Дмитрий Щёкин. Страна городов

Поздравляю всех читателей с Новым Годом и Рождеством! Когда начинал писать Страну – мысли не успевали за пером, спасибо огромное тем, кто нашел время прочитать книгу и дать комментарии к ней, особенно – П. Кантропову, Оэйхо Аннит, С. Калашникову, О. Шабловскому, авторам скрывшимся под никами: kraz, Mirabela, Влад, «добро с кулаками», 9056201836Denicij, Jettallena, MarvelLZ г.г. «Фдуч», «Кальтенбренер», Михаилу и Якову с Todd. Именно благодаря вам я нашел время и силы исправить по возможности «Ашипки» и несуразицы, выровнять сюжетные линии относительно друг друга, связав героев, «поурезать осетров», и дать все-таки героям малость роялей в кустах, я имею в виду мелкие ножики-топорики, ухнувшие вместе с ними. Доработал и вопрос с тем, что дает моим героям тот самый тисовый эликсир. И естественно, постарался исправить ошибки стилистики и орфографии – те, что нашел. выкладываю этот вариант как окончательный и еще раз благодарю вас за проявленное внимание к книжке. Постараюсь во второй части – начало выложено, не увлекаться и не загонять на скорости в книгу все подряд, особенно – инопланетян и вампиров, следуя совету уважаемого Фдуч(а). Еще раз, – с новым 2013 годом, всем успехов и счастья, какого сами себе вы желаете. С уважением – Автор.

Посвящаю книгу моей матери – Ирине Михайловне, положившей свою жизнь на алтарь народного просвещения и всю ее проработавшую скромной учительницей русского языка и литературы, а также деду – Михаилу Иосифовичу, прошедшему Великую Отечественную с первого дня до последнего, от Подмосковья через Кенигсберг до Порт-Артура, а после войны много лет преподававшего историю. Спасибо вам, за то что я есть, такой, как есть.

«Педагог – это такой специальный очень древнегреческий раб, который водил малолетних рабовладельцев по жизни…»

Из сочинения на вольную тему по истории Древнего Мира ученицы СШ-12 города Затонска Э. В. Петуховой

Часть 1

Остров Веры

Предисловие

Задачей воспитателя и учителя остается приобщить всякого ребенка к общечеловеческому развитию и сделать из него человека раньше, чем им овладеют гражданские отношения.

Адольф Дистервег

В этой повести, построенной на популярном сегодня сюжете о «попаданцах» нет супергероя, вооруженного «ништяками», на бронированном рояле из кустов крошащего нехороших дяденек – мировое зло. Мои герои – подростки от двенадцати и старше, «попавшие» в самое неизученное время – эпоху зарождения человеческих цивилизаций. Пятнадцать тысяч лет до Рождества. Мы мало сегодня знаем об этом периоде – энеолите. Я взял на себя смелость предположить, что в это время еще сохранились остатки всех трех основных ветвей человечества – кроме кроманьонцев, по земле еще бродят остатки неандертальских человеческих стад, и даже, как говорил археолог Федя у В. С. Высоцкого «что где-то есть еще тропа, где встретишь питекантропа…», а гигантские гоминиды еще показываются на глаза людей. Мой рассказ еще и том, что воспитатель должен видеть в ученике равного себе человека, жить с ним одной жизнью, направлять, а не тащить по жизни, и не относиться к нему свысока, дескать – подрасти, а потом… Самое верное средство подвигнуть человека на свершения – сделать так, чтобы он увидел, что эти свершения – его дело, и ему это делать нравится. Вернейший способ завалить задуманное – начать принуждать к нему, рассказывая при этом, насколько эта задача важна и необходима участвующим в прокладывании канавы «от забора и до обеда», и главное – как сознательные товарищи, они должны ее выполнить в срок.

Мои главные герои – простые учителя – по призванию, по духу, а не по назначению. Вот и написалось о том, что могут сделать они, если не давить их бюрократической волокитой. Средний учитель нынче занят в основном написанием отчетов и изводит тонны бумаги на макулатуру, вместо подготовки к уроку. Критерий качества знаний – тестовая система, от которой отказываются сегодня ее авторы, педагоги западных стран. Печально, конечно, но – школа наша порой смотрится в роли обезьяны, криво копирующей ужимки и прыжки людей за прутьями клетки, в своих попытках применения «передовых методов педагогики». Но обезьяна-то мыслит – так надо, изогнусь по-выкрутасистей, глядишь и выпустят из клетки в общую толпу. Ничего подобного, господа – обезьян он обезьяном и останется, ему человеком не стать.

Пока нижние чины от педагогики обезьянничают, одновременно пытаясь понять, что от них хотят верхние, в это время высшие сферы озабочены «реформами», экспериментируют. Выдвигают красивые лозунги. Мыслю – стараются, чтобы получше выглядеть в глазах совсем уж высшего руководства, а как же – радеем, болеем, вот, новое вводим – и не задумываются о последствиях своих экспериментов, к чему подобные опыты проводят не думают. А заодно – пилят бюджет, из которого на землю, в школу доходит малая часть – а не фиг, родители на что? И выглядит эта ситуация порой неким заговором против нашей страны, что некто задумал таким образом нанести удар по самому ценному для страны – ее подрастающему поколению. Может быть, я и не прав – нет заговора. Россия-матушка не только дорогами страдает, дураки – тоже ее национальная беда. Оне, родимые, постарались, что ли?

Как пример, хоть закон об образовании взять, усиленно обсуждаемый. Законом «Об образовании» довольны только те, кто его писал. Министерство образования единолично доказывает, что закон принесет большую пользу, а участники слушаний, по законопроекту наоборот, утверждали, что он существенно ухудшит ситуацию с образованием в стране. А в реалии – этот закон написан для галки, и практического механизма не имеет.

Так на всех уровнях школьной системы. Как только учитель одевает мундир чиновника от образования, он перестает быть учителем, и предпринимает все усилия, чтобы вновь не взойти на кафедру, не вернуться в ад, по ошибке названный школой, где всем твоим нервам и трудам – возмещение в виде ранней седины и растраченных понапрасну нервов…

Но есть и Учителя, пусть немного, и наивысшая награда им – благодарная память учеников, несущих по жизни огонь души, зажжённый подвижниками, не требующими ни наград, ни званий! И вслед за Некрасовым, обращавшимся к своему Учителю Белинскому, они повторят, и не раз :

Молясь твоей многострадальной тени,

Учитель! перед именем твоим

Позволь смиренно преклонить колени!

Как-то раз мне попалась на глаза короткая статья в интернете, на одном сайте, из множества прославянских, о том, что в древности, дескать, к племенам ариев, живших на территории Русской равнины от Балтии до Южного Урала – пришли Учителя, научившие их многим полезным ремеслам, заложившие основы языка и культуры. Общество прото-ариев, пока жило и развивалось под руководством этих людей, не знало войн, существовало в гармонии с природой. Сложно сказать о правильности такой вот идеи, или теории, или гипотезы, и насколько она соответствует реальности. Но… В каждой шутке, есть доля…

Вот так, примерно, и родилась идея этой повести о пришедших во времена энеолита наших современниках, — группе ребят с парой совершенно обычных школьных учителей во главе. Что они могли сделать, вооруженные пусть и неполными – но знаниями своего времени, ответственностью за происходящее вокруг и реальным стремлением не стать местными царями и владыками, а просто сделать жизнь лучше. Как они создали это государство Учителей – читайте. Если это затронет, чьи то чувства, — буду рад.

Глава 1

Ночь в институте археологии

Товарищи ученые! Доценты с кандидатами! Бросайте свои опыты…

В. С. Высоцкий

В одном из окон института археологии за полночь светилось окно. За окном, у стола, крепкий мужчина средних лет, изводя одну за другой крепкие папиросы, трудился над отчетом о летней экспедиции по Южному Уралу. Требовалось срочно закончить описания полевого сезона и обоснование произведенных затрат – приближалось закрытие бюджета, и так скудного за прошедший год и утверждение нового. За новый бюджет предстояло изрядно побороться. Для того, чтобы оставить в смете строку затрат на исследуемую тему надо убедить вышестоящих в перспективности своего направления. Пусть не в практической – то в несомненной научной ценности, могущей принести изрядную известность на международном уровне тому самому руководству, «осуществившему, направившему, указавшему…» – тьфу, в общем. А деньги – ох, как нужны, иначе – ни сезона, ни экспедиции не будет. А спонсоров темы древних железок мало интересуют. Это не в концерт поп-дивы вкладываться, рекламный эффект – никакой. Мдя.

«…Древняя металлургия Евразии… Проект осуществляется С. А. Григорьевым. На различных этапах в нем участвовали проф. В. В. Зайков, к. г-м.н. А. М. Юминов, проф. Э. Перницка… — из публикаций нашего времени.» – человек отпечатал несколько строчек на компьютере, и тяжело вздохнул – руководство требует срочно оканчивать и сдавать отчет об экспедиции, а материала одновременно и много, и – ничтожно мало. Печи, вернее их останки, донесенные до нас неумолимой волной времени, мало что добавляют к картине древних технологий. Шлаки, металлургические отходы и – никаких почти следов материальной культуры. Готовых изделий почти не сохранилось, ни инструментов, ни приспособлений, использованных древними при производстве меди, бронзы, а позже – железа. За тысячелетия и медь, и железо окислились и превратились в труху. Кожа и дерево – включились в естественный круговорот веществ в природе, сгнили и стали грунтом, землей. Корни растений и мелкие жители земной почвы перемешали слои – и все. Ничего не ясно. Чем качали воздух в печи, чем ковали получаемые слитки… Куда увозили получившиеся металл и изделия – ничего непонятно. Редкие остатки в погребениях все-таки не дают картины жизни живых. Бледное подобие – и только лишь. Можно что-то найти у пещер, у каменных зданий – только вот с началом медного века люди стали уходить из пещер и расселяться по берегам рек и другим удобным для жизни местам. А что, скажите, может остаться от даже бревенчатого дома через – не тысячу, а даже сотню лет? То-то. И места не останется, холмика даже. Может, что и будет под слоями земли – только где искать эти холмики – остатки бывших деревень и городков? А в городищах на местах поселений древности – вспомните, к примеру, чердак собственной дачи, — все артефакты разных эпох перемешаны, и поди определи, к какой точно отнести тот или другой? Может быть, этот черепок – от кувшина, верно служившего тысячу, к примеру лет древней семье, и прошедший через череду поколей синташтинской, афанасьевской и других культур? А привезен он откуда – вообще с Дальнего, либо с Ближнего Востока? Но мы с умным видом решаем – да что вы, господа, это наша глина, и слепили ее тут! Предполагаем, значит… А может – эта керамика – выброшенные на помойку груды ставшей ненужной посуды, либо изготовленной только для того, чтоб класть в могилы? А живые пользовались исключительно золотой, и хранили ее бережно тысячелетия, а при наступлении новых времен – бережно спрятали оптом в отрогах Урала? Приходится искать наименее противоречивые объяснения появлению артефактов. С металлургией почти все ясно, если закрыть глаза на то, что в аркаимских печах, пользуясь «новейшими методами реконструкции технологических процессов» можно только зажечь огонь и благополучно испортить руду и уголь из рудников, на которые вроде бы показывает анализ шлаков… Да кроме шлака – чего там только нет! Рыбу, что ль, в них коптили? Даже рыбьи кости остались? А может, это и не металлургические, а просто печи? Где и мусор бытовой жгли, а металл плавили в других местах? А шлак в эти печки попал, ну… как мусор, например? Вопросы, вопросы…

Ладно, продолжим дальше: «Часть проекта посвящена изучению металлургических шлаков таких известных уральских городищ, как Синташта и Аркаим. Была реконструирована технология производства и разработана методика, позволяющая связать синташтинское производство с конкретными рудниками.» Ага, связали. Подогнали, то, что определенно указывает, что выплавлено из руды соседних месторождений, а следы других металлов и примесей – как с ними? Что они значат, откуда взялись… Опять вопросы, а начальство поторапливает…

Ладно, надо охарактеризовать в общем проект и работы, на что, так сказать, деньги ушли. Итак: «Проект включает в себя также экспериментальную реконструкцию древнего производства. Работы по воссозданию древних печей и воспроизводству плавок по древним технологиям проходили в разные годы в Челябинской и Оренбургской областях.» Во-во. Реконструкция, слов не хватает. Получилось, как и сказано – не металл, а… гм. Но об этом – начальству и широкой обчественности, – низ-зя! Поэтому, продолжим: «Принципиально новым стало обнаружение остатков древнейшего металлургического производства на острове Веры, относящегося к эпохе энеолита. Изучение уральских шлаков эпохи энеолита показало неожиданно высокий уровень металлургических технологий, что указывает, на ее заимствование из развитых отдаленных регионов.» Найти бы, еще эти «развитые отдаленные», и вообще все путем было. А вот на сегодня преобладает мнение что в те времена вообще ничего такого себе развитого не было, и никак регионы между собой не общались. Дикость-с, господа, дикость… Эх, посмотреть бы хоть одним глазком – как оно там было – наяву. За такое и другой глаз отдать не жаль – «два глаза,» – роскошь, как говаривалось в далеком хулиганском детстве, на посиделках во дворе, — вспомнилось, к случаю.

Человек встал, потянулся. В спине, утомленной долгим сидением за компьютером, что-то даже хрустнуло. Скорей бы лето, подумал он. Летом, в экспедиции, на Острове Веры попробуем изобретение этого физика из Новосибирска. Он всерьез уверяет, что в моменты наибольшего напряжения магнитной сферы Земли, в так называемых «местах силы», известных с древнейших времен, происходят пробои пространства-времени. И можно с помощью его прибора заглянуть на тысячи лет назад, ибо все происшедшее записывается этой самой магнитосферой как на магнитофонную пленку, и его прибор в состоянии считать и записать эти колебания на пленку обычную, преобразовав их в привычное видео. А что? Пусть пишет – поместим его с аппаратурой в нашем лагере близ острова, там как раз на летнее солнцестояние этих колебаний – пруд пруди. Денег и дополнительных затрат парень не требует, только подключения к лагерному дизель генератору. Пусть пишет. Может, что и получится. А в помощь ему дадим добровольных помощников – юных археологов, что ежегодно под ногами болтаются на озере, и порой изрядно мешают. И им – занятие, и нам не отвлекаться – шугать их, чтоб раскоп на сувениры не разобрали.

Глава 2

Пешком в каменный век

«Кого боги хотят покарать, того они делают педагогом»

Сенека

Это лето мне запомнится надолго. От этих летних дней берет начало история наших злоключений и приключений в неизведанной доселе стране, события, забросившие нас в Страну Городов. И мой долг – рассказать о них, не в назидание – а просто, чтобы сохранить в памяти подробности. Черт меня дернул, отслужив положенное в войсках и милиции попробовать себя на ниве народного просвещения!!! Любимая мной история довела меня до жизни такой. Преподавал я историю в средней школе, средним ученикам и старался по мере сил, чтобы не стал мой предмет для них тоже средним из тех, что проходили в школе. Хотел дать что-то, полезное и для взрослой жизни, и оставить в душах то самое разумное доброе и вечное. Пенсия конечно, небольшая и на нее не проживешь, но ведь есть еще и другие, менее хлопотные занятия у человека!!!

— Дмитрий Серге-е-е-е-е-в-и-и-и-ч!

— Дмитрий Серге-е-е-е-е-в-и-и-и-ч!

— Дмитрий Серге-е-е-е-е-в-и-и-и-ч!

— Дми-ииииии-еееее-вич!!!! Плюх!

У моих ног звучно шлепается тушка моей заместительницы и ученицы – Эльвиры Петуховой.

Эльвира – вожатая летнего историко-туристического лагеря на озере Тургояк в Челябинской области. Ей целых двадцать два, и она проходит преддипломную практику в педагогическом институте в летнем лагере старшеклассников. Хотя думаю, если девчонка разумная – после этой практики она школу десятой дорогой обходить будет. А если нет… ну да, она тогда – святая! Ибо кто, как не святой может перенести ежедневные происки наших детишек, да еще и научить их при этом разумному… доброму… ну, и дальше по списку. Я – вроде бы как руководитель группы. Хотя, если мне кто-то подскажет, как можно именно руководить мелкой ордой тринадцати-четырнадцатилетних оболтусов обоего пола, не прибегая, ну хотя бы к подзатыльнику, как мере воспитания, то я буду ему благодарен. Безмерно благодарен…, ибо уже ко второй неделе мои нервы, ранее напоминавшие канаты, банально лопнули, а невозмутимость, которой, по выражению завуча, я мог бы поспорить с носорогом, — визжа обиженным поросенком, удалилась в края неизвестные, где и обитает по сей день, ежели ее еще не слопала стая серых волков, подозрительно похожая на моих воспитанников, так вот. Потому и «вроде бы руководитель». Я вообще не могу понять – как это, «руководить детьми». Руководить можно командой – трудовым коллективом, подразделением военных. Детьми – и это мое твердое мнение – «руководить» невозможно. Тот, кто считает, что он-она – руководитель детского сообщества, неправ, неправ в корне. Ибо ребят можно только заинтересовать, направить в нужном и полезном деле, добившись, таким образом желаемого результата. Воспитывать – того проще. Личным повседневным примером, включая мыслительный аппарат подростка на тему: «Что такое хорошо, как это самое „хорошо“ коррелируется с его жизненными установками, и как достичь этого». А еще: «Что такое „плохо“, и почему это самое „плохо“, тебе, Вася, нафиг не надо». Если при этом уважать в подопечных Личность с большой именно буквы, то результатом «воспитание» и будет, педагог получит в итоге – когда они – воспитуемые покинут его, уходя во взрослую жизнь, вполне себе вменяемыми нормальными членами общества. Если нет – пардон, господа, останетесь в их памяти «училкой», или «педелем» которую (которого) так приятно было доводить до белого каления во время уроков, и после.

Но ребята из интерната… Как к любым новым воспитанникам – к ним присмотреться бы, притереться, и лучше – в спокойной обстановке, а не в «условиях, приближенным к боевым», в «поле», так сказать, если применять военную терминологию. К концу второй недели этакого отдыха, на который я опрометчиво согласился, рассчитывая на серьезное вознаграждение и приятное времяпровождение на берегу озера, почти нетронутого цивилизацией, я превратился в форменного неврастеника. С солдатами было проще. Даже с разнузданным коллективом милицейского взвода ППС, командование которым имело место быть в моей богатой биографии… но эти… Посудите сами. Одно только и утешает – не скучно ни разу. Вот.

Во-первых. Вместо пяти человек старшеклассников из нашей школы, в облоно Челябинской области мне навязали – иначе и не скажешь, почти пятнадцать ребятишек из детского дома «Звезда». Как сами понимаете из названия – заведения с военно-патриотическим уклоном. Такое заведение подразумевает у ребят хоть какие-то начатки дисциплины. С-чаз. Разбежались – и тут земля закончилась. К ним, обещали мне в администрации, прилагались в комплекте еще две воспитательницы и инструктор… с которыми мы должны были встретиться на острове Веры, в день прибытия. То есть – на двадцать ребят – аж пять взрослых педагогов, считая Эльвиру. Скажу сразу – никого я не встретил. Подозреваю, что наплевав на возможные неприятности по службе, слишком хорошо зная все о своих подопечных, достойные труженики на ниве педагогики решили тихо откосить от почетной обязанности и явочным порядком добавили к своим отпускам лишние деньки. Попозже, когда я познакомился с ребятишками поближе, они рассказали мне, куда подевались горе-воспитатели, и я почти перестал ждать пополнения. А уж когда с нами произошло Это, — назовем его Происшествие, — так и подавно.

Я их почти понимаю. И не осуждаю – достойные деятели педагогики твердо знали, что их питомцам абсолютно ничего не угрожает. Ни при каких обстоятельствах. Верно, вы помните анекдот про тещу в клетке с тигром? Пусть, мол, тигр разбирается с тещей сам – сам затащил в клетку, значит сам и виноват. Ну вот, в нашем случае – тигр это я. Сам организовал поездку – сам и пожинай ее плоды. С бесплатными приложениями в виде свалившихся на голову мелких «звездюков». А этакий собирательный образ тещи – это мои любезные воспитанники, весьма способные устроители всяческих каверз.

Естественно, первоначально эта первобытная орда попыталась «поставить меня на место». Ну… не знаю. С моими учениками-то у нас все уже устоялось – мы и в походы ходим вместе, и клуб исторического фехтования на пустом месте создали, сами сделали и оружие и доспехи, реконструировали древние технологии, к примеру – как сделать примитивные гончарные изделия, даже металл плавить и лить пытались – без особого успеха, но все-таки. Кузнец из пригородного совхоза – большой любитель исторических реконструкций, сказал, что на «три с плюсом для раннего средневековья – пойдет», только не уверен я что губчатые отливки молотков и кривые ножики нашли бы потребителя в том самом раннем средневековье. Но ему виднее. Впрочем – дело в опыте, конечно, а на первый раз трудно ожидать чего-либо дельного. Но пацаны были в восторге – как же, сами с усами – отлили, отковали, и почти без помощи взрослых.

А еще исторические пьесы мы сами писали, и ставили их в школьном театре. Получалось здорово. Ребята увлечены и скучать не приходилось никому. Если бы тащил все один – о сне забыл бы. Но – хотите, верьте, хотите – нет, весь груз тащили сами ребятки мои, лишь изредка обращаясь за ценными указаниями, да выставляя меня «живым щитом» в чиновных кабинетах, когда надо было пробить разрешение на аренду, например, помещения для проведения слета любителей истории. Первоначально директор и завуч смотрели искоса на наши занятия. Но после того, как наши ребята заняли первое место на конкурсе военно-исторического фехтования на мечах, когда наша команда стала первой в выставке – соревновании военно-исторического костюма, а «Гамлет», поставленный нами с помощью настоящего энтузиаста самодеятельного театра – бодрого старичка-актера, руководителя городского театра «Муза», неожиданно взял на межобластном фестивале детско-юношеских коллективов первый приз, конечно – мнение руководства изменилось о нас кардинально. Великого Шекспира мы изрядно разбавили сценами боев на мечах, алебардах, одели артистов в исторические костюмы, пошитые девчатами клуба, а войско вышло не в пошлом картоне, а реальных, пусть самокованных, доспехах. О нашем клубе «Наследие» заговорили, стали писать в газетах, а руководство школы, ес-сно, стало получать бонусы за хорошую организацию воспитательного процесса. Еще – коридор школы украсили разнообразные грамоты и призы, выставленные на обозрение. Да ладно, не за славу работаем, нам идея дорога, и дорого, когда жить не мешают.

Вот, в порядке осуществления режима наибольшего благоприятствования, нам и позволили на деньги спонсоров совершить турпоход на Южный Урал, к знаменитому острову Веры с древними мегалитами, расположенному на озере Тургояк в Челябинской области. Планировалось провести почти все лето в этой красивейшей местности, совмещая приятное с полезным – рыбную ловлю и отдых с учебой и помощью местной археологической экспедиции. Ну вот, если с моими разбойниками – все устоялось, вопросов ни с дисциплиной, ни с распорядком дня не возникало, то… Навязанная мне группа из интерната с военно-патриотическим уклоном, вначале выкидывала коленца полным составом, отличаясь редкой изобретательностью по части отравления жизни ближним. Мелкие инциденты я и не считаю – соль вместо сахара в чай на «педагогическом столе» – мелочь, внимания не заслуживающая. На крики и требования о проведении, так сказать расследования и примерного наказания виновников путем направления в лагерь для малолетних преступников, я реагировал тирадой в стиле «сам дурак, значит есть за что», и быстренько ретировался к подчиненным-безобразникам, пообещав, правда, разъяснительную работу провести.

С помощью нехитрых методов расследования, определил ближайшего на момент совершения «преступления века» к месту происшествия, им оказался господин Антон Иванович Рябчиков 12 годов от роду, воспитанник интерната «Звезда», вельми гораздый на всяческого рода каверзы и пакости субъект, чистосердечно и признавшийся под давлением неопровержимых улик, в частности – показаний поварихи, видевшей его на раздаче, и остатков соли в кульке, в самый трагикомический момент выпавшей из его кармана, в совершении данного правонарушения. Деяние сие, с точки зрения заместительницы директора лагеря, где нас разместили первоначально, — совершенно вопиющее и ни к какие рамки не вписывающееся, он «содеял» вкупе с господином Финкелем, Романом Эммануиловичем, шустрым его приятелем и погодком, между виртуозной игрой на гитаре и скрипке разнообразившим свой скудный досуг изобретением способов избавления от скуки окружающих и приятелей. Причем Рома признался сам, заявив, что шутили вместе – вместе и ответят.

Нахалы стояли рядком и зыркали на меня бесстыжими зенками, ожидая ответа на сакраментальный вопрос: «И чо вы нам теперь сделаете? Детей бить низ-зя, а в интернат вы нас одних не отправите…» Глядя на эту парочку, Антон Ким, отличающийся острым как бритва языком от своего брата, не преминул беззлобно заметить: «Дмитрий Сергей-ч, глядите – как иллюстрация к статье о смычке американского капитала с сионистами стоят – рожи хитрож… Один черный, другой белый – два веселых гуся! Хоть картину в тему пиши! Теперь нам всем из-за них покоя лагерные не дадут, будут носы совать…» Рябчик, к слову, от папы – студента из жаркого Сенегала, что ли – точно он и сам не знал, откуда, имел антрацитово-черный цвет кожи, а Финкель… ну, и так понятно на кого он был похож… Кем был – на того и похож. Ангельскую внешность мальчика из приличной еврейской семьи, с тонкими чертами породистого лица и прекрасными темными семитскими очами – глазами их просто не повернется язык назвать портил развивающийся горб, полученный мальчиком в детстве в результате автоаварии, унесшей его отца и маму, и приведшей неисповедимыми путями в интернат «Звезда».

— Верно, — ответил я им, — не отправлю. И не подумаю даже – потому, хотя бы, кто будет нам бытие разнообразить мелкими пакостями, ума не приложу. А так – все в порядке, и цирк не уехал, и клоуны на месте.

— И чо?

— А ничо. Вот вам, голубчики, на выбор два варианта. Продукт портить нельзя – это сколько же вы, пакостники, ценной соли впустую перевели? А чайник ценного чая? Вот, чтобы добру не пропадать, вы его сейчас и до-употребите по прямому назначению.

— Это как это? — опешили фулюганы.

— А вот так. Вовнутрь употребите, с удовольствием, или без – мне безразлично. Вы ведь добились того, что все вожатые, из тех кто сидел за столом с вашим кулинарным творчеством ознакомились? Добились – попробовали все. В чайнике еще половина осталась – вот ее вы и поделите между собой, и выпьете поровну – чтобы обидно не было никому.

— Да ее же пить нельзя! — завопили диверсанты.

— Да что вы говорите? А как же она в чайнике оказалась? Выходит, вы, господа, на манер партизан Отечественной решили персонал лагеря отравить? В эсесоцы их записали?

— А чего они… — протянул Рябчик.

— Что "чего они"? Душат души прекрасные порывы? Итак, либо вы сейчас же допиваете свой эксклюзив – до дна, господа гусары, до дна-с, либо…

— А что "либо"? — обрадованно встрепенулись деятели антипедагогического террора.

— Либо я попрошу в медпункте клизму, и на глазах ваших товарищей, перед лицом, так сказать, как говорили в стародавние времена, устрою вам клизму тем же напитком, — устроит, узники совести, герои подполья?

Узники пригорюнились, но пересчитав в компьютерах, что в верхней части организма находятся, возможные варианты, а также последствия второго варианта в виде резкого падения авторитета, понуро кивнули вихрастыми головами, шагнули к столу, где в стаканы были разлиты остатки злополучного содержимого чайника. Зажмурившись, пацаны похватали стаканы, и на выдохе, заранее приготовившись, наверно, к противному вкусу, хватили… по стакану вполне себе нормального слегка теплого, правда, несладкого чая, замененного по моей просьбе в том же пищеблоке, потихоньку Федором Автономовым – старшим из ребят, моим помощником в кружке исторического фехтования.

Полюбовавшись на слегка очумевших диверсантов, я, изобразив церковно-диаконский бас, спародировал что-то наподобие молитвы:

— И увидел ангел Божий, что раскаялись засранцы, и не стал он их казнить поносом и блевотой, претворил им чай соленый во стаканах в обнаковенный. Аминь.

Наша компания, собравшаяся вокруг, и внимательно наблюдавшая за ходом экзекуции, покатилась со смеху. Немного погодя и проморгавшись, к общему смеху присоединились и виновники. Посмеявшись немного, я жестом остановил ребят и порекомендовал окружающим обдумывать последствия своих поступков, и примерять их на себя, прежде чем совершить. Напомнил и слова Писания, хоть и не шибко верующий человек, о том, что относиться следует к людям так, как хотел бы, чтобы относились к тебе самому, и – какой мерой меряете так и вам отмерено будет. Думаю, парни задумались хотя бы.

Под влиянием моих ребят, рассказавших интернатовским о наших занятиях, включившись в процесс тренировок и совместных игр, соревнований, уже на третий-четвертый день, ребятишки стали настоящим коллективом, связанным единой целью и сверхзадачей в части максимального использования возможностей отдыха на природе. Тут были и походы по окрестностям – берегам озера, и ночевки в лесу, песни под гитару – как же без них? В течение каких-то десятка дней это уже была маленькая популяция чрезвычайно деятельных организмов, начисто отделяющая себя от остального мира и крайне нелицеприятно реагирующая на любые поползновения на свободу своих членов от других представителей человеческого сообщества своего и старшего возраста.

Конечно, рознь была, и притирались ребята трудно – у моих ребят были те, кого, несмотря ни на что, ни на какие обстоятельства, разлучившие их, любили и ждали ребята из интерната «Звезда» – родители. И часто мелкие ссоры вспыхивали только из-за слов: «Да что ты понимаешь, в этой жизни! Вот – были бы живы (или – рядом) мои папа и мама… А ты – на всем готовом, неженка, жизни не знаешь…» – и так далее, и тому подобное. К чести «моих,» получивших не только устные от меня пояснения, но и пару подзатыльников от Эльвиры, по случаю – ребята поняли тонкую грань, черточку, струнку которую нельзя задевать и тревожить при общении с ребятами-сиротами. Эта тема семьи и дома. И быстро общение пошло на лад. Пусть уровень «моей» команды по физической подготовке был гораздо выше, ведь они, в основном, все без исключения, занимались серьезно спортом, танцами, просто развивались гармоничнее, что ли, так вот у интернатовских подкупало серьезное отношение к жизни, ответственность за свои слова и дела, за товарищей. Там, где мои домашние могли забыть, не сделать, воспитанники «Звезды», если дали – даже под давлением – слово, делали все, чтобы его исполнить. Как же так? Я же слово дал! И этим сказано все. Так что учились и учили друг друга потихоньку. Постепенно все подружились, и чем дальше – тем больше становились одной семьей – пусть порой шумной и безалаберной – но все-таки семьей. Через несколько дней пошли обмены даже мелкими вещами, которым мои почти всегда цены не знали, а воспитанники ценили высоко – девичьи фенечки, какая-то одежка по мелочам. Удивил Федор Автономов. Он взял шефство над Финкелем и Рябчиком. «За проявленную взаимовыручку и героизм в борьбе с угнетателями,» – шутил он. У пацанов появились до тех пор ими невиданные вещички типа ножиков-мультитулов, вещи весьма ценимой всеми мальчишками планеты Земля, от Тома Сойера до наших дней, и даже – завидуй, братва, – Федька приобрел им пусть недорогие, – но настоящие мобильные телефоны! Поступок свой он объяснил мне, жутко стесняясь и потупя взор:

— Дмитрий Сергеевич. Вы не подумайте – они не просили у меня ничего. Но я подумал – у них нет никого и ничего. А у меня – есть все, чего душе угодно, и мне нетрудно им радость доставить. Пусть балуются, а после каникул, если что – позвонить в случае чего смогут, я помогу. Очень пацаны шебутные, хорошие…

— Да я и сам вижу – мальчишки правильные, пусть и побезобразничать мастаки. Не оставляй их – если хочешь в будущем иметь настоящих друзей, а не тех, кто на тебя как на источник денежный смотрит. Сам знаешь – друзей купить нельзя. Это тебе и отец скажет.

У Федора – отец один из влиятельных людей города, и парень не имел отказа ни в чем. Такие ребята имеют все шансы стать и «золотой молодежью», если мер не принять вовремя, и нормальными парнями, на которых стоит страна – все зависит от воспитания, как это кому-то не было бы странно.

Тесная смычка «города с деревней» если выражаться в духе р-р-р-революционных лозунгов «от семнадцатого года», ведь мои были – городскими, а интернат стоял в поселке, стала потихоньку выделять нашу группу из остальной массы отдыхающих в лагере. Если эта «основная масса» в основном и отдыхала, трясясь на вечерних дискотеках по вечерам, день проводя в ленивом безделье, мы с утра до вечера находились в постоянном движении. Решив было поучаствовать в спортивных соревнованиях по футболу на приз лагеря, мы обнаружили, что являемся единственными участниками и зрителями сего действа. Нас, правда, разбавлял еще зевающий перегарным выхлопом физрук лагеря, от которого отворачивались стоящие рядом девчонки, брезгливо морщившие носики. Так и не дождавшись соперников, мы двинули «обмывать» техническую победу, обусловленную отсутствием соперников, на пляж – купаться, если проще сказать. Оставив команду под наблюдением Эльвиры, я двинул в лагерь археологов, пригласивших нас поучаствовать в экспедиции на острове Веры, предварительно обсудить детали и условия такового, а также сроки переселения на остров.

Пока я утрясал «дипломатические вопросы» мои орлы, и орлицы, ессно, были сызнова отловлены, уже директором лагеря, которому нашу команду благополучно заложил физрук, на месте очередного «преступления», сиречь – несанкционированного купания. Никакие доводы Эльвиры, о том, что руководитель (это я, если кто не понял еще) дал санкцию на массовый обмыв бренных тушек, силы не имели. Директор – полноватый господин из районо, чрезвычайно раздраженный на мир в целом, на нас – в частности, и на судьбу, пославшую его в это благословенное время, вместо планируемого отпуска, в лагерь директором, велеречиво изрекал истины, Эльвира – вяло отбрехивалась, ребятня – комментировала происходящее с умным видом, передразнивая и того и, впрочем и другую у них за спиной. Показав компании из-за кустов кулак увидевшим меня издали обормотам, я двинулся по тропинке к отчаянно защищающей питомцев Эльвире. Детки, правильно расшифровав передаваемые мной знаки, потихоньку опустились на корточки, похватали причиндалы – майки-брюки-платьица, и потихоньку покинули пляж, оставшись, впрочем поблизости, а именно – в той же густой растительности, окружающей пляж. Взрослые, увлеченные спором и нравоучениями, не видели вокруг никого и ничего. Покрасневший, как вареный рак директор, махал руками, и брызгая слюной, пытался убедить Елку, что без согласования с гор-рай-обл-здрав- и наробразотделами, дети непременно перетонут все и сразу, а с согласованием… Эльвира, пыталась выяснить у чиновника, сколько детей «перетонет» с согласованием, и как это может повлиять на общий процент утонутия в мировом масштабе, — издевалась, колючка, над мужиком в полном объеме. Подойдя по тропке к спорящим, верней – уже ругающимся, я спокойным тоном поинтересовался, о чем спор и по какому поводу – сыр-бор. В ответ услышал, что Эльвира устроила несанкционированное купание. Я согласился, что несанкционированное, это конечно плохо, но место для купания – общественное, незакрытое, и почему бы взрослой девушке и не искупаться?

— Вы ничего не понимаете, она своих детей купала! — заорал директор.

— Андриан Петрович, у Эльвиры Викторовны еще нет детей, и она, гм, не замужем… — ответил ему я.

— А где дети? — с совершенно идиотским видом вопросил меня господин Сиписов.

— Извините, какие дети? — с не менее глупым выражением, (уж постарался физиономию скроить, и Станиславский бы – «поверил») вопросом на вопрос ответил ему я.

— Ваши!!!

— Мои? Иван учится в военном училище на Дальнем Востоке, Марья – живет в Москве с бывшей женой… А почему вы о них спрашиваете?

Достойный представитель чиновничества от педагогики достиг уже немыслимой интенсивности покраснения кожных покровов и взревел, как заводская сирена:

— Ваши с гражданкой Петуховой!

— Простите, — как можно более холодно процедил я. — У нас общих детей не имеется. Вы отдаете себе отчет, что вы говорите? За подобное предположение в отношении дамы, девушки порядочной, между прочим, в прежние времена-с, можно было бы и на дуэль вызов получить, дас-с, сударь!

Сиписов судорожно огляделся вокруг. На пляже, кроме нас троих, не было ни души. Только из кустов доносилось еле различимое хрюканье, стоны и мучительная икота – очевидно, наши воспитаннички наслаждались представлением от души. Уловив эти звуки, он взревел: «Я вас всех на чистую воду повывожу» и ломанулся в те кусты с одной ему видимой целью. Наверно, поймать кого-то хотел, но – не преуспел, ибо через несколько мгновений из кустов послышался треск, стук и шум падающего грузного тела. После этого, обладатель тела, хромая, выбрался из зарослей, и молча погрозив нам кулаком, без единого звука двинулся в сторону лагеря. Мы с Эльвирой, не в силах сдержать хохота, повалились в изнеможении, трясясь на песок, и долго не могли остановиться – хохотали до слез и до икоты.

Это происшествие, в ряду других, окончательно переполнило чашу терпения руководства и привело к тому, что администрация лагеря, решившая: «Это не дети, а черт-те что» (подлинное выраженье завхоза лагеря, в котором мы жили, на глазах которого неизвестным образом исчез из запертой кладовки кусок брезента), предпочитала в дальнейшем общаться с моей группой и ставить ей хозяйственные задачи только через меня, несчастного, опасаясь – и не без оснований, как видите, показываться на глаза им лично, во избежание, так сказать. Мне же было объявлено, что дети мои с дисциплиной не знакомы, что на них никакой управы нет, и т. д. и т. п. также, ну конечно, было поведано и о том, что по месту моей работы будет сообщено все-все-все. Ну и фиг с ними. Я уже был ко всему готов. Даже к всемирному потопу, буде таковой приключится на днях или раньше. После последней коллективной выходки моей банды я дополнительно принял все меры к срочному выезду на заветный этот остров Веры, куда собственно и собирался вместе со всеми, и через наиприятнейшую заместительницу руководителя археологической экспедиции получил разрешение на не только посещение этого замечательного места, но и поселение там, с условием, как говорилось, оказания помощи в раскопках.

Нет, ну в каких таких дремучих дебрях минпроса было решено усилить мою команду оравой оболтусов из интерната. Я ничего против не имею детей-сирот. Но не в таком же количестве на мою бедную голову! Если бы не мои ребята – Эльвира, Инна, Федор, братишки Ким – Роман и Антошка, я сошел бы с ума еще на первой неделе. А так доходить до белого каления я стал только к концу второй, да и то больше из-за того, что жалобы на моих ребят (Да-да, я уже их всех считал своими) не прекращались. Ну, понятно. История с несанкционированным Президентом РФ купанием – цветочки. Не пойманы – не воры.

А ягодки? Совершенно ни к чему было купать вожатого первого отряда соседнего лагеря в ванне с нечищеной картошкой, не извлекая ни картошки, ни молодого человека в течение пяти минут, до полуутопленного состояния. Причем – всем коллективом, включая «моих», сие действо исполнялось, и под гитару! Малый орал как резаный, пока не прибежал бедный я, и не остановил экзекуцию. Итог – у вожатого простуда и испорченная майка, видите ли, от «Гуччи», на которую у меня «пенсии и заработка за всю жизнь не хватит», у меня – приступ неконтролируемого бешенства и желание к имевшемуся синяку (надо, кстати, уточнить, кто его (синяка) автор, наверняка – Антон Ким), добавить брата-близнеца на второй глаз – для симметрии. У этих же мелких чертей снова хиханьки и хаханьки. Ясное дело, все эти Гавроши стоят друг за друга стеной. Теперь причина происшествия – молодой человек обидел нецензурно девчонку из нашей группы. Группа отстояла честь подруги неоднократным купанием оскорбителя в водах озера. С размаха, путем забрасывания в эту воду. С последующим неоднократным погружением. Правда «воды» были в ванне с грязными картофельными очистками… Окунаемый, не ожидавший столь холодной критики (вода была, естественно, не комнатной температуры) поносил «окунальщиков» нецензурной бранью и обещаниями всех кар на вихрастые макушки. А руководивший сим действом Федор Автономов, нудным голосом зачитывал обществу закон Архимеда, гласящий о том, что: «Тело, впернутое в воду, выпирает из воды с силой, впернутой туды», заботливо поправляя выныривающие части организма. Я, конечно же, прекратил процесс, застав его в самом конце, предварительно поинтересовавшись причиной у Леночки Солнцевой – единственной девочки в дружном коллективе. Она рассказала сквозь слезы и о предложении нахала, и о том, как услышавшие это мальчишки, вечно спешащие по своим архиважным делам, немедленно отложили эти дела, и принялись за воспитательные меры без рукоприкладства, ибо: «Вы, Дмитрий Сергеевич, множественные переломы не одобрите, это Федя всех ребят предупредил перед началом.»

Оскорбитель побежал самым банальным образом жаловаться. В принципе, ребята были правы. Но! Причем же здесь я!!!! Ну не я же его купал!!! Я даже не советовал этого делать. Я его даже вытаскивал. А уронил при этом не нарочно. И слово «шлюха» – не самый лучший эпитет для отказавшей тебе в прогулке и внимании интимного свойства девушки семнадцати лет! Директор же пионерлагеря представил это так, будто я сам организовал это купание!!! Черт возьми, когда же на работу – в мою милую, родную, вполне себе среднюю – школу… Где самое-самое страшное – низкий средний бал на ЕГЭ!!! Хотя… так как интернат находится в наших краях, поблизости, может мне устроиться туда преподавателем-воспитателем? Все равно семьей я и малыми детьми нынче не обременен… Точно не соскучусь, а ребята уже уговаривают… все равно в родную школу придут такие реляции о нашем отдыхе… ведь моих ребят можно в кружок на новом месте перетянуть, город небольшой, добегут до интернатского поселка, всего-то – последняя остановка пригородного автобуса, а там – раздолье, лес, река, есть где развернуться с нашими задумками…

Уже к вечеру после купания мы всем дружным кагалом переместились на остров, это было девятнадцатого июня, и целых три дня, три блаженных три дня я не бегал на разборки с лагерными пижонами, не отлавливал буйных отпрысков в темных углах дискотеки, где их постоянно на прочность примеривались проверить местные с неизменным результатом – одним-двумя фонарями под ясными очами проверяющих, очевидно для лучшего освещения обратного пути к поселку, и прочая, и прочая, и прочая…

* * *

Ладно. Давай разбираться, что там уже в сем благословенном месте теперь опять стряслось, стряхнулось, стрюхалось. Поднимаю рухнувшую тушку Петуховой вертикально, и глядя в глаза взглядом удава Каа, умильно любующегося забредшим в его нору бандерлогом, вопрошаю.

— Ну? Опять ордена Сутулого отряд юных потрясателей вселенной, наследников Чингачгука, Чингисхана и Тамерлана в одном флаконе, под названием «Звезда» что-то натворил?

— Нет! Нет-нет-нет-нет!! Не-ет!!! — пулеметом застрочила Елка (именно так, а не Элькой звали ее все приятели из пединститута. За ершистый и откровенно вредноватый, но при всем этом – удивительно справедливый характер). Она еще из первых моих выпускников – все помогала ставить и налаживать, и поступив в пединститут, дорогу в школу не забыла – проводила в кружке все свободное время, помогая мне. Елка у нас заводила всех мероприятий, колючая, но при всем том ранимая, девчонка с душой иголками наружу и внутрь, порой неудобная и себе и окружающим, но при всем при этом – настоящий товарищ и верный друг, одна из тех, на ком держится и военно-исторический клуб, и театр, и еще куча всего.

— Там-там-там-там…

— Что там? К нам пришел гиппопотам? — этой нехитрой рифмой я попытался вывести девушку из явно нервно-припадочного состояния, грозящего близкой истерикой.

— Дмитрий Сергеевич, скорей побежали, там наши ребята… Там сами увидите… Там такое! Такое…

Стоит ли говорить, что после таких слов, выпаленных как на духу, я полетел за Елкой, которая, не обращая внимания на содранные коленки, понеслась к дольмену-пещере Веры, построенной неизвестно кем в незапамятные времена. Кто говорит – две тысячи лет до нашей эры, кто – и шесть, спорят, в общем, ученые.

Эта пещера имеет интересную особенность. В дни летнего, зимнего солнцестояния, весеннего и осеннего равноденствия, можно наблюдать интересные явления в освещении пещер, образованных дольменами. Солнце неожиданно появляется в разных местах, освещая эти части, попадая туда, куда по полгода не заглядывало. В то же время изменяется и значительно температура в пещерах, прыгает давление, ну и другие интересные явления наблюдают люди испокон веков.

Сегодня – как раз 22 июня. День летнего солнцестояния. Мы, как говорилось, в школе и приурочивали наш поход к этому дню, чтобы все понаблюдать. Группа с превеликим энтузиазмом таскала научные приборы, расставляя их по углам и одному приезжему физику известным точкам, проводившему замеры и записи малопонятного свойства в палатке, набитой электронным хламом неподалеку от грота. Он с утра метался от палатки до грота, а с обеда засел в палатке, у компьютера, и гипнотизировал монитор остановившимся взглядом – наверно, ожидал что оттуда вывалится по меньшей мере, Нобелевская премия. Приборы таинственно жужжали, щелкали и потрескивали, но напряжение в них было порядка пяти-двенадцати вольт постоянного тока, поэтому опасений у меня они не вызывали. Если ребята почитай, сегодня целый день паслись в пещере – всей группой, где уже и не разберешь, где мои старшие ребята, где – интернатовские, то я изредка выходил к воде, полюбоваться на природу. После слов Эльвиры, я, конечно, припустил следом за ней обратно в грот дольмена.

Ворвавшись в помещение, застал такую картину. Внутри второго помещения дольмена на стене, медленно расширяясь, разрастался огненный круг. В полном молчании у стенки сбились мои ребята, прижавшись, друг к дружке, они не могли вымолвить ни слова. Это моя-то вечно галдящая, щебечущая орава галчат! Застыв на месте, остановившимся взглядом, все как один они уставились в центр этого чертового пятна!

Если не стряхнуть с них эту сонную одурь, может случиться что-нибудь, не самого лучшего свойства. В таких случаях – лучший выход – громкая, короткая и всем понятная команда. Пока ничего особенного не произошло, лучше немедленно покинуть это место. Я заорал:

— Немедленно! Все вместе! Кругом!!! Вон отсюда!!!!

Отряд не успел выполнить мою команду – из центра круга выползло нечто наподобие воронки и втянуло всех присутствующих внутрь. У меня создалось впечатление, что нечто, находящееся за кругом, дожидалось только меня, чтобы проглотить всех разом.

Я влетел в воронку. Пытаюсь, расставив руки, ухватиться хотя бы за стену, удержать летящих рядом ребят, что-то кричу. Мы все летим сквозь сияющий туннель. Где-то я читал, что подобными словами описывают состояние клинической смерти, пережившие это неприятное событие. Всё. Точка. Я теряю сознание.

Не знаю, сколько времени я находился вне мира сего, но очнулся я как-то сразу. Сознание сразу же пронзила мысль: «Где ребятишки? Что с ними?» и только потом: «Где я и что со мной?»

Глава 3. Эльвира

Охота пуще неволи

пословица

— Дура голенастая! Барби бестолковая! Блонда белобрысая! Совсем ума лишилась? Куда тебя несет? Что ты о себе представляешь? Ты что на свою пятую точку вечно приключений ищешь? Восьмого приедет товарищ Степана Ильича, молодой, перспективный, а ты – ну куда ты опять намылилась с этим… С этим… Какой еще тебе Южный Урал? Тебе уже о семье думать надо – двадцать два, так и останешься старой девой! — ругалась маман, провожая меня в экспедицию на остров Веры, что на озере Тургояк.

Если кто еще не понял – эпитеты относятся ко мне. Это я – голенастая, бестолковая, и т. д., и т. п. Хотя последовательностью маман не обременяет себя – как «блонда» может быть «белобрысой», если это и так светлый цвет волос? Или блонда – это оценка моих умственных способностей, типа: «блондинка классическая», а «белобрысая» – именно масть? Ну да, с цветом – я согласная, хотя у меня волосы скорее пепельного цвета, а про бестолковость помолчала бы – мамсик еле дотянула наш педвуз, а я на красный диплом защищаться буду, вот. Степан Ильич – это мамин благоверный и мой отчим. Было бы неплохо, и в семье полная гармония, если бы они меня не трогали и жить не мешали – ибо я давно зарабатываю себе на жизнь переводами спецстатей по химии с немецкого и английского и платными курсовыми и у них шее не сижу. Но у мамы с отчимом идея-фикс – выдать меня замуж. Выдать, естественно, удачно, как вышла замуж моя маман, подчепив Ильича на каком-то пати, и распрощавшись с моим родным папаней, который в это время копал чьи-то кости на севере, на севере Африки, я имею в виду. А вы что подумали? Ага. Все так думают – раз родного папы не наблюдается вблизи – значит бросил. Раз папы родного нет – значит, семья неблагополучная. Раз девочка из неблагополучной семьи – значит… дальше понятно – Машенькам, Катенькам – строго запретить дружить с «неблагополучной девочкой», бог весть как затесавшейся в престижную школу – лучшую в городе. Раз девочка имеет еще нахальство не поддаваться на провокации малолетних начинающих стерв, предлагающих оторваться на дискаче, всерьез обсуждающих планы охмурения мальчиков побогаче и прикидывающих, как лучше отдаться – до или после свадьбы и как обставить действо сие, чтобы у мальчика не было ни шагу назад, предлагающих в цветах и красках поведать, как это ее маман удалось захомутать лучшего в городе жениха – шестидесятилетнего владельца сети магазинов господина Вербицкого – значит девочка «не от мира сего», значит – бойкот и остракизм. Ах, она еще и огрызается… Да еще «фамилие мое», для разных обзывалок больно удобное – сколько из-за этого дралась – от детсадика, до… попробуйте, обзовите – и сейчас по шее настучу! Ну и летала я белой вороной до самого выпускного, и дальше буду в гордом одиночестве, если, конечно…

Глупости, конечно. И мечты – глупые. Тут такая история получается. Я знаю, что много старшеклассниц влюбляются в своих учителей, и что это – сверхглупость. Но… до тех пор, пока это не коснулось меня лично. С этой точки зрения – я с мамой согласная. Да. Дура голенастая. Барби бестолковая. Блонда белобрысая. Совсем ума лишилась, и ничего поделать с собой не могу, и не хочу. Такие дела. Такая история, с историей и обществоведением – это предметы такие в школе, если кто еще не догадался.

В десятом классе появился у нас новый учитель истории – отставной то ли военный, то ли милиционер, тогда я не знала. Он же заменил нашу старую классную, которая вела нас с пятого класса. Странный он какой-то – было общее мнение. Однако, по общему мнению женской части класса – симпатичный, жалко что – старый, уже тридцать три, а он – пенсионер… военный. Зато – подтянутый, благородная седина на висках, мускулы, опять же. На уроках физкультуры подменял нашу преподавательницу, девчата прямо млели – показывал армейский комплекс на перекладине, ммм… Меня лично поучаствовать в обсуждении достоинств и недостатков за неучастием в жизни класса как-то забыли пригласить, но краем уха я все слышала, да. Дмитрий Сергеевич Родин. Его предметы – а он вел еще обществоведение, кроме истории, были у нашего «потока» – школа делилась в рамках веяний и экспериментов на «потоки» – для нас, «гуманитариев», были если не основными, то важными, и поневоле мы были обязаны их учить. Но одно – обязанность, а другое – заинтересованность. Учитель сумел так заинтересовать своими предметами, что к концу школы я всерьез подумывала – не пойти ли на исторический или в юристы податься, изменив с детства любимым химии и физике.

Мама моя была когда-то учительницей химии. В доме занимательных книжек по химии – море, и я уже в первом классе могла наизусть таблицу Менделеева процитировать. Для меня это сродни колдовству – превращения элементов, появление из одних веществ – других… Ну, нравится мне это! А настоящая химия во всем ее объеме может быть только в средней школе. Если окончишь химико-технологический, то простоишь у пульта реактора всю жизнь, или в лаборатории пробирки мыть и перекладывать всю жизнь, по одной теме, и ничего из всего многообразия процессов, применяемых человеком, так и не узнаешь… Дадут тебе в вузе основные знания по направлению – и все… какие-нибудь производства резино-технических… фе-е-ее! А как интересно узнать самой и провести учеников по всему многообразию химических процессов, показать как химия и физика применяются в жизни! В этом даже чуть-чуть от средневековой колдуньи есть, представьте – ну, как в Хогвартсе, я – за кафедрой, рассказываю ученикам об основах прикладной алхимии… Класс! Примерно так я представляла свою будущую специальность скромной учительницы химии, имея примером того же Дмитрия Сергеевича. Вот он – настоящий волшебник, владеющий Машиной Времени! Часто на уроках он применял такой прием. «Представьте, друзья мои, мы сейчас выйдем из этого помещения, а за окнами середина двадцатого века, Соединенные Штаты Америки. А ну-ка, кто может мне рассказать – достойно и внятно, что слушали ваши „шнурки в стакане“, сиречь – родители, на дискотеках пятидесятых-шестидесятых, принесенное тлетворными ветрами Запада из разлагающегося США? Кто может рассказать? Петухова? Не-е-т, мисс, вас я намерен хорошенько допросить о нефтехимической промышленности этих проклятых империалистов в те времена, ибо знаю ваши интересы в этой области. А как сами эти „загнивающие“ в этот период ведут международную политику? Это вопрос для нашего будущего журналиста-международника, господина Мухаммеда Али-Заде. Прошу вас к доске, и по возможности – четко и по существу – направления, цели и задачи, ставившиеся господином Эйзенхауэром? В чем суть противостояния США и СССР в годы „холодной войны“?» И в эти минуты он напоминал какого-нибудь этакого Гэндальфа, из «Властелина Колец», только молодого, кажется – махнет рукой, скажет заклинание, и мы действительно выйдем на площадь перед Конгрессом США в 1950 году, или – в Булонский лес во времена мушкетеров, или… Вот так Учитель, с большой буквы, настоящий – недаром мы все за ним хвостиками бегали, и девчонки и мальчишки, а ведь вроде бы уже взрослые, и что там – учеба, другие интересы должны быть… Только с нашего класса пять мальчишек, вдохновленные его примером, ушли в юридические институты МВД, а еще – в военные институты, увлеченные им, хоть он и не агитировал никого прямо… Мне бы так когда-нибудь суметь! И чтобы меня слушали – как его, когда он на своих уроках рассказывает. Ну и пусть – я прекраснодушная идиотка. Как хотите – так и называйте. А мне нравится моя будущая специальность, и он – нравится, даже больше, чем нравится, только я молчу об этом, страдаю – молча, и «одумываться» я не собираюсь. Вот. Такая я упрямая – принимайте, какая я есть.

Дмитрий Сергеевич, уже своим приходом, можно сказать, за несколько уроков, коренным образом изменил жизнь нашего класса. Пара девиц класс демонстративно покинули – ну как же! Тут на них молились как на икону Богородицы, разве что на руках не носили, а тут – нате вам.

Вызывает он в один из первых уроков дочь нашего мэра. К доске. Эта встает, и походкой, гм, в стиле – а-ля на подиуме следует к доске. Мы как раз Древнюю Русь проходили-повторяли. Учитель спросил ее, что она думает о проблемах формирования древнерусского государства. Ну та и выдала – мне, мол, главное ЕГЭ сдать, а ваше дело – натаскать нас, а не о проблемах турусы на колесах разводить; все знают – если бы не немецкое влияние и помощь Византии, то не было бы никакого государства в России, и вообще, русские по своей сути – быдло, и она в этой немытой стране дольше одиннадцатого класса не останется, а уедет в Гарвард поступать сразу после того, как сдаст госэкзамен; если он, то есть учитель, будет ее доводить вопросами, не связанными с предметом непосредственно, то не проработает в школе и недели. Мы все аж замерли. А Дмитрий Сергеевич, спокойно так – хотя видно, что спокойствие ему недешево далось, спрашивает:

— Кто еще в классе думает, что он живет в стране немытой, и что он по сути своей – быдло? И кто считает, что его надо не учить, а как собаку, «натаскивать?» – встала пара подружек Илькиной, и так демонстративно к доске прошли.

— Ну что ж, я вижу, что ваше мировоззрение глубоко расходится с официальной версией на данную проблему Минпроса России. Я тоже с его точкой зрения не во всем согласен, но – сдавать нам экзамены через два года по учебнику Павленко. По крайней мере – вы честно выражаете свою точку зрения. Каждый человек должен иметь право доказать свою позицию. Поэтому предлагаю вам, дамы, подготовить развернутый доклад, обосновывающий вашу позицию с использованием фактических – летописных, скажем материалов, и доказать предметно – что российский народ – а в него входят люди разных национальностей и конфессий, – быдло, что определяющую роль в формировании российской государственности сыграло влияние Запада и Византии. А диспут на эту тему мы проведем, скажем, в ближайший классный час. Время для докладов каждой стороне – двадцать минут. Хватит? Для того, чтобы аргументированно изложить свою точку зрения, достаточно в принципе пяти минут, но делая поправку на ваш малый опыт в ведении научных споров отведем каждой стороне по двадцать. Кто желает отстаивать противную сторону? Или все согласны?

Что тут началось! Народ у нас, конечно, всегда был такой – инертный как бы, всем все пофигу, но тут почему-то достало всех – обидно, конечно, что тебя так с плинтусом ровняют.

Что вы думаете? Эта дура решила, что Дмитрий Сергеевич ее оскорбил и натравил на нее весь класс за ее правдивые высказывания! Небывалое дело – сам мэр прилетел в школу! Че тут творилось! Завуч визжала как бензопила, ни в чем не разобравшись: «Да как вы посмели, да вы недостойны звания учителя! Вы порушили тонкую психику девочки!» это у Илькиной-то! Ха! Не надо ля-ля! Эта хвасталась, что она с тремя из охраны папаши любовь крутила – одновременно! Врет, конечно, но все равно – тонкая, видите ли, психика!

А Дмитрий Сергеевич так спокойно выслушал ор – мы все аж замерли, и так спокойно – показалось, что температура в классе до нуля упала – поинтересовался:

— А вы, Вениамин Борисович, тоже разделяете точку зрения вашей дочери на нашу страну и наш народ? — тот аж побелел, позеленел, а потом начал орать ерунду вообще всякую. Дмитрий Сергеевич еще послушал их обоих, и опять так спокойно: «Вы бы, в связи с начинающейся избирательной компанией, подумали о произошедшем инциденте, Вениамин Борисович, а то вот сидят тридцать человек, и уже завтра, наверное, весь город будет знать Вшу точку зрения! Ведь вы, если я не ошибаюсь, кандидат в областную Думу и член партии Единая Россия? Можно ли быть с такими воззрениями членом этой партии?» К чести мэра, он извинился перед учителем, а дочь перевел из школы куда-то. Вместе с ней сдулись и ее подружки – одна в параллельный, а другая – тоже куда то усвистала. Сразу в классе дышать легче стало.

А потом – пошло-поехало. Последние два года школы пролетели как один день. Наш классный оказался классным! Куда мы только с ним ни ходили, где ни побывали – каждые две недели по музеям Москвы и нашей области, театр, историческое фехтование, школьная газета и радио – я крутилась, как юла, и почти весь класс – кроме уж совсем откровенных пофигистов и пофигисток, кого уже ничем, кроме тряпок и виртуальной жвачки не заинтересовать. Он как-то смог по-настоящему организовать нас. Хватало всего – и работы и развлечений. Но одно дело – сходить на дискотеку, пусть и самую престижную, в шикарном кафе, к примеру, куда – пропуска и фейсконтроль на входе, и другое – самим ее «сделать», с шикарным звуком, даже с буфетом – с блюдами, сделанными руками девчат, с розыгрышами, конкурсами. К нам на вечера даже соседние школы ломились, и старые выпускники помогали готовить дискотеки, не гнушались. Вначале в районо кто-то начал грозить, запрещать, дескать, храм науки в балаган превращают, но – прошло как-то, потому что ни хулиганства, ни выпивок, ни даже курить по коридорам ребята остерегались, это строго пресекалось, у нас один выпускник в немалых уже чинах в местном ОВД, он помог с охраной, а сам Дмитрий Сергеевич всегда резко отрицательно относился и к табаку, и к алкоголю.

Вот потому-то я и металась последний год – куда идти. Эта самая, ранее нелюбимая мной история оказалась жутко интересным предметом. Я делала несколько докладов о химии на Древней Руси и в России в плане истории технологий – как делали металлы, ткани, как кожи дубили, какие процессы использовали. А девчата – у нас двое пошли учиться на дизайнеров, подготовили выставку исторического русского костюма, от X-го века до современности – мы всех своих старых кукол поотдавали им на выставку. Так они теперь в стеклянных стендах и стоят, в память о нас, в коридоре школы. Мальчишки вначале морщили носы, но наших меломанов он «купил», предложив провести несколько исторических дискотек, где рассказать, вместе с танцами, как развивались рок, рэп, и другие виды современных остромодных музыкальных направлений, а компьютерные гении – Васька из параллельного и наш Ефим-Фима-Электроник, он еще неровно ко мне дышал, – больно надо, моль бледная – сделали классную озвучку на них и звуковой ряд – закачаешься! Из районного ДК копии просили, и светомузыку, и звук. Молодежь города, по-моему, до сих пор под наши разработки тусуется, а сделали – вроде бы походя, просто интересно было.

Шекспира мы ставили. Хотите верьте, хотите нет – залюбуешься. Даже в Москву на межобластной конкурс съездили, второе место за сценические решения, первое – за костюмы и третье – общий зачет – это вам не что-нибудь такое, а такое – что-нибудь, как Дмитрий Сергеевич говорит. Наша Лийка, что мечтала в ГИТИС, пусть в ГИТИС не попала, а в Тверском драматическом сейчас играет, и я точно знаю – в конце концов поступит и туда, потому что в двух кинофильмах снялась, правда в эпизодах, и в трюках – ей опять же Дмитрий Сергеевич устроил, через знакомых каскадеров из реконструкции. Ну и пусть – жертву татарского набега, ну и что! Зато – она так натурально вопит и отбивается в роли русской поселянки от татарина! Блеск!

Вообще я заметила, что наши девчонки точно западают на нашего Дмитрия Сергеевича… Все, елки-палки – как одна. Ладно. Пусть – не все, и не замуж хотят, но – как это сейчас «покрутить любовь» – многие не отказались бы. Но… жалкие мечты, он никогда не ответит мне взаимностью… Хоть и обаятелен по-мужски – это я, как пусть молодая, но все-таки девушка, говорю, и даже маман, увидев его на классном часе, сказала, этак со смыслом, растягивая слова:

— Ин-тэ-рэ-сс-ный мужчинка…

Это она, я знаю, о сильно ей привлекательных «особях мужеска полу» так говорит. Ну, тут я сдуру поделилась с мамкой, своими чувствами, не так, что – мол замуж хочу, а – просто нравится, а она мне:

— Ты чо, сдурела? — он же простой учитель!

Не сказала о разнице в возрасте, о том, что учитель и ученица – моветон… Так нет – простой учитель! Мол, если учитель – то и думать не смей! А вот и не простой – а самый лучший, и учиться у него было классно. Поэтому и бегаю я до сих пор в школу, и помогать стараюсь ему во всем. И вместе со мной и мальчики, и девчата из нашего выпуска – тоже постоянно заходят. А наши реконструкторы из местного клуба «Росич», в котором одноклассников моих – не меньше трети, так вообще пропадают там, у нас в школьном спортзале тренировочный центр, но эта братия не только тренироваться ходит – и поговорить, и совета по жизни спросить.

Отдых поначалу складывался здорово. Я даже не считаю неприятностью то, что в Челябинске нас «нагрузили» группой ребят из интерната «Звезда» – хорошие ребята, сплоченные, один за другого горой стоят. Странно только было, что их из детдома одних отпустили. Ну и пусть – Дмитрий Сергеевич, поворчал, конечно, немного, но потом мы быстро с ними поладили – они хоть и шебутные, но вполне контактные ребятишки – как мы к ним, так и они. После инцидента в том лагере, на берегу озера, где мы было остановились вначале, Родин исхитрился договориться, чтобы нас перевели на остров, поближе к раскопкам. Перспективы – закачаешься! Меня, как будущего химика-физика больше всего интересовали древние печи, только что, ну, не только что – в прошлом году, но это несущественно, обнаруженные на острове. Для себя хотелось понять – как все-таки удавалось получать тогда металл? Понятно, что сохранились из конструкций только наименее подверженные времени детали – остовы печей и сооружений, но все-таки… Может быть, впоследствии я и сменю специализацию – все больше тянет к себе археология – но это потом, поработаю в школе, может быть, если повезет с распределением, даже в своей – где сейчас Дмитрий Сергеевич работает, а там… Все решает время.

На острове мы оказались в аккурат девятнадцатого, хватило времени разместиться и подготовиться к наблюдениям двадцать второго июня. Мы решили проверить утверждения о том, что в период равноденствия в пещерах острова происходят необъяснимые природные явления – изменения магнитного поля, скачки температуры, ну и все такое разное. Главным от экспедиции археологов по наблюдениям был такой смешной лохматых парень из Московского физико-технологического, носился со своей аппаратурой как курица с яйцом, и ничего кроме своей науки, вокруг не видел. Настоящий ботаник-заучка, кроме своей науки вокруг не видит ничего, взгляд – не от мира сего. Ребята помогать взялись с энтузиазмом – расставили приборы в пещере Веры, каждому нашлось дело – кто вел записи, кто замерял расстояния… просидели полдня, кое-что обнаружили. И вот, после двенадцати, когда наша группа собралась вся в этой пещере, началось Это. Воздух затрещал, как под действием электрических разрядов, стены начали светиться холодным синим огнем, какой-то гул пошел. У наших движения замедлились, все стали двигаться как заторможенные.

И тут такая жуть – это началось сияние в пещере – дольмене, прямо из стен. Я, конечно, к Дмитрию Сергеевичу – он свежим воздухом подышать только что вышел. Я ему кричу, зову, он увидел, что происходит неладное, и в грот, обратно. Я – с ним. А там – ребята стоят, как вкопанные, Родин заскочил на середину помещения, как закричит не своим голосом:

— Немедленно! Все вместе! Кругом!!! Вон отсюда!!!! И все померкло в моих глазах. Когда очнулась – мы уже были далеко от своего дома, да еще неизвестно – в каком времени.

Страшно вспомнить первые дни. Все были как пыльным мешком пришибленные. Девчонки втихомолку ревели, а когда мальчики спрашивали нас, что происходит, вызверивались на них – не хотелось показывать пусть и законную женскую, но – слабость. Мы – сильные, мы все можем. Вместе. А Дмитрий Сергеевич… если бы не он – мы еще в первые дни померли бы от страха, голода и холода. Теперь постепенно все начинает постепенно устраиваться – а то, что было – страшно вспомнить. Из орудий – каменный топор, дубина и копье, одежда – в клочья… Сейчас есть все необходимое, и еда и одежда по минимуму… Но боже мой, как хочется надеть тоненькое платьишко, туфли на каблуках, и податься на танцы, и чтобы меня там Дмитрий Сергеевич пригласил… даже во сне снится. Вот.

Глава 4

Первые дни

«Круто ты попал на Ти-Ви»

известная песенка

Открываю глаза. Я валяюсь на траве, полубесчувственный, обалдело мотающий головой, вокруг – тела мальчишек и девчонок. На мне какое-то тряпье, которое и одеждой не назовешь, но с трудом можно опознать остатки того, что было когда-то одето на меня, за вычетом всех – понимаете!? — металлических и пластиковых деталей. Так же экипированы и ребята. Быстро пересчитываю ребятишек. Все наши ребята вроде бы здесь – и интернатовские, и из школы, лежат рядом, и кажется в относительно нормальном состоянии, только – совершенно неподвижные, что девчата, что мальчики. Вокруг – берег озера, песок с редкими кустиками травы, которая на расстоянии примерно десяти метров от нас тлеет по кругу, дальше на берегах обычный на вид лес – ели, сосны, береза вроде… ничего такого необычного. Только – никакого намека на дольмен, из которого нас сюда утянуло, и никаких следов цивилизации вообще, а местность вокруг – похожа на ту, что окружала дольмен. Рельеф похож очень.

Проходит какое-то время. Народ начинает медленно подниматься, трясет головами и оглядывается по сторонам. Когда девчонки обнаруживают, что они очутились в абсолютно незнакомом месте, и главное – в каком виде, поднимается дикий визг.

Дети собираются инстинктивно в небольшую кучку, становясь спина к спине. У маленьких – надутые губы, влажные глазенки, девочки – на грани истерики. Но, все стоят – значит критических повреждений не произошло ни с кем, и это хорошо. Сейчас – самые ответственные мгновения, в которые надо взять управление на себя, и превратить испуганную разрозненную группу маленьких людей в то, что из нас почти получилось – сплоченную команду, спаянную одной целью и волей.

Пора принимать командование в свои руки, вернее, напомнить, кто тут командир.

— Тихо!!! — ору я во всю силу легких. Визг стихает, и на меня уставилось двадцать слегка испуганных, любопытных и чумазых мордах.

— Все целы? Повреждений нет? Никто не ушибся?

Народец неуверенно осматривается, и раздаются первые голоса:

— Нормально… Все на месте… всё путем… — и, конечно же: — А где это мы, Дмитрий Сергей-ч, а?

Я почесал в затылке, и сказал:

— Если бы я сам это знал… Судя по всему, имеет место быть неоднократно описанный как фантастами, так и некоторыми серьезными исследователями перенос. Знать бы неплохо, куда перенесло. Перенос – хорошо если только в пространстве. А если во времени? Если считать по времени возведения дольменов на острове Веры, то, принимая во внимание то обстоятельство, что рядом никаких дольменов нет… Имеется информация к размышлению: не изменившиеся очертания и формы дальних гор, есть лес, по первому приближению состоящий из тех же пород, что и в современности, но изрядно разбавленных среди привычных сосен и какими-то широколиственными деревьями. Можно предположить отсюда, что переноса в пространстве не было. Следовательно, имеет место быть переход во времени. Насколько? Время постройки дольменов отстоит от нашего на четыре тысячи лет как минимум. Или, как считают некоторые, на целых восемь. Но это – возраст последних находок, которые не появляются на пустом месте. Поэтому надо учесть, что пока собрались их, дольмены эти строить, народишко какой-никакой обретался вокруг этих мест, еще с тысячу должно было лет пройти… Таким образом, мы – в конце каменного века, так называемый энеолит, на рубеже нижней бронзы, а возможно и пораньше закинуло.

Есть еще вариант – нас перекинуло в параллельный мир, на ту же Землю, в параллельное время, но – тут никогда не было вида гомо сапиенс.

Еще – перенесло так далеко вперед, что даже дольмены с озера испарились, но это вряд ли, куда им деваться? Если за все время с момента постройки не сдуло, то уж в будущем – вряд ли, вряд ли. Короче – букет предположений, выбирайте, что больше нравится.

Очень сильно подозреваю, что в случившемся, какова бы ни была природа нашего переноса, виноват тот лохматый физик-лирик из лагеря, где мы помогали в раскопках. Вот вам ребята, живой пример – будете что-либо изучать, внедрять новинки, сразу подумайте о последствиях своего изобретения или нововведения. Как видите – чистой науки не бывает. Впрочем, может все не так грустно – вполне возможно, что нас перебросило в другую точку планеты, и наша задача дождаться людей и помощи. Флора вокруг может принадлежать североамериканскому континенту.

Короче говоря, при любом варианте – с параллельным ли миром, где нет нашей цивилизации и нет людей вообще… хоть его и не хотелось бы, и при переносе в прошлое, хоть в будущее, и если даже нас в Северную Америку какую бросило – война план покажет, все равно здесь пока жить как-то надо, и не как-то, а как людям положено, с честью и достоинством, не падая до животного состояния, а так или нас отсюда всех вытащат, или – мы построим свое общество. Поэтому нас надо сейчас срочно обустроить свой быт и решить насущные бытовые проблемы.

Единственное что всерьез не рассматриваю – вариант с фэнтэзийной реальностью – орками, эльфами, магией-шмагией, а также вдруг возникшей у нас оптом способности к волшебству. А уж во сверхзадачу спасения нами мира от зла, дрыхнувшего до сих пор в глубокой пещере, на острове Веры, нашими скромными силами… ну не верю и все. Как это зло не подохло самостоятельно от бескормицы за этакую прорву лет? Но если этот вариант имеет место быть – то сейчас уже должен появиться дедушка Гендальф Серый… или – серо-буро-козявчатый, и все нам, умишком скорбным, пояснит – как, придавить чайник, пока оный до паровоза не дорос, или уничтожить малое галактическое зло, пока оно в большое вселенское не обратилось – то есть…

Услышав про орков и буро-козявчатого волшебника, рожицы ребят начали расцветать улыбками, послышались первые смешки. Кто-то предложил приятелю кинуть фаербол, на что получил альтернативное предложение проследовать в задницу. Сказать грубее отказавшемуся испробовать себя на почве волшебства явно помешало наше с Эльвирой присутствие. Переждав смешки, я продолжал:

— Самым реальным вариантом мне представлялся следующий. Если учесть, что мы находимся примерно на 55 параллели, где расположены и знаменитые Аркаим, и Стоунхендж, в так называемом «месте силы», то возможно нас действительно бросило во времени назад. Так как в будущем камни дольменов вряд ли уберут – уже сейчас хотят памятник Юнеско организовать, а это – очень серьезно, то, скорее всего – мы где-то в прошлом. Лет этак за десять-пятнадцать тысяч до Рождества Христова. Причина – воздействие на временную матрицу аппаратурой этого чокнутого.

Короче говоря, вопрос, куда и в «когда» нас забросило – теоретический. А так как никто не бежит на помощь с мечами – кладенцами и палаткой скорой магической помощи, паче того с разъяснениями, как нам жить дальше и волшебной палочкой – значит, что спасаться надо самостоятельно, и жить – сейчас. Помощь, если она придет – очень хорошо. Но и мы вместе можем многое.

Тут на острове во времена, о которых сохранились письменные свидетельства, жили и раскольники, и разбойники. Остров кормил гораздо больше народа, чем нас сейчас. Нас двадцать взрослых человек – и это не шутка, ведь если брать по меркам каменного века – все уже вполне взрослые, самостоятельные воины. Двадцать взрослых людей вполне могут обеспечить себя и едой, и охотой. Я верю, что нас вытащат отсюда. Хочу верить, по крайней мере. Но пока вытащат – мы на самообеспечении, и где бы мы сейчас ни находились – мы должны позаботиться о себе. С нами девочки. Надеюсь, что тут все настоящие мужчины, Мужчины с большой буквы, и будут они настоящей поддержкой для них. Итак, друзья, приступаем, раз уж у нас не оказалось с собой волшебных палочек, груды инструментов и космолета в кустах, к обыкновенному первобытно-общинному каменно-вековому образу жизни. Вперед. Будем считать все испытанием наших сил и способностей, этаким приключением на фоне дикой природы.

Ребятня забыла о своем плачевном состоянии, бурно начав обсуждать свое начинающееся приключение. Образовались несколько группок, оживленно обсуждающих создавшуюся ситуацию. Уже никого не смущала некоторая, скажем так, неодетость, судя по всему – народ вовсю охотился в мечтах на шерстяных носорогов и гонял по тундре мамонтов и папонтов. Бурно обсуждался вопрос о названии сообщества, предлагались самые разные варианты, в том числе и перечисленные мной выше, и за этим обсуждением как-то отошла на второй план вся тяжесть нашего нынешнего положения. Я понимал следующее – народ понял для себя и принял ситуацию именно как приключение – чего, собственно я и добивался. Лучше мечты, хиханьки, хаханьки, подначки, но не шок и ступор от «попадания». Резкая смена обстановки экстремальная ситуация чревата для неокрепшей психики подростков – а они только по возрасту, и только для каменного века – взрослые. Я четко понимал что все, кто попал со мной, даже – Эльвира, всего лишь дети, и расти им еще и расти – отпрыскам нашего инфантильно-компьютерного века. Но также мне было ясно, что необходимо срочно решать первоочередные задачи по выживанию нашей малой группы. Пришлось прекратить дискуссии в новоявленном первобытном племени и направить мысли в конструктивное русло. Для этого немедленно каждого надо было обеспечить работой, занятием, отвлекающим от дурных мыслей, не дающим впасть в уныние.

— Так. Быстро все встали, и в кусты. Да не прятаться – набрать сухих прутьев и веток. Смотрите – вокруг нас тлеет по окружности земля. Пока огонь не погас, надо его сохранить в костре и поддерживать, до тех пор, пока все, повторяю – все – все научатся самостоятельно добывать его подручными средствами. Посмотрите на землю повнимательнее, может вместе с нами забросило какие-нибудь железки. Любой поганенький железный ножичек, а еще лучше – топор для нас важнее кучи золота. Смотрите внимательно, хоть песок в круге просеивайте – может, повезет. Далеко не отходить, не терять друг друга из вида. Ученики СШ-12, быстро ко мне. Все, пятеро.

— Ребята. Вы – единственные, на кого я могу полностью положиться сейчас. Пацаны и девчонки из «Звезды» ничем вас не хуже, но они помоложе, и я еще знаю их плохо. Поэтому на нас семерых – на вас и на мне с Эльвирой Викторовной лежит ответственность за них, за их жизни. Кругом – не игра. Это прошу вас понять и зарубить на носу. Когда пусть и опасная, но все-таки игра, после которой мы домой вернемся, набравшимися впечатлений, — это можно пережить. У нас ситуация другая, и готовиться надо к худшему. Дай Бог, чтобы это было не так, и нас вернет всех обратно. Что-то произошло в природе, это явление много раз описывалось в литературе разного толка, только вот коснулось нас. Поэтому надо собраться с силами, всеми, что у нас есть, и выжить. Теперь не будет оценок и уроков. Главную оценку даст нам жизнь, или разрешив жить и дать жизнь нашим будущим поколениям, или направив на обед ближайшему хищнику. Детство ваше, как мне ни жаль, окончилось.

Я велел свои ребятам проследить, чтобы народ смастерил себе пока хотя бы травяные юбки, восполнив недостатки в одежде, так как на наших телах сохранились только остатки одежды сугубо растительного происхождения. Эти остатки надо было собрать и равномерно распределив между ребятами, использовать ночью, во избежание переохлаждения. Поиски в песке поблизости от нас не дали ничего особенного в плане разного рода «ништяков». К великому моему расстройству, в прошлом-будущем остались мобильники, мальчишечьи ножики, с которыми моя шпана не расставалась, по-моему, даже во сне, превратились в ничто – фигня, да и только, от пластиковых ручек остались лишь воспоминания, ножны из синтетики испарились. Девичья косметика – стала комками черной пенистой субстанции, мерзкой на запах и цвет, но внутри нее обнаружились вполне себе пригодные зеркальца от пудрениц, количеством аж пять штук. Вообще, к слову, думаю, девы ложатся спать и встают со средствами окраски фасада. Поэтому и стекляшки эти сохранились. Кстати, золотые серёжки на ушках трех девчат тоже с владелицами приехали в целости, только в одной паре серег камушки – фиониты искусственного происхождения испарились в неизвестном направлении.

Симпатичная мордашка – наше все, в борьбе, как писал О. Генри с главным врагом – мужчиной. Кстати, впоследствии, перетерпев невыносимое время отсутствия всего и вся, дамы в первую очередь озаботились «производством» румян, губной помады, краски для волос… А на тот момент, так, почти ничего из достижений цивилизации в плане моды на нас не осталось – только невнятные тряпки, бывшие когда-то джинсой, блузками, и т. д. и то не в полном комплекте, например, испарились нейлоновые блузки, пуговицы из пластмассы и молнии на брюках, пряжки ремней – исчезли, как явление. Остались только элементы из чистого металла. При мне от настоящего мультитула отличной швейцарской работы остался кожаный чехол, сиротливо болтающийся на ремне без пряжки, с набором трудно опознаваемых запчастей внутри. Порадовало только то, что все-таки, одеты мы были в хорошие хлопчатобумажные костюмы, «стройотрядовские», прилично сохранившиеся, пусть теперь без пуговиц и заклепок. Нашлось с десяток иголок большого размера по воротникам запасливых детдомовцев, с хлопчатобумажными нитками разных цветов. Из серьезных инструментов сохранились также мой десятидюймовый кхукри, с малыми ножами в комплекте – лучше всего, наверное поточу что не имел ни в ножнах, ни в самом ноже синтетических деталей, и даже рукоять была сделана непальским мастером из рога водяного буйвола, в классических традициях, а вот нож Федора Автономова – настоящий «Боуи», купленный ему на шестнадцатилетие отцом в Америке, потерял ножны и рукоять из резины, и почему-то матовое черное напыление. Утешало лишь, что оба инструмента сохранили рабочие качества. Но, согласитесь, два, пусть даже хороших универсальных ножичка на толпу – маловато. Правда, блузка из хлопка одной девочки порадовала особо – на ней в натуральную величину, в качестве орнамента были нарисованы растительной краской – потому сохранились, — транспортиры, линейки с разметкой, в том числе – логарифмическая, с двух сторон! К числу добрых находок можно отнести и два десятка разнокалиберных крючков, обнаруженные изнутри воротника Кости Тормасова – страстного рыбака, но к сожалению, о леске пока можно было забыть – ибо от запаса Кости осталась та же вонючая противная труха. Еще радости добавили аж четыре лопаты, последовавшие за нами в полет по временам – совковая, штыковая и пара складных малых саперных.

Поставив задачу на приведение одежки в порядок и распределение ее остатков между собой, я, обломав солидных размеров корень, от обгоревшего в пожаре дерева и сделав таким образом солидных размеров дубину (вот и первое наше изделие в духе времени – Сlava Ordinarius(лат), (начинаем классифицировать…), велел всем держаться вместе и пошел в сторону небольшой возвышенности, чтобы осмотреться.

Забравшись на самое высокое дерево, установил следующее. Мы действительно находились на острове, который люди назовут в будущем островом Веры. Либо – абсолютно идентичном. И озеро, судя по всему, было то же самое. Водную гладь разрезали следы плавников поднимающейся к поверхности крупной рыбы, ближе к берегу, в зарослях и прибрежных бухточках гомонили многочисленные водоплавающие птицы. У противоположных берегов вода от уток и гусей издали казалась черной. Там прибрежная растительность была погуще, простиралась дальше и давала приют большему количеству пернатых. У нашего берега травы было меньше – сказывалась большая глубина. Уже возвращаясь к ребятам, я заметил, как из глубины вод плывущую утку ухватила крупная рыба. Впечатление было – вынырнуло ведро и накрыло птаха. Птах – упитанный. Ведро – с зубами. Мдя. За будущий улов можно не беспокоиться, но купаться рядом с такими рыбками – стоит поостеречься. Предупредить ребят – обычный речной сом и в наши дни остается опасным для человека и животных. А в средние века имелись подтвержденные случаи нападения этой рыбы на людей, закончившиеся гибелью подвергшихся нападению.

То, что мы на острове – было неплохо, учитывая то, что при вероятном отсутствии на острове, в больших количествах крупных копытных, и крупные хищники в летний период на него вряд ли заходили. Жестко стоял вопрос с пропитанием. То, что нас перенесло сюда, не озаботилось доставить вместе с нами «набор попаданца», как его описывают фантасты, в виде винтовок, патронов, технологии производства космической ракеты на ноутбуке, ну и всего прочего в количестве на долгие годы. Он, гад, только часть одежки, что на нас находились в момент переноса оставил – спасибо, что не отправил вообще «в чем мама родила». Ни о чем не озаботился неведомый нам «переносчик», даже зло берет.

Вернувшись с разведки, я построил свое племя и кратко пересказал им то, о чем говорил со старшими, и выразил надежду, что мы не только справимся, но и принесем в этот первобытный мир новую жизнь. Подняв, таким образом, настроение «личного состава», разбил народ на четверки под управлением своих «старичков», поставив им в помощь авторитетных парнишек и девчат из «Звезды», раздал задачи по сбору дров, ягод, поддержанию костра и плетению корзин.

Сам же отправился разыскивать подходящие материалы для изготовления инструмента. Нужно было очень много – и сразу. Нужны были лодки и инструменты для ловли рыбы – так как на нее была только лишь надежда, особенно в первое время. Нужно было снаряжение для охоты, наконец – просто необходимо было сделать какую-то одежду к холодам. И – всему необходимо было учить попавший со мной народ.

Для выживания в первую очередь нужны сосуды для приготовления пищи – испорчены мы цивилизацией напрочь, сырое – не едим и не перевариваем, нам подойдет простейшая керамика – пока. Нужны корзины – для переноски вещей и собранной добычи, для изготовления рыболовных снастей тоже нужны конструкции из лозы. Важный вопрос – веревки-бечевки. Без этого необходимейшего человеку приспособления ни снасть для рыболовства, ни одежду ни сделаешь, ни тетиву для лука, ни силки для охоты, — куда ни глянь – везде веревочка подвязывает, поддерживает – удерживает. С самых древних времен.

Сохранившийся фрагмент веревки каменного века обнаружили британские археологи при раскопках на морском дне вблизи острова Уайт в проливе Ла-Манш. Археологи нашего прошлого-будущего назвали артефакт этот «фантастическая находка», поскольку подобные свидетельства технологических достижений доисторической эпохи крайне редки. Обычно предметы и орудия труда из органических материалов довольно быстро разлагаются и не доходят до наших дней.

Веревка длиной примерно десять сантиметров была сплетена из стеблей растений, скорее всего жимолости или дикой крапивы. Ее обнаружили в поднятом на поверхность фрагменте морского дна. Ученые посчитали, что на месте раскопок находилось поселение древних людей, затопленное в конце ледникового периода. На месте тех же раскопок найдены также фрагменты деревянных изделий и детали кремневой «зажигалки» древних. Чем мы хуже? Знаем, что такое возможно – сделаем, не вопрос. Итак, веревки-бечевки попробуем плести из крапивы, конопли и липового лыка. Плести косичкой, а потом закручивать сплетенное в более толстые пряди – справится любой из нашей команды.

Вопрос с ловом рыбы мы решили просто. Древнейшее орудие – верша. Воды озера кишат рыбой – видно с берега, как на относительно небольшой глубине ходят тени крупной рыбы, хищники гоняют мелочь, которая блестками рассыпается по поверхности водоема. Нами была сплетена пара этаких уродливых (ничего не поделаешь – опыт приобретем со временем) корзинищ огромного размера, и закинута в прибрежные заливчики и заводи. В верши заправили слегка обжаренные на костре раковины беззубок, найденных на мелководье, и пригоршни червяков, накопанных в кустах у берега. Крючки остались дожидаться технологий, позволяющий приготовить приличную леску для удилищ. Наутро три морды принесли богатый разнообразный улов – весов нет, само собой разумеется, но на глаз – килограммов двадцать-двадцать пять приличной рыбы, известных нам сортов – плотва, судачки, окуньки, щучки. Влетел в морду и солидный таймень – килограммов на пять, разворотил боковую стенку, но выбраться не смог, и попался. Радости рыболовов предела не было. Рябчиков рыбкой нырнул, завидев это безобразие со взломом верши, и буквально за жабры вытянул вредителя, уже с помощью пацанов, гурьбой бросившихся на помощь. Ребятня сразу стала скалить зубы по поводу происшествия, подкалывая героя на тему: «Дикая птица Рябчик ловит подводное чудовище».

Девчонки под управлением Елки отправились в ближайшие кусты малины, после того, как я с ребятами наскоро проверил эти кусты на наличие отсутствия медведеобразного содержимого. Сбор был хорош. Буквально за полчаса пятеро девчат собрали примерно десяток литров. Однако обольщаться не стоило – малина на следующий день не появится, и запас ее на острове конечен. Поэтому ягоды положили сушиться, а девчата отправились собирать ягоды дальше. Быстрая разведка выявила на острове заросли черной смородины, пока неспелой, ежевики, тьму-тьмущую грибов. Все, как и в наше время – но в невообразимо больших количествах. Собирательницы вернулись с Эльвирой ближе к вечеру, с черными от слопанных «в процессе» даров природы мордашками, а Рокси Малинкина – с восхитительным в пол-щеки укусом пчелы. Жало насекомого удалили еще на месте происшествия, отек остался. Я воспринял данный факт скорей положительно – есть пчелы, будет и мед, Роксана кривилась и изучала мордочку в очищенное от остатков пластика зеркальце и хлюпала носом. За неимением примочки приложили к отеку голыш с берега. Пострадавшую освободили от работы, но девочка сама присоединилась к ребятам, плетущим корзины, и только тихонько похныкивала – больно все-таки.

Обувь пока решили сплести из лыка – лаптеобразные сандалеты лучше, чем ничего, ибо ничего из обуви не сохранилось, в отличие от одежды – современная обувь почти вся состоит из синтетических кож и резины, даже та, что из «натуральной кожи». Собственно, с накоплением опыта обувь получалась все лучшего качества, а замена и ремонт лаптей минутное дело. Попозже, конечно мы перешли на кожаную обувь – мокасины, унты и сапоги разных видов. Девочки получили изящные туфельки. С каблуками было плоховато, но никто не страдал – пройдите в каблуках по лесу и камням… Все поймете сами.

Бригада в четверо человек занялась установкой временного жилища. На первое время решили поставить шалаш и накрыть его лапником. С учетом костра на входе, он должен был защитить от непогоды.

Я понимал, что самый длинный период в истории человека – это каменный век. Материал для каменного инструмента лежал прямо под ногами. Но. Для нашей маленькой колонии было просто архиважно в кратчайший срок освоить производство хотя бы простейших металлических предметов.

Поэтому на второй день от переноса я собрал свой народ на большой сбор.

— Ну что, молодые люди, кратко подведем первые итоги. И обсудим наши планы – как обустроить нашу жизнь, наладить быт и производство.

Насчет питания. Рыба в озере есть и ее много. Но. То, что мы наловили мордами за ночь – конечно, здорово. Поели все. И… всё стрескали. Значит – аппетит у нас хороший. И это радует. Слопали всё – это печалит. Уже сегодня надо начинать делать запас на зиму, а, следовательно, — сушить, вялить и солить. Возникает вопрос с солью. Ее придется искать на берегах озера, около водопоев животных, в солонцах. Звери устраивают свои водопои обычно около таких выходов соляных пластов, чтобы, так сказать, совместить приятное с полезным – и водички попить, и лакомство полизать. Поэтому, надо искать выходы животных к воде озера, и рядом с ними – выходы соли, пусть в небольших количествах, нам любого хватит. Если интересно – мы находимся на дне бывшего здесь двести пятьдесят миллионов лет назад Пермского моря. От него остались огромные залежи соли в районе будущего Соль-Илецка. Лежит неглубоко, добывать удобно, но – в пятидесяти-шестидесяти километрах от нас. Поэтому запасы большого количества соли – дело пусть недалекого, но будущего.

— А то от несоленой рыбы у меня заворот кишок будет, — воскликнул Антон Ким.

— Насчет заворота не беспокойся, солнце, — «успокоила» его Елка. — Развернем в обратную сторону, квакнуть не успеешь!

Ребята рассмеялись, все еще воспринимая случившееся за интересное приключение. Пришлось прикрикнуть на них, чтобы вернуть совещание в конструктивное русло.

Тут пискнул мелкий вредитель Антошка Рябчиков:

— А что мне будет, если я добуду немного соли прямо сейчас?

— Не трынди, Рябчик, колдовать ты еще не научился – одернул его Сема Серегин – однокашник из интерната, но постарше.

— Хорош кота за хвост тянуть – откуда соль, Ряба? Народ, вдоволь вчера налопавшийся несоленого, стремился к разнообразию меню.

— Так, Рябчиков, что за соль, откуда она, объяснить можешь – вмешался уже я.

— Да та, будь она неладна, засмущался Антоша – ну вы, помните, я тогда в чайник… насыпал… ну… вот запас… и смущаясь и краснея, мальчишка полез в нагрудный карман стройотрядовской куртки.

— Я ее забыл просто выбросить, ну, полиэтиленовый пакет куда-то подевался, а я с утра сунул руку в карман, — она тут… мальчишка явно смущался, непривычный ко всеобщему благожелательному вниманию. Видно, что раньше он оказывался в центре внимания совсем по другим поводам – из-за своих шкод.

— Рябчик! Рябой! Антоха! Молодчина, вреднюга мелкая, первый раз твоя шкода на пользу пошла! — Завопила вся орава, а наши расчувствовавшиеся девчонки даже полезли тискать пацана в объятиях.

— Так-так, — холодным голосом занудливой училки остудила всеобщий пыл и овацию, грозящую перейти в подбрасывание Антошкиной тушки в небо, и как следствие – к просыпанию драгоценного продукта, — Эльвира, — отошли все от нашего драгоценного соленосца, не лапать сокровище руками! А ты, Рябчиков, подошел, наоборот ко мне, предъявил неправедно добытое к осмотру.

Мальчишка покорно подошел к Эльвире, и та ловко отделила от куртки карман, обвязала его ленточкой лыка, превратив в аккуратный мешочек.

— Вот соль, люди! Ответственной за нее назначается дежурная повариха. Остальным – ручки шаловливые оборву, только попробуйте прикоснуться к мешку.

— Дмитрий Сергеевич! Можно я вас прерву на минуту, буквально, — попросила слово Эльвира.

— Значит так, мои уважаемые троглодиты. Прежде чем растекаться мыслью по древу, и планировать захват мирового рынка черных, цветных и прочих металлов, бороздить на корябрях просторы Северного Ледовитого и прочих океанов, хочу вас немного опустить на грешную землю. А ну-ка, признавайтесь, гаврики несчастные, кто из вас, кроме девочек сегодня хотя бы умылся? А кто вымыл руки перед едой? А после? Какие мы планы строим! Громадье, ё-моё!

Да вы безо всякой помощи извне ровным слоем поноса перекроете всю площадь острова Веры, и не надо хищных гиппопотамов и мамонтов с бивнями с дикарями верхом на них. Я думала, что вы тут нормальные люди – в смысле цивилизованные. А вы, а вы… вы – дикари и оболтусы. Нам нужно делать все, чтобы жить и выжить. А вы – забываете первое правило выживания – личную гигиену и профилактику возможных заболеваний. Поэтому главное для нас – это закаливание, чистота рук и тела. Это должно стать второй натурой, нет, первой, для каждого из нас. Мыться и закаливаться – только тогда мы сможем думать о великих делах. Эх, вы, кремлевские мечтатели. Пока не сделаем мыло – его можно сделать из жира животных и щелока, добываемого из золы – чаще мойте руки. В первую очередь после навесов для жилья, еды нужна баня. После этих действительно первоочередных дел – да ради Бога, Дмитрий Сергеевич, хоть динозавров приручайте и летайте на птеродактилях – но, только, чур – с чистыми физиономиями и руками. Грязнуль из лагеря не выпущу!

Закончив свою тираду в защиту чистоты наших бренных телец, Елка сердито надулась, наверно ожидая возражений, типа: «Мы о великом, о она – о чистой шее,» – но, неожиданно поддержал ее со всем пылом, и – так как инициатива наказуема исполнением, ее и назначил ответственной за соблюдение правил гигиены в лагере. Девушка заметно приободрилась, и сразу же пообещала самых отъявленных грязнуль нагружать нарядами на очистку отхожих и иных малоприятных мест – мол, им все равно, пусть пользу приносят до того момента, пока от дизентерии не загнутся окончательно. Я продолжил развивать свое видение ситуации.

— Для того, чтобы добраться до берегов озера нам нужно плавсредство. Хотя бы плот. Плыть долго, и он должен нести солидную нагрузку, иметь возможность приютить экипаж на ночь, иметь – желательно – паруса и весла. Все это надо сделать своими руками и инструментами из имеющихся у нас, и из камня. Древние, а ныне наши современники, пользовались для изготовления инструментов кремнями и другими твердыми сортами камня.

— Во-во, а еще они огонь добывали, камнями друг о друга щелкая! — выдал глубокую мысль наш Сережка Рыбин – большой фантазер, между прочим, но редко применявший фантазии к действительности.

— А-ха, мы счас тебе два булыгана дадим, и будем смотреть, как ты огонь разведешь! Скорее, клювом защелкаешь, и между челюстей искра пойдет! Подначили изобретателя-реконструктора братишки Ким.

— За ожиданием костра как раз наши времена и наступят, если доживем… подвела итог дискуссии Елка.

— Не нужно искать кремни, и добывать огонь экзотическими способами вроде трения палки о палку, стучания бульниками друг о друга, тоже не надо, остудил спорщиков и заодно – начинающуюся перепалку я. Огонь можно добыть с помощью несложного приспособления типа лука, я покажу. На инструменты пойдет для начала почти любой крепкий камень, который можно ровно расколоть. Что касается высекания искр – пожалуйста. Я достал из ножен кхукри маленький ножик – чакмак, специально предназначенный в качестве кресала и инструмента для правки лезвия, входящий в комплект ножа, и резко провел им по подобранному на берегу куску камня, похожему на пресловутый кремень. Брызнул сноп искр.

Древний человек тоже не сразу стал использовать именно кремнезёмовые породы и обсидиан с халцедоном, тысячи лет люди выясняли путем проб и ошибок какой материал лучше. Нам легче – мы знаем, каких форм камня надо добиться, как делать нужные орудия, как выглядят готовые изделия, и вообще – мы с вами, ребята знаем очень много. И в этом наше преимущество в окружающем нас мире над другими людьми, которые надеюсь, есть вокруг нас, но далеко, и над животными, которые близко, но их еще надо добыть охотой.

— Нам, ребята, можно сказать повезло. В какое бы отдаленное время нас не забросило, у нас есть все возможности создать здесь если не новую цивилизацию, то, по крайней мере, могучее поселение.

— А другие люди есть? Или только эти, как их, петякантропы? Может к людям идти?

— Люди-то есть. Возможно – даже есть у людей и города, и цивилизации, и государства даже – пусть самые примитивные. В Малой Азии может уже быть заложен Дамаск, например, в Индии – Мохенджо-Даро, в Армении – Ереван, возможно, стоят Самарканд, Ургенч, ну и другие поселения, о которых наука нашего времени не узнала. А может быть – нет. Только я еще раз повторяю – пока мы не знаем даже приблизительно, когда и куда нас закинуло. Помните про параллельные Вселенные? Ну вот. Но боюсь, что жителям окрестных земель и городов мы сейчас можем понадобиться только в качестве блюда на обед, или в лучшем случае – бесплатной рабсилы. Вот такие дела. Так что надо создавать могучую цивилизацию самим. Кстати, многие археологи считают, что и на нашем острове был огромный по тем временам город. Нашли даже остатки зданий на дне и дороги. Видимых остатков на поверхности острова нет – разнесло за тысячелетия, да еще шесть тысяч лет здесь тому назад землетрясение и затопление было сильное, это археологи в 2006 году установили практически точно. На дне нашли еще остатки мегалитов, даже небольшое судно… Вот и все, что осталось к нашим временам. Поуносило щепки в озеро от домов, дерево и металлы распались за тысячи лет – вот и все. А может быть – мы стоим у истоков цивилизации и только от нас зависит – какой она будет. Представляете себе – мы и наши потомки заложим эти самые города, о которых я вам рассказывал, потом люди откроют новые континенты и совершат великие открытия… И в наших силах сделать так, чтобы они не повторили хоть бы часть ошибок той цивилизации, к которой мы принадлежим…

— Как же так? Нас ведь так мало… Кто-то разочарованно протянул из заднего ряда.

— Ну и что же? Зато у нас есть знания, кругом же – богатейшие места. Полезные ископаемые – от золота до железа, а ведь еще никто на Земле не умеет его добывать. Если нам удастся получить железо и сталь – мы и наши потомки будут самыми могучими на планете. Опять же – нас совсем немало. По меркам каменного века – мы вполне жизнеспособное племя, целый народ, вооруженный небывалыми знаниями и умениями, каждый из вас – целый академик, во как.

— Это вроде атлантов, что ли?

— Ну да. Еще неизвестно, кого в будущем назовут «атлантами». Может мы – это атланты и есть.

— А что? Ребя, давайте назовем наше племя «Атлантами»?

— Ну да, неплохо!

— Что же, пока нет других конструктивных предложений, так тому и быть – с сегодняшнего дня и до следующего раза, пока не подвернется более подходящее название – мы не первобытное стадо, а гордое племя атлантов!

— Ура!!!

Радостные вопли известили о рождении маленького человеческого сообщества, уже имеющего свое имя.

— Дмитрий Сергеич, а что мы будем делать дальше?

— Ну, на сегодняшний момент я определил бы первоочередные задачи так.

Первое. Надо срочно освоить плетение корзин. В них девчонки и младшие соберут все съедобные растения, до чего успеют дотянуться на острове и может быть, они найдут чего-то на посев. Ведь первую зиму нам придётся питаться только тем, что тут поймаем, найдем, а потом засушим впрок. Потом, когда пойдем искать полезные минералы и металлы, этот навык здорово нам поможет организовать доставку найденного сюда на остров.

Второе. Надо сделать самые первые инструменты человечества – каменные скребки, топоры, наконечники стрел и копья. Только хорошо вооружившись, мы сможем выйти с острова к берегам. Век такой – окружающие только силу уважают.

Третье. Каменные инструменты помогут нам построить и примитивные лодки для похода за добычей – охотничьей и рудой.

Четвертое. Но вовсе не последнее по важности. До зимы мы должны сделать ограждение вокруг стоянки, чтобы шальной зверь неожиданно не забежал и простейшие, но теплые укрытия на зиму. Это могут быть, наверное, полуземлянки. В таких люди еще кое-где до наших дней живут, а нам на первое время – лучший вариант. Быстро и недорого. Углубим готовую промоину в лесу у берега, обложим плетнями стены, настелем сверху жердей и коры березовой, на все это толстый слой веток, земли, дерна, внутрь – очаг из камня, наружу – плетеную дверь, канаву вокруг для отвода воды от жилья, и готово.

Тут опять-таки встряла Эльвира.

— А пока вы будете громадьё своих планов с первого по четвертый внедрять и семимильными шагами шагать от первобытного общества ко светлому будущему человечества – рабовладельческому обществу, простите, за обрыв полета вашей фантазии, Дмитрий Сергеевич, жрать-то вы из чего собираетесь все это время, и готовить в чем? А чем? Или пока будем строить землянки небоскребные, бороздить плотами на подводных крыльях просторы озера, и корзинами по пять тонн носить выросшие сами по себе корнеплоды, нас кормить будут из волшебной посуды золотыми ложками, готовя еду в платиновых котлах?

— Ну вот, кому что, мы, мужчины, о высоком – как бросить мамонта к ногам любимой на воротник, а они – о мелком, бытовом, посуду им подавай! — протянул Игорь Светланкин. Сделаю я народу посуду, только помогите мне с горном для обжига и гончарным кругом – я умею, у нас был в детдоме до интерната курс гончарного дела, мне нравилось.

— Ты что, облезем этот круг лепить – там знаешь какой нижний маховик нужен – я на картинке видел, о какой! Маленький Рыбка – Сережка Рыбин показал руками здоровую окружность – насколько руки позволили.

— Ну, это не страшно. Вмешался я, — печь для обжига устроим в лощине, недалеко я видел подходящую ложбинку – накрыть крышей, вывести в конце трубу, и пожалуйте – конструкция готова. Режим и температуру, состав глин и наполнителя выработаем экспериментально. Пока наладим производство мелких горшков, плошек и глиняных ложек – на манер японских в суши-ресторанах, отработаем технику, потом сделаем чего побольше. На совсем первое время предлагаю воспользоваться линейно-ленточной техникой – когда лента глины укладывается кругом, образуя сосуд нужной формы, отжигается даже в простом костре. Можно даже для прочности добавлять внутрь глины траву, к примеру. В огне трава сгорит и станет как бы скелетом изделия. Осколки похожих изделий находили ученые в наше время в разных местах. Удивительное сходство памятников культуры линейно-ленточной керамики они выявили на огромных территориях ее распространения в Средней Европе. Это не исключает, однако, значительного разнообразия отдельных культур внутри этого единства. Целая культура первобытных людей была названа по имени этой керамической техники и просуществовала она не одну сотню лет. Кстати, этот факт может косвенно подтверждать то, что люди все-таки общались между собой на огромных территориях и перенимали друг у друга полезные знания и навыки. Наберемся опыта обжига, найдем приемлемые для нас рецепты глазури на керамику – мне помнится, что в ее состав входят щелочи, мелкоизмельченные полевой шпат, песок и окиси металлов, можно поискать – я видел этот шпат во множестве на берегу, один из самых распространенных минералов. Наберемся опыта – будем делать посуду, не беспокойтесь, девчата.

— Дмитрий Сергеевич, а какие металлы мы можем найти? Я что-то не видел вокруг ни железок, ни медяшек, вообще ничего, тока булыжники кругом валяются, — это уже Марик Фалин и Сева Стоков интересуются.

— Мы бы занялись металлами – нам интересно. Были на заводе в прошлом году, на алюминиевом, – класс, металл в ваннах так и кипит, а разлив – вообще, сказка, раз, два – и уже готовые детали… — Сева с горящими глазами вспоминал экскурсию на завод, случившуюся кажется – тысячу лет назад.

— То-то ты хотел упереть оттуда шестигранник полуметровый, из титана – говорил что он тебе для экспериментов необходим. Жаль, охрана тебя не поняла, просто его отобрала – надо было и по затылку дать, чтобы неповадно! — возмущенно пробурчал Игорь Светланкин.

— Ну, тут нам, с металлами, здорово повезло. Слушайте, расскажу, что помню из посещения геологического музея в Челябинске. Помните, перед походом мы ходили туда договариваться о сотрудничестве с экспедицией?

— Ага, рассказывайте скорей.

— Ну, слушайте. Недра будущей Челябинском области, где мы сейчас оказались (особенно ее горная часть) богаты различными полезными ископаемыми. Уральские горы очень древние и сильно разрушены. По существу, это только сохранившиеся основания былых гор. Все, что когда-то было скрыто на большой глубине, теперь оказалось почти на поверхности. Значительная доля полезных ископаемых Урала сосредоточена в пределах Челябинской области. Здесь имеются руды черных и цветных металлов, уголь, химическое сырье, разнообразные строительные материалы и камни-самоцветы.

Медные руды на территории области в горнозаводской ее части и восточных предгорьях добывались повсеместно с глубокой древности. В XVIII веке большинство заводов были поставлены на древних «чудских» копях.

Все старинные рудники были выработаны еще в XVIII–XIX веках, последнее, издавна известное месторождение возле Карабаша, — совсем недавно. Но мы-то во временах, когда к запасам еще наверно, и не приступали, и все лежит наверху!

Есть алюминиевые руды – бокситы, в которых высок процент алюминия. В принципе, даже обычная глина – это уже алюминиевая руда, но до алюминия нам еще нужно дожить – освоить, к примеру, производство электричества, его при таком производстве нужно много.

Мы территориально находимся в Миасском золотоносном районе, в будущем – добыча россыпного золота в крае ведется. Здесь были найдены довольно крупные самородки золота. Так, в 1842 году был обнаружен самородок весом около тридцати шести кило, являющийся самым крупным из найденных на территории страны. В 1936 году были найдены два самородка весом 14,4 и 9,5 кг. Так что нам, может, повезет их найти сейчас. Но нам горы золота сейчас ни к чему – разве что девчатам нашим финтифлюшки смастерить. А вот то, что с золотом почти всегда рядом в речных россыпях залегает и касситерит – сырье оловянное, это уже хорошо, потому что он поможет нам отлить из медной руды бронзу, и получить прочные инструменты и оружие. В Англии – называвшейся римлянами Оловянным Островом, касситерит добывали в ручьях. Некоторые считают, что он, оловянный минерал, остался со времен добычи эльфами золота – золотишко народ Холмов помыл, а олово оставил – по ненадобности. Но нам и то, и это сойдет.

Из полезных ископаемых, относящихся к химическому сырью, на территории области имеются тальк, фосфориты, серные колчеданы, соли. Наиболее крупные тальковые месторождения размещаются в районе Миасса – кстати, неплохая штука как составляющая для этой самой керамической глазури. Месторождения фосфоритов находятся в окрестностях Аши. Соль залегает на дне некоторых озер, расположенных на востоке области. Недалеко от нас есть целые соленые озера, и впоследствии – надеюсь, что скоро, мы их навестим, а в Соль-Илецке – в шестидесяти километрах, если не ошибаюсь – хорошая каменная соль близко у поверхности.

Есть крупные запасы огнеупорных глин. Есть – цементное сырье. Недалеко от нас есть места, где залегают флюсы и доломиты, они являются важным металлургическим сырьем. Тургоякское является крупнейшими месторождением. Где-то недалеко есть и месторождений графита и слюды.

Если не говорить о крупных месторождениях – то мелкие выходы графита, слюд, малахита, других материалов могут встретиться по галечникам везде. Нам же пока много и не надо.

Драгоценные и поделочные камни встречаются тоже почти везде. Амазонит, гиацинт, аметист, опал, топаз, гранат, малахит, корунд, яшма, сапфир, рубин, солнечный, лунный и арабский камень…

— Точно наши девчата не останутся без сережек, ура! — кто-то радостно завопил – а то Ирка Матниязова жаловалась, что у нее серьги пропали!

— Молчи уже, балда, достал всех, нужны они сейчас! Дмитрий Сергеич, а что еще есть?

— Есть много бурого угля, топаз, кварц… Да вся практически таблица господина Менделеева здесь. В общем, ребята, нам хватит на всю жизнь, и на любые хорошие дела.

Перечисляя все это великолепие, я поймал себя на мысли, что без труда память выдает, как хороший компьютер, все эти данные, только раз увиденные мной на стенде в минералогическом отделе музея. Вот так так,  — подумал, — хоть один полезный эффект от переноса – память. М-да. Но все равно надо срочно попытаться, хоть на бересте, записать все, что успел запомнить из того времени. Да и ребятишек попытать на предмет того, что они помнят. Нам сейчас каждый гран знаний важней килограммов золота и самоцветов.»

Ребята, слушающие мой рассказ, постепенно загорались энтузиазмом. В их глазах уже засверкали огни заводов и фабрик, осваивать вновь нашу планету они летели минимум на самолетах, а на мамонта выходили на танках. Что им природные катаклизмы? Тьфу. Пройдут и не заметят. А я помнил, как сегодня ночью, сбившись в кучки, тихо скулили девчонки у костра, да и мальчики не держали слез. Что там! Самому – хоть волком вой, ведь дома осталась семья, — пожилые родители, да все, чем жил до этого дня. И вот я здесь. Без возврата? Возможно. Неизвестно как сложится дальше, но пока я в ответе за всех этих птенцов человеческих, за маму им и за папу, и все остальное человечество.

Вопрос с первичным, так сказать вооружением решился просто. То, что осталось у нас с переноса следовало всемерно беречь и использовать в крайних случаях.

Прямо на берегу из кремнистых булыжников мы наделали так называемых нуклеусов[1], которые пошли на изготовление скребков и каменных ножей, наконечников для копий, древки для которых мы теми же ножами вырезали – пусть небыстро, но все-таки, из стволов молодой рябины росшей в изобилии поблизости, и закрепили в расщепах отмоченным лыком липы. С изготовлением каменных ножей быстро пошла заготовка материала для корзин – таловых прутьев, которых по берегу тоже было в достатке. Выбирали самые прямые, длинные и тонкие. Изогнув прут, надрезали скребком, обламывали, увязывали полученное снопами и размещали, приваливая камнями у берега – на отмачивание. Корзины должны были получиться – высший класс. Так по крайней мере, сказал Антошка-маленький. Он до интерната пожил в деревне с дедом, который умел делать не только корзинку, но и мебель из ивы. Антошка обещал научить всему этому и других парней и девчонок – кто захочет. Кстати, морды[2], обеспечившие нас рыбой на сегодня тоже были его рук делом. При помощи старших, более сильных ребят, ломавших для него и гнувших палки, парень соорудил монструозные «мордокорзины», этакие крокозябры двухметровой длины. Рыба приплыла сама, соблазнившись на червяков и ракушек, щедрой рукой набросанных в орудия лова.

Копья получили все. Я и Егор Хромов, а также братишки Ким дополнительно вооружились комлями молодых, засохших на корню сосенок, дополнительно обожженных на костре – получились устрашающего вида дубины, жутко неудобные, но да других не было. Разделились пополам. Одна половина народа, во главе с Елкой осталась на хозяйстве, обустраивать лагерь – таскать камни для очагов и печки в полуземлянку, мы уже разметили ее, сразу после совета, а я со второй половиной двинул в глубь леса, с целью обследовать вокруг на предмет того, что там в лесу находится и нельзя ли это "что-то" использовать к своей пользе. Этим "чем-то", к нашему удовольствию на первом приближении оказались: заросли малины с крупной ягодой, вот-вот готовой созреть в большом количестве (мы уже полакомились вчера, но сезон плодоношения у малины ближе к середине июля), шиповник во множестве и другие ягоды, ковром ложащиеся под ноги. Радовало и то, что стройматериалом и дровами на первое время мы тоже были обеспечены – кругом лежали крупные, сухие до звона ветви сосен, сбитые на землю ветром, стволы подсохших на корню сосен диаметром до десяти сантиметров, обещали, что проблем с возведением крыши землянки не будет в принципе.

Если кто не знает – сухую сосну небольшого диаметра легко повалить вручную, потому что у нее нет глубоких корней, и обломать лишние сухие ветки со ствола тоже легко. Ствол разлетается на части от сильного удара, и на первое время можно было собрать и плот для поездки вдоль берегов озера. Пусть грубо, но нам надо сейчас необходимо как можно быстрей обследовать кругом берег. Соли или солонца мы не нашли на острове, но из походов прошлого времени, до переноса, я помнил о выходах соли недалеко от устья одной из речек, кажется – Бобровки, впадающих в озеро.

Да и само течение речек обещало много интересного – ведь мы находимся в Златоустинском золотоносном районе. Как рассказывал я ребятам, и очень верил в это сам – была надежда и возможность найти и железную руду, и малахит – для меди, а может и самородную медь встретить. На галечных пляжах наши предки еще не покопались – там и золотишко, и оловянная руда, в общем, таблица Менделеева в полном объеме.

Быстренько нагрузившись первым разом бревнышками, мы рысью доставили ношу к лагерю, и продолжили сбор брёвен, с каждым разом углубляясь. Крупных животных, как я и ожидал – не было. Во множестве разные птицы, от глухаря до дрофы на открытых участках, перепела, куропатки, следов копытных и хищников на обследованном пространстве не было. Наверное, это зависело от небольшого размера острова – около шести-семи гектаров. Маленькая площадь не давала возможности вырасти достаточному для крупных копытных количеству кормов, а отсутствие главного объекта охоты не привлекало на остров хищников. Много было следов лисьих, под сосной-патриархом, где свил гнездо или ястреб, или сокол, не разберешь сразу, на земле ковром лежали перья разных птиц – этот разбойник ощипал тут не одного представителя птичьего племени. Я велел аккуратно собрать как можно больше маховых перьев – на оперение стрел. Собрали немаленькую охапку, и еще осталось, про запас. Пернатый бандит не собирался останавливаться на достигнутом, обещая пополнять наши запасы по мере сил. Решили его не трогать. Пока.

Душевно порадовали заросли крапивы и особенно – конопли. Не тем, что кто-то подумал в силу своей испорченности. За отсутствием в ближайшем времени перспектив получения льняных тканей и нитей из нейлона, шерсти, оставалось довольствоваться джутовыми тканями и кожами. Наладить их производство – реально вполне. А нам остро необходимы и веревки, и тетива для луков и многое, многое другое. Если смешивать волокна крапивы и конопляные – получится отличная тетива и веревки. Так в древности поступали наши предки-славяне. А потом – и до волосяных изделий повышенной прочности дойдем. Надо будет – мамонта побреем. Если попадется.

Этак размышляя, я шел себе, приглядывая по сторонам, не попадется ли еще чего-нибудь интересного, пока не вышел на почти правильной формы круглую поляну. В центре поляны рос огромный, по виду – как бы и не тысячелетнего возраста, а то и более, тис. Многобхватный ствол с кроной, сформированной толстыми сучьями, покрытыми перистой хвоей с завязями ягод. Только вот листья были какими-то немного странными – вызывал удивление их оттенок, свойственный скорее или серебристому тополю, или голубой ели – листки-хвоинки серебристого цвета, как будто отлитые из металла. Тис мне знаком по прошлой жизни – я серьезно интересовался этим деревом, как лучшим материалом для изготовления классического английского лука, и из Интернета видел, как выглядят и деревья, и ягоды, и листья. Все было, как увиденное, только цвет листьев… я конце концов решил, что это один из местных эндемиков[3], сохранившихся с незапамятных времен в ограниченном виде. По обочинам поляны росли маленькие деревца, похожие на своего родителя. Я дал себе слово, если позволят условия, рассадить это безусловно полезное и красивое дерево саженцами по окрестностям, расширив ареал обитания этого вида. До сих пор, как мне было известно, северный край ареала тиса находится в нашей стране на Кавказе. А это растение, явно сохранилось от более теплых времен, как-то приспособилось, и образовало если не новый вид, то уж точно – подвид. Каких-то тысяча лет – и зашумят тисовые рощи… Мдя. Размечтался, — тис – одно из самых медленнорастущих деревьев.

Созвав к дереву свою «охотничью партию» я показал замечательное дерево и предупредил ребят, чтобы они ни в коем случае до созревания ягод не попробовали их – тис ядовит целиком, кроме оболочек ягод, и при неосторожности можно отравиться в легкую, оно нам надо?

Энтузиазм по поводу немедленного изготовления робингудовских луков я остудил сразу. Объяснил, что для достойного оружия нужны достойные инструменты, серьезные тетива и наконечники для стрел, и материал надо выдерживать, пардон, в навозе, не меньше месяца, в противном случае благородный тис станет подобен простой палке, по своим боевым качествам, а палку и в ивняке можно сломать, что мы и сделаем вечером.

Оставив великолепную поляну сзади себя, мы занялись дальнейшим сбором бревен и дров, чем и занимались до вечера.

Вечером, критически осмотрев результат дневных трудов, я был им полностью удовлетворен – материалов хватит и на плот, и на крышу для полуземлянки.

Следующие дни мы всем племенем драли лыки с лип, которых было немало, уже не боясь пойти в лес и нарваться на приглашение к обеду от какого-нибудь медведя, в качестве дежурного блюда, плели примитивные корзины и вязали пусть неуклюжее, но все-таки средство передвижения – плот. Немного поспорив, решили назвать его Кон-Тики, хотя я предлагал имя Дредноут, в честь английского линкора. Коллектив протестовал, и был готов плыть на Кон-Тики хоть до Америки, а Дредноуты пусть подождут ближайшие десяток-полтора тысяч лет. Я и не настаивал особо, главное было отвлечь и развлечь детей.

Яму для землянки и место для печи в ней хоть и разметили, но заканчивать не стали – пока не было достаточно хороших лопат и кирок, производительность труда хромала. По самым скромным подсчетам нужна была яма в сто квадратных метров площадью – пусть на спальные места отойдет примерно пятьдесят метров, но место для отдыха, топки печей, сушки одежды и обуви зимой, запаса дров на ночь… Стены планировали выложить кирпичом-сырцом, поднять на полметра над землей и сделать глухими. Если удастся найти слюду – подумаем об окнах. Лежанки и отопление предложили братья Ким – по схеме корейского кана, когда проходящий под лежанкой дым греет спальные места и отапливает дом. Расход дров при таком способе топки минимален. Дымоходы для кана спланировали выложить из того же сырцового кирпича, для чего начали месить глину и лепить кирпичи двух типоразмеров, и подсушивать их под навесом. Народ подумал-подумал и вдохновился на изготовление черепицы для крыши, но я остудил порыв, объяснив, что на первую зиму будет достаточно двухнакатной крыши под слоем дерна. Впоследствии просто построим нормальные дома, нормальными инструментами, там и будет черепица, и оштукатуренные стены, и удобства не во дворе, а это все-таки времянка, хоть и капитальная. А вот навес для посиделок, от дождя, сделали, вкопав у костра п-образную конструкцию длиной около пяти метров, перекрыв с боков жердями и набросав лапника на получившийся навес и внутрь оного. Дождя вроде бы не ожидалось, но под крышей как-то уютнее. В первые же дни этих навесов возникло по всему лагерю целая куча – возводились быстро – п-образная перекладина, и ветки внаброс. Под ними – сушились кирпичи, вялилась рыба, сохли грибы, ягоды и мелкие кислющие яблоки-дички. полезная между прочим вещь – от возможной цинги. Эльвира колдовала над составами глазури и процессом обжига, и у нее с Костей получалось неплохо. А штрафники месили глину для поделок, топчась голыми ногами в грубо сляпанном корыте.

Первая неделя пролетела в бешеном темпе. Спать валились – кто где стоял. Но угроза голода и непогоды отодвинулась на дальний план. Появилось свободное время, которое надо было тоже занять чем-то, во избежание брожения в неокрепших юных умах. Я решил продолжить наши тренировки, но уже в полном составе, не исключая никого. Решил начать, как и любое дело на Руси, с понедельника. В воскресенье – мы сразу составили по «прилету» календарь и соорудили на пляже солнечные часы, в числе первых дел по обустройству, распределив дежурство среди мальчиков, завалился спать, наказав поднять себя до рассвета.

Снилась ерунда – всю ночь я поливал найденный мною тис из огромной лейки, а наши девчонки во главе с Елкой водили хоровод вокруг меня и дерева, завывая на разные голоса. Потом они все вместе бросились на меня и начали немилосердно трясти, крича: «Дмитрий Сергеевич! Вы просили вас разбудить! Скоро утро!»

Дежурный по лагерю Семен немилосердно тряс меня, как грушу, за плечо. Лагерь еще спал – сопели и даже всхлипывали во сне ребята и девчонки, и мне снова, в который раз стало остро жаль ребятишек, вырванных непонятно чьей прихотью в этот чужой для всех нас мир. Наверно, подумал я, может и есть какой-то высший, мне пока недоступный смысл в этом нашем переносе. Пока я с ними – постараюсь научить их всему, что знаю и помню, а знания – это самый большой бонус, особенно если ими пользоваться умеешь.

Из-за холмов на восточном окоеме показался краешек солнечного диска – пора поднимать народ. Лучи окрасили воду в малиновые цвета, легкий ветерок морщил поверхность воды, плескалась и била рыба. Утиные стаи начали перелет с ночных мест кормежки к дневным укрытиям, с каждой минутой становилось все светлей и светлей. Пора. Надо поднимать народ.

— Подъем!!! Строиться на зарядку!!! — завопил я.

— Ну вот! Какая такая зарядка в каменном веке – ее еще не придумали… Дмитрий Сергеевич, дайте еще немножко подремааааааать! Вы бы еще водные процед-ууууу-ры организовали…

— Я сейчас, кой-кому обливания не отходя от лежки, организую, — пригрозил я полушутя.

— Ладно-ладно, подъем, лежебоки, мальчики направо, девочки налево! — раздался Елкин голос.

— Елка, быстро организуй народ на зарядку, а я сбегаю на поляну к вчерашнему великану, надо кое-что для себя выяснить, — сказал я и прихватив на всякий случай копье, двинул к тису. Я вчера краем глаза увидел в расщелине у поляны выход белого цвета, и мне показалось, что это может быть белая глина, что давало надежду и на изготовление добротных огнеупорных печей и посуды.

Ожидания оправдались – пусть маленький, но выход пласта глины, похожей по цвету на каолин, на склоне оврага оправдал мои надежды. Вот и сырье для металлургических и просто кувшинов – в кувшинах из огнеупорной глины варили даже булат, и печи хорошие получатся. Конечно, нам не до булата, но кто знает, что там потом будет? Ведь во времена Аносова – основоположника русского булата, особых технологических изысков не было, верно?

Я еще раз подумал, что несказанно повезло, раз уж влипли в такое положение, то именно на территории Урала. Здесь и в оставленное нами время – кладовая, а в это – просто сокровищница, и все под ногами лежит. Даже того, что лежит на поверхности, хватит на долгие года добычи. Возможно, где-нибудь рядом лежит и легендарный орихалк[4] — минерал с удивительными свойствами, описанный Платоном.

Вернувшись назад, увидел, что зарядку уже заканчивают упражнениями с палками, шестами. Присоединился и я, слегка размял мускулы. Подозвав к себе ребят из школы, предложил им поделиться с товарищами приемами исторического фехтования, приобретенными в кружке – это еще сблизит ребят и поднимет полезные навыки выживания, если, не ровен час, случится с оружием в руках отстаивать свое право на эти земли.

Глава 5

О смысле жизни и не только

Жизнь человека имеет смысл до тех пор, пока он вносит смысл в жизни других людей с помощью любви,дружбы, сострадания и протеста против несправедливости.

Симона де Бовуар

Ребята понемногу, с налаживанием быта, отходили от произошедшего с нами, начинали жить новой жизнью. Ни с кем серьезных моральных травм не приключилось, может быть, только за исключением Феди Автономова. Особенно первые дни он ходил туча тучей, скалился как волк на любое обращение к нему и был, по всей видимости, готов к самым неожиданным и необдуманным поступкам. Надо было что-то срочно делать. В моей команде парень был из самой обеспеченной, но, увы – неполной семьи. Сейчас не редкость, что ребенка воспитывает только мать, но тут ситуация была обратной – матушка Федора скинула сына на руки отцу и укатила, вернее осталась за границей, променяв супруга, много старше ее возрастом, на рыцаря из солнечной Анталии, подцепив его на отдыхе. Иногда она давала о себе знать, выкачивала из отца Федора очередную сумму, за то, что не будет предъявлять требований на сына, и снова исчезала на неопределённый срок. Сам Федор не зазнавался своим привилегированным положением, в смысле материальном, однако таил в себе обиду на мир, лишивший его мамы – он считал, что если бы не работа отца, мало уделяющего внимания ему и семье вообще, то его судьба сложилась не так бы. Он хотел стать, как ни странно, военным, но по воле того же отца, готовился в экономический, чтобы со временем перенять у старшего Автономова бразды правления компанией. Задатки лидера у парня были, но безапелляционность суждений и не всегда правильная на мой взгляд, оценка действительности и правил поведения в обществе меня настораживали. Похоже, парень считал, что ему все должны, и обязаны подчиняться, кроме меня. То есть, он вначале и меня включал в список подчиненных, еще до нашего падения, но несколько задушевных бесед поставили точки над «и».

Особенно запомнилась одна из них, когда он в числе прочих «курцов» был отловлен мной за углом школы. Шайка любителей никотиновой отравы брызнула в разные стороны, а Федор, непривычный к табаку, стоял и пытался протолкнуть воздух, перемешанный с дымом либо в одну, либо в другую сторону.

— Ну как первые опыты? Нравится? Можно еще получить такое же удовольствие, если постоять у выхлопной трубы. Это просто случайность, что люди открыли именно табак. Подобный наркотических веществ полно и в других растениях – кроме конопли и табака еще масса… представь, ты раскуриваешь трубку, набитую сушеными водорослями? Или куришь роскошный веник…

— А что вам до того, курю я или нет? Папаша приказал за мной следить?

— Почему именно он? Не такая ты важная пока персона, чтобы вокруг тебя крутилась Вселенная.

— А вы сами что, важная? — как и многие подростки, видя, что немедленные санкции не грозят, он перешел на личности.

— Я? Может и не важная. Но в моем личном рейтинге – для себя, я считаю, достиг всего, чего добивался, и живу в ладу с самим собой.

— А чего вы такого добились? Учитель, препод в заштатной школе, подумаешь…

— Почему бы и нет? Я получаю от моей работы удовольствие и могу позволить ею себе заниматься, не обращая внимания на невеликий заработок, например. А ты чего достиг в жизни, что можешь сравнивать? Насколько я понимаю, пока что все, что имеешь ты, заработано твоим отцом. И какова твоя планка высших достижений?

— Ну… Деньги. Например. Много денег – к этому стремятся все. Красивый большой дом как у моего отца, этажа три, машины, опять же, отдыхать за границею… Ну, вон папа с такими тё…тками отрывается, все по жизни – его! Вы просто завидуете, вот и прикапываетесь, чтобы отец вам денег дал!

— А какой высоты забор перед твоим домом? И почему тебя в школу доставляет охрана и ждет у дверей? А когда ты в последний раз был с друзьями в городе, просто так, без сопровождения? Неужели я должен завидовать малому, без вины заключенному под стражу, и его отцу, отгородившемуся от мира забором? Я, уважаемый господин Автономов, хожу сам по своим делам, и никакие обстоятельства не заставят меня делать то, чего я не хочу.

— Ну, конечно, а то, что вы слушаете приказы директрисы, этой надутой дуры, и выполняете их, это то, что – это то чего вы хотели?

— Видишь ли, я служащий. Когда я шел на эту работу, четко представлял себе, что придется выполнять приказы, в том числе, и как это тебе кажется, дурацкие – ты же не знаешь обстоятельств их отдания, тебя, — увы и ах, такого мудрого в известность не поставили! Так вот, это часть условий моей работы, которые я сам, заметь, обязался выполнять. Не устроит меня ситуация – уйду. Но я волен в своих решениях, и эти правила – принял сам.

На следующий день Федор пришел в мой кабинет после уроков, и переминаясь с ноги на ногу, сказал:

— Дмитрий Сергеевич, вы простите меня за тот разговор… я отцу… с батей, поделился, в общем, и он мне все – все рассказал… Да я и сам бы, без бати… Ну, в общем, простите…

— За что же прощать? Мы вполне бесконфликтно, с полным, надеюсь уважением, обменялись мнениями. Думаю, что свои выводы ты сделал, и принял свое решение.

