небе висело красное Солнце. Жар нагревал доспехи. Стремя обжигало ступню сквозь подошву. Пот заливал глаза, а ящерины все напирали.

— Ураульф, ты не выстоишь! Отступай, Ураульф!

Это кто-то сказал? Или ему послушалось?

— Твои люди слабеют! Они изнывают от жажды. Отступай, Ураульф!

Мелкие Духи! Прочь пошли, окаянные!

Если воины Ураульфа отдадут ящеринам рощу, это будет началом конца. Ураульф представил: вот загораются кроны деревьев. Огонь, взлелеянный зноем, поддержанный засухой, въедается в плоть стволов и ищет новые жертвы. А Полупустыня следит за пожаром своим красным глазом… Ради этого он остался в Долине Лосей?

— Не лукавь, Ураульф! Долина — это проклятье. Разве ты хочешь вернуться? Ты решил умереть! Твоя смелость — осколок льдины, тающий в грязной воде. Тебе опостылела жизнь! И ты не жалеешь жизни тех, кто рядом с тобой. Нет? Тогда отступай!

Кто-то рядом упал с коня. Ураульф краем глаза увидел: островит, совсем молодой, с кровоточащими губами. Ему уже не поможешь…

— Правитель! Ящерины прорвались на левом фланге.

Это голос воина, а не мелкого Духа.

— Пошлите в лагерь гонца. Пусть пришлют подкрепление.

— Подкрепления нет.

— Как нет?

— Резервный отряд отправился к правому флангу. Правый фланг очень близко к ручью. Вы велели беречь ручей…

Да, велел. Ручей обмелел. Но это источник влаги. А влага — источник жизни. Источник силы для тех, кто защищает остров. Неужели ему придется дать сигнал к отступлению? Роща или ручей?

Ураульф свалил подвернувшегося ящерина: надо принять решение…

— Смотрите! Смотрите! Подмога!

Со стороны ручья появилось зеленое облако стрел — и через мгновение каждая нашла себе ящерина. Зеленохвостые стрелы! Те, что не знают промаха!

— Это Лесной дозор! Арбалетчики Коварда!

Арбалетчики врезались в самую гущу боя, выпуская стрелу за стрелой:

— Да здравстует Ураульф, Говорящий с Ветрами!

— Вперед! За Долину Лосей! — Ураульф мгновенно забыл, что хотел отступать.

Поле битвы накрыло новыми волнами схваток. Меч Ураульфа опускался и снова взлетал.

— Где же Ковард?

Коварда не было видно. Зато Ураульф заметил незнакомого всадника на невысокой лошадке со знаменем Белого Лося. Всадник быстро носился по полю, появляясь то тут, то там, и полотнище трепетало даже в отсутствие Ветра — Белый Лось казался живым:

— Смотрите! Смотрите, как скачут воины Ураульфа!

Вернулся Северный Ветер — свежий и обновленный. Ящерины не дотянули даже до смены светил и обратились в бегство.

Ураульф протрубил отбой и поехал искать знаменосца.

— Пусть светила сменяют друг друга! Ураульфу хотелось бы знать, кому он обязан победой.

Всадник в ответ приложил правую руку к сердцу и открыл ладонь, будто родился кейрэком, а потом ответил звонким высоким голосом:

— Пусть Солнце когда-нибудь снова окажется белым! Правитель! Меня зовут Найя.

Девушка! Ураульф призвал на помощь всю природную выдержку, но, видимо, так и не смог полностью скрыть удивления: Найя? Малышка Найя, о которой рассказывал Мирче? Младшая дочь Моховника и невеста Тайрэ? Найя, которая…

— Раньше ходила с помощью палок.

Ураульф, осторожней! Найя дружила с Мирче.

— У Правителя мало времени и очень много вопросов. Я отвечу на главный. Ураульф боялся за Лес. Пусть теперь не боится. Ковард сделал все, что возможно: Лес под надежной защитой. И теперь его люди здесь нужнее, чем там. — Найя без всякой робости смотрела на Ураульфа, и слова ее были серьезны. — Правитель долгое время бился без спутников правой и левой руки. Я готова занять место Коварда.

«Ради Белого Солнца! Не надо этого делать. Ураульф научился бояться. Он не сможет себе простить, если с Найей что-то случится», — вот что хотел он сказать.

Но перед ним стоял воин — воин, проделавший путь от столицы до южных границ, воин, за которым пошли арбалетчики Коварда. Этого воина Ураульф не посмел оскорбить отказом.

— Для Ураульфа высокая честь видеть Найю из рода Моховника спутником левой руки…

* * *

Они снова прогнали ящеринов в Полупустыню.

Бой вымотал Ураульфа, как никогда до этого. Неужели лишь потому, что он сражался без Найи?

Караульные распахнули ворота укрепленного лагеря, пропуская усталых воинов. Ураульф подозвал к себе лекаря, которого взял вместо Мирче:

— Как Найя?

Лекарь, усталый и хмурый, с пятнами крови на фартуке, буркнул в ответ:

— Пока еще дышит.

— Рана была неглубокой. Разве ей стало хуже?

Лекарь ответил не на вопрос:

— В лагере нет воды.

— Почему не послали к ручью? Я оставил людей.

— Посылали, Правитель. Но ручей пересох.

Пересох! Все-таки пересох. А две смены светил назад в нем еще брали воду. Зной и засуха делали свое дело.

— Дальше к северу есть ключи.

