Зоран Чирич

Хобо

«Берегись, малыш,

Ты что-то натворил.

И одному Богу известно когда,

Но ты снова это сделаешь»[1]

Bob Dylan «Subterranean Homesick Blues»

Полу Шредеру

Говорят, в определенном возрасте человек сам порывает с дурными привычками. Просто больше на них не ведется. Я считаю, что такие истории чушь. Все предыдущие жизни уже рассказаны, но я знаю, почему я здесь. На неогражденном кусочке тротуара, сляпанной наспех террасе кофейни, в которой официанта подзывают по имени. Я жду своего человека. Это может быть кто угодно. Животное или растение, что-то да выползет из норы посыльного. Нездешние парни натренированы для интимности с другими нездешними парнями. Я чувствую, как меня окружают, как вынюхивают из окрестных тупиков, как пялятся на кровеносные сосуды на моем затылке. Я слышу, как они сдерживают дыхание. Выкачанная кровь еще некоторое время не потечет. Недостаточно охладилась. Насекомые дежурят в тени платанов, которых никогда не было рядом с «Клубникой». Насекомым безразлично, малозаметные и отважные, они в состоянии перенести обман развеянных облаков. Разве ты к ним не присоединишься? Эта сигарета и эта выпивка больше тебе не принадлежат. Томительное ожидание это достойное занятие для беглеца. Корки со шрамов отваливаются от меня, нет ветра, чтобы их сдуть в сторону. В витринах висят прозрачные костюмчики с узором под акулью кожу. Витрины это переодетые зеркала. Отражение неба в паутинистом воздухе. Наблюдаю за самим собой, как я изучаю носы своих туфель. Под надежными подошвами чувствую вытекший песок. Измельчаю его в уличную пыль. Пришел момент сделать несколько приседаний. Пришел момент отказаться. Мой поезд сошел с рельсов. Впрочем, мы с самого начала знали, что поездка долгой не будет. Остался еще отсчет. Не может произойти ничего такого, что уже не произошло. Я сказал, я знаю, почему я здесь. Точно так же как знаю, почему я не так давно был в одном другом месте…

* * *

Я стоял в «Ямбо Даке», одном из баров нашего каталога городских заведений, бок о бок с Йоби и Боканом. В стороне, подальше от стойки, так что у меня был отличный обзор местности. Я пришел сюда, чтобы найти кое-каких типов, и мне было не до приветствий через головы и не до разговоров сквозь грохот динамиков. Вокруг меня наблюдалась толкотня без особого мувинга и мувинг без серьезных намерений. Помятые лица в огромных зеркалах, наштукатуренные девицы за столиками в нишах, прыщаво-напудренные сопровождающие лица при входе в туалет. Я заметил, что началась новая война причесок: челки-фонтанчики против челок-водопадов. Фишка была в том, как сушить феном. Даже самые экстравагантные варианты окраски волос не производили впечатления. А ведь это было как раз такое место, куда приходят производить впечатление. Типы, которых я искал, в тот вечер выбрали себе какое-то другое место. Ну, ничего, главное, что я выбрал их. Рано или поздно развлечение состоится, важно знать, кто именно может тебя развлечь. Мы вычеркнули «Ямбо Дак» и отправились дальше.

Нишвил[2] был несимметрично освещенным городом с каменными домами, колючим кустарником и с примитивным, не особо извилистым расположением улиц. Кольцо постепенно сжималось, потому что число мест для таких людей, как мы и как они, было здесь весьма ограниченным. Они — это команда дебилов, которая серьезно считала себя болельщиками нишвилского клуба «Раднички». Настолько серьезно, что несколько дней назад они избили Бокана, моего младшего брата. В отличие от меня, у моего родного брата были разнообразные возвышенные интересы. Он писал, читал, играл на разных инструментах, коллекционировал музыку и комиксы, увлекался футболом… короче, прирожденный хоббист. Как раз из-за футбола ему и досталось. Он был фанатом «звездистом»[3], в меня. С той разницей, что я отказался от «цыганской» разборки, когда до меня дошло, что речь идет о том, что Перица Огнеенович это второй Милош Шестич[4]. Мать твою, между падением и дриблингом есть разница. Или ты спотыкаешься о мяч, или ведешь его двумя ногами. Когда брат был младше, а я моложе, я брал его на стадион каждый раз, когда «Звезда» приезжала в Нишвил. А теперь я брал его посмотреть, как побеждают в «договорной» встрече мастеров без дополнительного времени и без пенальти. Я чистоплюй и романтик, поэтому сначала решил не вмешиваться. Избили его, значит, и отомстить должен он. Но я слишком хорошо знал и Бокана, и «противоположную сторону», и понимал, что это моя работа. Странно, как сейчас помню, что я употребил именно это слово: «работа». Сейчас оно звучит для меня невыносимо иронично. И еще я сказал брату: «Если ты хочешь быть писателем или кем-нибудь еще типа художника, тебе придется научиться жить с этим. Примирись с самим собой, чтобы быть тем, кто ты есть». Мои умствования его смутили — на этот эффект я и рассчитывал. Знаю, ему стало стыдно и из-за того, что родители запаниковали, увидев его припухшим и синеватым, и из-за угрозы встречи с полицией, но кому и когда удалось избежать проявлений родительской заботы? Я считаю, что футбол это игра с мячом, иногда решительная, иногда вялая — но всегда грубая! Поэтому я страстно мечтал как можно скорее разобраться со всем этим и встретиться с вшивыми дрочилами, которые сидели на корточках перед скамейкой для запасных. Дрочилу можно отучить кончать на чужой жопе только заставив его отсосать собственную сперму как материнское молоко. И для такой операции надо чтобы сначала у него выступил холодный пот вдоль всего позвоночника, которого у него нет.

Мы застали их в «Чичаке», бараке, который назывался пивной, хотя за долгие годы функционирования он весь потемнел от винной блевоты. Самое подходящее место для таких типов. Йоби был едва знаком с ними, иногда сбывал им свою травку. Бокана мы оставили в парке, там мы собирались осуществить задуманную «сделку». Йоби «сделал» их без лишних слов. Он был само совершенство, и я любовался им так, как можно любоваться образцовым экземпляром конопли. Он предложил им солидное количество травки, «демпинговую» цену, дегустацию прямо на месте, «здесь, в парке». Он убедительно изображал параноидального дилера, оказавшегося на грани банкротства. Это было не так уж и трудно с его влажными, прозрачными глазами. Тройка болельщиков клюнула и с бутылками пива в руках потянулась к выходу, следуя друг за другом походкой, выдававшей, что их мочевые пузыри переполнены. Передовой отряд команды «Раднички» направился коллективно отлить. Ясное дело, один из них был вождем. Кто-то один всегда бывает вождем. Йоби вычислил его по дороге, до того как мы зашли в глубину парка. Он вытащил пакетик для заморозки, разбухший от измельченной зелени, и с сочным шепотом взял за локоть оранжевого крепыша со взглядом живодера. Отвел его к одному из бюстов неизвестному солдату, которые были понатыканы посреди парка. Заманивал он его, смачно вдыхая запах ганжи и следя при этом, чтобы раньше времени не снять резинку со своего драгоценного товара. Мне нравится, когда ганжу упаковывают вот так, типа, как молотый красный перец. Это придает сделке колорит рынка. Оранжевый покачнулся и вытащил бумажку, чтобы свернуть косяк. Настал час курнуть. «Можно глотнуть пива, горло промочить?», спросил я у одного из сопровождающих пингвинов. Взял протянутую бутылку, сделал глоток и вернул. По башке. Бутылка с первого раза не разбилась, и я нанес еще удар, одновременно шарахнув другого пингвина ногой по яйцам. Йоби, как член тандема, «финкой» пощекотал кадык оранжевого вождя, стараясь, чтобы ни одна крошка ганжи не просыпалась на гравиевую дорожку. Пингвин с разбитой головой завывал как сирена «скорой помощи», и мне пришлось заткнуть его пасть кулаком. Теперь у него просто текла кровь из двух ран, но, по крайней мере, он стал потише. Второго я угостил еще одним ударом, на этот раз в подбородок. Оба стонали и просили пощады. Я не хотел доводить их до слез — они были не из моей лиги — и ринулся на знаменосца болельщиков, который ошеломленно пялился на разрушительное волшебство тотального футбола. «Смотри, аккуратно», предупредил его Йоби, «этот нож память о тех временах, когда я был пионером, он мне очень дорог». Даже самый тупой кретин мог бы сообразить, что Йоби совсем не похож на того, кто хоть когда-то был юным пионером, а это делало ситуацию с выпрыгнувшим лезвием финки еще более опасной. «Да ладно, какие проблемы», промяукал оранжевый, «бабло у нас есть. Вот, берите, вам нужнее. Все по чесноку. Ваша трава, ваши и бабки». Ох уж эта подзаборная дипломатия. Йоби отступил в сторону, передавая роль дилера мне. «Деньги побереги для благотворительных пожертвований», с этими словами я вмазал ему в рожу. Это проверенное средство воздействия на такую мелкую, жалкую шпану. Он стоял, выкатив на меня шары, парализованный, не в состоянии воспринимать дальнейшие воспитательные меры. Я схватил его за грудки и показал на бюст. «Видишь, что бывает с маньяками, которые нападают из темноты». Подождал, когда он очухается и снова сможет шевелить руками и ногами, и тогда треснул его головой о бронзовую рельефную ряшку неизвестного солдата. Он вскрикнул очень, очень громко, словно надеясь оживить павшего героя. На мгновение я испугался, как бы он не потерял сознание. И, чтобы он все-таки оставался на ногах, вернулся к обработке его рожи. Полуслепой от крови, которая заливала ему глаза, он умолял меня перестать. «Заткнись», прошипел я. Не помогло. Вопли и стоны стояли как в родильном доме. Ладно, найдется и другой способ. Я сунул ему в пасть пистолет так быстро, что от изумления он не успел толком открыть рот. Пришлось немного помучиться с его языком и зубами, но большую часть ствола затолкать все-таки удалось. Он посмотрел на меня так, словно его только что лишили невинности. Ха, тоже мне, нашелся невинный. Это был взгляд того, кто не может поверить, а не того, кто раскаивается. Такого я не ожидал. Пока он пытался выплюнуть кусочки передних зубов, я позвал Бокана, чтобы подошел к нам. Поближе. Видел он достаточно хорошо. Я точно придерживался своего тайминга. Пистолет и брат были ударной точкой, моментом объявления мира на все времена. Бокан приблизился неуверенными шагами, явно потрясенный увиденным. У него было плоскостопие, должно быть, ожидание на ногах в стороне от происходящего было для него мучительным. Ей-богу, не так он представлял себе наказание этого героя, но гордость за брата выше любого наказания. Говнюк хоть и держался на ногах, но скрючился как эмбрион, однако у меня не было времени ждать, пока он снова родится и правильно проживет свою мудацкую грешную жизнь. «Посмотри на этого парня», мой голос гремел в самом нижнем регистре, «это мой брат. Ты и твоя вшивота три дня назад избили его». Он попытался, было, что-то сказать, вертя головой как недорезанный поросенок, но я прервал его невразумительное бормотание, чтобы он не забрызгал меня кровью. «Смотри на него внимательно», тут он вытаращил глаза так, что даже брови приподнялись. «Запомни его лицо. Если еще хоть раз напакостишь, это лицо будет тем последним, что ты увидишь, умирая, причем умирая медленно и мучительно. Ясно?» Он кивнул головой, хотя вряд ли что-нибудь чувствовал своим телом от пояса и выше. Я вытащил пистолет изо рта чего-то такого, что походило на потрепанный талисман футбольного клуба третьей лиги. Что ж, я помог ему найти себя. Мне не потребовался микроскоп, чтобы увидеть как его испуганный мозг начисто стер все следы ненависти в одноклеточной душе оранжевой амебы. Я обтер окровавленный ствол пистолета об его типичную для жителя городских окраин куртку. Каждая заплата осталась на своем месте, отмечая отверстия на мишени. Я выждал, когда пингвины снова начнут дышать, потом мы разошлись. Мы и они. На вспомогательной площадке никого не осталось. Тренировка закончилась.

«Пошли ко мне, подымим травкой. Мы заслужили». Йоби уже расслабился, но ему хотелось расслабиться еще больше. Это было корректное предложение. Я не жаждал оказаться среди людей. «Ты отлично использовал парк. Сэкономил время нам всем. Да еще и вылечил этих придурков, с гарантией». Словесный понос Йоби был единственным развлечением по дороге к его норе. Только когда мы пришли, я почувствовал спазмы в животе. В сущности, они таились во мне весь вечер, выжидали подходящий момент, чтобы свернуть шею желудку и прогуляться по толстой кишке. Бокан с отсутствующим видом перебирал диски, одну стойку за другой, скованный и задумчивый. Чет Бейкер жалобным голосом спел «Май фани Валентайн» и взялся за свою трубу, выдувая из нее звуки чистейшей печали. Йоби уже много лет утверждал, что Чет не случайно выпал из окна гостиничного номера. Он вовсе не нанюхался, его вытолкнули. Кому надо выталкивать из окна утомленного красавца с трубой? Его кредиторам. Каким таким кредиторам? Дилерам, которым надоело разыгрывать из себя меценатов маэстро наркотиков и кул-джаза. Неужели это возможно в либеральном Амстердаме, где все разрешено и цивилизовано? Там и в самом деле все разрешено, но особенно там приветствуется, когда дело доводят до конца. Даже если ради этого надо уронить человека из окна? Да, такое в шоу-бизнесе случается нередко. Взлеты, падения.

Итак, если бы земная жизнь не строилась на заговорах, она казалась бы Йоби очень, очень скучной. Пока косяк дружелюбно переходил из рук в руки, он объяснял — с живостью, которой трудно ожидать от парня со здоровенным носом, растрескавшимися губами и ввалившимися щеками — что не случайно с начала девяностых в Нишвиле, да и вообще на юге, наблюдается постоянный дефицит гашиша. Слишком много гедонизма, слишком мало наркозависимости — это смерть для доходности. Поэтому на авансцену вышло нечто гораздо более прибыльное. Разработана целая стратегия — сначала внедрили миф о героине, а потом перешли к «широкой демократии». Героин продают в кооперативах пчеловодов, в столярных мастерских и дискаунтерах, где люди обычно покупают выпивку и колбасу. Словно это гигиенические прокладки или уксусная эссенция. Массированный импорт героина вышел из-под контроля и превратил рынок в подобие барахолки. Но, обратите внимание, широкое распространение мелочной торговли хоть и не повышает цену, зато помогает сбыть больше, облегчает легкость контроля и дозирование хаоса. Качество хаоса, вот что важно, въезжаете? Устанавливается иерархичность, как вверх, так и вниз, чтобы было ясно докуда она доходит и как ее следует соблюдать. Осуществляется глобальная селекция. Селекция дилеров, позволительные и непозволительные эксцессы, пациенты-покупатели и пациенты-преступники, когда кто исчезает, в каком количестве. В конечном счете, все это вопрос порядка. Придание делу цивилизованной формы.

Но, несмотря на все желчные теории, Йоби был достаточно практичен и свернул еще несколько косяков про запас, чтобы мы могли дымить, не делая пауз и не прерывая хода его разоблачений. Да, с тех пор как я его знаю, его интересовали диагнозы типа «не случайно же». Работая над дипломом на тему «Алкоголизм у наркоманов», он экспериментировал с героином, вдыхал его в количествах больше подходивших слону Джамбо, он был при деньгах и мог позволить себе развлекаться без иглы. «Я курю его, чтобы легче извлечь из него энергию» говорил в нем амбициозный психолог. Правда, кончилось все раскрытием еще одного заговора — оборотная сторона зависимости проявила себя в его собственных трусах. В том смысле, что когда он проверял на себе «хорс»[5], у него перестало стоять. Ведь не случайно же это? О своем опыте он раззвонил всем и был горд, что у него снова стоит и что ему удалось обнаружить «механизм инициации», то есть дозу для героинового «дауна». Я не напрягал себя размышлениями насчет Йоби, мы были знакомы сто лет и стали друг для друга привычкой; такой же бессмысленной, как и любая другая привычка. Тем не менее, не могу не признать, он мне помог кое-что просечь. Верить людям не нужно, но следует принимать их всерьез.

Мы задымили по новому кругу, не могу сказать, что нам что-то дали все эти травка, музыка, поучительные монологи. На дизайн встречи мне было, в общем-то, плевать, поэтому я все больше и чаще полоскал горло каким-то столовым рислингом. Любой канабист скажет, что это ошибка, свойственная непрофессионалам. Белое вино смывает дым в легких, и весь груз спускается в мочевой пузырь, так что главный кайф сводится к тому, что можешь поговорить сам с собой, пока отливаешь.

«Не знал, что у тебя есть пистолет», Бокан глянул на меня исподлобья, пытаясь понять эту разницу между пивом и белым вином. Упрямый, тупой баран. Ладно, не важно, у него еще будет время узнать, что разницы практически нет: и то, и другое алкогольные напитки, с газом или без газа, занимающие больше места, чем крепкие.

«Нету», процедил я. Как сказал Мингас, есть в этой жизни некоторые вещи, о которых никто не любит рассказывать.

«Откуда же у тебя тогда эта игрушка?» спросил он осторожно, растягивая слова.

«Взял у нашего старика», ляпнул я в ответ, запоздало сожалея, что вовремя не перешел с белого вина на ракию. Сейчас переходить было уже поздно.

«Ого, похоже, ты воспринял мою историю как вопрос чести семьи», он попытался протащить через свои слова едкую улыбку, но улыбка никак не приклеивалась к его мрачной физиономии. У него было круглое лицо, как луна. Его светло-карие глаза становились то уже, то шире, он от всего сердца старался продемонстрировать свое раздражение. Много всякого разного наслучалось в его голове, в голове, но не в жизни. Он только предполагал, как это бывает: где-то надо стерпеть, где-то сделать по-своему. В любом случае и он, и я знали, что через все это нам придется пройти в одиночку, каждому самостоятельно. Короче, я был слишком замкнутым, чтобы попасться на крючок игры «старший брат воспитывает младшего». Я чувствовал себя полукровным братом в непроницаемой оболочке. А то, как мы отделали эту «шпану», вовсе не должно было нас сблизить.

«Важно, чтобы ты все это не воспринимал лично», тяжело вздохнул я, снимая пробку со штопора. Бокан никогда меня не спрашивал: «Эй, а что ты собираешься делать в своей жизни?», хотя я был гораздо старше его. Некоторые другие спрашивали. Я ценил, что он не лез в чужие дела. Он умел незаметно учиться у других, у меня, у самого себя. Может быть, поэтому он сейчас был таким сдержанно-мрачным. Он не привык к тому, чтобы за ним следили. Я тоже. Но этих ебаных футбольных фанатов можно было отшлифовать только наждаком. Дерьмо оно и есть дерьмо, а утонченным молодым людям не стоит заглядывать в выгребную яму, потому что однажды они могут в нее попасть.

«Откуда у старика пистолет?», он продолжал попытки играть на мандолине без струн.

«Забудь», я прочистил горло. Наш отец был «ответственным работником», и у него много чего было: дом, дача, жена, секретарша, партия, автомобиль (служебный и личный), полный комплект прибамбасов для игры в большой теннис, набор инструментов «Гедоре», костюмы из твида и костюмы из кашемира. Кроме всего прочего, у него были и мы — сыновья. Он считал это легким грузом и одновременно ошибкой «высшей силы». Я был с ним согласен, что касается сыновей и ошибки. Лояльность в данном случае не была обязательной. Пока ты ребенок, еда, которую пробуешь на стороне, кажется гораздо вкуснее той, что подают тебе дома, но ты ничего не можешь с этим поделать, стоит шагнуть в сторону, как на тебя начинают орать. Я думаю, отец любил нас как щенков. Но сыновья-щенки со временем превратились в личности. Он долго делал вид, что этого не замечает. А мы, обкурившееся потомство, делали вид, что не замечаем, что отец начал задумываться о произошедших переменах — мы больше не насыпали себе мелкий теплый песок в штанишки. Мы по-прежнему оставались теми же самыми «шалунами», с той только разницей, что наши шалости стали другими, более изощренным. Я не хотел исповедоваться брату, дурь была Йобиева, вот пусть ему и жалуется на «бэд», который раздувает его обкурившееся «эго».

«Думаешь, нужно было показывать его этим кретинам?» Он с мрачным упорством продолжал говорить о том, что никогда не будет его миром. Хм, я не был ни эксгибиционистом, ни вуайером. Я был просто братом того, кого я не выбирал себе в братья, так же как и он меня.

Я вздохнул, лунатически, для одного вечера было уже достаточно оскорблений и грубостей: «Думаю, лучше тебе переключиться на «Манчестер Юнайтед», раз тебе все еще не надоело болеть, болей хотя бы за лучших».

«Да, да, «Манчестер» это лучший выбор», поддержал меня Йоби, показав гнилые зубы, которые усиливали впечатление старческой меланхолии при повторении нашего общего пароля: «Манчестер». Мы с ним были членами одного братства, братства «красных дьяволов», для которых эта весна девяносто шестого была очень, очень триумфальной. В сущности, мы еще не пришли в себя после празднования двойной короны. Сначала «Манчестер Юнайтед» одолел «Мидлзбро» на Риверсайде с три-ноль и таким образом в последнем круге увел титул у «Ньюкасла», а через шесть дней гениальный Кантона потопил «Ливерпуль» на Уимблдоне в финале Кубка. Это был незабываемый май, а коль скоро календарный май все еще продолжался, веселье было в разгаре. Возможно, именно благодаря свежим последствиям нашей радости, мы были ночью так милосердны к той троице. Йоби завел свою волынку: «В Манчестере футбол это футбол, а спидбол[6] — спидбол. Вспомни Беста. Если бы он так рано не начал пить, кто знает, стал бы он таким мастером или нет. Величайший из всех, кто когда-либо был в Британской империи. Но самое замечательное во всем этом то, что после окончания карьеры он продолжал пить такими же темпами».

И мы делали все от нас зависящее, чтобы не отставать от темпа Джорджа. Нас болтало на волнах вверх-вниз, опуская все ниже и ниже. Мы отдыхали от отдыха, веселились и развлекались. Вот только Бокан тормозил, а вскоре и вовсе спасовал. Глухой ко всему вокруг, как птица, которая слишком высоко взлетела, он прослушал песню, которую сам выбрал, и ушел, укреплять позицию «Црвеной звезды» в собственной таблице. Я болел за него.

Йоби переместился в кресло из искусственной кожи, в котором можно было занять полулежачее положение. «Амбициозный у тебя братишка», сказал он. «Хочет быть и судьей, и присяжными одновременно». Он был худым и высоким, с костлявой, угловатой фигурой и не умел держаться прямо. Все время сидел, согнувшись над чужими рассказами.

«Он не один такой, таких много», я закурил сигарету, с отвращением глядя на жирные пятна на потолке. Йоби продолжал бубнить: «Да, конечно, но…»

«Никаких «но», оборвал я его гораздо холоднее, чем обычно. «Или ты сейчас затыкаешься, или пиздишь дальше. Подумай об этом, когда останешься один. Перед другими не надо».

«Ты для меня не «другие»!», он прищурился и сморщил нос, словно сопротивляясь тому, что проникало в его растопленное сознание, которое не могло вспомнить больше ни одного нового заговора.

Невольно он присоединился к моему молчанию. Настоящие музыканты умеют пользоваться паузами. Чет научился этому у Майлса[7]. Мне учиться было не у кого.

* * *

Мои ночи были сбивчивыми импровизациями, сейшн-треками на обратной перемотке. Я долго засыпал, а спал недолго. Сон ко мне не шел, и я к нему тоже. Я знал некоторых, кто старается запомнить свои сны, чтобы их истолковывать и пересказывать другим. Я усвоил, что потом, наяву, их мучили самые разные кошмары — вероятно сны тех, кто вообще не просыпался, таких тоже достаточно. Мне хватало похмелья, в психоделических пробуждениях я не нуждался.

Я ворочался в кровати, прислушиваясь как мои домашние, один за другим, отправляются по своим делам в новый, предсказуемый день. Я еще некоторое время понаслаждался утренней тишиной, потом встал и вернул отцовский ТТ в «тайник». Аккуратно запрятал его в самом дальнем углу верхней полки — сейф был под стопкой одеял, нераспакованных пакетов с постельным бельем, поношенными брюками и джемперами, которыми он пользовался как рабочей одеждой, когда по выходным подрезал ветки в саду своего ранчо в Сичево, «мое убежище», как он нежно называл его со скромной гордостью пожилого «отца семейства», слишком пожилого, чтобы стать кем-то еще. Однажды я застал его, когда он перед своими пьяными коллегами, или кем там они были, размахивал пистолетом, матеря и словенских пастухов, и хорватских бюргеров, и обрезанных, и остальных педрил, которые занимали позиции на неправильной стороне выгребной ямы. Он здорово набрался и был слишком воодушевлен военными радостями, чтобы обратить на меня внимание. Я быстро слинял и через приоткрытую дверь тайком наблюдал, как распоясавшиеся чиновники высокого и высшего ранга играют в сходку гайдуков. Один из военных ветеранов спросил, нет ли еще выпивки, и чтобы выставить перед собравшимися бутылку «спешл» виски, которую он хранил для особых случаев в печной духовке, отцу пришлось прекратить упражнения с оружием, а так как кобуры у него не было, он просто вернул пистолет туда, откуда взял. Тут-то я и зафиксировал, где он хранит свой запасной авторитет калибра семь запятая шестьдесят два миллиметра. Меня удивило, что он не держит его под подушкой или в одном из отделений свое здоровенного портфеля с поблескивающими цифровыми замками. Его всегда волновало, как он выглядит в глазах других, но я к этим другим не относился. Под негласным договором между отцом и сыном печать была поставлена самим актом рождения.

Дом, такой как сейчас, пустой, очищенный от моих ближних, производил впечатление вполне пристойного места. Я любил выпить первую чашку кофе вот так, без штанов, не промыв глаза. Так же как любил лежать в ванне, когда зазвонит телефон — так я мог спокойно довести до конца свое пробуждение; ленивый, беззаботный переход в безмятежное состояние не годится прерывать бессмысленным, типа «да что ты говоришь», позевыванием в телефонную трубку. Если это не что-нибудь особенное, важное, лучше отложить на потом. Проблема только в том, что всегда кому-то что-то «важно». Рассказать тебе о вчерашних абортированных скандалах или о планах на ближайшую ночь, в которых, к твоему удивлению, предусмотрено и твое участие. Но я не считал своей задачей учить случайно знакомых мне людей тому, что ни от кого не следует ничего ждать.

Я побрился, проверил свое лицо, выбрал белье и то, что надевают на него, потом вышел из дома. Там были улицы и прохожие, которые, случайно или нет, проходили, не замечая друг друга. Кучка куриных костей на смолистой поверхности асфальта. Солнце бросало отблески поздней весны в витрины и на террасы кофеен. Последний майский ветерок в этом сезоне. Я выбрал место поспокойнее, сел за столик в отцветающей, наполненной ароматами тени и заказал выпить. Ясно, что заказывая выпить, ты тут же, хочешь не хочешь, получаешь и собеседника.

«Эй, Зокс, тебя не было на открытии», Наталия улыбалась двусмысленно, словно на чем-то меня застукала.

«А тебя не было на закрытии», я ответил ничуть не менее двусмысленной улыбкой.

«Кто потерял больше?» у Наталии была слишком оживленная манера держаться, чтобы она дала себя чем-то смутить. А вообще-то она давала то там, то здесь, то одному, то другому.

«Каждый получил свое», сказал я в нос, сквозь туман вспоминая что-то, что, получается, открывалось и закрывалось, а между открытием и закрытием был вакуум, заполненный вместо конфетти незваными гостями и официальной тусой. Охотник убивает только тех животных, которых не может поймать живыми. Со зверями иначе. Так говорил мой отличавшийся странностями дядя, машинист локомотива, когда возвращался с охоты с пустыми руками. Вообще-то, его страстью было оружие, а охота — просто возможностью расслабиться, сбежать от домашнего шума и гама.

Но, когда много лет спустя я как-то взял в руки фотографию покойной тети, чувствуя пальцами осколки, зазубренные кусочки собственного детства, которое уже превратилось в далекое, неповторимое, неузнаваемое прошлое, дядя предложил мне сигарету и тихо пробормотал, что это и есть его единственный настоящий трофей. Не знаю, кого он имел в виду — животных или зверей. Но я точно знаю, что Наталия никак не вписывалась ни в одно из моих воспоминаний. Может, именно поэтому я позволял ей время от времени приклеиваться ко мне.

«Хорошая у тебя куртка», сказал я, щупая материал. «Вкус у скупщиков краденого становится все лучше». Мой большой и указательный пальцы оставляли следы на дениме с водоотталкивающей пропиткой.

«И у тебя неплохая куртка», сказала Наталия. «Махнемся?». Это звучало как приглашение. Она уже несколько раз носила мою замшу, причем на голое тело. Вечно какая-то поза.

«Она сильно поношенная», я потер рукав.

«Для натуральной замши это не страшно». Она надула губы, как будто ждала дистанционного поцелуя. Губы у нее были мясистые, прямо как две сосиски.

«Слушай, это у меня сегодня первая рюмка», я сменил тему, воодушевленный своим окончательным пробуждением. «Выпьешь чего-нибудь?» предложил я ей в качестве пролога к ничему.

«Мне слишком рано для выпивки». Сегодня мы с ней не совпадали по фазе.

«А-а», я посмотрел на нее с притворной заинтересованностью, «исправляешься».

«Исправляться я не собираюсь», двусмысленная улыбка испарялась в табачном дыму.

«Я тоже», я заказал еще рюмку. Во всех кофейнях одно и тоже: вместо дозатора пользуются пипеткой для глазных капель.

«Так значит…», она не закончила вопрос. Если это вообще было началом вопроса.

Я пожал плечами как черепаха в поисках панциря. «Я не знаю, что было потом», проговорил я извиняющимся тоном. Я не только не был на открытии того чего-то, но и закрытие пропустил.

Сейчас мы смотрели над головами друг друга. Ничего особенного там не было видно.

«Не забудь купить газеты. Тебе нужно какое-то занятие». Это было разумное предложение насчет того, как убить время до полудня. Я поднял рюмку в знак одобрения, а она поднялась со стула.

С ее стороны было очень тактично оставить меня спокойно допивать свое. Я не вступал в серьезные отношения с девушками. По-моему, каждая девчонка это женщина, уверенная в том, что Господь Бог поручил ей заботиться о мужском взрослении. «Самая новая бывшая девушка» — так я называл каждую, которая захотела бы еще раз со мной встретиться. Это не означало: выебать и выбросить. Нет, мой принцип был менее жестоким. Проведи со мной время и исчезни. По-тихому и быстро. Без проблем и без лирики. Я не строю из себя мачо. Достаточно для меня, достаточно для обоих. Любой другой вариант сводился к возникновению патетических вопросов типа: «А папа тебя лапал, когда ты была маленькая? Он от тебя чего-нибудь хотел? А ты ему дала?»

Я отправился в биллиардную «Чоя». Я вовсе не собирался закатывать шары в лузы, я хотел положить в карман деньги. Деньги, которые мне задолжал мой партнер по бывшему бизнесу. Риста Сантос. Светловолосый прохвост с узкими плечами, круглым лицом и толстыми щеками. Прошлым летом мы затеяли одно дело — я изготовлял бижутерию, а он ее продавал. Что-то на море, в Будве, что-то на книжной ярмарке в Белграде и еще в нескольких точках. Его задачей было обеспечить разрешение на торговлю и потом торчать рядом с прилавком и объяснять продвинутым, но малообеспеченным посетителям, что такое настоящее недорогое произведение искусства для подарка или украшения собственного внешнего вида. Один тип, с которым я в начале девяностых занимался контрабандой сигарет из Болгарии, научил меня делать разные виды сережек, главным образом из керамики, стразов и пробки. А еще из «заливки», это прозрачный столярный клей, который отлично схватывается и окрашивается любой краской, тушью, чернилами, кроме того в него можно поместить прозрачный циркон, малахит или нефрит. Особенно нравились мне сережки-«летучки», я их так окрестил за то, что они начинали покачиваться при малейшем ветерке. Делал я их из проволоки и кальки, на которой изображал китайские иероглифы, переписанные из «Женьминь жибао». Эту газету отец привез из Китая, он туда ездил лечиться иглоукалыванием, и перед возвращением завернул в печатный орган Коммунистической партии Китая шелковые скатерти и шторы, которые купил маме. Риста жаловался, что покупатели постоянно спрашивают его, что написано на сережках, и тогда я выдумал для него несколько вариантов перевода: «Самурай ищет врага в лесу» или «Мандарин смотрит за гору». Однако все сезоны уже закончились: и морской, и книжно-ярмарочный, и новогодний. От сережек ничего не осталось и пришло время поделить прибыль. Своей доли я не получил. Она ушла на Ристины «деловые оргии». Так получилось. Я закрыл на это глаза, на некоторое время, пока он не очнется от гулянок и не «вернется в жизнь». Я не настаивал, не надоедал ему. Но время шло, а Риста все никак не попадался мне на улице, не звонил по телефону, чтобы назначить день возвращения долга. Черта, подведенная под счетом, растянулась настолько, что грозила вот-вот лопнуть. Все это напоминало мне резинку, которая выдержала тысячу стирок и кипячений, а теперь потеряла свои свойства, и трусы начали сползать, причем до самых колен. И я опасался, что трусы пришли в такое состояние, что пора отправить их на помойку. Звучит глупо, но я начал беспокоиться за свои деньги. В этом городе взыскать с компаньона долг равнозначно задаче прорваться через гимен пятидесятилетней монашки. Тут придется потрудиться.

Он заметил меня и подмигнул, это означало, что партия скоро закончится. Он вертел головой, оценивая расположение оставшихся шаров и выбирая угол для удара. Он сконцентрировался до такой степени, что стал казаться косоглазым снайпером, который никак не может поймать на мушку свою цель. С первого раза у него не получилось, но ему удалось заставить противника порядком понервничать, так что нового шанса ждать было недолго. На этот раз он сумел выйти на орбиту победителя и церемониально закатил черный шар в свою лузу.

«О, диджей Хобо! Пришел ковать новые планы», он пожал мне руку, держа кий в другой руке. Кий был доказательством его победы. Он чувствовал себя «героем дня» и хотел, чтобы это редкое чувство не покидало его подольше. Мое присутствие могло испортить этот короткий момент заслуженного удовлетворения души, поэтому он не переставал скалиться. Слишком сердечно и слишком беззаботно. И хотя он знал, что я пришел вовсе не для того, чтобы поболеть за него, казалось, он готов был поделиться со мной жетонами. Жетонами — да, но не кием. «Здесь не хватает музыки, звуков, которые раздаются прямо из стен, текут между столами и перекликаются с ритмом стука сталкивающихся шаров. По-моему, сайкоделический фанк был бы самым подходящим звуковым фоном», его, что называется, несло.

Я слушал его стоя, сгорая от желания сыграть с ним одну партию железным ломом, хотя это и не соответствовало правилам игры. Я бы попортил сукно, да и кого-то из игроков тоже. «Негритянская фанкиада требует и негритянского пота», продолжил я предложенную им тему. «А ты попотел недостаточно».

«Таков мой стиль», он стоял, опираясь на кий, словно дает интервью какому-нибудь спортивному журналу.

«Э-э, а вот у диджея Хобо ни стиля, ни денег», сказал я таким деревянным голосом, словно проглотил все кии в биллиардной.

«Что за нытье?», закаркал он. «Я слышал, ты работаешь в клубе у Барона, а он, насколько мне известно, хорошо платит своим людям».

«Но это не причина, чтобы ты не отдавал мне мои деньги», я улыбнулся ему одной из своих кислых улыбок, не думаю, что такие он часто видел в своей «сладкой жизни».

«Это ты что же, хочешь сказать, что Риста тебя кинул? После всего, что мы с тобой вместе прошли?» Он размахивал кием как дирижер палочкой. Готовился начать блюз о «добрых старых временах». «Я знаю, что тебе должен, и я знаю, сколько должен, но ты не переживай. Сейчас я замутил одно отличное дельце, лекарства из Греции, фактически я уже на финишной прямой, и бабла хватит не только вернуть тебе, но еще и останется на проценты за задержку».

«Я переживаю не за себя, а за тебя». Я мрачно посмотрел на блестящие заклепки, которые блестели в глубине его глазных впадин.

«Зокс», он резко изменил интонацию, «разве мы с тобой так когда-нибудь разговаривали. Не надо меня разочаровывать, прошу тебя». Удивление на его блиноподобном лице сменилось обидой.

«Я тебя разочаровал, а ты меня наебал», и я крупным почерком вывел на сукне, как обстоят дела.

«Слушай, ты чего, деньги будут, я же тебе сказал», он вытаращил глаза так, что теперь они стали похожи на биллиардные шары. «Сам видишь, какие времена. Ты думаешь, мне никто не должен? Но что делать, если здесь каждый строит из себя бизнесмена. Тот, кого кинули, находит кого-то другого, кого кинет сам. Всегда найдется тип, который подсунет тебе незаряженное ружье. А дело нужно как-то поддерживать, пусть даже на нулевой отметке».

«Риста», прорычал я, но очень, очень приглушенно, «ты не на нуле, ты в минусе. Причем в здоровенном минусе. Я долго ждал и колебался. Но сейчас я тоже на финишной прямой. Через две недели я еду в Будапешт, и я рассчитываю на эти деньги. Ясно? И запомни, я не из тех, кто подсовывает незаряженное ружье».

«Это ты что, это ты, типа, мне угрожаешь?» ударил он по христианской струне, забыв, правда, ее настроить.

«Нет», я хлопнул по его вывихнутому плечу, «я просто похлопываю тебя по плечу», проговорил я тихим голосом, расслышать который можно было только сильно напрягшись.

«Похлопываешь меня по плечу?» он вылупился на меня, скроив изумленную рожу.

«Да. Дружеская поддержка», я хлопал его все сильнее и сильнее. «Ты можешь сделать это». Похоже, я выбил всю пыль из его куртки. Раз уж не удалось выбить что-нибудь более существенное.

«Что — сделать?» от моего хлопанья он даже пригнулся. Рука у меня тяжелая.

«Вернуть мне долг», я весь отдался ритму боевых барабанов.

«Ну, я же тебе сказал, что только…», он не успел спрятать язык во рту.

«И я тебе сказал», я поднял руку как индеец на переговорах. «Жду твоего приглашения. И вперед, к новым победам». Вместо рукопожатия я потряс его биллиардный кий. Когда прощаешься ненадолго, доза суеверия не помешает.

* * *

Я поспешил домой, убедиться все ли вещи остались на тех местах, где я их оставил. То есть, я не был уверен, был ли ТТ для отца просто фальшивым фетишем, от которого он забыл отделаться, или сопутствующим символом его успешной извилистой карьеры или чем-то еще более важным. Может, ему захочется именно сегодня приласкать его, подержать в руке, нехорошо будет, если он заметит, что кто-то играл с его любимцем.

Когда я пришел, меня встретила тишина спущенного воздушного шарика. Где-то среди пыли, повисшей в квартире после уборки, отец и брат забаррикадировались в своих комнатах, а мать курсировала между кухней и ванной. Готовила обед на всех конфорках: суп, томатный соус, тефтели, вареные овощи. «Сынок, сейчас отжим, пойди, подержи машину, а то опять начнет гулять по ванной», бросила она мне, когда я проходил мимо, вовлекая меня в водоворот домашней жизни. «Нет проблем», сказал я и сменил ее на посту. Всей тяжестью я навалился на трясущуюся стиральную машину. Она скрипела и подпрыгивала, состарившаяся от стирки одной и той же грязи. Между прочим, отличная штука для розыгрыша лотереи — идеи возникали у меня в голове, как мыльные пузыри в крутящемся барабане машины. Так всегда бывает, когда я остаюсь один в ванной, окруженный белыми плитками, на поверхности которых отражаются, не открывая себя, домашние духи. Да и кому себя открывать? Думаю, они уже потребовали у Ангела Комиссара перевода в другое место. Это была просторная ванная комната, достаточно просторная, чтобы отбросить мысль о том, что здесь мой отец и моя мать опорожняют свои кишечники, разглядывают свои дряблые, обвисшие тела, прощупывают наросты на своей бескровной голизне на предмет опухоли, педантично откладывают для стирки свое грязное белье, не забывая проверить, насколько оно грязное… С укрощением центрифуги я справился. И снова стал бесполезен, без дела, у всех на виду, трясясь от страха как перед приступом. Это домашнее чувство сопровождалось комплексом подавляемых симптомов: я хотел всем помогать, хотел, чтобы мой голос звучал твердо, чтобы улыбка не была мрачной, а щеки не краснели от стыда, который знал меня гораздо глубже, чем те, кто меня сделал, родил и растил, и продолжал делать это до сих пор.