— Ну да. Вы простите меня за мою тогдашнюю бестолковость, я думаю, надо больше прислушиваться к окружающим. Я не центр мироздания. Вот.

— Рад за тебя, что ты это понял. Тебе будет легче строить свои отношения с людьми с этим пониманием. Кстати, большое достижение – оценить свои ошибки, и немалое мужество – признав, что был неправ – найти силы извиниться. А что тебе еще рассказал – поведал гвардии сержант Автономов?

— Рассказал… Так это правда, что вы – командир моего папки? Он про службу часто рассказывал, но не говорил о вас. Каким он был тогда, расскажите, пожалуйста…

— Ну, братец, ты об этом бы лучше у него спросил… надеюсь, он найдет время…

С тех времен наши отношения наладились, ученик не видел во мне одного из многих лизоблюдов, окружающих его отца, готовых за зеленую бумажку прыгать по команде. Это было ему внове, и он внимательно присматривался ко мне, а потом как-то незаметно вошел в военно-исторический клуб, стал одним из первых помощников в сложном искусстве военно-исторического фехтования. Сам-то я не являюсь даже мастером или разрядником в этом виде спорта, коим по праву считаю это занятие. Пусть здесь нет международных соревнований, престижных премий, и портреты чемпионов по этому виду спорта не красуются на футболках и в рекламе. Спорт – это физической развитие человека как личности, развитие тела и духа. Неважно, что нет пока твердых правил русского боя, не канонизированы приемы борьбы и фехтования. Все еще впереди, и я верю что у нас в стране еще будут соревнования по русским единоборствам. В основном в клубах русского направления культивируется или рукопашный бой – русская сеча, русский рукопашный бой, разные, в общем разновидности боя без оружия, имеющие русские корни. С оружием фехтуют мечами, копьями. Практически не уделяется внимания такому важному, на мой взгляд, оружию, как кистень и топор клевец – тоже исконно русским, зародившимся может быть параллельно с такими же видами – боевыми топорами разных стран, а кистень по принципу почти повторяет японские нунчаки, но более опасен в бою. Наверно это не пренебрежение, но сложность изготовления тренировочных образцов оружия, удерживает от изучения его в таких школах. Жаль. Это невиданно эффективные виды оружия, в паре позволяющие владельцу противостоять даже опытному мечнику и копейщику. Русский топор-клевец с легкостью пробивает даже рыцарские латы, так называемые максимилиановские. Конструкция топорика – внешне неказистого, и далеко не внушающего такой страх противнику, как, к примеру, лабрис – обоюдоострый топор древних греков и римлян, какими любят вооружать своих героев-гномов фентезийные художники, позволяет эффективно поразить противника с мгновенным выведением его их строя, отразить удар холодного оружия, выбить его из рук врага. А кистень – не нанося колотых и рваных ран противнику, способен эффективно обездвижить супостата, поломать ему руки – ноги, достать вражину, укрывшегося за щитом. Мне сейчас, впрочем, не до рассуждений о великих путях оставшегося в прошлом искусства русского рукопашного боя. Живо трепетали насущные проблемы – жить сейчас и здесь.

Кистень, дополнив его ножом – кхукри для совсем ближнего боя, щитом облегченного римского пехотного образца и легкой бронзовой броней, я намеревался вооружить Стражу будущего племени. Первое в этом мире регулярное военное формирование. А Федора – планировал назначить командиром Стражи. Только вот его поведение после заброски меня не радовало абсолютно. Необходима была беседа, парню нужно помочь. Если его не остановить – спровоцирует скандал, как минимум, с непредсказуемыми последствиями. Если беседа не поможет – придется оставить его кандидатуру, как помощника и соратника, подыскивать других, а его – искать возможность к нейтрализации. Самый здоровый из парней, накачанный, он мог многое натворить, если оставить без внимания.

Поэтому, в один из первых дней после попадания я, улучив момент, подошел к нему. Парень сидел на камне в стороне от общих работ, маялся явным бездельем, но работать не шел.

— Ну-с, и что у нас происходит?

— Да идите вы все!..

— Неплохое начало. А может быть, пойдешь ты, и именно тем маршрутом, что мне только что любезно объяснил? Вижу, знаешь хорошо – возможно, уже бывал, и не раз?

— Да вы… ты… Да я всех вас… да только вернемся, отец всех… я вас…

— Если вернемся. Не знаю, что бы я отдал, чтобы вернуться. Может, ты какое слово знаешь? Или заклинание? Чего молчишь? Орать легче всего. Сидеть на ж… ровно – вообще прекрасно. А про остальных ты подумал?

— А что они мне?

— Да попали они с тобой вместе, вот и все. А сейчас кормят тебя, лоботряса – ни за что, а ты свою накачанную мышцу еще ни к одному делу не приложил! В лагере был одним из первых помощников, я на тебя как на себя рассчитывал… Видно, правду говорят, что такие качки, как ты, только на готовом привыкли жить! Как я в тебе ошибался!

Парень взвыл, и с невнятными криками бросился на меня. Грешен. Я специально довел его до нервного срыва – нужно было срочно ломать дебильный пофигизм, вызванный резкой сменой жизненной привычной обстановки и путей достижения жизненных целей. Резкой оплеухой отправил его на песок.

— Ты на кого руку поднял? На командира?

Федька оторопел:

— Какого такого командира? Я не понял? Кто вас назначил? Или мы, в каком эксперименте участвуем?

— Неплохо бы – в эксперименте. Тогда после эксперимента – домой, к теплым тапочкам и в люльку. Ты на Канары – стресс лечить, а я – снова лоботрясов, таких как ты – учить… Так знай. Мы в ситуации, когда старший и более опытный обязан, ты меня хорошо слышал – обязан взять на себя руководство. Вот я и взял. Считай, что мы в бою.

— Все это вы виноваты… Если бы не заскочили тогда в пещеру, не заорали, может быть, ничего бы и не было… А так мы здесь – и вернёмся ли – неизвестно.

— Интересный ход рассуждений. А может быть, виноват только ты?

— Это как это понимать?

— Помнишь, ты говорил, что хотел бы стать офицером, командиром, но отец никогда не позволит, тебя зажимает всячески, требует, чтобы ты жил так, как он тебе скажет… потому что надо продолжать дело, деньги зарабатывать, а не по плацу маршировать? Вот и пошла судьба тебе навстречу – дала шанс. Тут ты можешь стать настоящим командиром, если сможешь, конечно – перестанешь ныть и организуешься сам и людей вокруг себя, у тебя все задатки. Парни после меня, тебя только и слушали.

— Вот так раз… А я думал, что вы меня прогоните… после всего сказанного…

— Куда, интересно? Может, подскажешь место? Я и сам не особенно рад сложившейся ситуации, и знать заранее про такой вот пассаж – бежал бы, с максимальной скоростью… так что, не комплексуй, парень. Будем считать это твоим персональным бзиком. Только устраивай их, бзики, пожалуйста, лучше один или наедине со мной – а то подчинённые не поймут. Пошли строить народ. Объявлю свое решение и представлю тебя «личному составу». Кимов, Серегина и Степина возьмешь в обязательном порядке, в постоянный состав. Кроме них добавишь по своему усмотрению еще четверых-пятерых, можно и девочек – если захочет кто. Кроме постоянного состава, все остальные – в «ополчение», оружием должен владеть каждый. Твои соображения насчет тренировок и организации службы дозоров выслушаю завтра, пока будем дежурить по-старому. К осени, как встанет озеро, к лагерю не должна проскочить незамеченной муха – мало ли. Думаю, для всего «племени» достаточно будет полчаса в рамках часовой зарядки размяться в строю. Для вас – зарядка, плюс два часа занятий – один индивидуально, один – личная подготовка, и в самостоятельное время – по твоему усмотрению, если до кого в плановые часы не дошло. Иди, строй людей, товарищ главнокомандующий…

— Дмитрий Сергеевич… Вы извините… Что-то сломалось во мне… Вот, снова приходится у вас прощения просить, как в детсадике.

— Забей, как вы там говорите… каждый может сломаться на момент… главное потом выпрямиться. И – по возможности не ломаться вновь.

— Дмитрий Сергеевич… а можно спросить?

— Валяй, любопытный ты мой, спрашивай!

— А вот… Ну, если бы вы – знали – что мы сюда провалимся, и могли бы остаться – там, а мы – сюда, если бы зависело от вас только – с нами, — тогда – как?

— Серьезный вопрос, друг мой. Можешь быть уверен – если бы знал, и мог вытащить вас даже ценой своей жизни – наверно, не колебался бы…

— Это я понял, когда вы там нас выталкивали, а сами стояли у этой ё… дырки в никуда… Это в тот момент. А если бы раньше узнали, то тогда, как?

— До последнего момента боролся бы, чтобы подобного – не произошло. Если деваться уж некуда было – я уже сказал… Знаешь, решение, конечно трудное, — встать за тех, кто тебе доверился, или доверяет, за того, кто тебе поручен по службе ли, по жизни… Но для настоящего мужчины выбора просто нет, по крайней мере – меня так воспитывали… знаешь что – ты не говори никому об этом нашем разговоре, я-то тоже никому, если ты понимаешь… А то разоткровенничался, самореклама сплошная… Ну, да ты спросил… А я – ответил. Короче говоря, молчи. Хорошо?

— Заметано. Спасибо вам.

— За что?

— Ну, вообще… Точно, народ собирается – мотаются без дела по берегу… Пойдемте, Дмитрий Сергеевич, этих «любителей прохладной жизни», как вы на кружке по фехтованию как-то сказали, в строй ставить.

Меня терзали смутные подозрения, что в эти благодатные края если не поселились на постоянной основе, то могут хотя бы изредка наведываться партии первобытных охотников. Пусть, вполне вероятно, на юге и ближе к экватору зарождаются либо существуют уже цивилизации, породившие впоследствии пирамиды инков и египетские, разные там вавилонские башни. Но. Возможно, еще не прошло время охотников на мамонтов и самих лохматых гигантов. По некоторым соображениям ученых, отдельные экземпляры северного слона бродили по лесам якобы до XVII-го века. Так что встреча возможна. И другие представители мамонтовой фауны возможны на этой территории вполне, вполне.

И из них наиболее опасен – гомо наш, любимый до слез сапиенс, вполне себе вредное существо, сумевшее за каких-то три-пять десятков веков превратить планету в гадюшник. Причем лучше всего это неблагородное задание получается в последнем обозримом прошлом – за последнюю сотню лет. Ежедневно от загрязнения окружающей среды в мире погибает около 8000 человек. Экологические факторы, такие как загрязнение воды и воздуха, являются причиной 23 % всех смертей в мире. Острее всего ухудшение экологической обстановки ощущают на себе развивающиеся страны. Там «экологическая смертность» достигает 25 %. При этом в развитых странах этот показатель не превышает 17 %. (По данным Всемирной Организации Здравоохранения).

8 миллионов человек погибнет до 2020 года от смога, образовавшегося над крупными городами Европы. Так считают эксперты Всемирной организации здравоохранения. Наиболее опасными составляющими смога являются микроскопические частицы вредных веществ. Примерно 60 % этих частиц являются продуктами сгорания автомобильных двигателей.

Вода содержит 13 тыс. потенциально токсичных элементов. 80 % заболеваний передаётся водой; 25 млн. человек ежегодно умирают от них. Причиной каждой третьей смерти ребёнка на Земле является загрязнение воды. (По данным Всемирной Организации Здравоохранения).

Площадь лесов на планете за XX-е столетие уменьшилась на 1/3. При этом в Африке исчезло более 1/2, в Азии -2/5, а в Латинской Америке – около 1/3 лесов от их первоначальной площади.

На Земле вымирают тысячи видов животных и растений. За XX-е столетие полностью исчезли либо близки к исчезновению около 25000 видов высших растений, более 1000 видов диких животных, сотни уникальных пород домашних животных.

Скорость ветровой и водной эрозии почв в результате сведения лесов, неправильной агрокультуры только за последние 50 лет возросла по сравнению со средне-исторической в 30 раз.

Чернобыльская зона отчуждения, в которой запрещено постоянное проживание людей, занимает площадь 2600 кв. км, что соответствует площади западноевропейского государства Люксембург.

Особых успехов этот самый гомо достиг в уничтожении себе подобных. По мнению некоторых ученых, примерно тридцать тысяч лет тому назад, на земле жили аж минимум три ветви, или вида человека разумного. И где они сейчас? Вот-вот. Встретиться с неандертальцем или питекантропом на улицах провинциального Кукуева в наши времена нам не грозит в принципе. Сегодня же нам хватит встречи с одной-разъединственной партией охотников, способной устроить нашему племени апокалипсис и армагеддец в одном флаконе и в локальном масштабе. А оно нам надо? Поэтому – все силы должно направить на то, чтобы упомянутые и апокалипсис и армагеддец приключились не с нами, а с нашим вероятным противником.

К тому же, если даже бегло просмотреть результаты археологических раскопок на территории Урала и Среднерусской возвышенности, то получается, что поселения людей не так уж и редко встречались на этой земле. По берегам рек порой расстояния между раскопанными стоянками-поселениями составляют иной раз до пяти километров. Сомневаюсь, что жители этих поселений будут рады конкурентам. Поэтому надо подумать и о политике во взаимоотношениях с местным народом, и о защите от вполне возможных посягательств.

С Федей же… Кто думает, что одним-единственным разговором за жизнь можно воспитать в человеке человека… Пусть попробует сам. Но за последствия пусть сам и отвечает. Это что, можно построив народ и прочитав единственную лекцию о правилах поведения, устраниться в дальнейшем от педагогической работы? Шалите, господа хорошие – даже лучшие из наших воспитанников требуют постоянного внимания и заботы, и слава Богу – если они слушают ваших советов без внутреннего: «А ну тебя на…» Вот и с будущим начальником Стражи Острова мы еще не раз встречались в задушевных беседах за жизнь, а потом – и он никогда не отказывал в разговоре своим ученикам и бойцам, я это знаю точно.

Глава 6

События в Задорном

От тюрьмы и от сумы не зарекайся

пословица

Занимаясь насущными нуждами, мы и представить себе не могли, что тогда же, в нами покинутом времени, происходили события, которые впоследствии окажут самое прямое влияние на наши начинания.

— Бугор! Бугор! Бугор, мать твою! Че-то не то происходит, слышь? — голос помощника забойщика Шныги глухо звучал в штреке. Стены обтекали водой, в коридоре забоя тускло помаргивали пожаробезопасные лампы по потолку. Со стороны входа слышался глухой ропот сдвигающихся пластов породы – не как при обвале, но все же…

Шла вторая смена в шахте при поселке Задорном – раньше горно-обогатительном предприятии, заводе-миллионере, а теперь, после бурной прихватизации восьмидесятых-девяностых, вначале выкупленной за гроши, а потом отобранной в бюджет и переданной системе исправительно-трудовых учреждений. В бурные девяностые все, что возможно – тщательно разворовали, а сейчас шахта при вольном поселении Задорном, ИТУ № 6896 влачила жалкое существование. Не хватало всего. То есть – по технологии добычи предприятие неотвратимо скатилось если не в каменный век, то в средневековье – точно. Когда в этих краях декабристы лопатили руду, кайлом отбивая породу, вывозя ее на тачках, они вряд ли могли представить, что и столетия спустя, способы добычи не изменятся, — если только они об этом задумывались. Разве что видимых цепей у вольняшек не наблюдалось, а так – все было по-прежнему – и тачки, и кайло. Раньше чрезвычайно богатая руда, лежавшая навалом почти на поверхности, теперь заставляла забираться за собой все глубже в земную твердь, обшаривать заброшенные еще в девятнадцатом веке штольни, в поисках кусков руды, ценимой из-за редкоземельных элементов, составляющих тысячные части от веса, но ценимых в тысячи раз дороже, чем кусок золота или платины такого же веса. Обогатительный комбинат, раньше, с восемнадцатого века, специализировавшийся на добыче золота и платины, теперь выцарапывал эти примеси из старых отвалов и кусков руды, находимых вольнопоселенцами в штреках. Нашедшему кусок с высоким содержанием минерала, пригодного для выработки двух-трех миллиграммов редкозема, могло «светить» даже УДО – условно-досрочное освобождение.

Но тюрьма и тюремные нравы остаются таковыми и на поселении. Негласную власть в поселке осуществляла пятерка отсидевших по две трети серьезных сроков за букет преступлений, связанных с насилием, грабежами и причинением тяжкого вреда здоровью зэков. Подпольная «верхушка» в количестве пяти не человек, нет, назовем их, пожалуй, особями, так точнее, пользовалась всей полнотой власти в свое удовольствие. Авторитеты нагибали «мужиков» – сидящих по бытовым статьям, и терроризировали нижнюю прослойку заключенных – разного рода изгоев, по незнанию, или каким другим причинам нарушивших «воровской закон».

В этот раз вся пятерка спустилась в шахту с бригадой вольнопоселенцев, отрабатывающих задание на очистку штрека. Причина такого «трудового энтузиазма» была простой – надо было «перетереть» вдали от начальства зоны – поселения животрепещущие вопросы, возникшие за последнее время, наказать за неповиновение «мужика» – «бытовика», сидевшего за допущенный им на руководимом предприятии пожар, повлекший гибель людей, и так, по мелочи – «оттянуться» косячком с анашой, выпить. Ну, само собой – работать не собирался никто – «от работы кони дохнут», работать должны «мужики».

Бригада «мужиков» подобралась тоже «своя», приблатненная – работали ни шатко, ни валко, «отбывали номер», как говорится. В тюрьме выживают «семьями», а в «семьи» сходятся люди, схожие по интересам и отношению к жизни, по возрасту, по национальности, и по статье уголовного закона, наконец. Из таких «семей», как правило, формируют и бригады – на зоне и так конфликтов хватает, начальство не стремится их увеличивать за счет ошибок в формировании состава бригад и звеньев. Раз собрались зэки вместе, хотят вместе работать – ну, и флаг в руки и барабан на шею – вперед, заре навстречу. Если бригада – лодыри и приблатненные, то если ее за это разбить по бригадам, дающим план, то получим конфликты и драки, и общее снижение показателей. Лучше – если они в одной куче, и контроль легче, и вреда меньше. Такая бригада, в основном состоящая из мелкоуголовных элементов – хулиганов, гопников – мелких грабителей и карманников, не доросших в воровской «табели о рангах» до серьезного авторитета, а так, на подхвате сегодня «работала», а верней – прикрывала собрание лагерных авторитетов.

Вольное поселение – не воровская зона. И воровские законы тут часто не действуют – все-таки, народ на поселении морально здоровее будет, и на поселение пошел сознательно – отработать трудом срок, и «держать зону», как смотрящему зоны воровской – не получится. А как хотелось этого Варану – бывшему бойцу московской бригады, крышевавшей рынок на окраине столицы, и дружно севшей за свои лихие дела в середине лихих же девяностых.

Борец-тяжеловес в прошлом, в бригаде тихо занимавший третьи и вторые роли, на зоне приблизился к лидерам, а на поселении сам стал таковым в основном за недюжинные физические данные. Сам не гнушавшийся расправляться с непослушными, Варан чудом держался на поселении – «последнее китайское предупреждение» уже висело над ним, и зам по оперативной работе – «кум», рассмеялся ему в глаза, когда Варан попробовал его припугнуть бунтом.

— Покатишься колбасой на усиленную «красную зону», с дополнительным сроком – я тебе это гарантирую, — сказал худощавый капитан люто смотрящему на него громиле, на голову выше и шире его в плечах.

— Если узнаю – а я узнаю – о том, что продолжаешь свои художества, терроризируешь вольнопоселенцев, формируешь подпольный общак и отрицалово – собирай сидор, и назад – в режимную.

— Много берешь на себя, гражданин… начальник… — процедил свирепеющий, но держащий себя из последних сил уголовник.

— Сколько взял – столько и унесу. А ты, никак, угрожаешь? Давай-ка еще протокольчик подпишем, за нарушение режима, до кучи, постой – я сейчас бланк из компьютера достану.

— Гражданин начальник! Вы не поняли, на меня наговаривают, я тише воды, не надо протокола, — залебезил Варан, не узнавая себя.

Впрочем, оправдание такому поведению имелось – стоило начопероду составить протокол, и будет ждать Варан выездной сессии суда и этапа в карцере, что даже с «гревом» от коллег – «не есть гут». А пока он будет «потеть» в изоляторе – на зоне-поселении появится новый главарь и ему дела не будет до бывшего, ибо воровская взаимопомощь и «отрицалово» – сказки для лопухов на малолетке. Как и блатной шансон на воле. Нет ни романтики, ни благородства – благородные воры и продажные менты – они в песнях. А в жизни – «не верь, не бойся, не проси», – особенно первое и последнее. А не боятся – опять же те лихие урки в песняках с ресторанных подмостей, заполонившие собой в последние годы эфир и эстраду… Не бойся… перспектива – опять на режим, еще лет на пять до того же вольного поселения с расконвоем – нет, уж спасибо. Надо поопастись. Поэтому, чуть не кланяясь, Варан задом покинул кабинет начоперода, прижимая форменное кепи к груди и улыбаясь, пока кум не вызвал охрану.

Сергей Платонов провожал сузившимися глазами грузное тело поселенца Варашникова Николая Семеновича, более известного в определенных кругах под погонялом «Варан». «Тварь, — думал он. — Какая же тварь. Ради своих животных потребностей подомнет под себя окружающих. Находит садистское удовольствие, мучая людей слабее себя и наблюдая за мучениями. Какая среда, какая семья воспитала такое… Мгм, и слов-то не находится…»

Начальник оперативного отдела колонии-поселения, встал, потирая плохо заживший шрам на ноге, не дающий ему вернуться в строевые части спецвойск МВД. Отправили сюда, как в ссылку, — невесело размышлял капитан. — Чем я отличаюсь от этих? Разве что – другой стороной решетки… Они творят в условных рамках режима что хотят, а я… Я порой просто бессилен привести эту мразь к человеческому облику. Ладно, хорош философии. Завтра – третья бригада идет на план-задание в старые штольни. Бригада – та еще кампашка, и пятеро авторитетов напросились на задание туда же. А с какого боку план-задание на оператора электроустановок Еремина туда же выписали? Интересненько. Есть информация, что он что-то не поделил с Вараном. Значит – будут разборки, что чревато. Предотвратить? Не получается – поздно. Тащить с собой туда взвод осназа – перенесут свои терки на другое место и время. Попробую послушать что они там тереть будут, с чем разбираться, вмешаюсь – при необходимости. Обновлю специальные навыки, так сказать – лишь бы не передушить этих ублюдков в запале. Кстати, и гниду на выписке нарядов надо перевести на работы в гору – чтобы поменьше выполнял распоряжения паханов.

Утро двадцать второго июня никаких неприятностей не предвещало, за исключением ожидаемой разборки. Первая смена завершала работы в штреке. Днем нестройная группа расконвоированных – бригада в двенадцать человек – два звена горнорабочих разных специальностей, во главе с «бугром» – бригадиром, пятеро примкнувших к ним авторитетов – по наряду – «разнорабочие», тихо переговариваясь, двинулась по распадку к старой шахтной выработке, чтобы спуститься к нижнему штреку, ко второй смене. Тайга по сторонам старой лежневки плавилась от зноя, наполняя воздух ароматом хвойной смолы. По такому случаю даже гнус не донимал людей – ядреный запах смолы мошка не любит. Группа разбилась на три части по ходу движения – впереди бригада, на ходу покуривающая папиросы, обсуждающая планы на следующий вечер, обещающий быть выходным, следом за ними шел в одиночестве Иван Петрович Еремин. «Все в прошлом. Семья. Дети. Жена. Работа. Все. Ради чего ломался всю жизнь? Смешно, черт побери – бросил институт, лабораторию точной механики, КБ, влез в эту аферу с заводом. Знал ведь – все дышит на ладан. Станки, проводка, старые цеха… Вначале, конечно, пошло неплохо – поддержали старые знакомые, половину лаборатории на подряд перетащил – дело тронулось. НИИ – владелец экспериментального завода – владело семьюдесятью процентами акций. Когда конвейер стал собирать китайский мелкий ширпотреб в виде мотоплугов и прочей бензодребедени – появилась даже прибыль, люди потянулись на завод из города – платил работягам Еремин хорошо. Но… Все хорошо не бывает никогда – жена требовала все больше и больше денег, дирекция НИИ – увеличивала аппетиты, а тут еще комиссия из Москвы в НИИ. Москвичи обнаружили пропажи редкоземельных элементов, используемых в приборах для космоса… Говорили, что пропало столько, что если за бугор продать – новый город с НИИ „Точмаш“ можно построить, и на пяток заводов останется, подобных тому, где директорствовал Иван Петрович. Только покупателя на такое количество не сразу отыщешь – можно на раз весь российский рынок редкоземов обвалить с треском. Тогда и случился этот пожар. Под пожар списали и элементы, и Ивана. Списал дорогой друг и соратник – директор НИИ, которому завод принадлежал. И на суде выступил свидетелем обвинения, бил себя пяткой в грудь и рыдал, рыдал – дескать, как жестоко ошибся в человеке, оказавшимся чуть ли не поджигателем… А вот хищения, как ни старались обвинение и его свидетели, пришить не удалось… И приговор, в связи со сменой руководства в облпрокуратуре, имеет шанс на пересмотр… Да только к чему все это? За два года в колонии – ни письма, ни посылки. Как обрезало… Ну ладно. Жизнь не завтра кончается, а… мдя… может и сегодня кончиться – угораздило перейти дорогу этому м… Варану. Иду как на эшафот – под конвоем… Волки сзади аж скалятся – не уйдешь… Да и уходить не буду – как жил прямо, так и перед вами, перед мразью – не согнусь. А полезут – в сундучке для них сюрприз. Вчера после проверки в общежитие расконвоированных пришел капитан – начальник оперотдела колонии.

— Держите, — капитан протянул тяжелый промасленный сверток.

— Что там?

— Пистолет. Маузер пятнадцатизарядный. Слышали про такой? В семнадцатом с ним комиссары по России-матушке в кожанках разгуливали, а нынче – духи по чеченским горам скачут. Берите. Ствол не зарегистрирован.

— Зачем мне эта… м… дура?

— Вы что, дитя малое? Вам завтра наряд на штрек семнадцать выписали на проверку электролиний? Вы думаете там вас с пирогами ждать делегация благодарных опущенных, которых вы так стойко на днях защищали перед Вараном? Хренушки! Вас там сам Варан с приятелями будет дожидаться. Даже больше – сам с вами туда и пойдет. Тюкнут тяжелым по головушке, присыплют породой – несчастный случай, и в воду концы. Берите, не кочевряжтесь, борец вы наш за права человека в отдельно взятой колонии-поселении.

— Ну нельзя же так… Они тоже люди, вы понимаете, това… гражданин капитан, я… Я не могу…

Здоровенный, как камчатский медведь, зэка выглядел комично – по виду этого дядечки, стáтью напоминающего боксера-тяжеловеса, можно было заподозрить в чем угодно, только не в излишнем человеколюбии и боязни нанести телесные повреждения „ближнему своему“.

— Ну, вы даете Иван Петрович! Как против четверых бугаев, – двоих в больничку с переломами, двое – просто убежали, так – запросто! А тут – как смольнинская институтка – не могу-с, ваше благородие, не по любви… — капитан усмехнулся. — Я не прошу вас валить эту грязь самому… Найдутся… Просто сигнал надо подать, да и пугануть гадов. Вы выстрелите, если будет опасность… а там уж я как-нибудь, помогу – буду рядом, только не ищите где, не глазейте по сторонам – буду и все. Знаю, что нарушаю закон и все такое… Но вы-то извините меня, ладно?

— Мммм… конечно, что вы говорите, я собственно…. — здоровенный, габаритами не меньше пресловутого Варана, бывший директор завода, а ныне – штатный электрик колонии, пожал могучими плечами, — я готов помочь, конечно, но как же вы, вас же накажут, если узнают… Что вы мне вот… оружие опять же…

— Ладно, молчите уже – хуже будет, если они вас завалят – на одного честного человека меньше станет. Если вы кого из них повредите – баланс дерьма не изменится в природе, к сожалению. Долго трепаться не буду – при первом признаке нападения – кричите, хватайте ствол, стреляйте. Да и не пугайтесь вы – холостые патроны у вас, верней – травматические, вот. Не перебьете, хоть и надо бы!

— Вы меня душевно успокоили, уважаемый Сергей Сергеевич! Очень вам благодарен, и уверяю, — не подведу, не беспокойтесь.

— Ну, вот и ладушки.

Капитан немного помолчал, и потом спросил поселенца:

— Я тоже, как говорится, извиняюсь – но вы не откроете мне секрет – откуда у вас такое телосложение? Вы, как Варан этот, не к ночи помянут, будь, может борьбой занимались, или там, к примеру – штангой?

— Что вы, что вы! Ни в коем разе, уважаемый Сергей Сергеевич! Я сам из Сибири, у нас старинная кержацкая – знаете, это староверы, — семья. Вся моя родня имеет такое, с позволения телосложение. Знаете ли, здоровый образ жизни, здоровая пища опять же… Мой дедушка, к примеру, прошел всю Великую Отечественную, так он и пошире меня в плечах будет, правда, последнее время сдавать стал – на рыбалку с сыновьями уже не ходит, только в лес, с ружьишком, по зиме – говорит, что лес ему силу дает…

— Подождите-ка, а сколько деду годков будет?

— К стыду моему, не скажу. Спросил как-то раз у самого деда, так знаете, что он мне ответил? — Не человечье это дело – года считать. Всевышний – Исус – знает сколь человеку отмерено. А человече, внучек, должен жить не считая годов, так, будто завтра – помереть и перед Исусом ответ держать – как жил, что сделал… так-то вот, внук. — Я этот дедов завет держу в себе всю жизнь. Кстати, вот только от него письма и получаю – он один по поручению семьи пишет, да приветы от родни передает.

— А жена, а дети?

Еремин поник головой.

— Не знаю, капитан. Ни одного письма от них за весь срок.

— Извините.

— Не за что. Отбуду, как положено – останусь здесь вольным. Не хочу обратно – тут мне лучше… тайга, опять же, охота… Поможете, если все обойдется с ружьишком? А нет – так и с луком я могу, а на медведя – с острогой, или рогатиной – кто как называет… Давай по зиме сходим, а капитан? Я уже выйду – срок выходит осенью. Ты – нормальный мужик, такого и наши кержаки за стол посадили бы как своего, а у нас к людям строго относятся – не сразу и не вдруг за своего принимают, но уж ежели свой – за него и душу положат, без раздумий, вот.

— Давайте, вначале переживем завтрашний день, а потом и планы построим, и об охоте поговорим. Попланируем. Добре?

— Хорошо. До завтра.

За колонной зорко наблюдают глаза птиц, мелкого таежного зверья – нет ли опасности от идущих? Видимо, нет. Стрекочут сойки, сопровождая людскую цепочку по лесу. Ни ветка, ни травинка не шелохнется в июньском мареве. Люди притихли, разговоры увяли – еще половина дороги впереди, а всем хочется уже оказаться в прохладе подземных штреков, заняться необременительными делами, а перед концом смены демонстративно свалить тачку с кучкой руды перед приемщиком – дескать, не обессудь начальник – пиши трудодень, а выработку… ее другая бригада даст. „Мол, для того и мужики, чтоб как из пушки выполнялась пятилетка“, — слышал, что народ поет? Вот то-то. Люди в колонне не замечают, что кроме глаз животных, за ними внимательно следит еще пара человеческих – капитан Платонов в маскировочном комке тенью стелился за колонной, сопровождая на всякий случай – вдруг что случится в пути. У начальника соседней колонии удалось рапортом вытянуть два отделения солдат-срочников из роты охраны, на предмет занятий по тактической подготовке. Они должны подойти позже, и по замыслу Сергея – отконвоировать задержанных в колонию. Своих солдат у учреждения нет, только офицеры штаба, несколько вольнонаемных и сержантов – вот и все «вооруженные силы». А потом… Потом – будет потом. Пока нельзя допустить происшествия на маршруте, и капитан змеей стелился по кустам, не тревожа ни веток, ни травы.

Сергей был сыном офицера, внуком офицера, и другой судьбы для себя не видел и не искал. Может быть, где-то глубоко, засела в нем та неистребимая романтическая жилка, что приводит мальчишек – кого на флот, кого – в войска, кого – в милицию, кого – на тропу геолога. Профессии это не денежные, но дающие своим обладателям массу впечатлений… За буднями полигонной грязи, километрами маршрутов и изнуряющей корабельной качкой, за рутинной работой, наполненной тяжким изнуряющим тело и душу каторжным порой трудом, парни, ругающие свой выбор, и себя, любимого – было у отца три сына, двое умных, а один – пошел в… военные, геологи, моряки… Нужное – выбрать по вкусу и по собственной профессии, тем не менее – эти парни не изменят своему выбору и пройдут свой путь до конца. Будучи же оторванными от своей единственной и неповторимой Профессии по тем или иным причинам – ранением, пенсией, чем угодно – они сохранят память о годах отданных ей, как лучшим годам в жизни. Эти ребята – как правило, не достигают звездных высот в мирной жизни в своей Профессии, но именно они несут на своих плечах ее тяготы, осознанно делая свой выбор, и увлекая именно своим примером за собой других мальчишек. Сергей отдавал себе отчет, что не станет генералом, и до полковника дослужится вряд ли. Но… так же, как в кавказских горах, взвалив на себя ответственность – теперь за жизнь доверившегося ему человека, он уже не мог оставить Еремина на произвол нет, не судьбы, а группы подонков.

— Открывайте ворота, прибывает блатота! — загалдели приободрившиеся зэки у ограждения – ворот шахтного двора. Группу прибывших впустили, пропустили через металлоискатель на предмет обнаружения ножей – порядок есть порядок, хоть и бестолковый – ножи изъять, кирки – выдать, — бред полнейший. Еремин прошел отдельным входом – его чемоданчик не досматривался. Бригада разобрала инструмент, расписалась в книгах, и направилась в клеть. Наступил самый опасный момент – спускались только расконвоированные по списку и при спуске могло случиться что угодно. Поэтому проскользнувший к кабине управления подъемно-спусковым механизмом Платонов велел оператору на минуту погасить свет в клети. Пока недовольные зэки галдели, выясняя, что случилось, капитан занял место на крыше клети, у разблокированного люка на крыше. Клеть имела крышу, и на ней с комфортом мог разместиться не один капитан, а целый взвод спецназа. Но сейчас он был в одиночестве. Оператор нажал спуск, и клеть поползла вниз. Платонов подозревал, что, возможно оператор-вольнонаемный, мог предупредить поселенцев о его присутствии, но видимых причин волноваться не было – рабочий вел себя спокойно, запускал систему, отвернувшись от зэков. Поднимающуюся клеть со сменой – чтобы не предупредили опускающихся – чем не шутит черт, Сергей переждал, привалившись к бортику крыши, под предусмотрительно прихваченным брезентом. Первый этап – сопровождение и проникновение в шахту был исполнен. Теперь оставалось сопроводить авторитетов на стрелку и не допустить захвата или причинения вреда Ивану Еремину. На горизонте толпа вывалилась из клети на площадку, и бригада потрусила в глубину выработки – типа, работать. Авторитеты сторожко оглянулись, переждали несколько минут – бригада удалилась вне пределов слышимости.

Еремин занялся плановым наружным осмотром щитков распределителей энергосети. Бегло осмотрев щитки, сделал запись в журнале осмотра. Подхватив чемоданчик, собрался идти по направлению в ближайший штрек, освещенный тусклыми лампами шахтного освещения. Лампы горели через одну. Прошло с десяток минут с момента ухода бригадников. Сделав несколько шагов, услышал, что его окликнули:

— Ну-ка, стоять! Зараз с тобой разговор будет. Не торопись, козлина!

Начопер замер на крыше, подобравшись для прыжка, упираясь ногой в приваренный швеллер. Капитан изготовил оружие для стрельбы на поражение – теперь было понятно что «толковище» состоится именно тут, «не отходя от кассы». Намерения авторитетов были тоже ясны – покончить со строптивым электриком прямо у клети, а потом оттащить в дальние выработки, где и присыпать породой, заявив на выходе о несчастном случае – полез-де, куда не надо – а свод и не выдержал… В горе все бывает…

Еремин отошел к стене – напротив него выстроились пятеро авторитетов с ломиками в руках, ситуация шла к кровавой развязке. Платонов, невидимый зэкам, поднялся в рост и взял оружие наизготовку. Но непредвиденные обстоятельства нарушили планы как Варана с братвой, так и Платонова с Ереминым – из-за поворота туннеля, которым ушла бригада, выскочил Шныга.

— Братва, завязывай разбор на потом, валим – тут непонятная хрень творится, — запыхавшись, проговорил шестерка.

— Короче, не баклань, где остальные, че происходит? — осадил его Варан.

— Вы че, не въехали? Гора дышит, валить отсюда, когти рвать быро-быро, в штреке братаны все покидали, бегут сюда – играйте наверх подъем и горную тревогу, валим, валим! — панически орал и трясся Шныга.

Бандиты спали с лица. Остался спокоен только Еремин. Он, отодвинув с пути стоящего столбом – мелко, впрочем, трясущимся столбиком, помощника Варана по разного рода вопросам с пищеблоком. Толстяка по кличке «Харя», прошел к блоку переключателей, и подал наверх сигнал горной тревоги. На вопрос диспетчерской о происходящем четко пояснил, что по штрекам слышен гул, в выработке на горизонте находится опасно, смену нужно срочно поднять.

Поняв, что теперь строптивому электрику – по крайней мере, сегодня, ничего не угрожает, а события, только что происшедшие дают ему основания упрятать уже всю пятерку в штрафной изолятор с последующим переводом в менее комфортные, чем до сих пор, условия обитания, — все пятеро достаточно ясно только что излагали свои претензии к Еремину, и даже без записи диктофонной – а диктофон-то у него был, со словами: «Ну что, граждане бандиты, не ожидали?» Платонов чертом спрыгнул с крыши клети.

В этот момент произошло одно за другим два события. Первое – ругаясь и мешая друг другу в тесном проходе, ввалилась толпа бригадников, явно перепуганная и в растрепанных чувствах, почти полностью заполнив пространство перед шахтой. А второе – с басовым звоном лопнувшего троса, со звуком, заполняющим маленькое пространство, на площадку ворвался свет. Волна звука и света поглотила находящихся рядом людей, и ослепляющий столб рванулся вверх по шахте подъемника – вверх на сорок метров. Оператор и солдаты, прибывшие по распоряжению начальника колонии на помощь начопероду, стоявшие наверху, на мгновение ослепли, а потом – конструкции подъемного механизма рухнули вместе с клетями вниз, увлекая за собой направляющие рельсы, тросы, срывая куски породы и порождая на пути обвал, стремительно несущийся вниз. Гора как бы вздохнула тяжело, и по контуру бившего из шахты светового круга из свода шахты рухнула вниз многотонная лавина камня, засыпавшая шахту наполовину. Так прекратил свою работу рудник, помнивший еще, наверно, декабристов. Выработку восстанавливать не стали – вяло проведенные спасработы не обнаружили даже тел ни зэков-горняков, ни капитана, увязавшегося по оперативной необходимости за ними. На горнорабочих по известным администрации адресам ушли похоронные документы, на капитана – дополнительно к похоронке направилось уведомление о представлении к медали за отличие в воинской службе… Дело, как водится, закрыли. Виновных нет.

Глава 7

Робкие исследования окрестностей

Плыть необходимо, жить нет необходимости

Navigare necesse est, vivere non est necesse

приписывают Помпею

Итак – плот окончен строительством, ходовые испытания вокруг острова завершены. Теперь – вперед, гордый "Кон-Тики", к противоположному берегу. Там нас ждут приключения и возможно, то что нам жизненно необходимо – металлы, медь и железо (надеюсь, что приключения – не нашу голову и противоположную ей часть организма).

На плот мы поставили щиты из тальника – на переднюю часть. Из-за этих щитов можно было управлять неповоротливой махиной плота, кое-как грести импровизированными веслами, но со стороны было абсолютно не видно, сколько человек на нашем плавсредстве, и где они находятся. Я полагал, что лук и стрелы скорей всего, изобретены и поставлены на вооружение пытливым человеческим умом, постоянно измышляющим способы укокошить себе подобных, а уж копье с копьеметалкой – тем более[5]. Пока я придерживался теории, что нас бросило по времени именно на восемь-двенадцать тысяч лет назад, и люди на планете есть. Получить по голове даже просто метко брошенным булыжником абсолютно не хотелось. Такой предмет запросто отправит получателя на тот свет.

Мне в поля счастливой охоты не хотелось, как самому, так и отправлять туда моих учеников никакого резону не было. Поэтому пассивная защита, скрывающая от возможных стрелков возможные цели – наши тушки, мне показалась вполне себе полезным девайсом. Неожиданно выяснился факт того, что при попутном ветре защита эта еще и добавляет хода нашему плоту, что вообще есть хорошо и положительно. Мы погрузили на плот пустые корзино-подобия, закрепили их, взяли несколько рыб, приготовленных с вечера девчатами, и не откладывая в долгий ящик, двинули в составе команды из пятерых, выбранных по жребию, к противоположному берегу. Ветер дул благоприятный, и нас тащило к противоположному берегу, потихоньку приближая к нему, при этом давая возможность хорошенько все рассмотреть. Мы двигались направо от острова, по направлению к речке, которую когда-нибудь, назовут Бобровкой, в сторону Угольного ручья. Заплыв в небольшой залив, огляделись. Опасности не наблюдалось, но лучше было перебдеть, чем кусать потом локти, как говорится. Стояла та особая летняя тишина, когда все вокруг вроде бы наполнено звуками, а прислушаешься – все они сливаются в тишину, Тишину именно с большой буквы, пение птиц, легкий ветерок в кронах, шелест листьев в кронах, жаркое марево над водой – и тишина, расплавленная, разлитая в воздухе. Был полдень – все замерло до вечера, когда спадет жара, пойдут на свои поляны травоядные лоси и олени, за ними на след выйдут хищные звери, рыба станет бить и всплескивать поверху водяного зеркала… а сейчас была именно первобытная тишина. Нас тихо выносило к устью Бобровки, уже доносился шум речки по камням переката перед устьем и приближался небольшой галечный пляж, где я хотел покопаться в образцах, с хорошей перспективой найти пусть небольшие, но выносы рудных пород.

Находясь в центре богатейшей рудной кладовой, нельзя не найти чего-нибудь полезное.

Однако судьба нам послала недурной подарок. Мы слегка расслабились, наслаждаясь тишиной и покоем. Все молчали – разморенным жарой и греблей даже говорить было лень. Вдруг с шумом и треском ветвей с некрутого берега вывалился некрупный северный олень, двух-трех лет, бросился в воду, и не видя людей за плетением наших щитов, поплыл прямо к плоту. Все притихли. Я поудобнее перехватил дубину, и ожидая когда испуганное животное подплывет поближе, тем не менее, внимательно наблюдал за берегом – ведь что-то испугало животное. Причина испуга выяснилась быстро – на берег вынеслась пара крупных волков. Один из них, скорее всего самец, он был, покрупней, сразу бросился в воду, видимо рассчитывая догнать травоядное в воде. Я, дождавшись, когда копытное подплывет поближе, метнул копье, вложив в него… Да нет, не «всю силу», как любят выражаться некоторые, описывая подобные охотничьи эпизоды, а «все желание отведать мясца», которого не видал много дней – с момента переноса, то есть.

Если рассказчик повествует о своих охотничьих подвигах, то далее он сообщает слушателю, что «копие» пробило-де, насквозь тушу, ну и так далее по теме. Куда уж мне. Копье просто удачно попало, вонзилось на полнаконечника, и задержало самца на недолгий срок. Уже уставшее животное было неспособно сопротивляться и сразу стало тонуть. Разумеется, экипаж нашего плота подобного допустить не мог, бросившись выручать неожиданный трофей. Волчара, увидев, что на месте событий стало слишком людно, решил уступить и не доводя дело до греха, повернул, вылез на берег, и потрусил через галечник к подруге, а потом вместе с ней удалился в лес с видом: «не больно-то и хотелось, но встретьтесь мне в лесу поодиночке…».

Мы затащили оленя на плот и, благо уже было не очень глубоко, шестами и веслами подогнали плот к берегу. На берегу произошел наш первый в жизни опыт ошкуривания оленя. Олень расставаться со шкурой не хотел, даже будучи покойником. Инструменты оставляли желать лучшего, но Егор взамен затупившихся тут же скалывал новые ножи скребки, и под усилиями пятерых атлантов шубу сняли и очистили от мездры. Шуба была в дырках от оводов, сами личинки мы по-быстрому повырезали вместе с мясом из тех мест, где они обитали в олене, мясо, внутренности и шкуру погрузили на плот, и занялись геологическими изысканиями. Россыпь почти оправдала мои надежды. Было даже немного самородной меди, много кусочков малахита, подозрительные бурые тяжелые куски, напоминающие железняк (сложили в отдельные корзины). Не нашли только оловянной руды и соли ну да не все же мед – и ложками!

Довольные, уже в ночь отправились домой – ориентируясь на костер, за пару часов догребли до лагеря, закинули добытое мясо на дерево – от мелких хищников, и свалились спать.

На следующие дни, пользуясь попутным ветром, исследовали весь берег озера. Спасибо Елке – она нашла таки небольшое количество касситерита – оловянной руды, тоже в малых количествах, но нам хватит на первое время с лихвой, в верховьях речки Крутая. Этот небольшой запас здорово выручил нас при производстве бронзы.

Лето, стоящее вокруг, немного отличалось от привычного южноуральского. Погода была более влажной, чем привычная для этого времени в нашем измерении. Немного – но отличалась флора, было больше широколиственных деревьев, много орешника, встречался клен, бездна самых разных ягод от малины до шиповника – со сладким соком, из которого наши девочки сразу приспособились делать сладкий сироп. Немного необычный вкус, напоминающий патоку, но не неприятный – и это уже хорошо.

Золотой пляж оправдал свое название – помимо золотого цвета песка, на нем встречались самые настоящие самородки. Но специально золота мы не добывали – медь и бронза были нужнее гораздо.

Непуганые животные дали возможность обеспечить достойное питание нашей команде. Лучшими охотниками показали себя Сема Серегин и Сережа Степин. Редкий день, как только сделали приличные луки и стрелы с каменными наконечниками, оставлял их без добычи. Основной добычей были косули. Попадалась и боровая дичь – глухарь и тетерев. Эти сторожкие в наше время птицы, подпускали к себе здесь человека на бросок камня. А уж на выстрел из лука – и говорить не приходится.

Луки изготовили простейшие – подобие английского лонгбоу, изготовленного из ствола рябины, с тетивой, тщательно сплетенной «в косичку» из волокон крапивы и льняной – из остатков одежды. На изготовление орудия уходило с полчаса, за исключением тетивы – ее плести было долго, но опыты с изготовлением рыбьего клея давали оптимистический результат – скоро мы сможем делать серьезные клееные луки, тем более, что молодая поросль тиса имелась в достатке, когда наладится технология, можно будет без вреда изъять некоторое количество древесины.

Стрелы на первое время изготовили из ивового прута и перьев, запасенных для нас пернатым бандитом – ястребом. Тонкая рогожка, обтягивающая аккуратно сколотые каменные наконечники, вставленные в расщеп на вываренную смолу сосны, крепко держала их в стрелах. Оперение опять же крепилось на рогожку и смолу.

В Южной Африке обнаружено самое раннее прямое свидетельство изготовления человеком стрел. Каменным наконечникам шестьдесят четыре тысячи лет. Они извлечены из отложений в пещере Сибуду учеными ЮАР.

Учёные обнаружили на наконечниках следы крови и костной ткани. Исходя из их расположения, специалисты сделали вывод о том, что каменные объекты закреплялись на летящих предметах, а не на копьях. Кроме того, найдены остатки клея из растительной смолы, с помощью которого, вероятно, наконечники соединялись с деревянным основанием.

А если наши предки сумели изготовить это оружие, то чем же мы хуже? Будут потом и у нас луки не хуже турецких сложносоставных, а пока – чем богаты, тем и рады, тем более, что делать это оружие просто.

Но первые дни даже с оружием «дальнего боя» мы осторожничали, не позволяя себе отходить от лагеря малыми группами, до того, пока полностью не освоимся в округе.

Глава 8 Наша индустриализация

Если у тебя есть энтузиазм, ты можешь совершить все, что угодно.

Энтузиазм – это основа любого прогресса.

Г. Форд

Подводя итоги первых дней, можно сказать, что мы с удивительной скоростью справлялись с любыми задачами, которые ставили себе – кажется мне порой, что поставь мы тогда задачу сразу полететь на Луну, к примеру, то ничего невозможного – через год-другой полетели бы. По крайней мере – в ту сторону.

С едой было проще всего. Как только из примитивной печи вышли примитивные горшки, сделанные в ленточной технике, девочки стали варить вполне вкусные и питательные супы – щи из крапивы, лебеды и разных корешков, напоминающих привычные петрушку и укроп, с рыбой и птицей, постепенно увеличивающейся в объеме добытого, с ростом мастерства лучников, — вполне удовлетворяли задачам повседневного питания. Дикий лук и черемша на ура шли в качестве приправы. Отдельной строкой меню стояли грибные блюда. Через третий день на четвертый мы с удовольствием ели грибные супы, тушеные с лебедой грибы вполне заменяли картофель с грибами. Не забывали печеную в глине птицу и грибы. Основные силы были брошены на заготовку впрок грибов, ягод, мясистых частей лебеды и крапивы, сараны и дикого лука. Перья – в супы и салаты, луковицы – пусть некрупные – впрок. Лес щедро одаривал собирателей своими богатствами. Мы старались не нарушать экологический баланс. Грибы аккуратно выкручивались из лунок, чтобы не повредить мицелия, срезались имеющимися в наличии ножами. Ягоды сушились на солнце, и ссыпались в приготовленные корчаги.

Ножной гончарный круг – обеспечивал наше поселение корчагами, горшками, ложками-поварешками, мисками и прочим керамическим обиходьем. Круг был с маховым нижним колесом, сделанным из круглой корзины, заполненной смесью глины и травы – обычного материала для изготовления кирпича-сырца, отцентрированный в процессе работы с помощью грузов – камешков, и верхней площадкой – первоначально – плетеным кругом, обмазанным глиной.

В основном население занималось заготовками продуктов. Работы по подготовке металлургического производства велись методом народной стройки – наваливались на строительство печей, кладку горна, там, где нужно было много людей, и потом сразу разбредались на заготовки продуктов и другие насущные задачи.

Забегая чуть вперед, скажу, что первые плавки и железа и меди у нас получились… гм… отвратительные – металла килограммов с десяток, и пригоден оказался он лишь на гирьки, для кистеней, которые предложил отлить Севка Стоков – рыхлый, в общем никакой. Ни медь, ни железо первой плавки не удались. Даже молоток из этой металлической дряни не отлить – попытались. А он рассыпался. Рыхлую крицу переплавили в пять гирь, привязали их к рукоятям – получились кистени[6].

Дрянное качество меди Эльвира объяснила большим количеством сурьмы – ее надо удалять флюсом, которого у нас не имелось – за ним надо было еще было побродить в районе озера Тургояк, где в наши времена есть месторождение, или добыть достаточное количество животных, чтобы пережечь кости на флюс, но – лиха беда начало, и главные металлурги – Светланкин, Фаин и Стоков носов не вешали, обещая увешать нас металлом с головы до пят.

С момента постройки плота наша повседневная деятельность стала постепенно упорядочиваться. Каждый день партии «рудокопов», включающие в себя двух-трех сборщиков и пару охранников с оружием наготове выезжали к устью Бобровой, собирали камни медной и железной руды. Бурые тяжелые булыжники оказались действительно железняком. Часть народа отправлялась на заготовку дров, из которых можно было бы получить древесный уголь. Как известно, наверно, всем, лучший уголь можно получить из березы и дуба. До получения приличных топоров об этом угле можно было не задумываться – береза, погибая, не остается стоять на корню, как сосна, например, почти не сгнивая, а вначале гниет изнутри, а на землю падает уже сплошное гнилье, покрытое корой. Многие видели в лесу подобные столбики из гнилых деревьев березы. Для наших целей они не годились. Имевшимися в распоряжении инструментами масштабные лесозаготовки не осуществить. Поэтому мы попытались максимально собрать дров хотя бы для первой железной плавки, а потом надеялись обзавестись инструментарием, пригодным для больших заготовок. Парой топоров много не нарубишь. По лесу собрали поваленные бурей стволы, пригодные для пережога на уголь – сухие, а не гнилые. Таких нашлось три десятка – разной толщины и формата. Собранное положили в неглубокую лощину, перекрыли корой, ветками, хорошенько засыпали землей и подожгли. Дно обложили глиной, сделав наклонный желоб. Дождавшись, когда концы поленницы разгорятся как следует, засыпали сверху и эти костры. Если верить древним рецептам, то через пару дней в яме должен был образоваться древесный уголь. Первым результатом стало некоторое количество дегтя, возгонкой получившегося из древесины, просочившегося снизу и бережно собранного в глиняные корчаги. После выхода дегтя, мы еще тщательней закрыли доступ воздуха, оставив дрова томиться в ямах. Ямы горели, а мы увеличили интенсивность поездок за «рудой». Собирали в корзины все, что отдаленно походило на минералы, виденные мной в Челябинском музее. Пока группа под охраной искала камни, пара человек гнала домой к острову плот с корзинами собранных минералов. Запасы росли, мы строили примитивные печи для плавки. Медную руду собирали в основном в виде малахита – практически чистой окиси меди. Сурьма с серой есть и в нем, но меньше. Немного нашлось и самородной меди – наверно, пласты от Туринского месторождения, в районе нынешнего поселка Золотой пляж. Может быть, куски и просто принес ледник, как знать.

Медь древние первоначально выплавляли вообще в так называемых «волчьих ямах», даже без какого-либо наддува, собирая тот металл, что оставался на дне ям. Мы решили организовать более продвинутый вариант, что-то наподобие аркаимских печей с круглым сводом, подводкой воздуха и высокой трубой. Выложив под из глины, глиняными же кирпичами оформили толстые стены и водрузили плетеные, обмазанные белой глиной трубы на купол печек. Печи расположили посередине крутого склона, на небольшой площадке. Воздуховод вывели вниз к подошве холма. Поставили неподалеку друг от друга и малую домницу, и аркаимскую медеплавильную. Понятно, что пока придется выезжать на качестве руды, серьезная металлургия нам недоступна до тех пор, пока не решим вопрос с подачей воздуха по-серьезному, механическим путем. Учитывая долготу процесса плавки, проблема недетская. Ну, да что-то придумаем.

Если пуск «металлургического комбината» прошел без особой помпы, чего там смотреть – засыпка шихты и угля и розжиг вещь сама по себе мало зрелищная, то вот выдача первого металла состоялась при полном аншлаге – народ собрался вокруг печки в полном составе, девчата даже принарядились, исходя из реалий нашего скудного бытия – венки и бусы с фенечками из камушков разного цвета были в наличии. Несмотря на то, что о результате я уже говорил выше, — мягко говоря, он был ниже среднего, и ниже моих ожиданий, во всяком случае, все радовались главному – у нас получилось! Дальше уже шли опыт и практика. Главным металлургом был определен Сева Стоков, он больше других тянулся к этому делу, и не отходил ни от угольных ям, ни от печей, кажется, трое суток, пока проходил процесс плавки, он не сомкнул глаз. Из выбитой печной заслонки показался тонкий ручей ярко-алой меди. Народ ахнул и подался вперед, но от нестерпимого жара все отшатнулись обратно. Севка стоял гоголем ближе всех к печке, крутил в руках каменный топор на длинном топорище, и повторял:

— Что я говорил, ведь получилось же, а, народ?!

Похоже, парень и сам не до конца верил в результат. Печь быстро заправили второй порцией угля, подлатали щели и мелкие неисправности, и группа «гномов» в составе Севки, и двух его приятелей – Игоря Светланкина и Марика Фаина засуетилась, уже по одним им ведомым признакам отбирая руду и куски угля, раскладывая и перекладывая их в зеве печки и так и сяк. Я в процесс не вмешивался принципиально, а пацаны ко мне уже особо и не обращались – главное было достигнуто, процесс пошел сам и не требовал постоянного контроля. Покрикивая на взявшихся им помогать братьев Ким, они священнодействовали, а не работали, ибо как назвать, как не священнодействием, процесс отбивания неведомо чем не понравившегося края от куска малахита, раскалывания кусков нашего неважного угля, для придания им одинакового размера, примерно с голубиное яйцо, перекладывание их внутри печи с места на место, нахмуривание бровей и возведение глаз в небо, как будто там, в облаках таились ответы на одним им ведомые вопросы, а?

Я так понял, что тут еще и присутствовала и мелкая доля небольшой «мсти» по отношению к Кимам – получая от них «на орехи» на занятиях по физподготовке, пацаны у печей упивались своей значимостью. Антону же с Ромкой важно было личным участием ускорить результат и приблизить выход так нужного для оружия и утвари металла.

— Все, братва, у нас свои гномы теперь есть – Фалин – Фаин, Светланкин – Гимли, и Сток – Док, радостно заорала братва, и общее прозвище прилипло сразу же и намертво.

Народ подначивал парней вопросами «о гномьем самогоне», о том, куда бороды подевали, почему такие высокие – не положено, мол, гномам, парни вяло отругивались, но похоже, прозвищем гордились, и сдружились между собой, не разлей-вода. А ребята их почти не разделяли – «у гномов», «спроси гнома, у них есть», «гном лопату не даст, он над своим инструментом удавится, вдруг ты ею копать будешь»… Ну и тому подобные выражения быстро вошли в обиход племени, и слово «гном» вошло в обиход совсем без кавычек, обозначая мастерового, без насмешки, на полном серьезе.

Мы столкнулись на первых же порах нашей «индустриализации» с проблемой стандартизации. То есть нужна была система мер и весов, позволяющая производить одинаковые вещи, одинаково измерять расстояния. Система СИ настолько стала привычна каждому из нас, что даже старинные русские меры мы автоматически переводим в метры и килограммы. Мы решили не мудрствовать лукаво – примитивная линейка присутствовала на остатках одежды Иры Матниязовой, и не была уничтожена переносом, так как нанесена органическим красителем на льняную ткань. Линейку и перенесли аккуратнейшим образом на тщательно сделанную линейку из сушеного дуба, а потом – и на медный эталон. Дальше было проще – поделить круг на 360 градусов, определить объем литра, вес в килограмм, пользуясь уже известными данными – совсем просто. Пусть может и примитивно – но не полезем же мы считать сорокамиллионную часть парижского меридиана, чтобы установить действительную длину метра! Полученные данные перепроверили – как известно, 1 см на расстоянии 57 см мы видим под углом 1°. Перекрестные проверки дали хорошую точность и совпадение расчетов. Измерительные инструменты в дальнейшем мы изготовили вполне легко. Появились в распоряжении гномов и штангенциркули, и плотники легко пользовались линейками. Непонимание порой возникало между старыми членами племен, заключивших с нами союз, и прошедшими первоначальное обучение у нас на острове молодыми ребятами. Но дальше курьезов не шло – молодежь быстро переводила привычные для себя десятки и сотни в «руки» и «полные руки», более привычные для старших членов племен. А «вес ребенка», «вес мужчины», «вес быка», — они исчезли с легкостью необыкновенной, не оставив и следа. Может и обеднит язык то, что никогда не появятся тут «пуды», «кварты», «локти», «галлоны», а может – и придумает кто еще какие-то названия для исчисления веса и меры расстояний – как знать. Хорошо, что в числе изображений на Иркиной куртке была и логарифмическая линейка – с двух сторон, и даже изображение теодолита и астролябии. Если последние два нам ничего особо не давали, кроме общего вида, то маленькая линеечка совсем не повредит для составления расчетов, решили гномы. Сделали. Попробовали. Плевались долго – при непонятном масштабе и невоспроизводимых размеров толку от нее было чуть – разве что, только не забыть что и такое чудо мысли возможно. благополучно плюнули на изобретение и отложили до лучших времен.

Первые инструменты из меди и вскоре – бронзы мы готовили в основном литьем в глиняные формы – опоки, и сегодня глина используется в этом качестве, за небольшим исключением – специальная литейная земля, но – по сути тоже один из видов той же глины встречается в месторождениях. Есть она и на Урале, неподалеку от местечка Касли, знаменитого своим литьем. Но нам и близлежащей глины хватало. Литье освоили быстро, и хотя бюстиков дедушки Ильича лить не стали за ненадобностью, но литье сложных деталей с внутренними полостями получалось вполне неплохо, а уж бронзовых топоров, ножей кхукри, мотыг, лопат, клещей разного рода и просто ножей – ради бога. Обработка медных и бронзовых деталей менее трудоемка, и отлитую деталь часто нужно только доправить молотком небольшого веса на наковальне, иногда даже – холодной ковкой. Так, иголки – вещь, в общем тонкая, практически полностью нами ковалась «на холодную» пусть – гнулась. Пусть – толщиной почти в миллиметр. Но когда шьешь шкуру жилами того же оленя, или волокном крапивы – такая толщина вполне себе приемлема. А для удобства рядом со шьющим – небольшой оселок из подходящего по размеру и зернистости песчаника. Затупилась – тут же поточил. Легко тупится. Но – легко и вострится. Вжик – и готово. То же с ножами и топорами и разными пилами-рубанками. В мастерской под навесом точило с кругом из обожженной глины с песчаником не останавливалось целый день.

Тяжело приходилось с тканью – вычесывать ороговевшую ость из крапивы непросто. Но механические прялки и кросны позволили ткать суровую, грубую и плотную ткань, которая оказалась пригодна для пошива одежды. Кожаную одежду мы решили пошить попозже – когда охотой подготовим достаточное количество шкур животных. Часть их уже дубилась с помощью перебродившей мочи – ее собирали в специальные корчаги для этого, и отвара ивовой и дубовой коры, и складывалась до поры на сохранение в «промтоварный» навес.

Глава 9

Гонка вооружений в каменном веке и шкурные вопросы в примитивном исполнении

«Новое – это хорошо забытое старое»

У меня на повестке дня стоял очень важный вопрос – если клинковое оружие в ближайшее время появиться уже могло, и ножами-топорами мы скоро вооружимся все, то метательное оружие нам требовалось срочно снабдить тетивой. Лучший вариант для тетивы, наверно, все-таки волосяная комбинированная с крапивным волокном по методу наших предков – славян, но волоса в больших количествах достать пока было нельзя. Разве мамонта или носорога побрить. Боюсь только, что оные звери на бритье не согласятся, не в моде оно в это время, вон и венец, понимаешь природы, чаще и немытый и небритый по планете бродит. Поэтому нужно было совершенствовать процесс изготовления тетивы и веревок, и полотна заодно.

Метод народной стройки, изобретенный китайцами, кажется, а может египетскими фараонами, был здесь применим как нигде – только общими усилиями можно достаточно быстро вначале собрать, а потом обработать большое количество растительного сырья – волокон конопли, крапивы, лыка. После сбора нужно было все это провялить, отмочить, желательно в щелочном растворе – ну тут уже просто, зола – это наше все. Кто-то может удивится, и решит что я был не в себе, заставив выйти народ на заготовку крапивы. А зря, удивляться тут нечему – подобно льну и конопле, крапива – одно из самых древнейших волокнистых растений, которые человек научился обрабатывать.

В наше время крапиву и другие растения заменили льном и хлопком, который выращивается в промышленных масштабах и в огромных количествах. Но выращивание хлопка наносит огромный вред окружающей среде! Около четверти всех пестицидов, используемых в нашем мире, применяется на плантациях хлопка, истощая почву, загрязняя воздух и водоемы! Кроме этого, хлопок растет только в определенном климате, его приходится перевозить на огромные расстояния. Надеюсь в этом мире такого не случится.

Крапива гораздо мягче, тоньше, шелковистей и эластичней конопляных, дешевле по выращиванию и производству, чем льняные, а про экологическую сторону вопроса и говорить нечего. К тому же чего-чего, а крапивы вокруг было море. Навалившись всем народом, мы собрали несколько настоящих стогов, разложили их вялить и сушиться в валки под кронами деревьев. Потом также всеми свободными от заготовок металла и рыбалки стали трепать добытое, смешивать разные сорта волокон, готовить примитивные прялки и станки. Мялку для продукта сделали из двух бревен – одно над другим. До наших дней народные ремесленники порой используют подобное – было где раньше в музеях народного промысла подсмотреть, и реализовать здесь уже на практике.

Доблестные металлурги тем временем выдали «на гора» несколько следующих плавок, в общей сложности получив примерно пять-шесть десятков кило отличного медного сплава. Уж тут-то мы развернулись вовсю. Великолепный ковкий сплав дал нам возможность изготовить как несколько топоров, так и наконечники для серьезных копий и ножи для бытовых нужд. Топоры мы делали в форме русской секиры. Для копий решено было применить форму так называемой пальмы – северного копья, пригодного и для рубки, и для того, чтобы колоть зверя при возникновении такой нужды. А ножи я лично сработал в виде кхукри[7] — замечательного непальского изобретения, насчитывающего не одну тысячу лет. Представляя собой, по сути, комбинацию и рубящего и колющего орудия, этот замечательный нож ведет свою родословную как раз из эпохи бронзы. Рабочие качества его не так сильно зависят от качества металла, за счет большой толщины лезвия весит он достаточно много, имеет большую инерцию при ударе и вследствие этого – хорошо рубит и колет, при нужде может использоваться и как серп, удивительно универсальное и очень практичное орудие.

Из первых ниток, сделанных нами, получилась отличная тетива для луков. Старая, из нашей одежды пришла в негодность быстрей, чем хотелось бы. Девочки, в прошлой жизни выплетавшие фенечки и браслетики, из того же материала наловчились плести круговые бесшовные неразрывные приводные ремни для гончарных и токарного станков, и тем самым получили нешутейный инструмент для давления на гномов. Пусть ремни недолговечны, но без них – никуда. Натуральный обмен – мы вам приводной ремень, вы нам щипчики для ногтей, пилки и ножницы! Гномы кряхтели, но делали. Токарный станок дал детали вращения – разного рода шкивы, колеса, ступицы и спицы для сборных колес из дуба и березы, а впоследствии на первых этапах позволял выделывать то же из бронзы и меди. Лучковый станок с приводом от гнутой палки с «тетивой» из лыка позволил смастерить нехитрые ролики и шкивы для более сложных станков и отшлифовать сделанное. Кто хоть раз видел старинную швейную машинку с ножным приводом, будет иметь представление о наших последующих токарных станках. Мы постепенно совершенствовали конструкцию шпинделя, каретки для резца, крепеж делали сначала на клиньях. Постепенно добились приемлемого качества при изготовлении метизов – винтов и гаек, смогли сделать вал реверса для станка. Я иногда ругался на «гномов» – станки у них постоянно находились на доработке и «усовершенствовании». Я хмыкал, повторял армейскую мудрость «Не трогай технику – она не подведет», но полет творческой гномской мысли остановить не мог.

Не грешил усовершенствованиями гончар – Егор Хромов, с помощниками он больше занимался экспериментами в области изготовления глазури, подбирая долевой состав шпата, поташа и других премудростей. А гончарный круг, говорил Егорка, «Сто тыщ лет крутится, и еще прокрутится, а если привода серьезного нет, — пока покрутим вручную, нечего в работающий механизЬм лезть», — отгоняя жаждущих усовершенствовать все подряд гномов. Гончарная мастерская исправно по готовым шаблонам выдавала на-гора все лучшего качества – технология нарабатывалась с опытом – миски, ложки на манер японских, крынки, котелки, фляжки-баклажки и другую необходимую мелочь. Не только посуда, но и нужные абразивные круги – глина с толченым просеянным корундом, новые основания гончарных кругов – они вполне себе неплохо получались в печи – нужного диаметра и веса, обеспечивающие хорошую инерцию, крутясь в дубовых подшипниках набивной схемы – с набивкой крапивным жгутом и смазкой дегтем. Вполне себе жизнеспособная схема, кое-где, наверное и до нашего времени работает и «на пенсию» не собирается.

Инструменты и оружие дали возможность всерьез задуматься о более дальних походах и даже об охотничьих экспедициях, ведь лето не на всю жизнь, к зиме нужен большой запас мяса.

По моим приблизительным подсчетам надо на зиму, исходя из армейских норм питания, вбитых в память заботливыми командирами, вес суточного пайка колеблется в пределах полутора килограммов. Животных продуктов в нем должно быть около полукилограмма, — рыба, мясо. Остальное – растительная пища. Состав продуктов нам не воспроизвести – не до жиру, быть бы живу, но исходя из этих норм, чтобы пережить зиму без голода – надо на двадцать человек, на пять месяцев в запас, или сто пятьдесят дней, — четыре с половиной тонны продуктов. При этом не забыть, что это только сухой вес. Значит, то что можно сохранить должно быть больше по весу. И мы налегли на сбор и сушку грибов, ягод, дикой яблони и орехов. Страх перед возможным голодом и ответственность за детей заставляли Эльвиру целыми днями с отрядами собирательниц пропадать в лесу, выискивая пригодные для сбора корни и растения. Она нашла злаки, похожие на горох и зерновые на полянах – не привычные хлебные, но близкие к ним, с меньшим зерном. Горох – какой там горох, горошек, тоже был съедобен и его было много, но весь такой продукт следовало долго варить. Зерно годилось на муку, но его было маловато. Пять рогожных кулей на сорок-пятьдесят литров, тщательно перебранных, заняли свое место в подготовленном навесе – кладовой. Все готовые запасы сухих продуктов мы подвесили в кулях на перекладины, стараясь обезопасить от мышей. Найдены были и дикий лук с черемшой, и сарана – корни желтой лилии. Вареная саранка вполне себе прилично смотрелась в супах, вкупе с крапивой и луком. Немного лука ушло в неприкосновенный запас.

Землянку-хранилище в овраге – планировалось ее набить снегом с первыми снегопадами, мы постарались снабдить как двумя накатами бревен и рогожным потолком – во избежание просыпания земли на продукты, и серьезными стенами из толстых кольев по бокам – чтобы не проникли мелкие хищники, умеющие неплохо рыть норы – те же барсуки, к примеру.

Лагерь мы обнесли высоким плетнем из толстых прутьев толщиной пять-десять сантиметров, высотой около двух с половиной метров, с дорожкой по внутреннему периметру, поднятой над землей примерно на полметра, чтобы в случае необходимости можно было передвигаться и стрелять из-за укрытия. Появились ворота и небольшая пристань. Постепенно планировалось возведение с внутренней стороны стены другой – из сырцового кирпича пока, а потом – видно будет, может и каменную сложим.

С помощью топоров и кхукри быстро построили берестяные каноэ, зашив щели в стыках коры толстым лыком и герметизировав их по рецепту Гайаваты:

«Дай мне, Ель, смолы тягучей,

Дай смолы своей и соку:

Засмолю я швы в пироге,

Чтоб вода не проникала,

Не сочилася в пирогу!»

Г. Лонгфелло

Удивительную вещь создал Генри Лонгфелло – пособие по выживанию в каменном веке!

Здорово в наших повседневных делах помогало то, что стоило напрячь память, всплывали сведения, относящиеся к нашим насущным задачам – касалось ли это простых способов ловли рыбы, постройки жилища и плавильных печей, да всего, что ни приходилось нам делать. При переносе, видимо как-то активировались нейронные связи мозга, и что я, что ребята, теперь могли припомнить даже то, что видели, казалось бы, когда-то мельком, и совсем не запомнили в тот момент, когда видели или слышали.

Вполне естественно, что сразу же начали вести записи того, что происходило, что строили и как, рецепты блюд и способы производства изделий. Елка с ребятами набрала березовой коры, наделала импровизированных блокнотов. Дня не проходило, чтобы кто-нибудь из ребят, пыхтя от непривычки, медным или гусиным пером, чернилами из дубового ореха, не записывал, что удалось ему вспомнить в эти блокноты. Мы систематизировали блокноты, выделив листки под знания о химии, о биологии, медицине, математике… кто знает, удастся ли вспомнить потом то, что пришло в голову сейчас!

Берестяная энциклопедия росла не по дням, а по часам, девчата, занося порой на листочки рецепты блюд для микроволновки, вздыхали – мол, зачем это, теперь, но все равно писали, зная, что ценно только то, что сохранено впрок, а микроволновка… дело, в общем, наживное.

Кстати – береста весьма неплохой материал для записей, рекомендую. Сегодня о древнем, к примеру Новгороде, мы и знаем в основном из берестяных грамоток, пролежавших века и века просто в земле, без всякого бережения и сохранившихся несмотря ни на что. Поди ж ты, вот береза какое дерево интересное – древесина сгниет в момент, а кора века лежит и ничего ей не сделается. Полученные фолианты назвали «Березовой книгой знаний».

Позже родилось между вновь приходящими учениками – «не хочешь читать Березовую книгу – отведаешь березовую кашу». К чему бы? Телесных наказаний на острове никто не узаконивал… и не практиковал, насколько мне известно.

Для занятий в темное время суток сделали фонари по типу керосиновых, с медным отражателем и керамическими стенками. Пусть тяжеловатые, но пожаробезопасные, и света они давали достаточно, особенно если таких фонарей несколько. Попозже в окошки вставили слюду, когда нашли ее в наших краях. Топливом служил скипидар, обильно выгоняемый нами из живицы. Стекло, добытое много позже, совсем сняло проблему домашнего освещения, вкупе с керосином из поволжской нефти, но это было много, много позже.

Глава 10

Большой «совет стаи»

«При единении и малое растет, при раздоре и величайшее распадается».

Саллюстий

В какой-то момент назрела настоятельная необходимость в сборе «большого совета» племени. Решения приобретают силу, если они приняты и одобрены подавляющим большинством, тогда и исполнение не хромает. Главное – квалифицированно подготовить такое решение, а это уже – вопрос компетентности руководства. Кажется, это Карнеги говорил о том, что человек наиболее рьяно отстаивает именно собственные решения. Ну вот, и потребовалось в середине июля выработать план, куда идти дальше нашему племени. Это в смысле направления развития и направления исследований.

Мы многого достигли за месяц. У нас уже был добротный дом – пусть пока полуземлянка, но с высоким потолком и надежным отоплением, сработанным по типу корейского кана[8]. Сами жилища представляли собой четырехугольные каркасно-столбовой конструкции полуземлянки площадью от 8 до 36 кв. м, некоторые имели вход-коридор., сделанным по совету и под руководством братьев Ким. В кладовую ежедневно добавлялись запасы вяленой и копченой рыбы, сушёные грибы и ягоды. Плетеные летние жилища, полуземлянки – дом, кухня, баня, мастерские и кухня обеспечивали предметами первой необходимости и удовлетворяли первые потребности в пище, отдыхе. Пора было развивать поселение и готовить к зиме запасы теплой одежды, мяса и растительной пищи. Решать, что делать дальше, я предложил на большом совете нашего племени.

С молодых лет не люблю всякого рода пустые собрания, пленумы, симпозиумы… съезды тоже терпеть не могу, потому что считаю – пустая говорильня может утопить любое хорошее дело изначально. Но тут особый случай – нужно, чтобы все знали, чего мы достигли за какой-то месяц, и вместе решили, куда нам двигаться.

Готовясь к совету, я обнаружил один интересный, с моей точки зрения факт. До момента «попадания» мы представляли собой все-таки аморфную человеческую массу, пусть с формальным лидером во главе – мною, но лидерство было действительно формальным, меня где-то уважали, готовы до определенного предела исполнять распоряжения, если это не шло вразрез с их понятием личной свободы, но – не более. Представься большинству, особенно из интернатских, возможность напроказить без последствий для себя, любимого, — она была бы использована в тот же момент. Чего только одна шуточка с купанием «красного коня» (помните эпизод с наказанием молодого человека?) — так с легкой руки, верней языка, Елены Матниязовой назвали это происшествие, поставившее окончательно крест на пребывании нас в молодежном лагере на берегу озера, и, в конечном счете, послужившем косвенной причиной к нашему перемещению.

Мелочи типа замены соли сахаром и наоборот в приборах целого воспитатальско-преподавательского состава на обеде, я даже не считаю за происшествие, благо виновных не нашли… но я-то своих знаю! Так вот. За все, повторяю за все время с момента нашего «падения в каменный век», я не разу не столкнулся с неподчинением, бурчанием под нос, типа, «А чо я? А оно мне нада? А чо, я крайний?» а раньше подобное приходилось слышать при любой постановке задач. Каждый кто, по роду своих занятий сталкивался с подростками, знает эти, буквально сакраментальные фразы, и знает, сколько времени тратит педагог, доказывая: «А если не ты, так кто? Именно тебе, любезный, „оно“ в настоящий исторический момент, насущно необходимо! Именно ты – на переднем фронте борьбы за чистоту окружающей среды, а также, совокупно – четверга, пятницы и прочих дней недели на данном грязном участке полов в общежитии, потому как твоя очередь… и так далее!»

Ну так вот, ничего подобного с момента попадания я не слыхал. Общая цель объединила нас сейчас очень крепко, и мелкие шалости ушли в никуда, но время не стоит на месте и нужна была цель следующая – более великая и значимая, на алтарь которой можно положить объединенные усилия.

Ага. Только движение к этой цели, разумеется сопровождалось разного рода происшествиями. Хорошо – мелкими. Порезы, ссадины, царапины – мелочь. Заботами добровольно взявшей должность главного санитарного врача на свои слабые плечики Елки, не было серьезных заболеваний. Легкие простуды, — лекарство сушеная малина и баня, изредка – банальный понос, лечащийся голоданием и затрещиной, вывихи на физподготовке – епархия братьев Ким, легко вправляющих их на раз. Подколки, проказы не выходящие за пределы мелочей – без этого не может жить никакое человеческое сообщество. Благость какая! Я даже расслабился, за что и чуть было не поплатился.

* * *

— Ой! Девочки! Какая прелесть! Смотрите, смотрите, это же настоящий мейн кун! Нет, правда, — мейн кун, откуда ты взялся кавайная киса?

Инна Сорокина, сюсюкая, на полукорточках, медленно – медленно приближалась… к детенышу рыси! Детеныш, явно несогласный, чтобы его сравнивали с каким-то домашним котом выражал свое негодование громким шипением, разевая розовую пасть, пятясь от любвеобильной почитательницы породы на пузе. Хорошо, что я оказался рядом, и раньше, чем разъяренная мамаша рыже-серым разъяренным комом выкатилась из ближайших кустов.

Морда в перьях – очевидно, после хорошей охоты, зверь сделал попытку напасть на обидевших малыша двуногих. Двуногие уже были начеку, и острие копья, направленное на рысь, остудило ее порыв. Зверек, завидевший мамочку, колобком катнулся к ней мимо наших ног. Кошка, посчитав инцидент исчерпанным, цапнула чадо за шиворот и растворилась в тех же кустах, откуда появилась только что. Девочки – бригада собирательниц, с которой я увязался для охраны и помощи, молча стояли и глазками-пуговицами молча наблюдали за действом, изображая коллективом филиал музея мадам Тюссо.

— Сорокина! Я сколько раз говорила, чтобы не тянула свои цапки-царапки ко всему, что в лесу найдешь! — взорвалась Ира Матниязова, — сейчас бы тебе пооткусывали их со всем кошачьим удовольствием, ни один доктор не пришил бы! То она гадюку с лечебных целях поймать решила (я покрылся холодным потом), то на другой берег плыть подбивает! Подумала бы хоть раз башкой, оторва бесстыжая, о тебе беспокоятся, а от тебя – одни неприятности.

— Говорила! Подумаешь, какая шишка, на ровной ж… чирей! — не осталась в долгу Сорокина, не чувствующая за собой особой вины.

— Нет, Дмитрий Сергеевич, хоть вы скажите этой… понятно кому, что так нельзя делать! Я старшая сегодня и отвечаю за все! А не успел бы учитель, и что?

Девушки надулись друг на друга, еще мгновение – вцепятся друг в друга не хуже той рыси, и придется разнимать.

— Матниязова, Сорокина, прекратите ор, — сказал я скандалисткам. — Дело действительно серьезное, сами понимаете – правила поведения не мной придуманы, и в лесу надо вести себя минимум осторожно – та же рысь может насмерть загрызть человека, особенно, если нападет из засады, как она и делает обычно. Придётся провести дополнительные занятия по этим самым правилам – не хватало еще получить ранения по неосторожности!

Так и текли дни, наполненные мелкими происшествиями, не переходящими, слава богу, в большие неприятности. Ежедневно уходили группы в лес на заготовку, и расширяли район исследования леса. Рысь с детенышем мы выгнали к берегу, и от галдящей толпы хищница уплыла через озеро, не решаясь связываться с ордой двуногих. Костик Тормасов пару раз выстрелил в нее, но из-за дальности не попал – к моему сожалению, вдруг она решит все-таки вернуться?

А вот находка семейства кабанов – пятерых поросят и мамаши откровенно порадовала. Тормасов выследил место, куда семейка ходила лопать желуди, и нам удалось подстрелить матку из наскоро сделанного самострела-арбалета, совершенно гигантского размера – скорее арбаллисты, и переловить поросят без особого труда – ценой царапин, воплей и полудневной беготни по лесу за шустрыми поросюками, по причине полосатости легко прячущимися в траве, но неизменно возвращавшимися к месту гибели матки. Арбаллиста же, сделанная из трехметрового ствола рябины и снаряженная метровым дротиком, отслужив службу одним выстрелом, заняла место на плоту в качестве корабельного орудия, но плечи ее из рябины оказались годными только на один выстрел, и второго она не перенесла, благополучно закончив жизнь в костре – благо создана она была без единого куска металла, одно дерево и энтузиазм. Конструкция – рецепт древнерусских самострелов, материал – дерево неподготовленное, энтузиазм – наш собственный.

Свинтусов, предварительно кастрировав двух из трех кабанчиков, определили в наскоро изготовленный загон. Когда стало видно, что некапитальный забор скоро рухнет, и запах от загончика, мягко говоря – не французский парфюм, построили на отдалении от лагеря хлев-землянку, со стоком для нечистот и индивидуальными стойлами, на вырост, для хрюнделей. В землянке предусмотрели десяток таких стойл – планировалось по возможности повторить эксперимент. Стойла из бревен, диаметром по десять сантиметров, могли выдержать напор и дикого кабана – если бы тот разогнался как следует. Но разгоняться им никто давать не собирался.

С переводом свинства на новое место жительства возникли проблемы. Если четверку поздоровевших и погрузневших от приличной кормежки свиней – двух боровов и двух свинок перетащили на новые квартиры сравнительно легко – то худой, как велосипед, кабан, оставленный на племя, переселяться никуда не желал, и с веселым визгом метался по внутреннему двору нашего лагеря, к тому времени обнесенному забором и норовил найти выход на свободу. Выход не находился, и хохочущая толпа повязала беглеца лыковыми веревками за передние копытца, и поволокла в новый дом, где его уже ожидали, благостно похрюкивая, братья и сестры.

В хлеву Борька (имя предложил Федор Автономов, предлагал даже Борис Николаевичем величать, но народ отказался – больно много чести) снова попытался посопротивляться, ни в какую не желая занимать отведенное ему место в стойле, упирался всеми четырьмя, крутился и естественно, противно визжал, не останавливаясь – на выдохе и вдохе, как, собственно все свиньи. Тогда Федор, наблюдавший за действом несколько со стороны, дождавшись, когда упрямца немалыми усилиями сориентируют пятаком к загону, глубокомысленно этак произнес: «Свинья – птица гордая. Пока не пнешь – не полетит!» И сделав с места два длинных прыжка в сторону верещавшего хряка, отвесил тому с ходу могучего пенделя. Свин влетел в загон впереди собственного визга. Примерно таким образом было начато подсобное хозяйство нашего племени.

Чуть позже охотники наловили перепелок в части острова, богатой полянами – этой птички водилось на острове немало, и «пить-полоть» слышалось утром и вечером. Лыковые петли и корзины-ловушки сработали как нужно, и эта мелкая, но плодовитая птичка, при минимальном уходе, обеспечила нас яйцами – за неимением кур. Решили пополнить поголовье, навалившись всем коллективом. Ловля перепелок превратилась в некий всенародный праздник – вышли в лес с сетями – мелкоячеистыми связками из конопляных волокон, развесили их на кустах и погнали птиц на них, спугивая криками и длинной веревкой, волочившейся между загонщиками. На удивление, результат был неплох. Отловили несколько штук взрослых и больше трех десятков молодых перепелят. Птица и свиньи охотно питались дубовыми желудями. Дубов много росло в части, поросшей смешанным лесом. Перепелкам кроме того давали просев – полову от сбора зерновых и битую ракушку. Беззубка шла на верши и раковые ловушки, и скорлупа пригодилась птице. Кабанов прикармливали отходами кухни, иногда запаривали и желуди.

Непосредственно перед большим сбором произошло знаменательное событие – группа, ходившая в поход на противоположный от нас берег, обнаружила на том месте, где в наше время расположен Золотой пляж, а дальше – город Миасс и поселком Тургояк, следы людей. Двое, в обуви наподобие мокасин, прошли по пляжу из одного конца в другой и удалились. Пока наша группа работала на берегу, никто на виду не показывался. Но я готов был побиться об заклад – за нами уже наблюдают, и возможно вскоре попытаются «попробовать на зуб».

— Итак, дорогие мои товарищи-атланты, — начал я наше собрание. — Прошел месяц пребывания нас на острове, и пока до конца неясно, насколько далеко нас унесло по времени, но главное, что мы, скорее всего на Земле или в параллельной реальности, копирующей Землю, что сейчас либо конец каменного века, или энеолит, либо начало бронзового, что уже маловероятно. Я сделал эти выводы потому, что на острове Веры каменные сооружения появились именно в эпоху бронзы, точней сказать не могу, потому что и в наше время точная дата возникновения мегалитических сооружений не определена с максимальной достоверностью. Обломки артефактов – гончарные изделия и каменные орудия, остатки печей… датировать сложно, и вот что смешно – ребята, это могут быть уже остатки нашей деятельности. Игорь Светланкин, наш гончар-металлург, набросал вокруг осколки – тут и шнуровая техника, и корзинная, и как венец всему – гончарная с использованием круга! Археологи будущего башку сломают – культуры разные, а время одно.

— Я так и знала, Игореша, что ты не мелкий пакостник, а сумеешь нагадить по-крупному! — заявила Лена Матниязова. Насорил тут по округе, а бедные дяди-ученые отдувайся!

— Ладно тебе, скажешь тоже – пакостник! Всего-то крынку с пчелами под подушку засунул! — обиженно загудел в ответ Игорь.

— Так, друзья мои, к пчелам и прочим незамысловатым событиям нашей жизни вернемся попоздней. А Игорь мне подробно поведает, откуда пчелы, чем ему досадила Елена, что он опустился до такой низкой мести, и интересно, как он исхитрился остаться не искусанным сам.

Игорь показал Ленке одновременно кулак, язык и полез в задние ряды, видимо в надежде, что я забуду к концу совета о своем обещании.

— Нам пора «выходить в свет». По этим местам люди живут уже давно. У кого какие предложения, что мы предложим на обмен?

— У нас есть хорошие наконечники для стрел, ножи…

— Ах-а, поменяем что-то на наши ножики и стрелы, а нам, когда пойдем домой, тебе в качестве благодарности стрелу с твоим наконечником – в толстую твою… корму!

— Действительно, «не айс». А что можно предложить?

— Думаю, украшения, зеркальца какие-нито – подойдут.

— Ну да, и «молнии» для шкур с заклепками, и скрепки для каменных блокнотов – самое то, все попаданцы в книгах с них начинают! — раздался девичий голосок откуда-то сзади.

Дружный хохот вспугнул тишину, заполошно проорала из кустов какая-то птаха.

— Н-да, с молниями «для шкур от кутюр» – это самое то. Ну, а если посерьезней?

Слово взял самый серьезный из гномов – Фаин.

— Я думаю, что реально сделать бронзовых зеркалец полтора десятка, легко, наверно легко получится туда же два десятка ножей, иголок, может штук пять топоров получится из остатков материала, и все, медь с оловом закончится, тем более, что олова мы и нашли-то чуть.

— Девчата могут добавить два-три куска полотна, можно продать лишние корзины – у нас десяток есть, и горшки опять же Игорьковы – тех можно от души набрать – хоть полсотни, а если их расписать – то возьмут, наверно, — заметила Эльвира, — а на продажу колюще-режуще-стреляющего – пока строгий мораторий, во избежание и до выяснения.

— Пожалуй, хватит, на себе же понесем… А на что меняться будем?

— На древнем Урале от десяти до пятнадцати тысяч лет назад, начало развиваться пойменное земледелие. По крайней мере, есть такая надежда. По крайней мере, на стоянках возраста около двух-четырех тысяч лет расположенных тут же, такие признаки есть – остатки зерен, овощей, еще какие-то растения. Поэтому можно попробовать раздобыть зерна. Если люди занимаются уже земледелием – принять заказы и изготовить лопаты, мотыги, сошники для сох, серпы… Если нет – попробуем научить людей сажать растения, собирать урожай… Кстати, Эльвира, — обратился я к Елке. Попробуйте из мелких самоцветов – вон парни сколько натащили – собрать что-то типа браслетов, сережек… Не помню точно, но в Богдановских стоянках, на Аркаиме и тому подобных местах таких украшений нет, а шлифовалка у нас работает хорошо. Игорь с Мариком вам помогут.

— Гномы? Да они удавятся над своими драгоценными станками, фи – такими возгласами встретили мое предложение девчонки. К тому ж, Игореха с Ленкой на ножах неделю уже…

— Ну, тогда кормите их только ершовой ухой – на второй день диеты сдадутся! Что-что, а начало конфликта, а значит и его причину, между Игорем и Еленой я наблюдал лично. Сейчас вся история сложилась – пацан в дежурство Елены выпрашивал в неурочный час «чего-ни-то почавкать», поздно вечером, и был изгнан с кухни с позором и мочалкой из травы на ушах. Паршивец затаил желание поквитаться. «Я мстю, и мстя моя страшна» – горшок с лесными пчелами под подушкой у жадины…

— Самое главное для нас – даже не то, что сумеем обменять, а необходимость завязать с соседями хорошие отношения, и заявить о себе как о сильном племени, к которому не следует лезть без спроса, от мира с которым можно получить больше, чем от войны.

— Тээээкс. В принципе, с предметами на обмен – разобрались. Что выменивать – разберемся на месте. Теперь вот что. Надо выбрать партию в «купеческий караван». Необходимо двое девчат, и, думаю, шесть парней, не меньше. Ор, поднявшийся после моего заявления, можно было бы сравнить с птичьим базаром. Ага. Можно, но птички однозначно проиграли бы. Девицы упрекали – парней (ну, и меня тоже), в мужском шовинизме, требовали соблюдать пропорцию – сколько их в команде, столько и в отряде, Елка орала о моей лично сверхценности и говорила, что только она пойдет во главе отряда.

Добавил ору и чуть было не перевел в межполовую свалку с отрыванием конечностей Ким-младший, предложив «Девок не брать, а привести им всем женихов из ближайшего – ежели не найдется поблизости племени обезьян, на худой конец – питекантропов, так как они (женщины) от них недалеко ушли, и своим присутствием оскорбляют строгое человеческое общество…»

Что тут началось… бедного Кима назвали незаконнорожденным синантропом, Елка запустила в него подвернувшейся под руку миской, а попала в лоб Сергею Степину, и бедный малый рухнул без звука на песок с камня, на котором сидел до этого, не принимая участия в перепалке.

Чувствуя, что накал страстей достиг предела, за которым могут пойти уже нежелательные последствия в виде синяков и раздрая в нашем обществе, я заорал:

— Молчать!!! Все будет так, как я решу, и без дебатов, попрошу вас. Разорались, хуже первобытного стада.

Пойдут оба Кима, Игорь, который у нас Терехов, а не Светланкин, Костя и Сергей, который Степин, и Семен – из парней. Девчата – Иринка и Елена. Все. Старший – я, за меня останется Эльвира. Готовность к выходу – через неделю. До выхода я приму у каждого зачет по владению кистенем, луком, щитом и кхукри.

— Теперь о том, ради чего есть смысл вообще затевать все эти экспедиции. В изоляции мы загнемся очень быстро. Мы можем многое дать окружающим людям, научить их хоть бы и части того, что умеем сами, вернее, обучить тому, что знаем. А учиться выживать в здешнем мире будем вместе с ними. Наши знания и умения помогут им, и они могут научить нас многому – если найдем общий язык. Я очень хочу, чтобы нам повезло – и мы внесли свой вклад в развитие человечества. Если ж нет – то по крайней мере, можно вспомнить Джефферсона – «Стремитесь всегда исполнить свой долг, и человечество оправдает вас даже там, где вы потерпите неудачу.» Наш же долг, как его я понимаю для нас – не замкнуться в себе, а постараться сделать свою жизнь лучше вместе с людьми.

Дополнительно к имевшимся у нас орудиям смертоубийства за пару дней мы смастерили, пожертвовав пару ветвей от тиса, пару же арбалетов. Первый вариант, использованный на свинячьей маме, приказал долго жить почти сразу – после одного выстрела, потому что не рассчитали длину и материал плеч. С учетом ошибок сделали еще два. Их тоже можно было бы отнести скорей к категории аркбаллист – довольно крупное орудие с размахом плеч около полутора метров, с медной системой блоков посылало болт с наконечником из меди, около кило весом, на дальность до ста метров прицельно, а дальше – дальше мы не меряли. Пробивная сила была тоже хороша, мы меряли, стреляя в сосну на двести шагов – болт вошел, примерно на тридцать сантиметров из пятидесяти общей длины. Коллектив конструкторов-изготовителей, применив спуск шпенькового типа на данную «вундервафлю», остался доволен шедевром. Изначально орудие, как и первый вариант, предназначалось для охоты из засады на очень крупных копытных, типа лося или бизона, которые по всем признакам водились в этих местах и в эти времена, но раз поход – значит, будет исполнять роль полевой артиллерии в походе.

Перед уходом я вызвал Светланкина к себе и озаботил его следующим заданием.

— Значит так, любитель-пчеловод ты наш древнекаменный.

— Я не пчеловод!!!

— Станешь, значит. Ты где пчел наловил, чадо?

— На лугу на противоположной части острова.

— Светланкин, медведя на тебя нет – ты им прямой конкурент – вредитель… уничтожаешь сборщиков меда! В общем, так. Изготовишь, пока нас нет глиняные ульи – горшки примерно полметра высотой, с летком внизу, крышкой вверху, и попроси девчат сделать легкие сеточки – от насекомых. Посмотришь, куда летят к вечеру насекомые – есть реальный шанс, что у нас на острове в дубовой роще есть дикий улей. Сейчас примерно время вылета ульев, можно попробовать поймать рой и тогда мы будем с медом. Что это такое – понимаешь сам.

— Ну да, сладенького хочется – надоел березовый сироп до желтых чертей…

— А почему желтых чертей?

— А он по цвету такой…

— А, ну да. Ну, ты понимаешь – надо по возможности это дело сделать побыстрей. Все равно, пока напарник твой в походе, особо в мастерской не потрудишься. Привлеки еще Ромика, он, кажется интересовался пчелами – я слышал, как он ребятам о повадках пчел рассказывал, по какому поводу – не помню. Хорошо?

— Хорошо, Дмитрий Сергеевич – я попытаюсь, самому интересно.

До дня выхода, кроме подготовки к нему, надо было и обезопасить постоянный лагерь. Обустроили еще пяток арбалетов-самострелов поменьше под навесами на местах, удобных для высадки, снабдили их небольшим запасом стрел и козьими ногами для взвода, так что стоило поняться тревоге – отряд быстрого реагирования на месте возможной высадки имел надежное дальнобойное оружие, которое не нужно было тащить к месту событий. Вероятность использования арбалетов против нас мы оценивали как исчезающе малую. В этом мире до такого оружия не додумаются, по крайней мере, тысяч пять-десять лет, до времен Древних Греции и Персии. У греков появились дошедшие до нас в описаниях гастрафеты, есть разрозненные данные о наличии подобных в армиях персов и других регулярных воинских формированиях. Славяне использовали простые самострелы – устанавливали их на звериных тропах, вплоть до наших времен, и при защите крепостей. По типу славянского мы смастерили и эти – дуги с блоками из дубовых шкивов, тетива толщиной два миллиметра плетеная из волоса и крапивного волокна «столбиком» вокруг основы из конопляной нити и простейший спусковой механизм в ложе из двух досок, служащих и направляющей – вот и вся премудрость.

Для отражения возможной атаки метательным оружием, потренировались бою в строю и построении «черепахи», стрельбе из-за линии щитов, обновили навыки того, что изучалось нами на кружке исторического фехтования. Организованная группа в семь человек, вооруженная тяжелыми полумечами-кхукри длиной в двенадцать дюймов и кистенями, слаженными действиями может преподнести пренеприятнейший сюрприз толпе первобытных охотников или напавшему хищнику. Для последнего, вероятнее всего, группа построившая строй, будет представлять как бы одно живое существо, большее, чем он по размерам, а следовательно – опасное, на которое нападать не стоит, из соображений целостности собственной шкуры. Кхукри и кистень, будучи не слишком требовательны к фехтовальным навыкам (а таковые были у ребят уже на неплохом уровне) дают ужасающую силу удара в точке приложения, и способны – разрубить достаточно толстую кость первый и раздробить свод черепа среднему млекопитающему, даже крупней человека, — второй. Но проверять это как-то не хотелось. Дополнительно Игорь по моему заказу изготовил дуделку с рупором из березовой коры, издающую тягучий низкий рев, и похоже, частью в инфразвуковом диапазоне. Девайс сделали в форме небольшой башки неведомого зверюки, рупор приладили в районе пасти, испытали в одной из поездок за всякой всячиной к материковым берегам Тургояка. Там, где мы добыли оленя, увидели знакомую парочку мохнатых разбойников, выгнавших на нас оленя. Дунули в дуделку. Заслышав тянущий за душу, глухой рев, пара сдулась с берега со скоростью того самого звука. Больше мы их до поры отъезда не видели.

Девайс дублировали и оставили дубликат на хозяйстве – для оформления психологического давления на вероятного противника, буде такой появится в пределах досягаемости.

В нашей компании был Роман Финкель. Парень попал в интернат после гибели родителей в автоаварии. Несмотря на чадолюбие его народа, и то, что обычно еврейские семьи имеют неисчислимую кучу родственников в разных местах земного шарика, и вообще-то детей при таких обстоятельствах забирают в семьи даже троюродные дяди-тети, этому парнишке так не повезло. Рома так и остался в интернате, и в семью его не взял никто, так получилось. Парень серьезно пострадал в аварии, у него начал расти горб и плохо срослась нога, из-за чего при ходьбе он загребал землю ступнею. Но малый не унывал, и пользовался уважением ребят, за свой веселый нрав, мягкий характер, готовность каждому помочь, в той же учебе, например. По нему и не было видно, чтобы он сильно страдал из-за увечья. У Ромки был талант к музыке. К четырнадцати годам он играл на всем, что может издать какой-либо звук, и играл на наш неприхотливый взгляд, совершенно. Если Костя просто изготовил дудку из глины, Роман эту самую «супердуду» настраивал лично, и основную, и дубликат. Вот ему в наше отсутствие поручили «звуковую защиту», и как выяснилось, она сыграла немалую роль в отваживании от острова нежелательных гостей. Впоследствии Пан[9] много сделал для развития музыки в нашем обществе. Его уникальной музыкальной памяти мы обязаны сохранением многих по-настоящему хороших музыкальных произведений, и сохранению, а верней – восстановлению музыкальных инструментов.

Возвращаюсь к походу. Наконец, уточнен день выхода, и население собралось на берегу. Одни – суетятся, помогают проводить отряд, другие – суетятся не меньше, в сотый раз перебирают поклажу, укладывают поудобнее вещи в лыковых коробах. Подаю команду – «Приготовиться к построению!» Народ исчезает в доме. Все готово, просто надо переодеться к походу в чистое. Вчера все сходили в баню, с удовольствием попарились перед дальней дорогой. Решили идти в сторону, где будет заложена «страна городов» – Аркаим. Не может быть, чтобы там не было зародышей хоть какой-то цивилизации. Ну, или более-менее развитых племен людей. Велика надежда на то, что местные знакомы с земледелием. Глядишь, и зерном разживемся… очень хлебушка хочется… если не разживемся зерном, поищем ячмень. Он наряду с пшеницей является наиболее древним из возделываемых злаков. Но в отличие от пшеницы, зона его распространения более обширна: от заполярного круга и высокогорья Тибета до тропиков Африки. У нас Руси ячмень традиционно использовали для приготовления пива, кваса, выпечки и, конечно же, похлёбок, супов и каш. Ячмень в диком виде я очень надеялся найти в лесостепи по нашему маршруту. Могла попасться и дикая рожь, судя по виденным мной когда-то картам, ареал ее распространения и в наше время простирается от северного Кавказа до Урала. Большие надежды я возлагал и на то, что удастся найти горох. Горох – культура с богатой историей. Благодаря незаурядным пищевым качествам, его возделыванием, как свидетельствуют археологические раскопки, занимались еще в первом-втором тысячелетии. Древнейшие находки датируются и вовсе седьмым тысячелетием!

Появление членов экспедиции явно затягивалось. Сколько можно тратить времени на одевание, черт подери! Все еще вчера было приготовлено, постирано, сложено – мальчишкам брюки и рубахи, пошитые из крапивно-конопляной смеси. Ткань получилась толстоватой, но прочной, на ноги обувка – тип лапти, лыковые, с портянками, с обвязкой вокруг голеней, те же веревочные пояса… Девчата постарались и даже украсили воротники какой-никакой вышивкой. Для девчонок решили смастерить платья чуть длиннее рубах, с более богатой вышивкой по рукавам и подолу. Чтобы сразить возможных конкуренток из племен, мимо которых будут проходить путешественники – украшения в виде шейных гривен, подвесок, браслетов и прочего – специально не готовили, я знаю точно, но что-то такое, типа фенечек и поясков делалось, помимо предназначенных для обмена украшений. По нашим временам цена украшений была бы немалой – ребята ваяли их из самородного золота, найденного при поисках меди. Не выбрасывать же? Вот и набрали самородков килограмма три, и отливали по вкусу себе феньки и браслетики, не заботясь ерундой типа угара и прочих отходов, полируя мелким песком. Ювелира моего времени инфаркт бы хватил при таком обращении с благородным металлом, а золотые блесны, к которым приладил Костя Тормасов сохранившиеся крючки и успешно таскал на них, как только научились делать прочную сученую бечеву для тетивы и лески, весьма немаленькие экземпляры щуки, окуня и тайменя – так вообще бы добили. Шок, так сказать, — это по-нашему!

Потихоньку начали выползать представители сильного пола. Поправляя короба на плечах, оружие – кистени, луки, тулы со стрелами, ножны на поясах, построились со щитами в руках. Осмотрел народ, вроде все в порядке. Спрашиваю:

— Где дамы!?

— Э-э-э-э… Там.

— Что делают?

— Одеваются!

— Сколько можно!!! Уже час возятся!!! (Ничего особенного вообще-то – кто-то подсчитал, что женщина в день тратит на разные сборы около двух часов в день, а тут такой ответственный выход…)

— Уже идем!!!

Увидев наших красоток, я сел на песок. Чтобы составить представление об их виде, достаточно посмотреть обложку любого фентези-романа, повествующего о подвигах юных воительниц… Ну, или мультик соответствующего содержания! Немая сцена – два создания в коротеньких юбочках-передниках из шкуры несчастного оленя (я еще думал, куда обрезки дели?), в меховых браслетах на предплечьях и металлических на кистях рук, ножны, тулы и луки тоже отделаны какими-то не то перьями, не то мехом, голые пузики и меховые же подобия лифчиков – естественно, пузы с пупками, в которых разместились кольца, и конечно, прически, как же без них-то! Тип причи: «Я упала с сеновала, тормозила головой!!!» или – «Взрыв на макаронной фабрике». Походкой королев дамы вышли из избушки и прошествовали в строй. Я находился в состоянии полной прострации, не находя слов для оценки совершающегося действа, а просто имитируя карася на песке открыванием и закрыванием рта. Нашла их (слова) моя незаменимая помощница – Эльвира ибн Викторовна свет Петухова, студентка, отличница, и т. д., и т. п. После ее спича челюсть прочно заняла позицию на груди, и возвращаться в исходное положение не собиралась – такой отповеди и я не ожидал.

— Тааак. Лахудры. Вы на каком сайте эрофэнтэзи эти причи (прически) и прикид (одежда) стырили? Я вас сейчас в крапиву загоню, чтобы вы, крокодилицы бегемотообразные поняли, что с первых шагов почувствуете в лесу!!! Вы хоть подумали, Мальвины, куда собрались, на танцы, к Буратинам, что ли? Ладно, мне уже стыдно за вас, но я привыкшая к вашим изыскам в моде, но за что вы Дмитрия Сергеича до инфаркта довести хотите? Вон он сине-зеленый на песке осел, бедный. Что, крокозябры, смерти ему хотите, как мы без него будем? Марш с глаз моих в дом переодеваться в то, что приготовлено, а эту гм… бижутерию можете прихватить с собой – обезьянов-неандеров будете соблазнять!!! Какой на вас соблазнится – за того и выдам, авось, с ума сойдет!!!

Я вторично выпал в осадок. Честно – не ожидал такой экспрессии. А эта мать Тереза (добрая, блин!) ко мне уже обратилась:

— Да вы не беспокойтесь, Дмитрий Сергеевич, у них это пройдет! А не пройдет, мы их мигом в племя мумба-юмба, на бекон какой-нибудь обменяем, хоть какая-то, да польза!

Это уже было выше моих сил. Согнувшись в три погибели, я упал на песок в приступе истерического ржача. Слезы лились из моих глаз, я хохотал и плакал, смеялся, пожалуй впервые с момента нет, не начала этого похода, а «попадания». Видимо выходило напряжение этого сумасшедшего месяца, ежечасной борьбы за жизнь, со смехом и слезами. И опять же укреплялась вера в то, что раз мы решили выйти в большой свет – то все будет хорошо.

Через пять минут, не больше, девицы выскочили и встали в общий строй, экипированные как положено. Осмотрев группу, велев попрыгать и присесть на дорогу, я направил отряд к "Кон-Тики". Под прощальные напутствия, под свежим ветерком мы двинулись к противоположному берегу в наш первый дальний поход.

Глава 11

Поход на юг

Интерес к походу подогревался вулканом.

О. Сейн

Нам надо было пройти примерно четыреста километров на юг Челябинской области. Примерно триста километров маршрута проходит вдоль русла Урала, по границе лесов и степной зоны. Мы, конечно взяли с собой продукты, но основная надежда была организовать по ходу движения охоту, и рыбалку – по возможности. С учетом средней длины перехода в день 15–20 километров, можно было рассчитывать на два месяца в пути и возвращение к сентябрю-началу октября. Это при неспешном ходе и остановках в пути по желанию. Таким временем мы располагали. Но. Сам поход не был самоцелью. Целью была разведка крупных месторождений ископаемых – особенно соли и поиск людей, по возможности – установление с ними отношений.

Первые дни мы шли довольно ходко. Взяв направление на север, мы за три дня, то шагом, то трусцой отмахали около шестидесяти километров, по скромным подсчетам. По пути ничего интересного ни в плане минералов, ни животных, не встретилось, и останавливаясь два раза в сутки на дневку и ночевку, мы стремились в южном направлении. На четвертый день леса стало меньше.

Такой тип растительности, что встретился нам, назывался, если мне не изменяет память, парковыми лесами. Началась лесостепь с высокой, почти в рост человека травой, и смешанными рощами, довольно большими. В рощах мы останавливались на дневки, спугивая небольшие группки маралов. Видели также небольшие стада северного оленя, и сайгаков, во множестве выскакивающих из травы. Подстрелить сайгаков не удавалось, их уже чему-то научило соседство с человеками – всех, так сказать модификаций – от питекантропа до кроманьонца. Люди от наших предков и до нас с вами постепенно увеличивают расстояние между собой и дикой природой, отодвигая животных вначале на расстояние броска камня, потом – копья, потом – полета стрелы. С оленями было попроще – мы смогли без особого труда отстреливать себе по одному животному через день-другой. После разделки туш, шкуры мы присаливали и развешивали на просушку, рассчитывая, если сохранятся – то забрать их на обратном пути, нет – на нет и суда нет. Мясо забирали с собой, питаясь по дороге. На утро четвертого дня я почувствовал, что за нами наблюдают внимательные и недружелюбные глаза. «Взгляд в спину» человек может почувствовать, это доказано, пусть не наукой, но многовековой практикой. Я наскоро опросил ребят – выяснилось, что у них тоже аналогичное ощущение, и велел вначале перейти на шаг, а потом и вовсе остановиться на вершине небольшого холма и скинуть со спин щиты – нехорошее предчувствие стало невыносимым. Образовав редкий круг, мы напряженно вглядывались по сторонам. Ждать пришлось недолго, по нашему старому следу мелкой трусцой бежало примерно пятнадцать одетых в обрывки шкур людей. Люди отличались смуглыми телами, невысоким ростом – по виду неандерталоидного типа, с ярко выраженными надбровными дугами, со значительным оволосением тел.

— Так-с. Никому не стрелять, но луки приготовить. Ира, Лена – за линию щитов, стрелять по команде, и дайте мне арбалет.

Арбалет я положил на землю и взял в руки дуделку – шедевр Игоря и Ромика, и подул изо всех сил. Над окрестностями раздался рев нашего девайса, переходящий из обертонов в высокие ноты и обратно падающий вниз. Бегуны остановились, как по команде «Стой», и бросились врассыпную, в разные стороны. На месте остался один из них – он что-то орал вослед своим товарищам, потрясая сучковатым дрыном средних размеров, с заложенным в расщеп булыжником, закрепленным какими-то ремешками.

— Ну что, други мои, поздравляю с первым контактом – мы наткнулись, видимо на охотничий отряд вымирающего вида неандертальцев. Подойдем – только аккуратно, к этому герою. Ким! Не смейся – он действительно герой – все удрали от рева дуделки, он остался один, хоть и видно – боится до смерти, но – держится, уважаю. Знаете, по мнению Р. Эмерсона, «герой не храбрее обычного человека, но сохраняет храбрость на пять минут дольше». Поэтому попробуем развести нашего героя на разговор, пока он не удрал за своими или не умер со страху, или не избрал изощренный способ самоубийства, попробовав напасть на нашу компанию.

Произнося свой монолог, я двинулся потихоньку к охотнику. Я несколько опережал учеников, а они шли по сторонам. Вдруг произошло следующее – видимо от отчаяния, первобытный охотник бросился на нас. Я ожидал чего-то подобного, и был наготове. Кистень звякнул, и гирька вполсилы треснула существо по макушке. Раздался негромкий костяной треск. Товарищ сосредоточенно свел глазки к носу и аккуратно сложился к ногам.

— Дмитрий Сергейч! А он того, не помер? Че с ним?

— Че с ним? Были бы мозги – было бы сотрясение. А так – у него как у танкиста – четырнадцать сантиметров лобовая броня, остальное затылочная кость. Отлежится, и снова будет готов к труду и обороне. Упаковывай его, братцы. Чувствую, что общаться с ним, по крайней мере, сначала, надо в упакованном виде.

Пацаны споро привязали существо к шесту, плотно примотав конечности к крепкому дереву. Раз уж ситуация так сложилась, то на холме решили сделать внеплановую остановку.

Разложив костер, мы бросили в котелок куски мяса оленя, добытого накануне, и стали обедать.

Как вдруг, Игорь подпрыгнул и заорал: «Ненавижу тебя, Чака! — Ненавижу тебя, Фасимба!» Все недоуменно уставились на парня.

— У тебя как с крышей? — озабоченно спросил Антон Ким, — может, кистенем подлатать, гвоздики подбить, как этому обезьяну Дмитрий Сергеевич мышление подправил?

— Да не, пацаны, вспомнил просто – у Гаррисона такой обмен приветствиями между вождями: «Ненавижу тебя, Чака! — Ненавижу тебя, Фасимба!», а потом – раз и по макушке! Так и наш вождь приветствиями с этим облизьяном обменялся! Тот думал, что криками обойдемся и разойдемся, а Дмитрий Сергеевич без слов – сразу к делу, раз – и лапти кверху!

Все рассмеялись – несмотря на серьезность ситуации, действительно было чем-то похоже на сценку, описанную в романе, верней на ее возможное продолжение.

— Ага, сейчас нашего Игорька заберут к себе прекрасные сборщицы креподжей,[10] возьмут в любовный плен! И будет он до скончания каменного века скакать вместе с ними на ветвях местных баобабов! — прикалывалась ребятня.

— Не, — сопротивлялся любитель фантастики, — у нас первый кандидат – Антоха Ким, ему сама Эльвира самую большую облизьяну обещала! Ведь так, Дмитрий Сергеич?

— Ну да, а тебе – всех остальных! О, гляньте-ка – герой очнулся!

Наш пленник ворочался и втихаря пытался развязаться, но повязан был на совесть, а веревки были крепкими. Ну что, надо налаживать первый контакт. Я подошел к нему, и указав на себя, сказал: Вождь. Показал на пленника. После второй-третьей попытки он ответил, когда палец коснулся его груди: «Чака!»

Гомерических хохот, раздавшийся после этого заявления, можно было сравнить только с ржаньем табуна на выпасе. Отряд веселился вовсю, пора было срочно прекращать безобразие.

— Ну-ка, тихо! Ишь, разошлись как бабуины – я вас быстро отучу безобразия нарушать, приучу чистить сапоги с вечера и надевать с утра на чистую голову! Здесь вам не тут! Все, все, похохотали и хватит! А то будете у меня преподавать русский язык в неандертальской школе.

Пленник оказался понятливым. С помощью поощрительного метода – за усвоение фраз и слов давалось немного еды, удалось довольно быстро его научить паре десятков необходимых выражений и слов. Правда, с произношением глухих согласных было плоховато. Зато рычал здорово.

— Вот и говори, что они тупые были! — сказала Лена Матниязова.

— Хоть в школу отдавай – каких-то пятнадцать лет и готовый профессор!

— Ну да, профессор-прогрессор, шкуры на костюм заменить – и в МГУ!

Чака (он так Чакой и остался, хотя настоящее его имя звучало по-русски как несложное всем известное ругательство, решили оставить, потому как назвался Чакой первый раз) тем временем попытался выяснить существенный для него вопрос о своей судьбе, а именно: его съедят сразу вслед за олениной, предварительно поджарив (показываем на себя, на костер, на мой рот и усиленное пережёвывание) — он понял что странное племя всю еду готовит на костре, хотя в походе можно было бы и обойтись без этого излишества, или может быть заменят его на двух женщин его племени, (женщины – показывает на Лену и Ирину) два – два пальца вверх, показывает жир на куске мяса оленя, раздвигает пальцы, у его женщин, много жира, они вкусные. Но его надо отпустить, он быстро-быстро сбегает, и приведет женщин сюда… если мало – приведет три, но у него самого мало женщин тогда останется, только маленькие дети, тогда их не прокормить – показывает полметра от земли, изображает детский плач, четыре пальца, движение – качает ребенка…

— Однако, великий мудрец Чака… — протягивает задумчиво один из братишек… Жаль, не добил его Дмитрий Сергеевич, вот ведь падла-людоед… своих теток нам на харчи, лишь бы спастись самому…

— С точки зрения выживаемости племени, он не мог предложить иного варианта, — успокаиваю разгорячившегося парня. — Это не потому, что он такой плохой, времена сейчас суровые стоят.

— Ага, не мы такие – жизнь такая, знаем, проходили… не мы такие, жизнь – такая, но – все равно противно.

Быстренько восстановив снятые для облегчения общения путы на блудливых ручонках Чаки (он и сам попытался развязаться, пока мы обсуждали и смеялись над «встречей на высшем уровне», но не преуспел, как было сказано), тронулись по следам сбежавших. Следы собрались в одну цепочку, и преследовать орду было несложно. Даже такие неважные, скажем прямо, следопыты, как мы, делали это с легкостью. След примерно через час быстрой ходьбы с Чакой на плечах привел к останцам[11]. Посреди нагромождения валунов была видна пещера, образованная навалившимися друг на друга обломками плитняка. Размер входа позволял протиснуться в него с некоторым трудом взрослому человеку. След вел внутрь. Наружу шла волна гм, аромата немытых тел и чего-то загнивающего. Пленника скинули безо всякого почтения на щебень около входа. И решили посовещаться, что делать дальше.

— Думаю, что просить нашего пленного орла пригласить остальных членов коллеФтива на беседу – бесполезно, — проговорил Антон.

— Ну да, а лезть туда – ваще самоубийство, отоварят по кумполу, и – амба, — поддержал его Игорек.

— Можно выкурить… как рой из улья… — раздумчиво произнес Сергей Степин.

— Ага, охотничек ты наш, пчеловод дипломированный! Счас, они оттуда роем вылетят, и куда ты их всех денешь? Мало – обжужжат матерно, а то еще и ужалят каменюкой по бестолковке. Ловить, а потом кормить? А потом эту ораву девать куда?

— Дмитрий Сергеевич, зачем мы сюда приперлись вообще? Треснули бы по балде этого героя каменного века, и пошли бы дальше, пока оклемался – мы уже десяток, а то и больше километров отмахали!

— Это верно. Отмахали бы, — согласился я. — А потом, возвращаясь, пересекали бы район обитания небольшого, но недружественного племени, которое могло бы и решиться на повторное нападение, например, когда будем спать. И не факт, что оно было бы неудачным.

— Тоже правильно, — согласились ребята.

Из пещеры раздавался тихий вой. Я бы сказал даже – испуганное скуление.

— А давай попробуем выманить эту банду, — предложил Антон.

— И как ты себе этот процесс представляешь?

— Че-нибудь положим у входа, учуют – вылезут, мы их накормим, ну и все будет о-кей, дружба-вачка, лямур-тужур! — витиевато высказался Антон (он вообще являлся весьма болтливой личностью, отличаясь в этом от близнеца).

— Я думаю, мы попробуем сделать так. Положим у входа не еду, а Чаку. Станем его кормить. Как он лопает – слышали сами. (звуки действительно были выдающиеся – урчание и чавканье разносились по округе – будь здоров!) думаю, почерк знаком и обитателям этого схрона – поймут, что родня лопает, захотят присоединится, ну а тут мы. Дальше – по обстоятельствам.

Чаке снова развязали руки, дали в них приличный мосол мяса, который даже не стали готовить на огне – неандерталец не отказывался и от сырья. Пленник, решивший, что даже перед смертью – если убьют, то не сейчас, есть смысл перекусить, на полный желудок помирать легче, впился в предложенную пищу. По поляне перед пещерой поплыли звуки доисторического пиршества – зубы пленного с хрустом разгрызали сухожилия, с шумом и хлюпаньем он высасывал костный мозг, – отрывался по полной программе. Ребята отвернулись – видно было, что этот «пикник на обочине» не вызывает приятных чувств ни у кого.

— Если он будет еще пару минут жрать – меня вырвет, — прошептал Костя, — но смотрите – кажется, они собрались выходить!

В глубине пещеры сверкали любопытством глаза ее обитателей. Вожак – жрал. Племя с жадностью смотрело за процессом.

— А вы, Дмитрий Сергеевич, обратили внимание на Чаку – ведь кожа да кости, чем только питался? — спросил Константин.

— Да, обратил. Похоже, у них не слишком удачный сезон, а Чака – не очень-то удачливый руководитель.

Племя, видя, что с драгоценным вождем ничего не происходит, кроме того, что он в одну харю трескает то, чем недурно было бы поделиться, потихоньку стало выбираться из убежища. Помимо бывших с Чакой охотников, испугавшихся нашего концерта и удравших, было еще пятнадцать взрослых особей. Удивительный факт, — кроме нескольких детей, и самого Чаки, все племя состояло из женщин. Те члены группы, которые нас преследовали и убежали, тоже были женщинами. Сбившись в плотную группу у входа, они сидели на корточках у входа, готовые к немедленному бегству при малейшей опасности. Антона Кима народ начал подначивать:

— Антох, че растерялся? Смотри, какие красотки! А парфюм – закачаешься, мимо не пройдешь!

Кто-то гнусаво запел «Помнишь мезозойскую культуру… У костра сидели мы с тобой… Ты на мне разорванную шкуру зашивала каменной иглой…» Слова этой шуточной песни-пародии приписывают А. Меню, музыка – поют в ритме танго песенку я напел народу в одном из походов еще в той, прошлой жизни, она понравилась ребятам, и ее частенько пели даже после «попадалова».

— Так, все, хватит! Повеселились – и хватит.

Я прекратил болтовню волевым решением, опасаясь, что подначки перерастут в серьёзные обиды – подростки часто не могут вовремя остановиться, и простая подначка может перерасти в серьезное оскорбление, а мне еще этого не хватало. Давайте попробуем подать им мясо – может возьмут из рук? Я вооружился куском, нанизал его на палку, и протянул людям. Из группы, набравшись смелости, метнулась ко мне молодая самка? Женщина? Нет, скорее всего – все-таки именно женщина, она, хоть и имела явно выраженные обезьяньи черты, но ее поведение показало, что она – именно женщина и мать. Схватив кусок, она бросилась ко входу в пещеру, сгорбившись и разрывая его крепкими зубами на ходу, заталкивая большими кусками в рот и лихорадочно, на ходу же глотая. К ней тянулись руки ее товарок, он она, пожертвовав оставшимся мясом, выдранным у нее из рук одной из особенно активных, нырнула в зев пещеры.

— Это вместо спасибо, побежала переваривать, вот тварь неблагодарная… — сказал кто-то из ребят.

Неандерталка вынырнула из пещеры с каким-то свертком в руках, отбежав на приличное – метров тридцать, расстояние она распутала сверток. В меховых пеленках оказался ребенок. Мать стала быстро отрыгивать схваченное и совать в рот маленькому куски мяса, которые тот, жалобно морща личико, стал проглатывать. Видно было, что малыш очень голоден. Дитя было маленьким и тянуло ручонки к груди матери, но видно было, что молока там нет – понятно, что мать в первую очередь предложила бы младенцу грудь, если бы там что-то было.

— Дмитрий Сергеевич, что это она? — спросила меня Лена.

— Сама видишь – мать использовала последний шанс спасти свое дитя. А вы, балбесы: «Неблагодарная»! Что для нее сейчас благодарность, если появилась возможность спасти своего ребенка. Так поступить может только человек – преодолев страх и инстинкт самосохранения, добыть пищи для малыша…

Ребята замолчали, уважительно поглядывая на маленькую маму. Мамаше было наверно, не больше чем нашим девочкам – лет тринадцать-четырнадцать.

— А она точно ему мать, а не сестра?

— Скорее, все-таки, мать. Неандертальцы рано взрослели. В двенадцать лет они считались взрослыми. Да и наши предки в четырнадцать лет уже вступали во взрослую жизнь.

Мать тем временем взяла сверток с малышом, подошла к нашей группе, за несколько шагов остановившись, вдруг рухнула на колени, и поползла к нам на трех конечностях, протягивая рукой сверток с ребенком к Лене.

— Вот это номер… Это чего она, Дмитрий Сергеевич, объясните, чего она?

— Похоже, просит принять ее под покровительство нового стада-семьи. А нашу Лену приняла за главную самку, которая может походатайствовать за нее перед старшими в стаде.

— А почему в стаде, а не племени?

— В наше время считали, что неандертальцы жили в человеческом стаде. Система – семья-род стала формироваться к концу энеолита. Хотя есть и другие мнения.

— А давайте её накормим, она же все малому отдала, да и съела совсем мало!

— Давайте, попробуем, — я не мог противостоять порывам таких чувств у ребят, — только давайте немного, а то с голодухи слопает и получит заворот кишок. Что мы с ее отпрыском делать будем?

— А другие?

— Да что другие, дайте и им, если возьмут, понемногу. Быстро порезав сырую оленину, остававшуюся у нас, мы сдобрили куски солью, и принялись раздавать их племени.

Чака, увидев, что его племя кормят без его непосредственного участия, а верней, что не он руководит раздачей ресурса, и не ему достаются лучшие куски, особенно, почуяв соль на кусках мяса, совершенно взбеленился, и стал рваться с привязи, где был привязан.

— А ну-ка, тихо, вождь краснокожих, — пригрозил ему кистенем Сергей Степин. — Я тя живо сейчас успокою, а то и упокою – надоел уже.

Чака заткнулся на полуслове, верней, полувопле – знакомство с данным орудием отпечаталось солидной шишкой на макушке, и притих. Женщины с любопытством следили за диалогом. Матери – а ими было еще трое женщин, достали ребятишек разного возраста – от трех до пяти, по моей оценке, и стали их кормить уже виденным способом, а одна девочка подошла к Антону Ким, и протянула ручонку в просительном жесте. Наш таэквондист, любимец всех девчат лагеря, объект насмешек и сам изрядно любящий подшутить, всегда подчеркивающий свою мужественность, вдруг засуетился, кинулся к своему коробу и стал копаться в нем. Достав из короба кусок загущенного ягодного сиропа, он стал совать его ребенку. Я видел слезы на глазах парня и вспомнил, что у него с братом осталась в прошлом-будущем маленькая сестренка Инночка, которую они с Романом отчаянно баловали, таскали с собой повсюду, и наверно были ей ближе, чем мать с отцом, вечно занятые в каком-то своем бизнесе. Девочка неуверенно лизнула, вначале сморщилась, потом, распробовала, откусила кусочек, и… побежала делиться с другими детьми! К последнему она подошла к малышу, уже спящему на руках у матери, которая первой решилась к нам подойти. На пальчике оставался совсем маленький кусочек сиропа.

— Дмитрий Сергеевич, — робко проговорил Антон, — можно я еще немного из общего запаса дам… я потом буду хоть месяц чай без сахара… она же такая маленькая… как Инка наша… правда, Ромаш?

Тот только кивнул, тоже засовывая в ладошку девочки какую-то вкусность, то ли корень сараны, то ли что еще, поглаживая ее по голове, и подняв свою голову вверх. Я понял, что мальчишка с трудом сдерживается, чтобы не завыть в голос, а слезы… слезы, они и так текли из его глаз.

Ну вот те и несгибаемые мои спортсмены… Все-таки, какие они все дети! Дай мне боже, сил и здоровья передать им хоть по капле тепла и заботы, которую они потеряли в оставленном нами мире!

Девочка погладила Романа грязной лапкой по лицу, что-то пискнула, посмотрела, и также погладила Антона, потом посмотрела на обоих по очереди и порскнула к матери, и стала что-то увлеченно трещать ей на своем языке, состоявшем в основном из коротких рубленых слов без окончаний, то и дело, показывая на братьев.

Глава 12

Мы в ответе за тех, кого приручили

Оказанное доверие обычно вызывает ответную верность.

Тит Ливий

Дети как будто что-то для себя решили, что опасности для них нет, и поползли-побежали к моим воспитанникам, стали трогать вещи, прикасаться робкими пальчиками к частям тел… ребята мои тоже не выдержали – гладят, ласкают, что-то бормочут, достают какие-то кусочки, угощают… кажется, сойдясь две разделенные во времени эпохи остановились и слились воедино… существа той и другой эпох, одной – потерявшей надежду к выживанию и медленно катящейся к вырождению и смерти, другой – сделавшей первый шаг к звездам, сошлись на этой поляне и как парламентеров послали вперед самое ценное – своих детей. И они поняли друг друга, без условностей языка и обычаев, фасона одежды и общественных норм типа законов государства… Понимание произошло на каком-то космическом уровне. И вот уже старшая девочка протягивает Иришке свое сокровище, а может быть и вообще главное сокровище всех детей и взрослых своего племени-стада, палеолитическую «Венеру»[12], затейливо наряженную в малюсенькие перышки и еще какие-то частички меха, что ли, размером в ее ладошку. Ира понимает ЧТО ей дали посмотреть, с уважением рассматривает и возвращает маленькой владелице, а та, гордая обладательница невиданного в округе богатства, видимо, передаваемого по женской линии племени, начинает укачивать свою каменную «ляльку», прижимая ее к груди, что-то успокоительно погукивая. Контакт налажен, нам поверили. Девицу назвали Лада. Она радостно тычет себя ладошкой в грудь и повторяет это имя. Наверно, для нее это наполнено особым смыслом – получить имя от старшего и сильного. Девочка показывает матери на себя и повторяет: «Лада, Лада, Лада» – видно, что довольна без меры.

Я вижу, что и остальные члены маленького первобытного племени совсем расслабились, их отпустило тревожное ожидание больших неприятностей связанных с нашим приходом. Мать девочки, первой подошедшей к нам, покрикивая на своих соплеменниц, отправила людей группками по два-три человека, видимо заниматься собирательством, а сама подошла к нам, видимо в ожидании распоряжений. Ирина и Лена сразу же попытались с ней наладить обмен информацией, пытаясь выяснить, кто они, и как дошли до жизни такой. Судя по ужимкам и прыжкам обоих сторон – у них это стало быстро получаться. Ну да. Женщины всегда поймут друг друга и без слов. Некоторое время спустя, она подходит ко мне, и вопросительно глядя на меня, ударяет по груди себя. Интересно, чего это ей? Спрашиваю:

— Мадам, вам чего?

— Мада… ва-чееее… Мада, Мада! — она бежит к товаркам, показывает на себя – Мада!

Показывает на дочь – Лада!

Уморительная физиономия показывает – я тут самая обаятельная и привлекательная, короче – самая крутая, вот так. Меня и дочь назвали первыми и первыми приняли в новое племя. Не больше и не меньше, и не смейте мне перечить.

Как мало человеку надо для счастья – всего лишь получить имя! Потом, познакомившись с племенем и, в общем несложными обычаями и верованиями этих людей, изучив также несложный, в основном основанный на рабочих возгласах и жестах язык, мы узнали, что процесс получения ИМЕНИ – это для них нечто сакрально, наполненное высшего смысла. Имя дается старшим, главным, оно – слово, которого нет в обыденном языке, нечто неповторимое и присущее только этой ЛИЧНОСТИ и отличает его или ее от других. Если имя дано таким могучим вождем, победившим бывшего одним ударом, сильным настолько, что он не боится побежденного, оставив его в живых – это ПРИЗНАНИЕ, поднимающего поименованного в первобытной «табели о рангах» вверх.