— Да, Правитель. Мы знаем. Водоносы уже в пути. Но они возвратятся не раньше утренней смены светил. — Лекарь решился посмотреть Ураульфу в глаза. — В полное Солнце в лагере умерли четверо раненых — четверо сильных мужчин. Не от ран, а от жажды.

* * *

— Найя!.. — Ураульф присел у входа в шалаш.

— …Это уже в третий раз…

— Что — в третий раз?

— Я в третий раз умираю… — Найя попробовала улыбнуться. От усилия в трещинах губ проступили красные капли.

Ураульф не знал, что сказать, его кулаки бессмысленно сжимались и разжимались. Он опять совершил ошибку: придумал что-то про воина. Разрешил этой девочке подвергаться смертельному риску. Что он скажет Тайрэ? — «Мой друг! Извини, но так вышло. У тебя теперь нет невесты…»

— Правитель не должен бояться… Я не могу умереть. Я обещала Тайрэ… обещала дождаться… — Найя перевела дыхание. — В первый раз… когда плешеродцы… Ковард не отпустил. Очень сильно держал… Я осталась жива… — она тяжело вздохнула. — А второй раз — тот мальчик… Исси. Правитель помнит об Исси. Он еще спас лосенка…

Ураульф кивнул. Только это было давно, может, не в этой жизни. Он тогда обручился. А следом за ним — Тайрэ. И Кетайке смеялась, что Тайрэ во всем следует за Ураульфом. Он был так счастлив, Тайрэ!

— Исси может лечить. Он сказал, я забуду про раны… Это правда, раны исчезли. Не затянулись, нет. А исчезли — будто их не было… и когда я надела ходули, они приросли к ногам — стали частью меня… Тайрэ непременно должен увидеть… я умею ходить… — дыхание Найи стало прерывистым. Пересохшие губы едва шевелились. — Я не могу умереть… пока он не увидит…

Найя вдруг попыталась привстать. Она смотрела поверх головы Ураульфа, лицо ее было счастливым:

— Вот Тайрэ… Возвратился…

Ураульф со всей силы сжал кулаки. В глазах у него защипало: Найю уводят Духи…

Глава двенадцатая

Этот Тейрук в результате оказался хорошим парнем. Правда, Тайрэ поначалу невежливо с ним обошелся. Но и тот был не лыком шит… В общем, они в расчете.

Тайрэ приготовился к смерти, как только потерял под ногами опору. Но ущелье оказалось очень глубоким. Тайрэ три раза успел попрощаться с Найей, с Кетайке, с Ураульфом — но все падал и падал. Правда, уступы и камни не давали ему забыть, навстречу чему он летит. Все его тело было в кровоподтеках, ребра сломаны, а не раненая рука, которой он попытался ухватиться за выступ в скале, выбита из сустава.

И вдруг он всей тяжестью тела ощутил пружинистую преграду. Его подбросило вверх, а когда он упал обратно, преграда словно смягчилась, погружая его в пушистый, обволакивающий туман. Нежная мякоть заполнила его раны, закрывая выходы крови. Если не шевелиться, боль могла бы уснуть. И Тайрэ подумал, что у Духов не так уж плохо…

— Тейла, ты подхватила кого-то? Думаешь, он еще жив?

Если это и Дух, то мелкий. А если Тайрэ еще жив, то перед ним человек. И человек сомневается, что Тайрэ еще жив. Но Тайрэ не позволит прикончить себя так просто. Пальцы еще шевелятся, а значит — удержат нож. И еще Тайрэ может двигать ногой.

Незнакомец приблизился. Тайрэ терпеливо выждал, когда он окажется рядом, и подсек его. Но, падая, человек, выбил нож из руки кейрэка. Тело Тайрэ ответило пронзительной жгучей болью, так что на крик ему уже не хватило силы. А упавший сдавил ему горло:

— Ах ты…

Ругательство было незнакомо Тайрэ. Но оно потонуло в тумане.

* * *

— Тейла спасла кейрэка. Мукаран столкнул его в пропасть.

— Мукаран? Ты уверен? — Даридан и Тейрук сидели у входа в дом, где Тахир копошился над раненым.

— Нет никаких сомнений. Это меч Мукарана.

— Почему он его столкнул? Почему не отдал макабредам?

— Кейрэк — настоящий воин. Он бы не дался живым, — Тейрук поморщился, вспоминая первую встречу с Тайрэ. — Кейрэк очень сильно ранен. Тейла, конечно, старалась — штопала его раны. А Тахир вернул руку в сустав. Но он будет долго болеть…

— Что делал кейрэк в горах? Под носом у Мукарана? Он был один?

— На месте стычки осталось несколько трупов. Все объедены пауклаками.

— То есть кейрэк был с отрядом?

Тейрук задумался:

— Я изучил следы. Было двое: кейрэк и другой. Они шли по тайной тропе, думаю — на Вершину. (Даридан нахмурился.) А другие следы — во множестве — появились чуть позже. Будто бы догоняли идущих.

— Кто был с кейрэком?

— Не знаю.

— Кроме твоих людей кто-то знает о тайной тропе?

— Никто. Но опытный следопыт отыщет любую тропу.

— Странно. Все это очень странно.

— Карун полагает, кейрэк — лазутчик? — сам Тейрук так не думал. Точнее, ему не хотелось так думать.

— Лазутчик… Или посланник.

Разведчик вздохнул облегченно:

— Посланник? Он шел просить у нас помощи? Правитель Долины Лосей понял, с кем он воюет? Понял, что обречен, если ему не помогут?