Совместный обед был похож на принудительную очную ставку. Мы садились за стол, летаргичными и не очень голодными, по инерции обмениваясь словами, тайну которых мы забывали, как только возникало подозрение, что они означают некую тайну. К счастью, в тот день мать наготовила горы еды, так что никому из нас не удалось задаться вопросом, куда идет этот мир. Желтоватый цвет наших лиц резко контрастировал с фейерверком блюд на столе. Мы шевелили губами как музыканты, которые плохо умеют читать ноты. Отсутствия музыки мы не замечали точно так же, как не замечали и своего собственного присутствия. Вместо еды мы жевали собственные языки. Но в целом, не произошло ничего необычного, ничего, что навело бы меня на мысль, что отец что-то узнал…

Я встал из-за стола до кофе с ванильным печеньем, пора, уже началась моя смена. Я работал в CD-шопе «Атлантик», продавал диски и кассеты, записывал музыку на заказ, сортировал товар по жанрам — отдельно отечественная музыка, отдельно зарубежная. Хозяин шопа требовал, чтобы ассортимент носителей звука каждый день менялся и на витрине, и на полках, чтобы покупатели видели как можно больше из того, что у нас есть. Он постоянно повторял, что мы предлагаем не товар, а хиты и тренды. Твою мать, куда ни сунься, все умничают.

«Ты опоздал на целых два часа», такими словами встретил меня мой незаменимый коллега.

«Тебе удалось за это время кого-нибудь трахнуть?», спросил я, в надежде, что он провел свободное время как совершеннолетний.

«А теперь еще и издеваешься!», добавил он едко.

«Милан, детка», начал я тираду, «ты работаешь в абсолютно «ин» месте, в самом сердце крупнейшего в городе торгового центра. Парень, ты же просто посреди оазиса. Вокруг тебя стаями бродят телки, а ты? Чем ты занимаешься? Протираешь коробки от дисков и по сто раз в день пересчитываешь сдачу, которая тебе даже не принадлежит». Моя забота о нем имела скорее мужскую, чем корпоративную окраску.

«Твои советы мне не нужны», он понимал, какого хуя я завелся, но делал вид, что не понимает, что речь идет о его хуе.

«Но тебе нужна пизда. Пизда. Пиздища. Правильно? Ну, давай-ка, скажи это вслух, и проблема будет наполовину решена». Наверное, я был с ним слишком резок, семейный обед давал о себе знать.

«Ты просто больной, знаешь», несостоявшийся мужчина бил себя в безволосую грудь.

«Значит, ты не решаешься громко сказать: «Мне нужна пизда», проорал я вместо него. У него было пусто и в штанах, и в голове. Непонятно, откуда он брал свои прыщавые доводы.

«Тебе лечиться нужно», парень еще не научился реагировать на цинизм, а тем более говорить о пиздах. Я мог бы еще сколько угодно выебываться на его счет, но отрыжка заставила меня сократить выступление.

«Послушай меня, мудак несчастный. Если я хоть раз увижу, что ты дрочишь на рабочем месте, лечиться придется тебе». Если бы мне вдруг удалось заставить его расплакаться, я думаю, у него из глаз вместо слез потекла бы сперма.

Он сконцентрировал всю свою ненависть на пачке сигарет и пошел краснеть в каком-нибудь более безопасном месте. Я люблю делать добрые дела совершенно бескорыстно. Доброта должна проявляться спонтанно, или не проявляться вообще.

Тем временем, протиснувшись через нашу мужско-мужскую дискуссию, в магазин вошло несколько покупателей. Потом еще и еще. Делали все они одно и то же. Сначала рассматривали диски, потом начинали рассматривать друг друга, спереди и сзади. Завязывались знакомства, общение на скорую руку, они пряли ушами и, стоя или прогуливаясь, разговаривали о музыке все более увлеченно и раскованно. Что ж, они были более интересным товаром, чем «носители звука». Как будто их прислал сюда коллега Милан — может быть, у них были общие, связанные с хуем проблемы.

Новые посетители все прибывали, они прямо запрыгивали в дверь. Лезли как тараканы: родители тащили за собой детей, парни — девчонок, мужики — баб, настоящий поток выжатых как лимон существ, которые даже не замечали хронического недостатка воздуха в переполненном «Атлантике». Хм, пожалуй, это подходящее имя для места, где молодые и молодящиеся лечат страх одиночества среднего возраста. Терапевтически-расслабленный шум голосов становился все более музыкальным и раскрепощенным. Я чувствовал себя библиотекарем в читальном зале. Хранителем музея на ярмарке. Над входной дверью следовало бы поместить табличку «Выход обязателен» с изображенной на ней схемой движения. Те, кто нашел нужным обратиться ко мне, спрашивали «это что?», и никто не спрашивал «сколько стоит?». Не возникало никаких недоразумений или попыток торговаться, хотя один тип пялился на музыкальные центры и плейеры, решив, что они тоже продаются, и добивался от меня цены за «в комплекте» и за «компоненты». Твою мать, ни они не были покупателями, ни я не был продавцом. Мне захотелось предложить им кофе, но я опасался, что после этого кто-нибудь из них начнет интересоваться, свободен ли туалет. Но они были терпеливы и заняты болтовней в неизвестном им раньше интимном уголке, декорированном дисками, постерами с портретами супер-звезд и концертными афишами. В конце концов, мне не осталось ничего другого, кроме как выключить музыку. Пора им, наконец, придти в себя и вспомнить о своих бумажниках. Тех, кто не понял брейк, я начал преследовать навязчивым вопросом: «Вы что-то ищете?». Тут и наиболее социализированные отщепенцы постепенно стали переходить к стратегии отступления, стараясь избежать моего зоркого взгляда «телохранителя».

Попозже, когда воздух немного расчистился, мое внимание привлекли три типа, которые принялись описывать мне клип песни, которая их интересует — полностью вся хореография и сценография, сколько чернокожих и сколько белых, сколько мужчин и сколько женщин, раздеваются ли они пока поднимают руки, раскачивают ли бедрами и потирают ли ляжки, подпрыгивают ли они на крыше здания или на капоте «кадиллака», курят они или выпивают, у скольких обритые головы, а у скольких хиппи-афро-дред прически, украшают ли их лица розовые очки в роговой оправе или серебряный мейк-ап, открывают ли они рты, когда поют, поют они или рэпуют, что написано на их майках, какого цвета у них шорты, появляются ли в небе над ними вертолеты или полная луна, а за спиной — дорога в прериях или мокрые городские улицы, валяются ли музыканты на кроватях или на пляжах, имеют ли место поцелуи, петинг или романтические объятия, сколько раз показывают гитару, а сколько пупок гитариста. Они запомнили каждую идиотскую деталь клипа и только одного не могли вспомнить — как называется песня и кто ее исполняет. От меня они хотели получить судьбоносный ответ, который позволит им дышать и жить дальше. Я сказал им, что продаю не знание, а диски и кассеты, а им самое лучшее было бы записаться для участия в каком-нибудь музыкальном квизе. Они смотрели на меня смущенными глазами до тех пор, пока я сам не смутился и не начал перед ними извиняться: «Мне ужас как жалко, что это не я снимался в том клипе, но сами понимаете, везде не поспеешь». Только после этого они удалились, торжествующе приплясывая.

Все мы разные, и никто ни в ком не ошибается. Энди Уорхол давно сказал, что в будущем каждый станет на пятнадцать минут звездой, однако в «Атлантике» хронометраж был более продолжительным. Под конец моей смены откуда-то на меня свалилась молодая толстуха, которая целый час пела мне песни, которые она хотела записать. «Мне нужна пати-кассета на любой случай», объяснила она приглушенным тоном, аранжированным запахом пива. Пела она кошмарно, ее английский был такого же уровня. У нее то ли уже была, то ли задерживалась менструация. «А эту узнаешь?», спрашивала она перед тем, как пропищать следующую. «Сестренка, не обязательно всю, можешь только рефрен», я пытался облегчить жизнь и себе и ей. «Я не могу прямо так начать с рефрена, я тебе не джукбокс, еб твою мать», прохрипела она, демонстрируя максимальные возможности своего голоса, который любой ценой стремился быть вокалом. «Я тоже», защищался я с ручкой и блокнотом в руках. «Но у тебя есть жетон», она раздирала мой слух каждым фальшивым звуком. «Сконцентрируйся, мать твою. Это же твоя работа». Она была права. Я неожиданно почувствовал благодарность к этой нахальной безбашенной толстухе. Она поставила меня на один уровень с выключателем и подсоединила к сети. Я присоединялся к ней, когда он запевала. Я был ее басом, ее терцией и ее секретаршей. Я записал все названия, и ее и мои. Они и так теперь стали нашими общими песнями. В конце сеанса я пообещал ей бонусную кассету. «Идет», сказала она запыхавшись, «только пусть будет микс». И еще я сказал, чтобы она не переживала и попросил придти завтра в первой половине дня, именно в первой половине, когда здесь не бывает хозяина. «Он не одобряет бесплатные услуги, понимаешь?». Она поняла. У Милана будет шанс показать себя, подумал я, пока, на всякий случай, провожал ее к выходу. Я постарался сделать ей уникальную универсальную кассету: музыка к порнофильмам, микшированная с музыкой к компьютерным играм. Это был образец продукции «Диджей Хобо продакт». Должно быть, он подействовал, потому что больше я ее не видел.

* * *

По вечерам, обычно в выходные, я ставил музыку в «Лимбе», первопрестольном клубе Нишвила. Идею подал мне Йоби, хозяином «Лимба» был его дальний родственник, знаменитый Аца Барон, известный и сам по себе, и по рассказам о нем. Барон был своего рода городским султаном — он был знаком с законом, а закон был знаком с ним. Я согласился на предложение, из-за денег и со скуки. Я не особо тащился от диджеинга, хотя мне нравилось сидеть одному в кабине, которая отделяет меня от городских отбросов, воображающих себя сливками. Даже всемогущему стробо я был неподвластен. Я был парнем со стороны, тем, кто микширует грув и драйв без малейшего желания микшироваться с клубным племенем. Я не прицеплялся к их электронному поезду. Кроме того, в таких местах обычно пускают музыку для мордобоя, а не музыку для танцев. Клуб не клуб, если он не место встречи, где самовыражаются чокнутые одеревеневшие нарциссы. Для его посетителей он стал своего рода зависимостью. Никто не приходил сюда один, всегда плечом к плечу разные команды, разные группировки, все старались произвести друг на друга впечатление. Атмосфера была напряженная, коллективное упражнение в трансе.

Я не был участником представления, несмотря на то, что в такие вечера Зокс превращался в Диджея Хобо. Нет, я вовсе не вел двойную жизнь. Я думаю, пока ты с родителями, вести двойную жизнь невозможно. Потому что с родителями ты не живешь, хотя ты у них проживаешь. Бывает ли бóльшая иллюзия? А ни одна иллюзия не уживется с шизофренией. Или ты в ней, или подвешен в стеклянном диско-шаре, который подвергается действию дымовой машины и лазерного зубила. Мне больше нравился второй вариант: кружишь над сексуальной лихорадкой, и от тебя отражается каждый луч. Любимым моим развлечением было наблюдать за медленно вращающимся шаром наверху, пытаясь вообразить, насколько холоден и пуст мрак в этом отражателе света. Эта сладкая загадка щекотала меня примерно так же, как самые сексуальные фанк-синкопы из какого-то другого времени, где бас обладал личностью.

«Эй, Хобо, сегодня у меня день рождения», заявил Краса, пока я проверял аппаратуру и наушники.

«Ты еще слишком молод, чтобы праздновать такие события», сказал я, удивляясь тому, что он вообще помнит дату. Краса пританцовывал на месте, типичные движения для парня, который зарабатывает себе на жизнь за стойкой. В «Лимбе» он был одним из «винтиков».

«Можно сделать музыкальную заявку в честь виновника торжества?» спросил он в эйфории.

«Краса, сегодня вечером все дансы и ремиксы — твои», сказал я, чтобы отделаться. «Дай только список». Я подвигал вверх-вниз потенциометры. Пич-контроль фыркал безукоризненно. Ничего не скажешь, «Лимбо» действительно самый престижный клуб в городе. Он продекламировал мне кучу имен с движущейся ленты однократного применения.

«Принято». Я поднял указательный палец в знак того, что хватит меня давить.

Итак, в тот вечер Краса прислал мне столько виски, что мои руки окоченели от скретча. Возможно, потому что это было в первый раз. Я весь превратился в черный винил. Живьем его ел. О пластинках даже не думал — в основном они были не мои, а взяты на время.

«Сегодня вечером ты отрывался даже больше, чем народ», резюмировал Титус. «Прямо душу из них вырвал».

Титус заботился о «народе». Он был «часовым у ворот». Кривоногий, со слишком широкими плечами и слишком широкими бедрами, тяжелой нижней челюстью и птичьими пальцами, стиснутыми в маленькие подвижные кулаки, такой неудачно неуклюжий тип, как будто его мать трахалась с Кинг-Конгом. Он отвечал за безопасность. У него на голове были от природы упругие, шерстяные завитки волос, красная шея, как у индюка, и он важно стоял на входе в «часы пик». «Надо знать, кого запускать», говорил он, щуря свиные глазки. Вход здесь бесплатный, но за выпивку надо платить. «Хаммер», «Блу Эйнджел», «Элефант», «Плейбой» трехцветный. Меню постоянно пополнялось новыми названиями, каждое из которых имело свою фишку. Чтобы распознать, какая из этих фишек твоя требовалось время. Торговля шла как в студенческой столовой. Современная молодежь ждала в очереди. Без очереди нет арифметики. А без арифметики нет организации. Бывали и трипы, я видел сопляков, которые делили «бумажки» на четвертушки, некоторые их глотали, некоторые сосали. В клубе не хватало темных углов, в которых они могли бы скрыть свою безумную жажду как можно более драматичного безумия. Разные лица, разные характеры, разный товар — Титус заботился о том, чтобы все они были гармонично приняты и обслужены в защищенной капсуле Барона. Я имею в виду, защищенной законом. Все в соответствии с принципом хозяина: «Лучше иметь, чем не иметь».

Потом мы пошли к Красе отмечать день рождения. Я был пьян, и чтобы выдержать этот праздник, плохой адреналин и сбивчивые разговоры, мне нужно было добавить еще. Переплетеные тела оценивали друг друга, угощаясь чужим вниманием. Одни выбирали музыку, другие выбирали телок. Танцы спонтанно превратились в объятия и пантомиму полового сношения. Сцены проигрывались быстро, не переходя ни во что реальное, весьма поверхностное трение сглаживало невидимые недоразумения. Никто не утруждал себя танцами один на один. Краса в одной из пауз переоделся. Он хотел быть главным угощением. Этого почти никто не понял. К нему подходили, целовали в щеку и спрашивали, какая комната свободна. Всегда так, один старается, а достается другому. Дружба недолговечна, общение вечно — нежно шептал мне алкоголь, единственное живое существо в этой квартире. Я уже довольно сильно одеревенел от проглоченных градусов, когда появился Барон, в сером, отливающем блеском костюме и серой шелковой рубашке. Это были разные оттенки серого. Он шел плавно как яхта. В руке нес букет красных роз в нарядной бумаге с веточкой папоротника и красным бантиком. Краса бросился ему навстречу, распахнув объятия и издавая восхищенные звуки, но темные непрозрачные глаза и улыбка летучей мыши в одно мгновение охладили его.

«Что это за маньяка ты оставил за стойкой?», прервал он Красины вопли и сопли, прострелив его взглядом, который недвусмысленно сообщал: «мы здесь не в церкви».

Тишина подобно лавине обрушилась на гуляющий народ с очень, очень большой высоты.

Тишина между молнией и ударом грома.

«А, это…», начал было Краса, окаменев как недовершенный памятник. Не было такой стойки, за которой он смог бы спрятаться и остаться там до конца жизни. «Сегодня у меня день рождения, и я…». Звуки, которые он производил, открывая рот, звучали обреченно, вероятно совершенно неосознанно.

Металлический голос прервал писк домашней мыши, которая отчаянно пыталась вернуться в свою клетку: «Твой день рождения закончился три часа назад». У Барона для ночной работы имелся особый тариф. Было очевидно, что больше внимания он уделяет не людям, а времени. И он прав — люди заменимы, а время нет. Я, было, задумался над бренностью жизни. «Это у тебя какой по порядку?», спросил он, не отрывая взгляда от надетого на средний палец правой руки чудовищно большого платинового перстня с красноватым рубином овальной формы. По моей оценке такой инструмент дает полную гарантию, что никому не захочется вызвать тебя на кулачный бой голыми руками. Может, что-то подобное промелькнуло в голове и у Красы, потому что он, вроде как, не сразу понял вопрос. Он растеряно наблюдал, как Барон пальцами левой руки медленно крутит перстень на среднем пальце. Наконец Краса очнулся и проговорил дрожащим голосом: «Двадцать третий».

«Тебе исполнилось двадцать три года, а ты еще не выучил, что мой виски пьют исключительно в моем клубе», его загадочный оскал не выражал никаких чувств. Этот не протянет плачущему малышу бутылочку с молоком. Правда, в присутствии Барона ни один малыш бы и не решился заплакать. Не зашел бы так далеко. По крайней мере, в этой жизни. «А мой виски это не гратис[8]-виски», серый, оголенный взгляд опустился на вляпавшегося из-за незнания парня, который плавал в липкой лужице как обертка от мороженого. «Бывает шотландский виски, ирландский виски, канадский виски, виски Теннеси, виски бурбон. Но не бывает гратис-виски. Кто ты такой, чтобы выдумывать что-то, чего не существует в природе?»

Да, это был такой вопрос, который мог заставить человека даже бессознательно перекреститься и заплевать все вокруг трехкратными плевками через плечо, вопрос высшего порядка, после которого все становится еще хуже, чем ты думал, а твоя жизнь делается настолько плохой, насколько тебе это и суждено.

«Извини, Барон, я просто хотел угостить друзей», Краса скреб ногтями прозрачную стену, которая отделяла его от всякой надежды на избавление. Больше всего ему хотелось броситься к выключателю и погасить свет. Но никакое «щелк» не смогло бы прогнать его страх. Он был у Барона в руках, весь, вместе со своими трусами и носками, которые никому, даже самому Красе больше не понадобятся.

«У тебя нет друзей, когда ты работаешь на меня и на мои деньги», Барон сунул цветы ему в руки. Лепестки роз встали дыбом от страха, что их засунут Красе в рот. Выпитое обострило мое восприятие. «Смотри, чтобы не завяли. Это твое выходное пособие. Я хочу, чтобы до завтрашнего вечера за стойкой все было урегулировано. И чтобы в клубе я тебя больше не видел. Пообщайся побольше с родителями, пусть они займутся твоим воспитанием. Лучше они, чем кто-то еще».

К сожалению, Красе нужны были не родители, а опекуны. Больше некому было просить у Барона прощения. Перед ним был не подавленный, безответственный бармен с полными слез глазами, а выжатая, истончившаяся от интенсивного употребления тряпка грязно-пепельного цвета. Барон насрал на нее, чтобы она стала чище. Возможно. Методичный как метроном, он распространял вокруг себя наэлектризованное тик-таканье. Потом повернулся и ушел, элегантной походкой. Гибкая, зловещая фигура. Свое «прощай» он уже кому было нужно сказал. У безжалостных людей есть врожденное чувство стиля, или они твердо убеждены, что оно у них есть. Суть от этого не меняется. В воздухе стояла вонь, как от пропылившейся бархотки для полировки обуви.

«Похоже, сегодня вечером ему не повезло в покер», услышал я чей-то шепот. Еб твою мать, да его, видно, в отличие от остальных не проняло. Мне удалось начать новую бутылку «гратис-виски» еще до того как остальные разошлись, унося каждый у себя на плече свою фишку. Надо думать, они знали, куда направиться. Никто даже не заметил, что Красе было не до утешений.

* * *

Мать проливала слезы восхищения в адрес фасадов дворцов в стиле барокко, цветной керамической черепицы на крышах церквей, готических аркад, украшенных фресками и ажурных решеток на окнах домов крупной буржуазии в стиле необарокко, статуй святых и королей, неоготических башен церквей, гостиниц в стиле модерн, нарядных парадных входов и лестниц в стиле неоренессанса.

Отец обличал кровожадных гуннов и татар, русские танки и католический скипетр, империю самоубийц и контрабандистов, неслыханные цены на пиво и гуляш.

Говорили они о Будапеште. Хотели подготовить совершеннолетних сыновей к далекому путешествию. Было очевидно, что знания почерпнуты из разных учебников. Мать при этом раскладывала пасьянс, который довольно редко у нее получался. Отец прочищал свой призренский мундштук «Филигран» из серебра с янтарем.

Слушая, как они болтают об уникальном городе, я размышлял об уникальной возможности увидеть живьем калифорнийское безумие под названием «Ред Хот Чили Пеперс». Это мне не понравилось. Размышлять о безумии означает допускать его. А я в безумие не верил. Короче, я не страдал, я просто терпел и ждал. Но и это не помогло. Риста Сантос не объявлялся, даже для того, чтобы поведать мне очередную «алиби-историю» о деньгах, которые все крутятся и крутятся, очевидные, но неощутимые. Он меня всерьез не воспринял. Но всерьез воспринял его я. Для меня он стал человеком с серьезными проблемами.

Я болтался без дела, на каждом шагу сталкиваясь с симптомами переменчивого июня. Пронизывающий до костей ветер разносил слащавый запах цветущих лип. Цвета постоянно менялись, сливаясь в жаркие зеленые факелы. Весна закипала как перегревшаяся машина времени — вирус лета уже расплодился в потном воздухе. Весь город был наполнен влажной пустотой, которая проникала под одежду, под кожу, под земную кору. Я всматривался в прохожих, особенно в тех, кого знал. На их лицах была заметна аллергическая краснота. Это было, в общем-то, все, что я мог сделать. Нужно быть осторожным, когда берешь или даешь деньги в долг.

Я отказался от преследования, а брат отказался от поездки. «Пеперсы» вообще-то и не входили в число его любимых бэндов, он «вовремя» их раскусил, пока они еще были «неизвестными дикарями», и теперь вовсе не умирал от желания реально соприкоснуться с «их мейнстрим-королевством». На самом деле, у брата был свой бэнд, они как раз сейчас вели переговоры с «Срб Рекордсом» насчет выпуска кассеты. А это было хуже, чем пробная запись на набережной Нишавы в часы прогулок пенсионеров. «Но через это надо пройти», резюмировал брат, подчеркивая спартанский дух рок-н-ролла. Нашего рок-н-ролла. Я принял и его доводы, и его деньги. Не стал отказываться, чтобы его не обидеть. Он знал, что мне важно попасть на этот праздник жизни и что я упустил бабло, которое безуспешно попытался вернуть.

«Глупо упустить такой шанс», сказал он, протягивая мне две бумажки по сто марок.

«Но это ощутимо стóит», ответил я.

«Это будет ощутимо стóить Ристе Сантосу», он посмотрел на меня, загадочно поджав губы.

«Тебе виднее», улыбнулся я, и это было лучшим, что я мог сделать. Как можно дальше от горечи мщения. Всему свое время. Мы молчали по-братски, курили и изучали друг друга.

* * *

На Болгарской парковке я застал пеструю толпу челноков и рокеров. Одни прощались с родней, другие давали инструкции остающимся, требуя, чтобы они вслух повторили все, что нужно сделать пока они не вернутся, третьи запихивали в багажники дорожные сумки и здоровенные клетчатые тюки. Каждый был озабочен целью поездки. Они были игроками одной команды, привыкшими к поездкам, они громко выражали недовольство и водителями, и прохожими, и жаркой влажной погодой, и расписанием. Я старался не обращать внимания. Спускались сумерки, быстро стемнело. Я стоял в стороне и смотрел на освещенный бульвар. Он на мой взгляд не ответил. Я отправился в путь без спутников и без багажа.

Стоило нам тронуться, как те, кто постарше, почувствовали голод, а те, кто помладше, — жажду. Шуршание целлофана, звук открывания консервов, чавканье и прихлебывание, перекрикивания и перешептывания, шумная музыка из динамика. Неужели любая поездка должна походить на экскурсию? Мне хотелось побольше тряски и громыхания, но амортизаторы функционировали нормально, и автобус привычно скользил сквозь ночь, в направлении плоского и низкого севера.

Во время стоянки для курильщиков, посреди ничего, ко мне подошла девушка, сияющая вроде какого-то солнца. Тогда я почувствовал. Нечто. Этот запах. Запах женской раздевалки. Рыбный запах, который распространяют тела девочек, когда они раздеваются, отдающий розовыми прокладками и губной помадой. А еще постельным бельем, ванилью, мылом, менструацией, подростковой туалетной водичкой, первыми сигаретами, смешанными с алкоголем-оранжадом.

«Ты тот самый Хобо, правда?», подкралась она в стиле Дениса Ирвина.

«Какой тот самый». Интересно, сколько же нас может быть, улыбнулся я про себя.

«Ну, тот диджей, из «Лимба», прозвучало это так, словно у меня неправильное хобби.

«А-а, этот», сказал я и едва сдержался, чтобы не показать на себя пальцем.

«Тебя легко узнать, ты всегда держишься как паломник». Ничего не скажешь, она стартовала с дистанции бэка. Под ногами моей опознанной персоны скрипел гравий.

«Ты первая, кто говорит мне такое». Я вдруг осознал, как чувствует себя защитник, неожиданно встретившийся взглядом с вратарем противника: бешеная наглость это не способ забить гол.

«Да ладно, наверное, у других просто не было случая», она перехватила у меня мяч без нарушения.

Совершенно определенно, подобное слышишь не каждый день, независимо от того, где находишься — на поле или на трибунах. Я посмотрел на нее, с любопытством вывернув шею. Длинные, прямые, светлые волосы цвета ромашки, мутно-зеленые глаза, узкое лицо, светлое как девичья комната, три-четыре прыщика, которые ей никак не удается выдавить, стройная шея, на которой просвечивают сосуды — она была существом особым, существом, прячущимся в грубой джинсовой куртке. Грудь, бедра, попа, ноги — ничего этого не было видно в маслянистом полумраке. Я увидел кое-что другое. Маленькие, беззащитные ступни в поблескивающих сандалиях из золотистых нитей, изумительно ухоженные, накрашенные черным лаком ногти на ногах, ногти на руках подстрижены коротко, по-мужски, с маленькими полумесяцами, пальцы как змейки, прикрепленные к ладоням. Передо мной была мерцающая белизна экрана только что выключенного телевизора. Тело, с которым ничего не происходит, — маятник ужаса, достаточно ленивый, чтобы наслаждаться жизнью. Я скукожился как татуировка без разрешения, сделанная мелкими уколами.

Теперь была моя очередь спросить: «А кто ты?»

Я видел, что она ждала подобного идиотского жеста вежливости.

«Не знаю», она пожала плечами. «Я с собой не знакома. Зачем мне это?»

Я не мог понять, то ли она от природы чокнутая, то ли старалась произвести такое впечатление. Для любой атаки было еще рано.

«Эй, полегче», сказал я, следя за лучом фонарика, которым один из спутников освещал дорогу до ближайшего куста. Себе он хотел помочь или другим? «Я не собирался рассматривать твою ладонь», объяснил я свои намерения, глядя на нее из-под ресниц как всякий воспитанный парень.

«А ты видел женщину в белом, которая становится другой женщиной в белом?». Мне показалось, что она говорит типа как гадалка. Она продолжала, не замечая моего иронического молчания.

«Она откровенно обидчива, ей не нужно говорить, что она верна, потому что она искренна как лед, как огонь. Она не идет на сделку с чувствами. Она ребенок, который вовремя сказал своим родителям «прощайте».

Она проговорила все это без запинки. Она не спешила сменить пластинку. Как кто-то, кто понял, что невозможно «перейти к делу».

«Нормально», сказал я с сочувствием, «я тоже прошел через это. Но сейчас меня интересует другое. Кто ты?»

Вообще-то это был полушутливый диалог, и при том куда более реальный, чем наше путешествие. Наконец она сказала, без поддразнивания: «Узнаешь, если завтра будешь со мной».

Я согласился, очень, очень хорошо сознавая, что не хочу ничего узнавать. Мечта не должна становиться явью — этим ограничивалась моя вера. Она же верила, что «ангелы тратят наше время». Мне не подходила компания ангелов, но я думал, что могу с ними побороться, и мудро спустился с неба на землю: «Хороший фильм заставляет время остановиться». «Конечно», слышал я «по-тибетски» эхо ее голоса, «как только я с чем-то кончаю, тут же с ним и прощаюсь».

Я согласился с ней, это было единственным способом избежать кошмара ее исповеди. Она не была чокнутой. Она была ребенком с долгим «е». Она была еще много чем или кем, но те другие ее лики не были для меня важны. У ребенка можно научиться, как плакать из-за того, что не можешь что-то иметь. И как никогда не оставаться ночью без дела. Мне стало жалко, что мы едем не на поезде. В поезде можно жить, а в автобусе тебя болтает из стороны в сторону, и ты ждешь следующей остановки.

Наутро нас выгрузили у стадиона «Киш», это открытый стадион для игры в гандбол, где соревнования чередовались с концертами и где в тот вечер выступали «Пеперсы». Рядом были запаркованы автобусы с загребскими и люблянскими номерами, набитые потягивающимися пассажирами, такими же помятыми, как и мы. Проходя друг мимо друга, мы молча обменивались взглядами и только. Та история осталось ого-го как далеко в прошлом, недосказанной и так там и застрявшей.

Водитель, человек из турагентства, торопившийся на китайский рынок, объяснил нам, где купить билеты на метро и как ими пользоваться, исключительно «красной» линией, сколько станций отделяет нас от улицы Ваци, от здания Парламента, какой мост нужно перейти, чтобы легче всего добраться до Рыбацкого бастиона или до Крепости. Мы договорились насчет времени сбора и обратного отправления автобуса, а потом двинулись завоевывать Будапешт. Меня Бог туристом не создал, но по каким-то причинам он оказался ко мне милостив, потому что и Даница, моя дорожная знакомая, была той же породы.

«Экскурсия по городу мне похуй», по-шоферски круто отвергла она возможность любого шопинга. «Давай поищем, где здесь наливают темное пиво».

«Да, да», с благодарностью проворковал я, «это наш шанс попробовать настоящее темное пиво, а не газированный раствор карамели из Бечея». До этого мы с ней по очереди потягивали из моей фляжки.

«Здесь любое пиво — настоящее», она обратила мое внимание на то, что мы далеко от дома.

И северный ветер был настоящим, и крутой эскалатор был настоящим, и светящиеся рекламные щиты были настоящими, и метро было настоящим, и книги в руках пассажиров были настоящими, и они на самом деле читали в те несколько минут, пока продолжалась поездка. И негромкая, аккуратная толпа в центре была настоящей, и коричневый bockbier[9] «Амстел» в полулитровых бутылках был настоящим. Но сам город в каком-то смысле настоящим не был. Он казался мне культурно-историческим памятником из мрамора и марципана с точным временем на каждом перекрестке. Люди, которые нас окружали, были покрыты патиной еще в большей степени, чем все эти музейные кулисы. Молчаливые, равнодушные, хмурые, упакованные в розоватый жирок и невыразительную, безликую одежду, они оставались как бы неподходящим материалом для тотальной реставрации, которая проводилась в их столице. Короче, я в первый раз был в Будапеште и, может быть, поэтому подумал, что не случайно порно-индустрия из целой Европы переселилась теперь именно сюда. Когда я сказал об этом Данице, она яростно потянула носом воздух, закатила глаза и процедила: «Ух, я так ненавижу этих туристов, что готова прямо здесь тебе отсосать». Мы тащились по набережной Пешты, вокруг слышались лающие резкие звуки немецкого языка, щелканье фотоаппаратов, жужжание кинокамер, этих карманных моделей для обеспечения портативной вечности. Я молчал и пялился на гладкую поверхность Дуная, ослепленный его мутным свинцовым блеском. Он мощно гнал воду, побеждая время, полный презрения к этому севшему здесь на мель городу с его маниакально величественными мостами, разукрашенными крепостными стенами и скрывающимися за ними зданиями. Город же, со своей стороны, каждым своим обтесанным камнем благодарил за монаршью милость Великую Воду, которая пощадила и не затопила его. До поры до времени. Я наслаждался приглушенным шумом течения, который смешивался с ворожбой Даницы.

«Я серьезно», сказала она, когда мы приближались к Цепному мосту. Обзор все больше закрывали каменные львы, чванливые в своей рабски спокойной громадности. Должно быть, они что-то символизировали.

«Правда, хочешь я это сделаю?», Даница была вполне конкретна. Я попытался улыбнуться улыбкой льва, хотя и не представлял себе, как они это делают. Я обнял ее и поцеловал в шею. Она вывернулась. «Не надо. У меня менс». Я опять почувствовал тот самый запах. Он был сильнее реки и львов. Я отказался, не зная, собственно, от чего отказываюсь. Тем не менее, в животе у меня заиграло. И перестало как только львы остались позади. Мммм. Мазохизм занятие не для людей. Для них — пускать кровь, это то лекарство, которое лечит все болезни. Думаю, львы знали эту тайну, поэтому они так вызывающе портили панораму крылатой реки.

Потом был концерт. Когда наступили центрально-европейские сумерки, когда толстое равнинное солнце улеглось за горизонтом, начали подтягиваться туристы одного дня с отекшими ногами, смешиваясь с местными новоиспеченными рокерами. Молодые венгры и венгерки были все, как по приказу, одеты в черные майки «Металика», «Антракс» и «Айрон мейден». Соцреализм и хеви-метал под ручку прогуливались с одного конца стадиона на другой, ненадолго задерживаясь перед сценой, чтобы удостовериться в наличии «американского оборудования». Думаю, они не знали, чего ждать от заявленного сногсшибательного представления. А эти ринулись в стейдж так, как будто их кто-то вытащил из кровати, забитой групп-герлами, грохоча по очереди то по голове, то по животу, то по ногам. Без объявления, без извинений, без предупреждения. Им было насрать на подвальную подземную жизнь Будапешта. У них был убийственный звук и еще более убийственная позиция: прежде чем мы расстанемся и разойдемся навечно, каждый должен отработать свое. Жутко накачанные и жутко наэлектризованные Энтони Кидис и Фли между песнями что-то обсуждали, профессиональные до бешенства. Они были круче и производили больше шума, чем публика. Правда, Даница старалась, подпрыгивала, визжала, пела, в то время как я порхал вокруг нее. У меня снова заиграло вокруг пупка, теплота распространялась все ниже и ниже. Она засунула язык мне в ухо, прорычав: «Что это такое?», «Джеймс Браун», проорал я, оставив свой язык во рту. Только без сентиментальных выходок, призывали сверху «Пеперсы». И это было правильно. Я видел белых сынов Джеймса Брауна, разъяренных голых громил. Под конец ударник стащил с себя пестрые шорты, нагнулся и великодушно показал нам задницу. Задница была мускулистой, эффектной как у манекенщика. Задница дала звуковой сигнал, означавший конец концерта.

Пока автобус гнал назад, пассажиры показывали друг другу купленные сувениры, заранее радуясь предстоящей перепродаже. Я, подавленный присутствием Даницы, слушал, как они выкрикивают цены, и клевал носом. Сейчас она сидела рядом со мной. Головой я прислонился к окну, стекло было таким же грязным, как и мое лицо. За окном было ничего не видно, внутри смотреть было не на что. Даница перебирала названия песен, которые «Пеперсы» не исполнили. «У каждого есть свои любимые», защищал я их. «Но это их песни», не соглашалась она с моей позицией. «Вот именно поэтому», малодушно продолжал я, «может они им надоели до смерти». На миг она замолчала, ей не трудно было сообразить, что я говорю не о репертуаре. «А что это ты так скис?» спросила она меня возмущенно. Мне понадобилось некоторое время, чтобы придумать ответ: «Горюю, что мой одеколон выветрился». Она приблизила лицо и обнюхала меня. «Нет, пахнет так же хорошо». Раздраженным тоном, выражающим, что она меня достала, я процедил: «Это главным образом пот и слегка хлопок». На меня накатило гадское ироничное настроение. «Не пизди», отрезала она, «это пахнет твоя кожа». Пиздя в свой собственный адрес, я сказал: «Так ведь всегда речь идет о чьей-то коже, разве нет?» Я никак не мог сообразить, опизденело ли и ей, но, во всяком случае, она замолчала. Эту перемену я мог только приветствовать. Путешествие продолжалось.

Я по-прежнему пялился в окно. Там было мое отражение, вписанное в мрачный фон. Перед ним мне не нужно было оправдываться. Да и перед ней тоже. Ёб твою мать, мы выдержали всю ту прогулку, даже не взявшись за руки, зачем сейчас портить поездку. Так гораздо больше пробирает, нет что ли? Нет, мне совсем не было плохо. Может быть только немного грустно, но грусть это в порядке вещей. В сущности, я чувствовал себя чисто, если понятно, что я имею в виду. Одиночество настигает каждого. Оно самая сильная химия — разливается по всему телу, проникает повсюду, даже в те места, про которые ты и не знал, что они у тебя есть. Проблема только в том, что ты никогда не бываешь один. Стоит себе в этом признаться, и становится легче. Из-за молчания Даницы у меня поднялось настроение. Это была тишина такого рода, что в ней можно было ясно услышать как «эго» надувается, пуская пар как кипящая вода, которая ждет, что в нее бросят какие-нибудь листья, травки или целиком растения. Я вздохнул, поцеловал ее в щеку и сунул ей бутылку водки, которую незадолго до этого купил, на всякий случай. Чтоб выпить. Оказалось, это был правильный шаг. Я имею в виду, покупка водки. В противном случае, мне было бы совсем нечего ей предложить. Она взяла бутылку, отпила маленький, дегустационный глоток, подождала результата, подрагивая длинными ресницами, а потом закинула голову и, опираясь затылком на спинку сидения, влила в себя необходимую дозу. Тестирование было закончено, и мы могли полностью отдаться напитку. А что еще делать в компании утомленного паломника, возвращающегося домой? Я не любил раздумывать о выборе, я ей так и сказал. Она заявила, что о таком не говорят, а затем очень, очень доверительным тоном прошептала: «Я могу быть своя в доску только тогда, когда у меня с кем-то связь».

«Это то, что меня мучает», прокашлял я признание.

«С какой стати это может мучить тебя?». Она посмотрела на меня, как на впавшего в детство маразматика, удивленная тем, что видит.

«Потому что я хотел бы, чтобы ты не была уж очень своя в доску», сказал я, вытирая рот.

«То, чего хочешь, вовсе не всегда то, чего хочешь хотеть». Она положила голову мне на плечо. Как-то по-кошачьи.

Да, она действительно умела говорить такие вещи, которые ты слушаешь каждый день, но никогда не слышишь. Важные безболезненные вещи, которые с тобой происходят для порядка, только для того, чтобы сделать твою жизнь достаточно бессмысленной и легкой.

Пока я так потихоньку обмозговывал все это, одурманенный водкой и воздухом в автобусе, Даница заснула, не выпуская моей руки. Это не помешало мне развлечься. «Ю мэйк май харт синг. Ю мэйк ми эвритинг. Ю мув ми», покачивался я на сидении под слова и рифф, который скользил от высшей до низшей точки моего позвоночника. Да, это была поездка, о которой мечтает каждый Ковальски. «Бэйб, ай тинк ай лав ю», пел я версию Хендрикса, уверенный, что «Троггсы» не имеют ничего против. «Бат ай вона ноу фор шур! О, бэйб, плиз! Сак ит ту ми ван мор тайм»[10]. Я искренне обрадовался, что есть такой гимн любви, под который могу присягнуть и я.

Когда Даница проснулась, я уже отключился. От водки, от исполнения песен, от нежностей, от пересказывания того, что она вслух видела во сне, когда спала на моем плече. Вскоре отключилась и она. Мне хотелось подремать, и я прислонился к ее плечу. Это было последнее прикосновение, которое я запомнил перед тем, как погрузиться а алкогольную нирвану.

Позже, садясь в такси, она бросила мне: «Если не вернешься, я тебя ждать не буду». Ха, классная фраза для прощания двух психов. Даница была чем-то большим, чем королева идиотских алиби. Она знала, что мне некуда возвращаться. «Если ты не вернешься, я тебя ждать не буду». Эх. Я не вернулся, но я ее ждал. Правда, не там.