Эта самая Мада, рассылает женщин по соседним кустам, и через некоторое время они возвращаются, кто-то принеся в руках. Все найденное женщинами, — какие-то корни, клубни, пара лягушек, мелкие пестрые яйца, орехи и крупная ящерица, выкладывается передо мной – дели, мол, бвана! И был бы смех, и смеяться – грех, как говорится.

Антон Ким (вот маленький поганец) улавливает смысл ситуации мгновенно, и отодвинувшись от возможного подзатыльника (ну грешен я, иногда применяю непедагогичные методы воздействия для лучшей доходчивости), озвучивает, ее телодвижения и ворчание: — Смотрите, она ведь точно сейчас скажет: «Господин назначил меня любимой женой!», — хохочет, и срываясь в сторону – все-таки лучше быть подальше от рассерженного педагога, спрашивает: — Эт что, Дмитрий Сергеевич, теперь вы у нас самый главный обезьян на планете, в смысле, Виннету, вождь инчучунов?

— Ага, — отвечаю ему, — а ты – мой зам по всем вопросам общения с подданными, вон как лихо с Чакой общаешься, будешь директором колоний в Атлантиде, назовем тебя ЗорКим СоколАнтоном – чтобы не терять связь с первым именем? — Смеюсь и сам – представил себя во главе первобытной орды, в перьях, возглавляющим охоту на мамонта.

Тут к нашему смеху присоединяются и остальные ребята. Поглядев на наш смех, удивительно – к смеху, пусть и не понимая причины, но присоединяются первобытные! А что? Все более-менее сыты, опасностей нет, могучие пришельцы не только никого не убили, но и накормили – и жизнь хороша, и жить хорошо.

Так как запас продуктов весьма серьезно ополовинили, принимаю решение остановиться на серьезную стоянку, в ходе которой решить – что делать дальше, запастись продуктами. Охота может быть удачной – по дороге недалеко видели звериные тропы, ведущие к водопоям и солонцам, не может быть, чтобы не было крупных копытных – нужно только осмотреться. Посылаю лучших охотников, верней, пока лишь лучших лучников – Костю Тормасова и Сережу Степина, практика и время покажут, какими они станут охотниками – опыту маловато, несколько уток – не в счет. Однако, влет валить из не самого лучшего лука на тридцать метров уток и гусей на озере, десять из десяти стрел класть в круг десяти же сантиметров величиной на пятьдесят, да при любом ветре – представляется мне неплохими задатками. Нынче же у них – наши последние шедевры из тиса со смешанной тетивой, так называемые английские луки. Ребята исчезают в траве и кустах вокруг поляны.

Пока охотники бродят окрест, мои спутники споро раскладывают костер. Верней, собирают в кучку дрова, бересту, и все, что надо для розжига. Достаю приспособление – лучок, несколько движений, из плашки появляется огонек, переходит на сложенные кусочки бересты и мох, занявшаяся растопка высыпается в дрова,  и вуаля, пламя с охотой принимается за сухие ветки, весело поднимаясь к небу. Появление костра окончательно возносит нашу команду куда-то по рейтингу к небожителям, по крайней мере – в разряд высших посвященных шаманов. Женщины радостно бросаются к ближайшим зарослям, и волокут ветви, траву, быстро складывают их у своей пещеры. Старшая женщина, «Мада», неуверенно подходит к нам и просящим жестом протягивает ветку. Понимаю – просит огня для своих. Беру ветку, зажигаю, передаю ей – счастье Мады становится, видимо, безграничным, — ее не только назначили старшей, но и доверили огонь! Этакая Прометея. Племя, вначале не веря, что с ней поделятся огнем, видя произошедшее, разражается криками восторга – лихие времена миновали, они снова цари природы и могут на равных бороться с любыми напастями. У костра начинается бурная возня. Полученную обратно добычу женщины спешат слегка обжарить и съесть – кто знает, сколько еще впереди голодных дней, и не начнут ли отбирать неожиданные благодетели добычу, как это делал Чака до сих пор? Да и сам свергнутый «царь обезьян», как его дополнительно окрестил бойкий на язык Степин, прячется где-то рядом по кустам.

Эти люди огонь знали и хорошо умели им пользоваться… но – убегая от выдавливающих их к северу племен, они потеряли своих «знающих», одного от старости, другого – унес несчастный случай в лице бурого медведя, которого они потревожили после зимней лежки. Медведь забрал с собой еще двух мужчин, и хотя его в конце концов добили, но раненые охотники к концу дня скончались, и место вождя занял Чака.

Хотя, по правде сказать – какой он вождь, это понятие скорее присуще родо-племенной организации, а со смертью «знающих» эти люди быстро скатились к первобытному стаду, растеряв все достижения цивилизации. Скорее просто – старший самец. Очень быстро забыто ремесло изготовления из камня действительно надежных орудий, этим знанием тоже владел не каждый из стада. Чака был для племени никаким вождем – как охотник из не самых выдающихся, единственное, что он твердо знал и чему следовал – теперь лучший кусок ему, и сколько сможет, столько жрал, остальным – что останется. Добычи доставалось немного. Женщинам удавалось собирать совсем мало съедобных корней, изредка попадались земноводные и ящерицы. Крупных копытных загнать и забить у стада сил уже не хватало.

Погоня за нами была скорей актом отчаяния, чем серьезной агрессии. Чака полагал, что ему удастся испугать малочисленную группу, по виду ничем не вооруженную, завладеть поклажей – а вдруг там и съестное окажется, по крайней мере,  выгнать из перспективных охотничьих угодий, где была надежда найти мелкую – по силам племени добычу. О будущем Чака не задумывался, как и его соплеменники. Когда предводитель настигнутой им группы, вместо того, чтобы убежать, издал рев, похожий на крик ужасного хищника с длинными зубами, живущего прайдами в лесостепных зонах к полудню, там, где они с племенем жили раньше, он решил – что для него и его стада все окончено. Зачем оружие тем, кто может призвать на помощь дух могучего убийцы? Практичные дамы удрали, а он приготовился умереть, как положено главе – в бою и с дубиной. Гирька кистеня поставила неожиданную точку в планах на героическую смерть, и отправила молодого вождя туда, откуда он недавно поднялся только благодаря половому признаку – вниз в иерархии, к самым младшим загонщикам.

Я замечаю своим ученикам:

— Что я вам говорил о пользе всеобщего образования? Вот живой пример – погибло ограниченный число носителей знания – и привет, племя вымерло бы в кратчайший срок. Накопление новых знаний – процесс длительный. А если нет механизма сохранения знания, такого, как письменность, к примеру, если знания – удел избранных, то результаты – вон, в пещере сидят и радуются, что удалось набить пузо сегодня, не задумываясь особо о будущем.

Костя и Степан возвращаются через час, примерно, очень довольные – сообщают, что недалеко отсюда, у водопоя, завалили неплохого молодого оленя. Вид назвать затрудняются. В стаде было несколько особей, они выбрали молодого самца, пожалев важенок с телятами и вожака. Вожак гуманизма не оценил и загнал парочку на дерево, пришлось отстреливаться и от него. Результат – две туши. Оленье стадо не стало продолжать меряться силой с представителями Хомо сапиенс, имеющими дурную привычку швыряться убивающими палками, и бодро удрало по своим делам – может быть, выбирать нового вожака, взамен так глупо сложившего рогатую башку старого.

Я доволен. Про себя прикидывал: «На ближайшие недели стаду еды хватит, потом вернемся мы, и что-нибудь для них придумаем, жалко же… потихоньку введем этих людей к улучшению быта, не будем менять сложившихся тысячелетиями обычаев… Не допустим смешивания племени с нашими людьми… Все-таки – скорей всего, другой вид человека, надо дать ему развиваться самобытно…» Аха. Прогрессор новокаменной эпохи, спаситель рода эректусов. Размечтался. Я не учел один фактор – сам первобытный коллеФтиФ. КоллеФтиФ АБСОЛЮТНО не собирался расставаться с такими вот свалившимися ему на голову подателями жизненных благ. Правда, к чести Мадам хочу сказать – если у кого из членов коллеФтиФа и были мысли присесть на шею оным подателям, они были пресечены суровой дамской ручкой. Считая себя, ну, скажем, полноправными членами, нового стада, где они признаны достойными находиться у костра, учуяв запах свежей добычи от Костика и Степки, в буквальном смысле, причем, учуяв, Мада, прихватив с собой еще семерых женщин, двинулась за парнями – я отрядил всех ребят на разделку добычи. Мада прекрасно понимала, что место у костра и доля в добыче просто так не дается. Его надо заработать упорным трудом, на благо семьи. Вот и организовывала соплеменниц сообразно личному соображению о пользе, которое должны приносить соплеменникам.

На месте, где добыты олени, первобытные жители посрамили наших добытчиков – получив молчаливое разрешение от охотников, тетки бросились к тушам, и за считанные минуты освободили добытых от шкур, рогов, внутренностей, что не съедобны, что съедобно – завернули в шкуры. Я имею в виду сердца, печень и прочий ливер. Тетки закрепили туши на сломанных при помощи каменных ножей палках лыком за ноги, и бодренько двинули к кострам стоянки. ПРИЧЕМ, дали так вежливо понять мужикам, мол, не царское это дело – мазаться в кровишше, разделывая добытое непосильным трудом, когда вон сколько симпатичных дамочек вокруг… Лучше пусть охраняют их от непрошенных нахлебников типа шакалов, волков и прочей фауны. Обалдевшие парни потащились за процессией, и в таком-то виде предстали перед моими глазами – впереди Мадам с подругами, приплясывающие от невыразимого счастья вызванного обилием пищи, за ними – слегка обалдевшие мои мужички, начавшие с ходу излагать события.

Мадам, распорядившись резкими двумя-тремя фразами и парой подзатыльников, которые она раздавала подругам щедрой рукой, положила добытое передо мной, и стала ждать моего решения. Я не стал обламывать такой явной надежды и настроя на пир горой, и выдал весь ливер племени, зажав только немного печенки – на раз пожарить моим ребятам. С остальным мясом распорядился сделать походную коптильню и закоптить добытое впрок.

Пока народ ходил за добытым, а в особенности, когда отряд вернулся – мне стало понятно, что эти люди не будут нам помехой уж ни в коем случае, что мы сможем помочь друг другу выжить в этом суровом мире, а что до самобытности культуры – да ну ее, к такой-то матери, эту самобытность, если с неё детишки малые мрут. В конце концов, мы же не огненную воду пить этих первобытных учить будем. Научим чему полезному, чего-то и от них почерпнем – вон как лихо со шкурами управились. Решил так – отправлю всех с Костей и Игорем назад, на остров. Сами попытаемся дойти до Аркаимской долины. Если же по пути случится приключение подобное этому, либо слишком начнем задерживаться в пути – повернем назад, а поход к будущей «стране городов», повторим, когда сможем. Экзюпери устами Маленького принца верно сказал: «Мы в ответе за тех, кого приручили.»

Женщины племени, получив от меня указания, показали класс обработки шкур. С небольшими каменными ножами, мгновенно очистили шкуры, аккуратно соскребая до мездры мясо, тут же эти кусочки и поедая – двойная польза, натерли золой и распяли на просушку недалеко у костра, чтобы дым окуривал. Скребла-ножи для них из ядрищ-нуклеусов, набитых из местных кремней, наготовили пацаны – благо опыт у нас немалый уже, наловчились. Первобытные люди прыгали и радовались, еще бы – за один день столько эпохальных событий! Я не силен в антропологии, но по внешнему виду встреченные нами более походили на неандертальцев, по виденным мной в учебных пособиях реконструкциям профессора Герасимова. Выраженные надбровные дуги, могучие плечи, удлинённые руки. Хорошо развитая мускулатура. Если бы не длительная голодовка, и истощение, в единоборстве такие люди могут быть страшным противником.

Наутро отряд разделился. Наказав присматривать за Чакой, который поплелся за своими, опасливо держась в стороне, я повел оставшуюся группу на юг. Километр за километром мы углублялись в плейстоценовую степь.

Глава 13

Тем временем в лагере на острове Веры

Совместный труд воспламеняет в людях такую ярость свершения, какой они редко могут достичь в одиночку.

Р. Эмерсон

Пока мы занимались просвещением приключившихся нам на дороге неандертальцев, в лагере с нашим уходом, работа не стояла на месте. Эльвира твердой рукой вела наш колхоз к всеобщему счастью. С едой проблема была нами пусть с трудом, но решена. Металлургия шла своим чередом, и насытив людей орудиями труда простейших типов, кузнецы взялись за изготовление сложного оружия, усовершенствованных затворов для арбалетов, пил типа лучковых, долот и сверл. Где-то в недрах гномьего цеха уже зарождались железные и медные котелки! А крючки и иглы поставили на поток – слишком часто ломались и терялись. На просьбы девчонок о замене, гномы разражались обыкновенно скандалом, набивая себе цену, и остановить их мог только Федька, обещавший им, когда-нибудь, поймав на набивании себе цены, набить им нахальные рожи.

И вот, если с едой, одеждой и инструментарием мы решили первоочередные задачи, то вопрос чистоты, пардон, прямо-таки чесался, во всех местах. Задачей номер один стало изготовление мыла для нашего хозяйства. Археологи установили, что мыло начали изготавливать уже 6000 лет до нашего времени. В античные времена мыло делали из козьего, бараньего или бычьего жира с примесью золы.

Эля перед собой не ставила легких задач – будучи по образованию, — пусть и неоконченному, преподавателем физики и химии, она решила с помощью ребят сделать настоящее мыло – и сразу. Наша подвижница не разменивалась на полумеры типа щелока и мыльной травы (бывает и такая). А вот настоящее мыло… Для этого нужен был поташ, как минимум, а как максимум – щелочь, или каустическая сода. Сода каустическая применяется в химической, газовой, металлургической, нефтехимической промышленности, и если ее удастся добыть, то это двинет вперед все наши задумки с промышленностью. Но потом, после тяжких раздумий, на первых порах Елка решила ограничиться все-таки минимумом. Поташ получили по старой русской технологии – золу, что образовывалась при готовке пищи, пережигании на древесный уголь, аккуратно собирали, многократно растворяли в воде и выпаривали на медленном огне. Тем более, что чугун уже имелся и в виде сковородок и чугунков весьма пришелся ко двору, не требуя для них дефицитного железа. Получив первые объемы поташа, Елка смогла, наконец, сделать драгоценное мыло. Отдушкой пошли вытяжки душистых трав, во множестве росших на острове.

Торжественное прибытие аборигенов во главе с Костиком и Игорем поставило весь лагерь вверх дном. Не то, чтобы ребята с Елкой в главе были против новых обитателей, но вместе с новыми зваными гостями приехали и незваные. Я имею в виду таких милых спутников человека, как головная вошь (Pediculus humanus capitis) и платяная или нательная вошь (Pediculus humanus corporis). Кстати, некоторыми археологами существование этих двух видов принимается за доказательство времени появления одежды у человека – виды разделились около пятидесяти тысяч лет назад, значит пятьдесят тысяч лет назад у прародителей появилась хотя бы набедренная повязка, где и спряталась та самая Pediculus humanus corporis, пардон за подробность!

Итак, задача номер раз была – этих самых «педикулюсов» оставить в лесу вместе с другими тяжелыми пережитками каменновекового прошлого.

Эльвира все-таки гений! Если хочешь, чтобы человек что-то сделал – так заставь его страстно пожелать это сделать. Эля и девчонки, растопив баню, на глазах у прибывших пошли туда, и побыв некоторое время, в выражением крайнего удовольствия на лицах вышли. В руках несли разного рода вкусности, демонстративно употребляя их и даже (о Боже!) чавкая и облизываясь! Я, слушая эту историю живо представлял – это наша Снежная Королева, Эльвира Викторовна, чавкает и ест на ходу! Боже ж мой, куда катится этот мир! Ессно, к пиршеству захотело присоединиться подавляющее большинство – еще бы, копченой рыбы они до сих пор не пробовали, а тут… один запах чего стоит! Но не тут-то было! Сердитые Костя и Игорь пояснили, что подобная еда – только для высших существ, ну, по крайней мере – мытых! И прически, и украшения – соответственно, только им (ах, как смотрятся медные толстые кольца на запястьях, как завлекательно позванивают изумительные браслеты…). Ну, результат вы представить себе, пожалуй, можете – отмытые до скрипа неандерталки через пару часов хвастались друг перед дружкой приобретениями. Педикулюсы остались в прошлом. Шкуры, безжалостно сброшенные в обмен на красивую одежду – поднялись в небо вонючим дымом.

Вливание новых членов в наше сообщество было подобно камню, порождающему лавину в горах. Индустриализация пошла, набирая обороты. Если мне было важно защитить, обогреть и накормить на первых порах, попавших со мной ребят, то Эльвира поставила на первый план обустройство быта, путем создания удобных и функциональных вещей, пополнения запасов продуктов не только за счет количества, но и расширение их ассортимента. Как там, у Киплинга? «Человек никогда бы не стал человеком, если бы не женщина…» Неандерталки оказались непревзойденными мастерицами в обработке кожи и мехов, и наши неожиданные союзницы не давали пропасть ни единому кусочку шкуры, ни одной жилке. Так тетиву, пока не слишком прочную, то и дело рвущуюся из конопли и крапивной нити заменил отличный шнур из оленьих жил с смеси с той же коноплей и крапивой. Мало ведь знать, что из этих жил тетиву делают – необходимо знать, и как ее выделывают! С первобытными жилы в отходы не уходили, а использовались – и для обуви – унтов и мокасин, и для тетивы. Шкуры мелкой живности и птиц, даже рыбьи – все находило свое место в кладовых. Изумительные собирательницы, стоило только им показать грибы и дать распробовать блюда из них, наполнили сарай сушащимися на тонких прутьях разными сортами лесного деликатеса, перебив по результативности сбора наших девчонок. Так же оказалось, что в пищевой традиции племени не было, кроме грибов еще и ягод, к примеру, черники и малины. Поняв их вкус, малышня из племени стала днями пропадать на ягодниках острова Веры, не появляясь на обед, но исправно притаскивая громадные березовые туеса с дарами природы. Древний человек умел находить простые решения там, где нам, детям современного общества, кажется проблема неразрешимой. Какое-то краткое время стояла проблема лишь в общении, но выяснилась интересная особенность – видимо из-за развития иных, чем у нас, представителей хомо сапиенс, долей мозга, человек неандертальский обладал определенно большими способностями к общению на сверхчувственном уровне. Люди поняли, что способны понимать своих новых соплеменников, и воспринимать мыслеобразы, передаваемые ими, когда известная вам Мада, отчаявшись объяснить, что же ей нужно от Игоря Северцева, просто передала ему образ иголок для шитья – одной с рукояткой, второй – с ушком на кончике с одной стороны, и крючком – с другой. Малый мягко сказать, сначала слегка оторопел, но потом – дела то на три минуты – исполнил просимое, сделав, как он это увидел, а когда Мада, получив просимое, принялась бурно радоваться и благодарить, впал в прострацию – до этого он о телепатии только читал в фантастических книгах. Конструкция, «заказанная» Мадой таким экзотическим способом, получила название «Неандертальского Зингера» и с успехом использовалась нами потом при шитье, давая поразительную скорость на любом материале, в две нити. Возможно, в рукоделье ее используют до сих пор. А убедившись, что их понимают, первобытные люди стали мешать этот способ общения с русскими словами, добавлять при разговоре жесты и телодвижения, и «высокие договаривающиеся стороны» в конце концов, стали отлично понимать друг друга, быстро осваивая язык.

Мытье же в бане приобрело характер ритуала, освященного покровительством духов, и пользовалось большой любовью женской части. В дамских омовениях пытался принять участие и Чака, но был бит женским коллективом и с позором изгнан в мужскую баню, и в первую очередь – как еретик, вторгнувшийся в сакральный женский обряд. Не потому, что увидел дам в неглиже, совсем нет. Просто бедолага совсем потерял авторитет у своих бывших подчиненных. Нагота же, естественно, никаких эмоций того или иного толка не вызывала – есть шкура – носишь, нет – так ходишь.

Эльвира подозревала, что имя женского великого духа горячей воды, причесок и стирки она знает. Гигиена. Живет – в банной землянке. При хорошем настроении – награждает красотой и здоровьем. Если не угодишь – обеспечит поносом, паршой и прочими «прелестями». Сама она слышала, как молодая мама Умки, того самого маленького в племени, урезонивала визжащего малыша – (а кто из детей любит мыть голову?) — будешь брыкаться, придет Гиги и накажет неслуха!

Глава 14

Воспоминания и размышления Ромки Финкеля

«…и куда таки податься бедному еврею?»

Ш. Алейхем

Вот, вспомнилось некстати, стоим мы на линейке в интернате, а перед нами ползает отсюда и туда мадама Жаба, замповос, такая вот… байда. Хм. Чего это я в стихи ударился? Еще балаладу сочинить о Жанне Боруховне – незабвенной нашей замше по воспиталке. Только то, что этого сокровища рядом нет – душевно радует, ради такого счастья можно и за миллион лет до нашей эры оказаться. Нет, что вы думаете, одна дикая тетька, а весь интернат ее боится как огня – тетка подлая и может отравить жизнь… Как мне ее травила. Вот, помню, ползает она перед нами, и вещает. И не дай бог, кто зевнет. Вот уж я не знаю – то ли боженька нас наконец наградил нормальными учителями – Сергеевичем с Эльвирой, то ли их покарал…

А, ну да, отвлекся малость – я о прошлой жизни хотел поведать. Итак, типичная утренняя тронная речь Боруховны:

— Дети! Вас окружает ситуация безнравственности во всех сферах жизни, — в быту, во дворе и на улице – мутный поток, что льется на вас с экранов телевизоров, каждому ребенку, приходящему в этот мир не в самое лучшее, доброе время, необходимы нравственные опоры, чистые источники Добра и Красоты, которые всегда спасали человечество, и вы должны припадать к этим живительным ключам. Ведь именно в детстве, когда формируются представления ребенка о том, «что такое хорошо, а что такое плохо», закладывается нравственный фундамент личности. Что делать, где искать сегодня эти нравственные опоры и образцы? Только под руководством ваших мудрых педагогов! Сейчас и дома, и на улице больше безнравственного, чем нравственного, там звучат недостойные людей слова, а с экранов «телеящиков», которые стали для многих единственным «окном» в мир, вас «учат жить» туповатые уродцы, семейка Адамсов и, в лучшем случае, Бэтмэн? Не будем разбираться в причинах и искать виноватых, подумаем лучше о том, как противостоять этим негативным тенденциям, что можем и должны сделать сегодня мы.

— Вам повезло учиться в самом лучшем интернате нашего района и даже скажу – области! Вы должны гордиться честью, которую вам оказали воспитатели… Вы спросите, какого такого я всю эту муть запомнил? А попробуйте послушать этот бред ежедневно три года по одному конспекту повторяющийся, и тоже выучите дословно!

— Бла-бла-бла! И так далее и тому подобное и каждый день по часу до занятий! Как надоело – до скрежета зубов! Еще скажи, что мы должны радоваться, что у нас нет близких родственников, которые могли бы заткнуть тебе пасть и вытащить отсюда, жаба мерзкая! Или хотя бы тебя за тридевять земель закинуть – в болото, ждать иван-царевичей. Не, я согласен – надо стремиться стать нормальным человеком – все от нас в этой жизни зависит. Но почему некоторые так называемые «взрослые» в тебе человека в упор не видят? Не, по приколу, — пришел я к Жанне Боруховне Болотовой, и спрашиваю: «А правда, что Моисей специально водил евреев сорок лет по пустыне потому, что искал место, где на Ближнем Востоке нефти нет?» А она:

— Заткнись, ты позор нации, ты – скрытый антисемит, тебя удавить надо было, шо ты не сдох там вместе со своими поцами-родителями! Ты вообще не еврей!

И причем тут моя нация? Я единственный еврей в интернате, а она – единственная еврейка. И делает все, чтобы опустить меня ниже плинтуса! И конкретно – Финкель то, Финкель се, Финкель! Жаба. Точняк. Не видать ей ивана-царевича, как своих тупых ушей – это надо – типа, как она говорит – я с инЧелиХеннтной се-е-миии, а сама не знает, что такой композитор был Берлиоз, и путает его с Михаилом Александровичем Берлиозом, и когда я ей сказал, что играю пьесу Берлиоза, подняла меня на смех, заявила, что это мол, герой Булгакова! И никаких пьес он не писал. А я сыграл «Марсельезу», и спросил, шо, вИ таки вы не знаете, что ее автор как раз тот самый Берлиоз Гектор? Как она вскинулась! Чуть не убила и настучала директору, после чего я «таки имел неприятности», но Жаба показала свой натуральный цвет – аж позеленела вся. Сказала, что по ее предмету у меня никогда положительной оценки не будет! Забыла, видимо, что я немецкий учу, а она – английский преподает! Ха!

Только из-за нее чуть не сорвалась поездка на остров Веры. Мы давно с пацанами на лето хотели, куда-нибудь в поход, ну тут эта поездка и подвалила. Нас одиннадцать ребят собиралось – двое девчат и пацанов девять. Тут и подвернулась эта путевка – в турлагерь на остров. Только эта жаба с нами намылилась, могла весь отдых отравить, зараза. Накроется медным тазом весь кайф. «Шаг в сторону – попытка к бегству, прыжок на месте – попытка улететь!» Но мы с Хромым и Доком провернули дело – когда все уже в автобус сели, а билеты на поезд были отданы Хромому как старшему от воспитанников, воспитатели собрались в кабинете директора на инструктаж. Мы такие подходим к водиле – он не наш был, и говорим, что старшие мол, на совещании, велели ехать на станцию, а они, мол, догонят нас на машине директора – им, типа, обсудить надо че-то. Ну, он и купился. Мы поехали. Аха. Догонят. Счаз. Догонят, когда за высоковольтными проводами пешком с директором в Манино – поселок у интерната, за десять километров всего от нас, сходят, и поставят новые провода и ключи от тачки найдут в учительской. Мы их в сейф засунули, под журналы – типа кто-то нечаянно задвинул. Хорошо, что автобус к нам не поворачивает, до остановки тоже – будь-будь, и ближайший – через час! Поезда же через полустанок на Затонск и дальше вообще по расписанию два раза в неделю ходят… конечно, всыплют, когда догонят, но так – хоть недельку оторвемся без этой морды. Ловите нас майками. Дети то, дети се! Ненавижу!

А в лагере повезло. Нас к группе исторического клуба подключили, ребята ништяк оказались – мы с ними быстро общий язык нашли, и дальше все время – вместе. И учитель у них невредный, и училка. Хотя, конечно, кто бы мне сказал, что я с охотой бегать-прыгать с утра по часу буду – я прикололся бы. Мы в интернате на зарядку через раз ходили – оно нам надо? Не, вы сами посудите – мне с моими горбом и лапой вывернутой! Ха!

Только Сергеич может и спорить, и поболтать – на равных, а может… Ну, это такое че-то типа поглядит, скажет два-три слова – и ты уже впереди собственного визга бежишь и наизнанку, чтобы сделать, че он сказал, вывернешься. И со мной он тоже так – подошел и говорит:

— А что это я вас, молодое дарование, в строю на зарядке не видел утром?

Ну я, конечно, «убогого» врубил, типа да куда, мне, да я вот сами видите, а он:

— Ну и что? Будешь всю жизнь себя жалеть и от мрази всякой шарахаться? А хочешь, я тебя по своей методике научу приемам посильным и обращению с пригодным для тебя оружием?

Ну, я типа ломаться начал, и вообще – оно, говорю, мне надо? Я в консерву (консерваторию) после интерната поступаю, или в мед – еще не решил, но мне там мое «теловычитание» поможет, инвалидность, там, я все просчитал – на бюджет точно возьмут… А он:

— Хорош придуриваться, я же вижу, что ты болтаешь не то, что думаешь.

А пацаны его мне:

— Козел, такой шанс раз в жизни бывает, соглашайся, и дальше я… Согласился, в общем.

Ну и начались мои мучения на тему топора и кистеня. Дмитрий Сергеевич показал, как в старину пользовались таким оружием тати с большой дороги, ну, разбойники. Приемы – во! Смотрите сами – он один против троих выходил. А против него – оба Кима и Игорь Терехов с мечом, все его ученики. У братанов Кимов – шесты. Ну и что? Где они, а где их палки? Я не думал, что топор-секира такое страшное оружие в умелых руках, чесслово! У них все учебное – шар кистеня – литая резина, губчатая, топор – тоже литой резины, но такой, пожестче – им специально на тренировки делали, нетравматическое называется. Когда начал меня натаскивать учитель, я столько раз себе этим шариком прикладывал – несчетно. А сейчас… Да, как-то все получилось – раз, и мы тут приземлились. Только и помню, что Дмитрий Сергеевич орет: «Все вон!», мы было вскочили, а эта дура желтая – воронка нас раз – и мы тут как тут. Принимай, Одесса-мама!

Не, я конкретно, наверное, от этого переноса, больше всех выиграл. Когда Эльвира нашла способ выгонки этого эликсира и предложила, после того как я налопался этих ягод с медом, продолжить лечение, я, конечно, сомневался. А что сомневаться-то было? И сразу понятно – что на пользу пошло. Сейчас я – такой же как все ребята… А Дмитрию Сергеевичу – «особое» спасибо за то, что он приставил ко мне этих извергов с одинаковой фамилией – никогда не скажешь что братья – один молчит, другой все время подкалывает, Антон, собака. Они из меня душу скоро конкретно вытащат. Их никакие уговоры не берут, типа отдохнуть – учитель сказал из тебя мастера сделать – сдохнешь, но – мастером. Спасибо вам от всего моего большого сердца музыканта и медика… Сволочи!

А тут еще прикалываться начали – давай, типа, сделай оркестр из неандертальских девушек? Мы, мол, видим в них талант… Ну, насчет похохотать – я всегда с душой. Только девчонки чем виноваты? Ну, я и сделал… Видели бы рожи приколистов, когда девчата стали подпевать и подыгрывать! Как говорят в Одессе-городе – «И кто с того смеяться будет?» То-то.

Одно плохо – никак я разорваться не могу – и медицина мне нравится, и музыка… Вот и разрываюсь – сна не вижу… Куды ж бедному еврею податься, так и хочется за Шолом Алейхемом возопить!

* * *

Забегая вперед, скажу, что Роман все-таки сумел совместить впоследствии свои две великие страсти – к музыке и медицине, вплотную занявшись арттерапией как средством психической гармонизации и развития человека. Он дал научное обоснование арттерапии и обосновал ее связь с народным художественным творчеством через музыку и танец, и действительно создал работающую методику серьезного совершенствования человеческого организма комплексным воздействием музыки, запахов, медитации, физических упражнений и массажа с иглоукалыванием. Я понять не в силах ничего, а его ученики вовсю народ пользуют и еще удивляются – как это можно не понимать таких простых вещей!

Глава 15

Для кого мастерил свои барабаны Страдивари?

Купил братан квартиру и позвал пацанов.

Пришли, посидели-выпили, потом на обход территории.

— Здесь гостиная, здесь спальня, а вот и барабан Страдивари.

— Как, — говорит один из гостей. — Страдивари же скрипки делал?

— Скрипки он делал для лохов, а для настоящих пацанов он делал барабаны.

Там, где-то в потерянном нами навсегда мире остался анекдот о том, как незадачливый нувориш убеждал своих приятелей, что мол: «Страдивари для лохов скрипки лабал, а для реальных пацанов – барабаны!». Так вот. Среди нас был замечательный парнишка – Роман Эммануилович Финкель, воспитанник интерната «Звезда». Почему так официально? А вот почему. Рома был Музыкантом. Именно так, с большой буквы. Не знаю, кем бы он мог стать в нашем мире, но у нас он стал всем в смысле музыки. Ему удалось возродить утраченную казалось бы нами музыкальную культуру – парнишка смог своими руками, конечно с посильной помощью друзей, но все-таки – в основном самостоятельно, сделать и скрипку, и с появлением меди – и гитару, и банджо, и главное – не дать заглохнуть тяге к музыке у ребят. «Супердудка» с голосом неведомой зверюшки – тоже его светлой головы дело. И надумал Ромашка, видя как завороженно внимают его игре первобытные люди, снабдить их собственными музыкальными инструментами доступными для них. Ясное дело, начал с простого – пара дней работы и шкуры, выпрошенные у Эльвиры, дали пять барабанов разного калибра. Когда он успел «подписать» в свой мини музыкальный кружок пятерых самых юных неандерталок, и когда нашел время позаниматься с ними – тоже неясно, по крайней мере, Эльвира, и остальные ребята особых занятий не заметили, но – вот он, час великого триумфа! В один из вечеров, народ как обычно расположился в импровизированном клубе на открытом воздухе, вокруг костра, чтобы подвести итоги трудового дня, прикинуть задачи на следующий, просто посудачить и попикироваться, Ромка вылез к костру и объявил:

— А сейчас, в первый раз, проездом на гастроли из Москвы в Японию – вниманию уважаемой публики представляется выступление группы неандертальских барабанщиков!

На «сцену» – пяток предусмотрительно выдвинутых к костру камней, выбрались его ученицы. И они дали! За пятнадцать тысяч лет до своего создания, скрипка в сопровождении барабанов вела мелодию «Болеро» Равеля! Воздух, казалось сгустился вокруг сидящих, искры костра, вздымаясь столбом вверх, крутясь, как бы создавали светомузыкальное сопровождение гулкому ритму барабанного боя и женское сопрано скрипки вело свой рассказ о любви и страсти. Люди оцепенели вначале, а потом за спинами игравших сам собой составился некий хоровод идущих друг за другом посолонь людей, чуть согнувшихся, ритмично ударяющих ногами оземь с каждым тактом и застывающих в перерыве между ударами, когда ведет свой напев скрипка, в причудливых позах. Это было что-то. И с того момента нечто совсем уж непонятное сформировалось между всеми членами лагеря – и новыми и старыми.

Позже Мада, пояснила мне, много лет спустя, когда вполне освоила язык, пусть не без трудностей, связанных с физиологическим строением черепа (у неандертальца отсутствует подбородочный выступ, и ему сложнее освоить сложную речь, но не невозможно, как оказалось), что в тот день они происходящее восприняли как окончательное посвящение в полноправные члены племени, и впоследствии страшно гордились этим, называя себя «впервые призванными Великими Учителями».

Глава 16

По лесам, по долам

— Что такое фьючерсная торговля в каменном веке?

— Обмен двух топоров на шкуру еще не убитого медведя.

Наш маленький отряд продолжал движение к югу. Долина реки Миасс изобиловала стадами крупных животных. По пятьдесят-сто особей крупных копытных, от бизонов о северного оленя двигались в разных направлениях, выедая траву на своем пути и не особенно обращая на жалкую кучку людей. Однако ближе, чем на полсотни метров не попускали – человек раздвинул расстояние между собой и дикой природой на расстояние броска копья. Попадались стаи волков или, может быть крупных диких собак, до десяти хищников под предводительством одного – двух взрослых бежало до восьми голов молодняка, — они держались еще дальше, не нападая. Волки следовали за стадами травоядных, рассчитывая на добычу – участь ослабевших или раненых особей была предрешена. Пополняя запасы продовольствия, мы застрелили из арбалета молодого бизона. Сразу же из ближайшего перелеска выкатилась такая стая, не претендуя на основное, принялась терпеливо ждать свою часть добычи, справедливо полагая, что всего мы не сожрем. Так и случилось. Отделив наиболее мясистые куски, мы двинулись дальше, а стая расположилась у туши бычка, устроив пир над доставшейся без труда и погони добычей.

Мы несколько раз пресекали мамонтовые тропы – видно было, что этими путями миграции северные слоны пользуются многие годы – широкие полосы земли были основательно помечены. На земле валялись кучи навоза, а ветви кустарника по сторонам основательно обломаны, но деревья выбросили новые побеги, и я не сказал бы, что гиганты наносят вред наземной растительности – трава вдоль мамонтовых троп и на них самих буйствовала, получая огромные количества органических удобрений, разносимых дождями. Мелкие копытные, типа кабарги, скрывались в этой траве целиком. По сторонам тропы встречались и кости гигантов, разного возраста и «свежести», но не ранее прошлого года – падальщики потрудились, очистив их до белизны. Только раз, совсем далеко мы увидели силуэты небольшого стада – пять взрослых и два маленьких, снующих вокруг родителей. На километр было прекрасно видно, как малыши толкаются и играют друг с другом, а одна особь, очевидно мать, подталкивает их хоботом, не давая отставать от стада. Величественные гиганты пересекали наш путь, отправляясь на восток. Вскоре они исчезли из виду – несмотря на кажущуюся медлительность, скорость у них была вполне приличной – до десяти километров в час.

Я приказал усилить бдительность на марше – опасался встретить других современников мамонтов в лице носорогов и всех кто охотился на этих гигантов, например охотников на мамонтов. Мы конечно, мелкая дичь для смилодона, но после осетра и карасиком закусишь для разнообразия. Становиться дополнением к основному блюду не хотелось. И встречаться с организованной группой товарищей, должным образом не подготовившись – тоже не хотелось. Чака «со товарищи» явно продемонстрировал, что особого дружелюбия не предвидится.

Ночью мы могли наслаждаться величественным концертом северной саванны – лесостепи. Вой преследующих добычу волков, трубный рев мамонтов, раскатистое рычание еще более крупных хищников, чем волки – возможно, легендарных саблезубых кошек – смилодонов, порой в наши времена ошибочно называемых махайродами – этот хищный типус скорее всего до человека не дожил, вымер раньше, дав начало смилодонам, а вот они сопровождали человека до того самого момента, пока наш суетливый предок не повывел крупную мегафауну плейстоцена, с ней от бескормицы, по-моему, перевелись и саблезубые.

Я надеялся, что удастся достичь хотя бы места для торговых встреч, или постоянного поселения, где можно будет завязать контакт с полноценными, так сказать, хомо сапиенс. По моему твердому убеждению, межплеменной обмен уже должен был быть налажен. Поселенцы у мест, богатых на кремний, обязательно должны были бы менять этот дефицитный товар на другие необходимые вещи – может быть, посуду, например. Далеко уходить от богатых мест человеку несвойственно. Поздний энеолит по всей видимости, уже привел к развитию ремесла, хоть бы и в зачаточной форме – хороший мастер копий, луков, гончар, изготавливающий добротную посуду, корзинщик, мог себе позволить не ходить, к примеру на охоту, а выменять плоды своего труда у соседей на пищу и одежду, чтобы не нуждаться ни в чем. Это предположение и предстояло проверить.

Мы намеренно шли пешком, хоть и могли построить плот – вода быстро унесет нас, но возвращаться придется своими ногами, и рассчитать время возвращения будет сложно. Но в самом начале августа мы вышли к широкой галечной осыпи – пляжу на берегу реки. Русло делало крутой изгиб, и на большой площади, примерно двести на триста метров, мы обнаружили следы стоянок – колья от шалашей и кострища. Решили задержаться на день-два, осмотреть осыпь на предмет полезных ископаемых, подождать этих людей, и в любом случае отправляться, не торопясь, домой. Осыпь полезного не принесла, — сланцевая галька, шпаты и рыхлый песчаник. Мы почти решили возвращаться – на первый раз пройдено достаточно и маршрут нанесен на примитивный план местности, но произошла встреча с людьми, которая оправдала мои самые смелые надежды. На второй день, мы сидели у костра, обсуждая обратный маршрут. Семен увидел на дальнем краю небольшую группу людей, вооруженных примитивными луками и копьями. Мы быстро построили «черепаху» из щитов, люди неторопливо двинулись к нам, не выказывая особого опасения от встречи, не беря наизготовку оружия. В группе было шесть мужчин. Не доходя до нас около пятидесяти метров, старший из них, одетый в подобие меховых штанов широкого кроя – этакие мохнатые «бермуды» и безрукавку, тоже меховую, остановился, положил копье на землю, и вытянув руки ладонями вперед, сделал шаг через положенное копье, уселся на землю, скрестив ноги «по-восточному». Я синхронно повторил его движения, но подошел к нему ближе, на десяток метров, также положил копье наземь, и тоже принял аналогичную позу. Контакт состоялся. Предстояло лишь найти язык для общения, но если идешь навстречу друг другу – встретишься обязательно, при обоюдном желании взаимопонимание неизбежно.

Мой визави поднял вверх руку, и из группы, пришедшей с ним, выскочил молодой совсем парнишка, с несколькими наконечниками копий из кремня в руках. Изделия отличались недюжинной красотой отделки – идеально отшлифованные лезвия, проработанные кромки, изящные листовидные лезвия. Пара была изготовлена из халцедона, остальные – кремнезем.

Потом на «прилавок» были выложены пары камней – огниво-кремень, снабженные оригинальными расшитыми мешочками для ношения. Действие, в расчете на суеверный ужас и восхищение с нашей стороны, было продемонстрировано сразу – глава торговой делегации несильно ударил камнем о камень, сноп искр запалил услужливо подставленный помощником пучок мха. Также на шкуру выложили десяток кремневых наконечников для стрел – такой же великолепной, без преуменьшения сказать, выделки. Мужик уставился на меня с немым вопросом: «Давай, дядя, демонстрируй что приволок, или так, поглазеть на базар явился?» Я дал знак своим, и попросил аккуратно подать мне один из Костиных горшков. Только один. Небольшой литровый горшок из белой огнеупорной глины, покрытый глазурью, окрашенный яркой охрой с концентрическим орнаментом, оказался передо мной. «Ну вот. А я лампочки собрался изобретать,» — подумал я. Глаза торгового представителя вспыхнули не хуже светодиодов. Но он тут же успокоился, и пробурчал чего-то своему помощнику. Тот выволок откуда-то такого же объема, но более грубое изделие, закопченный со всех сторон девайс, исполненный в корзиночной технике – видна была обмазка прутьев. Мол: «У нас то же такое в наличии, не особо-то и надо!» Я ухмыльнулся. Велел набрать в нашу посуду воды. Помахав рукой «представителю», чтобы подошел поближе, поставил наш горшок на огонь. Вуаля – через пять минут вода кипела, горшок видимых изменений не претерпевал. Следом за водой в горшок отправился кусок мяса, и соль. К соли мужчина отнесся с любопытством – белый порошок за исключением запаха (я убедился, что люди каменного века не в пример нам лучше обоняют запахи) ничего ему не напоминал. Я взял на ладонь немного соли, лизнул палец, и опустил его в соль. Налипшую соль слизнул. Знаком предложил проделать то же и мужику. Он, видя, что я не корчусь в муках, сделал то же самое. Попробовал. Побежал к своим, что-то бурно забормотал, и стал совещаться с ними, активно жестикулируя. Мы ждали результатов. Оказалось, племя соль знало. Но очищать добываемую в солонцах неподалеку от стойбища соль не умело, пищу солили соленой землей из солонца, и золой. Наш суперпродукт, естественно, произвел фурор. Я насыпал мужику на ладонь немного соли, он вприпрыжку побежал угощать сотоварищей. Кстати, язык пришельцев казался мне очень знакомым. Общие корни слов проскакивали в речи тут и там. Разве что этот язык был гораздо более примитивным, состоящим в основном из корней существительных, действие – глаголы обозначались жестикуляцией. Группа в порядке иерархии по очереди попробовала деликатес, и долг платежом красен – предложила нам изрядный кусок вяленого мяса. Мы из вежливости отщипнули по куску и изобразили удовольствие. Жестами и словами нам предложили обменять соль в объеме нашего горшка, на вложенный ими ассортимент. Столько соли у нас не было – нам еще домой надо было идти, запас карман не тянет, а «ассортимент» первобытного магазина особой нужды в нем не вызывал – разве что в музей, на витрину верхнего палеолита…

Но ближайший музей в этом районе откроется через четырнадцать-пятнадцать тысяч лет… Для установления товарищеских отношений я предложил отдать им половину предложенного нам, за маленький полулитровый горшочек, наполненный солью, естественно. Аборигены согласились, торг состоялся. Дальше можно было устраивать большой потлач[13] в честь удачного бизнеса – песни, пляски, сауна с голыми тетками, контакт налажен, можно отдыхать. Я понял, что традиция «отметить сделку» имеет ну ооооо-чень глубокие корни. Повеселевшие первобытные, уже не опасаясь нас, разложили свой костер, видимо, на месте прошлой стоянки, стали готовить на костре свои немудреные блюда. Потом последовало предложение «сдвинуть столики», то есть объединить трапезу, мы согласились – нужно было налаживать контакт и дальше. Как я и предполагал, галечник служил подобием первобытного рынка, и летом, в пору, когда легко передвигаться, что по земле, что по воде, когда богатая охота не заставляет думать о пропитании на каждый день, такие рейды для обмена своими изделиями совершают сюда все племена. Вождю (мой визави оказался именно главой рода) от сегодняшнего торга было необходимо обменять свои изделия на дубленые шкуры, пригодные, чтобы изготавливать зимнюю обувь, и он ждал соседей – из племени охотников на мамонтов, которые эти шкуры добывали, умели дубить и выделывать. За свои наконечники он рассчитывал получить не меньше двух, а то и трех дубленых бизоньих шкур, пригодных для пошива подошв зимней обуви. На вопрос, чем шьют в племени, он гордо продемонстрировал костяные иголки, видимо запас для дополнительных торгов, и снисходительно предложил одну, так и быть, подарить дорогому другу, а сколько надо – поштучно обменять на мои горшки или соль, пол-литра за штуку, так и быть «только для вас, и только сейчас». «Магазин на диване» в исполнении кроманьонца. Небрежно продемонстрированная мной, и показанная в работе Леной медная иголка (из принесенных для обмена) сотворила с нашим волосатым другом натуральный культурологический шок. Игла пробовалась буквально на зуб, заправлялась нитью, прокалывала самую толстую шкуру на раз, и видно было, что вождь сражен наповал. Я понял – по прибытии домой в ласковые лапки супруги, та его зароет в самом дальнем углу пещеры, если он для любимой не принесет эту ВЕЩЬ. И скрыть ведь существование прибамбаса не удастся – сопя и вздыхая, на невиданное чудо из-за его плеча пялились соплеменники. Заложат, как пить дать, и авторитет вождя не поможет! Я подумал, была, не была, и велел принести зеркальце. Вождь, видевший свою физиономию доселе только в мутных водах луж и ручейков, вначале отпрянул, когда из круглого окошечка ему скорчила рожу отвратная морда, и отбросил его с сторону. Но потом, видимо, что-то поняв, схватил зеркало, поднес его к носу, и стал рассматривать, кривляясь и гримасничая. Мои ребята с трудом удерживали смех. Но я велел быть настороже – кто его знает, вдруг обладателей таких несметных богатств вместо обмена решат банально укокошить? Но к чести достойного вождя, он сумел преодолеть в себе жадность и явно нехотя вернул и зеркало, и иглу, всем своим видом показывая, что обменный фонд для приобретения таких немыслимых сокровищ у него маловат. Но я предвидел это, и реакция человека, оценивающего трезво свои силы и не идущего на поводу у алчности, мне понравилась. Показав, что это – подарок, в залог добрых отношений, я вернул и иглу, и зеркало, добавив от щедрот еще одну иголку. Мужик раздулся от гордости как рыба-еж, буквально добавив два-три размера, всем видом показывая соплеменникам – вот насколько крут ваш вожак, что ему за красивые глаза дарят такие вещи. Но мой план был поистине иезуитским. В ходе беседы с вождем, я постарался выяснить у него, а не желает ли его светлость, чтобы его племя стало в регионе не только нашим эксклюзивным, так сказать, дилером подобного товара, но и само научилось производить оные, как и многие другие полезные вещички. Дядька призадумался, и сообщил, что оно бы и неплохо, но как такое осуществить себе он представляет слабо. Я предложил направить к нам на обучение молодых охотников и девушек, чтобы вернувшись, они передали полученные знания племени Кремня (так я перевел для себя название общины). Он призадумался. Умения – оно, конечно, хорошо, но лишать племя защиты в лице молодых охотников – не есть гут, прямо-таки и читалось на его лице. Потом он спросил меня, а молодые девки и совсем молодые пацаны-ребятишки подойдут? Выживут или нет дети от четырех до семи до возраста, когда они смогут охотиться, работать с камнем и приносить реальную пользу племени – еще неясно, а с девицами и так в племени перебор, от некоторых лишних женщин – корми их, да еще слушай попреки – он и сам бы с удовольствием избавился. Вот если бы уважаемый вождь Род (это я если не поняли, г-н Родин Д. С. собственной персоной) дал бы ему за каждую их передаваемых на обучение по зеркалу, игле и горшку, за мальцов – в двойном размере, то сделка, быть может, и состоялась бы к обоюдному удовольствию. А уж по завершению обучения – конечно, залог вернут, если люди вернутся в племя. Даже доплатят. Наконечниками для копий, например. Если совет племени скажет. А пока учатся – пусть будут членами уважаемого союзного племени, приносят ему пользу – если смогут. На том и порешили. Хитрость вождя мне была видна как на ладони – вернутся отданные или нет, бабка надвое сказала, а вот вещи – штука реальная, а к моменту возврата – или ишак сдохнет, или падишах… Ну, или вещички пропадут на крайний случай. Двое человек ушли исполнять волю вождя – привести пять девушек и троих ребятишек пяти лет, обещали вернуться через пять дней. На обратный путь к озеру Веры нам предложили – и мы не отказались, в проводники троих членов племени, для разведки дороги и установления наилучшего места для торга в будущем. Таскаться с тяжеленными тюками за триста верст на горбу до появления у нас тягловой силы я совершенно не собирался.

Люди ушли, мы с вождем беседовали, налаживая общение, нам по мере сил помогала в разговоре Ира Матниязова – как нам показалось, в словах Мудрого Кремня – так нам представился вождь, немало тюркских корней слов. К тому же девушка с прирожденной пластикой танцовщицы умела изобразить необходимые понятия движениями, и хотя вождь первоначально косился на нее, как же – женщина участвует в серьезном разговоре, но потом перестал. С видимым удовольствием он наблюдал за грациозной нашей татарочкой, изящно показывающей то «бежать», то «идти», то «делать», «зажигать огонь», все то, на что не хватало слов, у нее выражалось языком тела.

С языком особых проблем не возникло, — он в первую очередь был предметным и ситуационным – глаголы – соответствующие движения, жесты, слова – короткие слоги. Насчет «тюркских» корней – я конечно загнул, пожалуй. С таким же правом они могут быть и прорусскими, проиндийскими и прогерманскими. Если ориентироваться на современную нам науку – на этих территориях формировались языки индоевропейской семьи, а языки моих собеседников были скорей тем языком, на котором дитя зовет мать – любой национальности женщина этот крик поймет без перевода. Антон чуть не с пеной у рта доказывал, что они – эти люди чуть ли не на древнекорейском разговаривают, обосновываясь тем, что мы сейчас все-таки ближе к Западно-Сибирской низменности, Тормасов буркал, дескать, что тут имеют место быть натуральные протоарии, тут мол арийцы бебегали стадами и потом смылись в Индию. Короче говоря, как у Эдгара По в рассказе «Убийство на улице Мод,» слушавшие невнятное бормотание обезьяны определили его как речь на малознакомом языке. Ира слабо помнила родной язык, наши корейцы были ими только «по паспорту и по физиономии», хоть и увлекались национальным таэквондо, а про знание Тормасовым «Протоарийского» я вообще помолчу. Назову его «древнекаменным», если угодно – все равно на великой равнине, в центре Евразии, где расположена Страна Городов, куда мы попали, в исторически короткое время распространилась смесь исконного языка с упрощенным нашим, русским, с решительным перевесом в сторону последнего, в силу его культурной экспансии – так в наше время распространяется английский, являющийся основным языком компьютеров, кино, мореплавания, и науки.

Пока мы таким образом общались, к нашим друзьям подкрался «культур-шок номер два», если считать первым знакомство с иглами и зеркалами, то мужиков повергло в очередной ступор знакомство с нашим оружием и инструментами. Лезвия копий и ножей для лучшей сохранности в пути были помещены в ножны и чехлы, луки размещались в тулах. Когда сын вождя, тот самый помощник, взятый в свой первый торговый поход, гордо продемонстрировал Степину, как он своим каменным ножом отрезает ствол прямой рябинки, видимо на древко для копья, аккуратно надрезая по кругу, тот, пожав плечами, достал из ножен кхукри, несильным с виду ударом перерубил стволик. Несколькими точными движениями Сережа освободил ствол от ветвей, и выжидающе поводил лезвием по тонкой вершинке, дескать, где конец делать будем? Получив указание, он опять же одним ударом срезал в нужном месте вершину и протянул полученное для дальнейшей обработки. Парень ухватил полученную заготовку ратовища[14], дунул к отцу.

— Мдя. Теперь точно его назовут как-нибудь типа: «Обалделый Олень», или «Опупевший бизон»… раздумчиво протянул Степин.

Наша неспешная беседа с участием подтанцовки в лице Елены прервалась бурным прибытием к Мудрому Кремню сына. К сыну прилагались – обалдевшая физиономия – одна штука, заготовка для древка из рябины – один экземпляр. Бурно жестикулируя и показывая на Сергея, малый в нескольких движениях поведал о чудо-орудии на поясе нашего пацана. Виновник обсуждения спокойно стоял стороной, почесывая покусанную комарами шею. Вождь остановил отпрыска, и разразился бурной речью, смысл которой был в том, что главного-де мы ему не показали, и он готов обменять еще десяток девок на один нож, если, конечно тот не в единственном экземпляре… И прямо сейчас он пошлет человека догнать ушедших за учениками. Я понял, что ни ножей, ни копий с подобными наконечниками в регионе еще не видели – эпоха меди еще не дошла на эту часть территории Урала. Правда, время показало, что это не совсем так, но вина в том была не наших знакомых и их соседей. Поэтому предложил вождю отправить с нами на учебу его сына – этого нервного молодого человека, за которого мы оставим в залог и такой же нож, и даже – еще вот какое сокровище.

— Смотри, — я расчехлил свою пальму, и несколькими движениями снес пару верхушек кустов, потом снял с древка лезвие пальмы, и тоже действие повторил, пользуясь орудием как мачете. — Опять же, сын будет старшим над своими соплеменниками, и научится управлять людьми, совсем как Мудрый Кремень! Мы научим его и делать такие же предметы для племени. Вождь боролся с противоречивыми чувствами – с одной стороны стать владельцем невиданного сокровища, с другой – расстаться с отпрыском, может быть навсегда – кто их знает, этих пришельцев? С другой стороны – если пришельцы не обманут, то через три зимы его сын, вооруженный этими орудиями, сможет поднять могущество племени на небывалую высоту, и ему будет кому передать бремя власти… А если нет… он еще молод, и у него успеет появится не один наследник. Вождь пообещал поразмыслить до прихода посланцев, но было видно, что и на эту сделку он внутренне готов.

С вождем было, несмотря на языковой барьер, тающий с каждым часом общения, разговаривать просто. Как любой дельный руководитель, Кремень думал не только о дне сегодняшнем, не только о личном благе, хотя и его не упускал из виду, но и о благе тех, кто доверился ему, и искал выгоду для племени там, где возможно. Причем по-своему, он был благородным человеком. Можно привести кучу примеров, как не только люди, но и государства грядущих времен, увидев у соседа то, что им понравилось, в первую очередь, пытались это отобрать, и только потом, крепко получив по сопатке, задумывались о конструктивном диалоге и торговом обмене. Вождь был, повторю, благороден в отличие от таких потомков – он понимал, что владеющий тайной изготовления этой вещи, может ее изготовить еще не раз. А раз так – есть возможность понравившееся обменять на то, что ты можешь делать лучше, или сделать, допустим, часть работы, которая необходима владельцу вещи. Важным результатом было то, что племя знало начатки земледелия и выращивало ячмень и окультуренную рожь. Семена ржи и ячменя люди высаживали в пойме реки – притока Урала, в землю после спада воды, в ямки, сделанные палкой-копалкой. Урожай потом собирали вручную, срезая колосья, вручную же провеивали и растирали в примитивных каменных терках. Терки для зерна, ступки хорошего качества и каменные песты умельцы племени делали сами, и наравне с оружием они были хорошим средством обмена с соседями.

Из муки готовили пресные лепешки. Небольшие запасы муки и зерна Кремень согласился обменять на горшки по объему, сколько войдет, и довольно заулыбался в предвкушении очередной доходной сделки.

Прибытие другого племени – охотников на мамонтов ожидалось со дня на день. Это племя не отличалось особой толерантностью и соблюдением общечеловеческих принципов общения. У них как раз в первую очередь на повестке дня стояло – вначале попробовать контрагента «на зуб», а потом уже искать пути взаимовыгодного обмена. От людей Кремня они уже получали по шее, но кто знает, с какими силами придут сегодня, и какое у них будет настроение… Поэтому Кремень предложил заключить союз на время торговли и выступать единым фронтом, как в случае торговли, так и нападения, возможного со стороны охотников. Я согласился.

Я спросил, разумеется Кремня, стоят ли такие торговые отношения того, чтобы их вообще поддерживать, на что тот ответил уклончиво – мол, в жизни не так уж много развлечений, стоит пользоваться каждым шансом развеяться… Ню-ню.

Охотники прибыли на следующий день. Вначале на галечник выскочило с воинственными воплями два десятка полуголых индивидуумов, до глаз заросших буйным волосом, с копьями и копьеметалками в руках. Впереди бесновался солидных размеров мэн с дрыном в полтора его роста. Люди мамонта были приземистей, но шире в кости. И тем не менее, это были те же кроманьонцы, с европеоидными чертами лица. Если племя Кремня не отпускало бород непомерной длины, обрезая излишки, то «мамонтятники» свои холили и лелеяли, украшая косицами, вплетая цветные камешки и перья, закрепляя полученную красоту глиной и салом. Прически на головах охотников тоже присутствовали, также закрепленные салом, а может даже и прутьями, они изображали рога и гребни. На лицах, и без того не блещущих красотой, и чистотой, синей глиной были нарисованы клыки мамонта, по всей видимости, — закрученные вверх полосы от ушей. Ожерелья зубов на груди показывали достижения каждого из приплясывающих на пляже «очаровашек». Вождь буркнул что-то наподобие – ну вот, опять драться, и скинув безрукавку, покрепче стиснул копье. Как только он собрался шагнуть за край щитов, предусмотрительно выстроенный нами, его остановил Антон Ким.

— Дмитрий Сергеевич! А можно я этому троглодиту, гному-переростку табло начищу? Спросите у вождя, так можно?

— Антон, что за тон? — возмутился я.

— А что, каменный же век, бескультурие полное, сами понимаете – с троглодитами жить – по-троглодитьи выть. Ну спросите же, страсть как хочется силой померяться!

— Ладно. Иди, Илья Муромец русско-корейского производства!

Я быстренько уточнил у Кремня, есть ли какие препятствия в подобной замене, или принципиально сражаются только вожди? Кремень ответил, что нет таких обязательств, но в успех молодого человека он не верит, вот если бы вышел я, как самый здоровый по виду, то он бы не возражал, а так – во избежание, так сказать, напряга в торговых делах, пойдет он.

— Ага, станет еще наш учитель на каждого балбеса размениваться! Много чести! Врежь ему, Антошка, а не то я сама пойду ему накостыляю, — завизжала Ирка.

Пока Кремень озирался, пытался понять, что за разговор у нас происходит, Антон изящным сальто перемахнул через щиты, и оказался – боже ж мой! С тем самым ратовищем без наконечника в руках, которое намедни сделал сыну вождя Сергей Степин. Не останавливая движения, плавно отвел летящий к нему кремневый наконечник копья, и на противоходе врезал комлем по «хозяйству» оппонента. Когда тот ожидаемо согнулся, Ким добавил уже рукой в район почек. Иппон. Чистая победа. Лежа на галечнике, гражданин первобытного общества держался руками за поврежденное хозяйство, открывал и закрывал рот, но стойко удерживал крик внутри – охотнику не положено. Он, бедолага, видать рассчитывал на долгие пляски с бубном, но сам же в бубен получил без лишних экивоков, и лишнего членовредительства – разве что самое дорогое слегка пострадало. Поединщика отволокли соплеменники в задний ряд, и вперед вышли, тоже без лишних слов женщины, которые разложили на гальку шкуры бизонов – целиком, мамонта – большими кусками. Шкуры были как с волосами, так и без, начисто выскобленные и продублённые. Кремень обменял десяток наконечников для копий и каменные ножи, исполненные вместе с рукояткой из камня целиком, каменные топоры с отверстием для топорища, костяные иглы. В обменный фонд со своей стороны я предоставил выменянные мной у Кремня кремневые ножи и наконечники, оставив пару для образца, и пяток глиняных кувшинов большого размера. Кремень ревниво смотрел за мной, но убедившись, что ни волшебных зеркал, ни иголок, а тем паче – ножей я к обмену не предлагаю, успокоился и вздохнул с видимым облегчением. Наши сокровища на виду не находились. Ножи лежали в ножнах на поясах, лезвия пальм – закрыты чехлами. На взгляд и не определишь – что там, драгоценная медь, или обычная кость с камнем – ножны оружия «мамонтовых» были отделаны нисколько не хуже, но содержали в себе лишь камень и кость.

В результате экспресс-обмена мне досталось пять неплохих шкур бизона – толстых и хорошо отделанных, пригодных на подошвы для обуви, и кусок мамонтовой шкуры около двух квадратов площадью. Также были предложены на обмен куски бивня, толщиной с руку, длиной примерно с полметра. Я взял пару штук, обменяв их на два кремневых ножа, любезно одолженных Кремнем, пойдут на разные полезности типа ножевых рукояток. Видя, что к торгу больше предложить нам нечего, гости ретировались так же быстро, как и появились, не вступая «в разговоры за жизнь». Через час поблизости уже никого не было, а мы остались ожидать племя. Кремень предложил послать людей на охоту, и моих и его, я согласился. Ведь ничто так не сближает мужиков, как совместная рыбалка и охота! Ну разве что, пьянка… но вводить в обиход алкоголь я не собирался, хотя все возможности и были. (Эльвира на острове организовала производство простейшего самогонного спирта для настоек в медицинских целях и спиртования дубильных растворов для шкур). Я и не думал, что дрожжевой грибок – такое распространенное явление в природе! А керамический котел, наполненный брагой, с плавающей внутри крупной плошкой и вогнутой крышкой, наполненной часто меняемой водой, при нагреве этого «прибора», способен дать вполне себе приличной крепости самогонный спирт, при очистке активированным углем превращающийся в чистейший ректификат! Производство и запасы, естественно, были взяты под строжайший контроль.

Человек существо шустрое, до глупостей он сам додумается. Своих же воспитанников от курева и водки я был намерен держать как можно дальше и дольше – от отсутствия оных еще никто не помирал.

Отловленный мной на попытке использования в качестве заменителей табака (см. рецепт трубки мира из Гайаваты) сушеных листьев ивы гражданин Рыбин С. В. был нагружен дополнительной пробежкой по «тропе смерти» – раз дыхалка позволяет, почему бы не пробежаться лишний разок, затем – внеочередным нарядом на очистку сортира, путем переноски содержимого на огород, и укладку в свободное время дорожек из плитняка в лагере. По-моему, повторить его подвиг пока еще не собрался никто. Во избежание. А Федор иногда демонстративно осведомлялся у Рыбина, не желает ли он забить «трубочку мира», сходить «перекурить», а то, мол, появились «неотложные нужды по благоустройству ароматного свойства», а поручить некому, за отсутствием штрафников. Куряка вежливо отказывался, и распространял свой опыт перекуров среди новичков случайно оказавшихся рядом, и желающих узнать, как и что это такое – курить, что это такое, примерно такими словами:

— Хотите закурить – берете сухих листьев – одну пригоршню, в одну руку, лопату и бадейку для выноса отходов – в другую, и со всем этим идете к Автоному, а он вам объяснит, чего и куда совать. То есть – лопату суешь в… гребешь, пока не выгребешь, бадьей – таскаешь до полного изнеможения…

— А листья причем? — удивлялась молодежь

— Листьями ж… потом подотрешь… — хмуро пояснял Серега любопытным, оставляя тех в полном недоумении и неясности.

Кстати, словцо «перекур», в общем-то не имеющее прямого отношения к курению, а обозначающее в большинстве «короткий отдых», как-то быстро исчезло из нашего лексикона.

Охота и рыбалка сотворили нашим новым друзьям «культур-шок номер три», это крючки, с использованием которых я нахлыстом за полчаса натаскал на перекате полтора десятка превосходных хариусов, и лук, о котором речь пойдет особая.

Луки мы не демонстрировали никому, они все время лежали в тулах. Когда охотники вышли к пойме ручья, впадающего в Урал выше по течению, сын вождя увидал небольшое стадо оленей на водопое, и тихо оповестил об этом всю команду. У людей Кремня луки давно были в руках, и углядев стадо, метров за триста, они присели и предложили скрадывать оленей, чтобы подползти метров на двадцать-тридцать, иначе учуют, и удерут, не дав произвести убойного выстрела. Луки древних, конечно были еще те – обычные гнутые палки с волосяной тетивой. Сережка Степин, явно красуясь перед ними, пожал плечами, достал свой тисовый, из роскошного берестяного расписанного колчана, неторопливо набросил тетиву, надел наруч на левую руку. Прислюнив палец, парень определил силу и направление ветра, вдруг резко рванул к стаду. Рома Ким придержал бросившихся было за ним охотников, натянул свой лук и спокойно пошел следом. Сергей, за полминуты одолел бегом две сотни метров, выбежал на пригорок и одну за другой отправил две стрелы. Пока охотники с Романом трусцой добежали до Сергея, он еще преодолел полсотни метров, и дополнительной стрелой добил в шею подраненного в заднюю часть туловища молодого бычка. Две туши – как раз, чтобы накормить свежим мясом всех присутствующих на галечнике. Охотники снова впали в ступор, теперь уже надолго – небывалая эффективность клееных длинных луков из тисового молодняка поразила их в самое сердце. Для исследовательской партии были изготовлены первые клееные луки из тиса – оленьи жилы по наружной дуге кибити, выраженная накладная рукоять, проклейка берестой снаружи по исконно русскому рецепту, плетеная крапивно-льняная-конопляно-волосяная тетива. Стрелы шлифованные на лучковом токарном станке, вывешенные и пристрелянные с наконечниками из чугуна разного назначения. Сам лук покрывался лаком на основе канифоли. Получился весьма неплохой вариант, с учетом подгонки оружия и стрел по руке стрелка, с помощью Кости Тормасова, имеющего разряд по стрельбе из лука и Сережки Степина – просто «лучника от бога», чувствующего древнее оружие на уровне инстинкта. Может и средние по нашему времени, эти луки в этом времени точно были супероружием, метая стрелы прицельно на полторы сотни метров без напряжения. Диоптрический прицел для нашего оружия мы легко исполнили и на имеющемся у нас уже оборудовании. Классический прицел современного нам лука очень похож на оружейный диоптрический прицел. Кольцо несколько больших размеров делают светящимся с вертикальным уровнем для прицела внизу. Прицельные мушки в большом количестве находятся справа, они служат для регулировки прицела и введения поправок на ветер и расстояние. Мы же обошлись без подсветки, хотя мысли использовать впоследствии светящиеся составы – если удастся добыть, остались. Кольцо из кости для прицела и метки несложно было сделать и нам.

А вот дальнобойность даже лучшего «лука из палки» – максимум сотня метров. Действительный выстрел – двадцать-тридцать, для стрелы с кремневым наконечником, – может и менее. Стрелы наших луков прошивали тушу почти навылет, несмотря на широкий охотничий наконечник-срезень[15]… Охотники, с уважением поглядывающие на ножи наших парней, вырубивших ими длинные жерди для переноски добычи, подхватили оленей и двинулись назад. На всю охоту не затратили и часа, против ожиданий вождя, который полагал, что хоть места и богаты дичью, но она пуганая, и придётся ее загонять и добывать хорошо если не остаток дня, а то и больше.

Прибежавшего с докладом об удачной охоте сына, еще не выслушав, он наградил подзатыльником – Кремень решил, что тот по какой-то причине потерялся и вернулся на стан. Неприятно, но всякое же бывает… Или старшие отправили назад, как не справившегося, а то и хуже того – спугнувшего дичь, что совсем позор, как людям в глаза. Сынуля, потирая затыльную часть организма, нисколько не расстроенный несправедливостью, завопил, что-де все в порядке и его не прогнали с охоты, а охотники возвращаются с добычей, которую убили чудесным оружием пришельцы.

Мелкая змея Елена прошипела:

— А вам, Дмитрий Сергеевич, поведение вождя никого не напоминает? Вы тоже иногда не выслушаете, и сразу – подзатыльник.

— Эльвире Викторовне пожалуйся на непедагогические методы.

— Ага. Она вообще прибьет.

— И часто прибивает?

— Не-а. Редко. Но – по делу. А если по делу – вроде не обидно…

— Ну я вроде, кажется, тоже по делу? Ладно, усовестила – больше подзатыльников не будет, буду воспитывать словесно.

— Нет-нет-нет-нет, — завизжала вредина, и зачастила. — Лучше подзатыльник… и доходит быстрее, опять же… через уши-то, да если еще немытые, вон, как у Антошки Кима… пока дойдет… а нотации слушать – сама убьешься, и вашего драгоценного времени жалко…

— Пожалел волк кобылу… — буркнул я

— А я сейчас точно тебе леща такого выпишу, зараза – чуть что, все бы тебе Антон Ким да Антон Ким, — встрял обиженный Антон. — Сама шею через раз моешь, а вдруг любимый питекантроп не придёт, а я как дура – с чистой ше-е-е-й ходить буду!

— Ах ты, паразит такой!

И на галечнике завязалась шутливая свалка, победа в которой оставалась пока за сильной половиной человечества.

Кремень одобрительно кивал головой и говорил что-то вроде: «Так мол, ее, так. Пусть свое место знает!»

Я не выдержал, и покатился со смеху, через силу прикрикнул на ребят, чтобы они прекращали битву, пока их не сдал в племя Кремня – одного, а другую – к Мамонтам, на перевоспитание. Свалка прекратилась, бойцы сели друг к другу спинами и надулись.

Охотничья команда принесла добычу. Мы с ребятами решили поделиться с кремнями рецептом полевой коптильни. Быстро нарезав прутьев, соорудили из них большую редкую корзину высотой около полутора метров. В нее поместили подсоленную оленину. Получившееся сооружение дополнительно обмотали ветками и листвой, сверху устроили редкую крышу. В галечнике прокопали недлинную канаву шириной и глубиной в ладонь, вывели ее под получившееся сооружение, плотно прикрыли верх канавы плитками песчаника, ветвями и песком – чтобы не проходил дым. У конца канавы раскопали яму побольше, замостили ее песчаником, и разожгли костер из ивы и ольхи. Дым от костра, благодаря небольшой тяге, уходил через канаву к мясу. Постепенно подкладывая небольшие ветки в таком сооружении можно закоптить за четыре-шесть часов вполне приличное мясо. Время у нас до возвращения посыльных было.

Пойманных мной хариусов пожарили в листьях и глине, поделили между всеми, устроив легкий перекус. От людей Кремня к столу были те самые пресные лепешки, напоминавшие вкусом, консистенцией и цветом еврейскую мацу. Ребята же были в восторге – пусть хоть какой-то, но хлеб, ура! Я восторгов не разделял, но радовался, что теперь мы сможем вернуть этот привычный продукт питания на наш стол. Закваска – не проблема. Дрожжевой грибок в природе присутствует практически везде. А вот и испечем настоящий хлеб, когда соберем первые урожаи.

За обучением наших новых друзей-союзников незаметно прошло время. Оказалось, что коптить мясо впрок они не умели, делая запасы только зерновых – они не портились при хранении, подсушивая съедобные корни, среди которых были луковицы сараны и собственно дикого лука, собирали бобовые – возможно, предок фасоли. Из зерен распаривали в горшках у огня кашу, добавляя в воду для быстрого закипания раскаленные камни, сдабривая получившееся варево мясом. При удачном охотничьем сезоне мясо вялили на солнце. Так же поступали и с рыбой, если удавалось добыть острогой с берега, но такое случалось редко.

Глава 17

И какая же мать согласится отдать…

Дайте нам только повод – моментально закатим скандал.

А если повода не будет – тоже скандал закатим.

Но без повода намного интересней: неожиданный скандал – ушам отрада!!

Вот-вот придут люди племени Кремня, и мы отправимся в обратный путь… Ага. Разбежался. Уже представлял, что скоро побежим мы домой, и увидим берега ставшего родным Тургояка. Расчувствовался, понимаешь. А Корней Ивановича Чуковского не забыл? Между прочим, обязательный школьный курс:

Да и какая же мать

Согласится отдать

Своего дорогого ребёнка

Медвежонка, волчонка, слонёнка,

Чтобы ненасытное чучело

Бедную крошку замучило!

Ну как? Договариваясь с Кремнем, забыли отцы народов, что мамаши передаваемых на воспитание имеют к тому собственное отношение. А отношение было вот каким.

С утра пораньше, на следующий день после удачной охоты, мы с Мудрым Кремнем вели неспешный разговор у костра, обсуждая детали предстоящего «союза великих племен», вполне себе довольные как принятыми судьбоносными решениями, заключенными договорами о сотрудничестве двух великих держав, и прочая, и прочая, и прочая… Некоторая расслабленность после проведенной с учениками зарядки и сытного завтрака, на которую как на бесплатный цирк с интересом полюбовались люди племени Кремня, способствовали неспешной беседе. Что еще для полного счастья в его первобытном варианте надо? Добрая охота, успешная рыбалка и полное брюхо после них – лежи себе, вкушай наслаждение полной мерой. Не тут-то было. Посланные вернулись, притащив вместо ожидаемой ребятни на учебу, разъяренных мамаш со всего племени, кто нашел возможность оторваться от любимых чад на время, поручив их заботам старших. Руководили «делегацией» жена вождя – точная копия палеолитической Венеры во плоти, и шаман (а может, колдун – кто их разберет сразу). С визгом и воплями женщины выкатились на пляж и сурово поставили вопрос о лишении вождя за торговлю живым товаром – будущим рода – детьми – доверия. Причем самыми радикальными революционерками предлагалось лишить его и головы, вместе с доверием. Увидев нашу компанию, набежавшие дамы завопили совсем уж несносно, а я понял, что попал с Мудрым в классическую ситуацию, когда жена застает мужа на месте преступления – за распитием с друзьями на собственной кухне. Скалкой получают все, кто не успел смыться. Набор ингредиентов соответствовал – кухня – сойдет пляж, муж – в наличии, никуда соколик не делся, друганы мужа – все, кто не с нами прибежал. Посланники с виноватыми рожами и украшенные фингалами для симметрии, наверно, у одного справа, у другого – слева, украшали собой пейзаж на заднем плане.

Мдя. Ситуация, однако – похоже вождю на этой неделе трепка была показана по гороскопу, от судьбы не скроешься – от людей Мамонта не получил, доберет свое от супруги. «Шура понял, что его будут бить, возможно, даже ногами». Кремень съежился и попытался отползти от разъяренного женсовета. Видимо думал: «Пронесло с людьми мамонта, авось и на этот раз хитроумные пришельцы чего придумают.» Толстомясая супруга ловко (откуда столько грации?) подскочила к мужу, и нисколько не заботясь о его реноме у соплеменников, отвесила хорошего пинка, призывая всех духов камня, леса и воды в свидетели, что такого паразита еще не рождала земля, что вместо торговли камнем он торгует собственными детьми, продавая их людоедам, и кстати, где эти людоеды, ибо она сейчас им покажет, как отучиться от мясного меню, примерно так можно было перевести ее вопли на понятный язык.

Положение снова спас наш вездесущий Антон Ким. Упав на колени перед матроной, рядом он таким же образом поставил сынка разъяренной фурии, и на неплохом уже (а как же вы думали? Почти неделя практики и полного погружения) языке людей Кремня завопил.

— О несравненная своей красотой среди дочерей Великого племени Кремня! Попирающая своей силой самку мамонта! Рождающая могучих сыновей и дочерей! Мать народа Кремня! Услышь меня, друга твоего несравненного сына – могучего охотника Зоркого Оленя (кланяйся ниже, паразит, а то нож не подарю! – это уже новоокрещеному Зоркому Оленю.) Позволь мне, воину племени Рода (ну, раз уж так представился Кремню – так тому и быть, поправлять не буду) подарить в знак дружбы и любви этот ничтожный подарок. Я и мой отец – могучий вождь Род дарят это тебе в знак нашего расположения и дружбы. (чего-чего? Эт когда я его усыновлял, боль зубную? Р-р-р-р-р-р!!!)

К ногам изумленной «Матери народа» вываливается: пара горшков, иглы, нож из маленьких, приготовленных для обмена, еще зеркальце и браслет витого плетения… Немая сцена. Каких только эпитетов за свою жизнь не слышала бедная (гм…) женщина. Неуклюжая носорожиха было пожалуй, из категории необидных… Слышали о том, что женщины ушами любят? Ну, вот так-то. Видя что первоначальное напряжение спало, Антон быстро-быстро, насколько позволяет знание языка, сообщает, что он и его племя приглашают к себе детей Кремня, для учебы, так как хотят передать свои знания им, в обмен, получив знания людей племени. Что хочет видеть у себя в гостях как достойную мамашу, так и несравненного по зоркости ее сына, первым заметившего на недавней охоте стадо и обеспечившего добычу (В принципе, почти что так оно и было), и достойного вождя, и его достойный отец – вождь с ним вполне согласен. Так хитрющий Антон Ким десятком слов приобрел в племени приемную мамашу и ярую защитницу его интересов.

— А кто твой достойный отец?

Эта мелкая зараза указывает на меня.

— А мать?

Антон запинается… молчит немного, а потом выпаливает, что его могущественная и несравненная мать, жрица науки Эльвира, осталась в священном месте хранить очаг отца с другими детьми.

— Когда бы ты ни пришел к нам – ты или твои родичи, знай, что у моего очага ты всегда найдешь приют и ласку. Это говорю я – Мать племени Кремня, дочь людей Мамонта! Все слышали?

Потом жена вождя обратилась к соплеменникам, и заявила примерно следующее.

— Все слышали, как надо обращаться к уважаемой женщине? Учитесь. Слушайте все! Так вот, у меня – слава духам – появился новый сын. Как тебя зовут, юный воин?

— Антон. Тон… («Тяжелый» – на языке племени Кремня) Значит – Тяжелый Кремень, так будут тебя звать у очагов моего народа.

Могучая длань самозваной мамаши цепляет вихры парня и прижимает к необъятной груди, прямо к соску. Амба. Обряд усыновления, феноменальный по краткости, состоялся.

Я думаю: «Ну, вот. Без меня меня женили. На Эльвире, кстати… породнили с племенем Кремня… Неплохой вариант, как ни посмотри… Только вот согласия ни моего, ни Елкиного никто не спросил!» В памяти поставив заметку – начистить самозваному сыночку и по совместительству – свату при первом удобном случае холку, выступаю вперед, и говорю, что-де да, и я и дети подтверждаем вышесказанное, и у моих очагов, и в любое время, и так далее, и тому подобное…

Дама между тем обращается к своему супругу, победно усмехается и сообщает благоверному, что не возьми она ситуацию в свои нежные лапки, то он бы все про… провалил, в общем, и надежды на него, кроме как… ну почти никакой. В закрепление нам предлагают проследовать к стоянке, где у очагов определить все варианты сотрудничества, ибо дело это небыстрое и требует обстоятельности и внимания к деталям, что присуще только женщинам (Кто б сомневался!).

Мне и вождю остается только покряхтев, согласиться. Матриархат – форева, в натуральном виде. Племя обитало на берегу достаточно глубокой и быстрой реки, изобилующей каменными галечными пляжами и перекатами, как все реки Урала, пробившей русло среди скал. Местом жительства людей служил ряд пещер, образованных в берегу, одна – большая и глубокая до ста метров в глубину, и ряд поменьше. Кроме них были еще временные сооружения из поставленных на попа камней типа дольменов и наваленных на них беспорядочно ветвей. Но зимой в этих полушалашах не жил никто. Они использовались как временное жилье летом и склады производимых изделий, а также, иногда, охотничьей добычи. Перед основной пещерой – домом племени неугасимо горел большой костер, по ночам поддерживаемый группой дозорных. Считалось, что в нем живет душа племени, и если его хорошо кормить и поддерживать все время, не давая угасать, он даст взамен удачу и процветание людям. Люди эти уже умели добывать огонь сами, и не нуждались в постоянной поддержке и сохранении огня, но традиция главного огня племени – осталась. В пещерах стоянки нас ожидало первобытное гостеприимство во всем его цвете – шкуры у очага на лучших местах, первые мослы из котлов, и прочая и прочая и прочая, включая неимоверное количество блох, кишевших в шкурах на лежанках. Зерна горчицы и полыни, донника и пижмы растертые в порошок, быстро выгнали шестилапых на свежий ветер, после чего у меня появилась репутация неслабого колдуна, и конкурент в лице штатного шамана, прибывшего с женщинами отгонять «злых пришельцев». Кстати. Чтобы не заморачиваться с доставкой «к рынку и обратно», тетки привязали старикана к шесту на манер убитого оленя, так он и пропутешествовал. Само собой, любви к нам ему это путешествие не добавило. Первоначально по прибытию вредный старикан начал было вести агитацию против передачи детей племени в наше племя, представляя это, как вызов духам племени и измену роду. Видимо он сильно опасался за свое влияние у соплеменников, так как ранее они за всеми житейскими и духовного свойства делами к нему бежали, само собой, с неслабыми подношениями. А тут появились какие-то, «пришлые». К тому же, вождь пришлых показал нешуточные познания во врачевании – походя вылечив ребенка от «огненной болезни» (обыкновенная сильная простуда – теплое питье с малиной и медом, покой и теплая постель) безо всяких взываний к духам и камланий перед костром с выкладыванием больного на камни у костра…

Глава 18

Политическая ситуация в регионе глазами старого шамана

Самые жуткие беззакония творятся на законном основании.

Банальность, впервые произнесенная вождем Ыуа – каменный век

Александр Самойленко

Мне удалось нейтрализовать вредного деда, задарив его браслетами, ножом и горшками, и убедив, что на духовную власть в этом Кукуеве не посягаю, более того – восхищаюсь глубиной познаний в мире духов, на которую мне – увы, — не донырнуть ни в жисть!

Дед, убедившись в моей относительной безвредности, из профсолидарности (Тоже шаман, однако!), и за банальный «бакшиш» из нескольких ножиков и горшков – мне их не солить, обратно тащить – лениво, поделился информацией об известных ему племенах, обычаях и нравах.

Как выяснилось, на огромной территории Среднего Урала порядки устанавливал некий совет племен, некая иррегулярная организация, собирающаяся весьма редко – раз в три-пять лет, и решающая вопросы мира и войны племен, что-то типа племенного суда. Вместе с советом собираются племена, верней их представители, происходит большой обмен товаров, на котором на соленую рыбу можно выменять сложным путем, например, жернов для ручной мельницы. И не факт, что при этом не окажется, что нужный товар можно раздобыть рядом, за излучиной реки. Просто люди Реки не общаются с людьми Кремня из-за кровной вражды, а лесным Волкам рыба ни к чему. Но Волки нуждаются в соли, а Дети соленых озер – в мясе, рыбы у них и так навалом. Соленую рыбу с удовольствием обменяют на жернов – изделие дорогое и редкое, жернов махнут, не глядя, на необходимое мясо, а ушлые Волки заработают еще и на перепродаже жернова и соленой рыбы. Где-то так. Запутанные схемы, веками строящиеся связи… и естественно, нет единого обменного эквивалента. Племена леса и степи Южного и Среднего Урала жили в состоянии шаткого перемирия с людьми, постепенно накатывающимися на лесостепные районы Южного Урала, в среднее течение Миасса. Эти, в отличие от светловолосых рослых степняков и лесных жителей, живущих охотой и пойменным земледелием, а также ремеслом обработки камня, плетением корзин с начатками примитивной гончарной техники, занимались земледелием всерьез. Они имели лоскутные поля и огороды вдоль речных долин, подальше от троп крупных копытных и мегафауны, нещадно истребляли всех, кто появлялся на их постепенно расширяющихся землях. Носили эти южные пришельцы одежду из грубой ткани, кожа была не в чести. Жили в поселках, вокруг которых ставили высокие стены. На границах своих поселений они ставили огороженные укрепления, где можно было обменять охотничью добычу на зерно и овощи – лук, репу и съедобные корни, типа топинамбура. Предлагали и гончарные изделия, но ломили за них несусветную цену, требуя набить в горшок тонко выделанным мехом лисы или бобра. Я припомнил, что в средние века, в конце, в Русской Сибири такую же цену у северных народов требовали за медный котелок, только мех был соболиный. С народом Мамонта находились в состоянии вооруженного нейтралитета – видать, до поры, из-за неэкологичной привычки последних направленными палами в степи устраивать загонные охоты на тропах крупных животных мамонтовой фауны. При этом погибало много мелких копытных, несчетно разной мелочи, бывало, гибли и попадающие в огонь по неосторожности люди. Привычки предупреждать соседей о проводимых мероприятиях они не имели, отличаясь нелюдимым и вредным характером, общаясь с другими лишь по необходимости, из-за стены копий во избежание, так сказать. Похоже, ненавидели они весь свет, кроме себя, любимых. Племена леса и степи отвечали им такой же пламенной «любовью», но с великим удовольствием воровали у «мамонтов» «мамонтих», особо ценимых за недюжинную силу, выносливость и плодовитость, вкупе с на удивление покладистым характером, чего, глядя на мужчин племени, я бы не сказал.

Где-то в лесах шлялись недобитые люди-звери, за которыми охотились все окружающие без исключения, огня разводить не умеющие, едящие сырое мясо и живущие в гнездах из ветвей. Рост они имеют в полтора человеческих, и одиночку с ними лучше не встречаться, а встретившись – надо бежать с максимальной скоростью. Нападать на племя они побоятся, так как живут маленькими семьями по три-пять особей. Вооружены дубинами, кидаются камнями, но в общем робкие и предпочитают прятаться. Нападают, когда их испугаешь или защищаясь.

Есть еще – не-люди-не-звери, они вообще разные бывают, и совсем волосатые, и в обрывках шкур. Тех, если появятся поблизости от стоянки надо гнать со всем возможным тщанием – иначе распугают всю дичь, очистят ловушки, если увидят кого – убьют. Если не-люди-не-звери появились у стоянки, детей и женщин в лес пускать нельзя – уволокут за собой, а там… От этих не возвращался никто. Иногда племена объединяют свои силы, и выделяют охотничьи отряды, в основном – из молодежи, ждущей посвящения – инициации – во взрослые. Кто из них притащит хотя бы пару ушей не-людя, считай, прошел посвящение без дальнейших испытаний. Кому «не повезло» – добивается признания через традиционные испытания – единоборства, испытания на меткость и дальность броска копья, на личное мастерство и мужество в единоборстве с крупным хищником или копытным…

Вот такая вот антропологическая картина складывалась. Из слов старика, следовало что следующий большой торг будет в день летнего равноденствия, в районе того самого Аркаима, если я правильно понял пояснения о месте. К Аркаиму меня тянуло со страшной силой – все-таки, какой-никакой, а город, а мы – горожане. Договорились на следующий год отправиться вместе, под руководством такого мудрого шамана и вождя. Дед цвел от такой оценки его личности, и к концу нашего пребывания у нас было мощнейшее лобби в племени – в лице колдуна-шамана, жены вождя – Матери племени, ну и самого Мудрого Кремня – вождя великого племени Кремня.

Даже приблизительная оценка окружающей нас обстановки показывала, что племенам Совета Вождей не подняться ни на шаг в своем развитии, если не создать твердую централизованную власть. Этим я и надумал заняться в будущем году, а пока собирать вокруг себя силы, средства и людей. Невозможно создать законы и государство без традиций и обычаев, становящихся сводом законов и государственной системой. Наше же везение состояло в том, что мы могли попытаться создать все на практически пустом месте. Пока же творилась «безгосударственность» и «беззаконие» на фоне ужасающих условий жизни. А что вы хотите от новокаменного века, начала медного периода? Создание крепкого государственного аппарата – работа кропотливая и долгая. Возможно, конечно создать из конгломерата племен и народностей объединение-государство, примеров тому тьма в истории человечества, но это лишь на одно-два поколения, и потом все завоевания уйдут в песок водою. Пример – империи Чингисхана, Македонского… Не хотелось бы, чтобы за нами осталась пустыня, подобная появившейся на месте цветущих долин Средней Азии после Тамерлана. Сомнительная слава «потрясателей вселенной» как-то не тянула к себе. Оставалась надежда разобраться в будущем году на месте. В конце концов, сейчас главным была подготовка к зиме и создание материальной базы, укрепление лагеря нашего «племени».

Налаживание отношений с вредным дедом было выгодным и еще с одной стороны – дед оказался настоящим знатоком местных трав и деревьев, специалистом в применении растительных препаратов, особенно грибов и лишайников. Сорта некоторых древесных грибов оказались сильным галлюциногеном, но при местном, наружном применении оказывали обезболивающее действие. Показанная им плесень ничем – на мой взгляд, не уступала знаменитому пенициллину. Он нам показал плесневые грибки и их действие – мы ему показали, как сохранять этот ценный продукт сушкой без потери целебных свойств – раньше дед лечил им «только в сезон». Много и других взаимополезных вещей удалось узнать от старого шамана. Но что там старый – на мой взгляд, ему было не больше сорока пяти лет, но тяжелая жизнь и нечеловеческие условия существования человека в это время старят быстро.

Глава 19

Сватовство по-древнекаменному…

Вспомни мезозойскую культуру:

У костра сидели мы с тобой,

Ты мою изодранную шкуру

Зашивала каменной иглой

шуточная песенка

Наше пребывание в гостях затягивалось. Мои ребята быстро учили несложный язык племени, по мере сил помогали людям племени в повседневных заботах и учили их тому, что знали сами, а люди племени – показывали на практике приемы обработки камня, виды полезных съедобных растений, рассказывали, по каким приметам можно найти выходы кремнеземов и как вести себя в лесу. Я, разумеется, такому общению не препятствовал и сам посильно помогал в охоте, больше – в рыбалке, так как крупную рыбу возле пещеры основательно повыловили, рыбалка удочкой с помощью крючков, подаренных и обменянных у нас, могла серьезно улучшить питание людей. Кроманьонцы с удовольствием общались с ребятами, на равных принимая в свой круг. Ведь по меркам этого племени мои ребята были совершенно взрослыми. Я надеялся, что такое отношение поможет и моим ребятам окончательно отбросить инфантильность, свойственную подросткам нашего времени, а учеба у людей энеолита – приобрести навыки выживания в дикой природе, окружавшей нас. Почти идиллия. Я не учел только того, что ровесники моих учеников, будучи физически взрослыми людьми, уже всерьез подумывали о создании собственных семей, и в этом отношении мои девчонки – Инна и Елена являлись для них неплохим, скажем, вариантом устройства личной жизни.

В одно прекрасное утро меня разбудил Антон, немилосердно тряся за плечи.

— Дмитрий Сергеевич, скорей вставайте…

— Чего еще стряслось?

— Матниязова пропала!

— Как пропала? Ты что такое несешь?

Я подпрыгнул с блохастого своего ложа у костра (блохи возобновили свое наступление, стремясь возвратить временно оставленные под натиском самопального пиретрума позиции и взять реванш).

— Быстро рассказывай.

— Инна меня разбудила и сказала, что ложились вместе, а утром ее не было на месте.

Вот еще напасть, только этого и не хватало! До конца выслушать рассказ не удалось – из дальнего угла огромной пещеры, где проживала семейная часть племени Кремня, отгораживаясь от соплеменников грубыми плетнями, завешанными шкурами и циновками, послышался девичий визг, в котором без труда узнавался голос Елены и всевозможные пожелания «волосатому идиоту» провалится, сдохнуть, эээ……. пересказывать не буду, из соображений морального плана.

Из-за свалившегося наземь плетня выскочила разъяренной фурией Ленка, скидывая с себя рогожно-лыковые путы, за ней полз Лохматый Вепрь – лучший охотник племени, парень лет двадцати, до сих пор, как ни странно не имеющий постоянной подруги. Лена преодолела оставшиеся до нас метры и шустро спряталась за моими плечами, пискнув, что «эта волосатая скотина ее обидела». «Волосатую скотину», уже украшенного видимым покраснением в области правого глаза, обещающим вскоре превратиться в роскошный синяк, мы с Антоном в четыре руки скоренько упаковали в веревки, не забыв наградить за проявленную инициативу тумаками и украсив для симметрии левый глаз аналогичным правому украшением. Антон порывался «открутить мерзавцу башку, ибо она этому… (далее совсем нецензурно) совершенно ни к чему». Просыпающиеся ребята активно поддерживали позицию юного мстителя.

Я утихомирил страсти, велел извлечь тушу Лохматого на свежий воздух, разбудить вождя и приступил к разбору полетов.

Удалось выяснить следующее. В племени существовал свадебный обычай, примерно такой, как и у славян в древности. По славянскому обычаю жених похищал невесту на игрищах, предварительно договорившись с нею о похищении: «Схожахуся на игрища… и ту умыкаху жены собе, с нею же кто съвещашеся: имяху же по две и по три жены». Затем отцу невесты жених давал вено – выкуп за невесту. Вчера вечером у костра этот свин непричесанный, подсел к Елене и сунул ей в руки шкуру лисы, самолично добытую зимой и выделанную. Девчонка недоумевающе пожала плечами, но шкурку с интересом взяла, чтобы рассмотреть, посмотрела и положила под пятую точку организма – для удобства сидения. Молодежь тогда немного посидела и расползлась по своим углам. Ночью, ближе к утру, воодушевленный Вепрь, прихватив медвежью шкуру, приступил ко второй части плана – похищению невесты, принявшей его дар. Завернув спавшую у костра в своем углу нашу Елену Прекрасную, перехватив для верности парой оборотов веревки, киднеппер местного розлива засунул ее, как паук муху в коконе паутины, в свой личный угол пещеры, и стал готовить третью часть сватовства – передачу отцу (то бишь, мне), так удачно оказавшемуся в племени, своих даров.

Тем временем, уже обнаружившая исчезновение подруги Инна подняла Антона, а они вместе – подняли тревогу. Пока Вепрь разбирался со своими богатствами, при свете костра выбирая, что отдать благородному папаше, а что оставить на хозяйство себе и молодой супруге, коварная невеста выпуталась из брачных оков, и увидав в неверном свете костра своего похитителя, для начала отвесила ему хорошего пинка. Когда тот было, повернулся к ней с намерением поучить «соблюдать отношения первобытно-общинныя», несостоявшаяся молодая засветив ему в глаз ногой, с визгом кинулась наутек, к нашему костру, у которого уже в пожарном порядке прокачивались планы ее спасения.

Вытащив потрепанного Ромео и дождавшись Мудрого Кремня, мы с ним приступили к судилищу. Кремень откровенно не понимал, что не так. Свин (ребята, узнавшие имя Лохматого Вепря, моментально перекрестили его на свой лад) — хороший охотник, девушка дар приняла, что еще надо? Пришлось изворачиваться, говоря, что в нашем племени это не так, и вообще девушка даров не принимала, а положила их себе, извините, под задницу, что у нас в племени, означает-де, отвергание оных даров…

— И вообще, кто он, и кто я, — вступила разгневанная Ленка. — А ну, развяжите этого борова, я ему быстро клыки повырываю, доделаю то, что отец с братом не доделали, — бесновалась эта амазонка, и так не отличающаяся мирным характером, а тут окрыленная поддержкой ребят, обиженная до глубины души «свинским сватовством». — Да один мой нож, — она выдрала из ножен, и сунула под нос Вепрю свой клинок, — стоит в сто раз больше, чем он со всеми своими шкурами! Я… Я… Я…

— Ну хватит, угомонись, Лена, видишь – он уже глазенки закатил, и просит прощения, попытался угомонить разбушевавшуюся фурию я.

— Вы скажите еще, что он все осознал и перевоспитался, счас пойдет и повесится в углу пещеры… — заявила девчонка.

— Нет, не скажу. Знаешь, Кремень, как-то забыл тебе сказать – извини, что если в моем племени кто-то обижает сестру, то ее братья имеют право отомстить! Ты объясни это молодому человеку, будь добр! А братьев у нее много. Поэтому пусть он лучше идет себе на охоту и не показывается, пока мы не уйдем, хорошо? А я попрошу моих детей простить его, так и быть…

Кремень объяснил. Парень, отлично запомнивший как Антон, в два удара повергнувший на землю самого сильного из племени Мамонта, представил, что тот теперь займется им. Да не один, а в сопровождении оставшихся братьев… Охотнику резко поплохело, и он заорав, что-де не хотел ничего плохого, ужом, не развязываясь, метнулся к своему углу, куда так недавно уволок строптивую невесту, оказавшуюся не невестой, а самой большой ошибкой в его жизни, и по пути избавившись от пут – мы его не сильно вязали, приволок к ногам моим и вождя весь свой запас мехов, что копил на женитьбу. «Раздевать» парня не стали, но пяток понравившихся шкур довольная Ленка утянула в качестве компенсации. Остаток вернули удрученному парню, заверив, что извинения приняты.

— А все-таки надо было Вепрю в пятак еще раз-другой съездить… — задумчиво произнес Антон.

— Ладно, и так неплохо получилось – бока намяли прилично… — осадил его брат.

— Сам Вепрь, и свинское отношение к женщине, — гордо вздернув нос, заявила Ленка.

— Кто тут женщина? — встрял Антон, вечно находящийся в вечных контрах с Ленкой. — Сама ему небось глазки строила, вот он и повелся! Нефиг было из его рук всякую дрянь хватать…

— Я не думала…

— Оно и видно, что тебе голова для прически и макияжа, а по-другому ты ее не используешь, — доставал «невесту» Антон.

— А ты и не причесываешься, вообще только ешь туда и все, Тарзан недоделанный, — не оставалась в долгу Ленка.

— В следующий раз, надо думать, — вступил в перепалку я, остужая пикирующихся. — У людей энеолита каждое движение могло иметь ритуальный характер или особое значение – как, Лена, в твоем случае. Обратите внимание, ребята, они в основном общаются жестами, язык еще не развит до нашей степени… поэтому жесты в общении значат очень много.

— Откуда мы знать могли? В нашем времени этого нет…

— Почему же? У многих народов юга имеется очень хорошо развитый язык жестов, и они им активно пользуются, итальянцы, например. Если в повседневном общении человек не прибегает к этому общепринятому языку, отмечая им акценты речи и смысл слов, его могут и не понять, и даже заподозрить в неискренности. Вот так-то. А теперь давайте готовиться к отъезду, пока Елена с Инной не выскочили тут замуж, а вы, молодые люди, не приобрели по паре жен, в комплекте с родней – всем племенем Кремня.

В конце концов, нам кое-как удалось удрать из гостеприимного племени в сопровождении детей, назначенных в обучение, в том числе и сына вождя. С нами шли мамаши, чтобы своими глазами убедиться в отсутствии опасности для чад, сопровождающие воины-охотники и вождь, увязавшийся, по понятной причине – все развлечение, да и от благоверной подалее, как-никак.

Перед уходом мы опять поразили племя своими охотничьими подвигами, завалив из засады несколько быков-бизонов из арбалета. Стрелы-болты убивали животных за полтораста метров уверенно, три молодых бычка расстались с жизнью мгновенно, а сородичи не могли понять, откуда прилетела смерть – ведь выстрела не было слышно. Стадо недоуменно постояло, потом снялось с опасного места и двинулось, ускоряясь вглубь лесостепи. На месте падения туш сразу оказалась стая шакалов, рассчитывая на поживу, с высоты пикировали падальщики. Наша команда охотников халяву обломала. Степин, недолго думая расстрелял пятерых четвероногих тварей, и подарил стрелу в брюхо особо противному стервятнику, пояснив, увязавшемуся с нами Зоркому Оленю, что раз стервятник – то пусть стервами и питается, а к его добыче не суется. Кто такие стервы, правда, объяснять любознательному не стал, так как сам еще до конца в этом вопросе не разобрался. Стервятника конфисковал Мудрый – здесь тоже существовал обычай украшения орлиным пером, пусть не личной макушки, но племенного тотема, одежды – всенепременно.

Добычу закоптили, показав еще раз племени, как готовить коптильни, уже стационарного типа. Мясо поделили, немного взяв на первый этап пути, и двинулись в дорогу. Племя поделилось с нами зерном ячменя и полудикой ржи. Выдали целых два здоровенных мешка, которые даже пришлось поделить между всеми участниками отряда понемногу.

Глава 20

Этот самый путь домой

Птиц несет попутный ветер,

Степь зовет живой травой,

Хорошо, что есть на свете

Это счастье – путь домой.

ВИА «Земляне»

Традиционно – оказалось подобный обычай есть и у людей Кремня, и у всех соседних племен о которых было известно племени, посидели на дорогу и тронулись в путь. Про «этот самый путь домой» хорошо пели «Земляне»: «Хорошо, что есть на свете, это счастье – путь домой…» ожидание близкого возвращения к ставшим родными берегам озера переполняло нашу команду нетерпением, хотелось сорваться и бежать.

Убраться из гостеприимных объятий людей Кремня оказалось нелегко, но вот мы в дороге и кругом бушует почти нетронутая человеком природа. Мы идем по целине, придерживаясь поймы Миаса, притока Ишима. До «рыночной» площадки добегаем на одном дыхании, короткий отдых – и снова в путь, в путь. Как там без нас справляются в лагере и чем живут? Не дают покоя найденные на Золотом пляже следы людей. Что там? Еще одно племя? Насколько дружелюбны? Или попытаются «попробовать на прочность»? За исход проб я не боялся, но все же лучше мирные соседи, чем усмиренные, – мир через силу никогда долгим не бывал, вся история человечества – сплошное подтверждение, и все стороны друг друга обвиняют… правильно говорят, что путь домой короче, мы втянулись в полубег, полушаг, даже немалая ноша на плечах почти не тянет, да и уменьшилась она изрядно – почти все роздано, за установление добрососедских отношений, и между прочим – ничуть не жаль. Главное – с нами рядом бегут наши будущие ученики и ученицы, которым жить с нами на этой земле, и улучшать ее по мере сил. Хочу – приложу все силы, чтобы они и их потомки, потомки моих детей, заброшенных сюда, никогда не знали слов «война», «эпидемия», «экологическая катастрофа», чтобы мудро и бережно распоряжались тем богатством, что досталось им…

Шлеп! И перед ногами втыкается в землю копье. Недолет, однако, слава богу. Жаль – прервали на самых прекрасных, понимаете, мечтях. Нас ждали за «рыночной площадью» люди племени Мамонта, решившие поквитаться. Отряд молодых воинов – считать их некогда, но прилично народу собрали, обормоты, вышел явно за нашими скальпами. Ну, паразиты, я вас познакомлю с достижениями римских легионов в части тактики, которые дошли до наших дней и используются полицией всех стран для разгона демонстраций. Я вас научу свободу любить!

Командую построить «черепаху», спрятать за щитами людей Кремня и его самого озадачить сохранением порядка. Недовольный вождь рвется в первые ряды, и изрядно мешает под ногами. Прошу руководить советами и навести порядок среди «тыловых подразделений» – ибо кто, как не великий вождь способен сохранить порядок под копьями. Потом-де, когда дело до рукопашной дойдет – дадим ему оторваться (надеюсь – не дойдет!). Строй замирает, за щитами укрылись все. В строю даже девочки – сегодня они тоже держат щиты, а не луки. Кому деревяшками – камушками швыряться, и так найдется – мамы, идущие с нами и детьми, поразобрали камни с земли, кто что нашел, в руках вождя – новенькая пальма, которую он уже украсил затейливой окраской древка. Мы стоим стенкой. Оппоненты тоже замирают на приличном – до пятидесяти метров расстоянии, потом начинают орать, примерно о том, чтобы им отдали оскорбившего их Антона, все, что с собой принесли, и прочая, и прочая и прочая.

Зоркий Олень переводит мне речугу, толкаемую чумазым представителем мамонторылых, и напрашивается ответить, дескать, он знает, что в таких случаях говорят. Нехотя разрешаю.

Сбросивший рубашку Олень выскакивает в сторону противника за линию щитов, начинает извиваться всем телом, очевидно – строит противнику хари попротивнее, и заявляет, на языке «мамонтов», не сильно отличающемся от «кремниевого» примерно следующее, что: «Пришедшие – достойные своих папаш дохлые-де шакалы, пирующие на трупах гиены, недостойные лизать (демонстрирует тыловую часть организма противнику) настоящим охотникам». Затем следует предложение засунуть свои языки, вымолвившие подобное предложение, в афедроны друг другу, и таким образом двигаться в родное стойбище, пока их всех не отлупили палкой. Как это уже раз сделал недавно его друг Сильный Кремень Антон выйдя против лучшего бойца племени, недостойного называться племенем Мамонта, вооруженного копьем, с тонкой хворостинкой (ну, тут я бы не сказал – шест был мало не в дюйма полтора, а то и два толщиной). Так пусть недостойные прячутся в норы, переименовываются в племя Мыши, и – (апофеоз с апофигеем одновременно, убью Антона, мало что «уотцовил», назначил великим вождем, женил, так еще ребенка такому учит) по-русски, коряво: «Русские не сдаюссса! Посол на…!» (так, по приходу в лагерь в нем появится длиииииинная мощеная каменная тропа к… пока не решил куда, но точно знаю исполнителей этого инженерного сооружения! На зачистку сортиров за время похода я уже очередь на полгода вперед расписал).

Достойный ученик матерщинника Антона ныряет за линию щитов, а «юные мамонтята», вначале ошалевшие от выступления Оленя, которого уже в заднем ряду похлопывает по плечу отец, мол, знай наших, молодец – не подвел, вполне себе спич, на международном уровне – осыпают линию щитоносцев камнями. Потом дружно бросаются на нас. Но у них – дружная толпа, а у нас – полноценный, считай десяток римского легиона.

— Р-р-а-а-а!

Ревет толпа, бежит толпа. Потоком, мутным, весенним, несущим мусор и щепки…

…Когда навстречу потоку встал строй щитов, самый молодой из людей Мамонта подхватил с земли камень и швырнул изо всех сил. Эх, отскочил! «Молодец!», — ухмыльнулся кто-то, вслед за ним нагибаясь за камнем. Булыжники застучали по щитам

Мои ребята, как тысячи лет назад (или – вперед?), римские легионеры, выстроились «черепахой» (разболтанной и не слишком умелой, как понимаю я сейчас), и вреда каменный дождь нанес немного. Вскрикнул неудачливый, поймав камень плечом, выставленное из-за укрытия, я проорал команду, что-то вроде «держать равнение, волки тряпичные!», строй щитов дрогнул и медленно двинулся на атакующих.

Это было страшно. Страшно даже нашим союзникам – «кремням». Когда над холмами взмыл общий наш крик: «Барра!», казалось, леса и холмы ответили невиданным до сих пор эхом, в котором слились наша память о прошлом – будущем – походах Святого Олега и Цезаря, атаках чудо-богатырей Суворова…

Рукопашная – страшно. Страшно было даже мне. Понимаю, как страшно было ребятам в этот первый бой. Но каждый чувствовал плечо друга в строю, и раз за разом клич древнеримского войска сотрясал воздух, неведомым образом – Бар-ра, Барррр-ра, Барра! В моих ребятах бурлили кровь и отвага воинов грядущих тысячелетий, берущих не числом, а умением, противопоставляющих толпе единый строй братьев по оружию.

Атака сплоченного, единого строя – это просто. И это жутко. Иногда, проверяя выучку Стражи и нашего ополчения, я встаю перед строем и приказываю: шагом – на меня. Строем, молча… Озноб продирает хребет, скулы сами собой твердеют – кажется, я снова на холме, и снова стена щитов глотает склон холма метр за метром, набирая скорость для удара… навстречу неизбежному. И взмывает победный крик, из вроде бы детских ртов, но ревущий как глотка мифического чудовища – «Бар-ра!!!»

Я кричу:

— Подтянись, правый край, не спотыкаться! — рычу на своих, — четче шаг, засранцы! Не киснуть! Не спать на ходу!

В бою не до реверансов и изящных манер. Сейчас каждый из моих юных солдат должен думать о том, как лучше выполнить затверженное на тренировках, а не о бое – тогда все будет хорошо, и мы – победители.

— Рр-а-а?!

Толпа не уверена. Их много. Напротив – жалкий десяток. Толпа помнит: ей были обещаны невиданные сокровища, а здесь, вместо того, чтобы покорно встать на колени и отдать победителям все… Здесь глотает расстояние бронзовая стена, покрытая чешуей змея… На расстоянии пока еще редкие медные защитные чешуйки панцирей сливаются в сплошное сияние. Так шкура змеиная сияет и плавится бронзой…

Сшибаются каменная стена с волной. Из-за стены щитов змеями взлетели и опустились гири кистеней. Кистень, он хорош и тем, что позволяет поразить врага из-за укрытия – щита. Вопли первобытных… И снова, уже рев разъяренного мамонта, выходящего навстречу горстке охотников, защищающего свое стадо, почуявшего победу – «Бар-ра!!!» На высокой ноте визжат девчонки – это не испуганный визг удирающей по пустынным переулкам парка от насильников малолетней жертвы, а визг атакующей кошки, или, хлеще того – гарпии, пожалуй, так точнее. Ибо кошек я слышал, им далеко до моих валькирий.

Удар толпы принимается на единый щит, шаг назад, кистени и мощнейший удар щитами, враз. Толпа просто летит наземь, люди расползаются на карачках в стороны. Сейчас можно всех перебить без труда – лови и режь… режь… но ярость отпускает так же быстро, как накатила вначале.

— Не калечить! Вязать, кого можно! Кто бежит – пусть!

В ход пускаются веревки, сыромятные ремни. С ловкостью опытных боцманов народ с помощью оставшихся в арьергарде «кремней», упаковывают пленных. Хотя «без подарка» из нападающих не остался никто, но повреждения некритичные, поломанные руки-ребра-гематомы – не в счет. Мои орлы и орлицы сияют как новые пятаки – на них ни царапины. Унылая орда сидит на земле, привязанные к шестам, готовые к транспортировке… двадцать рыл. Молодых рыл, кстати. Опять вопрос – куда теперь с этаким-то счастьем? Удрало всего человек пять. Преследовать не стали. Кто это счастье на себе потащит? Мдя. Ситуация – нападение злых татаровей на Илью Муромца: «Иде ж я вас, поганыя, хоронить-то буду, ась?»

Надо решать проблему. Осматриваю нападавших. Ира и Лена помогают наложить лубки на руки, ребра – заживут сами. Пара связанных валяется без сознания. Выясняется – один не пришел в себя с момента атаки, его «отоварил» Рома Ким, простым ударом тупого конца копья – пяткой или как его еще называют, подтоком, в нервный узел. Второй – кусался при упаковке. Приложил сердешного наш вполне себе Зоркий Олень, кистенем за непослушание. Толпа из племени Кремня во главе с достойным вождем, прыгает вокруг пленных, кривляется, швыряется кусками земли и экскрементов, плюется, норовит ударить. Выставляю вокруг пленников троих часовых, и провожу с вождем короткое совещание, на предмет, как поступают с пленными в таких случаях. Тот озадачен – на его памяти таких эпохальных бескровных побед не случалось… обычно в стычках или погибало один-два человека, или, поорав и побросавшись булыжниками разбегались восвояси. Раненых или свои с почетом добивали, — поломанная рука – не охотник, лечить не умеют, или чужаки, если свой оставался на покинутом поле боя… В дальние древние времена были племена, которые отправляли пленников на костер с гастрономической целью… но в случае обилия животной пищи, как тут, на Южном Урале, обычай каннибализма не прижился.

Я и сам помню – в мое время обычай людоедства, если брать начало века двадцатого, сохранялся на островах Океании, в основном, и был обусловлен в числе прочих причин отсутствием достаточного количества животного белка в рационе (смотри – В. Высоцкий подробно описал причины в песенке «Почему аборигены съели Кука»). Кратко вождь резюмирует – твоя добыча – чего хочешь, то и делай! Но, вообще то, выкуп не предусмотрен. Как вариант – прими их в племя, усынови, породнись кровью – это редко, но случается. Тогда они станут твоими родичами. Сразу заявляет – себе не возьму, и не думай. Мне такое „счастье“ и даром не нать, и за деньги – не нать! Союзничек, блин.

Ну ладно. А мне что все-таки делать? Принимаю на свой страх и риск решение – берем с собой! Пленников перевязывают – притягивают руки к шестам длиной полтора метра, не сломать, к легко раненым еще и привязывают поклажу – нечего филонить, пусть воины – настоящие – в руках держат оружие, таким образом, превращая их во вьючную скотину. Доберемся – разберемся. И увеличившийся на двадцать человек отряд движется бодрой рысью. Мамаши бодро сажают уставших от такого темпа бега чад на шеи пленников, те морщатся, но молчат, исправно тащат. На третий день происходит следующее. На стоянке неандертальцев, где мы решили сделать привал на ночь, с опушки выходят удравшие члены охотколлектива, так неудачно атаковавшие нас, и вовремя «сделавшие ноги». Теплая компания в сборе. Предводитель гоп-компании, оказавшийся сыном вождя племени Мамонтов (ну везет мне на сыновей выдающихся личностей, что делать?) объявляет следующее. Раз мамонтята не исполнили задачу похода, в племени их обратно не примут.

— Логично, — подтверждаю я.

— Раз великий вождь сразу не убил недостойных, попавших в плен, значит их судьба – впереди.

— Возможно, — почти соглашаюсь.

— Какая бы ни ждала судьба соплеменников, пятерка готова ее разделить – в поход шли вместе, вместе и вернутся, или погибнут в походе – дело житейское.

Вспоминаю Чаку. Что это? Фатализм и полное безразличие скота к своей судьбе, или нечто высшее – готовность стать плечом к плечу с товарищами, вместе с ними ответить за коллективно принятое решение? Рассуждения моего времени о сверхценности человеческой жизни – конечно привлекательны, но они – еще и индульгенция для негодяя и предателя, который для себя будет прав – я же сверхценен сам по себе, и значит – имею право удрать, когда погибают мои друзья, когда соплеменники стоят плечом к плечу? Мораль, выдаваемая за общечеловеческую – мне позволено абсолютно все, на остальных – наплевать, не свойственна этим детям природы. С точки зрения «общечеловека» – все только для него. А такой вот Чака, или «мамонтенок» – готов заслонить собой свое племя, пусть он грязен, и неважно, пардон, пахнет, не имеет представления о высоких материях, — он мне как-то ближе. По духу.

У меня рождается идея, как распорядится свалившимся на голову богатством в лице аж двадцати пяти юных лоботрясов. Надо их энергию направить в мирные цели. Как завещал нам Аль Капоне: «Не можешь победить мафию – возглавь ее».

Быстренько выстраиваю на поляне незадачливых мамонтят. С помощью Оленя, Кремня и Кима разъясняю следующее.

— Вы, недостойные, приняты в племя Рода на испытательный срок, — капаю в подставленный Леной горшок с водой каплю своей крови. Лена обносит мамонтовую фауну по кругу, заставляя каждого отпить по глотку, одновременно срезая путы с тех, кто еще повязан.

Обращаюсь ко всем. Вы все – и люди Кремня, и сыновья Мамонта – теперь «одна племя и одна кровь.» Пока я вас не отпущу – нам идти и жить вместе, вместе охотиться. Кто задумает уйти, оставив племя – кровь вскипит в его жилах, и мой тотем – Игорь довольно лыбясь дует в «дуделку», и на поляне разносится подтверждающий рев – сожрет отступника. Все свободны.

— Дружба, жвачка, хинди-руси-бхай-бхай! — это уже вставляет свои пять копеек Антон (длина автострады у меня в уме увеличивается еще на десяток метров). Умеет, зараза, опошлить любой торжественный момент.

«Принятые в пионеры», за исключением нескольких унылых рож, воинственно вопят «баррра», наверное полагают, что теперь имеют полное право на этот крик, разметающий превосходящего противника, как сухие листья. Все. Торжественная часть окончена. Теперь надо разобраться с унылыми рожами, дополнительно «накачать» вновь принятых обещаниями и демонстрацией материальных благ, что они получат, если будут лояльными вновь обретенному племени, объяснить условия пребывания на острове.

«Унылые» – это парни с поломанными конечностями. Их можно понять – в первобытном мире сломанная рука, если неосторожный чудом оставался жив, а не умирал, к примеру, от гангрены – трагедия. Ее владелец уже не охотник, не рыбак, не добытчик, в общем. Если племя оставит несчастного у себя – его удел вместе с женщинами заниматься посильной работой в стойбище. Для настоящего мужчины – настоящая и трагедия. Успокаиваю их, заявляя, что лубки, которые стягивают их шаловливые конечности, посмевшие поднять камни и копья на великих нас – это дар духов, который поставит их в строй, без следов от ран. Надо только не снимать повязки, не беспокоить рук и через луну будут их лапки как новые.

Дальше мы шли почти без приключений, если не считать дождей, превративших наш путь в унылое шествие под холодными струями, бьющими со всех сторон. Однако, никто не простудился, через четыре дня мы вышли к берегам озера.

Глава 21

Дома!

Нет места милее родного дома

М. Т. Цицерон

Берег было не узнать. На пляже появились причальные мостки для пирог, на острове кипела жизнь и увеличилось количество дымов – жизнь, как видно – кипела во-всю. Заметившие нас дозорные на берегу острова, прыгали и орали, видно было ужимки и прыжки замечательно, слов же было не слыхать. Расположившись табором на галечнике, стали ожидать транспорт с острова Веры.

Я так и не поговорил с Антоном, и часто ловил его напряженно-ожидающие взгляды искоса – дескать, какие плюхи ожидают меня от дражайшего Дмитрия Сергеевича? Подозвав к себе красавца, решил устроить ему предварительную головомойку за проявленную самодеятельность.

— Антон. Во время нашего похода ты проявил и смелость, и находчивость, за что тебе огромная благодарность. В моменты, когда нужно было действовать без промедления, ты действовал выше всяких похвал, хотя мне за тебя было порой просто страшно. Но! Черт тебя побери! С какого такого перепугу ты, засранец, лезешь в мою личную жизнь! Кто тебе позволил объявить меня мужем Эльвиры, и вообще что ты себе позволяешь – племя Рода! Великий вождь Дмитрий ибн Сергеевич, мля! А то, что ты материться научил Оленя? Или ты забыл наше общее решение о нецензурной брани? Мы сюда провалились, но не тащить же нам с собой всю грязь, в том числе словесную. Из наших времен! Значит так. Перед Эльвирой Викторовной будешь объясняться, и извиняться сам. А объем работ по благоустройству я тебе определю по прибытии, чтобы отучить твоего врага – твой длинный язык – лезть во все места вперед мозга. Я даже знаю, кто тебе поможет в этом благородном деле. Твой дружок – Болтливый, блин, Олень! Ясно?

— Ну, Дмитрий Сергеевич! Я согласен, что малость того, погорячился… Не надо было Оленя учить ругаться… Но это он – сам, клянусь, я не виноват, что к нему все липнет, я только раз послал Игореху – он ко мне докопался, а тут этот… вундеркинд… зараза… Докопался: «А че это значит, да куда идти…». Ну, я и разъяснил, куда и когда это говорится – мол, если тебя достали родственники, можно их отправить пешим эротическим маршрутом в дальнее путешествие… Ну, он и запомнил, а племя Мамонта – знаете, они родня, хоть и воюют по каждому поводу и без, мамаша Оленя – тоже вон мамонтиха! И применил при случае. А до Елки, то есть пардон, Эльвиры Викторовны… Ну, Дмитрий Сергеевич! Но мы же все видим как вы смотрите на Эльвиру, а больше того – как она к вам относится… Чуть что – ах, Дмитрий Сергеевич… Вот Дмитрий Сергеевич! Да он святой! Да я бы вас всех уже перебила, а он ещё терпит! Да вы… Девчонок наших спросите, они-то ей ближе. Вот! И племя у нас давно самое настоящее… атланты ли… Саблезубые… Да хоть мохнозадые – эти первобытные только племя уважают, просто человек для них – это хорошо, но лучше – если за ним – могучий род, его семья, чем больше взрослых сыновей у него, дочерей там – тем лучше, тем более он велик, раз сумел их довести до взрослого уровня! Вот я и сказал… Вы же сами… А что, вы против?

— Да нет, не против, конечно… По части детей все верно – все вы мои, куда я от вас…

— Ну вот, — обрадовалась мелкая зараза, — значит и в остальном согласны, и с Эльвирой объяснитесь, она ваще по вас сохнет, и всем хорошо будет…

— Стоп-стоп- стоп. Мои личные отношения – мое личное дело. Точка. Великий шелковый путь вам с Оленем мостить все равно – в целях нравственного совершенствования…

— А альтернативу?

— Что альтернативу?

— Ну, вы всегда говорите, что любому деянию может быть предложена разумная альтернатива… Например, мы готовы ходить целый месяц на охоту… или дополнительно позаниматься с новичками…

— Ты еще внеплановую рыбалку удочками предложи! И дополнительную порцию на обеде как вид особо изощренного истязания. Альтернативы тебе не будет. С завтрашнего дня, в свободное время, от забора – и до упора. Я все сказал.

— Млинннн! Олень! Олень, твою… Виноват, Дмитрий Сергеевич! Олень, ходи моя сторона, скотина безрогая, но разговорчивая, я тебя сейчас обрадую!

И сладкая парочка удаляется, что-то бурно обсуждая. Ну, и где тут авторитет педагога? Ни капли раскаяния в раскосых хитрющих глазах. Ко мне подходит его брат, и интересуется, что же мы так бурно обсуждали? Буркнув, что пусть узнает у любимого младшего братца сам (Антон на целых пять минут младше, по поводу чего до сих пор идут бурные прения между братанами), и сам его воспитывает, но – не помогает ни в коем случае, удаляюсь.

Дел еще прорва – подготовить к путешествию по воде людей, только пивших эту воду, и не понимающих, как можно по ней плыть, не будучи, к примеру, уткой или бревном, или рыбой, на худой конец – задача не тривиальная.

Замучавшись объяснять порядок действий на плоту, поручаю эту сверхзадачу моим ребятам. И снова слышу – в ответ на робкие возражения женщин и девушек из племени Кремня, что-де так нельзя, так не делается, что может великий вождь и колдун Род просто превратит их в рыб, они быстро-быстро доплывут до другого берега, и там вернутся в исходное состояние… С ужасом слышу от Ленки, доведенной бестолковостью слушательниц до белого каления, на великом и могучем, что она-де, их сейчас сама раком поставит и икать заставит, и что… Дальше – малопереводимая смесь русско-татарских крепких выражений. Дева думает, что я нахожусь вне зоны слышимости.

Нет, надо с этой грязью бороться… ужесточить наказания… Но запретный плод – слаще, конечно. Посмотрим, в общем, кто кого. Распустились за время похода. Отзываю теперь Матниязову в сторону.

— И как это понимать, мадмуазель? Решили продемонстрировать глубокое знание наиболее грубой, обсценной разновидности ненормативной лексики в русском и в близких к нему языках[16]? Для общего так сказать, развития подопечных? Стыдно-с.

— А че они, ни своего, ни русского языка не понимают, ваще, тупые, блин…

— А ты решила еще и татарским выражениям обучить – факультативно, так сказать… Недурно. Они, заметь и обрати внимание, после твоей «лекции» нормально говорить еще долго не будут, а матюкаться научатся на каждый случай – по делу и не по делу. В общем, Елена свет Батьковна, поручаю я тебе языковой курс с этими дамами, и назначаю тебя ответственной за обучение девочек из группы Кремня. Все ясно? А чтобы не распускала язычок, подойдешь к великому воину, сильномогучему булыжнику Антону – так кажется его новое имя переводится, и присоединишься к нему и названному братцу Оленю, на предмет посильной помощи в трудах. Каких – он объяснит.

Да здравствует эмансипация! Раз мадмуазель позволяет себе выражения из лексикона портового грузчика, то пусть и грузит посильно булыжники на строительстве. Краем глаза вижу бурно обсуждающую события троицу. Интересно, как они преподнесут события Оленю? Он-то, в общем, сторона пострадавшая.

Забегая вперед, скажу – матершинная ругань ухитрилась все-таки сохраниться, несмотря на все мои и Елкины труды. Но перешла – вот те и на! На уровень сакральных заклинаний – где она и находилась, по мнению некоторых исследователей, первоначально. И до меня доходили слухи о том, что некоторые колдуны племен используют перенятые от выпускников острова Веры словечки в своих особо тайных, и конечно же важных черных обрядах, связанных с отвращением темных сил. Вот такие дела.

"Кон-Тики" осторожно приближается. Из-за щитов выглядывают настороженные рожицы «комитета по встрече», видны луки и копья – все по-взрослому, не абы как. Вдруг мы в плену, и нас обменивать привели под конвоем?

Уяснив для себя, что все в порядке, что с нами – новые члены племени и наши ученики, на мне виснут сразу целая куча встречающих, в основном – девочки, и сажают своим весом задом на галечник. Дома. Пытаюсь обнять и выслушать всех одновременно – не получается. Елка стоит немного в стороне, видно по всему – рада успешному завершению похода, но и у нее масса информации и всего – всего. Подхожу к ней, кое-как освободившись от встречающих.

— Ну… вот добрались, в общем. Это с нами. Будут жить. Учиться. В общем, все нормально прошло.

Эльвира вдруг бросается мне на шею, и… целует! Что такое? Выходит, мелкий Ким был прав? Действительно, но как можно? Ведь она – тоже моя ученица, пусть в прошлом, и я – старый для нее, и вообще как-то, люди вокруг! А она душит меня в объятиях, и шепчет:

— Дурак, дурак, как ты мог уйти так надолго, я с ума тут сходила, места не находила, а вас там носило, непонятно где, ты что, не понимаешь ничего, я давно…

Она резко отстраняется от меня, стесняясь уже своей горячности, и смотрит, смотрит на меня, а я… Да я просто тону в этих глазах, глядящих на меня с любовью и надеждой на ответ.

— Эля… Ты знаешь… Ну, я тоже неравнодушен… Тьфу, идиот, да ведь я тоже тебя люблю, моя милая, но как мог я позволить себе сказать тебе об этом!

Она прижимается ко мне и шепчет:

— Если бы не этот перенос… Да я бы все отдала, чтобы быть рядом! И благодарна без меры, тому, кто дал мне этот шанс…

Закрываю ей губы руками, говорю – у нас будет время, чтобы сказать все, что не было сказано… давай вернемся на землю – смотри, мы не успели узнать друг друга, а детей, по уверению Антошки, у нас уже куча… всем мы нужны… И, ей-Богу, это здорово! На душе становится легко и просто – а что тут сложного, основать, а потом построить город, учредить Академию, учить, учить, учить, и еще раз учить доверившихся мне людей – чтобы сделать лучше жизнь вокруг.

Погрузка на плавсредство прошла без ожидавшихся неприятностей – сжав зубы и закрыв глаза, новички заходили на плот по пять человек, и до самого противоположного берега сидели прижавшись, друг к другу. А я сидел рядом с Елкой, ощущая себя совершенным дураком, и… абсолютно счастливым влюбленным мальчишкой, гордым за то, что его полюбила такая прекрасная девушка – конечно же, самая лучшая на свете!

Потихоньку завязался разговор о том, как жили на острове без нас, чем жили, что довелось испытать нам… чему я больше всего рад – тому, что Эля не задала ни одного вопроса по поводу приведенных на остров людей – надо, значит, надо. Когда я спросил ее, не боится ли она такого количества народу на острове, она только пренебрежительно отмахнулась – тоже мне, нашли… нашел о чем думать! Прокормили с помощью почти только одних каменных орудий два десятка, а теперь у нас – ого-го, да сам увидишь, мы тут так развернулись! Одного только железа полсотни пудов – гномы домницу поставили, воздух туда качают, я им про процесс только подсказала и посчитала, а дальше они сами! Неандерталочки, которых ты привел, так и вьются около ткачих, а твой Чака – вот уморительный парнишка! (Это кто, Чака – парнишка? Мне он «парнишкой» не показался, когда с дрекольем на меня кидался…) Выяснилось – героическому предводителю команчей – едва стукнуло восемнадцать… Тут быстро, к сожалению взрослеют, и долго не живут… Печально, но у нас все шансы изменить это еще при нашей жизни!

— Нет, ну ты – слушай, слушай! (Господи, как умилительно, когда хоть кто-то тебя называет на «ты», и не ждет откровения свыше при общении с тобой!) Что я говорю – этот Чака не отходит от гномов ни на минуту, по-моему даже ночует у печей. А землянок мы уже три выкопали – есть лопаты и твоим методом они копаются очень быстро, в одной живем с девочками и детьми, в другой – мальчишки, а третья пока пустует. Возражаю Эльвире – метод не мой, а скандинаво-уральско-китайско-корейский. Такие землянки обнаружены при раскопках в Скандинавии, на Урале, еще во многих местах. А такое отопление придумали хунну, народность такая, переняли корейцы. Я когда служил в Приморье, такое отопление в корейских домах встречал и в двадцатом веке. Удобная штука.

— Ну и что. Все равно – ты организовал. Я все время говорю ребятам – хорошо, что с нами Дмитрий Сергеевич, он пропасть не даст… Ведь не дашь?

— Да вы и сами с усами… Захвалишь. Пошли к детям.