Даридан с сомнением покачал головой:

— Трудно сказать. До сих пор Ураульф не думал о народе Вершины…

— Что-нибудь изменилось?

Даридан извлек из складок одежды свою острую палочку и принялся чертить на земле древние руны:

— На мозаике старой Башни Древо Вершины соседствует с Белым Лосем…

— Карун, ты хочешь помочь Ураульфу?

Даридан не успел ответить. Дверь открылась, и оттуда высунулась голова Тахира. Он помахал рукой:

— Карун Даридан, сюда! Карун Тейрук, заходите. Раненый очнулся.

* * *

Тайрэ с трудом разлепил один глаз — тот, что меньше заплыл. Требовалось решить: он умер или не умер? И кто это рядом с ним? Одного Тайрэ уже видел — тот хотел его придушить. Второй походил на жреца. Третий, видимо, лекарь…

Так Духи или не Духи?

Все трое стояли и ждали. Тайрэ всполошился: а вдруг это все-таки Духи? Что он должен сказать? Надо было сначала расспросить Кетайке, а потом уже помирать. Но эти Духи, в общем-то, выглядят точно как люди. И обычная вежливость не помешает. Он попробовал двинуть рукой, подтянуть ее к сердцу. Рука застряла на животе, а глаз Тайрэ заслезился.

— Пусть светила сменяют друг друга… Пусть Солнце когда-нибудь станет белым… — выдавил он.

«Духи», кажется, поняли. Все трое открыли ладони:

— Пусть Белое множится Белым!

Раньше Тайрэ не слышал такого приветствия, но оно отозвалось в нем.

Тот, что был в одеждах жреца, продолжил:

— Брат Лося гостит у народа Вершины.

Они назвали свои имена.

Кейрэк качнул головой (рука никак не могла сдвинуться с живота):

— Тайрэ благодарен народу Вершины. Тайрэ стремился сюда. (Даридан и Тейрук быстро переглянулись.) Но случайно встретил макабредов. И, видимо, им не понравился… Особенно — Мукарану. Есть у них такой парень.

— Брат Лося упал в ущелье и должен был умереть. Но его подхватила Тейла.

Тейла? Кто это — Тейла? То мягкое и пушистое?

Тот, что назвался Тейруком, тоже вступил в разговор:

— Тейла — старая облакунья. Облакуны живут у Вершины. И народ Вершины их давно приручил. Я отправил Тейлу пастись на дно ущелья Махондо. (Это примерно так, как Тайрэ пасет лошадей? А этот, он что же — «конюх»? Так у них с Тайрэ много общего!) У Махондо дурная слава. Раньше макабреды сбрасывали туда горынов. Но горыны давно перестали подниматься в средние горы и не воюют с макабредами. А случайных пленников приносят в жертву Макабру. Тайрэ повезло, что Мукаран сбросил его в ущелье.

Тайрэ решил, что найдет возможность сказать Мукарану спасибо… Но внезапная мысль, как игла, пронзила его сознание. Он забыл о том, что лучше не шевелиться, и рывком приподнялся:

— Мальчик… Со мной был мальчик!

Хозяева переглянулись. Тайрэ говорил торопливо, не щадя своих сил и растрачивая воздух:

— Я шел сюда из-за мальчика. Это очень хороший мальчик. Кетайке сказала, мальчик родом с Вершины. И Ураульф велел отправить его домой. Может быть, его ищут…

Жрец смотрел на Тайрэ напряженным внимательным взглядом. А Тейрук, тот вообще решил просверлить глазами на лице у кейрэка дырку. Но Тайрэ уже обессилел и, тяжело дыша, откинулся на спину.

— Ты — посланник? Тебя послал Ураульф?

Может, Тейруку и хочется услышать все еще раз, но сначала Тайрэ надобно отдышаться. Даридан оказался более терпеливым и дождался, пока Тайрэ снова откроет глаз:

— Ты говорил о мальчике. Как его имя?

— Исси. Мы его так называли.

— Исси?

— Прячущий руки, — Тайрэ, наконец, нашел правильный ритм дыхания. — Они у него золотые. И еще у него на спине такие… некрасивые штуки… — Воздух в комнате подрагивал от напряжения. Тайрэ испугался, что кого-то обидел. — Такие ложбинки… Он их очень стеснялся…

— Где мальчик?

— У Мукарана.

* * *

— Кейрэк не обманывает, — Тейрук говорил со страстью.

— Не обманывает. Мальчик у Мукарана. — Лицо Даридана было цвета серого Неба. — Карун полагает… Карун, это он? Тот, кого мы потеряли с исчезновеньем Дариллы?

Даридан не ответил. Он опустился на корточки и достал свою палочку. На его лице появилось отрешенное выражение. Тейрук расстроился: теперь от жреца ничего не добиться! Но все-таки сделал попытку расшевелить Даридана:

— Мы можем собрать отряд и пойти войной на пещеры. Ты можешь поднять грозовых облакунов…

— Мы не знаем, насколько будет отсрочен обряд. Если мы опоздаем, то напрасно разрушим горы — и ничего не изменим.

— Но мы должны что-то делать!

— Мы должны подождать.

— Подождать? Чего подождать?

— Ты известил Мукарана о том, что случилось с Древом?

Тейрук недовольно кивнул. Когда Вершинное Древо неожиданно зацвело, жрец велел отправить Мукарану стрелу. Разведчик счел это странным, но все-таки подчинился.

— Если мальчик и правда такой, как описал кейрэк, Мукаран опознает в нем летуна. — Даридан смотрел себе под ноги и продолжал чертить. — Мы можем надеяться только на Мукарана.