* * *

Я пришел в «Лимбо» немного раньше, мы договорились встретиться с Кинки, чтобы я передал диски, которые купил для нее в Будапеште. Кинки была моей старой подружкой, насколько старой, настолько же и подружкой. Я и сам удивляюсь тому, сколько лет мы дружим. Не знаю, почему мы так долго терпели друг друга, но я не из тех, кто задается такими вопросами. Просто наше общение продолжалось и продолжалось, и было именно этим, общением. Мы вместе оттрубили четыре года в гимназии, и, думаю, именно она убедила меня поступить на юридический факультет. Я сделал это, хотя большой необходимости не было. С тех пор она носит это прозвище — Кинки[11]. Дал его я — она была от природы хай[12]. Веселая «даб-девчонка», непослушные глаза, непослушные волосы, непослушная попа. Ее ничто не могло остановить — подъем и спуск, подъем и падение, и так далее, ритм за ритмом. У нее был «пробег». Настоящая кинки. Так это прозвище и осталось, и превратилось в имя. Мы не остались. Я имею в виду, на факсе. Первым из «храма науки» свалил я, и даже не заметил, когда это произошло. Кинки дотянула до конца последнего курса и только после этого всех их послала к известной матери. Все-таки ей потребовалось время, чтобы оторвать их от себя, или себя от них, со временем это стало, к сожалению, главным вопросом ее жизни. Мне это не мешало, я и так не особо интересовался ответами. Да и людьми. Хотя вторых полностью избежать не мог. Особенно в «Лимбе».

«О, Хобо, с чего это ты так рано? Пришел с нами повидаться?». Псевдоофициантки завладели стойкой, наслаждаясь своими сигаретами и своими позами. Я не был точно уверен, они выбирали позу, или поза выбирала их. В любом случае они были неизбежны. Точно так же как Титус, который беседовал с ними из-за стойки, расслабленный и одновременно сконцентрированный как боксер в углу ринга перед началом матча. Он складывал и вычитал, прикидывая, какой приход будет от предстоящего клабинга.

«У меня тут свидание с подружкой», сказал я, надеясь, что это достаточно веская причина, чтобы мне предложили выпить.

«А, вот как. Хочешь, чтобы мы посмотрели как ты трахаешься?». Хозяйки ночи своими усмешками и грубым мужским юмором умеют добиться, чтобы у тебя никогда не встало. Вполне объяснимо, они делали мужскую работу — развлекали себя и других, без ухаживаний и сюсюканья, могли дать в зубы и получить сами, нюхали грязное белье, обмениваясь им друг с другом. Было похоже, что никто не может поставить под угрозу их развлечение, и я ценил их усилия, тот способ, которым, потея, зарабатывало свой хлеб это принадлежащее хозяину женское мясо. Ведь и я сам был частью инвентаря Ацы Барона.

«В этом клубе траханье запрещено, разве не так?». Я закурил сигарету и присоединился к компании курильщиков. «Или же просто запрещено об этом рассказывать?»

«Да без проблем, Хобо, мы же свои люди», подключился Титус и подвинул ко мне щедро наполненный стакан. Мы молча чокнулись. Я предчувствовал что-то из ряда вон выходящее. Так оно и было.

«Команда, да?», сказал я, чувствуя, как мои рецепторы наслаждаются бурбоном, и как он жжет нижние слои моего живота. Ничего не скажешь, эта эссенция из Кентукки никогда не обманывает.

«Команда?», Титус вопросительно приподнял брови и развел руками. «Семья, дорогой мой, семья. Как ты не понимаешь?». Его улыбка была скорее хитрой, чем притворной. Настоящий «часовой у ворот».

«Понимаю», я кивнул головой насчет следующей порции бурбона, «значит — каждый с каждым».

«Значит, никто с тобой, а ты со всеми», сказала одна из «семейных» участниц оргий. Это выглядело как упрек, как стрижка черной овцы на глазах всего стада. Черная овца заблеяла: «Слишком много семей на этом свете». Я поднял стакан в знак того, что сдаюсь, и выпил за их находчивость…

Кинки вошла в полузатемненный, наспех отремонтированный подвал, покачивая бедрами, словно ходит с хула-хупом на теле. Я знал, что адресовано это не мне. Мы приветствовали друг друга продолжительным объятием, обменялись несколькими «хм-хм» взглядами и пошли в самое удаленное сепаре[13]. Я крикнул, чтобы принесли еще немного «стрейт[14] Кентакки». Кинки разделяла мои вкусы, по крайней мере, относительно выпивки и кое-чего еще. Вместо бурбона появился Титус — такой стрейт, что стрейтовее быть не может. «Тебе не следует здесь находиться», обратился он к Кинки. Она с дамской ловкостью достала сигарету и наклонилась в мою сторону, ожидая огня. Я дал ей прикурить, осветив ее продолговатое лицо, которое все целиком превратилось в гард[15]. Я улыбнулся ей, а потом, пока улыбка сходила с моего лица, обернулся к Титусу и очень, очень по-фраерски промяукал: «Она со мной».

Титус посмотрел на меня в упор, блеск в его прозрачно-серых глазах сменился чем-то другим, чем-то гораздо более мутным. «Ты уверен?», спросил он.

Я был вынужден осмотреть его заботливым взглядом — от живота и вниз. Задницу он носил спереди, с раззявленным анусом и торчащими волосками. Как это я раньше не заметил? Да, как уже было сказано, я не из тех, кто особо интересуется людьми. Разумеется, во мне говорило тщеславие, но я считал, что им потребуется некоторое время, чтобы меня раскусить. «Эй, Титус, мы же семья. Разве ты забыл?»

«Я не забыл. Ты забыл», и он вытянул указательный палец в моем направлении. Этот жест типа «но-но» мне не понравился.

«А что же это я забыл?». Мне показалось, что у него подрагивает подбородок, а может это он так жевал резинку.

«Правило клуба», сказал он.

«Какое правило?», спросил я. «Когда я пью — не проливаю. Когда писаю — писаю в писсуар. Когда с кем-то разговариваю — не ору так, что меня все слышат. То есть — никому не мешаю. И даже выполняю музыкальные заявки гостей и членов семьи». Я бросил на него взгляд, который говорил: «Не показывай на меня пальцем, ведь я могу его откусить».

«Хобо, ты прекрасно знаешь, что ей сюда вход запрещен». Пальцем он больше не тыкал.

«Титус, твое дело гости и покупатели, а не мои друзья». Я ущипнул Кинки за щеку. «За них отвечаю я. Гарантирую. Ясно?»

«А я отвечаю за тебя. И гарантирую. Ясно?» «Часовой у ворот» не хотел сдавать свою территорию без боя. Только вот я-то не был его территорией. «Конечно, ясно», на всякий случай успокоил его я. «Значит, у меня двойная охрана. Так тем более нет проблем»

Титус пожал плечами, но это не означало, что он сдается. Это было просто знаком. Он сказал: «Проблем нет. Но есть много дерьма. Наверное, так оно и должно быть».

«Что поделаешь», согласился я, «работа есть работа»

Титус отказался от дальнейших уговоров, хотя его улыбка говорила о чем-то другом. Он отошел к стойке, спустя мгновение появился заказанный виски. Он помахал мне рукой, по обыкновению. Я ответил тем же, но стакан поднял не за него, а за Кинки. Она отлично держалась, пока мы общались с Титусом. Мы с ней чокнулись как обрученные и отпили по глотку.

«У тебя шея не одеревенела?», спросил я ее сочувственно.

«Нет, потолок здесь — самая интересная часть».

«Здесь и диско-шар есть», заметил я грустно.

«Ага. Настоящий памятник».

«Также как и этот Титус», дополнил я ее впечатления. «Живой памятник».

«Не преувеличивай».

«Черт побери, Кинки, это правда». Бурбон делал во мне свое дело. «Отрицательные типы всегда правы. Но фишка в том, что быть отрицательным типом нелегко»

«Думаешь?» она посмотрела на меня как циничный трезвенник.

«Знаю», сказал я, а к грусти во мне примешивались другие близкие чувства.

Мы оба знали. Я имею в виду, знали, из-за чего Титус разыграл это сраное представление «может — не может». В городе уже некоторое время ходили слухи, что Кинки положительная. Она была подходящим типажом для таких сплетен. Она еблась и с пьяницами, и с наркоманами, но это была ее жизнь. Кроме того, лучше прожить свою жизнь, а не чужую. Но ее начали избегать и обходить стороной. Когда до нее доперло, про что фильм, она стала еще более публичной. Она била их по голове тем самым крестом, на котором они ее распинали. И несколько раз устроила в «Лимбе» полный дурдом, так что ее в конце концов выставили, запретив вообще появляться. Думаю, она как раз чего-то такого и добивалась, хотела стать «запрещенной особой». Зачем бы ей иначе хватать Титуса за яйца на глазах у его публики, очень, очень громко спрашивая его: «Чего ты боишься, если у тебя есть яйца?». Она умела обращаться с кем угодно. И со мной умела.

«Это тебе». Я дал ей диски.

«Стóящие?», она рассматривала их как колоду карт.

«Ты же сама их просила, разве нет?»

«А ты их не слушал?», спросила она.

«Я утратил привычку заниматься этим дома».

«Зокс, когда-нибудь ты станешь настоящим диджеем», сказал она. «Может быть, пришло время и мне начать называть тебя Хобо».

Я вздохнул. Не видно конца поучениям. Не видно конца чужим заботам. Вот и ей не сиделось на месте, она тащила на своих хрупких плечах всю любовь этого мира. По какому праву и для кого — спросят однажды, закрывая ее большие темные глаза.

«Сколько я тебе должна?».

Я снова вздохнул.

Она не повторила вопроса. Поняла. Как я уже сказал, у Кинки был «пробег».

«Я вчера встретила Бокана. Он сказал, что послал свой бэнд на хуй».

«Да. Сейчас пишет роман о своем рок-н-ролльном опыте».

«Он никогда не сдается».

«Понимаешь, похоже, мой брат настоящая художественная натура, жаль, что он не умеет это скрывать».

«Ты своего брата любишь», она прикончила свой виски так, словно это был тост за братскую любовь или что-то еще более сокровенное.

«Я об этом не думал», я не стал присоединяться к ее тосту. Свой виски я выпил залпом и за себя самого.

На самом деле это не Бокан послал на хуй свой бэнд, на хуй их всех послал Пижон Гиле, владелец фирмы звукозаписи «Срб Рекордс». Он сказал им, кассету записать можно, но только пусть сначала сделают для него несколько джинглов. Ему нужна была реклама для его радиостанции. Пижон Гиле был местным мультимедиа-магнатом, который любой разговор заканчивал рассказами о том, какие у него развитые и необыкновенно умные для своего возраста дети. Бокан отказался от такого предложения, ему показалось, что его шантажируют и пытаются специально унизить. Но если поразмыслить, любая работа подразумевает какую-нибудь гадость. Разумеется, мой брат ничего такого не думал. Я имею в виду, не думал так о работе. Таким образом, обе стороны дело просрали. А когда его друзья-коллеги, ну, группа, обвинили его в высокомерии, Бокан послал их на хер и вышел из «проекта», который считал своим детищем. В конечном счете, никто из бэнда и не протестовал против распада группы. В сущности, группа у них так и не сложилась. Знаю это наверняка, потому что сам был на нескольких репетициях. Я не стал портить им развлечение, тем более что никто из них и так толком не развлекался. Типичные местные дилетанты — пять минут поиграют, а потом целый час обсуждают игру. И каждый в мельчайших деталях пересказывает свою музыкальную партию. Беда только в том, что это были воображаемые, никогда не исполненные партии. Им явно не хватало выступлений в неведомых миру уголках юго-глуши и еще много всякого другого, что вызывало серьезный дискомфорт в их чувствительных, но плохо слышащих ушах. Как будто только у них одних были уши. А, может, они на самом деле хотели быть единственной публикой для самих себя.

Тем временем клуб начал заполняться. Попахивало «людьми дела». Я пошел проводить Кинки к выходу. Титус стоял рядом со стойкой и пилкой подтачивал ногти. Проходя мимо, Кинки подмигнула ему, он посмотрел на нее так, словно у него в этот момент сломался ноготь. Мы вышли на улицу, мне нужно было подышать, вдохнуть немного свежих выхлопных газов. «Здесь деньги зарабатывают каторжным трудом», Кинки закатилась смехом, она долго сдерживалась, и сейчас смех просто лез из нее. «Но к тебе это не относится», она сжала мою руку. «Ты — халявщик». «Тебе виднее», пробормотал я и поцеловал ее в лоб. Мы повторили наше долгое и жаркое объятие, которое исполнили при встрече, и договорились вскоре повидаться, после чего она упорхнула в ночь, а я полез назад в грохочущую звуками берлогу. Титус подпиливал ногти еще более тщательно, со стороны казалось, что он исполняет пируэты, только без шеста и стрингов. «С каждым днем все тупее», подумал я и направился к своей кабине. Пора было начинать программу.

Народ становился все более непристойным. Толкотня им не мешала. Они растекались по подиуму, каждую минуту останавливаясь, как будто проходили через вращающиеся стеклянные двери, и перекрикивались с теми, кто стоял у стен. Спотыкались о ритм, судорожно сжимая в руках свои стаканы и сигареты — единственных партнеров, на которых они могли опереться. Искусственно тусклый свет, вертясь, падал сверху, со стороны, и изнутри все это выглядело как галдящая долина теней. Им пришлось немного подтолкнуть меня, пока моя техника не тронулась с места, и — понеслось. Грохот разорвал пустоту, равновесие вакуума было нарушено. Мистери трейн[16]? Нет, это был мистери шинобус[17]. Только без рельсов. Но зато здесь был стробо, верный друг моих ночей и других мраков.

Вскоре один из мраков осветился. Где-то там, в близком далеке, просветлело: Риста Сантос шептал что-то пикантное скалящейся блондинке, прижавшись к ней всем телом. Он буквально стиснул ее.

Я подозвал одного из подручных мальчишек, поблизости всегда вертелось несколько заинтересованных, попросил заменить меня и разрешил оттянуться по полной программе в деле «разогрева атмосферы». А сам направился поприветствовать старого доброго компаньона. Наконец-то нашлось развлечение и для меня. Я проталкивался через толпу без единого «извините» или «позвольте». Разгулявшиеся призраки сами уступали мне дорогу, словно понимали, что перед ними человек, который не может ждать. В мгновение ока я оказался возле прижавшейся друг к другу парочки и прервал их тисканье.

Увидев меня, Риста Сантос приветственно раскукарекался, в таком же стиле он был и одет: полукричаще-полуофициально. «О! Никак музыка приближается к нам лично!»

«Ага. Сейчас я тебе сыграю», я сдержался, чтобы не врезать ему.

Сантос не сдавался, сохраняя позитивное расположение духа: «Хе-хе, это что, диджейский юмор?»

«Нет, это у меня в крови сахар упал. Но теперь, когда я тебя увидел, мне сразу стало лучше». Я сжимал зубы, стараясь не расплескать свой настрой.

«Должно быть, друзья нужны именно для этого», ответил он мне, уверенный, что ирония как всегда сослужит ему службу. Но даже для иронии необходимо обладать хоть каким-то талантом.

«Видишь ли», я втянул голову в плечи, «друзья много для чего могут пригодиться».

«Только без извращений, Зокс», он театрально прикрыл телом свою подружку.

Его идиотизм развился так сильно, что у него вылетело из головы, что я не из тех, кого он может очаровать. Или я действительно выглядел настолько глупо? Сантосова блондинка презрительно смотрела сквозь меня, и я в любой момент мог ждать, что она попросит меня отодвинуться в сторону, чтобы ее сразу видели все, кто входит в дверь «Лимбо». Она смотрела на меня как на портье, который мучительно пытается понять, чем отель отличается от мотеля. Мое раздражение не заслуживало и капли ее бесценного платинового внимания.

«Итак», к моему голосу вернулась баритональная уверенность в себе, «ты перестал прятаться».

«Прятаться? О чем это ты?» Сантос выглядел изумленным.

«Зачем ты сюда притащился?», я не сводил глаз с его пробора. «Отдать мне деньги или продемонстрировать новую киску?».

«Эй, Зокс, не кипятись», его «ша-ла-ла» тон начал мутировать.

«Это я еще только разогреваюсь». Я приподнялся на цыпочки, чтобы ему лучше был виден груз, который он взвалил мне на спину.

Мышцы на его лице дрогнули. Он что-то почувствовал. Меня.

«Сантос», я положил руку ему на плечо, такой тренерский жест. «Это важно. Мы должны поговорить. Здесь слишком шумно. Давай выйдем, а?» Его низкий прямоугольный лоб стал влажным от пота. Мы задыхались от молчания. «Извини», обратился я к его сопровождающей, хотя трудно было понять, кто здесь кого сопровождает. «Нет проблем», ответила она. Она по-прежнему меня не замечала и старалась это подчеркнуть. Сантос посмотрел на нее с некоторым удивлением, словно его покоробило ее равнодушие. Она его бросила. Настоящая дама, знает, что друзья имеют преимущество. Отшила нас обоих. Браво. Я потянул растерянного Ристу к выходу.

Мы остановились на парковке клуба, в стороне от народа, толкавшегося у входа в «Лимбо». Риста Сантос был моего роста, то есть ссутулившиеся сто восемьдесят и еще большой палец сантиметров. Если уж приходится, то я предпочитаю драться с людьми не ниже себя. Коренастый коротышка — это запакованная коробка, и неизвестно, что в ней за подарок. Можно ошибиться в оценке — их или их солнечного сплетения — а все только потому, что приходится наклоняться, чтобы увидеть глаза, когда собираешься треснуть им по башке.

Сантос вытащил пачку сигарет и как на базаре принялся торговаться и уговаривать: «Слушай, ну, может, хватит уже канючить? Ты что, действительно считаешь, что я не отдал бы тебе, если бы у меня было?»

«Нет, я ничего не считаю», я почувствовал зуд в районе темени. Но не стал чесать, чтобы он не понял меня неправильно и не отреагировал неосмотрительно.

«Ладно, чего ты от меня хочешь?», спросил он у воздуха, который сгущался между нами.

«Хочу перед тобой извиниться», сказал я очень, очень многозначительно. «Сантос, извини, что я просил у тебя свои деньги. Извини, что ты мне их не возвращаешь целую вечность. Извини, что ты меня держишь за лоха. Извини, что сейчас я разъебу тебя по полной программе». Я нанес ему два молниеносных удара в голову, один за другим, одной рукой. Ну, теперь он действительно был изумлен, изумлен настолько, что даже забыл упасть. Он не мог поверить, что это происходит с ним. Пошатывался, выдыхая неразборчивые ругательства. Его лицо напоминало запотевшее и потрескавшееся лобовое стекло. Я двинул ему еще раз, потом еще раз. Это были короткие резкие удары без замаха. Но попадали они туда, куда нужно. Наконец он собрался, посерьезнел, поднял руку, требуя передышки. Я подождал, когда он выплюнет на ладонь зуб и попрощается с ним. Потом как следует размахнулся и вдарил, целясь в свежую дыру у него во рту. Он рухнул как подкошенный, безо всякой театральности. И теперь в полубессознательном состоянии извивался и катался по асфальту, завывая как сирена пожарной машины. Я дал ему приподняться и врезал ногой в живот. На этот раз я пощадил его голову, так как не хотел испачкать кровью свои туфли от Чезаре Пачотти. Я продолжил пинать и топтать солидно наполненное тело Сантоса, я кружил вокруг него, выбирая новые и новые места. Их становилось все меньше. Ситуация была у меня под контролем.

Становилось довольно скучно, но тут я заметил в правом ухе Сантоса серьгу. Схватил его за шею и поставил на колени. «Чью это ты серьгу носишь? Может, одну из моих?». Он хрипел и судорожно дергал головой, как будто очнулся в улье.

«Не надо», проскулил он умоляюще, пока я поглаживал мочку его уха.

«Извини, мне надо проверить», сказал я голосом банковского служащего в окошке операций с наличными. Я сорвал серьгу, решительный рывок вниз и готово. Впился в нее взглядом как золотоискатель. Она была вся в крови, но я увидел, что сделана она не моими руками. Сантос вопил и вопил, хотя ухо было на месте. Только на мочке остался надрыв, как на кромке бумаги. «Товар не мой», я положил серьгу в нагрудный карман его рубашки. «Дилер ты никакой, Сантос». Мне было жуть как неприятно видеть его стоящим на коленях, и я вмазал ему в висок, после чего он снова во весь рост растянулся на парковке, как брошенный прогоревший глушитель, которому еще ждать и ждать, когда его разъест ржавчина. Я оставил его стонать, блевать и думать об обороте капитала и «финишной прямой».

«Это хорошо, что ты не устроил разборку здесь», бросил мне Титус, когда я остановился возле стойки выпить чего-нибудь покрепче — крепкое снимает напряжение — и собраться с силами, чтобы вернуться в кабину и продолжить заниматься «саундом» и «лайтом»[18].

«Для тебя — хорошо», отрезал я, не глядя на торчащие завитки волос «часового у ворот», сгреб пару банок пива и отправился общаться с пластинками. У них много чему можно научиться.

* * *

Некоторое время спустя появился Барон, в черной шелковой куртке «Пьер Карден», похожей на модель «спитфайер», только без молний на рукавах. Куртку окружали три вампирки. Барон любил повторять, что женщины самые хорошие телохранители: они с нежностью относятся к телу своего хозяина и порвут любого, кто к нему приблизится. Хм, я, правда, не воспринимал его как любимчика, даже самые гнилые поклонники трипа, все эти говенные наркоманы, не решились бы в своих галлюцинациях увидеть его в таком качестве. По мне, когда приходится пресмыкаться и прислуживать, ни в коем случае не следует проявлять нежность.

Сразу было видно, что вошел Барон — все хотели с ним, с главным, поздороваться, массово поднимали в знак приветствия стаканы, сопровождая это пламенными, сияющими улыбками, белевшими и мерцавшими в раскаленном спиде, который оттеснял в тень общий «лайт» клуба. Но обменяться с ним рукопожатием могли только определенные лица. И, кстати, это вовсе не было притворством. Я своими глазами видел, как тени Барона отделали какого-то кретина, который полез лично выразить Барону свой восторг тем фактом, что увидел его. Двое оттащили его за уши до клозета, а там он из писсуара сожрал собственное говно. Готов спорить, что после этого он стал еще более горячим поклонником Ацы Барона.

Клубная программа закончилась, на повестке дня теперь была программа домашняя. Дело в том, что одна из вампирок стала манекенщицей, думаю, не без помощи Барона. В этот день у нее была первая съемка, и теперь она в знак благодарности устраивала «вечеринку». Для Барона и его «команды». От таких приглашений не отказываются — и вовсе не из-за того, что это возможность развлечься, просто этого требует корпоративная дисциплина «команды». Ладно, нормально, что касается меня, алкоголь был неотъемлемой частью моей работы. Одной пьянкой меньше, одной больше, чего тут оправдываться?

Квартира была «папина и мамина», безумно комфортабельная и пестрая, как камень тигровый глаз: массивные каменные лампы и абажуры, похожие на препарированные крылья фламинго с ориентальными узорами-талисманами, вазы из китайского фарфора и из «европейской» глины, смертоносно тяжелые, хрустальные миски для фруктов, растущих в джунглях, массивные медные подсвечники, мемуарные сувениры с блошиных рынков, разбросанных по всем столицам мира, зеркало от пола до потолка, экзотические красно-зелено-коричнево-желтые растения с латинскими и индийскими названиями, которые невозможно выговорить, встроенные шкафы, замаскированные художественными репродукциями. Да, здесь было много, много купленного искусства, но не было и следа от тех, кто вбухал сюда столько деньжищ. Просто невозможно было представить, что здесь живут какие-то родители. Может, и они где-нибудь устроили вечеринку в честь будущей карьеры дочери. Меня очень забавляла эта воображаемая картина: до тошноты воспитанные фэнси-старперы зажигают перед своими утомленными сверстниками, убеждая их, что отставать от своих детей вредно для здоровья. Правда, возможно, что на самом деле папа был владельцем агентства моделей, а мама — креативным модельером. Вампирка, виновница торжества, была вся, вплоть до тампона, папина и мамина. И Баронова. Я уверен, никто из них никому не мешал.

Разумеется, в центре квартиры, она же художественная галерея, находился Его величество Бар, встроенный в стену «салона для приема гостей», он был похож на камин без пепла и углей. Думаю, весь этот, простоявший несколько войн, алкоголь горел дольше, чем самые благородные дубовые и буковые поленья. Такая компания безусловно располагала к хорошему настроению.

Значит, как я уже сказал, вампирок было три, и каждая из них старалась быть в центре внимания, добиться чего было совсем не легко. Во-первых, здесь были и другие женщины, игравшие в разврат, во-вторых, большинство присутствующих мужчин сгорало от желания угостить Барона своим «эксклюзивным» трипом. Братва разыгрывала спектакль для своего хозяина. Барон приглядывался к предложениям, но не форсировал. Он их спокойно взвешивал. Я имею в виду людей, а не их трипы. Кроме того, он берег себя для виновницы торжества. Все присутствующие знали, кого Барон будет трахать этой ночью. Для начала. Я наблюдал за тем, как он рассматривает своих наемников и свою напарницу по сегодняшней ночной ебле. Он ничего не излучал, только впитывал. Этот спокойный, всасывающий взгляд заставил меня задать себе вопрос, а бывало ли с Бароном такое, чтобы кто-нибудь сорвал его планы, ну хотя бы в отношении траханья. Вот ведь чудеса, алкоголь сделал меня раболепным. Но особого беспокойства у меня это не вызвало. Из всех, кто здесь был, больше других должна была беспокоиться виновница торжества. Ее ждал напряженный, эмоциональный труд, труд, требующий и инициативы, и умения покоряться, а сейчас ее окружала химическая атмосфера, противостоять которой было нелегко. Барон дал ей немного помучиться, а потом увел в другую комнату. Ему не хотелось соваться в пизду, мертвую от наркотиков. Кстати, у него был очень, очень правильный подход к ебле. Когда дама валится с ног от выпивки и дури, тут не до удовольствия, остается только хлестать ее по щекам, пока трахаешь, но от такого быстро устаешь, конечно, если ты не из тех.

Как только Барон удалился, чтобы довести до логического завершения дело, из-за которого пришел и ради которого привел сюда нас, начался полный бардак. Все хотели «чего-нибудь покрепче» и скоро вообще перестали замечать друг друга. Одна из оставшихся двух вампирок не скрывала ярости, вызванной предпочтением Барона. Не знаю, была ли она взбешена тем, что пролетела мимо ебли с Бароном, после чего могла бы без забот прожить целую неделю, или тем, что до утренней зари Барон ей все-таки вставит, но будет это только после того как он оттянет ее соперницу так, что после нее она вся провоняет чужой расквашенной пиздой. А вдруг еще Барон пожелает отсос с продолжительным вылизыванием… Такая грязь, это был перебор даже для нее. Она не переставала фыркать, даже когда нюхала, так что пришлось обратить ее внимание на то, что «это же кокс, детка» и что он на дереве не растет. Если бы могла, она бы всех их повесила на этом самом дереве. Очень быстро она тотально улетела и, цепляясь то за одного, то за другого, с трудом заковыляла в сторону ванной. Она успела раньше меня, а у меня алкоголь переместился из головы в мочевой пузырь, и мне не оставалось ничего другого как переминаться с ноги на ногу перед дверью ванной и молить Бога, чтобы она вышла как можно скорее. Она вышла на удивление быстро. На ногах продержалась до первого дивана и заснула еще до того, как на него рухнула. Я глубоко вдохнул воздух, голубоватый от дыма, и шагнул в ванную, весь сжавшись. Молниеносным движением расстегнул ширинку, вытащил искомое и выпустил первую струю прямо на сидение и плитки. Я даже не закрыл дверь. Последовала вторая струя, на этот раз я попал в унитаз. Найдя траекторию, я с блаженством продолжил отливать. Потом нажал ручку сливного бачка и тут увидел огромную какашку, которая застряла в горловине унитаза. Как здоровенный трехконечный крючок для ловли очень крупной рыбы в канализации. Вода ничего не могла ей сделать — ни сдвинуть с места, ни, тем более, расчленить на куски. Нагнувшись, я внимательно рассмотрел ее. В длину она была, должно быть, сантиметров тридцать. Ничего подобного я никогда в жизни не видел. Ну и ну, какая же должна быть дырка в жопе у этой вампирки, подумал я, удивленный и даже ошеломленный, не снимая руки с ручки бачка. Какашка наблюдала за мной очень, очень спокойно, она не воняла и была гладкой как пивная бутылка. Что же эта девушка сделала с собой, что высрала такое чудо? «Эй, люди!», закричал я, «Идите сюда, смотрите!». Один за другим, вся компания собралась в ванной и уставилась на этого питона из говна. Все недоумевали, как ей это удалось. Это было ее величайшим произведением. Третья вампирка предложила: «Давайте ее выебем», но победил коллективный скепсис. «Теперь уже поздно». Мы несколько раз спускали воду, пытались лить из шланга с душем, открутив кран до максимального напора. Бестолку. Говно победило. Мы чувствовали грусть и усталость. Больше ничего нельзя было сделать. Вечеринка закончилась.

* * *

Я нализался, обкурился, от скуки нажрался, смешал все, что можно. Одному Богу известно, чем я себя пичкал в тот вечер. А потом вырубился. Обрыв пленки. Блэкаут[19] поджидал меня на старом месте. Мой безымянный Ангел Хранитель дал мне ногой под зад, и я снова был в дороге. Фильм прерывался по мере моего передвижения, каждый раз, когда я останавливался блевануть, ко мне ненадолго возвращалось сознание. Я шагал, согнувшись пополам, в положении молящегося, пересчитывал бордюрные камни, спотыкался, падал, стараясь упасть вперед, потому что живот не так уязвим, как позвоночник, ощупывал ободранные колени, кровь через брюки не просачивалась, обливался потом в пыли, а пыль была колкой как шлак. Ладони, локти, нос, лоб, подбородок — я чувствовал их только тогда, когда падал и нащупывал новую ссадину, новый порез, новую рану. Я был слишком не в себе, чтобы чувствовать боль. Чувствовал только мурашки, которые блуждали по моему телу. И головокружение, я прямо слышал, как крутится все у меня в мозгу. Я пробирался дальше и дальше через отвратительный утренний свет, этот скупой свет больного солнца падал на меня и только на меня. Я не смел глянуть наверх, знал, что вместо неба увижу драную грязную занавеску, за которой проглядывают какие-то дорогие мне, знакомые люди. Проклятье, я даже знаю, что они мне скажут: «Долго ж тебя не было, Хобо». Я рыскал взглядом вокруг себя, глаза вылезали из орбит и снова возвращались в глазницы. Нигде ни одного газона, скамейки или хотя бы припаркованного автомобиля, под который я мог бы залечь, спрятанный и защищенный, один на один со своим бредом, тошнотой, предательством. За мной оставались ошметки содранной кожи. Это хорошо, пронеслось вдруг в моей голове, где все было взболтано, ведь если я потеряюсь, по этим кусочкам можно проследить мой путь и где-нибудь меня обнаружить.

Стоп, погодите, я вовсе не хочу, чтобы меня нашли. Я возвращался домой — есть ли что-нибудь более грустное, чем это? Я проклинал свой вонючий страх, некоторое время это помогало мне сохранять себя как единое целое. Но длилось это не долго. Новый обрыв пленки.

Следующее, что я вспоминаю, это моя попытка открыть входную дверь. Ключ не входит в замок. Приходится присесть на корточки, чтобы попытаться засунуть его в замочную скважину. Прицеливаюсь снова и снова, держась другой рукой за дверную ручку, чтобы не загреметь вниз по ступенькам. Каждая новая попытка усиливает дрожь в руке, которая сжимает ключ. Я по-прежнему не попадаю ключом в скважину, но я слишком пьян, чтобы нервничать. Да и чего мне дергаться? Это ведь не обычная задача, это вызов. У меня в распоряжении все время этого мира. Кто это сказал, что замок легче взломать, чем открыть ключом? Никто? Отлично, значит, эта мысль принадлежит мне. Вот так открытие. Молодец, Хобо, ты действительно знаешь жизнь. Я настолько увлекся, обмозговывая тонкости жизни, что не заметил, как ключ попал в замочную скважину. Когда это наконец до меня доперло, я даже не особенно обрадовался. Все равно, рано или поздно это должно было произойти. В том смысле, что к каждому замку есть свой ключ. Что с того? Мне удавались и гораздо более крупные и глупые фокусы. Ну, ладно, с этим я тоже справился. Что теперь? Массирую шею и внимательно рассматриваю глазок в двери. Как это я раньше его не заметил? Концентрируюсь и высоко вскидываю голову. Нужно бы повернуть ключ в замке и войти, правда? Продолжаю массировать шею. Снова обрыв пленки.

Следующее, что я помню, — стены помогают мне, пока я прохожу через узкий коридор. Вхожу в тишину гостиной. Вижу брата, он лежит на полу, рядом с обеденным столом. Похоже, и у него была бурная ночь. Интересно, что за гулянка свалила его с ног? Обхожу стол и приближаюсь к нему, наклоняюсь и бормочу: «Скотина, где же твоя кондиция?» Не слышу ни храпа, ни стонов, ни вообще какой-нибудь реакции. Трясу его, но сам я в таких руинах, что у меня нет шанса сдвинуть его с места. Со стоном валюсь на бок. Боль в плече заставляет меня приподняться и расположиться на своей заднице. Сейчас бы мне не помешала сигарета. Да, мне нужна сигарета. И мне нужно пиво. Нет, нет, не думай о пиве, оно недоступно. По крайней мере, еще некоторое время. Ладно, сигарета тоже должна помочь. Вытаскиваю помятую пачку, сую в рот сигарету, но теперь никак не могу найти зажигалку. Где-то она притаилась, гадина. Зажигалки как зонты, вечно теряются и потом находятся, но никогда не бывает, чтобы нашлись в тот момент, когда действительно нужно. Раскинув ноги, поворачиваюсь и ощупываю карманы Бокановых брюк. Бестолку, зажигалки нет как не было. Хоть тебе газ, хоть бензин, нет зажигалки — нет огня. Зажав во рту сигарету с мокрым и помятым фильтром, я снова расталкиваю брата, но он по-прежнему — ноль внимания. Окаменел от дури и лежит как поваленный памятник. «Ну, ты, не позорь меня», пробубнил я и начал шлепать его по щекам, осторожно, но упорно, как это делают медсестры в кинофильмах, где они влюбляются в неправильного, неисправимого мужчину-пациента. А где тот мужчина, который не пациент, спрашивает моя внутренняя женщина, в то время как я сам спрашиваю себя, откуда взялась кровь на моих ладонях. Минуту назад ее не было, что за хрень? Тут я заметил, что глаза брата открыты, но он меня, совершенно точно, не видит. Взгляд у него очень, очень странный, какой-то тормознутый и стеклянный. Я схватил его за голову и заорал: «Какого хуя! То ты надо мной издеваешься, то пугаешь!". Но не услышал его ликующего «Буу!». Я не отводил взгляда от его угасших глаз, в которых не было света. Потом отвел. Ёб твою мать, да его голова мокрая от крови, вся левая сторона! Засранец, когда же он научится быть осторожным! Надо остановить кровь, хотя бы руками. Я панически завертел головой, мне нужен был какой-нибудь платок, тряпка, полотенца все в ванной, перевязать рану подошла бы и скатерть, но скатерти тоже не было. Единственное, что оказалось под рукой, это пистолет. Он мне не поможет. Кровь сочилась между моими пальцами. Остановить кровь, остановить кровь. Стоп! Неужели я действительно видел пистолет? Что за глюки! Я узнал отцовский ТТ. Боже, за что мне такое! Мне казалось, что меня напополам распиливают пилой. Я услышал дыхание. Очень, очень громкое и хриплое дыхание. Я прижал ухо к груди брата. По-прежнему слышалось дыхание. Ёеее, это же мое дыхание, и оно словно говорит мне: «Все-таки он его нашел». «Все-таки он его нашел», повторяю я вслух и осторожно опускаю окровавленную голову на пол. Тише, нужно время, чтобы человек проснулся. Или заснул. Желудок поднимается к горлу, давит на глотку, надо встать. Иду на кухню, опираюсь обеими руками на раковину, меня рвет чем-то желтым и зеленым. На блевоту капают слезы. Возвращаюсь в гостиную, проверить, не кончился ли кошмар. Но то же самое тело не исчезло, по-прежнему лежит неподвижно. Отсюда оно выглядит как видение. Не решаюсь подойти. Стою в дверях и весь трясусь, охваченный лихорадкой и скрученный судорогой. В конце концов, чтобы полностью не развалиться на куски, поворачиваюсь и выхожу вон. Качусь вниз сквозь пустоту и остаюсь лежать на полу, под лестницей. Не хочу, чтобы брат видел как я плачу.

* * *

Вскоре понаехали. Каждой твари по паре, а особенно много ментов. Менты в форме и менты в костюмах и куртках, а кроме того их дотошные помощники: люди-фотографы, люди-пинцеты, люди-пакеты, люди-перчатки. Врач, который назывался патологоанатом. К одному из прибывших обращались «господин судья». Все они, разумеется, держатся очень деловито, знают, как вести себя в такой ситуации. Я чувствовал себя потерянным в этой толпе профессионалов, растоптанным, я был не в состоянии противостоять их любопытству. Инспекторы в штатском важничали, старались выглядеть серьезнее, чем сама судьба, они шныряли по всему дому, казалось, проходя сквозь стены, чтобы обнаружить, что скрыто под моющимися обоями, заглядывали за комод с антикварными часами, под диван с подушками, слежавшимися из-за сидения перед телевизором, рылись в личных вещах всей семьи безо всякой логики, искали прошлогодний снег, приподнимая простыни и покрывала на всех кроватях, одни из которых выглядели как брачные, а другие как добрачные, важно кивали головами и обменивались косыми взглядами. Человекообразные менты знали, что ищут, им нужно было узнать, как он откинул коньки. Они допрашивали всех, кто им попадался, особенно меня, при этом никто из них, ни один, не выразил своего соболезнования, и за это я был им благодарен.

Отец появился через некоторое время. После того как ему сообщили, что произошло, он первым делом бросился договариваться с родственниками, чтобы матери, пока, ничего не говорили и как можно дольше удерживали ее подальше от дома. Он считал, что ее нужно подготовить, он покупал себе время, чтобы оттянуть материнскую истерику и все остальные неизбежные ужасы, которые за этим последуют. Когда отец в конце концов приехал, он старался держаться собрано. Принимая соболезнования, он благодарил присутствующих так, словно извиняется перед ними за эту огромную и неожиданную неприятность. Я слышал его знакомый, хорошо смазанный, несколько оторопевший голос, голос человека, которого что-то, весьма шокирующее, оторвало от важных дел.

А потом его действительно оторвало: он увидел меня. Мне было очень, очень ясно видно, этого он не ожидал. Похоже, ему сообщили не все детали. Или же само собой подразумевалось, который именно из его сыновей может совершить такой беспардонный и глупый поступок. Он обезумевшим взглядом смотрел на стоявшее перед ним привидение. Привидение было слишком сильно похоже на его старшего сына. И было живым. Он затряс головой, не веря своим глазам. Его желтое до того момента лицо вдруг побледнело так, как будто в него выплеснули разом ведро побелки. Только тут он сломался. Молча похлопал меня по плечу, словно я совершил какой-то подвиг. Да, в его пафосном наборе способов выражения чувств имелся и этот джеклондонский жест потерпевшего поражение человека, который умеет проигрывать. Мне захотелось сказать ему: «Извини», и я так и не простил себе, что не сказал это. Должно быть, он почувствовал мое бешенство, потому что тут же шмыгнул к кожаным молодцам-ментам и потребовал, чтобы ему в деталях рассказали, что произошло. Судя по тому, как он себя вел, я сделал вывод, что с некоторыми из них он хорошо знаком. Официальные и благоухающие «афтершейвом» менты сообщили ему факты и реконструировали события. Бокан сначала сделал один выстрел в стену, они показали отцу отверстие, из которого была извлечена пуля, и только потом выстрелил себе в голову. Умный мальчик. Сначала опробовал пистолет, все-таки это был отцовский ТТ. Может быть, он засомневался, а вдруг это просто какая-то трофейная игрушка. Было бы унизительно приставить пистолет к виску, нажать на спуск и услышать «щелк», или не услышать ничего. В настоящую игру не ввязываются, имея в руке пистолет с пустым магазином или застрявшей в стволе пулей. Такой конфуз может стать унижением на всю оставшуюся жизнь. А Бокан не хотел, не дай Бог, оказаться таким юношей-неудачиком. Если уж собираешься что-то сделать, сделай как надо. Я почувствовал, что горжусь его мужским воспитанием. Он не обманул моих представлений о нем, даже несмотря на всю эту жуть. Да, люди, это мой декаденствующий брат. Моя плоть, моя кровь — я впервые думал о нем в таком духе. Он заслужил всю мою печаль. Пока отец объяснял, откуда у него пистолет и почему нет на него разрешения: «Зачем мне разрешение, если это подарок вашего шефа», сказал он, в комнату вошли двое с носилками. Они, вероятно, тоже были участниками официальной процедуры. Во всяком случае, они не казались более или менее важными или неважными, чем все остальные, кто находился сейчас в доме. Коротко подстриженный мент в двубортном клетчатом пиджаке подошел к ним и что-то сказал, тихо, но решительно и строго, словно допрашивая их. Разговор шепотом длился недолго. Самодовольный ментяра сделал им знак, они подошли к моему неподвижному брату, ловко и осторожно положили его на носилки и накрыли белой простыней. Простыня была свежевыглаженной, с выцветшей от стирки и кипячения печатью. Она показалась мне продезинфицированной. Я не отрывая глаз и затаив дыхание пялился на нее и чувствовал невыносимую жажду. Я бы не отказался глотнуть чего-нибудь из нашего домашнего бара. Но момент был неподходящим, потому что они были не гости.