Если переправа через залив прошла благополучно – никто не сверзился в воду, не умея плавать, то на берегу нас ждал скандал в благородном семействе. Неандертальцы и кроманьонцы. И те, и другие обладали тысячелетним перечнем обид друг на друга и пламенной «любовью» друг к другу. Кошка и собака – классический пример вражды – для этого случая пример мирного сосуществования и нежной братской любви. Уф. Доплыли вовремя и приняли посильное участие в растаскивании в стороны мигом озверевших представителей параллельных ветвей человечества. А тут такая несправедливость – эти грязные ночные животные (С точки зрения кроманьонцев, после недели дождя и грязи, одетых в мягко говоря – рванье из лоскутов шкур, грязных, покрытых коркой шелушащейся коросты) имеют неслыханную наглость быть: а – упитанными, б – чистыми, в – одетыми в кокетливые юбочки и что-то типа лифчиков, а на руках, в ушах, во всех местах, куда фантазия женщины может их разместить – имеют наглость носить доселе невиданные ими украшения из бронзы и золота! Колечки, сережки, бусы и браслетики мелодично позвякивали на ходу, придавая движениям, исполненных звериной грацией женщин своеобразный шарм. Не меньше драгметаллов было на моих девчонках – ха, нашли дурочек, разве ж они себя обидят! И вот такой вызов – животные, которых только гнать и бить – на равных общаются с полубогами, носят то же, что и они… В общем, небо рухнуло!!! Срочно – дрыном по несправедливости!!! С помощью наших ребят, пинков, затрещин, и, чего греха таить – чьей-то матери – высокие «общающиеся стороны» растащили, и я стал держать такую речь:

— Объясняю для всех! Пусть помогут мне, кто лучше знает речь наших новых людей! Я не допущу ссор и драк в нашем племени. Поднять руку на члена племени – табу. Если тебя обидели – иди ко мне, обещаю справедливый суд. Украшения, которые носят наши люди – это знак заслуг перед племенем. Помогайте друг другу, учитесь – и у вас будут еще лучше! Разве люди Кремня и Мамонта глупее ночных людей? Нет! И люди Ночи (Я узнал, что неандертальцы себя так тоже называли) — такие же наши братья и сестры! Кто обидит их – будет иметь дело со мной!

Краем уха слышу, как Мудрый Кремень осведомляется у Антона Ким, о том, что эти «ночные» тоже дети великого вождя Рода? Получив положительный ответ, восхищенно кивает мне головой, силен, мол, мужчинка! И тут успел! (Нет, я точно с этой корейской язвой поступлю по рецепту президента, заставлю построить каменную дорогу до сортира, и в конце пути – там же и замочу!!!)

Для прибывших день сюрпризов продолжается – не помню, писал ли, но Антошка Маленький, он же – Антон Иванович Рябчиков, он же – Рябчик, куда без этого, он же – Лумумба, — воспитанник интерната, по национальности – конечно, русский, по антропологическому типу – африканец. Проще говоря, негр у нас Антошка. Этот товарищ выбирается из землянки – дома, где отдыхал от ночного дежурства, сладко потягивается, и заявляет:

— Че за шум, а драки нету? Или все закончилось, и я опоздал? А это что за… негры (!) к нам понаехали? О, Дмитрий Сергеевич! Вы вернулись, классно, у нас столько всего… Э, обезьяна нерусская, ты че на меня зенки вылупил? — это Кремню, который тянется дрожащей рукой к нему. — Первый раз человека с темной кожей видишь? Ну смотри, дярёвня. Можешь даже потрогать – так и быть…

— Рябчиков, я тоже искренне рад тебя видеть. За «дярёвню» и «обезьяну», по отношению к человеку, в честь такой радости – всего один наряд вне очереди. Эльвира Викторовна, озаботьтесь, пожалуйста, определить молодому человеку фронт работ.

— Ну вот, так я и знал, — заявляет Рябчик – сплошной расизм и великодержавный учительский шовинизм! И шустро ныряет назад, в спасительную темноту, пока от старших не прилетел подзатыльник.

— Вождь!!! — в глазах Мудрого Кремня неподдельный ужас, смешанный с благоговением.

— Ты настолько велик, что тебе служат даже младшие подземные духи! А куда он скрылся?

— Кто?

— Ну, этот, дух земли?

— Пошел готовиться к работе на славу племени.

— Ну, ты велик…

Оставив богословские вопросы, я направляюсь, пока на столы выкладывается немудреная снедь, принесенная нами, и готовится торжественный общий обед, осмотреть изменения в лагере. А их, изменений много – под мудрым руководством Елки – куда до ней родной компартии – лагерь приобрел из обжитого вид просто уютный. Появились новые строения, дорожки между ними размечены щебенкой.

— Почти не собирали ее – все отходы от каменных дел и гончарки. По бокам – камни, что нашли поблизости, в кокосовый орех величиной. Между каменьев – смесь черепков, щебня и песка. Извилистые аккуратные дорожки радуют глаз, между ними посажены клумбы из дикоросов – саранки, тигровой лилии, кажется ириса и чего-то еще. Симпатично. Новоприбывшие девчата с явным интересом присматриваются к клумбам – сарана нешуточное лакомство каменного века – вкусно, сладко и питательно! С ходу объявляю табу на съедение саранки из клумб под угрозой изгнания. Утром посмотрим – подействовало или нет.

— Ох, я дурочка! Я же главную новость вам… Тебе… с непривычки сбиваясь между "ты" и "вы", восклицает Эля. У нас с Ромой Финкелем случилось тут такое…

— Что случилось? — мгновенно встревоживаюсь я.

— Ничего страшного, он у нас теперь кроме всего с помощницами из племени пчелами занимается. Лучше пойдем к нему – здесь недалеко, с километр, там все и узнаете, — девушка увлекает меня за собой и почти бегом через чащу по едва заметной тропе ведет на пасеку. Пасеку! А как иначе назвать – Ромиными и Игоря стараниями у нас пять ульев, стоят они на поляне недалеко от старого тиса, и по словам Эли, скоро сбор меда. Я просто наслаждаюсь запахом сосновой разогретой на солнце смолы, еще какими-то медвяными ароматами августовского полдня… мирно гудят насекомые, и среди них немало пчел. Мы выходим на полянку, где расставлены египетские варианты ульев – глиняные, из двух этажей круглые сооружения с соломенными крышами на ножках. В противоположном конце поляны стоит этакая избушка имени Нуф-Нуфа – плетеный домик из прутьев, покрытый листвой и ветвями. Я зашел в дом, на скамье спиной ко мне сидел парнишка, и что-то голосом Ромы Финкеля напевал-мурлыкал. Но это был не он! Рома был горбат и прихрамывал – после случившейся аварии. Этот малый – слава Богу – никаких намеков на горб не имел, сидя на скамье, он отставил назад правую ногу – совершенно нормальную! Подавшись вперед, он напевал девочке из племени неандертальцев незамысловатую мелодию, а она ее повторяла, не словами, а так – ля-ля-ля-ля! Типа сольфеджио.

— Я же просил нам не мешать! Только если Учитель приедет – позвать меня встречать, видите же, я с Ладой занимаюсь – она такие успехи делает, и потолковее наших некоторых будет, у ней музыка в душе, а не в облаках, вот она. А наши обижаются – неандерталку учишь, а нами брезгуешь! Да не брезгую я, просто время тратить… — бурчит парень, не оборачиваясь. Потом все-таки оборачивается, и радостно кричит: — Ой, Дмитрий Сергеевич! Мы вас так ждали, мы концерт приготовили, к вашему возвращению, сегодня закончили учить новую вещь, будет классно, да мы все вам покажем, что выучили, да Лада? — девочка с достоинством кивает.

— Дмитрий Сергеич! А че вы так на меня смотрите? Как-то не так?

— Я не могу понять, Рома, что с тобой произошло?

— А что не так?

— Ты выздоровел? Спина, ноги…

— А, вы об этом… Ну, да. Тут, в общем, я остался на пчеловодстве. Сторожить пролет роев. Их материнский недалеко – в огромном дупле, в чаще лещины – к нему из-за крапивы было не пробраться, а когда девчата крапиву подкосили на ткань, ну, и проход освободился. Только вы уехали, тут рои и пошли – аж пять штук получилось, Игорь говорил, не может быть от одной семьи, а я… ну вот они, все пять сохранили с моими девчатами из ансамбля, мы тут в свободное время занимаемся… А хотите, я вам сейчас что-нибудь сыграю, ну хоть, с Ладой… Мы так готовились, ждали…

Парень искренен в своей радости, и готов разделить ее со всеми. И раньше он был, каким-то светлым… а сейчас… лишившись хромоты и горба он как сказочный полубог в легком хитоне и венке, в руках – скрипка его собственной работы.

— Ну, парень, ты если раньше был как Пан, то теперь – меньше, чем на Аполлона не тянешь. Ты не увиливай, давай рассказывай об этом чуде, что случилось с тобой.

— Да че я… вон, пусть Эльвира Викторовна… все она… — застеснялся мальчишка.

— Дима, он нечаянно слопал тисовые ягоды – немного. Потом ему показалось мало сладкого, — Эльвира кинула лукавый взгляд на парнишку, который потупился и покраснел. — Он полез в улей и посоревновался с медведями в их нелегком труде по ограблению бортей. Был награжден медом и укусами пчел. После этого – результат на третий день. Дима, Дмитрий Сергеевич, это явление надо срочно изучать. Это – самостоятельный вид тиса, его надо охранять. Кстати, вот – специально ждало тебя, выпей, — она протягивает мне неполный стаканчик, граммов пятьдесят, тягучего настоя. — Здесь мед, прополис и сок тисовых ягод. Пей, не бойся. У нас все племя пьет, вы одни не обихоженные остались. Посмотри на наших, даже неандерталочки наши – любо дорого поглядеть. Эта смесь, эликсир, напиток – да зови ее как хочешь, с огромной силой оптимизирует все функции организма. Все становится на место, как запланировано природой для вида. Я тут поэкспериментировала… Не смейся, что смеешься!

Я смеюсь вначале над ее лекторским видом, потом – над взъерошенным и смущенным Ромкой… потом смеюсь, просто потому, что мне очень хорошо как-то сразу я почувствовал полную гармонию с окружающим меня миром, ощутил все и сразу – и пение птиц, и шепот лесной чащи, да же где-то на расстоянии почуял биение соков в стволе древнего тиса. Лучи солнца как бы пронизывали меня и лес вокруг насквозь, и из смещения звуков, красок и колебаний Вселенной вокруг меня рождалась дивная гармоничная мелодия. Я прикрыл глаза и присел. Было немножко странно ощущать себя в центре Бытия, и необыкновенно здорово. Жизнь наполняла мое тело, физически почувствовалось, как кровь – по-другому побежала по жилам, изменили направления нервные импульсы… с организмом что-то происходило. Как будто то-то невидимый осторожно и бережно очищал его от всего лишнего что накопилось. Я встал.

— Ну, алхимики. Смотрите мне. Чувствую себя помолодевшим сейчас лет на двадцать. Если так пойдет дальше – понесете меня в лагерь уже в пеленках, а Ладкина мамка будет кормить меня сиськой! — вслед за мной уже смеются все.

На обратной дороге мы неспешно обсуждаем ближайшие планы, мечтаем. Как построим город… Да что – город – надо строить сразу государство, в котором будет хорошо и уютно всем и каждому, где главными будут не бюрократы и нувориши, а врачи и учителя… утопия? Может быть. Но память народов сохранила предания о великих учителях… может быть мы все здесь – для того чтобы это сохранилось не только в памяти?

Глава 22

О чем умолчал Вадим Игольников

«Одна из величайших бед цивилизации – учёный дурак»

К. Чапек

22 июня ничего беды не предвещало. В лагере, как всегда немногочисленные ученые с рабочими разошлись по точкам открытых раскопов. Основные силы решено было сосредоточить на вскрытии печей, предположительно – медеплавильных, но это еще предстояло уточнить. Немногочисленные лаборанты склонились в палатке над приборами для экспресс-анализа шлаков, добытых из раскопов, предполагая по составу элементов сопоставить их с имеющимися местными месторождениями и россыпями. Пока что получалось не очень – сопоставлению поддавалась лишь половина образцов. Материалы однозначно указывали на местную природу руды, но использовавшиеся древними присадки и флюсы вводили исследователей в ступор. к чему, скажем предназначались рыбьи кости, которые находили в полости печей как в синташтинских печках, так и тут, в Аркаиме? Или это вовсе не металлургические печи? Вопросы…

Остатков материальной культуры мало, и они густо перемешаны со следами деятельности раскольников и пугачевских разбойников, живших на острове. Они тщательно убирали свои жилища – до каменного основания. Узнать бы, куда этот мусор выкидывался. и покопаться… по сей день главный источник информации о жизни предков – это вещи из захоронений и бытовой мусор прошедших веков. Предки ничем от нас не отличаются – выкидывают поломанное и ненужное, что еще годно – приспосабливают к делу, как сегодня, так и десять тысяч лет назад. Написать инструкцию, что к чему присоединить, и что бы это значило в каменном веке никто не догадался, а археологи грядущего пусть, к примеру, попробуют разобраться в назначении артефакта, собранного восьмилетним сорванцом.

Девайс из старого кинескопа, стиральной машинки, выкинутой на помойку за ненадобностью – между прочим, почти работающей, так как собрана она была во времена «застоя», и не в конце, а середине квартала, клавиатуры компьютера и грозди лампочек разного цвета из новогодней гирлянды, фонариков и прочей электромеханической мешанины, увенчанная рулем от битого «фольксвагена». Размещен в подвале многоэтажки, в закутке, оборудованном ребятней под «штабик», перед «устройством» закреплен старый офисный стул. Ну, как – слабо? М-да, господа, никогда-то вы не видели собранный на коленке, в прямом смысле слова, пульт управления звездолетом из «Звездных войн», совмещенный с машиной времени. Темнота!

Взрослые дяденьки и тетеньки сегодня, вполне возможно пишут свои диссертации, руководствуясь сведениями, почерпнутыми из лицезрения таких же «суперпультов», рожденных фантазией первобытных сорванцов, смастеривших из брошенной за ненадобностью матерью прялки, сменившей ее на прядильный станок, дедова каменного молотка, который тот смастерил по случаю утери нормального железного, для того, чтобы не тратить времени на поиски подходящего по весу предмета, пригодного для укрепления забора вокруг продуктового склада-пещеры, и кучи костей, валяющихся около того склада в беспорядке, смастеривших «страшную бяку-закаряку, пугающую детей по ночам», и похоронивших эту «бяку», чтобы больше не пугала, по обычаям рода, давным-давно пользующегося железом, растящего рожь и пшеницу, разъезжающего на лошадях, пашущего на быках. Похоронивших её в песке около той же пещеры-склада, не брошенной людьми лишь потому, что в ней и днем и ночью и зимой и летом, всегда одна и та же температура. Как такая вам гипотеза? А? Молчите? Ну да, тут не скажешь ничего, не то – отправляйте на свалку свои диссертации, во множестве написанных на данных о многолетних исследованиях «могилы охотника со стоянки Верхняя Опупеловка, относящейся к временам среднего палеолита, и материалов, обнаруженных в захоронении, содержащих несомненные подтверждения гипотезы о крайне низком развитии племен, неиспользовании ими технологий обработки железа и меди, могилы, богатой артефактами – каменными орудиями труда и охоты, частицами тканей (мелкая засранка Синичка уронила платочек в яму, а вытаскивать было лень – старый потому что).» Как-то так, господа, в порядке гипотезы.

Так, или примерно так размышлял молодой человек, разместившийся в палатке, разместившейся неподалеку на равном расстоянии от дизель-генератора лагеря и пещеры Святой Веры, где возились помощники археологов – школьники во главе с учителями, Дмитрием Сергеевичем Родиным и Эльвирой Викторовной Петуховой. Впрочем, вторую и учителем пока можно было не называть – так, заготовка на учительницу с пятого курса пединститута, преддипломная практика.

Молодой человек верил, что совершает минимум переворот в археологии, позволяющий на деле заглянуть «в дела давно минувших дней», и оценить «преданья старины глубокой». Безусловно талантливый физик, основываясь на способности кристаллов к записи информации, принимая во внимание гипотезу о том, что информация – изображения людей и животных, к примеру, в пространстве и времени распределяется постоянно в виде световых волн, и может быть записана на окружающие кристаллические структуры, верней – структуры – имеющие в своем составе кристаллы, например таким носителем информации может быть камень или металл. А сигналом к записи – магнитный импульс, возникающий при колебаниях напряженности магнитного поля Земли, в точках наибольшей его напряженности. Эти места называются с древнейших времен «Местами Силы», в России таковыми, являются Аркаим, остров Веры на озере Тургояк, — из известных, а русские церкви сплошь расположены на таких местах. Эксперименты в заброшенных церквях показали что «что-то такое» действительно имеется. Но – большие площади, малое количество приемных приборов, и частые колебания магнитосферы, помехи от электрических приборов вокруг, — все-таки, оживленные места, — давали на мониторах расплывчатую картину – тени, неясные мелькания похожих на человеческие фигур, калейдоскоп образов, подобный тому, как если бы на экран проецировалось сразу несколько кинофильмов с разным сюжетом. Аппаратура работала. Но требовалось сразу много факторов, улучшающих возможность настройки – маленькое – относительно помещение, отсутствие электромагнитных колебаний от близко расположенных линий электропередач, и самое главное чистый воздух и много приемников электромагнитных колебаний в этом самом помещении. Все требовалось расставить в строгом порядке и на одном уровне, обеспечить неподвижность в течении длительного времени. Для этого требовалось много помощников – для исполнения «тупой» работы – передвинуть, подвинуть, приподнять по команде, пока сам Вадим юстировал приборный комплекс. Первые опыты, с девятнадцатого июня, начавшиеся при помощи школьников, дали просто шокирующие результаты. Картинка в мониторе показывала размытое изображение берега острова, не могущее появиться, если учесть, что из дольмена берегов озера не видно. Удалось снять плывущего в воде оленя с крупными рогами. Вызывали удивление огромные рога – такие носили только самцы мегалоцерусов, оленей принадлежавших в мегафауне плейстоцена. Вадим на всякий случай сохранил несколько скриншотов. Мелькнули мелкие хищники – похожи на обыкновенных волков, но отличающиеся небольшим ростом и бурой окраской. Скриншоты тоже пошли в память. Людей не показывалось – то ли не жили на острове в это время, то ли еще чего. Одно было ясно – наблюдения надо продолжать. Двадцать второе июня обещало открытия небывалые. Вадим пока остерегался обнародовать свои работы и поэтому с замиранием сердца ждал этого числа – время резкого скачка магнитных колебаний, подтвержденное многолетними наблюдениями, обещало возможность в течении трех-четырех часов подтвердить или опровергнуть его теорию записи изображений и сохранения их во времени, подкрепив их доказательствами. А дальше… воображение отказывалось нарисовать даже минимальные перспективы. Истребовав у руководства полную нагрузку на приборы в течении светового дня, и легко получив разрешение – днем электричество было не нужно почти никому, кроме лаборантов-спектроскопистов, а им хватало и десяти процентов мощности, парень приступил к работе.

Помощники взялись с энтузиазмом – растащили по помещениям дольмена приборы, выверили расстояния между ними под руководством самого автора изобретения, и в час наибольшего напряжения магнитных полей набились в центральный грот, — «позырить, че такое тут будет в натуре», — как выразился один из них, чумазый и верткий, весь как будто на пружинках, мулат Антошка. Впрочем, если не знать, что он – мулат, то есть ребенок от союза белой женщины русской и африканца – приезжего из далекого Сенегала, то… короче, в краю пальм и бананов, парень был бы определенно своим – кожа мальца сияла антрацитовым блеском. «Ништяк, — говорил пацан, если ему при случае намекали на его несколько экзотичное происхождение. — Зато грязь не видно, а вам завидно! А еще у меня дедушка – настоящий православный священник. Хошь, кадилом семейным по балде отоварю?» После этакого введения в этнографию, молодой человек, заинтересовавшийся происхождением «редкостного экземпляра человека разумного» в компании с виду вполне обычных российских школяров, решил, особенно после того, как к заинтересовавшему его парнишке подошли еще двое крепких ребят, постарше, на вид, годов семнадцати, и спросили, какие у «товарища ученого» претензии к их товарищу, дальнейших исследований антропогенеза негроидной расы на территории Российской Федерации не проводить, а вернуться к исследованиям. Ребятня рядом с приборами ему абсолютно не мешала – на работу техники люди рядом не влияли, а польза была очевидной – по его команде, переданной с помощью небольшого радиоприемника, можно было оперативно поменять положение прибора.

Синельников удалился в палатку и ушел из реального мира в виртуальный – по экрану поплыли все более четкие картинки, на которых появлялись отрывочные изображения людей, животных, опять людей, предметов. Электронная фотокамера с частотой до тысячи кадров в минуту фиксировала изображения, не прекращая работы ни на мгновение. Работающая аппаратура издавала басовитое гудение, постепенно повышая частоту и громкость. В какой-то момент шум стал невыносимым для уха человека, появились басовые ноты, переходящие в инфразвуковые колебания. Из-за стен палатки раздались испуганные крики, кричала женщина о непонятных явлениях, происходящих в пещере, звала на помощь кого-то, скорей всего, старшего группы школьников. Звук аппаратов перешел уже в отчаянный визг.

Раздался приглушенный утробный «чавк», и аппаратура остановилась. В палатку по проводам ворвались змейки огня, мониторы компьютеров звонко лопнули, осыпавшись, как сыплется лобовое стекло автомобили, отлитое в подпольной мастерской, на тысячи мелких осколков. Игольников сдавленно икнул, и прижал ладонь ко рту тыльной стороной, как бы пытаясь защититься от того, что готово полезть наружу из разбитых мониторов. Не полезло ничего, но подожженные огненными змейками горящих и плавящихся проводов, стены палатки, на которые перекинулось пламя, моментально сгорели дотла и осыпались черным пеплом. Огненная палатка просуществовала лишь мгновение, и самого Вадика не задела, но привела в полную негодность аппаратуру исследователя природного магнетизма. В первый момент Вадим ни о чем другом не думал, кроме как о своих драгоценных приборах и исследованиях, но несмотря на его беззалаберность, какая-то мысль стучалась у него в голове и не давала покоя. Он смутно помнил, что ему помогали дети и учителя. Следовало проверить – что с ними. Если огонь пришел от пещеры – силовой кабель от генератора был в относительном порядке, — то следовало хотя бы посмотреть, к чему привел и чем окончился рискованный, как выяснилось, эксперимент, для учеников и педагогов. Покачиваясь и стряхивая с себя обгоревшие ошметки ткани палатки и обгоревших волос, страдальчески морщась от небольших ожогов, парень потащился к пещере-скиту. В самой пещере не было никого – только запах озона и горячие окатыши спекшегося кремния, подобные тем, что остаются при ударе метеоритов в кратерах. Следов группы школьников не было, как, впрочем, не было и запаха – чего боялся Вадим сгоревшей ткани, или, чего еще хуже – мяса, не валялись – боже упаси, скорченные трупы детей. Кряхтя по-стариковски, он потащился дальше, к палаткам детей – там их не было тоже. «Куда могли уйти двадцать человек?» – задал он себе вполне логичный вопрос: «Если они собирались пробыть здесь, помогая мне и археологам еще минимум неделю?» палатка была не только пуста, но и вещи, которые, собираясь уйти даже на некоторое, пусть короткое время, могли б взять с собой хозяева – на аккуратно застеленных спальных местах лежали рюкзаки, полотенца висели в головах на растянутых бечевках, картонный ящик с посудой был заполнен чистыми мисками и ложками. Всего было две палатки – мальчишечья побольше и поменьше, для девочек. Ни следов поспешного бегства, ни признаков кратковременного ухода не было. Лагерь выглядел так, как в идеале и должен выглядеть хорошо организованный туристский лагерь – ни мусора вокруг, ни окурков, аккуратно – опять же – оборудованные, пардон, отхожие места, кострище с незатейливо расставленными вокруг него бревнами – скамьями (стесаны верхние части) для вечерних посиделок и импровизированная столовая под навесом из палаточной синтетической ткани. Провода, протянутые в разных местах, заботливо и грамотно соединенные и заизолированные, снабженные патронами с лампочками, с плафонами и выключателями, подавали электричество во все места лагеря – вплоть до туалетов. «Хорошо устроились, уютно», — подумал Вадим: «А вот где они сами, любители незатейливого туристского комфорта?» И тут его пронзила простая мысль, испугавшая до нервных судорог – люди во время непонятного хлопка были в пещере, и никуда из нее не отлучались. Были там все! И все – исчезли! Явно – побочное явление его опыта, о котором он не думал, и представить не мог, что подобное может случиться вообще. Нервно посмотрев на механические часы «победа» на запястье, он вздрогнул. До момента, когда закончатся работы на раскопах где сейчас и находятся все сотрудники экспедиции, и появятся первые люди оставалось около четырех часов. Уйма времени, если взяться с умом!

Обезумевший человек метался по бывшему лагерю, лихорадочно обрывая и сваливая на расстегнутый тент, служивший навесом над столовой, вещи детей и взрослых. «Ничего», — успокаивал себя Вадим, если установленный факт переноса повторится – «Это открытие мирового значения. Что стоят двадцать жизней каких-то заурядных воспитанников интерната и их умученных бытом учителей! Я тщательно изучу, исследую этот факт, возможно мне удалось таки пробить своим открытием дорогу в иные миры для всего человечества! А они… Я обязательно упомяну их… Ну, как оказавших неоценимую… да, совершенно неоценимую помощь при изучении явления… быть может – упомяну…» И еще быстрее выдергивал колья, сметал документы группы, мальчишечьи безделушки, девчоночьи фенечки и косметику, посуду и припасы на полотно тента. Закончив, плотно увязал получившийся огромный тюк веревками от палаток, придирчива осмотрел лагерь – не забыл ли чего, и с утроенной страхом силой потянул ношу вверх в гору, к облюбованной им яме. Яму он засыпал вначале лесным опадом – листьями и хвоей, землей и ветками, все, что нашлось вокруг – пошло в дело, и через несколько минут место перестало напоминать своим видом, что там есть чего-нибудь – так, неопрятная куча ветвей и земли, оставленная теми же школьниками при устройстве лагеря, отнесенная учениками в целях санитарных подальше от места стоянки.

Через три часа он уже был снова у своей сгоревшей палатки. Из компьютеров он достал винчестеры, и заменил их на бывшие у него в запасе девственно чистые, с прописанными на них управляющими программами. Готовил на непредвиденный случай – вот он и пришел. Винчестеры с компьютеров, пережившие пожар, с возможно оставшимися записями, многократно обернутые в целлофан – упаковку его он беззастенчиво позаимствовал в разгромленном лагере, нашли приют неподалеку от палатки, будучи тщательно замаскированными под корнями приметной сосны.

Пришедшего проверить состояние работ руководителя археологов встретил трясущийся, обгоревший субъект, в не слишком вменяемом состоянии – наш знакомый гнуснопамятный Вадим Романович Игольников. Доктору наук он скормил дезу о том, что в момент между двенадцатью часами и шестью – точнее он не помнит, в палатку ударила, возможно, шаровая молния, после чего он на долгое время потерял сознание. Аппаратура, пораженная разрядом, подтвердили его слова – про молнию. На расспросы о том, где группа школьников, которая помогала ему, он с трудом припомнил, что кажется, их старший Дмитрий Сергеевич собирался срочно уезжать, так как кончились деньги и его вызывают в районо, где он трудится. Лагерь туристов осмотрели, признаков бегства или катастрофы не обнаружили и приняли версию об организованном возвращении школьников по местам жительства.

Приехавшим осенью на остров сотрудникам местной милиции, расследовавшим по поручению затонских коллег происшествие было сообщено о необнаружении следов, о убытии домой со слов местных жителей. Археологов тормошить никто не стал. Так дело об исчезновении группы осталось незакрытым, не успев открыться. Тем более, что тел школьников и взрослых не обнаружил никто.

Глава 23

Концерт на свежем воздухе

О музыка! Отзвук далекого гармоничного мира! Вздох ангела в нашей душе!

Ж. П. Рихтер

После торжественного обеда, по методе Эльвиры, прошла помывка прибывших в бане. Если для «старичков и старушек» из племени Ночи это уже ритуал и даже нешуточное поощрение, типа – внеочередной поход в баню надо еще заработать в поте лица, чтобы было что смывать, то для новеньких… пришлось пригрозить страшным гневом богини Гигиены, и умаслить народ перспективой получения первых поощрительных украшений. Украдкой интересуюсь у Эли, не весь ли уже уральский хребет просеяли на предмет поиска золотишка для их цацек, но она снисходительно поясняет, что осталось еще много.

Ну если так, то ладно, пусть получают «голду» за каждую помывку, и скоро они у нас будут напоминать новых русских, пардон – новых кроманьонов, по обилию золотистых бирюлек в разных местах организма. Потом – пошьем им малиновые набедренные повязки, мамонта приручим, выстрижем ему на лбу трехлучевик в круге – и можно в Москву конца двадцатого века, на экскурс в девяностые. За местных сойдем точно. Лишь бы мамонт на проспекте Мира не нагадил… Представляю картину появления у ресторана "Метрополь" мамонта с последующей его парковкой, и чинный заход своих учеников в зал… в виде "а-ля натюрель" – с пальмами, щитами, в золотых подвесках и меховом прикиде… малинового цвета… Тихонько прыскаю в кулак, Елка интересуется причиной. Рассказываю. Хохочем вместе. Ребята встревают насчет похохотать – с намерением присоединиться. Уже Елка рассказывает обществу мой глюк, уточняя, что по весу одних браслетов на наших подругах можно заказывать персональный ЧОП для охраны их тушек – иначе утащат вместе с бренной тушкой носителя килограммов драгметалла. Ржач становится общим. Пересмеиваясь и подначивая друг друга, народ собирается к вечернему костру. Скромно во вторых рядах рассаживаются новенькие. Впереди – моя гвардия – атланты. В двух словах объяснив смысл предстоящего действа как обряд, на «сцену» выплывают Ромины красотки во главе с художественным руководителем. Инструментов добавилось, и – о чудо, Лада гордо вышагивает с новенькой скрипочкой. Эля тихо шепчет:

— Это ей Рома подарил!

— А она играть-то умеет?

— Все равно не поверишь. Слушай.

У части артисток в руках натуральные кастаньеты, смотрю даже медные тарелки и треугольник в наличии, ну, и конечно – барабаны…

Народ тихо шушукается, кряхтит, усаживаясь поудобнее… чисто зал консерватории перед выступлением всемирно известного, очень, очень знаменитого маэстро. Молчим. Пауза становится напряженной, вот-вот начнут шушукаться снова. Но… Роман поднимает медленно руку со смычком, и с подъемом руки, медленно-медленно набирая темп, из-за наших спин раздается рокот… кажется – что-то типа турецкого барабана. И в ритм Болеро незаметно попадают, нет, не попадают, просто падают души сидящих у костра. Тот кто слышал это произведение в настоящем концертном зале согласится со мной – это забирает. Это – что-то. Что ж тогда говорить о влиянии этой музыки на первобытных! Мы и сами, избалованные качеством звука и обилием слышанного, сидим, притихнув, подавленные нарастающим грозным ритмом. Лада ведет мелодию второго голоса, не сбиваясь, поддерживая основную, ведомую ее учителем. Тема, в нашем времени исполняемая духовыми, прекрасно слушается в обработке Финкеля и на скрипке. Барабаны не стучат – они ревут, выводя мощный ритм за пределы атмосферы, куда-то в предвечную высь. Магия в чистом виде.

Кончается Болеро. И… вечер сюрпризов не закончен. Роман берет гитару… Следом, после малого перерыва, грянуло Фанданго! Так вот зачем делались кастаньеты! Их треск тоже сливается, как и рокот барабанов в один слитный звук, накрывает и уносит за собой. В освещенный круг врываются Лена и Ирина, и начинают танец. Движение юных девичьих тел завораживает не меньше музыки… тряхнуть, что ли стариной? Ребята прихлопывают в ладоши, с каждой секундой громче и громче – это уже как один человек, сопровождает мелодию ударами ладоней все племя. А, была – не была, вскакиваю, и в меру своих скромных сил, сопровождаю танец девчат, стараясь оттенять их огненные па. А искры костра взмывают к небу, и обвивают танцующих. И мы, танцуя, улетаем в жаркую испанскую ночь, и во все этой ночи никого, только мы и мелодия, несущая нас.

Кончается музыка. Мы обессиленно падаем на щебень. Мдя. Сам от себя не ожидал – закружило. И вот, поди ж ты, ни капли усталости. Наверно эликсир подействовал.

Смотрю на окружающих. Оркестрантки – довольны. Блаженствуют в лучах славы. Мои ребята никогда не чурались прекрасного, но их реакция попроще. Племя Ночи, из числа не участвовавших в оркестровой группе – просто лучатся удовольствием – знай мол, наших! Им – не внове слушать, просто наслаждаются. А вот дети мамонта и кремнеземовые наши… понятно – культурный шок в тяжелой форме. Вождь подползает к нашей Маде, и с переводом Эльвиры – она лучше всех общается с неандертальцами, сразу на вербальном и невербальном уровне, просит ее простить их за дикую выходку утром, говорит, что теперь понимает, почему их называют детьми Ночи – раз Ночь так благоволит к ним и дает такую магию, от которой слышишь поступь мамонтов по степи, бег стад бизонов при кочевье, рев смилодона на охоте… Э, дружок, да ты поэт, однако! Понять его можно – он тоже художник, только работает по камню, значит, тонко способен чувствовать искусство.

* * *

Пока в наших краях народ постигал первые азы наук под руководством моим и учеников моих, ставших неожиданно для себя тоже учителями, с Забайкальских гор, из-за Байкала через степи и тайгу пробирались к обжитым местам две команды – из двух и двадцати человек.

Почти потерявшие надежду на встречу с людьми вообще, зека были рады и на встречу с конвоем и увеличение срока. Пройдя по знакомому распадку до места рудничного поселка, толпа в двадцать человек обнаружила такие же дикие камни и тайгу, как на месте переброса. Не изуродованным наукой мозгам бывших сидельцев, никак было не понять, куда их закинуло. Один только угодивший за решетку из-за ДТП студент пятого курса иркутского мединститута Славик Второв выдал предположение о переносе во времени и пространстве. Когда озверевшие от неожиданной подлянки судьбы сокамерники попытались у него выяснить, что это такое, и с чем его едят, от ответа отмахнулся, заявив, что он и сам – не понимает, а только лишь предполагает.

— Короче, братва, — заявил на привале, устроенном на месте, где было, — или будет, — КПП, — Варан, — влипли мы не по-детски, нех рассусоливать где мы и чо мы. У нас с собой только кирки да лопаты, что были у нас, пяток перьев и шмотье, че на нас было. Места тут – сами знаете – не Крым. Надо выбираться к людям вместе. Кто подпишется идти со мной – ниче не обещаю, но к людям выведу. По ходу дела, наши срока приказали долго жить, это нормуль. Тока вот че – мы не знаем, где мы и вообще – че творится. Может на нашу е…ную поселягу (колонию-поселение) ядрену бомбу пиндосы скинули, хотя не похоже – от бомбы хоть головешки остались. Надо править к Байкалу, а там – к югу. Пойдем по долинам и по взгорьям, потому – не рассасываться, догонять – ждать никого не буду. Всем ясно? Если ясно – за мной. Идем на закат, там река должна быть, в ней попробуем наловить рыбы.

Группа людей сбилась в плотную кучку и двинулась за Вараном, признав вожаком без особых внутренних волнений. Человеку зачастую свойственно переложить ответственность на другого – вождя, вожака, князя – царя батюшку, пусть он и зовется Президентом или Генеральным Секретарем ЦК КПСС. А скинул ответственность – иди в стаде, и будь спокоен.

Бывшие бандиты и мелкие уголовники интуитивно на уровне инстинкта выбрали верное направление – к более-менее обжитым местам. Но до них было больше двух тысяч километров. Шли долго и трудно. Лопаты превратили в широкие копья. Охотились на изобиловавшую дичь с помощью самодельных луков, пращ и копий. Варан управлял людьми твердой и жестокой рукой – по дороге собственноручно забил ногами отказавшегося ему подчиняться старого вора, по кличке Рычаг. Тот выговаривал ему за высоких темп передвижения без видимой цели, опираясь на свой воровской авторитет и требовал более частых привалов, угрожая часть бригады оставить за собой. Варану требовалось до начинающихся холодов найти людей. Он бы и остановился – но вокруг никого не было. Разведка на ходу результатов не давала. А тут еще этот идиот.

Бывший спортсмен коротко ударил возмущающегося Рычага в печень, от чего тот согнулся от боли. Отойдя на полшага, страшным ударом ноги в лицо, Варан сломал строптивцу шейные позвонки. Расправа была короткой и страшной даже для видавших виды бандитов, не только для случайных сидельцев-бытовиков. Все испуганно притихли.

— Еще есть желающие порассуждать о выборе дороги?

— Ну вот и ладненько. Собрали манатки, и пошли! Живо, твари, я ваши шкуры спасаю, а мне еще выё…вается всякое дерьмо! — бушевал вожак стаи.

Люди шли. Иногда – день и ночь, останавливаясь на короткий привал. За время пути пропали еще двое – бывший вор-домушник Васенька утонул на переправе через казалось бы, небыструю речку. Второго – тихого бытовика – кухонного боксера-алкоголика Трофима – не досчитались утром, на спальном месте его обнаружили следы рыси и кровь. Хищница подкралась ночью и без звука умертвив бедолагу, утащила тело в тайгу. Но люди – шли. Что их вело? Недосуг рассуждать о мотивах, но беда в том, что чем дальше, тем больше озлобленная на весь мир и больше всего – друг на друга, группа людей превращалась в стадо и стаю. Около Варана остались только Карась – «вор по жизни» Шкаф и Дубок – мордовороты из другой группировки, не той в которую когда-то входил Варан, и мелким шакалом крутился шестерка Шнырь. Остальные члены стаи смотрели волками, того и гляди – набросятся. Троица главарей с прихлебателем спала второй месяц вполглаза – озлобленные люди-звери могли и напасть ночью, как та рысь на Трофима – и прости-прощай, Одесса-мама, то бишь, готовься к встрече с котлами и сковородками – на другое посмертие Варан сотоварищи заработал вряд ли.

Стае повезло только на берегах нынешнего Ишима. Передвигаясь ночью вдоль берега, изможденные многодневным маршем, в общей сложности длящимся уже пять месяцев, ведь кажется, стоял ноябрь… или – октябрь? Люди увидели огни по берегу реки. Сомнения не было – там были люди!

С криками бросилось стадо к вожделенным огням. У большой пещеры горел костер и рядом с огнем сидели несколько мужчин, одетых в грубые шкуры. Подхватив примитивное оружие, эти люди встали, прикрывая вход в пещеру. Дружелюбия во взглядах сидевших у костра не наблюдалось. Варан добежал последним до костра, но взял инициативу сразу в свои руки.

— Кто такие, откуда? Еще рядом люди есть? Есть че пожрать? Мы заплатим (для точности следует сказать, что платить он не собирался – во-первых – нечем, во-вторых – если была минимальная возможность, то он никогда и никому не платил, через что неоднократно попадал в переделки по молодости, переоценивая свои силы)

Человек, вооруженный огромной дубиной, вдруг взревел, занес ее над головой и бросился на Варана.

— Ну это мы уже проходили, — сказал Варан, подныривая под руку с оружием, и хватая ее на излом. Упавшему на грудь человеку, не церемонясь, ухватив сзади за подбородок, Варанов сломал хребет – как древние монголы ломали спины своим пленникам. Впрочем он об этом не знал – ему был важен результат.

— Ну, че стоим! Ментов здесь нет – бей немытых, или они нас перебьют, — дико заорал Варан подельникам.

И толпа, вновь обретшая вожака бросилась на стоявших перед костром мужчин. Во время схватки погиб еще один бывший зека – дубина раскроила голову хулиганистому парню из бывших люберецких пацанов, Винту, попавшему в тюрьму за убийство по неосторожности. Следователи знали, что «неосторожности» как раз и не было, а была драка, в которой фанату "Спартака", Винт аккуратно сунул заточку под ребро справа. В этой драке не повезло Винту. Кряжистый мужик, завладев лопатой, ударом сбоку снес ему башку, как капустный кочан с грядки, но сам получил удар киркой в спину. Молниеносная схватка завершилась со счетом одиннадцать – один в пользу бывших зеков. Освобожденные от страха перед уголовным наказанием, они теперь готовы были творить все, чтобы обеспечить себе по возможности сытую и вольную, в их понимании жизнь.

В пещере, освещенной зажженной от костра кем то из бандитов горящей веткой и бликами пламени того же костра, сбилась в кучу группа женщин и детей. Жмущиеся друг к другу, они испуганно смотрели на напавших на их мужчин и уничтоживших опору племени в считанные минуты.

— О, гля – бабы… растерянно пробормотал зек. Варан, слышь, иди сюда – тут бабы, и мелкие ихние, иди скорей!

Забрызганный кровью Варан одобрительно хлопнул подельника по плечу:

— Ништяк! Разберемся утром – чего куда…

— А может, того – сейчас… оприходуем, а? Че время терять?

— Можно и так, я че-то добрый нынче, гы-гы-гы! — захохотал человекозверь.

Толпа пьяных победой и кровью отморозков рванулась к женщинам и над рекой долго носились крики насилуемых женщин. Бандиты потеряли еще одного – увидев нависшего над матерью насильника, двенадцатилетний мальчишка – сын шамана, погибшего одним из первых, загнал ему ловким ударом под лопатку любовно выточенный из кости мамонта жертвенный нож-стилет. Оставив ножик в теле жертвы, мальчик выскочил из пещеры, прихватив немудреные пожитки – каменный топорик, двузубое копье – гарпун и кремень с кресалом, привезенный отцом из-за далеких холмов, куда он ездил с вождем на советы племен. Промчавшись по берегу реки, беглец запрыгнул в привязанный к ветвям низко наклоненной ивы утлый березовый челн, и толкнул лодку в воду, только-только покрывшейся ледяными закраинами по причине ранней осени. Сильными гребками парнишка погнал свое судно к другому берегу.

На оставленном берегу некоторое время был слышен шум и крики, постепенно затихающие с набором расстояния от пещеры. Юный рыбак из племени Бобра взял курс на северо-запад, где в необъятных лесостепях кочевало племя его матери – Сыновья Мамонта. Он греб, глотая слезы и клялся жестоко отомстить насильникам и грабителям неведомого племени, в один момент лишившим его всего, что составляло его жизнь – племени, отца и матери, теперь принадлежавшей другому человеку.

Захватчики «развлекались» до утра, попутно уничтожив дневной улов мужчин племени. Утром, выставив часовых, развалились в пещере спать. Женщины и дети, потихоньку покинув пещеру, не обнаружили на месте, где обычно складывался вечерний улов для последующей обработки – готовки пищи и сушки рыбы на зиму, ни единой рыбешки – голодные бандиты сожрали все. Мужчин похоронили по обычаю племени – положив на кучи хвороста и пустив по течению реки. А исполнением скорбных обрядов незаметно подошел вечер. Мужчинам племени, случайно оставшимся в живых – группа из пяти рыбаков вернулась вечером из богатого птицей затона, где ставила ловушки на перелетных осенних уток, ничего не оставалось, как подчиниться победителям.

Бандиты начали вливаться в первобытную жизнь. Порядки, соответственно, устанавливали тоже бандитские, предпочитая самим ничего не делать и сваливать работу на оставшихся в живых мужчин племени Бобра и оставшихся семерых «мужиков», безропотно прошагавших сюда путь от Забайкалья.

Если бы не отсутствие табака и водки – такая жизнь устраивала их как нельзя более. Быстро привыкнув к насекомым в одежде, однообразному питанию, они не собирались менять ничего в своей жизни.

* * *

Одновременно с «командой» Варана, почти параллельно ему, но только южнее начали свой путь на запад и Сергей Платонов с Иваном Ереминым, тоже стремясь добраться до мест, где есть люди, знакомые с металлом, с цивилизацией, наконец. Для деятельного человека, какими они и были, смысл жизни состоит в том, чтобы улучшить жизнь вокруг себя и окружающих, к каковой он и стремится в меру своих возможностей. Еремину с Платоновым повезло – они, обосновавшись у реки, вначале наладили свой быт и жизнь в лоне дикой природы, насколько это было возможно, а потом их подобрал и доставил в Аркаим проходивший через эти места караван с берега Японского (будущего) моря. К предложению наладить производство металла и поделиться знаниями караванщик отнесся прохладно, но за помощь в работе, охрану от диких животных и уход за скотом, взял друзей до Города Высокого Неба, как назывался Аркаим. Зиму друзья – Платонов с Ереминым по пути крепко сдружились – провели с караваном в родных местах караванщиков, а по весне неспешно направились в более цивилизованные места, на Урал.

Глава 24

Нет ничего нового под луной… или предки Тома Сойера резвятся на свежем воздухе

— А я ща Тома Сойера читаю.

— А чё он написал?

— Приключения Марка Твена, блин!!!

Наутро после возвращения я претворил свой план «лечения длинных языков». Была выбрана тропа, ведущая на возвышенность, где в нашем времени на острове стоял крест. У меня была мысль как следует замостить участок, очень уж хорошая аура там, и использовать его, к примеру для торжественных мероприятий всякого рода – племени уже пора приобретать свои традиции и ритуалы. Штрафники – Антон и Олень, вооружившись кирками и лопатами, молотками для обтесывания камней, отправились к месту трудового подвига.

Я поехал с очередной партией в сторону Золотого пляжа, где летом видели следы неизвестных, народ, оставшийся в лагере, занялся повседневными заботами. С собой я взял двоих гномов и пятерых новеньких для силового прикрытия. Также с нами был, конечно, и Чака, проявляющий все больший интерес к рудознанию. Только оставшиеся новенькие получили, что-то типа выходного для акклиматизации и приведения себя в порядок. Ими предполагалось заняться со следующего дня, когда оформятся в моей голове мысли о распределении групп в лагере, расстановке помощников и прочих оргвопросах. Прибывший народ шатался по поселку, в меру своего любопытства мешая и засовывая носы во все дырки. Старожилы в меру своей испорченности посылали их – кто пешим эротическим маршрутом, кто призывал в помощь духов и Всевышнего Творца, чтобы те избавили от любознательных бездельников. В какой-то момент бездельники испарились с территории поселка, и этому в принципе, никто не придал значения. Все думали примерно так: «Славно, пошли к соседу, мне мешать не будут!».

Так и продолжалось до вечера, пока я не вернулся обратно. Приняв доклады – по необходимости, от старших групп, и разобравшись коротко с текучкой, обратил внимание на наших штрафников, скромно стоящих в сторонке от совещания – переминаясь с ноги на ногу, деятели явно хотели что-то то ли спросить, то ли сообщить. Про себя подумал – никакой пощады, пока не замостят хоть бы три метра. И объяснений слушать не буду. Антон, если не остановить его словесный понос, так как болеет словоблудием в тяжёлой форме, будет объяснять причины задержки до утра. Поманил парочку к себе.

— Ну, что?

— Ну, все.

— Что все?

— Дорога кончилась.

— Как кончилась?

— В смысле – построили.

Я опешил. Переспросил:

— Все, как я велел? Бордюры, канавки, между камнями не песок, а щебень?

— Даже щебня нет. Камень к камню.

— Пошли смотреть.

— Да мы с радостью. Только скажите сразу – мы прощены?

— Посмотрю – скажу.

Глазам моим предстала мощеная мостовая, примерно в метр шириной, с водоотводными канавами по бокам и линией круглых булыжников типа бордюров. Основу дорожки составляли камни неровной формы, плотно подогнанные друг к другу. Кое-где виднелись сколы, следы обработки для лучшего прилегания. Дорога поднималась до нагромождения каменных плит, где в наши дни стоял крест. В конце дороги была сделана даже маленькая площадка.

— Сами, говорите, сделали?

— Ну-у-у-у-у, нам немного помогли…

Ким понимал, что врать бесполезно – все само выплывет наружу.

— Тут болтались, эти, которые с нами пришли, ну, вот и…

— И совершенно, конечно, добровольно?

— Ну да…

— А что там, в сумке раздутой у Оленя болтается? Вываливай.

На траву просыпались всякого рода безделицы, которых было немало у первобытных. Это только Боярский в своей песенке поет, что у древнего человека: «Всё имущество своё – обрывок шкуры мамонта вокруг могучей талии, под мышкой каменный топор, а в руке – копье.» Кое-что к перечисленному имелось – кремни, амулеты, каменные ножи отличной выделки… Я догадался, что воспользовавшись доверчивостью наших новых соплеменников, ушлые деятели провернули первую аферу каменного века. Дальнейшие расспросы прояснили ситуацию.

Вот как было дело. Проштрафившиеся подхватили инвентарь и бодренько двинули к началу строительства. Обязанности поделили между собой, — Олень тесал камни, как более знакомый с этим делом, а Антон укладывал и подсыпал песчано-гравийную подушку. Лодырями клиническими они не были, и скоро увлеклись порученным – если человек понимает в целом необходимость исполняемого им труда, работается ему легче, даже если работа – наказание. Увлеченные делом, они не скоро заметили, что неподалеку стоят несколько новичков, с интересом наблюдая за ними. Да-да. «Человек вечно может смотреть на огонь, текущую воду и на то, как другие работают» – так же верно, как в наши дни, так и по месту нашего попадания. Аксиома, однако! Парни вначале шуганули их, но пояснили при этом – этот труд не для каждого, а только для особо одаренных и особо приближенных, млин! Естественно, приблизиться к почитаемым старожилам, к тому же проявившим недюжинную в их понимании храбрость, пожелали все! Но Ким жестоко обломал наивных – не за просто так можно стать достойным высокого звания дорожника, а только внеся посильный взнос, показав, что ты ничего не пожелаешь для нового племени!!! И ваще – шли бы вы, убогие, не отрывали нас от таинств сакральных, трудов общепользительных!!! ну, раз так ставится вопрос – не проблема. И перед Оленем, назначенным Кимом-старшим по подбору ништяков, выросла эта горка первобытных драгоценностей. А вновь посвященные так впряглись в работу, что к моему приезду даже траву вдоль дороги выщипали! Вам это ничего не напоминает? Воистину – «что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем» Екклезиаст, Библия. Но то, что удалось мистеру Тому Сойеру – не сошло с рук моим пронырам. После короткого разъяснения сути их действий, заключающихся в банальном мошенничестве, я приказал вернуть владельцам вещи под предлогом того, что они уже освящены Великим Учителем, и предназначены к возврату – за щедрость дарителей. Операцию по деликатному возвращению неправедно нажитых сокровищ организовал я, только опасаясь за целостность физиономий этих Мавроди – когда потерпевшие поймут, что их банально «кинули», Кима никакое таэквондо не спасет. Лохотронщики на следующий день вывозили запасы мочи, которая применялась при дублении шкур животных, из отрядного сортира в кожевенную мастерскую. «Стремящихся приобщиться» рядом замечено не было. Они получили свои участки занятий и дел, начиная вливаться в бодрый коллектив нашего племени.

Глава 25

Скрижали завета

Вновь про мечетей свет и про молелен чад,

Вновь – как пирует рай и как похмелен ад…

Одни слова, слова! Вот на Скрижали – Слово:

Там все расписано несчетно лет назад.

О. Хайям

Зайдя однажды на поляну, где в наше время стоит крест, облагороженную нашими штрафными батальонами, обложенную по периметру камнем и выложенную плитами, украшенную дорогой, спускающейся к лагерю, я застал там нешуточный спор, грозящий перейти в банальную драку. «Вот так. Если пустить дискуссию на самотек, религиозные войны начнутся за пятнадцать тысяч лет до Рождества,» – подумал я. Спорили адепты трех мировых религий – Матниязова, Финкель и Антон Рябчиков. Причем, невзирая на более молодой возраст, темнокожий Рябчик побеждал логикой, но за недостатком аргументов, оппоненты готовы были перейти к мерам физического принуждения, попросту – намылить шею маленькому начетчику. Антон воспитывался дедом, который был приходским священником, а посему прекрасно знал Писание, псалтырь и многие богослужебные книги. Уже дошло до личных оскорблений. Естественно, каждая из сторон, доказывала, «что их Бог – лучше»

— Брек, горрячие парни и девушки, брек – разогнал я троицу по разным углам площадки. О чем спор?

— Да вот он, — и ребята опять загалдели, давая фору по децибелам реву стартующего мотоцикла, а по неразборчивости – гвалту вороньей стаи.

— Стоп, — вмешался Антошка. — Раз Дмитрий Сергеевич здесь, то пусть и скажет, кому мы должны молиться на острове. По какому обряду. Ведь здесь православный монастырь был… то есть – будет! Вот. А я чин знаю, и читать даже на память могу и молитвы, и всякое такое богослужение… я все помню и даже в нашу Березовую книгу записал.

— Про монастырь-скит, это ты верно сказал. Только до монастыря здесь место поклонения многим богам было. Каким – история не сохранила.

— Правильно будет молиться по Торе, она – это Ветхий завет, его все религии уважают, — вступил Роман.

— Нет, надо соблюдать заповеди Пророка! — зашипела Матниязова.

— И отдать тебя третьей женой Мудрого Кремня, перед этим рассказав, что он еще одну, кроме тебя может взять. Тогда Мамонтиха его точно прибьет! — захихикал Антон.

— Я вас сейчас прибью, рожи неумытые! Обоих!

— Подождите же, не кипятитесь, — урезонил я спорщиков. Сами же видите – еще не даны народу Моисееву скрижали завета в Синайской пустыне, еще не родился Иисус, которого, кстати, обитавшие здесь раскольники, называли Исусом…

— Тогда кому молиться? И как?

— А вы не подумали – зачем?

— То есть как это – зачем? Если не молиться правильно, не возносить хвалу Богу, то у тебя ничего хорошего не будет. Вот – неусердны мы в посте и молитве были, нам воздаяние за грехи, испытание неверующим, как вы, ну и этим… нехристям – тоже испытание… — не очень уверенно промолвил Федя.

— Оно конечно так, отец Антоний, — как бы согласился я с Рябчиком. — А скажи мне, услышит Он эти молитвы? А если услышит – то разве Он обязан все ваши просьбы исполнять? Представь, сколько Ему приходится слушать от всех живущих в наше время? И в основном только – дай, Дай! ДАЙ! Я тебе – свечку, а ты мне – дай, Дай! ДАЙ! Че за торг, в натуре, пацаны?

Я дурашливо вытянул пальцы веером, и посмотрел на компанию «богословов». Народ в свою очередь неуверенно уставился на меня.

— А вы, Дмитрий Сергеевич, неужели неверующий? — неуверенно как-то произнесла Лена.

— Почему же. Знаете поговорку – в окопах атеистов нет? Ну вот. Я верую. В Творца. Во Всевышнего, если хотите. Думаю, что как Его ни назови – все равно правильно будет. Каждому народу, на мой взгляд, Он явился и дал учение такое, какое эти люди понять могут. Только вот не надо утверждать, что правильней намаз пять раз, чем в церковь один раз… Думаю также что, молиться, конечно надо, но не молить Бога о чем-то пусть и насущном, уж очень потребительски получается, а славить Творца, и благодарить Его за бесценный дар – нашу жизнь, за свободу творить и познавать окружающее. Ну и заповеди, конечно. Вы заметили, что десять заповедей – одинаковы у всех, даже язычников? Просто имеются разночтения. А объяснений – тьма. Мне же кажется, что самая правильная вера и молитва – те, что в душе творятся, и не выставляются напоказ. Нам воздается по делам нашим, а дела – следствие нашей веры. Если мы будем верить действительно искренне и исполнять заветы не ради загробного воздаяния и боязни греха, а из моральных принципов – все будет хорошо и правильно. Вот старообрядцы хорошо говорили – Бога в душе, а не на доске иметь надо. Где-то я с ними согласен. Чтобы каждый мог пообщаться с Творцом наедине – давайте отведем это место, поставим простой крест, как символ Творца, и каждый у кого есть потребность – может прийти сюда, пообщаться наедине или со всеми вместе, думаю, что Бог вас услышит. А на досках можно вырезать и поставить под крестом десять заповедей, те, с которыми согласны все:

1. Я Господь, Бог твой, да не будет у тебя других богов пред лицом Моим.

2. Не делай себе кумира, не поклоняйся богам ложным.

3. Не произноси имени Господа Бога твоего напрасно.

4. Шесть дней работай и делай всякие дела твои, а день седьмый, суббота – Господу Богу.

5. Почитай отца твоего и мать твою.

6. Не убивай.

7. Не прелюбодействуй.

8. Не кради.

9. Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего.

10. Не желай… ничего, что у ближнего твоего.

Крест, вырезанный из дуба, пропитанный смолами и скипидаром, стоял посередине площадки через три дня. Чтобы отмечать переходы в природе от сезона к сезону, постановили пышно праздновать дни весеннего и зимнего равноденствия, солнцестояния. Весеннее равноденствие назначили еще и днем, посвященным пробуждению Матери-Природы, женским днем, короче говоря. Попробуй, отбери у девчат 8 марта! В следующем году девушки в день весеннего равноденствия 20 марта несказанно удивили нас – утром, на рассвете, Эльвира подняла весь лагерь, без исключения, и погнала на Крестовую гору – такое название получила возвышенность у нас. Под управлением Елки, девчата исполнила а-капелла «Аве Мария» Шуберта, и только Роман тихонько сопровождал по собственному почину на пределе слышимости мотив голосом скрипки. Впечатление, создающееся женскими сильными голосами, несущимися навстречу поднимающемуся из-за кромки леса солнцу, необыкновенное. Так и пошли постепенно накапливаться наши самобытные духовные традиции. Назвать это религией я бы не отважился. Мысль была – дать возможность каждому выразить свою душу в молитве, если она необходима, и воспитывать в людях не попрошаек, пусть даже у богов, а сильных цельных и целеустремленных личностей, нацеленных на труд и познание. Результат это дало для меня несколько даже неожиданный – ритуалы на Крестовой горе легко заняли в душах новичков места традиционных религий. Впрочем, люди кроманьонцев вольны были и отдавать дань традиционным верованиям. В то время верили, согласно нашим наблюдениям, в духов природы и животных, отдавали дань умершим, ритуалам на удачную охоту, поклонялись женским духам, духам удачи… Делали даже изображения этих духов, которые в зависимости от ситуации, могли и наказать, и поощрить, например – смазать жиром губы. Ладкина «Венера», продемонстрированная Лене Матниязовой при первой встрече, поместилась в женском доме на почетное место у очага, как принесшая племени удачу, сытость и уверенность в завтрашнем дне, одевалась в красивые одежды, шитые тонкой нитью, и по воскресеньям в обязательном порядке вместе с женщинами посещала баню…

Племя Мамонта почитало Отца-Мамонта, дающего силу, храбрость и наделяющего пищей, и Мать-Мамонтиху, наделяющую женщин племени плодовитостью. Только непонятна логика – что же они так с тотемными родителями-то – бац, камнем по голове и – в яму, а потом – на шашлык. Гм.

Глава 26

Первый раз в первый класс…

Все прожекты зело исправны быть должны, дабы казну зряшно не засорять и отечеству ущерба не чинить. Кто прожекты станет абы как ляпать, того чина лишу и кнутом драть велю.

Петр I Великий

Мы с Эльвирой изрядно, вместе с активной частью учеников, поломали головы над тем, каким образом с наилучшим качеством обучить такую орду учеников. Естественно, наше учебное заведение решили назвать Академией, помня о роще, где занимался со своими учениками Аристотель. По крайней мере, деревьев на острове – не то, что на рощу, на хороший лес наберется. Один тис наш чего стоит!

Мы, применительно, к текущему времени, обладали огромным количеством знаний. Но чтобы передать их и закрепить, нужна была система. Нужна была система именно обучения, чтобы не повторять пройденное, чтобы все без исключения научились считать, писать, читать, все остальное – по желанию и возможностям каждого. Поэтому приняли решение организовать систему обучения по Белль-Ланкастерской системе, по три-четыре часа в день, со всеми. Помните Грибоедова, «Горе от ума», когда с пренебрежением говорят «о взаимных ланкартачных обученьях»? Со школьных лет у того, кто может быть случайно запомнил эти строчки, осталось скорее всего, как о какой-то модной в то время и отжившей системе то ли педагогики, то ли еще чего… А зря, между прочим. Для нас, например, система Белль-Ланкастера была выходом из положения. Позволю немного рассказать об этом достижении педагогической мысли, ныне незаслуженно забытом.

Белль-Ланкастерская система обучения, или метод взаимного обучения – название учебной системы, на основании которой лучшие ученики под наблюдением учителя обучают слабейших, так что является возможность обучать очень большое число учеников одновременно, даже в одной и той же учебной комнате, при помощи одного учителя. Первые попытки «взаимного обучения» предпринимались довольно давно. Но разработкой и приведением в систему этого способа обучения занялись только под конец XVIII столетия англичане Эндрю Белль и Джозеф Ланкастер. Оба они, совершенно независимо друг от друга пришли к одной и той же мысли. Их системы обучения были сходны между собой по существу. При взаимном обучении учеников разделяют на множество маленьких классов, и для каждого из них назначается один из учеников, добившийся наибольших успехов, который и передает своему классу все необходимые знания, предварительно приобретенные им у учителя. Помощники учителей называются мониторами; класс, состоящий обыкновенно из десяти учеников, или сидит на одной скамье, или, по системе Белля, стоит полукругом перед монитором. Самые опытные или наиболее надежные в нравственном отношении ученики становятся, в свою очередь, старшими помощниками учителя и имеют надзор над младшими мониторами и их классами. Другие помощники наблюдают за внешним порядком. Все обучение совершается в точно определенные сроки и в строгой последовательности. При помощи строго проводимой системы наград и наказаний, отчасти телесных, отчасти затрагивающих в ученике чувство чести, в массе детей поддерживается надлежащая дисциплина. Предметы, которые преподавались вышеописанным образом, были чтение, письмо, счисление и Закон Божий. Распространению Беллевой системы обучения в Англии, Валлисе, Шотландии и Ирландии много способствовало основанное в 1811 г. клерикальной партией «Национальное общество для содействий воспитанию бедных детей в правилах господствующей церкви».

В то же самое время между диссентерами встретили большое сочувствие школы, которые с 1798 г. начал устраивать Ланкастер; для поддержки их учреждено было в 1814 г. «Британское общество для воспитания детей всех исповеданий». Из Англии Ланкастерская система обучения распространилась в других частях света, а также в европейских государствах, как: во Франции, России, Дании, Италии, и менее всего привилась она в Германии. У метода взаимного обучения нашлись свои панегиристы и свои порицатели. В числе первых следует упомянуть о Цереннере, а в числе последних – о Дистервеге. Безусловного одобрения принцип взаимного обучения заслуживает для тех школ, в которых один учитель обучает большое число учеников различного возраста, но в применении этого принципа должно быть допущено более свободы, чем это делалось до сих пор. В новейшее время из Ланкастерской системы удержан только принцип помощи, оказываемой учителю лучшими учениками.

Мы решили не изобретать велосипеда, и приняли всю систему в целом, исключив, правда, наказания розгой для нерадивых и неуспевающих… Правда, мысли про розги, особенно применительно к заднице некоторых выдающихся Великих Учителей, посещали меня довольно часто, а порой приходят и сейчас… Но я предпочитаю так и хранить их в себе…

Ребят и взрослых мы разбили на классы, с теми же помощниками учителя и мониторами, младшими мониторами и так далее. Результат? К весне могли читать и уверенно считать на счетах все. С письмом было немного хуже, но в качестве основных занятий двое ребят уже занимались только оформлением, составлением и перепиской из «Березовой Энциклопедии» справочников по металлургии, земледелию, пчеловодству. Позже они же занялись печатанием книг. О том, как на острове, в Академии, появилось книгопечатание – позже. Из учащихся было сформировано несколько групп. Самые большие – Стража, под управлением Федора Автономова, мечтавшего «там» стать офицером, но вряд ли бы эту мечту осуществившим. Здесь он стал бессменным командиром Стражи, выпустившим много отличных бойцов, моей правой рукой по поддержанию порядка. Или это я был его правой рукой? Неважно. Другая группа – гномы – наши металлурги, производственники, чьими руками ковалось все: от оружия до предметов бытового обихода – на первых порах, а позже они руководили постройкой настоящих заводов. Были «портнихи», «рыбаки», «охотники», «геологи», «биологи», «физики», «медики» и конечно же «музыканты», где царил наш несравненный Финкель.

Глава 27

Скипидарная бомба, мать Кузьмы и сопровождающие ее лица

Учителя говорили про маленького Андрюшеньку: «Не гений, не гений… Да, таки этот мальчик пороха не изобретет…»

Они были совершенно правы – Сахаров изобрел водородную бомбу.

На землю тихо ложился пушистый снежок, прикрывая осеннее безобразие голых веток, присыпая роскошь пестрого ковра листьев, укрывающих стылую землю. На берегах озера оставались ледяные закраины, увеличивающиеся с каждым утром, и чтобы отчалить на рыбалку или на каменный промысел, приходилось пешнями расчищать проход к воде, а в холодную воду лезть не хотелось никому. Но что поделаешь, наше разросшееся племя требовало покушать и желательно – повкуснее – каждый божий день. Совет решил до тех пор, пока есть возможность – кормить народ свежей добычей, и лишь, если кончатся охота и рыбалка за отсутствием природных условий – переходить к «соцнакоплениям», надежно упрятанным в погребах и ямах, в наземных хранилищах на столбах. Перенесли только занятия в классах, на темное время суток, чтобы использовать светлое время для хозяйственной работы, которая тоже была для бывших первобытных хорошей школой, а для нас – школой совершенствования умений.

На производственной террасе рядом с печами с утра, несмотря на снег, возились гномы. Игорь вспомнил, и сумел убедить Фалина, что можно попытаться получить высокоуглеродистую сталь, если в горшках из огнеупорной глины смешать железо, железную руду с древесным углем при «продолжительном отжигании без доступа воздуха. Таким способом получался булат невысокого качества, но он был дешевым и пригодным для массового производства[17].

Игорь клялся и божился что совершенно точно помнит рецепт. Теперь на производственной площадке совершалось колдовство получения металла. Высокоуглеродистая сталь – булат была мечтой и идеей-фикс наших мальчишек. Частенько можно было слышать, как кто-нибудь из них объяснял восхищенному рабочими качествами наших топоров и ножей из бронзы новичку, что «Это, мол – отстой и фигня, точить замучаешься. Железо – мягкое, бронза – хрупкая… вот был бы булат…» На законный вопрос: «А что такое-де, этот „волшебный булат“ – следовал исчерпывающий ответ – «Это – ва-а-аще!!!».

Естественно, по профсамолюбию гномов получившееся качество било ниже пояса. Марик Фалин частенько представлял себя в роли триумфатора, получающего заслуженный восторг и признание от членов племени, за изготовленный вожделенный булат… Вот он гордо стоит, и на похвалы Дмитрия Сергеевича и Эльвиры, поводя плечиком, этак небрежно, отвечает, «что это, мол, что. Главное – нам не мешать, и создать условия… Ну вы понимаете, какие…»

Я-то прекрасно понимал его устремления без озвучивания вслух. И какие условия ему любы – тоже. Согласно Фалину, следовало – завтрак в кровать, чтобы похватать кусками и рысью нестись в любимые кузни, обед – к горну, руки мыть не обязательно, и ГЛАВНОЕ – не донимать этой никому не нужной зарядкой, строевыми занятиями у Федьки Автонома в страже, дежурствами по охране и участием в обязательном обучении, убрать нафиг от печей всех праздношатающихся и обеспечивать все заявки гномьего племени в первую очередь. А уж они на это ответят… ну, чем-нибудь, да ответят.

За уклонение от занятий он уже заработал от Кима, который Роман, и на болтовню, в отличие от братца, времени не тратившего, здоровенный фингал под глазом. В своем стремлении к справедливому распределению как материальных благ, так и обязанностей по их защите, с молчаливого попустительства Федьки и при полном непротивлении коллектива, гнома, разоравшегося на тему: «А че, мне больше всех надо? Я и так для племени больше всех делаю, а вы меня фигней грузите всякой!» Роман коротко без замаха, великолепным чирыги[18], отправил скандалиста в кратковременный нокаут и безропотно отстоял положенные внеочередные часы на сторожевой башне. В журнале нарядов формулировка «за нарушение дисциплины строя». Мне владелец бланша пояснил, что упал, и ударился «глазом». Я с армейских времен знал, что самая выступающая часть солдатского организма – это глаз, которым боец ударяется при каждом случае… уточнять подробности не стал – мне и так ябеда-корябеда из племени детей Ночи доложила, послав ментальный образ сценки с участием всех троих – вот Фалин чему-то возмущается, вот ему втолковывает что-то Автономов, а вот Ким отстраняет одного от другого, и коротким ударом в глаз отправляет Фалина в краткосрочный отпуск от мира сего.

Сейчас гномы реализуют свою задумку в жизнь. С ними суетится один из «допущенных» – Зоркий Олень. Скрепя сердце и скрипя зубами, гномы допускают к тайнам ремесла посторонних – наверно, только лишь потому, что требуется грубая рабсила. Надо будет провести воспитательную беседу. Не в стиле Ким-Автономов, но все-таки. Горшки наполнены, поставлены в печь, происходит разжигание топлива.

Не знаю, что у них получилось бы в конце процесса, но начало экспериментов с булатом и легированными сталями испоганил… талантливый наш… Вислоухий Олень. Мы почти с самого начала гоним немереное количество скипидара. Многие сосны в окрестностях острова снабжены туесами и подсочными застругами, дающими смолу-живицу. Живица требуется во многих наших делах для герметизации и прочих разных дел – от красок до припарок от простуды. Пока никто не заболел, но… Сохраняем и используем скипидар как можем, но весь запас не расходуем. Так, на освещение в глиняных лампах наподобие керосиновых со слюдяными стеклами, сжигалось относительно невеликое количество. Остальное было сосредоточено под огромным навесом в глубине леса. По неточным подсчетам, чуть ли не тонна с лишним – сосны истекают ведь соком ежедневно. Запас на всякий случай – не то, чтобы много его нам требуется, но что добру пропадать. К запасам материалов доступ никто и не думал ограничивать.

Олень, заметив, что скипидар неслабо горит, для ускорения розжига, с маху выплеснул горшок скипидара с хорошее ведро размером в разгорающуюся доменную печь. Видели, что может быть, если замкнутое пространство наполнить легковоспламеняющейся жидкостью? Данный процесс происходит, к примеру, в цилиндрах внутреннего сгорания двигателя… а ежели цилиндр объемом в два куба, где-то так? А ежели стенки оного огнеупорные, но нисколько не прочные? Объяснять дальше? Взрыв получился шикарный. С платформы летели, в порядке важности: гномы во главе с господином Фалиным – один комплект, помощники металлургов – один комплект, металлургическая печь – в разобранном виде, одна штука, горшки с шихтой и металлом – не считал никто. Горящие куски разной дряни равномерно распределились по площади радиусом пятьдесят метров, вызвал незначительные возгорания, команда естествоиспытателей – неравномерной кучкой в восемь обгорелых рыл – внизу площадки, у подножия холма на десять метров ниже эпицентра. И хорошо, что на момент взрыва они находились на краю платформы. Их просто сдуло волной, не причинив особых повреждений. Сдуло и мелкие сооружения типа навесов для кузницы. Стихия пощадила лишь медеплавильную печь и горн. Восстанавливать предстояло практически все производство металла с нуля. Металлургия приказала долго жить. По крайней мере – ждать до лета.

Я горестно оглядывал восемь стонущих тушек разной степени обжаренности. Одежду с мальчишек поснимали, обработали струпья маслом облепихи. Теперь надежда была только на молодые организмы и настойку тиса в части восстановления естественных функций организма. На меня, на Рому, на пострадавших в стычке с нами «мамонтят» он подействовал волшебным образом. Но что, если его действие зависит от сбора, от миллиона других причин? Что если его секрет в строгом времени сбора меда, крепости настоя, да мало ли от чего может оно зависеть? Но делать нечего – у нас больше не было ничего. Мудрый Кремень не отходил от постели сына и других ребят. Кроманьонец не подпускал к ним никого, став им отцом и матерью в одном лице, даже на меня ворчал порой, пусть с опаской, но ворчал. Я понимал его чувства. К ребятам подходила только пара сиделок, в числе которых оказался Рома Финкель и он. Можно было видеть ночью как при неверном свете лампы, он переходит от лежанки к лежанке, что-то поправляя и перекладывая ребят поудобней.

На племя навалилась забота о неподвижных его членах. Нужна была свежая дичь, бульон из птицы – самое то. Первыми под нож ушли обитатели утиной фермы. Винил я, конечно, себя в первую очередь – недосмотрел, пустил на самотек и дал слишком большую самостоятельность. Вот и результат. При любом исходе – оправдания нет. Новые члены племени вначале с непониманием отнеслись к хлопотам о пострадавших. В эти суровые времена серьезная травма вычеркивала человека из числа живых почти сразу. Высший акт милосердия – удар дубиной, прекращающий муки страдальца. Но они помнили, как лечили переломанные конечности и синяки «мамонтятам», и потихоньку впитывали уроки милосердия и правило – за своих боремся до конца. Это правило было возведено в абсолют членами нашей постоянной Стражи, взявшими себе девиз легионеров Древнего Рима – «мы заботимся о легионе – легион заботится о нас». Федор читал как-то о Древнем Риме, вот и врезалось в память. Сказал своим – они сделали девизом.

На этом злоключения не окончились, верней – получили логическое продолжение. Прибыла разгневанная мамаша рационализатора – нашего Оленя. В поисках задержавшегося на каникулах папаши, бросившего заботы о соплеменниках на ее хрупкие плечики, она жаждала прижать к своей груди восьмого размера сына и ими же, наверно, придавить супруга.

Явилась эта чудесная во всех отношениях женщина в сопровождении полутора десятков своих соплеменников и соплеменниц. Нашли они нас по оставленным нами следам – мы не скрывались особо. Ясное дело – сезон охоты и сбора скудного урожая окончен. Пока не замело все на полметра, и можно пройти – почему бы не поискать блудного мужика, что обещал вернуться через три недели, а запропал на два месяца. Заодно и сынка проведать. Прибывшая высокая делегация бесновалась на противоположном берегу, у гостевой стоянки. Вопили и запалили громадный костер. Родню четко определили мамаши наших малолетних учеников и учениц. По и физиономиям было видно, чего они ожидают от суровой Матери племени. «Нежную» ручку предводительницы знал каждый член сообщества кремней. Под нее лучше не попадать, и кто на самом деле основная фигура в племени Кремня уже не вызывало сомнений ни у кого, как и причина затянувшихся каникул номинального главы. Кремень заметался по берегу – расправа приближалась неминуемо. Он робко попытался уговорить Эльвиру провести торжественную встречу с соплеменниками на другом берегу, и даже брался пообщаться с супругой, лучше из лодки, но наша главная мать, очевидно из женской солидарности или присущей вредности соизволила отправиться за прибывшими сама. Мне, занятому последствиями взрыва «скипидарной бомбы», мучимому комплексом вины, было не до встреч официальных делегаций. Ребята быстро шли на поправку, но беспокойство за них не отпускало.

Картина встречи благородных «их энеолитовых сиятельств» (а как же – вожди-с) достойна внесения в анналы истории. Начав с взаимных воплей, потрясаний кулаками, обещаний разобраться ночью, чтобы не нести сор из пещеры на люди, она плавно перетекла в банальную погоню по берегу почтенной матроны за проштрафившимся супругом. На мой мужской (Эля всегда обвиняет меня в мужском шовинизме) взгляд, Кремень не особенно-то был виноват. Ну задержался малость, опыт перенимал… За эту прием-передачу опыта он подвергался избиению на ходу подбираемыми и швыряемыми с завидной меткостью камнями, от большинства которых он все-таки умудрялся уворачиваться на бегу, на спине у него глаза, что ли? Потом до любвеобильной супруги дошло, что сынок лежит в скорбном доме, чуть не при смерти… маршрут резко изменился в сторону бани, предназначенной под лазарет. Но тут муж встал на пути разгневанной супруги, опасаясь всерьез ее буйного нрава – а вдруг всерьез задушит сынка в объятиях. Он стеной встал перед входом и припер дверь спиной. Попытка сдвинуть привела к неожиданному результату. Мужик наконец-то озверел, и отвесил супруге солидную плюху. Тетка хлопнулась на пятую точку – видно, что такой подход к разрешению конфликта и прекращению истерики был ей внове. А разошедшийся вождь уже орал что-то в стиле незабвенного Высоцкого: «А ну, положь на место каменный топор…», высказывая, все что наболело, и в том числе, что как Олень поднимется на ноги, он тут же ему рога и поотшибает, оленю этому, ибо именно этот деятель плеснул скипидарчику – адской жидкости, в печь. От этого злые духи, выпущенные непутевым чадом, обрадовавшиеся, что им все можно, перевернули вверх дном чудесное устройство для производства замечательных вещей – ножей, топоров, посуды, предназначенных в подарки и на обмен людям славного племени Кремня! И что он теперь останется тут до лета, чтобы загладить вину непутевого и поехать с великим вождем Родом сразу летом в степи, на большой совет вождей. Матрона внимала, проникаясь самоотверженностью мужа и отца, принимая неизбежность принятого решения.

Нет, братцы, воистину велик и мудёр Кремень! Охолонувшую мамашу допустили к тушке наследника, который на фоне других выглядел… Ну скажем, неплохо. Деловито осмотрев отпрыска, и убедившись, что непосредственной опасности жизни его ничто не угрожает, и что всё сказанное мужем насчет количества пострадавших от простой безалаберности бестолкового рационализатора не расходится с действительностью, она с ловкостью кошки, отвесила малому молниеносный подзатыльник, буркнув – выздоровеешь – добавлю, опозорил меня перед всеми! Вот так. Суровость нравов. Наш Олень, как ни странно, встречей с маман был доволен – по словам Антона, закадычного дружка, он ожидал худшего, а это пустяк, вместо маминого поцелуя пошалившему ребенку…

Визит закончился вручением традиционных подарков и вежливым выпроваживанием нежданных гостей – еды было не то, чтобы совсем мало, но мы же не благотворительный приют. Мать племени поинтересовалась о возможности занятия по весне пещер, где в конце лета нашли неандертальцев – нет ли претендентов. Я великодушно (а что стесняться – пусть за сто километров, а будет территория нашей) позволил, но сказал, что есть и лучше места, селиться можно в домах, а не пещерах, дома – удобнее, и весной перед сезоном посадок можно всем племенем переехать к нам поближе, в лучшие места.

Мать и приехавших в ней познакомили с нашим обустройством – показали землянки и кухню, женскую баню, где девчонки провели ритуал служения женской богине Гигиене. Женщина выплыла из бани задумчивая, какая-то просветленная. Видно понравилось… Кто-то вставил свои семь копеек: «Ну все, теперь каждый год ходить в баню буду…» — и прыснул в кулак. Я прикрикнул на шутника, но тоже ухмыльнулся – уж очень похожа ситуация на анекдот про чукчу, которого первый раз в жизни помыли… но тут-то – суровая правда жизни. Ясно одно – перемены в жизни племени станут неотвратимыми уже сейчас, а не с возвращением вождя в родные пенаты. Тем более, что, похоже, Кремень домой и не собирается в ближайшее время. Пускай. Он нам не в тягость. Мама Зоркого Оленя благополучно показала нам что такое "кузькина мать", взбаламутив и так перевернутый вверх дном наш мирок. Похоже на то, что Оленя начнут звать Кузей на полном серьезе – уж очень большое впечатление она произвела габаритами и нагнала страху – первым в очереди был ее муженек, вторыми – наши неандерталки, третьими – все остальные. Народ представил, что рассерженная мама пройдет смерчем по всему поселку, и нешуточно струхнул – отстраивать придётся уже по новой все.

* * *

Из счастливых находок этого времени можно отметить лишь одну – нашелся наш лагерь, вернее, его остатки. Впечатление было такое, что кто-то второпях собрал в единую кучу все, что было с нами взято в поход на остров Веры – палатки, стойки, провода от освещения, мелкие бытовые вещи – ножи, ложки, миски – котелки, ткань простыней. Как и в случае с нами, все, что сделано из полимеров превратилось в некую бурую массу. Гаджеты типа телевизоров и ноутбуков – у нас была пара нетбуков, сохранили только металлические части. Великолепный спальный мешок Феди сохранил металлические кольца и россыпь бронзовых шпеньков от молнии, внутренний чехол натурального шелка, и перья гагачьей набивки, лишились оболочки из прекрасного нейлона. И так со всем. Больше всего радовались еще трем лопатам, двум цельнометаллическим туристским топорам, россыпи крючков, латунным блеснам, хромированным металлическим поводкам и катушкам из алюминия, оставшимся от рыбацких принадлежностей моих и ребячьих, а еще набору столярных принадлежностей, включавшему пилы – в том числе по металлу, откуда-то затесавшийся набор метчиков и плашек, тиски неплохого качества, рубанки, правда, пластиковые части – ручки – потерявшие, но это была не беда. Были металлические линейки, уровень, штангенциркуль и микрометр. Сверла, ручная дрель и коловорот вызвали у меня бурю восторга. А находка моих «командирских» часов и офицерского компаса, взятых с собой больше по привычке подстраховываться, вообще повергла в ступор. У каждого есть вещи, которые идут с ним по жизни как верные друзья. Так и эти часы и компас. Часы подарил мне отец в честь окончания училища в одна тысяча девятьсот восемьдесят первом году, а компас я выпросил у деда, который прошел с ним две войны – Отечественную и японскую. Часы исправно шли, а компас, очищенный от набившейся грязи, послушно показал и север и юг. Я порадовался за советскую промышленность – в этих изделиях не было ни капли пластика, даже стекла компаса и часов были из настоящего стекла. Для предохранения от повреждений, крышка компаса имела еще и легкую латунную – дополнительную защиту. Имелись и два визира и деление картушки прибора на тысячные и градусы. Как ни странно, гномы отнеслись к обретенному богатству с прохладцей, хотя как не им радоваться такому изобилию инструментов. Фаин, оклемавшись, и выйдя на работу, пренебрежительно заметил.

— Подумаешь, невидаль! Да у меня с ребятами через полгода лучше будут! Мы почти все умеем делать, а если бы не Олень, то уже и с закаленной сталью были!

Найденные вещи были инвентаризованы и прихватизированы Эльвирой для нужд общества, помещены в сокровищницу под надежную охрану, от случайной порчи и пропажи. Я отстоял только часы для своих нужд.

Тут спорить не приходилось – решающим фактором борьбы за выживание найденные вещи не будут, у нас уже есть необходимые материалы, инструменты и вещи, но нам годится все, и нечего на подарки судьбы нос морщить.

Находка заставила меня призадуматься. Заброс имущества явно произошел одновременно или почти одновременно с нами. Что это? Дар неведомых экспериментаторов, первоначально закинувших нас почти голыми с минимумом инструмента, поглядевших-позабавившихся над тем, как мы выкрутимся из положения, а увидевших, что мы справляемся и не просим пощады, «великодушно» подкинувших неправедно изъятое у нас же имущество, к тому же в подавляющей части – безнадежно испорченное? Или – это просто те же экспериментаторы в нашем времени заметали следы и прятали концы в воду, путем отправки вслед за нами вещей, могущих навести на мысль и следы пропавших людей. Я надеялся, что все-таки предпринимаются меры по нашему спасению.

Раз так, посовещавшись с народом, порешили на видном месте мелом написать о наших нуждах, попросить – раз уж закинули сюда, необходимых нам вещей, типа инструментов и тканей, описав, что можно, а что нет пересылать, написали все на тщательно обтесанном «кремнями» камне, который разместили около точки попадания. Надпись сопроводили просьбой поскорей найти способ вытащить нас отсюда. Безо всяких эффектов, наш SOS стоял около солнечных часов, центр которых как раз располагался по центру площадки «приземления в каменном веке». И этак через полгода, надпись, воспринимаемая «посланием к высшим богам» нашими первобытными соплеменниками, начинающаяся со слов «Товарищи ученые, если вы нас видите и наблюдаете, то… (излагались просьбы о снаряжении и вытаскивании, об уведомлении родственников, у кого из нас они были о том что все в порядке),» в одно прекрасное утро украсилась окончанием «Имейте совесть, п…расы!» Надпись подновляли ежедневно. Официальную часть – днем, нарядом по лагерю. Неофициальная – возрождалась как феникс из пепла ежеутренне руками неизвестного доброхота.

Федор провел экспресс-расследование выявившее автора подписи – им оказался прохиндей Антошка Ким, у которого при серьезности и абсолютной надежности в делах постоянно случались подобные детские выходки. А вот дело обновления подписи взяли на себя неофиты – новые стражники из пополнений, сделавшие этот акт мелкого хулиганства чем-то вроде малой инициации – экзамена на вхождение в дружный коллектив этих отморозков, не боящихся ни черта, ни бога, и не имеющих авторитета выше Учителя и Командира Стражи. Отстояв положенный за это деяние наряд на службу, они уже с полным правом поступали в разряд «салаг» из простых новобранцев. Главное – было не попасться никому на глаза в момент нанесения надписи, а потом можно было гордо идти сдаваться – хоть самому Учителю, хоть Командиру.

Глава 28 …а олени лучше…

Мудрости оленеводов: Если у Оленя слабо растут рога, надо его женить.

анекдот

Добавилась к нам в свое время, после приснопамятных событий со взрывом «скипидарной бомбы» и последовавшим за ним визитом разгневанной супруги Мудрого Кремня, продемонстрировавшей кузькину мать всем желающим, а супругу – устроившей ее в реале, так сказать, группа «оленеводов», правда, просуществовала около месяца, как-то быстро притянув в себя целое племя «Детей Мамонта», и разрастаясь как снежный ком в лавину.

Вот об этом-то стоит рассказать поподробнее.

— Паравоза – хоросо! Парохода – хоросо! С-а-а-ма-а-лёта – хорошо, а оленя – лутче-е-е-е-! — примерно так, безбожно фальшивя и перевирая Кола Бельды, я бодро топал второй день в направлении ежегодных путей миграции стад этих северных друзей человека. Правда, о том, что они друзья олени пока не знали. До наших дней, северный олень, или карибу, — самое дикое из прирученных человеком животных. Он и сам, олень, то бишь, не подозревает о своем приручении, принимая человека как предмет окружающей обстановки. Люди одомашнили северных оленей, изолировав часть стада диких животных. Домашние северные олени живут на полувольном выпасе, а от диких животных отличаются тем, что привыкли к людям, и в случае опасности не разбегаются в стороны, а собираются вместе, надеясь на защиту людей. Оленю вообще ничего от двуногого не нужно, кроме защиты и соли… Человек же от оленя на Севере получал с древности все. Шкуры и шерсть, мясо и даже молоко. Стада давали северным народам пищу, кров, одежду, транспорт. Даже арак[19] гнали из оленьего молока. Так далеко – до арака – мои планы не заходили, нам и самогонного спирта для медицины хватало. Но иметь транспорт – это здорово. Человек как существо и еще тем характерен, что норовит свой груз переложить на чужую шею. В данном случае – попробуем применить оленью. Потом в плане развития деятельности по одомашниванию стояли собака, лошадь, конечно, всякие быки-антилопы, но оленеводство – может быть первый шаг к истинному производящему хозяйству от присваивающего, которым мы сейчас жили на острове Веры. Да что там на острове! Все человечество – и прогрессивное, и не очень, гоняло мамонтов и другую более мелкую живность с переменным успехом, жило собирательством, почти ничего самостоятельно не производя – ни сея, ни выращивая стад. Если и имелись начатки скотоводства и земледелия, то это и были именно начатки – выращиваемое не покрывало полностью объемов потребности населения в продуктах животноводства и растениеводства.

В случае успеха, можно было распространить «передовые методы» на окрестные племена охотников. Переход от охоты к пастбищно-кочевой жизни в моем мире произошел не быстро, и нам хотелось подтолкнуть этот процесс. Опыты по обучению даже взрослых первобытных людей давали серьезную уверенность в успехе. Наши троглодиты буквально впитывали новое. Неужели «не наши» под таким замечательным примером, не потянутся к ним? Угроза голода отступит, и человек сможет, получив свободное время, заняться собственным развитием. Если нашей Академии удастся – это развитие будет поступательным, в сторону изобретения орудий труда и инструментов а не в сторону совершенствования орудий уничтожения себе подобных.

Я в последнее время стал серьезно и не без оснований полагать, что до общеизвестных нам, человечество пережило еще две мировых войны – с боковыми, как сейчас их называют, ветвями человека как вида. Я понимаю под этим прямое уничтожение двух, как минимум видов человека – тех, кого мы называем сейчас питекантропами и неандертальцами. Масштаб гекатомбы сравним с тем, как если бы в нашей эпохе уничтожили все, повторяю все человечество, за исключением небольшой обособленной этнической группы – африканских пигмеев, к примеру. Или папуасов. Только потому, что не заметили. Останки археоантропов, обнаруженные археологами, не несут в себе признаков генного вырождения, на момент обнаружения последних представителей вида Земля не переживала критически действующих на определенные виды животных экологических катастроф. Пищевая ниша, в которой находились археоантропы, не была исчерпана, более того – с избытком обеспечивала существование трех ветвей человека разумного. Значит, скорей всего мы имеем дело с планомерным уничтожением – индивидуальной или коллективной волей, реализованной в исторически короткий срок. Так же, как планомерно уничтожили представителей мамонтовой мегафауны. Просто напрашивается мысли о чьей-то заинтересованности в стирании с лица планеты ветвей человечества. А одна даже крамольная – возможно ли, что вид хомо сапиенс – кроманьонец, уцелел случайно, в тот же момент, когда по планете планомерно уничтожали известные виды хомо, а сапиенс просто не попал в список… По случайности. Как вам?

Но мысли мыслями, а наша команда, в которую я взял лучших охотников атлантов, охотников – людей мамонта и нескольких дочерей Ночи – за острейшее обоняние и сверхчувствительность на уровне эмпатического обнаружения людей или животных. Эти живые радары должны были обнаруживать стада карибу. Мои ребята – страховать загонщиков и запереть двери кораля. Стены загона мы сделали из веревок, смазанных медвежьим жиром, которым с нами поделился против своей воли косолапый, обнаруженный доблестным Чакой в один из походов с гномами за рудой. Чака, отойдя от основной группы, обнаружил зверюгу в малиннике. Он теперь считал ниже своего достоинства ходить на охоту за зверями, а охоту за камнями почитал главным достойным мужчины занятием. Его все чаще всерьез называли рудознатцем, и по поводу чистоты шихты с ним всерьез советовались наши гномы, даже сам Кремень уважительно просил присмотреть во время экспедиций что-нибудь по своей части для изготовления каменных жерновов или украшений. Естественно, что из вооружения у Чаки был нож и молоток для откалывания минералов с корзинкой для сбора образцов. Увидев Потапыча, Чака метнул в него корзинку и та наделась на лохматую башку на манер армейской каски, ручкой под подбородком. Чака смело бросился наутек, как храбрая королевская охрана из мультфильма «Бременские музыканты». Медведь за неандертальцем несся к поисковой группе, за сто метров перед ним ломал кусты наш Чака, он на ходу вопил стрелкам охраны, чтобы те готовили торжественную встречу им обоим. Те не оплошали, окружили мохнатого недотепу, и… стал мишка ежиком. С иголками вовнутрь. С пятидесяти метров даже одна стрела английского классического тисового лука не оставляет шансов на выживание, даже крупному зверю… но добрые мои нашпиговали косолапого по полной программе. Чака нанес завершающий удар пальмой, и неимоверно гордый привел Маду к туше – гордясь своей ловкостью и удачей… вот и понимай после этого женщин любой эпохи! Но бывшая альфа-женщина неандертальского первобытного стада давно уже стала нашей неофициальной главой портняжьей мастерской. За испорченную шкурку охотник, отдающий добычу, мог этой добычей и вполне себе серьезно схлопотать по мордасам. Аргумент самый простой: «Вы там зверя добыть, как следует, не умеете, а мы за вами дырки штопай!» Мада орала на бедного кавалера – Чаку так, что тряслись – верхушки сосен от звука высокой частоты, а мы – от смеха. По ее выражениям, следовало рядом с медвежьей тушей уложить всех незадачливых охотников, испортивших шкуру, а Чаку – сверху. Дыры от стрел, естественно, нужно бы заткнуть скальпами неудачников-мазил, и останавливает ее от этого вполне разумного шага только полная никчемность оных скальпов! Чака обиженно буркнул, что следующим разом попросит Учителя отрядить ее в команду старателей, дождется другого косолапого, и попросит оного сожрать вредную тетку, не понимающую добра и подарков, так как мишку он «добыл» ради нее, надеясь на взаимность… А нет – так и не стал бы заморачиваться, привлекая зверя… а охранники ему только немного помогли, да что с них взять – охотники неопытные и не такие грозные, как он, Чака! Мдя… у нас намечается еще одна устойчивая пара…

Да! Что ж это я! Я же про охоту, заболтался… Итак. Кораль, опутанный верёвками, возводился в десяток минут. Олени с небольшими перерывами шли почти сплошным потоком. Время от времени от серой волны животных отделялись группы по 15–20 животных и отправлялись в чащу. Видимо, их переход был завершен. Другие стремились к водоразделу между Уралом и Миассом, следуя одним им ведомым маршрутом. Несколько стай во главе с вожаками мы и решили «прихватизировать» в свою пользу. В оленеводческих совхозах нашего времени один человек приходится на 150–200 голов, если начать с сотни-другой на всех-то, наверно справимся. Развесив веревки на деревьях так, чтобы образовать загоны, мы принялись за дело. Дети Мамонта с воплями, вооружившись факелами, выскочили с одной стороны оленьего потока, и громадное количество рогатиков ломанулось в сторону моих воспитанников. Они тоже появились навстречу бегущим, редкими цепями с двух сторон, оставляя животным путь для бегства между собой. Не успевая уйти от подбегающих мамонтят, поголовье ломанулось в проход, и… было таково. Плотная масса карибу порвала веревки, не обратив внимания ни на медвежий запах, ни на что. Удалось заарканить пару важенок – оленьих самок, и только. Результат неутешительный. На следующий день решили действовать поаккуратнее, отсекать «дозированное количество» в полусотню голов, из расчета – штук семьдесят испугаем, полсотни направим в нужную сторону, еще половина ускачет в лес, остальные останутся на жительство у нас. Не тут-то было. Появились лохматые конкуренты – серые лесные волки, группами по два-три десятка голов, уже видимо, сбивающиеся в зимние стаи и решили, наверно, внести свой посильный вклад в увлекательное представление.

Утром мы вышли к оленьему пути перехода и загонщики начали отжимать выбранное стадо к коралю-загону. Из небольшого перелеска на перерез им и стаду выскочило двадцать четверолапых бандюков. Они спугнули оленей, заставив их резко изменить движение и уйти от входа в загон. Паразиты. Расстроенные действиями «незаконного, вооруженного зубами формирования» стрелки оторвались на самих волчарах. Миг – и от двадцати вредителей осталось меньше половины. Остальные, видя, что дело плохо, рванулись от стрелков туда, где шли загонщики, уже прекратившие жечь факелы и поджидающие прибывающих «санитаров леса». Разозленные второй неудачей, люди мамонта не посрамили своего реноме, как племени умелых копьеметателей. Только было слышно, как орал кто-то из них: «Не больше одного дротика на волка! Или объясняйтесь с Мадой сами!»

Нет худа без добра – вылинявшие к зиме волки рассчитались с нами шкурами за срыв второго дня загонной охоты на оленей. Шкура осеннего волка – замечательно теплый материал для курток и шуб. Портнихи будут довольны, хотя и найдут, к чему придраться… Женщины, однако!

Третий день принес нам ожидаемый результат. Сдобрив к медвежьему салу веревки еще и волчьими внутренностями, протащив вдоль желательного маршрута движения оленей туши волков и развесив туши и шкуры вдоль кораля, мы сумели отбить от общего потока пять небольших стад примерно по двадцать голов каждое, во главе с великолепными рогачами. Еще пару дней мы приучали оленей к себе, расширяли корали до величины, необходимой оленям, чтобы чувствовать относительную свободу. Затем оставили дежурную команду оленеводов, снабдили ее вволю солью и припасами, и пошли в лагерь на остров. До дома от места размещения загонов было около двадцати километров, зимою, да на лыжах – в удовольствие пробежаться за пару часов. Как ляжет снег – начнем приучать к себе животных, ставить в нарты.

Заготовки для нарт и лыж уже сохли под навесами, упряжь у кожевников тоже была в основном готова. Зимой, кроме как охотой и подледной рыбалкой, я планировал занять мужское население еще и животноводством. Самое большое желание к этому занятию проявили ребята, неволей пришедшие к нам после неудачного нападения племени Мамонта. Конфликт давно уже был ликвидирован, переговоры с племенем прошли успешно, но в само племя вернулось только трое из «пленников», и то только после больших препирательств и обещания на следующий год обязательно принять их на учебу обратно – когда подрастут молодые охотники. Я с удовольствием согласился – за три месяца из непримиримых врагов и пленников эти дети племени Мамонта превратились в союзников и друзей. Если удастся приохотить это племя к животноводству – верней, к оленеводству, это даст этим быстроногим, выносливым людям новую нишу приложения сил, а самим мамонтам – гм, шанс на выживание.

Глава 29

«Ползучее прогрессорство»

«Преступны навязанные силой готовые рецепты, но не менее преступно хладнокровное наблюдение над страданиями миллионов живых существ, животных ли, людей ли»

И. Ефремов, «Час быка»

После выполнения первоочередных задач – одеть в зимнее наших ребят и обеспечить подменный фонд одежды, портнихи принялись кроить парки и дохи «на вынос». Продукты – колбаса и вяленая оленина тоже готовились в огромном количестве – мы на большом совете решили по первому снегу отправить к Мамонтам делегацию, показать, сколько полезного в олене. Делегаты получили задание. Убедить племя, что лучше оленей пасти, вместо того, чтобы втупую гонять пешком мамонтов по лесотундре и лесостепи, живя впроголодь и в холоде от добычи к добыче в убогих шалашах. Тогда оленеводы смогут с комфортом рассекать простор на быстрых упряжках, жить в теплых чумах, а мясо, шкуры и те же упряжки – выгодно менять у соседей, той же Академии, к примеру, на нужные и красивые ножи, украшения, соль, сладкий ягодный сироп и мед, а племя Кремня охотно продаст-обменяет вкусные овощи, муку и хлеб. Приверженцам же старины объяснить нужно было следующее. Охотиться никому не запрещено, вольному воля – хочешь жить впроголодь – пожалуйста. Только пусть ваши жены на украшения и такие красивые одежды, в которых ходят жены и дети оленеводов не рассчитывают. И еду пусть готовят по старинке – в кожаных котлах, потому чтобы купить глиняный или медный – не одну шкуру мамонта целиком сдать надо. Инфляция-с. Мамонтятина нынче не в цене. Поделки из бивней – вообще каменный век. Первое же стойбище, за исключением пары бородатых лиц, голосовало «за» единогласно, снялось и дунуло поближе к коралям с карибу, где их охотно приняли в коллеги по нелегкому ремеслу. Была правда, пара упертых граждан, но наутро и они «подумав – согласились», как сказали они, но причина согласия, доносилась всю ночь женскими визгами угрожающего тона из их жилищ.

Таким образом, мы привлекли людей племени Мамонта всех, в радиусе пятидесяти километров. Около коралей зашумел целый палаточный городок. Дефицита продуктов я не опасался, да и люди не сидели, сложа руки – миграция еще не окончилась, стада пополнялись, естественная убыль была мала. Защищенные от хищников, не теряющие сил на переходах важенки разродились здоровым потомством, которое видело человека с первых дней и приучалось доверять. Были мелкие нехватки в виде недостаточного количества лыж и нарт, но нарты вместо эвенкийских сложных заменили индейские тобогганы, а не хватающие лыжи в обиходе легко заменяли плетеные снегоступы из ивы, которые научились плести стар и млад. Мяса же хватало всем, а на крайний случай летом был создан большой запас. Дальнобойное охотничье оружие – арбалет и лук улучшенной конструкции позволяли тратить меньше времени на охоту, но и не бить зверя больше необходимого количества для еды. К декабрю в наших классах появились первые малолетние – лет по семь-восемь – дети Мамонта, с интересом поначалу пристраивавшиеся в уголках и слушавшие, что рассказывают старшие ученики-помощники, не пропускающие ни одного слова. Потом же, к весне, мне сообщили восхищенные мои ученики, ставшие по системе Белль-Ланкастера моими помощниками и помощниками Эльвиры, что эти ребята активно участвуют в занятиях и хорошо читают и считают. Таким-то вот «ползучим прогрессорством», никого насильно не загоняя «в светлое царство будущего», мы подтягивали к себе все новых и новых сторонников, «тихой сапой», просто невиданным качеством жизни, доселе неведомым окружающим племенам, притягивая к себе вначале любопытствующих, а потом, по мере обучения и помощи им – становящихся горячими нашими сторонниками, людей.

Глава 30

Иван Федоров каменного века

Как сказал один малоизвестный автор каменного века: «Рукописи не горят», начеркав кремнем на стене пещеры сцену охоты на носорога.

Настоящим громом средь ясного дня для меня стал визит Феди с Мудрым Кремнем. Парень, обычно спокойный и сосредоточенный, сиял и чуть ли не подпрыгивал.

— Дмитрий Сергеевич, учитель! Ты только послушай, что придумал Кремень! Это просто невозможно! Кто бы мог подумать, ну рассказывай и показывай.

Вождь племени немного помялся, посмущался и начал свой рассказ.

— Негоже вождю быть хуже детей своего племени. Его перестанут уважать. Мой сын, другие дети племени уже могут разбирать звуки на листах и записывать следы звуков речи и следы былого на бересте глине и бумаге.

— Так это хорошо, вождь.

— Нет, не хорошо, решил я для себя, если вождь так не умеет. Я стал ходить за сыном, слушать, что говорил учитель воинов и охотников, Великий Следопыт Федор. Я видел все. И сейчас я могу разобрать, что записано следами… я увидел – что таких следов – немного. Всего три полных руки знаков этих следов… и плохо, что книга из березы, по которой учит Мать Учителей, дочь Ели – одна. Чтобы сделать две книги – надо долго писать, а время не ждет – света Знания ждут и люди Кремня, и бестолковые (вождь не мог до конца отринуть старую вражду) Мамонты, и Дети ночи, что почти не говорят, но различают знаки хорошо, и еще лучше – пишут…

Я не мог понять, куда клонит посетитель, когда не выдержал Федя.

— Да ты не говори, вождь, ты покажи Учителю, что ты измыслил, и он сам все поймет, не осудит, и наградит, а не накажет.

Вождь еще более смущенно запыхтел, полез в меховую сумку – они стали входить в нешуточную моду у нас – в торбочках с одной лямкой народ таскал с собой все необходимое в обиходе, и достал… пять на первый взгляд, обычных листков бересты, на которых мы писали все в лагере. Только они были побольше по размеру. Когда он развернул их, и пододвинул ко мне, я увидел НАПЕЧАТАННЫЙ ТЕКСТ-АЛФАВИТ. Около каждой буквы был маленький значок животного, с которого начинается слово.

— Как ты думаешь, Великий. Это поможет нам быстро обучить народы, которые тянутся к знанию? Я сделал буквы и знаки их из того серого мягкого металла, сделал для них гнезда из хорошей твердой бронзы… можно поменять знаки в гнездах… Можно – сделать еще знаки…

— Буквы, Кремень, знаки называются – буквы… А то что ты сделал – это букварь… если напечатать много листов и сшить – получится книга. Можно за один раз напечатать много одинаковых книг, и так распространить знание по всем народам и племенам. Это ты действительно Великий – ты совершил изобретение, которого не было еще на земле! Там, откуда я пришел – книги и печать известны давно, но ты все придумал сам и достоин того, чтобы твое имя прославляли все люди!

Я шептал эти слова и переводил с первого в мире человека – великого изобретателя, самостоятельно дошедшего до того, до чего человечество в моем мире шло еще пятнадцать тысяч лет, не в силах произнести больше ни слова. Я думал – наверно, дело в том, что мышление наших друзей не зашорено. И получая привычку просто к познанию, тренируя ум, ему ничего не стоило решить простейшую логическую задачу – одинаковые ноги оставляют одинаковый след на песке. Разные люди – оставляют следы разные. Но след каждого – всегда будет одинаков. Значит, можно сделать один отпечаток, и складывать его в слова… а что отпечаток вначале получался перевернутым – это уже задача не на изобретательность, а на сообразительность… так родилось книгопечатание в Академии. Думаю, нет нужды говорить, кто стал руководителем первой мастерской Слова? Деятельный Кремень успевал и в каменной мастерской, передавая свое мастерство обработчикам, и приглядывая за печатниками, которые к весне уже закончили набор Букваря, и приступили к печати на пергаменте первой книги из десяти страниц…

Кремень в тот момент ошалело смотрел на меня, наверно не понимая – чего в этом такого. А я думал, что если такими темпами пойдет прогресс, то точно – мы при нашей жизни увидим, как человек полетит «не силой мышц, но силой своего разума…» И увидели. Но об этом – позже.

Камнетесы, после того, как им показали работу гончарного и абразивного кругов, показали принцип циркуля и методы сверления, взяв на вооружение эти методики, смогли сделать отличные каменные жернова, обработать их и к весне на Бобровом ручье работали вполне приличные мельницы – зерновая и промышленная, а ручные меленки их изготовления еще в конце весны ушли в Аркаим на обмен.

Глава 31

Тетя Клава и сопровождающие ее любители человечинки

«… Запомните: неправда, будто людоед съедает только невоспитанных мальчиков и девочек. Воспитанные нравятся ему еще больше, потому что они гораздо вкусней… Самое простое и не смешное, что может сделать человек с человеком – это его съесть!»

Г. Остер

Кла летела, бежала из последних сил, уже не разбирая дороги, бежала не куда-нибудь, куда путь был ей известен, а туда, где не достали бы ее жалящие деревянные жала неведомых пчел. Но где такое место, и появится ли оно на пути – она не знала. Неутомимые хозяева пчел уже забрали жизни всех членов ее маленькой семьи – братиков, отца, ее мужа – могучего Рона, оставшегося последним и остановившегося, чтобы дать ей уйти с ее сокровищем, маленьким Га, сейчас прижавшимся к груди матери и тихонько хныкающим. Ребенок – что он может понять? Уже три месяца продолжался этот безумный бег. Их нашли у большой реки, куда семейство спустилось с гор, чтобы полакомиться корнями водных растений, буйно растущих в пойме, дающих такое приятное чувство сытости надолго…

Маленькие существа, похожие на членов семьи, выскочили из прибрежных зарослей, начали кричать и пускать эти деревянные жала. Семья побежала вначале от реки, потом, чтобы не показывать дорогу к местам обитания других членов их небольшого народа – на полночь. Существа не отставали. Они преследовали семью день и ночь, прерываясь на короткий отдых, но через день-два появлялись на горизонте снова, закидывая их жалами, пугая жгучими цветами на концах сухих веток… на пути оставались отец, братья… Они, обычно добродушные, не обижающие никого вокруг и водящие дружбу даже с самыми большими животными окружающего леса – ушастыми исполинами, из рта которых торчат голые кости, и даже с вечно недовольными, затянутыми в прочную кожу гигантами с громадным когтем на носу, не могли понять, почему их преследуют. В родных горах и в лесу никто не нападал на них никогда. Семейство жило в ладу с природой и самими собой, получая от природы столько, сколько необходимо для жизни, никого не беспокоя и не беспокоясь ни о чем. Когда семья хотела отведать мясного, мужчины шли на охоту, но никогда не убивали больше, чем нужно для еды, в отличие от существ, похожих на них, загонявших с обрыва в реку или пропасть целые стада копытных ради одной туши, и оставлявших гнить на поживу падальщикам остальное.

А теперь – громко шумели по сторонам кусты, раздвигаемые могучими бедрами, хрустели под голыми ступнями галька и ветки, она бежала, не зная пути. Могучий Рон, видя, что она выбивается из сил, обратился к ней, и вложив в приказ всю любовь и нежность, заботу о маленьком, ей два дня назад велел продолжить свой путь. Убегая, она слышала радостный вой настигших своего врага существ, и ответный рев своего спутника жизни, сопровождаемый гулкими ударами в грудь, какими самцы вызывают друг друга на поединок в брачный сезон. Что-то ей подсказывало, что больше никого из семьи, и Рона тоже она не увидит никогда. Но боль, и ужас за судьбу сына гнали ее дальше. На какое-то время погоня приостановилась, и она получила день относительной передышки, постаравшись уйти как можно дальше по прямой, настолько, насколько это возможно.

Сегодня Кла почувствовала, что погоня продолжилась, и следующей жертвой будет она с сыном. Перед бегущей женщиной открылось озеро с островом невдалеке от берега. Спасаясь от преследователей, она бросилась в воду, Кла хорошо плавала. Только вот вода, такая теплая и радостно принимающая ее и родичей в долинах рек на родине, здесь оказалась колючей и холодной, как в горных ручьях, она сковывала тело и не давала плыть. Ребенок в руках отчаянно завизжал, почувствовав мертвящие объятия этой воды, прижался к материнскому телу и постепенно стал затихать. Теряя силы, женщина доплыла до противоположного берега, но идти или ползти уже не смогла. И, о горе – она увидела, как существа подобные тем, что гнали ее три месяца, вышли на берег и уставились на нее с ребенком. На оставленном берегу бесновались ее преследователи. На берег к ней вышел предводитель существ, что встретили ее. Она поняла, что он что-то приказывает окружившим… Сознание поплыло вот она уже в родном лесу, перебрасывает маленького из рук в руки Рону… Они все смеются… и благодатная темнота заволокла ее мозг.

Я был выдернут с занятий по русскому языку с младшей группой. Помогал мне их проводить Рома Финкель, аккомпанируя на скрипке. Суть занятий была простая. Мы опытным путем выяснили, что простые песенки, с несложным мотивом, помогают совершенствовать произношение, и если объяснить ученикам смысл слов в песне, обучение языку продвигается семимильными шагами. Природная музыкальность первобытных позволяла запомнить мелодию и слова очень быстро, а распевая весь день полюбившиеся песенки, «на ходу» совершенствовать произношение. Люди с превеликим энтузиазмом восприняли новую методу, и поселок стал напоминать сцену из индийского фильма – все кругом поют, очень мелодично, но… непонятно о чем. Мы не отчаивались, и уже на второй неделе можно было даже львиную долю разобрать. А неандертальская швейная мастерская даже стала напоминать хоровой кружок. Женщины садились за повседневную работу – пряжу, шитье и сразу же начинали петь.

Ромка помогал мне, так сказать, на основных занятиях, аккомпанируя и добиваясь слаженного пения. Дальше шло почти само.

Так вот, в тот день в «класс» – землянку мальчишек ворвался взъерошенный Сергей Степин, и с порога заорал:

— Вы тут сидите, вопите, а к нам обезьяна приплыла, с мальцом на горбу!

Вышедши на берег, я увидел следующее. «Обезьяна», а именно очень крупная самка-гоминид, по встречавшимся мне описаниям, похожая на гигантопитека[20] или на йети, как его описывают исследователи феномена «снежного человека», лежала на берегу, по-видимому, без сознания. Рядом с ней лежал малыш – размером с пятилетнего ребенка. На ближнем к нам берегу бесновалась толпа, по виду – не принадлежащая ни к людям Мамонта, ни к людям Кремня. Дело было совсем плохо, маленький гигантопитек был совсем плох, даже не пищал, а его мать – кто же еще, видно сразу – спасала дитя из последних сил, дышала через раз.

Объединенными усилиями, на раз-два взяли, «пловцов» затащили в баню, где как раз было тепло со вчерашнего дня. Я подумал, что можно рискнуть, и велел принести малинового взвара и тисовой настойки, которые через воронку влил в рот ребенку и матери. Малышу сделали искусственное дыхание, обоих растерли крепко спиртом. Тела гоминид были покрыты довольно длинной плотной шерстью с небольшим подшерстком. Наши поварихи принесли крепкого бульона с кухни, напоили быстро очнувшегося ребенка этим бульоном из березового рожка. Малыш заскулил, увидев неподвижно лежащую маму, полез прятаться за нее.

Мамаша, двух примерно, с половиной метров росту приходила в себя медленно и тяжко. Она дергала огромными руками и ногами, словно бежала, но видно было, что приходит в себя. Мила – женщина-неандерталка, мать нашего Умки – всеобщего любимца и проказника, головной боли женской части племени, взявшим над ним всеобщее шефство и безбожно баловавшей его, потянула меня за рукав, желая что-то сказать.

— Чего тебе, говори, — обратился я к ней.

Передавая часть мыслей образами, часть – забавно коверкая слова на русском и отрывистыми фразами родного языка, а еще часть – речью-танцем, присущими неандертальцам, Мила сообщила вот что.

— Я знаю, кто это. В преданиях наших людей, говорится, что давно-давно, мы жившие там, — она показала рукой на юг, — были с этими существами соседями. Они живут семьями в горах. В лесу на деревьях как птицы. Строят гнезда. Они добрые соседи. Они не охотятся и не знают огня, едят то, что найдут на земле и на деревьях. Они очень сильные, но сами людей не трогают. Если напасть на них – кидают очень большие камни. С ними можно говорить образами. Я умею.

Женщина заворочалась и села на лежанке, испуганно прижала к себе маленького.

— Не мешай мне Учитель. Я буду говорить с ней.

Мила замерла, напряженно глядя в глаза гоминиду. Та так же напряженно уставилась на нее. По мере этого молчаливого разговора громадная женщина, нервно прижимающая к себе сына, постепенно расслаблялась, и наконец, разрыдалась в голос. Она плакала, как плачут все женщины Земли, имевшие несчастье потерять в этой жизни все, что ее составляло – дом, семью, мужа… Мила потянулась, к ней, поглаживая по руке, что-то уже вслух бормотала, гладила, видимо рассказывая о своих мытарствах, и две женщины приобнявшись, заплакали уже вдвоем. Маленький Умка, забежав – он уже бодро бегал – в помещение, подергал мать за рукав, показывая очередной трофей – разбойник раздобыл где-то сушеных яблок с сиропом и спешил поделиться ими с мамой. Увидев быстро пришедшего в себя малыша, он вначале уставился на него, а потом протянул и ему часть своей добычи, ловко отделив от нее кусок, как когда-то малышка Лада делилась с ним полученным от больших и страшных людей, победивших Чаку. Голод уже не грозил нам, и с уходом голода люди приобретали все больше человеческих черт. Не боясь за завтрашний день, уже можно было не обжираться, как звери про запас, и даже делиться едой из чисто альтруистических побуждений. Мальчик неуверенно улыбнулся, и взял еду из маленькой ручки новоявленного приятеля. «Кажется с приходом, вернее приплывом этих „моржей“ мы приобрели еще одну вездесущую проблему в виде маленького гигантопитека. Теперь они будут доставать лагерь уже вдвоем, появляясь в самых неожиданных местах, и мешая в меру своих немаленьких сил и энергии. Как бы ее еще в мирное русло направить» — думал я.

Дамочки – одна повышенной лохматости, другая, одетая по последней поселковой моде, но чем-то очень похожая на нее, уставились на меня. Прибывшая, выжидательно поглядывала то на меня, то на Милу, ожидая решения своей судьбы. Мила пояснила, что женщина бежала от существ (я понял – шайка-лейка, устраивающая сейчас концерт у пристани на противоположном берегу) три месяца. Пока бежала – преследователи перебили всех мужчин семьи, и сейчас ей пойти некуда. Но если ей позволят, она не помешает, а только поможет и не будет обузой. Были редкие случаи, когда ее народ селился с народом Милы и даже помогал друг другу. Мила также сказала, что верит ей, и на добро эти люди всегда отвечают добром.

Узнав от Милы, что вновь прибывшая называет себя Кла, а сына – Га, сообщил об этом собравшемуся у землянки немаленькому коллективу племени. Возражений на предмет принятия в племя новых членов не поступило. Кто-то из атлантов только спросил:

— А что, тех с берега, тоже в наш пионэрский отряд примем? Что-то они мне не по душе. Смотрите, они тут с комфортом устраиваются, что-то готовить начали! Как бы на поселение не остались. Лично я против соседей с такими милыми привычками – слопают Кла, возьмутся за нас.

Люди на берегу развели костер, достав из плетенки, обмазанной глиной, огонь, и развернув какие-то шкуры, добыли из них, видимо, какие-то припасы. Меня передернуло от отвращения – «припасом» оказалась огромная рука, покрытая более темным мехом, чем наша Кла, которую тут же наши острословы окрестили мамой Клавдией, а сына – конечно Гаврилкой. Люди каменными орудиями порубили на куски руку, и стали обжаривать над на костром это мясо.

Я велел ребятам готовить лодку, и принести мое оружие. Терпеть рядом людоедов не собирался. Завтра они разнообразят свое меню моими учениками, если сразу их не прогнать. Ко мне подошел Федор с спросил о намерениях.

— Да какие могут быть намерения. Гони младших с берега, давай лодку к причалу и стрел побольше, нечего им на это смотреть, поеду и перестреляю их как бешеных собак с лодки.

— Возьмите меня с собой.

— Не испугаешься? Ведь человека убить непросто, это не лесной зверь.

— А что, ждать пока они нас сожрут, как этих Гаврилкиных родичей? Людоедов надо мочить! И Кимов давайте возьмем, и Егорку – всех стражников, что постарше, раз уж так случилось… хорошо еще, что эти твари никого из наших поисковиков не застали пока, а к вечеру, знаете сами – с Бобровки оленеводы приедут за одеждой и харчами. Я вздрогнул – как только мог забыть, что за солью, с мясом для копчения и одеждой, просто помыться в бане должны были вечером подъехать наши оленеводы, осваивающие это ремесло в верховьях Бобровой. Ничего не подозревающие ребята наткнутся на этих… – могут быть жертвы.

— Ясно. Хорошо, что напомнил. Федя, никто из этих не должен уйти…

Попрыгав в лодки, мы взяли курс на берег к нашим причалам. Гости разобрали уже один на дрова, и собрали невеликое имущество, хранившееся в легком сарайчике на берегу, в свои тюки – «доброму вору все впору». Увидев нас, они вызывающе запрыгали по берегу, затрясли оружием, и в нас полетели примитивные стрелы, из-за малой дальности, пока падающие в воду.

— Спокойно выйти на берег не дадут, и к переговорам не расположены, — заметил Рома Ким.

— Слушай команду. Кимы стреляют в того, расписанного от макушки до пяток, с копьем и перьями – скорей всего – шаман. Я и Хромов берем на себя того гада, что командует на правом фланге. Федя, остаешься в резерве – бьешь недобитого, из первых наших целей, если оба лягут, берешь любого на выбор, — распорядился я.

Для первого выстрела были приготовлены арбалеты на лодках их натянуть второй раз не удастся, но для открытия огня с предельной дальности – в самый раз. Подплыв на сто метров, мы с Романом Кимом приложились к арбалетам, лодки – мы взяли две – шли по ровной без малейшей ряби воде, как по зеркалу, и спустили тетивы. Тренькнули тетивы, и предводители каннибалов повалились на гальку с болтами. Мой клиент получил болт в шею, Роман достал своего в грудь. «Добавки» не требовалось, и вставшие в рост ребята стали методично осыпать мечущихся на берегу каннибалов стрелами. Английские луки резко звенели в руках парней, раз за разом посылая стрелы по убегающим. Я пожалел, что открыл стрельбу с дальнего расстояния, но выхода не было, иначе была велика вероятность, что зацепят нас самих.

Выскочив на берег, ребята тут же без дополнительной команды сомкнули ряды вокруг меня, я продолжал стрельбу. Кое в кого из дикарей попало уже не по одной стреле, в горячке они еще передвигались, пытались даже метать дротики в ответ, но исход боя уже был предрешен. Последняя пятерка метнулась в кусты. На галечнике лежало семнадцать тяжелораненых и трупов.

На берег с "Кон-Тики" выскочила группа наших ребят-охотников из племени Мамонта, вооруженных нашим оружием, и принялась методично дорезать, по моей команде, уцелевших, а мы и часть охотников, неспешно потрусили в лес. Через два часа все было кончено. Мы дошли до последней стоянки каннибалов, расположенной в десяти километрах от берега, где нашли еще двоих, охранявших лагерь, а также трофеи – выделанные черепа четырех гоминид-гигантопитеков. Остальных людоедов добили по дороге к этому лагерю. Черепа родственников Кла мы схоронили отдельно от слегка приваленных землей и ветками людоедов. С убитыми на берегу наши «мамонты» разобрались еще проще – привязав к ногам по булыжнику, недолго думая, отправили в озеро, на корм ракам.

По возвращению домой, ребята начали пытать меня на тему, почему я приказал на этот раз добить раненых и стрелял первый раз на их памяти на поражение. Романа интересовало, разве их нельзя было взять на перевоспитание?

Ответил, что с моей точки, народ, сделавший своей религией или просто источником существования людоедство, без действительной пищевой потребности, как на островах Океании к примеру, права на существование не имеет. Его удел – раствориться в небытии, оставшись в памяти последующих людей страшной сказкой. Даже мысль – жрать себе подобных мне глубоко противна, и должна выжигаться сейчас, на генетическом уровне, чтобы среди потомков не выросли новые Чикатилы и прочая человеческая дрянь. При некотором размышлении, парни согласились со мной полностью.

Глава 32

Как хоронили старого Тайменя…

Умирает муж, а через пару месяцев и жена.

На небесах она, как только его увидела, сразу бежит к нему и кричит:

— Дорогой, как я рада тебя снова видеть!

— Э нет, хрена лысого! Было ведь ясно сказано: пока смерть не разлучит нас.

Люди рода Волка впятером шли вторую луну к священному озеру. Четверо из них несли носилки, на которых лежали кости старого шамана – Голоса духа Воды Серебристого Тайменя, и все необходимое для торжественного обряда проводов его к духам предков, живущим на озере. Пятым впереди шел ученик старого – будущий шаман объединенного Рода.

Род был велик. Две руки поселений по берегам Большой реки, занимавшиеся охотой на лесного и кочующего зверя, плетущие для обмена хитрые ловушки для рыбы и корзины, собирающие красивые прозрачные пластины, сквозь которые можно смотреть и обменять у людей Полудня на разные полезные в обиходе вещи. Люди в обмен получали кремни и огнива, зерно и горшки из плетеной ивы, обмазанной глиной, отчего они становятся стойкими к огню и в них можно варить мясо.

В этот год они – понесли тяжелую утрату. Шаман объединенного рода, старый Голос духа Воды, чьи года так были велики, что он и сам не помнил их счета, весной не проснулся у своего очага. Тело не трогали, пока не пошел от него запах павшего зверя – и тогда родичи поняли, что старый Таймень покинул род, окончательно уйдя тропой предков. Как требовал обычай, тело оставили в лесу на самом большом муравейнике, поставив круглосуточную охрану из двух воинов, меняющихся каждую руку дней. И через одну луну воины доложили, что муравьи отнесли мясо Тайменя духам, оставив только твердые кости, а запах пропал, значит, пришла пора исполнить последнюю волю старика. Как повелел Таймень, его кости следовало отнести к священным берегам озера на восходе солнца, где вода так холодна, что сжимает сердце, если войти ногами. Там родичи должны были одеть его костяк в лучшие одежды, положить на стволы деревьев, которых должно быть столько же, сколько на обеих руках пальцев, рядом приторочить на дорогу убитого на заре оленя, его копье, колотушку от бубна и настойку для общения с духами. Сам бубен старик велел отдать своему преемнику, который должен был ночью разжечь на берегу костер, песней и звуками бубна приветствовать духов предков и испросить у них разрешения быть новым шаманом. Для этого новый шаман приготовил немаленький кувшин настойки и для себя, любимого.

К озеру он дорогу знал неплохо – ходили с шаманом несколько раз и по разным поводам. Провожали старого вождя племени, вместе с помощниками этого шамана из малых поселений приходили в трудные годы, когда духи отказывали в охоте и на племя нападали болезни, уносившие большую часть членов, спросить совета, как жить роду дальше, умилостивить духов богатой жертвой и звуками бубна. В племени каждый знал, что если выпить немного священного напитка, и смотреть, качаясь под ритмичные удары в бубен на огонь, то духи обязательно появятся и дадут нужный совет или помощь. Если и это не помогало – старые изображения духов леса просто пороли хворостиной, а то и выбрасывали в огонь.

Но Священный Остров – это было место, где жили все ушедшие за грань жизни. На острове они тихо жили, не беспокоя живых, а правильно ушедший вождь или шаман, похороненный правильно, по обряду с вызовом предков, которые должны были помочь покойному пересечь грань воды к острову мертвых, потом уводил за собой и тех, кто умер-заснул перед ним, кого не успел забрать с собой предыдущий шаман или вождь. Ведь всех к острову не перенесешь, а бесплотному свежеупокоенному шаману легко собрать своих соплеменников, потерявшихся зимой на охоте, нашедших смерть в лапах хищников, успокоившихся за границей стоянки, куда племя после обряда выносило родственников и оставляло под грудой ветвей. Но шаман или вождь должен был быть похороненным на озере. Таков обычай. Иначе он вернется и возглавит толпу не до конца упокоенных мертвецов, что могут принести много вреда сородичам.

Лед уже образовал толстые закраины по берегам. Племя вышло к месту, известному шаману, где проводились все обряды, уже в сумерках, и стало готовиться к ночи. Кости шамана вынесли к кромке воды, где были сооружены непонятно как скрепленные конструкции из толстенных бревен с невиданно ровными торцами. Молодой шаман – пока безымянный, имя ему должны были сообщить духи следующей ночью, недовольно морщился – разведчики, бегавшие летом в заповедные края, сообщили ему, что вокруг озера творится что-то непонятное, появились люди, и они – не из рода Волка. У них непонятное оружие, они – разные. Похожи и на Детей Ночи – проклятое племя, представителей которого надо убивать и гнать от своих мест поселения – и на Детей Полудня, носят странные одежды из непонятного вида кожи, одевающиеся на тело как кожа вторая. В руках у них – блестящее оружие, а стрелы бьют на расстояние, которое неподвластно лукам Детей Волка. Может быть, это и не люди вовсе, а младшие духи, вернувшиеся на берега. Захотят ли они принять старого Тайменя? Дадут ли превратиться ему в его тотем – сильную и красивую рыбу с радужной чешуей? Или отвернулись они от Детей Волка? Вопросы, вопросы, вопросы…

Шаман хотел уже дать команду располагаться, на ночлег, когда на острове вспыхнул костер, вокруг которого, причудливо извиваясь, двинулись огромные духи. Но это еще не все – послышались звуки, которых никто никогда не слышал до сего дня. Дробь глухих ударов и щелчков перекрывалась причудливой песней, которую пел нечеловеческий – в этом сомнения быть не могло, голос. Потрясенные люди племени застыли на месте. Они в первый раз слышали музыку. Не в силах сопротивляться мелодии, люди сгрудились жалкой кучкой у самой воды, и зачарованно в такт, как у племенного костра качались в ритм доносящимся звукам. За дальностью расстояния в основном они слышали звуки ударных, а голос скрипок в руках Лады и Ромки доносился едва-едва – но и этого хватало. Голоса поющих «Славное море, священный Байкал», ребят и сопровождающих их мелодичным гудением женщин-неандерталок и детей Мамонта органично вплетались в общую канву мелодии.

Есть красивая легенда, вернее, историческая гипотеза. Нашему озеру Тургояк – 15 миллионов лет, и люди селились в чаше Золотой долины с незапамятных времен. А остров Веры – энергетическое сердце долины и озера – служил царством мертвых. Древние люди хоронили своих вождей «за водой», и тогда грань между миром мертвых и миром живых была зрима и материальна.

С этой ожившей легендой пришлось столкнуться и нам. Мы до серьезных морозов не прекращали своих посиделок, только к серьезным холодам середины зимы перебрались в теплые общие дома, меняя место посиделок каждую неделю. Члены нашей общины, жившие в своих полуземлянках, к каждому такому «заседанию» старались убрать свой дом получше, чтобы не ударить в грязь лицом перед гостями.

Но вернусь к «похоронной команде». Люди Волка, дрожащие в своих шкурах от вечернего холода и от небывалого впечатления, застыв, стояли на берегу.

— Наверно, нашего старого Тайменя уже ждут, раз приготовили такую встречу… — сказал Россомаха.

— Да, ты прав, брат, — поддержал его Лапа Медведя.

— Слушайте все! Пока духи не рассердились – давай возьмем эти бревна, что на берегу, и отправим к предкам нашего Серебряного Тайменя, ведь понятно, что эти бревна ими приготовлены для Великого, в знак уважения! — завопил шаман, и покойницкая команда споро и непринужденно взялась разбирать наш лодочный причал.

— Не, Дмитрий Сергеевич! Вы поглядите, что эти скоты на том берегу творят! Они наш лодочный причал разбирают, негодяйские хари! — это заорал, увидевший такое непотребство, Игорь Терехов.

— Второй раз за этот месяц – так бревен не напасешься, а они мне на уголь нужны, — поддержал Фаин.

— Стража, к оружию! Спустить лодки на воду! Первая смена – со мной, остальные – усилить наблюдение по периметру!

Мы решили, после мгновенного совещания, что повторился визит троглодитов, которые пригнали к нам на остров Клаву с Гаврилкой, — может, мстить явились, и всерьез решили отвадить их от нашего поселка.

Мадам Клавдия, уже совершенно у нас обжившаяся, деловито, видать ситуацию ей объяснили подружки-неандерталки, у которых она жила, и которых понимала лучше, собирала по берегу камни – этак килограмма по два весом, и складывала их в кучу, придирчиво перед укладкой осматривая еще раз на пригодность в качестве метательного снаряда. Как эта дама умеет метать булыжники – я уже был осведомлен. Ее недавно попросили помочь перенести от берега на двадцать метров вверх кучу камней для фундамента нового токарного станка, в связи с расширением производства, дама уточнила место назначения для камней, место расположения кучи – я замерял, составило по прямой – тридцать пять метров, вверх – двадцать. Она подошла к куче, и… за пять минут перекидала все булыжники вверх. Особо крупные – по десятку кило, она предварительно тут же раскалывала, предварительно удостоверившись, что камни вверху сгодятся в любом виде. Куча получилась почти идеальная, высотой с метр, примерно. Сейчас эта очаровательная мадам, небольшого для своего племени росточка – всего двух с половиной метров тщательно подбирала подарки для визитеров, рассчитывая посчитаться за смерть семьи.