На скулах Тейрука задвигались желваки.

* * *

— Скорее! Давай сюда! Полезай. Говорю, скорее! — Мукаран подтолкнул Исси к лазу. — Вперед. Шевели ногами.

Они долго бежали, прежде чем оказались в пустынном месте на подветренном склоне, куда дикие звуки праздника не доносились. Мукаран отдышался и мрачно взглянул на Исси. Тот был ни жив ни мертв. Он с трудом мог припомнить все, что произошло: как Мукаран ворвался в клетку, где метался Крутиклус, накинул на Исси мешок, повалил на землю и наступил на пленника, не позволив ему даже пикнуть. Потом Мукаран приказал усадить Крутиклуса на носилки и спустить в сталактитовый зал для оказания почестей. Макабреды бросились исполнять приказания. А еще Мукаран объявил, что Духи нуждаются в жертве — в благодарность за посланный дар; это дело вождя, Мукарана, пусть никто ему не мешает, — и, схватив мешок, укрылся в своей пещере. Там он вытряхнул Исси на пол и, не тратя времени на разговоры, потащил его за собой в узкий и длинный тоннель. Они побежали. Мукаран открывал в стене то одну, то другую дверь и заталкивал туда Исси.

Исси уже задыхался и готов был рухнуть без сил, когда Мукаран наконец велел ему остановиться. Исси был без перчаток. Он оставил их в клетке. Мышь летала вокруг, но близко не приближалась.

— У тебя золотые руки? Придурок с летучей мышью! Это ты сотворил Макабра?

Исси захлопал глазами.

— Кто позволил тебе нарушить равновесие сил? На Вершине больше нет летунов. Если только… — Мукаран вдруг понизил голос. — Если только ты сам… Откуда у тебя талисман?

— Мне дали.

— Кто?

Исси переминался с ноги на ногу.

— Ты язык проглотил? Кто дал?

— Летучая мышь.

— Нет, ты правда придурок. А ну-ка, снимай рубаху.

Исси в страхе попятился и затряс головой:

— Важ, не надо, не надо!

— Ва-а-аж! Тьфу на тебя! Место важей в Долине. — Мукаран рывком задрал свой балахон и повернулся к Исси спиной. — Видишь? Да не трясись ты. У тебя на спине есть такое?

Исси был бледнее покойника. Его глаза казались огромными черными блюдцами.

— Есть или нет?

Исси кивнул.

— Ты знаешь, что это?

Исси затряс головой.

— И этот придурок нарушил равновесие сил! И ему приготовили крылья. Воистину, Белое рождается из темноты. У меня мало времени. Скоро они опомнятся. — Мукаран призывно свистнул. Из-за края гряды над обрывом показались лапы с длинными цепкими пальцами и голова пауклака. — Видишь, какая зверюшка. Она тебя повезет, — Мукаран наблюдал злорадно: Исси должно затрясти.

Тот, однако, не испугался. Наоборот, улыбнулся: это ж не человек! — и протянул свою руку в сторону пауклака.

— Эй, с золотыми руками! Хочешь остаться без пальцев? Эта зверюга от завтрака не откажется.

Но пауклак уже ткнулся мордой Исси в ладонь. Мукаран только хмыкнул, уселся на пауклака и велел мальчишке пристроиться сзади. У Исси внутри все сжалось. Совсем недавно они ехали вместе с Тайрэ. А потом Мукаран сбросил Тайрэ с обрыва…

Мукаран опять свистнул, пауклак ухватился за камень, наклонился над пропастью и полез по отвесной скале.

* * *

— Все. Мы на месте. Слезай. Будешь прыгать.

Исси не понял.

— Слезай. Тебя уже ждут. Летучая мышь постаралась.

Исси сполз с пауклака, не чуя ногами земли. Тело было как ватное и не хотело слушаться.

— Что вращаешь глазами? Вниз, вниз смотри.

Исси с опаской вытянул шею, но ничего не увидел.

— Ну, родственничек, извини! Летун высоты не боится. Придется преподать тебе первый урок. Знаешь, я когда-то учил твоего отца. — Мукаран неожиданно подтолкнул Исси к краю и, не давая опомниться, столкнул его вниз.

Исси коротко вскрикнул. В глазах у него потемнело. Мукаран засмеялся.

* * *

Было нежное прикосновение мягкого и пушистого.

— Карун, ты в порядке? — Тейрук заботливо сбил под голову Исси побольше воздушной шерсти. — Готовься, сейчас полетим. Придерживай свою мышь, а то воздушный поток может ее снести.

Исси, плохо соображая, все же нащупал мышь, прицепившуюся к рукаву. Тейрук велел облакуну взлетать. Тот встрепенулся и медленно закружился, поднимаясь все выше. Неожиданно всадник придержал облакуна, наклонился и крикнул вниз:

— Мукаран, ты слышишь? Тебе все простят. Я спущу облакуна. Ты еще можешь прыгнуть.

Горы хранили молчание.

— Мукаран! Я считаю до трех. После этого мы улетаем.

Тейрук сосчитал до пяти, и облакун стал набирать высоту в медленном танце.

Мукаран на краю обрыва провожал его взглядом и шептал одними губами:

— Это макабреды открыли закон равновесия. Это они открыли.

Глава тринадцатая

— Ты уверен, что справишься?

— А то!