«Что это ты делаешь?», дернулся отец, увидев носилки.

«Выполняю свою работу», сказал один.

Отец глянул в лицо седоватому человечку с бородавкой под самым носом: «Зечевич, что это значит?», спросил он его мрачно.

«Тело придется забрать», сказал человечек, к которому все обращались «господин судья».

«Тело? Какое еще тело? Это мой сын», рявкнул отец, замахав руками.

Человечек поправил узел своего галстука: «Джордже, я понимаю, тебе тяжело, но ничего не могу поделать. Таков закон. Необходимо произвести вскрытие».

Дрожа от ярости, отец сделал рукой такое движение, словно приказывает прекратить представление, после чего аккуратно одетый коротышка схватился за телефон. Он позвонил закону, испуганно повторяя слова «сын» и «вскрытие», затем напряженно, мыча время от времени «мммм», выслушал, что сообщает закон. Когда с комментариями закона было покончено, он махнул телефонной трубкой в сторону следователя. Тот подошел и взял трубку. Пока он приглушенно что-то говорил в нее, его равнодушный взгляд был устремлен в какую-то недоступную даль. «Похоже, все чисто», выдохнул он в трубку. Да, вопрос решен. Если нет следов насилия, отпадает необходимость кромсать тело. Положив трубку, он процедил: «Отвезите его в морг». Те двое пожали плечами, сказали: «ладно», подняли носилки и неторопливо удалились. На типа с бородавкой под носом они даже не взглянули.

На этот раз отец никак не отреагировал. Официальные лица — тоже. Хотя был такой момент, когда я подумал, что они хотят увести и меня. Не знаю, откуда возникло такое впечатление. Может, я осознал, что за химия у меня внутри, или же химия сама заявляла о себе так, как этого требуют химические законы. Постольку, поскольку на мою легкую паранойю никто не обращал внимания, я снова почувствовал похмельную жажду. Пришлось сдержаться, потому что, думаю, было бы неприлично просто так взять и пойти на кухню, а там налить себе чего-нибудь покрепче. Вдруг это оказалось бы нарушением закона? Короче, я остался на месте как приклеенный, пошатываясь и наблюдая за ментурой. Они перешептывались, игнорируя отца и не скрывая желания показать ему, что они тоже «кто-то и что-то», что они на такие картины насмотрелись и что весь этот театр для них просто повседневная морока. И что они никому не позволяют морочить себя больше, чем нужно для того, чтобы констатировать факт смерти, вырвавшей из жизни еще одного невинного человека. Они работают со смертью в каких-то других, недоступных для всех остальных местах. Им приходится обрабатывать любую смерть. Это тайна, которую никому не открыть. Правда, я и не пытался, меня их тайна не интересовала. Единственное, что мне было интересно, так это узнать на чьих плечах сидит моя голова. Ох, мне казалось, что даже моя слюна имеет привкус алкоголя, однако ухоженная, с хмурыми лицами, ментура, наслаждаясь своей неприкасаемостью, упорно делала вид, что не замечает моих страданий кающегося грешника без единой капли транса в себе. Вскоре они ушли, унося с собой свои вымученные позы, а мы с отцом остались корчиться и задыхаться среди нахлынувших в дом родственников.

Не успел я выпить и третьей рюмки, как услышал неразборчивые голоса и приглушенный шум. Готов поклясться, воздух в комнате завибрировал, когда там появилась мать. Она влетела как фурия, я с трудом узнал ее. Я почти испугался ее деформированного лица с новыми тиками и новыми морщинами. Пустой, зияющий взгляд, глаз как будто совсем нет. Распатланные волосы, мятое платье, сломанный каблук. К счастью, на ней была очень, очень качественная косметика, которая не потекла даже от моря слез. Как последний слабак, я почувствовал стыд из-за ее причитаний. Но я не был последним слабаком, просто мне мешало, что мать в роли скорбящей матери закатила сцену. А причитать она не умела, поэтому получился визг. Пытаясь ее успокоить, я подбежал к ней и обнял, со стороны это напоминало эпизод боя без правил. Она колотила меня кулаками по лицу, по шее, по груди, внятно крича: «Почему? Почему?». Я себя не спрашивал, «почему». Насчет отца не знаю, было видно, что он старается держаться как взрослый мужчина, у которого есть сыновья. Хорошо это или плохо, но он принял мужское решение. Пока она остервенело колотила меня кулаками и царапала, я вспомнил, что она иногда говорила мне: «Ты вылитый отец, просто кусок его задницы».

Должен признать, родители всегда делали все, чтобы я чувствовал себя несчастным. Я с этим смирился давно. Таковы наши железы, они выделяют что-то странное и извращенное, похожее на нас самих. Длинные ухоженные ногти матери были в моей крови. Я по-прежнему не спрашивал себя «почему». Тем не менее, я почувствовал благодарность к тетке и отцу, когда они ее от меня оторвали. Теперь я мог вернуться на кухню и допить ту свою рюмку.

Истерика получила новое содержание — вместо «почему» теперь слышались крики «где он». По всей квартире разносились полные отчаяния вопли. Каждый вовлекал каждого в свою партию причитаний и утешений. Для похорон никто себя не берег. Алкоголь в моих венах размышлял о том, что диагноз всегда один и тот же — какой невыносимой ни была бы боль, люди всегда еще невыносимее. Мне действительно стало легче, когда приехала «скорая» и появились люди в серовато-белых халатах. Им было не впервой спешить на помощь моей матери. Вот у кого было чему поучиться. Началась новая серия — уговоров и призывов успокоиться. У врача была смуглая кожа, бронзовый загар от природы. Малоподвижный и флегматичный, очки у него постоянно съезжали, когда он наклонялся над матерью, виднелись его сине-желтые носки. Молниеносно сверкнул шприц в руках толстой усатой медсестры. Одой рукой она расчистила дорогу среди заботливых родственников, другой начала раздевать пациента. Я воспользовался моментом и прокрался на кухню, где меня ждала новая выпивка. Она была мне нужна как никогда. Я весь прокис от ожидания, когда же все это кончится. А никак не кончалось. Я пошел в ванную и почистил зубы.

* * *

Брат уже плавал в формальдегиде, когда мать проснулась. Она со стоном подняла голову с мокрой от слюны подушки. Она щурилась через почерневшие веки, словно отвращение не давало ей открыть глаза. Тем не менее, меня она узнала. В какой-то момент, пытаясь оттолкнуть меня, ее обессилевшая рука задела мою щеку. Мне стало неприятно. Захотелось провалиться прямо на этом месте. Было страшно дышать, я весь превратился в какую-то требуху. Ее ладонь была такой же ледяной, как пот, от которого промокла моя одежда. Бледная, как застиранное черное, она казалась мне то сонной тенью, то дохлой вороной. Но меня было не обмануть. У нее внутри вращался огненный шар. Я видел, что она все предала анафеме. «Мне нужно его увидеть», ее воображение обезумело. «Я должна его спросить, почему он это сделал». Повисла мертвая тишина. Я молчал изо всех сил, полностью парализованный, только кадык предательски ходил вверх-вниз. Отец подскочил со стаканом воды, она с отвращением его оттолкнула. Ее вопрос было не утопить в стакане воды. Отец не отступал. Смочил пальцы и стал нежно массировать лоб матери. Гнусавым голосом он повторял ее имя, а другой рукой разглаживал складки ее платья. Я больше не мог это переносить. Сжал ее руку — бессмысленное проявление поддержки — и очень, очень скользящим шагом удалился. Я уполз в ванную, поплескал себе в лицо холодной водой и еще раз почистил зубы.

А немного позже началось. Забившись между буфетом и плитой, я курил бездымные сигареты, глотал неощутимый алкоголь и прикидывал, как бы мне свалить из дома. Там, за стенами квартиры, я был бы чуть менее лишним, чуть более незаметным. Кроме всего прочего я нуждался в какой-нибудь музыке. Я слышал, как мать зовет Бокана и молился, чтобы кто-нибудь из соседей врубил радио. Но напрасно. Все были, понимаете ли, до чертиков обходительны. Так что в моей ситуации я был как медведь в ловушке: лежишь на дне глубокой ямы со сломанными костями и точно знаешь, что за тобой придут, что про тебя не забудут. Потом я услышал звон разлетающихся осколков стекла, сопровождающийся криками. Я рванул на второй этаж нашей квартиры и увидел суетящихся родственников, которые борются с разъяренной матерью, стараясь при этом, чтоб она не упала. Потом они дотащили ее до дивана, надеясь успокоить ее тем шумом, который производили, казалось, что они устанавливают в спальне стиральную машину. Ну, хоть какой-то толк от них есть. Я заметил несколько капель крови на паркете под окном. Ничего страшного. Отец, правда, думал иначе. Он был в таком ужасе, что дал матери пощечину, крича шипящим голосом, словно кто-то вырывает у него язык. «Успокойся же ты, прошу тебя! Как тебе не стыдно?». В конце концов, и его прорвало, и ему изменила профессиональная выдержка, и он показал свое истинное лицо. Я схватил его так, как будто он весь был одной шеей, он не сопротивлялся, не хотел, чтобы от его рубашки оторвались пуговицы. Я перетащил его в другой конец комнаты, с очень, очень сочными ругательствами в его адрес. Мне было приятно смотреть, как он стирает слюни со своего резинового лица. Через несколько минут подъехала «скорая». Похоже, они ждали в засаде. Констатировали поверхностные порезы и повторно применили интра-ультра-венозно-оральную комбинацию. Пока они возились с матерью, ее рот сложился в гадкую демоническую улыбку. Он оставался начеку. Мне показалось, что так выглядит кошмарный навязчивый сон.

Хоть у нее и не хватило храбрости выброситься из окна, я знал, что с таблетками все может оказаться по-другому. Таблетки были менее болезненным и более радикальным решением. Кроме того, мать уже к ним очень привыкла. У нее был целый фармацевтический склад: успокоительное, снотворное, для снижения давления, для очистки сосудов головы, сердечное, болеутоляющее, одурманивающие, тонизирующее. Выбрасывая в помойное ведро все эти медикаменты, я обнаружил в нем отцовский мундштук с надписью «Филигрань, мэйд ин Призрен», он был сломан. Хм, такое на него не похоже. Мундштук был его настоящим талисманом, если он его не сосал, то постукивал им о край письменного стола, приводя в порядок свою «летящую документацию», а иногда указывал им на кого-нибудь из нас, сообщая важные жизненные истины. Вдруг меня осенило, я вспомнил, что этот мундштук ему подарил Бокан, несколько лет назад, на день рождения. Надо же, как люди меняются.

* * *

В нашем доме сразу после похорон началось бдение. Понятное дело, из-за матери. Было ясно как божий день, что она не примирится ни с собой, ни с Богом — и себя и Его она считала виновными в смерти Бокана. Нас, остальных, некогда «ближних», она в расчет не принимала. «Человек ко всему привыкает, но только не мать», сказала тетка, которая приехала к своей родной сестре «на всякий случай», наверное, чтобы закрыть ей глаза. Тетка говорила, что перечная мята хороша для нервов, а яблочный уксус лучше всего утоляет жажду.

Мать тихо таяла, не поддаваясь нашим увещеваниям. Меня смущало то, как она держится — она увядала как дама. У нее было такое выражение лица, как будто она больше никогда не заплачет. Сморщенная кожа обвисла, открыв находящиеся на нужном месте правильной формы бесполезные кости. Я думаю, что тот, кто теряет красоту из-за любви, заслуживает уважения. Мне хотелось верить, что и моя мать одна из тех, кто ломается, столкнувшись с тем, что в этом мире нет ничего возвышенного. Целыми днями она раскачивала свое увядшее тело в кресле-качалке (вроде бы, это был чей-то подарок на день рождения?), перелистывая семейные альбомы. Она порвала все фотографии, где были Бокан и я в любой комбинации. Она рассматривала — а правильнее сказать — изучала исключительно те, на которых была она сама когда-то давно — молодая, восторженная, скромная, нетерпеливая. Те, на которых она не была матерью. Из школьных времен у нее были только фотографии всего класса, школьницей она ни разу не снималась одна.

Мы трое — отец, тетка и я — не спускали с нее глаз. Дежурили посменно. Я выводил ее на террасу, во двор — мы останавливались, прислушиваясь к шуму соседских детей, которые бегали на улице, и я воспринимал это как невыносимую храбрость. Я сопровождал ее до ванной комнаты, дежурил под дверью туалета, напряженно прислушиваясь к тому, что там происходит — любая задержка воспринималась как сигнал тревоги. После выполненного задания я забивался куда-нибудь в угол, прячась от собственной истерики, сломленный несчастьем, отупевший от тревоги. Валялся среди незагашенных окурков. Я дошел до ручки. Я не знал, куда себя девать. За стенами дома, в городе, было еще хуже, все совершенно как всегда. И небо над Нишвилом, и люди без дома, и кофейни без людей, и опустевшие улицы, и теснящиеся автомобили, и уже высоко поднявшаяся трава и местные собаки с поджатыми хвостами — все подстерегали меня и спешили поделиться тем, что когда они узнали, у них внутри словно «что-то оборвалось».

В один из тех дней, когда мы все еще не залечили раны от пронесшейся рядом смерти, в солнечный послеполуденный час я рухнул в ноги матери. Глядя на ее толстые щиколотки и заношенные тапки (еще один подарок на день рождения?), я закурил сигарету, потом приподнялся, встал на колени и выпустил дым прямо ей в лицо. Подействовало. Она с отвращением сморщилась. Не важно, в те дни ей и так все было противно. Я просто хотел, чтобы она меня заметила. Мне надо было сказать ей нечто важное. «Послушай», я массировал виски, «это не самоубийство. Бокан убит. Полиция пока держит это в тайне, в интересах следствия». Я пытался смотреть ей в глаза, но их не было видно из-за синих набрякших мешков и отекших век. «Вчера меня вызывали и расспрашивали о приятелях Бокана. Поскольку ничего не украдено, подозревают кого-то из них». Мы смотрели друг через друга насквозь. Свет заползал через спущенные жалюзи, но он не помогал нам увидеть друг друга. Или же нам не нравилось то, что мы видели.

«Почему бы тебе не включить телевизор?», спросила мать. «Может, там какой-нибудь фильм, или футбол».

«Как хочешь», я пожал плечами, едва чувствуя их. «Если ты не знаешь своего сына, то я знаю своего брата. Он такое сделать не мог».

«Как мне его жалко», услышал я безжизненный хрип, окрашенный присутствием в крови мегаседативов.

«Ты ни в чем не виновата», всхлипнул я глухо, неспособный ни злиться, ни сочувствовать. «Перестань себя мучить».

«Не будь таким грубым», мягко укорила она меня и потонула в молчании, которое ни с кем не хотела делить. Она была бесчувственна к кошмарам этого мира, и здесь больше не было места Богу. «Так дальше нельзя», решил я, краснея от напряжения, которое потребовалось для того, чтобы отлепить колени от пола. Мое «береги себя», осталось несказанным.

В тот же вечер отец сообщил мне, что разговаривал с психиатром о состоянии матери. Этот психиатр — его старый гимназический товарищ, он обещал сделать все, что может, чтобы «вернуть мать». Отцу, на самом деле, было стыдно признаться, что возврата нет — ни для матери, ни для нас, «ее родных». Я думаю, было бы лучше, если бы он рассказал доктору, отвечающему за души людей, о своем состоянии, о том случае, когда он бросил свою жену и трехлетнего сына на задымленной лестнице, а сам сломя голову убежал, чтобы спастись и вызвать подмогу, потому что в подвале здания, где мы тогда жили, вспыхнул пожар. Мать крепко прижала меня к себе, и мы заскочили обратно в квартиру. Она велела мне собрать игрушки в коробку от телевизора, а сама вытащила из шкафа одеяло, быстро отнесла его в ванную, намочила водой и положила на пороге комнаты, в которой мы находились, закрыв, таким образом, щель под дверью. Потом спокойно — я помню ее спокойствие — взяла меня за руку, подвела к окну и настежь открыла обе створки. Она сказала, что об игрушках я могу не беспокоиться, с ними ничего не случится, даже с теми, которые я не успел положить в коробку. Я верил ей и всем телом прижался к ней, обняв ее ноги. Мы стояли возле открытого окна, из-под двери в прихожую лез дым, все более густой, а она смотрела на отца — высоко подняв руки в нашу сторону, он орал на пожарных и ругался на них, приказывая первым делом вытащить из огня мать с маленьким ребенком. Они на него орали еще сильнее и отталкивали, но, правда, из всех жильцов именно меня и мать первыми погрузили в их корзину, которая была похожа на ковш моих игрушечных экскаваторов, разве что гораздо больше, и спустили нас на другую сторону улицы, где собрался народ. Потом отец повел нас в ресторан обедать.

Но я не стал говорить с ним вообще ни о чем и оставил его возиться на кухне с грязной посудой.

* * *

Сразу после Первой субботы я отправился в «Лимбо» — на свидание с Бароном. Йоби договорился, что тот меня примет, его дистанционная «хот лайн[20]» еще функционировала. Барон назвал время и место. Должен сказать, он не назначил мне встречу, он назначил ожидание. «Если ничего не выйдет, то ты хоть познакомишься с процедурой», сказал Йоби. Это означало, что я познакомлюсь с Пеней. Он сидел за стойкой, как Будда в кабине рулевого. Считалось, что он «правая рука» Барона, и именно так он и выглядел. Он был телом: верхняя половина как у змеи, нижняя — как у быка. Такая фигура позволяет и нанести удар, и принять его. Любой удар. Он следил за своим обликом — бритая голова делала его еще более впечатляющим.

«Барон спрашивает, ты уверен, что хочешь с ним поговорить». Он смерил меня взглядом профессионального посетителя мужских стриптиз-баров. Я был новым куском мяса в его пип-шоу.

«Мне назначено», я держался как крутой кандидат, которому есть о чем молчать до поры до времени.

«Если назначено, то тебе к врачу», он смерил меня неприязненным взглядом и усмехнулся. Я был для него слишком мелкой рыбешкой, и он не собирался загонять меня в угол.

«Спасибо за заботу», сказал я утомленным голосом, «но врач мне пока не нужен».

«Ну, это мы еще посмотрим», его круглые, похожие на стеклянные шарики глаза блеснули. Он оглядел меня с жестким одобрением, снял мерку на случай рубки.

Пеня был человеком с определенной миссией, он не проверял и не предупреждал, он карал. В нужный момент. Он встал, не снимая с лица ухмылки, обошел стойку и взялся за телефон. Я повернул голову в другую сторону, широченные плечи Пени были не особо привлекательной картиной. Скользнув взглядом по динамикам, я улыбнулся: человек, пользующийся максимальным доверием шефа, сидит здесь в роли секретарши. Да, Барон умел обращаться со своими людьми, да и с несвоими тоже.

Покончив с секретарствованием, он подарил мне еще один взгляд гиены. «Барон надеется, что это что-то действительно важное». Я кивнул и последовал за ним. Разговор был дебильным, но я держался спокойно.

Мы поехали в кафе-кондитерскую «Бетховен». За неестественно белыми столиками сидели молодые люди, у которых, похоже, часто падал в крови сахар. Некоторые из них помахали Пене, он походя ответил им. Мы пошли по направлению к двери в глубине сияющего чистотой зала, игнорируя накрахмаленный персонал, который скромно кланялся при нашем приближении. Потом прошли по слабо освещенному коридору, в котором сильно пахло ванилью, и уткнулись в узкую винтовую лестницу. «Извини, что не купил тебе мороженое», после подъема его ухмылка получилась слегка запыхавшейся. «Ничего, в следующий раз», сказал я, сжимая перила. На площадке, сразу за лестницей, была шикарная дверь с красивой ручкой телесного цвета, дверь была обита чем-то красным и казалась непробиваемой как стена. Пришли. Конец пути. Такой вывод я сделал по взгляду, которым смерил меня Пеня — от туфель до бакенбард. «Ты что, не будешь меня обыскивать?», спросил я официальным тоном. Он издевательски улыбнулся и нажал кнопку рядом с дверью. Мы постояли еще некоторое время, каждый со своими мыслями. Послышалось резкое «ззззз», и Пеня нажал на ручку. Входя в дверь, я машинально пригнулся и оказался заслонен здоровенной фигурой Пени. В климатизированном воздухе висел дух конспирации. Офис Барона был устроен, как апартаменты для соло-оргий с двумя-тремя-четырьмя статистами. Кожаная мебель, и чтобы сидеть, и чтобы валяться, толстый ковер, чтобы прохаживаться по нему и вызывать на него, в углу стеклянная стойка, за которой пестрели «гранд» этикетки на бутылках из матового стекла разной формы и разного объема, это были единственные художественные экспонаты во всем офисе. Был здесь и огромный стол орехового дерева с креслом в стиле барокко, выполнявшим роль трона. Стоило мне его увидеть, как стало ясно, что никто, кроме Барона, в нем не сидит и что, скорее всего, до того как сюда попасть, оно было где-нибудь выставлено в качестве музейного экспоната.

«Ну, как, Пенечка, вставил сегодня ночью?», нараспев спросил Барон свою правую руку.

«Ага». Голос Пени выдавал неловкость. И стыд за эту неловкость.

«Пенечка, что-то много ты в последнее время вставляешь». Я не мог въехать, то ли он его подъебывает просто чтоб подъебать, то ли это у них такой ритуал. Короче, кроме вопроса: «а какая тут связь со мной?», у меня в голове вертелось еще много чего. Барон взял один из аккуратно разложенных на столе глянцевых журналов. «С Алексой вопрос закрыт?», спросил он, листая блестящие страницы, заполненные разноцветными сплетнями про суперзвездную жизнь. Что касается Барона, то он никого из знаменитостей близко к своим делам не подпускал, так ему было легче с ними общаться. Знаменитостям нет места в серьезных делах серьезных людей. Вопрос Барона был достаточно серьезным, чтобы Пеня почувствовал себя очень, очень незавидно. «Он обещал разобраться до завтра», было очевидно, что он прилагает страшное усилие, чтобы не заикаться, глядя на того, кто ему только что реально вставил. «Видишь, Пенечка, может Алекса ебется и меньше, чем ты, но зато он наебал тебя». Растерявшийся Пеня переминался с ноги на ногу. «Не волнуйся, Барон, я его обработал по всем правилам», осклабился он, чтобы выглядеть более убедительным. «На этот раз не кинет».

«Я бы сказал, что это он тебя обработал», загадочный оскал выглядел убедительнее самоуверенной ухмылки Пени. Похоже, я присутствовал при солнечном затмении. Пеню опустили, и все жопы мира не могли его спасти. Мог только хозяин. «Ну, ладно, посмотрим. Подожди до завтра», милосердие звенело металлом. Барон продолжал листать роскошно раскрашенные страницы, вдыхая их запах, этот запах был долговечнее взятой в переплет славы, которая изображалась на жирной толстой мелованной бумаге. Дойдя до последней страницы, он аккуратно отложил журнал на стол, к остальным.

«Тебе нужно читать эти журналы», показал он на свою коллекцию. «В них очень хорошо написано, что есть два вида успешных людей: те, кто прокручивает деньги, и те, кто прокручивает людей». Бритая голова покаянно закивала, следя за тем, чтобы не сделать ошибку и не тявкнуть себе в оправдание какое-нибудь извинение.

И тут Барон решил, что пора меня заметить.

«А что случилось с твоим братом, почему он покончил с собой?», спросил он без тени удивления.

«Так получилось», проговорил я тихо.

«Как получилось, так и случилось», он смотрел на меня так, как будто я был птичьим пометом на ветровом стекле его автомобиля. «Значит, ты хотел со мной говорить», ухмылка исчезла с его лица. Теперь передо мной сидел человек без лица. Это не было похоже на трюк. Это было похоже на поведение человека, который использует свое сердце так, чтобы не позволить сердцу использовать себя.

«Я нуждаюсь в твоей услуге», с трудом выдавил я из себя.

«А кто не нуждается», он театрально развел руками, обнимая весь мир, который можно было себе представить.

«Это большая услуга». Глаза мне застилал туман.

«Любая услуга Барона — большая», вздохнул он, прижимая к своей груди весь тот мир, который обнял.

«Разумеется, именно поэтому я и пришел к тебе», сказал я, испытывая какое-то незнакомое чувство, которое большинство людей описало бы как уважение. А, собственно, почему бы и нет? Всякий, кто дошел до того, чтобы попасть сюда, должен был оставить свою гордость на пороге офиса.

«Я пока не знаю, зачем ты пришел ко мне», он пригладил свой острый подбородок, давая мне понять, что моя нерешительность его утомила. На мгновение мне показалось, что сейчас он опять возьмется за гламурный журнал. Полистав его, он может углубиться в чтение, а это будет длиться и длиться, вероятно, до тех пор, пока я не пойму, что на самом деле разговор давно закончен.

«Мы можем поговорить с глазу на глаз?». Я решил отбросить осторожность.

«А кто ты такой, чтобы я говорил с тобой с глазу на глаз?». На такой вопрос ответить было нечего. Пеня дышал мне в затылок. Мое время истекало. «Речь идет о моей матери», меня неожиданно охватила паника, но мне это было уже безразлично.

«Что, и она тоже хочет работать на Барона?». Он разыграл недоумение.

«Нет. Она хочет покончить с собой. Уже пыталась. Она чувствует себя виноватой, ну и все такое, в общем, дерьмо». Я шел ко дну.

«И? Какое отношение к этому дерьму имею я?». Он сделал такой жест, словно отгоняет от себя вонь.

«Барон, моя мать погибнет, если ее кто-нибудь не убедит, что ее сын вовсе не поднимал на себя руку. Нужно, чтобы полиция сообщила, что речь идет об убийстве, а не о самоубийстве». Пока я говорил это, мне казалось, что я жую собственные зубы. Я готов был сжевать что угодно, чтобы потом было чем блевать. «Я не знаком в этом городе ни с кем, кроме тебя, кто смог бы такое провернуть». Я чувствовал, что у меня подрагивает голос.

«Ты и со мной не знаком», он вертел на среднем пальце свой огромный перстень.

«Да, но я знаю, что ты знаком с законом», ответил я без колебаний.

«Хочешь сказать, закон это я?», снова как бритва блеснул загадочный оскал.

«Тебе виднее», я вытряхнул вcю свою наличность. Теперь у меня не осталось ни кошелька, в котором я ее держал, ни самой наличности.

Барон закурил сигарету, выпустил облачко дыма и задумчиво посмотрел, как оно тает. Одному Богу известно, что таяло вместе с этим облачком. Воцарилась такая тишина, какая бывает только в церкви. И длилась она до тех пор, пока он не взял на мушку свою цель. Одну из целей. «Тебе, видно, моча в голову ударила, раз ты просишь меня о такой услуге». В первый раз он посмотрел на меня внимательно, по-хозяйски. Оценивая, насколько я готов. «Это не услуга, это все равно, что дать голову на отсечение».

«Я заплачу любую цену», проговорил я утробным голосом. Мои кишки не реагировали.

«Как? Будешь у меня бесплатным диджеем?». Хорошо, тут же подумал я. Он истязает меня безо всякого жара. Я истолковал это по-своему.

«Я стану твоим человеком». Я не думал ни о нарушенных правилах, ни о загубленных перспективах. В моем плавании на поверхности содержимого выгребной ямы не было ничего драматичного. Печаль, чистая и простая печаль развеяла мой прах. Двойник исчез с неопределенной улыбкой облегчения. Я поставил себя туда, где я и находился, избавленный от самого себя. Слова теперь текли гладко, без усилий, без пауз, без судорог, без задержки.

«Слушай, я достаточно повидал таких фаршированных фазанов, которым вдруг стукнет, что они могут летать. Знаешь, чем они кончают? Падают, даже не увидев неба». Как и любая поучительная жвачка, эта, Баронова, тоже была бесполезной.

«Я не фаршированный фазан. Я — твой человек». Я как мантру повторял и повторял свою мысль: самурай это не самурай, если у него нет хозяина.

«Ты пожалеешь об этом, парень», сказал он почти приятным голосом.

«Не важно. Я готов и пожалеть, только бы вытащить мать. Я не могу допустить, чтобы она вот так кончила. Хочу, чтобы она умерла спокойно, а не в таких муках. Хотя бы это я ей должен». Почему-то именно я взял отеческий тон.

«Мне ты будешь должен гораздо больше. И свою, и ее жизнь», он перечислял, загибая пальцы.

«Я это понимаю». Я чувствовал, что нахожусь на перекрестке своей судьбы.

«Да ты просто клещ». Он выдвинул ящик письменного стола, достал бумажный пакетик и вытряхнул на ладонь несколько кусочков чего-то перламутрового, оттенком напоминающего цветок белой мальвы. «Возьми», он протянул руку в мою сторону. «Это хиландарский[21] ладан, самый высокодуховный из всех. Окади дом, чтобы там стоял этот запах. Этот аромат. Прямо православный «Кристиан Диор».

Я подошел и взял подарок. «Спасибо тебе», я неумело сыграл растроганность. «В любом случае, спасибо тебе, но я пришел не за ладаном».

Он молчал, колебался, то ли затянуться еще раз, то ли загасить сигарету. Сделал и то, и другое.

«Будь по-твоему», он наконец-то решил, что пора со мной прощаться. «Посмотрю, что я могу для тебя сделать. Да, парень, а имя-то твое как?»

«Зови меня Хобо», сказал я пароль.

«Значит так, Хобо, запомни на всю свою жизнь. Я не Красный крест. Я крест». Святейшая канцелярия поставила печать еще под одной сделкой.

«Это ясно», сказал я, резко поклонившись. «И еще одна вещь», я понял, чего он от меня хочет, «полиция забрала пистолет, из которого убил себя брат. Мне нужен этот пистолет». «Конечно, он тебе понадобится», процедил он сквозь свои бесценные фарфоровые зубы. Его оскал больше не был загадочным. «Ну, иди, утешай свою мать, я тебе дам знать».

Я попрощался без рукопожатия и направился к двери.

«Хобо», бросил он мне, когда я уже выходил, «спасибо, что ты меня не уговаривал».

Я ничего не сказал. Я вышел и закрыл за собой дверь. Я не продался. Я был куплен. Это не одно и то же.

* * *

Через несколько дней отца вызвали в городской секретариат внутренних дел, чтобы сообщить новую информацию, связанную со смертью его сына, гражданина Бокана Станковича. В ходе тщательного и основательного расследования установлено, что речь идет об убийстве. Отцу сказали, что идут интенсивные поиски того, кто совершил преступление, имеются определенные улики, сформирован круг потенциальных подозреваемых, и кольцо вокруг него постоянно сжимается, однако в интересах дальнейшего расследования другие детали сейчас раскрывать нельзя.

Итак, ситуация прояснилась, но все еще не разрешилась. Однако это уже не наше дело. И, в конце концов, Бог — вот верховный полицейский, и он поможет, конечно же, поможет, чтобы справедливость восторжествовала, как того и требует природа человека. Он все взвешивает, наше дело только чуть подталкивать чаши весов. А разве не Он создал нас так, что мы лишь вздох на ветру?

Я не отрывал взгляда от матери до тех пор, пока слезы не перестали капать из ее глаз. Очень хорошо, лицо ее стало сердитым. Она ругала и проклинала — и тех, что наверху, и тех, что внизу. Загробная тишина наконец-то была похоронена. Дом наполнился криками, которые призывали к отмщению. Мать вернулась, более живая и отвратительная, чем когда бы то ни было. Ее Ангел Смерти был отфутболен ногой под зад, послан к чертовой и божьей матери с выбитыми зубами и выцарапанными глазами. В качестве единственного оставшегося в живых сына я не мог не последовать примеру своей единственной матери. Я приподнимался на носки, грозя кулаками небу, которое сконцентрировалось под потолком. Я упражнялся в своем гневе очень, очень хорошо сознавая, что это не дешевое представление, а серьезная, набожная работа. Отец, глядя на меня, хлопал угасшими рыбьими глазами. Он держался подальше от трепещущего материнского тела, но не был совсем невидим, возможно, благодаря фетровой шляпе, которую мял обеими руками, словно проверяя, насколько она вместительна. Так что набожность свое слово сказала, и теперь мы могли разойтись для бессонного сна. Я заслужил выпить. Много выпить, чтобы собрать себя в одно целое.

Мне не пришлось долго ждать звонка. Баритон Пени пророкотал в телефоне так, будто сметает пред собой горы и долины: «Приходи сегодня вечером в «Лимбо». Не опаздывай». Время он не сказал, я знал, когда начинается программа.

С тех пор как умер Бокан, я не диджействовал и уж, конечно, не страдал из-за отсутствия идиотских клубных развлечений. Там и без меня все были идиотами. Когда я вошел внутрь, те же люди сидели на тех же барных табуретах в том же карантинном воздухе, засасывая из высоких стаканов через заломленные синтетические соломки подкрашенные напитки. Некоторые из них направились, было, ко мне опустив головы, но я их опередил. Я имею в виду, что выглядело это все так, будто не они, а я выражаю им соболезнование. Моя нервозность их блокировала, они не могли вспомнить подходящий текст и были трагически изумлены этим. Но, хотя бы, забыли о смерти. Я оставил их спокойно глотать свои подслащенные капсулы железа-кальций-магния-селена и направился в разэлектризованное пространство диджейской кабины. Я рассматривал пластинки так, словно вижу их в первый раз. Вытаскивал из конвертов и вдыхал запах черного винила. Они не были исцарапаны настолько, чтобы хоть что-нибудь мне напомнить. Потом я выбрал те, которые собирался крутить, определился с последовательностью в первом сете и перешел к разогреву.

Клуб только начал заполняться, когда появился Барон, в шелковой, как яблоко красной рубашке, она хорошо смотрелась с черными брюками из латекса и полусапожками «Полини», каждый с шестнадцатью дырочками для шнурка.

«Пришло тебе время устраивать прощальную вечеринку, диджей», загадочный оскал снова был на лице.

«Спасибо тебе», сказал я, задыхаясь от феромонов его «Дольче и Габбаны».

Он сделал вид, что не слышит. Его внимание привлекли пластинки, которые я отобрал. Он покопался в них, как будто искал что-то определенное. «Поставь сегодня побольше старого фанка. Хочу окунуться в воспоминания и хочу отдохнуть». А как же, подумал я, ты же пришел заказать музыку для своего удовольствия. «И еще вот что», его мускулистое тело извивалось, «когда закончишь, привези Титуса в «Фан Хаус». Понятно?»

«Понятно, но я не знаю, где это». Я слышал раньше про «Фан Хаус» и про то, что там происходит.

«Титус знает где, ты его только привези». Он протянул мне ключи, позвякивая ими, как будто это погремушка. «Машина запаркована прямо у входа. Зеленая «вектра». Смотри, не запачкайте чехлы. Понятно?»

Отдав команды ровным металлическим голосом, он повернулся ко мне спиной и шагнул из кабины.

«Барон», окликнул его я, «ты кое-что забыл».

Он остановился поправить прическу. «Что? Спросить тебя, умеешь ли ты водить машину?»

«Ты забыл дать мне пистолет». Разумеется, он знал, о каком пистолете я говорю.

«Ты сделаешь это без пистолета», обернулся он. Угольно-черные глаза сузились. Два маленьких, уродливых солнца. «Я не хочу, чтобы по дороге в «Фан Хаус» с Титусом приключилось какое-нибудь несчастье». Это означало — прибереги его для меня. А еще означало: тестирование новичка. Да, мы оба принимали это во внимание. «Не забывай, он мой человек», его рот растянулся в отеческой улыбке, «в той же степени, как и ты».

Разговор был закончен.

Фанк подкашивал колени, выманивал на площадку для танцев чокнутых недоносков того и другого пола, хотя в бесформенно-вибрирующей толпе большинство составляли именно бесполые. Невозможно было заметить никакой разницы, они перемещались из угла в угол, от сепаре до сепаре, от зеркала к зеркалу, от одного знакомого возле стойки до другого, как зеленые мухи над выгребной ямой. Мне на это было плевать, бас и стробо были на моей стороне. Титус контролировал ситуацию, прогуливался туда-сюда в своем стандартном «гостеприимном» настроении, то погружаясь в волны толпы на подиуме, то замирая как статуя рядом со стойкой в ожидании того, что к нему обратятся. Чем больше вечер превращался в ночь, тем меньше становилось посетителей, вялые и выжатые, они тянулись наружу как тонкие струйки дыма. Спид и стонд[22] способствовали окончанию развлечений. Правда, для кого как. Титус пустился в более чем откровенный разговор с одной из оставшихся шлюх. Где-то этой ночью проходила вечеринка, и персонал торопливо прибирался в опустевшем клубе. Нужно было собрать бутылки и окурки, помыть стаканы и пепельницы, пересчитать и записать выручку и реализованную выпивку, по видам. Пока подметальщики и подтиральщики убирали грязь и наводили блеск на все то, что загадили гламурные посетители, я обдумывал, а не проделать ли мне это прямо при них. Пожалуй, выбора у меня не было. Я предполагал, что Титус вооружен, мне уже приходилось видеть как он, выебываясь, кичится своим «глоком». Значит, мне нужно приклеиться к нему, чтобы он не успел вытащить своего любимца. Я подойду к нему как ни в чем не бывало, без всяких ужимок попрошу уделить мне секунду внимания, отведу в сторону, как можно ближе к выходу и тут шепну то, что просил передать ему Барон. Так я и сделал.

Прозрачно-серые глаза тупо уставились на меня, он не въезжал, какого хера я тут несу. Но я не дал ему времени придти в себя. Мой аргумент опередил его ненависть. Я не знал, где он держит свой пистолет, чтобы узнать, пришлось свалить его с ног. Я запихнул кулак ему в глотку, до самого желудка. Я молотил его как сумасшедший. Я молотил его так, как будто оттягивался в первый раз. Я молотил его и молотил, бешеный от того, что мне приходится доказывать всей этой сволочи свою цену. Они, онемев, застыли и только пялились. Всем было понятно, что за этим шоу стоит Барон. Титус даже не успел выругаться, он рухнул и теперь целовал только что помытый пол. Он извивался и отпыхивался словно дуя на одуванчик. Его расквашенный нос расцвел, кровь заливала рот, текла по подбородку и шее, желтая футболка «Гэс» намокла. Одной рукой я обыскивал его, другой сжимал его горло. «Глока» не было. В тот вечер он его не взял. Твою мать, он действительно был ненадежным человеком.

Его шея была мокрой от крови и пота, мои пальцы скользили, и я сжимал его все сильнее и сильнее, вены у меня на руках вздулись и позеленели. Я стоял коленями на широкой выпуклой груди Титуса, чувствуя, как колотится его сердце. Его руки и ноги стали вялыми, но по-прежнему подергивались. Я должен был следить, чтобы ни одна часть его тела не оказалась вне моего контроля. Я нервничал из-за того, что не дал ему возможности ответить мне. Поэтому заставил себя улыбнуться — неуместное веселье может деморализовать.

«Титус, веди себя хорошо. Сейчас я думаю о тебе. Ясно?». Он хрипел, стараясь вздохнуть. Ему ничего не было ясно. «Давай, поднимайся. Барон будет недоволен, если мы опоздаем». Титус страдал, но ужас еще не успел проникнуть в его мозг. Тем лучше для него. Он приподнялся, ощупывая нос, зубы, ребра. Для Барона осталось еще достаточно. «Шагай», я подтолкнул его к выходу. «Часовой у ворот» едва держался на ногах. «Пусти меня хотя бы умыться», взвыл он. «Платок у тебя есть?», спросил я с гадливостью. «Нету», пробормотал он сломленным, потрясенным голосом. «Дайте ему что-нибудь вытереться», крикнул я рептилиям, которые в неоновом свете ползали как ящерицы. Ему бросили полотенце, которым вытирали руки и стаканы. «Пошел», приказал я, «на улице приведешь себя в порядок». Когда мы вышли, он обратился ко мне по имени. Я дал ему в зубы. И прошипел: «Молчать». Зеленая «вектра» блестела в свете луны. «Садись и езжай прямо в «Фан Хаус». Попробуешь сделать глупость — Титусу конец». Он был раздавлен настолько, что даже не думал сопротивляться. Я засомневался, в состоянии ли он держать руль. Но это была его проблема, а не моя. Я впихнул его в машину, а сам быстро уселся на заднее сидение. Прежде, чем он успел завести, я схватил его за шею. «Правую руку с ручки передач не снимать!». Я ослабил хватку, и мы тронулись. Это была неспешная ночная поездка без музыкального радиосопровождения.