Старшие ребята попрыгали в лодки и понеслись к нарушителям спокойствия. При этом Федька, стоя на носу головной пироги, по возможности придерживаясь нормативной лексики, орал, что он сейчас поменяет им конечности местами, вставит эти бревна в… В общем, различные части организма и на совете племен скажет, что такая у них конструкция по задумке проектировщика, что самое меньшее, на что они могут рассчитывать – это месяц на исправительные работы. Сидевшие в лодках подчиненные одобрительно поддерживали речь предводителя своими воплями. Вандалы между тем скоренько так собрали и связали плот из много страдальных мостков, что-то на него погрузили, и толкнув это что-то по направлению к приближающимся лодкам с разозленными парнями… повалились ниц. Вот те и раз, — подумал Федор. Он настраивался на драку, понимаете, лук и меч наготове, а тут – полное тебе первобытное толстовство и непротивление злу насилием как его выражение. Гости, лежа на пузах, уткнули морды в песок и тихо скулили, бормоча что-то малоразборчивое.

— Ну-ка, кто там, быстро, Олень, или Рог Бизона, обратился командир Стражи к подчиненным из местных, — переведите, что они там блекочут!!!

— Они, командир, говорят, — перевел Олень, — что привезли своего старого шамана хоронить. А этот – показал на парня лет двадцати, — который с бубном – их новый колдун.

— Падла он! Шаман называется! Такие мостки угробил! Мы с ребятами их неделю делали!

Естественно, «доброхоты» молодому шаману тут же объяснили, что его имя, данное ему отважным командиров несокрушимых духов, непобедимых – подставить, кому, что больше нравится – Воинов Лесной Стражи теперь – Падла! А сейчас его отвезут к Великому Вождю Роду, Повелителю Озера Духов, и прочая, и прочая, и прочая – Дмитрию ибн Сергеевичу. Где он обязан, распростершись ниц, свидетельствовать оному свою нижайшую покорность, испросить, как жить дальше, и принести богатые дары! Вот, дипломаты доморощенные, так их разэтак!

Плот еще на середине пролива освободили от бренного костяка опочившего с миром шамана – просил схоронить в озере – так и быть тому, заодно прихватив находившиеся при нем дары – не весть что, а глядишь и пригодятся, при свете рассмотрим поподробнее. А находилось при нем весьма интересное и необходимое нам – большие, довольно-таки прозрачные листы слюды неправильной формы, площадью около пятнадцати-двадцати сантиметров и толщиной около трех-пяти. Это была находка! Все наши лампы, сделанные из огнеупорной глины, по принципу керосинок обыкновенных и работающие на смеси скипидара, малой толики жиров и конопляного масла стекол не имели, хотя и снабжались примитивным механизмом подачи фитиля, зеркалом-отражателем и трубой для вытяжки. Такая находка позволяла значительно улучшить безопасность освещения – можно было ставить хоть десяток, со слюдой вместо стекла пожар был не так страшен, да и металлургам-гномам в работе могли пригодиться. Слюда обладает очень высокой термостойкостью и хорошо разделяется на пластины. Уже из имевшегося запаса можно было обеспечить все наши лампы. Здорово!

Лодки с размаху подлетели к причалу на нашем берегу, парни враз стабанили веслами, остановив с шиком на месте у причала все лодки. Поодаль медленно приближалась одна отставшая, тащившая буксиром остатки плота. Из первой лодки, с помощью Игорька Терехова, выкинувшего как паршивого котенка (поднакачались ребята на экологически чистом продукте и свежем воздухе, заметил я про себя), вылетел и жабой плюхнулся на песок некий субъект, одетый в рысьи шкуры. Следом за ним на гальку приземлились бубен, какая-то сумка, из которой рассыпались корешки, кости, мелкие камни и прочая дребедень, копье и каменный топор неплохой выделки. Федор подошел ко мне и указав на субъекта, сказал:

— Вот. Возмутитель спокойствия и злостный разрушитель казенного имущества. Предлагаю оторвать ему башку, потому как лишняя, иначе мысль портить чужое имущество в нее не пришла бы. Доложил командир Лесной Стражи Федор Автономов!

Громким голосом, явно рисуясь, доложил, а верней проорал наш главком. Синхронным переводом, на языке, почти один в один повторяющим наречие людей Мамонта и Кремня рядом бубнил Зоркий Олень. Блудливые глазенки юного шамана закатились – парень явно решил, что его сейчас прямиком отправят на вечные муки в ад, или что там у этих жутких то ли духов, то ли их помощников?

Жару добавил вождь Мудрый Кремень, с ходу уловивший ситуацию, узнавший пленника, и наслаждающийся своей близостью к могущественным пришельцам.

— Как же так, Безымянный помощник шамана Тайменя? Я тебя помню с прошлого совета племен… кажется, неплохой был человек… а тут вот… разрушать Священные Постройки! И имени еще не получил от духов, а уже… безобразничаешь! Стыдно будет твоему уважаемому отцу, когда он увидит из-за грани, как ты тут «отличился»… Н-да…

Совсем дурно ему стало, когда скромно подошла Клава, и тяжело вздохнув, присела рядом на камушек, решив – может ее помощь потребуется? Заботливо приготовив камушки, почтенная дама вооружилась… Ну, не знаю как это орудие назвать, но для дубины это будет великовато… Игорь Терехов, искренне уважающий тетю Клаву, соорудил ей из ствола дуба, обстрогал, и занимался на досуге с тетей фехтованием – очень развивает, говорит, как через летающий шлагбаум прыгаешь. Ни он, ни она до сего дня друг друга не поранили даже.

Я понял, что еще немного – и парень отдаст концы вслед за старым шаманом – Тайменем. Он знал Кремня, как вождя одного из знакомых племен, и понял для себя, что тот помер, и теперь живет вместе с духами… в общем – осрамился, не оправдал доверия предшественника… Позор… лучше сдохнуть самому!

— Хватит, хватит, — сказал я на ломаном языке народов Совета племен. — Я думаю, что молодой шаман не нарочно это сделал, по незнанию, и вернет священные деревья на место?

Бедняга аж затрясся, несвязно выражаясь, мол-де – «Оправдаю, Отслужу. Отстрадаю. Отсижу. К угнетающей верхушке – больше не принадлежу!..»

— Ну вот и хорошо. Завтра, Федор, отправишь этих деятелей с утра обратно, под надзором двух бойцов, дашь им инструмент, только потом забрать не забудь! Пусть ремонтируют поломанное. Смотри, прими там меры, чтобы не простыли в холодной воде – эликсиру, что ли прихватят пусть…

— Ага, эликсиру им! А на лопате… гм… простите, Дмитрий Сергеич, они не желают за свои художества? Тянут лапки шаловливы, куда не след, — и бурча под нос, Федя пошел проводить вечерний развод караульных на посты.

— Итак, продолжим.

Я обратился к вновь прибывшим. Тут шаман залопотал, начиная каждую фразу с непонятного мне слова «Падра».

— Ничего не понимаю. Олень, поди сюда и объясни.

— Да он, Учитель, просит имя Падла ему оставить!

— Так… и кто нарек?

— Командир…

В себе решил, чтобы не нарушать и не сбрасывать с высокого пьедестала у аборигенов Федькин авторитет, оставить как есть – тем более, что в исполнении шамана это звучало именно как «Падра», почти – падре. Подходит, наверно, если нравится – пусть, так сказать, наслаждается. Коротко обговорил с шаманом – все-таки фигура, десять родов под рукой, о возможных перспективах сотрудничества, в особенности – поставках прозрачной слюды в обмен на одежду, продукты и инструмент. Мы им могли дать и горшки, но приличного качества, а не их плетенки, и малость металла – той же меди в изделиях. Заодно я мимоходом выяснил, что следы, обнаруженные нашими летом на пляже оставили соглядатаи его племени, готовившие «последний путь шаману».

Впоследствии, оказалось, что этот самый Падре, со своим вождем – спекулянты еще те. Коммерческая жилка у них оказалась ого-го! Уже летом за наши изделия, успев, прибыть на совет-ярмарку чуть раньше, они чуть не половину товаров нужных себе, наменяли. Но когда прибыл наш караван, первобытные барыги чудом избежали хорошей взбучки, мне даже отстаивать их перед остальными пришлось – сбили цены на рынке «по-черному». Впоследствии племя Волка неплохо влилось в общую индустрию Совета племен, имея такую коммерческую жилку, они были первопроходцами и заводилами разного рода торговых предприятий – лавки и магазины, мелкие рынки, пристани и склады – часто можно было там встретить хозяевами этих хитрецов. Впрочем, торговали они честно, и после первого урока лишнего взять не пытались, установив своеобразный купеческий кодекс – не более двадцати пяти процентов наценки на товар.

* * *

По покрытой первым нетолстым слоем снега земле, пятерка молодых Волков возвращалась к поселку родного племени. На душе шамана было легко и спокойно – Великий Учитель Вождь, сошедший с небес, подарил ему замечательные колокола для призыва духов, научил правильному обряду похорон, чтобы мертвые сразу отправлялись к берегам Священного озера, и дальше – в небеса. Их – мертвых – можно или закопать в землю, или сжечь на большом костре, по усмотрению шамана и вождя, а если тело не нашли – то и просто сжечь в том же костре изображение, и душа найдет покой. А какие перспективы открываются с обменом! Надо собрать весь прозрачный камень, и отправляться срочно назад, а не то соседи – эти дети дохлого шакала – племя Лесной Рыси, тоже живущие неподалеку от мест, где рассыпан в горах прозрачный камень, опередят!

Через месяц примерно, изрядно помороженные, но не побежденные, четверо из тех же воинов-охотников – на этот раз без шамана, были в наших краях, на лыжах нашей конструкции, со здоровенными ручными санками, доверху нагруженными отличной слюдой, по прозрачности приближающейся к стеклу, притащились для обмена. Для торга я на них «спустил» Елку – на нее тоже, где сядешь, там и слезешь, и она при поддержке женского коллектива племени, с наслаждением включившихся в торги, изрядно сбила обменный курс этого продукта. За зимние месяцы посланцы приходили еще раза три-четыре, меняя все на все, даже приволокли обратно битый горшок, купленный в первый приезд. Волки пытались обменять на основании того, что-де товар некачественный, гончары упрекали волчат в криворукости и безалаберном отношении к транспортировке, обещая для пробы испытывать крепость посуды перед продажей на головах покупателей. Конфликт был исчерпан только моим вмешательством – развел спорщиков в стороны, и пригрозил «высоким договаривающимся сторонам» проделать процедуру испытания качества и с той и с другой стороны. Горшок не поменяли, но продали аналогичный по сниженной цене, а то пойдет мода колотить и менять на новые. Торговая и союзная связь с рекой Тагил и племенами на ней была установлена.

Глава 33

Монгольская охота троглодитов

В каменном веке охота была священным действом, окруженным тайной и скрытым от глаз непосвященных. Но и тогда находились пошляки, которые весь процесс рисовали на стенах…

Наконец-то Великий дух охоты погнал стада зверей с полуночи на новые пастбища, мимо поселения Великого Медведя. Огибая непроходимые леса, поймами рек выходили неисчислимые звери, чтобы накормить собой ждущих охотников. Серым ковром текли через броды, переплывали в извека установленных местах воды Великой Отец-реки массы живого мычащего мяса. Значит будут праздники, будут болеть сладкой болью животы объевшихся охотников и других членов племени. А если повезет – ударит Великий Холод и туши убитых сохранятся под снегом до прихода тепла, до момента, когда хлынут стада назад и придет Великая Охота уже весенняя. Но плодами той охоты долго не проживешь, злые духи не дремлют и отбирают добычу охотников, делая ее непригодной к еде через два дня, и все теплое время будут Люди Медведя жить, разбившись на малые группы, собиранием того, что удастся собрать в щедром лесу и степи, если повезет.

Так шло от предков. Вооружившись охотничьими факелами, облитыми слезой колючих деревьев, которые все лето оплакивали участь животных, роняя слезы на палки с намотанным мхом, шкурами и травой, племя двинулось на охоту. С каждым годом становилось все меньше животных, и они делались все пугливее – но люди этого не замечали. Вот уже разведчики доложили вождю и шаману, что на Тропе появились небольшие стада оленей. Люди сноровисто принялись за дело.

Был расчищен и углублен овраг, находящийся немного в стороне от Тропы – каменные ножи споро рубили лишние кусты и ветки, образовавшиеся жерди шли на перекрытие свода, чтобы получилась ровная поверхность. Склоны оврага делались вертикальными, на дно укреплялись колья. За день была перекрыта поверхность на полет копья, а в конце этой поверхности укреплены свежие кусты, так что у стороннего наблюдателя, взглянувшего на сооружение со стороны Тропы, создалось бы впечатление ровного пространства, где вдалеке растет ряд редких кустиков, внешне не мешающих движению.

Вечером, разумеется, был разожжен костер, в который бросили дар Великому духу охоты, чтобы он был благосклонен к Людям Великого Медведя. Даром были старые шкуры, которые уже не укрывали от тепла, оружие, не поддающееся заострению – топоры со сточенной кромкой и расшатавшиеся в креплениях, щедро лился в глотки напиток вызова духов – настой грибов и лишайников, плясал вокруг костра колдун племени с рогами лося на голове, украшенной и медвежьей маской, вопили и притоптывали в такт охотники. По кругу, все убыстряя темп, поскакали все члены племени, допущенные к ритуалу – как опытные, так и те, кто впервые к нему допущен. Вопли слились в многоголосый гул, в котором не различалось отдельных слов. Участники действа бросали копья в центр, где искусно глиной на утоптанной земле были изображены объемные силуэты бегущего бизона, прыгающих сайгаков, оленей и даже Владык – шерстистых мамонтов и носорогов. Бросив копье, участники шустро подбегали к стене, на которой были углем начерчены головы извечных врагов охоты – саблезуба, отнимающего добычу и прогоняющего охотника от добычи, волка и шакала, крадущих добычу, и конечно, сороки – предателя, предупреждающего жертву о приближении. Достав из-под прикрывающих тело драных шкур мужское хозяйство, они щедро омывали стену, стараясь смыть изображения – поверье гласило, что если за время ритуала изображения смыть, то этим нюх у изображенных, а также слух и другие чувства, отобьёт напрочь, следовательно, помешать делу охоты они не смогут.

— Не, ты скажи мне, Костик, какую они траву курят, что так с ума сходят, — недоуменно спрашивал надежно укрывшегося главу нашей охотничьей тройки Костю Тормасова Сергей Степин, — вон, всю скалу под нами уделали, аж до нас вонь доходит!

— Тсссс. Не курят. Они мухоморы квасят, а потом пьют, вишь туеса берестяные стоят у костра на почетном месте, — пояснил любопытному Игорь Терехов, третий член маленького отряда.

— Отлить им туда, чтобы вкуса добавить… — мечтательно протянул Сережка.

— Уже, — лаконично отрезал Костя. — Мне этот, Падла-шаман рассказывал рецепт, и причаститься предлагал в обмен на наш чай Елкиной заварки, который пахнет вкусно, его иногда на ужин дают, тот, что с эликсиром от тиса. Они эту дрянь на собственной моче и настаивают. Фуууу… Бе…

— Ну ты, братан, конечно и того, причастился?

— Дурак ты, право – от того напитка богов разит как от свежей медвежьей кучи, сразу ясно, че за продукт!

— А я думал – навернул кружечку…

— Я вот тебя счас наверну, чем-нибудь, чтобы тишину не нарушал в дозоре…

— Ну что, потихоньку отползаем, заметаем следы, и в лагерь, предупредим наших? Эти делавары кажись, «монгольскую охоту» затеяли…

— А че за охота такая? — опять встрял Сережка.

— Сейчас не время, Учитель как-то рассказывал, побежим домой – расскажу по дороге.

И дозор шустро подхватился с наблюдательного пункта на вершине гольца, с которого вот уж три часа наблюдал за представлением. По дороге Костя просветил товарищей, что «монгольская охота» – это большая загонная охота, в которой участвовало по нескольку родов Золотой орды, загоняя в ловушку на местности или к обрыву множество животных. Таким образом, монголы делали запасы на зиму, или для похода. Но – при этом обрабатывались все добытые животные. Можно вспомнить и Большую охоту у северных индейских племен – до девятнадцатого века таким источником питания для племен Великих прерий были миллионные стада бизонов. Наши предки также не брезговали этим способом добычи пропитания, но воспользоваться могли лишь малой частью добытого, так как объем добычи значительно превосходил возможности хранения, особенно летом.

— А тебе, оболтус, — завершил он повествование, обращаясь к Сергею, — надо не спать на уроках, как в последний раз, а слушать. Дмитрий Сергеич как раз и рассказывал на занятиях, когда ты дрых бессовестно.

— Так я с наряда был.

— А другие на службу не ходят, можно подумать!

Прихватив на полдороге две тушки добытых косуль, подвешенных на ветках, члены тройки через час экономного бега стояли передо мною, с докладом.

Я задумался. С одной стороны – запасов животного мира хватит еще не на одну тысячу лет такого существования. С другой – мы и в поселке к окружающей нас природе относились по возможности бережно, не хватая куска, больше которого не проглотить, и окружающие племена старались перевести к менее варварскому отношению к земле и ее запасам. Всех, конечно не переделаешь, но попробовать надо. Опять же – племена, которые на сегодняшнем этапе развития человечества, практиковали подобный образ жизни, как назвал его на занятиях Сева Стоков – «хорьковый», по примеру хорька, который попадая в курятник душит птицы столько, сколько никогда не сможет за раз сожрать, исторически обречены. Как знать – помимо прочих и такая причина могла свести со сцены питекантропа и неандертальца, как знать! Перебили, к примеру, в местах обитания мамонта, а до других мест не успели переместиться, а там в других местах к мамонтам добавились другие хищники, да и неандерталец подоспел – вот и нет питекантропа, наступила ему… по… Гм. Понятно, что наступила полная задница, в которую затем и неандерталец отправился, уже с помощью племен кроманьонцев, ревниво оберегающих свои охотугодья. Имел значение и факт того, что подобные полукочевые племена вероятно, оставались до весны у мест удачной охоты. С учетом малого расстояния – два часа экономичного бега по лесу – подобные соседушки ни мне, ни моим воспитанникам абсолютно не были нужны. Эту свору можно было бы еще потерпеть, если превратить их в союзников, или, чего греха таить – запугав так, чтобы мысли о возможности нападения не было, а постепенно – перевербовав молодое поколение в наших уже сознательных союзников. Прикинув варианты, созвал малый Совет.

— Итак, господа хорошие, товарищи дорогие. Не успели проводить Падре со товарищи, к нам снова приехал ревизор. Константин, доложи Совету результаты разведки.

— Что там докладывать. Примерно в десяти-двенадцати километрах расположилась первобытная орда, в количестве до тридцати немытых рыл. Точней посчитать не мог – мельтешили, как муравьи. Место – недалеко от тропы сезонной миграции. Облюбовали себе овраг, раскопали и оформили в громадную ловчую яму. Не видел бы своими глазами – не поверил бы, что за день можно такое спроворить каменными орудиями. Мы землянку и то три дня рыли, так у нас и лопата железная была. Готовятся к охоте. По моим прикидкам – пойдут примерно завтра. Если охота будет удачной – разгонят всю дичь в округе на той стороне на всю зиму, так как останутся там зимовать. Животные сойдут с сезонных путей миграции, и коллективная охота с племенем Мамонта и Кремня, которую мы назначили на конец месяца – накроется медным тазиком, что так хорошо наловчились делать последнее время наши гномы.

— Не тазики! Шлемы, чтобы предохранять ваши же дурные головы в бою, — раздался возмущенный вопль Дока.

— О шлемах и тазиках речь сейчас не идет, а ты Тормасов, выбирай выражения, — раздался голос Эльвиры.

— Поупражняешься в ослоумии в свободное время. Продолжай, будь любезен.

— Да я че, все сказал вроде.

— Значит так. Автономов – по тревоге всю стражу – к главным воротам. Поднять взрослых девушек, вооружить арбалетами, отправить на случай ночного нападения сменить посты ночных стражников. Эльвира Викторовна, с нашим отходом – обойдете посты еще раз, проверьте прожектора и стационарные арбалеты. Возможно, эти «монголы» запустили по окрестностям разведчиков, и им захочется с дубинами проверить нашу бдительность. Федор, оставь резерв ополчения, гномов и мамонтят парочку человек. Остальным – поставлю задачу на том берегу. Построение через пять минут, на этом же месте. Лично проверю подготовку каждого. Не забыть одеть парки и волчьи телогрейки, варежками не гнушаться – перед боем скинете. Исполнять.

Федор, раздавая поручения и подгоняя не успевающих, думал: «Ну вот, что значит – кадровый военный. Мне наверно, не стать таким никогда. В обычное время – ну, как добрый дядя, папуля для всех, где-то поругает, где-то поправит, где-то посмеется вместе… все время – а вы как думаете, а что решим… а в такие вот моменты – бр… и мысли не появляется, типа, приколоться… и в глазах – льдины с айсберг величиной! Такому попробуй, не подчинись… и не страх – а общая какая-то готовность выполнить приказ любой ценой появляется… А вообще – гля, как парни стараются – не зря каждый день до седьмого пота!»

— Бивень!!! Проглотище, ты куда мясо потянул? Команда была жратву с собой тягать? Где твои стрелы? Что ты мне тычешь свои лучные? Где болты к тяжелому арбалету? Ты ответственным назначен, вторым номером, к Степину, он че, в зубах все потащит? Где ваш третий номер? Степа, я ваш расчет заставлю вторую пристань строить внеочередные наряды вашей второй жизнью станут, сколько раз говорить? Ты командир расчета или почему? Почему я должен за твоими рас… следить?

Таким образом, где отчаянно ругаясь, где придавая ускорение зазевавшимся легким пинком в филейные части организма, одновременно размышляя о том, каким должен быть настоящий офицер, наш главком Стражи быстро построил отобранных подчиненных в строй у ворот городка.

— Ребята, рассусоливать не буду. Разведка заметила посторонних в наших охотничьих угодьях. Племя полукочевое, может быть агрессивным. Вы все давно знаете, кто и что должен делать. Наша задача-минимум прогнать захватчиков, максимум – попытаться нейтрализовать. Жертвы нежелательны, но если ничего нельзя сделать – пусть лучше они, и чтобы не ушел ни один. Иначе каждого куста придется бояться всю зиму и лето, пока они не уйдут. А если почувствуют слабость – то они, чего доброго поселятся здесь, и убегать придется нам. Я этого с вашей помощью не допущу. Я сказал все. Вопросы? Вопросов нет. По местам.

Я чуть было не дал стандартную армейскую команду «По машинам», до того ситуация напомнила мне армейские времена. Мгновенно разобранные лодки понесли отряд к причалам, недавно разобранным, а затем восстановленным стаей Волков под управлением новонареченного Падре. У нас уже был десяток достаточно крупных пирог, из бересты, прочно клееной рыбьим клеем на основе ивовых прутьев, с хорошей пропиткой еловой канифолью. Ходкие и легкие суденышки могли поднимать десяток человек или до тонны груза, а перетаскивали их достаточно свободно и два человека. Отличная штука для озера.

Доплыв до берега, пироги отправили обратно, во избежание так сказать, «ибо нефиг», — как сказал остряк Антон Ким. Сами цепочкой двинули к привалу браконьеров, не особо впрочем, торопясь, так как мой план был таков. Тихо снять возможных часовых вокруг лагеря. Понаблюдать за охотой со стороны. Дождаться вечера, когда охотники нажрутся и залягут спать – опять же снять часовых и повязать теплую компанию наркоманов-грибников во сне. Я уже видел, как выключает грибной «напиток духов», лиц эту дрянь употребляющих. В племенах, с которыми мы познакомились раньше, грибным бальзамчиком баловались только шаманы-колдуны, и то в ограниченном количестве. А тут – целое племя наркош! Будем лечить в добровольно-принудительном порядке. К слову сказать, эликсир тиса, употребляемый нами в строго дозированном микроскопическом количестве, добавляемом в напитки – отвары, компоты и чаи, обладал еще одним неожиданно ценным качеством, — в классической „чистой смеси“, пятьдесят на пятьдесят с медом и малой долей очищенного спирта, около пяти процентов, при принятии его в количестве примерно чайной ложки – напрочь отбивал охоту к употреблению наркосодержащих средств за один прием, ввиду полной очистки организма. По крайней мере, «клинический результат испытаний» – шаман Падре, вылечился за один сеанс. Подойдя к кувшину с зельем после приема нашего настоя, бедняга скривился, его вырвало, и он пошел клянчить добавку настойки у членов нашего племени. По-моему, не подходил только к Клаве, которая при первом знакомстве чуть не повергла его в состояние инфаркта.

Дойдя до места, отправил разведчиков и посыльных к союзникам. Несмотря на тяжелые доспехи – мы уже обзавелись и приличными кожаными панцирями и шлемами из войлока кельтского типа с переплетёнными крестообразно полосами бронзы, защищающими голову от удара топором или дубиной, стражи нырнули в темноту совершенно бесшумно, и растворились в полутьме. Спустя полчаса половина из отправленных вернулась с докладами, а пара из них – еще и с «языками». Последние производили впечатление, скажу прямо, жалкое. Трясущиеся грязные тела, исполосованные ритуальными шрамами, заросшие бородами лица с кляпами во ртах, выпученные от страха глаза. Рост около ста шестидесяти сантиметров, лица скорей европеоидного, чем азиатского типа. Один в набедренной меховой повязке, второй к повязке имеет и обрывок шкуры неизвестного происхождения на плечах. Признаки явного наркотического опьянения у обоих. Стражники доложили, что взяли красавцев недалеко от лагеря, когда те пошли отлить в кустики. Я спросил:

— А зачем двоих брали? Хватило бы и одного за глаза, пусть один из вас остался бы наблюдать со своего места.

Обратившись к народу, я произнес нудным голосом воспитательницы детского садика:

— Вот, детки. Теперь вы видите, как нехорошо ходить по одному писять в кустики в незнакомых местах. Зарубите себе на носиках – собрались отлить – возьмите с собой друга, пусть он посмотрит, чтобы вас саблезубый Егорка не утащил в норку! И в глазик за безобразия фингал вам не упал!

Народ захрюкал, давясь от смеха, еле сдерживаясь, чтобы не зареготать в полный голос. А Егор стал объяснять дальше:

— А я и остался было. Рожок (Рог Бизона – один из бывших «мамонтят», зачисленный в стражу после того как категорически отказался возвратиться в племя Мамонта обратно, объяснивший, что сменил имя и кровно породнился с Егором, и теперь оставить брата не может, и неплохо обучающийся не только воинским, но и другим умениям) поволок первого к вам. А этот поганец, с фингалом который, подбежал и прямо на меня отливать начал, ну, я и не сдержался… — понурился Егор Хромов. Ну, я его того, тоже… — широкоплечий парень, ростом, пожалуй, повыше меня, понурив голову, выражал поистине глубочайшее раскаяние своими действиями.

— Ну и что, обратно этого ссыкуна отволочь, что ли и извиниться?

— Ты им еще сыграй на дудочке и обучи рок-н-роллу, — съехидничал главная язва мужской части лагеря Антон Ким.

— Хорош базарить. Тихо. Берите субчиков, рысью отсюда к временному лагерю, (мы устроили для себя временный лагерь в километре от стоянки прибывших охотников), быстро там их потрошите, оставляете на руки мальцам из ополчения, и обратно с докладом.

При слове «потрошить» Рог Бизона многозначительно закивал и достал для проверки свой кхукри, который наконец недавно получил при посвящении в полноправные стражники, сдав экзамен, и страшно им гордился. Сосредоточенно попробовав остроту лезвия пальцем, для надежности провел по сияющей бронзе чакмаком – дополнительным ножом из комплекта кхукри. Одернув напарника, Егор объяснил, что потрошить – это не значит выпустить им кишки с помощью свежеприобретенного кхукри, а лишь хорошенько допросить. Рожок скривил физиономию в многообещающей ухмылке, мол, какие проблемы – надо – допросим, надо – выпотрошим в прямом смысле. Любой каприз, так сказать, за ваши деньги. Я позвал:

— Антон Ким!

— Я!

— На их место. Наблюдать. Под струю – не попадать. Больше всякое дерьмо сюда не тащить, смена через два часа по парному крику совы. Остальные – отдыхать, можно покемарить.

— Есть.

Уже без ненужных хохмочек, растворился во тьме Антон. Зимнюю одежду мы пошили по фасонам и методам северных народов. Теплые парки и торбаса из оленьих шкур, волчьи душегрейки, капюшоны, толстое белье из волокон крапивы было не только непромокаемым, позволяющим находиться под мокрым снегом, но и отлично сохраняло тепло. Одежка позволяла находиться при необходимости на открытом воздухе круглые сутки. Маскировочные халаты из крапивной сетки с нашитыми и подвязанными кое-где сухими листьями и веточками, отлично скрывали моих бойцов. Охотничьи и боевые костюмы выдерживались в настое можжевельника и других хвойных, и перебивали человеческий запах. Хорошая охота моих ребят уже показала надежность снаряжения и его маскировочные качества – на охоте вожак небольшого стада карибу подошел к Сереже Степину, скрадывавшему стадо, на два метра, долго стоял перед ним, не видя притаившегося, и отошел дальше раскапывать снег в поисках пищи. Поэтому я не боялся за моих бойцов в части того, что они могут замерзнуть или их обнаружат.

Вернувшиеся Егор и Рожок доложили, что удалось выяснить у пленных. Действительно, охотничья экспедиция на загонную охоту. Следом движутся женщины и дети племени. Что значит делать запасы на зиму – не представляют. Всего в племени – от пятидесяти человек, если они правильно поняли. Язык похож, но все-таки сильно отличается от племен Совета вождей. Металла не знают, разводить огонь не умеют, таскают с собой, нас приняли за злых духов лесов. Биг-шайтан, подытожил я.

— Передать по постам. Оттянуться к временному лагерю. Следы замести. На местах похищения языков – сымитировать нападение хищников. Попробуем напугать орду или спровоцировать на нападение. У временного лагеря подготовим засаду.

Тут же Егор и Константин, нацепив бутафорские лапы сорок последнего размера, метнулись к месту захвата. Пройдя по своим следам до полянки, откуда уже виднелся лагерь пришельцев, они полили землю оленьей кровью, добавили следов. На взгляд не слишком подготовленного человека – большой зверь, скорее всего медведь, задрал неосторожных.

Однако эти троглодиты, представьте, решили: «Пустяки, дело житейское» в каменном веке – пришел большой мишка косолапый, взял свою долю, и ушел по своим делам. Догонять – чревато, добавится жертв, а мяса в нем – на один обед племени. Поводов для отмены запланированной охоты нет. И наскоро осмотрев место событий, еще до рассвета дунули по своим делам – пугать наше зверье! Мы осторожно, получив доклад от оставленных наблюдателей у стойбища, подтянулись к месту охоты. За ночь редкий снежок неплохо припорошил ловчую яму. Троглодиты замаскировались с подветренной стороны, имея в руках по факелу и горшку с прикрытыми углями от костра. К рассвету сформировался приличный по численности поток копытных, идущий с севера на пастбища лесостепи, менее заносимых снегом зимой.

И вот с двух сторон послышались слабые голоса загонщиков, гнавших зверье от реки, и с противоположной стороны. По десятку людей, вооруженных уже горящими факелами и копьями, бежали на встречу друг к другу, чтобы сойтись к яме, где поджидали еще два десятка, затаившиеся в лесу. С запада и востока в панике бежали олени, бизоны, множество сайгаков, в эти времена, живущие на просторах Евразии до тундры. Животные сбивались в плотную массу, мешая друг другу передвигаться и мечась из стороны в сторону. Напротив ловчей ямы собрались в массу не меньше полутысячи голов обезумевших копытных. В компанию затесались даже пара шерстистых носорогов, увиденных мной так близко впервые. Они пробивали себе путь по намеченному маршруту, ледоколами разрезая живую массу, не обращая внимания на растоптанных соседей. «У носорога плохое зрение, но это проблемы тех, кого он не заметил на пути», кажется так? Чудом, не обратив внимания на загонщиков впереди, а может – просто проигнорировав, они величественно удалились по своему маршруту, ведомому им одним. Обе цепи загонщиков, на ускользающих от них, проскакивавших редкую растянутую цепь копытных, не обращали внимания. На вооруженных факелами людей животные не бросались, испытывая дикий страх перед огнем. Разрозненные стада разбегались по равнине, чтобы уже никогда не встретиться и стать зимой легкой добычей для хищников. Многие особи будут бежать, смертельно испуганные пока не упадут без сил замертво. А трагедия продолжалась. Когда скопление достигло предела, в дело вступила основная группа, сидевшая в засаде. Дико заорав, люди зажгли факелы и выскочили из леса. Толпа животных бросилась в сторону ямы. Огромное смешанное стадо пронеслось, и значительная часть из него попала в ловушку, искусно замаскированную снегом. Спасающиеся от огня погибали под копытами собратьев по несчастью, тела заполняли овраг, и жалобные крики гибнущих перекрывали крики загонщиков. В минуты овраг заполнился тушами, шевелящаяся масса ревела, мычала, вопила на все голоса.

— Дмитрий Сергеевич! Сил смотреть на это нет! Я сейчас перестреляю этих тварей!

Сергей Степин, сам хладнокровный охотник, не боящийся крови убитых им, имеющий на своем счету и каннибалов, из числа охотившихся на гигантопитеков, которых мы спасли и приютили у себя, со слезами на глазах вскочил, и потянул из колчана стрелу.

— Ну-ка, отставить! Конечно, зверей жаль. Очень. Но нужно, слышишь, нужно сделать так, чтобы эта охота стала для этого племени последней, и после нее осталось жить и это племя. Да. Они мерзкие. Но это сейчас. Мы их перебьем, даже не напрягаясь – стрелами. Издалека. Может, только парочка и убежит. Но. Пойми, мой мальчик, — тогда мы станем виновниками гибели в два раза большего числа их женщин и детей. Ты этого хочешь? Посмотри – вон, рядом с тобой стоят недавние враги из племени Людей Мамонта. Летом они напали на нас. Сегодня – стоят рядом. Давай будем людьми, и дадим этим тоже стать людьми, договорились? То, что ты хотел сделать сейчас – просто расстрел беззащитных, ничего тебе не сделавших людей. Ведь они, в отличие от Детей Мамонта, на нас даже не напали. Не бой это будет, а бойня, пойми, сынок!

Парень подошел ко мне, прижался, и простонал:

— Ну ведь так жаль…

— Жаль, не спорю. Но сейчас так охотятся все люди на планете. И если мы хотим уберечь этот мир – его надо менять. А это можно сделать, только превращая людей… Ну, в людей в полном смысле этого слова. Нужно хоть попытаться это сделать. Попробуем. Лады?

— Лады…

Я подал команду отходить к временному лагерю снова. А троглодиты остались добивать подранков и разводить огромный костер, с края которого уже поджаривалось свежее мясо. Несколько человек, опасливо вглядываясь в глубину леса, собирали дрова, от стойбища показались оставленные там – тащили на себе немудреные пожитки. Вечером орду ждал буйный пир, с солидным возлиянием мухоморного питья. Древние алкаши отмечать решили всерьез. Стада сменили маршрут движения, костер обеспечивал тепло и безопасность от хищников. Был сооружен даже примитивный навес от ветра, вроде плетеного из хвои забора, хвойные же ветви набросаны на землю. Охота удалась.

Я увел и расположил своих людей в лагере, распорядившись о дежурстве – разрешил посменно отдыхать, спать. Из лагеря за сведениями прибежали два гнома, притащили на легких ручных нартах пищу, в примитивных глиняных термосах – толстостенных глиняных корчагах, укутанных в оленьи шкуры мехом вовнутрь. Так же как дикари, побросав ветви сосен на землю, но еще и укрыв ветки шкурами, растянув от снега над собой меховой полог, мы улеглись передохнуть. Я принял решение – ночью, когда дикари заснут, устроить им «веселую побудку».

Незаметно пришли новые сумерки, и наша разведка сообщила о том, что лагерь охотников отходит ко сну. Мы потихоньку подобрались к нему. Сбившись в кучу от холода, укрывшись свежесодранными шкурами, утомившиеся «браконьеры» отдыхали от трудов праведных. Часовые спали сидя у костра. Налет был мгновенным. Часовые получили по затылку и тихо уплыли по волнам беспамятства, а народ начал с паучьей ловкостью вязать толком не проснувшихся охотников. Через пять минут плотно упакованная компания браконьеров была усажена спинами друг к другу, укрыта шкурами для сохранности и оставлена в полном неведении относительно своей дальнейшей судьбы до утра. На малейшие попытки открыть рот, дежуривший около часовой из «мамонтов» реагировал плюхой по мордасам разговорчивого товарища. К утру были синяками отмечены были все, но и попыток заговорить не наблюдалось. Угрюмые медведи сидели на ветках у костра, попарно связанные спинами друг к другу, и даже по нужде так и ходили – вдвоем. Дотащиться с грузом в виде соплеменника на плечах сил хватало, а о побеге речи уже не могло и быть.

Глава 34

…и собрав дров большую охапку, мезозойскую ночь коротал у костра… (из песни)

Мужик пошел в тайгу на охоту. Заблудился. Ночь. Холод. Страшно. Стоит, орёт:

— Ау! Помогите! Есть тут кто-нибудь?

Вдруг чувствует, кто-то сзади за плечо трогает. Оборачивается – там огромный медведь, спрашивает:

— Ну я есть! Легче стало?

Ночью случилось еще одно событие, вернее даже «три в одном». Просто произошли они от одной причины – неимоверного количества свежего мяса. Во-первых. К свежим трупам пожаловали любители халявного мясца. Это ожидалось, и по периметру ямы были разожжены кругом костры, но требовалось дать хорошую острастку назойливым гостям, которые старались проскочить между горящими огнями, чтобы вцепиться и урвать кусок мяса. Волки, гиены и шакалы сотнями горящих глаз напряженно следили за нами. Пленные троглодиты нервничали – если мы решили бы ретироваться и бросить их, то пир горой начался бы с их тушек. Хромов спросил меня:

— Дмитрий Сергеевич, я от Федора. На другом конце оврага твари совсем уже обнаглели, бросаются, что делать будем?

— Ладно. Хотел стрелы сэкономить – не получится. Начинаем отстрел разбойников. Тоже добыча, и шкуры сейчас в самый раз, и волчьим салом хорошо веревки для оленьих загонов смазывать. Бей их!

Ребята вскинули луки, и как на стрельбище стали неторопливо отстреливать хищников, кто попадется под выстрел. Вначале плотоядные рвали своих же, перекусывая ими, так сказать, «на ходу». Потом, сообразив, что охота оборачивается бойней, причем весьма масштабной, ведущейся издалека, лохматые дали деру. Более тридцати шкур волков и шакалов пополнили собой меховые запасы для шитья душегреек и прочих полезностей. «Мада и Эля найдут применение», — соображал себе я.

Затем тишину разорвал рев явно крупного хищника. Из леса на поляну к ловчей яме и костру передней выскочил крупный хищник из кошачьих, с серо-рыжей шкурой покрытой пятнами. Размером в холке чуть выше метра, с мощным плечевым поясом и развитой мускулатурой груди, относительно небольшими задними ногами. Передние лапы украшали длинные когти, а морду – пара кинжальных клыков, выступающих над нижней челюстью. Его сопровождала пара зверей пониже ростом, очевидно, это был самец и его прайд. Храбрые Медведи, увидев и услышав рев, оптом повалились в дружный обморок.

— Мама родная, это же саблезубый тигр! — проговорил Степин.

— Сережа, саблезубых тигров не было – это неправильное название. Это один из видов так называемого смилодона[21], даже не собственно смилодон – он вроде покрупнее был, чуть меньше льва, но больше леопарда, обитал как в Америке, так и в Евразии, а один из его более мелких родственников – видов саблезубых кошек было довольно много, — поправил я «ребенка».

— А ну-ка, малыш, подай мне сзади арбалет, пожалуйста, из тяжелых.

— М…м…м… мне от этого не легче, блин, — еле вымолвил пацан.

— Але, там, на другом берегу! Если вы разобрались со своими, возьмите полустационарный и поддержите нас со своей стороны!

Аркбаллиста очутилась у меня в руках, к счастью уже заряженная по причине нападения – на всякий случай, для достойной цели. Вот она, цель, и пришла. И вопит как в марте. Кошак присел на задницу, и снова заорал, сотрясая кусты своим рычаньем.

— И долго так вопить будем, ты, морж сухопутный, — вопросил я «солиста».

Зверь затряс башкой, набрал воздуха и снова приготовился орать.

— Уводил бы ты отсюда своих пятнистых подружек, — почему-то страха никакого не было. Испорчено наше поколение фильмами ужасов и террористами. После выстрелов танковой пушки – я когда-то начинал службу в танковых войсках – вопли этого короткохвостого засранца никакого пиетета у меня не вызывали.

Зверь вздрогнул, и рычать передумал. Для высокоорганизованного животного, живущего в стае, наводящего ужас на все живущее в лесотундре и лесостепи, было непонятно поведение двуногого, держащего в руках странную конструкцию. Двуногое не нападало. Медлил и смилодон, пусть уж так и называется, опасаясь при нападении быть ужаленным теми странными палками, что держат в руках, порой эти звери. К тому же на поляне было то, что вызывало ужас у него самого – алый цветок, разрастающийся в красное чудовище, несущееся по равнине и пожирающее всех, не делая различия между могучим пещерным медведем и слабым сайгаком. Зверю довелось попробовать и то, и другое – от алого чудовища он едва ушел в позапрошлом сезоне, когда кочевал с прайдом по большим горам на полдень, а с укусами деревяшек познакомился, когда напал на небольшое стадо таких же двуногих. Но уходить без добычи – позор перед самками, а двуногие собирались постепенно вокруг своего вожака, сжимая в руках палки, на концах которых тоже играл холодный отблеск алого цветка.

— Антон, Степан. Быстро взяли оленя из кучи, бросьте этому проглоту, пусть проваливает. Смотрите, он явно пред самочками фасон держит. Просто так слинять гонор не позволяет!

Ребята сноровисто выдернули тушу оленя, размахнувшись, точно бросили к передним лапам «сухопутного моржа». Он недоверчиво обнюхал подношение, ухватил поудобнее в пасть, — видно при этом, что клыки ему мешают, и, пятясь, потащил добычу к самкам.

— Ты тут столовую не устраивай! И без тебя нахлебников – как грязи – задорно крикнул вслед Сережка Степин.

— Ну, я чуть не обделался, это ж надо, испугался до полусмерти, — выдохнул подошедший Хромов.

— А вы как смогли, Дмитрий Сергеевич?

— Не знаю сам – до сих пор трясет, и признаться не стыдно, я за вас больше боялся. А еще знал закон, что нельзя показывать перед хищником страх, поворачиваться спиной и бежать от него – ты тогда становишься автоматически добычей для него. Хищник – вершина пищевой и эволюционной пирамиды, если не угрожать ему и не демонстрировать агрессию, а показывать силу, если вести себя ровно, демонстрировать свое превосходство, тогда может пронести…

— Точно! Я вон чую, что этих, «медведей», поголовно медвежья болячка посетила – пронесло поголовно и разом, оправдывают гордое звание сыновей Медведя!

Парни загалдели, делясь впечатлениями от «визита на высшем уровне». У парней из племени Мамонта, впрочем особого удивления произошедшее не вызвало – ну пришел к вождю Рода тотем его племени. Ну, поболтали о том, о сем. Угостил вождь родича мясцом – святой долг гостеприимства. На том и разошлись. А что порычал саблезуб малость – да мало ли между родней скандалов. Так они и передали прибывшей из племен родне, укрепив, таким образом, тотем за племенем атлантов. По следам потом увидели, что тигры ушли, перекусив, за стадами на юг.

Последний из «трех в одном» сюрпризом был такой. Этот сюрприз был для нас самым приятным. Утром меня толкнул в плечо Сережа Рыбин, наш художник, и резчик, и охотник, и главное – страстный собачник, тоскующий по отсутствию этих друзей человека.

— Дмитрий Сергеевич! Смотрите же скорее! Хаски[22]…

— Ага. Летом я уже мейн куна гонял, а тут хаски появились. Сережа, следующими будут золотые рыбки в Тургояке?

— Я серьезно, а вы все шутите. Глядите – точно – хаски, и глаза голубые, только они здоровые, пожалуй, не меньше волков местных будут, а то и побольше.

Я обернулся. Недалеко от нас, не убежав, как остальные мохнатые прихлебатели, от смилодонового семейства, сидела небольшая стая настоящих хаски – крупных собак, похожих одновременно на лайку и на волка, с ярко-голубыми глазами.

— Вот это да! Красавцы! Тихо ты, балда, не спугни! — раздались шепотки сзади.

Вожак подошел поближе, с интересом присматриваясь к нам, и что-то для себя решая. Я прошел к одной из вытащенных нами поближе туш, разрубил ее и протянул вожаку кусок оленьей печени. Тот недоверчиво обнюхал подарок, и деликатно потянул из руки. Стая ждала. Переминаясь на лапах, собаки жадно следили за насыщением вожака. Я быстро нарубил еще кусков, и подбросил ближе к другим собакам. Слегка порыкивая, стая чинно приступила к еде. Уже к вечеру собаки плотной группой расположились на дальней границе у ямы, и приступили к реальной охране людей и добычи, причем, не посягая даже на лежащее в относительной доступности мясо! А неудачливый волк, подошедший слишком близко, был мгновенно растерзан вожаком и его самкой, только клочья полетели во все стороны. Стая заявила права на добычу! Не проявляя больше к поверженному врагу никакого внимания, вожак с подругой улеглись на снег, прикрыв пышными хвостами носы. Собаки предупредили нас и о прибытии союзников – грозным рычанием и ворчанием. Псы не лаяли. Но, как я знаю, хаски и в нашем времени лают в исключительных случаях. Такая вот порода.

Я не склонен верить в чудеса. Наверно стая просто по какой-то причине потеряла свое племя, или вожак увел животных от племени людей в бескормицу, не желая, чтобы его псы стали дополнением в меню общины. Эти собаки, попавшиеся нам, были уж слишком домашними, и вызвали в лагере бурю восторга и всеобщей любви, став всеобщими баловнями, разумеется. Позже обзавелись мохнатыми друзьями и союзники, но эта стая ушла вслед за нами вся.

Я вновь послал посыльных за вождями племен Кремня и Мамонта, с уточнением задач. Теперь я просил прислать не только воинов-охотников, но и женщин, для помощи в обработке мяса, потому что планируемая охота уже как бы и не нужна, а надо мясо обработать и запасти. Я настоятельно рекомендовал пригласить и матерей племен, с шаманами – требовался совет и обоснованное решение, что делать как с пойманными, так и с мясом. Того, что набили троглодиты из племени Медведя с лихвой могло хватить и еще остаться на питание всех наших людей, включая и незадачливых Медведей. Добытое надо было обработать. Кстати сказать – племя Мамонта, несмотря на схожий метод охоты, никогда не оставляло от добытого ни куска мяса, ни необработанной шкуры, ни бивня, используя добытое полностью. О Кремнях и говорить нечего. Они питались в основном растительной пищей, мясо и рыбу выменивая на изделия. До нас, правда, из методов хранения мясного им был известен только способ засушивания. Но сколько того мяса засушишь. Мы смогли помочь обоим племенам в деле обучения технологии копчения и засолки, а также научили готовить пеммикан, чем те с удовольствием воспользовались.

Глава 35

Её Величество мясорубка

Закон жизни – сильный поедает вкусного

Племена прибыли через неделю, но в полном составе. До их прибытия нам пришлось заняться неблагодарным делом по организации места содержания отловленных пленников. А также и развертыванием временного лагеря для своих. Соседний с послужившим ловушкой, овраг длиной около пятидесяти метров, перекрыли длинными стволами деревьев, обложили ветвями, насколько позволяли это сделать, промерзшие стены, и устроили лежанки посередине. Керамическая толстостенная труба отвела тепло очага-печки между лежанками. Получилось нечто наподобие наших систем отопления, типа корейского кана, только тепло разводилось не по многим, а по одной трубе. Температура внутри поддерживалась сносная – около плюс десяти-пятнадцати градусов и позволяла спать и жить внутри вполне комфортно. Наиболее вменяемых и согласившихся пойти на сотрудничество тут же «припахали» на помощь в разделке и обработке туш. Уже на второй день, недовольно ворча, под нашим наблюдением, охотнички снимали шкуры, отделяли от костей мясо, складывали в спешно подготовленные ледники. Я, к моменту прихода отряда племени Кремня, во главе с Матерью племени, знакомой нам Мамонтихой, еле стоял на ногах, несмотря на прием эликсира в усиленных количествах – охрана, руководство людьми меня доконали окончательно. Нехватка льда, укрощение строптивых Медведей, постоянно нарывающихся на неприятности, меня довели до нервного срыва. Все хотелось проверить самому, хоть это и не лучший вариант. Не лучше выглядели и мои помощники. Федор сомнамбулой передвигался по лагерю, сиплым баском уже не говорил, а больше рычал. Я заметил за ним, что он стал чаще пользоваться мысленной речью, при обращении особенно к пленным. Взяв человека за плечико, разворачивал его к своему лицу, и глядя внимательно в глаза подчиненных, редкими словами обозначал задачу. После такого «внушения» внушаемый подхватывался и с утроенной энергией рысью летел к порученному объекту.

От наших животноводов было пока никакого толку – олени пока только привыкали к человеку, а подогнать животных к месту гекатомбы, учиненной над их собратьями – задача из неисполнимых. Однако из экспериментального стойбища оленеводов притащили несколько легких нарт, в которые люди впрягались посменно, и тащили на них – на остров мясо, обратно – инструменты и прочее снаряжение и посуду, типа глиняных горшков и котлов.

Крепко просоленное и сваренное мясо закрывали в глазированные керамические горшки, производство которых по шаблонам на острове велось в три смены. Егор Хромов с помощницами из неандерталок и девушек Кремня день и ночь ваял керамику. Они даже до штампов додумались – с буйволом, оленем и сайгаком. Чем не этикетки?

Отец-вождь, старший Кремень тоже здорово помогал, взяв на себя организацию работ по дублению кож и общей обороне лагеря от возможных неприятностей – опыт руководства, слава Богу, у него немаленький. Дополнительно из-под его рук в свободные минуты вылетали скребла, ножи и небольшие пилки и топорики для обработки рога и костей. Каменные, практически одноразовые, но по общему нашему правилу, ставшему законом, аборигенам в руки ничего металлического не давали, до полной уверенности в их лояльности. Новый образ жизни и новые технологии люди должны принять с охотой и добровольно, иначе – скатертью дорога. Да и пользоваться на первых порах привычным инструментом людям легче. Но для Медведей и этот немудрящий инструмент показался верхом совершенства. На сияющие же в руках наших мальчишек кованой бронзой кхукри и топорики они смотрели, как на твердое пламя, покоряющееся только небожителям. Слюдяные фонарики, установленные в жилище и горящие всю ночь, эти люди воспринимали как неусыпные глаза духов, и не помышляли о побеге – нам же было спокойнее.

Девчата из сыровяленых, наскоро обработанных дегтем шкур ваяли обувку и одежду на первый случай. В племя пока ее не выдавали, ждали команды. Эльвира, узнав, что ожидаются дети, приказала пошить и детские комплекты – понятно, что с ними было напряженно, дети наши – и неандертальские, и малыши Кремня, и даже Гаврилка – ходили в эксклюзиве «от кутюр» где роль кутюрье исполнял женский коллектив племени. Тут же все решала быстрота – нужно всего было много и сразу. Выручал поточный метод и улучшенные светильники, дававшие возможность работать и в сумерках.

Спустя две недели от начала операции пришли через горы наши союзники. Стало значительно легче. Сородичи Медвежьего племени явились только на исходе третьей недели, уже под конвоем охотничьей партии Кремней и Мамонтов. Мужчин племени окончательно добило отношение к приползшим родственникам. Оно и изменило отношение их к нам с откровенно враждебного – налетели злые духи, лишили свободы, на близкое к обожествлению – накормили, научили делать божественную пищу, дали самый желанный деликатес – соль, снабдили инструментами. Наверно, у первобытного человека только две градации – добро-зло, хорошее-плохое. Поэтому давший кусок пищи в трудную минуту по определению плохим быть не может. А что по шее дали – тоже вроде закономерно – не браконьерничай в чужих лесах. Когда приползших на последнем дыхании сородичей разместили в землянке и накормили истощенных до последней степени людей бульоном, в гектолитрах производящимся на нашем консервном заводе, изумлению условно пленных не было предела. Всю ночь ульем гудела землянка, в шуме преобладали женские визгливые голоса, наполовину состоящие из плача. Женщины справедливо обвиняли сильную половину, что та бросила их на произвол судьбы, заставив идти по следам охотничьей орды сквозь пургу и холод, в неизвестность, впроголодь. Ценой этого похода стали жизни последних стариков и трех детей племени, не выдержавших пути. Последний из «дедов» с умирающими детьми был оставлен у костра в дневном переходе от места встречи любящих родственников и ждал своей участи у костра. Прям по Джеку Лондону, рассказавшему о таком же случае в цикле о Белом безмолвии… правда, деду было около сорока – дикая жизнь не расположена дарить кому-либо долгих лет жизни. Коченеющего аборигена застали, когда он последней подожженной веткой пытался отмахнуться от пары шакалов, уставших ждать, когда ужин сам упадет к ним в зубы. Под ним лежали обернутые в меховые тряпки свертки с детьми – трех, двух и пяти лет. Дед был настроен биться до последнего. Намечавшиеся на обед планы обломали две стрелы, с ходу выпущенные стражниками-мамонтами. Парни сноровисто уложили доходягу с мелкими соплеменниками на волокушу и доставили «патриарха» к стоянке, уменьшив, таким образом, потери орды на трех человек, одну малышку спасти не удалось – она тихо заснула и умерла во сне от холода.

Наутро после прибытия остатков орды, после непродолжительного препирательства с часовым у ограды выползли наружу трое человек. Мы оградили овраг частоколом, во избежание, так сказать, отделив туалет и собственно землянку от выхода на поверхность степи. Вначале, осведомившись у охранника о том, кто старший в роде победителей, пояснив, что они посланы от племени, и как к старшему достойно обращаться, «делегация» двинула в мою сторону. Троица, подвывая, шустро ползла на карачках. Я стоял, наблюдая за работой большого котла, в котором вываривалось мясо для консервов. Троица доползла до меня. Обратив внимание на «ползунов», увидел правящую верхушку в составе вождя – предводителя орды, колдуна и мать племени – и мать вождя по совместительству. Не преодолев последние пару метров, они замерли на снегу, распростерши в стороны руки и ноги.

— Ну, и что это за солярий на свежем воздухе вы мне тут устроили?— недовольно произнес я.

Дотащившись до меня, делегаты пояснили, что хотели бы всем племенем присоединиться к победителям, принять участие в дележе добычи, так как ее хватит на целую зиму на всех, а потом можно снова поохотиться и до осени собирать вкусные корни в лесу… Захватывающая перспектива, не правда ли? Всю жизнь мечтал собирать вкусные креподжи[23]. С трудом сдерживая злость, объяснил, что готов принять их людей. Но с прошлой жизнью они простятся. Не жалея сил на вневербальное общение, представил в образах, какая жизнь ожидает их если согласятся. Здоровые веселые и сытые дети на руках у матерей, посуда, одежда и красивые украшения – для женщины; почитание соплеменников, уважение соседних племен, красивые вещи и много еды, открытие тайн духов – это для шамана; слава, почет, красивая одежда и прочное оружие, которым можно убить даже саблезуба – для вождя. Если не согласятся – для всех – уходящее в пургу племя, тела, скрючившиеся на холодном снегу, заметаемые поземкой. Делегаты выразили готовность начать новую жизнь сразу сейчас, не откладывая, причем в порядке особого одолжения – с материальных благ, щедро им посуленных. А вот и обломитесь, граждане, говоря простым языком. Я добавил, чтобы добыть все эти блага, надо много-много, а не раз в году работать, и кто будет жрать мухоморы да до полудня дрыхнуть – получит по морде. По наглой рыжей морде, добавил я, поглядев на хитрую рожу огненноволосого шамана. А вступать в племя будете после того как, во-первых, ваши люди докажут трудом преданность новым соплеменникам, во-вторых, только когда пройдут положенные ритуалы. «Косолапые» согласились с такой постановкой вопроса, а что им оставалось еще? Тем более неприемлемого для них и не отвечающего вековым обычаям никто не требовал. Даже больше – вождь оставался вождем, шаман – шаманом, детей и женщин никто не отнимал и не убивал.

Людей Медведя к котлам не подпускали – там царили наши девчонки с женщинами Кремня, совершая священнодействие по созданию нового продукта – тушенки. Куски мяса после варки дополнительно круто присаливали, помещали в круглые горшки, плотно уминали, сливая лишнюю жидкость, заливали сверху топленым жиром, и, выдавливая жир, зарывали конической крышкой с неглубокой резьбой в полтора оборота. После этой процедуры по краю горшка, дополнительно зачистив от остатков жира, проливали пчелиным воском. Остывая, крышка намертво притягивалась к краям банки. Чтобы воспользоваться продуктом, необходимо было повернуть крышку, или аккуратно разбить ее. Из-за несовершенства стерилизации и брака примерно каждая десятая трескалась, не выдерживая внутренних напряжений, — это не пугало счастливых потребителей деликатеса. На ледниках консервы хранятся долго, а треснувшие, после очередного осмотра направлялись в котел, к великому удовольствию племени. Суп из тушенки уже распробовали, и в сочетании с домашней лапшой, сушеными молодыми лебедой, крапивой и сараной, заправленный диким луком, он шел «на ура». Готовая продукция консервного цеха тут же разбиралась счастливыми союзниками, сообразно вложенным трудам на изготовление. Часть закладывалась в «стратегический» запас, часть – оставлялась охотникам, хотя тут были и недовольные.

Где-то через две недели от начала операции по охоте на охотников и заготовке прихватизированного мясца, явились жутко довольные гномы полным составом. Надрываясь, трудяги, еще не оправившиеся от «скипидарного подарка» юного Оленя, перли на волокуше с плоским дном – тобоггане, нечто небольшого размера, но по виду – очень тяжелое. Дотащив «нечто» на площадку готовки консервов, гном Стоков, он же Док, встал в картинную позу, по его мнению, лучше всего изображавшую тему оскорбленной в лучших чувствах гордости, мол, вы нас тут за небрежение общими делами ругаете, а мы для племени – себя не жалеем, объявил:

— Вот она!

— Кто «она», че темнишь, балбес? — загалдели ребята. — Не томи, показывай «ону»!

Голосом циркового шпрехшталмейстера, объявляющего смертельный номер под куполом, Док провозгласил:

— Ее величество Мясорубка Первая, собственной персоной, прибыла для изготовления их высочеств Колбасы и Котлет! Па-бам…м…м…!

Немая сцена. На санках стояла увеличенная раза в четыре настоящая мясорубка, оснащенная воротом увеличенной длины, с загрузочным горлом, украшенным по краю изображением зубцов, как на короне. Отлитая из бронзы – литье мы делали на формовочной глине вполне неплохое, с режущей решеткой и крыльчатым ножом из металла, отшлифованными на наждаке тоже из отливок и тщательно заточенных, крепящаяся клиньями из меди конструкция производила серьезное впечатление. «Если еще работать будет», — подумал я, — «гномам премию какую-нибудь надо будет выдать, да и вообще – над награждением отличившихся надо уже думать»

— Вау… — восхищённо прошептал кто-то из девчат. — Живем, девки! Теперь котлетки, сардельки-сосииииисочки! Гимли, Док, Фалька – вы ж мои драгоценные, дайте расцелую вас, ребятки!

— Ну-ну, — преувеличенно сурово отмахивались донельзя довольные гномы, — чего уж там, обычное дело, не синхрофазотрон запустить, а мясорубку…

— Это кто там такая Сосискина? Ты что ли, Иринка? — подначил Антон. — Все, хана. Думал тебе все-таки простить питекантропа-соседа, а ты на сосиски любовь меняешь… Уйду от тебя к тете Клаве, усыновлю Гаврилку, он будет в тебя кокосами кидать… Уы-ы-ыы, — загнусил вреднюга.

— Не, ну это вот тебе! Все, достал! — вскинулась Ирка, и погналась за Антоном, который со смехом дунул от нее. Парочка скрылась в лесу, из которого вскоре донеслись вопли:

— Убью! Пусти косу!

— А-а-а! Руку больно, куда бьешь по самому главному, по голове – я в нее ем!

Обычная разборка для нас вызывала уважительные похмыкивания мужчин и женщин союзников – они-то знали боевые качества пришельцев, для которых не в тягость сразиться и с пятью противниками на одного, и выйти из боя без единого синяка или царапины, наверно, думали что там бой не на жизнь, а на смерть идет, но я-то знал, что парочка убежала целоваться подальше в лес, пользуясь перерывом в работе. Я давно видел, что они «неровно дышат» друг к другу, и эти пикировки – лишь своеобразная форма ухаживания.

Наш народ, быстро проинструктированный Элей, сразу же шустро метнулся в разные стороны, кто-то – мыть на ручье оленьи кишки, кто-то выбирать лучшие куски мяса и приправы, а кто-то в лес за подходящим бревном для основания. За полчаса все необходимое было собрано, и мясорубка запущена. Прошло еще полчаса – и в коптильню загрузили первый продукт, чтобы наутро позавтракать – мыслимое ли дело! Колбаской, горячего копчения! Блаженство. Союзники, распробовавшие новый продукт, заработали с удвоенным энтузиазмом, когда им сказали, что будут выделены доли того же продукта из общего количества, и ревниво следили, чтобы мясорубка останавливалась лишь для точки ножей.

Мясо было обработано полностью, вплоть до костей, пошедших на флюс в медеплавильные печи – они хорошо оттягивали вредные примеси, дающие хрупкость металлу.

Глава 36

О пользе ритуалов для санитарии и гигиены

Кто не ценит гигиену, будет выть потом гиеной.

Георгий Александров

Между прочим. Это муж матери племени – бывший вождь коротал свои последние часы у костерка, получив приглашение на обед в качестве основного блюда от гурманов-шакалов. В настоящий момент он к делегации не присоединился, будучи не в силах присоединиться по причине полного упадка сил. Над ним хлопотали наши медички – неандертальские сестрички, под управлением маэстро Финкеля. Я еще подумал – «Неугомонный Ромик решил освоить все традиционные специальности своего народа.» Будучи несравненным музыкантом от Бога, он тянулся к лечению и разрывался между стремлением успеть в медпункте, и к кузнице, где ему был выделены крохотная наковаленка с мелкими инструментами и даже примитивные тиски. Надеюсь, не надо пояснять что сей гений делал на досуге из золотишка и камешков? Вот-вот. Только скаредности у него не было, почти без исключения присущей людям с профессией ювелира – в Ромкиных украшениях если щеголяли не все девчонки и женщины, то только потому, что он еще не успел всех осчастливить. А еще прибавить занятия с музыкальным кружком… впрочем, с открытием эликсира, мы все стали почему-то способны при необходимости заставить себя спать всего по два-три часа в сутки, и этого хватало какое-то время. Но это явление потом компенсировалось «откатом» – человек без просыпу мог дрыхнуть сутки и больше, в зависимости от срока, проведенного без сна. Природа любит равновесие во всем. Положено тебе провести во сне треть жизни – будь любезен, баюшки-баю, как ни жаль. Да и эликсир особой панацеей не оказался, хотя отлично очищал организм от шлаков, стабилизировал и оптимизировал работу внутренних органов, вплоть до выправления дефектов развития. Но эликсиров и целебных растений и в наше время немало – кто знает, сколько мы потеряли сегодня? Взять мумие, корень женьшеня. То, например, что продается и используется сейчас – выжимка из культурных сортов, выращенных трудолюбивыми китаезами на фермах, совсем не то, что можно получить из, скажем, столетнего корня – а ведь женьшень может жить и копить силу еще больше. Не зря китайцы оставили манускрипты о небывалых сроках жизни Сынов Неба – своих императоров, употреблявших «корень жизни».

Сейчас наш естествоиспытатель пытался напоить несговорчивого пациента настоем собственного приготовления. Если учесть, что пациент перед этим действом был вымазан дегтем для излечения струпьев и болячек, во множестве покрывающих тело, освобожден от бороды и волосьев, покрывающих тело при помощи не слишком острой бритвы и бронзовых ножниц, что само по себе процедура малоприятная… Ну, не удивляюсь я, что патриарх мычал и вырывался. На громкие вопли сил у него уже не хватало. Наверно, бедняга всерьез думал о том, что лучше бы его сожрали шакалы, чем такое издевательство терпеть неизвестно зачем. Рома, вконец утомленный вредным дедом, зажал ему железными пальцами нос, и когда тот раскрыл пасть с гнилыми пеньками зубов, щедро плеснул туда эликсира – как Олень скипидара в топку домны. Дед закатил томно глазки, и… заснул сном младенца.

— Больного зафиксировать, отложить в медпункте на свободную койку (слава Богу, свободными в медпункте были все четыре койко-места). Обложить пиретрумом во избежание распространения вошей. О состоянии докладывать каждые четыре часа! — изрек юный эскулап тоном доброго врача психушки, наконец-то успокоившего буйного сумасшедшего, и с видом честно исполнившего свой долг, и пошел ко мне, где и поинтересовался:

— Когда будем осматривать вновь прибывших и производить санобработку? Я как медик категорически настаиваю на поголовной деинсектизации и профилактической санобработке контингента…

— Ты их потом по всему Уралу ловить будешь, как Шарик зайца из мультика, чтобы тому фото отдать! — тут же оскалилась оказавшаяся неподалеку Иринка Матниязова – язва номер два лагеря, неустанно бьющаяся за пальму первенства с Антоном Кимом.

— Брысь, антисанитарная пропаганда! — озлился на нее Финкель, и снова обращаясь ко мне, тем же профессорским тоном продолжил. — Я категорически настаиваю на скорейшей обработке, во избежание инфекций кожных и легочных, а также иных…

— Цыц ты, пан прохфессор! — снова встряла Матниязова, и, не давая продолжить ему, затараторила о необходимости срочного подвоза к возглавляемому ей объекту первичной обработки ножей, воды и прочего, прочего, прочего…

— Лучше бы ты говорила по-татарски… — вздохнул я тяжко.

— Зачем? Разве вы по – татарски понимаете? — остановила поток и извержение Ирина.

— Я все равно в твоем словесном потоке понять ничего не могу, а так было бы не так обидно, все-таки – незнакомый язык…

— Помедленнее надо, обстоятельнее надо, ты не абы кто, а женщина-руководитель, — поучающе-назидательным тоном произнес Финкель.

— Зараза! Я тебя сейчас – и медленно, и обстоятельно… Грохну гада! — заорала Иришка, готовая отстаивать свою, как, казалось бы, поруганную честь и авторитет, вручную – ну не дурочка и подраться у нас Ирина.

— Ну, грохнешь… — этак раздумчиво обронил хитрый Ромка. — А колье заказанное тебе медведи в благодарность за освобождение от санобработки сделают. Уж они-то расстараются!

— Ну, Ромочка, прости, не подумала, пошутила, — сразу завиляла хвостом любительница побрякушек. — А какая девушка их не любит? Я так, не подумавши, а как ты думаешь, если по центру – и яшмой пустить цепочку камешков, и сережечки из яшмы ма-а-ленькие совсем, мне дядька Кремень уже обточил такие миленькие камушки, а уж я, я тебе футляр для скрипки, как ты просил, такой сошью – ахнешь… — потихоньку оттаскивая от меня Финкеля, соловьем разливалась хитрюга.

— Ладно, я тоже пошутил, и все-таки, Дмитрий Сергеевич, как таки будем мыть эту банду? Всех же перезаразят, паразиты аж шевелятся, да и дегельминтацию надо бы.

— Хорошо, оформим ритуалом присоединению к племени, мне вон уже вассальную присягу руководство принесло. Я кивнул на еще стоящих на карачках представителей славных Людей Медведя.

— Ира, Роман. Добегите до острова, там с Эльвирой Викторовной обсудите ритуал приема в наши ряды этих отморозков, в полном составе. Ритуал должен предусматривать обязательные этапы – «ад», в виде тотального бритья всех частей тела, судя по твоим Ромка, экзерцициям с патриархом, они эту процедуру никак иначе, как муки ада, и не воспримут. Потом, естественно, «чистилище» – баня называется. И только потом введем их в райские врата выдачей новой одежды, совместной трапезой с причащением эликсиром, угощением медом и сахарным сиропом из лесных ягод, и торжественным концертом. Роман! Прикинь репертуар. Что-то давно новинок не слышали, ты как?

— Сделаем, Учитель, разучим самое лучшее. Хочу попробовать сонату и фугу ре минор Баха а-капелла, только дайте команду нашему командиру стражи, чтобы парней-мамонтов на репетиции отпускал, мне басов не хватает.

— Нет проблем, скажешь – мой приказ. Вы слышали, как можно зареветь в рупор из бересты? Впечатляет, да? Таким немудреным способом Рома заменил органные басы человеческими. «Голь на выдумки хитра». И, что интересно – получилось!

После шумного пира с плясками и бубнами, закончившего страду с разделкой и обработкой плодов охоты, проводив восвояси помощников – союзников, щедро оделенных и довольных доставшейся им долей от трудов, наказав прислать гонцов за колбаской, мы приступили к ритуалу приема в племя.

Мы пошли по накатанному и опробованному пути. До скрипа вымытых, побритых и постриженных «косолапых», одетых в свежую одежду, пошитую за эти дни – шутка ли, семьдесят с лишним комплектов, если только взрослых считать, вывели из бани. Руководил действом со стороны прибывающих в племя старый вождь, вернувший свой пост. Он, очнувшись здоровым от трехдневного сна, посчитал себя в местном аналоге рая. Шутка ли – одет в такую одежду, которой не носил в жизни, кормят от пуза, во рту режутся новые зубы – да-да, что есть – то есть, таково действие эликсира, что выпавшие зубы восстанавливались с его помощью очень быстро. Ломаные кости тоже срастались практически за два-три дня.

Старый вождь был принят племенем как вернувшийся с небес, чтобы повести в светлое завтра уже всех соплеменников. А почему бы и нет? Это племя оставило за гранью старый образ жизни, и такая «ломка» была необходима. Простят мне Творец и высшие силы, что я пошел на этот невинный обман. Люди после нашей бани чувствовали себя родившимися вновь.

Когда загрохотали барабаны, возвещая принимаемым в племя новую жизнь, бедняги чуть не попадали на колени. Музыка Болеро сопровождала их до большого костра, они шли и впервые зимой не ощущали холода. Племя поднималось на крестовую гору – а-капелла сопровождали их звуки сонаты и фуги ре минор бессметного Иоганна Баха. С вершины горы в рупор, я приветствовал новых соплеменников на их языке, пусть и ломаном, нарек их кланом Заново Рожденных и пожелал, как говорилось в армейских здравицах времен СССР «Успехов в боевой и политической подготовке». Опять же скажу, что ни разу мы – и слава богу, не пожалели о доверии оказанном людям. Дикие времена. Дикие нравы. Ноу-хау, именуемые подлость, предательство и обман, стремление укусить кормящую руку, и паче того, отплатить злом за добро – не известны в этом мире. Попробуем сделать так, чтобы эти понятия не стали известны и далее.

А тут еще и Новый Год подоспел, и Рождество, которые мы с размахом и приглашением гостей, спортивными соревнованиями, самодеятельным спектаклем отметили. Впечатления остались у всех незабываемые, и как сказали ребята, они еще никогда так не веселились. Вот те и раз. Без интернета? Без телевидения? Без всего, к чему привыкли?

Глава 37

Вспоминает Ирина Матниязова

Любовь зла… полюбишь и Антона Кима…

Но что, этот козел не видит, что ли, как девочка мучается!

Из замечаний девчат – подружек Иры

Нет, это просто невозможно. На дискаче в честь окончания учебного года ко мне подкатила Сорока – моя заклятая подруженция. Мы с ней с первого класса – не разлей вода – три раза в день миримся и деремся, а теперь вот – пожалте, кажется, она у меня моего Антошку отбить хочет. Прибью – точно. Вырядилась – фу-ты ну-ты. Каблучищи – по полметра, юбка – «пояс,» вам по пояс, задница так и мелькает из-под подола, даже декольте соорудила – как родаки отпустили на вечер – ума не приложу! Куколка-балетница, выбражуля-сплетница – как в детсадике хочется ее обозвать. Свои рыжие лохмы нахимичила, глазищи подвела – нате вам, я Маша – вся ваша! Бр! Как я раньше не замечала ее вульгарности? Никакого вкуса…

— Как намерена проводить ле-е-то? Какие планы?

А-ха, так я тебе сразу и рассказала про все. У меня планы на лето – агромадные. Родители обещают в этом году Турцию – давно собираются, в кои-то веки мечты обретают реальность! В августе мы должны аж на две недели уехать в Анталию – мечту всех российских граждан среднего достатка. Хорошая возможность показать обновы… Ну и себя, любимую… А до курорта – чтобы не париться в душном городе – поеду с ребятами на Урал. Сергеич – наш классный давно агитирует смотаться на озеро Тургояк. Там, короче, говорят, вода – как на Байкале, турбазы всякие… тоже неплохо отдохнуть можно. Заодно и потрястись на местных дискотеках – потрясти провинцию столичным шиком. Ну и что, что мы не в самой Москве? Все равно – близко. А главное – там будут Антон с Ромкой, с братом, и самое главное – их вреднючей малой не будет! Как она достала нас с Антоном – как репей. Только стоит остаться с ним наедине, мелкое чудо тут как тут…

— А чем вы тут занима-а-етесь?

И рожица хитрая – хитрая. И довольная – кайф обломала, и смеется. Она за братьями Ким хуже иной мамаши – только на ошейнике их не водит! А те – Инночка, Инночка, Инночка-то, Инночка-се, Инночка – свет в окошке… Это я завидую… Были бы у меня такие два брата… Эх, только мечтать – одна я одинешенька… только мама и папа, да и те норовят на лето бабкам-дедкам сбагрить, ограничиваясь выдачей денег на карманные и прочие расходы… Тоска. Кимам хорошо – их вон сколько – и Инка, и братья, и еще ждут маленького… Традиция такая у корейцев – большие семьи. Мне тоже так хочется. Чтобы много – много, и муж… Антошка…

Я давно на него глаз положила, и он будет мой… только этот гад, по-моему, на меня и внимания не обращает. А в последние полгода к нему Инка Сорокина подлизывается, подруга дорогая, называется – так и липнет, так и липнет… И вот опять лезет… с такими подругами врагов не надо. Ну что за зараза! Убила бы! И вот тебе:

— А ты тоже едешь на Тургояк, как этот, остров Веры? Я поеду, меня Кимычи приглаша-а-ют… Так ты как?

И после этого, она – не змеюка? Специально едет, клинья под Антоху подбивать станет, рыжая бесстыжая… Ненавижу!

Сама так мило улыбаюсь – ка-а-нешна, еду! Блин! (а на самом деле – сдалось оно мне, озеро… Мне Антон нужен!) из-за этого гада я и в кружок его хожу исторический, и на таэквондо увязалась, а он, а он – слепой он.

Нет, вы только поглядите – когда успела! На мой белый танец эта… эта… Подцепила и уже танцует, а вздыхает, а вздыхает… выцарапаю глаза. И ей, и ему – пусть точно слепой будет, раз такую меня в упор не видит! У-ыыы.

Ну, и поехали… К черту на рога! Там меня этот корейский гад достал окончательно – больше на него и смотреть не буду… Как только появлюсь – он от меня, как от огня, а если обращается – то только язвит… гад… А то еще ущипнет, так, что однажды я подпрыгнула, и повалилась на вожатого с соседнего отряда… А тот – возьми, и обматери меня… Мгм, кто их поймет – этих парней – Антон этого грубияна башкой прямо в ведро помойное макнул, а потом – в ванну с картофельными очистками – типа, отмойся. А тот гад на нас наябедничал дирекции лагеря, да еще соврал, что его интернатские толпой побили – а они ниче и не делали, просто стояли и комментировали, правда – советы дельные давали… Короче, морально поддерживали.

Досталось же за все историку с Елкой – вернее, ей даже особо не досталось – это Сергеевича нашего чихвостили, обещали в наше районо сообщить, что он бандитов готовит для пополнения криминальных группировок. Вот идиоты, даром, что такие важные и типа, взрослые. В общем, Дмитрий Сергеевич перевел нас с интернатскими на остров, где нас и занесло в эти края.

Тут неплохо устроились – Эльвира говорит – побороли первобытное нищенство – стали себе и одежду, и оружие всякое делать. Правда, мне, оружие это – без надобности, если честно, но другие – занимаются охотно. Мне один Антон и нужен. А он все дразнится, зараза. Хотя я все-таки от украшений не отказалась бы.

Когда неандертальская община в лагерь пришла – вообще стало поинтереснее. Мы даже танцы стали проводить, и концерты такие закатывать… Первобытные – такие чуткие к музыке оказались, прямо не знаю как – готовы дни и ночи напролет слушать, не есть ни пить… Чудно немного, но они хорошие – даже учат нас общаться по своему – образами… Вот бы узнать, что у Антона в его лохматой бестолковке, которую он по недоразумению головой называет, по отношению ко мне – какие мысли… А я? Наверно, люблю его, да?

Глава 38

Весна, весна…

Скорее – к зелени, к ликующим лугам,

Чтобы вновь зазеленеть на зависть небесам,

С зеленой юностью играть в траве зеленой,

Пока зеленый луг не стал покровом нам!

О. Хайям

От вечернего костра доносилась шутливая песенка, принесенная нами из кажущимися такими далекими прошедше-будущих дней. Исполнял дуэт из Инны Сорокиной и Севы Стокова. Инка осваивала недавно сделанное банджо, а Всеволод, отбивая ритм на небольшом барабане и нарочито грубым голосом вопрошал партнершу по дуэту:

Помнишь питекантропа-соседа,

Как тебя он от меня сманил

Тем, что каждый день тебе к обеду

Печень динозавра приносил.

Где потом мы были, я не знаю,

Только помню, словно в забытьи,

Как, того соседа доедая,

Мы сидели молча у реки.

И ночами снятся мне недаром

Холодок базальтовой скамьи,

Вековым покрытые загаром

Ноги волосатые твои.

Инна, нарочито потупив взгляд и нахмурив бровки, отвечала ему:

Я отлично помню, мой желанный,

Как в далекий некультурный век

Миловидной полуобезьяной

Увлекался получеловек.

Я была тогда, конечно, дура

И мужчин не знала до конца.

Штопала порвавшуюся шкуру

В поте волосатого лица.

Шли века, мужчины стали бриться,

И меня, оставив в дураках,

Ты ушел за крашеной девицей

В туфлях на высоких каблуках.

Слова этой шутливой песенки некоторые приписывают отцу А. Меню. Другие (их большинство), считают их народными из-за великого множества вариантов.

Парочка ребят-мамонтов, нарочито кривляясь, изображали страстное аргентинское танго. Веселье, вынесенное благодаря первым теплым вечерам снова к большому костру, набирало обороты. А в женском доме, на груди у вечной исповедницы – нашей Клавы, ставшей этакой общественной жилеткой для женской части поселка, прямо излучавшей доброту и сочувствие, рыдала Ирка Матниязова.

— Я точно убью этого гада. Паразит, только и знает, что дразниться, подкалывать! А он мне нра-а-а-а-вится… Эту гадину Лесную Лань вместе с ним укокошу, куда он – туда она, и говорить не умеет толком, а туда же – Ант-о-о-о-о-шча! Ненавижу! Тварь!

Великанша гоминида сочувственно ворчала, нежно гладила подругу по голове, посылала успокаивающие мыслеобразы, утешала. Как маленького ребенка, она взяла девушку на руки и стала укачивать, а та рыдая, упирала заплаканную рожицу в платье своей огромной няньки. Влюбленной девчонке было невдомек, что двумя часами раньше, в ту же подушку плакала разлучница – Лесная Лань, жалуясь на другого гада – брата названного Антона, Зоркого Оленя, который на нее внимания не обращает, как за ним ни ходи. Забыв рядом с Клавой немудреный браслет и вспомнив о пропаже, вернулась с посиделок Лань. Увидев предполагаемую соперницу, в лучших традициях женских схваток без правил вскинулась на нее Ирка:

— Че пришла? Счас прибью, чтоб моему другу на глазах не моталась, ты… — дальше пошли выражения ненормативной лексики, подразумевающей, что девушки подозревают друг дружку в порочащих связях со всеми жителями окружающих лесов, рек и полей, что… В общем, дальше неинтересно, потому что, окончив членораздельно изъясняться, дикими кошками дамочки бросились друг на друга и вцепившись в волосы, покатились по широкой, как проспект лежанке, шипя и царапаясь. Ирка могла бы, используя знание единоборств, запросто убить свою соперницу – навыков хватало. И Лань вовсе не отличалась робостью, присущей своему тотему, а тоже могла при случае сладить и с взрослым мужчиной, если он из другого племени – набралась навыков на занятиях. Но сейчас – дрались извечным женским способом две разнесчастные девицы, отстаивающие свое право у воображаемой соперницы на понравившегося им парня.

— Я тебе за моего Оленя глаза вырву!

— Не тронь Антона!!!

Забившись в угол от греха, на шоу смотрела зрительница концерта – Клава. Затем, опасаясь за целостность кожного покрова участниц, а более того – за сохранность лежанок, она аккуратнейшим образом сграбастала обоих за воротники огромными ручищами, и отнесла их, вопящих и вырывающихся, к озеру. Немного подумав, укоризненно покачав головой, гигантопитек размахнулась, и послала орущих на разные голоса девиц в озеро, по краям уже оттаявшее. Вынырнув, со скоростью хороших глиссеров, те атаковали уже свою утешительницу. Бедная не ожидала этакой наглости и была соединенными усилиями повергнута в воду, из которой свечой вылетела обратно, но хватать скандалисток повременила, потому что пришедшие в себя они посмотрели друг на дружку, и по очереди сказали:

— Ну и ладно, забирай своего Оленя. Я к нему на шаг не подойду, — насупилась Лань.

— Сдался мне этот Антон. Пусть над тобой теперь прикалывается… То есть что-что? Так тебе Олень нравится? — спросила Ирка.

— Ну да. А тебе? — переспросила Лань.

— Мне твой Олень и не сдался – мне Антон нравится…

Ставшие в мгновение ока лучшими подружками, разрешившие свои сомнения бросились реветь уже в объятия друг друга. Гоминида постояв, пожала плечами, сгребла их снова под мышки, и двинула в баню – отогревать хулиганок, да и самой слегка попариться. Любила она это дело. Не без того. А тут такой великолепный законный повод.

Над нашими головами синим куполом расстилалось вечное небо, несущее на крыльях ветра легкие облака. Стаи летящих на север перелетных птиц звенящими криками выводили ликующую музыку пробуждающейся природы, созвучную возвышенно легкому состоянию души. Мы с Элькой лежали на спинах посреди небольшой поляны, как посреди Вселенной и бездумно глядели вверх, наслаждаясь редкими минутами полного покоя и расслабления.

— Дим, а ты ничего мне не хочешь сказать?

— Я люблю тебя…

— Нет, я не об этом… Хотя и это услышать тоже приятно… Скажи, когда мы с тобой поженимся по-настоящему?

— По-настоящему, что?

Я поднялся на руке и посмотрел на Эльвиру сверху.

— Мы ведь уже вроде бы женаты… В глазах у всех…

— Вот именно – в глазах… А давай устроим настоящую свадьбу… С музыкой, застольем, играми… ну, ты что слепой, смотри, если тебе все равно, то нам, женщинам, вовсе не безразлично, как все должно происходить… ведь это… Это…

Эльвира запнулась, не находя слов. Я было возразил:

— Вроде неудобно как-то перед ребятами, что они подумают – учителя устроили себе развлечение…

— Нет. Правду еще мама моя говорила – вы, мужчины в этом деле – как слепые! Ты посмотри вокруг – Антон с Ириной, Олень этот наш бестолковый с Ланью, даже Чака подходил насчет того, чтобы с Мадой жить ему разрешили официально! А ты – слепой!

Она обличающе ткнула в мою грудь пальцем.

— И, в конце концов, я тоже хочу – чтобы все по-настоящему, чтобы пел хор и я – в белом платье с тобой… в храме… и стол, свадебный веселый – обязательно! А ребята просто тебя боятся – они смотрят на тебя, как ты в дела занырнул, как сом в омут и вокруг себя не смотришь. Все – давай, давай, племя, племя, племя… А ребятам весна мозги напрочь посшибала, тем, что постарше. И вот еще что, дорогой.

Тоном правящей королевы, (ну, а кто же она еще? На самом-то деле, если не королева, так уж по крайней мере – княгиня-матушка, вон как к ней за советами бегают матери уже четырех племен, живущих на территории побольше Московского княжества), отчитывающего супруга за упущения в управлении государством, она сурово заявила:

— Кто мне день и ночь твердит о том, что надо вводить прогрессивные общие обычаи? Не ты ли, супруг драгоценный? Вот и вводи. Пусть теперь и в племенах перенимают, как к женщине относиться надо. А то – дубиной по башке, и в пещеру на шкуру!

Я призадумался. Действительно. Тоже хороший обычай. В смысле – не дубиной, а это, свадьба, конечно… И значение женщины в обществе поднимет – хорошо получается. Нет, вот ведь – вчера еще малявка в рот глядела – ах, да ах, а теперь поучает… И правильно поучает, между прочим…

— Ну что, о чем задумался супруг богоданный?

— О том, что вас, женщин надо носить на руках.

— Правильно рассуждаете, Дмитрий Сергеевич… — довольной кошкой прищурилась жена.

— А на шею вы забираетесь самостоятельно!

— Ах… ты! — гибко вскочив, Елка бросилась за мной вдогон.

Ну тут-то было. Я тоже вместе с ребятами хорошо прибавил в физических показателях, и хоть и раньше занимался физподготовкой наравне со всеми, но таких энергозатрат раньше, мне не приходилось испытывать. Я несся по тропе, убегая от Эли, не подпуская ее к себе, а расшалившаяся подруга летела следом, приостанавливаясь для того, чтобы ухватить с земли приглянувшуюся шишку и запустить ею в меня.

Выбежав почти что к лагерю, я наткнулся на чинно идущих рядком Антона, Оленя и Ирину с Ланью.

— Дмитрий Сергеевич! Учитель! Наконец-то мы вас с Эльвирой Викторовной разыскали! — радостно заговорил Олень, но потом запнулся.

А ехидна Антон обернулся и прошептал Ирке:

— Ну, а ты говорила – хочу, чтобы как у учителей, без ссор, сплошной лямур! Вон как Эльвира Викторовна Дмитрия Сергеича по поляне шишками, значит, и они консенсус не всегда находят, — щегольнул заодно ученым словцом Антон.

— Подожди, дай в лагерь вернуться, я тебе там консенсус продемонстрирую – на башку бестолковую настоящих шишек насажаю. Забыл, зачем пришли? Все бы тебе ржать! Не хочешь – так и не надо, — обиженно надула губы Ира.

— Что ты, что ты, ну я же шучу!

— В такую минуту! — голосом инквизитора, обличающего закоренелого грешника прошипела Ирина.

— В общем так, Дмитрий Сергеевич, Эльвира Викторовна. Мы решили вот тут пожениться. И просим вас, как руководителей нашего народа, наших приемных отца и матери, зарегистрировать наши отношения, ну и… вот так.

Господи. Мои ребята. Какие они… Взрослые… Я смотрел на них. И понимал, что все слова об ответственности за выбор, взвешенности решений, все те слова, что говорят родители и учителя в таких случаях детям их возраста – совершенно излишни. На меня глядели взрослые люди. Не растерявшие задора и веселья, легкого отношения к жизни присущего их возрасту, и, тем не менее, способные принять, отстоять и провести в жизнь взрослое решение. Способные действительно стать настоящими, а не декларируемыми ячейками зарождающегося на этой земле общества. Слова – не нужны, а чувства проверены испытаниями, не снившимися их сверстникам в оставленном мире. Молча стояли и ожидали моего решения четыре полноценных взрослых человека. Четыре пары глаз испытующе глядели на меня. По груди прокатилась теплая волна признательности за доверие, которого порой не удостаиваются кровные родители.

— Что вам сказать. Спасибо, что пришли к нам. Живите счастливо и достойно. Любите и уважайте друг друга. Свадьбу устроим в следующее воскресенье, идет? И… тут я слегка замялся. Мы просим теперь уже вашего разрешения отметить и нашу с Эльвирой Викторовной свадьбу вместе с вами.

— Урааааа! — завопили, спугнув сорок в ближних кронах, пятеро окружавших меня, включая Эльвиру.

Я недооценил организаторские способности нашего племенного женсовета и Эльвиры лично. И ее экономность в смысле того, что дешевле отметить сразу пять свадеб, чем по одной. По пути в поселок нас подстерегли с просьбой разрешения на женитьбу Чака с Мадой, Инна и Всеволод, а также парень из племени Детей Мамонта – стражник Рог Бизона, и женщина племени Кремня – Лапка Росомахи. На мой робкий вопрос об отношении их вождей к союзу было отвечено как ни странно, Иркой. Она заявила, что ежели кто их общую с Ланью подругу Лапку, попытается обидеть, особенно по части выбора мужа, то он будет иметь, поочередно дело с ее мужем, мужем Лани, а уж если от него чего после этого останется, то и они с подругой примут посильное участие в добивании нахального субъекта. Поняв, что все уже решено и посчитано женщинами без нас, я благословил и этот брак.

К торжественному бракосочетанию химики во главе с Элей приготовили первый пергамент. Листы форматом примерно А3, были заготовлены и заполнены заранее, а новая книга регистрации актов гражданского состояния радовала глаз внушительностью форм, красотой отделки и золотом оковки по краям обложки.

Мы цепочкой под звуки марша Мендельсона поднимались на Крестовую Гору, где в облачении типа монашеской, но белой ризы из простого полотна, украшенный грудной подвеской со знаком Солнца – крестом в круге, выбранным после долгих дебатов и обсуждений, для знака Творца, ждал нас Антон Рябчиков. Бойко прочитав на память, не заглядывая в книгу, куда прямо по попаданию он записал все известные ему части Библии, Псалтири, и других книг канона, как настоящий (а почему нет?) священник он благословил нас, поздравил и обвел вокруг креста. А вот с проповедью у него явно не свезло. Решив добавить оговоренный ритуал неофициальною частью поздравления, этот деятель заявил примерно так:

— Дорогие друзья! Сегодня знаменательный день сбычи мечтей, ой, нет, сбывания мечтов… Нет… не так, в общем, отдаются наши лучшие девушки…

Увидав как присутствующие начинают давиться от смеха, а Федор Автономов из-под полы показывает святому отцу кулак, он быстренько закруглил самодеятельность, и выдал нам красиво оформленные свидетельства о браке, заставив расписаться в книге актов состояния. Потом, как и положено, в таких случаях, все пошло кувырком, но не стало от этого хуже или менее весело и торжественно. Я поймал в момент изменившиеся взгляды наших юных жен – на их лицах ясно читалось: «Все, мальчик, теперь ты мой, и никуда от меня ты, дорогой, не денешься! Аминь». Потом нас посыпали первыми цветами, бросали на головы непонятно что означающие ленты, за обедом, на котором по обыкновению стол ломился от мясного и рыбного, но очень скромно представлялись овощи и хлеб, молодых порадовали ма-ахонькими пирожными. Апофеозом… или апофигеем? празднества стало похищение невест громадным гигантопитеком. Надеюсь, вы понимаете каким. Довольно ревущая Клава, ухватив пятерых молодок на горб, ринулась вдоль по берегу, сопровождаемая радостно орущими: «Украли, украли, невест украли, спасаем!» членами женской части племени. Компашку дополняли весело подвывающие хаски, вся стая, кроме вожака. Он сидел перед нашим столом, где остались одни мужчины, во главе стола с новоиспеченными мужьями, и грустно смотрел на нас, как бы говоря: «А может, ну их нафиг, мужики, этих теток? Одна морока с ними…», — и вселенская скорбь плескалась в его глазах. Он знал, мудрый пес, правду жизни. Собственная супруга его частенько покусывала.

Глава 39

Век пара и пороха приближается…

Кромвель, обратившись к своим солдатам перед боем, посоветовал, как верующий пуританин, «надеяться на бога, но порох держать при переправе сухим».

Утром в понедельник, вопреки требованиям о продолжении банкета, от отдельных неразумных членов коллектива, поселок вновь нырнул в русло привычной трудовой жизни. Надо было ударными темпами строить, пока тепло, из заготовленного в осень леса незапланированное общежитие для семейных, помещения лабораторий и для скота с птицей – пока уток, и перепелок, но планировалось завести и других куриных, мы на глухарей дроф и тетеревов возлагали большие надежды, требовали капитального ремонта производственные площади. В зиму мы с гномами наконец построили примитивный паровик, типа машины Уатта. Пока в «эскизном варианте» – как увеличенная модель, но работающий. Пусть маломощная, но машина должна была обеспечить кинетической энергией наше производство, пока приводимое или ветряками, или водой, или мускульной силой. По крайней мере, станки токарные и сверлильные, воздуходувка для печей должны были получить постоянный привод.

Освоили штамповку несложных вещей – блоком полиспастом поднимали молот из дубовой колоды, выдолбленной изнутри и забитой камнями, килограммов пятьсот примерно, на конце которого красовался заклиненный пуансон, крепили открывающимся крюком, на матрицу, выложенную на наковальню, клали лист – разогретую в горне медную заготовку, или железную деталь, дергали спусковую веревку. По дубовым направляющим, обильно смазанным дегтем, молот устремлялся вниз и с грохотом вдавливал лист в матрицу на наковальне. Десять минут – и деталь готова. Это если речь о частях доспеха идет. А то и готовое изделие – железный нож, медный котелок, ложка-вилка.

Как-то, зайдя в лабораторию жены, служащую одновременно и классом химии и физики, я завел с ней разговор о добыче селитры.

— Ты хочешь сделать порох? — прямо спросила она. — Имеем ли мы право на внесение такого разрушительного оружия в этот мир? То, что мы уже сделали – арбалеты, баллисты, луки – уже по факту – супероружие. Не лучше ли сосредоточить силы на просвещении и промышленности.

— Ты права. Лучше. Но – порох это не только и не столько оружие. Это еще и горная взрывчатка, и уменьшение усилий в каменоломнях. Селитра – это калийные и натриевые соли, это каустик, азотная кислота и серная. Мне рассказывать о роли этих продуктов в химической промышленности, или вы, ваша светлость, сообщите мне об этом сами? Почему же у вас, моя прелессссссть такие людоедские амбицссссссииии? — я шутливо куснул Елку за плечико.

— Ладненько. Я думаю, увлекаться очисткой сортиров не будем – здесь на озере есть небольшие птичьи базары, а в пещерах – тысячами лет живут летучие мыши. Их помет прекрасное сырье. Добудем вам с Федькой, милитаристы вы этакие, порох. Дай бог, чтобы на войну он не понадобился.

— На всякий случай, постарайся, солнышко, сделать хоть килограмма три к летней поездке – чует мое сердце, что без психологического оружия там не обойтись – чего ждать от совета вождей, я могу только гадать. Попробуем глиняные гранаты со скипидаром для не летального, а психологического эффекта.

— Хорошо-хорошо, нет проблем. Селитряные фитили я сделаю, это совсем нетрудно…

Я поднялся, шутливо раскланялся:

— На этом, ваше величество, разрешите считать совет главных людоедов планеты Земля оконченным!

Жена фыркнула и осталась корпеть над своими корчажками и мензурками, а я двинулся по острову дальше – проверять, распекать и учить, учить, учить… как завещал дедушка Ильич.

Гномы, вполне оправившиеся от последствий скипидарного оружия массового поражения, бодро работали над паровой машиной. Первую пробу решили сделать по схеме Ньюкомена, паровую машину вакуумного типа. В нашем мире в XVIII веке такие машины работали для привода поршневых насосов, во всяком случае, нет никаких свидетельств о том, что они использовались в иных целях. При работе паровой машины вакуумного типа в начале такта пар низкого давления впускается в рабочую камеру или цилиндр. Впускной клапан после этого закрывается, и пар охлаждается, конденсируясь. В двигателе Ньюкомена охлаждающая вода распыляется непосредственно в цилиндр, и конденсат сбегает в сборник конденсата. Таким образом, создаётся вакуум в цилиндре. Атмосферное давление в верхней части цилиндра давит на поршень, и вызывает его перемещение вниз, то есть рабочий ход. Поршень связан цепью с концом большого коромысла, вращающегося вокруг своей середины. Насос под нагрузкой связан цепью с противоположным концом коромысла, которое под действием насоса возвращает поршень к верхней части цилиндра силой гравитации. Так происходит обратный ход. Давление пара низкое и не может противодействовать движению поршня.

Мы планировали заполнять такой машиной из озера водохранилище, для последующего разбора воды на водопровод и технические нужды. Еще была мысль приспособить его и к молоту в кузне – чтобы не тягать полиспастом колоду для штамповки. Да и технологии надо было отработать. Получилось неплохо для первого раза, хотя расход топлива был несоразмерен к производимой работе. Впоследствии мы отказались от этой схемы, оставив несколько машин для откачки воды из шахт – там они были на своем месте.

Эльвира с Костей сделали пороховые гранаты из глины, в качестве запала применив пропитанный селитрой жгут. Граната могла крепиться на стрелу арбалета или лука, а увеличенная – метаться вручную. Малый арсенал на всякий случай вручался каждому стражнику. Гранаты на стрелах имели приемлемую дальность – до ста метров, навесным огнем, и удовлетворительную точность. На первое время для обороны вместо пушек и стрелкового оружия – самое то, что надо.

После паровой машины по схеме Ньюкомена, гномы сделали сразу и двигатель, подобный паровозному, установив его в воздуходувку доменных и медеплавильных печей, и соорудив привод для токарного стана и сверлилки. По габаритам машина получилась относительно небольшой, легко разбиралась на три части – станину, котел и собственно машину – цилиндр с маховиком. При разборке агрегат могли в три приема перенести десяток человек. Локомобиль, однако, что ни говори.

Постоянный привод станков позволил организовать горячую протяжку проволоки – золотой, медной, и железной, а также изготовить механизмы реверса для станков токарного и сверлильного. Длинномерные винты для реверса получили, намотав в два ряда проволоку на стержень, а потом удалив аккуратно один ряд. На получившийся «болт» налепили глины, и с помощью получившейся формы изготовили гайку каретки и задние бабки станков. Получилось грубовато, как и все первое. Но лиха беда начало, а совершенство приходит с опытом. На очереди стояли легирование стали – для этого был район Магнитогорска, а со сверлением и нарезкой бронзы мы уже справлялись закаленными железными инструментами.

Гномы по обыкновению жадничали, и норовили все выделанное железо пустить на свои инструменты, за что им неоднократно приходилось выслушивать мои и Эльвирины нотации. Слишком уж много было всего надо и сразу. Заказы на мастерскую распределялись порой с руганью и обидами еженедельно. Штат увеличивался тоже не по дням, а по часам. Молодые охотники племен становились в очередь, чтобы овладеть колдовством работы с металлами – действительно, есть толика волшебства в металлургическом процессе. Затягивает, по крайней мере, как дети мои говорят – «не по-детски».

Глава 40

Эльфы, гномы, огры и прочие Валары…

Говорят, эльфы – это промежуточное звено между обезьяной и человеком: шерсть уже отвалилась, а с деревьев еще не слезли.

«Вестник института антропологии Гондора»

На бревнах, сваленных у будущей караульной вышки, с комфортом расположились, передыхая от трудов праведных, трое пацанов. Они только что приволокли очередную партию слег к немаленькой куче, заготовленной для этого строительства.

— Слышь, Ромка! — обратился к Финкелю Антошка Маленький, он же Рябчик. — А мы точно в мир, как у Властелина Колец попали! Смотри, у нас огры уже есть, это я про Тетю Клаву говорю, с её Гаврилкой. Валары, те же – Дмитрий Сергеевич с Елкой… — Он воровато оглянулся, не слышит ли упомянутая, как он заглазно её назвал – Эльвира свое прозвище не очень-то жаловала, особенно из уст таких шкетов. — Неандеры – точно, как орки, ну почти! Только они дружелюбные орки, что ни говори, вон, Ветка Клена, когда дежурит по столовой, мне всегда че-нибудь вкусненькое подсовывает, и урчит так дружелюбно.

— Глупый ты. Она в тебе своего ребенка видит – мне Инка наша рассказывала, у ней два года назад волки от самой пещеры детеныша утащили, вот она всех маленьких и приласкать пытается…

— Да… А я не знал… Я ей тоже чего-нибудь хорошее сделаю… корзинку например такую, с крышкой, мне еще «там» дед показывал…

— Какой дед? С пальмы который? (Антон Маленький у нас чернокожий, воспитывался дедом и бабушкой по матери, до того как попал в интернат)

— Дурак ты, чесслово. Мозги твои с пальмы… я про Антона Ефимыча говорю, меня в честь него назвали, он у меня был – ого, орденоносец! Всю войну прошел в разведке. Вот как. А на тебя посмотреть, загорелого цыганским загаром – еще разобраться надо, кто из нас раньше с дерева слез!

— Ладно, не обижайся Антош, пошутил я, — примирительно покачал головой Ромка.

Пикировки такого рода частенько происходили между приятелями и никто не обижался.

— Не, ну вы не отвлекайтесь от темы, — вступил в разговор третий участник, до сего момента слушавший с интересом выкладки Антона про мир Кольца. — Че дальше-то? Ну орки у нас есть – разобрались кто. Огры, они ж тролли – пусть Клавдия с детенышем, люди – ну, тут понятно, этих индейцев-кромандейцев, похоже, вокруг хватает. А эльфы?

— Ну, как бы сказать… А наша Стража? Подходят?

— Мдяяяя… — они критически уставились на площадку, где Антон Ким муштровал новичка из племени Мамонта, обучая того парировать удары меча кистенем и щитом. Ким гонял рекрута по поляне кругами, изредка охаживая ученика по мягким местам плоскостью деревянного учебного кхукри. Неандертальцев не брали в стражей по простой причине – мужчин в племени было пока только двое – маленький совсем Умка, а старший, экс-глава стада Чака был плотно занят на добыче полезных ископаемых для металлургических нужд, как лучший в этом нелегком деле. «Эльфы», один – приземистый, лохматый и кривоногий, сосредоточенно пытающийся подбить щитом ногу другому – тоже невысокому, черноволосому и раскосому Киму, кружили по полянке, не обращая внимания на бездельников – не получался прием, а Рогу Бизона еще зачет Федору сдавать, он то небрежности не простит…

— Как-то не тянет… Разве что ты, Антох, когда подрастешь, и волосья белой глиной выкрасишь, за этого, как его – дроя… нет, вспомнил – дрова…! Да нет же – дроу, темного эльфа сойдешь!

— А не соизволят ли пресветлые перворожденные Трындюель, Болтуниэль и Балабониэль поднять свои тощие задницы с бревен, прервать многомудрый треп и отправиться по делу, которое им поручено? — раздался голос Федора, командира стражников, явившегося проверить занятия у подопечных.

— А то явятся пресильные высокие валары – Дмитрий Сергеевич и Эльвира Викторовна, и отрихтуют вам ухи до состояния эльфячьих, путем вытягивания! Я уже полчаса за этой компашкой смотрю – хоть бы им хны! А бревна сами по озеру приплывут, да?

«Эльфы» сорвались с бревен и брызнули в сторону склада. Мелкой трусцой передвигаясь по еле заметной тропе в лесу, они бурчали себе под насупленные носы, примерно следующее:

— Явился, б…, не запылился! Когда только подкрался, и как! Недаром его неандеры даже Рысем кличут!

— Да какой он Рысь! — возмущенно проговорил Антон.

— Так себе – кошак драный! Ый! — возопил он, натолкнувшись на того же самого Федьку, монолитом стоящего на тропе.

— И это называется у нас – быстро? Я уже дальней дорогой побывал на складе, возвращаюсь, а они – нате! Плетутся, голубчики! Это называется – Стража! Эльфы, блин! Гоблины вы еще зеленые! С завтрашнего дня – по одной дополнительной «Тропе смерти» в день на каждого, пока передвигаться как черепахи, не разучитесь!!!

— У-ы-ы-ы-ы!!! — завопила троица, и со скоростью поросячьего визга устремилась к складу.

Тем временем неподалеку от склада в совершенном неглиже отдыхали Инна Сорокина со своей подружкой – Веткой Клена. Неандерталки быстро подружились со старожилками племени, и отношения у них были даже гораздо лучше, чем у тех же девушек из племени Кремня, обучавшихся вместе с ними. С теми сказывалась тысячелетняя вражда. Сейчас для вражды оснований не было, но вековую память не сразу изживешь. От новых подруг – современных девушек-школьниц любопытные дамы палеолита переняли множество привычек и вкус к неведомым доселе удовольствиям. Так не последними в ряду этих удовольствий, было, и удовольствие при возможности позагорать на солнышке, «в чем мама неандертальская родила». А как бы они могли этакую роскошь реализовать в своих условиях? Только разденься и расслабься поодаль от родной пещеры – тут-то тебя и схарчат ненароком. Или волк, или саблезубый… на безопасном от врагов острове они предавались такому наслаждению при первой возможности, если других дел не было, и выдалась минутка-другая свободного времени. Девушки лежали раскинув руки, и вели, разморенные полуденным светилом неспешную беседу, просто ни о чем, как ее ведут во всех веках и временах в подобных случаях подруги, иной раз не утруждая себя и словами, больше используя эмоциональные картинки невербального общения, к которому так склонны оказались неандерталки, и походя обучали ему и нас, как мы их – русскому языку:

— Хорошо-то как… — произносила Инна

— О-рррр-оссоо… — соглашалась подруга (строение речевого аппарата нижней челюсти не позволяло ей пока произносить глухие согласные, но она старалась…

— А Мада будет шить еще эти замечательные замшевые лифчики? Я бы себе взяла… Украшу бусинками… мне Игорь обещал отлить… классно будет, да, Веточка?

— Та-а-а-а… О-рррр-оссоо…

— А ты будешь в воскресенье в концерте? У тебя так здорово на барабане и кастаньетах выходит… Мы с Роксанкой и Иркой новое фанданго разучили… Подыграешь?

— Та-а-а-а… О-рррр-оссоо…

Тут Ветка встрепенулась и передала подружке мысленных образ трех любопытных мальчишечьих рож, подглядывающих из кустов.

— Поганцы! — мгновенно перевернулась на живот Инка. — Как не стыдно!

— ???

— Нельзя за голыми девушками, тем более – такими красивыми, как мы с тобой, мужчинам подглядывать!

— ????? (Типа того, чего ж на красоту да не посмотреть, и чего ее скрывать от народа? Чего стесняться – если не урод?)

— Неприлично это! Мы же их в баню не пускаем! Маленькие извращенцы!

— Как накха – с-а-ать?

— Дать по лбу за такие дела!

Неандерталка подхватила три небольшие гальки и с обезьяньей ловкостью один за другим запустила в кусты. Из-за зеленого укрытия раздался строенный вопль и шум улепетывающих пацаньих ног.

— Ну, и какая падла, мне только что втирала, что Ветка очень добрая, — разорялся Финкель, прижимая ко лбу, где наливалась нехилая шишка, голыш, послуживший ее причиной, с помощью руки Ветки, — что за день такой, не задался!

Ругаясь и отряхивая грязь с одежды, прихваченную в кустах, троица потрусила совершать трудовые подвиги.

Глава 41

По диким степям Забайкалья

Дорогу осилит идущий

пословица

Блинннн… Как болит голова… После вспышки в шахтном колодце все отключилось и эта нестерпимая разрывающая голову боль – как будто взорвалось что в этой самой голове, и мир крутится вокруг тебя, а ты вокруг мира. Ты – малая песчинка в коловращении сфер вокруг тебя, и не остановить этого вращения, и свет кругом – разрывающий сетчатку. От этого света не спрятаться за занавесом век – глаза давно закрыты, света меньше не становится мозг, кажется выгорел давно – такая боль, но успокоения не приходит. Сколько это продолжается? Не знаю может быть, я умираю? Тогда где описанный не раз туннель? Нет туннеля – одни сфероиды вращаются в тебе и ты в них. Мерзотно-то как, что за состояние такое? Даже в момент контузии случившейся не так давно, таково не было… Так стоп. Раз я рассуждаю, этак спокойно, и со стороны наблюдая за своим внутренним состоянием – значит, все-таки, пациент «скорее жив, чем мертв». Попробуем все-таки открыть глаза, судя по ощущениям, они закрыты, а свет вокруг – результат перевозбуждения нервных окончаний и центров мозга, отвечающих за световое восприятие, итак… Глаза открыты, перед глазами – вращающиеся радужные круги, в ушах – шумящая током крови тишина…

Платонов, застонав, приподнялся. В момент этой непонятной взрывовспышки его бросило спиной на стену. Неслабо, кстати сказать кинуло – еле успел в полете сгруппироваться. Что это было – не есть важно, важнее – кто остался жив.

— Есть кто живой?

Изо рта – хрип, еле слышный самому себе. Горло пересохло. В гортани – песок Каракумов в жаркий полдень. Попробуем еще раз – если из поселенцев кто остался, должны услышать. Случившееся только что – или когда оно там случилось – перечеркнуло все границы, поставленные обществом и самими людьми. Кто бы кем ни был до этого – сейчас, если спасаться – то только вместе, если кто остался в живых. Меряться авторитетами и должностями будем потом.

На хрипенье и всхлипы не ответил никто. Когда глаза немного адаптировались, со стороны – показалось или нет? Появился слабый свет, не похожий на электрический. Как все-таки ломит тело! Чувство такое, что организм – сплошной синяк, в стадии гематомы… И света нет – осмотреть себя. И снаряжение с оружием куда-то пропало… Мелькнула мысль – может быть, преступники завладели оружием, и посчитав мертвым, бросили? Даже документов нет, как нет и пуговиц на одежде – они то им зачем, если куртка и брюки целы, пардон, спарывать все пуговицы с костюма, в том числе с ширинки – нонсенс. Нет и – ерунда какая – синтетического нательного белья! При ощупывании себя в темноте, выяснилось, что вообще, чего-либо металлического на теле нет. Ремни портупеи и снаряжения обнаружились на полу – но тоже без малейших признаков металла. Полная ерунда. В карманах нет ни документов, ни бумаг. Денег тоже нет, впрочем их и так немного было – на пару бутылок пива, или билет до Нерчинска, не больше. Глаза адаптировались к слабому свету. Капитан собрал с пола то, что было когда-то снаряжением, а теперь стало кожаными лоскутами, огляделся вокруг. Правее от входа кучей тряпья валялось человеческое тело – непонятно, кто. Сергей подошел, пошатываясь и кряхтя – проклятая слабость уходила медленно, тело двигалось как ватное. Присел. Пошевелив человека, убедился, что-то жив, хотя и дышит с трудом. Слегка приподнял, устроил его поудобнее – под голову поместил то, что осталось от куртки, и двинулся по стенам грота, в неверном свете пытаясь обнаружить – или тела, или трупы – что там осталось от людей. В пещере, бывшей, когда-то приемной площадкой клети не наблюдалось больше никого и ничего. Тоннели, ведущие в старые выработки, числом четыре, были завалены накрепко. Зато на месте силового щита обнаружилось отверстие, небольшой тоннель, из которого и выходил свет, похожий на естественное освещение. Каких-то предметов, что напоминали бы о человеке, кроме того, что осталось надетым на него, Сергей не обнаружил. Чисто. Человек у стены закашлялся, пошевелился, и попытался сесть.

— Ты того, лежи там себе – похоже приложило тебя неслабо, слышь? — не чинясь, посоветовал ему Платонов.

— Это вы, Сергей Сергеич? — раздался хриплый голос Еремина.

— Не уверен, но вроде бы – я. Хотя после того что здесь было – не уверен ни в чем. Больно хреново мне, до сих пор не отошел, — усмехнувшись промолвил Сергей.

— Ну, слава Богу, ваш голос, мне услышать приятнее всего в такой ситуации… а где остальные? Неужели никто не остался?

— Не знаю. Там где стояла бригада и эти, «паханы» – сейчас завал. Сама площадка уменьшилась на две трети – ясно, был обвал. Из-за обвала ничего не слыхать. Да вы лежите, отходите от этого… Не знаю, как и назвать…

— Сергей Сергеевич… не пойму – меня кто-то ограбил? Я кажется потерял свой чемоданчик… Даже пуговиц нет… прошу прощения – вам не влетит за мой пистолет?

— Если нас откопают – влетит мне за мое оружие – у меня тоже нет ни пистолета, ничего, даже документов. Даже пуговиц нет.

— Вы будете смеяться – но у меня осталось на ватнике три штуки – я их из кости ради забавы вырезал как-то…

— Ничего смешного. Полагаю, что наши, если можно так сказать, товарищи по несчастью, ограбили нас и ретировались в ту дыру, что над вами в аккурат находится, если помогать друг другу – поднимемся туда и мы. Приходите в себя, полезем туда – устроим им, так сказать, «серпрайз», как америкосы выражаются. Для серпрайза надо быть в форме. Впрочем, можете и не лезть сами – это мое дело, попробую на навыках рукопашки поработать – до одного ствола доберусь – дальше мне они не противники… только я думаю, что наши оппоненты уже в лесу, где-нибудь.

— Иван Петрович! А что вы можете сказать о длине этой штольни – это уже штольня, так как виден явно солнечный свет, и выход на поверхность.

— Если это наша шахта – а какой еще быть, то по наклонному горизонту до ближайшего склона метров около тридцати… где-то примерно так. Маловероятно, но при подвижке пород и мог образоваться выход на поверхность… Но чтобы при этом не завалило людей…

— Вы как будто не рады, что нас тут не завалило…

— Да что вы, я просто оцениваю вероятность, и она мне кажется исчезающе малой… если не нулевой, с точки зрения теории…

— Давайте, теорию отставим в сторону, а предпримем практические действия. Ведь по вашему личному делу следует, что вы у нас не только теоретик?

— Ну да…

— Ну да… Вот и займемся практикой – подсадите меня аккуратненько, посмотрим, что там за новая штольня.

Еремин, несмотря на болезненное состояние, довольно легко поднялся, и сложив «лодочкой» ладони, поднял товарища на уровень входа.

— Иван Петрович! Тут явная ерундистика наблюдается, итическая сила!

— Что там, не томите!

— Туннель-штольня эта метров десять, всего и выход рядом, на свет, только узковат. Ну да пролезть можно. Подождите немного – там на входе какая-то гадость обосновалась лесная, вроде лиса, что ли – откуда бы ей взяться, и она явно нам не рада. Сейчас я ее камнем шугану… Убежала. Я пройду до выхода – верней проползу, ждите.

С этими словами капитан пополз к выходу из туннеля, с трудом протискиваясь широкими плечами в узкостях прохода. «Трудновато Петровичу будет выдираться отсюда, он еще погабаритнее моего будет, — думал он, приближаясь к выходу. — Ну да нужда заставит калачи лопать – жить-то хочется, так и пролезет как-нибудь».

За исключением убежавшей лисы – она оборудовала лежку в удобной норе, учуяв, видимо, под слоем грунта прикрывавшего проход, пустоту, и отрыла лаз, с комфортом разместившись в относительно просторном для нее помещении. Сам вход прикрывал солидный пласт грунта, корней, веток. Лаз в нору был габаритами как раз для лисы.

«Ясно, что Варан тут со своими не проползал – разве уменьшился до размеров этой лиски. Кроме зверя тут не было никого. Из этого следует – присыпало братву камушками, будут они им пухом, аминь. Хоть и дрянь людишки, по чести сказать, но все равно – люди, и их тоже жаль, ежели по полному счету,» — подумал Сергей, и занялся более насущными делами – расширением прохода к свету. Его преследовало чувство, что тут что-то явно не то. И странные признаки перед происшествием – не похожие на горный обвал. И этот шум, и общее свое состояние, и этот непонятный взрыв… тут еще и лиса эта, и исчезновение людей, и главное – горного оборудования. Похоже на перенос куда-то, но кому и зачем это надо, непонятно.

Расчистив проход на ширину своего тела, офицер выполз на свет Божий. Кругом была тайга, но нечто отличало ее от забайкальской, растущей вокруг шахты, где располагалась колония, в которой он служил. Присмотревшись, он понял, в чем отличие – было больше широколистных деревьев разных видов. А формы склонов гор – не сильно отличались от знакомых ему. Признаков жилья и человеческой цивилизации на обозримом пространстве не было вообще.

Пятясь назад, он вернулся до входа в тоннель.

— Иван Петрович! Вы как?

— Жду вас. Что, нашли выход на поверхность?

— Нашел. Только он узковат для вас будет, поэтому лучше раздеться бы вам. Я бы еще рекомендовал салом намазаться, но уж – чего нет, того нет! Я вам сейчас подам жгут из моей формы, цепляйтесь, только еще раз предупреждаю – раздевайтесь до ботинок, остальное в узел – и кидайте мне сюда.

— Хорошо.

Кряхтя и сопя, помогая друг другу, двинулись к выходу, Платонов – задом наперед, Еремин – головой. Ценой ссадин и синяков выбрались к свету, оделись, кое-как закрепили одежду на себе. Переглянулись.

— Думайте что хотите, Сергей, но это все вокруг – не наши места. Что хотите, говорите. Таких деревьев в Забайкалье я не видел – поверьте урожденному таежнику. А широта места – наша. И горы вокруг – опять же соответствуют нашим, где поселение стояло. Только ни Задорного, ни колонии, ни цехов, ни драги… Короче, ничего нет, и все же место – то самое. Чувствую.

— Та же история, — коротко отозвался Платонов, — надо людей искать. Найдем – будем действовать по обстановке. Поблизости явно никого нет.

— Ну что, придется искать людей дальше, раз близко их нет?

— Все верно. Жаль, конечно, что бригаду завалило. Все же коллективом, пусть и таким ущербным, выжить полегче будет. А нам с вами именно похоже придется именно это и делать. Пошли?

— Идемте. Спустимся к реке, что как и у нас, течет по распадку, там попытаемся найти пищи, может рыбы наловим. Будем устраиваться в этом мире.

Оба они, и молодой и пожилой поняли как-то сразу, что от того мира в котором они жили, их перенесло в другую реальность, не имеющую с покинутой за исключением, может быть, природных условий, ничего общего. Сильно повезет, если удастся выйти к людям – человек существо общественное и без себе подобных ему выжить можно, но жить скушно. Посовещавшись, наши герои решили двигаться к озеру Байкал, а там – как кривая вывезет.

И Платонов и Еремин ошибались только в одном – когда считали, что их сотоварищей по несчастью тоже завалило. Произошло не совсем так – или совсем не так. Шныга повел пятерку авторитетов навстречу бригадникам, спешащим в сторону площадки, с целью укрыться в укрепленном отнорке – убежище, откопанном и оборудованном на случай подобного чрезвычайного случая. Не слушая криков Платонова, приказывавшего остановиться – оно и к лучшему, иначе их просто бы засыпало на самом деле, они рванули в отнорок, или, забыв, или не захотев взять с собой офицера и поселенца Еремина. Те остались и попали уже, по мнению бригадников под обвал, а с Вараном… С Вараном мы еще встретимся.

Часть 2 Страна Городов

Глава 42

Жди нас, страна городов!

Не искавшему путь вряд ли путь и укажут,

Постучись – и откроются двери к судьбе!

О, Хайям

Весна потихоньку передавала права лету. Сошел снег, позеленели склоны. И с весной мы все больше времени уделяли давно планируемому походу в долину страны городов, где уже стоит, или будет стоять легендарный Аркаим. Племя Кремня и Мамонта принимало активное участие в подготовке каравана – заготовки шли вовсю. Охотники Вновь Рожденные под строгим надзором провели весеннюю загонную охоту совместно с нашими ребятами, уже без ненужного мучительства, с четким определением количества необходимой добычи, ликвидацией следов для того, чтобы не пугать животных на путях миграции. После охоты, набрав припасов, они ушли с экспедицией на поимку молодняка животных для приручения – нам были нужны остро лошади, коза, коровы. Правда предков домашней коровы – туров мы приручать не планировали, а вот яков и коз, если найдем – хотели попытаться.

На пасеке сбирался первый сбор. Елка с Финкелем, в лаборатории пыхтя заготавливали новые порции эликсира и бережно удобряли землю вокруг бесценного дерева с привлечением трудовых ресурсов лоботрясов, получивших наряды на работы от бдительных командиров групп – мониторов.

Дубились на обмен кожи, на восстановленных печах отливался металл, из которого делались примитивные инструменты, шилась одежда на обмен и делались украшения. Даже собачья стая внесла «посильный вклад», предоставив бесценный ингредиент для приготовления мягкой замши – собачье, пардон, дерьмо-с. Ребятня на уроках труда, в основном девочки, пошили из остатков меха забавные меховые игрушки – зайцев, волков, бизонов…

Готовилась атрибутика объединенного племени – бунчук со знаком солнца, и на перекладине под ним четыре искусно вывязанных веревки, на которых – лоскут мамонтовой шкуры, с рисунком мамонта, лоскут змеиной шкуры со стилизованным изображением кристалла, это уже Кремни, поднимающееся солнце – Рожденные вновь, волчья шкура с рисунком Волка, — это уже Дети Волка, куда ж без них – напросились идти в общей группе с нами.

Племена прислали носильщиков для своего и общего груза и охотников-воинов для сопровождения. Эту банду приводили в чувство на тренировочных площадках Федор с помощниками – стражниками из пополнения, влившихся в племя осенью. Парни недоумевающе смотрели на новобранцев, и в упор уже не понимали, почему нельзя с полной выкладкой обежать вокруг острова за час, и потом пройти «тропу смерти», с тем, чтобы всласть подраться строем на строй в такой занимательной и полезной игре, как «Царь горы» – забыли, как сами были такими же. Дикари-с. Своей пользы не понимают. И раздавались команды и понукания расставленных на маршруте забега стражей из племени Мамонтов и Кремней:

— Тафай-дафай! Енот лениффффый!

— Р-р-р-аз! Кута бёшь копьем! Этта ни паллка!

И орали на плацу сержанты из стражников «первого набора»:

— По команде «Вольно!» разрешается ослабить одну из левых ног!

— По команде «Равняйсь!» голова поворачивается резко так, чтобы кадык щелкал, а сопли летели на грудь четвертого! Повторяю специально для дебилов: «По команде „Равняйсь!“ чайник поворачивается вправо!!!»

В доме стражников, для непонимающих распорядок дня,

— Рота! Отбой! По команде глаза за-а-акрыть! Отставить! Щелчка не слышу!

Великий и могучий рулил с неизведанной силой. У новичков особым шиком считалось общаться в своем кругу только на русском языке, который они осваивали все лучше с каждым днем. Я тихо, про себя удивлялся, как проползли казарменные перлы словесности вместе с нами в новый мир, и клянусь, я им никого не учил – до всего дошли сами… Талантливыи-и-и-и! Видимо это заразно и специфический жаргон образуется у лиц определенного рода занятий самостоятельно. Но как эти «перлы словесности» похожи на оставленные мной в казарме двадцатого века!

Снова и снова стоял на поляне, а на меня шла неполная центурия во главе с Федей, мрачно сверкая бронзовыми частями оружия, щетинясь пальмами… Шла стена, пробить которую при сегодняшнем уровне военных знаний, верней незнаний – невозможно.

— Ба-р-р-ра! Теперь можно, пожалуй, сказать, что к неожиданностям мы готовы – у каждого воина стражи еще и по три гранаты светошумового действия. Пусть только какие-нибудь нехорошие личности попробуют изобидеть наш караван.

Караван готовился к выступлению в первых числах мая, чтобы неспешным ходом быть в долине ко дню летнего солнцестояния. Грузы планировали везти невиданным еще способом – вьюками на оленях, которых за зиму неплохо приучили к человеку, и в легких тележках на больших колесах, наподобие дрожек с длинными дугами, в которые можно запрягать оленей, а можно и людям везти. Жить мы должны были в сборных жилищах, за основу конструкции которых взяли киргизскую юрту, а материалом для покрытия – оленьи шкуры, сшитые в полотнища.

Только вот по прибытии я убедился в том, что новое – это порой хорошо забытое старое. И вьючные животные – верблюды например, не такой уж новинкой были в местах, где в наши времена найден Аркаим, и о меновой торговле имели представление, и торговые связи – караванами – налажены. Металлы, соль, полудрагоценные камни, активно менялись на продукты питания – в ближних краях, на разного рода тонкие поделки – издалека. И зачатки письменности существовали. Идеографическое письмо – грубые ситуационные рисунки использовалось сплошь и рядом. А считать аркаимцы, особенно жрецы, умели чуть ли и не лучше моих учеников. У них еще было и чему поучиться в методике быстрого и прочного запоминания материала, безусловно. В общем – жди нас, страна городов!

Мне, как горожанину, конечно, хотелось переселиться в большое общество, так морально комфортнее. Но – чем ближе к походу, тем сильней вызревало во мне решение не вмешиваться напрямую в жизнь города. Помочь, если в чем нужда, научить – пожалуйста. Но ни в коем случае не навязывать свои мораль и представления о добре и зле. Пусть люди придут к нам сами – тогда новое сообщество, создаваемое нами на берегах Тургояка, получит верных друзей и союзников. А «на штыках» нести куда-то самую передовую цивилизацию – увольте. И такая ли она «передовая» наша цивилизация? Что мы можем безусловно полезного принести этим людям? Вопрос, конечно. Новые технологии обработки земли – если захотят. Гигиена и начатки медицины – вещь нужная, но многие шаманы тоже неплохо лечат. Хоть и погибает много людей, но знания накапливаются и без нас. Только, медленнее, разумеется. Вопрос технологического развития и внесения новых технологий – так называемое «прогрессорство» – это вообще даже не та «палка о двух концах» а как бы и не обоюдоострый меч, и самая острая сторона этого меча – обращена к владеющему им. Не получить бы нам обезьяну с гранатой в собственном доме. При безусловных плюсах, улучшающих и облегчающих жизнь человека технический прогресс не только наполняет обиход людей полезными вещичками, облегчающими жизнь и труд – от железного плуга до компьютера, но и приносит в обилии орудия уничтожения себе подобных. Прежде чем внедрять новое – следует подумать о последствиях своих действий. Не в результате ли такого «внедрения» и мы очутились в месте, которое нам по большому счету ни к чему, и только взаимовыручка и дружба, ответственность моих ребят помогла нам вылезти из такой дыры и не загнуться в первые дни.

И что там вообще за город? Тысяча, две? Оно нам надо? Нас вон уже – больше полутысячи собралось, и это – единое племя. А там? Нет, уж, вначале – будем посмотреть, а потом только действовать. Как там говорил Гиппократ врачам «Не навреди» и «Излечись сам». Исходя их этих мудрых мыслей, и будем наблюдать и устраивать, в первую очередь, свою жизнь. А потом только помогать – по возможности и тем, кто этого действительно хочет и того достоин.

Глава 43

В трудах и заботах…

Неусыпный труд препятствия преодолевает.

Михаил Ломоносов

Май уже вступил в свои права. Мы продолжали пользоваться привычным нам календарем, хотя среди нас уже возникла мысль о замене привычного календаря на новый, разделяющий год по признаку положения светила на четыре части – сезоны между солнцестояниями и равноденствиями. На солнечном календаре – ровной площадке в два десятка шагов радиусом, были тщательно размечены отметки тени от положения центрального шеста, высотой около четырех метров, и наклонного, под углом 55 градусов, длины в два раза меньшей для измерения времени. Нехитрая обсерватория вкупе с наблюдениями за природой, позволяла фиксировать все интересные моменты в части движения светил, долготы дня. Заходя на площадку я думал про себя: «сохранить бы эти наблюдения, да вывалить в Интернет через пятнадцать тысяч лет аналитику колебаний метео за 15000-14000 лет до Рождества! Мдяя. Отнесут к шуткам и приколам, а наши записи за миграцией стад северного оленя, оценочные показатели средней численности стад северного сайгака в регионе? Разнообразить их можно было бы записями брачных криков смилодона и мамонтов с носорогами… Но… Магнитофон у нас пока не получался!»

Перед нашим выходом мы провели краткую ревизию пищевых запасов поселения на острове и подконтрольных нам племен Мамонта, Кремня и бывших Медведей – они же «Вновь рожденные». С учетом весенней охоты результат был неплох – если бы эти люди вели прежний образ жизни, и рождаемость была на старом уровне, то наших запасов консервов и сушеных дикоросов хватило бы им на пару, а то и тройку лет безбедной жизни!

Но вот уж фигушки, как любит выражаться моя супруга, когда к ней подкатываются с просьбами об организации внепланового празднества или дополнительной выдачи продуктов и материалов на нужды, допустим, отдаленного поселения. Пока не обоснуют просимое выкладками и расчетами, нормами потребления и всем таким прочим, да в двух экземплярах, да не завизируют у меня, Мады, Федора и еще пары лиц – просителю не видать требуемого как своих ушей. Господи, я собственными руками взрастил на острове пышное древо бюрократии! Простите меня, дети… Но без такого учета мы бы загнулись сразу. Эля в любой момент могла дать справку о количестве одежды и продуктов на складе, приблизительном запасе вооружения и материалов – металлов и сырья – кудели и кож для полотна и замши, по-моему, она была даже в курсе количества банок с вареньем, и того сколько их подчищали на текущий момент неугомонные лагерные сорванцы.