Тейрук и Тайрэ стояли на самом краю обрыва. Рядом висела Тейла, распластавшись, как блин, и подставив горному Ветру спину. Тайрэ испытывал радостное возбуждение, и оно заставляло его подавить неуверенность. Он на своем веку не раз объезжал лошадей — даже самых строптивых. Правда, эта «лошадка» размером с целый табун…

— Тейла — старая облакуниха. Мирная и послушная. К тому же она запомнила твою тяжесть. — Тейрук погладил нежный податливый бок. — Управлять ею несложно. Главное — не кричать и не делать резких движений. И не вздумай ругаться. Облакуны этого не выносят. Понял? Побольше с ней говори — рассказывай, объясняй. Облакуны любят слушать рассказы.

Тайрэ неуверенно двинул плечами.

— Тейла знает разные танцы. Она много умеет сама, без подсказки наездника.

Тайрэ сделал вид, что это в порядке вещей.

— Если захочешь, чтобы Тейла станцевала танец дождя, сделай вот так. Повтори!

Тайрэ совершил руками круговые движения — будто взбивает пену.

— Еще она знает танец успокоения. Это все хорошие танцы.

— А что — бывают плохие?

— Нет, плохих не бывает. Но бывает последний танец — «Встреча конца и начала». Наезднику этого танца лучше не видеть.

— Нужно закрыть глаза?

— Нужно спрыгнуть на землю.

— На землю?

— Отпустить облакуна. Иначе он утащит наездника за собой… Но последний танец облакуны танцуют редко. Я такого ни разу не видел. Только слышал рассказы. Ну, все. Давай, отправляйся. Ты вроде бы торопился…

— А Исси…

— Он больше не прячет руки. Так что он больше не Исси. Но к нему пока не пускают.

Тайрэ помедлил — и прыгнул. Прямо в мягкие складки Тейлы. Облакунья чуть качнулась и подобралась. Тайрэ осторожно поворошил ее гриву. Тейла с некоторым сомнением отлепила свой бок от скалы.

— Ну, старушка, давай! На Юг! Ты ведь знаешь, куда надо плыть? Ты мне поможешь, хорошая?

Облакунья тихо сдвинулась с места.

— Получается! Получается! — Тайрэ не сдержал восторга, завертелся, взмахнул руками — и тут же оказался вниз головой. Он дернулся, чтобы перевернуться, стал месить ногами мягкое тело Тейлы. Облакунья мгновенно сжалась, втиснув кейрэка в складку, и, потряхивая, проволокла вниз головой над скалой.

Тейрук засмеялся:

— Я же тебе говорил: без криков и резких движений! Скажи ей что-нибудь доброе.

«Доброе? Это как же? Считая затылком скалы?»

— Старушка, зачем баловать? Мы же с тобой не враги… У нас с тобой общее дело… Я тоже люблю танцевать… Хотя не умею. Но я знаю красивую песню… Я могу тебе спеть. Меня Кетайке научила…

Тейла вернула Тайрэ в нормальное положение.

— Так-то, брат Лося! Держись! — Тейрук уже отсмеялся. — Белых танцев тебе, кейрэк!

— Белых крыльев народу Вершины!

* * *

Гора давно скрылась из виду. Поначалу Тайрэ наслаждался полетом. Чтобы Тейла плыла спокойно и туда, куда надо Тайрэ, он рассказывал ей про Найю.

— Ты бы видела ее, Тейла! Как она улыбается, как умеет скакать верхом.

Хочешь с ней познакомиться? Она тебе очень понравится.

Миновало три смены светил. И Тайрэ почувствовал, как в нем нарастает тревога. Он больше не улыбался, оглядывая окрестности, и все приговаривал:

— Опаздываем! Опаздываем!

Но облакунью — без риска повиснуть вниз головой — нельзя было понукать. И Тайрэ приходилось мириться с тем, как она плыла. Кроме того, у Тейлы оказались свои заботы: ее волновали источники. И если она считала, что источник мелеет, то проявляла о нем трогательную заботу. Тайрэ, памятуя о запрете ругаться, почти безуспешно взывал к разуму облакуньи и ее чувству долга:

— Старушка! Нельзя зависать над каждым колодцем. Я же тебе объяснял: нас поджидают на Юге. Там граница с Полупустыней. Эта Полупустыня, она знаешь какая? — Тут Тайрэ спотыкался: у него не хватало фантазии. — Но с водой там точно неладно. Давай-ка мы доберемся — и тогда потанцуешь!

Южные земли Долины открылись внезапно. Тайрэ, задремавший на мягкой спине облакуньи, проснулся от запаха гари и горячего воздуха.

К горизонту, сливаясь там с песками Полупустыни, тянулась полоска земли, выжженная до черноты. Виднелись поверженные ящерины. Их трупы слабо дымились и испускали вонь.

— Молодец, Ураульф! Не осталось ни одного ящерина. Тейла, да нам с тобой тут уже нечего делать.

Тейла, однако, так не считала. Она деловито направилась к роще — первой древесной крепости у границы с Полупустыней. Тайрэ удивленно присвистнул:

— Гляди-ка, что там творится!

Деревья, как воины, истощенные долгой осадой, уже почти не могли сопротивляться зною. Их жухлые листья с трудом сохраняли влагу. Подлесок совсем почернел. Травы не осталось. В пересохшем русле ручья блестело несколько лужиц.

— Тейла! Это же лагерь! Там воины Ураульфа. И в лагере нет воды… А ведь Тайрэ говорил: от этой Полупустыни можно ждать что угодно. Она решила взять Ураульфа измором.