«Фан Хаус» находился на краю города, в асфальтированной части квартала Бурлан. Снаружи он походил на брошенный ангар, в котором складируют мусор, не подлежащий отправке на свалку. Внешний вид соответствовал слухам. Вокруг стояли лачуги, огражденные деревянными изгородями или кустами, которые защищали их от дождей и ветра. «Ты хорошо справился с заданием», сказал я Титусу. «Ты тоже». Его голос звучал примирительно. Думаю, он примирился с судьбой, но не со мной. Судьба поджидала поблизости, за обшарпанными бетонными стенами. Я постучал, готовый использовать «часового у ворот» в качестве отмычки. Не понадобилось. Появился косоглазый тип, молча впустил нас и запер дверь на засов. Скрип заржавленного железа оцарапал мой слух. Ничего страшного, я не успел расслабиться, только и всего. Первое, что я заметил, был белый «мерседес» с тонированными стеклами. В глубине зияющего пространства, за круглым «списанным» столом сидел Барон со своей выпивкой и своими людьми. Я насчитал пятерых. Вот и присяжные, подумал я, пока мы к ним приближались. Барон встал, веселые, оживленные, пьяные голоса затихли. Он всех нас держал на расстоянии, независимо от того, кто где находился в огромной пустоте «Фан Хауса». Я имею в виду, он всех нас держал на прицеле.

«Ого! Кажется, я вижу что-то похожее на Титуса», он делал вид, что пытается узнать «одного из своих», который вскоре станет бывшим. Подошел к нему, совсем вплотную. «Титус, неужели это ты?». Стал считать синяки у него на лице. «Это я», Титуса трясло так, что слова было почти невозможно разобрать. «Что это с тобой случилось?». «Ничего». Титус дрожал, склонив голову, ему некуда было укрыться от взгляда человека без лица. Спектакль продолжался по правилам святейшей канцелярии: «Кто ты такой, чтобы превращать мой клуб в рынок для наркоманов?». Ответ знали только приподнятые брови Барона. Послышалось сокрушенное заикание: «Барон, прости, я накосячил…». Покаяние Титуса прервал кулак. «Люди Барона не просят прощения», сказал твердый, бесчувственный голос хозяина. «В яму», и он изобразил большим пальцем жест, которым останавливают машину.

Титус зарыдал и стал отбиваться, когда косоглазый тип потащил его в центр помещения, где находилась смотровая яма для ремонта машин. Сейчас пришла очередь отремонтировать Титуса, который лежал на дне ямы, не переставая выть. «Встань», последовала новая команда. «Вытри слезы, на тебя люди смотрят». Титус послушался и в момент размазал слезы по физиономии. Из ямы показались плечи и голова. «Выбирай, что больше нравится, полицейская дубинка или электрический провод? Я рекомендую дубинку, она резиновая, с небольшим количеством свинца. Наша полиция такие еще не использует, если для тебя это что-то значит». Пока он так болтал, обходя яму по периметру, один из тех, кто сидел за столом, принес ему эту новую, гуманную дубинку. На вид обыкновенная дубинка, ничего особенного. «Смотри, какая», он наклонился к Титусу, чтобы показать редкий боевой сувенир, священное оружие для борьбы за светлое будущее.

«Как скажешь, Барон», проскулил Титус.

«Значит, дубинка», хозяин поглаживал черную палицу. «Что ж, разумный выбор».

Я стоял в стороне и гадал, как долго продлится экзекуция. Вероятно, и Титус задал себе этот вопрос, скорее всего, в тот момент, когда с воплем пошатнулся от первого удара. Тогда я познакомился с еще одним правилом: когда Барон наказывает своих людей, они должны стоять прямо. Яма, в известной мере, помогала стоя выдержать избиение. Между ударами Барон произносил текст, как священник, изгоняющий дьявола. Сначала я подумал, что он просто издевается и надеется приглушить стенания Титуса, но потом вдруг понял, что он очень, очень серьезно верит во все, что говорит, и хочет, чтобы я, как новый ученик в классе, принял это к сведению. «Значит ты, Титус, хочешь быть бизнесменом. Иметь свой товар. Контролировать своих покупателей». Он сильно замахнулся дубинкой, вызвав новый вопль одобрения. «Ну, что, я помогу тебе осуществить это желание. С завтрашнего дня ты дежуришь в школьных дворах. У тебя достаточно товара, чтобы снабдить всех школьников города. Если не хватает, достань. Ведь ты предал меня ради больших денег, правда?». Дубинка просвистела в воздухе и опустилась на индюшачью шею Титуса. Он отлетел в сторону и ударился головой о край ямы. Тело задергалось от новой боли. «Пеня каждый вечер будет ждать тебя в «Лимбе», ты будешь отдавать ему ежедневную выручку. Ровно в десять — нарисовался с баблом, вытряхнул из карманов все, что намолотил за день, и тут же свалил к ебеной матери. Куда угодно, только не попадайся мне на глаза. Понял?» Дубинка повторила вопрос. «В этом городе достаточно школ, чтобы вернуть долг. Я понимаю, чтобы ты исполнил свои обязательства, нужно время, но я терпелив. Терпелив потому, что знаю, эту работу ты будешь делать без процента. Или ты считаешь, что заслуживаешь какой-то доли за то, что будешь рвать задницу? Не слышу?». «Нет», выдавил из себя Титус за миг до того как дубинка пригладила его кудри. «Я справедлив, Титус, а?», Барон присел на корточки и посмотрел на него с близкого расстояния, но Титус не реагировал, его голова свесилась на грудь. «Смотри мне в глаза, гнида», Барон взял его за подбородок, стараясь не испачкаться. «Я задал тебе вопрос». «О’кей», промямлил Титус, выплюнув кровь. «Что значит о’кей?» рявкнул Барон, «То, что ты уводил мои деньги прямо у меня из-под носа? Это совсем не о’кей». Дубинка принялась разгуливать туда-сюда как барабанные палочки в руках начинающего ударника, который пытается изобразить переход. «Я тебя про другое спросил. Отвечай». Титус был готов вот-вот впасть в бессознательный транс, но последним усилием жизненных сил он заставил себя сказать: «Ты справедлив…, Барон». «Повторяй это каждый вечер перед сном, если хочешь утром проснуться», Барон выпрямился и вернулся за стол. «Отнесите его в сортир, пусть приведет себя в порядок», показал он дубинкой в сторону ямы. «И проконтролируйте, чтобы не забыл спустить после себя воду». Два типа потащили обмякшее тело куда-то в глубину. От тела воняло мочой и бензином.

Барон сел, отложил дубинку и махнул мне рукой, чтоб я подошел. Как раз в подходящий момент, а то мне уже наскучило это избиение в рассрочку. Он сделал хороший глоток хорошей выпивки. Мне не предложил. Оставил меня стоя смотреть, как он допивает свой стакан. Ну, он его заслужил.

«Намучился с ним?», загадочный оскал изучал меня.

«Все нормально», ответил я.

«Не обижайся на него», сказал он, «ему тоже нужно заботиться о своей репутации».

Я кивнул головой, переполненный пониманием: «Он немного понервничал».

Барон вытащил из-под стола пистолет и направил на меня. Я узнал его. «Ты все еще хочешь его получить?», спросил он с усмешкой.

«Конечно», выпалил я.

«А ты упрямый», он в раздумье покрутил головой.

«Тебе виднее», усмехнулся я, стиснув зубы.

Он посмотрел на меня со странным выражением. Как будто эти слова напомнили ему кого-то, кому как раз сейчас смывали кровь под краном в соседнем помещении общего пользования, одном из многих в огромном неразгороженном пространстве «Фан Хауса». Я молчал и ждал, чтобы он что-то сделал и прекратил это занудство. Черные глаза держали меня на прицеле. А потом и им наскучило. «Ладно. Я его тебе дам, но с возвратом». Он вздохнул так, словно невидимый груз свалился с его невидимого сердца. «Смотри, осторожно, когда будешь пользоваться».

Я схватил пистолет и сунул его за пояс. Я чувствовал его. «Пистолетом пользоваться легче, чем людьми», брякнул я только для того, чтобы как-то выразить свою благодарность.

«Иди домой и подумай об этом. А я позабочусь об остальном». И сделал мне знак, что я могу идти.

Тем дело и кончилось. Домой я возвращался пешком. Время от времени дотрагивался до рукоятки пистолета. Это делало ночь более свежей и приятной. Я шагал совершенно один, со своим дружком за поясом и своим хозяином в мыслях.

* * *

«Я слышал, ты рекрутирован», Йоби пережевывал залежавшиеся новости.

«Это так называется?», наивно спросил я всезнающего вестника.

Мы сидели в «Ямбо Даке», попивали эспрессо и минералку с лимоном и наблюдали колыхание толпы, озаренное прозрачным неоном летних сумерек. Я ждал Пеню, он должен был обделать одно «гоп-доп» дельце. Мое боевое задание — быть «первым сопровождающим».

«Я тебя серьезно спрашиваю, неужели у тебя не было другого выхода?», локти Йоби скользнули на мою половину стола. Его вытянутое, худое лицо выглядело встревожено и одухотворенно.

«Не было, но никто меня не принуждал», я тщетно пытался развалиться в неудобном, минималистском кресле из металлических трубок, бамбука и палаточного брезента. Из динамиков в качестве замены воздуха из эйр-кондишна вытекала какая-то «салонная» музыка.

Я знал, что Пеня не появится до первой темноты. Он умышленно назначал время на час-два раньше. Хотел, чтобы я привыкал, «учился ждать».

«Зокс, не хочу на тебя давить, но должен предупредить. Ты не знаешь, во что ввязался». Йоби был самым умным парнишкой в нашей компании. «Наша компания» давно распалась, а Йоби остался жутким занудой. Правда, со временем он перестал грызть ногти, пересказывать книги, которых не читал, и ухаживать за девчонками, которые его не интересовали. Не думаю, что кто-то это заметил. Во всяком случае, не официантки, которые сталкивались жопами, обходя одна другую. Я подкалывал их вопросами насчет того, разрешают ли им ебаться прямо в самом баре или же нужно занимать очередь к другому окошку. Независимо от того, где находилось это окошко, они были слишком анорексичны, чтобы согласиться или отказаться.

«Слушай, ты что, я же не женился», я, наконец, решил отреагировать на слова Йоби.

«Это хуже женитьбы», продолжал причитать он. «Ты не знаешь Барона».

«Я знаю, что он твой дальний родственник, так?»

«Нет у него ни родственников, ни друзей. Общей крови у него нет ни с кем».

Всю жизнь мне везло на вампиров, зомби, так называемых друзей, и я уже перестал бороться с этими чудовищами. Однако слушая сейчас Йоби, я не выдержал и спросил себя: ну что они ко мне вечно лезут?

«Хорошо, считай, что у тебя получилось», я поднял руки как знак того, что сдаюсь. «Ты меня испугал».

«А ты меня», он не хотел сдаваться. И впал в задумчивость над стаканом минеральной воды, из которой вышел весь газ. Я присоединился к нему в медитации, посасывая кусочек лимона. Мы стондировали всухую. Еще немного стрейт-молчания. Еще по сигарете. Еще немного темноты. Еще пустоты. Еще неона. А вот и бритая голова, яркие брови и орлиный индейский нос. Он скользил бесшумно, извиваясь как кобра, в любой момент готовый к броску: «О, Йоби. А что ты здесь делаешь? Сегодня тебя нет в списке на продажу», первый укус.

«Не припомню, чтобы я когда-нибудь был в твоем списке». Он казался выше ростом, когда говорил. Я видел его язык, шевелящийся как у змеи.

«Тем лучше для тебя», Пеня оскалился, показывая здоровые белые зубы. У него были такие зубы, которые требовали демонстрации.

Йоби его игнорировал всем своим существом. Его ввалившиеся глаза смотрели на меня. Сейчас и он скалился. Еще одна мелкая игра. Может быть, и я должен оскалиться и спросить Пеню, вставил ли он этой ночью. Нет, было бы неразумно имитировать перед ним Барона. «И чем ты сейчас занимаешься?», желтоватые маслянистые глаза Пени выражали злобную неумолимость.

«Да вот, прощаюсь», проговорил Йоби, встал и ушел.

Пеня проводил его взглядом, проворчав свой диагноз: «Нет такого наркотика, который мог бы ему помочь».

«Куда едем?», спросил я, чтобы пресечь дальнейшие комментарии.

«Да так, кое-куда», сказал он отсутствующе. Он обдумывал, какую из официанток позвать.

Мы прокатились по Бульвару, потом выехали на Доню Трошарину и направились в сторону квартала «Четыре генерала», покружили по умытым улицам, которые являли собой образчики декаданса современного разлива, потом спустились вниз к последнему развороту и по автомагистрали вернулись в даунтаун. Убедившись, что за нами нет хвоста, забрали нашего человека на парковке напротив городского гаража. В ту ночь «нашим человеком» был обученный профсоюзный дилер, старый клиент, который заказал гораздо больше стаффа[23], чем обычно. Пеня считал, что пахнет жареным, хотел его проверить, поэтому мы продолжали кататься по оживленным улицам. Крепыш с детским лицом в полосатых брюках дудочкой вертелся на переднем сидении, а Пеня его обыскивал, манерами напоминая пидерского сутенера. Деньги катались с нами, в бардачке. Когда мы проезжали мимо торгового центра «Малча», окруженного огромными двуспальными диванами, елками, безвкусными канделябрами, интеллектуалками с ранцами за плечами и занюханными мастерскими, в которых хозяева практикуются в редких ремеслах, Пеня спросил меня: «Как ты думаешь, возможно ли вырвать у человека сердце? Просто так, голыми руками?».

Я понял вопрос, то есть я понял, кому на самом деле он был адресован. «Зависит от человека», сказал я. «Кто-то может это сделать, кто-то не может». Я сзади ощупал взглядом нашего спутника, прикидывая, где у него сердце.

«Я тоже думаю, что есть люди, которые это могут», Пеня бог знает в который раз скосил глаза на зеркало заднего вида, проведя языком по тонким губам.

Наш молчаливый спутник громко дышал и еще громче пускал слюни и сопли. Из носа у него лило так, как будто он плачет, и он подтирал его рукавом джинсовой рубашки. «Сколько нам еще осталось?», похоже, он устал хлюпать носом.

«Сколько Бог даст», пробурчал Пеня.

«Я имею в виду — ехать», котик немного пришепелявливал. А может так казалось оттого, что у него текли слюни.

«Не спеши», Пеня добавил соли и перца. «Нам нужно осмотреть участки для бассейнов и теннисных кортов. Наш хозяин любит вкладывать».

Время сочится по капле, когда имеешь дело с барыгами, эти торгаши, лживые и мелочные, все похожи друг на друга, они не дотягивают ни до преступников, ни до наркоманов. Я думаю, Пеня жестоко страдал, если ему когда-нибудь приходилось тратить на кого-то из них пулю. Он считал их слабоумными нытиками и доносчиками от рождения и поэтому был осторожен. Когда он сам упаковывал героин в фольгу, то пользовался хирургическими перчатками, или же заворачивал пакетики в туалетную бумагу. Чтобы не оставлять отпечатков пальцев. Некоторые правила не учат, они подразумеваются сами собой. Потому что стоит оступиться, и уже не встанешь. Заключив, что все чисто, Капо ди тутти капо[24] остановил машину перед шлагбаумом в Палилуле и выгрузил «нашего человека», кратко проинструктировав его. В ту ночь тридцать пакетиков турецкого коричневого сахара высшего качества ждало под одной из шпал метрах в ста от железнодорожного переезда рядом со Святоникольской церковью. «Наш человек пошел «пересчитывать шпалы», а мы поехали дальше, в горку, свернули на первую улицу и направились к ближайшей заправке — залить полный бак и понаблюдать за движением транспорта.

«Деньги не хочешь пересчитать?», я переместился на переднее сидение.

«Какие деньги?». Бритая голова нажала на газ.

Я не стал повторять вопрос. «Наш человек», может быть, и мог бы кинуть меня или какого другого связника Барона, но только не Пеню. Барыги не самоубийцы. Должно быть, поэтому мне нечему было учиться у них.

Мы пошли в одну из «служебных» квартир. Комфортный флэт для комфортных людей. Внутри все было заполнено и расставлено, приготовлено и нетронуто. Я налил себе, выпил, снова налил. Пеня сначала звонил по телефону из прихожей, потом присоединился ко мне. Для того чтобы разогреться, ему много не потребовалось. Он включил телевизор, прокрутил каналы и остановился на баскетболе. «Джазисты» как раз громили «Пистонсов». Пеня был не против. Поднял стакан за будущую победу. Мы заняли позицию и начали смотреть и наливать. После третьего наливания зазвонил звонок входной двери. «Иди, открой», Пеня был прикован к экрану. Перед дверью стояли двое. Одного я уже знал, рябой сморчок, один из уличных охранников Барона. Его ломало, он весь дрожал от нетерпения. Красавчик работал за дозу из «процента». Второй был старше и носил одежду из микрофибры кислотного розового цвета, как цикламен. Кричащий эффект был галлюцинацией, которую можно пощупать. Казалось, глаза заливает карминная краска.

Я провел их в комнату с телевизором. «Ха!» — это было все, что произнес Пеня. На них он даже не глянул. «Ха» звучало не как приветствие, а скорее как удивление или протест против какого-то решения судьи. А он был фанатом эн-би-эй. Гости разместились на трехместном диване, отказались от выпивки и взялись за сигареты. Я вернулся на свое место в углу и продолжил наливать себе, искоса наблюдая за ними. Игру комментировал немецкий комментатор, его резкие «р» и «ш» не мешали «джазистам» увеличивать разрыв в счете. Тот, что был старше, заерзал, возможно, он был футбольным типом. У него было круглое лицо, пухлые кисти рук, покатые плечи, извилистый шрам над верхней губой. Видно, хорошо ему кто-то вмазал, но наверняка это был не рябой сморчок, который как-бы-конспиративно-но-так-чтобы-увидел-тот-кто-должен-видеть прикасался к нему локтем. Они были похожи на заблудившихся туристов, которые стоя на перекрестке, пялятся на слепую карту. Эти пялились на Пенину широкую спину, которая вздрагивала всякий раз, когда мяч снова оказывался в корзине «джазистов». Наконец, после еще двух тайм-аутов и рекламного блока рябой сморчок набрался храбрости и спросил: «И, Пеня, что там у нас?». То, что от него осталось, таяло от безграничной любезности.

«Вот, двое этих», Пеня пытался гипнотизировать телевизор.

«Какие двое?», сморчок уже был загипнотизирован.

«Мэлоун и Стоктон», Пеня зацокал языком как спортивный комментатор в момент экстаза.

«А, эти», уличный курьер пытался переключить Пеню на себя. «Пеня, я привел человека»

«Не переживай», над бритой головой стоял голубой нимб света из телевизора.

Старший из них словно окоченел вместе со своим нарядом, который он носил как знамя. Его шея странно искривилась от того, что он пытался увидеть, что происходит на экране. От рябого красавчика не скрылось это отчаянное усилие, и он перешел на прессинг, не спрашивая, в какую корзину нужно бросить мяч. «Человек интересуется Психом Паки».

«Псих Паки не в первом составе. Сейчас игру ведут другие». Это были тактические попытки перехитрить друг друга на дистанции от левого до правого яйца.

«Какие другие, Пеня?», у рябого выскочили два здоровенных прыща. Пока только красные выпуклости, без гнойника наверху.

Пеня ответил ему таким голосом, как будто возвещал откровение: «Стоктон-Мэлоун, Мэлоун-Стоктон». Любой спортивный комментатор это некрещеный проповедник. «Как ты думаешь, диджей, они тоже мормоны, как и их болельщики?». «Этот, Стоктон, вероятно да», я замер с бутылкой в руке, из которой наливал в свой стакан, «посмотри на его прическу».

«К тому же он белый», бритая голова уже наполовину влезла в волшебную коробку, которая в Библии нигде не упоминается как «телевизор», но тем не менее очень точно описана во вводных главах Старого завета.

«А играет как черный», мое удивление было искренним.

«Ошибаешься», Пеня поправил меня, «не Стоктон играет как негр, а Мэлоун играет как белый».

«Что ты имеешь в виду?»

«Мэлоун слишком умен для черномазого. Он умеет играть. И не выебывается, когда делает финты».

Рябой сморчок воскрес и в панике возопил: «Ты сказал, что у тебя есть пакистанец!» Его голос ломался от страха. Он знал, что на флэте у Барона нельзя впадать в кризис.

«Эй», бритая голова, в конце концов, оторвалась от телеэкрана и возвысила глас над всеми звуками и шумами трансляции. «Сейчас я смотрю матч», заявил он угрожающим тоном и сделал пророческое предположение: «Неужели вы не будете смотреть вместе с нами?». Даже немецкий комментатор на мгновение замолчал. «Так я и думал», Капо ди тутти капо легко находил общий язык с собой. Он заставил их посмотреть игру до конца. Сморчок под конец громко болел, видимо, для того, чтобы оттянуть кризис и угодить Пене. Псих Паки. Пакистанец, который заколачивает в корзину все, что летит.

Матч закончился, «джазисты» ловили кайф по случаю победы, Пеня победоносно вел этот кайф к заключительному флэшу. «Молодцы», восхищенно сказал он, «вот, так играют «Белые рыцари». «Они не побеждают противника, они его разъебывают», подзадорил его я. «Это ты хорошо сказал», веско резюмировал он. Те двое стыдливо зыркали на нас глазами, такие жалкие, будто всю игру провели на скамейке «Пистонсов». В воздухе висел дым сигарет и спортивных истин, которые можно было применить и в так называемой жизни. Старший из них встал и произнес: «Так за дело?». Одежда вдруг как будто стала ему мала.

«Не вижу денег», Капо ди тутти капо не утруждал себя исправлением чужих ошибок.

«Так и я не вижу товар». Шрам, тянущийся над верхней губой, исчезал в левой ноздре.

«Так ты, небось, знаешь, что покупаешь». Еще одна передышка, чтобы взвесить впечатления от публики на диване. Он взболтал их, от верха и до самого дна, и сейчас ждал, когда выпадет осадок.

«Я должен попробовать». Круглое лицо одновременно и улыбалось и хмурилось. Он считал, что именно так должен выглядеть серьезный покупатель. Лицо Пени и не улыбалось, и не хмурилось. Оно только посерело: «Тебе что, никто не говорил, что товар Барона не проверяют?»

«Конечно, конечно», вмешался красавец-сморчок, доверенное лицо, чей угодно связной для получения «наркоты». «Все в порядке, Микки», похлопал он по плечу всего старшего компаньона. Тот набычился, только чтобы в своих глазах не уронить собственного достоинства, достал деньги и протянул их Пене, глядя прямо в его глаза, которые смотрели на что-то совсем другое. Еб твою мать, в такие моменты человеку действительно нужно встать в какую-то позу, чтобы не унизиться перед собственными деньгами.

Пеня взял деньги, пересчитал, очень тщательно и положил во внутренний карман пуленепробиваемой летной куртки.

«Я все еще не вижу Психа Паки», круглое лицо начало надуваться.

«Он ждет тебя в парке у Мудне Куле». Пеня спокойно сообщал инструкцию. «В урне для мусора, под фонарем возле входа в парк найдешь пачку от «мальборо» сто».

Микки слушал его, открыв рот, его нижняя челюсть отвисла. Он оглядывался по сторонам, словно эта вожделенная урна находится где-то здесь, в комнате, может, за телевизором, там, где вспотевшие баскетболисты после окончания игры оставляют свои мокрые трусы.

«Что такое? Тебе нужна карта? Я думал, ты человек городской». Пеня удивлялся и на одного, и на другого. Новоявленный подпольщик, похоже, перестал понимать и кто он сам, и откуда пришел. Определенно для него все это было сценой из нереального мира. Правда, рябой сморчок знал, как заполучить вполне реальный красноватый порошок. Ему была знакома тайная жизнь парков, подъездов и других ночных точек. Он, раскланиваясь направо и налево, торопливо вытолкал обезумевшего компаньона из квартиры, с трудом удерживаясь от того, чтобы не начать тереть вены на руках. Удержался только потому, что ни в коем случае не хотел нарушить ритуал. Мелкий дилер, мечтавший однажды стать капо, если и не таким как Пеня, то хотя бы на уровень выше. Правда, никто не мог бы сказать, что это за «уровень».

* * *

Я продолжал заглядывать домой — сменить грязную одежду на чистую и проверить, как мать. Отец начал выводить ее на люди. Она не протестовала, должно быть, хотела хоть так что-то для него сделать. Я не знал, хорошо это или плохо. Вообще-то я редко их видел, и это облегчало положение дел. Мать навещала могилу Бокана, а ее навещали те, кто чувствовал, что обязан это делать. Расплата по долгам не прекращается никогда, и я был не единственным, кто воспринимал это как дело. Я сопровождал людей, которые сопровождали тень Барона. Томительное ожидание и мотание туда-сюда. Без разметки территории: в заколдованном круге участков нет. Да и заколдованного круга нет. Только пешеходная зона вдоль автострады. Барон был Бог своего мира. Того мира, где его божественность не вызывала сомнений. Этот мир был похож на движущуюся ленту в запертом на засов магазине, по которой двигались самые разные знаки и самые разные химии. Знаки, вырезанные из упаковочной бумаги или фанеры, химии, содержащие трамал, витамин В, сахарную пудру или стрихнин. Все, что меня окружало, было циркулирующим товаром. От такого количества бартерных жизней я чувствовал себя немного потерянным. Я стоял в стороне, пялился в пустые витрины, пока Пеня сортировал покупателей и товары так, чтобы они знали, где чье место. Мне нравилось быть немного потерянным.

Я рассказывал Пене, что коммандосы из пятьдесят пятой воздушно-десантной бригады имеют в своем боевом снаряжении по два шприца морфия, чтобы снять боль в случае ранения. И высказал идею, что было бы совсем неплохо, если бы и мы носили с собой что-то в этом роде. Ведь Барон и так держал запас «армейского морфия» для специальных заказов. «Диджей, не гони пургу», Пеня прочистил горло и припарковал «вектру» рядом с перекошенным забором из металлической сетки, за которым виднелись свежепобеленные стены школы для «отстающих» детей. Он выключил движок и закурил сигарету. «Что нам здесь делать?», спросил я, смотря в зеркало заднего вида, просто чтобы куда-то смотреть. Бритая голова повернулась ко мне с сигаретой во рту. И оставалась в таком положении достаточно долго для того, чтобы я перехватил взгляд, резкий и безжалостный, как разряд электрического тока. Он не утруждал себя изучением моей персоны, он просто дал мне понять, что я неоперившийся игрок, задаю неуместные вопросы. И все-таки удостоил меня ответа: «Ждем звонка, чтобы забрать кое-кого из школьниц». «А-а», я сунул в нос палец, продолжая смотреть в зеркало. «А-а», передразнил меня Пеня издевательским тоном, как будто он и был одним из школьников, для которого прозвенел последний звонок. «За свои деньги люди имеют право развлекаться», поучительно сказал он. «Конечно, конечно», я вытащил из носа твердый зеленоватый сгусток, скатал его пальцами в крошечный шарик, это было частью меня, с которой я вскоре навсегда расстанусь.

«Что такое, никак совесть завозилась у тебя в животе?», Капо ди тутти капо имел дар ментовской дедукции. «Знаю, что сейчас вертится в твоих плюшевых мозгах. «Эта работа не для меня. Я заслуживаю большего и лучшего». А? Может быть, тебе хочется дежурить перед сортиром, набив рот пакетиками с герой. Показывать язык каждому засранцу и каждой писюхе в «Ямбо Даке»? Ты думаешь, это меньшее извращение, чем заниматься сводничеством с беспомощными несовершеннолетними? Неужели ты думаешь, что они более беспомощны, чем ты?». Когда он произносил этот последний вопрос, его губы расплылись в той самой змеиной, вероятно, врожденной, ухмылке.

«Все в порядке, Пеня», я отправил в зеркало заднего вида кислую улыбку. «Просто я не знал, что школа для умственно отсталых это питомник, в котором содержат партнерш по ебле, на которых есть спрос».

«Они не отсталые. По крайней мере, не настолько. Они скорее беспризорные. Понимаешь? Поэтому они безопасный товар. Из-за них никто не станет поднимать шум. Те, кто их сделал, теперь от них же и отвернулись. Получается, что заботимся о них только мы».

«Ага», я кивнул головой, просветленный и облагороженный. Выбросил в окно шарик из содержимого своего носа. Пеня презрительно хмыкнул и вылез из машины. Я звонка не слышал. И теперь наблюдал, как он спокойно заходит в школьный двор. Уверенными шагами защитника. Я включил радио, прошелся по станциям, спрашивая себя, что дальше. Добрался до конца диапазона. Слова, шум, музыка — из того, что я слышал, ничто не останавливало на себе внимание. Я вернулся к зеркалу заднего вида, улица выглядит не такой поганой, когда смотришь на ее отражение в кусочке зеркала. Спокойный отрезок асфальтированной дороги не стал менее пустынным, когда появился Пеня, впереди шла его подопечная. Я поднял глаза, не смог удержаться. В этом было какое-то нездоровое, безвкусное любопытство. Увидел я не бог весть что такое. Длинноногая, тощая зверюшка, ссутулившаяся, выросшая как куст дикой акации, неизвестно зачем, в простом, коротком ситцевом платье, которое было как будто взято на время у матери. Чьей угодно матери. Как мятый, но неисписанный лист бумаги, стянутый пластиковым пояском с крупной пряжкой, похожей на проткнутое иглой солнце. Под всем этим угадывались признаки тела, гибкие руки и ноги и еще несформировавшиеся кости. Голова на тонкой шее, длинные волосы соломенного цвета небрежно причесаны, подстрижены портновскими ножницами.

Пеня торопливо затолкал ее на заднее сидение и захлопнул дверь с такой силой, что я подумал — вот-вот заорет сигнализация. Вместо сигнализации заорал Пеня: «Так ты что, правда, не знаешь, где твоя подружка?». Взбеленившийся кусок мяса сжимал руль и сопел. «Не знаю», сказала девочка. Ее голос был лживо умоляющим. Голос, который ни от кого ничего не ждет. Этот голос заставил меня оглянуться и посмотреть на нее еще раз. Равнодушное лицо, равнодушные никуда не смотрящие глаза, равнодушные синяки на коже. Следы губной помады на обкусанных, сжатых губах. Зубы белые, неправильные, может быть, от того, что ей часто приходилось скрежетать ими. Ноздри судорожно раздуваются, словно ей постоянно не хватает воздуха. Тонкие, прозрачные уши с подрагивающими мочками. Это было единственное, что у нее дрожало. Пальцы она стиснула в кулаки и придерживала ими тесно сжатые колени, в царапинах, по-мальчишечьи костлявые. Должно быть, она много бегала и еще больше падала. Натыкалась на окружающие вещи, оледеневшая, но живая, стыдливо маскируя чужую мерзость. Не было сомнений в том, что она нормальная, достаточно нормальная, чтобы быть ребенком, не страдающим бесстыдством. Я развалился на своем сидении. Я был зол из-за охватившей меня тоски, чувствовал, как у меня горят щеки и мне хотелось надавать самому себе по физиономии.

«А она была в школе?», Пеня проявлял упорство педантичного педагога. «Была». «И где она сейчас?». «Ушла». «Куда ушла?». «В город». «А куда именно в город?». «На главную улицу. Она любит туда ходить». «А, может быть, она дома?». «Она не сказала мне, что идет домой». «А что она тебе сказала?». «Ничего».

Наконец, он тронулся. Исчерпал все вопросы. «Ладно, сойдет и эта», пробормотал он и прибавил газа. Я отдался движению, прикидывая, какого хрена он потащил меня с собой, если это была отработанная, безопасная схема. Видимо, он и хотел, чтобы я спросил себя «зачем» и чтобы сделал вывод, что в нашем деле ничего случайного не бывает.

Мы остановились на Горна Трошарине, перед одним из новых кирпичных зданий с полукруглыми лоджиями. Офицерские квартиры, которые владельцы сдавали богатым беженцам и греческим студентам. Мы отвели девочку в одну из таких квартир. Она парила между нами, ничем не показывая, что то, что должно произойти, имеет к ней какое-то отношение. Сломанный, но еще не завядший цветок, девчонка на невысоких, скривившихся каблучках.

Я прислонился к стене и ждал, когда откроется дверь. Щелкнули, один за другим, два замка. Кто-то находящийся внутри был уверен, что бесценен, и еще более бесценна его интимная жизнь. Из-за наполовину открывшейся двери донесся запыхавшийся голос: «Опаздываешь».

«Не пизди», Пеня оскалился и засунул большие пальцы рук за брючный ремень с накладными пластинками из фальшивого серебра. Он дал клиенту время собраться и привести себя в порядок.

«Ну, не надо так, Пеня», теперь голос звучал примирительно. Знал, с кем имеет дело.

«Если хочешь, я могу и по-другому». Вены на шее Пени вздулись. Серьезный знак. Настолько серьезный, что это вынудило типа перешагнуть через порог и снисходительно похлопать Пеню по плечу. Я узнал эту скользкую любезность, которой конца-края нет. Узнал и самозваного хозяина нишвилской эстрады, того, который повсюду хвастается, насколько умные и развитые у него дети. Да, это он, Пижон Гиле, в красном шелковом халате с вышитыми драконами и похожими на солнце цветами.

«Я не давал тебе разрешения дотрагиваться до меня». Капо ди тутти капо провел в воздухе линию, за которую не должна была попасть даже пылинка. Настроение у меня улучшилось, и спектакль начал доставлять мне удовольствие. Пижон Гиле подобрался и быстро перевел взгляд. «А где остальные?», прогундел он, пуская слюни и похотливо поглядывая на девочку.

«Где надо», отбрил Пеня. «Ты не единственный педофил в этом городе». Люблю, когда вещи называют своими именами и когда из-за этого кому-то приходится проглотить кусок говна.

«Пеня, я заплатил за двух». В качестве владельца радио и фирмы звукозаписи Пижон Гиле решил, что главная фишка это дипломатично поторговаться.

Пеню фишки не волновали, его волновал только главный. «Эта и одна твоих денег стоит», резко ответил он, «хорошо, если ты сумеешь с ней управиться».

Девочка опустила голову еще ниже, держась за края своего заскорузлого ситцевого платья, которое давно не выпускали проветриться. От ее окаменевшего тела запахло потом, и я подумал, что она выглядит такой недокормленной, что не должна бы потеть.

«Но договор это договор». Пижон Гиле отказался от дипломатии, но не отказывался от попыток поторговаться.

«А пизда это пизда». Пеня продолжал давить на Пижона Гиле, и мне казалось, что от этого напряжения могли бы полопаться все флуоресцентные кондомы, которыми были набиты карманы его экзотического халата.

«Может, я заменю ту, вторую?», отклеился я от стены.

«Зокс», изумился он, увидев меня. «А ты что здесь делаешь?»

«Я же сказал тебе, выступаю в роли несовершеннолетней». Отекшее лицо побледнело, как будто его целиком заплевали. Да, он явно нуждался в терапии, а не в оргии.

«Я слышал про твоего брата», пробормотал он. «Как жалко».

«Мне тоже», сказал я.

Я заметил, что девочка вздрогнула и растерянно посмотрела на меня. Естественно, я был ей знаком меньше, чем Пеня. Он, словно защищая, приобнял ее и рявкнул: «Мы сюда приехали не за твоими соболезнованиями». Он не мог допустить, чтобы мелочные душонки испортили девочке праздник. В ее возрасте такое пренебрежение может вызвать длительную душевную травму. Пижон Гиле торчал в коридоре как старая рассохшаяся вешалка. Продюсеру развлечений, как он сам себя называл, больше было не до того, чтобы торговаться и уж, тем более, не до того, чтобы по-приятельски болтать с нами. Он представлял себе эту эротическую прелюдию по-другому. Схватив девочку за руку, он молча втащил ее в свое «укромное гнездышко». И аккуратно закрыл за собой дверь. Приятная тишина продлилась несколько секунд. «Не забудь запереться на ключ», бросил Пеня, направляясь к лифту. По обыкновению я последовал за ним, отстав на два шага.

«Не знал, что Пижон Гиле такой развратник, надо же, аж две малолетки», прокомментировал я, пока мы ехали в сторону центра.

«Ха», подала голос ухмылка, «его разврата хватает, только пока он дрочит в ванне».

«Так на что ему эта соплячка?», Пеня пронзил меня насмешливо-ледяным взглядом, недоумевая, откуда я свалился — просто с дуба или с Марса.

«Он был там не один», сказал он сухо, ставя точку в этом бессмысленном разговоре.

«А-а», я сыграл тормознутого, «видимо, договаривается о какой-то сделке и хочет создать хорошую атмосферу».

«В гробу я видал его хорошую атмосферу», процедил он недовольно. «Важно, что он отвалил хорошие бабки».

Да, логика была безжалостная, типа, хочешь бриться, плати на всякий случай и за запасное лезвие. Но таких, как Пижон Гиле, никогда не получается ободрать начисто. Потому что говно это не банан. Оно не на деревьях растет. Оно лезет из жопы. Так я пиздел про себя. Никак не мог забыть похожую на бурдюк слизистую физиономию Пижона Гиле. Мне и в машине чудился его отвратный запах. Или это воняло от нас? Я морщился, чувствуя, как волоски моих бровей вставали дыбом.

«Ты смотри, все никак светофор не поставят», проворчал Пеня, вынужденный резко затормозить. А потом накинулся на меня: «Эй, диджей, только не надо корчить такую рожу, как будто тебе ее жалко. Девчонка — доброволец, она знает, что делает и что за это получает. Они ею займутся, выкупают, накрасят, оденут в красивые тряпки. Она, брат, почувствует себя настоящей женщиной. А ты знаешь, что это для нее значит? И, в конце концов, разве развлечения это не твоя профессия? А, диджей? Ты крутишь пластинки, чтобы иметь возможность крутить с бабами». Он подождал, чтобы я отмолчал сколько нужно, а потом сказал: «Если хочешь, можешь потом ее удочерить».

«А, может, Пижон Гиле отвалил бы гораздо больше бабок, если бы ты ему вставил», в конце концов, я сообразил, что сказать. «Наверное, это стало бы самым грандиозным событием всей его жизни. И, может быть, у него открылся бы свежий взгляд на мир». Я закурил сигарету и стал ждать, пуская кольца дыма. Зеленый свет на светофоре загорелся, но Пеня не трогался. «Приятно узнать, что ты наконец-то начал думать по-деловому», его усмешка, когда он нажимал на гудок, была более веселой, чем обычно. «Оказывается, у тебя есть чувство юмора», он с воем колес сорвал машину с места. «Давай-ка, поедем к «Боцко», на ягнятину без костей». Капо ди тутти капо пришел в покровительственное настроение. Может, он перепутал меня с той девочкой? Ладно, плевать. Снятая с костей ягнятина была тем единственным, что имело смысл во всем этом.

* * *

«Аякс» чаще играл без вратаря», многозначительно сказал Пеня, когда мы ждали, пока Барон закончит свой обычный сеанс покера в забаррикадированных подземных помещениях казино «Кента». Тем, кто не играл «с большими игроками и на большие деньги», доступ на «нижний этаж» был запрещен. А таких было огромное большинство. Мелкие игроки, которые лихорадочно играли «на последнее», веря, что из говна можно спечь пирог. Пирог из говна, гарантированный моментальный выигрыш. В соответствии с правилами этого места, мы с Пеней поглощали крепкие напитки в помещении для «обычных гостей», это был типа центральный салон. Он напоминал улучшенную версию снэк-бара на автовокзале, освещенного мутным светом с перрона. Атмосфера была такая, как бывает перед закрытием. Но мы находились в этой дыре не ради развлечения. Мы были здесь на задании. Нашей обязанностью было сопровождать, а иногда и утешать, потому что Барон, как и «Аякс», играл наступательно. Он умел рисковать, а еще лучше умел проигрывать. Это были ночи, когда наш хозяин выпускал пары — всеми возможными и невозможными способами. Думаю, покер был для него единственной настоящей зависимостью.

«Мало здесь наливают, такое впечатление, что в рюмку просто плюнули», Пеня брюзжал в окружении кассиров и бухгалтеров, замаскированных под вышибал, барменов и зайчиков с подносами. Они пялились на нас, мы пялились в пространство.

«Ну, хотя бы стаканы массивные», сказал я. «Можно использовать для самообороны». Пеня оглянулся в поисках кого-нибудь, от кого пришлось бы защищаться. Не найдя такового, он продолжил рассказ о величайших мастерах тотального футбола, который, судя по всему, был величайшей любовью его детства. Хотя на меня он не производил впечатления человека, у которого хоть когда-нибудь было детство. Скорее всего, в те дни, когда он еще только готовился стать Пеней, его лучшим другом был телевизор.

«Итак», он выпил сразу до дна, глотая влажный воздух, «вот тебе команда всех времен: Сюрбир и Крол, беки. Нескенс, Хюльсхофф, Блакенбург, хавбеки. И в нападении — Реп, Ари Хан, Мюрен, Кройф и Кейзер».