* * *

Племена пережили в эту зиму настоящий «киндер-бум». Если раньше женщина рожала в отдалении от племени, в лесу, так как считалось, что она в этот момент может попасть под влияние злых духов, и ей требуется особый отряд очищения, то и понятно, к чему приводил такой подход – младенцев выживала только пятая часть, а то меньше. До двенадцатилетнего возраста – совершеннолетия доживал один из десяти детишек. Но тут вмешались мы с Элей. Вождям и шаманам было предложено отправлять женщин перед родами не в лес, а под защиту могучего шамана и шаманки племени Рода, наделенных Творцом и женской богиней Гигиеной силой защиты женщины и ребенка. Те спокойно согласились – какая им разница. На самом деле. А матери племен, быстренько оценив возможную выгоду, стали сопровождать своих соплеменниц на остров за две-три недели до срока, а то и раньше, чтобы во-первых, чему полезному поучиться, поменять чего-то из товаров племени, разжиться обновкой или чем-нибудь вкусненьким. Этакий «выезд в столицу за колбасой времен застоя». Результат? Из пациенток нашего импровизированного роддома не помер никто, все дети родились здоровыми и крикливыми. Вопли мелких кроманьонцев и неандертальцев раздавались «из дома женщин» где те были оставлены до тепла. «Жрицы богини Гигиены» – жестко следили за чистотой, и немыслимое доселе дело, помогали в родах и первых днях. Нашими героинями были Леночка Солнцева, неандерталки Маленькая птичка (особа, похожая на вставший на ножки кубик, первое время по прибытии, и вполне себе ничего по меркам неандертальцев, после курса лечения эликсиром), Ветка Клена, а также бой-баба из племени Кремня – несравненная Гюльчатай, которая получила свое имя от Иры Ким (бывшая Матниязова) скучавшей по подружкам своей национальности, и в полушутку, в полувсерьез, принявшей ту «в татары» по причине плодовитости (настоящая правоверная должна иметь много детей) и легких тюркских черт лица. Эти девчонки сделали такое, чего никогда доселе не случалось в истории племен – сохранили в эту, кстати, довольно таки холодную зиму, всех детей и матерей. А наш «музыкальных дел доктор» – г-н Финкель Р. Э., ухитрился даже помочь даме с неправильным предлежанием плода, развернув ребенка в животе матери из поперечного положения в продольное, пока девчачья команда охала и ахала. Если человек талантлив – то он талантлив во всем!

Таким-то образом на острове собралась немаленькая женская коммуна, естественно с детьми. Женщины из союзных племен, распробовав жизнь на острове – в чистоте, с не изнуряющей работой по прядению, выделке и обработке кож (мяли кожаные полотна у нас примитивные валки, от ветряного привода), валом валили с просьбами разрешить им жить здесь. Причем основная часть их были вдовами с маленькими детьми – с точки зрения первобытной экономики – обуза для племени. Для нас это был подарок судьбы с одной стороны, с другой – бр… Представьте себе, что по лагерю носится безбашенная орда мелких оболтусов, различить которую между собой могут только матери, а к делу и учебе их не приставишь – малы, до пяти лет. Посильно, конечно, они помогают, — это общий закон этого времени, закон выживания. Но, господа, за таким помощником (помощницей) отдельно следить надо, чтобы мелкая мелочь не попала в приключения.

Пример? Ради бога. Пяток мелких, кажется двое – неандертальцы, трое – из кроманьонцев, впрочем неважно сие совершенно, полезли за малиной. А самые богатые и неисследованные заросли – естественно, на полигоне – стрельбище лучников. Результаты – стрела, пролетевшая сквозь мишень и окончившая свой путь в заднице у самого шустрого любителя малинки. Также – «микроинфаркт» у старшего на стрельбище и пятьдесят метров новой дорожки от женских бань до учебного корпуса, исполненной отделением стрелявших под руководством того самого старшего, за «раззвиздяйство.» Смотреть надо и стрелять как следует, и видеть не только мишень, но и за ней.

Решение, как это часто бывает, нашли по подсказке Эльвиры сами женщины. Выходом стал детский сад на благодатных просторах восточной части острова. Мы в пятнадцати минутах легкого бега нашли поляну, возвели там прочные хорошие легкие шалаши, крытые изнутри берестой по жердям, а сверху – дерном, сделали столовую, пищеблок и душевые. Наша Лена и Роксана переквалифицировались в нянь-управляющих детского садика, куда и свели всех мелких членов племени. Это было выдающейся идеей! В посильной учебе малышей принимали участие все наши ребята и наиболее цивилизованные члены из первых наших «неофитов». Для них с самого детства не было интересов выше, чем интересы племени атлантов – Рода Смилодона, как иногда, и чем дальше – тем чаще, называли нас, не было большей радости, чем узнавать новое, познавать окружающее, впитывая знания и самостоятельно добывая их с жадностью дорвавшегося до воды путника в пустыне.

Взрослые охотники, вначале поневоле, а потом со все большей заинтересованностью учили мальчиков и даже девчонок скрытно подкрадываться и выслеживать зверя, разбирать и читать следы; неандерталки и их дети, обретающиеся тут же в садике, показывали основы ментального общения, да что там основы – эти мелкие проказы при необходимости могли между собой разговаривать не произнося ни слова, при этом отлично понимая друг друга, и переходя на вербальное общение только при необходимости. Например, выпросить чего-нибудь у добрых взрослых. Стащить, если плохо прикрыта кладовка, в порядке организации индейского налета на форт бледнолицых – склад колбасы, тут звуки не нужны.

Даже вечно недовольные гномы, и те выделяли свое драгоценное время для занятий. А уж про братьев Ким я и не говорю – при каждой возможности они оказывались в саду, уделяя, конечно, большее внимание «перспективным», в отношении единоборств, конечно, малышам. Ирина, бывшая Матниязова которая, не найдя мужа и деверя дома, шла сразу вытаскивать забывших о времени родственничков из объятий малышни.

Ребятишек приобщали к спортивным играм – городкам, лапте, футболу и волейболу с волосяным мячиком – не хуже резинового, и за баталиями команд по вечерам собирались поболеть счастливые родительницы.

Только в рядах взрослых жителей частенько звучали предложения – в полушутку, полувсерьез, обнести строения детсадика забором этак в пяток, не меньше, метров – для защиты, нет, не детишек, а поселения от них. Я резко прекратил эти поползновения на ограничения свободы юных созданий, ограничившись устройством двухметрового плетня. Кто заберется вовнутрь – пусть сам и спасается. А пятиметровый забор, да еще из дубовых бревен… «Нет крепостей, которые нЭ могут взять бАлшАвЫкЫ, правилна, тАвариШ БЭрия, да?» – так кажется, говорил вождь и учитель товарищь Сталин? Ну, а я в подражание великим могу сказать только, что нет такого забора, сквозь который не просочились бы эти вездесущие, значит и нефиг огород городить!

* * *

Этот самый киндер-бум и урезал значительно наши продуктовые запасы, но мы не жалели – степь и лес полны дичи, до урожая продержимся. Основным объектом охоты были карибу, небольшие стада которых задержались на зимних пастбищах. Их отстреливали почти полностью, оставляя только телят, отлавливаемых арканами и боласами, или боло – веревками с камнями, либо шарами из твердого дерева на конце, запутывающими ноги жертвы. Телятами пополнялось оленье стадо, где вскоре молодняка стало больше, чем взрослых особей. Нашим чукчам здорово помогали хаски, без принуждения и обучения взявшие на себя ответственное дело пастьбы стад. И с охраной псинусы справлялись на отлично, атакуя любителей оленинки – шакалов и волков по два-три на одну волчью физиономию. При такой тактике, природной сметке этих собак получалось, что действуя этакими группами, стая наших зверей, не особо напрягаясь, могла порвать втрое превосходящего противника. Псы быстро нападали по очереди на стаю, разрезая ее на части. Тройка-пятерка самых сильных по одному рвала волков, быстро сводя численность этих окрестных хищников к нулю. С убыванием волчьих стай, хаски брались за шакалов и гиеновых собак. Мне рассказывал Длинный Бивень, старший оленеводов, с некоторым недоумением и с сожалением:

— Вчера, однако, десять волков приходили. Оленя кушать хотели. Пока я лук натягивал, зверя выбирал, мои три собака всех волков поели. Плохо, однако.

— Почему плохо?

— Шкуру портить, мех плохой – целый места нет совсем. Мне моя Колючая Шиповник говорить, ругать, что этот шкура годиться только детям игрушка шить, плохой, маленький, рваный, однако…

(Понятно, чьему авторству принадлежит гордое название оленеводов? Естественно, господин Ким поточил тут свою бритву, заменяющую ему язык. Иногда я всерьез беспокоюсь за него с женой – как они друг другу не наносят кровавых ран при поцелуях? «Однако» – тоже его «изобретение», насмешник сумел убедить бесхитростных детей природы, что это словцо – признак великого ума говорящего по-русски! Вот и вставляют теперь к месту и без места наши «водители оленей» свою «однаку», куда надо, и куда не надо.)

С хаски вообще поначалу понять не могли – они что, делением размножаются? С весной на острове появилось с десятка два пушистых шариков, тут же чуть не с боем разобранных женщинами и растащенных по племенам. Но… Собак меньше не стало! Стало даже больше. Я недоумевал, пока сторожевые посты не сообщили, что молодые кобели периодически покидают остров вплавь, на один-два дня, и возвращаются в сопровождении мохнатых «невест», и все стало на свои места. Стая жила немного обособлено от людей, на небольшой площадке, с удовольствием и как должное принимая заботу о себе и отвечая заботой обо всем племени. Отношения хозяин-друг-собака, сложились только у нескольких животных, ко мне прибился вожак стаи, который, разумеется, был окрещен мной Белым Клыком, сократившись потом до Бека. Кстати, имя Бек ему подходило больше – вы посмотрели бы на этого феодала в окружении подданных, когда он возлежит на возвышении у края площадки, а у подножия – валяется его стая мохнатым ковром! Вылитый восточный владыка! Ну или Акела из книги джунглей! Кожевники приучили хаски справлять нужду на одном месте, и регулярно за ними убирали «продукт», используя его потом при очистке шкур от волоса для выделки тонкой оленьей замши и пергамента. Спустя какое-то время мы и понять не могли – как же мы раньше жили без этих преданных и веселых голубоглазых зверей!

На беду кожевников и сохатых окружающих лесов, но к великой радости женской части «попаданцев» моя жена восстановила рецепт получения замши и технологию производства «лосин», которые когда-то носили гусары и прочие кавалергарды. Эти штанишки в изначальном варианте снимались единым куском, гм, с задней части оленя или лося, так целиком перерабатывались в замшу, и потом в сыром виде натягивались усатыми модниками на ноги. Современные женщины носят этот предмет туалета ежедневно. Только из искусственных тканей, конечно. Только лишь появилась возможность, стать обладательницами модного прикида возжелали вначале дамы, которые были знакомы с ним в прошлом. Потом – естественно – подтянулись и другие прекрасные чаровницы. Над лосями и прочими оленями нависла угроза – или быть положенными на алтарь моды, которая, как лесной пожар разлетелась по всему племени Рода, а потом перекинулась на соседей, или добровольно сдавать заднюю часть шкуры на тот же самый алтарь, блин. И с этим сделать ничего было нельзя – увы, оставалось только выполнять капризы наших самых-самых. Поэтому большинство оленьих шкур зимней добычи была переработана на эти, будь они неладны, лосины. Хорошо еще передняя часть шкур использовалась по прямому назначению. А то бы и мы без штанов ходили.

Что касается мод – мы особо не изощрялись. Фасоны парок, унтов, простых рубах и штанов-портов нами были взяты за основу одежды. Племена-союзники одевавшие еще недавно шкуры внаброс, получили роскошные двухсторонние парки и шубы, практичные унты и торбаса, не дающие человеку замерзнуть зимой и привязывающие его на всю зиму к костру в пещере. На лето – мокасины и плетеные лапти, рубахи и порты – мокасины и унты шились одним швом жилами оленя, разбухающими от воды и затыкающими дырки от грубых наших игл, и делающими обувь непромокаемой. Лапти научились плести с невероятной скоростью – пять минут и простейшая легкая обувка готова, хоть соревнования устраивай. По лаптеплетству. Или лаптеплетению? Наш фасонистый народ целые модельные ряды этой обувки понапридумывал – и тапочки – крокодилы типа, как у Хоттабыча, и почти туфельки, и босоножки, и здоровые калоши – это на легкие мокасины, зазря что б по камням мокасин не драть. Целая лаптестроительная промышленность. А брюки-порты и рубахи в охотку украшались вышивкой и бисером. Легкие замшевые куртки, безрукавки и брюки служили одеждой осенью и весной. Без особых изысков, но надежно и практично. Меха изредка добываемых мелких хищников – лисы, куньих, и рыси, при случае использовались как отделка и материал на шапки. Для шуб соболей-хорьков было маловато. Волчьи безрукавки и шубы пользовались бешеной популярностью у Стражи – почти как парадно-выходная форма. По будням стража шастала по лесам в грубом подобии камуфляжа – испятнанном одеянии бесформенном, но теплом, представляющим из себя модифицированные варианты обычной одежды, а модификация касалась в основном карманов и наличия этакой разгрузки, наполненной массой полезных мелочей – кресала, точила, крючки-шила, дополнительные ножи, в том числе – метательные, короче говоря – все, на что мужская фантазия способна, то и таскали с собой, хомяки. Говорили, что если любого стражника взять за ноги, и тряхнуть, как следует – из него выпадет два штатных комплекта оружия и недельный запас провизии. Не знаю, не пробовал, но – кажется, правда. Сверху это «великолепие» прикрывает в любое время года плетеная из крепких веревок сетка-костюм, могущая при случае послужить рыболовной вершей, а в обычном применении – щедро украшаемая веточками, листиками, сучочками, из-за чего оный субъект в лесу похож на шуструю кочку, передвигающуюся по своим делам, а если не передвигающуюся – то… ни на что не похож. Ибо – нет его. Нет – и все.

* * *

Всю зиму шло ударными темпами строительство домов на восточном побережье – туда планировался перенос жилого поселка. В первую очередь делали дома для молодоженов и семейных пар общества. Аккуратно снимались деревья, сразу прокладывалась канализация и водопровод в глиняных глазированных трубах, водосточные канавы отводились к озеру через отстойник, слив канализации планировался через септики для каждого дома. Конструкция домов предусматривала при расширении семей возможность пристройки дополнительных срубов, без нарушения архитектурного стиля. За основу взяли русский стиль, как более отвечающий температурным условиям Урала. Внутри большого двора, обнесенного забором, изготовленным из продольно распиленных нетолстых бревен, располагались изба-пятистенок на первое время, с широким «гульбищем» над первым этажом, куда вел просторный ход со двора. В жаркий день семья могла, к примеру там и пообедать с гостями. Разумеется, внутри двора не забывали о службах и сараях. Конюшни, птичьи фермы, планировались общественными, и построена была только птицеферма. Ребятня постарше должна «была поставить» летом птенцов – слетков уток, гусей, глухаря, перепелок и тетерева. Летнего отлова прошлого года просто пока получилось маловато для бесперебойного функционирования фермы – часть съели, часть – увы, передохла. Отучить пленников от полетов решили самым простым способом – путем подрезки маховых перьев на крыльях.

С началом апреля мы провели посевные работы. Женщины в составе пятидесяти человек, вооруженные бронзовыми мотыгами, споро в пару дней буквально вспахали и засеяли огород около двух гектаров, удобных для посева местах острова. Внесенное в почву содержимое компостных ям и туалетов, перемешанное с солидным количеством золы, давало надежду на серьезный урожай. Земледелие медного-бронзового веков первоначально основано было на палке-копалке, после применения которой в подрытую землю бросались кое-как семена. Мотыги, небольшие грабли и трудолюбивые руки наших женщин сотворили чудо – осень принесла приятные хлопоты, связанные со сбором небывалого урожая. Попробовали пахать простейшим плугом – по типу римского – я его конструкцию хорошо знаю, так как часто на уроках ребятам демонстрировал. Плуг сделали – благо, он в основном – кроме ножа и лемеха деревянный, включая колесо-направляющее. Вспахали около двух десятков соток на подходящей поляне – прекратили – пока – за отсутствием тягла. Нужно срочно отлавливать телят бизонов и делать из них волов – людям просто тяжело. Поэтому, хотя сделали и деревянные многорядные бороны, сеялки-культиваторы, решили дождаться быков-волов, и специально обратились через гонцов к соседям, живущим поблизости к степи с обещанием щедрых даров за телят бизонов и туров.

Сделали вырубки подходящих под пашню полян на восточном берегу острова и ограничились – до срока земледельческими работами, включающими в себя охрану от вредителей, прополку методой народной стройки раз в неделю и удобрением.

Закончив на острове, дамский десант побывал в трех наших племенах, и отправил делегаток-преподавательниц к «волкам». Шаман Падре (бывш. Падла) ноу-хау не понял, однако на эксперимент согласился – тем более, что пришедшая делегация принесла с собой и инструмент. Но если в наших «коренных» племенах земледелие было уделом женщин, то здесь Падре выгнал своих мужиков, и настоятельно «попросил», под страхом гнева духов земли, заняться этим делом. Он даже совершил над посевами в пойме ритуал, связанный с плодородием – станцевал, постучал при скоплении народа в бубен, и уединился в шалаше на поле со своей женой на целую ночь, заявив, что процесс сей принесет урожай и полю племени. Ход мыслей стандартный, но для этих времен он был новатором, давшим начало ритуалу, который обычен во многих земледельческих народах и по день нашего «выпадения из реальности».

Как докладывали в рапортах времен застоя у нас на Родине: «Посевная выполнена досрочно», в общем – слава КПСС, аминь.

Надо срочно развивать, чуть ли не в первую очередь сельскохозяйственное производство у себя – оно обеспечит и устойчивую продовольственную и независимость острова. Мощь Римской империи не только зиждилась на тяжелой поступи имперских легионов – хотя и они не последнее дело. Она – прежде всего в труде римских земледельцев и ремесленников, обеспечивших легионы всем необходимым и создавших систему снабжения, при которой эти легионы не нуждались ни в чем. А как только эта система давала сбой – содрогалась и сама империя от солдатских бунтов, и солдатские императоры заливали Рим кровью.

* * *

Гномы с «к ним примкнувшими» не покладая рук и вылезая со своего «свечного заводика» творили запасные части для телефонной сети. Электроэнергию добыть было проще простого. Электролит – уксусная кислота получалась побочным продуктом при добыче древесного угля – основного пока сырья для нашей металлургии. По периметру озера день и ночь горели ямы для отжига, снабженные посудой для сбора дегтя и угля. Летучая бригада в десять человек углежогов, как «мороз-воевода» дозором обходила «владенья свои», осуществляя профилактическую рубку леса, выбирая под уголь и золу для щелока нестроевой лес, диаметром от десяти до двадцати сантиметров, обрезь строевого, негодную в дело. В таких местах нами были сделаны две стационарные ямы под хвойные и лиственные, а также перегонный куб для скипидара и канифоли. Пока доходил под надзором одного человека уголь в одной из ям, остальные заполняли ямы во втором месте, тушили предыдущие – по сроку готовности продукта и шли дальше. Такой поточный метод не сводил лес под корень, как раньше бывало на том же Урале, расчищал от подроста – молодые деревья пород, годных под жерди, а также рукояти, древки, ратовища и прочую длинномерную деревянную мелочь, аккуратно вырубались и складировались в таких пунктах сбора – для сушки. Пункты были оборудованы землянками с печами и душевыми, и были пригодны для работы в любое время года. Гномы посылали грузовые пироги, которые разбирали готовый уголь и другие нужные материалы. Позже эти пункты превратились у нас в своего рода фактории, где жили одна-две семьи, следившие за угольными ямами, отпускавшими товары на обмен соседним племенам, и ведшие учет. Туда же свозились и добытые полезные ископаемые от руды и минералов до поделочных камней. Получалось удобно – только полезное приходилось прятать от чужих глаз, могли унести проходящие охотники – как ни гоняй, но иногда такие случались.

А с электричеством – еще в феврале мы испытали электрохимические батареи, золото с железом в уксусной кислоте дали вполне приличную гальваническую пару с хорошими напряжением и силой тока. Эльвира вовсю экспериментировала в своей лаборатории, у нее работали ученики, завороженно наблюдая за превращениями элементов, появлением удивительных вещей. Родственникам в племенах во время нередких «увольнительных», мы специально ввели это в практику, рассказывались небылицы о великой колдунье – матери племени Рода. Выросши и поняв природу химических реакций и физику явлений, ученые выпускники, посмеивались над своей же детской наивностью. А легенды… Легенды остались. Нынешние обитатели мира, ставшего нашим, прекрасно знают имя, фамилию и отчество Великой Хозяйки Медной Горы!

Мы были в шаге от создания телефонной связи. Материальная база только была слабловата. С соседними племенами мы уже общались – путем дымовых сигналов наладили первичный обмен, и при необходимости могли вызвать например, помощь, но передавать слова – пока не было технической возможности. Гномы уже тянули проволоку, но за другими делами это выходило не быстро. Но уж проволока у нас была! Рокфеллер обзавидовался бы. Не каждый знает, что золото – самый пластичный, из металлов, не коррозионный, высокой электропроводности. И главное его у нас было очень много – неразработанные россыпи Миасского золотоносного района снабжали нас в количестве более необходимого сейчас. Образовывался запас. Полученный при плавке металл раскатывали или в пластины, толщиной менее десятой миллиметров – шел на производство зеркал, и в проволоку, примерно такой же толщины. По свидетельству Плиния, древние египтяне вообще ухитрялись получить фольгу толщиной четыре микрометра! А мы что, хуже? Фольга шла на зеркала, доспехи и украшения позолачивались гальваникой целиком или частями.

В племенах нашлись художники. Удивительного таланта люди, рисовавшие на стенах пещер животных, на которых не могли наглядеться наши бывшие современники, развернули целое производство. Резьба по мамонтовой кости, узоры, покрывающие одежду и утварь, бисерное плетение девичьих украшений, картины охоты, в которых люди, избавившиеся от суеверного страха изображать людей же, стали рисовать предельно реалистично – изображения окружающих людей и зверей, и фантастично – сюжеты. Чего стоило нарисованное с величайшей тщательностью полотно (убью Маду, ей-Богу – такой кусок холста отдала, и на что), вывешенное в общей столовой – нашем первом «полномерном» доме, с настоящими печами, окнами из прозрачнейшей слюды, размером сорок квадратных сантиметров пластинка, добываемой в районе горы, названной в наши времена Слюдянкой. Полотно изображало с величайшей степенью похожести – как живые, право слово, Учителя и Учительницу, сходящих к людям (племя неандертальцев и Кремней, по сияющему мосту с небес на остров Веры! Рафаэли, блин, Микеладжевичи Репины первобытные мои! Хотел снять – ибо нефиг культ личности за семнадцать тыщ лет до оного, и что вы думаете? Не дали снять – ни старые, ни новые члены нашего коллеФтива. Первый случай такого единодушия! Вот так и рождаются нездоровые религиозные течения, мать их! Бе…

Оттуда же, с района Слюдянки, килограммами перли и золото, в основном крупные самородки, мыть песок Люди Волка гнушались, видите ли. ВолкИ позорные. Никакие убеждения не действовали. Аргумент один – тебе мало, Учитель? Только скажи, мы принесем сколько надо. За совсем ма-а-ленькое копье, ножик, и так далее – по весу! А это – дрянь, мягче камня, только что блестит, если потереть… уговорились принимать золотишко по цене медных изделий – один к пяти. То есть – пять весов золота к одному весу изделия. И ничего я не эксплуататор и не выжига – медь мы вырабатываем «в поте волосатого лица», а «голда на земле валяеццо». Вместе с золотом обильно шла, конечно, и обманка-халькопирит, но ее тоже брали наши скупщики но уже по совсем небольшой обменной цене, так как из пиритов получаются отличные кресала. Я был готов только касситерит забирать по весу, да и еще доплачивая. Но его Чака с бригадой старателей таскал весьма исправно, принося по сотне, а то и больше кило в неделю, командой из пяти человек. Пользуясь своим звериным, прямо слово, чутьем, неандерталец по запаху отыскивал необходимые минералы. Я часто нахваливал его при Маде, говорил, что он – основа нашей металлургии, и, смотрю, авторитет его у Мады вырос чрезвычайно. Эволюция отношений – вначале она подчинялась ему по необходимости, как единственному взрослому мужчине стада, потом – упал наш Чака ниже плинтуса, стал простым прихлебателем на птичьих правах, которого могущественные учителя почему-то не прогнали прочь, но сейчас – шутка ли! Мада – глава пошивочной мастерской, правая рука в этом деле у Матери Рода – Эльвиры, а супруг – главный «металлоискатель» – тоже фигура не из последних!

* * *

Готовили усиленно товары на обмен. Из достижений прогресса, недавно освоенным Хромовым Егором и Эльвирой – как консультантом по изготовлению красителя, стоит отметить получение настоящего бисера, пока больше по размеру приближающимся к бусинкам, но, зато – цветного! Сегодня гончарка отливает этот продукт завоевания Африки килограммами и на достигнутом не останавливается. Получается – чистая вата. Ну, это на мой взгляд, цвет бледноват, стекло мутновато, короче х…вато! Однако, народ считает – блестит хорошо, и дырочки на положенном месте, чего еще бедному крестьянину надо?

Для обмена подготовили и подчистили все возможные запасы металлических изделий – даже железные изделия есть в ассортименте для торговли – наконечники для стрел, ножи с короткими лезвиями, ножницы, иглы, шила. Мы пользуемся ножницами давно – это было первым требованием наших модниц. То, что может пойти в качестве оружия, к обмену предлагаться не будет. Даже наконечники стрел для обмена – охотничьи. Тем не менее, запас вооружения – наконечники копий, ножи и тому подобные орудия – лежат в запасе

«Богатства» наших союзников скромнее, но после долгих обстоятельных споров и дележа, ужимок и прыжков, пуще того – коллективного обещания начистить хитрую… рожу, в общем одному ушлому товарищу из племени Волков, мы договорились с вождями торговать всем и всем вместе, а выменянные вещи потом поделить сообразно вкладу каждого союзного племени в общее дело и по необходимости, все равно живем по сути, одним племенем, такой вот первобытный коммунизм. На пробу в обмен взяты экспериментальные изделия из обрезков шкур и материалов крапивного и конопляного полотна – маленькие девочки наловчились делать из них симпатичные игрушки – зверята получаются очаровательные, с глазками-бусинками, волчата, мамонтята – весь окружающий нас зоопарк эоцена. Часть этих игрушек, не пошедшая в наш детский сад и отдана самоотверженными ребятишками как вклад в дела племени. Целая комиссия мальков отбирала, со вздохом расставаясь с возможным объектом обожания. Но племени надо, и потом, не последнее отдаем, видишь – еще сколько. А как же! Каждый ребенок, с момента как он встал на ноги и начал разговаривать, считает себя полноправным членом племени. Без скидок на возраст, но посильные при этом требования вкупе дают изумительный результат воспитания взрослой ответственности.

* * *

Как-то так оказалось, что традиционное для Мамонтов кожевенное производство, торговля дублеными шкурами мамонтов, тихо сошла на нет. Этот продукт был нами скуплен на корню еще осенью, в процессе переселения к нам, и наверно долго не появится. Но – племена охотников на мамонтов передали клич по степи, что пришельцы готовы научить людей более легкому, безопасному, но тоже достойному настоящих мужчин способу пропитания. Это – пастьба оленей и животноводство вообще. Удастся заменить мамонта бизоном в пищевой цепочке хотя бы части племен – дело спасения мамонта и носорога будет почти исполненным. И количество людей будет расти быстрее. Каждая такая охота уносит жизни от пяти до десяти человек, а косвенно – и больше. И это только в одном племени-семье, что и так невелико по размеру. Животные убивают и калечат людей. Носорогу как-то не хочется, чтобы его ели и всеми силами лохматые горы мяса стараются этому воспрепятствовать. Таким образом, численность племен растет со скрипом.

На примере окружающих нас племен-общин, видим, как начинается производственное разделение и собственно, неолитическая революция – переход от хозяйства присваивающего к производящему. Века практики дали людям-охотникам превосходные самые простые и надёжные способы обработки кож. Люди делают замшу, примитивно дубят в растворах золы, коры дубовой и ивовой, ловко снимают и очищают шкуры от мездры. Кожа, рог, бивни – главный «товар» в обменной торговле. Мы дали лишь улучшение технологии дубления золой и корой ива и дуба, в рамках применения для этой цели посуды из глины и бучильных чанов из дерева, использования экскрементов собак для очистки кожи от волоса при изготовления замши, и здоровенные мужики, раньше слонявшиеся по полям, по лесам в поисках добычи, а потом пировавшие месяцами, теперь заняты большую часть светового дня, обеспечивая производства острова кожей, свои семьи – пищей, участвуя по желанию в зимних охотничьих экспедициях. Сегодня кожевенное производство стараниями людей Мамонта налажено хорошо.

Племя ремесленников – людей Кремня отстает от них, но значительно опережает в обработке камня и дерева.

Кремни «выдают на гора» улучшенные варианты каменных ножей, копий, даже сосуды освоили – водяное колесо на Бобровом ручье обеспечило крутящим моментом огромные шлифовальные круги, токарные станки по камню. Шлифовальные пасты готовятся на основе глины с присадками – долблеными кремнеземами и прочими «секретными добавками». С «секретами» господа шпионы могут ознакомиться в «Березовой книге знаний», библиотека работает в часы работы школы. Добро пожаловать.

К югу – сейчас я уже знаю точно, давно начаты одомашнивание животных – лошадей для использования в упряжи, кажется, есть и овцы, и козы. Верблюды – двугорбые бактрианы на себе, как и десятки тысяч лет спустя, несут грузы от моря до моря, получая от людей пищу, воду и защиту.

Все, что удается нам найти, узнать, вспомнить, — записывается на листы бересты. От неудачного опыта варки варенья, до процесса выплавки чугуна. Курьез – гномов чуть инфаркт не хватил от того, что записи температур, режима плавки и мощности – весь процесс одного из не особенно удачных экспериментов, записанный на бересту, улетел по неосторожности помощника в расплав и сгорел. Пишем всё. Хотя бы для того, чтобы не повторять ошибок и неудачных экспериментов.

Глава 44

Были сборы недолги…

«Скоро сказка сказывается…»

из сказки, разумеется

В первых числах мая мы отправили две экспедиции.

Первой отправилась большая объединенная партия охотников от четырех племен. Цель ее была загонной охотой отловить молодняк животных – лошадей, и если получится – бизонов и коз. Об овцах мечтать не приходилось – животные предки этой скотинки бегали пока по просторам современной нам Турции, Сирии и северной части Ирака. А вот коза – одно из первых прирученных животных. Одомашнена на Ближнем Востоке, приблизительно 9 000 лет назад. Предком домашней козы был дикий бородатый безоаровый козёл. Я надеялся на возможность встретить этих предков упрямого, на безусловно полезного домашнего скота у нас на отрогах Уральских гор. Тем более, что данные о козах и овцах, имеющихся уже у некоторых племен, нам были известны. А вот по поводу лошадок, остро необходимого нам транспортного средства, нужно было озаботиться всерьез. И шансы на успех были огромными – стада лошадей в великом множестве кочевали по лесостепи, при раскопках Аркаима нашего времени были найдены части упряжи и повозок. Охотников вооружили по последнему слову техники острова Веры, и «проинструктировав до слез» выставили с наказом не возвращаться без молодняка вон из поселка. Не найдут диких – хоть чего-нибудь наменяют в селеньях. Для этого дали им хороший обменный фонд – посуду, наконечники для стрел, хозяйственные ножи и бисер.

* * *

Вторую экспедицию я отправлял, скрепя сердце. И не хотелось бы – но делать было нечего, необходимо решать проблему генофонда гигантопитеков и неандертальцев. Любой специалист моего времени скажет, что предельное число, при уменьшении которого начинается вырождение – десять тысяч особей одного вида. Пока не завершилась межвидовая война кроманьонца и неандертальца, нужно было спасать – пожалуй, спасать обоих – на примере нашего поселка я с каждым днем убеждался, что межвидовое сотрудничество ведет только к пользе, а не во вред общему развитию. Неандерталки с Чакой уже дали нам много такого, что никогда я себе и представить не мог – хотя бы способность к невербальному общению. Не телепатия пресловутая, но – обмен и понимание на уровне образов и эмоций – это что-то. На больших расстояниях люди племени могли подавать друг другу примитивные сигналы, передавая боль, страх, удовольствие, что тоже немало, согласитесь, для нас, отрезанных от всех видов дальней связи.

Ничего магическо-волшебного я в этой связи не вижу. Мы не удивляемся радио – хотя это по сути улавливание и усиление электромагнитных волн, распространяющихся в эфире с помощью приемников и передатчиков, построенных на принципе резонанса. Если грубо представить – наш организм – тоже приемопередатчик электромагнитных волн, с помощью электричества мозг управляет всеми процессами в нашем организме, нейроны мозга излучают электроэнергию. Чего удивительного в том, что какие-то виды развили эволюционно способность улавливать и усиливать такие волны? Мы не удивляемся электрическому скату, дельфину биосонаром улавливающему направление в мутной воде, летучим мышам, ориентирующимся в темноте при помощи ультразвукового локатора, сами снимаем электроэнцефалограммы – и говорим о сверхъестественной природе телепатии, назовем ее так, хотя на мой взгляд лучшее слово здесь будет именно невербальное общение посредством биоволн. Неандертальцы и высшие млекопитающие в той или иной степени им владеют. Человек разумный сохранил достаточные остатки этого чувства. Кто не слышал или не чувствовал «чужой взгляд на спине», особенно если этот взгляд – недобрый? А владельцы кошек и собак в подавляющем большинстве уверены, что они вполне понимают и общаются с питомцами без слов. Неандертальцы стали для нас кем-то наподобие инструкторов по плаванию, грамотно «бросившими» учеников в водоем, чтобы те «вспомнили» как надо плавать. А потом – немного усовершенствовали врожденное умение, понудив использовать его ежедневно, за что им и спасибо, и наша посильная помощь в том, чем можем помочь.

Уходила в экспедицию и Кла, оставляя Гаврилку на наше попечение. Командиром экспедиции был назначен Костя Тормасов, с обязанностью вести дневник и присматривать «полезности» по дороге в части ископаемых и зверей. Особо, как и первой группе, этой велено было посмотреть, где кочуют стада диких верблюдов – тоже легко приручаемого животного и полезного для нас в качестве источника шерсти, молока, мяса, а главное – прекрасного транспортного средства. Но на ловлю приказано было не отвлекаться. Посмотрели, записали – и пока все. На усилении с ними шли десять охотников из племен Возродившихся, Кремня и Мамонта, чрезвычайно гордые оказанным доверием. Путь предстоял дальний – к Каспийскому морю, по реке Урал, для безопасности водным маршрутом на пирогах. Родственников Кла по ее объяснениям погнали именно оттуда, откуда-то из устья Урала. Ее родня кочевала между дельтой Волги и Уралом. По пути была большая вероятность встретить и стада неандертальцев. Я рассчитывал, что даже если и тех и других явится да хоть и по сотне человек, Тургояк способен прокормить такую прорву народа. Увеличим добычу мяса и рыбы. Ведь сами пришельцы на месте сидеть тоже не будут. Малые охотничьи партии получили задачу разыскать подходящие места для стоянок вокруг озера. Людей, если они появятся, я планировал приобщить к добыче руд и лесозаготовкам, оленеводству, наконец.

Самыми большими у нас были грузовые лодки, поднимающие около тонны груза, или десяток человек. С помощью нехитрых манипуляций, две ладьи можно было, связав, превратить в катамаран, который мог поднять уже до полутора тонн, если нагрузить решетку между ладьями. Мог этот агрегат ходко идти и под парусом. На треугольной мачте крепился подвесной парус на двух жердях, позволяющий судну идти круто к ветру. На переноску катамарана требовалось минимум четыре человека, нести конструкцию нужно было не так чтобы далеко – около двадцати километров, до русла Урала, я полагал – справятся. На помощь в переноске припасов отрядил десять оленей с вьюками и два десятка молодых женщин, помогать в сборке конструкций, когда те освободились от посевной. С окончанием посевной и тронулась экспедиция по поиску родни, вместе с охотниками – «приручателями». На середине Урала их пути разойдутся, каждой группе – свой маршрут. К осени – сезону «Большой Охоты» группы должны были вернуться домой.

Глава 45

Путевые заметки

«Гладко было на бумаге, да забыли про овраги… А по ним – идти….»

приписывается первому картографу в истории

Отправив две «вспомогательные» экспедиции, собрались в поход и сами. Последние наставления, слезы и прощание на берегу озера у нашего причала. Безмолвный строй стражников, который застыл в полных доспехах – при панцирях, шлемах с личинами, кхукри, пальмы и топоры, луки с запасом боевых и охотничьих стрел, щиты, плетеные из тальника, уже усиленные умбонами[24] и обтянутые добротной кожей бизона, кистени засунуты за пояса – на каждом навьючено примерно пятнадцать килограммов, но ребятам такой вес не в тягость – на тренировках и марш-бросках таскают и побольше. Рюкзаки у всех членов от объединенных племен наполнены обязательным набором «первобытного выживальщика» – кремень и пиритовые кресала, с трутом упакованы в кожаные мешочки. Ну, и другие полезности, наличие которых придирчиво проверяет Федор, остающийся за меня руководителем поселка. Эля стоит в стороне от дел руководства – ей хватает дел хозяйственных и ученых. А еще уроки в школе – тоже нагрузка, для женщины.

Гном Док тянет с собой целую полевую кузницу и набор доморощенных реактивов для одному ему, и Эле – естественно, она у нас самый главный алхимик, известных опытов. Грузятся на оленей – они потащат тюки до реки Миасс, по которой спустимся поближе к Аркаиму, наши продукты и тяжелые юрты для житья, а потом олени уйдут к местам пастбищ, а мы потащим оставшийся груз – он должен уменьшиться – припасы ведь израсходуем, на ручных тележках.

Федор суетится и нервничает – такая ответственность ложится на него, что и представить страшно, но он горд оказанному доверию, добавилось солидности. Парень дотошно раз разом снова проверяет – все ли взяли НЗ из продукта типа индейского пеммикана[25] на два дня, удобно, можно перекусить на ходу, глиняные тонкостенные фляги с оплеткой из тонкого тальника, украшенные бисером, и не сожрал ли кто из новеньких свой сухпаек, и у всех ли есть запасные портянки и обувь. Припоминает кому-то мне неведомые грехи, демонстрируя потенциальному «залетчику» кулак, требует не подвести. Малый показывает все признаки добросовестного командира, отправляющего подразделение в длительную командировку. Вроде бы все в порядке. Парни-стражники в десятый раз подпрыгивают, демонстрируя подгонку снаряжения. Наконец удовлетворенный командир подает команду «Смирно!» и докладывает, что в мое распоряжение прибыли столько-то человек, с таким-то вооружением, для таких-то задач, и он передает в мое командование, а сам просит разрешения убыть в расположение. Точка. Последние объятия остающихся и уходящих, даже слезы – у меня ревет на груди Элька, я прямо таки расчувствовался тоже, но виду не подаю, а подаю команду на выход.

* * *

Урггх – так его звали соплеменники, бежал ровной рысью по знакомой дороге – два теплых сезона назад стадо уже проходило в этих местах, и тогда он, впервые получивший копье и дубину, вернее – право на них, так как и то, и другое он сделал сам, шел с охотниками по следам кочующих стад, подбирая ослабевших животных. Его племя было очень большим – больше полной руки, только охотников. Детей не считал никто. Женщины из необремененных на данный момент детьми, тоже считались охотниками, и почти ничем не отличались от них. Благодаря тому, что племя не разбегалось, подобно другим родам и стадам, оно выживало и свободно кочевало по просторам степей и лесов, выбирая дороги по принципу – идем туда, где добыча. Если добыча встречалась – она немедленно убивалась, и если была достаточно велика туша добытого зверя – то племя оставалось около добычи столько, сколько требовалось для того, чтобы ее съесть, или до того, пока мясо не портилось окончательно. «Испорченным окончательно» считалось мясо, от которого отворачивались шакалы, но которое еще могли съесть грифы или гиены. Тогда племя рассылало во все стороны разведчиков, которые искали следы добычи. В обмазанных глиной грубых корзинах племя несло с собой главное достояние – красный цветок, который надо было все время кормить. За этим следило сразу три человека и цветок жил в трех корзинах, среди углей и гнилых деревяшек, как нельзя лучше хранящих его в себе. На привалах люди выпускали цветок на кучи сухих бревен и палок, и тогда цветок жадно набрасывался на предложенное лакомство, согревая людей своим теплом. Ему давали мясо убитой добычи, которое становилось мягким и вкусным, после того как он оближет это мясо своими алыми губами.

Но упаси дух предков, оставить без присмотра красный цветок! Мясо, положенное для того, чтобы сделаться мягким и ароматным, вызывающим обильную слюну куском, он сожрет сам, и оставит растяпе только черные угли, а то и уползет червоной змеей в ближайшие кусты, и дальше – в лес, степь, для того, чтобы ринуться оттуда на неосторожных глупцов пожирающей все живое алой бушующей бурей, и не спастись от этой огненной стены, не убежать!

Ургх был разведчиком, и его задача была все рассмотреть рассказать старшим о том, что видел. Слов у него было немного, и поэтому все заменялось танцем. Руки над головой скрещены с растопыренными пальцами – лось, олень, много лосей – показал на себя, сделал «знак лося», и показал сколько лосей – столько пальцев. У Ургха хорошо получалось рассказывать, его все понимали. Поэтому он был лучшим разведчиком, и ему всегда доставался достойный его кусок и лучшая женщина. У Ургха был низкий лоб и большие надбровные дуги, и назывался его вид – «Человек выпрямленный» (Pithecanthropus erectus или Homo erectus) и сидел сейчас этот эректус в густой кроне ивы на берегу Миасса и с недоумением и любопытством наблюдал за невиданным зрелищем – скоплением странных людей, невиданного им раньше племени. Людей было много, пожалуй, столько взрослых мужчин, сколько людей в его племени, считая женщин – всех, и детей – всех.

Люди, спокойно расхаживали среди оленей-карибу, законной добычи охотника (если его еще удастся поймать, конечно). На карибу были странные мешки, похожие на те, что носило на себе племя, перебираясь на новое место. Освобожденные от мешков, животные, пофыркивая сбились в небольшое стадо, и принялись невозмутимо пощипывать траву и мох. Иногда олени подходили к корытцам, на которых люди рассыпали сушеные грибы, посыпанные порошком, по запаху – солью, этот сладостный аромат тонкое обоняние Ургха не перепутало бы ни с чем. На поляне росли на глазах изумленного дикаря купола сооружений, непохожих ни на что, из виденного им раньше – разве, на пузыри в лужах после дождя, только намного больше, и эти пузыри были из шкур. Зрение у Ургха было хорошее, и за происходящим он наблюдал с подветренной стороны. Широкий расплюснутый нос жадно ловил незнакомые, но вкусные запахи, доносящиеся от людей и животных. Его удивляло присутствие еще одного вида жителей леса и степи – рядом с людьми и животными вертелись собаки! Собаку тоже можно было съесть, при удаче попав в нее камнем, например. Но только при большой удаче – больно ловкая и увертливая тварь. Но мясо ее намного вкуснее волчьего, и уж ни в какое сравнение не идет с мясом носорога, провалившегося в полынью неглубокого болотца, которого племя убило прошлой зимой и благополучно перезимовало около трупа, обглодав до костей – мороз сохранил мясо свежим. Ургх наблюдал, размышлял, но представить себе не мог, что за ним тоже наблюдают. Когда он уже совсем было собрался прыгнуть с ветки, на которой он сидел, и отправиться с докладом на стоянку, его бесцеремонно ткнули в мягкое место пониже спины чем-то очень острым, и осведомились грубым голосом:

— И долго ты собираешься на наш лагерь пялиться, задница мохнатая? Не надоело? Интересно – так подойди, познакомься. Чего шпионишь?

«Хомо Эректус» сказанного не понял, зато понял очень хорошо, что его дела очень плохи. Быть пойманным, когда подсматриваешь за чужим племенем, это… в общем, хуже только оказаться на дороге у разъяренного носорога. У носорога зрение плохое, но это – проблема тех, с кем он встретился на пути, про это еще австралопитеки были в курсе. Спасти его теперь могла только скорость. Птицей он скользнул с облюбованной ветки, рассчитывая броситься наутек, и убежать, конечно. Но… Хомо эректус предполагает, а стражник лесной стражи располагает приспособлением, называемым бола. Чем этот стражник не располагает – так это желанием мараться об вонючую шкуру эректуса, отлавливая его с помощью рук. А посему с гудением раскрученные камни потянули за собой прочный канатик из вяленных оленьих кишок, долетели до шустро перебирающего лапками питекантропа, видно решившего, что опасности встречи с сердитыми дяденьками, находящимися в состоянии численного превосходства и крайнего раздражения, он избежал. А долетев – обвились вокруг «тронутых грязью и загаром волосатых ног», воспетых отцом А. Менем в бессмертном танго, и повергли его наземь. Бинго. Кончился забег. Финиш. Попытавшегося подняться бегуна, не оценившие его резвости и скромности (в смысле – скромно отказаться от гостеприимства нашего) почествовали гирькой кистеня по бестолковой головушке, принявшей опрометчивое решение удрать от стражей. Затем он был упакован со сноровкой пары пауков, готовящих себе сытный ужин, в веревочную специальную для таких случаев сетку, и был доставлен в лагерь пред мои ясны очи.

* * *

Мы с самого начала применяли кистени, шар которых был укатан в войлок – эффективное нелетальное оружие. Братья Ким разработали на основе техники владения нунчаками технику работы боевым кистенем. И нунчаками неопытный пользователь может себя от души отоварить, даже сломав чего-нибудь, а уж неловкий «кистенемахатель» находится в двойной опасности. Движения бойца просты, обучиться им просто, но они должны быть затвержены до автоматизма. Но для столкновений с воинственными охотниками соседних племен, кистень – самое то, что доктор прописал. Доспехов у племен еще не придумано, так что в самый раз – попал по тому, куда едят, и клиент готов к упаковке. А на серьезные случаи у нас имелись кхукри, с пятнадцатидюймовым лезвием, перерубающим с маху десятисантиметровый березовый стволик, при должной сноровке – а она была дядей Федором накрепко вбита с моей скромной помощью в головы Лесной Стражи. Если на пути лезвия кхукри попадалась кость, к примеру, то никакой разницы оно (лезвие) между деревом и костью не делало, с успехом перерубая и то, и другое. Ну, или пальма – копье-меч на рукояти, которым можно и кабана остановить, если оный кабан будет иметь дурость на вас, вооруженного этим девайсом, напасть. И опять – при условии, умения копьем пользоваться, о чем уже сказано выше – «дядя Федор, он как вологодский конвой – шутить не любит.» Эту шуточку, с позволения сказать, с моих слов, не особенно задумываясь над тем, что такое «вологодский конвой», по причине, слава Богу, незнакомства с оным, часто повторяют старички-старослужащие молодым стражникам, нещадно гоняя зеленых по «тропе смерти» и прочим «приятственным» для прогулок тренировочным местам, готовя пополнение к очередному смотру, или просто инспекторской проверке, которую будет проводить этот самый страшный «дядя Федор».

* * *

«Надо же, года не исполнилось, как сами пахли… Ну, если не так же, может чуть-чуть слабее,» — подумал я, выслушивая обстоятельный доклад пары стражников, особенно упирающих на эксклюзивный аромат пленного, приволокших на шесте упакованную бесчувственную тушку. Но подумал я об этом с одобрением, и даже, пожалуй, со скрытой гордостью за наши успехи в цивилизаторской деятельности. К хорошему привыкаешь быстро. К тому же мытье с отдушками делало моих бойцов незаметными в плане запаха даже для животных, чего уж говорить о жителе, задержавшемся в развитии на нижнем палеолите, в ашельской[26] эпохе. Аки духи бесплотные, как вода на голову с небес в рекламе шипучки в нашем времени – «без вкуса, без цвета, без запаха» – свалились мои орлы на горемыку, он и мяукнуть не успел.

Я стоял и рассматривал извивающегося червяком археоантропа. Существо было немного ниже ростом, чем люди союзных племен, но повыше неандертальцев, живших с нами. Человек был значительно шире в плечах, имел развитую мускулатуру, но было видно, что он долго до этого дня голодал. Велел принести ему мяса. Пойманный с жадностью накинулся на кусок, не применяя рук, вцепился в него и сожрал урча и чавкая. Впрочем, руки применить ему было бы сложновато – они были привязаны к шесту. Одет человек был в стиле воинствующего минимализма – кусок грубо выделанной шкуры на бедрах, нитка крученной травы с немногими побрякушками на шее. Грудь украшали симметричные шрамы – очевидно, оставшиеся от обряда инициации. Судя по почти полному отсутствию бороды и усов, малый был, навскидку, лет пятнадцати. Слопав мясо, изучаемый объект уставился на меня одним глазом – второй медленно, но верно закрывался роскошным синячищем, «шедевром» произведений подобного рода, на поллица. «Горазды наши орлы синяки ставить – сразу школа братьев Ким видна – почерк характерный,» — подумал мимолетно.

— Ну что мне с тобой делать, и где твои немытые и небритые сородичи? — осведомился я у нарушителя спокойствия.

В ответ получил нечленораздельное мычание, бормотание, и попытку вцепиться зубами в ногу стоящего рядом стража. Наверное, хотел продолжения банкета. Страж с этим не согласился, бросил взгляд на меня за разрешением и получив оное на ментальном уровне, нагнувшись, резким ударом в область виска, отправил лежащего в глубокий нокаут.

— Не шали, — сурово произнес Молодой Бизон.

* * *

Между тем, сцена пополнилась новыми действующими лицами. По распадку, испуганно крича и подпрыгивая на ходу, валила немаленькая толпа нечёсаных сородичей нашего пленника. Человек сто, примерно, по приблизительным подсчетам, оглядываясь на ходу, и по силам прибавляя ходу, летела на нашу стоянку, а за ними – боже ж мой, какая приятная встреча, неспешно стелились семь смилодонов. Огромные кошаки порыкивали и взревывали противными голосами – этакая смесь низкочастотного утробного мява и хрипа на пределе слышимого диапазона, и гнали человеческую орду прямо на нас. Предводительствовал этим безобразием мой зимний знакомый – матерый самец, встретившийся нам зимой. Прайд явно не бедствовал – кошки были сыты и довольны жизнью, и стремления к убийству питекантропов не показывали – явно тут действовал принцип: «Жрать таких – замучаешься кости из клыков выковыривать, больно надо, а вот выгнать из охотничьих угодий, чтобы дичь не распугали – дело святое, как ни крути.» За тремя мамками замыкая шествие весело задирая друг друга на ходу, скакали три мохнатых котенка размером с взрослого хаски – самки благополучно окотились в эту весну, и вставшие на свои лапы детеныши по меру сил добавляли в творившееся безобразие суматохи. С ловкостью опытных загонщиков четыре взрослых зверя сбивали орду в компактное стадо, не давая разбежаться отдельным троглодитам. Воины стражи, не дожидаясь команды, мгновенно построили перед лагерем заслон из щитов, и наклонили копья, встав на левое колено. Две децимы готовы были двинуться, сминая на пути все живое, не делая разбора между котами и людьми. Охотники, не входящие в строй щитоносцев, неторопко, но споро набросили тетивы, наложили стрелы, и замерли, готовые встретить надвигающуюся опасность стрельбой в упор. У меня, не считая женщин, семьдесят человек, из них тридцать человек – бойцы стражи старые и пополнение, обученное зимой-весной, остальные – просто охотники, получившие в дорогу «луки первого уровня» – такие какие мы делали на первых порах – клееные берестой, рябина, кость в накладках, вполне достойный вариант, на пятьдесят шагов – верная смерть и стрела навылет.

Мои люди сосредоточенно молчали, готовые по команде каждый выполнить свою часть работы. Это было самым трудным в обучении новых наших соплеменников. Повиновение дисциплине строя, четкое знание каждым задачи своего подразделения и своей, безупречный автоматизм приемов, не принимался человеком каменного века изначально. Но стоило лишь довести до сознания воинов, что это необходимо как ему лично, но и всему племени – наступил перелом, и стража и ополчение стали именно военной машиной в хорошем понимании этого слова. Еще тысячелетия в моем мире существовала одна-единственная тактика – стенка на стенку, а там – каждый сам за себя. Именно поэтому военные машины, наделенные четкой организационной структурой, перемалывали орды народов, отличающихся огромной личной храбростью и недюжинной силой. Так поступили египтяне с ливийцами, персы – с народами Азии, но столкнувшись с превосходящей их дисциплиною и структурным совершенством армией греческих полисов, откатились на родину, куда вслед за ними, сияя медным оружием фаланг, пришли воины Александра и бросили к его ногам всю Ойкумену[27]. Сама же Греция склонилась перед непревзойденными легионами Рима. Непревзойденными потому, что послеримская эпоха в отношении военного искусства, является лишь вариациями на тему организации и тактики легионов. Их структура, тыловые и вспомогательные части, те же саперы, так и не были превзойдены на протяжении человеческого средневековья. Варвары, сокрушившие империю, обязаны своим успехом не передовой военной мысли, а внезапности многочисленных нападений и развалу государственного аппарата. Рим пал. Вонючие орды не оставили камня на камне от величественных дворцов и храмов. А дороги, построенные легионерами, стоят и используются до нашего времени. Именно из этих соображений я взял за основу обучения методику подготовки римских легионеров и их пехотную тактику. До конницы у нас пока было далеко, но…

Еще минута, еще мгновение – и произойдет непоправимое. До бегущих остается жалких сто метров. И я принял решение, пропустить бегущую орду внутрь лагеря. Если повалят пару юрт, служащих нам походным жильем – черт с ними, восстановим. Все можно восстановить, кроме человеческой жизни. Пока есть возможность превратить человека в союзника – ей надо пользоваться, «мэртвы бджолы не гудуть, та и мэду не дадуть», так кажется, говорили в наши времена в незалежной Украине.

По команде, стражники резко раздались на две половины, образовав проход, то же сделали и лучники, давая пробежать объятым ужасом людям, чем те и воспользовались – а деваться было некуда. Позади – материализовавшийся ужас эоценовой степи, готовый вонзить именно в тебя когти, а впереди – пока просто безмолвная стена непонятных неподвижных истуканов, отдаленно напоминающих человека (на моих людях были одеты шлемы с «личинами») – возможно, они менее опасны. Во времена моего детства дед рассказывал мне об ощущениях солдата, бегущего в первую атаку – каждый считает, что стреляют именно в него и спасения нет. Примерно так чувствовали себя и питекантропы – за каждым из них бежал, весело скалясь и на ходу прикидывая вкусовые особенности предполагаемого блюда, свой индивидуальный тигр. Шок – это по-нашему, в общем, как-то так. Пропустив последних – маленькую женщину с двумя ребятишками, одним постарше, уцепившимся за шею сзади, и маленьким совсем, прижимаемым ею одной рукой к груди, и мужчиной побольше, отчаянно тянущим ее за свободную руку, воины снова сомкнули щиты перед опешившими, лишившимися приятного развлечения, смилодонами. Резко затормозив и присев на зад, остановился, глава прайда и сердито зарычал, не решаясь, однако, атаковать стену.

* * *

— Где-то я это уже видел! — мог бы подумать самец, если бы мог формулировать свои мысли, подобно человеку. Но он этого делать не умел, и потому перед ним просто пронеслись образы зимнего вечера, когда учуяв кровь и ужас множества копытных, он решил проверить, кто смеет нарушать покой на его территории. Тогда он встретил такую же стену щитов, и также из-за стены вышел странный двуногий, от которого почти ничем не пахло – разве что минералом, встречающимся в руслах рек, совершенно бесполезным, обладающим резким вкусом и запахом. А еще от него слегка пахло кислотой, и что совсем странно – оленями карибу и собаками, изредка встречающимися около стоянок прайда. Но обычными двуногими – точно не пахло. Не было запаха дыма, пропитывающего эти существа насквозь, и запаха несвежего мяса, сопровождающего стада двуногих. Назойливые посетители были изгнаны с территории прайда. Вожак свою задачу исполнил. Но в прошлый раз этот интересный двуногий угостил вожака еще теплым оленем. Конечно, для разросшегося прайда маловато, но может и в этот раз от странного пришельца перепадет что-либо полезное? И смилодон, как громадный пес, присев на задние лапы, застыл в ожидании. Нападать на испуганную орду существ – интересно и занятно. Другое дело – иметь дело с ними же, но готовыми к нападению с его стороны – результат сомнителен и непредсказуем. А пока нет от этих двуногих прямо выраженной агрессии – можно и посмотреть на редкое, с учетом уже виденного зимой, зрелище. И можно окончательно определиться, к какому роду существ их отнести – условно съедобных, но опасных, как те двуногие, которых он прогнал только что, просто опасных, как например, змеи, которых лучше обойти стороной, как подсказывает инстинкт и память предков, или – к движущейся части окружающей природы – ни то ни се, ни съесть, ни испугаться. К бесполезным, в общем. Двуногий стоял перед вожаком и издавал звуки. Тот с интересом прислушивался. Опасности не было.

— Ну и что дальше, хулиган пятнистый? — спрашивал я жмурящегося наглеца, поглядывающего на меня, как собака, — поворачивая башку с боку на бок.

— Ведь добезобразничаешься, получишь копье в бок от одиночного охотника – он с тобой рассусоливать, как я, не станет, увещевал этого проходимца.

— Как дальше жить будем? Ведь если наладишься в моем районе людей гонять, а пуще того – жрать, придется тебя со всем семейством, того, извини, на коврики пустить, моржа ты сухопутная!

Ну раз уж явился, хоть и без приглашения – угостим, так и быть.

Я распорядился отдать прайду сегодняшний трофей – тушу быка, уже со снятой шкурой, но не порубленной для костра и котла. Раздались недовольные голоса:

— Вы ему еще польку-бабочку спляшите, для аппетита, Дмитрий Сергеевич! — ясно, это супруги Ким упражняются в остроумии, новые соплеменники подобной фамильярности себе не позволяют, но тоже улыбаются, поняв смысл шутки.

— Ага, и на барабане сыграю, а ты аккомпанировать на губах будешь, договорились?

Мысль по поводу этих красивых и мощных зверей не оставляла меня с самой зимы. Смилодон вместе с уходом с исторической сцены его обычной добычи – мегафауны эоцена, так называемой «мамонтовой», обречен на вымирание. Можно попробовать в перспективе сохранить мамонтов и «сопровождающих их лиц». Но соседство с людьми этих, безусловно, прекрасных, сильных хищников, видимо, разумом ничем не уступающим собаке – чревато. А если попытаться их одомашнить? Ведь человек, ввиду особенностей строения пасти этих млекопитающих, может стать для них единственным источником пищи, не в смысле блюда – но источником, дающим пищу, пригодную для употребления такими зубами. К тому же, хищники, в силу эволюционных особенностей ставшие жить группами – стаями, прайдами, семьями, приручаются значительно легче, запечатлевая дрессировщика как старшего члена прайда. Так, в наше время, львы, живущие прайдами, дрессируются значительно легче, чем медведи, тигры и леопарды. Даже домашние кошки – это скорее не домашнее животное, а хищник, самостоятельный абсолютно и терпящий по необходимости около себя человека. А хотя бы и гигантопитеки могли бы стать для них кем-то наподобие хозяев… Я на минуту представил себе нашу Кла, выгуливающую по берегу озера на якорном канате-поводке любимую болонку – махайрода Пусика и расхохотался. Сообщил о «видении» ментально товарищам – смех, а верней ржач натуральный, стал всеобщим. А почему бы и нет? Представьте, Клава, расчесывает любимого Пусю, купает его и оттаскивает от Белого Клыка со словами: «Не трогай его, Пуся, он может быть блохастый». Об увиденном мысленно я тут же передавал ментально окружающим, а помощники из числа добровольцев перли ошкуренную тушу к семейству смилодонов, и двадцатилитровую банку – глиняную корчагу с тушёнкой, для установления более тесного контакта, мне под руку.

— Бу-га-га, — заливалось мое воинство, падкое на всякого рода юмор и приколы, всячески обсуждая способы кормления «от пуза» любимых домашних смилодончиков и способов ухода за ними, развивая тему, на предмет того, где больше всего любят эти звери, чтобы их почесывали, и не загонит ли Бек тигра на дерево, как загнал намедни туда самку рыси, по каким-то своим делам заплывшую на остров, и имевшую нахальство – или несчастье встретиться с Беком и его вассалами собачьего племени.

Я тогда оттащил остервеневшего пса от дерева, где нашла себе убежище рысь, а скорее – молодой рысенок, и поощрил его куском сушеной рыбы, по случаю оказавшегося у меня в руках – любимого, кстати, лакомства Бека и его сородичей. Я думаю, возможно это был подросший «мейн кун» встреченный Роксанкой прошлым летом, вернувшийся в родные места. Рысенок порскнул к берегу со скоростью котенка, удирающего под диван от хозяйского тапочка, и был таков, торпедой преодолев расстояние между островом и берегом озера. А гордый Белый Клык, сосредоточенно хрустел предложенной вкуснушкой, и глаза его горели синим пламенем газовой горелки, выражая всем окружающим понятную мысль: «Вот он я каков, герой и победитель злобных рысЁв и прочих вредителей лесов».

Тут в общий ментально-звуковой гул неожиданно вклинились довольно четкие образы, имеющие определенную эмоциональную окраску, но незнакомую «картинку», в том смысле, что когда приходилось мысленно общаться с людьми, передаваемые «картинки» имели вид некоего цветного комикса, сопровождаемого эмоциональным фоном, и выглядели, как если бы у человека между глаз находится цветной стереофотоаппарат и он снимает видимое человеком действие. Образы, получаемые мной имели совсем другой вид. Точка съемки находилась на уровне моего пояса и картинка была исполнена практически в черно-белом варианте, с оттенками красного цвета, изображающими людей и животных. И эмоции были проще, я бы сказал – символы эмоций. Подобное я уже встречал, общаясь с Беком и собаками, но их образы были туманны, и все застилала эмоция всеобъемлющей радости и доверия к человеку. Не буду описывать это подробно – читающий может сам спросить у любого хозяина собаки, любящего и любимого своим четвероногим другом, о том, что он испытывает, общаясь со своим питомцем. Где-то на пути от камня к железу в нашем времени у человеческих особей заглохли способности на уровне чувств понимать своих близких, живущих на одной планете – от животных до человека. И кто в этом виноват – бог весть. Но некоторые отдельные представители человечества нашего времени еще не безнадежны. Только объясняют это всякой мутью типа экстрасенсорики и сверхъестественного. Все гораздо проще, понял я, общаясь еще с неандертальцами – просто стремление понять и отношение равенства между общающимися, «небоязнь» открыть свои мысли ближнему – и все получится. Если у тебя нет желания что-то скрыть от другого – все нормально. Если твоя голова – как чердак, набитый хламом подлости, жадности и стяжательства, готовности предать ближнего и поживиться при этом тридцатью серебряниками – гм, я думаю, твой собеседник сам не полезет в такое… Ну понятно что.

Так вот. Образы, передаваемые мне, были довольно четкими, и носили характер заинтересованности, сопровождаемой настороженностью и сознанием своей силы. Ментальный собеседник меня не боялся, но ясно давал понять, что на поводке он ходить не будет, а варианты возможного сотрудничества – охоты рассмотреть для обоюдной пользы готов. Я встретился глазами с вожаком. Вот те и на. Неужели он пытается наладить контакт? А я-то ему чуть не кис-кис. А этот хитрый котяра моментально просчитал меня и показал, что он – по крайней мере, равный партнер, а не домашняя болонка. Ну что ж, попробуем так. Я вскрыл банку с тушенкой из оленины и пододвинул коту.

— Ешь.

Послал сигнал – удовольствие - еда - лучше чем в степи - рядом со мной – сытно и вкусно… — кот недоверчиво обнюхал подношение. Лизнул. Сигналы в ответ:

— Мясо? Странный вкус, но приятно. Соль в мясе? Необычно. Но вкусно. Готов к сотрудничеству.

Наглею и посылаю следующий ряд:

— Ты – не трогать моих людей – не видеть в них пищу – мы вместе охотиться – мы – тебя угощать – вкусным мясом, гладить – чесать – доставлять удовольствие – дружить.

— Дружить – это что?

— Сотрудничество – совместная жизнь – не ради еды, ради радости общения.

— Зачем общение с другими? Меня все боятся в степи.

— Мы – не бояться тебя, мы – дружим ради дружбы, ради удовольствия, ради помощи. Когда кто-то тебя не боится – друг. Когда помогает тебе ради того, чтобы тебе было приятно – друг, когда готов сделать для тебя то, что не можешь ты – друг, и картинка, взятая мной из иллюстрации к античной истории о рабе, вытащившим льву занозу из распухнувшей лапы.

В ответ получаю неожиданное:

— Получу занозу в лапу – приду к тебе, а пока – волна сдержанной благодарности за лакомство и неожиданный ужин.

Семейство величаво, оставив не обглоданные кости, удаляется восвояси. Даже тигрята не прыгают – сложно резвиться с полным пузом.

Ребята смотрят на меня слегка обалдело:

— Дмитрий Сергеевич, готов поспорить на что угодно, вы с ним разговаривали, — заявляет Антон Рябчиков.

— Похоже на то, а может и мне это только показалось…

— А чего он вам сказал?

— Дружить готов, подчиняться не будет, но и о дружбе еще крепко поразмыслит клыкастой башкой, вот как-то так. А теперь давайте займемся участниками забега от саблезубых тигров.

* * *

Я оборотился к куче питекантропов, оправившихся от первоначального страха.

Нет, мне определенно везет на находки в начале пути, хоть домой опять с полдороги возвращайся. Просто отпустить их «на все четыре» не получается. Представьте только ситуацию: Где-то рядом, я думаю, километрах в двадцати, шатается первобытная орда. «На хозяйстве» в поселке Веры остался Федя с двадцатью бойцами, их количества и выучки хватит отразить любое нападение, но оно им надо? За его спиной еще и детский сад с малышами, и рядовые, так сказать, члены племени, мастерские, склады. Если эти несознательные пока граждане невзначай нападут на члена нашего сообщества… Зная Федора, он не успокоится, пока последнего из них не закопает. Мне по возвращению из похода к Аркаиму будет предъявлены для отчета только земляные холмики и список потраченных боеприпасов… Поэтому надо принимать решение подобное тому, как было принято с неандертальцами – орду силовым методом приводить к подчинению, сажать на постоянное место жительства, где-нибудь рядом в пределах досягаемости с острова, под жесткий контроль. Во внутренние дела не соваться, за сопротивление давать по мордасам… Пристроить к какому-нибудь полезному посильному делу, за которое обеспечивать пищей. В порядке обмена.

Идея, как всегда, пришла неожиданно – в одной из долин, примыкающих к озеру, имеются хорошие выходы гранита. В наше время там обнаружены остатки древних каменоломен. Хороший обработанный камень нам сейчас остро необходим, чтобы обрабатывать камни – большого ума не нужно. Можно попробовать организовать родственников пленника на обработку месторождения камня, а дальше, по прохождению времени, решим, что с ними делать. Пришлось снова разделять отряд, выделив людей племени Кремня, как наиболее знакомых с древней технологией раскалывания камня, для охраны и сопровождения. Руководить этой компанией был поставлен Рябчик. Он, несмотря на молодой возраст – товарищ рассудительный, и по месту прибытия ему окажет посильную помощь Федор с бойцами, и племя Кремня в полном составе с Матерью племени его не оставит вниманием. Принцип должен быть – ты мне каменную плиту – я тебе паек. Много плит нужного размера – много еды. Нет камня – собирай пиявок в озере. Тем более, что они там не водятся.

Отобрав десяток людей из всех племен, назначаю командиром Антона Рябчикова. Ставлю ему задачу на следование в район будущих каменоломен и в обязанность – по прибытии на место – связь с Автономовым и Эльвирой.

Договориться с археоантропами удается неожиданно быстро. Люди, уставшие от постоянной жизни на бегу, выдавливаемые отовсюду племенами Совета вождей, а тут еще и эти кошки нарисовались… Не погибнуть окончательно им позволило только гениально найденная и примененная на практике идея объединенной орды-племени, дающая возможность противостоять воинственным соседям, превосходя их числом настолько, что отдельные стоянки кроманьонцев не связывались с ордой, предпочитая отражать большой кровью неуверенные атаки. Если бы и кроманьонцев посетила мысль объединиться, чтобы раз и навсегда покончить с назойливыми реликтами нижнего палеолита, то сегодняшнего разговора бы не было. Попрыгав и поухав, передав словами и образами свои пожелания, расстаемся довольные друг другом, так, относительно. Напоследок для спокойствия людей орды взамен утерянных плетенок с огнем, выдаю им наскоро связанные Антоном-маленьким корзинки, обмазанные землей, с углями и гнилушками, в которых они привыкли хранить живое пламя. Кремень, кресало, лучковая «зажигалка» – дело последующего прогресса. Орда соглашается пожить на указанном месте, если условия их устроят – готовы помочь с камнем за еду. Если нет – уйдут. Антошке строго наказано после размещения на месте, послать гонца с отчетом по нашим следам.

Я планировал остановиться тут на дневку, чтобы заготовить лес на плоты, на которых затем сплавиться по Миассу – он в паре километров, и спокойно плыть до самого Аркаима, почти, но придется снова собирать пожитки и идти в ночь – благо, что олени поели и немного отдохнули. Отдых еще наверстаем. Так как ночь, лучники идут с попеременно натянутыми луками – треть от всего числа, и один арбалет большой мощности тоже натянут и снаряжен, во избежание. Над колонной, закрепленные на палках, горят слюдяные фонари, задняя стенка внутри фонаря снабжена вогнутым зеркалом, покрытым золотой фольгой, и свет они дают удовлетворительный – не как днем, конечно, но на пяток метров дорогу видно хорошо.

Лесостепь вокруг кипит разнотравьем, густой дух цветов наполняет воздух. Ночами гул живой природы торжественным гимном жизни наполняет пространство вокруг. За ночь прохладный ветер уносит дневную усталость людей и животных. Днем жарко, монотонное движение каравана погружает в какой-то транс. Люди, собаки, олени движутся в едином ритме. Тонкая пыль садится на кожу и запекается коркой – соленой и ломкой. Жара.

Дозоров не высылаем, держимся кучно. К утру уставшие, но довольные выходим на хорошее место на миасском берегу, годное для пристани и плотов. Весь день рубим лес, вяжем плоты, гном Док, увязавшийся с нами, как он сказал: «для оценки будущих производственных возможностей», чуть не плачет над каждым бронзовым гвоздем или скобой, загоняемыми в бревна. Отвязаться от него мне удается только пообещав, что каждый гвоздь будет «ворочен взад» по прибытии к месту назначения. Бурчащий рядом Антон Ким поясняет, в чей именно зад он возвернет эти гвозди. Док вроде бы о судьбе драгоценных гвоздей успокаивается, и теперь ведет скрупулёзный подсчет выданного, тяжко вздыхая над безрассудно транжирящимися ресурсами. Мобилизовать его на рубку леса не удается даже Антону Киму. На обещание дать в репу за лодырничество, он отважно подставляет физиономию с выражением: «Всех не перережете», Антон плюет и уходит валить лес, на ходу кляня скупердяя и выжигу, замаскировавшегося лодыря Стокова. Положение неожиданно спасает жена Антона – Ирина. Она, ехидненько этак улыбаясь, обещает Доку, что кормить его тоже будет его же драгоценными «ах, гвоздиками», «ах, скобочками». Севка подхватывается и летит с топором навстречу трудовым свершениям. Тут же из леса долетает его возмущенный визг на тему: «кто так с драгоценными пилами обращается, нужно…» вопль замолкает – видимо угроза «дать в репу» исполнена. Дурдом. Я сижу посреди копошащегося муравейником лагеря и прикидываю итоги трех дней похода и перспективу попасть вовремя. Восседающие со мной вожди-союзники степенно убеждают меня, что все ништяк (дословно, этому выражению они обучились у наших бойцов), и мы на месте будем вовремя.

* * *

По берегу, не особо углубляясь в лес, мы нарубили отличных бревен для плотов. Сейчас, с хорошим инструментом это было достаточно легко. Сложнее было среди двухобхватных великанов сосен выбрать стволы нормального тридцати- сорокасантиметрового диаметра в комле, чтобы тащить к месту сборки плотов не надрываясь. Справились. «На раз» накатали столько материалов, что хватило бы на постройку небольшого поселка. Готовые плоты снабжали местом для приготовления пищи, набивая глиной, камнями и мелкой галькой очаги, и устанавливая котлы на треногах, и из предосторожности снабжая каждый котел «поплавком» из бревна, чтобы найти в случае чего такую ценную вещь, буде плот разбит о камни на перекатах. Река была вполне полноводной, но береженого Бог бережет. На плоты также ставились прочные шалаши из толстых жердей, с хорошими нарами для отдыха людей, и выгородки для груза. За ними можно было укрыться в случае обстрела с берега – никто не знает, что может случиться в пути. Когда было все погружено, установили очередность вахт для рулевых и народа с шестами, задача которого была отталкивать плот от берегов подальше, или наоборот. Получилось десять плотов, разместились с комфортом.

Наутро после постройки плотов, проводили домой людей с оленями, значительно уменьшив количество сопровождающих стадо, потому что непредвиденная встреча с питекантропами сильно уменьшила количество нашего отряда. Решили в дальнейшем организовать здесь постоянный «порт» – уж очень место удобное. Я дал команду трогаться, и потекли томительные дни, скрашиваемые редкими остановками с выходом на берег для редкой охоты, и поиска вождями знакомых ориентиров – стоянок по сухопутной дороге к месту Совета вождей. Мы выходили на берег в удобных для причаливания местах, как правило – галечных пляжах. Док мобилизовал с моего разрешения всех свободных людей на поиски «ништяков» к коим относились медные и железные руды – пириты, колчеданы, и прочие геологические полезности, пригодные для металлургии. Особо интересовало сырье для получения олова – касситерит, и совсем не интересовало, как это может быть кому-то странно, золото. Оно встречалось в нескольких местах, но к западу от Тургояка месторождения были гораздо богаче.

Места стоянок были расположены удобно – как правило, поляны с хорошим обзором, с менгирами – вертикально стоящими камнями, ориентированными по сторонам света, установленными на постаменты из плитняка. Иногда под ними располагались камеры из камня на один-два входа, тоже ориентированные по сторонам света. Лично проверял с компасом – мы уже сделали себе первые образцы этого прибора, с имевшегося образца, найденного в прошлом году, так как ничего сложного в том, чтобы насадить металлическую стрелку на иглу в бронзовый корпус и разбить картушку на градусы, нет.

У таких мест были следы костров, остатки легких строений типа шалашей. Иногда следы были свежими. На середине пути встретили старых знакомых Кремня, племя Детей Лесного Тура, живших гораздо севернее и дальше на восток, в районе впадения в Иртыш реки Исеть. Это была охотничья экспедиция, направлявшаяся за специфическими «трофеями» – бизонами и турами, которые сейчас бродят от Балтики до Гудзона, через Берингов мост. Молодые охотники проходили обряд инициации, требовавший от молодого человека участия в такой охоте с непременной добычей животного. Справиться в одиночку, естественно, человек, тем более – подросток, с такой задачей не мог, но «в зачет» шло участие в этом небезопасном предприятии, старшие же наставники смотрели, чтобы никто не увиливал от дел. Возвращались к родным очагам уже не юноши, а полноправные члены племени. Примерно тридцать человек молодых людей при трех опытных наставниках сейчас направлялось к Аркаиму. Робкие поползновения пристроиться на наши плоты со стороны молодых, неожиданно были оборваны наставниками, требующими исполнять обряд до конца.

Через сотню километров пути стали встречаться поселения земледельцев, явно летнего характера. Я это определил по напоминающим поля участкам неправильной формы в поймах ручьев, с растущими однородными растениями, издалека похожими на злаковые, и овощные культуры типа лука и чеснока. Обитатели, завидев караван плотов, прятались, разумно полагая, что лучше перебдеть, чем недобдеть – в эти времена хорошего от чужаков ждать не приходилось. Около полей были поставлены маленькие шалашики. Члены нашего отряда неоднократно мне говорили, что внутри степи есть большие поселения, которые занимаются земледелием, куда можно заглянуть на обратном пути. В основном, пока плыли, мы питались рыбой. Рыбачили прямо с плотов. Ребята, как более привычные, удили с плотов на обычные удочки с волосяной леской. Попробовали примитивные блесны и спиннинговые катушки. Результат превзошел все ожидания. Непуганая рыба как будто очередь занимала, чтобы попасть на крючок. Наши союзники из первобытных племен, предпочитали ждать крупную добычу с гарпунами у края плотов. Достаточно часто их ожидание оправдывалось крупным уловом – щука и сомы до полутора метров не были редкостью, но после того, как кто-то здоровый уволок под воду бронзовый гарпун, глубоко впившийся в тело подводного монстра, а следом чуть было не отправился сам рыболов-спортсмен, не желавший выпускать из рук дефицитное орудие лова, я велел привязывать гарпуны к плоту веревкой. Самым большим был двухметровый сом, немного не дотянувший до восьмидесяти кило, вытащенный общими усилиями, с использованием сразу трех багров. Багры мы еще с озера Веры применяли на рыбалке, так как рыба плохо реагирует на приглашения посетить званый обед с ушицей, и всячески старается удрать с крючка, да еще и утащить его с собой – под водой бронза и железо в большом дефиците. Багор позволяет решить подобные проблемы. На бедного сома навалились толпой, выдернули чудовище из воды, ценой купания в воде трех рыболовов. Мясо пойманной рыбы не воодушевило – пахло тиной и болотом. По общему решению остатки сома отдали собакам. Те дар приняли охотно, не чинясь.

Глава 46

Цивилизаторы, однако…

Мир нужно изменять, иначе он неконтролируемым образом начнет изменять нас самих.

Станислав Лем

На повороте к Исети плоты оставили на берегу с небольшой охраной. Охранники в первый же день взялись вязать из тальника плетни, ставить их рядом, окружая периметр лагеря двухметровым забором в два ряда. Между рядами плетневого забора оставалось примерно полтора метра, и попасть в лагерь постороннему можно было только, пройдя между рядами плетней. Копытное зверье оставило по берегу у водопоев и на тропах к воде тонны навоза, и строения в лагере решили сделать из саманного кирпича – самого дешевого материала, легко возводимого и добывающегося. К нашему отъезду на следующий день уже сохло на ровной площадке больше двух тысяч кирпичей, а ребята начали класть фундамент саманной стены. В перспективе у лагеря должен был появиться по периметру ров – «водоотвод и защита в одном флаконе». Само поселение я планировал оставить в качестве постоянного форпоста нашего племени в этих краях – торговой фактории и почтовой станции, если удастся завести с местными племенами постоянные взаимоотношения. В проекции для конструкции поселения мы взяли удобную схему аркаимских городищ. Стены из самана послужат внешней стеной жилищ. Внутри будет располагаться площадь с ливневой канализацией. С верхнего течения подведем водопровод в керамике. Крыша единого дома, объединенного наружной стеной и внутренними перегородками, будет служить и площадкой для стрелков, если нападет неприятель. Наружные стены из плетня заменим частоколом, сделав внешнюю стену ниже второй, внутренней. На площади можно будет вести торг, в помещениях хватит места для ста-ста пятидесяти поселенцев с семьями и хозяйственных помещений-складов, столовой-трактира, гостиницы, бани, начальной школы и медпункта. Я планировал поселить в таких поселках большие роды под руководством вождя и шамана, чтобы они стали основой для нашей экспансии в сторону Аркаима.

Время показало, что мы изобретаем уже придуманное – предки были не глупее нас. И похожие постройки, может быть, не с такой совершенной системой канализации и водоснабжения, но такой же схемой расположения помещений мы встретили уже на второй день пути от пристани. Как узнали мы, возвращаясь, нашим оставшимся квартирьерам пришлось выдержать нешуточный бой с тяжелыми ранениями сторон. Помня мое жесткое указание, наши стражники и ополченцы старались не наносить смертельных ранений – с высококачественными рекурсивными луками составного типа это было несложно. Древние охотники «чувствовали» полет стрелы, не хуже мифических эльфов. А вот о подобном милосердии со стороны противников сказать нельзя – если бы не шлемы, мы не досчитались бы половины из оставленных нами десяти человек. Племена Великой Реки – так они себя называли, мастерски пользовались ременной пращей и швырялись камнями на сотню метров, попадая иногда, а на пятьдесят – с ювелирной точностью. Только выдержав град голышей – метательных снарядов за уже готовой плетеной стеной в невидимости, и не отвечая на первую атаку-обстрел, бойцы объединенного племени подготовили неприятный сюрприз нападавшим. Когда волна радостно вопящих захватчиков добежала на пятьдесят метров до нашей импровизированной крепостицы, их встретили стрелы. Рог Бизона – верный друг Федора и один из первых старших командиров Стражи из кроманьонцев, распоряжался своими людьми, как бригадир на уборке репы – никакой суеты и волнения. Бывшие если не враги, то постоянно дерущиеся соперники – Мамонты и Кремни, плечом к плечу отражали нахальную орду. На бросок копья не добежал никто. Правда брошенным с расстояния семьдесят метров – почти олимпийский рекорд – копьем, пробило в центре лагеря котел. Об этой потере Рожок сокрушался больше всего, так как отремонтировать утварь было некому – Док ушел с основными. Пришлось варить пищу в нескольких малых, до прихода нашего отряда в обратный путь.

Когда с ранениями разной тяжести нижних конечностей около сорока нападавших, весь боевой потенциал племени Реки, неуютно расположился на галечнике, из ворот укрепления вышла привычная нам, но невиданная доселе тут «малая черепаха», до зубной боли навязшая воинам на острове, и потому с легкостью и непринужденностью исполняемая «на бис» на берегу Миасса. Следом за семью щитоносцами, одетыми в сияющие шлемы с забралами, римского образца, в сияющих же (попробуй в нечищенном перед Федькой показаться на смотре, а тут его верный зам…, так что – рефлекс, господа, рефлекс на чистку доспехов – как у собаки Павлова на еду, вы же понимаете…) нагрудниках и наручах, с широколезвийными копьями, тоже бросающими блики в глаза побежденных, двигалась «группа сбора трофеев» в три человека количеством. Сегодня главным трофеем были участники экспедиции по захвату нашего поселения. Во избежание неприятностей, раненых увязывали рогожными веревками к шестам, и ровненьким рядком укладывали под стенами крепости, овладеть которой они так стремились. Сложив рядком неудачников (а может быть и наоборот – счастливчиков, легко отделавшихся), Рог Бизона и санинструктор стали оказывать первую помощь недавним врагам. Санинструктором был у нас каждый третий боец стражи, мы специализировали людей по принципу – один стрелок лучник-арбалетчик, один рукопашник и меченосец, один санинструктор и копейщик, примерно так. Бывало распределение ролей в тройках и по-другому, но принцип оставался прежним – каждый третий должен быть медицински подготовленным и уметь оказать первую помощь прямо на поле боя.

По следам пары сбежавших были отправлены все оставшиеся свободными люди. Семерка одоспешенных воинов резво припустила по следам, ведущим в сторону селения агрессоров. «Кто с мечом к нам придет – получит кистенем по наглой харе, и вякнуть не успеет», как-то так в интерпретации бравых стражников звучало бессмертное выражение Невского князя.

На плечах еле ползущих беглецов стражники ворвались в деревню агрессоров, представлявшую из себя обнесенный частоколом круг радиусом около двадцати метров, с выставленными по кругу шалашами с дернованными крышами, примыкающими к стене задней частью. В поселке не было канализации и водопровода, но общая схема поселения была такой же, как и у нас – общая наружная стена, под ней по кругу с общими стенами хозпостройки и жилье. Маленькая площадь, радиусом двенадцать-тринадцать метров, утоптанная до состояния камня, с ливневым стоком по периметру и возвышением от середины к краям, по которым и проходил сток с площади и крыш, наклоненных к центру поселка. Все гениальное, как говорится, просто – люди всегда идут по пути наименьшего сопротивления и оптимизации затрат на труд и материалы. Подобная схема позволяет разместить максимальное количество людей с удобствами при ограниченном количестве материала и пространства. И при этом толкучки не будет. Очень удобно.

В поселке наших стражников встретил шум, гам и смятение – оставленные ждали мужчин с трофеями, а явились за трофеями те, на кого напали с таким явным преимуществом. Из «мужского дома», где жила молодежь во главе с вождем и шаманом, был извлечен духовный наставник племени, и по совместительству – идейный вдохновитель рейда «за головами» – шаман. За дряхлостью, оставленный в поселке надзирать за порядком, сейчас он являл собой жалкое зрелище. Старика нашли под лежанками дома мужчин и достали, облепленного паутиной, пылью, пухом и всяческой прочей дрянью, которая независимо от воли владельцев скапливается в подобных местах. Дед, неказисто выглядевший, однако, не потерял достоинства – поняв, что ему ничего не светит в плане удрать от возмездия, он приготовился достойно встретить смерть и пытки на глазах соплеменников, верней – соплеменниц, потому что окружали его, кроме повязанных беглецов, в основном только женщины племени и малые дети. Они молчаливо стояли по краю площадки, прижимая к себе детей, и пугливо наблюдали за происходящим.

Помощник Рожка – Волчий Хвост, для приятелей из стражи – просто Волчок, наблюдал за стоящим пред ним стариком. Раньше, будучи простым охотником племени Детей Мамонта, он не стал бы задаваться вопросами – что делать в таком случае. Дубина снесла бы голову побежденного, и пошла потеха – женщин помоложе – следом за победителями, постарше – следом за побежденными, дубиной по голове, дальше – раздел скудного имущества побежденных, и домой, к родным стоянкам, праздновать победу. Раньше судьба и не представила ему такой возможности – командовать целым отрядом настоящих уже не охотников, но – воинов. И он, и его дети прожили бы жизнь, при особой удаче – лет до сорока, у костров племени. При большой удаче – он или его сыновья стали бы вождями рода, пока еще больше напоминающего стадо, и водили бы род на охоту за крупными зверями, населяющими эту степь. И так продолжалось бы еще тысячи лет. Через десять-одиннадцать тысяч лет его потомки заняли бы место в туменах монгольской орды, неудержимым потоком стремящимися на запад, или же встали бы на стенах древнерусских городищ, преграждая путь той же орде к своим селам. На границе материков, в сердце Евразии возможно все. Но приход пришельцев в считанные месяцы перевернул его мировоззрение и логику поступков, определяющее поведение – как следствие. Сейчас перед побежденным врагом стоял воин, вождь пусть небольшой, но дружины товарищей-воинов, которому были присущи уже не только боевая ярость берсерка, которой и так хватает в этом мире, но и доселе неведомое милосердие к побежденным, которое поднимает пещерного троглодита до уровня его потомка – человека разумного во всех смыслах.

Волчок опустил занесенную было для решающего удара руку – как все воины стражи, он мог бы отправить к предкам в ближнем бою любого жителя степи, не слишком заморачиваясь оружием. Братья Ким хорошо учили своих товарищей по оружию, и проткнуть пальцами кожаный мешок с песком на тренировке ни для кого трудности не представляло, кроме портних, с руганью ремонтирующих инвентарь после зачетных тренировок.

— Меня кто-нибудь понимает?

Раздавшиеся со всех сторон на общем наречии голоса подтвердили, что да, понимают, и вполне хорошо, пусть великий воин говорит свою волю. Шаман тоже подтвердил, что он понимает хорошо, и готов выполнить волю пришельца, вплоть до понесения заслуженной кары за нападение. Только вот «контрибуцию» выплатить нечем – потому что старший воинский вождь ушел еще с десятью воинами в поход на Совет, в центр степи, в центральный рынок, увел несколько молодых девушек и зерно со шкурами на обмен унес. Если пришельцы удовлетворятся – то пусть заберут то, что осталось, но не надо убивать сдавшихся и есть их, как дикие племена, а лучше пусть заберут пришельцы понравившихся женщин себе, а остальных оставят здесь.

Ничего нового для Волчка и его товарищей в этой речи не было – так и поступали до сих пор во всей степи. Такая тактика не давала угаснуть человеческому роду совсем. До сих пор. Вот ключевое слово. До сих пор так и было, но впитав и приняв философию пришельцев, новое племя не собиралось возвращаться к тому, что было «до сих пор» – к грязи в домах, голоду зимой, несвежей пище, смерти младенцев и женщин. Даже факт того, что старики племен прежде оставляемые умирать на снегу получили шанс закончить свою жизнь в кругу семьи, а сорок лет – теперь, по разъяснению матери племени Рода, стало порой рассвета а не увядания, тоже служило веским аргументом для консолидации племен вокруг поселения на острове Веры, принятия образа жизни и ценностей пришельцев. И одной из ценностей, проповедуемых пришельцами было – пленный может стать потом и другом, или просто союзником. Мертвец – останется врагом навсегда. Поэтому прозвучавшие слова Волчка об этом стали потрясением для женщин, детей и шамана. Слова Волчка стали большим шоком, чем сам бескровный и быстрый захват поселения.

Волчок приказал, чтобы жены нападавших, вместе с шаманом, отправились вместе с ним. Остальные должны были приготовить места для раненых, которых можно транспортировать домой. Шамана закинули на примитивные носилки, и так же быстро, как появились, непонятные пока захватчики направились восвояси.

Племени Детей Реки еще только предстояло понять, что настоящий сильный победитель может себе позволить оставить выживших, чтобы потом превратить их из врагов в друзей и союзников. Что подобное – свидетельство силы, а не слабости. Тот, кто порабощает побежденного – по правилу высшей справедливости – получит нож в спину, раньше или позже, от побежденного или его сына – не так важно, важно то, что это непреложный закон, действующий во все времена. Ставший же твоим другом – отдаст при необходимости свою жизнь за тебя.

В лагере на берегу тем временем незадачливых нападающих уже кое-как накормили, хорошо перевязали, и недавние победители находились в состоянии такого же обалдения от происходящего, как и члены их семей в деревне. А еще в большем – от конструкции форта, выросшего на пустом месте за руку дней, и оружия стражников, невиданной утвари и одежды, поражающей воображение множеством блестящих украшений и явным удобством. Что говорить – брюки явно удобней набедренной накидки, открывающей задницу при каждой посадке, например. Не говоря о рубашках.

Пришедшие женщины взяли на себя заботы о раненых. Среди наших серьезного ухода на первых порах требовало только двое с сильным рассечением мягких тканей лица и сопутствующим сотрясением мозга средней тяжести. Ткани рассеченные камнем, соединили местным способом – поднося к сведенным краям раны крупных древесных муравьев, немедленно вцеплявшихся в края, отрывали им брюшко, в результате чего края раны надежно скреплялись челюстями.

От деловитой суеты собравшихся на минуту отвлек возмущенный рев стражника из племени Детей Кремня, вытащившего копье из котла. Суть монолога сводилась к следующему: «Это же надо! Наконечником моей работы – и мой же котел! Насквозь! Кто бросал? Убью на месте гада! Испортил и наконечник, и котел!» «Автор» решил остаться неизвестным. Скромный, однако.

К нашему возвращению, осенью, мы собственно, застали уже два поселка как союзное объединение. А стражники обнаружены жутко довольными и… женатыми. Вот так. Решив, что таким образом а) – укрепят неожиданный союз, б) – нельзя таким великим воинам быть без женщины, в) – должна же быть по правде какая-то компенсация за набег, а не то вернётся страшный вождь Род, шаман и вождь приняли поистине мудрое решение – выдать за моих мужиков женщин по их выбору. Ни те, ни другие стороны сделки особо не возражали. Замуж пошли девушки, не ожидавшие замужества в этом году по причине отсутствия кавалеров, и три молодых вдовы, вместе с ребятишками – в нагрузку, от которой (нагрузки) никто и не отказывался. Не в обычае такое было у племен – если уходила женщина с детьми, то ей дети были только «в плюс», быстрее вырастут и станут полноправными членами племени. Свежеиспечённые пары дожидались моего решения о регистрации брака. Мужья дам устраивали вполне, за исключением одной, пожалуй, странности – на их взгляд, болезненной страсти к чистоте – разве может нормальный мужчина мыть руки перед каждой едой, и каждый день купаться целиком! Неужели они такие грязнули, что так часто моются? Странные обычаи у нового племени, но… Если привыкнуть – то даже приятно, черт возьми! И через месяц бывшие соплеменницы уже воротили хорошенькие чисто вымытые носики от бывших сородичей. А наличие у них милых каждой женщине побрякушек в виде бус, шитой бисером одежды, кухонной утвари, привело к ожидаемому результату – жены и подруги потащили с мощью паровоза сильную половину своего племени по пути к прогрессу. Змеехитрый Рог Бизона объявил союзникам, что конечно их обучат всему, что знают сами, в части и охоты, и домашнего хозяйства, и добычи металла… но надо соблюдать обряды – например, мыться каждый день, мыть одежду, бороться со вшами и, пардон, глистами – коих у первобытного люда тоже немерено. Парень ухитрился даже произвести нечто вроде обряда инициации, по свежей своей памяти, пропустив всех через баню и накормив причастием из противоглистных средств, пардон, за натурализм. Изгоняющихся паразитов хитрец объявил злыми духами, покидающими человеческое тело, и новые верования были приняты, если не на ура, то, по крайней мере, с пониманием.

Я сравнил бы цивилизацию с некоей закваской веры, по апостольскому посланию к Галатам Павла: «Малая закваска заквашивает все тесто». Так и ростки цивилизованности, будучи брошены на благоприятную почву и насаждаемые через убеждение и демонстрацию преимуществ, а не порабощение, захватывают постепенно все большее и большее пространство. Без каких-либо особых усилий и затрат приобщенные нами люди сознательно делали свой выбор в пользу познания и цивилизации в лучшем ее смысле.

Кстати, слово «цивилизация», неизвестно как просочившееся в оборот местных племен, уже лет через пять означало «воспитание, прогресс, насаждаемый некими неотвратимыми для цивилизуемого способами, пусть поначалу и неприятный, но всегда приводящий к благоприятному для оного результату», примерно так. «Попался, паршивец,» — этак ласково говорил иной дед, изловивший внука у полок с медовым вареньем в общинном складе, при совершении пиратского набега на родовые запасы. «Ну, скидай портки, — продолжал он, тем временем снимая ремень. — Подставляй зад, я тя, засранца, оцивилизовывать буду».

Глава 47

Помнишь питекантропа, соседа…

Господа! Главное – не относительное количество серого вещества, находящееся у вас в приспособлении для употребления пищи вовнутрь, которое вы пока незаслуженно называете головой. Главное – научиться эффективно использовать это богатство, подаренное вам Творцом Вселенной! А теперь приступим к вводному курсу лекций по матанализу. Достали конспекты, ручки, записываем…

Из вступительной речи профессора математики, действительного члена Академии, доктора математических наук на вводной лекции в Академии перед 150-м юбилейным набором студентов Ургха Восьмого, вид – Хомо Эректус

Наш знакомый Ургх плелся в хвосте унылой колонны то ли пленников, то ли работников. Будущее – о нем питекантроп не больно-то и задумывался, предпочитая жить днем сегодняшним. А сегодняшнее особых благ не обещало. Хотя то, как обращались с ними люди, говорящие с Ужасом Степи, противоречило его здравому смыслу. Как поступил бы сам Ургх? Скорей всего, он просто прогнал бы наглецов из угодий орды. Или перебил бы. Или отдал бы Ужасу Степи, чтобы задобрить зверя. Поймавшие не сделали ни так, ни эдак. Вместо всего перечисленного они вели их куда-то, и каждый член орды знал – к привалу его будет ждать восхитительный кусок свежепожаренного мяса, истекающий соком, и главное – посоленный! Уже за это лакомство орда готова была идти, куда прикажут, и делать, что прикажут. До определенного предела. Понятие необходимости работы за хлеб насущный и другие радости бытия у людей племени еще не сформировалось, а «завтрашнего дня», как понятия, у них не существовало.

Проинструктированный Учителем, Антон не особенно гнал людей и не пытался агитировать их за лучшую жизнь. Люди шли целый день. Доходили до пищи, оставленной на зажженном костре идущими впереди охотниками, обычно – бык или пара оленей, и устраивались на ночь и утро следующего дня. Иногда пищи хватало до ночи, но когда была обгрызена последняя кость, племя поднималось и шло к следующей указанной Антоном точке. И так изо дня в день. Наконец Ургху надоела эта монотонная ходьба в никуда. На привале, воспользовавшись беспечностью старейшины, он ухватил огромный мосол – берцовую кость крупного бизона с остатками мяса на ней, и был таков – ухнул в черноту неприветливого леса. Если бы он мог лучше выражать свои мысли, то возможно подбил бы на побег и еще кого-нибудь. Но возможности коммуникации у него были ограничены примерно в пределах двухсот слов. Поэтому беглец был один. Орда потери бойца не заметила, отнеся к нормам естественной убыли стада – ну, поужинал неосторожным ночной хищник – бывает. Антон почесал в затылке, для него побег «из-под стражи» был событием хоть и неприятным, но не фатальным – никто его ругать за это не станет. Посокрушавшись, он велел продолжать двигаться по указанному ему маршруту. Без особых приключений орда достигла распадка, где планировалась каменоломня, и первым делом приступила к сооружению жилищ. Родственники впервые узнали о возможностях не только охоты стадом, но преимуществах коллективного труда. Сообща, под руководством людей Кремня, сведущих в обработке камня, люди орды расчистили две большие пещеры рядом в скалах, сделав их пригодными для жилья. Антон немного поломал голову – из-за привычки жечь костры, в пещеру было не войти, поэтому для костра оборудовали нечто наподобие очага, углубленного в землю, и сделали сбоку дымоход, который вытягивал из помещения дым. Для трубы и дымохода использовали камни и глину, и того, и другого было в достатке. Перед пещерами всем племенем оборудовали площадку, засыпав ее мелким щебнем и песком, а по краю – большими камнями, преграждающими проход к очагам. Особо Антон постарался, сделав просторные лежаки. Как ни странно, это отучило троглодитов справлять нужду поблизости от «спальных мест». Принимая пещеру и площадку перед ней как одно большое гнездо-шалаш, люди волей-неволей стали справлять естественные надобности в одном отведённом для того месте. Первый шаг к санитарии был сделан. Потом началась и работа, с непременным поощрением сделавших больше и лучше. Разбив трудоспособную часть племени примерно на две части – обработчиков камня и переносчиков с тачками, Маленький Антон добился непрерывного потока материала к реке Бобровке, где планировалась плотина с небольшими валунами по тридцать-сорок килограммов, почти нетесаными, и к берегу с материалами двух типоразмеров – плитняка для мостовых строящегося поселка, и камнями для фундаментов сооружений. За остаток летнего сезона «наши лохматые друзья» как их иронично называл командир Стражи, переделали титаническую работу. За эту работу их всячески поощряли, и скоро наши ребята с изумлением увидели, что некоторых людей приходится в прямом смысле гнать с рабочих мест – после пятичасового рабочего дня, да еще и с перерывом, троглодиты норовили остаться, чтобы выработать еще камень-другой и получить дополнительную оплату – украшения, выделанные шкуры. Больше всех в шоке были девчата из пошивочной, когда новоприбывшие женщины в ультимативной буквально форме потребовали обучить их работе с пряжей, вязанию и шитью! Вот это был номер – развернулось этакое каменновековое коммунистическое соревнование (первобытный коммунизм же, как-никак?), в котором результат сложился таким образом: по обработке пряжи из крапивной кудели, от добычи сырья, до прядения конечного продукта первое место принадлежало ловким и невероятно сильным пальчикам женщин-питекантропов. По другим дисциплинам они пока отставали, но несколько мужчин пристроились к кожемякам, и стали вырабатывать на равных отличную дубленую кожу и замшу, имея мощнейшие ладони, они с легкостью мяли шкуры бизонов и носорогов, попадавшие по товарообмену, не прибегая к мялкам и валкам. Троглодитская замша до сих пор, знаете, очень высоко ценится на рынке.

Что самое интересное – как-то так получилось, что питекантропы оказались невероятно способными к счету. Почему так – непонятно, но как только им объяснили десятичную систему сложения, они стали считать в уме, спокойно складывая, умножая и исполняя прочие действия с десяти-, а то и двадцатизначными числами. Один из старейшин, с трудом расспрошенный мной впоследствии на эту тему, очень удивился.

— Ты же сам говорил, что десяток – это количество пальцев на руках, так?

— Так. А теперь – представь себе в уме эти совершенно конкретные числа, например, как количество камушков на глине, разложенные в порядке, десятками… это же так просто…

Поможет мне Творец все это представить – но только при необходимости, сам я заниматься этим не желаю! Я и со счётами-то не дружу!!!

Так и стали потихоньку вживаться в наш союз люди, следа которых уже не должно бы быть с сотню тысяч лет. Последние реликты нижнего палеолита, на деле оказавшиеся не такими уж и реликтами. Как и неандертальцы, эти люди тонко чувствовали и понимали музыку. И в редкие визиты к ним того же Ромки, почти умоляли его сыграть что-либо, застывая в немом восхищении. Посещение наших праздников с концертами стало для них тоже своего рода ритуалом, после того как удалось приобщить людей к основам гигиенических правил. А это приобщение дало результат в виде опять же низкой смертности детей. Палеоантропы не стали дожидаться «официального» отправления экспедиции за родственниками, отправленных мной с Кла и Мадой, а проявили инициативу – племя за одну только осень увеличилось на сотню мужчин и женщин, призванных отдельными гонцами в благодатные и безопасные места при озере Тургояк. Направленные на север, где кочевали редкие семьи питекантропов, старейшинами, археоантропы-посланники быстренько разъяснили сородичам, что есть на свете благодатное место, где не нужно рисковать жизнью, охотясь на сердитых мамонтов и носорогов, а можно получать вкусную еду и теплую одежду за сущую ерунду – перетаскивание и раскалывание камней, копание земли в охотку, где можно научиться интересным вещам, и поиграть в такие интересные игры с соседями, что вовсе не гоняются за тобой с дубиной, а помогают, чем могут.

* * *

Поздней осенью, довольный Маргх возвращался домой «на побывку» с острова Веры, он гордо вез полученные за работу в кожевенной мастерской украшения, на боку его на хорошем ремне находился нож в собственноручно пошитых и украшенных ножнах. Мешок с деликатесами, которых в племени пока было маловато, солидной порцией соли хорошей очистки, например, приятно оттягивал плечи. Он представлял себе радость матери и отца, визг сестренок и братишки, счастье родни при разделе подарков. На душе было легко и радостно. Вдруг с нижней ветви с шумом свалилось что-то мохнатое и вонючее. Ба! Да это дружок детства – Ургх, пропавший летом, когда орда откочевала на эти берега и перестала быть ордой, став частью нового могучего племени. Маргх не стал атаковать первым, он ждал реакции от Ургха. Стоящее на получетвереньках перед Маргхом существо мало напоминало даже того Ургха, которого он знал по детским играм. Ургху его друг детства казался теперь существом из другого мира. Так и стояли – один, сжимающий толстый сук, заменивший сломанную дубину, другой – бронзовое кхукри великолепной островной выделки с удобной рукоятью из мамонтова бивня. Наконец Ургх решился нарушить молчание. В коротких словах полувскриках-полурычании между ними пошел разговор. Ургх, которому изрядно надоело скитание по лесам в одиночестве, пытался присоединить к себе в качестве второго члена нарождающегося (как он думал) стада своего детского приятеля. Прыгая и вскрикивая, он приглашал соплеменника даже – небывалое дело – разделить с ним трапезу, соблазняя лежащим в кустах трехдневной свежести оленем, пугая жестокостями членов племени говорящих с Ужасом Леса. Получалось плохо. Примерно – как если бомж соблазнял бы приятеля, чудом вынырнувшего со дна жизни и не упустившего свой шанс, вернуться к мусорным бакам и вонючим подвалам, от чистой одежды, хорошего питания и заботы близких к полуголодному существованию и страху перед каждым проходящим мимо полицейским. Кончилось тем, что Маргх сказал:

— Хочешь жить человеком – приходи. Тебя не обидят. Не хочешь – уходи далеко совсем. Мы трогать не будем – съедят волки. Я все сказал.

Он развернулся и пошел не спеша к поселку своих родичей. Ургх немного постоял… И поплелся по его следам. Антон, навещающий своих, как он выражался «крестников», довольно часто, и помогающий чем мог, немало удивился нашедшейся пропаже. Но что-то говорило ему, что читать нотации не стоит. Он просто кивнул женщине у общего очага, чтобы путешественника покормили и объяснили порядки в поселке, и сам пошел домой – на остров. Ургх в тот день первый раз за последние времена с момента побега досыта поел и увалился спать в состоянии полной эйфории. На следующий день он уже с удовольствием крушил камни в карьере, и был немало удивлен, когда старшие позвали его к обеду, а вечером пришли соседи из племени Кремней, и за просто так дали ему прекрасную одежду и вместе танцевали у костра под звуки неслыханных ранее инструментов.

Глава 48

По долинам и по взгорьям…

Следуй своей дорогой, и пусть люди говорят что угодно.

Данте Алигьери

День за днем ложились в серую ленту дороги. Пыль, выбиваемая ногами нашего каравана из земли, повисала в воздухе и скрипела на зубах песком. Мы для перевозки груза сделали себе небольшие двухколесные повозки, на которые можно было погрузить пять-шесть десятков килограммов. Вначале эти повозки тащили олени, но после нашего расставания с ними на берегу Миасса мы сами превратились во вьючных животных. Ребята ворчали, конечно, но крепились и шли вперед.

По дороге на горизонте виднелись небольшие укрепленные жилища – как одно, обнесенные крепким частоколом. Ближе к поселениям виднелись и поля с различными культурами. Чтобы не нервировать жителей поселков, я велел не приближаться к ним, и на ночлег останавливались в чистом поле. Вожди рассказали, что поселков, по сравнению с прошлыми посещениями, стало больше. Заселяются самые удобные места. Диких животных же стало гораздо меньше – стада явно изменили пути миграций, на протяжении долгих лет, скольких именно – оставалось загадкой, обходя недружественные места. Если в наших краях проходили пути сезонной миграции оленей, мамонтов, носорогов, то в этой местности я такого обилия не замечал. Встречались табуны диких лошадей – явно предков домашней лошади, небольшие стада сайгаков, больше животных практически не было. Может быть, где-то в перелесках и таились крупные копытные – наша излюбленная добыча и дополнение к скудному походному рациону, но проверять времени не было. Мы перешли на еду, взятую с собой, упрямо стремились к центру, столице загадочной страны городов, около которой проходил Совет вождей.

* * *

Вожди по дороге охотно делились всем, что знали. По их словам, главный город, называвшийся у племен Городом Неба, располагался на холме. Там жили такие же, как они, люди, разговаривавшие на понятном языке. Управлялся город небольшой группой шаманов – жрецов Солнца и Луны. Власти административной, сколько-нибудь оформленной законодательно или опирающейся на военную силу, над окрестными племенами столица не имела, но «Знающие», так называли жрецов, имели непререкаемый духовный авторитет. И обязательным делом для вождей, собирающихся на Совет, было посетить «Знающих» и выслушать их советы и наставления на будущее время. Дани или налогов с окрестных и дальних племен город не взымал. Однако подношения жрецам и вождю делались в традиционном порядке. Опираясь на силу имевшихся в городе воинов – тут я впервые с некоторым удивлением узнал о существовании подобной прослойки среди жителей городов – воинской, «Знающие» могли забрать себе любой приглянувшийся предмет или изгнать того или иного вождя с Совета. Структура организационно напоминала мне совет вождей у объединений разных индейских племен Северной Америки, по времени – середины восемнадцатого столетия, пока пришедшие европейцы не разрушили этот, несомненно, полезный орган самоорганизации и зарождающейся государственности краснокожих.

Сам Совет делился на три этапа, о них я знал и подготовился еще на острове.

Первым был Совет, проходящий на открытом месте, на холме у столба Совета, где можно было обсудить все вопросы, возникающие при общении племен. В Совете традиционно принимали участие только вождь и шаман племени. Решающее слово принадлежало «Знающим» города, их вердикт не подлежал оспариванию. Вождя, решившего не исполнять такие рекомендации, ждало изгнание, вместе со всем племенем, с насиженных мест. Шансов противостоять у мятежного племени не было, как не было в племенах еще организованной военной силы. А в городе – была. Пусть это было в количестве тридцати-сорока человек, но вооруженное формирование, почти на постоянной основе. В основном эти люди занимались домашним хозяйством и ремеслами, но при необходимости брали оружие в руки. И это было хорошее оружие – из меди.

Вторым этапом, проходившим практически одновременно с первым, это был торг, проходивший по принципу «меняем все на все», но при сноровке, можно было выменять нужные вам вещи, сменяв многоступенчатым обменом свои. В цене были искусные украшения, посуда из крепкой глины, оружие, краски, производимые из растений и минералов, бивни мамонта, кожи цельные – как обработанные, так и слегка завяленные, шкурки пушных зверей, причем особо ценились шкуры пушного зверя – большие, крепкие, с прочным и плотным мехом. Так, к примеру, за соболя, пусть и самой лучшей выделки, мало что можно было поменять. Зато большая пусть и необработанная волчья шкура, особенно снятая с лапами и головой, ценилась высоко. Здесь заключались и «контракты», в наше время их назвали бы «фьючерсными» – на добычу следующего сезона, на поставку продуктов следующей охоты. Договаривающиеся стороны становились друг напротив друга, и ударяли по рукам, объявляя условия контракта. «Договор манципации[28], почти в чистом виде, — подумал я. — Не хватает только весов с медью, ну да этот недостаток легко исправить». Охотно брались готовые каменные орудия и «запасные части», типа наконечников колющего оружия. Несмотря на производство меди, каменные орудия хорошей выделки пользовались спросом. После Совета все вожди посещали Верхний город, место жрецов и старейшин, куда допускались строго по одному, для совета и получения аудиенции у старших знающих.

И третьим этапом был выбор и мена невест и женихов. Даже обычно враждебные друг другу племена могли обменяться молодыми людьми, а то и купить себе невест из племени обильного данным товаром. Я понял, что путем подобных сделок, совершаемыми на таких советах вождями племен, освященных вековым обычаем, племена кроманьонцев избежали вырождения и близкородственного скрещивания. Близкородственное скрещивание у людей опасно именно генетическими отклонениями, уродством потомства. Так как у обоих родителей почти одинаковый набор генов, то увеличивается вероятность проявления генетических болезней, которые есть в генах родителей, но они не проявились. Например ген атрофии мышц есть у каждого 40-го человека, болезнь проявляется когда у человек два таких больных гена, поэтому сама болезнь встречается только у каждого 10000-го человека, а если родители родственники, то шанс родить ребенка с атрофией мышц будет один из 80. Допускается в качестве метода работы при селекции, и то на коротком этапе – до 4-х поколений, обычно… Процедура выбора сопровождалась единоборствами, камланием шаманов, танцами под примитивные бубны, совместными угощениями.

По рассказам вождей и шаманов все получалось просто и незатейливо. Как будет в действительности поживем – увидим своими глазами.

Через неделю пути впереди показалось укрепленное городище – стены возвышались на холме, холм располагался у неширокой, но полноводной реки – по-видимому, в нашем времени, это была речка Караганка. Племена уже прибывали – на широком поле располагались лагеря союзных племен, также приходящих группами, до ста человек, как и мы. Племена занимали места в основном у реки. Для лагеря я выбрал ровную площадку, выше других – чтобы не попадали в воду стоки от других стоянок. По кругу возвели десять юрт киргизского типа, в центре разместив общий очаг – кухню. Я строжайше запретил всем пить сырую воду из реки и у чужих костров. А чтобы не возникло соблазна – каждый член объединенного отряда имел керамическую флягу в ивовой оплетке, ежевечерне наполняемую подкисленным настоем листьев кипрея и ягоды брусники, с малым количеством меда. Это решило проблему для моих спутников и с жаждой и дизентерией – кто в своем уме, будучи будет пить из лужи, имея под рукой вполне себе вкусный напиток, утоляющий жажду лучше воды? Ну, вот так-то.

В город, как и предупреждали вожди, не пускали никого. На вершине холма, окружённая стеной, примерно семи метров собственной высоты, с четырьмя воротами на стороны света, рвом с мостами, ведущими к воротам и убирающимися на ночь, стоял настоящий город. Всю ночь на стенами горели факелы, а может быть – лампы, подобные тем, что мы выделывали у себя на острове. Но света они давали не в пример меньше, хоть и освещали периметр неплохо. Под светом ламп виделись тени ночной стражи. Днем у ворот стояли хмурые неразговорчивые стражи, в кожаных безрукавках, вооруженные устрашающего вида дубинами, которыми пользовались весьма ловко, непринужденно помахивая, как тонкими тросточками.

Из города и в город двигались люди. Одежда людей выполнена была в основном из кожи. Редко встречалось грубое тканое шерстяное одеяние, или растительное, тоже грубой выделки, полотно. У женщин я заметил украшения из меди, возможно – даже бронзовые, представляющие собой круглые диски, диаметром от двух до шести сантиметров, скреплённые цепями. Иногда можно было увидеть и украшения типа шейных гривен, серьги – массивные, типа древнерусских колтов. Только женские колты Древней Руси, виденные мной в музеях Москвы, Суздаля, Новгорода и других городов, отличаются более тонкой выделкой – по понятной причине. Медные перстни носили и мужчины и женщины. Ни у одного человека я не видел раньше медных изделий. Племена – соседи еще не знали меди ни в каком виде. Здесь же – явно было видно, что с медью уже знакомы. Я нашел простое объяснение – просто металла вырабатывается мало, и на его обмен наложено строгое табу.

* * *

До собственно Большого Совета было еще дней десять, по моему календарю солнцестояние ожидалось через десять дней. Но – со своим уставом, да в чужой монастырь – можно и нарваться на неприятности. Люди в ожидании вестей из города потихоньку подтягивались, знакомились, ходили на «экскурсии» друг к другу в стоянки, осматривались на месте. Начался пробный торг. Племена разместили людей в основном в шалашах. Топили хворостом, кизяком, плавником, который сумели выловить в реке. Я своих ежедневно гонял в лежащий за двадцать километров лес, где оставил двоих лесорубов с инструментом. Сменная команда «дровоносов» ежедневно вечером трусцой доставляла на паре тележек отменные дрова для костра. Однажды дровишки попытались отобрать двое амбалов из племени Осетра – оно стояло где-то на Урале, в среднем течении. На их счастье, за дровами, получив наряд вне очереди, в тот день пошли не рядовые члены племен, а стражники из племени Кремня и Мамонта, молодые парнишки, худенькие и низенькие с виду. На счастье – потому что атаковавших недоумков с дубинами, не убили и не ранили, как сделали бы мужики из наших союзных племен – они бы и не задумались, так как вооружены лучшим оружием, и порезали бы бедолаг на шашлык. Никто бы и претензии не предъявил – защищать свое каждый вправе. Мальчики поступили более «гуманно» – основательно поколотив любителей халявы, плотно увязали и привезли дополнительным грузом, чуть было не доведя до инфаркта рачительного гнома Дока, так как еще немного и поломали бы драгоценные тележки. Больше нападений на носильщиков не было. Придя в сознание, граждане племени Осетра не верили вначале, что такие хрупкие мальчики смогли их одолеть, и даже бросились снова на моих детей. Дети добавили по старому адресу, и по старым синякам, и снова руками… В нокауте граждане оставались до самого прихода «уполномоченного для разбора полетов» из племени Осетра.

За нападение с целью грабежа в период Совета следовало серьезное наказание – вплоть до смерти виновника. Но я не стал требовать убийства незадачливых грабителей. Горе-бандиты были направлены на добычу леса на месяц к моим лесорубам, на перевоспитание. А мы получили еще одно благосклонно настроенное к нам племя. Я пригласил вождя и шамана племени посетить нас в свободное время, соблазняя хорошей торговлей, и заодно узнал, что они могут предоставить для обмена – оказалось, графит хорошего качества и горный хрусталь. Где-то в их краях находились и хорошие месторождения рубинов, по их словам – кристаллы были огромны. Какие-то мысли о техническом использовании рубина в промышленности зашевелилась у меня в голове, но была отодвинута насущными проблемами. Уже зимой благодарные Дети Осетра приволокли на обмен больше ста кило рубинов и несчитанное количество графита (вот так вот, килограммами а не каратами мерялись самоцветы, пока их не растащили по отноркам запасливые хомяки человечьего рода). Племя получило все, чего просило от нас – хорошие наконечники, бронзовую и железную посуду, ножи и пилы с топорами. Товарообмен был с этим племенем очень выгоден, несмотря на редкость встреч в первое время. Так же я попросил оказать гостеприимство экспедиции Мады и Чаки, вместе с Кла разыскивающих соплеменников, если они пройдут через стоянки. Мне оно было обещано с радостью.

Для ярмарки я велел сделать примитивные плетеные из лозы прилавки, на которые разложить наши товары. Выполняя роль «выставочных стендов», они еще и служили хранилищами для товара, и дополнительным препятствием, если бы нас надумали, к примеру, атаковать. Я не собирался развязывать «маленькую, но победоносную войну», но в воздухе явственно пахло большими неприятностями. Нас явно обходил ряд членов племен, не позволяя подходить к местам своих стоянок. От ребят сторонились, как от зачумленных, их сверстники. Вожди – Кремень, Мамонт, Волк с каждым часом мрачнели и надувались, умалчивая о причинах такого бойкота. Наконец меня прорвало, и, не выдержав их кислых физиономий, собрал «генералитет» в своей юрте, и прямо распорядился – рассказать мне о том, что их тревожит.

Глава 49

Перестройка может превратиться в перестрелку

Человек, который почувствовал ветер перемен, должен строить не щит от ветра, а ветряную мельницу.

Стивен Кинг

Услышанное не порадовало. «Знающие» представляли собой силу, диктующую окружающим от образа мыслей и правил поведения, до количества детей в семье и порядка погребения. Вблизи Аркаима – для удобства Город Неба я называю именно так, хотя звучание его названия для непривычного моего уха выглядело совсем необычно, слову «знающих» было подчинено все. Но вдали от центра власть столицы ограничивалась расстоянием и несовершенством связи. Племена жили сами по себе, как и тысячи лет назад. Но с каждым годом «знающие» протягивали свое влияние все дальше. На все попытки выяснить причины такого влияния и слепого подчинения обычаям собеседники отвечали – так было всегда. Писаной истории еще не существовало, как не было и письменности, но память поколений передавала, что бывает с ослушниками. Племена изгонялись в никуда, или их вожди заменялись прямо на Совете послушными воле элиты города, и никого это не удивляло.

Знакомые моих союзников под большим секретом сообщили, что мы нарушили естественный ход событий, вызвав гнев Великого Неба тем, что стали пользоваться металлом, который был прерогативой жителей города, причем самой обеспеченной его части. Металл добывался в самом городе в печах, с флюсом из костей выплавлялось малое количество меди из самородного металла и особо богатых рудных тел близлежащих рудников. Рудники эти, правда, скорее напоминали ямы, где куски руды с признаками самородного металла отбирались, а остальное ссыпалось в шлак. И медь была самой мягкой, присадок типа олова, используемых нами для выделки бронзы, не наблюдалось. Хотелось бы мне посмотреть на изделия горожан поближе, но такие попытки строго пресекались стражей города, вступать с которой в конфликт уже не хотелось.

Настал долгожданный день Большого Совета Вождей. По правилам, на Совет должны были идти вождь и шаман племени, без оружия. Место Совета строго охранялось стражей. По сути, мы становились заложниками доброй воли вождей города на Совете. Мне было неприятно, что никто из руководителей города не сделал никакой попытки познакомиться поближе. Но, запертые в центральном доме города, они не вышли, против обыкновения, кстати, чтобы хотя бы навестить приехавших, и до Совета никого не допускали к себе. Это настораживало еще больше.

Утро. Заполненный пылью и голосами людей воздух. С неба жарит солнце, температура воздуха с утра – уже за двадцать пять, к обеду будет больше. Я отдаю последние распоряжения остающимся в лагере, разбиваю людей на боевые расчеты, запрещаю хождение по ярмарке для всех, до нашего возвращения. Оставляю старшего на случай, если не вернусь. Тоскливое чувство сосет под ложечкой. Вот уже появились у нашего лагеря кряжистые фигуры стражей. Мимолетно задумываюсь – антропологический тип стражи напоминает североамериканских индейцев, и разговаривают они на языке, пусть и включающем много местных слов, похожих на славянские, но заметно отличающемся от местного языка. У стражей – короткие копья с добротными каменными наконечниками и сумки, набитые камнями для пращ. Имеются но опять же – и протославянский язык еще не сформировался, скорее всего, и эта «похожесть», скорей всего плод моего воображения. И каменные топоры, и даже медный нож – у старшего группы – медная грубо кованая полоса со скверной заточкой. Без политесов и реверансов нам предлагают пройти к месту Совета. Киваю своим спутникам – мол, пойдем. И мы идем к холму, где все и должно произойти – решиться межплеменные вопросы, раздаться мудрые советы и наставления. Послушаем, подискутируем. Если получится – лучше мирно, но я и союзники уже на нервах – тронь – зазвенят. В качестве шамана я взял с собой Романа Кима. Все равно штатной должности шамана на острове нет, поэтому – пусть будет Рома, он в случае чего прикроет спину надежней скалы. На всякий случай припрятали с ним в карманы по ручному кистеню – гирьке на цепочке, опоясались кнутами вместо поясов, тоже при умелом пользовании – оружие ближнего боя из неслабых, одели легкий доспех-бехтерец[29], но из бронзы и упрощенный максимально. В подобное одеты и мои спутники из вождей племен – на оружие запрет явный, но запрета на одежду нет. Поэтому с легким поддоспешником из вязаной грубой рубашки этот доспех – самое то в нынешней ситуации. Вожди плетутся за мной и Ромой, жарятся в непривычно жаркой одежде, но не бурчат даже – они тоже понимают напряженность ситуации, каждую минуту готовую взорваться.

Глава 50

Долг перед Высоким Небом

Только с верой в Бога можно прокормить его жрецов.

Ослепленные верой в Бога никогда его не найдут, т. к. слепы.

Дозоры доложили жрецам, что в степь вторглись странные люди. Они вооружены странным оружием. Тащат за собой повозки с невиданными вещами. На ночь останавливаются в домах, собираемых из шкур и прутьев. Оружие пришельцев с легкостью рубит кости и дерево, не тупясь. За людьми бегут собаки, которые охраняют лагерь так, что к нему не подойти лазутчикам. Чужое племя, в прошлом теплом сезоне поселившееся на берегу реки, омывающей дальние границы, попыталось напасть на чужаков, оставленных лагерем. Больше нет того племени. Есть племя чужаков. Они втягивают в себя людей, причем, не убивая, а, что самое страшное – делая друзьями. Отведавшим яда чужаков уже не вернуться в Город Неба. Они тоже станут чужаками.

Тысячи лет народ Синташты жил по законам Высокого неба. Изустные предания передавали от отца к сыну знающих правила и ритуалы, в какой день года и в какое время этого дня проводить ритуалы, когда хоронить мертвых и как приносить жертвы Великому Небу, духам земли и воды. Медленно-медленно, следуя 52-летним циклам, по четыре цикла рождения, возмужания, зрелости и умирания, народ возводил на новом месте города, перестраивал, согласно указаниям жрецов каждые 52 года, и сжигал, унося все ценное на новое место, обветшавшие постройки, тщательно выравнивая на пепелище и просеивая землю.

«Знающие» пользовались календарной системой, в которой месяц состоял из 20 дней, причем каждый такой день имел собственное название. Кроме того, каждый такой день имел еще порядковый номер, который ставился перед названием, от 1-го до 13-го. Эти номера и названия были так подобраны, что сочетание именно этого названия и именно этого номера не повторялось на протяжении 260-дневного (13 х 20) цикла, пока снова не начинался следующий годичный цикл. Город строился по определенному плану, ориентируясь на стороны света, чтобы жрецам, за отсутствием письменности было легче определять и дни, и периоды, малые и большие циклы. У «знающих» 260-дневный год назывался «Священный год». Хотя 260-дневный календарь имел особое значение для жрецов, в частности, в смысле предсказания событий и рассмотрения значений, однако простым людям было понятнее деление года на периоды согласно положений солнца на небе. 260-дневный год был важным для солярного периода, связанного с разной скоростью обращений регионов Солнца (37 и 26 дней). Из наблюдений за солнечными циклами складывалась жизнь жрецов, и точные предсказания затмений, времени посева примитивных культур, периодов ураганов и холодов, связанных с активностью солнца, только добавляли им популярности. Система летоисчисления древних майя

Начавшееся приручение лошади и превращение ее в тягловое животное, дающее еще и мясо с молоком, выданное за исполнение пророчества, овладение металлургией в примитивном виде – сделало незыблемым авторитет жрецов. На момент нашего прихода ближайшие племена, связанные лошадями как средством транспорта, уже медленно, но верно превращались в протогосударство – особую историческую доклассовую общность людей.

Для нас за этим мудреным определением стояло то, что своими действиями по введению в обиход новых инструментов, отношением к человеческой жизни как высшей ценности, своей постановкой на первое место интересов собственных родов, мы изрядно напугали элиту Аркаима. И как во все времена, не обладая материальными стимулами для привлечения на свою сторону людей, будучи неспособными превзойти оппонента в материальном плане элита пошла на самый простой шаг – решила, что вопрос надо погасить силой. Просто и эффективно. Вот так.

Долг перед Высоким Небом повелевал – ничто не должно поколебать устоев племен синташтцев. Жрецы не знали, что тысячи лет спустя люди поймут – любая система, если ее не реформировать в соответствии с требованиями времени, идет к смерти кратчайшим путем. Соответственно попытка зафиксироваться в каком-то состоянии – это прямой путь к гибели. Увы, реакционеры это редко понимают. Любая система развивается по своим законам, и все, что рождается, должно когда-то погибнуть.

Жрец Высокого неба был стар, но сохранил живость ума и подвижность членов – здоровый образ жизни и воздержание от излишеств, присущее многим посвященным низшего ранга позволили дожить ему до почтенных пятидесяти четырех лет – малого круга. Он при принятии сана Верховного жреца отказался от собственного имени, посвятив себя служению Великому Небу. И все его помыслы были направлены лишь на служение. Он помнил, как закончился круг рождения города на новом месте и был возведен наружный круг, обложенный кирпичом-сырцом. Он многое помнил. Но не помнил такого – чтобы какие-то пришлые обратили на себя такое внимание. Безымянный не помнил на своем веку ни такого оружия, ни орудий труда. Задумчиво перекладывая разложенные на роскошной пятнистой шкуре барса нож, наконечник стрелы, крючок и иглу из бронзы, жрец раз за разом обдумывал ситуацию. Пришлые – это безусловное зло. Зло не в том, что у них в руках неведомые орудия и знания. Зло в том, что этим знанием пришельцы охотно делятся с окружающими племенами. Безымянный всю свою жизнь потратил на укрепление авторитета Великого Неба среди племен народа городов. Тщательно сберегаемые от посторонних древние знания служили ему и его сподвижникам опорой. А здесь – люди, которые раздают с легкостью, не требуя взамен ничего, знания, позволяющие человеку стать равным богам и духам. Да что там равным! Просто не обращать на них внимания… Человек, который всегда будет сыт и одет, который может позволить себе больше, чем даже элита города – не понесет богатых даров к жертвенному костру в центре поселения и к знающему, сидящему у этого костра богатые дары. Зачем ему просить у духа что-то, если он и сам добудет с легкостью все, что ему надо?

А может все-таки пришлые что-то берут взамен отдаваемых ими знаний и вещей? Вот! Разгадка! Берут, как он сразу не догадался – они берут от племен подчинение и послушание. Если раньше непререкаемыми были жрецы Великого Неба, к ним стекалось богатство окрестных земель – то теперь такого не будет. Не будет. Если вождя-выскочку не остановить!

Жрец махнул рукой младшему посвященному, замершему у входа в дом в ожидании приказов. Распростертое в белой накидке тело вызывало у него столько же эмоций, сколько и немудреное ложе у стены, и маленький столик в центре комнаты, застеленный шкурой, на которой сейчас покоились странные вещи пришельцев.

— Позови ко мне военного вождя – начальника над стражей.

Пятясь и кланяясь, служка задом наперед на коленках выполз из комнаты. Через некоторое время в комнату грузно вполз, тоже на коленях, военный вождь. Стоять перед Безымянным можно было только на площади, в дни проведения обрядов и поклонений Небу.

— Чего изволит Знающий волю Небес?

— Ты слышал о новом племени с полуночи, появившемся недавно у берега Святого Озера, на Острове Неживых?

— Да.

— Ты понимаешь, что они, нарушив волю духов Неба, осквернили приют мертвых, и теперь никому из нас, пока племя осквернителей не будет уничтожено или изгнано, не знать посмертного покоя и не уйти на небеса?

— Да, но…

— Никаких «но». Сколько стражей у тебя сейчас?

— Пятьдесят человек вместе с учениками стражников – младшими посвященными воинского круга, в городе. Двадцать – на дальних выгонах. Они тренируются объезжать коней для боевых колесниц.

— Сколько колесниц в городе в твоем распоряжении?

— Десять, Великий.

— Они готовы?

— Полностью Великий, и ко всему…

— Думаю, что таких мер не потребуется, но… спрячь за стоянками людей с полуночи все колесницы, в готовности разнести гнездо осквернителей. Как только возничие услышат сигнал, они должны быть готовы разнести гнездо скверны своими упряжками, уничтожив всех, кто попадет под колесницу. А пешие воины должны помочь им в этом благородном и богоугодном деле.

Начальник стражи не первый год занимал эту должность. Он прекрасно знал и понимал жреца – хитрый старый хрыч решил как обычно, одним ударом убить двух зайцев – и показать силу Неба, покарав настоящих или мнимых отступников, и добавить в хранилища города новых богатств, отнятых у отступников. Все правильно, город-государство богатеет, отступники-чужаки караются на страх своим возможным еретикам, а про чужаков думать – только голову себе забивать, да и кого их мнение и когда интересовало? Переход к земледелию и приручение лошади на этом этапе сыграл злую шутку с Городом. Разбогатев и набрав силу, народ Города Неба стал давить окружающие племена. Племя Высокого Неба стало своеобразной элитой. Нижний город уже населяли простые работники, зачастую – соседних племен, или плоды смешанных союзов людей племени и соседей. Элита превратилась в верхушку-паразит, живущую за счет старых накоплений знания, сделавшую своей сверхидеей распространение культа Великого Неба окрест.