Тейла повисла над пересохшим ручьем. Тайрэ на всякий случай всколыхнул ей загривок. Но это было излишне: облакунья уже танцевала. Она колыхалась, кружилась, поднималась и опускалась. Воздух вокруг нее стал наполняться влагой. Деревья жадно ловили пыльными листьями первые крупные капли. А потом на рощу полился дождь, сшивая Небо и землю. Все вокруг задышало. Вода, напоив деревья, устремилась к пустому руслу ручья. По нему побежала маленькая, но все же живая струйка.

Тейла закончила танцевать только к смене светил. Она заметно устала и истратила много влаги. Тайрэ благодарно поглаживал ей загривок:

— Умница, Тейла! Хорошо потрудилась. Дело сделано. Отдыхай.

Тейла в ответ качнулась и погрузилась в сон.

А на небе тем временем появилось красное Солнце.

* * *

— Матерь Севера! Тейла! Взгляни! Вон туда! — Тайрэ чуть не лишился речи.

От горизонта к границе двигались ящерины. Они заполняли собой все видимое пространство. По мере их приближения капли на листьях деревьев стремительно высыхали. Оживший было ручей сразу замедлил бег.

— Тейла! Духи свидетели! Мы поливаем здесь с вечерней смены светил. Ты же видела: их разгромили! Здесь не было ящеринов. Только вонючие туши. Откуда же эти взялись?

Всадники Ураульфа выехали из рощи и двинулись к выжженной полосе.

— Так вот что здесь происходит! — Тайрэ поежился. — А мы-то с тобой расстроились, что опоздали. Знаешь, старушка, давай прокатимся в Полупустыню. Ты немного устала… Но надо бы разузнать, откуда лезут эти настырные твари, А, Тейла? Давай? — Он взъерошил Тейле загривок.

Тейла вяло, но сдвинулась с места.

— Молодец, молодец! Хорошая! Заодно посмотрим, что там, в песках, с водой, — подначивал он облакунью. — Вдруг там тоже найдется пересохшее русло? Или какой-нибудь куст, который давно не пил?

Тейла плыла против потока надвигавшихся ящеринов. Внизу начиналась битва. Тайрэ решил не оглядываться и все бубнил про себя: «Надо бы разобраться, откуда они берутся».

Воздух почти обжигал. Тайрэ казалось, будто его живьем засунули в печку. Он закутался в складки Тейлы. Но жар все равно доставал. В горле першило. И когда Тайрэ решил, что надо бы возвращаться, он вдруг увидел!

Внутри огромной воронки шевелился песок, со дна ее то и дело прорывался огонь и стремился своим языком дотянуться до красного Солнца. И оттуда — из тайных недр, из глубины Земли — один за другим поднимались воины-ящерины.

— Матерь Севера! Это же сокровенное место! И оно воспалилось от боли!

Облакунья внезапно стала снижаться.

— Тейла! Что ты задумала?

Тейла сжалась и снова разжалась, выпуская наружу влагу. Раскаленный воздух ответил злобным шипением. Тейлу окутал туман. Капли испарились почти мгновенно. Она повторила попытку. Воздух сопротивлялся.

— Не надо, Тейла! Не надо! Здесь слишком много жара. Ты не справишься, поворачивай! Уходим отсюда, Тейла!

Тайрэ испугался, но облакунья не обращала на кейрэка внимания. Она кругами спускалась к самой воронке. Раскаленный воздух охватил облакунью. Тайрэ зарылся поглубже. Но это уже не спасало. Облакунья качалась, то и дело касаясь земли, отдавала ей влагу — и таяла! И кружилась, кружилась!

Это же танец! Танец «Встреча конца и начала»! У Тайрэ помутилось в глазах:

— Тейла! Послушай! Это тебе не под силу! Не под силу одной облакунье…

Но шевелить ее гриву у него уже не было сил.

* * *

Что-то грубо тряхнуло Тайрэ. Он ощутил, как ворот больно сдавил ему шею. А потом обнаружил себя в мягких прохладных складках. Но это была не Тейла!

— Дурная привычка — хватать человека за шею.

— А ты как хотел? За волосы?

Тейрук шевелил гриву огромного облакуна. Тайрэ перебрался поближе. Он бы обнял разведчика, но тот всем видом показывал, что ему не до нежностей.

— Тейла…

— Соединилась с землей. Ее заразило болью.

— А это… — Тайрэ с изумлением огляделся.

— Даридан приказал поднять танцующих облакунов.

Облакуны танцевали танец успокоения. Они плавно кружили в небе, то и дело спускаясь к земле, мягко касались песков своими влажными шлейфами, дышали прохладой и миром, укачивали, убаюкивали. Их было много, они занимали почти все Небо. И они желали Полупустыне покоя…

* * *

— Вон там я спущусь совсем низко. Ты спрыгнешь.

— Тайрэ не забудет Тейрука.

И уже приготовившись прыгнуть, Тайрэ решил уточнить:

— Это ведь из-за мальчика? Даридан так решил — из-за мальчика?

Тейрук молча махнул рукой — на прощание или выражая согласие.

Тайрэ прыгнул вниз, кубарем прокатился по полю, поднялся на ноги и побежал за облакуном Тейрука. Тот уже летел выше высоких деревьев:

— Белых полетов народу Вершины! Пусть Исси летает выше!

Облакун Тейрука качнулся. Разведчик, глядя вперед, процедил сквозь зубы:

— Из-за мальчика… Да. Только мальчик не полетел.