«Потрясно», я был под впечатлением. «Я не помню их всех, но у Кройфа были нереальные мозги, он мог играть в любой ситуации и сколько угодно, и вообще не уставал».

«Да, Кройф…», мечтательно произнес Пеня магическое имя. «Легендарная личность! У него мать работала уборщицей на стадионе «Аякса», он там болтался с самого детства, а взрослые футболисты, смеха ради, давали ему футболку с номером четырнадцать. И когда он вырос и стал профессиональным футболистом, он всегда носил на спине именно этот номер».

Мы махнули бармену, чтобы нам принесли очередную порцию выпивки. Теперь пришел мой черед похвалиться, как мой старик, еще подростком, видел «Манчестер Юнайтед» в Белграде в пятьдесят восьмом, когда знаменитые англичане едва устояли против «Црвеной звезды» с 3:3, но потом их самолет ебнулся на мюнхенском аэродроме. Я гордо продекламировал имена погибших Малышей Басби[25]: Роджер Берн, Томми Тейлор, Марк Джонс, Эдди Колман. Билли Уилан, Дэвид Пегг, Джефф Бент, Дункан Эдвардс.

Пеня слушал меня с уважением: «Это ты, значит, у старика своего узнал». «Это единственное, что я у него узнал», сказал я с такой же точно гордостью.

Он поднял пустой стакан и вздохнул, оглядывая его со всех сторон: «Вечно с этими отцами одна и та же история». Глаза крутого парня стали странно водянистыми, они, типа, рассматривали что-то, что было у него внутри. «Эх, мать твою», резюмировал я бодрым тоном, «значит, бывают серийные убийцы, а бывают и серийные отцы». Это сработало. Пеня ухмыльнулся. «Я же сказал, чувство юмора у тебя есть».

«Только вот выпивки нет». Чувство легко утрачивалось.

Словно едва дождавшись перемены темы, Пеня грохнул стаканом по столу. Он был услышан. Тут же перед нами нарисовалась надменная деваха. Смотрела она на нас как на использованные телефонные карты. Берущая за душу стильная музыка стала тише. Предупреждение для тех обобранных клиентов, которые не умеют проигрывать. Мы к их числу не относились.

«Мне что, хуем помахать надо, чтобы получить выпивку?». Бритая голова буквально подпрыгивала на плечах.

«У нас это не принято», деваха нагло уперлась руками в бока.

«А что у вас принято?» спросил Пеня, все сильнее ощущавший жажду.

«Здесь люди отдыхают. Разумеется, такие, которые это умеют». У нее был деланно глубокий голос. Должно быть, работодатели сказали ей, что так она производит впечатление более ебучей.

«Сестренка, у тебя глубокая глотка», прощебетал я, стараясь произвести максимально пидерское впечатление.

«Да», согласился Пеня, демонстративно облизываясь и присматриваясь к ее бедрам с видом клиента, «подавать выпивку ты не умеешь, но можешь подать кое-что другое».

Пока деваха переступала с ноги на ногу, мы оба наклонились, уставившись на то место, где обычно находится пизда, правда, кто знает, прихватила ли она ее с собой в ту ночь. Проверить мы не успели. У нас за спиной послышался угрожающий голос одной из дежурных горилл: «Парни, в чем дело? Вам выпить, или что-то другое?». Мы не отреагировали, продолжая пытаться разгадать мистерию пизды его сослуживицы. «А что ты предлагаешь?», спросил Пеня у наэлектризованного воздуха, через который тут же пронесся молниеносный ответ: «Если хотите подрочить, то туалет рядом, за углом». Пеня не понял намека на то, что нас хотят вышвырнуть. «Лучше ты нам подрочи», сказал он в припадке великодушия, продолжая рыскать взглядом в районе девахиной матки.

«Что ты сказал?», горилла схватил его за воротник куртки. Это было его ошибкой. Пеня был очень привязан к своей летной куртке с нашитой красной пятиконечной звездой и золотыми крыльями. Он снимал ее только для того, чтобы помыться, а, бывало, и спал в ней. И говорил, что раньше такие куртки шили по специальному заказу в Пироте на фабрике «Первое мая», из толстой телячьей кожи, и такую теперь не купишь даже в самых элитных точках, где продают списанное военное обмундирование.

Алкоголь и что-то еще, что было во мне, заранее радовались тому, что должно было сейчас произойти. И произошло. Пеня, развернувшись, врезал локтем горилле в живот, а другой рукой шарахнул его в подбородок. Потом пришла очередь носа, за ним рта. Он знал, как поступают с плохо выдрессированными гориллами. Ясное дело, я тоже не хотел упустить развлечение. Схватил деваху за то самое место, оно было горячим, гораздо более горячим, чем мой семь-шесть-два, который я направил на остальных горилл, воспользовавшись девахой как живым суперъебучим щитом. «Осторожно, осторожно, юноши и девушки!», предупредил я разнаряженную шпану. Они, онемев, глазели на то, как Пеня молотит их коллегу, рыча: «Вот, видишь, как я дрочу!». Он схватил его за уши и заглянул в окровавленное лицо. «А хочешь посмотреть, как я кончаю?», тут Пеня плюнул ему в лоб и треснул головой об пол. Должно быть, было больно, пол-то был из белого японского мрамора. Пеня и вообще не обращал внимания на боль, а теперь, разгулявшись, не мог остановиться, он поднял избитую гориллу и швырнул на ближайший стол, тут же предложив ему встать. «Давай! Я здесь гость и хочу за свои деньги развлечься». Поскольку тип остался лежать, Пеня обрушил свою мощь на следующего из его компании. «Что, твой пистолет застрял между яйцами?». Схватил вторую гориллу за лацканы, обшитые белой бейкой. «Выбирай, хочешь, чтобы я тебя здесь отделал, или в вашем засранном туалете».

Усатый пень не успел моргнуть, а Пеня уже свалил его ударом головы в голову.

«И выучите, наконец, что надо говорить не туалет, а клозет», обратился он к остальным, массируя свой смертоносный лоб.

Он еще много кого оприходовал, пока не появились Барон и Джемба, хозяин «Кенты». У того брюхо прямо дрожало под белой, подогнанной по фигуре рубашкой. Он с трудом сдерживался, чтобы не взорваться от бешенства. Под задницей у него явно дымилось. Это были его владения, его люди, и его авторитет не должен был оказаться под вопросом. С другой стороны, он знал, кто мы, точнее, чьи мы, и не хотел скандала со своим могущественным гостем и партнером, который часто оставлял в его казино немереные деньги. Поэтому он позволил Барону замять инцидент.

Барон, весь в коже «Гуччи», непринужденно подошел к разгоряченному Пене и сказал тоном, не допускающим возражений: «Хватит».

«Ну, этим точно хватит», Капо ди тутти капо презрительно показал на статистов Джембы. «Иди, жди меня в машине», Барон похлопал его по спине как укротитель львов, и его доверенный зверь послушно отправился вразвалку к выходу/входу.

И тогда Барон обратился ко мне немного изменившимся тоном: «Кто ты такой, чтобы вытаскивать пистолет?».

«Не я, так они бы». Семь-шесть-два был в надежном месте. В моей правой руке.

«Здесь тебе не тир, деревня», рявкнул Джемба, воспользовавшись возможностью показать, кто здесь диктует правила поведения. Я спокойно смотрел на черный туман, опустившийся на маску Барона. «Терпеть не могу вольных стрелков», процедил он сквозь зубы. «Запомни это, пока ты еще жив». Я кивнул, без тени раскаянья. Царский оскал Барона сделал этот мой жест еще более заметным. Он откровенно вел двойную игру, наебывая и подъебывая всех присутствующих и сталкивая их в один люк. А затем, разыграв фарс торжества справедливости, закрыл его крышкой: «Ну, теперь поблагодари Джембу, что он тебя простил».

«Спасибо тебе, Джемба», продекламировал я, покаянно приложив руку с пистолетом к сердцу. Чтобы быть более убедительным. Джемба смотрел на меня мрачно, его лицо наливалось краснотой, наверное, и все тело тоже. Он даже не выругался. Он был устроен примитивно. Его ненависть растопилась, превратившись в детскую обиду. Барон примирительно развел руками, и сделал он это элегантно. Думаю, он знал, хорошими манерами не отделаешься. Ему была известна самая гадкая тайна: великодушие это сила, и нужно уметь пользоваться и тем, и другим. В этом разница между властелином и хозяином. Он сделал мне знак, что я могу идти. Я опустил руку с пистолетом вниз вдоль тела, не стал засовывать его за пояс. Повернулся и, не говоря ни слова, вышел размеренными шагами. «Скажи Пене, чтоб меня не ждал. Я свяжусь с вами позже», прозвучало мне вслед. Он решил остаться в казино без нас и проявить уважение в ответ на гостеприимство Джембы.

«Барон сказал, его не ждать», сообщил я уже успокоившемуся Пене.

«Знаю. Я ждал тебя», сказал он и открыл бутылку.

«Хорошо он Джембе вставил», я все еще был под впечатлением от недавней сцены.

«Да ерунда все это. У Джембы жопа здоровенная. Он и не чувствует, когда ему вставляют». Он отпил из горлышка. Это был «Кати Сарк», литровка. «Джека» не было, он сунул бутылку мне. Как раз в нужный момент. Я опрокинул ее себе в горло, закинув голову назад так сильно, будто хочу пересчитать звезды на небе, хотя мы сидели вовсе не в кабриолете. «Катти Сарк» помогла моим мыслям, и я пустился в умствования: «Какое это, на хер, казино, если там не играют в русскую рулетку. А что поделаешь, люди не понимают, что такое настоящий азарт».

«Ты быстро среагировал», Пеня причмокнул заплетающимся языком.

«И ты не терял времени», я вернул ему бутылку.

«Ха. Это мне как раздвигать в шкафу вешалки с костюмами». Он собирался отпить еще. «А ты даже успел пизду пощупать у этой дуры набитой. Молодец, диджей».

«По правде говоря, я бы охотно с тобой поменялся», исповедовался я, а, может, не я, а «Катти Сарк».

«В каком смысле?», он не допил глотка.

«Мне бы больше хотелось отметелить одну из тех горилл», закончил я исповедь и взял у него из рук бутылку.

Пеня зашелся смехом, забыв о своей ухмылке. Это был здоровый детский смех, даже хохот, от которого трясется все внутри. Я и предположить не мог, что он на такое способен. Должно быть, он перепил, но у меня не было времени подумать об этом, потому что бутылка все чаще переходила из рук в руки, а расстояние было небольшим. Вскоре в машине было слышно только бульканье виски.

* * *

Проснулся я около полудня, долго лежал, уставившись в потолок, покрытый трещинами, потом кое-как заставил себя встать. Вылезти из кровати никогда не поздно. Я почесал там, где обычно чешут мужчины перед тем, как одеться и умыться. Натянул на себя первое, что попало под руку, и, перешагивая через полные окурков пепельницы и стаканы с недопитой ракией, нехотя покинул свое убежище. Вынуждено, мне надо было срочно облегчиться. Уже в гостиной меня накрыло запахом жареного лука, и похмелье улетучилось. Сдерживая мочевой пузырь, я заглянул на кухню. В шелковом домашнем халате до пола, с собранными в пучок волосами, мать набивала фаршем перец и складывала его в кастрюлю величиной с огромный таз. Это был прогресс: в прошлый раз я застал ее снующей возле плиты в воскресном наряде для посещения церкви. Теперь она выбирала блюда, которые нужно готовить долго. С набожным смирением раскатывала коржи для слоеного пирога или чистила такое количество шпината, что набиралась целая раковина черешков. Она не хотела, чтобы ее дом превратился в зал ожидания. Похоже, мать в последний момент передумала — теперь она не была на все сто уверена в том, что хочет уйти. На самом деле, она всегда была борцом, причем настолько, что несколько раз обругала отца «говном», правда, сначала удостоверившись, что я ее не услышу. Я не сказал ей, что слышал. Может и сказал бы, потому что мне было интересно узнать причину ее гнева, но после того как однажды увидел, что она латает брюки мертвого сына, решил не спрашивать. Это были мешкообразные штаны с тысячей карманов, которые Бокан надевал, когда перетаскивал и расставлял оборудование своего бэнда, они вечно искали какие-нибудь гаражи, где можно было врубать звук на полную катушку. Тогда, не отрываясь от своего занятия, она сказала: «Когда мне его показали в родильном доме, он смотрел совсем как взрослый. Помню, когда твой отец увидел его в первый раз, он сказал: «Ух, настоящий мужик!» и не выпускал его из рук, пока Бокан не перестал плакать. А потом, когда он уснул, отец расплакался». Я стоял, уставившись на обломанные ногти на искривившихся пальцах матери. И даже когда она замолчала, я не мог отвести от них взгляда. В груди у меня стучало так, как будто вместо сердца там был барабан. Колени подгибались, меня тошнило, и все это от беспричинного чувства стыда. Я не решался глубоко вздохнуть, в горле у меня как будто что-то застряло, и в легких тоже, и вообще везде. «Прости ему», прошептала мать, поглаживая заплатку на выцветшей ткани. «Кому? Богу?», прохрипел я так, словно во рту у меня было полно крови. «Отцу», проговорила она тоже хриплым шепотом. «Это одно и то же, да?», я сглотнул кровь и вернулся в сообщество живых.

Короче, мочевой пузырь заставил меня вылезти из берлоги. Я пообещал матери остаться на обед и юркнул в ванную. Решил побриться и вымыть голову, чтобы задержаться здесь подольше.

За обедом мне бросилось в глаза, что отец посвежел, похудел настолько, что у него исчез второй подбородок, лицо стало костистым, с глубокими мужественными морщинами, а глаза ярко голубыми. Густые брови выразительно поднимались и опускались, сопровождая каждое его «да» или «нет». Глядя на него, я подумал, что нет ничего плохого в том, что люди страдают — настолько, насколько им выпало. Он неторопливо пережевывал еду, запивал ее вином, ненавязчиво предлагал немного выпить и матери, ну, хотя бы попробовать, «потому что это вино просто как лекарство». Важна не наклейка или форма бутылки, важен производитель, только имя производителя гарантирует, что год урожая именно тот, который указан. Мать отказывалась и все накладывала и накладывала в наши тарелки разные салаты. Сегодня я тоже не был склонен «принимать лекарства». Медицину и пороки я не смешивал.

Сразу после обеда мать отправилась на террасу повесить выстиранное белье. В карманах халата она вечно носила прищепки и платочки. Она сказала, что это срочно, потому что потом ей нужно пересадить фикус в горшок побольше и опрыскать из пульверизатора листья диффенбахии, пальмы, красулы, шефлеры, чайной розы и комнатного винограда. Отец остался наслаждаться вином и убирать со стола. Я оставил его разыгрывать из себя хозяина дома и рванул в город.

Я выбрал террасу «Клубники» — кусок тротуара в боковой улочке, где уже с полудня чувствуется прохлада, как бы ни палило солнце с раскаленного неба. «Клубника» была слишком простонародным заведением для команды Барона — даже в состоянии полного безумия никто из них не заглянул бы в это место. Я мог спокойно переварить фаршированный перец, потихоньку попивая кофе по-турецки, который отлично сочетался с клетчатыми скатертями. Вечно на них хлебные крошки. Сюда приходил проголодавшийся народ. Проголодавшийся, но спокойный, мирно склоняющийся над тарелкой рубцов и кружкой теплого пива. Видимо, это называется «частная жизнь». Я прекрасно расположился, наслаждаясь своим заказом и с безопасного расстояния наблюдая за редкими прохожими. И тут ко мне подошел запущенный мальчишка в испачканной, заношенной футболке, которая, очень может быть, была гораздо старше него. В первый момент я подумал, что это цыганенок «на работе». Но осмотрев его внимательнее, увидел, что просто он слишком чумазый для своего возраста, а, может быть, для этой части города. Чумазый мальчишка с кожей цвета корицы.

«Извините, дяденька, можно я у вас спрошу?», обратился он ко мне очень, очень вежливо.

«Спроси», сказал я и отпил глоток виньяка[26].

«Вы, может быть, видели эту девочку?», он протянул мне помятую, обломанную по краям черно-белую фотографию.

Я посмотрел на фотографию. Виньяк застрял у меня в горле. Как будто я увидел собственный ордер на арест. Нет, как будто я смотрел на свой некролог. Я узнал девочку, которую мы с Пеней два дня назад доставили к Пижону Гиле. В голове мелькнуло, что я даже не знаю, как ее зовут.

«Не видел», пробормотал я, издав ртом такой звук, как будто наступил на размокшее под дождем говно. «А почему ты ее ищешь?», я вернул ему фотографию.

«Это моя родная сестра. Мне нужно ее найти. Завтра у меня день рождения, я не хочу отмечать без нее». Он проговорил это, опустив голову, твердо и грустно.

«А папа и мама…», я не смог договорить вопрос, потому что к горлу подступила тошнота.

«Они ее никогда не ищут. Говорят, она плохая и все время ее ругают. Только, знаете, дядя, она хорошая. Просто иногда так рассердится, что не приходит домой».

«Она вернется, ты не волнуйся». Ей же деваться некуда, подумал я, и от этого почувствовал себя еще более мерзким.

«Вернется, но только, может, она не знает, что у меня завтра день рождения. Она говорит, что плохо все запоминает и поэтому не любит ходить в школу».

Я слушал так, как не слушал еще никого в жизни, слушал и не слышал его жалоб. Я слушал потому, что не смел посмотреть ему в глаза. Потом спросил, не хочет ли он есть. Мальчик отрицательно покачал головой. Хорошо, тогда, может, стакан сока? Он сказал, что ему некогда, нужно искать сестру. Да где же ты ее станешь искать? Мальчик назвал Кнежев парк. Она любит ходить туда, смотреть, как купаются в фонтане собачки. А если она не в парке, тогда наверняка на набережной. В прошлый раз он нашел ее там. Когда я был мальчишкой, у меня тоже был любимый фонтан. Тот, что в начале Бульвара, по форме он напоминал раскрытую ракушку, с каменными цветами и волшебными осколками стеклышек.

«Ну, возьми хоть это, это сладкое», я протянул ему затвердевший кубик рахат-лукума, который мне принесли вместе с кофе. Он держал его на ладони и смотрел то на меня, то на этот красный кубик, покрытый пылью сахарной пудры и ожидания. «Ты же можешь не есть его прямо сейчас. Возьми, а съешь по дороге».

«Я сестре отдам». Мальчик услышал мои молитвы. «Спасибо, дяденька», сказал он и побежал дальше. Вывернув шею, со скрученными судорогой кишками, я смотрел ему вслед, до тех пор, пока он не свернул за угол. Все мое высокомерие испарилось. Ушло как уходит поезд.

Я остался прикованным к месту, как будто меня накрыло церковным колоколом. И в голове звенело: «дяденька, дяденька». Мне не нравилось положение подопытного эмбриона. У каждого иногда бывает просветление в мозгах, когда он понимает, что стал настоящим дерьмом. Деваться мне было некуда — я должен был срочно найти свое место под солнцем Барона. Я должен был войти в систему и выбрать игру.

Я расправил плечи, чтобы вдохнуть воздуха. Первый шаг. Потом влил в себя остатки виньяка. Почувствовал жжение, но меня это взбодрило. Перед глазами всплыло отекшее, похожее на картошку, лицо Пижона Гиле с обезьяньими глазками и отвисшими, вечно слюнявыми губами. Это видение заставляло задуматься.

Позже, когда появление луны подтвердило факт захода солнца, я встретился с Пеней в «Ямбо Даке». Он сказал мне, что нас ждет одно дельце. У белградского компаньона Барона угнали «ауди», восьмерку, но по проверенным каналам ему уже сообщили, что машина переправлена в Нишвил на «доработку». Барон пообещал, что автомобиль будет немедленно найден и возвращен, а негодяи станут законопослушными гражданами, в полном объеме оплатившими счета за лечение в больнице. У нас не оставалось времени даже перекреститься, Барон был нетерпелив и хотел как можно скорее выполнить свое обещание. Он был чем-то обязан своему белградскому компаньону.

Мы отправились по указанному нам адресу — в Нишвиле не было такого бизнеса, который бы Барон не контролировал. Авторемонтная мастерская, в которой «делалось дело», находилась прямо за торговым центром «Баки 2». Ее хозяин был мастер на все руки, но неразборчив в клиентах. По дороге Пеня объяснял мне, какое тонкое дело эта «доработка». Сначала нужно очень сильно разогреть место со старыми номерами на блоке движка, потом его отшлифовать, отполировать и только после этого выбить новые номера, комбинацию, указанную в новых документах. «Я смотрю, ты и сам в этом деле мастер», сказал я, когда мы входили в мастерскую.

Вместо приветствия огромный детина в рабочем комбинезоне недовольным тоном пробурчал: «Поздно, мы закрываемся» и продолжил вылизывать чей-то кузов.

«Кому поздно, а кому — в самый раз», изрекла его судьба, одетая в пилотскую куртку.

Автослесарь нервно глянул на бритую голову. Глаз его почти не было видно, маленькие отверстия в огромной груде мяса, которая отдаленно напоминала человеческое лицо. Мы для него были цыплятами, забравшимися в чужой огород.

«Парни, сегодня не получится. Видите, на дворе уже темно».

«Смотри, чтобы не стало темно у тебя в глазах». Пеня не любил препираться, он предпочитал сразу припирать к стене.

«Эй, полегче, думай, что говоришь». Набычившись, громила подошел к нам, вблизи он оказался еще крупнее. Это хорошо. Есть куда бить. Но он только покачнулся, больше от удивления, чем от боли. Я ударил еще раз. Прямо между глаз. Костью в кость. Было больно. Его череп оказался не из эластичных.

«Я-то думаю, что говорю», Пеня примирительным тоном объяснял ситуацию, «но видишь, мой товарищ вообще не умеет говорить».

Слесарь матюгнулся и ринулся на меня. В тот же миг он рухнул на колени и в первый раз застонал. В таком положении он напоминал бурдюк, набитый картошкой и салом. Он очень удачно оказался рядом с моей правой ногой, и я врезал по его круглой замасленной башке.

«Отличный удар, диджей», поздравил меня Пеня.

«В честь Кройфа», ответил я на его комплимент. Он благодарно улыбнулся.

Эта падаль зарычала, стонать он не привык. «Что вам надо?». Он уже не был таким высокомерным как вначале. Попытался приподняться, опасаясь, как бы опять не получить удар ногой. Я уступил его Пене.

«Вчера у тебя в работе была «ауди», восьмерка. С белградскими номерами». Пеня продекламировал регистрационные номера.

«Я номеров не запоминаю», сказал громила и получил в зубы. Я готов был молотить его всю ночь, мне было плевать на трофейную «ауди». Но Пеня был добросовестным исполнителем: «Меня интересует, где эта «ауди», восьмерка, номера можешь запомнить для лото».

«Откуда я знаю, где машина сейчас? Как только я закончил, они расплатились и уехали». Он стал сговорчивее, но не намного.

Кожа на темени бритой головы собралась в морщины. Пеня что-то обдумывал. Он вытащил пачку «парламента» и черную «зиппо». Закурил сигарету, жадно затянулся и с шумом выпустил беловатое облачко дыма. «Слышь, ты ведь сдавал на права?» Громила немного очухался. «Сдавал», сказал он, ощупывая лицо, чтобы проверить, нет ли где крови.

Пеня продолжал плести стальную сеть: «Ага, значит, ты помнишь тот вопрос из тестов: «Каковы несомненные признаки только что наступившей смерти?»

Это был хороший вопрос. Громила с тупым изумлением уставился на Пенину ухмылку. «Смотри, у тебя есть три варианта ответа. «А» — остановка работы сердца. «Бэ» — остановка дыхания. «Цэ» — отсутствие покраснения на месте ожога. Итак, правильный ответ?»

«Не знаю. Возможны все три варианта». Ухмылка не стимулировала работу головного мозга слесаря.

«Э-э, а еще автомеханик». Бритая голова блестела от пота. В ней что-то варилось. «Правильный ответ — «цэ». Об этом свидетельствуют тесты. Правда, я думаю, что это чушь. Такой признак не может быть правильным даже для трупа. Сам подумай, если обжечь кожу, она должна покраснеть, так? Если ее очень обжечь, можно умереть от ожогов, но, опять же, кожа должна стать поджаристо-красной. Значит, в любом случае, краснота неизбежна». Пеня затянулся еще раз, глубоко в легкие, дым оставался там так долго, что я успел сообразить, к чему он клонит. Я двинул громиле коленом по позвоночнику и повалил его на колени, подталкивая ударами другой ноги по почкам. Потом я сжал его шею, еще мальчишкой я научился во время драки делать своим товарищам «испанский воротник». Сначала некоторые из них делали его мне, от них я и научился этому полезному приему.

Теперь громила был готов к проверке. Ему будет полезно узнать, что он собой представляет: труп или живую тварь, подверженную смерти, как и все живое. Пеня подошел к нему и загасил сигарету об его правую щеку. Громила, несмотря на мою хватку палача, забился как птица, стремящаяся взлететь. Ничего не вышло, даже если бы у него выросли крылья. Послышалось только продолжительное, блеющее «ааааа…». Его кости под слоем жира и мяса затрещали.

Пеня изучал ожог. «Видишь, покраснело, тебе больно и ты жив. Из этого, видимо, следует, что тест правильный. На данный момент». Он закурил новую сигарету. Все мы, трое, смотрели на ее раскаленный кончик. Пеня курил «парламент», снобистские сигареты с двойным фильтром, он говорил, что не хочет «травиться албанским «мальборо». Он стряхнул пепел и пробурчал себе под нос: «Эти тесты всегда казались мне подозрительными. Они не могут не быть глупыми, раз их составляют менты». Губить недокуренную сигарету ему не хотелось, она и так горела слишком быстро. На этот раз он загасил окурок на лбу громилы. Тот снова беспомощно забился, я почувствовал, как он стиснул зубы.

«Пока их теория остается в силе. Сейчас ты еще больше красный и еще больше живой». Глаза Пени, похожие на перископы, излучали недоверие. Он решил продолжить эксперимент и закурил новую сигарету. «Бог любит троицу», сказал он и выдавил из себя самую змеиную из всех ухмылок, какие я когда-либо видел. Но мне вообще не часто приходилось сталкиваться с таким, хотя человеческое лицо это чудо природы, которое способно изобразить что угодно. Парализованный громила прочувствовал эту истину гораздо сильнее, чем я. Я имею в виду, что на своей шкуре.

«Слушай внимательно, эту я погашу об твой глаз», ухмыляющийся Пеня заговорил. «Может быть, эти менты-теоретики имели в виду ожоги такого типа. Может быть, глаз не покраснеет от ожога, а ты все-таки умрешь».

Каждый грамм тела громилы задрожал. Послышалось, как он скулит, судорожно порываясь что-то проговорить. «Что ты сказал?» Пеня поднес к его лицу сигарету и опалил одну бровь. Слова громилы стали чуть более связными и понятными. «Парламент» гулял туда-сюда перед самыми его глазами, если бы у него были наклеенные ресницы, они давно бы уже вспыхнули. «Ты хочешь что-то сказать, или мне почудилось?»

Я ослабил хватку ровно настолько, чтобы автомеханик смог ворочать языком. «Они поехали к Ранко в Алексинац», прохрюкал он.

«К Ранко?», Пеня наслаждался сигаретой. Он говорил, не выпуская ее изо рта.

«Ранко, он занимается жестянкой и покраской. Его мастерская на выезде из Алексинца в сторону Житковца», панически объяснял громила, дергая руками, которыми ему было не за что ухватиться.

«Значит, они еще там?»

«Если только не раздумали перекрашивать машину».

«Молись, чтоб не раздумали, а то мы тебе отчикаем и перекрасим яйца, чтобы ты смог подарить их детям на Пасху».

Он погасил сигарету об руку слесаря. В моих объятьях, ставших более свободными, громила зарычал так, словно хотел оживить своего покойного отца, покойную мать и всех остальных покойных родственников.

«Не мычи, вол», я заткнул его ударом по темени, «а то я тебе устрою бойню». Даже если бы он терпел поджаривание молча, я бы все равно ему вдарил, куда угодно. Я чувствовал вдохновение.

Пеня пошел к телефону, сообщить Барону новости. Разговор был коротким. «Ауди», восьмерка не должна был уйти за пределы территории Барона.

«Поехали», Пеня погрозил пальцем обессилевшему громиле, которому теперь потребуется время, чтобы снова почувствовать себя «владельцем мастерской». «Если ты нас наколол, я вернусь и выбью регистрационный номер на твоей башке».

«Не бойся, это будет не больно», шепнул я ему на ухо. «Мы тебе сделаем свинцовую анестезию». И оттолкнул его от себя как можно дальше. Пришлось воспользоваться обеими руками. Он действительно был человеком огромных размеров, хотя что это за человек. Даже не проводил нас.

«Какой план?», спросил я Пеню, вдыхая ночной воздух, состоящий из одних выхлопных газов. Их вонью я душил другую. «Поедем к Ранко в Алексинац?».

«Туда уже едет другая команда. Мы свое дело сделали». Он поглаживал себя по луноподобному черепу, вытирая пот. «Столько сигарет потратил на эту скотину!», пробурчал он и завел машину. «Надо куда-то заскочить, купить пару пачек. Не люблю оставаться без курева».

«Конечно, заскочим». Домой мне не хотелось.

Пока мы кружили по городу, выбирая место, чтобы передохнуть, купить сигареты, выпить и все такое, я рассказал Пене, что произошло со мной в «Клубнике». Он слушал меня рассеяно. «Что, диджей, ты, кажется, потрясен? Я же сказал, ты можешь ее удочерить». Я сидел, скрестив руки, и смотрел через лобовое стекло. Пеня топтал меня, не снижая темпа: «Знаешь, что говорят строители, когда заливают бетон?».

Я молчал, общаясь с ветровым стеклом, но оно тоже что-то скрывало. Пеня ответил вместо него: «Какой бетон, такая и опалубка».

Я понял, почему он сказал мне это без насмешки.

«А ты знаешь, что говорят опытные ебари?», спросил я только для того, чтобы не остаться в долгу.

«Что?», он сильно наклонил голову в мою сторону, и я подумал, уж не хочет ли он положить ее мне на плечо. Его веселило, что меня, так по-идиотски скомпрометированного, теперь можно топтать как угодно.

«Что каждый человек педофил до определенной границы». Я видел волоски, торчащие у него из уха.

«Мне кажется, что так говорят не опытные, а закомплексованные ебари», процедил он, одну за другой открывая мои карты.

«Уж ты-то в ебарях разбираешься». Я был зол на себя за то, что вообще завел разговор про того мальчишку. Какого хрена я мог от него ждать?

«Я разбираюсь кое в чем другом», сказал Пеня и легонько ткнул меня кулаком в плечо. Неоновые надписи бежали перед нами как ожившие дорожные знаки, указывающие направление полуночникам, бездельникам и любопытствующим. «Диджей, ты оказался зверем что надо. Видел бы ты себя еще совсем недавно. Например, когда я в первый раз за тобой приехал. Я тебя просто не заметил. Вообще. Пустое место. Мне было непонятно, почему Барон тебя взял. Но он-то умеет почуять зверя. Он раскусил тебя с первого взгляда». Пеня затормозил и въехал на тротуар, недалеко от группы парней, которые стояли и пялились на другие группы, которые пялились на них. Есть хорошее, простое правило — никто не станет на тебя смотреть, если ты не смотришь на него.

«Как Барон меня раскусил?», я вернулся к сказанному Пеней.

«Да так», и он щелкнул пальцами.

Я посмотрел на него очень, очень ясным взглядом, хотя мне самому ничего не было ясно. «Прости, Пеня, но я не понимаю, что ты хочешь этим сказать».

«Ты — один из нас», в его глазах светились гордость и одобрение.

Своими загадками он доводил меня до паранойи: «Каких таких — нас?».

«Таких, которым нечего терять. Поэтому не пытайся заморочить мне голову своими душещипательными историями. Ты не пациент. И не дай тебе бог когда-нибудь им стать». Пеня закончил отмывать мою обнаруженную им личность.

Ну, что-то в этом было. У нас с ним было нечто общее. И он, и я терпеть не могли наркоманов и наркотики, мелкое жулье и крупных подхалимов. И мы этого не скрывали. Правда, я все равно не понял, что он подразумевал под словом «пациент»? Но спросить не успел, потому что в голове у меня вдруг возникла грязная физиономия Пижона Гиле. Точнее, возникло нечто другое. Наконец-то в моих руках оказался джокер! Теперь можно было начинать ночь.

* * *

Когда я вошел в офис, Барон, закрыв глаза и скрестив на груди руки, слушал Стиви Уандера ранних семидесятых — сдержанная баллада в среднем темпе с синтезатором на заднем плане. Эти хрестоматийные звуки напомнили мне о днях, когда я покупал пластинки, чтобы дарить их дорогим мне, и при этом всегда неправильным, людям, а это лучше, чем продавать их незнакомым коллекционерам. Но от виниловых воспоминаний толку было немного, и я застыл у двери, стараясь ничем не помешать наслаждению. Сам я был плохой публикой, да и кому удастся впасть в транс, стоя с руками на заднице.

Плечи Барона слегка подрагивали, погрузившись в музыку, он расслаблялся в своем готическом кресле. «Эта песня обладает духом», мечтательно вынес он свое суждение. Для него словом обладать выражалось естественное духовное состояние. Барон продолжал спокойно жмуриться в позе «хайер энд хайер»[27]. У него были тяжелые веки и заметные мешки под глазами, мне был виден мужественный «греческий» профиль, густые темные волосы, безукоризненно зачесанные ото лба к затылку. Все-таки это действительно был человек без лица, каким-то образом ему удавалось заставить меня видеть его именно таким.

«Все много мудозвонят о душе, но дух — вот это». Стиви Уандер парил над рефреном мелодии, которая звучала без участия голоса. «Это переживет время». Я слушал, как они разговаривают друг с другом точно подобранными словами. Потом Барон медленно открыл глаза, чтобы убедиться в той истине, которую изрек: «Один только Стив Уандер умел пользоваться синтезатором как церковным органом. Видишь, все эти негры из прошлого учились своему ремеслу в церкви».

«Не надо забывать и бордели», решился я сказать свое слово, правда, вовсе не из желания правильно отразить историю ритм-энд-блюза, а только для того, чтобы он меня заметил.

«Об этом я и говорю. Разница между церковью и борделем такая же, как между клубом и пивной. Понимаешь?»

Я сказал, что понимаю. Все равно для Барона не существовало разницы между «понимаю» и «не понимаю».

Песня вскоре закончилась, и Барон пожелал услышать, зачем я попросил его о срочной встрече. Он и на этот раз не предложил мне сесть.

«Что у тебя такого важного, что ты хочешь мне сказать?». Темные непрозрачные глаза начали отсчет времени. В моем распоряжении было примерно столько, сколько уйдет у него на то, чтобы десять раз моргнуть.

«У меня есть идея насчет нового дела», начал я, спотыкаясь о собственные слова.

«Кто ты такой, чтобы разыгрывать передо мной бизнесмена?». Он крутил перстень на среднем пальце.

Я открыл рот, чтобы срыгнуть свои козыри, но ровный металлический голос заставил меня подавиться ручкой того джек-пота, о котором я мечтал: «Знаешь, в чем проблема отношений с жополизами? Они так часто лижут задний проход, что у них иногда возникает желание побрить задницу тому, кого лижут».

«Я не жополиз. Я твой человек». Мантру я произнес довольно решительно.

«Иди отсюда», сказал он спокойно. Я спросил себя, значит ли это, что он меня прогоняет, но не двинулся с места. У меня не было выбора. «Иди отсюда», повторил он, глядя на меня как на идиота, который решил переть напролом. «Спроси первого встречного парня, спроси его: «Ты человек Барона?» И он тебе ответит: «Да», да еще и пошлет тебя, сам догадываешься куда, за то, что ты об этом спросил. Понимаешь?».

Я сказал, что понимаю.

«Тут и понимать нечего», оборвал он меня, загадочно оскалившись и давая понять, что высокомерие не передается ни воздушно-капельным путем, ни генетически, а просто является характерной особенностью.

Стены офиса все больше давили на меня, но я не отступал. Отступать мне было некуда. Я был букмекером, поставившим все, что у него есть, на окончательно обессилевшего боксера, у которого даже развязались шнурки на перчатках, и этим окончательно обессилевшим боксером был лично я. Темные непрозрачные глаза закончили отсчет времени. Я вошел в клинч с неприкрытой головой, стоя на цыпочках. «Барон, это дело как раз для тебя. От него так и несет баблом. Горой бабла».

«Деньги не пахнут», произнес он очень, очень серьезно. «И, кроме того, тебе, вероятно, известно, что я занимаюсь только чистыми делами».

«Это дело простое и чистое», я оставался в клинче. Собственно, это был единственный способ остаться на ногах. «Это дело для настоящих господ. Разве тебе не хотелось бы слушать Стиви Уандера, да еще и получать за это деньги? Большие деньги».

Он перестал крутить перстень на среднем пальце: «Не впутывай Стиви Уандера в свои глупости».

«Не думаешь ли ты», спросил я уже в трансе, «что пришло время устроить в Нишвиле что-нибудь грандиозное?»

«Что грандиозного здесь можно устроить? Организовать бал гомосексуалистов в Соборной церкви?».

«Радио Барон», выкрикнул я, представляя новую сенсацию. «Радио с супермузыкой и суперспонсорами, которые будут драться друг с другом за рекламное время, не спрашивая о цене. Ты только представь себе, сколько есть в этом городе людей, для которых будет честью вложить деньги в радио Барона».

«За стенами этого офиса нет никакой чести», он положил свои когтистые руки на стол. Длинные, как у пианиста, пальцы выбивали дробь по искусственно «состаренному» ореховому дереву. На столе не было ни бумаг, ни иллюстрированных журналов, ни хрустальных пепельниц — от этого его величина была еще более заметной. Я имею в виду величину стола. Другая величина подразумевалась, и я загремел тоном проповедника: «На это есть Пеня и я, мы их научим тому, что такое честь, и что за честь нужно платить по прейскуранту Барона».

Воздух, который я выдыхал, наполнял атмосферу праведным гневом.

«И что я должен делать?» лениво спросил Барон, у которого, кажется, начало просыпаться воображение.

«Только одно — составить список спонсоров и текст контракта о рекламе», я был готов к ответу. Равно как и к последовавшему за ним вопросу:

«А что, если они не захотят давать рекламу?»

«Они только потом узнают, что мы их рекламируем», я набрал обороты и не дал ему снова перебить себя вопросом. «Сначала мы их прорекламируем, а потом сунем на подпись контракт. Ты же не допустишь, чтобы богатые бизнесмены бесплатно рекламировались на твоем радио? Помнишь, что ты сказал мне, когда я в первый раз был здесь: «Барон не Красный крест».

Он подался вперед, локти скользнули по столу в мою сторону, он приложил палец к губам, собираясь закусить его зубами. Свет пробивался через жалюзи, рассказывая свою историю: вещи не очевидны, вещи искажены. Да, свет бросает на них тени, создает их очертания. Загадочный оскал принял вид резкой, бледно-красной черты. Сейчас он действительно подводил черту.

«Диджей, одно дело заводить музыку в клубе. Это хобби. Это чушь собачья. Открыть радиостанцию это нечто совсем другое. Это дело».

«Так я о деле и говорю». Барону не влезешь в душу, но как насчет его логики?

«Знаешь ли ты, сколько стоит такое дело?». Логика хозяина судорожно сопротивлялась попытке затащить ее в неизвестный лабиринт.

«Цена чисто символическая». Моя самоуверенность незаметно переросла в дерзость.

«Деньги — вещь деликатная. С ними нет никакой символики. Оборудование, передатчик, помещения», он устал перечислять. «И кто ты такой, чтобы я превращал тебя в звезду эфира?»

«Речь идет не обо мне, а о твоих бабках». Я перешел черту, которую он провел.

«Речь всегда идет о моих бабках». Он мог бы сказать, что в космосе действуют космические законы.

Я решил, что пробил час прояснить ему один из таких законов: «Тебе не нужно вкладывать деньги, твое дело собирать их и тратить».

«А кто же вложит деньги в мое радио?». Он снова принялся вертеть на среднем пальце квазароподобный перстень, теперь гораздо энергичнее. Должно быть, чтобы улучшить циркуляцию.

«Твой спонсор», сказал я как можно более невыразительным тоном, почти удивленным тем, как он не понимает то, что само собой разумеется. Ей богу, космос огромен, особенно наш, нишвилский. Я и сам много раз убеждался в этом. Теперь была очередь Барона совершить мягкую посадку. Он знал, что я не решился бы подсовывать ему туфту, и от этого еще больше нервничал, он уже клюнул и теперь должен был выслушать меня до конца. Чтобы потом стереть меня в порошок или же бросить мне кусочек сахара.

«И кто же этот спонсор? Стиви Уандер?». Загадочный оскал выбился из сил и хотел выиграть время. Кое-что он нащупал, но все еще не въезжал, где тут голова, а где хвост.