Богатство и сила государства не всегда на пользу его населению. Иногда они приводят к тому, что народ перестает работать, думать и развиваться, а иногда даже считает себя вправе подавлять другие народы, навязывать им свою волю. И в этом случае против него выступает не только сопротивление подавляемого народа.

Жрецы остановились в развитии. Поселение жадно ловило волеизъявления «знающих», ревностно исполняя ее. В рамках возможностей города элита отказа не имела ни в чем – ни в одеждах, ни в еде, ни в женщинах. И они, зарвавшиеся, избалованные слепым повиновением окружающих, сделали роковую ошибку. Они решили подавить не сделавшее им ничего плохого новое племя и подчинить его себе.

— Ступай, — промолвил Безымянный начальнику стражников. — Подготовь все к завтрашнему дню. На Совете я объявлю вождя Рода отступником, а ты быстро убьешь его – он будет, как и все без оружия, за неповиновение воле Неба. Это послужит хорошим уроком для остальных – последние годы дары от этих племен Совета все меньше, а гонору – все больше. Нужно присоединять области, населенные этими племенами, к стране городов. Это – воля Высокого Неба, — привычно закончил напутствие он.

— Ага, воля, конечно…. — подумал старый страж. Но выражать скепсиса вслух не стал, а пошел готовить исполнение приказанного к подчиненным. К утру каждый воин знал свою задачу. Колесничие были стянуты в балке неподалеку от лагерей приехавших на совет племен, пешая стража и ополчение проверили оружие и спали вполглаза, с назначенным командиром для захвата лагеря, всего около семидесяти человек стражи и ополченцев. Сам начальник с тремя десятками лучших воинов готовился исполнить приказ Безымянного на месте Совета. Долг перед Высоким Небом должен быть исполнен любой ценой.

Глава 51

Кому я должен – всем прощаю…

Закономерность возрастания личностной ценности субъекта после получения травматического опыта.

(за одного битого двух небитых дают)

Слад потер подживающие струпья на заду. «Если каждый день пороть – и ж… научится разговаривать, — тоскливо подумал он. — Дерут каждый день. Молись, молись, молись… Проси у Высокого Неба благ… И оно ответит тебе… В следующей жизни… Непонятно за что бьют! Просто спросил младшего жреца, о пришельцах с полуночи – как они делают такие блестящие красивые вещи? Опять выпороли – неделю не сядешь. Почему не ответил? Неужели не знает? Или это знание запретно для него, младшего послушника? Как тоскливо, и даже пожаловаться некому. Он дружил с мальчиком-обезьяной, пойманным охотниками в глухих лесах. Мальчик, весь обросший серой шерстью понимал его, и даже ласково притрагивался громадной рукой, благодаря его за пищу. День и ночь получеловек вращал колесо привода водяного меха, подающего воду в город, прерываясь только на короткий сон. Слад носил ему еду, выделяемую по приказу старших, и немного – от себя, что удавалось найти на общей кухне внутреннего храма. Но десять дней назад мальчишку увезли по приказу старшего из «знающих», на закат солнца, в один из дальних городов. Его будут бить день и ночь, чтобы он своим плачем привлек других полулюдей, которых можно поймать и заставить делать несложную работу. Полулюди очень сильны. Если получеловека кормить и убирать за ним – он будет годами делать монотонную работу, от которой люди города погибают через год. Например, качать воду в город. Теперь и этого друга не осталось у Слада. А если сбежать к кочевникам на площадь перед городом? Когда приходят караваны – не такие уж и редкие, из отдаленных земель, на площади бывает интересно. Разные люди, разные вещи… Взрослые меняют по распоряжению Знающих на зерно, мясо, кожи… Пришельцы завороженно смотрят на высокие стены Города Высокого Неба, проникаясь величием его строителей. Знающие говорят, что есть еще такие города, что давным-давно, когда люди были похожи на полуобезьян, только меньше ростом, с Великого Неба спустились Великие Учителя, обучили их тому, что они знают сейчас и наказали передавать Знание о ходе светил Великого Неба без изъяна из поколения в поколение Знающих, не допуская его до непосвященных… Для чего так? Слад не мог понять ценности получаемых знаний. К чему знать о движении светил, если не можешь повернуть их ход по небу? Если бы родиться в семье медника – то учили бы, как плавить металл. Огненная струя из печи завораживает и притягивает – что там светилам на небе! Они – далеко, а тут металл – жидкий, но превращающийся потом в твердые вещи! Предания заучивались до слова, и если обучаемый ошибался – наказание было жестоким. Кто не справлялся с учением, ошибался и забывал – отправлялся на нижние уровни города, становился рядовым членом племени. Но смотрели на него родичи хуже, чем на животное – не оправдать доверия родичей страшно даже в мыслях. Его могли послать с вестью Высокому Небу – после сложного ритуала принесения в жертву, включающего многодневные молитвы, обильное питание, подростка – а посылали с вестями чаще всего таких вот неудачников, – укладывали на бок в могильнике недалеко от крепости и тихо умертвляли, не нанося повреждений костям.

Решение поглядеть на таинственных пришельцев давило на Слада все сильней. Воспользовавшись уходом на совет большинства Знающих, вместе со стражей, потомками звероватых полуденных народов, поколениями занимавшихся охраной Знающих, мальчик выскользнул из городища.

Площадь обмена притихла как перед бурей, в отличие от других дней торга и мены. Совет происходил раз в пять лет, но на мену и торг по отдельности племена и караваны издалека приходили ежегодно, поэтому летом площадь не пустовала никогда. С заката приходили длинные цепи навьюченных верблюдов – покорных и усмиренных родичей дикого верблюда, стадами изредка появляющегося на границах поселений страны городов Великого Неба. С восхода появлялись люди, похожие на людей Великого Неба, не всегда с добрыми намерениями – воинственные толпы лохматых людей, одетых в шкуры и вооруженных копьями и пращами, пробовали на прочность стены поселений, получив от жителей отпор – растворялись в степи. Сейчас, даже вечно галдящие становища племен Совета как будто притихли – ожидая судьбоносных решений Совета вождей. Нужное поселение было на отшибе, с краю поля выше по течению реки. Круг куполов, похожих на купола печей города, в которых плавили металл и пользовались по разным другим назначениям, только больше. Из центра поднимался дымок, и тянуло чем-то восхитительно вкусным. Мясное Сладу доставалось нечасто – настоящий последователь Великого Неба должен ограничивать себя в повседневной пище, чтобы тело оставалось легким, а мысли – чистыми. Тогда молитвы дойдут до Неба быстрей. Так, по крайней мере, объясняли младшие жрецы, обучающие юных послушников. Хотя сами не ограничивали в принятии земных яств – вон какое пузо нарастил его воспитатель Рало-Плуг, по-простому. И в женщинах он себе не отказывал тоже – перебывал у всех молодых девок Нижнего города. Их женихи и отцы хмурились, но против слова сказать не смели – откажи, и мигом попадешь в гости к небу. Торопиться туда за обещанными благами взрослые почему-то не хотели.

Воспользовавшись ложбинкой, подросток ужом скользнул к стоянке. Вокруг нее творилось что-то вообще странное – стоянку окружили кругом воины и взрослые мужчины города, среди них были даже жители окрестных городов, привлекаемые стражей для обучения военной науке и для обороны. У окружающих стоянку были наготове пращи, копья, топоры. Что-то затевалось, и затевалось нехорошее. Но пока круг стоял молча. Молчали и со стороны купольных жилищ – подползши поближе, Слад понял, что это – жилые домики и невольно восхитился сметкой пришлых – раз-два, и домик, три-четыре – и дом собран, погружен и готов к новому походу.

В просветы между домиками заглянуть было нельзя – там стояли какие-то квадратные заграждения, в виде пластин, в две трети человеческого роста. Слад не знал, что это были скутумы – по типу римского пехотного щита, мы возродили этот вид защитного вооружения, характеризующийся хорошими защитными характеристиками, относительно малым весом и низкой затратностью при изготовлении. Пластины были богато украшены узором и блестящими накладками. Движения в лагере не наблюдалось. Только посередине лагеря, на возвышении, стояла странная фигура, возможно – принадлежащая человеку. На человеке была одета ярко блестящая под лучами солнца шапка из металла, лицо прикрывала жуткая маска, похожая на морду тигра с длинными клыками, который обитает далеко в степи. Тело покрывалось гибкой чешуей, напоминающей рыбью, но значительно больше, и тоже нестерпимо блестящей. В руках существо держало невиданные подростком ранее орудия – похожую на цеп конструкцию, только увенчанную ядром вместо палки, и длинный кривой нож невиданных размеров – с локоть, не меньше. В городе никто не мог позволить себе сделать такой – из-за расхода драгоценного металла. До сих пор даже ножи старались делать таким образом: на лезвие из кости или твердого дерева насаживалось на клей лезвие по всей длине из меди, затачивалось, и служило до полного истирания. Так же поступали с наконечниками копий.

У существа из-под металла и одежды выступали, впрочем, вполне человечьи ступни, обутые в сандалии и кисти рук из рукавов торчали тоже вполне человечьи. Значит, оно было скорее человеком, чем, к примеру, духом. Слад затаился и стал ждать развития событий.

Ждали чего-то и собравшиеся вокруг лагеря. Может быть – сигнала. От кого и что за сигнал – пока было Сладу непонятно. Жара усиливалась. Напряжение росло. Среди окружающих лагерь уже раздавался недовольный ропот, тогда как от самого лагеря не доносилось ни звука.

Вдруг со стороны холма Совета появился запыхавшийся страж, который что-то сказал командующему осадой. Тот вышел на шаг за кольцо оцепления, и прокричал в сторону лагеря:

— Ваш вождь Род и его шаман Ким низложены! Вы должны оставить все свое имущество здесь и удалиться к своим пещерам, где будете смиренно ожидать нового вождя с указаниями Великих Знающих города! Если вы попытаетесь не исполнить повеление Великого Знающего, вас ждет немедленная смерть!

Со стороны лагеря раздались, в общем-то понятные, но непереводимые в частностях слова:

— А ху не хо? У Знающего харя не лопнет? — вопил из ниоткуда появившийся худощавый подросток, кажется состоящий из одних перевитых жилами мускулов, одетый в набедренную повязку и вооруженный лишь похожим на тот, что был у стоявшего на возвышении цеп, и небольшим диском на руке.

— Олень! Опять ты за свое! Вернется Учитель – получишь верный десяток нарядов, опять будешь мостить великий шелковый путь, теперь уже к хлеву! Забыл наши прошлогодние выкрутасы? — спросил высокий воин, стоящий в круге.

— Ладно тебе, Антош, ты только гля на эти рожи – я счас все бросил и побежал к их Знающим ж… лизать! Пришли тут, понимаешь! Давай команду – мы их быстро тут покрошим, и надо бежать на этот долбаный Совет – смотри, отца моего с Учителем давно нет, как бы чего не вышло!

Пока командир охраны осмысливал этот диалог, косвенно его касавшийся в какой-то степени, существо «Антош» приняло для себя решение, и проревело:

— Три черепахи! Женщины с луками внутрь – вторая линия! Держать строй! Стража – вперед, одиночные схватки, не убивать, по возможности! Копейщики и лучницы – как получится! Сигнал!

Из глубин лагеря раздался низкий рев хищника, морда которого была изображена на личине существа в блестящей одежде, и Слад, парализованный страхом понял – это существо человеком не было! Это – дух саблезубого смилодона, ужаса племен степи, которого считали своим покровителем некоторые племена на восходе солнца, но, тем не менее, хищник этого почтения почему-то не ценил и задирал представителей этих племен, если попадались под жуткую лапу с не убираемыми когтями, не реже, чем других, не поклоняющихся ему.

Под рев саблезубого, в сторону холма двинулась стена пластин – их, как оказалось, держали в руках существа в таких же блестящих личинах, как и дух. Три стены постепенно образовывали похожие на панцирь речной черепахи строй. В две линии выставленные пластины – один над другим. Из-за пластин виднелись широкие хищные жала необычных копий – в локоть длиной, даже издалека видно – остро отточенные, жадно стремящиеся к закрытым только шкурами телам осаждающих. Неуверенно в пластины ударили камни пращ, не нанеся никакого видимого ущерба. Над строем трех "черепах", в ритм шагу, в ритм реву хищника, возвестившего эту атаку, вначале тихо, а потом громче, поднимался клич – не клич, рев – не рев, даже не вопль, а поначалу выдох – рычание множества глоток.

— Ба – Баррррр – Ба – Баррррр – Ба – Баррррр!!! — и, наконец, грозное — БАР-РА, БАР-РА!!!

Обвалом, ревом стада мамонтов обрушилось на опешившую стражу и ополченцев города боевое восклицание римской когорты. Ополченцы еще думали, кто-то покрепче сжимал в руках оружие, намереваясь пустить его в ход, как все три "черепахи" разорвали строй, для того, чтобы выпустить из разрывов шесть человек. Абсолютно голые, лишь с цепами и пластинами в руках, они дикими кошками набросились на горожан. Цепы гудели, разрывая воздух над головами бойцов, и гулким хряском крушили кости оцепления. "Черепахи", не нарушая строя, двигались в сторону холма, а вокруг них на немыслимой скорости крутились эти порождения духов Бездны – противостоящих добрым духам Великого Неба, с каждым ударом страшных цепов выносящих из строя горожан, не успевающих применить свое оружие. Профессиональные воины стражи города оказались слева от трех живых чудовищ, и попытались ударить во флаг. Их встретила та же стена что и с фронта, а по чьей-то резкой команде, не понятой стражей, «Щиты – вниз, стрелой влево – бей», пластины мгновенно упали и над ними прошуршали стрелы, поразив стражей города в основном в конечности – ноги, руки, сделав их непригодными для дальнейшего боя. Не прошло и минуты, а стражи уже «обогатились» каждый на две-три стрелы, аккуратно посланные женщинами лагеря из-за пластин. Стрелы были хороши – в наконечниках – не примитивные камень или медь города, а добрая бронза… Хоть на обмен неси – выручить можно много полезного, жаль только, что не в руках такое богатство, а из руки торчит…., ну или из ноги… «Особо везучим» досталось и до трех штук за раз. Потом щиты снова поднялись, и "черепахи" тронулись дальше – к холму Совета.

Слад почесал в затылке – кажется, Совет ждет небольшая неожиданность. Рев «Бар-ра» прекратился, и составленные из людей животные-черепахи перешли вначале на трусцу, потом – на легкий бег, и почти скрылись из глаз, направившись к холму Совета.

Глава 52

Поход за родственниками

— Я тетушка Чарли из Бразилии, где в лесах живет много диких обезьян!

К/ф «Здравствуйте, я ваша тетя!»

Катамараны скользили по глади Урала. Полноводная река – полноводней, чем в наши дни, легко несла три катамарана с людьми и грузом. Костя Тормасов сидел рядом с Кла и меланхолично перебирал струны банджо, уроки игры на котором давал ему в свободное время Роман Финкель.

Кла в состоянии полного довольства жизнью и равновесия между собой и окружающей природой, внимала игре своего приятеля. Стражники играли в шашки – игру, которой заразили их пришельцы, и турниры по русским шашкам на первенство острова Веры носили самый ожесточенный характер – стояли сразу после волейбола и футбола. Шашки как раз подходили для игр на лодке. Двое играло, остальные болели. За игрой в шашки и на банджо, рыбалкой, для пополнения запаса еды неспешно тянулось время, и вскоре караван оказался в нижней трети Урала.

День был как все дни – неспешный ход реки, неспешные разговоры, неспешные ходы в шашках. Марево солнца над головой. Облака легкими перьями мчались, подгоняемые ветром в вышине. Отголосок дикого крика – явно человеческого, прозвучал откуда-то издалека. Тоска и боль звучали в крике, слова за дальностью разобрать было невозможно.

Кла насторожилась, вскинув голову, она сообщила, как всегда – коротко, сопровождая в основном, слова образами.

— Недалеко – больно – нашему – большому человеку – ребенку. Его мучают маленькие люди. Он – звать на помощь.

— Мы придем.

Костя всегда не отличался многословностью. Молчаливые тени беззвучно скользили над берегом реки, ориентируясь на почти безостановочные крики ребенка, раздающиеся из ложбины у реки. Стража в маскировочных костюмах – «Гилли»[30] местного разлива – крупная сеть, декорированная листьями и ветками, кусочками тряпиц разного цвета, делала стражника невидимым в паре шагов от него. Дозор неизвестных воинов, аккуратно сняли, тюкнув кистенями по макушкам – постарался Коготь Орла – один из лучших учеников Ким Романа. Аккуратно выглянув с берега оврага, Костя и его спутники увидели, как привязанного мальчишку-гигантопитека – в происхождении пытаемого сомнений не было, парень был на голову выше мучителей, тыкают горящими угольями от костра. Ребята совсем уже собрались напасть на палачей, но неожиданно, на головы пытающих мальчика посыпались валуны. Раздались вой и крики, и из-за кустов появилась группа гигантов, ростом до трех метров – явные родичи Кла. Изверги сбились в кучу – они явно не ожидали подобного многолюдства. Пришло с десяток мужчин, и четверо женщин с детьми, сидящими, вцепившись в грудь матерей, совсем маленькими – по виду, ровесники или чуть младше Гаврилки. Раздалась какая-то невнятная команда, и люди решили спасаться бегством вверх по распадку, где и притаились наши люди с Кла.

— Сирприссс! — противным голосом прошипел Коготь Орла.

Дети племен, постоянно живущие на острове, как губка впитывали словечки моих ребят и применяли к месту и не к месту, хвастаясь «грамотной мовой» перед сородичами.

Ломившиеся по распадку мучители встали на месте как вкопанные. На миг зажегшаяся надежда на спасение, угасла в их глазах, когда за спинами бойцов появилась Кла, приветливо оскалившаяся во все тридцать два белоснежных зуба. Наша Кла крикнула что-то неторопливо двигавшимся за отрядом палачей своим родичам, те остановились и начали отвечать рублеными фразами и невербальными образами, которые были понятны и нашим парням.

Пленников решили отпустить на все четыре стороны, предварительно убедившись, что больше у них пленников – как гоминид и так других, впрочем, в ассортименте больше нет. Обладая навыками невербального общения, по смутным образам, принимаемым от допрашиваемых, ребята поняли, что те не врут. Заодно выяснили, что те из Страны Городов, из города Великого Неба. Костя успокоенно сказал – туда как раз собрался наш Учитель, он там порядок наведет. Наше дело – отыскать еще родню Чаки с Мадой. Тогда будут не стыдно в глаза Учителю взглянуть.

— А вот теперь, — обратился Костя к пленным изуверам, — у вас есть одно мгновение, чтобы удрать на все четыре стороны, пока вас не сожрали родственники вашего пленного.

Старший из гигантопитеков на манер Кинг-Конга, заорал и стал гулко стучать себя кулаками в грудь, оскалился и двинулся к людям. Оставляя позади себя густую волну вони, толпа разбежалась по кустам.

Немало удивившись, гоминиды быстро приняли ребят как своих соплеменников – больше общаться таким образом не мог никто. Большой род гигантопитеков переселялся на север, и, услышав вопли соплеменника, решил помочь. Гиганты искали место, где на них не будут давить люди, и можно будет спокойно жить своим обычаем. Но услышали о том, что люди бывают не только злыми и жестокими, но могут и помочь, и дружить с гигантами не из-за какой-то выгоды, а просто из-за приязни. Подтвердил ее слова, совершенно неожиданно, и освобожденный пленник, сказав, что и у него был друг в Стране Городов – Слад, который помогал ему, пока его не утащили по приказу верховного жреца, в качестве живца, сюда. На опасения гигантских людей, что их хотят взять в плен, для использования их силы, заливисто рассмеялась Кла и сказала – что силы-де, у них и своей хватает, и на спор предложила любому из мужчин попытаться победить ее спутников. Гиганты, как дети, повелись на «слабо». Один из мужчин, попытался побороть одного из стражников. Малый легко поднырнул под руку гиганта, зацепив руку, и через мгновение тот лежал на животе, а парень легко удерживал его руку на изломе. Кла спросила незадачливого борца, убедился ли он в ее словах, на что последовал ответ, что вполне и весьма.

Кла, беспокоящуюся о сыне, откомандировали к озеру с новичками. Один из мужчин, нашедший общий язык с ребятами, вызвался сопроводить на всякий случай, экспедицию дальше. Если встретятся еще люди – гигантские гоминиды, то он поможет договориться и с ними.

Глава 53

Я тебе советую…

Тот, кто с нами борется, укрепляет наши нервы, оттачивает наши навыки и способности. Наш враг – наш союзник.

Эдмунд Бёрк

На площадку Совета входили вожди племен. Разукрашенные – перья птиц, роскошные меха, украшения из кости, камня, бунчуки с символами тотемов племен – звери, рыбы… ни на ком оружия нет. Чинно рассаживаясь на камни вокруг центрального возвышения, на котором находились Знающие числом всего семь человек. Вожди переругивались между собой, поминая старые обиды, высказывали новые – точь-в-точь Государственная Дума перед началом заседания. Старший Знающий – на вид, «столько тут не живут». Весь в морщинах, но крепкий телом мужик. Если я правильно определил – примерно между пятьюдесятью и шестьюдесятью годами. Пожалуй, на пару лет постарше меня. Но я – продукт другого времени и другого отношения к собственной физической форме. К тому же чудодейственный эликсир, по всему видно, здорово убавил годы из моего внешнего вида. Жрец, украшенный медными бляхами по всей одежде, поднял посох, увенчанный на одном конце символом, наверное, солнца – мохнатой медной звездой с хорошее блюдо размером, и снизу – символом луны, в половинной фазе, и провозгласил звучным, хорошо поставленным голосом:

— Приветствую пришедших в этот трудный час на Совет!

— Почему трудный? Что случилось в великой Стране Городов? — раздались возгласы удивленных вождей.

— Трудные дни наступили для нас всех! — патетически воскликнул жрец, указывая на меня с Кимом.

— Подлые пришельцы захватили священный остров Мертвых, и оставили тем без посмертия всех людей леса и степи!

— Не может быть! — глухо и возмущенно зароптали собравшиеся.

— Это именно так! Нечестивые люди построили на Священном озере постройки, нарушают покой мертвецов. Скоро, скоро они вернутся в родные становища, чтобы наказать забывших о них потомков!!!

Постепенно старый фигляр входил в транс, потрясая своей ритуальной дубиной. Я понимал, что без неприятностей, говоря мягко, уже не обойдешься. Надо было ломать ситуацию.

Я подскочил с места и в противовес словам жреца, пока он набирал воздух для следующего вопля, заорал сам:

— В чем ты увидал нечестивые поступки, если сам не был на Священном озере? В чем вред, если духи предков открыли нам секреты изготовления металла? В чем вред, если они помогают нам во всем? Дети Волка видели, как доволен их старый шаман, с достоинством похороненный по обычаям предков в святых водах! Люди племен слышали, как играют для них музыку небес, лучше которой они не слышали в жизни! Ни одного ребенка, после богатых наших жертв и поклонения, не забрали в эту зиму духи леса! А сколько ушло младенцев в городе в этом году? Почему ты не позволяешь, жрец, общаться своим людям с нашими людьми? Не потому ли, что увидев, как живут объединенные под знаком Рода племена, они захотят сами жить таким укладом?

Я кричал, не давая вставить слова вредному старикану. Но закончился воздух и у меня в груди. А в состязаниях, кто кого переорет, с приоритетом последнего слова, первенство было, разумеется за жрецом. Он продолжил, перекрикивая меня, уже прямыми оскорблениями, и наконец, приказал: – Уничтожить отрыжку гнусных шакалов – вождя нечестивого племени Рода и его шамана!

Ну, что-то подобное и ожидалось, поэтому мы с Кимом были готовы. Роман одним движением добыв из внутреннего кармана кистень без рукоятки, но на метровой цепи, метнул его в лоб подбегающему здоровенному стражнику с каменным топором. Тот, не ожидая от внешне безоружного шамана такой подлости, боднул гирьку, как футболист мячик лбом. Но, в отличие от мячика, гирька, пущенная с пулевой скоростью, влепилась в лоб незадачливого стража, раздался гулкий хруст, и доблестному стражнику стало ни до чьих команд. Распростершись на площадке, он раскинул руки и ноги, и отключился от происходящего – скорее всего – насовсем, ибо Рома стукнул, не сдерживая сил. Гирька, совершив свое чёрное дело, вернулась в широкий рукав. Из рук стражника в нашем направлении вылетели топор и копье, которыми мгновенно завладели вождь Мудрый Кремень и Буйный Мамонт – вожди союзных племен Мамонта и Кремня. За нами встали шаман Кремней – от него по причине старости было мало толка, и безоружные Волки. Причем шаман Падре шептал откуда-то сзади:

— Рома, тресни покрепче еще кого, я тоже копье хочу!

«Тут, что, бесплатная раздача дефицита происходит?» — мельком возмутился я, но все-таки, раскрутив свой кнут, обрушил его на ближайшего воина, подбегающего ко мне с явным намерением нанизать меня на копье, как на вертел. Копье перешло к довольному Падре, который довольно ловко стал им крутить во все стороны. На нас набросилась толпа, и образовалась настоящая куча-мала, из тел вопящих и размахивающих руками. Я осторожненько выполз из-под кучи, посмотрел по сторонам – заинтересованные лица, остервенело посыпая друг друга ударами, самозабвенно принимали участие в драке. Из-под кучи с другой стороны змеем горынычем с золотой чешуёй, но без фасонистого плаща, подаренного ему невесткой – Иркой Ким, бывшей Матниязовой, выполз Рома Ким. Он с огорчением потрогал плетеный шнур, крепивший раньше плащ к плечам, и горестно промолвил:

— Все. Кранты. Ленка прибьет, и заступиться будет за меня, сиротку, некому будет!

— Я заступлюсь. Смотри – эта знающая зараза намылилась куда-то!

Действительно, жрец, увидев, что все люди его задействованы в драке, вплоть до младших посвященных с увлечением мутузят друг друга – а как же, такое не каждый год бывает, решил переждать острые события с сторонке, тихонько намылившись с возвышения в сторону города.

— Куда, сморчок-гнилушка! Несправедливо почествовал Рома Безымянного. Надо сказать, что не вполне справедливо – старик еще был ничего себе, в силе, и скорей напоминал еще крепкий пожилой мухомор, особенно в красной ритуальной шляпе, отделанной горностаями.

— А ну, стоять, бояться!

Возмутитель спокойствия, почувствовал, что дело пахнет керосином, пусть он никогда его и не нюхал. По окрику Ромки он застыл в позе бегущего крыса – уморительно напоминая какой-нибудь мультяшный персонаж, изображающий человекообразную крысу, вставшую на задние лапы – кажется, в Черепашках-Ниндзя такая была. Лапки передние с жезлом поджаты, сгорбившийся, взгляд исподлобья.

— Ну, че? Гитлер капут, да? Ромка деловито повязал главного звездочета Страны Городов его же собственным то ли поясом, то ли шарфом. Все это произошло в считанные минуты.

— Учитель, надо того, когти рвать к лагерю, пацанов поднимать. Это ж жу-жу неспроста, счас они закончат между собой, посчитают выбитые зубы и снова за нас возьмутся. Да и наших друзей из-под этих туш надо выручать. Но было поздно.

В смысле – поздно для городских жрецов и вояк из стражи. Безымянный совершил огромную, фатальную для любого полководца любого времени ошибку – он ввязался в бой, не оценив сил противника, не зная его реальных возможностей. И проиграл, естественно с разгромным счетом. К кругу Совета Вождей приближались три ершащихся копьями малых черепахи по десять воинов в строю и пяток лучников в середине строя. Постепенно переходя с ровного бега на шаг, колонны объединились в одну, и снова раздался размеренный клич-рев.

— Бар-ра, бар-ра – выкрик на каждом шаге рождал впечатление, как будто под неспешным шагом новых легионеров вздрагивает и хрустит земная твердь. В какой-то момент из распадка появились десять колесниц, пропустившие начало боя и решившие поддержать, теперь неизвестно кого. Это выявило еще одну ошибку Безымянного и его военачальника – не налаженное взаимодействие родов войск как следствие откровенно плохой связи.

Черепаха на мгновение остановилась. Стукнули брошенные на землю щиты. Звон тетивы арбалетов и луков. На полном ходу кони как будто наткнулись на невидимую стену, и покатились через голову, падая и калеча в агонии не успевших соскочить колесничих задними копытами.

Строй неумолимо надвигался на холм совета, и вот уже перешел снова на бег, и…

— РРРРРАААА! Волной настоящих воинов в доспехах смело ничего не понявшую кучу-малу, а ополчение Мамонтов и Кремней начало вязать оторопевших драчунов.

Я поднялся на помост Совета. Задумался. Оно мне надо? Но не мы такие – жизнь такая, и снова те, кто решили напугать нас мечом… получили кистенем по наглой морде. Будем считать потери и трофеи.

Глава 54

К светлому будущему

Секрет удачного выбора сотрудников прост – надо находить людей, которые сами хотят делать то, что бы вам хотелось от них.

Г. Селье

Никогда бы не подумал – оказался в роли Кортеса, захватившего богатейшие страны Южной Америки с горсткой авантюристов. Ситуация, по крайней мере, была зеркальной – прогнившее жречество и вожди, неспособные организовать захватчикам сопротивление, забитое местное население, которому по большому счету было все равно, на кого работать, и при первой возможности разбегавшееся по джунглям.

Разбегутся и эти – к бабке не ходи гадать, если только не дать завоеванному населению ясно видимых ориентиров развития, если не объединить их общими ритуалами. Для этого не обязательно устраивать коренную перестройку – достаточно скорректировать курс развития, и, на мой взгляд, этого будет достаточно. Становиться главой Страны Городов мне не хотелось категорически. Но социальная организация была остро необходима. Стоит упустить свалившуюся с небес власть, и за ней – властью – придут другие – не факт, что для Страны Городов они будут лучшими. Поэтому надо было ковать железо, пока оно горячо.

— Слушайте все! — я завопил в принесенный предусмотрительно кем-то березовый рупор. Небывалая громкость голоса заставила притихнуть находящихся на площадке и вождей и горожан – воинов стражи и Знающих, аккуратно увязанных и разложенных в рядок. Ну что ж, становиться самозванцем – так с помпой, фейерверками и театрализованным представлением. Клоунада уже была, теперь – театрализованное представление.

— Слушайте все! Я – вождь племени Рода говорю вам, находящимся на поляне Большого Совета! Я пришел вывести вас из пещер, где вы сейчас находитесь, к настоящему свету – свету познания, свету равных возможностей для всех. Больше не будут умирать ваши дети младенцами. Я и мои люди научим вас делать такие же вещи, как этот меч, — я взял переданный мне мой кхукри и одним махом разрубил толстую жердь.

— За вас будут работать животные. Земля ваша накормит всех желающих и останется еще. Больше никто не будет погибать от голода, старики не останутся в лесу жечь свои последние костры. Ваши женщины получат – каждая такие же украшения и красивые одежды, как и наши!

Я подозвал Иру и попросил продемонстрировать наряд. Ну, и какая же девушка откажется продефилировать по подиуму! Грациозно вскочив на возвышение, тонкая фигурка девушки, облаченная в богато украшенный вышивкой костюм, с многочисленными золотыми украшениями, щедро осыпанными разными самоцветами, вызвала дружный вздох мужского пола. Еще бы – перед заморенными горожанками и жительницами пещер, Ирка имела даже не сто, а тысячу очков перевеса. Наши союзники остались равнодушны – мол, у самих теперь не хуже, а что за собой влечет такой выбор доступных для женщины вкусностей… Ну, вам, мужики, лучше пока не знать – столкнетесь – узнаете! Вожди же только пускали слюну, сраженные небывалой красотой.

— Я могу идти? А то, Дмитрий Сергеевич, они скоро дырки во мне провертят глазами, а я ах – девушка скромная…

— Брысь с подиума, хорош задницей вертеть перед народом, — раздался сердитый голос мужа – Антона Ким, — скромная-скоромная…

Раздались первые неуверенные голоса людей, впечатленных обещаниями сладкой жизни. Надо отдать должное – мою речь приняли с хорошей долей здорового недоверия. До сих пор человеку ничего не давалось задаром. Главное – чтобы цена была адекватной, а хорошо жить – кто ж того не хочет… Все хотят, естественно.

— Зачем это тебе – учить нас тому, что знаешь сам? Разве знание не должно быть закрыто от непосвященных? — спросил кто-то из шаманов.

— Все просто – если знание есть, то им надо пользоваться, либо передавать другим – поступать иначе значит обесценивать его. Если знают многие – знания умножаются, знает ограниченный круг – он сжимается, и знания уходят от недостойных. Познавать – высшее благо для человека. Передать полученные знания – высший долг разумного. Использовать знания с пользой для окружающих – смысл жизни.

— А что нам теперь делать? Безымянный – повержен. Город остался без главы. Люди разойдутся в стороны – их ничего не держит. Некому отправлять ритуалы Великому Небу.

— Жить будет так же, как и раньше. Только лучше. Разве не осталось младших вождей? Воины! Я не держу на вас зла – вы выполняли приказ. Не ваша вина, что выполнить не удалось. Я назначу вам командира – вас поведет теперь наш шаман. Принимаете такого главу?

— Принимаем… Согласны…

— Развяжите их. Сейчас все пойдем в город. Собрать жителей на площади. Знающих, оставшихся в городе – собрать в жилище Безымянного.

Вожди разошлись, слегка воодушевленные услышанным, что теперь им дадут новые знания. Они ожидали и худшего – можно было и без голов остаться. Уныло глядели помощники Безымянного – им пока перспектива не сулила ничего хорошего. Колонна щитоносцев втянулась беспрепятственно в поселение.

Мы шли по городу, в который никогда не впускали посторонних, с любопытством оглядываясь по сторонам, подмечая особенности быта горожан и архитектуру города. Город имел ливневую канализацию. Излишки воды, просачиваясь сквозь бревенчатую мостовую, попадали в канаву и затем – во внешний обводной ров. Наводнений жители этого поселения не знали.

Вдоль узких улиц располагались входы в жилища, состоящие, как соты, из общих стен и крыши, покрытой дерном. Каждое жилище имело, как бы теперь сказали, «все удобства». В импровизированной прихожей был специальный сток для воды, который уходил в канаву под главной улицей. Улицы городов средневековой Европы не имели настолько совершенной канализационной системы, какую имел Аркаим, по свидетельствам, собранным в результате раскопок, вот тебе и каменный век!

В каждом доме находились колодец, печь и небольшое куполообразное хранилище для продуктов. По стенам располагались лежанки для сна и полки для разных предметов хозяйственного обихода. Из колодца ответвлялись две земляные трубы. Одна вела в печь, другая в хранилище. Зачем? Все гениальное просто. Из колодца всегда тянет прохладным воздухом. В печке этот прохладный воздух, проходя по земляной трубе, создавал тягу, но она не позволяла, например, плавить бронзу без использования мехов. Остроумные приспособления в виде мехов непрерывного действия усиливали тягу в печах, приводясь через колеса, в которые при плавке становились члены семьи кузнеца и шли сутками, создавая необходимое давление. Подаваемый воздух по легкой системе глиняных воздуховодов нагревался, чтобы не охлаждать расплав. Кузнецам города еще долго пришлось бы оттачивать мастерство, но мы уже прикидывали, как можно будет развивать производство. Во всяком случае – металлургии в тесных стенах Города Великого неба не место, с ее ядовитыми выбросами. Не от этого ли треть младенцев в городе умирает, а больше половины не доживает до подросткового возраста?

Интересной особенностью жилищ была и другая земляная труба, ведущая в хранилище, обеспечивала в нем значительно более низкую, чем у окружающего воздуха, температуру: своего рода холодильник. Кобылье молоко, например, здесь хранилось более десяти дней и не скисало.

Жители пугливо жались к стенам, не понимая, как попали пришельцы в город. Или это захватчики? Почему же тогда не слышно голосов избиваемых, почему нет звона оружия и не видно пожаров? Наконец, где сигнал тревоги, вызывающий всех на стену? Но мы вели себя мирно, и страх сменяло любопытство. Услышав, что пришельцы приглашают на главную площадь всех, чтобы объявить важные вести, обитатели жилищ тянулись за нашей процессией, увеличивая толпу.

На площади я обратился к горожанам с речью. В ней я объявил и повторил то же, что до этого сказал вождям на площади Совета, а в честь наступления новых времен, объявил о предстоящем через неделю огромном празднике. Для подготовки к празднику сразу же были отправлены группы охотников, с местными колесничими и нашими стрелками из лука и арбалета, за мясом.

Глава 55

Город Неба глазами экскурсанта из будущего

В каком же поселке мы живем, что сюда не то что принцы, сюда и кони очень редко доходят!

Из воспоминаний первой «мисс Аркаим»

Мы проходили сквозь кольцо внутренней стены города. Стены, обложенные сырцовым кирпичом с большой толщиной, с лестницами для защитников. Укрепленные факелы для ночного освещения стен. За стеной этой размещались жилища наиболее знатных и влиятельных горожан. Попасть туда простому смертному было непросто. При ширине три метра стена достигала семиметровой высоты. При этом она нигде не имела прохода. Лишь в одном месте мы увидели крошечное отверстие, достаточное для прохода одного человека. Все «элитные» жилища оказываются изолированными от внешнего мира: чтобы проникнуть во внутреннее кольцо города, нужно пройти по всей длине улицы. Таким образом, входящий в город был вынужден проделать тот же путь, который проходит Солнце. Преодолев путь внутрь главного круга, мы оказались в центре города.

В самом центре города находится площадь – единственное место, имеющее не круглую, а квадратную форму. Судя по каменным чашам и остаткам костров в них, расположенных в определенном порядке, это было место совершения ритуалов, посвященных Великому Небу. На шестах вокруг площади, в строго определенном порядке полоскались на ветру некие флаги, или вымпелы – разных цветов и форм. Стражник, от городской стражи, пояснил – это бунчуки родов, сделаны из кожи. Краску для флагов привезли издалека, что подтвердило мою раннюю догадку о наличии у Страны Городов веками сложившихся торговых связей с населением Сибири, Прикаспия, а может и более дальних краев.

Проходя по городу, я прикинул его обороноспособность, применительно к фортификационной архитектуре. Кольцевая система дает надежную оборону всего периметра городища. Внешняя стена построена из забитых грунтом клетей с сырцовой обкладкой, толщина 4–5 метров, что дает обеспечение максимальной прочности стен.

Я обратил внимание на очевидное сходство конструкции стены Города Неба, со стенами средневековых городов. Я был уже уверен, что нахожусь в древнем Аркаиме, и поэтому и дальше называть этот город именно так. Подобное строение стены говорит о стремлении обеспечить максимальную прочность стены и максимально затруднить возможность создания пролома стенобитными орудиями. Это указывает на то, что защитникам крепости противостояло войско, возможно обладавшее опытом и приспособлениями для пролома стен. А может быть толщина стен обусловлена практическими, отработанными тысячелетиями опыта, требованиями к прочности конструкции из деревянных клетей с сырцовым кирпичом. То есть – сделаешь тоньше – развалятся сами, толще – лишние трудозатраты.

Вполне возможно, что фортификаторы Аркаима явно обобщали опыт предыдущих штурмов и выбрали конструкцию, которая была наиболее прочной при имеющихся материалах. Мощность стены Аркаима вполне сопоставима со стенами ранней фортификации среднеазиатских оседлых городов. А они появились намного позднее этого города. Или я ошибся со временем? Встреченные мамонты четко «говорили», что время сейчас – примерно восемь-двенадцать тысяч лет до Рождества. Но откуда тогда такая необходимость в фортификации? Спутники мои туманно отвечали, что искусство строительства городов взято ими от предков. Но нападения нередки и сейчас.

Северо-западный вход в Аркаим был оборудован ложным входом. Стена прогибалась от стены вглубь крепости на пять-восемь метров, она была окружена более глубоким рвом, башней на мощном фундаменте. Над башней была серьезная надстройка из двух этажей бревенчатой конструкции, для стрельбы сверху вниз. Вход находился в западном фасе ложного входа и представлял собой туннель, построенный внутри стены. За коридором была площадка, на которой были построены «ловчие ямы». В западном жилище, примыкающем к входу, была замаскированная щель для входа в туннель.

Можно было бы подумать, что столь сложная конструкция входа объясняется только обобщением большого опыта штурмов, в которых значительное место занимали штурмы входов. Эти ловушки могли сработать против штурмующего войска, которое обладало серьезным опытом взятия укреплений. Ложный вход и стрелковая галерея на главном входе в Аркаим, обеспечивали наибольшую защиту главного входа и невозможность сделать пролом во внутренней стене. Но откуда у штурмующих могли появиться знания о стенобитных орудиях, если соседи вовсю охотились на мамонтов и носорогов, а основным наступательным орудием, увиденным нами до сих пор, было каменное копье? Или, упаси от этого Творец, «работают попаданцы», такие же, как мы, но имеющие явно более агрессивный характер? Не хотелось бы, но для защиты от возможных неприятностей следует значительно усилить защиту города – наверно, не помешают на башнях крепостные аркбаллисты с разрывными зарядами. Вот и пригодится порох не только для взрывных работ, грустно подумалось мне…

В центральном входе в Аркаим укрепления также были выполнены в виде ложного входа. Реальный вход был в северо-западном фасе главного входа, а в юго-западном фасе был длинный коридор, соединяющий несколько помещений внутри стены. Это стрелковая галерея, которая обеспечивала подошвенный обстрел сектора главного входа в Аркаим.

Наличие столь сложного и продуманного узла обороны говорило мне о высоком уровне развития военной мысли этого времени, по крайней мере о хорошем знакомстве с практикой взятия крепостей, с тактикой нанесения фланговых и тыловых ударов. Это, в свою очередь, наводило на мысль наличия в военном деле культуры построения на поле боя и ведения сражения в строю.

Горожане пока не проявили в бою против нас шедевров тактических построений. Но это не значило, что этими знаниями не владели соседи – пусть и дальние. И стоит городу встать на ноги и разбогатеть, что повлечет за собой развитие торговых связей, нападения серьезные не заставят себя ждать.

Глава 56

Деньги и новая экономика

— Господа судьи! Прошу принять во внимание, что мой подзащитный – жертва методов воспитания, которые применяли его родители. Не было такого желания, которое бы они немедленно не исполняли. Стоило мальчику попросить у отца пятьдесят долларов, как любящий родитель тут же спускался в подвал и печатал новую банкноту…

Я долго думал, но иного средства оживления экономики, кроме введения денег, не видел. Если не доводить до абсурдов финансовой системы двадцатого-двадцать первого века, породившей акционирование и финансовые пирамиды, фондовые рынки, торгующие воздухом – то получится могучий рычаг, стимулирующий развитие. Если не выпускать денежный станок из-под контроля – получим средство развития производительных сил. Если допустим деньги во главу пирамиды человеческих ценностей – получим повторение пройденного пути.

Вечером того же дня я собрал командиров и доверенных вождей у себя в бывшей комнате жреца Безымянного – большом помещении порядка шестидесяти квадратных метров.

— Итак. Мы с вами должны срочно поднять товарообмен, избавить людей от необходимости совершать ряд мен, чтобы получить необходимый им продукт.

— Как этого добиться?

— Только введением денег. Что сейчас самое ценное? Металл для производства оружия и орудий труда. Давайте введем деньги в виде малой монеты – стрелы, из металла которой можно сделать наконечник стрелы, средней монеты – ножа, большой – копья. Пусть десять «стрелок» будут равны «ножу», десять «ножей» – «копью». Для крупных расчетов введем рубль, равный десяти копьям, который будет отрубаться от эквивалентного по весу куска бронзы, либо меди. Цены обмена товаров на деньги рынок установит сам, с течением времени.

Вожди гулко загудели, обсуждая услышанное. Слишком много нововведений для такого короткого времени, но необходимость менять уклад жизни назрела давно. Общее мнение выражено было примерно так – вы теперь власть, вам и решать. А нас ждут заботы сегодняшнего дня.

На следующее утро мы провели ревизию запасов храма. С нами было несколько жрецов, изъявивших желание помогать. Перемена власти была им на руку – каждый продвинулся в иерархии на высоту, о которой и не смел мечтать. Парень с умным взглядом, бывший жрец среднего уровня посвящения, стал Верховным жрецом. Он удивился, когда ему предложили продолжить служение Великому Небу и проводить ежедневные служения.

— Разве вы не хотите отменить культ Высокого Неба? — спросил он у меня, ожидая, по-видимому, жесткой отповеди, если не хуже.

Он, отвечавший за подсчет дней и лет по календарю, жил в мире цифр и сакральных значений, в уме считал огромные числа, но не в силах был записать посчитанное. Оставалось только подивиться памяти этого незаурядного человека. Антон Ким показал ему десятичный способ счисления, знаки и правила арифметики. Он несказанно удивившийся, но освоивший новое знание в один момент, стал смотреть на Антона, как на полубога.

— Я позову Слада, у нас есть исключительно талантливый послушник – но со вчерашнего дня он куда-то пропал, и – умоляю, разрешите, позвольте, передать ему это сокровенное знание! Мы сможем записать все исчисления, которые хранили раньше в памяти, и даже – подумать только – еще раз проверить их!

Молодой человек прыгал, как малый ребенок, получивший вожделенную игрушку. Вопрос с принятием должности Верховного он отмел как незначительный – да, конечно, ничего такого сложного, но подождите, как интересно, а если триста тысяч пятьсот семьдесят три с половиной, разделить… Вашим способом… Он склонился над листом бересты и попытался проверить еще один пример… Еле удалось вернуть фаната математики на грешную землю к житейским делам, в ходе которых этот, несомненно образованный для своего времени, интеллигентный в своем роде человек получил еще один «культуршок» – увидев, как по его словам Антон записывает уже известными ему цифрами данные, сопровождая пока непонятными закорючками, он естественно спросил и об их значении. Антон прочитал. Какой думаете, вывод сделан был?

— Теперь я не засну до тех пор, пока не узнаю значений всех букв, если мне это будет дозволено Посланцами Великого Неба! Вы пришли, чтобы действительно повести нас дальше к сокровенным знаниям!

Пришлось мягко выводить малого из религиозного экстаза, опять напоминая о повседневном. Выводился он с неохотой, все время, ища взглядом «этого несносного Слада, у которого пчела в ж…», чтобы тот тут же садился за изучение знаков. Малый безо всяких сомнений на лице убеждал, что и учить, и отправлять свои обязанности жреца одновременно ему вполне под силу. А Слада он давно хотел забрать себе в ученики, только Безымянный не позволял, вот и подвизался мальчик на побегушках у младших послушников. Наконец, не удержавшись, и убедившись что «мелкий негодник» не появляется на зов, он набрал в грудь воздуху, и проревел: «Слад!!!!» в помещении склада задрожали стены, а я уверился окончательно, что в части голосовых данных гражданин сей должности главного взывающего к Небу подходит стопроцентно. Понятно, за что его задвигали – с таким голосищем он заткнул бы – и еще заткнет за пояс всех конкурентов. Я злорадно ухмыльнулся, поковырял мизинцем в оглушенном ревом ухе, и спросил Антона:

— А что будет, когда его наш Финкель по-настоящему петь научит?

Тот хихикнул, и произнес что-то вроде того, что с этим распространителем, здешний опиум для народу будет самым высококачественным. Жрец, между тем, не замечая наших ухмылок, шел по проходу, скороговоркой называя номенклатуру и количество хранящихся храмовых запасов, тут же берущихся на учет Антоном, и время от времени вопия к «несносному Сладу», которому он – видит Высокое Небо, оторвёт уши, как только его увидит, ибо он все равно ими не пользуется, раз не слушает его зова. Позже Антон показал жрецу еще и счеты – самые обычные, конторские, и рассказал, как пользоваться и ими. Парень ухватился за сердце, и долго сидел, хватая ртом воздух, как рыба на песке, а Антон пару дней прятался по закоулкам от меня – понимал, что просто выговором не отделается, а могут и санкции последовать. Хитрец общался со мной через жену – Елену, отговариваясь неотложными надобностями, и явился на головомойку только после третьего вызова, когда мой гнев по поводу прогрессорства с возможным летальным исходом у прогрессируемого от культуршока несколько угас. Жрец же практически самоустранился – выпал из жизни, общаясь лишь со счетами и цифрами, изредка записывая идеографическими знаками что-то на тонких глиняных пластинах. Я так понял – дай ему волю, он библиотеку подобную древневавилонской, либо – кто там на глиняных таблицах писал – напишет максимум, этак за полгода. Ну, или соберет материала для удлинения крепостной стены на добрые полкилометра при сохранении высоты, и ширины!

Увиденное в кладовой – впечатляло, и я начинал понимать, что хомячество современных мне священнослужителей лежит гораздо глубже во времени, чем полагал я до сих пор. В подземельях хранились тонны меди. Гнили кожа и шкуры. Ряды грубых кувшинов с зерном стояли нескончаемыми рядами вдоль стен в два яруса.

Вопрос с материалом для денег был решен. С припасами для обещанного пира – тоже. Док, получив задание, уже ваял штампы для первых денег этого мира – ромбовидные пластинки с двухсторонним оттиском – на одной стороне герб Рода, летящий сокол в солнечном круге, а на другой – номинал, изображение наконечника стрелы, ножа и копья. К вечеру мы уже имели первый денежный запас, который решили пустить в оборот сразу же. Пластины имели размер, позволяющий сразу крепить их к древку и использовать по назначению – как наконечники для стрелы и копья, как небольшой рабочий нож. Нужно только заточить денежку, — и пожалуйста, пользуйся.

Люди охотно брали деньги как просто товар – безусловно, после небольшой доработки из металла можно было сделать вещи, которые служили названиями монет. Но наблюдатели заметили, что как удобный эквивалент обмена, деньги сразу стали использовать на торговой площади, которую решили сделать постоянно действующей. Какое то время спустя, жители города потребовали сделать более мелкие денежки для удобства мелких расчетов – в обиход вошли «четвертачки» в четверть стрелки, «полтинники» – в половину, а также ноготки и чешуйки – в одну восьмую и одну шестнадцатую. Волки попробовали и устроили на площади первое заведение общепита, рядом с обменным пунктом – прообразом некоего банка, где можно было разменять опять же товар на денежные знаки. Так, хорошая дубленая шкура оленя карибу шла в зависимости от качества выделки от «полтинника» до целой «стрелки». А на «стрелку» можно было приобрести в трактире рядом довольно таки большое количество добротной еды – хлеба, колбас, копченостей, кваса в глиняных горшках, взрослому человеку на три дня вполне хватило бы. Или обменять одну стрелку на четверть кило доброй каменной соли – чистой и без примесей. Приносимую руду хорошего качества принимали с удовольствием в мастерских города, и у нас на острове, без разговоров меняя на деньги, которые уже на рынках можно было обменять на весь ассортимент товаров.

Зная направление, я подсказал его для экспедиций к казахским озерам Эльтон и Баскунчак, а также к Соли Илецкой, куда погнали караван на полусотне едва прирученных верблюдов. Начальнику каравана был дан главный наказ – беречь людей, и если двугорбые упрямцы разбегутся – просто вернуться назад. Забегая вперед скажу, что впоследствии мы отказались от добычи каменной соли для пищи, добывая ее только в качестве подсобного продукта, потому что ежегодные караваны к соленым озерам обеспечили поваренной солью весь край с избытком, и на «экспорт» оставалось немало. А что? Грузоподъемность верблюда достигает до ста пятидесяти килограмм, и караван из сотни животных легко доставляет пятнадцать тонн ценного продукта во вьюках. Верблюды легко приручаются, если пойманы молодыми, являются бесценным источником мяса, шерсти, молока. Приручению верблюдов мы отдали много внимания и времени, и за это они вознаградили жителей Страны Городов сполна. Как только верблюдов развели достаточное количество, караваны этих животных стали обычным явлением на просторах степи, перевозя грузы в тюках между поселками и деревнями. Профессия погонщика верблюдов стала наравне с коневодами и земледельцами очень уважаемой и доходной.

Глава 57

Первые дни нового Аркаима

Ветры перемен, как и любые другие, не бывают для всех попутными.

Серый, откровенно говоря, «проспал Солнце» как говорят в Городе Неба о пропустивших самые важные события и новости. После многодневной плавки, когда пришлось спать у печи, наблюдая через слюдяное окошечко за цветом расплава, он пришел и упал на лежак, не обращая ни на кого внимания, и заснул. Все-таки годы не те – сорок лет это даже не тридцать, когда тело еще молодо, и тем более – не двадцать, когда хочется не стоять у печи, кашляя и задыхаясь от скопившихся газов, а проводить с молодыми девушками вечера у реки. А сейчас – ушли радости молодости, осталась только боль в легких, надрывный кашель и землистый цвет лица. Осталась только одна всепоглощающая страсть – Печь. Она пожирает жизнь и здоровье, но взамен дает наслаждение творчества, ни с чем не сравненное чувство повелителя огненной стихии, мага, движением рук превращающего бурые и зеленые камни руды, белые кости флюса в сияющий поток меди. Медь… Она становится звонким котлом, наконечником копья, украшением женщины – медь стала смыслом его жизни и главным наслаждением – вид льющейся из печи алой струи, становящейся через короткий срок изделиями человечьих рук.

Серый, придя в свое жилище во внутреннем круге, проспал четыре дня, пропустив и перемену власти, и перестановки в городе… Да он пропустил бы их в любом случае, ведь главным и единственным, что интересовало его в этой жизни, и удерживало в ней, было волшебство плавки меди. Серым его звали за сероватый цвет кожи и вечно серые одежды, покрытые налетом пыли. Бесплотной тенью он скользил по улицам и коридорам Великого Города Неба, не обращая внимания ни на поклоны родичей, и не обращал на окружающее никакого внимания вообще. Как бесплотный дух. Сколько-нибудь оживал он только у литейных печей. Сейчас он без удовольствия – просто потому что надо, а не из чувства голода, поглощал свой завтрак, поданный какой-то женщиной – он не различал и их, так как давно не интересовался и этой стороной человеческого бытия, захваченный пожирающей душу властью Меди.

— Серый, ты бы сходил на площадь – у нас новый жрец, новый вождь… Пришли с полуночи новые люди, прогнали Безымянного и его прихлебателей. Теперь жрецом Неба у нас сын Аргира – начальника над полями, помнишь его? У него такой божественный голос, он так пел утренний гимн благодарности Небу – женщины плакали от счастья!

— Нет… А ты – кто? И зачем мне эти люди? Я никогда не зависел от вождя и жреца… Это они зависят от меня – если не будет металла – что они обменяют на те предметы, которые во множестве наполняют кладовые? Из чего сделают плуги, мотыги, копья стражи?

— Совсем с ума сошел, со своей печью? Я твоя жена, Серый, старая Ами! Ты не помнишь за своими печками ни меня, ни своих детей, что ты дал нам, кроме своей меди – дал ты нам любви, заботы, ласки? Что ты помнишь об этой жизни, кроме нескончаемой плавки? Мы заботимся о тебе, беспокоимся о тебе, так обрати на нас глаза свои, пока не выжгло их медное пламя! Ты не помнишь, кто тебе носит к печи еду? Так знай – это дочь твоя Ала, которая тоже спит и видит себя на твоем месте, у проклятой печки! Небо! За что же ты отобрало у меня мужа и единственную дочь, бросив их души в ненасытную медную печь! А пришельцы, между тем, вместо вещей из твоей любимой медяшки, гнущейся как лоза и мягкой, как лепешка, привезли вещи из неведомого металла, который звенит при касании, и может даже резать твою драгоценную медь! Их вождь, который взял нас под свою защиту, присылал к тебе с почтением и подарками посыльного. Знаю, ты ничем кроме медяшек, не интересуешься. Так вот. Великий Род просил показать тебе, несчастный старый гордец, вот эти вещи, и спросить, что ты о них думаешь, медная твоя голова! На стол полетел брусок металла, похожего цветом на медь, и нож из того же материала. Брусок перевернул глиняную миску, в которой была похлебка. Мастер взял металл в руки. Тяжелая пластина неизвестного металла тускло блестела и притягивала взгляд. Он попытался своим ножом прочертить борозду на поверхности. Не получилось. Зато нож из того же металла пробороздил его нож с легкостью.

— Ты сказала, что новый вождь прислал подарки? Странно… Прежние правители умели только требовать – давай, давай… Я пойду туда. Где, говоришь, живут новый глава и жрец?

— Там же где и старые… Только вот что – давай я тебе дам новую одежду, ведь ты глава литейщиков, и должен достойно выглядеть перед новой властью.

— Хорошо. Принеси. Я пойду сейчас же. Только еще немного полюбуюсь на это… Он снова взял в руку брусок, и стал внимательно изучать, видя что-то только ему ведомое.

Старая женщина скорбно покачала головой – муж отдавался своей страсти весь, не оставляя ни капли, казалось бы, ни ей, ни дочке. За годы, проведенные рядом с ним, он возглавил цех литейщиков и не было никакой тайны в поведении медных расплавов, на которые он не знал бы разгадки. Жену главного литейщика уважали в городе, и жизнью своей она в целом была довольна, если бы не так много времени муж отдавал любимому делу. Но не за то ли и любила она своего Серого, что он – просто есть, и он – самый лучший? Вздохнув, она поправила на плече все ещё любимого после долгих лет брака человека парадную рубаху, и легонько толкнула его к двери дома:

— Иди уже, медный лоб! Тебя давно ждут старшие люди нашего города!

— Ладно, ладно, пошел… Вот те на, разве у меня была такая нарядная одежка? И что бы я без тебя делал, любимая моя Амишка! — назвал он ее юношеским прозвищем, данным еще в пору жениховства.

Она зарделась, отвернулась, украдкой смахнула набежавшую слезинку, и гордо выпрямилась перед набежавшими домочадцами – гордая супруга высокоуважаемого соплеменниками человека.

— И что рты раззявили? Быстро за дела! Эка невидаль – нашего хозяина пригласили на Совет Великие вожди и жрецы! Будь у него побольше времени, он бы на Совете руководил сам! А он – днями и ночами от печей не отходит, заботится о вашем благополучии, лоботрясы!

«Лоботрясы» шустро разбежались к оставленным занятиям – крутой нрав жены главы медников знали все.

Мне доложили о приходе главы литейщиков города. Старый по местным меркам – сорока лет, человек, оттолкнув с прохода стражника, двинулся прямо ко мне, признав старшего. Не давая раскрыть рта, сразу спросил:

— Вождь, скажи – где плавят это? — и показал зажатый в кулаке брусок бронзы.

Человек – по имени Серый, как его звали во всем городе, был сгорблен, обладал нездорового вида кожей и кашлял через каждую фразу, но его глаза… В них горел огонь фанатика своего дела – готового ради любимого дела на все.

— Я думал, — сказал он, — в последний раз я превзошел сам себя, отлив совершенно чистый металл, и лучшего добиться не удастся никому… Но это…

Человек сел прямо на пол, и неожиданно заплакал. Вдруг он вскинулся со своего места, подскочил ко мне и встал на колени.

— Вождь! Ты должен хотя бы показать мне того, кто владеет этим великим секретом… Если его нельзя раскрыть, я хочу хотя бы прикоснуться к Знающему, облеченному доверием Высокого Неба, могущему лить это чудо природы.

Я встал с места и поднял его на ноги.

— Ты – мастер, знающий не меньше, а может быть и больше этого человека. Но я попрошу его, и он научит тебя и твой народ делать и такой металл, и лучше. А взамен твои люди будут отливать твой металл, он тоже нужен Стране Великого Неба. В дарах Творца людям нет ничего бесполезного, все дается в свой черед и разным народам. Надо просто объединиться и поделить знания между всеми народами, вместе приумножить их – и тогда мы все вместе станем сильнее. Твоя медь и наша бронза, другие металлы – я покажу тебе их, сделают народ Неба самым великим народом в мире.

Я говорил привычные уже слова, а сам думал – мне просто, наверное, везет вместе с моими учениками на хороших людей. За все время я не встретил ни одного «негодяя в чистом виде», этакого «сторонника темных сил», живущего стремлением «отдать мир Тьме» или «поработить человечество». Даже наши противники, взять хоть бы и Безымянного, были искренни в своих побуждениях, и противостояли мне, по-своему понимая пользу свою и своего племени, даже в мыслях не отделяя себя от него. Кто-то скажет – пережиток родового, первобытно-общинного строя? Ну, раз так – я сделаю, все, чтобы такой «пережиток» стал моральной нормой всего человечества, к какому бы виду хомо оно ни принадлежало. Мастер охотно показал мне «производство», размещенное прямо в домах Аркаима. Печи, в промежутках между плавками используемые как бытовые, даже для копчения рыбы, имели поддув из колодцев холодным воздухом и дополнительный мехами постоянного дутья, приводимыми вручную и колесами, человеческими руками. Оригинальность технических решений была налицо, но – держать и дальше металлургию рядом с жильем было нельзя. Ядовитые пары приводили к высокой смертности детей и подростков. Сам литейщик был наглядным примером длительного воздействия металла – медные окислы в основном ядовиты, на организм. Волосы его даже имели слегка зеленоватый оттенок.

Мы договорились, что под руководством Дока, на которого оставим переоборудование и пуск новых печей и цехов с хорошей вентиляцией – соединения меди изрядно ядовиты, на пустыре за городом, наладим производство меди из местной руды. Сам же мастер с семьей и подмастерьями съездит на остров Веры, чтобы, во-первых, подлечиться – это немедленно было оформлено прямым приказом жреца как «воля Великого Вождя и Великого Неба», в одном флаконе. Понимайте, как хотите, но я не мог позволить себе потерять этого самородка и фанатика, в хорошем смысле этого слова. (Заодно противовес гномам будет – а то совсем разбаловались, хотя… Кто знает… думал я), во-вторых, мастер поможет обучить рудознатцев на предмет поиска медных руд в нашем районе, и вместе придумаем что-либо в части отливки и ковки железа.

Также Серый уговорил «на служебную командировку» отправить своих помощников глав кузнецов, полеводов, коневодов вместе с ткачами. Оказалось, что ремесленники ближе общались между собой, и лучше понимали друг друга, чем жреческая и военная элита города, что, впрочем, и понятно, мастера всегда найдут общий язык друг с другом. Караван мастеровых отправился, не дожидаясь ни праздников, ни пира – лица горели энтузиазмом и жаждой нового знания, за которым не страшно и за тридевять земель.

Чтобы занять людей, приехавших с вождями на Совет, затеяли большую стройку металлургических цехов на пустыре. От цехов провели неглубокий подземный ход – траншею, присыпанную землей, до стены внешней части города. За работу платили новыми деньгами. Док сработал пресс, и монетный двор неолита работал и день и ночь. По месту размещения цехов были соображения следующие. Если случиться нападение – цеха не страшно будет оставить врагу, пока будут грабить – люди сбегут по подземному ходу к городу. Народ работал с энтузиазмом, потому что впервые в этом мире общий труд был объединен не только общественной необходимостью, но и стимулом оплаты за труд.

Работникам обещали за неделю выплатить по стрелке, а «ударникам труда – больше». На рынке уже вовсю ходили «стрелки», «копья-копейки», «ножи-ногаты», кто-то по непроверенным данным, наторговал на целый рупь, кажется это были неугомонные мои друзья Дети Волка, которым я всерьез хотел предложить сменить тотем на лису – уж очень хитры и изворотливы, прирожденные купцы-деляги.

Но денежный обмен, надо признать, носил со всех сторон характер больше эксперимента, чем серьезного торга на деньги. Но я помнил из истории, на Руси вплоть до революции, да и после нее в трудные годы натуральный обмен никогда не прекращался – то затихая, то возобновляясь в трудные для страны времена. Даже в современном мне Гражданском кодексе понятие мены имеет равную юридическую силу в части приобретения права собственности вместе с куплей-продажей. Поэтому особо и не заморачивался – приживется – хорошо. Насильно прогрессорствовать я не собирался. Главное – чтобы количество денег в обороте было обеспечено товаром. Если нарушить этот принцип в экономике сразу появятся «пирамиды», «фондовые рынки» и прочая дрянь – финансовые инструменты и биржи изобретут и без нас.

Две новости промелькнули одна за другой – первая меня не обеспокоила, а даже заставила вздохнуть с облегчением. Сбежал из-под стражи – а верней, вместе со стражей, прихватив домочадцев и немногочисленных приверженцев Безымянный. Ну, и бес с ним. Может и было бы верней для собственного спокойствия придушить гада в темном углу, но не хотелось начинать с казни. Пусть это проторенный и испытанный тысячелетиями путь для новой власти, но тащить к светлому завтра по трупам сегодня общество древнего города – не хотелось категорически.

Вторая – нашелся юный вундеркинд Слад. В нашем лагере. Женщины приютили парня, заглянувшего по любопытству посмотреть на необычных пришельцев, да так и оставшегося, ни в какую не желая вернуться. Он на коленях умолял Иру Ким оставить его и позволить учиться, еще даже не зная об изменении своего положения с бесправного младшего послушника на ученика самого Верховного. Но узнав – своего решения не изменил, и все-таки упросил молодого жреца отправить его на учебу, с обещанием вернуться на родину позже, как только узнает побольше от пришельцев. Парень впитывал новое как губка, и, пользуясь неизвестными нам пока приемами запоминания, рвался к знаниям неудержимо, как носорог на врага. Чадо ходило хвостом за взрослыми – верней такими же почти как он, моими учениками, въедливо вопрошая: «А это как? А это почему? Из чего сделано это? А как записать это слово? А как сказать?» и так далее. Сказанное один раз парень запоминал намертво. Мое удивление было безмерным, хотя вроде бы и пора бы удивляться перестать возможностям людей нового мира, когда за неделю паренек научился писать и читать, и, не откладывая дела в долгий ящик, к удовольствию Верховного, принялся записывать изустную историю своего народа, систему счисления, преподанную ему жрецами. Когда же он с помощью примитивной подзорной трубы с линзами из горного хрусталя – не говорил ли я, что люди Кремня великолепно освоили шлифование? Еще до нас?

Так вот. Стоило показать им принцип колеса и круга, которого они пока не знали, и мы получили великолепные линзы для оптики и прозрачные стекла для маленьких оптических приборов. Слад поглядел на небо в эту самую трубу, увидел там подтверждение своим расчетам, затем – смог снять на сделанную по его заказу астролябию[31], и записать углы склонения светил – я понял, что за вакансию преподавателя астрономии в задуманной мною академии, беспокоиться не приходится. Как и за точность координат при составлении будущих топографических карт. А вот за прибор разгорелась настоящая битва между учителем – Верховным и сияющим изобретателем – учеником. Каждый хотел оставить чудо себе, и я понял, что пока держать эту пару вместе просто нельзя. Ибо и тот и другой, отдавая должное повседневной жизни лишь постольку поскольку существовать как-то надо, что-то есть и чем-то тело прикрыть, были фанатами научного познания, и не будь необходимости исполнения как повседневных обязанностей, так и просто необходимости пить и есть – они все бы отдали в жертву науке, не отрываясь от нее ни на миг. За примером далеко не пойду – в час вечернего обращения к Великому Небу с благодарностью за прожитый день, нечто вечерней молитвы для горожан на площади, исполняемой жрецами, ко мне прибежал начальник городской стражи, оставленный на должности, как и многие другие. Доложил, что нет всех жрецов! И куда пропали – неизвестно. Саботаж, что ли? Еще чего не хватало! Я спросил, каков порядок поклонения в таком служении. Мне было пояснено, что люди выходят на площадь, поклоняются небу стоя и глядя в небеса, а жрец или вождь за всех зажигает священные костры в постаментах, и благословляя людей, читает проповеди, ставит задачи, в общем, ничего сложного, но – я на проповеди обычно не ходил, уматываясь донельзя, и сейчас не собирался, а сейчас – жрецов просто нет!

Пришлось выйти на площадь и произнести нечто вроде проповеди, поблагодарив Творца за блага, посланные нам и порекомендовав пастве пореже беспокоить Всевышнего пустыми просьбами, а решать свои проблемы самим. После того, как люди разошлись – мобилизовал таки стражу и своих молодцов на поиски. Жрецы нашлись. Все семеро и еще сколько-то помощников. Вся гоп-компания сидела в колодце (!) и ругалась по поводу неверно исчисленного на данный исторический момент положения Сириуса, каковая ошибка была установлена только теперь, с помощью совершенных инструментов. Причем спор высоколобых был безо всяких авторитетов, как и положено в настоящих компаниях энтузиастов от науки, и грозил перейти на личности, сопряженные с тасканием за волосы и постановкой на выступающие части тела фонарей. Наклонившись над местом коллоквиума, я поинтересовался, собирается ли почтенное общество жрецов-астрономов исполнять свои прямые обязанности, а следить за небом – с помощью специально назначенных лиц и в свободное время. Общество посмотрело на меня затуманенными взорами, дескать, кто еще посмел спустить их с горних высей, но узнав грозного вождя Рода, повыскакивало из глубоченного колодца, из которого и днем видны звезды, с проворством пингвинов, выскакивающих на льдину от морского льва, и смущенно потупилось. Прочитав нотацию о небрежении своим пастырским долгом, и недопущении впредь оного, я сурово развернулся, и быстрой рысью удрав за дальние какие-то кустики, долго хохотал. Право слово – научный фанатизм и тяга к знаниям – штука заразная! И от кого бы ожидать слов о долге пастырском! От дипломированного, так сказать, атеиста! И слава Богу – ей-Богу.

Все постепенно вставало на свои места и находилось всему самое простое объяснение. Я понял, почему окрестные племена не знали металла – знание процесса изготовления меди было тайным знанием, и вооружать соседей медными изделиями элита не спешила, даже от приближенных племен сохраняя тайну. Медь уходила с караванами в дальние стороны – на восток и на закат, а значит, свои союзники и данники поблизости намеренно держались в каменном веке. Мудрый Кремень в свое время как ребенок удивлялся медным и бронзовым орудиям, между тем, не раз видел на советах вождей медь на жителях города. Он не мог представить, что обладатели драгоценного металла могут появиться в его глуши, и тем более – поделиться с ним этими сокровищами! Сколько столетий могло продолжаться такое положение? Неизвестно. Но появился в нашем лице дестабилизирующий фактор, катализатор развития – и история покатилась вскачь. Теперь главным было – не потерять темпа.

Наполненные событиями дни приближали к началу праздник. Мы решили его отпраздновать с помпой, познакомив жителей Страны Горо

дов с музыкой и танцем, для чего ребята подготовили небольшую программу с использованием взятых с собой инструментов. Охотники вернулись с богатой добычей. Из малых поселений и городков приходили с изъявлениями покорности делегации старейшин – я отправил военного вождя с миссией объявить, что власть в городе переменилась, а времена повернули к лучшему.

Я решил на празднике произвести церемонию принесения присяги новому руководству и объединения всех в единое племя Рода, под покровительством саблезубого тигра и сокола. Про встречи с саблезубыми уже не знал только глухой – гордые силой нового объединения людей Кремни и Мамонты с Волками рассказывали всем и каждому о доблести вождя объединенных племен, запросто беседующего с духом-покровителем, не скрывая это от всех, как делают какие-то мелкие шаманы, а показывая его.

Праздник удался на славу. С раздачей подарков и танцами, торжественным молебном Великому Небу и большим угощением для всего города. Жители уже умели коптить рыбу и мясо, горячим способом, но наша технология изготовления копченого мяса и рыбы способом холодного копчения имела большой успех. Мясо и рыба горячего копчения долго не хранятся, а копчености «холодной готовки» сохраняются надолго. Народ притащил на праздник запасы местного слабоалкогольного напитка – этакой браги из зерен, и «благодаря» тому, что к употреблению алкоголя люди были еще совершенно непривычны, некоторые личности ухитрились упиться до полного изумления и свалились там, где их застал сон. К великому моему расстройству были среди этих личностей и мои воспитанники – как старые, так и новые. Пришлось озадачить любителей спиртного дополнительными работами по обустройству лагеря – за неимением в арсенале на текущий момент более действенных средств наказания.

Потянулись дни, наполненные повседневной рутинной работой. Нужно было срочно повернуть коренным образом жизнь горожан к лучшему, так, чтобы окончательно население перестало даже в мыслях видеть в нас неких завоевателей, пусть и с добрыми намерениями – но чужих, по сути. На помощь пришел совместный труд. Строились новые печи – более мощные и с механическим дутьем. Запас меди шел на выплавку бронзы – небольшие, обнаруженные в хранилищах запасы олова, определенные первоначально главным металлургом как «бесполезные» и оставленные «на всякий случай», пошли на выплавку бронзовых сплавов. Много деталей делалось из меди простой, чистой, и так называемой «черной» – с большим количеством ненужных примесей. Мастерские под руководством Дока и старейшины кузнецов быстро обеспечили земледельцев сошниками и мотыгами с медной оковкой, а коневодов – медными и бронзовыми деталями сбруи. Серпы из дерева с медным острием должны были дать серьезное по времени ускорение уборки урожая.

В долине росли овощи, похожие на предка репы – отличающиеся более резким вкусом корнеплоды, хорошо росли ячмень и рожь, много овощей я просто не знал, как назвать, но по вкусу они вполне, после тепловой обработки, были ничего себе.

Земля здесь обрабатывалась ручной двузубой сохой с сошником, усиленным роговыми насадками подобными тем, что в некоторых местностях России дожили буквально до века восемнадцатого – начала девятнадцатого.

Я подозревал давно, что палеолитический мир обладал серьезными меновыми – не назову их пока торговыми связями. Это вполне подтвердилось при посещении Аркаима. За лето прошли несколько караванов из далекой Сибири и Дальнего Востока, а также пришел караван откуда-то с предгорий Кавказского хребта. К обмену предлагались вещи, как тамошнего производства, так и выменянные в дороге. Караван на Дальний Восток отправлялся обратно, планируя через год вернуться – если хорошо сложится дорога. Привезли они для обмена на мамонтовую кость и металл – медь и грубое полотно, готовые изделия из меди, домашнюю посуду с тонкими стенками, подобие бус – грубые стекловидные окатыши, немного олова. Медные изделия делались из нашей, синташтинской меди, но были выше по качеству, чем изделия местных ремесленников – котлы, кувшины, светильники греческого типа – с открытым фитилем. Глаза городских старшин загорелись, когда увидели они бусы и посуду. Я быстро погасил вожделение, показав наш бисер, и напомнив, что скоро у нас будет, что самим предложить на обмен в этом плане, а древних купцов озадачил поиском олова, обещая дать за нее эквивалентную по весу медь и полотно – как сторгуемся. Меня интересовали и бабочки тутового шелкопряда, а именно – сама шелковая нить. Тутовника, возможно, где-то в Китае уже и приручили. Шелк мог пригодиться как в целях изготовления тканей, так и в промышленности ему тьма применений. Не местных же пауков ловить и доить, верно? Последние раскопки в Китае отодвинули и дату первых керамических мастерских до восемнадцати тысяч лет назад. Вполне возможно, что и шелководство там уже имеет место быть. После ожесточенного торга мы расстались с караванщиками, дополнительно выменяв у них пару самок-верблюдиц, на развод для улучшения породы. Авось, наши горбатые кавалеры, бегающие по окрестным степям, соблазнятся. А там, глядишь, и местную породу выведем.

Пошли экспедиции и из города, вооруженные новыми знаниями и оружием. Нужны были олово, слюда в больших количествах, чем те, что давало племя Волка, нужен уголь и желательно было найти изумруды, необходимые для изготовления вальцов, для протяжки проволоки.

Чтобы не беспокоить оставшихся на острове, я собирался уже вернуться, назначив на зиму кем-то наподобие наместников чету Кимов. Только хотелось организовать хорошее почтовое сообщение между Аркаимом и островом Веры. Если поселения Страны Городов виделись как промышленная область, то остров Веры я мечтал сделать Академией – кузницей кадров для окружающих мест. Возможно, и примется на этой доброй почве моя мечта о государстве, где главным будет наука и благо человека, а не золото и интересы кучки знати. Утопия? Возможно. Но – возможно, и не утопия. Ведь можно же попытаться. Под лежачий камень вода не течет.

Глава 58

Эх, ярмарка, да раскрасавица!

Ехал из ярмарки ухарь-купец,

Ухарь-купец, удалой молодец.

народная песня

— Нет нигде лучших наконечников для копий и стрел! Нет лучших ножей! Нет лучших инструментов, чем у нас! — надрывался изо всех сил парнишка у прилавка с металлической мелочью.

— Покупайте, меняйте – только наши мастера делают такой вкусный и не портящийся долго хлеб! Порадуйте свои семьи небывалым лакомством – пряники медовые, прямо с Острова! А наши калачи! Эти калачи благословила сама богиня Гигиена – у них есть ручка, чтобы не тащить грязь себе в пасть, а есть как все нормальные люди Страны Городов! Налетай! Всего одна стрелка – и калач твой! — заливался его товарищ поодаль, у ларька с выпечкой.

— Эй, борода! В этом году оружейник Мечеслав продает с разрешения Совета города свои изделия в первый раз! Ты можешь их сменять на шкуры или зерно, посмотри – у себя в лесу ты точно не видел таких! — это уже от стеллажа с разрешенным к продаже оружием из меди тянул лесного жителя к себе мальчишка-зазывала кузнечного мастера.

— Ткани, ткани! Для мужчин, для женок, для детей! Распашонки, рубашонки – для мальчишки, для девчонки! Звенел колокольчиком девчоночий голосок из дальнего конца рынка, где нашли свое место ткачи с их ходовым товаром.

Люди степенно прогуливались по рядам, прицениваясь к иным товарам, а иногда – просто перебрасываясь со знакомыми-соседями, принесшими товары на торг. Приезжие из дальних краев ходили выпучив глаза. Слухи по лесу и по степи разносятся быстро, но никто не ожидал, что они окажутся не просто правдивыми, а превзойдут ожидания. Вещей на обмен было выставлено небывало много.

Вот прилавок с наконечниками для охотничьих стрел. Три типа – и все одинаковые. А у торговца и весы имеются, на которых он покажет, что все наконечники одного типа имеют еще и одинаковый вес. Значит, не нужно прилаживаться к каждой стреле – все полетят одинаково.

А вот и древки для стрел – можно взять на один наконечник несколько, все подойдут идеально, они тоже одинаковой формы и веса. Если хочешь – художник тебе нанесет на древко родовой знак, а кузнец выбьет тот же знак на наконечнике – чтобы отличать свои стрелы от соседских. Только стоят эти вещички дороговато. Но они того стоят. Стрела – вещь не на один раз. А яркое древко не даст ей потеряться в зарослях. И окупит себя такая покупка быстро.

А еда? Странное, невиданное дело – за маленькую шкурку белки можно налопаться, как на племенном празднике осенней охоты или на пиру по случаю добычи особо крупного зверя. И еда невиданная – терпкие ароматные куски мяса, тающие во рту лепешки из муки, пористые и пышные, а сладости… Мед не враз найдешь и добудешь в лесах – пчелы ревниво охраняют свое богатство. А тут даже на продажу выставлены глиняные тонкой работы горшочки с медом, сами по себе – вещь не из дешевых, да еще и мед…

Споры по меновой цене возникали редко, но если и возникали, то всегда можно подойти к добротному зданию обменного пункта – он же склад, где рассудительный жрец Великого Неба успокоит разгоряченных спорщиков, и определит справедливую цену, никому не отдавая предпочтения. Горожане после таких споров иногда даже местных денежек не брали на руки – жрец просто записывал в толстую книгу количество денег и принимал их на хранение. У него же можно и взять себе нужную сумму, он запишет ее в долг, или спишет со страниц книги, если у горожанина деньги уже лежат на хранении. Удобно! «записывались» деньги и долги местным идеографическим письмом. Так, изображение кривого гриба с надломленной ножкой, рядом с кругом перечеркнутым полосой и пять стрел и нож справа могли означать только одно – Кривой Мухомор взял в долг на полгода пять стрелок и ногату (почему-то название «нож» для денежки не прижилось, вытесненное «ногатой», что впрочем одно и то же).

Прохаживаясь по торгу и цепко подмечая обычаи и особенности местной жизни, удивлялся окружающему приехавший издалека сын вождя большого племени, кочевавшего далеко к востоку от Страны Городов. Если перевести название на язык аркаимцев, то племя называлось Благословенный народ – дети Великого Моря. Вот, как-то так. Люди эти жили в районе побережья озера Байкал и уже представляли зарождающийся народ – общность людей с едиными традициями, религиозными верованиями, едиными зачатками культуры и самосознания. Что-то подобное представляли и аркаимцы, но их было меньше, и процесс объединения только начинался, хотя мы его уже и подстегивали изо всех сил.

Народ Моря водил караваны. Водил он их на Восток и на Запад. С Востока – теплых краев у желтой реки, везли посуду и украшения, камни зеленого цвета, обточенные в виде дивных фигурок. Конечно же – везли и зерно – вкусные белые и серые зерна. Туда везли кожу, мех, металлы. В Аркаиме привезенное с Востока меняли на металл и соль. Соль оставляли себе, на металл торговали с Востоком. Народ не бедствовал, пополняя свои закрома богатствами. А еще – охота на нерпу и рыбалка в Великом море, давали пропитание людям.

Мужчину близкие звали Караванщиком, признавая этим именем за ним право водить караваны вьючных животных и авторитет предводителя. Сейчас он шел по торгу, и с каждым шагом мрачнел все больше и больше – ему почти нечего было предложить. Встретившиеся ему в пути караваны, идущие за товарами для мены в родные края уже рассказали о переменах в Стране Городов, что власть в ней захватило сильное племя, готовое равноправно сотрудничать, но стойко охраняющее свои права. Он не особенно поверил – жизнь не менялась на протяжении поколений, как было раньше – рассказывали деды у родных очагов, и сейчас не было никакой разницы с тем, что было раньше… Но вот, поди-ка, выходит разница есть. Нет больше в городе Безымянного, кому он отдавал привозимые камни, загущенный сок цветов, растущих в горах – товар, занимающий мало места, но высоко ценимый жрецом. Разбежались и помощники верховного жреца, остался только начальник стражи на своем месте. Может, к нему и пойти? М-да… Дела… Надо было послушать встречных, и заглянуть к соленым озерам – там можно взять соль с земли, она здесь неплохо ценится, и дома имеет высокую обменную стоимость. Одним весом металла, полученного за нее, можно окупить поход. А если еще и поменять на местные изделия… Надо искать старшего стражника – спросить совета, может он и подскажет.

Караванщику было почти все равно, куда вести свой караван – все свое имущество и семьи и он, и люди его возили с собой. Жили меновой торговлей, охотой по случаю. Не задерживались нигде надолго, кроме стойбищ народа Великого Моря.

Глава городской стражи нашелся неожиданно быстро – он находился с обратной стороны меняльного дома, в комнате с отдельным ходом. Сидя за здоровенным столом, он внимательно выслушивал рассказ двух стражников, державших под руки дергающегося мужичонку – охотника из лесных людей. В углу чинно сидела горожанка, одетая в платье, подпоясанное плетеным ремешком с медными вставками и брюки, заправленные в мягкие замшевые сапожки, изукрашенные затейливой бисерной вышивкой. На голове молодой женщины была шапочка из той же замши, с такой же вышивкой, на шее – красивое ожерелье из камней и золотистых металлических вставок.

Одежда женщины вызывала легкую зависть – Караванщик не мог позволить приобрести такую даже собственной жене. Но он пришел сюда не за тем, чтобы рассматривать чужих женщин.

— Послушай, Старший, обратился он к начальнику стражи, — я привел своих людей поменять свои вещи на ваши. Но в этот раз мои камни с гор у Великого Моря не вызывают интереса, удалось выменять совсем немного. И Безымянного нет – кому я могу передать заказанное им – камни, сок алых цветов, — он где, этот ваш глава шаманов?

— Безымянного нет больше с нами…

— Умер?

— Нет. Его прогнали – пришельцы прогнали его, установив справедливые порядки в городе. Они сейчас возглавляют город, ими довольны. За это время, что они с нами мы узнали много нового. У моих стражников – новое оружие, мастера по металлу теперь отливают новый металл – лучше и прочнее прежнего. Наши женщины получили красивые новые украшения, и никто не запрещает поменять излишки своих изделий на другие вещи – не нужно идти к жрецам за разрешением. Раньше даже стражники не могли получить необходимого – сейчас не так. Ремесленники делают вещи из металла, земледельцы возделывают поля, урожай и металл меняют по справедливой цене.

— А что за куски металла, на которые меняют все и всё?

— Пришельцы называют их деньгами – очень удобно. Если у тебя есть металл, ты, чтобы получить ткань для одежды, не бежишь к кузнецу, поменять медь на серп для земледельца, который даст тебе зерна – обменять на ткань. Сейчас можно просто поменять металл на деньги у ремесленника, или сдать за те же деньги в городскую казну. Положить в казну – хранилище – дорогие вещи. Тебе запишут в книги, сколько у тебя чего есть. Или просто купят… С приходом вождя – его зовут Род – многое устроилось по-новому, но люди довольны.

— Но ведь ты был приближенным Безымянного? Почему ты не пошел за ним?

— Приближенным? Ха! Приближался на карачках ближе других к его Божественности – вот и все. Всю мою жизнь он разговаривал со мной как с червяком, а я защищал его шкуру. Пришельцы могли просто поубивать нас, когда по приказу жрецов мы напали на них – жрецы думали, раз стражи больше, мы с ними легко расправимся. Эти люди победили нас в честном бою, и после этого – не убили, а стали лечить раненых, учить тому, что знают сами, дали оружие, научили многим вещам, которых мы не знали. Они общаются с нами, как с равными, и не задирают нос. А наши женщины! — страж слегка поморщился, — да они глотку перервут тому, кто скажет плохое о пришельцах! Эти пришлые молодые тетки спелись с нашими за один день. Представляешь – устроили баню, это место где можно отдохнуть и помыться, кстати, ты не был? Замечательная штука, после нее чувствуешь себя вновь родившимся! Перенимают от них наряды, ткани – я например, только сейчас понял, как удобно ходить в жару в полотне – раньше считал баловством… Да много нового, не сосчитать. Жрецы наши взялись учить детей – всех, представляешь – тому, что знают сами. А их главные учат и детей и взрослых счету, и умению записать на бумаге речь значками. Я пока не ходил на эти уроки, но молодые стражники ходят охотно – дубиной не выгонишь. Ты спрашиваешь так, будто я должен жалеть о старых временах – вот уж нет! Помнишь нашего Серого?

— Он разве не ушел еще по тропе предков? Рад буду увидеть его, наверное, старик совсем плох?

— Ну да! Сам Род вылечил его от кровавого кашля, и теперь наш главный металлист бегает по городу и окрестностям, как со стрелой в… ну там, на что садятся – строит печи, собирает руду – говорит, что скоро металла пришельцев у нас будет очень много, так что приезжай, поменяем… А то что ты принес с собой, сейчас я разберусь с этими – и пойдем к вождю он недалеко, на печах, может и приглянутся ему твои камешки и сок этих цветов… Кто знает их, этих пришельцев – глядишь, и твои вещи приглянутся им. А еще они могут дать тебе своего металла в долг – договоритесь, привезете, что закажут – не обидят при расчете.

— Странные твои, эти пришельцы… Ты знаешь, у меня в караване есть такие же странные люди – с год назад к каравану, еще у берегов Великого Моря, прибились два человека. Странные – странно одеты. Один – громадный как… как медведь, а другой – невысокий, но очень сильный боец! Мы нашли их у берегов Моря, они жили в шалаше, и охотились каменными копьями на тюленей и рыбу. Большой и старший из них говорил, что может тоже делать разные вещи, если ему дать металл, и знает где найти эту, как ее – руду. Предлагал мне ему с товарищем помочь в этом – но я не согласился. Нам это ни к чему, знаешь сам. Если все возьмутся лить металл, зачем тогда мое племя? Просто разрешил им идти с караваном, помогать в дороге, и если они найдут людей своего племени, то – останутся, а если нет – то они не обуза для меня и моих людей, пусть живут с нами, но по нашим обычаям. Может быть, твои пришельцы и мои – одного племени? Я пошлю за ними, приглашу с собой – как думаешь, ваш вождь согласится побеседовать с ними? Глядишь, за то, что приютил соплеменников, он мне уступит в обмене…

Караванщик не водил бы своих караванов, если бы не умел находить выгоду повсюду.

* * *

Мне с утра было как-то беспокойно – ощущение, что ожидается чего то этакое, не покидало. Казалось бы – начало налаживаться взаимодействие с местной властью. Пусть я встал во главе города – но это не надолго, для меня и ребят было важнее сохранить влияние, а не забрать в свои руки бразды правления. Нужно показать, как можно жить – и жизнь наладится, если она устраивает большинство. Я не строил утопических иллюзий на построение некоего государства в чистом виде – общественное сознание – если его можно так назвать – до этого, понятно, не доросло, и я четко помнил – что высший по отношению к каменному веку этап общественного развития – рабовладельческое общество. Типа: «Да здравствует рабовладельческий строй – светлое будущее человечества – лозунг на палеолитической пещере». Этого хотелось бы избежать, как и отрыжек феодальной системы, в нашей стране принявшей особо уродливые формы, и мало отличавшейся к моменту отмены крепостного строя от рабства – с порками на конюшнях и продажей семей порознь, системой барщины и прочими «прелестями быта».

Меня, мягко говоря, удивляет, когда историки нашего времени идеализируют средневековье и готовы чуть не со слезами на глазах возносить дифирамбы батюшке барину-дворянину с особыми понятиями о чести и достоинстве, наделяя его небывалыми нравственными качествами и делая отцом и народным печальником, пекущемся денно и нощно о своих крестьянах. А на конюшню отправиться за недоимку в семь копеек оброка не желаете ли, господа поборники пасторального средневековья, буде направленными туда тем самым батюшкой-барином с высокой дворянской честью и образованностью? Он-то, батюшка за людей Ивашек и Микишек не считал, а девок ивашко-микишкинских пользовал по своему усмотрению. Или в ту пору все были барами, а холопов как бы и не было? Забавно, знаете ли, что в стране победившего крестьянства и рабочих в наши времена – куда ни кинь палкой – попадешь, минимум, в особу чуть не княжеского происхождения. Но я не о том. Просто пока на вопрос – как избежать рабства и феодальной системы ответа не находилось. Разве что – скакнуть из первобытного коммунизма прямо в коммунизм, о котором мечтали социалисты-утописты. Хотя там тоже не все в порядке – взять хоть ту же Утопию. Во главе государства Томас Мор ставил «мудрого» монарха, допуская для чёрных работ рабов. Рабство в коммунистической упаковке – каково? Было, было, и это было, ничего нет нового под луной, говорил мудрый старик Екклезиаст – колхозники со справками из пятидесятых нашего столетия и нашей России-СССР, вот они.

У нас заработал некий прообраз рынка, пункт обмена давал возможность поменять без хлопот разные вещи на единый эквивалент обмена. Стали со скрипом развиваться ремесло и первые здравпункты – называйте их хоть храмами богини Гигиены – а по сути это были бани русского типа, соединенные с медпунктом и родильным отделением. Заведения такие набирали бешеную популярность, особенно у женщин – как женский клуб, а называйте их как хотите – суть не изменится. Только за первый месяц после совета их построили три штуки – два в километрах двадцати от Аркаима, а один – рядом с торговой площадью, у реки.

Я не ставил задачу ни себе, ни ребятам совершить коренную перестройку сложившейся системы – любая мгновенная ломка чревата разрушением сложившейся системы и ухудшением положения всех без исключения слоев общества на первом этапе преобразований. Поэтому на всех постах практически остались старые люди, заменились только наиболее одиозные фигуры типа старого жреца и его окружения, да сбежало пяток стражников – впрочем, если верить начальнику стражи, приступившего к обязанностям, вернее продолжившему их исполнять, к его немалому удивлению, после переворота – он и сам собирался их гнать из стражи, только не решился до поры испытывать терпение Безымянного – ведь эти люди были чем-то вроде личной гвардии жреца. Город освободился на мой взгляд, от тормозов на пути развития ремесла и земледелия, люди в основном поддерживали нас, но… Откуда же это чувство, что что-то должно произойти – не обязательно плохое, но… Не люблю неожиданностей, ей-богу.

* * *

Я сидел над «бумагами» в виде подготовленных листков бересты, записывая в них, что сумел вспомнить в плане технологий и заодно – ведя дневник. Как вдруг, в комнату быстро вошел один из стражей города. Коротко кивнув, он доложил, что начальник стражников с заезжим караванщиком и еще тремя людьми просит принять его. Стражи города не утруждали себя низкопоклонством, только в последнее время их «нагибал» старый жрец, заставляя падать ниц перед ним, каковой обычай мы сразу и отменили, как и обычай вставлять в обращения всякого рода предикаты (титулование) перед именем – типа – Великий, Несравненный и тому подобное, к общему удовольствию.

Вот оно – то, что беспокоило меня в последнее время. Это самое „что-то“ пришло с этими людьми. Чувство напряжения мгновенно отпустило – сейчас я все узнаю сам. На входе в тамбуре послышались шаги, шум падающей утвари, и кто-то… Чертыхнулся по-русски! Потом – добавил совсем уж нецензурное выражение, заходя вовнутрь помещения. Перед моими глазами предстали четверо – начальника стражи я знал, второй носил знаки племенного вождя, имея богатую одежду из хорошо выделанных шкур. За ним стоял гигант ростом, пожалуй, чуть пониже нашей Кла, согнувшийся под низковатым для него потолком, одетый попроще второго – стоял и молчал, а вот сзади, не прекращая вполголоса материться, в комнату вошел сухощавый, странно знакомый повадками и движениями опытного рукопашника парень лет двадцати пяти – точней из-за приличного размера бороды и не сказать. Еще раз с чувством, но вполголоса выругавшись матом по адресу низкой притолоки и высокого порога, он уставился на меня, изучая – что же это за чудо местное, туземное невиданное тут разместилось, наверно ожидал увидать вождя племени мумба-юмба, с берцовой костью мамонта в ноздре. Ан нет. Мы – люди прилично одевающиеся даже по меркам оставленного нами двадцать первого века, богато, и такими словами не выражаемся. И поэтому, строгим голосом я спросил пришедшего:

— Молодой человек, а вас не учили в школе, в институте, или где вы там науки постигали, в училище военном? Что выражаться нецензурной бранью в общественных местах – по крайней мере, неприлично, а по большей – является просто мелким хулиганством, административно наказуемым правонарушением, а?

Забавно, знаете ли, было видеть, как у молодого человека, услышавшего эту фразу на русском языке отвалилась челюсть, и с трудом подобрав ее он прошептал:

— Мня… статья двадцать точка один КОАП РФэ до пятнадцати суток, однако…

А другой, здоровый, укоризненно поглядев на него, пробасил:

— Я же вам говорил, Сергей Сергеевич, найдем, кого-ни то, из наших – позвольте представиться, Еремин, Иван Петрович, бывший кандидат технических наук, бывший директор завода, бывший механик, бывший инженер, ну, и бывший зэка, из песни слова не выбросишь… А этот невоспитанный товарищ – Сергей Сергеевич Платонов, начальник оперативного отдела нашей колонии-поселения, бывший командир спецвзвода ОМОН, бывший капитан внутренних войск…

— Бывших капитанов не бывает – бывают или служащие, или в запасе, или в отставке, или – никто, — строптиво поправил его тот, что помоложе, — а за выражения – извините, гражданин, или как вас теперь называют – товарищ вождь, или ваше величество – Род, чего уж там, просим пардону, извините за непрошеный визит… Пойдем наверно, тут нам не рады…

— Насчет «бывших не бывает» – я согласен, конечно. А вот по поводу «радости»…. Вы, господа-товарищи, надеюсь не полагали, что вам на шею бросятся и посадят на престол за ваши необыкновенные – кстати, какие, интересно бы знать – достоинства? Извините, что грубовато выходит – но по существу. Со мною еще двадцать подростков – я за них отвечаю в первую очередь.

Вам, конечно, рад – люди из наших, кстати, поясните, — из насколько наших – времен. Рад, конечно, и по возможности – доверю вам ответственные участки работ. Мы все тут работаем – причем на равных с местными – они не хуже и не лучше нас – просто другие. Как-то так получилось, что с нами есть и неандертальцы, — слышали про таких? Даже племя питекантропов вон, прибилось, и гигантские гоминиды – слыхали про йети? Вот, и они тоже… Эти йети… ети их… с нами, короче говоря, вот. Как вы сами-то думаете, в чем вы этим людям помочь можете?

Мужики, было увядшие после первых моих слов, постепенно приободрились. Молодой извиняющимся тоном, промолвил -

— Вы извините, конечно. Но нам уже с Ереминым настолько на… слов не нахожу приличных – как надоело шататься по свету. Шли и думали, когда авария на шахте приключилась – вот бы встретить своих современников, чтобы не вдвоем только… И прибиться не к кому. Вот, в районе Байкала встретились с караваном этого гражданина – только ему наши предложения, когда их Петрович озвучил, до одного места оказались… Слава богу, вот до вас дошли – получается, целый год добирались. Восточнее отсюда – почти незаселенные места. Только в этом районе, какие-то поселения. Видели несколько раз людей, но те удирали, как увидят. Примерно в районе верховьев Енисея и Оби останавливались надолго – меняли товары, вещи, охотились, зиму пережидали… Увязались за караваном только потому, что старший сказал, что в ваших краях металл делают, за которым он и идет… Думали, что здесь пригодимся. Все-таки со своими легче… Если примете на работу… на службу… или, как это там у вас организовано – пока не знаю них… простите… в общем, как у Грибоедова, помните: «Служить бы рад, прислуживаться тошно.» На условиях службы общеполезному и взаимовыгодному делу готовы присоединиться к вашей команде, если примете, если наши навыки – о них сказано уже – пригодятся.

— Пригодитесь, конечно. Меня зову Дмитрий Сергеевич Родин, я учитель старших классов, тоже вот – влетел в эти времена против своего желания, и со своими учениками на озере Тургояк год примерно, проживаю. Тут вторую неделю обретаемся с частью ребят. Там у нас нечто вроде базы – жилье, кой-какое производство. Сюда прибыли на Совет Вождей – я там некто наподобие вождя племени, вот с союзниками и явились, а этот старый дурак Безымянный – был тут такой жрец, от слова жрать, решил нас перебить… Ну, и вот результат – стал вождем и тут… Если есть желание – идемте со мной. Там на озере у нас все-таки база, и места побогаче. Дело найдем. Вам, Сергей, дивизию ОМОНА не обещаю, но толковый начальник штаба к нашему главе Стражи, мастер по обучению бойцов – ой как нужен. Если гражданин… Господин… или все-таки – товарищ – Еремин согласится, возглавит наших гномов – весьма непоседливое и инициативное, иногда слишком инициативное племя. Задора много, а тормозов – по случаю возраста, маловато. Возьметесь? Это на первых порах, а там – сами определитесь.

— А как же с местными?

— А что с местными? Вот определимся, кому передать полномочия главы города – и домой. Нам там еще Академию создавать надо – есть такая задумка. Места преподавателей вам там обеспечены. Так как вам такая перспектива? Согласны?

— Да, конечно, какой разговор, — раздался дружный ответ.

Я практически не сомневался в положительном ответе этих неожиданно свалившихся современников – мало того, понравились они мне сразу, было видно, что люди они положительные вполне. А что вначале «наехал» на них – просто хотел сразу определить положение вновь прибывших и нацелить именно на совместный труд в общем коллективе, а не на этакое высокомерное снисхождение с их стороны к моим ребятам и местным людям, окружающих нас. Ни в коем случае я не желал такого противопоставления. Особенно учитывая молодость моих парней и девчонок.

* * *

С точки зрения наших новых друзей, для воспитателя я был непростительно молод – они оценили мой возраст, как немного старше, чем братьев Ким – лет восемнадцати. Эльвира у них вообще вначале котировалась как шестнадцатилетняя «свиристелка», как о ней выразился Петрович:

— Глянь-ка, сопля какая, свиристелка шестнадцати, самое большее, лет, а как ее местные жалуют – против слова не скажут… — удивленно воскликнул он, увидав, как моя супруга рулит строительством помещения для здравпункта.

Я только посмеялся про себя – то ли еще будет, когда попробуете тисового эликсира – сами побежите как молодые олени… Но сразу им давать эту панацею поостерегся – мало ли, да и как лекарство здесь она нам была необходима в первую очередь – случись чего, запас в шестистах километрах. Новеньким же срочное вмешательство, как тому же Серому – не требовалось.

* * *

Караванщик привез, что бы вы думали? Опиум и лазуриты, надеясь здесь обменять их на металлы у старшего жреца. Теперь стал ясен механизм воздействия его на ближайших приверженцев – старик добавлял к курениям опиум, после такого «ароматизатора» во что угодно поверишь. Я забрал этот «товар», добывавшийся из опийных маков, и велел выдать ему требуемое, на следующий раз, рекомендовав уменьшить значительно количество опиума и лазурита, но увеличить количество соли и если будет возможность – привезти соду, горное мумие, каустик и селитру, ежели найдет, подробно описав их свойства и внешний вид. Караванщику я предложил приехать ко мне в академию напрямую, на что он с удовольствием согласился.

Поговорив с визитерами, я слегка успокоился, но полностью тревога не ушла. Явно надвигались крупные события и это влияло на нервы.

Глава 59

Гроза собирается на севере

Удивительно, как это жрецы-прорицатели, взглянув друг на друга, могут еще удерживаться от смеха.

Марк Туллий Цицерон

Безымянный с двумя приверженцами шел уже долгие дни, пока не добрался до известных ему пещер на восходе солнца. Здесь жило многочисленное племя, которое не один раз присылало богатые дары в Город Высокого Неба. В последний раз от них не было делегатов на Совет Вождей, поэтому о произошедшем на Совете, Люди Пещеры Звуков и Огня – так они называли себя, не ведали. Племя проживало в цепи пещер на берегах большой реки, промышляя в основном рыболовством и охотой на пушного зверя. В Город на обмен от них шла рыба – осенью по первым холодам привозили огромных осетров и пушнину. Взамен брали керамику, полотно. Беглецы добрались до главной пещеры-святилища уже в темноте. Старый жрец уже бывал в этом месте, совершая службы для племени, а в молодости даже прожил в пещерном племени несколько лет. Главная пещера – пещера Духов имела интересные природные особенности. В полностью затемнённой, даже в самый солнечный день, несмотря на широкий вход вовнутрь, на задней стене пещеры танцевали разноцветные тени, и танец сопровождался гулкими и громкими утробными звуками. Звуки напоминали рев крупных зверей, местные шаманы утверждали, что это танец духов и их голоса, а они, шаманы, умеют толковать волю духов. Люди верили.

Безымянный знал, что если говорить из глубины грота, человеческий голос преображается в громоподобный звук, что для каждого из дикарей звучит по-особому… Да, это несомненно должно сработать. Он призовет их именем Великого Неба к мести, воздаянию за совершенное святотатство. Дикари отольют под его руководством несокрушимое оружие, которым повергнут в прах наглых Детей Рода, и имя их исчезнет, как пыль сметает ветер со стен Великого Города Неба. Он расскажет и пообещает величие и могущество, говоря от имени небесных богов и духов, которое будет ждать их в городе.

На самом деле не чувствовал он никакого величия, было и смешно, и слегка стыдно, как в детстве, когда, тайком забравшись в отцовские покои, одевал на голову церемониальный головной убор и воображал себя великим жрецом и колдуном, на равных говорящим с богами, и даже – приказывающим духам. По-хорошему, боги Высокого Неба должны были покарать его за дерзость, за кощунственное уподобление им, настоящим владыкам сущего. Но Безымянный знал – не покарают. В конце концом, не по своей же воле он разыгрывает этот спектакль, а из-за дерзких святотатцев с полуночи. Когда речь идет о спасении Города Неба, не грех и поколебать устои. Ведь и они, светлые боги, Высокие Господа, тоже нуждаются в нем, им тоже без верных жрецов придется несладко, им тоже надо спасаться бегством.

В ночь перед выступлением он приготовил особые порошки, используемые в ритуалах Высокого Неба. Одни давали огню невиданные цвета. Другие производили дым разных оттенков. А еще у него были и порошки, которые могли навеять галлюцинации, подчиняющие волю, и даже – вызывающие краткий паралич. Накопленный опыт жрецов Неба он хотел использовать для восстановления их же могущества. Его люди и гонцы племен Пещеры Звуков и Огня оббежали за короткий срок все соседние роды, сзывая старейшин на совет.

* * *

Жаркое, досыта накормленное хворостом пламя взвивалось из камней наскоро сложенного очага к потолку, и от самого Безымянного исходили тени, из-за которых он казался огромным медведем, шарящим лапами по потолку и стенам грота. Огромная, блистающая красными всполохами-молниями фигура, двигалась на фоне расписанных сценами древних охот стен. Придется ведь объявить умершими здешних духов – они, к счастью, пока еще слабы и вера в них не набрала силы. Опираясь на мощь и мудрость Вечного Неба, следует слепить из толпы дикарей племя, построить святилища, ввести законы и установить подобающее правление – и тем самым провернуть застоявшееся колесо жизни племени. Перенести все лучшее, что накоплено жрецами Высокого Неба, сюда. И никакой вождь Род не дотянется, по крайней мере, несколько лет можно жить спокойно. Но… Ждать несколько лет – не по нраву Безымянному. Проживет ли он эти годы? Надо срочно собирать поход, и забирать так глупо упущенную власть. Он нисколько не сомневался, что поселения и сам Город Неба упадут к его ногам, тем более, что он знал и потайной ход в город – захватчики легко возьмут поселение изнутри.

Собранные помощниками жреца люди сидели и смотрели на разворачивающееся перед ними действо.

— Духи довольны Людьми Пещер, — говорил жрец на примитивном наречии племени. — Жертвы были обильны, люди – покорны. Духи, живущие над звездами, решили возвысить Людей Пещеры Звуков и Огня над прочими племенами. Вас обижали живущие за великой рекой люди Высокого Неба, но теперь будет иначе. Вы убьете их. Ваши мужчины возьмут себе их женщин, из черепов их младенцев вы отныне будете пить напиток духов, их копья и луки станут вашими, их земли – вашими угодьями. Племя Серого Мамонта вытеснило вас из лесов на закате, где хорошая охота и сладкие коренья. За то Серый Мамонт будет подвергнут мору, и закатные леса вернутся к вам. Великие Духи Неба научат вас многому. Ваши луки станут посылать стрелы дальше, земля будет родить вам сладкие коренья, и голод перестанет грозить людям Пещеры Звуков и Огня. Духи дадут вам наставников, и те исцелят вас от болезней, которые никто из вас не умеет лечить. Так будет, и так говорю я, посланец неба, дух солнечного Ветра.

Он сделал паузу, внимательно разглядывая лица племени. Сюда, в священную пещеру, по обычаю допускали только мужчин, да и то лишь тех, кто, прожив двадцать, а то и двадцать пять лет, давно расстался с молодой глупостью, чьи шаги были неспешны, советы – мудры, а дела – известны всему племени. Здесь приносились жертвы кровожадным местным духам, здесь вершилось правосудие, здесь проходили обряды посвящения мальчиков в мужчины и здесь на костре провожали умерших в страну духов, чтобы потом отнести их прах к Священному озеру.

— Вы слышали волю духов, люди Пещеры Звуков и Огня? — пророкотал Безымянный. — Преклоните же колени в знак покорности!

Он скучающе глядел, как один за другим падали ниц пораженные его величием дикари, как тыкались они лбами в холодные камни пола. Иначе и быть не могло. Проникающий до сердцевины души голос не должен был оставить ни малейших сомнений в его небесном происхождении. В сущности, почти никаких сил и не пришлось тратить, так, обыкновенные фокусы, доступные любому средней руки шаману. Наведенные грезы, навеянные брошенным в костер порошком особого сорта грибов и конопляного масла. Для этих полулюдей-полузверей более чем достаточно.

Поэтому, когда низенький, толстый старик в накинутой на плечи шкуре росомахи не упал, как было велено, ниц, а встал и гневно протянул к нему руку, жрец обомлел. Такого просто не могло быть. Быстро порывшись в памяти, он понял, что старик – нынешний шаман племени людей Пещеры Звуков и Огня.

Ну чего можно ждать от дикарского шамана? Ну, лечить может – возможно, ну, иногда ему удается договориться о каких-то мелочах со стихийными духами (которых не существует на самом деле, но об этом – молчок!) Но явленных чудес, которые вызывают в непривычных мозгах галлюцинации, навеянные порошком, с лихвой достаточно, чтобы убедить не только шамана, но и целую свору таких же немытых стариканов! Так почему? Что ему не нравится?

— Обман! — обернувшись к соплеменникам, заявил старик, и презрительно сказал:

— Люди Пещеры Звуков и Огня знают, что духа Солнечного Ветра нет. Но ты сказал – ты дух Ветра. Мы не знаем такого духа, значит, этого духа не должно быть. Не должно быть того, кто назвался духом, а сам имеет теплую кровь.

Шаману было нечего терять – жалка судьба служителя низвергнутого бога. За влияние в племени надо было бороться и рвать власть, так легко уходящую, всеми силами – к себе, к себе. Шаман вдруг дернулся, втянул ноздрями воздух и метнулся к подножию каменного уступа, на котором стоял Безымянный. В руке его неожиданно возник бубен, вытащенный им из-за спины, шаман ударил по плотно натянутой коже жирными пальцами, и по пещере пронесся странный звук. Не то стон, не то вой.

— Слышу! Слышу! Дух камня хочет напиться кровью самозванца! Идет, идет из-под земли, шаги его тяжелы, рука его неотвратима!

Гремя погремушками из рыбьих пузырей, ударяя в бубен, бешено тряся головой, руками, притопывая ногами, жуткий косматый дед закружился возле Безымянного.

— Люди Пещеры Звуков и Огня! — приплясывая, воззвал он к распростершимся дикарям. — Вы видели невиданных животных, слышали невиданные звуки! Но это лишь морок, этого не было. Я вижу! Вижу, как оно забирает ум у достойных людей Пещеры Звуков и Огня, опомнитесь!!!

Для Безымянного наступил критический момент – если не использовать решительного средства, будет поздно. Махнув рукой себе за спину, жрец бросил порошок в костер. Вслед за раздавшимся громом и ослепительной вспышкой, молнией озарившей пещеру, по пещере поползли клубы удушливого дыма. Приплясывавший шаман схватился за грудь, и упал, задыхаясь. Люди – старейшины потеряли сознание. А Безымянный, выхватив тонкий медный стилет в ладонь длиной, пронзил упавшему шаману сердце. Задержав дыхание, он выбежал ко входу, у которого подождал, пока исчезнут ядовитые клубы. Смрад утянуло из пещеры вниз и внутрь – в гроте была сильная обратная тяга. Когда люди племени стали приходить в себя, они увидели лежащего на плите старого шамана, с отпечатком когтистой лапы на лбу, синего цвета – Лапы Синего Пещерного Медведя, духа и покровителя племени Пещеры Звуков и Огня.

— Вы видите – дух Медведя покарал лгуна – вашего старого шамана! Я теперь ваш главный шаман, а это – мои помощники, — показывая на молчаливую группу своих приспешников, кричал Безымянный дикарям, брызжа слюной и приходя во все большее неистовство.

— Идите и передайте всем людям – пусть собираются, я поведу вас на новые места, где вас ждет богатая добыча, мягкие женщины, теплое жилье! Я проведу вас коротким и надежным путем! Собирайте воинов, упаковывайте шатры – мы идем к городу Великого Неба!!!

Глава 60

Разборки «по понятиям»

— Варан! Прикинь – к нам бакланы какие пожаловали!

Голос Шныги доносился из-за ватного одеяла похмелья. Варашников завозился на куче шкур, куда он вчера после бурного застолья упал, как подкошенный. Слабенькая ягодная брага, заправленная по рецепту шамана грибами, валила с ног почище самогона.

— Че там?

— Посыльные от Верховного жреца какого-то, прикинь?

— Че за жрец, почему не знаю?

— Там, короче, в сторону Урала есть целая Страна Городов! Жрец собирает поход туда – его поперли какие-то новые, прикрутили город под себя, держат мазу за основных. А он раньше был там типа, за главного. Обещают нехилый навар, если поддержим на стрелке этого, как его – Безымянного, во.

— А че за город?

— Не объясняют. Треплют, типа, до самого неба, все там есть – и женщины, и шмоток море, и все, короче. Он, жрец этот уже всех окрестных гопников собрал и подписал под это дело – типа, дело осталось за нами, у нас нехилое племя, сам знаешь. Слышь, Варан, будем подписываться, или ну его нах?

— Не барагозь, притухни. Надо разобраться – че к чему. А до всего раньше – рамсы развести с самим этим жряком, и ржецом…

— Жрецом, Варан!

— Ну да. Давай, братву собирай ко мне – че как будем голову парить. Ты, это… Посыльных куда подальше ткни, — пусть пока серьезные люди базарят, в теньке попухнут, ага.

Шныга побежал выполнять повеление. Варан с братвой на удивление спокойно прижился в каменно-вековом быту. Пришелся ко двору, так сказать. После победы на поединке над старым вождем, шаманом и другими, оказавшимися в недобрый час прихода Варана у пещеры мужчинами племени, его банда с легкостью подмяла под себя все племя. Не желающие и не умеющие ни работать, ни охотиться, урки, тем не менее, использовали на полную катушку право сильного – заставляя оставшихся рыбаков и охотников племени Бобра и охотиться и работать за себя. Надо сказать, что эта методика действовала.

Результатом нескольких походов по окрестностям пещеры стало пополнение племени новыми членами – скорее, рабами, чем полноценными охотниками и воинами. Река и лес давали достаточно пищи для присваивающего хозяйства племени, и племя могло прокормить полтора десятка дармоедов. Со скрипом, но носили добычу к пещере охотники – Дети Бобра, тащили улов рыбаки. Никуда не денешься – в пещере дети и женщины, после того, как нажрутся зеки, вечером что-то доставалось и им. Варан не давал своим сожрать всю добычу – он прекрасно понимал, что гайки закручивать до конца нельзя – лес большой – плюнут охотники на такую жизнь, и никакие женщины их не остановят, уйдут – «лови их потом по лесу майками». Идея объединить племя общей целью похода за большой добычей ему понравилась. Поэтому он пригласил поучаствовать в совете племени и лучших охотников – ранее уважаемых людей, а ныне рядовых добытчиков на службе новоявленного рабовладельца.

У пылающего костра вечером собрались пятнадцать бригадников во главе с Вараном, двое посыльных – один из племени Пещеры, одетый по случаю летнего времени только в набедренные шкуры, и второй – в полотняных штанах и рубахе, со знаками жреца – амулетами и оберегами поверх одежды. Некоторые были сделаны из меди, некоторые – из золота, на что сразу обратил внимание Карась.

— Слышь, Варан – голда! Бля буду, жрец-то весь в золоте. Может его, того, а?

— Цыц. Если выгорит то, о чем он толкует, у тебя будет этой голды – как булыжников у реки. Ты прикинь – целый город, три тыщщи рыл, никаких войск, только сотня стражи, а? прикрутим по понятиям, обложим налогом, сами там сядем, а жрец скажет, что мы типа – с Неба, нас надо слушать. Заживем, конкретно. Не то, что с этими г…едами.

Варан нисколько не ценил людей приютившего его племени. Впрочем, кого он вообще ценил в этой жизни?

Приняв решение, бывшие зэки погнали племя к месту сбора – в планируемом походе они намеревались принять если не участие, то, по крайней мере, поиметь с него выгоду – воспользоваться плодами побед, присоединившись в нужный момент. Самим бежать с дубиной, отвоевывая то, что неизвестно к кому перейдет – ищите фраеров, мы не лохи.

Варан, придя к месту сбора, имел долгую беседу с Безымянным жрецом. Неясно, о чем они договаривались, но племя Варана заняло место в аръергаде орды, которая должна была двинуться на город.

Соблазненные призраком богатой добычи, к пещерам племени Огня собирались воины племен, живущих севернее по реке Ишим. Приходили охотники на мамонтов, каждый год собирающие все более скудную добычу со стад гигантов тундры, в былые времена встречавшихся на каждом шагу, а теперь – все реже и реже.

Наступил, наконец, момент, позже которого откладывать нападение было нельзя – приближалась осень, племена, собранные в одну орду, успели извести крупную дичь в округе. Хотя люди еще прибывали, задерживаться на одном месте уже было нельзя. И орда покатила с юг, к оставленной Безымянным и его спутниками Стране Городов, по пути обрастая новыми участниками похода. Жрец не сомневался в успехе – натиск такой толпы не выдержит ни одно из поселений, даже город Великого Неба, который заняли святотатцы, а местное население слепо пошло у них на поводу. Но – олицетворение гнева Великого Неба, будет его орудием. А идущие с ним толпы – его новыми подданными, паствой, воздающей хвалу ему – жрецу и вождю, и Великому Небу. По ночам грохотали бубны у костров, примкнувшие к войску шаманы обещали успех походу.

В недобрый час накатилась волна племен на Страну Городов – на окраинах запылали первые пожары.

Глава 61

Кто к нам придёт с дубиной, тот получит по наглой роже…

1945 год. Урок в немецкой школе.

— Ганс, проспрягай глагол «бежать».

— Я бегу, мы бежим, ты бежишь, вы бежите, он бежит, она бежит…

— А «они»?

— А они наступают, господин учитель!

Первым из особо важных дел в организации управления союзными племенами стала организация связи между городами и поселками. Старейшинам, пришедшим на совет и для «принятия присяги», были розданы пластины со штампом герба Страны Городов. Получив из рук вестника-скорохода с такой пластиной известия, старейшины были обязаны отправить свежих гонцов с сообщаемой им вестью, а посланника – отправить назад, откуда прибыл. Впоследствии мы заменили такую связь организацией полноценной почты по типу монгольской, когда на станциях-ямах ждали уже подменные лошади, либо олени, либо упряжки собак и, конечно, гонцы, а вести передавались в письменном виде. Но связь с помощью гонцов из поселков и городков тоже позволяла оповестить большое количество народа одновременно. Ее и учреждать было не надо. Обычай предупреждать соседей и союзников существовал очень давно.

Такой гонец и предупредил город о приближении беды.

Впоследствии мы учредили плановую почту, то есть: Гонцы с острова Веры прибывали еженедельно, и отправлялись также еженедельно назад. Гонцы от поселков приносили вести тоже еженедельно, собирая новости со всей Страны Городов, и разнося распоряжения по поселкам, при необходимости. Если у какого-то поселка возникала нужда в инструментах или продовольствии, в мастерах для постройки – помощь отправлялась по возможности вместе с гонцом, знающим дорогу.

Сергей Платонов, не забирая из рук начальника бразды правления, стал инструктором при местной страже и смог вместе с братьями Ким добиться больших успехов в подготовке стражников буквально за месяц. Мы не собирались воевать ни с кем – не было, на мой взгляд, на планете ни государств, ни воинских формирований. Но… Береженого – Бог бережет, сочтите это паранойей, но лучше быть живым сумасшедшим, чем мертвым идеалистом, понадеявшимся на «авось». Тем более, жители рассказали, что набеги на город все-таки случаются – не слишком организованными толпами, но все-таки… а стены города, башни и прочие оборонительные ухищрения просто кричали – держать нос по ветру! Поэтому стража и занималась, совершенствуя действия в строю и парами, сходясь и расходясь на небольшом поле, отражая атаки кавалеристов на колесницах, метая стрелы на дальность и в цель. Много времени отдавалось рукопашной, в которой Сергей показал настоящим мастером, и даже мне доставляло большое удовольствие в свое свободное время побороться с ним. А вот во владении длинным клинковым оружием мои ребята на голову превосходили капитана ОМОНА, не было у него такой практики. Вот нож, арбалет – тут он равных себе не знал. Мои парни научились метать ножи, а методика стрельбы плутонгами, применявшаяся на ранних стадиях развития огнестрельной тактики – пошереножная стрельба из арбалетов по команде, при которой отстрелявшиеся шеренги на колене перезаряжают однозарядное оружие – позволяла нашпиговать стрелами-болтами любую толпу с расстояния от двухсот метров с максимальным эффектом.

* * *

В один из последних дней августа, к городу прибежал, задыхаясь, гонец, и упав у ворот прохрипел: «Идут толпы с севера. Они в пяти переходах от города». Когда бегун отдышался и немного пришел в себя, он рассказал, что является третьим в цепи вестником. Другие отправились предупредить соседей и с пути неведомой орды уходят люди и бросают скарб, урожай на полях и свои поселки, стремясь сохранить хотя бы жизнь – первые пограничные селения по Ишиму были сметены валом орды за пару дней. Нападающие не оставили в живых никого, из тех, кого сумели поймать. Погибали женщины, дети, и, само собой разумеется, мужчины, отважившиеся встать на защиту родных очагов. Скороход бежал, не останавливаясь, целый день, но подробностей не мог сообщить, потому что узнал о беде от второго гонца, который сам слышал ее от очевидца, ставшего гонцом поневоле – перед тем как закрыть ворота, его отослал старейшина городка на Ишиме, чтобы он предупредил соплеменников. Люди ближних поселков подойдут под защиту стен завтра-послезавтра. Орду ведет, по слухам бывший главный жрец – Безымянный.

— Вот же зараза! Надо было прикончить его сразу и нечего играть в гуманизм! — хлопнув в сердцах ладонью по столу, сказал Роман Ким.

— Я вообще не понимаю, что вас заставило оставить Безымянного жить, — согласились с ним нынешний глава жрецов и старый командир городской стражи.

— Но-но, по такой логике я должен был и вас прихлопнуть как мух, но не сделал же этого,—  урезонил я новых союзников. — Командиры, доложите, сколько у нас оружия и людей, могущих им владеть.

Результаты были неутешительные – в строю из старой стражи стояло пятьдесят пять человек. Каждый из них стоил, конечно, в бою пятерых дикарей, но оружие… Оружие у стражи было только наступательным – копья и подобия мечей. Про дубины я не говорю – этим «добром» был вооружен каждый. Но «мечи» такого названия не заслуживали – простая полоса меди, но порой с богатой рукоятью из кости. Защитного вооружения – нет. Концепция пехотного щита сюда не дошла, верней, еще не родилась на свет. Еще были колесницы – старых пять, и новых мы сделали еще пять. Дооборудовав эти «тачанки» местами для лучников, мы получили неплохое оружие против масс пеших. Правда, тачанки наши были пока без грозных серпов, украшавших ободья парфянских и египетских колесниц, но все-таки… Моих – обученных одоспешенных воинов, вместе с союзниками, знакомыми с нашей тактикой, было сорок четыре человека в строю – полных четыре децимы, половина центурии, если на «древнеримские деньги». Противников было больше четырех сотен, не считая женщин и детей, бредущих нестройным табором за ордой. Эти сведения мне принесли уже через день разведчики, отправленные мной к орде на лошадях, запряженных в колесницы.

Покрошить захватчиков было несложно – но мне не хотелось лишнего кровопролития и не хотелось брать на душу гибель их женщин и детей, что останутся в преддверии зимы без мужчин и защитников. Но тут я вспомнил о своем милицейском опыте, и в оставшиеся дни начал серьезно тренировать защитников города и ополчение. За основу были взяты приемы действий полицейских сил против массовых скоплений и несанкционированных демонстраций.

Основную роль в организации взял на себя Платонов – если я в основном знаком был понаслышке с тактикой бескровной борьбы с большими массами народа, то для Сергея это было основной специальностью. Тактика такой борьбы тоже напоминала тактику римской центурии, но отличия были, и существенные.

Массовые мероприятия – головная боль для всех спецслужб, в особенности – для милиции. Во-первых, плохо организованную толпу необходимо удержать в рамках определенного пространства (площади, улицы и т. д.). Во-вторых, органам нужно защитить граждан и их имущество от посягательств со стороны митингующих (любимая российская забава – под шумок что-нибудь украсть или кого-нибудь погромить, а у нас в городе много чего было интересного для них). В-третьих, защитить самих митингующих – как от террористов, так и от их политических или спортивных оппонентов.

Техника разгона проста. Прежде всего, толпу нужно напугать. Для этого подразделение обучают действовать слаженно и с максимальным психологическим эффектом. Еще до того, как толпа приблизилась к оцеплению, бойцы первой шеренги делают три удара дубинкой по щиту и один удар по воздуху. Никакой разницы с тактикой действий римской пехоты. Подобные телодвижения, которые проделывают полсотни здоровых мужиков, закованных в доспехи, производят впечатление на первые ряды митингующих и заставляют их замедлить движение. Параллельно группы захвата, находящиеся за основной шеренгой, удаляют из толпы активистов и лидеров. За лидеров толпы примем вождей и жрецов, непосредственно командующих ордой. Оцепление раскрывается и выпускает каре из десятка-другого бойцов, которые выхватывают из толпы особо активного зачинщика, «выключают» его, а дальше транспортируют за линию основного оцепления. На роль загонщиков пошли мои ученики, с которыми я прибыл сюда. Кто-то скажет – легко судить, придя из века техники, когда к услугам полиции спецмашины с водометами и слезоточивый газ.

Вот уж нет. В разгоне толпы решающую роль играет не техника, а тактика. Существует несколько правил, которые нельзя нарушать, если вы стремитесь к бескровному разгону митинга или шествия. Во-первых, в толпе нельзя создавать панику, иначе затоптанных людей не избежать, даже если акция проходит в чистом поле. С демонстрацией необходимо обращаться, как с грузовиком на скользкой дороге, то есть управлять без резких движений. Толпа обладает огромной инерцией, поэтому правило номер два гласит: движущуюся толпу нельзя останавливать внезапно, иначе задние ряды затопчут передние или вся масса снесет любой кордон, какие бы Рэмбо в нем ни стояли. Шварценеггеру тоже перепадет, проверено. Из этого вытекает третье правило: движущейся толпе необходимо всегда оставлять пути к отступлению, которые позволят расчленить ее на несколько потоков. Площадь с митингующими оцепляется милицией, которая постепенно начинает выдавливать толпу в сторону достаточно широкой улицы. Из такой тактики и решили исходить.

Мы и планировали встретить орду в поле. Потоки, действиями децим, построенных «черепахой», раздробят на более мелкие, а затем отфильтруют. В нашем случае оптимальным будет построение двумя клиньями, середина между которыми будет направлена в открытые ворота города. Бывший жрец должен знать, что там вход в город, и направит туда массу атакующих. В тесном коридоре, ведущем от входа в город между стенами, мы приготовили орде много сюрпризов – на нужды обороны были реквизированы почти все глиняные горшки, с гарантией возврата и оплатой, разумеется, несмотря на возражения жителей – они не понимали, как можно брать что-нибудь за то, что нужно для их обороны.

Горшки под завязку были набиты муравьями и осами из близлежащих лесов. Также на стенах лежали бревна, грелся кипяток, смола и лежали кучи булыжников. Если захватчики прорвутся вовнутрь, не до гуманизма – их придется истребить.

Я мог навязать бой как у стен города, не выводя воинов в поле, расставив лучников на стены с дальнобойными луками, а мог испробовать как раз вышеописанную тактику.

Мне казалось, и как выяснилось – правильно казалось, что если подпустить орду ближе, ордынцы воспользуются каким-нибудь, к примеру, тайным ходом внутрь города – лови их потом по улицам. Так оно и оказалось – мы их отыскали целых пять, о которых никто в городе и не знал – даже жрецы.

Разница между разгоном несанкционированного митинга в наше время и текущей ситуацией, состояла только в том, что «демонстранты» были настроены решительно, и мирно разбегаться не собирались, отнюдь – они и пришли именно за тем, чтобы убивать.

Чтобы грамотно разогнать массовое мероприятие, необходимо досконально знать местность. У нас это знание было. А чтобы закрепить преимущество, на выбранном месте у стен рядом с главным входом, ударным трудом всей небоеспособной части населения были вырыты два расходящихся глубоких рва, длиной более двухсот метров каждый, и глубиной до двух человеческих ростов с отвесными стенками. Рвы отрыли металлическими мотыгами быстро, так же быстро накрыли снятым ранее дерном, поместив его на тонких жердях.

Пока копались рвы и велась разведка, ополчение и штатная стража городища тренировались в полном доспехе перестраиваться, бегать, наступать единым строем. Силу строя все воины познали на опыте – и печальном, как воины стражи, когда пара десятков разогнала их по полю, так и мои бойцы, не в первый раз применяющие его. Антон Ким допытывался про Платонова – как узнать его секрет оказываться одновременно в разных местах, проверяя и направляя занятия? Этому тоже учат в военных училищах? Обычно ироничный Антошка интересовался данным вопросом на полном серьезе. Для полного устрашения были приготовлены оставшиеся не применёнными гранаты на стрелах и ручные, а также наша легендарная «дуделка» – имитация атакующего рева саблезуба. Кожевенники готовили недостающие щиты для пехоты. Иван Петрович Еремин с металлургами неплохо постарался, изготовив в короткие сроки множество холодного оружия, на скорую руку слепив, как он сказал, механический тяжелый молот. Этот самый «слепленный на скорую руку», по моим данным, верно служил городу еще лет пять, как минимум, приводясь в движение парой лошадей или пятерыми дюжими подмастерьями, штампуя такие нужные в хозяйстве котлы и сковородки из меди.

Местность перед входом в город немного изгибалась, позволяя скрыть пеших воинов, если бы на ней были какие-нибудь кусты. Кусты и выросли – за одну ночь, и такие густые… В утро решающей битвы волна орды накатилась на город. Не тратя времени на подготовку, дикари, озлобленные отсутствием серьезной добычи, с воплями плотной массой атаковали. Чтобы направить их энтузиазм в нужное для нас русло, всю ночь их обстреливали лучники у костров, не нанося особого урона, но серьезно беспокоя. Небольшая группа ополченцев – из наиболее быстроногих, встретила ордынцев километров за пять от города, и закидала толпу дротиками с тупыми деревянными концами и наконечниками из камня, опять же затупленными, как будто бы не специально, наносящими серьезные синяки, а не смертельные раны. Дикари взревели, и бросились за новоявленными велитами[32], резво удиравшими от них в сторону кустиков.