Эти слова Тайрэ не предназначались.

Глава четырнадцатая

Яблочко попискивало и подпрыгивало от нетерпения. Оно хотело на блюдце. Последние смены светил все было так интересно! И теперь, и теперь, и теперь: Ураульф скакал что есть духу. Правда, Юрулла раздражалась все чаще и чаще. Только взглянет на блюдце — и тут же велит спрятать яблочко в сундучок. То ли дело Анриза! Та его ублажала. Ублажала, как никогда: протирала нарядной салфеткой с запахом пряных трав и от смены до смены светил просиживала над блюдцем. У нее от этого уже слезятся глаза. Но она не уходит. Только бы не Юрулла!

Никуда от нее не деться.

— Что там?

Анриза вздохнула, стараясь не выдать счастья:

— Все хорошо, Юрулла. Ураульф уже скачет на Север.

— Покажи мне картинку.

Ну, улыбнись, Юрулла! Яблочко так старалось. Картинка такая красивая.

— Где это он?

— На холмах.

Юрулла не улыбнулась.

— Сколько ему нужно времени, чтобы добраться до Леса?

— Точно сказать невозможно…

— Скажи не точно. Ты странница. Не увиливай от ответа.

— Шесть смен светил… Может, чуточку больше… — голос Анризы дрогнул. — Если будет скакать без отдыха. И если его не задержит разлившаяся река. Облакуны очень старались. Их влаги хватило не только на Полупустыню.

— Если будет скакать без отдыха. Если сразу отыщет брод. Если выдержит лошадь. Тогда через восемь смен он доберется до Леса. А добравшись до Леса, начнет там плутать. В течение этого времени он, скорее всего, решит обходиться без сна. А если вдруг и приляжет, вряд ли заснет глубоко. Мы не сможем ему сообщить, где находится Аль, даже если сами узнаем, — голос Юруллы стал жестким. — Ураульф опоздает. Убери отсюда это пискливое яблоко.

Глаза Анризы мгновенно сделались влажными:

— Если бы он решился поехать через предгорья… Этот путь намного короче. Но о нем давно позабыли. И там легко заблудиться, если не знать тропы. Будь у него проводник, он бы добрался до Леса всего за три смены светил.

— Ты уверена?

— Да, — Анриза стиснула пальцы. — Только вот проводник… Я даже не представляю, что можно придумать.

— Перед сменой светил загляни ко мне в келью. Раньше не появляйся. Ты уберешь это яблоко?

* * *

Анриза едва дождалась назначенного времени. Она то и дело извлекала яблоко из шкатулки: Ураульф скакал очень быстро. Но до Леса было еще далеко. У Аль оставалось пять смен светил. Анриза уже посчитала. Пять смен светил для того, чтобы снять лягушечью кожу. После третьей Луны Аль никто не узнает. Пять смен светил — и она превратится в зеленое чудище.

— Духи, смилуйтесь! Смилуйтесь!

Дверь в келью Юруллы была приоткрыта. Анриза вошла и застыла: Юрулла сидела, скрючившись, кутаясь в одеяло. Ключ от клеток жар-птичек валялся рядом с кроватью.

— Укрой меня потеплее.

— Юрулла…

— Приготовь настой из каких-нибудь трав… и не смотри на меня, как на мелкого Духа.

Руки и ноги Анризы сделались вяло-послушными и отдельными от головы. Она ходила туда-сюда, что-то двигала, кипятила, чем-то поила Юруллу, пока та не задремала. Анриза наклонилась и подняла с пола ключ. Юрулла вдруг открыла глаза:

— Анриза, возьми меня за руку. И спрячь куда-нибудь ключ.

— Спрятать?

— Да. Представляешь? Он мне не пригодился, — Юрулла улыбнулась вымученной улыбкой. — Так пусть не мозолит глаза.

Анриза невольно сжала руку Юруллы — чуть сильнее, чем надо.

— Дай попить. Очень сохнет во рту. Я хотела понять, чего это стоило ей, — она тяжелым глотком отхлебнула питье, поданное Анризой. — Знаешь, сначала терпимо. Но жить с пустотой в груди, — она опять улыбнулась, — на это я не согласна. Это невыносимо.

— Юрулла, не говори так. Птичка к тебе вернется. И все будет так же, как прежде. Я тебе помогу. Я сделаю все, Юрулла.

— Ты меня любишь, я знаю. Несмотря ни на что. Я над тобой смеялась. Понукала тобой. (Анриза затрясла головой: нет, нет, нет!) Но я знаю, что ты умеешь. Знаю, чего ты стоишь. Я со спокойной душой передаю тебе Орден.

— Нет! Юрулла, не надо. Не говори так.

— Мы с тобой не вчера оделись в кожу Луны. Ты знаешь не хуже меня: я прожила три жизни. Я не выдержу долго — без птички. Но три смены светил обязана продержаться. И ты должна мне помочь. Ты ведь сделаешь это, Анриза?

Анриза кивнула, глотая слезы.

— Вот и славно. Не плачь. Лучше принеси сюда блюдце. Я должна убедиться в том, что Ураульф поскачет коротким путем.

* * *

Исси сидел у края обрыва, зажмурив глаза и обхватив руками колени. До обрыва было десять мелких шагов. Время от времени он открывал глаза и пытался смотреть с высоты. Но каждый раз перед ним появлялся Тайрэ и падал спиною вниз. Исси не мог это видеть, его глаза закрывались.