«Пижон Гиле». Я приблизился к краю стола, чтобы ему легче было следить за моими словами. Я больше не был пришельцем в чужом космосе. «У него есть и радиостанция, и фирма звукозаписи. Не многовато ли, чтобы остаться в деле, для человека, который ебет отстающих в развитии малолетних девочек? Я уверен, ему будет очень приятно уступить радиостанцию деловому партнеру, то есть тебе. Разумеется, за символическую компенсацию».

«Каковы размеры символической компенсации?» Его пальцы стали липкими от желания прощупать ситуацию.

«Отпущение грехов», я позволил себе улыбку триумфатора, в честь Барона. «Ты пощадишь его жизнь и свободу. Ебля малолетних девочек это ведь нехорошее нарушение закона, не так ли?»

«Кто не платит, тому вкатят», Барон смотрел на окружающий мир принципиально. Я чувствовал, что он повелся. Новое дело уже проникло в его кровеносную систему. Его гавайская рубаха подмышками начала собираться в складки. Я сделал это, вбил последний гвоздь в жирного слизняка Пижона Гиле.

«Итак, я предлагаю тебе чистое дело. С контрактами и остальными бумагами, все подписанное и с печатями».

«Кто ты такой, чтобы предлагать мне дело?». Хозяин не хозяин, если он не следует своей логике. Так поддерживается порядок в космосе.

«Дело твое и только твое», подтвердил я в рамках его логики.

Барон фыркнул и встал. Но к бару не пошел. Он сунул руки в карманы широких льняных брюк с бесчисленными сборками и зашагал вокруг стола. Вот почему его стол был таким огромным. «Пеница тебя хвалит, говорит, в нужный момент ты превращаешься в зверя. Это хорошо, но береги силу и нервы. Для вас двоих здесь будет много работы. И это не должно выглядеть как рэкет. Отношения с полицией становятся все дороже и дороже».

«Барон, я не занимаюсь выколачиванием долгов. Я маркетинговый агент «Радио Барон», представился я очень, очень официально.

«Маркетинговый агент», повторил Барон. «Звучит хорошо. Оставайся на профессиональном уровне. Я не хочу, чтобы поднялся шум».

«Все, что будет слышно, это только музыка и реклама». Я производил все более убедительное впечатление, я контролировал свой транс, не позволяя себе слишком высоко подняться в глазах Барона.

«Хорошо», он провел новую черту, «я разработаю детали, а потом мы навестим Пижона Гиле. И ему пора воспарить духом».

Я был абсолютно уверен, что Пижон Гиле никогда не размышлял о духе. Тем хуже для него. Похоже, что скоро он его увидит. Я нисколько не сомневался, что он очень, очень удивится, когда поймет, что дух, который ему явился, состоит из плоти и крови.

* * *

Оказалось, что у Пижона Гиле проблемы не с духом, а со слухом. Он не услышал Барона. Что еще за партнерство, что за общая собственность? Возможно, ему в уши попал мускус — пахло от него так, как будто он принимает ванны из одеколона и не смывает с себя мыло.

«Попроси техников надеть наушники». Барон покашлял очень, очень учтиво.

«Зачем?» растерянно спросил самозваный «продюсер развлечений».

«Не хочу, чтобы они слышали секретные переговоры». Барон был одним из немногих людей, которые нон-стоп упражняются в развлечениях.

«Нет никакой необходимости, Барон. У меня есть свой кабинет», и он показал рукой на обклеенную постерами дверь.

«Наш разговор не для этой кладовки». Барон жаждал развлечений, жаждал и сгорал от нетерпения. «Сделай, как я тебе сказал, или они услышат твои причитания».

С беспокойством в голосе и полным сумбуром в голове Пижон Гиле повернулся к звукооператору и ведущему и сказал, чтобы они надели наушники. Те не заставили просить себя дважды, тут же прильнули к пульту и микрофону и уплыли в эфир.

«Кто ты такой, чтобы отказываться от моего предложения?», Барон защипнул пальцами кожу на щеке Пижона Гиле. И принялся ее закручивать, как закручивают кусок бекона, с которого не перестает капать жир. Я вспомнил, как еще мальчишкой учил Бокана, что такое «индейский огонь». Он терпел гораздо лучше, чем Пижон Гиле, который выл и рычал, вертя головой. Совсем как морской лев в цирке, когда он концом морды подбрасывает мяч.

«Видите, парни», Барон обращался к Пене и ко мне, «щека — самое чувствительное место, здесь очень больно. Запомните это». Он приблизил лицо к физиономии Пижона Гиле, еще чуть-чуть и они поцеловались бы носами. «Ближе этого расстояния ты никогда в жизни ко мне не приблизишься. Поэтому слушай меня внимательно. Те малолетние выступят свидетелями по вопросу о твоей потенции. Судья Бранкович имеет желание заняться этим делом. Он не любит скандалы, но, сам понимаешь, человек принес присягу. Я поговорил и с твоим адвокатом, он тоже согласен, что твои проделки это очень гнусное преступление, и совесть не позволит ему защищать твои интересы. И ты, и я знаем, что у адвокатов нет совести, но никто из них не согласится рисковать карьерой. Общественность их не поймет. Педофилов не любит никто. А особенно не любят их родители малолетних жертв. С ними я еще не встречался, но уверен, что решения суда они ждать не будут. И не будут щипать тебя за щеку. Так что, безмозглый баран, будешь ждать, когда я поговорю и с ними? Или как?». Барон перестал терзать щеку Пижона Гиле и с отвращением вытер руку о лацкан его пиджака.

«Зачем же так, мог бы мне прямо сказать, чего ты хочешь!», Пижон Гиле с трагическим выражением лица ощупывал покрасневшую щеку. «Теперь синяк останется».

«Придется напудрить лицо», Пеня ухмыльнулся, от уха до уха.

Барон достал сложенный лист бумаги из заднего кармана своих облегающих брюк, эластин, продукция «Бенеттон». «Это более чем милосердно», произнес он и передал ему договор. Будущий-бывший хозяин радио начал читать, пытаясь восстановить хотя бы видимость равновесия между деловыми партнерами, но Барон не допустил даже этого. «Я дал тебе это не читать, а подписать».

«Но я же не могу просто так», горестно запричитал развратник.

«Или подписывай, или тебе придется сейчас же, в прямом эфире по радио рассказать слушателям о своих похождениях», Барон наслаждался развлечением, и у него разыгралась фантазия.

Пижон Гиле рухнул на ближайший стул, положил бумагу на колено и взглядом поискал ручку.

«Мы с собой такого не носим», Пеня не переставал скалиться.

«Продюсер развлечений» хлопал себя по карманам так, как будто выбивал пыль. Наконец он нашел, что искал. Вытащил ручку и подписал. И теперь сидел, уставившись в бумагу, потрясенный, уничтоженный. Обрести присутствие духа экспресс-методом не легко.

«Вот тебе твой экземпляр», святейшая канцелярия вела дело к концу, «подпиши и вставь в рамку». Они обменялись бумагами. Пижон Гиле сделал еще одно движение ручкой и заверил факт основания новой медиафирмы.

«Когда кончится твой срок аренды, я возьму эти расходы на себя», утешил его Барон, человек с гарантией. Мы проверили, за аренду помещения было заплачено за два года вперед. Радиостанция находилась в реставрированном и адаптированном чердачном помещении самого высокого здания на Титомировой улице, недалеко от Городской больницы. Место вполне безопасное.

«А что мне делать, Барон?», жалобно спросил «продюсер развлечений», человек с утраченным будущим.

«Езжай в Санджак торговать телятами», посоветовал я, проверяя подписи на обоих документах.

Вдруг он вздрогнул, и, уставившись на меня, даже как-то приосанился. Его взгляд был очень, очень ясным, хотя и влажным от слез. «Зокс, ведь это с твоей подачи», он горько усмехнулся. «Мстишь за брата».

Он знал, что я знаю, о чем он говорит. Поэтому я прервал его, следя за тем, чтобы ничем не выразить своего ликования. «Эй, Пижон, какие у тебя проблемы? Потенция или либидо?». Голос я настроил на режим глубокой заморозки, это тот звук, который слышит Бог, когда смотрит, как сворачивается охлажденная кровь.

«Итак, все в порядке?», металлический голос Барона усилил дозу холода и вернул все на свои места.

Пижон Гиле театрально кивнул головой, сохраняя на лице ту самую улыбку.

Барону не понравилась эта жалкая ирония. «Скажи: «Все в порядке».

«Все в порядке», пробормотал измученный «деловой партнер».

«Скажи это так, как будто ты действительно так думаешь», приказал ему Барон. Он не мог позволить, чтобы «продюсер развлечений» испортил развлечение ему.

«Все в порядке», громко прозвучало покорное и вместе с тем бодрое примирение с судьбой.

«Теперь ты свободен», Барон мощным движением, словно разгоняя облака на небе, махнул рукой. «И имей в виду, в следующий раз, когда меня увидишь, не возникай! Ясно?».

«Ясно», подтвердил Пижон Гиле и удалился, рука об руку со своим духом. Ну, можно сказать, он дешево отделался. Теперь у него будет новое развлечение — наслаждаться депрессией. Редкая привилегия для того, кто называет себя «продюсером развлечений».

* * *

По случаю открытия «Радио Барон» в «Лимбе» была устроена званая вечеринка. Здесь были люди с приглашениями и люди без приглашений. Питоны ползали бок о бок с ящерицами. По обыкновению, в змеюшнике Барона было много приблудных. Повсюду сверкала соответствующая случаю обнаженка. Обтирание боками друг о друга, звяканье драгоценностями и бижутерией, «динг-данг» музыка под аккомпанемент визга и всего остального, что подчеркивает присутствие кого-то важного. В таких обстоятельствах неприятно, если к тебе никто не кадрится. Люди, замеченные и незамеченные, постоянно откуда-то входили, но никто не выходил. Нездоровая толпа. А я люблю только толпу на Олд Траффорде, и только если смотрю на нее по телевизору.

«Это что такое?» Йоби с выражением муки на лице оглядывался по сторонам. «Генеральная репетиция в Готэм-сити?».

«Тебе виднее», я пнул его по голени. Мы стояли к одном из углов и пили «Джим Бим» из горлá, что помогало нам чувствовать себя «выше сложившейся ситуации». Как придворные шуты, которым дали свистульки и теперь они развлекаются. Йоби принял предложение стать на новом радио редактором, отвечающим исключительно за «культурные события». Теперь он сможет публично экспериментировать со своими «подрывными идеями», тем более что ни у кого из его близких и менее близких знакомых не осталось достаточно химии, чтобы переваривать его в моменты и периоды просветлений. Скоро он сможет изводить гораздо большее число людей, и при этом ему не придется смотреть на их тупые морды, а эти морды не смогут перебивать его на середине фразы. Он просто будет отключаться и включаться, слушая музыку и прогноз погоды. От того, что отключился я, толку было мало — он все равно орал мне в ухо про то, что после десятилетних поисков нашел культовую книгу Джека Лондона «Король Алкоголь», у одного типа, который стырил эту и еще несколько других книг из библиотеки больницы в Кнез Селе, где лечился от туберкулеза. Так вот, проблема состоит в том, что теперь этот экземпляр является потенциальным переносчиком туберкулезной палочки, потому что книгу листали и кашляли на нее бесчисленные тубики, и Йоби просто не знает, покупать или нет этот заразный экземпляр. Я не мог ему помочь, но он продолжал причитать, как всегда высказывая мнение, что все это не случайно. Он так долго искал эту книгу, а теперь, выходит, придется вместе с ней покупать ТБЦ бациллы. Как жестоко.

«Не разыгрывай драму, Джек Лондон писатель для детей и юношества», утешал я его, потирая ухо.

«Эх», вздохнул он безутешно, «если бы я когда-то давно не прочитал ее, может, я бы с тобой и согласился».

«Ты читал ее в далекой молодости. Она и написана для того возраста. Тогда ты еще ничего не знал ни об алкоголе, ни об Аляске. Сейчас это для тебя ничего не значит. Поверь мне. Он может рассказать тебе гораздо более крутую историю», а звякнул бутылкой «Джим Бима» и поднес ее к его губам, только бы он заткнулся. Он что-то пробурчал с сомнением, но «Джим Бим» был гораздо убедительнее любого литературного впечатления.

Пока Йоби сосал из горлá, я наблюдал за главным игроком: он раскованно жестикулировал, принимал поздравления, обменивался скупыми фразами и еще более скупыми улыбками, при этом то и дело отдавая персоналу разные распоряжения. Если смотреть со стороны, складывалось впечатление, что его персонал это все стадо собравшихся здесь людей. Барон бросил якорь и возвышался как освещенная неоновым светом статуя, сконцентрировавшись на себе, прямой и неприкосновенный, в белой полупрозрачной футболке «Прада». Рядом с ним Джемба со своей темно-синей майкой «Пол Шарк» не имел никаких шансов, даже несмотря на белую акулу. Два типа персонажей, один из которых знает, что «ролекс» гораздо ценнее, чем самая толстая, самая желтая, самая высококаратная цепура на шее, а другой не теряет время на такие сравнения. Джемба, ясное дело, относился к другим. И в тот вечер он тоже не терял время. Он выпил пару раз за Барона, поболтал с несколькими телками, которые показались ему подходящими, чтобы украсить его казино и заработать «сладких денег», а потом удалился контролировать ход работ в своем обитом зеленым сукном руднике. Перед этим он громко похвалил «масляный лайт» и бросил взгляд на стеклянный диско-шар именно тогда, когда бритая голова прошла рядом с ним, предлагая выпить за присутствующих дам. Я видел, как помрачнел Джемба, когда дамы взрывом смеха ответили на двусмысленный тост. Пеня не задерживаясь продолжил проталкиваться к нам. Добравшись, он обнаружил, что в толкучке у него пролилась выпивка, и выругался. «Идиоты сраные. И ведь даже не пьяные, просто придурки от рождения». «Джим Бим» заставил замолчать и его, а Йоби в присутствии Пени не хотел обсуждать подоплеку своего опыта с ебаной книгой Джека Лондона, которую ему по прошествии стольких лет вступило перечитать заново, а тут, вдруг такая засада, этот туберкулез…

В тот вечер некоторые из присутствующих еще не знали, что они уже стали спонсорами «Радио Барон», и это делало весь этот большой прикол еще более прикольным, так что даже я начал скалиться Пениной ухмылкой. Среди порочного веселья я заметил Ристу Сантоса и попытался подозвать его к нам. Он сделал вид, что меня не слышит, и поспешил в другую сторону. Он избегал меня. Я подумал, что, видимо, это и было главным событием вечера и что мне нечего больше ждать от этого тухлого праздника. Но кое-кто другой меня избегать не стал.

Только я направился облегчиться, прокладывая себе дорогу среди плотной среды из тел, как она оказалась передо мной. Девчонка в лаковой куртке мышиного цвета. Тело повторяло линию куртки, а не наоборот. Это было первое, что я заметил, потому что шел, опустив голову. «Джим Бим» делал свое дело, и чтобы поднять голову требовалось время. И тут я ее разглядел. Она сделала короткую стрижку, под Джин Сиберг, и покрасила волосы в серо-голубой цвет, но глаза остались теми же, большими, мутно-зелеными, и стройная лебединая шея, и узкое, бледное лицо с тенями на впалых щеках. На меня пахнуло грустью, едва заметной, как родинка над верхней губой, родинка, которая хочет, чтоб ее видели, и не стремится понравиться. Меня перестало качать, и я отступил на полшага. Снова попавшись в капкан, как в первый раз.

«Паломник вернулся», Даница улыбалась, совсем не как святоша.

«Я и не уезжал», сказал я растеряно.

«Кого-то ищешь?» спросила она, чтобы помочь мне найти себя.

«В таком-то месте?». Я чувствовал, как она меня рассматривает. От ее милого любопытства кружилась голова.

«Ты похудел». Она наморщила высокий лоб.

«Постепенно исчезаю, по частям». Я не смог бы выразить словами, насколько хорошо она выглядела. Я сгорал от мальчишеского стыда, которого не чувствовал лет с шестнадцати. Что бы это могло значить?

«Все-таки, кое-что еще осталось», она нежно сжала мою руку.

«Но у меня хорошо пошло».

«Что?». Она сжала мою руку сильнее. Я чувствовал каждый ее длинный, красивый палец.

«Ну, исчезновение». Улыбка медленно сползла с ее лица, хотя она продолжала рассматривать меня с простодушной теплотой.

Мы посмотрели друг другу в глаза. Это не было ни серьезно, ни смешно. Действительно, что бы это могло значить?

Она отвела взгляд: «Я хотела тебе позвонить, но тут услышала про твоего брата».

«Лучше бы ты услышала, как играет его бэнд». Она поняла. Ясное дело, поняла. «Все в порядке», я сердечно улыбнулся, «оно и лучше, что ты не позвонила».

«Почему?». Ее пальцы чуть разжались.

«Я бы не обрадовался настолько», развел я руками. «Кроме того, не люблю соболезнований. Ни выражать, ни принимать».

«Я тоже», сказала она с облегчением.

«Мы одной крови». Пустота между нами излучала вибрации, которые можно было не принимать и не отражать.

«Прямо как дикари какие-то», на ее лице появилась неслышная заговорщицкая улыбка.

«Как-нибудь выживем», пожал я плечами, освобождаясь от ее руки.

Мы замолкли, роясь в карманах. Она меня опередила. Вытащила пачку длинного «пэл мэла», мне оставалось только дать ей огня от своей хоть и пластмассовой, но долгоиграющей зажигалки «файв старз».

«Слушай», сказал я, отказываясь от предложенной сигареты, «я собирался идти в сортир». Я скрестил ноги. «Если я сейчас же туда не рвану, то напущу полные штаны. Ты меня подождешь у стойки? Мне бы хотелось отпраздновать нашу встречу».

«Что заказать?» спросила она с великодушием одного из дальнобойщиков-напарников, отставшего от своей машины и кукующего в придорожной корчме в надежде найти кого-нибудь, кто подбросит его до места следующей предполагаемой остановки грузовика.

«Все, что угодно, главное чтобы дабл». Я почти скрипел зубами из-за раздувшегося мочевого пузыря.

«Ясно», мой дальнобойщик потянул вверх ручку ручного тормоза.

Мы разделились, и уже пробираясь между болтающими танцорами, я услышал ее голос: «Эй, Хобо!». Оглянулся, придерживая рукой грозивший лопнуть мочевой пузырь. «Если не вернешься, я тебя ждать не буду», сообщила она мне. «Тебе виднее», ответил я как можно громче и ринулся по направлению к писсуарам. Они были единственным общественным благом в этом клубе.

Я вернулся проссавшись, с вымытыми руками, с приведенными в порядок мыслями. У стойки ее не было. Ладно, по крайней мере, не придется смешивать выпивку. Я заказал два двойных «Джим Бима». Мы с барменом сошлись во мнении, что в этот вечер телок здесь собралось на два грузовика с прицепами. Он упомянул «аквариум». Я сказал, что пресмыкающиеся отлично справляются с делом, если работают всухую. Он меня не понял, но не стоит ждать слишком многого от парня, работающего за стойкой. Я повернулся к нему спиной и занял позицию, позволявшую наблюдать и ждать. Не прошло много времени, как перед моими глазам открылась новая перспектива. Рядом с центральным сепаре я увидел блестевшую в пестром полумраке лаковую куртку. И это еще не все. Чья-то рука ее обнимала. Рука была волосатая, мускулистая. Рука Барона. Время от времени он прижимал ее к себе, целовал в шею, что-то шептал, покусывая ей ухо. Делал он это явно не напоказ. Я поймал себя на том, что спрашиваю себя: неужели у него это серьезно? И схватился вспотевшими пальцами за сигарету. Сигареты для того и предназначены, чтобы не скучать, когда общаешься с самим собой. Я продолжал смотреть на них, наслаждаясь каждым миллиметром своей сигареты. Что бы это могло значить?

В конце концов, она повернулась в сторону стойки. Я и не сомневался, что она это сделает. Подняла голову, обвела взглядом толпу и, найдя меня, помахала рукой. Я в знак приветствия поднял стоявшие передо мной два стакана. Она что-то сказала, но расстояние между нами было слишком велико, чтобы я мог услышать. Потом она прижалась к Барону и что-то сказала ему. Не успел я погасить сигарету, как она, вынырнув из толпы и приблизившись грациозными шагами, оказалась рядом со мной.

«Ты что, с Бароном?», спросил я, так как не хотел, чтобы она начала извиняться за то, что нарушила наш уговор. Ничего она не нарушила.

«А ты?», ответила она, берясь за свой стакан.

Я улыбнулся стойке, на ней не было отражения моего вытянувшегося лица. Исчезновение, по частям — я так ей сказал, да?

«То, что любишь, это не всегда то, что хочешь любить». Я взял стакан, широкий такой, в таких лед тает дольше.

«Что-что?», Даница изогнула шею, наклоняясь ко мне, чтобы лучше расслышать.

«Это твои слова», напомнил я ей, стараясь избежать даже призвука сарказма.

«Когда?» ее рука опять прикоснулась к моей.

«В ту ночь, когда мы возвращались из Будапешта», я продолжил раскопки в нашем общем прошлом.

«Не помню», она слегка нахмурилась.

«Если не помнишь, то не считается».

«Все считается», решительно отвергла она мой довод.

Мы чокнулись, «Джим Бим» колыхнулся в стаканах.

«Я рад снова увидеть тебя», я отпил солидный глоток.

«Причем два раза за один вечер», подчеркнула она, передернув плечами после первого глотка. «Знаешь, что я помню?», начала она, когда «Джим Бим» устаканился у нее в ее желудке.

«Знаю», застрекотал я весело. «Ты помнишь голую задницу ударника «Пеперсов».

«Нет», сказала она, «я помню, как ты в автобусе пел «Вайлд тинг».

«А, это», я вспомнил, как всю дорогу жадно лакал водку. Ну, что-то же мне надо было делать в перерывах между глотками. «Я думал, ты спишь».

«Как я могла спать, когда ты орал мне прямо в ухо?». Сказала она безо всякой снисходительности ко мне.

«Вот черт, жалко», я начал оправдываться, несмотря на ее очень, очень ласковый взгляд. А может быть, именно поэтому. «Во всем виновата водка. Я все испортил. Водка не сочетается с рок-н-роллом, а петь русские романсы я не умею».

«Ничего ты не испортил. Это было самое оно», она замолчала и задумалась. «Я просто закрыла глаза, взяла тебя за руку и слушала, как ты вопишь словно зажигающий тинэйджер».

«Ты преувеличиваешь», мне было не очень-то приятно услышать, что я «зажигающий тинэйджер»

«Ты понятия не имеешь, как я рада, что все это со мной произошло». Она пропустила мимо ушей мой комментарий. «Я точно знала, что нахожусь в нужном месте в нужное время».

У меня не было слов. И выпивка кончилась. Мы дружно замолчали. Ей было легче — в ее стакане еще оставался бурбон. Судя по тому, как она пила, этого должно было хватить еще на два-три воспоминания. Я глубоко задумался над этим фактом.

«И, чего мы ждем?». Она толкнула меня локтем. В подавленном настроении я был удобной мишенью.

«Действительно, чего мы ждем?», пробормотал я растерянно, подумав, что это надо спросить у бармена, а не у меня. Я был исчезающим воспоминанием.

Даница воскликнула: «Вайлд тинг! Ю мэйк май харт синг!». Она вспоминала мелодию, не смущаясь того, что фальшивит. Классика есть классика. Она дернула меня за руку. «Давай, паломник, наша миссия нас призывает». Она потрясала кулаками над головой, поигрывая бедрами и раскачиваясь так, что вся превратилась в симпатичную вертлявую попку. Было ясно, она всерьез думала, что я присоединюсь к ней. «Ю мэйк ми эврифинг», услышал я как сам деру горло. «Ю мув ми!». Чтобы не выглядеть полным тупицей рядом с такой отвязной девчонкой, приходилось стараться как следует. Нормально, мне нужно выпустить пар, вот я это и делаю. «Бэйб, ай финк ай лав ю!». Теперь заработал и мой таз. «Бат ай вона ноу фор шур!». Вот, наконец, и мы отвоюем себе место на танцполе. «О, бэйб, плиз!». Я упал на колени, молитвенно сложив руки. «Сак ит ту ми ван мор тайм!»

Она присела на корточки и протянула мне руку. Я чуть не повалил ее, когда поднимался. К счастью, стойка бара была рядом. Я оперся на нее всей тяжестью своего тела, одним махом допил ее бурбон и заказал два новых. Теперь по вопросу «Джим Бима» мы были равноправны.

«У тебя шикарные туфли», сказала она.

«Чезаре Пачотти, уникальная серия, каждая туфля сделана из цельного куска кожи», я расхвастался как деревенщина.

«Ну, раз так, давай за них и выпьем», воскликнула она опять в стиле дальнобойщиков. «Чтобы они далеко не уходили».

Мы резко подняли наши стаканы и чокнулись так эмоционально, что довольно много пролилось. Кое-что все-таки осталось, хватило выпить залпом и ей, и мне.

«Вот, со мной тоже это произошло», мой подбородок опять опустился.

«Что с тобой произошло?» спросила она хриплым голосом.

«Я оказался в нужном месте в нужное время», сказал я, снова и снова задавая себе вопрос: что бы это могло значить?

«Думаешь, этого достаточно?». Ее бурбоновая улыбка осыпала меня своими искрами.

«Более чем», я неопределенно-мудро кивнул головой. «Заставляет задуматься, заслужил ли ты это. Когда с тобой случается что-то плохое, такого вопроса не задаешь, потому что знаешь, что заслужил. И твой груз стал легче».

«Ох, ох, ох», перебила она меня бодро, «я тоже знаю, что любой паломник в конце превращается в мученика». Что поделаешь, женская природа не сдается никогда. «Рок-н-ролл жив?». Бодрость брала разбег, громкая и неумолимая.

«Похоже, он меня бросил», теперь я действительно подвывал как паломник. «А если не он меня, то я его — точно». Мои колеса увязли и буксовали, но я надеялся на своего напарника-дальнобойщика.

«Это решаешь не ты», дальнобойщик обратил мое внимание на то, что я слишком часто включаю «аварийку», а это на автостраде не принято.

Она была права, тот, кто решает, как раз приближался к нам. Толпа расступалась перед человеком в полупрозрачной белой футболке «Прада».

«А вы, оказывается, знакомы?», спросил Барон, явно не заинтересованный в каком бы то ни было внятном ответе. В его поведении было что-то сакральное. Не манера держаться, а позиция. Быть равнодушным ко всему и присутствовать всюду.

«Туристически», сказала Даница таким же ровным тоном.

Я кивнул головой, подтверждая, что ее шутка полностью соответствует действительности.

«Отлично», загадочный оскал замерцал у меня перед глазами. «Это хорошо, когда мои люди общаются».

«Да. Мы профессионалы. Правда, Хобо?» Даница ответила усмешкой.

«Конечно», сказал я холодно. Хорошо, что она не назвала меня «паломником». Это могло бы затянуть наш мимолетный разговор, а Барон спешил.

«Меня ждут в «Кенте», обратился он к Данице. «Поедешь со мной?».

«Поеду с тобой, но не в «Кенту». Девчонка хоть и чокнутая, но расчетливая, ничего не скажешь. Она умела и вести, и соглашаться, чтобы вели ее.

«Ну, пошли», Барон погладил ее по стройной шее, она вся поместилась в его лапе. «Заброшу тебя домой».

Похоже, ему это было важно. В какой-то мере. Вдруг до меня дошло: а неужели и мне важно узнать, важно ли это ему? Итак, что бы это могло значить?

«Зачем такие усилия», Даница и «Джим Бим» продолжали доказывать, кто из них круче. «Вполне достаточно проводить меня до выхода».

Барон проигнорировал веселый бурбоновый задор. «Хобо, берегись язвительных девушек», подмигнул он мне в знак прощания.

«Да, Хобо, берегись, безусловно», Даница хлопнула меня по плечу и пошла вслед за Бароном.

И я остался беречься. Об остальном кто-нибудь позаботится. Ночь набирала силу. В отличие от «Джим Бима».

* * *

Это была большая витрина, блестевшая даже среди бела дня и набитая хай-фай-системами, телевизорами, видео— и музыкальными плеерами, спутниковыми антеннами и другой серо-черной техникой. Над входной дверью, облепленной наклейками SONY-PANASONIC-PIONEER, на матово-черном фоне сияли толстые, литые серебряные буквы ТЕХНО. Только имя владельца нигде не значилось, но мы знали, кто он. Время от времени Барон снабжал его очищенным товаром с декларацией и инструкцией по использованию. Говорили, что они знакомы еще с «немецких времен»[28], то есть с довоенных.

Джани принял нас в своем кабинете, который походил на склад распакованных и нераспакованных коробок, между которыми кто-то, по стечению обстоятельств, втиснул обшарпанное кресло, низкий ободранный журнальный столик и две кухонные табуретки из совсем разных наборов. Пробравшись через куски картона и рулоны крафт-бумаги, мы кое-как разместились. Полиэтиленовой пленки вокруг было достаточно, я поискал взглядом сливной бачок, обернутый тонкой пвх-пленкой. Не нашел, но веревок и широких катушек упаковочной клейкой ленты тут было полно. Хозяин что-то обматывал ею как паук паутиной.

Первым делом он спросил нас, что будем пить. «Любой виски», сказали мы. Когда он налил нам «любой виски», то задал и второй, главный вопрос: «В чем дело?». Мы сказали, что «дело есть» и порекомендовали включить радио на сто семь запятая один.

«А что там такое?» спросил он так, как будто мы ему сказали спуститься в незнакомый подвал, наполненный незнакомой темнотой.

«Там «Радио Барон», Пеня уставился на театрально-короткую челку Джани, такую, какие обычно бывают у артистов в фильмах про римских императоров. Пыль в воздухе стала покалывать.

Джани прервал безмолвное ожидание и нажал кнопку на дистанционном пульте, направив его на музыкальный центр, который поблескивал в единственном пустом углу кабинета. Красный и зеленый свет просигнализировали, что команда принята. Центр был похож на миниатюрную контрольную башню аэродрома, и я был уверен, что где-нибудь в шкафу у него хранятся заводные игрушечные самолетики. Из центра загремела музыка.

«Хорошая у вас музыка», осторожно процедил Джани, адресовав нам испытующую улыбку. Он был прожженый тип, и ему было совершенно ясно, что мы пришли не за тем, чтоб слушать музыку.

«Программа у нас что надо», Пеня скалился, наслаждаясь нарастающей нервозностью «бизимена».

А потом музыка прекратилась, и раздался вкрадчивый, эротический женский голос. Голос заговорил о том, что нельзя хорошо провести время без хорошей музыки, а хорошей музыки нет без хорошей музыкальной техники. А лучшая в городе музыкальная техника продается только в одном месте. Это место называется «Техно». Потом голос с придыханиями перечислил всевозможные штуки-дрюки и прибамбасы из тех, что стояли на витрине. Под конец мы услышали адрес, номер телефона, часы работы, а также сделанное ликующим тоном сообщение о том, что все эти эксклюзивные вещи можно купить по эксклюзивным ценам только в магазине «Техно». Все это прозвучало как реклама о продаже жизни вечной, которая представляет собой бесконечную вечеринку.

Джани слушал задумчиво, подперев большим пальцем подбородок. Он кривил губы, с отсутствующим видом листал ежедневник, его чисто выбритое, загорелое лицо заметно осунулось. Он почесал нос пультом. Ему наверняка хотелось запустить в нас этим тупым предметом, но он был ему дорог, как говорится, прикипел к сердцу, без него он оказался бы как без рук, хе-хе. Опять воцарилось безмолвное ожидание. Из радио раздались звуки следующего музыкального трека.

«Теперь можешь выключить», распорядился Пеня.

Джани выключил. Совсем.

«Как тебе реклама?», мы вернули его в хай-фай-реальность.

«Ну, неплохо», начал он неуверенно, «не знаю, чему я обязан таким вниманием».

«Вот этому», Пеня достал договор и положил его на ежедневник.

Прежде чем взять договор в руки, Джани бросил на него быстрый взгляд. И скроил такое выражение лица, как будто читает не договор, а приговор, написанный на использованном куске туалетной бумаги.

«Не слишком ли дорого?». Он пытался поторговаться, по крайней мере, это ему ничего не стоило.

«Массмедиа цены не имеют», рявкнул Пеня, оскорбленный тем, что Джани этого не знает. Этим он хотел сказать, что, по крайней мере, он не имеет цены.

«Массмедиа бывают разные», замечание Джани было очень, очень уорхоловским.

«Слушай, Джани», Пеня не очень разбирался в том, какие бывают массмедиа, «мы пришли не торговаться, поэтому не устраивай тут базар. Ясно?»

Естественно, что ему было ясно, но он продолжал ерзать: «А крыша в эту сумму входит?». Должен признать, у Джани была общая черта с Уорхолом — патологическая скупость.

«Ты даешь покупателям гарантийное обязательство на товар?» Бритая голова углубилась в тонкости торгового дела.

«Даю», сказал «бизимен», отводя взгляд от самоуверенной ухмылки.

«Ну, так вот, смотри на договор как на гарантийное обязательство». Пеня очень наглядно объяснил ему сущность.

Думаю, и сам Джани спрашивал себя, зачем он задает лишние вопросы. Он еще раз изучил договор, оба экземпляра. Из него так и перли рыночные рефлексы: «У нас здесь нет столько нала».

Пенина предупредительность была бесконечной: «Возьми свой ежедневник и обведи кружком завтрашнее число. До завтра процент не начисляем. Барон делает тебе скидку как старому знакомому».

Барон работал с налом, а не с людьми. Так он никого не ставил в неудобное положение из-за невыполнения обещанного. Благородно с его стороны. Так что мы ждали, когда подойдет к концу «шоу бизимена». Мы были корректной публикой, терпеливой и упорной. Когда Джани был уже не в силах переносить, что мы наблюдаем за его мучениями, он сделал такое движение головой, словно только что обрел зрение, подписал договор и откинулся на спинку кресла. Мы взяли свой экземпляр и пожелали ему успехов в торговле. Расстались без рукопожатий.

Дальше наш путь лежал в «Мобильный наездник», фирму по производству чехлов для мобильных телефонов. Это был правильный ход — мобильные телефоны только-только начали широко распространяться, они все еще были модой, частью гардероба, статусной игрушкой, но уже было ясно видно, что скоро эти игрушки превратятся в массовую потребность. Ничего не скажешь, хозяин «Мобильного наездника» обладал нюхом на пионерские идеи с многообещающей перспективой. По этому вопросу у нас с ним было определенное сходство. Однако этот ничего не знал про Барона и, естественно, узнав, зачем мы пришли, рассмеялся. Плоское, невыразительное лицо. У него в салоне даже радио не было. Какой-то очень занятый тип. Мы с уважением отнеслись к его времени, и Пеня представился без особых церемоний, он сказал, что ему нужен не чехол для мобильного, а кобура для пистолета, и вытащил свою длинную девятку. Это был очень надежный, но громоздкий пистолет, не слишком удобный, чтобы носить его с собой. Поэтому он часто его вытаскивал. «Думаешь, мне легко с такой железякой наносить визиты деловым партнерам?», поделился он с «мобильным наездником», ссутулившись так, словно зарабатывает себе на жизнь, таская мешки с цементом. Тип стал весь бледный, когда увидел новую модель цэ-зэ девяносто девять[29], хотя, судя по выражению лица, различия между старой и новой моделью вряд ли для него что-то значили. Он моментально понял, что мы тоже люди занятые и не любим терять ни времени, ни деловых партнеров, но если вдруг какая заминка, то время ценим выше, чем партнеров неделовых. Ведь ему, как деловому человеку, должно быть ясно, о чем мы говорим, не так ли? Он был деловым человеком, и ему было ясно. «Мобильный наездник» тут же записался в каскадеры и теперь мог беззаботно скакать по волнам Радио Барона. «Видишь, радио очень крутая штука, купи себе приемник и слушай», посоветовал ему Пеня. Он ответил, что купит и будет слушать. Деловые люди всегда получают больше, чем хотели. Теперь у него была и фирма, и реклама. А если он порасспросит о Бароне, то сможет еще и гордиться тем, что проявил гибкость. Тип, который делает живые деньги, регулярно и легально. И он слишком занят, чтобы раздумывать о трусости или крутости. Мы вышли от него с подписанным договором и наличкой за первый месяц.

«Диджей, а ты молодец, классная идея», пока мы катались по раскаленным улицам, Пеня размяк. «Это мне нравится. Извращение в чистом виде». Глаза его заблестели. «Знаешь, гораздо приятнее отъебать типа, который воображает, что он кто-то и что-то, чем возиться с барыгами, блядями и мелким быдлом».

Как я и ожидал, схема с «Радио Барон» сработала. К своим тридцати годам, хотел я того или нет, я хорошо узнал город, в котором родился, а мой родной город, хотел он того или не хотел, хорошо узнал Барона. Комбинация была беспроигрышная. И рядом был Пеня, который любил доводить дело до конца, если уж дело было узаконено.

Когда мы явились с визитом в массажный салон «Нирвана», оказалось, что им владеет богатый боснийский беженец, который попробовал нас напугать рассказами типа «я воевал, и даже война ничего не смогла мне сделать». Попутно он упоминал и свою боснийскую родню, которая также «много чего понаделала, потому что и им понаделали немало». В пухлом тренировочном костюме «Умбро» он выглядел еще более раздутым. Пышущий здоровьем, разжиревший ветеран выпутывался столько раз, что не мог поверить, что найдется нечто, из чего он не впутается. Ему нужно было вернуть веру в бренность земной жизни и неисповедимость путей небесных.

«Странно, что мы не встречались», Пеня начал аккуратно спускать из него воздух.

«Может быть, вы были по разные стороны», я дал пас бритой голове, исключая боснийца из игры.

«Типа, с одной и с другой стороны горы?», он перехватил навешенный мяч и ринулся к воротам противника.

«Ну, это же Босния», я сделал большие глаза, намекая на таинственные свойства «неведомой земли».

«Может быть», он вбежал в штрафную площадку. «Я был свободным стрелком и не различал наших и ненаших. У меня было другое задание».

«А какое у тебя было задание?», спросил я с невинным видом.

«Это тайна», ответил Пеня. «Но могу тебе рассказать, что делала наша группа в передышках между боями. Мы сидели на трупах в церкви с разрушенной крышей и пили итальянский рислинг. Я был в галстуке-бабочке. Остальные в военной форме, включая и некоторые трупы».

«Да ладно, не выдумывай», сказал я, оттягивая момент штрафного удара.

Змеиная улыбка поплыла по воздуху по направлению к ветерану в тренировочном костюме «Умбро»: «Слушай, босниец, а ты тоже считаешь, что я выдумываю?»

«Брат, при всем к тебе уважении, ты все-таки немного хватил через край», пробормотал хозяин салона.

Пеня потянулся и громко зевнул, словно не выспался и недоволен тем, что его разбудили. Но вместо того чтобы прикрыть рот рукой, он вдруг вскочил как ошпаренный, схватил боснийца за голову и шарахнул ее об резной стол. Ножки стола выдержали этот не предусмотренный производителем тест. Качественное дерево продемонстрировало свои преимущества.

«Я тебе не брат. Я тебе солдат», представился он, сжимая горло ветерана, у которого от удара потемнело в глазах. «Значит, говоришь, через край хватил, да? Ты прав, я могу хватить через край». Последовал его любимый удар: головой по голове. Босниец рухнул на пол. Пеня, не глядя, принялся пинать его ногами, как будто играя в нападении за нишвилские «Раднички». Я наслаждался, глядя на разминку.

«И ты будешь мне гнать пургу про свои боевые подвиги», Пеня присел на корточки, чтобы бывший герой войны его лучше слышал. «Показать тебе, что такое война? Ладно. Во-первых, я тебя обрежу, чтобы кое-что взять себе на память. А потом мы с моим коллегой будем насиловать твоих массажисток, а ты будешь смотреть и дрочить. И дрочить ты будешь до тех пор, пока головка у твоего хера не станет такой же, как эта моя». Он прикоснулся к своей обритой, блестящей как пушечное ядро голове, склонившейся над поверженным боснийцем. Да, в маркетинге всегда так: один получает бонус, другой получает по башке.

Позже, когда мы урегулировали формальности, я похвалил выступление Пени. Сказал ему, что он хороший психолог и еще лучший проповедник. Он решил, что я над ним издеваюсь, и я заткнулся. Мы просто посмеивались, каждый сам по себе.