Из-за кустов, к удивлению дикарей орды, молча поднялась ровная шеренга закованных в медь и бронзу фигур. Сопровождая каждый шаг гулкими ударами в щиты – обтянутые толстой кожей, что гудели не хуже барабанов, под рев где-то притаившегося саблезубого тигра, они начали свое движение в сторону толпы. Шаг, еще шаг… из-за голов шеренги вылетели речные голыши, описав дугу, обрушились на головы атакующих. Рассечённые головы, переломы и синяки – невелик результат от камнепада, но несколько человек все-таки упали, потеряв сознание от метко прилетевшего с неба «подарка». В гуще разорвалось несколько гранат, прилетевших навесом. Глиняные гранаты не дают убойных осколков – но грохот и пламя получаются изрядные. Толпа начала замедлять шаг, еще не сойдясь в рукопашной. И тут произошло самое страшное – как одна глотка, непробиваемая даже с виду, что там несколько робких копий, прилетевших от толпы на излете – шеренга взревела: «БАР-РА!!!» рев разнесся над землей, такой мощности, что даже спрятавшиеся в резерве кони в упряжках колесниц присели на землю.

Что такое вопли толпы? Ну да – грозный гул, сливающийся в угрожающее гудение – но не более. А что такое соединенный в одну-две ноты боевой клич, подкрепляемый единым звуком удара? Пробирает до костей и заставляющий человека, до того чувствовавшего частью толпы – слепого беспощадного чудовища, снова почувствовать себя одиноким, маленьким и слабым против чудовища – строя, где каждый норовит дотянуться до тебя – именно до тебя! Таким страшным всепронзающим оружием. Куда тут сопротивляться! Нужно бежать – мчаться сайгаком к родной пещере, куда угодно, лишь бы подальше от этой жути!

Так и поступил каждый из толпы. Особенно, когда шеренга распахнулась, на секунды обнажив свое нутро, и оттуда, как живые зубы дракона, выбежали существа полностью из меди, ловкими ударами повергающие из-за щитов воинов, попадающихся им под руку, и неожиданно слитно устремившиеся к группе вождей и шаманов. Накатившись живым ежом из бронзы на войско Безымянного, на союзных вождей и шаманов, существа откатились назад, забрав с собой всех вождей до единого. И до того слабо управляемая орда, превратилась в безумное скопище. И тогда, медленно преобразуясь в два клина, шеренги бойцов города, так же, не произнося ни слова, стала оттеснять деморализованных противников ко рвам, прикрытым дерном, куда те и ломанулись, как тараканы от тапочка. Увидев судьбу исчезающих в яме собратьев, последние попытались было сопротивляться, но были подстегнуты уколами копий в мягкие места и уже поневоле попрыгали в яму. В общем-то, битва была окончена. Вождей упаковали в веревки и поместили до суда в «зиндан» – глубокую яму, выкопанную в районе старого могильника, понуро сидящих лохматых дядек в ямах сгруппировали по десяткам, и плотно увязали веревками. Женщины и дети орды, расположившиеся, в ожидании добычи на расстоянии шести километров от города, были загнаны в разоренный, но сохранивший стены поселок.

Варан со своими людьми на поле битвы так и не появился. Метнувшись было обходом к городу, он нашел у потайного прохода только Безымянного, поджидающего его с небольшой группой особо преданных сторонников. Поняв, что разгромить защитников не удастся, Варан повел оставшихся на запад, забирая к югу – там по слухам и рекомендациям образованных спутников, находились более богатые места – то же Каспийское море, к примеру.

Глава 62

Приключения богини Гигиены…

Урок гигиены.

Учительница рассказывает о том, что вредно целовать животных.

— Кто может привести пример? — спрашивает она.

С места поднимается мальчик.

— Ну, Вовочка, расскажи, что ты знаешь.

— Моя тетя часто целовала свою собаку.

— И что случилось?

— Собака сдохла.

Вы видели «палеолитических Венер» в музеях? До нас, по крайней мере, покровительница плодородия и женского начала изображалась толстой, лысой, с огроменными, гм, титьками, толстож…й бабищей. Ага. Знаете, как сейчас их изображают художницы? Правильно – эти изображения женская прерогатива на все времена, и стоящие у очагов и печей в поселках фигурки длинноногих, длинноволосых красавиц, с ребенком на правой руке, веником и мочалом в левой, любовно расписанные и позолоченные, а порой и просто золотые – прямые их наследницы. И зовут их, в зависимости от диалекта – или Ги, либо – Гигия, либо, щеголяя знанием культурного языка Академии – Гигиеной. Иногда рядом с ней располагают семь помощниц, явно неандерталоидного и питекантропного типа женщин с атрибутами банно-медицинского назначения – насколько помню, популярны стилизованные изображения тазика, мочала, мыла, таблеток величиной (относительной) с хорошую сковороду (или это тоже тазик – не помню, Финкеля спросить надо) и этакого конского шприца, вкупе с ведерной клизмой!

Культ этой богини особенно распространился с момента неудачного похода северных племен на Аркаим.

Я находился в состоянии, близком к психическому кризу, вопрос – куда девать напавших, надо было решать незамедлительно. Судите сами – с полтысячи с небольшим мужиков – грязных, голодных и злых в ямах. Поселок Ближний – до двух тысяч женщин и детей орды. Что с ними делать? И тут небо сжалилось надо мной, послав мне… Не ангела – Эля с сопровождением, наскучив ожиданием, явилась в Аркаим.

Как только первые гонцы с известиями добежали до дома на озере, она решила, что без женского догляда в Стране Городов не обойтись, и явилась. Жена прихватила с собой эскорт из неандерталок, и – чудо, из трех питекантропок, всего семь женщин, легкой трусцой, за четыре дня преодолев пятьсот километров, тем самым поставила первый марафонский рекорд и подтвердила аксиому о лучшей предрасположенности женского организма к длительному бегу. С «прибегом» благоверной начались настоящие чудеса. Вначале отругав меня за редкие, по ее мнению, вести о себе, осведомилась о делах. Узнав о произошедшем, и главное о том – что около двух тысяч женщин и детей сидят взаперти в поселке, она… Не буду передавать эпитетов – не слишком цензурно. Она смысл речи свела к тому, что мы только и знаем, что убивать себе подобных, а как дойдет до самой простой задачи организовать нормальный быт – тут мы пас. И кто после этого сильный пол? Мада, явившаяся за своей подругой и начальницей – обожаемой Эле – мамой всех племен, порекомендовала хоть одного родить, а потом и подумать – браться за дубины или нет. Я прекратил дискуссию, указав, что автором идеи тут все отнять и поделить был, собственно, говоря, не я, а жрец Безымянный, которого сейчас усиленно ищет Стража как Города, так и Острова. Тогда Мада предложила после поимки подвесить его над муравейником за ногу – чтобы было неповадно, так у них нарушителей законов племени и трусов наказывали. Добрая женщина.

После того, как женщины города преодолели шок от вида Элькиных спутниц, да еще и разодетых, украшенных небывалыми и невиданными нигде, кроме как на спутницах Великого Рода, украшениями, Эльвира собрала весь женских пол на площади. Были беспощадно изгнаны, включая меня и жреца, не говоря о младших членах племен, все мужики из города. Женсовет заседал недолго. Вооруженная мыльно-рыльными принадлежностями, толпа теток разного возраста повалила в окруженное селение с женщинами и детьми. Странное дело. Предводительствовали женским войском неандерталки и женщины питекантропов, за которыми их мужья прежде гонялись по всей степи, нещадно истребляя.

Я еще не говорил о том, что женщина с женщиной всегда договорится, на каком бы языке они ни разговаривали? Теперь повторю, если уже говорил – эти создания договорятся между собой всегда. Единая высшая цель и смысл жизни – продолжение рода – дети, и дом – очаг, дают им эту возможность. Может быть в этом и есть высшая правда. Женщин и детей напавших быстро отмыли, накормили и приставили к посильным делам, планируя позже отправить по родным пещерам, или пристроить к делу здесь.

Две тысячи женщин, за вычетом небольшого количества, ушедших вместе с рыбаками и охотниками, дали огромный толчок ткачеству. Крапивы росло и в Аркаиме – не оборвать никаким стадам мамонтов, благо мамонтам она и не нужна. На заготовки вышла вся страна – верней женщины. Крапиву вязали в снопы, вялили, трепали, давили, вымачивали, чесали. На всю долгую зиму ткачей обеспечили заготовкой для нити.

Так же большими командами выходили на уборку полей и огородов, что давало возможность быстро управиться. Женское царство владычествовало на обработке кож и любой другой работе, не занимающей серьезных физических усилий, но занимающей внимание и требующей усидчивости и точности движений – того, в чем женщина всегда превосходила мужчину.

Эльвира со спутницами постепенно стала центром женского коллектива и в Стране Городов. К ее словам прислушивались, за советами обращались. Так как многие свои требования и наставления она снабжала ссылками на неведомую Гигиену, то у простых людей эта самая Гигиена стала каким-то могущественным женским духом, покровительницей здоровья, рода и семьи, охранительницей матери и ребенка. А если добавить, что выгоды от соблюдения гигиены были явственно видны всем, то очень скоро образовался культ этой самой богини, ставшей глубоко почитаемой в окрестностях Аркаима и озера Тургояк, и заменившей культы женских богинь. Поэтому сейчас Гигиена, так похожая на Эльвиру, стоит почти у каждого очага, а уж в роддомах и больницах – на самом видном месте, и цветы и плоды у её подножия не засыхают круглый год, только зимой заменяясь на свежую хвою, с шишками.

Глава 63

Гномы мечтают о будущем, а неприятности приходят сегодня

Приходит изобретатель в патентное бюро:

— Быстрее зарегистрируйте мою машину времени

— Машина времени была зарегистрирована 3 мая 1994 года

— Ну блин, вот влип. Скажите, а ваше бюро работает 2 мая 1994 года?

Игорь Семенович Светланкин, в обиходе – гном Гимли, Сергей Петрович Степин, кузнец, металлург и хороший следопыт-охотник, лучник от Бога, бойкий на язык паренек, Марк Игнатович Фаин, умница, главный металлург и слесарь и кузнец на все руки, иначе – гном Фалин, и с ними Всеволод Сергеевич Стоков, металлург и слесарь и кузнец на все руки, он же – гном Док, собрались у закончившей плавку домны, походя раздавая ценные указания стайке помощников, поговорить о делах насущных. Ребят объединяла не только проявившаяся любовь к металлу и природное чутье, позволившее им стать лучшими механиками в племени, но и общая судьба – в интернат «Звезда» они попали из мотострелкового полка, где воспитывались в военно-музыкальной команде, по давней традиции. До сих пор в частях случается, что мальчишек, потерявших родителей, берут на воспитание военные оркестры – это полуофициальная практика, но она продолжается со времен едва ли не царской армии, сохранившись и в Красной Армии, и в годы Великой Отечественной, и благополучно существует до сих пор. Малые не объедят солдат, справедливо судят сердобольные командиры, а у пацаненка будет шанс построить свою и так поломанную отсутствием близких жизнь. И не всегда эти воспитанники – образец благонамеренности и воспитанности. Скорее наоборот. А то, что каждый военный от рядового до полковника считает своим долгом побаловать пацанов (часто – втайне от других) это закон жизни. Вот и подрастают во многих уголках России такие ребята – с детства впитавшие в себя армейскую дисциплину, и в то же время готовые на такие проделки, которые их «гражданским» сверстникам и не снились, и не приснятся – с силу ограниченности средств к осуществлению.

Подросших военных музыкантов отправили из полка «от греха» по двум причинам – во-первых, полк окончательно расформировывался, а во-вторых, чашу терпения командира переполнил последний «залет» огольцов – гонки на реактивных корытах, организованные пацанами. Светланкин, Степин, Фаин и Стоков, набрав где-то пороховых пластин от ракетных ускорителей противотанковых ракет, сделали из водопроводных труб реактивные двигатели, пристроили их к саням (обыкновенные детские), на сани водрузили корыта (для защиты, как пояснили потом герои) и устроили гонки по замерзшему пруду, в сопровождении балдеющих от зрелища учеников гарнизонной школы. Командира части едва не хватил инфаркт, когда он узнал о происшествии. В суворовцы парням было рановато, а профильный интернат, как подумало командование – в самый раз.

Пусть с интернатом не свезло. Верней – нас всех «свезло», да не в ту сторону.

Еще весной эти энтузиасты технического прогресса собрались на тайное совещание. Сейчас решался животрепещущий вопрос – путь человечества к звездам, посредством постройки летательного аппарата. На первый случай решили ограничиться самолетом.

— А что? Запустили же амеры в 1933 году паролет? Чем мы худей? То бишь – хужей? Тьфу на вас – хуже! — горячился Марик Фаин, — сделаем, паровой самолет, все ахнут, точно говорю! Че нам, слабо, че ли?

Действительно, 12 апреля 1933 года американские изобретатели братья Джордж и Уильям Бесслер совместно с инженером Натаном Прайсом продемонстрировали широкой публике вполне обычный с виду самолет под названием Airspeed 2000. Хотя самолет представлял собой просто переделанную классическую модель биплана, «начинка» его была весьма необычной, потому что пропеллер приводился в движение паровым двигателем.

И коварный «заговор» с целью поразить свет, и возвысить гномов до небес как в прямом, так и в переносном смысле, был организован. Заговорщики решили: старших – не извещать и не привлекать ни в коем случае, «все лавры – только в наш суп», как витиевато выразился Светланкин. Было решено за лето-зиму собрать и высушить материалы, подготовить детали, а потом, на будущий год – подарить обществу аэроплан.

Тем паче ожидался поход в Страну Городов Учителя с большой командой – значит лафа и значительное ослабление контроля. Гномы, загоревшись очередной идеей, забыли о сне и отдыхе. Заготовка деталей, накопление металлов, полотна для крыльев даже на один планер – задача нешуточная. Предстояло и еще собрать приемлемый двигатель из достаточно легких материалов, мощный и безопасный.

Энтузиасты не подозревали, что внешне простая задача – каждый день видим же самолеты в небе – чего тут сложного, летают же? Требует огромной материальной базы. Нужны легкие прочные материалы, для двигателей необходимы подшипники, для всего «содержимого» летательного аппарата – серьезные точные расчеты.

Но главное для моих «энтузязистов» – это великая цель! И к возвращению нашему в лесу на поляне созрело огромное страховидло деревомедное, вида самолетного, с малость недоделанным движком, с деревянными деталями из сосны, крепежом заклепочно-медным, и двигателем – двухтактным паровым.

Как там у Ильфа и Петрова? «Мотор был очень похож на настоящий, только не работал».

Печально только то, что множество важных вещей из-за глупой идеи пошло «коту под хвост», оставшись недоведенными до ума в это лето.

Оставшиеся в лагере гномы, ссылаясь на жуткую занятость, стали проводить чуть ли не все время на поляне, оставляя одного подмастерья на стреме в мастерских, наблюдать – мало ли, вдруг объявится крутой на расправу Федор и вычислит их, занимающихся не тем, что поручено.

* * *

После жестокого разгрома пятнадцать сидельцев забайкальских под водительством Варашникова с примкнувшими к ним Безымянным и его помощниками в числе четырех человек, устремились вверх по течению Ишима. Поселенья и городки обходили дальней стороной, поднимаясь выше и выше. Жрец знал дорогу к Острову Веры – пришельцы не скрывали ничего – по глупости – решил жрец. Раз основные силы пришли в Аркаим, то оставшиеся женщины и дети в городке на острове серьезного сопротивления не окажут, а там много хороших вещей, можно неплохо поживиться! Старый жрец не заметил, как перенял от своего случайного союзника всю бандитскую мораль и мировоззрение. Впрочем, еще вопрос, кто от кого дряни больше нахватался!

Банда, пользуясь проторенной дорогой, и сторонясь даже посыльных и гонцов – они уже часто ходили этим маршрутом, для соблюдения скрытности, незаметно подошла к берегу озера Тургояк. Елка уже убежала с помощницами-целительницами мне на помощь, экспедиции еще не вернулись, племя питекантропов осваивалось в новой жизни на берегу озера под чутким руководством Рябчика. В поселке оставалось две децимы стражников – частично распущенной на побывки к родне, частично занимающейся рыбалкой поблизости от городка, гномы маялись дурью на своей поляне с самолетом, работал в четверть силы кухонный блок. Мелкий народец детсадика рассредоточился на противоположной стороне острова от лагеря и наслаждался жизнью среди осенних ягодников, обирая редкие уцелевшие брусничины, лакомясь при случае переспевшей черникой, пробуя на вкус раннюю клюкву – известно всем, что ее лучше брать битую морозом весной. Урожай – собран. Кожи – обработаны. Поля подготовлены к новому севу весной. Люди, пользуясь коротким теплом бабьего лета, занимаются повседневными делами, а больше – отдыхают. Начнется Большая охота – переход стад на зимние пастбища, станет не до отдыха, лагерь наполнится шумом и суетой, мельканием новых и старых лиц. А пока – можно отдохнуть, занимаясь повседневным вполсилы.

Посреди лагеря, на скамеечке около «точки выброса» с утоптанной глиняной площадкой, увенчанной огромными часами-ходиками с маятником и гирями в прочном дубовом корпусе, покрытом листами золота от сырости, сидел Федор Автономов. Он тоже использовал для отдыха свободную минуту. Но его деятельной натуре было не по нутру праздное сидение, и он прикидывал, за что бы взяться в первую очередь – то ли пойти, проверить, чем занимаются хитрые гномы, последнее время занимающиеся спустя рукава на обязательных утренних тренировках – как будто ночами не спят (Федор не подозревал, что он попал догадкой прямо в цель – гномы по полночи сидели в мастерских, ваяя детали двигателя к «ероплану»). А может, плюнуть на гномов – общение с безалаберными механиками не доставляло ответственному человеку Феде никакого удовольствия, и он большой дружбы с ними не водил, и общался лишь по необходимости. Федька почти уже решил – пойти в каптерку и проверить организацию хранению запаса доспехов для Стражи – гномы сделали двадцать нагрудников и шлемов при помощи пресса, но к ним еще надо было закрепить поддоспешники, промазать салом и поставить на отведённые места, а еще и ремни крепежные получить у кожевников – те еще не вроде бы не готовы? Да… дел – немерено, он же расселся! Мысленно выругав себя, юноша встал, и сделал первый шаг к воротам, чтобы идти в сторону кожевенной мастерской. Ворота, по случаю ясного осеннего дня были открыты, и в створе была видна противоположная от лагерной пристань на галечнике – мы взамен разрушенной людоедами давно отстроили капитальный дубовый причал для плота-парома. Паром был оборудован килем – большим веслом и гребными колесами по бокам, на манер старинных пароходных. Только в движение колеса приводились мускульной силой паромщика – колеса закреплены были на единой медной оси, которая была изогнута на манер ручки коловорота, для двух «движителей», соответственно. Если гости торопились – кто-нибудь помогал стражу, а чаще страж подпрягал к нудной работе гостей. На галечнике стояли сараи-хранилища, лавки для приходящих торговцев, и находился постоянный дежурный – обычно стажер стражников, управляющий паромом и надзирающий за порядком среди приезжающих к нам в гости. Гости появлялись, понятно, не часто, но – служба должна быть организована как положено.

Глазам командира стражников предстала любопытная сцена – десяток людей, вооруженных кирками и лопатами выкатилась на пляж у пристани. Они что-то сказали стражнику. Он им ответил. Десяток погрузился на плот. После короткой перепалки стражник ухватился за рычаг, и плот медленно двинулся к острову.

«Что за народ? Для возвращения наших еще долго – минимум месяц. Посыльные? Вряд ли – учителя посыльных грузят, как тех еще ишаков – по два веса, и у наших тележки ручные для груза,» – думал Федя: «Ведут себя вроде мирно – да сейчас издалека намерений не определишь… на всякий случай надо послать на полигон-стрельбище за свободной, и в казарму – за отдыхающей сменой.» Сняв часовых с башен, он коротко приказал им собрать всех свободных бойцов, назначив за себя в собирающемся подкреплении десятника из «мамонтят» – Ёжика, носившего это имя, странноватое для людей, охотящихся на мамонтов, с гордостью. Ежиком он стал за успехи в фехтовании – на равных бился с самим Тормасовым и Тереховым – признанными авторитетами племени в этом искусстве. Терехов ему как-то и сказал – ты как тот ежик – куда ни атакуй, везде на иголку наткнешься. Любимым видом оружия у него был короткий бронзовый гладиус – полтора локтя длиной. Булат гномы пока только обещали, хоть в целом закаленная легированная сталь получалась уже… но над годной для шпаг и боевых сабель, мечей и плеч арбалетов надо было еще работать и работать. Гладиусом же можно фехтовать – лучше, и рубить не намного хуже чем кхукри. Он был у многих стражником вторым, а то и первым оружием – кхукри в фехтовании сложней и «своевольней» из-за того самого смещенного центра тяжести, позволяющего с легкостью рубить этим ножом, нанося страшные раны. Ежик, получив команду «сбор», не стал сразу нестись с имеющимся личным составом на площадь. Парень поступил именно так, как его учили – надо собрать силы в кулак? Надо. Значит – двое посыльных полетели в разные стороны по острову, предупреждая встречных-поперечных о возможной опасности, стражей направляя к месту сбора – оврагу у гимнастической площадки, где можно укрыться, женщин и детей – в укрытие на дальней стороне острова.

Через десяток минут, пока плот ни шатко, ни валко, полз к берегу острова Веры, население острова сработало по не раз отрепетированному плану – боевые силы накопились в укрытии, позволяющем атаковать пришельцев на территории лагеря, медицина – женщины под руководством Лены-Солнышка на всякий случай собрались в чаще с запасом перевязочных средств, а медпункт был закрыт блоком из тяжеленных дубовых бревен с хитрой закладкой внутри – не враз вытащишь, если не знаешь откуда. Дети и свободные женщины, услышав переливы пения сорокопута – это в осеннем-то лесу! – шустро со всех сторон устремились к потаенному укрытию в глубине леса, чтобы там вооружиться припрятанным оружием и по сигналу – пороховой черной ракете – следовать к поселению союзников – племени Кремня, самому близкому, вызывать оттуда подкрепление, звать на помощь Волков и Мамонтов. Учитель называл это народным ополчением и подчеркивал, что любого врага можно одолеть совместными усилиями.

На площадке оставался и наблюдал за приближающимися один Федор. Парень понимал уже – приехали, по крайней мере – не друзья. Среди прибывших выделялись один старик с надменным видом, с золотой гривной на шее, обручем на голове и серповидным ножом у пояса, и стоящий рядом, на голову выше его громила с киркой в руке, которой он помахивал с легкостью, как тросточкой. Одежда – лохмотья остальных что-то напоминали Федору. Вот! Вспомнил! Когда плот подплыл ближе, он увидел, что одежда многих – шитая на машинке! Ну, или верней – остатки одежды.

Чем дальше смотрел он на эту гоп-компанию, тем меньше она ему нравилась. По-хорошему – расстрелять бы эту шайку-лейку с берега, но среди них был, и явно – под арестом, его человек, и терять его молодой командир не хотел ни при каких обстоятельствах. Стражник, не вполне еще освоивший язык, видимо не понял первоначальных намерений этих людей, но чем дальше – тем больше ему не нравился груз на плоту. Который он везет в ставшее своим племя. Когда плот прошел треть расстояния между островом и пляжем, приплывающие загомонили, а самый здоровый закричал… по-русски!

— Эй, на острове, принимайте… гостей! Короче, есть базар по делу, зовите своего, этого – старшего, учителя или училку, да быстренько – в ваших интересах.

Федор стоял и молчал, быстро прокручивая в голове варианты поведения. Пришельцы были явно из времен, близких к тем, откуда пришли и мы все. Но только с добром ли пришли пришельцы? И могут ли они, к примеру, вернуть их назад? Ну, тут все понятно – скорей – никак не могут, если бы могли – не были бы такими ободранными. Да и разговор этих… скорее, блатной жаргон, явно. «Бля» через слово за слово, матерки. Довольный говорок ясно показывал, что остров – конечная цель путешествия этой банды. Краткий ментальный анализ по методе неандертальцев, как только позволило расстояние, показал, что в настроениях людей – явная агрессивность, сексуальные желания и голод. Были еще разные, скажем, не слишком человеческие чувства, но глубже «нырять» в сознание парень поостерегся – на себе знал, что ментальный контакт вызывает настороженность по меньшей мере у людей, на которых он направлен. А вот со стражником… со стражником можно и «пообщаться». Федор взглянул на подчиненного и мимолетного взгляда хватило, чтобы передать ему картинку. Страж оттолкнул стоящего рядом здорового лба, и рыбкой нырнул в холодную осеннюю воду, сразу уйдя на дно, а затем, мощным рывком вырвавшись на поверхность, резкими гребками поплыл в стороны от плота. Несколько минут, пока на плоту разбирались, кому крутить колеса, дали населению острова дополнительное время на подготовку «к торжественной встрече». Молодой страж, проплыв в хорошем темпе метров пятьдесят в сторону от плота и ворот с фырканьем, как лось выбрался на мелководье (Федор еще подумал – а на занятиях все ломался, мол, плаваю как каменный топор! Вернется – вздую. Как паршивого порося гонять буду). Стражник тем временем ломанул по кустам дальше, в сторону схрона с женщинами. Приказ, данный ему Федором рядом образов, гласил: «Прыгнуть. Нырнуть как можно глубже. Вынырнув в стороне как можно дальше, не заходя в лагерь, доплыть до берега и бежать к женщинам. Взять на себя их охрану и эвакуацию к Кремням. Все.» Что и было выполнено с возможной пунктуальностью, впрочем, эвакуация не состоялась, и вот почему.

Пока компания на плоту разбиралась с кандидатурами на роль приложения к гребным колесам, ором и матершинными воплями пыталась выяснить у невозмутимо стоящего на берегу Феди, почему от них уплыл этот ё…ный карась-паромщик, на берегу появились новые действующие лица. Примерно равная толпа так же одетых людей появилась на галечнике, и скандируя, принялась кричать на русском и ломаном языке племен Страны Городов (все языки были просты и незатейливы, насчитывали от пяти сотен до трех тысяч слов, и различались не слишком – ударениями, акцентами и прочим). Толпа орала:

— Не-пус-кай-те-их! О-ни-вас-убъ-ют! Убъ-ют!

На берегу было слышно плохо, но находившиеся на плоту все слышали гораздо лучше и оттуда посыпались недвусмысленные угрозы разобраться с отступниками по-свойски, натянув им всем глаз на ж…, и тому подобные благие пожелания.

Федор стоял не сходя с места, статуей Командора.

— Эй, пацан! — раздалось с плавсредства.

Федя молчал. Вот уже больше года его никто пацаном не называл. Уважаемый командир Лесной Стражи, по положению равный вождю немаленького племени – какой, к черту, пацан? Он думал. Кажется, пришел для него тот самый момент истины, о котором рассказывал ему прошлым летом Дмитрий Сергеевич – когда надо взять на себя ответственность за происходящее, и нести ее перед людьми, и главное – перед собой. Сейчас можно еще убежать, но тогда эти, мягко говоря – подозрительные личности расползутся, как вши, по острову, начнут гадить и грабить. Оставлять им все, что с такими трудами добыто руками ребят и их новых друзей, для которых попаданцы стали не только примером и учителями, но и настоящими друзьями – причем на самой равной основе.

— Че стоишь, как столб? Беги, зови главного! Кому сказано – быстро, а то уши надерем, как высадимся! — уголовники «били понты», стремясь словесно запугать и по крайней мере озадачить непонятного подростка.

Федор стоял и молчал. Когда до плота с вопящей толпой осталось всего пять-шесть метров, он спокойно сказал:

— Не надо орать. Старший – я.

— Че гонишь, сопляк! Зови своего учителя – а лучше училку! Если будешь слушаться – тебе ничо не будет… Почти! Гы-гы-гы-гы!!!

— Вы без разрешения пересекли границу острова Веры. Я командир Лесной Стражи. От имени Вождя племени Рода предлагаю вам покинуть воды озера и его окрестности. Если вы сейчас же уйдете – вам ничего не будет. Если вы без разрешения ступите на землю Острова – будете наказаны!

Спокойные слова мальчишки вызвали одновременный приступ бешенства и дебильного веселья.

— Он пожалуется воспиталке! А-га-га-га!!! Она нас в угол поставит!!!

Федор положил руки на рукоять кхукри и кистеня. Оружие стало для ребят привычным – как лишняя, нет – не лишняя, а просто вторая пара рук. И пользовались они им как своими собственными пальцами – сказались ежедневные тренинги. Без ножа жители острова не ходили уже начиная с пяти лет. И оружие на поясе означало ступень в общественной иерархии. Мальчик пяти лет торжественно перед всеми членами племени – или большинством – получал свой первый небольшой нож для бытовых нужд. Десятилетнему вручался кхукри как символ взросления и ответственности за племя и признание готовности племя защищать. Таких «мини-инициаций» мы уже провели несколько с прибывшими ребятишками из неандертальцев, мальчишками и девочками из племен Кремней и Мамонтов, учащихся у нас. Девочки получали в пять лет набор из ножниц, небольшого, острого как бритва хозяйственно-кухонного ножа пригодного для готовки и разрезания кож, материи, срезания растений в лесу. Мои ребята не делали из обладания оружием культа, но и носили его при себе постоянно. А уж Феде, как командиру, оно было положено по штату.

— Э, малый! Брось железки на землю! Брось, кому сказано! Я же тебе счаз твою ковырялку в ж… засу…

Соскочивший с плота первым и метнувшийся к парню, замахивающийся киркой Варан вдруг остановился, согнулся, выронил свое оружие, которым раздробил к этому моменту не один череп. Сбоку от него – слева, спокойно стоял уклонившийся от удара Командир Стражи. Банда замешкалась на плоту. Происходящее на берегу действо явно шло не по задуманному сценарию. Варашников утробно замычал, зажимая живот обеими руками крест-накрест. Из под рук сочилась черная кровь, изо рта шла кровавая пена.

— Ты чо ему сделал, ты чо… — сорвавшийся голос помощника главаря – Дуба выдавал его неуверенность.

— Вспорол брюхо, — коротко ответил юноша. — Еще желающие есть?

Кхукри после удара уже вернулось в ножны, руки так же спокойно – для зрителей – лежали на рукоятях оружия. Федор рванул рукоять кистеня и сделал «восьмерку» над головой, потом по бокам тела. Шипастый шарик с гудением описал положенную по упражнению траекторию, нырнул успокоившись, в ладонь владельца, и кистень нырнул в чехол.

— Могу и этим отоварить. Кистень называется.

Глава бандитов выл на одной тонкой ноте, уткнувшись мордой в песок.

— Ты, того, сдавайся, тогда не тронем, — решили попробовать расшатать спокойствие молодого воина бандиты. — Ты один а нас много – забьем!

— Кирки и лопаты – на землю, аккуратно. Тихо сходим на берег, становимся на колени, руки за голову, мордой – в песок, как ваш дружок! Одно неверное движение – превратитесь в ёжиков! Верно, Ёжик? — спросил, уловивший подход своих бойцов, Федор у своего зама.

— А то-о! — вынырнувший из кустов впереди полной децимы, Ежик был в самом радужном настроении – еще бы – оставшиеся в лагере были обижены, что им не удастся почувствовать в захватывающих приключениях в Стране Городов. За ним щетинилась пальмами черепаха. Сам зам командира был в легком «фехтовальном панцире» и глухом шлеме.

— Волокотский конфо-ой шут-тить не лю-юпит!

Услышавшие знакомую присказку бывшие, верней, уже и нынешние зэка вначале впали в ступор. Потом Шныга сквозь зубы прошипел:

— Сразу видно – кого сюда еще забросило, щенки легавые вокруг какого-то вшивого мента крутятся!

Не слишком понимающий еще язык, но с удовольствием собезъянничавший присказку Федора «про конвой», Ежик, тем не менее, вызверился на «нарушителя порядка»:

— Тих-ха, малшать! С-зу-пы сцелый путут! Тих-ха не мол-шать – зуп-пы гуляй – не вернулс-ся!

Пока расслабленные легкой победой пацаны препирались с повергнутыми наземь зэками, старый жрец Безымянный, оставленный на какие-то минуты на плоте без внимания, ухватил свой посох, с нижней части снабженный медным шипом и криком отчаяния запустил его, как копье, в спину Федора, смотревшего, как вяжут агрессоров. Посох пробил панцирь сзади и застрял в нем, попутно разорвав мышцы спины. Федя выгнулся, и закричал от дикой боли. Старик мерзко засмеялся и совсем уж было собрался прыгнуть с плота и податься наутек, но мелкий Бобер из зимнего пополнения Стражи плавно размахнулся и послал, как учили, кхукри в зловредного деда, уже принесшего столько неприятностей сообществу острова Веры. Вокруг Фёдора суетились стражники, закончившие дела с упаковкой бандитов в приличествующую им тару, — конопляные веревки, а Безымянный с разрезанной наискосок шеей хрипел и сучил на краю плота ногами. Отошел в мир иной и его подельник Варан, с которым так быстро, несмотря на разность времен и цивилизаций ему удалось найти общий язык. Так закончились бесславные пути этих авантюристов, волей неясных нам пока сил природы встретившихся на этом клочке пространства-времени.

Убитых оттащили в сторону, а пятерых пленников, увязав веревками, определили до срока в погреб. Федор поместился в здравпункте, где им всерьез занялась Лена-Солнышко, прилетевшая с выпученными глазами, как только узнала о его ранении, и тот самый «кхукри-метатель», уложивший жреца. Бобер пришел к нам зимой вместе с охотниками из племени Мамонта на общую охоту, и умолил Федю взять его на обучение. Выяснилась интересная деталь – он уверял, что именно эти отморозки напали на его племя на Ишиме прошлой осенью, а ему удалось удрать к родне матери – племени Мамонта, куда он худо-бедно знал дорогу. Увидев стражников в деле, мальчишка не отставал ни от вождя, ни от меня, пока его не приняли в отряд. Поклявшись отомстить когда-нибудь насильникам и грабителям, мальчишка вцепился в учебу, как клещ в собачье ухо, удивляя сослуживцев и командиров. В рукопашной ему мало было равных – малек дрался как зверь, бился за победу любой ценой и его приходилось порой останавливать, чтобы не зарывался. Теперь он не отходил от постели своего командира, и утверждал, что в неоплатном долгу перед ним, так как тот прикончил предводителя бандитов, убивших его отца и уничтоживших его племя. А вот жизни сдавшихся в плен удалось отстоять от маленького мстителя с большим трудом, под угрозой отлучения от Стражи и Острова – малый так «добро» смотрел на пленных, что те прятали глаза и прятались друг за друга, даром, что мальчишка был ниже каждого из них мало, что не на голову.

Десяток мужиков, оравших на другом берегу, когда «группа захвата» атаковала остров, оказалась сокамерниками Варана. В колонии они были так называемыми «мужиками» – теми, кто работает за ворье и прочих отморозков, которые захватывают теневую власть в исправительном учреждении. В ночь перед нападением они попросту удрали от вожаков, решив больше не участвовать в авантюрах вожака и не обагрять руки кровью. Как пояснил Никита Фролов, тракторист, осужденный за пьяные художества и мелкие хищения в родном совхозе, они решили ночью бежать от главарей. Но потом совесть заела, и мужики решили хотя бы предупредить население, как они считали, очередного племени, подвергнувшегося нападению, вышли на берег и стали блажить хором, привлекая к себе внимание, надеясь хоть так помочь жителям.

До возвращения нас из похода, группу «агрессоров» верней, то, что от нее осталось, засунули в погреб под охрану, правда, охранять их нужно было скорей от Бобренка. Но малый дал слово, что до прихода Учителя не тронет никого – и ему поверили.

«Мужиков» после мучительных раздумий, Федя решил поселить около пляжа, недалеко от поселения питекантропов. Когда бывшие зэки увидали этих зверовидных людей, коренастых и широкоплечих, недобро поглядывающих на них из-под выступающих надбровных дуг, они слегка струхнули. Тем более, что словоохотливые стражи, не упускающие возможности потренироваться в речи Учителей, ломаным языком объяснили, что до прихода Учителя с Матерью Племен – жрицей великой богини Гиги – друзья-питекантропы посторожат их лагерь. Но дальше обозначенных границ отходить отрекомендовали. Почесывая затылки, мужики принялись обустраивать принесенными с собой лопатами и кирками лагерь – втайне надеясь, что хоть пресловутый Учитель с его какой-то матерью окажется хотя бы более человекообразным. Когда я разбирался с этими современниками, первое их выражение на физиономиях было – изрядное облегчение – мол, наконец-то кто-то взрослый, а не толпа юных отморозков с колючими железками, которыми они весьма ловко пользуются. Это выражение держалось ровно до тех пор, пока на поляне «разбора полетов» не появились Кла с приятелем – из найденной ею с Тормасовым дороге семьи она приятельствовала с могучим черным гигантом, отзывавшемся на имя Рой. Когда же вызванный от дел, явился Платонов, настроение упало ниже плинтуса – в компании с Варашниковым они все-таки натворили немало дел. Спасли их, как ни странно, люди племени Бобра, которые рассказали, что эти люди не отличались ни жестокостью, ни издевательствами, работали вместе с ними и рыбачили. На испытательный срок бывших зэков-мужиков решено было определить к племени Бобра, разместившемуся на месте бывшего Золотого пляжа. Тем все равно мужчин не хватало. Хоть и просились они в поселок – ближе к цивилизации, доказывая, что могут быть полезны, но общее решение было единодушным – прежде пусть докажут свою полезность в простых делах на благо общества.

Обрадовала встреча маленького стражника-бобренка с матерью, пережившей ужасы пленения и подневольного труда на бандитов. Бобренок, впрочем, категорически отказался вернуться в племя и сказал, что остается в Страже, потому что имеет неоплатный долг перед командиром – Федей, с которым он познакомил мать в первый же день, благо командиру вставать больше чем на пару часов не позволяла Солнышко, а еще потому, что племя надо защищать – и кому, как не ему это делать – потомку великих вождей и шаманов? Ребятня племени смотрела на Бобрика с восхищением, и по глазам видно было, что каждый отдал бы что угодно, за то, чтобы оказаться на его месте. А как же – герой, целого верховного шамана за рану своего вождя – одним ударом!

* * *

А вот с гномским коллективом у меня был серьезный разговор. И только Ивану Петровичу удалось меня несколько утихомирить, обещанием взять эту отвязанную банду жадных технофанатиков под неусыпный контроль и возглавить – во избежание «скипидарных бомб» и «еропланов на полянах». Петрович, правда, как мне было доложено разведкой, на производственном совещании не стеснялся в выражениях, но гномы простили ему все – за необъятные знания и огромную силу. Кстати, отлынивания гномов от зарядки прекратились сразу же – на следующее утро Петрович не говоря ни слова, вышвырнул своих подопечных из землянки, и сам побежал во главе «хирда». Хоть эта проблема упала с моих плеч. При всем своем таланте и энтузиазме, гномы были самыми, наверно, трудными ребятами – высокая самооценка и ясное понимание своей необходимости приводили к повышенному самомнению и задиранию носов перед коллективом.

Глава 64

Как шестью хлебами накормить шесть тысяч хлебал…

Можно накормить и шестью хлебами шесть тысяч человек.

Но для этого надо быть или богом, или иметь хлеб из книги рекордов Гиннеса

замечание неизвестного повара

Если бы я знал, разгоняя орду, что у меня творится за спиной! Сколько раз мы с Элей потом винили себя в том, что рванули устанавливать связи, как следует не позаботившись о своем поселении. Хоть и все кончилось относительно благополучно, но сосущее чувство вины долго мучило нас, и меня – в первую очередь. Но нужно было решать проблемы в городе, а о проблемах на Острове мы пока не знали.

С пленением орды, у меня была еще «проблемка». С присваивающим хозяйством, как вы думаете, сколько стрескает толпа пленных? Даже если их кормить по усеченным нормам российского солдатика-пехотинца, то на две-три тысячи немытых гавриков, в один только день требуется: хлеба – около трех тонн в день, мяса – полтонны, овощей – тоже, примерно, около трех тонн. Даже такой «мелочи» как соль, и то они высыпают себе в супчик порядка пятидесяти кило. А всякого рода сахар-пряности? Нет, я не живодер, но от понимания этой проблемы меня прямо-таки за руки тянуло к лопате – самолично засыпать ров с мужской частью дикого населения, пожаловавшей на халявные харчи, и к спичкам – чтобы поджечь злополучный поселок с тетками и детками. Но проклятое чувство ответственности за тех, кого даже еще не приручили, а тупо изловили, это самое мое понимание перевело в плоскость – где эту прорву жратвы взять, не оставив своих в зиму без еды – что делать, привык к горожанам сразу, и для нас они сразу стали своими. Даже всплески-отголоски древней звериной сущности, говорившей: «Если бы они победили, то твоими проблемами не мучались,» – давились мною на корню. А делегации несознательных горожан, впрямую озвучивших этот постулат, и предложивших попросту укокошить пленных по месту, так сказать их дислокации, глава стражи города по имени Меч Неба, оставленный нами на своей должности, и Рома Ким – быстро спелись, голубчики, впрочем, настоящие воины тоже всегда поймут друг друга, если они действительно настоящие, зверовато оскалившись, практически в один голос предложили делегатам самим заняться этим делом. Получив отрицательный ответ, Меч, еще больше вызверив украшенную ритуальными шрамами физиономию, сообщил делегации доморощенных умников, что лично заменит каждого из делегатов на пленника, отправив заботливого к праотцам, а пленника оставит жить на его месте в городе, если даже тень настроений подобного рода появится в Аркаиме. Начальника стражи и его кипяточный характер хорошо знали в городе и окрестностях, и «настроения» не появлялись. Но проблему это не сняло. Высокой нравственностью сыт не будешь.

Пока женщины отмывали и чистили, устраивали быт под руководством Елки, проявившей свой полководческий талант во всей красе, дамскую и детскую часть орды, я занялся устройством заготовки мяса как на город, так и на «ордынцев». Миграция стад на южные пастбища должна была начаться еще через месяца полтора-два, и проходила она намного севернее Страны Городов, ближе к нашим местам. Поэтому охотничьи экспедиции пошли на север. Вместе с ними двигались бригады рыболовов, а в городе плавильщики и кузнецы лихорадочно трудились над изготовлением технологического чуда под названием «мясорубка». Этих девайсов повышенной производимости требовалось не менее шести штук.

Среди пленников оказались женщины рыболовного племени Бобра, единственные среди нападавших, кто специализировался на чистом рыболовстве. Число женщин было около тридцати. А вот мужчин их племени, которых можно было использовать как искусных инструкторов для отправляемых рыболовных партий, было всего пятеро – от других членов орды, и так не слишком упитанных, они отличались совсем уж вопиющей худобой – в чем только душа держалась. Племя Бобра принялось уверять, что их заставили, насильно пригнали к городу какие-то пришельцы, вызвав здоровый скепсис у Платонова.

— Все вы такие – не хотел, меня обстоятельства заставили,—  хмыкнул офицер в усы.

— А где эти ваши пришельцы?

— Они пришли с восхода солнца, прожили в племени год. Перед приходом убили всех мужчин, а эти остались живы только потому, что были на ловле в тот момент. Потом пришлые стали использовать мужчин как добытчиков пищи, потому что сами не умели почти ничего, только дрались со всеми, заставляя подчиняться. Перед нападением на город пришельцы во главе с их вожаком шли за ордой, подгоняя отставших членов орды. Вожак часто общался с Безымянным, и может быть сейчас с ним. Если возможно – то племя хотело бы присоединиться к людям страны городов или к племени Рода, и просит дать возможность искупить вину работой. Если им позволят жить у берегов реки или озера, они заплатят за защиту и гостеприимство рыбой, которую они умеют хорошо ловить и знают привычки рыб, а также могут строить легкие лодки-челны из бересты для ловли. Бобрам я пообещал подумать над предложением, а на заметку взял сведения о бродящих где-то отморозках, за один раз уничтоживших десяток местных мужиков и обративших в рабство целое племя. «Откуда бы такие таланты?» – размышлял себе я.

Для нейтрализации воинов племен, уютно расположившихся в ямах, потребовалось привести всего лишь делегацию жен и детей из первой партии отмытых в поселке. Нет, все-таки правильно сказал Киплинг – человек никогда бы не стал человеком, если бы не женщина!

Нашим воинам пришлось против ожидания, сдерживать не пленников, а наших неожиданных союзниц. Намерения совершить самосуд над обитателями ям были совершенно очевидными. Я еще раз понял – времена меняются, но реакция женщин, обнаруживших своих благоверных в яме, была примерно такой же, как и у моих современниц, выявивших муженька в компании приятелей, собирающихся у дверей, к примеру, скажем, пивной, чтобы продолжить развлечения, чисто мужского характера. Четко зная, что половина, может и не так виновата, а просто соблазнилась на посулы некоторых нехороших товарищей, увязавшись за дурной компанией, тем не менее женщина четко понимает – чтобы подобного не повторилось, любимого надо призвать к порядку, чем строже и экспрессивнее – тем лучше. И у края ямы раздавалось примерно следующее:

— Бешеный Бык! Бешеный Бык! Покажи свою наглую рожу – я точно знаю, что ты здесь! Хромой Шакал, не прикрывай своего приятеля! Бык! Покажись на мои глаза! Скажи матери своих детей – чем она будет сегодня их кормить! Ты кого послушал – Бешеный Бык! За кем ты пошел! За проходимцами! Тебе только побегать по лесу с копьем, а потом, нажравшись мухоморов всю ночь плясать со шлюхами из племени Зеленой Рыбы у костра! Ты совершенно не думаешь о своем роде, Бешеный Бык! Подойди поближе, чтобы я могла, если не выцарапать твои наглые глаза, то запустить тебе камнем по башке! Чтоб ты сдох, Бешеный Бык, и дети твои уже не будут детьми Быка, а моими – детьми Серой Змеи, и я-то сумею их вырастить так, чтобы даже память об их недостойном папаше не сохранилась у них в головах! Чтоб тебе достойного посмертия не видать, помет слабоумной коровы! Почему всегда только я должна думать о том, чем накормить и во что одеть наших детей! Бешеный Бык! У тебя нет совести! Не зря мама говорила, что нельзя отдавать свой брачный пояс охотнику племени Енота!

После такой идеологической обработки мужику всех времен и народов хочется двух вещей сразу – и испариться в неизвестном направлении, чтобы не видеть перекошенную физиономордию суженой, и в тоже время – инстинкт защитника и добытчика, который гораздо сильнее мимолетного желания начистить рожу любимой и показать, кто все-таки в доме хозяин, жестко требует совершенно другого – немедленно бежать, во поля, во леса, и притащить к пещере самого жирного мамонта, бросить его к ногам самой вредной в мире бабы, и в то же время – единственной и любимой женщины, и гордо выпрямившись, сказать: «Ну вот! А ты говорила – я тебя недостоин!» И, утвердив, свое мужское достоинство таким образом, уже тогда, может быть, и оттаскать свое сокровище за волосья по просторам родной пещеры, ибо нефиг на мужа и добытчика голос поднимать. Вот, как-то так. В таком порядке – и никак иначе.

А пока мужи и добытчики тихо сидели как картошка в грядке, в ямах, и обтекали под дождем справедливых претензий, до тех пор, пока градус раскаяния и обиды не дошел до точки кипения. Из ямы раздались требования о немедленном забое их, потому как в соответствии с требованиями первобытного гуманизма милосерднее их сразу добить, чем подвергать моральным пыткам.

Подойдя к одной из ям, я прекратил вопли теток, и глухие отбрехивания несостоявшихся Атилл, предложив перевести «дискуссию» в конструктивное русло.

— Вы еще компенсацию морального вреда потребуйте, убогие! — сурово предложил я им, — вас кто сюда приглашал? Кого вы послушали? Ополоумевшего старого сморчка, что за свою жизнь не добыл даже тушканчика? Чем он вам задурил и без того бестолковые головы? Когда шаман говорил охотнику, где ему сесть в засаду, и какого зверя бить? Шаман просит для охотника покровительства духов, а не бьет зверя сам! Шаман не ведет воинов – для этого нужен военный вождь! Кого вы послушались! Что он вам обещал? Чужие богатства? Чужие запасы? А вы не думали, что у этих запасов есть свои хозяева? Вот ты, обратился я к Бешеному Быку, на которого так яростно наседала его Серая Змеюка (вот имечко – лучше не придумать) — ты об этом подумал? Если к тебе придут чужие, и захотят отнять твою жену, твои шкуры, твое копье и твое мясо, что ты будешь делать? Ты все отдашь?

— Не-е-е-т! — взревел Бык (тоже имечко говорящее, прослушав мощный вопль, решил я для себя).

— А почему ты решил, что другие тебе отдадут все и забесплатно?

— Ну… — замялся детина.

— Теперь убедился?

— М…

Скорбное молчание было ответом. Из соседней ямы вытягивались любопытные рожи пленников, горящие желанием услышать, что говорят второй половине пленных.

— Так вот. Вас здесь не ждал никто. Никто кормить вас за просто так не будет. Охотничьих угодий, чтобы прокормить вашу ораву – просто нет.

— Мы уйдем… Отпустите?

Я понял, что мой собеседник – или из вождей племен, или из лидеров оппозиции, бывающей в любом человеческом обществе, и как следствие – пользуется определенным влиянием. Поэтому нужно было срочно «вербовать» его в свои ряды.

— А там вы что делать будете? Кто для вас там приготовил запасы еды? И как вы думаете рассчитаться за все гадости, что у нас натворили?

Мужик основательно задумался, но ответа не выдавал – было о чем подумать. Я над приемлемыми вариантами целым Советом Города ломал голову всю ночь.

— Мы поможем восстановить все, что поломали.

— А пока вы помогать будете, кто будет кормить ваших жен и детей?

— Не знаю.

— Значит так, убогие. Слушайте меня. Сейчас вас вымоют, накормят, и выдадут вам новое охотничье оружие. Под командой наших охотников часть из вас уйдет в края, где много животных. Там вы вместе с ними заготовите мяса на зиму для себя и для городов и поселков, которые вы разрушили. С вами пойдут. Позже. Ваши и наши женщины, которые умеют сохранять мясо надолго.

Другие пойдут на реки – Ишим и Тобол, на Миасс. Они будут ловить рыбу. Много рыбы – чтобы накормить всех, и чтоб хватило на год – опять же всем. И там вашим помогут наши рыбаки и женщины, чтобы рыба не пропала зимой.

Еще часть останется помогать мастеровым города – делать оружие взамен того, что вы возьмете на охоту, делать снасти – чтобы обеспечить рыболовов, делать посуду, вещи, помогать строить разрушенные городки. Всем ясно? А пока вы будете заниматься заготовками – ваши женщины и дети подождут вас в городке, куда мы их временно поселили, что вы не успели, к счастью разрушить.

Нестройный гул голосов дал понять, что люди свою задачу поняли, и в принципе согласны с такой постановкой вопроса. Были и недовольные из приверженцев Безымянного, но им очень быстро надавали по шее, и недовольство прекратилось, так сказать, «на корню задавленное здоровыми силами».

А потом потянулись беспокойные будни. Я не боялся предательства или побега. Нам дали торжественное слово, что будут подчиняться старшим команд и выполнять любые их приказы. В каменном веке слово тоже было твердокаменным и нерушимым. Дай Бог, чтоб так и оставалось впредь.

Часть 3

Академия

Глава 65

Рождение Академии

Великое берёт начало с малого.

Публий Сир

Вот и пришла пора прощаться с Аркаимом – нас ждали ставшие родными места. Собрав на площади рынка население, я оглядел жителей города – всего два месяца с небольшим, а многих уже знаю в лицо, все стали близкими мне людьми. Я показал на начальника стражи города.

— Знаете ли вы этого человека?

Ответом стали утвердительные возгласы.

— Доверяете ли ему?

Опять же довольный ропот одобрения.

— Мы уходим домой, в свои места.

Послышались выкрики и просьбы оставаться, не обижать уходом людей, которые поверили нам. Пришлось объяснить, что уходим мы не навсегда, будем недалеко, и в любой момент придем на помощь и с советом к друзьям в Аркаиме. Что нас ждет наш дом, наши племена. А для горожан будет лучше, если ими будут управлять свои же люди. Детей, подростков и молодежь мы приглашаем на остров, для учебы в Академии, где научим всему, что знаем сами.

Обговорив условия товарообмена, порядок связи между островом и городом, мы тронулись в путь, с изрядно увеличившимся караваном, составляющим теперь и будущих учеников, и припасы для них на первое время, и родителей, пожелавших проводить детей в неизведанную даль и убедиться, что с чадами не случится ничего плохого. Я не отказывал никому, но караван составил больше двухсот только взрослых. Немного позже к нему присоединились около пятисот бывших членов племен, напавших на Аркаим под предводительством старого жреца. Не гнать же было их? И куда? Осенние миграции могли обеспечить нас достаточным количеством мяса, а там и урожай подоспеет – места под огороды мы уже определили в районе современного нам поселка Тургояк, и даже разметили некоторые. Лесостепь давала хорошие посевные площади – только обрабатывай. Теперь семян у нас было достаточно – и предок репы, и рожь, и другие культуры – предки современных огородных культур. Особо радовали овес, гречка и горох – пусть мелкие, но удобрений у нас достаточно, займемся селекцией. У нас все впереди.

* * *

Караван неспешно тянулся к реке. У объединенной деревни, где произошло нападение на наших стражей, нас встретили уже готовые полсотни лодок – из шкур и ветвей подобия катамаранов, поднимающих до двадцати человек, и при этом – легких и удобных к переноске через мелкие места – реки вообще были полноводнее, чем в наши времена, но пороги встречались. Часть людей двинулась по реке вверх по течению, часть – по берегу. Еще около двухсот человек должны были идти совсем медленным ходом – снабженные хорошими инструментами, по следам каравана, они должны были торить дорогу – пока грунтовую, к озеру Тургояк вдоль русла реки, оборудовать дневные стоянки, оставаясь частями жить в новых поселках для несения почтовой службы и торговли. Небольшие поселения на десяток – другой семей, около реки богатой рыбными запасами, могли существовать самостоятельно. С них брали слово, что они будут выделять гонцов для передачи вестей при необходимости, содержать впоследствии почтовых лошадей – ими я намеревался обзавестись в таких деревеньках лет через пять максимум. Коневоды Страны Городов ухватили идею о верховой езде, и уже обучали небольшой табун молодых животных для этой цели. Конструкцию конской сбруи мы где-то вспомнили, где-то разработали сами – по крайней мере, такие важные вещи как седла и стремена, удила и поводья в ней присутствовали. Дальше все должен был решить опыт, а он, как говорится, дело наживное. Ведь объезжают в наше время совершенно диких мустангов ковбои – потому что точно знают, что это – возможно. Чем хуже мы? Вот так-то.

* * *

Я с Эльвирой, Платоновым, Ереминым и братьями Ким двинулся вперёд, обогнав караван, чтобы узнать как дела на острове – нетерпение гнало в дорогу и день ото дня становилось все нестерпимее, и надо было мобилизовать людей на подготовку дополнительных мест для учебы.

Путь до острова мы разве что не бегом покрыли, задерживал немного только Еремин – все-таки возраст, а с действием эликсира я хотел познакомить новых наших товарищей уже в лагере на острове. Но в целом наша группа делала до пятидесяти километров в день с грузом, и это весьма неплохой результат. Движение колонны осуществляли перекатами – организовали две группы обеспечения. Первая группа с медными котлами и припасами выдвигалась вперед и кормила прибывающих на дневку горячей едой – лепешками, тесто для которых поднималось в котлах по дороге, похлебкой – горячей кашей из кореньев, листьев лебеды, крапивы, чего-то типа шпината и сараны и мяса. Люди отдыхали под навесами, ели и неспешно шли вперед. Вторая группа обеспечения выходила сразу, наскоро пообедав, и совершив свой переход, готовила ночлег для колонны тем же порядком, что и первая – дневку. Первая группа же убирала на месте стоянки оставленное имущество и догоняла колонну. Следующим утром группы менялись.

* * *

Академию как заведение решили организовать первоначально в виде факультетов, на которых с практическим уклоном будут изучать: сельскохозяйственное дело – животноводство и полеводство, металлургию и горное дело с обязательными химией и физикой, военную науку и охрану порядка с началами права, и для всех факультетов были обязательными естествознание, языки и письменность со счетом. Желающие могли заняться медициной, музыкой и рисованием – факультативно. Потом, после обязательных трех лет обучения, планировалось особенно одаренных, проявивших себя и желание учиться, ребят оставлять для обучения дальше, чтобы готовить из них учителей, мастеров и исследователей. Однако, годичная практика на полях, в мастерских и на фермах была обязательна для всех. После следующего трехгодичного курса учеников планировали направлять для практики в мастерские и лаборатории снова. Мы совершенно точно знали, что наши знания – конечны. В некоторых случаях у нас были только начала знаний, а еще чаще – только знание, о том, что какое-то явление возможно, и если достаточным образом изучить процессы, происходящие при образовании такого явления – то возможно получить хороший результат. Например – мы знали, что существует легированная сталь. Она получается, если добавить в нее при варке добавки – магний, никель, марганец и другие металлы. Какие и сколько – предстояло изучать металлургам, но зная, чего добиться и чего добавить – можно было сократить по времени процесс поисков. Кое-чего мы в легировании металлов достигли, но когда гномы замахнулись на вожделенный булат, дело кончилось «скипидарной бомбой». Зная законы Ома, природу электрического тока, — можно было подумать и об электричестве, и о радио. И так во всем.

Над Академией поставили педсовет, поначалу он состоял из одних только учителей, но потом как-то естественно в него вошли ведущие мастера – практики, полеводы и другие облеченные доверием люди. Представьте мое удивление, когда за советом, и зачастую – вовсе не педагогическим, а житейским и помощью стали обращаться в него окрестные поселки и совет Аркаима, так из поначалу чисто педагогического инструмента педсовет преобразовался в орган власти. А так как и самая реальная и обученная военная сила была у нас, то и за помощью в охране и координации действий по предотвращению всякого рода нарушений типа браконьерства на чужих территориях тоже шли ходоки как в верховный орган. Поэтому педсовет постоянно развивался, немного бюрократизировался, обрастая небольшим аппаратом. Но ко всем входящим в него, как педагогам, но и даже чисто управленцам, было единое требование – работник педагогического совета должен был учить и давать уроки – хоть взрослым, хоть детям, но не менее двух часов в день заниматься педагогической или научной работой. Для находящихся на острове – это были уроки в аудиториях, а командированные читали просветительного толка лекции, на которые с охотой шли и дети и взрослые, отвечали на вопросы людей, записывали их нужды. Постоянная смена деятельности и контроль за качеством работы не давали работникам аппарата оторваться от нужд людей и превратиться в чиновников «в чистом виде» – замкнутых на себя бюрократов. Кстати, «бюрократы» наши были пожалуй самыми отъявленными «филонщиками», норовя слинять от своих писчебумажных обязанностей в лес, в караул, на лекцию, куда угодно – лишь бы «сдуться» с вожделенного кресла к живой работе.

* * *

Я решил сделать небольшой крюк, возвращаясь на базовый лагерь – надо было посмотреть, как разместились питекантропы на отведённом им месте, и не испытывают ли люди нужды в чем-либо. Я не беспокоился о чрезвычайных происшествиях, в этом случае Федор послал бы гонца, и он бы встретил нас в пути, несомненно – другой короткой дороги не было.

Добежав до ущелья, мы были встречены шумом – удары по камню, рабочие возгласы раздавались от импровизированного карьера, встретившиеся нам по пути люди поприветствовали нас доброжелательными возгласами – бригада из пяти человек катила в тачках готовые тесаные блоки к берегу реки. Человек из племени Детей Кремня, тоже тащивший со всеми камень к лодочной пристани, пояснил, что эти блоки – для дорог, и их завтра отвезут на остров, а камни для плотины на Бобровой уже заготовлены, и со дня на день ее начнут запруживать – гномы определили место, но велели без них не начинать – что-то не ладилось с доставкой леса. Но место под водохранилище уже очищено, негодные для строительства деревья переведены на уголь, а годные – положены на просушку, но их не хватает.

Разговаривая с Острым Копьем – так звали собеседника, я обратил внимание на странное поведение моих новых знакомых – Платонова и Еремина. Они стояли, застыв на месте и уставившись на четверку питекантропов. Те, нисколько не смущаясь вниманием, наоборот, горделиво демонстрировали добротную замшевую одежду и красивые каменные украшения, располагавшиеся рядами на груди, сменившие убогие набедренные повязки. По внешнему виду – люди были сыты и довольны, чего еще нужно. Ни злобы, ни агрессии во взглядах – значит, вмешательства здесь не требуется. Люди доброжелательно смотрели на моих спутников, показывая всем видом, что они рады появлению новых людей, но сейчас заняты, и лучше им не мешать. Я попросил спутников освободить проход, и рабочие двинулись по своим делам. Только последний в цепочке остановился, и приложив руку сначала к своей груди, потом к моей, произнес почти по-русски:

— Род – племя – мы – племя Рода – хорошо!

И неспешно потрусил за остальными. Отпустив людей, я прямо спросил у Сергея и Петровича, что произошло. Ответил Еремин, провожая цепочку взглядом:

— Скажите, Дмитрий… Сергеевич (он впервые назвал меня, по-моему, по отчеству, хоть я и представился сразу, но он упорно называл меня по имени, полагая себя гораздо старше, хоть и на «вы») это – те о ком я думаю? Неандертальцы?

— Увы, нет. Это представители вида Хомо еректус, человек выпрямленный, или питекантропы. А неандертальцы – те живут…. — я не успел закончить фразу, как он перебил меня:

— Неандертальцы… Тоже живут где-то?

— Зачем «где-то». Живут они с нами на острове и очень неплохо вписались в наше островное общество – вполне себе полноценные члены племени. Вы же видели чистокровных неандерталок с нами в медицинском отряде – что вас удивляет?

— Но… это невозможно… Я думал эти женщины – просто люди австралоидного типа, жители Австралии в наше время похожи фенотипом, я думал – это те, кто еще в Австралию не переселился…

— С какой, извините позиции – невозможно? С позиции современной нам науки? Так тут, извините, практика, факты, понимаете ли, а они – вещь упрямая…

— Но я читал, что неандертальцы истребили питекантропа, а тех в свою очередь – наши с вами предки…

— Ну что же, нам их перебить теперь, что ли, чтобы наука будущего не парилась с теориями антропогенеза? — усмехнувшись, спросила Эльвира.

— Смотрю я на вас, и восхищаюсь, — заявил ей на это Иван Петрович, — надо же, такая юная леди – и с такими энциклопедическими познаниями… я, знаете ли, закрыв глаза и слушая вас, готов утверждать, что у вас, по крайней мере, высшее образование! Какая глубина познаний, какой кругозор!

— Ну да, правда, диплом не успела защитить, — ответила Эля, а мой муж – так и два высших образования имеет, ну и что? Высшее образование – еще не критерий развития…

— Но позвольте, ведь вам… ну, никак не больше шестнадцати, когда бы вы успели, в шестнадцать то. А Дмитрий Сергеевич – оказывается ваш супруг? Как-то…

— Уважаемый Иван Петрович, успокойтесь, пожалуйста – ну, не говорил я вам пока, что мне – пятьдесят два, а моей супруге – двадцать один год, такие вот дела… А что выглядим хорошо и моложе… Так это… Гм… хорошее питание, экология, знаете ли… Пойдем к пристани – нас домой отвезут…

Мы тронулись вниз по распадку, той же тропой, что перед нами прошли археоантропы к пристани. Скоро уже мы попали в весело гомонящую толпу таких знакомых и родных нам людей – из объединенных племен, моих ребят, и конечно же – великого множества ребятишек всех возрастов и народов. Гвалт стоял невообразимый, на все вопросы невозможно было ответить, совершеннейший бедлам. Шум и гам закончился командой Федора:

— Смирно!

Шагнув от строя бойцов стражи в полном облачении – доспехи, начищенные до блеска, оружие, — он четко доложил, что за время моего отсутствия в лагере происшествий не произошло, экспедиция Кла и Тормасова вернулась успешно, Мада и Чака идут домой пешком с новой группой людей своего народа, еще в пути, а гномы затеяли новый проект, и он им мешать не стал. Обернувшись к строю, он дал команду:

— Для встречи вождя объединенных племен – На-краул!

В салюте застыли одновременно выхваченные из ножен кхукри, а Федя горделиво посмотрел на меня, как бы говоря: «Ну, каково?» на что я ему ответил тоже взглядом: «Класс», а сам поприветствовал строй:

— Здравствуйте, воины стражи!

Строй разразился ревом:

— Здра… жла… товари… Род!

— Вольно, разойдись!

И мои довольные орлы тоже полезли обниматься и хлопать по плечу меня и моих спутников. Я подвел Федора к Ивану Петровичу и Сергею.

— Вот, Федор, мой первый помощник в делах военных и управленческих. Он же командир Стражи, прошу любить и жаловать. А это – Еремин Иван Петрович, он будет курировать у нас технологические процессы, и Сергей Сергеевич Платонов, ему я предложил возглавить процесс обучения наших стражников и прочих военных.

Тут меня прямо скажу, удивил Сергей. Сделав два четких строевых шага, он обратился к Федору со словами:

— Капитан внутренней службы Платонов Сергей Сергеевич. Представляюсь по случаю назначения на должность вашего начальника штаба!

Федор, заметно смущаясь, пожал старшему товарищу руку.

— Очень приятно, Сергей Сергеевич. А может, Дмитрий Сергеевич, пусть капитан Платонов и будет командиром, ведь что я – я как бы сказать…

Вмешался, опять же неожиданно, Платонов.

— Вы, Федор, как вас по батюшке?

— Тоже… Сергеевич…

— Ну, у нас прямо братство Сергеевичей какое то получается, — улыбнулся Платонов, — все Сергеевичи! Вы, Федор Сергеевич, не стесняйтесь и не тушуйтесь – вы эту команду создавали с Дмитрием Сергеевичем, вам лично ей и командовать. А начальником штаба я всем больше пользы принесу, увидите – не время чины делить и авторитетами меряться. Работы – море.

Я обратил внимание на то, что Федька, несмотря на все старание держаться бодрячком, болезненно морщится и бледный, как полотно. Но на прямые вопросы отвечать отказывался, пока не прискакала возмущенная Солнышкина и мелким воробьем наскочила на меня и с ходу стала жаловаться на отвратительное поведение пациента, удравшего из медблока, и тут же изложила историю с нападением отморозков на лагерь и их пленением. Федька то бледнел, то зеленел, но уходить отказывался. В конце концов, парень был принудительно усажен на плетеное кресло и укрыт одеялом. А к вертящимся вокруг Бобренку и Солнышку тут же добавились еще Финкель с Эльвирой. Федька не выдержал и заорал, чтобы от него отстали.

— Дмитрий Сергеевич! Ну вы им скажите – они же залечат меня до смерти!!! Доделают за этого деда хренова, что он не смог! Караул! Спасайте!

Я не внял, и велел страдальца отнести аккуратно в медблок, что и было исполнено с величайшей тщательностью и бережением.

* * *

За разговорами и объятиями, я не особенно оглядывался вокруг. Не заметил, как подошла Кла, уже вернувшаяся досрочно из похода. Тихо ступая, вместе с соплеменниками, она встала за спинами обступивших меня людей, не решаясь потревожить их неловкостью – Клавдия у нас вообще дама очень деликатная, а тут еще соплеменников представить надо. Что она подошла, я заметил по опять-таки впадающим в ступор Еремину и Платонову. Они неотрывно смотрели на место над моей головой, как глядят люди на птиц в вышине. В этот раз они смотрели на лица пятерых гигантопитеков, онемев от изумления. Кла осторожно положила мне руку на плечо, и я обернулся.

— Душевно рад тебя видеть, сказал я вслух, и сопроводил ментальными посылами радости от встречи с ней и ее сородичами. Подошел и познакомился со всеми, пожал руки – гиганты делали это первоначально с осторожностью, видимо стесняясь и боясь повредить, на вид хрупкую конечность, но почувствовав крепость пожатия, чуть усиливали давление.

Иван Петрович от такого зрелища, как выражается наша молодежь, «выпал в осадок», а счастливая встречей Эля повисла на шее у Кла, и та ее закружила, как малого ребенка, счастливо урча, и излучая довольство всем видом. Семья питеков немного пообщалась со мной и отошла к месту, где они строили себе жилье. Им, конечно, помогали, но основную работу они делали сами. Ребята просто показывали образец конструкций, имеющихся у нас, они исполняли с поправкой на свой рост. Пазы в бревнах и крепеж помогали готовить плотники из наших, установкой занимались гиганты сами. А тропинка обложенная камнем, к этому месту уже существовала – Федор по какой-то нужде взялся гнать туда очередную магистраль трудами штрафников, кажется, хотел установить дополнительные снаряды для физподготовки, но с приходом Кла, решил отдать подходящую по размерам поляну ее семье.

На следующее утро я, как обычно делая пробежку по острову, уже увидел Платонова на полосе препятствий, где он принимал зачет у стражников, немилосердно гоняя оных на правильность прохождения препятствий, отрабатывая технику бега по заграждениям. И получалось у них на порядок быстрее. Вот что значит профессионал и человек на своем месте!

Еремин, пройдя курс профилактики эликсиром, тоже, как патрон в обойму, вошел в производственные процессы в мастерских острова, безоговорочно возглавив команду гномов, и эта сварливая компания, наконец, обрела себе безусловного лидера, на которого смотрели как на божество – казалось бы, нет технологии, с которой в инструментальном деле, хотя бы поверхностно не знаком Петрович. О металлургии я и не говорю – домницы на берегу озера дали железо уже через месяц, а сталь мы получили по весне. Как уже говорилось, он освободил меня от порой утомительного контроля за проделками доморощенных механиков. А весной над островом полетели первые планеры, вышедшие из-под умелых рук гномов – "Вера" и… "Елка". Эльвира хмыкала от такого названия, но видимо, в душе была довольна – первый летательный аппарат назван ее именем, пусть это и прозвище.

Глава 66

Размещение прибывших

Где семеро по лавкам – восьмой не помеха…

русская пословица

В ожидании караванов закипела работа по строительству и заготовкам. Основной упор сделали на рыбу, грибы и плоды леса. Женщины и дети уходили с бочками на заготовки на два-три дня, их охраняли по паре охотников, рыболовная артель бороздила озеро, послали еще две на Миасс – благо, не очень далеко. Строители мастерили добротные дома, вписывая их в общую планировку, как горячие пирожки – дело с помощью семьи Клавдии спорилось великолепно. Улучшили и оборонительный пояс острова. Раз решились напасть на город, где мы – к счастью или несчастью оказались, то возможны нападения и на нас. Поэтому под руководством наших военных ставили дополнительные стены и секреты.

Мастерские, используя усовершенствованные Петровичем станы и механические трепальные станки для крапивы и конопли, механические прялки и кросны (ткацкие станки) добавили полотна для одежды, мехов тоже было довольно много, одежда шилась силами нескольких десятков швей. Пока что с помощью неандертальского «Зингера», но Петрович обещал в скором времени собрать швейные машины. Конвейерный метод давал хорошую производительность и при ручном труде. Охотничьих экспедиций решили не посылать – зачем, если к ноябрю мясо придет своим ходом? Нужно было «подъесть» старые запасы.

Таким образом, к прибытию каравана к концу сентября было практически все готово – даже гостевые землянки для родителей, которых после короткого отдыха мы планировали отправить восвояси.

Бывшие зэки с осторожностью были вовлечены процесс обустройства – готовили поселение для племени Бобра. За ними наблюдали Стражи, но незаметно, и не унижая достоинства людей – для воинов это стало чем-то вроде тренировки.

* * *

Неделя за неделей в дорожной пыли шел караван будущих учеников. Шли усталые люди, хныкали порой ребятишки – от семи до десяти лет, хоть и взрослеющие рано, в каменном веке, но они еще были детьми. Цепляясь за подолы мам, любопытными глазенками осматривали окрестности – все было внове им, не покидавшим города с рождения. С каждым днем перед ними открывался огромный мир, наполненный чудесами. Стада диких животных на горизонте, суровые стражи с блестящим оружием, охраняющие караван, дивная музыка на привалах… Даже пища необычная – к каждой стоянке они приходили уставшие, но неизменно всех ждал большой котел с вкусным густым супом из мяса или рыбы с овощами, а то и хлеб, быстро полюбившийся горожанам. До нас они пекли только пресные лепешки.

Сопровождающие воины охотно делились с ребятишками и старшими рассказами о чудесах, ждущих их в городе на острове, об обычаях и порядках объединенных племен.

Казалось совершенно невозможным, что за людей работают огонь и вода, что металл может рубить даже самую прочную медь, а поля приносить огромные по тем временам урожаи. Люди верили и не верили – видано ли, чтобы урожай овощей в прошлом году не могли обработать за неделю, и он сохранился до этого лета! А сажали – в конце лета, почти осенью. Зерно так вообще посадили на расчищенных у рек участках под зиму. Невиданное дело. А зачем собирать в одно место оленей? Как могут собаки – сорные животные, чем то помочь человеку? Чтобы они пригоняли на охотников дичь? Как? Вопрос «Как» то и дело звучал в колонне. Воины весело ухмылялись, и чаще отмалчивались многозначительно – придёте – увидите сами.

Шел со всеми и Слад. Помогая на привалах, подбадривая в пути, шустрый мальчишка стал вскоре кем-то вроде помощника для особых поручений у десятника стражников – сурового Рога Бизона. Бегая из конца в конец колонны, он казалось, находился во многих местах одновременно. Восторг и нетерпение владели пацаном, и часто он доставал куски бересты с записанным алфавитом, и повторял незнакомые ранее буквы и звуки.

* * *

Учеников уже ждали – на каждый факультет по две большие теплые полуземлянки с отоплением и местом для занятий, затянутыми слюдой верандами и большими слюдяными окнами в передней части помещений. Чисто учебных корпусов сделали четыре – по числу факультетов. Мастерские и лаборатории у нас уже были, их пришлось, правда, немного расширить для проведения лабораторных занятий. Спортивные площадки присутствовали даже в избытке – если только стража потеснится. Автономов с Платоновым мастерили снаряды во всех мало-мальски пригодных для этого местах, порой выдерживая нешуточные битвы с другими претендентами на места благоприятные для строительства.

Глава 67

Китти-кэт для смилодона

Любите ли вы кошек? Нет? Вы просто не умеете их готовить!

К зиме объявилось в окрестностях пристани знакомое семейство смилодонов. Глава прайда заполучил все-таки свой подарок – хоть и не копье, а «всего лишь» стрелу с каменным наконечником, но все равно – неприятно. Обломанное древко торчало в районе куцего хвоста, и изрядно мешало при ходьбе. Нашел приключение на свою задницу, короче говоря. Что стало с автором «произведения», обломок которого торчал из задней части тигра – остается в районе догадок, но думаю, что ничего хорошего.

Прайд увеличился – к нему прибился молодой самец, следовавший на почтительном расстоянии от основной группы. Этакий «кандидат» на роль главы, дожидающийся своего часа. Вожак упрямо тянул к берегам озера, куда шла уже нахоженная и наезженная тропа, и чувствовался знакомый запах двуногих, не боящихся хищника.

Дозор оленеводов доложил мне о появлении в наших пределах знакомого прайда. Среди людей Мамонта были участники летнего похода в Страну Городов, и они были свидетелями и инцидента с питекантропами, занимающимися сейчас разработками каменного карьера, и некоторые – непосредственными участниками прошлогодней «монгольской охоты», когда мы столкнулись с семейством в первый раз. Гонец на упряжке прискакал к берегу за два часа от места встречи, а через три, с учетом сборов, в свете полной луны, я уже стоял перед старым знакомым.

— Ну что, доигрался? — спросил я кота.

— Мряяяяя-ууу… — невнятно ответил любитель свежей мамонтятины.

— И кто тебя отоварил, радость моя треногая? Ты теперь на табурет без ножки похож… — заговаривая хищнику зубы, я придвигался осторожно к нему, держа наготове выпрошенные – не смейтесь, действительно выпрошенные у жадин-гномов длинногубые пассатижи. Они свой инструмент хранили под крепким спудом, и выпросить что-либо у них – задача сложности невероятной. Для любого, причем. Еремина, чтобы приструнить эту банду не было, а время было дорого, пришлось договариваться с Доком. Кургузый кот, напоминавший, если бы не длинные, как у моржа клыки, этакую рысь-переростка, смотрел на меня с изрядным недоверием. Рана была отвратительной, и началось нагноение вокруг. Посылая волну благожелательности и желания помочь с уверенностью в скором избавлении его от боли, я подтянулся к зверю еще ближе, осторожно ухватил пассатижами древко, и выдернул из гноящегося струпа древко. Все-таки, качественные стрелы делали древние – каменный наконечник вышел из раны вместе с древком, а вслед хлынула дурнопахнущая струя гноя. Тигр взвыл, но, почуяв мгновенное облегчение, устроился удобнее на здоровом боку, давая мне доступ к ране. Я аккуратно иссек края раны острым бронзовым ножом из набора хирурга – мы до сих пор использовали бронзу в скальпелях, с серебряным анодированием, ввиду легкости заточки, и продезинфицировал. Бек, испытующе посмотрев на меня, на пациента, вдруг сделал неожиданное – подошел к коту и стал старательно зализывать ему рану. Может быть, в незапамятные времена эти хищники жили в некоем симбиозе, и собака даже лечила вот так своего большого приятеля? Кто знает… После «лизательной» части операции, я посыпал рану антисептической смесью из плесневых грибов и прилепил на рану, осторожно удалив волосы вокруг раны ножницами пластырь на смолу. Зверь принимал заботу о себе с достоинством. Когда все было закончено, я поднялся, а Бек отошел, стал хватать снег, и выплевывать его, полоща пасть от гноя. Тигр встал, поглядел на свою рану, на меня, и… Меня накрыла теплая волна благодарной эмоции. Не ожидал такой силы эмоциональной благодарности. Звери прайда подошли ко мне и сели рядом с вожаком. Стая сидела и смотрела мне в глаза. И я решился – как мог, образами дружелюбия, добрососедства и обещания хорошей охоты в месте пригласил их к нам жить… Не пожалеть бы – кормить этакую ораву… И… стая поднялась, и последовала за мной! Вот уж чего не ожидал…

Махайродов поселили в закутке на острове, не таком и маленьком, отгороженном, и обозначенном, но незапертом – скорее, ограда была необходима, чтобы гордых зверей никто не беспокоил. Я удивлялся впоследствии – как привыкли быстро друг к другу звери и люди.

«Сбылась мечта идиота» – Клавдия получила-таки своего пекинеса… Пока что она была сильно занята обустройством своего жилища. Вернется – вот «обрадуется….»

А в вольеру тигров постепенно зачастили обитатели детского садика, во главе с Гаврилкой. Звери не проявляли не агрессии, ни недовольства. Ребятня особенно подружилась с подросшими котятами, что уже были повыше хаски. Захаживали к вольере и наши собаки, но на территорию был допущен только Бек. Часто можно было видеть, как они с вожаком, лежат рядом, изредка переглядываясь, как будто ведут безмолвный разговор о насущных делах по управлению беспокойной стаей. К зиме вожак, которого я не мудрствуя, окрестил Родом, стал часто появляться на площадке перед общими домами, и даже – заходить в Дом Советов, который мы решили разместить на месте первого жилища, потом оставили вначале как был, уйдя на житье в новые дома, а потом даже подняли потолок и поставили нечто вроде скамей – для удобства собирающихся. В дом могло войти значительно больше сотни человек, и он часто использовался в плохую погоду для концертов – если на свежем воздухе было некомфортно. Я использовал дом как рабочий кабинет, и естественно – читал лекции нашим мониторам, на предмет новых уроков для их подопечных. Теперь часто у моих ног располагались с комфортом Род и Бек, пользуясь правом эксклюзивного входа в помещение. Остальное зверье, его естественно было лишено. Только имя «Род» получилось, как бы это сказать, «официальным». Как-то так получилось, что котейко стал с удовольствием отзываться на имя «Мурзик» и его вариации.

Для семейки построили и серьезный навес с лежаками, не продуваемый ветрами. В природе смилодоны часто использовали подобные пещеры для жилья, устраиваясь также и под обрывами, и скальными навесами. Это жилье с удовольствием было использовано сразу, наверное принято за этакую пещеру. Плевать, что ее сделали двуногие – главное удобно.

Выявилась отличная обучаемость зверей. Я применяю это слово именно потому, что тигры именно обучались – стоило понять, чего хотят от них люди, как это делалось, и даже – с удовольствием, до тех пор, пока человек относился к животному как к партнеру. Как только эмоциональный фон сменялся – тигр садился, и демонстрировал «дрессировшику» свой куцый хвост, и подвигнуть его на какие-то действия стоило долгих уговоров и лакомств.

Если мама Кла к «пекинесам» отнеслась если не отрицательно, то по крайней мере с изрядной долей скепсиса, никак не желая признавать их за домашних, то ее сынуля разве что не спал с семейкой, и мать, по крайней мере знала где чадо искать при пропаже. Явление мамаши предварялось сердитым ревом, и на площадке обычно оставались только котята – мне показалось, что кошки побаиваются сердитой Кла. Котятам же было наплевать, с кем играть – с огромной гоминидой, или ее сыночком, или прочими воспитанниками детсада. Кошаки оказались еще и жуткими сладкоежками, особенно – малыши. Ведомые Гаврилой и еще парой сорванцов из детсада, из которых один был человеком-кроманьонцем, баловнем–«мамонтенком» по имени Лютик, второй – неандертальцем Умкой, сыном Лады, котята пока безымянные в количестве трех нахальных морд, совершили набег на пасеку.

Помощники пчеловодов с Финкелем во главе занимались хозяйственными делами, проверяя омшаники с ульями, готовя новые ульи для летнего вылета роев, ремонтируя старые. Оторвавшись от дел, Рома увидел у домика пчеловодов малолетнюю команду искателей приключений. Мелкие чуяли приятный запах, знакомый людям по лакомствам, подаваемым к столу, а тигрятам запах просто нравился. На свою беду, Рома не нашел ничего лучше, как угостить пришедших кусочками меда с хлебом. Понравилось. И благовоспитанные детки разом превратились в назойливых попрошаек. Они ходили хвостами за работающими, и с умильными физиономордиями (физиономий – три, морд – три, значит – физиономордии) выпрашивали деликатнейшим образом добавку. Рома послал «на базу» за подмогой, куда я с матерями человечьих детенышей, и сам в роли врио папаши Гаврилки прибыл на разбор происшествия. Лохматые мамы прибыли самостоятельно, не обнаружив в урочный час чад на месте. Придя на пасеку, мы застали умилительную картину: в одну шеренгу сидели дети и котята. Сзади них, расселись три здоровенных хищницы. Рома, прохаживаясь перед живописной группой, читал нотацию мохнатым родительницам о том, что нельзя-де, детей оставлять без присмотра надолго, мол не дай Бог – случится чего с малышами, (это с саблезубыми-то!), и о вреде чрезмерного употребления сладкого. Человеческие мамаши, наградив чад шлепками, подхватили своих детей под мышки, и переглянувшись с тигрицами, пошли к лагерю. А тигры, подцепив своих поскуливающих отпрысков, отправились восвояси к себе. На месте остался я с Гаврилкой и Рома.

— Не страшно было? — спросил я у Романа.

— Нисколько. Дети как дети, мамаши как мамаши… Вот когда веду занятия в музыкальных классах – там бывает страшно – объясняешь им, объясняешь, сам уже поймешь, наконец, как на этих дрынах нужную ноту брать… А они – ни в зуб ногой! А тут концерт на носу праздничный… Засмеют… Как тут не испугаться, Дмитрий Сергеевич?

Мда… Кто чего боится, называется.

Кормежку зверей организовали частично из общего котла, вываривая больше мяса и бульона, частично – организовали некое производство пищи из субпродуктов. Решил – когда сельскохозяйственное производство станет более товарным, добавлять им в еду больше растительной пиши. Пока же семейство вполне обходилось бульонами, с большими кусками субпродуктов, разрезаемыми в жидкость, и размороженными кусками мяса. Причем, приготовленное явно нравилась котам больше естественного – его удобно было есть, и клыки не мешали лакать варево. Ранее мы субпродукты почти не использовали – легкое, большая часть почек, нижние части ног уходили в землю или на клей. Так что содержание стаи нам особо в тягость не было.

В период прохода мигрирующих стай копытных, прайд принял активное участие в очередной охоте, в качестве загонщиков. Если раньше пришлось бы потратить пару недель на поиски животных, отбор подходящих, и так далее и тому подобное, то на этот раз хищники гнали мимо стрелков стада, а те отстреливали необходимые экземпляры, удобно располагаясь на засидках. Команды заготовителей тут же оттаскивали туши в глубину леса, чтобы женщины обработали добытое, конвейер работал, добывая необходимое мясо на зиму без лишнего мучительства и смены троп миграции, без разгона стад, как было раньше. Для копытных нападение хищника – обыденность, явление природы и естественный ход вещей. Мгновенная гибель огромного стада, остающаяся на месте гекатомбы на следующее лето вонь, — повод найти более удобный путь и уход с намеченных путей кочевки.

Теперь можно было подумать и о помощи этих огромных зверей в приручении мегафауны. Я мечтал о применении шерстистого носорога и мамонта в качестве тягловой силы – это решило бы наши проблемы с сельскохозяйственным производством. Сила носорога такова, что сравнима с пропашным трактором средней мощности. И никаких расходов на бензин, сами понимаете, куда ни кинь – всюду польза получается, даже от навоза. Про мамонта я и не говорю – ведь приручают слонов индусы. Чем мы хуже? Только отлавливать этих гигантов придется гораздо севернее. В наших краях их ничтожно мало, нам же нужны молодые животные, пригодные для одомашнивания, лучше – совсем малыши, и только так. Они же должны водиться гораздо севернее. По данным моего времени, мамонты на острове Врангеля дожили до египетских пирамид. Ближе к тем местам и поищем. В смысле – к острову Врангеля, а не пирамидам.

Позже мы научились делать своего рода колбасу и хранить ее в ледниках все лето – смесь мяса, некоторого количества растительных добавок и субпродуктов, обильно насыщенная кровью. Этакий китти-кэт для смилодона. Звери, по крайней мере, потребляли продукт с большим удовольствием, даже отдавая ему предпочтение перед свежим мясом.

Глава 68

Из воспоминаний профессора медицины – Закатной Лозы, в замужестве – Сары Моисеевны Финкель

Да здравствует Академия!

Да здравствуют профессора!

Да здравствуют все члены её!

Да здравствует каждый член!

Пусть вечно они процветают!

Gaudeamus igitur, перевод

В эту пятницу в моей Академии будет вечер встреч выпускников. Мой класс юбилейный в этом году, для нас будут учителя и дети петь-танцевать, а мы должны дать ответное слово. Меня попросили что-нибудь придумать. Так вот, в результате у меня получился целый рассказ, и я подумала проиллюстрировать его парочкой зарисовок из жизни, если его поймут и одобрят:

Однажды, почти двадцать лет назад, много маленьких детских ножек преодолели тяжелую и дальнюю дорогу – к острову Веры, к знаниям, в нашу Академию. В то же время порог Академии переступили еще две ноги, но другие. Они были такие, что, если каждый ученик встанет рядом, то окажется ростом не выше пояса. Тогда мы и узнали, что вместе с нами пришел «дилектор Дмитлий Селгеевич».

Большим открытием для нас стало то, что у него тоже есть указка, а также карты, атласы, и главное – замечательно красивые книги. «Будешь еще ТАК себя вести – отведу к директору!» – говорила наша первая учительница «Ина Анатоевна». Любому первокласснику понятно, директор командует учителями и ругает учеников. Высокий и большой он только потому, чтобы его боялись. А еще он сидит в отдельном кабинете, в котором очень страшно. А еще рядом с ним сидят два зверя – Большой Собакин Бэк и Котяка Род. Их все боятся на берегах, а мы знали – они добрые, их приятно гладить, когда они встречаются нам на прогулках, и с ними можно говорить про все-все, о чем нельзя говорить с учителями – даже пожаловаться, и они поймут и пожалеют – языком.

Самое долгожданное мероприятие свершилось: на груди каждого ученика красовалась медная солнечная звездочка, в руках мы с радостью сжимали маленькие тетрадки и ручки. Мы стали почти взрослыми и это не могло не радовать! А еще стало появляться некое «воображульство», писком моды и предметом зависти являлась наградная серебряная или золотая звезда за особые заслуги в учебе из рук Учителя, ведь медная-то была у всех! Заветной, но так и несбывшейся мечтой остался знак молодого стражника – почему-то в нашем классе в стражу пошли только ребята, а в параллельном даже две девочки. Зато мы знали все укромные и заветные места Острова Академии…

— А давайте сбежим с уроков? — предложил один из наших классных героев-мальчиков. И мы удрали на дальний конец острова. Здорово было – мы представляли себя отважным племенем охотников на мамонтов, весело прыгали и скакали. А в это время нас искала поднятая по тревоге стража… Глупый и бессмысленный поступок, причем со стороны и мальчиков, и девочек. Вот тут-то всем нам и досталось, но как именно?! Кто помнит? Одно точно – директора мы тогда все видели, но не в страшном кабинете, а в родном классе, в котором просидели еще пару часов после уроков.

Так же очень страшно было идти в кабинет завуча, Эльвиры Викторовны, ведь «зауч» по определению заучивает. А все знают, что «зауч» и «дилектор» – муж и жена. Но почему при нашей первой встрече – мы уже были во втором классе, она просила нас только читать и даже не ругала, а лишь посматривала на секундную стрелку часов в классе?!

Наша первая «классная мама», Инна Анатольевна Сорокина остается в памяти такой, какая должна быть первая учительница: ласковая, понимающая, безупречно ухоженная, порой очень строгая. Она была не только учительницей, она была и воспитательницей. Но пришло время расставаться с ней, и мы, не без ревности к новым маленьким обитателям уже бывшего нашего класса, проходили мимо родной двери.

Теперь мы стали почти старшеклассниками, уже на голову выше! Мы будем ходить на каждый урок в новый класс, в интернате! И в «столовку» не нужно идти строем по парам. Если кто-то в первом классе носил «на всякий пожарный» случай в своем ранце или в портфеле: букварь, все учебники, все прописи, все прочие учебные принадлежности, выданные в школе 1 сентября, то в скором времени на каждую парту мы составляли междусобойное расписание разделения учебников, которые нужно принести каждому.

Именно на первом этаже, уже знакомом нам, но неизведанном до конца, и находится кабинет географии с атласами и картами, с раковиной, растущей прямо из стены. А еще здесь действительно преподает географию и экономику сам директор, но иногда уступает этот кабинет Ким Ирине Сергеевне, которая учила нас природоведению, а также устраивала нам увеселительные мероприятия вместе с Роксаной Антоновной Малинкиной. А почему бы директору не уступить, ведь у него вообще есть своя комната?! Кто-то из наших ребят, уже побывавших в директорской, сказал, что там находится даже шкаф, полный книг!

Рядом располагается самый здоровский класс, где картины на стене и занавески, за которыми можно играть в прятки. Там есть и проектор, по которому мы смотрели всякие картинки на стене, познавательные и не очень, тоже раковина в стене и еще один кабинетик прямо в классе. Здесь живет преподаватель математики, физики, астрономии, информатики Еремин Иван Петрович. Он показывал нам диапозитивы, учил нас школьным урокам и веселил жизненными историями. Дети Ивана Петровича всегда любили, он же похож на Деда Мороза!

С кабинетом музыки и ИЗО мы знакомы, в мы пели и пританцовывали под приятный голос Романа Эммануиловича Финкеля – как же трудно было поначалу произносить его имя нам полностью, который прекрасно играл не только на скрипке и гитаре, но и любил побаловать наш слух игрой на флейте и свирели. Взрослые учителя его называли иногда «Пан», мы вначале не знали, что значит это имя, но потом на уроках истории мы узнали, что так звали веселого бога леса, замечательно игравшего на свирели. Пан жил в лесу, и наш учитель тоже часто пропадал с нами в лесу – водил на пасеку, к смилодонам, в другие интересные места. Жаль только, что всех нас не учили играть на музыкальных инструментах, а только самых способных. Но зато на пении мы поголосили вволю, кто не стеснялся, конечно. В этом же самом холодном кабинете школы нам прививали эстетический вкус, учили ваять, малевать, лепить и воплощать красками, углем и графитом творческую фантазию в альбомах из бересты для рисования двое: достойные и утонченные художники: Ветка Клена и Сергей Васильевич Рыбин. Очаровательная и ласковая Ветка Клена стала «классной мамой» 1 «Б» классу.

Ах да, ведь нас поделили на два класса: «Ашки» и «Бэшки». Так вот, «А» – Ашки, они же аркашки, как говорили мы тогда, а «Б»- Бэшки – букашки. Вторая «классная мама» не выдержала напора бандитов, и нас усынодочерила та самая Эльвира Викторовна, которая в первом классе «всех заучивала». Теперь мы прочувствовали истинную строгость бытия. На строгость мы отвечали страхом, пропитанным глубоким уважением. Всё же мы считали, что нам крупно повезло – ведь у Эльвиры Викторовны много мела в кабинете, можно будет взять кусочек-другой и порисовать на плитах у школы. В дальнейшем у «Бэшек» появился «классный папа», об этом чуть позже, а Эльвира Викторовна до конца школьных лет обучала точным наукам и грамотно придерживала нас в узде. Фактически, она осталась нашей «классной мамой», даже, вернее, «классной крёстной мамой».

Наконец-то, мы попадаем в интернат! Когда мы только пришли на остров, это было несколько зданий, построенных на склоне одно над другим, но мы их воспринимали как одно – между ними было много переходов, крытых галерей, можно снизу пройти совсем наверх, не выходя на воздух. Когда заходишь в него, то по правую руку размещается дом истории. В этом маленьком, как в далекие времена был мир, но уютном классе, солнце светит так сильно, что кажется, проваливаешься в гущу уже произошедших событий прошлых веков, о которых нам рассказывал сам директор. Ему тоже пришлось с нами вволю повоевать. Тепло исходило и от книг на полках, украшенных рисунками с колоритными людьми и фрагментами событийных дат жизни всех времен и народов. Одно «но», если заслушаешься и вовремя не услышишь звонок, а урок истории второй или третий по счету, то можно сильно опоздать в столовую.

В самом низу интерната – кабинет труда для девочек, там их учат рукоделию, готовить еду и еще всяким домашним хитростям. А учит их не кто иной, как классная мама «Ашек» тетя Инна, или мама Инна. Она была нашей опорой и поддержкой долгие пять лет. А в её кабинете можно было полакомиться какими-нибудь кулинарными изысками, приготовленными ученицами других классов, «втихаря», разумеется. У мамы Инны не только были дни угощения с ощущением праздника, она также преподавала нам и физику, и игру на гитаре какое-то время. По соседству, в мастерской жил добрый дяденька Всеволод Сергеевич Стоков, который чинил школьную мебель, преподавал на уроках труда. Когда мы выросли, то узнали, что наш всегда добрый и улыбчивый дядя Сева руководит всем производством на острове вместе с Иваном Петровичем Ереминым, и у него в подчинении тысячи людей по всей стране. Как он все успевает? Не пойму до сих пор – мне моя одна, пусть и не такая маленькая кафедра практической медицины и лечение больных в нашей больнице не дает покоя и забирает все время!

В интернате еще располагался кабинет языков местных племен, который по большому счету, был большой лабораторией – ученики младших и старших классов здесь записывали слова своих народов в большие словари и учили друг друга своим языкам. Первое время приходилось трудно – особенно неандертальцам и питекантропам, которые привыкли в основном общаться образами. Но они учили нас, а мы – их. И тому, что сейчас, чтобы поставить диагноз любому больному, мне не надо спрашивать у него, что болит. Я чувствую боль любого человека как свою. И учителей мы помним, правда отчасти только имена, пусть будет не в обиду: Вождь племени Детей Кремня, Кла – гигантопитек. Ее сын учился с нами в классе, но ему за проделки доставалось в первую очередь – Гавриил был заводилой у нас. Слад – самый молодой учитель, он рассказывал нам о движении светил и учил математике. Благодаря ему я в уме могу рассчитать пропорции необходимого лекарства к весу и возрасту больного, а это десятки вычислений. В рядом расположенной библиотеке самый добродушный из учителей – огромный чернокожий Антон Иванович разрешит взять почитать какую-нибудь книгу, положенную по возрастной категории, попросит вернуть уже прочитанную или просто пролежавшую.

Поднимаемся наверх, по пути к которому в переходах и площадках крыш встречаются старшеклассники. Здесь находится учительская, где нас обсуждают, ругают, хвалят. Напротив учительской размещается еще один любопытный класс, в котором можно найти массу интересных вещей: восковые грибочки, чучела птиц, скелеты людей разных рас, различные гербарии, колбочки, пробирки, химические вещества, спиртовые таблеточки, которые горят ярким пламенем. Это кабинет биологии физики и химии. В нем живёт наша милая Елена Матвеева Солнцева, которая хоть иногда и смотрит строгим взглядом, но всегда одарит доброй улыбкой, поможет не только в учёбе, но и поинтересуется личными делами. Она меня ввела в медицину и помогла сделать первые шаги. Еще две жительницы этого класса, женщина строгих нравов, наша завуч и еще – молодая совсем Утренняя Заря, она – первая учительница из племени Детей Кремня. Они покажут химические опыты, от которых приходят в восторг самые юные фокусники. Большущий шкаф в самом углу класса не раз прятал в себе учеников, просто озоровавших или неподготовленных к урокам.

На этом же этаже располагаются по соседству два кабинета двух учителей по математике, алгебре и геометрии, двух Сергеевичей, но с разными именами: Сергей и Федор. Один у «Ашек», другой – у «Бэшек». Сергей Сергеевич преподавал «Ашкам», учил достаточно твёрдо и строго, но любил и посмеяться вместе со всеми. Его заботами класс стал лучшим в физической подготовке и фехтовании – ведь не зря он служит начальником в Страже, и отвечает за орудия. Класс же другого Сергеевича – Федора стал сначала квартирой «Бэшек», а потом нашим родным убежищем вновь объединившемуся классу до конца школьных лет.

Кабинеты литературы и русского языка находятся рядом, словно два соседа, поселившие в себе двух загадочных сударынь, которые разговаривают песнями на русском литературном языке. В одном из кабинетов живет учительница «Ашэк» Роксана Антоновна Малинкина, тоже теплая и понимающая, как мама. В другом, более выгодном по месторасположению для учеников, кабинете ждет на урок нас доброжелательная Ирина Сергеевна Ким. Она всегда даст шанс на исправление ошибки, всегда поймёт, всегда ласкает взглядом своих выразительных глаз. «Чем же выгодно месторасположение класса для учеников?» – спросите вы. А истинные знатоки ответят, что просто напросто этот кабинет располагается слишком далеко от кабинета директора, поэтому здесь можно вытворять любые фокусы.

Спустимся на самый нижний этаж, ведь на самом-то деле, с него и начинается наш каждый школьный день. Кто же подает школьные звонки на урок и на перемену? Кто же разрешит нам повесить курточки-пальтишки на вешалочки, которые разделены на 2 части, для младших и старших жителей школы? Конечно, баба Заря! А потом была другая, но тоже бабушка. Как здорово каждый новый учебный год вешать одежду на новую вешалку, всё ближе и ближе к выпускному классу. Быть взрослыми – это же куда интереснее, чем ходить каждый день в школу и что-то там читать-писать-учить! Хотя в столовой иногда угощают чем-нибудь вкусным. Ах, да! Мы добрались к вкусной части наших воспоминаний. В «столовке» можно постукаться стаканами, совсем как взрослые, можно спрятать булочку в карман и втайне пронести от дежурных. А если ты сам дежурный, то ты – король столовой и можно вдоволь покомандовать, даже стол для тебя протрут тряпочкой более мелкие обитатели школы.

Рядом со столовой размещен медицинский кабинет. Роман Финкель делает уколы быстро, да еще и с улыбкой. Если не очень хочешь уколов, то можно спрятаться под лестницами, ведущими наверх. В другом конце коридора слева можно заглянуть в гости к Марку Игнатовичу Фаину – металлических дел мастеру. Мальчишек он обучал мастерить и работать с металлом. И зря его дядя Федор называет «скупердяем» – для ребятишек он не жалеет ничего!

Вот мы добрались до зала, который спортивный, временами праздничный, временами прогулочный, если хорошенько в нем спрятаться. Здесь холодно, но можно и нужно согреваться физической зарядкой, можно сесть на канат и качаться до посинения, до ветра в голове, пока в чувства тебя не приведет звонкий звук свистка, призывающий выстроиться в шеренгу для начала урока. Свист «Стройсь!» принадлежал нашему Сергею Сергеевичу Платонову, первому «классному папе» «Бэшек». Он-то и приютил нас после долгого времени скитаний по разным «школьным родителям». Дядя Сергей Сергеевич устраивал нам походы и сумасшедшие гонки на лыжах. Он любил нас, и мы любили его, он баловал нас и ругал, как настоящий отец, а мы не всегда слушались, родители ведь все прощают! Он даже разрешал нам тренироваться со стражниками, говорил, что готовит свою смену. Как горели глаза у мальчишек, когда взрослые воины давали им подержать в руках боевые кхукри, луки, копья… Даже выстрелить из предварительно взведенных самострелов разрешалось нам – еще совсем мелким «защитникам»!

Часть из нас быстрее повзрослела и покинула стены школы, а другая часть решила продлить себе детство, выбрав по разным причинам такой путь. «Ашки» снова сдружились с «Бэшками» и у них появился новый общий «классный папа» – тоже спортсмен в нашей школе, Антон Евгеньевич. Фамилия его Ким. Порой мы не понимали и не хотели его понять, а он не понимал, но старался понять нас. Мы считали, что знаем наших учителей лучше, чем он. Он же, в свою очередь, улыбался и делал по-своему, но в лучшую сторону для нас.

Настало время спуститься со школьных ступеней во взрослую, полную препятствий, жизнь. C радостными лицами, так же как вбегали сюда впервые, мы покинули наши родные стены, в которых «прожили» целых десять лет рядом друг с другом и с учителями. Кто-то стал учителями в дальних поселениях. Кто-то – возглавил бригады на заводах и мастерских. А кто-то стал в ряды стражи – охранять Страну Городов и нашу Академию. Почему-то хотелось поскорее повзрослеть. А сейчас, спустя еще десять лет, почему-то хочется все наоборот… Как бы это назвать… Уменьшиться? Помолодеть? Из взрослых превратиться в маленьких. Но всему свое время, во взрослой жизни есть свои прелести. А школьные годы останутся в приятных воспоминаниях.

Кто-то волею судьбы из наших одноклассников не дожил до этого дня… Более того, вовсе не увидел белого света глазами взрослого человека. Судьба у всех разная, как и люди разные… Такова жизнь!

Каждый год, у которого в конце будет стоять «0», будет юбилейный для нас. На груди каждого, как самое дорогое украшение – знак окончания Академии, с цифрами – 1-10. Люди в городах и поселках относятся к нам с большим уважением, но это мы заслужили своим трудом. Трудно не обратить на это внимание. К тому же, разве можно забыть нашего Дмитрия Сергеевича?! Он же ди-рек-тор! Как мы все давно уже знаем, он вовсе не страшный и не злой, а очень приятный собеседник, с отличным чувством юмора, обладающий приятной и обаятельной внешностью, словом «мужчина в самом расцвете сил и лет»!

Когда заходишь в столовую на острове, где находятся основные исследовательские мастерские и лаборатории, кафедры и классы Академии во время после обеда, вдруг становится тепло от воспоминаний детских школьных лет. «Причем тут столовая?» – спросите вы. Секрет прост: в школу давать уроки мы уже не ходим каждый день, а в столовой можно встретить кого-то из тех родных людей, кто долгие годы безвозмездно дарил нам свои знания, умения, время и нервы.

Посеяв ветер – пожнешь бурю

Вместо эпилога.

В сороковой год от основания Академии разразилась нешуточная междоусобица между населением атлантических островов, египетскими колониями, северными племенами. Жару добавляли появляющиеся то тут, то там стада гигантских гоминид, как их стали называть с легкой руки Учителя – огров, или троллей. Гигантопитеки расплодились из-за прямого, как считали некоторые горячие головы, попустительства Учителя, выразившегося в прямом запрете на убийство любого представителя гоминид – от оранга до гигантопитека. Ходили слухи, что они не брезговали даже каннибализмом. Хотя представители молодого поколения огров, учившиеся у нас, это отрицали со всем возможным пылом, поясняя, что подобного у вегетарианцев-огров не может быть… ну, просто потому, что не может быть, и животный белок в рационе им противопоказан. Огры-гигантопитеки употребляют мясное в пищу очень редко, и в основном – в легкоусваиваемом вареном виде. Но факты вещь упрямая, и в том, что после набегов огров на человеческие, неандертальские, в общем, поселения любых рас, не выживал практически никто.

Особенно горячились представители ветвей, называвшихся в реальности Учителя и его помощников неандертальцами и питекантропами. Поборники жестоких мер сами порой не понимали, что их виды не вымерли по чистой случайности, вовремя попав в поле зрения Академии. Правило: «Каждый вид имеет неотъемлемое право на жизнь», — сохранило планете уже, по меньшей мере, три основных и многие боковые виды человека разумного, а их сотрудничество, в основном – пока реализующееся через Академию, двигало соединенные расы вперёд по пути познания.

Изуверская религия Атлантов с человеческими приношениями Богу моря тоже симпатии не вызывала, хоть на словах такие приношения давно были запрещены в обмен на доступ к знаниям о кораблестроении… У атлантической расы выдвинулся молодой подающий надежды царь Посейдонис, который железной рукой подчинял соседей, сопротивляющихся – загонял в рабство. Если атлантам попадались неандертальцы, к которым приклеилось, конечно же, гордое звание орков, кто-то из первых учеников назвал, то они просто и незатейливо вырезались до последнего человека, включая женщин и детей, как само собой разумеющееся. Из Атлантиса к нам ручьем потянулись наши выпускники, не желающие принимать участия в творящемся беспределе, с жалобами, естественно на ситуацию, просьбами помочь. Горячие головы в Академии уже предлагали «крестовый поход за демократию» в качестве мер воздействия предлагалось не больше, не меньше, как создать из наиболее пострадавших племен отряды, в основном ариев, присоединить к ним желающих других рас, и хорошенько «врезать проклятым агрессорам». Гигантопитеков же предлагалось тупо отловить и поместить для дальнейшего самосовершенствования в отдаленные горные районы, где они никого уже съесть не смогут…

Особенно доставалось племенам северным, жившим на территории Русского нагорья, Балтии, Скандии и Европы – леса и богатая природа привлекала захватчиков со страшной силой. Роды приняли самоназвание Арии – наверно сказалась какая-то, из мельком прослушанных лекций об арийский племенах.

Когда напряжение достигло наивысшего накала, к Учителю явилась огромная толпа – если хотите, инициативная группа, которая от этого толпой, впрочем, быть не перестала – «ибо если нет четкого понимания целей, задач и методов решения, если не выработана стратегия их решения, не поставлены задачи исполнителям, не назначены задачи старшим групп, а люди действуют на одних эмоциях – это не группа людей, не организация, а банальная толпа,» так говорил Учитель в одной из бесед. Эта шайка ввалилась к дереву мира, у которого любит отдыхать Учитель, и вразнобой требовать – кто пушек, кто похода, в общем – решительных мер. Упрекали Дмитрия Сергеевича за мягкосердечие и прямо-таки потворство атлантической тирании. Он нашел время ответить. Привожу практически весь разговор.

— Вы, Дмитрий Сергеевич, страшный человек. Почему вы не хотите дать оружие племенам Ари? Ведь они – предтечи великой цивилизации, об этом все говорит, у них огромный потенциал развития, сейчас они ведут войну на выживание против каннибалов, против дикарей, против искривлений главной линии эволюции – племен недочеловеков, которые в будущем неминуемо сойдут со сцены… почему же не облегчить ариям этот путь сегодня? Если этого не сделать – погибнут миллионы еще до великих трагедий мировых войн… не родятся титаны мысли античности, Возрождения… человек не шагнет в космос, наконец!

— А почему вы так уверены что порох и пушки сегодня – панацея от грядущих катастроф? А почему бы не дать побольше лекарств, хлеба? Эпидемии и голод унесли больше человеческих жизней, чем все войны вместе взятые!

— Оружием они отстоят свободу и независимость ариев, свободные роды создадут сияющее царство света и добра, не будет расползаться по свету тирания рабовладельческой империи Атлантоса! Неужели вас не волнует грядущая гибель миллионов?! — воскликнул предводитель пришедших к Учителю. — Неужели безразлична предстоящая тирания?!

— Это мне небезразлично. Но, видишь ли, дело в том, что форма не имеет значения. Если люди хотят диктовать свою волю другим, неизбежна война. Если хотят жить за счет других, неизбежна социальная несправедливость. Все зло кроется в основных человеческих пороках: жадности, трусости, честолюбии. Для людей, живущих здесь, это более чем актуально. Значит, будет большая драка, много жестокостей и несправедливости. В какие одежды будет рядиться насилие, произойдет оно под флагом религии, империи или коммунизма, не суть важно. Вы знаете, что я офицер, военный в прошлом… мне приходилось командовать людьми и вести их за собой… Впрочем, по большому счету бывших офицеров – не бывает, если они – настоящие офицеры. А главная задача любого настоящего командира – вернуть своих солдат домой живыми, а не лезть в первую попавшуюся заварушку, чтобы потом трясти железяками на груди молодецкой… поэтому самые большие пацифисты – это настоящие военные. Что до атлантов – найдем чем окоротить эту компанию. Но лезть в каждую дырку со своими подсказками и помощью – увольте, друг мой. Наша главная задача – сохранить остров Веры и университет. Сегодня у нас учатся представители всех рас и народов, живущих на планете. В том числе и арии, и атланты, и «дикари – каннибалы», которые тебе так пока не нравятся!

— Ну, среди студентов таких нет, и они совсем другие! Этих вполне можно оставить…

— Милостиво разрешить доживать им в резервациях? Или сразу в клетку, чтобы не доставали идущие от них нехорошие запахи, непереносимые для благородного обоняния истинного арийца? Не так ли? А то вот еще тебе пример успешной, кстати, борьбы с человеческими жертвами. Хочешь ознакомиться? Ну так вот – испанские конкистадоры, увидев мерзкие человеческие жертвы в покоренной Америке, поступили просто и эффектно – свели практически к нулю населявшие этот континент народы. Остатки разбежались по джунглям, и влачили жалкое существование до покинутых нами дней. Как тебе метод борьбы с суевериями и отвратительными обычаями? Между прочим, вполне эффективный метод, заметь. Или – вот еще, классический свежий пример – как коммунисты наворотили горы трупов, борясь с той же тиранией. Запомни, друг мой, наша задача – сделать так, чтобы вернувшись, домой, наши студенты стали проводниками наших идей. Войны и насилия на наш и их век хватит – природа всегда вывалит на человека ворох неразрешимых, на первый взгляд, проблем. Тут как раз и понадобится истинная сила и мужество – решить все так, чтобы не повредить природе, ни человечеству. А ты – давай им пушки отольем! Хрена им лысого, обеим сторонам. А эту войнушку будем заканчивать, расшалились, понимаешь, в нашей песочнице!

— А с зачинщиками, что будем делать?

— Как что? Выявим, вытащим на суд праведный, и по морде, наглой, так сказать, арийско-атлантической морде! Или у гномов места в каменоломнях закончились?

Государство – это не пирамида Хеопса, люди – не бетонные блоки. Структуры общества развиваются подобно живому организму, так же стареют и умирают, они – живые системы. Они развиваются в зависимости от внешних условий. Если для животного и растения это природные условия, то для человеческих сообществ добавляются условия, создаваемые соседними государственными образованиями. Люди – мыслящие существа. И мышление человечества как личное, так и коллективное – развивается постоянно, приспосабливаясь к постоянно меняющейся среде. Люди ищут смысл жизни, двигают вперед науку, кидаются в крайности, меняют свои взгляды. И, что самое неприятное, общественное развитие всегда неоднородно, неравномерно и неоднозначно. Представьте себе строение, образованное из блоков, каждый из которых строится разными командами с разной скоростью и по своему особому плану, причем без плана общего. Такой дом, конечно, долго не простоит. Так вот, общество как система – это не дом. Это – управляемая экосистема, например – сад, или поле. Она создается по другим законам. И работа по развитию человеческого общества – это труд не строителя, а садовника. Здесь нужно не складывать блоки и балки, а обихаживать растения, давать им возможность развиваться наилучшим образом. При этом надо уважать законы общественного развития, а не пытаться придумать и воплотить эксперименты, пусть даже на отдельно взятом куске человечества. По-настоящему красивый сад – это сад, в котором не заметно постороннее воздействие.

Любая система, если ее не изменять в соответствии с требованиями времени, идет к смерти кратчайшим путем. Соответственно, попытка застыть в каком-то состоянии – это прямой путь к гибели. Увы, реакционеры это редко понимают. Любая система развивается по своим законам, и все, что рождается, должно когда-то погибнуть.

Богатство и сила государства не всегда на пользу его населению. Иногда они приводят к тому, что народ перестает работать, думать и развиваться, а иногда даже считает себя вправе подавлять другие народы, навязывать им свою волю. Это – как болезнь, и она может привести к неисчислимым потерям, а то и к гибели такого народа. И в этом случае против него выступает не только сопротивление подавляемого народа.

Самое страшное – сказать, так, мол, жили до нас наши предки, и застыть в развитии на годы, на века – крушение в таком случае неминуемо.

Из сообщения Вестника Ученого Совета – 2564 год от основания академии, 12 выпуск – Итоги важнейших исследований года.

«… Наконец-то завершились исследования главной святыни объединенного Храма Творца Великого Неба и Земли в Городе Неба.

Несмотря на непонятное сопротивление вначале, Верховный Жрец-Учитель, все-таки дал разрешение на исследование наиболее известного во всех землях нашего государства артефакта – Скрижалей Завета, где на двух страницах перечислены Заветы отцов-основателей – всего десять, служащие главным моральным критерием жизни каждого гражданина – как верующего, так и неверующего. Сенсацией стало обнаружение в обложке книги, изготовленной, как считалось ранее из листов чистого золота с рамками из платины, толщиной около одного сантиметра. Каково же было удивление исследователей, когда они обнаружили внутри обложки еще сотни листов золотой тончайшей фольги, на которой на древнем языке, носящем название по непонятной пока причине русского, записи. Церковнослужители полагают, что это откровения отцов-основателей Академии и Страны Городов. Ученые относятся к этому скептически, полагая банальный розыгрыш с непонятной целью. Листы тщательно отсняты и возвращены в Книгу. Жрецы отрицают всякое вмешательство в переплет данного раритета, и заверяют, что книга в первозданном виде находится в храме от времен начала – пришествия Учителей. Имеют место разные версии, продолжаются тщательные исследования. В век развернутых исследований Галактики, данная находка может и показаться кому то курьезом, но некоторые из авторитетных академиков полагают, что она может дать ключ к разрешению проблем теории множественности миров.»

КОНЕЦ.

© Copyright Щекин Дмитрий Альбертович (das061@mail.ru)

Роман: Фантастика

Взято из Самиздата, http://samlib.ru/s/shekin_d_a/stranagorodow.shtml

Примечания

1

Нуклеус (археология) — кусок камня (чаще всего кремня), от которого откалывались отщепы или пластины для изготовления каменных орудий.

2

Морда – рыболовная снасть-ловушка, имеющая вид двух вставленных один в другой конусов, сплетенных из прутьев. Известна с глубокой древности. Обычно имеет размеры: длина – до 1,5 метров, внутренняя корзина имеет 0,7 метра длины. Для плетения морд обычно используют прутья красной ивы, предварительно вымачивая их в горячей воде для придания гибкости.

3

Эндемики (от греч.?ндзмпт – местный) — биологические таксоны, представители которых обитают на относительно ограниченном ареале. Такая характеристика таксона, как обитание на ограниченном ареале, называется эндемизмом.

4

Самое подробное описание орихалка дается Платоном в диалоге «Критий». Со слов Крития, вещество это было в ходу в Атлантиде. «Большую часть потребного для жизни давал сам остров, прежде всего любые виды ископаемых твердых и плавких металлов, и в их числе то, что ныне известно лишь по названию, а тогда существовало на деле: самородный орихалк, извлекавшийся из недр земли в различных местах острова и по ценности своей уступавший тогда только золоту.»

5

Древнейшие наконечники стрел, сделанные из камня, возрастом 64 тыс. лет, по сообщению группы южноафриканских учёных в августе 2010 года, были найдены в Пещере Сибуду. Их анализ, проведённый командой исследователей из университета Йоханнесбурга, установил наличие следов клея на растительной основе для закрепления наконечника на деревянном древке. (Marlize Lombard and Laurel Phillipson. (2010). Indications of bow and stone-tipped arrow use 64 000 years ago in KwaZulu-Natal, South Africa. Antiquity Vol 84:325, 2010 pp 635–648, - материал взят из Википедии)

6

Кистень – гибко-суставчатое холодное оружие ударно-раздробляющего действия. Представляет собой ударный груз (костяную, металлическую или каменную гирю – било), соединённый подвесом (цепью, ремнём или крепкой верёвкой)…

7

Кукри, в ином написании Кхукри и Кукури – национальная форма ножа, используемого непальскими гуркхами. Клинок кукри имеет характерный профиль «крыла сокола» с заточкой по вогнутой грани (то есть это нож с т. н. «обратным изгибом»). Считается, что кукри происходит от греческого кописа, имеющего похожий изгиб, и попал в Непал с армией Александра Македонского в IV веке до н. э. А кукри был не только, и не столько оружием, сколько многофункциональным инструментом. Это инструмент воина, путешественника, крестьянина, охотника. Его хозяйственные задачи – силовые работы, для которых топор избыточен – обустройство лагеря, переправы, временного ночлега, расчистка лесистых участков под поле и огород, заготовка дров для костра, разделка туш. Ну, а там, где была нужна точная, тонкая работа, использовались дополнительные инструменты. В набор вспомогательных ножей, располагавшийся на основных ножнах, входило от одного до десятка мелких ножей. В большинстве случаев их было два – небольшой «чистый» нож карда (karda), для приготовления еды, строгания, тонкого и точного резания, и небольшой примитивный напильник чакмак (chakmak) — полоска высокоуглеродистой стали с ручкой, грубо обработанная и шероховатая, её применяли для заточки кукри, малого ножа и как часть огнива (кресало), для разведения огня. Сам кремень и трут тоже могли находиться в кармашке на ножнах. Иногда к комплекту прикладывались шило и специализированные ножи.

8

Кан – корейская конструкция для отопления жилья в холодное время, из простой системы глиняных дымоходных труб под полом, на котором можно в этом случае спать. Существует также мнение, что каны являются изобретением хунну (народ Китая), а от них распространяются затем по всей территории Юго-Восточной Азии. Кан в хуннском жилище на Иволгинском городище (II–I в. до н. э.) проходил вдоль стен, при этом плиты дымоходного канала были поставлен на ребро. В некоторых случаях одной из стенок дымоходного канала служила материковая стенка основания жилища

9

Пан в греческой мифологии божество стад, лесов и полей, сын вестника богов Гермеса и нимфы Дриопы. Игривый и жизнерадостный, он был известен своим пристрастием к вину и веселью, пылкой влюбленностью и преследованием нимф. Одна из них, Сиринга, в страхе перед козлоногим богом превратилась в тростник, из которого Пан сделал свирель. Непременный судья пастушеских музыкальных состязаний, он вызвал на соревнование Аполлона и, по мнению судьи, царя Мидаса, победил его. В отместку бог наградил судью ослиными ушами. Как божество стихийных сил природы, звуком своей свирели Пан наводил на людей беспричинный, так называемый панический страх. (так его прозвали, надеюсь все понимают, почему?)

10

Креподжи – у Г. Гаррисона в романе «Специалист по этике» съедобные плоды, которое собирало племя первобытных людей

11

Останец – одиноко стоящие, посреди в основном пологих рельефов обломки массивных скал. Могут быть собраны в группы. среди небольшого лесного массива

12

«Палеолитическая Венера» – обобщающее понятие для множества доисторических статуэток женщин, обладающих общими признаками (многие изображены тучными или беременными), датирующихся верхним палеолитом.

13

Потлач – индейский праздник, с плясками и неумеренной жратвой на многие дни.

14

Ратовище – древко копья либо рогатины, остроги.

15

Срезень – вид наконечника в виде широкой лопатки. При попадании в незащищенное тело наносит широкие тяжелые раны и вызывает обильное кровотечение, заставляющее подранка быстро терять силы. Даже при неглубоком ранении – стрелы с таким наконечником наиболее эффективные охотничьи боеприпасы для лука и арбалета

16

«наиболее грубая, обсценная разновидность ненормативной лексики в русском и в близких к нему языках» – общее определение мата в словаре Википедия.

17

Описанный способ принадлежит Павлу Петровичу Аносову (XIX век), выдающемуся русскому горному инженеру и государственному деятелю, исследователю Южного Урала

18

чирыги – удар кулаком вперёд (во Всемирной Федерации Тхэквондо (WTF) (англ.)русск. — момтхонг чирыги).

19

Арак – хмельной напиток из молока, крепостью от браги до водочной.

20

Гигантопитеки (лат. Gigantopithecus) — род человекообразных обезьян, существовавший в позднем миоцене, плиоцене и плейстоцене на территории современных Индии, Китая и Вьетнама.

В конце этого периода гигантопитеки могли сосуществовать с людьми вида Homo erectus, которые начали проникать в Южную и Восточную Азию из Африки через Ближний Восток.

В 1968 году объединённая экспедиция Йельского (США) и Пенджабского университетов, производившая раскопки в Пакистане, обнаружила в отложениях Сиваликских холмов нижнюю челюсть гигантопитека, она находилась в слоях возрастом 5-10 миллионов лет. Индийская ветвь гигантопитеков получила название «индопитека». Позднее останки гигантопитеков были обнаружены ещё дальше к западу, в Северном Иране («удабнопитек»). Особенностью западной ветви гигантопитеков является наличие зачаточного подбородочного выступа. А наличие такого выступа указывает, по мнению некоторых учёных, на способность этого существа к членораздельной речи. Строение зубов гигантопитеков показывает, что они были всеядными. Их огромные зубы были хорошо приспособлены для перетирания растительных волокон, в то же время наличие слегка выраженных клыков указывает на употребление животной пищи. Питекантропы, синантропы и древнейшие неандерталоиды должны были вести многовековую борьбу с гигантопитеками за убежища (пещеры) и пищевые ресурсы. Явные отголоски этой борьбы мы находим в учениях древних индийских материалистов-лакоятников и тантристов.

21

Иногда встречается описание данного рода под названием саблезубые тигры, что не совсем правильно, смилодоны это род вымерших саблезубых кошек. Некоторых из которых даже встречал человек. По оценкам учёных последний смилодон мог исчезнуть приблизительно за 10 тысяч лет до нашей эры. Впервые же, этот вероятный предок мегантереона появился около двух с половиной лет назад.

22

Приручение собак относят к периоду 10–15 тысяч лет назад. Изучение ископаемых останков древних собак началось с 1862 года, когда в Швейцарии были найдены черепа неолитического периода. Эта собака была названа «торфяной» (иногда – «свайной»). Затем останки торфяной собаки находили в Европе повсеместно, в том числе на Ладожском озере, а также в Египте. Торфяная собака была постоянной формой в течение всего каменного века, останки ее найдены даже в отложениях римской эпохи возле современного немецкого города Майнца. Прямым потомком торфяной считается шпицеобразная собака самоедов (саамов). Собаку с Ладожского озера, более крупную, чем типичная торфяная, относят к предкам догообразных, а иногда – лаек.

Начиная с бронзового века (4500 до н. э.), выделяют пять основных типов собак: мастифы, волкообразные собаки, грейхаунды (борзые), охотничьи пойнтероподобные и пастушьи собаки

23

Г.Г. намекает на повесть Г. Гаррисона, уже упоминавшуюся в данной повести

24

Умбон – медная, бронзовая или стальная пластина в центре щита по центру

25

Пеммикан – сушеные орехи, мясо, мука, ягоды, спрессованные в плитки. Изобретено североамериканскими индейцами в незапамятные времена. Долго хранится.

26

Время господства питекантропов принято называть ранним палеолитом (т. е. «ранним каменным веком»). Нередко название эпохе дает место первой находки орудий определённого типа. По этой причине время Homo habilis (австралопитеки) называется олдувайской эпохой, а время питекантропов – ашельской эпохой.

27

Ойкумена – известный людям мир во времена Древней Греции и Египта.

28

МАНЦИПАЦИЯ (лат. mancipatio, от manus – рука + captare – захватывать, завладевать; англ. mancipation) — в римском праве форма приобретения власти над вещами и людьми, торжественный договор покупки. Обряд совершался путем отвешивания специальным лицом кусков меди, заменявшей в древности монету и представлявшей покупную цену, и перехода продаваемой вещи в обладание покупателя в присутствии 5 свидетелей: приобретатель брал в руку предмет договора или клал на него руку и произносил торжественную фразу: «Я утверждаю, что этот предмет мой по квиритскому праву, он куплен за эту медь, взвешенную на этих весах», ударял куском меди по весам и передавал медь отчуждателю, который принимал ее. С введением чеканных денег куском меди лишь ударяли по весам. М. совершалась только между римскими гражданами или чужестранцами, имевшими право заключать торговые сделки, в отношении наиболее значительных вещей (res mancipi) и подвластных домовладыке лиц.

29

Бехтерец (иное написание – бахтерец) — кольчато-пластинчатый доспех – кольчуга с вплетёнными металлическими пластинами. Отдельно крепились наплечники, наручи и поножи. Распространены были на Руси и на Востоке, сочетали в себе гибкость кольчуги и прочность пластинчатого доспеха. Воин в кольчато-пластинчатом доспехе был хорошо защищен и в то же время сохранял подвижность, гибкость и высокую скорость перемещения

30

«Гилли» – тип маскировочной накидки, широко распространённый в армиях стран НАТО

31

Астролябия (греч.?уфсплЬвпн, астролабон, «берущий звезды») — один из старейших астрономических инструментов. Основан на принципе стереографической проекции. Астролябия впервые появилась в Древней Греции.

32

Велимты (лат. velites) — разновидность лёгкой пехоты, сражавшейся в древнеримской армии. Часто использовались как застрельщики. Вооружение велита составлял короткий меч гладиус и несколько метательных дротиков.

Content

Дмитрий Щёкин. Страна городов

Часть 1 Остров Веры

Предисловие

Глава 1 Ночь в институте археологии

Глава 2 Пешком в каменный век

Глава 3. Эльвира

Глава 4 Первые дни

Глава 5 О смысле жизни и не только

Глава 6 События в Задорном

Глава 7 Робкие исследования окрестностей

Глава 8 Наша индустриализация

Глава 9 Гонка вооружений в каменном веке и шкурные вопросы в примитивном исполнении

Глава 10 Большой «совет стаи»

Глава 11 Поход на юг

Глава 12 Мы в ответе за тех, кого приручили

Глава 13 Тем временем в лагере на острове Веры

Глава 14 Воспоминания и размышления Ромки Финкеля

Глава 15 Для кого мастерил свои барабаны Страдивари?

Глава 16 По лесам, по долам

Глава 17 И какая же мать согласится отдать…

Глава 18 Политическая ситуация в регионе глазами старого шамана

Глава 19 Сватовство по-древнекаменному…

Глава 20 Этот самый путь домой

Глава 21 Дома!

Глава 22 О чем умолчал Вадим Игольников

Глава 23 Концерт на свежем воздухе

Глава 24 Нет ничего нового под луной… или предки Тома Сойера резвятся на свежем воздухе

Глава 25 Скрижали завета

Глава 26 Первый раз в первый класс…

Глава 27 Скипидарная бомба, мать Кузьмы и сопровождающие ее лица

Глава 28 …а олени лучше…

Глава 29 «Ползучее прогрессорство»

Глава 30 Иван Федоров каменного века

Глава 31 Тетя Клава и сопровождающие ее любители человечинки

Глава 32 Как хоронили старого Тайменя…

Глава 33 Монгольская охота троглодитов

Глава 34 …и собрав дров большую охапку, мезозойскую ночь коротал у костра… (из песни)

Глава 35 Её Величество мясорубка

Глава 36 О пользе ритуалов для санитарии и гигиены

Глава 37 Вспоминает Ирина Матниязова

Глава 38 Весна, весна…

Глава 39 Век пара и пороха приближается…

Глава 40 Эльфы, гномы, огры и прочие Валары…

Глава 41 По диким степям Забайкалья

Часть 2 Страна Городов

Глава 42 Жди нас, страна городов!

Глава 43 В трудах и заботах…

Глава 44 Были сборы недолги…

Глава 45 Путевые заметки

Глава 46 Цивилизаторы, однако…

Глава 47 Помнишь питекантропа, соседа…

Глава 48 По долинам и по взгорьям…

Глава 49 Перестройка может превратиться в перестрелку

Глава 50 Долг перед Высоким Небом

Глава 51 Кому я должен – всем прощаю…

Глава 52 Поход за родственниками

Глава 53 Я тебе советую…

Глава 54 К светлому будущему

Глава 55 Город Неба глазами экскурсанта из будущего

Глава 56 Деньги и новая экономика

Глава 57 Первые дни нового Аркаима

Глава 58 Эх, ярмарка, да раскрасавица!

Глава 59 Гроза собирается на севере

Глава 60 Разборки «по понятиям»

Глава 61 Кто к нам придёт с дубиной, тот получит по наглой роже…

Глава 62 Приключения богини Гигиены…

Глава 63 Гномы мечтают о будущем, а неприятности приходят сегодня

Глава 64 Как шестью хлебами накормить шесть тысяч хлебал…

Часть 3 Академия

Глава 65 Рождение Академии

Глава 66 Размещение прибывших

Глава 67 Китти-кэт для смилодона

Глава 68 Из воспоминаний профессора медицины – Закатной Лозы, в замужестве – Сары Моисеевны Финкель

Посеяв ветер – пожнешь бурю Вместо эпилога.

Примечания