Эти люди были с ним очень ласковы, называли его каруном. Они привели его к Дереву — тому, что он видел в зеркале. У Исси теперь были крылья — такие же, как у Курлыки. Нет, лучше, намного лучше. Большие и белоснежные, они светились на Солнце, и от этого света становилось как будто больше. Свет был доступным, добрым.

Все вокруг ликовали, когда он надел свои крылья. А потом привели сюда и сказали:

— Карун, мы мечтали об этом десять лунных затмений. Лети! Пусть люди увидят, сколько Белого на Вершине. Сколько Белого в Небе!

Но Исси не смог взлететь. Он сразу увидел Тайрэ: как тот на краю обрыва взмахивает руками и падает в пустоту. И услышал слова Мукарана: «Летуны вызывают брезгливость. Все они плохо кончают».

Исси с криком попятился и бросился прочь — туда, где трава и кусты. Где есть, за что ухватиться. Где пустота — не главное.

Те, кто живет на Вершине, разошлись по домам. Лица их были серы.

Надежду сменило отчаянье.

Даридан утешал людей: Нариан (так они называли Исси) не привык к высоте. Он родился и жил в Долине. Но он непременно привыкнет. Надо еще подождать. Сколько? На этот вопрос жрец не может ответить.

Да, теперь он крылатый и больше не носит перчаток. Но он не может взлететь. Ему по-прежнему страшно. Он ничтожен и жалок. Даже летучая мышь спряталась от него.

Нужно встать на краю обрыва, оттолкнуться, расправить крылья и прыгнуть вниз, с высоты. Его отец Нариан ничего не боялся. Но Исси не знал отца.

Он открыл глаза.

С обрыва виднелись предгорья. По узкой горной тропе скакал торопливый всадник — уверенно, без оглядки, не опасаясь провалов и нежданных преград. Что-то его вело. Исси вгляделся пристальней — и увидел чуть впереди белую птичку. Крошечную, сверкающую. Яркую, как звезда.

И еще он увидел ястреба. Тот набирал высоту.

…Больше Нар не раздумывал. Он сорвался с обрыва, расправил блестящие крылья и бросился наперерез…

ЭПИЛОГ

— Важ! Куда вы бежите?

— Туда же, куда и вы.

— Я бегу, куда все. Куда они все бегут?

— Славить сверхмастера Вальюса.

— Славить? Вы шутите, важ? Или с ума сошли?

— Что вы встали, как пень? Я из-за вас споткнулся. Бегите! Мы опоздаем.

— Но Совет его осудил: он подсмотрел свое Дерево! И оправдывал ведьму.

— В Совете — одни остолопы.

— И его посадили! Вместо этой кейрэчки. У нее оказался браслет, ее пришлось отпустить.

— А браслет, скажите, откуда? Это сверхмастер Вальюс передал ей браслет. Давайте же, важ! Бежим! Иначе мы опоздаем.

— А что случилось-то, важ? Почему нужно славить сверхмастера?

— Башня смотрителей Времени выплыла из тумана. Видно древнюю роспись.

— Роспись? Не может быть!

— А я говорю! Там все, как у Вальюса на барельефе. Лось прижимается к Дереву. А на ветке — белая птичка. Говорят, что Вальюс попросил себе глины в темницу… Слава сверхмастеру Вальюсу!

— Но разве сверхмастер не умер еще до конца войны? В трактире «Большая лосиха»…

— Важ, от разговоров у меня сбилось дыхание. И кто из приличных людей ходит в «Большую лосиху»? Да, кстати! Поздравим друг друга — раз уж мы снова встали.

— Не понял…

— Важ, поздравляю! Наступило Новое Время.

— Как это — наступило? Я ничего не почувствовал…

— Но Солнце-то стало белым!

— Ах, это…

2.

— Ли, выходи! Не прячься.

Это был человек. Ли, однако, повиновалась и поползла на голос. Человек в сапогах. Но можно прыгнуть повыше и достать уязвимое место. Нет, она не посмеет. Человек приносит питье. И Ли уже чувствует запах. Без питья она бы давно уже умерла — как умерли все другие, когда затянулась плешь. Им хватило жизненной силы меньше чем на три Солнца. Но Ли о них не жалеет. Они сторонились ее. Их Ба ее ненавидел. И они ничего не знали о языке травы.

Змея придвинулась к блюдцу. Человеческая рука коснулась ее спины. Можно впиться зубами в серебристую руку. Но питье не дает — отвлекает. И к тому же — мешает свет. Этот, который приходит, подгадывает все так, чтобы Ли привыкала к Солнцу. Поначалу ей было трудно. Но Солнце, питье, рука — все вместе рождает странное ощущение: будто она узнала несколько новых слов. И ей нравятся эти слова.

— Нужно стараться, Ли! Тебе нужна новая кожа. Иначе ты не узнаешь, что значит быть серебристой. А теперь ползи, отдыхай. Я пошлю тебе сон.

Ли скользнула в овраг, нашла любимое место и успела свернуться кольцами — когда пришло сновидение. Ей приснилась Луна. Она обвивала Луну. Кольца дрогнули, плоская голова чуть сдвинулась и поудобней устроилась на белом черепе давно умершего пса.

Content

Марина Семеновна Аромштам
Легенда об Ураульфе, или Три части Белого

I. БЕЛОЕ ДРЕВО

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

II. ПЛЕШЕРОДЦЫ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

III. ТРОПЫ К ЛУННОМУ ЛЕСУ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

IV. ДРУГАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

V. ТРИ ЧАСТИ БЕЛОГО

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

ЭПИЛОГ