* * *

День рождения Йоби начался ранним вечером. Народ собирался потихоньку, вели себя очень, очень по-семейному. Время от времени кто-то уходил за новыми запасами выпивки и сигарет, а возвращаясь, приводил с собой кого-нибудь нового. Праздновали круто. Внизу шуршали подарочной бумагой, а наверху один шум и грохот сменялся другим, в более продолжительных, растянутых ремиксах. Хотя не было торта и свечей, в надушенном, полупраздничном полумраке как следует дунули многие. Кто-то задыхался, кто-то давился, кого-то рвало, кто-то дремал, кто-то выбирал и запускал блоками музыку. Были и такие, кто одурел от атмосферы праздника и предался воспоминаниям о «прошедших временах». Кого-то я знал на вид, с кем-то вместе рос, но между ними теперь для меня не было никакой разницы. Не зная, чем заняться, я, по обыкновению, уничтожал себя выпивкой, а потом в ней себя находил. Потом отправился домой. Окольным путем. Это была одна из тех ночных прогулок зигзагами, которые хочется продолжать и продолжать. И я ее продолжал. Бродягой я был от рождения. Блуждать по Нишвилу это моя невинная детская привычка.

Когда я наконец-то притащился домой, первым и единственным, что я заметил, была желтая полоска света под дверью моей комнаты. Хм, кто-то забыл выключить в комнате свет, и этот кто-то был не я. Следовательно, в поздний ночной час меня там кто-то ждал. Я покашлял, потом открыл дверь и вошел. Отец сидел на моей неразобранной кровати. Компанию ему составлял ТТ, который угнездился тут же. Когда я не брал его с собой, я оставлял его в ящике с бельем.

Картина была странной, слишком странной, чтобы меня удивить. Эта комната предназначалась не для того, чтобы жить в ней, а для того, чтобы проспать ночь, это было пространство для переодевания и вынужденного спанья. Келья, где проводят ночь, никому не принадлежащая кубатура, по которой гуляет сквозняк. Окно было открыто, жалюзи подняты. Хорошо, эта комната не была моей, я не воспринимал ее таковой, но беспорядок в ней был только моим. Поэтому мне мешало присутствие отца, а он здесь присутствовал как никогда раньше. В бархатном домашнем халате и отороченных кожей тапочках из китайского шелка, с безукоризненно постриженными волосами с проседью он выглядел как герой-любовник. Густые брови нахмурены и образуют сплошную мохнатую дугу, из-под которой смотрят глубоко посаженные глаза. Он взял пистолет, положил его на ладонь, словно взвешивая тяжесть вины. Чьей? «Откуда у тебя это?», он весь сделался красным.

Мускулы его лица двигались в панической лихорадке, кожа сжималась и натягивалась, так что морщины становились похожими на швы, которые в любой момент могут полопаться. Глядя на пистолет, я молчал, не отвечая на заданный вопрос. Хорошо, что он был на предохранителе. Это было в характере отца. Он, тяжело дыша, встал. Его дыхание пахло ментолом. Я делал вид, что самым естественным образом просто пялюсь на пистолет, и что никто мне не мешает. Ни на что больше нельзя было посмотреть, чтобы не наткнуться взглядом на силуэт отца. Он и его тень возносились надо мной как два грозных близнеца. Моя лампа освещала комнату светом так, как будто была воронкой, через которую с потолка льется масло. Лампе тоже было не по себе. Куда бы я ни встал, я чувствовал себя издерганным, задавленным, загнанным в угол, хотя мне было плевать на отцовское беспокойство. Потом началась литания.

«Думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься?», завелся он. На самом деле, я не был уверен, что знаю, чем занимаюсь, но, видимо, это совершенно точно знал мой отец. Да-да! У него повсюду были «свои люди».

«Думаешь, я не знаю, что отчет полиции о смерти Бокана это фальшивка? Не знаю, кто устроил так, что там официально констатируется, что это было убийство?». Он выговаривал слова очень медленно, как будто держал между зубами пулю. «Думаешь, ты стал самостоятельным человеком оттого, что снюхался с этим бандитом?».

Я ничего не думал и ничего не говорил. У меня не было впечатления, что ко мне обращаются как к взрослому бандиту. Но какой же отец всю жизнь не считает своего сына первоклассником?

«Хочешь узнать, почему я не настаивал на продолжении расследования?». Воцарилась тишина, заполненная победоносным ожиданием отца. Я продолжал неподвижно пялиться на пистолет. Моя реакция была такой же, как у стоявшего рядом комода, я и после этого вопроса промолчал. И дал ему возможность оттянуться по полной программе. Это было ему жизненно необходимо.

«Более тщательного расследования не было потому, что главным подозреваемым был ты». Наверняка, он в молодости посмотрел слишком много фильмов с Хамфри Богартом. Я вспомнил, что в детстве он иногда водил в кино и меня, но, должно быть, я забыл ключевые сцены. Помнил только стрельбу, потасовки и несущиеся машины.

«А ты никогда не задавался вопросом, почему у тебя ни разу не взяли отпечатки пальцев?». Он хорошо освоился с ролью циничного детектива. Даже его голос звучал спокойно, без строгости и злобы. «И ты, и я хорошо знаем, чьи отпечатки были на этом пистолете», тут он театральным жестом поднял руку, на ладони которой лежал главный реквизит всего этого спектакля. Не знаю насчет отца, но я очень, очень хорошо понимал — то, что происходило сейчас, не было фильмом. Тем не менее, когда он принялся размахивать ТТ, я сыграл свою роль. Роль грубого отрицательного героя. Я ударил его по лицу и вырвал у него пистолет. Хороший способ добиться драматического эффекта и избавиться от смертельно серьезной скуки. Не знаю, разделял ли отец мое мнение, но он замолчал. Его лицо омрачилось, но уголки губ тронула грустная улыбка. Как будто ему было жалко, что я исполнил и последнее его тайное желание.

«Ты рылся в моих чистых трусах», сказал я ему, засовывая пистолет за пояс. Чужую невоспитанность учтивостью не лечат. Я повернулся и вышел вон.

Пока я быстрым шагом удалялся от дома, в голове у меня стучала только одна мысль: этот человек, с которым я только что был рядом, в пятьдесят восьмом смотрел игру «Манчестер Юнайтед» на белградском стадионе «Маракана»[30]. Невероятно, но это неопровержимый факт. Он часто показывал и Бокану, и мне билет на матч, который хранил как самый дорогой сувенир. Он в мельчайших деталях описывал нам давку на стадионе, дриблинги Бобби Чарльтона, его глаза сияли, когда он заводил рассказ о том, какой феноменальный гол забил со свободного удара Бора Костич, сравняв счет на 3:3, и какая борьба кипела на поле в оставшиеся три минуты. Кончилось все тем, что англичане сохранили результат, который повел их дальше — с мюнхенского аэродрома прямо на тот свет. Отец никогда не забывал рассказать, как он плакал, когда услышал, что случилось. У этого человека были слезы, но его вовремя научили приберегать их для себя самого.

Город был призрачно пуст, очищен от остатков ночных развлечений. Асфальт охлаждался от шагов одиноких прохожих. Адреналин перетек в дома и сны. Что ж, никогда не поздно совершить еще одну прогулку. Я вернулся к Йоби. Виновник торжества все еще праздновал.

Увидев меня, он нисколько не удивился. «Где тебя носило?», пробормотал он и направился в сторону сортира. «Ну, хорошо, что ты пришел. Может я, все-таки, найду этот кусок шита», слышал я его ворчание и звук струи. Он накурился как кусок копченой свинины. Двигался примерно как качающаяся люстра: то приклеиваясь к стенам своей загаженной квартиры, то отталкиваясь от них. Выкопал откуда-то бутылку красного вина: «Все, что осталось». Косовский «гаме». Йоби называл его косовский «гейм». В этом была своя логика. Ведь вино это игрушка, суррогат крепости. Вино требовало пить его и пить. Нужно много времени и много места в животе, чтобы поймать кайф. Правда, мы с ним уже были под кайфом.

Йоби был не из «типов с прибежищем до утра», но он был «типом со своей норой», поэтому я спокойно попивал это дежурное вино, ни тяжелое, ни терпкое, с нейтральным вкусом, «справа от полусладкого». Редкие слова, которые сползали с наших языков, отскакивали от одного к другому, распадаясь на не менее бессмысленные слоги. Усталость накрыла нас как прозрачная штора, через которую проступал тусклый свет фонаря. Мы утопали в пуховой тишине, насыщенной видениями и мыслями.

Где-то перед рассветом я вспомнил, почему сюда вернулся. Тот кусок шита так и не появился. Я спросил его, можно ли осесть на некоторое время у него. Йоби с усилием прозевался и заохал от раздумий, на которые был неспособен. Он обхватил рукам лопающуюся по швам голову и оставался в этой мученической позе долгое время, а потом опять явил мне свое истощенное, длинное лицо.

«Какие-то проблемы?», спросил он у выпитой бутылки «гейма».

«Нет, сейчас все в порядке», ответил я за нее.

«А-а, это хорошо… Хорошо, что ничего… потому что, знаешь», он остановился, чтобы выдохнуть воздух из легких, но, похоже, в них ничего больше не осталось, «мне не нужна полиция в доме».

«Я понял», сказал я и поприветствовал его так, как делают это подвыпившие члены дружины по охране общественного порядка, находясь при исполнении обязанностей.

Вялое шипение было адресовано мне, так же как и поднятый указательный палец: «Я тебя предупреждал, Зокс. Ты не можешь сказать, что не предупреждал».

«Ты чего, все нормально», завопил я самым дружеским тоном, на какой был способен. В тот момент, думаю, я был готов обнять его обеими руками и поцеловать в губы, только бы он не продолжал оправдываться, меля поучительные истории про Барона и его людей, которые всегда кончают тем, что становятся ничьими. Вот насколько мне было жалко, что я спросил у него то, что спросил. «Йоби, на самом деле, все нормально», я не давал ему не только заговорить, но даже поднести к губам сигарету. «Клянусь тебе, все нормально, и давай забудем об этом». Я заставил его смотреть мне в глаза, хотя его веки, отекшие и отяжелевшие, сами закрывались от всей употребленной в эту ночь дури. «Ты мне не крыша, ты мне друг. Ясно?». Пока я произносил эти великие слова, сознание у меня прояснилось, и до меня дошло, что моя жизнь вовсе не зависит от этого разговора. Мне показалось, что и Йоби понял, что я понял, по крайней мере, его вздох производил такое впечатление. Это был вздох человека, который напоролся на собственный принцип — людям нельзя верить, но их нужно принимать всерьез. Сейчас он убедился, что этот принцип действует и в отношении друзей. Особенно друзей. А я убедился, что мой тощий болтун постарел, причем именно в свой день рождения.

Я ушел раньше, чем он заснул. Казалось, я крадусь из чужой незнакомой квартиры. Тупое утреннее солнце стерло предыдущую картину. Она исчезла в сияющей пустоте, в глубине шпалеры накренившихся зданий. На ватных ногах я направился к Кинки.

Она была более проспавшейся, чем я. Я присоединился к ней, и мы вместе маленькими глотками стали медленно пить благословенный, горячий, черный кофе. Она ни о чем меня не спрашивала. У нее была своя ночь. А еще у нее была комната для меня. И сок из свеклы и лимона, чтобы промыть бронхи и кишки. Она его сама делала. Без лимонной кислоты, так она сказала. Натурально витаминизированный, цвета розового вина, смешанного с гибискусом.

«Если есть на свете здоровая кровь, она должна быть такого цвета», сказал я и выпил не поморщившись, а потом улегся, чтобы лучше почувствовать его действие. Разгорался новый день.

«Тебе не помешает, если я его куда-нибудь положу? Давит». Я вытащил пистолет и сунул его под кровать.

«Придет момент, когда ты им воспользуешься. Рано или поздно». Значит, все-таки ей мешает, просто не признается.

«А кто сказал, что я этого еще не делал?». Я вернулся в расслабленное лежачее положение.

«Сначала все выглядит легко», резюмировала она заботливо-иронично.

«Тогда постарайся сделать так, чтобы и дальше было не трудно», сказал я без иронии.

«Тебе придется научиться с этим жить», она продолжила борьбу с трепыханием бабочек в своем животе.

«Не беспокойся. С этой игрушкой я обращаться умею». Я поерзал, стараясь найти самое удобное для сна положение. «Я с ней познакомился раньше, чем с тобой. Можешь такое представить?»

«Никогда тебя не видела с пистолетом и не помню, чтобы ты ими интересовался». Кинки тоже почувствовала, что наша болтовня соскользнула в тупик. Но она считала, что у нее есть право на любопытство в этом вопросе: «Мальчик, кто тебя приучил к опасным игрушкам?»

«Мой дядя», мальчик гордо выпятил грудь.

«А дядя у тебя кто? Какой-нибудь генерал-минерал?» Она нежно потерла ладони одну о другую.

«Да что ты», я взял под защиту очень, очень близкого родственника. «Дядя был машинистом. Но с пистолетами он управлялся еще ловчее, чем с локомотивами». Когда он не удирал из дома на охоту со своими несчастливо женатыми дружками, он часто водил меня на городской пустырь или на поляну за болгарской братской могилой. Там он палил, отводя душу. Сначала я только смотрел, как он это делает, и устанавливал бутылки, которые служили мишенями. Но конечно, скоро стал канючить, чтоб он дал мне пострелять. Судя по всему, он только и ждал, когда будет случай открыть мне тайны своего мастерства. С этого началось наше тесное общение. Я, блин, конечно, был с ним одной крови. Он повторял это все время, пока командовал мне, как держать тело, как держать пистолет, как целиться, как дышать, как задерживать дыхание».

«Какой странный машинист», она с удивлением затянулась.

«Не без того. Он за свою карьеру умудрился троих задавить», я продолжал стирать пыль с семейной легенды.

«Да ладно», воскликнула она со смесью недоверия и изумления, «и что с ним после этого было, с твоим дядей?»

«Ничего», я лежа пожал плечами, и казалось, этого движения было достаточно, чтобы наша болтовня вернулась в правильное русло. «Он так и катался до самой пенсии. Все три случая были доказанными самоубийствами».

«Доказанными самоубийствами?», с еще большим любопытством повторила ошеломленная Кинки.

«Да. Это обычная криминалистическая практика. Несчастный случай должен быть изучен. Если он произошел». Я зевнул и заложил руки под голову. «Компетентные органы проводят расследование, проверяют все обстоятельства, допрашивают свидетелей, если они имеются, и так далее, с целью установить, имел ли место чистый несчастный случай или же несчастный случай с заранее обдуманным намерением, и если это так, то чье это было намерение. Так вот, что касается моего дяди, во всех трех случаях люди добровольно бросились под поезд».

«Добровольно бросились под поезд», Кинки улыбнулась в знак того, что сдается. «Это официальная формулировка?»

«Нет. Это дядина формулировка». Я закрыл глаза. «Для закона достаточно одного слова: самоубийство».

«У твоего дяди довольно черный юмор», сказала она тоном близкого человека, обнаружившего еще одного близкого человека, о котором до сегодняшнего утра и представления не имела.

«Был», я скорректировал ее впечатление.

«В каком смысле — был?», спросила она, не успевая ориентироваться в необыкновенной жизни моего дяди.

«Два года назад он свалился с дерева, прямо в кому. Так и не пришел в сознание». Я открыл глаза, люстра висела на своем месте. «Он залез поесть черешни и потерял бдительность», закончил я семейную исповедь.

«Что, он погиб из-за детской проделки?», Кинки продолжала удивляться.

«Ага», подтвердил я, «но он не очень мучился».

«Ну и семья», она загасила сигарету, ошеломленная чем-то, во что я не въезжал.

«Тебе виднее», я постучал себя кулаком по голове. Потом снова закрыл глаза. Она ничего больше не сказала. Послышалось звяканье чашек. Потом Кинки набросила на меня махровую простыню. Потом все стихло. Она оставила меня спать на своей небольшой территории.

* * *

В парикмахерской «Затылок» пахло вареньем. Я решил, что это запах засахарившегося варенья из инжира, хотя на самом деле понятия не имел, как пахнет варенье из инжира. Короче, воздух был приторно сладким, скорее всего, из-за сахарной воды с яичным белком, применявшейся для фиксации прически. Людьми не пахло, да их здесь и не было, кроме троих мастеров в видавших виды халатах, на которых кое-где проглядывал исконный белый цвет. Они сидели на скамье для ожидающих клиентов и листали газеты.

Самый старший из них, ссохшийся человечек с морщинистым лицом, вскочил и подошел к нам, спотыкаясь на невидимых неровностях пола, выложенного синей и белой плиткой. Когда он заговорил, из его рта тонкой струйкой брызнула слюна. «Здравствуй, Петр. Какими судьбами?». До этого я не слышал, чтобы к Пене так кто-нибудь обращался. Значит, его звали Петр.

«Я по делу», угрюмо сказал Петр Пеня. «И чем скорее мы с ним покончим, тем лучше будет мне, и полезнее для здоровья тебе».

«А что за дело?», спросил человечек, уставший от старения и не надеющийся, что найдется дело, от которого он сможет помолодеть.

«Тебе надо подписать эти документы», Пеня сунул ему под нос бумаги. В его жесте было что-то полицейское.

«Какие документы?», человечек сник.

«Договор на рекламу твоей клиники парикмахерских услуг». Несмотря на то, что голос его звучал как у Святого Петра, Пеня не выдумывал: над витриной была вывеска на кириллице «Клиника парикмахерских услуг», пыльные неоновые буквы высотой сантиметров в десять, красного цвета на синем фоне.

«А на что мне это?», удивился человечек, разглядывая бумаги с обеих сторон.

«Нужно». Пеня был неумолим. «Такие времена. Барон хочет рекламировать тебя на своем радио».

«О-о-о», простонал пожилой мастер, увидев цифру, проставленную в договоре. «Откуда у меня такие деньги?», он машинально вытянул руку, чтобы вернуть Пене документы, но тот крепко схватил его за запястье.

«Значит так», рявкнул Святой Петр. В порыве неожиданного вдохновения он потащил поблекшего сухопарого человечка к парикмахерскому креслу. «Садись, сейчас я тебя брить буду», пророкотал Пеня, глянул на себя в зеркало и остался доволен. Он весь был как бритва, с тупым лезвием.

«Да ты чего это?», только и успел сказать человечек. Пеня схватил его за волосы и принялся таскать как мать — дочку, которая в переходном возрасте стала вести себя вразрез с нормами морали. У пожилого брадобрея волос было немного, может быть, поэтому ему было особенно больно. Старческая прическа быстро превратилась в редкие торчащие кустики волос.

«Что же ты делаешь, Петр, побойся Бога», заскулил он, сжавшись в комок. «Ты что забыл, я знал мать Барона, мы были соседями».

Пеня помрачнел, он вскипел от бешенства, потом вдруг побледнел так, словно наступил на свежее, дымящееся паром говно. «Чью это ты мать вспомнил, кобель старый?» Он толкнул человечка в кресло и несколько раз треснул его по голове, прочно стоя над ним с расставленными ногами. «Может быть, ты ее знал так же, как знал и мою мать?», Пенин рык заглушил стариковские вопли о помощи.

Сказать, что Пеня впал в ярость, — это ничего не сказать. Ярость показалась бы милостью и кротостью по сравнению с тем, что сейчас накатило на Пеню. Мешать ему было бы безумием, и я просто сделал знак тем двоим, что сидели на скамейке, чтобы они продолжали читать газеты.

Старый мастер рыдал, умолял и заклинал Пеню остановиться. Парикмахерское кресло тряслось от ударов вместе с ним.

А я-то поначалу не мог понять, с чего нас занесло в этот занюханный салон, где стригут, укладывают, сушат феном, ухаживают за бородами и усами… Оказывается, вот оно что. Пеня захотел, чтобы зазвучала реклама его отчима, или кем он там ему приходится, чтобы его мастерство, обогащенное жизненным опытом и подтвержденное взятым в рамку дипломом, стало общим достоянием. Похоже, у великих мастеров старость всегда несчастливая.

Короче, я мог бы поклясться, что этого человечка вообще не было в списке Барона. И все же в конце концов ему пришлось умыться под краном, чтобы на договор не попало ни капли крови. Едва держащаяся на шее разбитая голова почти коснулась бумаги, когда он дрожащей рукой сжал ручку. После этого, я был уверен, он не подпишет и собственного завещания. Впрочем, вряд ли у него останется, что завещать.

«Я всегда знал, что ебешь большим пальцем», сказал Пеня несколько более спокойным тоном. На этот раз он обошелся без ухмылки.

Старикан скомкал свой экземпляр, бросил его в корзину для мусора и проковылял за коричневую занавеску, за деньгами.

Неудачный ход, он может навести на размышления, а я знал, чем кончится дело, если Пеня пустится в размышления. Поэтому я решил, что самое время обратить внимание на двоих, продолжавших сидеть. Хотя смотреть на них было противно. «Что пишут газеты?», спросил я у них. Две пары глаз с ужасом взглянули на меня, нагнетая мучительную тишину. «Неужели все так плохо?», продолжил я. «Без паники, парни. Газеты всегда врут. Но ведь люди должны чем-то заниматься, правда?». Без толку, они не знали, куда им деваться, что делать со своими газетами и своими глазами.

Пеня вернул их в колею. «Что? Чего вылупились?». Рявкнул так, что у них снова заработала система кровоснабжения. «Как вам моя прическа?» Бритая голова ослепительно блеснула, и они тут же уткнулись носами в газеты, очень, очень стараясь стать невидимыми.

«Видите, мужики», я помогал им сидеть тихо. «Одно хорошее бритье может изменить вашу жизнь». Они опять ничего не сказали, парализованные ужасом.

Тут приполз старый парикмахер с довольно большой пачкой денег в руке. Казалось, в любой момент он может их выронить. К счастью, все кончилось быстро. Обошлось без пересчета, без таскания за уши, без единого произнесенного слова. Ни у одной из сторон не было желания мучить другую.

После нашего визита «Затылок» стал действительно похож на «клинику парикмахерских услуг». Неон никогда не лжет, даже когда не светится.

Следующим пунктом назначения был итальянский ресторан «Аванти». Он считался элитным местом — так говорили и гости, и персонал. Я не переваривал рестораны, куда идешь пожрать, а вместо этого приходится выполнять трудное задание, потому что там важно, чтобы твой желудок разбирался в столовых приборах и знал, из каких бокалов пьют белое, а из каких красное вино. Здесь продавали не вкусные блюда, а вкус, и продавали его людям, страдающим отсутствием вкуса.

Пеня листал роскошно оформленное меню в кожаном переплете, на котором вычурными золотыми буквами было вытиснено имя ресторана Мы ждали, когда придет хозяин, мы явились без предупреждения, чтобы не упустить его. Ввиду того, что он был человек «светский», ему приходилось иметь кое-какие дела с Бароном. В частности, некоторое время назад Барон втюхал ему впечатляющее количество трески и консервированного тунца, а когда тот запротестовал, то ему пришлось купить у Барона еще и целый рефрижератор мясного фарша и муки из запасов гуманитарной помощи — на случай, если захочет расширить дело и открыть «итальянскую кебабницу» и «итальянскую блинную». После этого между ними установились отношения взаимной настороженности.

Мы терпеливо ждали, развалившись в креслах среди мрамора, бронзы, матового стекла, картинок с флорой и фауной — это место было так отполировано и стерилизовано, что напоминало «вечное пристанище» своего хозяина. Я бы не возражал, если бы так оно и было.

Когда мы в третий раз заказали по порции «чиваса», заставив лощеного официанта принести бутылку и наливать у нас на глазах, появился и сеньор Пепи, похоже, мы нарушили все принятые здесь нормы хорошего тона. Казалось, что когда он учился манерам, то немного перестарался — в его теле как будто не было ни одной кости. Пидерски элегантный, он приветствовал нас наиграно утомленным тоном. Ёб твою мать, ведь лето существует для того, чтобы люди потели, и даже самый тонкий батист не мог защитить его от летнего выделения влаги. А мы пришли предложить ему не кондиционеры и ледогенераторы, а кое-что погорячее. Самую горячую новинку в городе. Ясное дело, он прекрасно знал о причине нашего визита. Рассказы о «Радио Барон» кружили по всему городу. Это было смягчающим обстоятельством для всех и для всего, включая дорогостоящий инвентарь «Аванти». Натянутый разговор быстро оживился, по принципу «шутка догоняет шутку».

Пеня с большим шармом прокомментировал, что Пепи больше не придется тратить деньги на диски и плееры. «И должен сказать, музыка у тебя — дрянь. Заснуть можно. Диджей, я прав?»

Я принял пас: «Абсолютно», и вернул ему мяч. «Если только ты не собираешься организовать здесь поминки. Но нет проблем, мы и это можем вставить в джингл».

«Это коктейль-кассеты со специально подобранной музыкой», Пепи сообщил нам об этом утомленным тоном, считая, что людям с пистолетами за поясом нет смысла говорить о пространстве, которое всегда ин. Люди с пистолетами всегда аут.

«Радио Барон» — вот настоящий коктейль», произнес я тоном эксперта. «Башню сносит тут же. Бывают и такие гости, которые заказывают именно то, что ты им подаешь». Он посмотрел на меня так, словно я говорю о коктейле Молотова. Ничего удивительного: он был стреляный воробей и знал, что в конечном счете все сведется к стрельбе и разборкам.

«Ага. Под музыку «Радио Барон» в качестве основного напитка им придется пить виски даже со спагетти». Пеня перечислял ресторанные козыри, которые остаются в силе даже в вегетарианских столовых. «Можно подавать им омаров из свиной рульки и кетчупа, они и не заметят. Ты как успешный ресторатор и сам знаешь, главное это уровень обслуживания».

Мы все трое улыбались и действовали друг на друга благотворно, буквально тая от позитивности наших деловых отношений. «Чивас» нас тотально окультурил.

В какой-то момент полного релакса Пепи упомянул о компенсации. Пеня сказал, что это неплохая идея и сообщил, что Барон получил почти половину грузовика «колгейта», и что весь этот груз мы можем предложить ему в качестве «компенсации за деньги», потому что «колгейт» гораздо лучше любой «итальянской пасты».

Услышав об этом экстравагантном плане, Пепи стал несколько мудрее и слегка севшим голосом начал расспрашивать о нашем «медиачуде». Он понял, что мы слишком далеко отошли от главной темы. В отличие от людей, вооруженных пистолетами, деловые люди всегда стараются быть ин. Дело не дело, если оно не сделано. Но, боже мой, есть дела и дела. Впрочем, кто это может знать лучше, чем «светский» человек?

Мы позволили ему выторговать себе как раз ту сумму налом, которая была заранее определена в договоре. В аккуратности педантичного сеньора Пепи у нас сомнений не было.

* * *

В летних испарениях, пропитанных солнцем и бензином, «Радио Барон» расширяло круг своих слушателей и спонсоров, они же распространяли слухи о нем, хоть и шепотом, но через мегафон. Что было совершенно логично, ведь «Радио Барон» заначило их заначки и не скрывало намерения делать это дальше, снова и снова.

Это довольно сильно отличалось от серьезных «гоп-доп» схем. Я имею в виду, что когда оборот «геры» идет на килограммы, настоящий покупатель и настоящий продавец никогда не видят друг друга. А продажа радиоминут сводилась к «общественной жизни» плюс немного бухгалтерского учета, статьи которого были из крови и мяса. Мы с Пеней наслаждались, наблюдая за усилиями наших клиентов всеми возможными способами избежать встречи с нами. Поскольку и они, и мы относились к кругу людей, которых следует избегать, наша встреча, как ни крути, была неизбежна. Вопрос был только в тайминге.

Мы настигали их, желтых и раздувшихся, затаившихся в ловушках для крыс, при этом с достойно поджатыми хвостами. Околдованных нашим маркетингом. Окаменевших как фигуры на фасаде мэрии. Их лица были как на детских рисунках — перекосившимися, с остекленевшими глазами и темными кругами под ними. Пустой взгляд, зубастая улыбка. Сначала вычисляли, загибая пальцы за спиной, на заднице, потом стоически сдавались. Имелась причина более реальная и убедительная, чем любая сила и любое утешение: они платили налог для избранных.

Я равнодушно смотрел, как они потными ладонями поглаживают свои бумажники из мягкой кожи, как, скованные стремлением держаться беззаботно, достают свернутые трубкой пачки денег из жестяных коробок от халвы «Витоша», как снова и снова, будто перебирая четки, расправляют мятые купюры, пока их желудки сводит судорога невысказанных проклятий. Публика их сорта никогда не перестает плакать из-за пролитого молока и никогда не разбирается в том, где основная сумма, а где проценты. При этом они искренне убеждены в собственной дальновидности. Они патологически верят в то, что являются «приближенными лицами», надежными и защищенными, крепко связанными с системой, которая экономит их время и силы, расправляясь с теми, кто к «приближенным лицам» не относится. А раз так, то они притворяются, что им самим хотелось, чтоб их обчистили, стыдясь признаться в том, что им нравится, когда их выебывают. Они не желали опускать себе цену. Хотели напоследок продаться за пристойные деньги. Чтобы их купили, чтобы быть купленными. Разве это не достаточно фэнси для типов в пестрых металлик-прикидах, залоснившихся до блеска в поисках потерянной молодости?

Ну, какие-то вещи происходят даже и тогда, когда они не происходят, настолько они предсказуемы. Типа одного единственного будущего, которое существует. И не нужна никакая фантазия, чтобы догадаться, каково это будущее. Нет шансов, что оно когда-нибудь зайдет слишком далеко, что бы ни означало слово «далеко». Так что мы с Пеней продолжали работать с именами из списка Барона. Одни мы помечали галочкой, другие вычеркивали, а некоторые обводили красным карандашом, например, имя владельца мясного магазинчика «Стейко». Владете, хозяину забитых животных и их потрохов, холодильников и охлаждаемых витрин, мы нанесли визит как раз в день Святого Ильи. И если именно Святой Илья был его небесным покровителем, то отпраздновал он этот день довольно необычно. То есть, я хочу сказать, он встретил нас с обрезом. Не человек, а бифштекс, совершенно непрожаренный. Мы удалились под градом его ругательств. Дальше я в детали входить не буду, ну, насчет того, что было, когда мы вернулись. Лучше бы ему было ограничиться топориком для рубки мяса и ножом, хотя и это бы ему мало помогло. Нет, крови не было, но было больно. И ему, и его сыну. Пене пришла в голову идея взять подкрепление — Летучего Ёбаря, профессионала, который по заказу трахал и через передний, и через задний проход. «Би-жиголо», как он сам себя называл, предлагаясь тем, кто придерживался заднепроходного тренда. Он разбивал в пух и прах их стыд и прокладывал пути в жопах нишвилских сливок. Разумеется, без «разрешения на работу» от Барона ему пришлось бы осуществлять прием только в общественных туалетах и парках, потому он сразу согласился выполнить поставленную «задачу». И не стал снобистски привередничать. Тем более что Летучий Ёбарь особенно разборчивым не был. Удовольствие должно быть удовольствием, правда? И строптивый мясник Владета смог лично убедиться в том, что громила лучше педрилы. Его сын, у него на глазах, потерял невинность, а он, на наших глазах, потерял рекламу. Хотя и отслюнил налом взнос за полгода. В качестве аванса, за лучшие времена. Вероятно, религиозные люди сказали бы, что в таком несчастном случае повинен святой Илья. Пусть будет так. Я не был знаком со святыми, но возможно, что нрав у них крутой.

* * *

В один из тех раскаленных дней, когда мы потели в «Ямбо Даке», Пеня пристал ко мне с разговором. Ему вступило, и мне ничего не оставалось делать, кроме как не закрывать рта. Хотел я того или нет, но я уже находился в сюжете этой истории.

Когда он сказал: «Я слышал, ты переселился к той телке?», я очень, очень внимательно посмотрел на него и увидел, что нахожусь там, где-то за его приподнятыми бровями.

«К какой телке?», спросил я равнодушно, между двумя глотками.

«Той самой, положительной», пояснил он, остановив на мне взгляд своих похожих на шарики маслянисто-желтых глаз.

«А, эта», сказал я протяжно, как будто только что понял, кого он имеет в виду, и как будто мне от этого стало легче. «Да, я, понимаешь, люблю проверенных телок».

«Неужели ты настолько на нее запал», не отставал он, выпуская изо рта облачка голубоватого дыма.

«Тебе виднее». По натяжению кожи лица я почувствовал, что улыбка у меня получилась короче, чем обычно.

«Или ты захотел жить своей жизнью». Пеня не отставал, но его подзуживание плавилось в космической жаре этого летнего вечера.

«А где мне жить своей жизнью?»

«Как можно дальше от меня».

«Не переживай», я махнул рукой, отгоняя его любопытство как можно дальше от себя. «Тебе положительные не опасны. Ты слишком отрицателен.

Он весь превратился в одобрительную ухмылку. Вирус отрицательности еще с рождения застыл на его четырехугольном лице. А потом им заразился и я. Я присоединил к его ухмылке свою.

«Ну, да, лучше тебе ебать даже положительную телку, чем какую-нибудь…», гася сигарету, он пристально смотрел в пепельницу, «запретную телку». Потом еще некоторое время мучил окурок, безуспешно пытаясь превратить его в пепел.

«Не понимаю, о чем ты», я допил свой стакан и поднял его, привлекая внимание бармена. Тот понимающе кивнул. Похоже, с ним мы лучше понимали друг друга.

Пеня сухо сказал: «Может, не понимаешь, но может, и поймешь». Его пустой голос звучал гулко в пустой кофейне, где звук вентилятора смешивался с приглушенной, медленно играющей музыкой.

«А как я пойму, если понятия не имею, что именно я должен понять?»

«Так, что получишь пулю».

Получить пулю? Быть убитым? Наш разговор вдруг стал совершенно определенно недружелюбным в сгущавшихся недружелюбных сумерках. С другой стороны, на горизонте этой ночи ничего эксклюзивного не намечалось. Я несколько раз оглянулся по сторонам, и мои глаза не увидели ничего, намекающего на такой поворот.

«Надо думать, исполнение будет поручено тебе?», я доверительным тоном поделился с ним своими соображениями.

«Ничего личного, диджей». Голос Пени звучал как голос профессионального друга. «Такие вещи я по своей инициативе не делаю». Тут принесли заказанную выпивку и чистую пепельницу. «Но можешь держать пари, что если попросит Барон, я это сделаю».

«Кто ты такой, чтобы Барон тебя просил?», я решил подпустить что-нибудь в стиле Барона.

Пеня хладнокровно пропустил оскорбление мимо ушей. Капо ди тутти капо, очевидно, прекрасно развлекался, играя в Великого Предсказателя.

«Не твое дело спрашивать об этом», предупредил он меня очень, очень дружеским тоном.

«А что мне у тебя спрашивать, если я ничего не знаю?»

«Почему?»

«Что почему?»

«Это ты должен спросить: почему?». Еще один непонятный совет. Раз он говорит загадками, пусть сам их и разгадывает, если ему охота, решил я.

«Тебе виднее», пробормотал я примирительно, «будь по-твоему, только отъебись».

«Я тоже не знаю. Но, похоже, знает Титус».

Загадка начала подванивать, и я на всякий случай отпил глоток вильямовки[31].

«Титус? При чем здесь он?»

Пеня тоже отпил глоток, кобенясь как грудной младенец с пустышкой во рту и говнецом в пеленках.

«Титус откупился у Барона».

«Да ладно», отреагировал я с издевательским удивлением.

«Он мне исповедался. И признался кое в чем очень важном. Очень важном и очень болезненном».

«А я думал, у Барона аллергия на педиков».

«Я разве говорил про педиков?»

«Ты говорил про Титуса».

«Я говорил про исповедь», поправил меня Пеня, особо подчеркнув последнее слово. От постоянной ухмылки уши у него приклеились к черепу.

«Ты имеешь в виду, что он на кого-то настучал?»

«Это было больше, чем настучать».

«И какое отношение это имеет ко мне?», наконец-то я задал вопрос, которого так ждал Великий Предсказатель.

«Я не говорю, что имеет, но всяко может повернуться», сказал он и с шумом выдохнул воздух, словно освободившись от мерзкой тайны, царапавшей ему язык, наподобие пломбы, которая выпала, отломив кусочек зуба, и теперь ее не проглотить, а выплюнуть на ладонь противно, потому что увидишь нечто очень, очень гнилое, нечто сросшееся с твоим мясом, костью и слюной.

«Как?», я глянул на него над кромкой стакана. Алкоголь, может, и был заинтересован услышать ответ, но обо мне сказать такого было нельзя.

Пеня потер затылок, закинув назад бритую голову. Он как будто колебался, а может быть, хотел, чтобы так казалось. Его круглая голова умела быть очень, очень угловатой. «Ну», начал он как бы преодолевая нерешительность, «похоже, кто-то ебет девушку Барона». Он смотрел на меня так, будто в любой момент был готов мне подмигнуть.

Я ответил ему любопытным взглядом сплетника и спросил только для того, чтобы мое молчание не было ему неприятно: «Какую девушку?»

«Ту, с которой ты развлекался в тот вечер в «Лимбе». Было похоже, что вы друг к другу неравнодушны», деревянным голосом проговорила тень, которая наблюдает и делает выводы.

«Мы давно знакомы, и это все», сказал я как нечто само собой разумеющееся.

«Для тебя было бы лучше, если бы так оно и было».

«А для нее?»

«Кто ебется, тот когда-нибудь наебется. Скоро и она об этом узнает».

В словах Пени не было ни призвука угрозы, но ухмылка испарилась.

«Ага». У него не было необходимости напоминать мне, что предательство и месть спят в одной постели.

«И еще кое-что, диджей. Не советую тебе заботиться о ее судьбе. Кое-кто может это неправильно понять. Понимаешь?»

«Конечно. Я просто так спросил. Забудь». Я понял, что мне не хватает его ухмылки.

«Конечно. А я тебя просто так предупредил».

«Ценю. Спасибо тебе».

Мы парили в атмосфере сердечного простодушия. Это все-таки лучше, чем хлопать друг друга по плечу.

«Не благодари», процедил Пеня, проверяя, осталось ли что-нибудь в моем стакане. «Это все, что я мог для тебя сделать, перед тем как тебя пристрелить». И добавил, закуривая сигарету: «Может быть!». Улыбка, появившаяся на его лице, не была похожа на ухмылку.

Вечно одно и то же: кто-то кого-то то и дело пристреливает, и так до тех пор, пока не опустошает себя этим настолько, что Богу не остается ничего другого как забрать его на свою помойку.

«Может быть», повторил я одобрительно, «но это не зависит ни от тебя, ни от меня. А пока мы можем еще чего-нибудь выпить».

«Дело говоришь. Оставим эти ебарские разборки. Сегодня вечером не твоя очередь».

«А чья?»

«Сегодня вечером мы займемся настоящей разборкой»

На этот раз он мне подмигнул, и я понял, что это серьезно.

* * *

Сумма проигранных в покер денег стала астрономической. Вместо фишек, на столе, резервированном исключительно для Барона, зияла дыра. В ней можно было многое увидеть, но никто не решался сунуть в нее голову и посмотреть вниз. Никто, кроме Джембы, предупредительного хозяина, азартного, но расчетливого, который заделывал такие дыры, а потом наносил на них глянец, чтобы прибыльная игра могла продолжаться. Все эти акулы жили игрой, а игра называлась «выбиванием долгов». Без долгов игра не имела смысла. Акулы не были игроками, акулы были акулами. Барон хочет ликвидировать долг, послав своих людей поджечь "Кенту", бухгалтерские книги сгорят вместе с цифрами, которые в них никто и не вписывал из-за налоговых сложностей, а Джембе будет выплачена страховая суперпремия. Так они будут квиты. На некоторое время. Нашей задачей было обеспечить короткое замыкание в электрической разводке — снять предохранитель и забить гвоздь в распределительную плату, а потом соединить фазу и ноль в штепселе на облицованной деревянной панелью стене. Точно оговорены все детали, все подготовлено, все чисто. Нам оставалось только позвать официанта и заплатить по счету. Вместо этого Пеня, в облегающей летной куртке и черных брюках из искусственной кожи, оставил под недопитым стаканом крупную дойч-купюру и рванул к выходу. Элегантный кожаный ремешок обвивал запястье его правой руки, которой он умел пользоваться весьма впечатляюще.

Мы вышли на улицу, в мутную ночь, туманную от жары, которая плавала между испаряющимся пористым асфальтом и пуленепробиваемым, охлажденным звездами небом. На заднем сидении лежал набор, упакованный в пластиковый пакет: молоток, плоскогубцы, гвоздь толщиной не меньше пяти миллиметров и кусок провода, оголенный с обоих концов. В машине было душно. Пеня включил кондиционер, но особого эффекта не последовало, потому что я отказался закрыть окно. Шум снаружи делал меня более чувствительным и сосредоточенным на том, что нам предстояло. Я люблю, когда притупляются чувства, когда внутри разливается отупение. А рефлексы это совсем не то же, что чувства. Рефлексы требуют высокого напряжения, они требуют человека целиком, если человек хочет остаться целым.

Мы проехали мимо торгового центра, свернули к Пашиной развязке, чтобы объехать район Железничка колония. Некоторое время кружили вокруг квартала, где находится «Кента», обычная предосторожность, мы обнюхивали и осматривали окрестности. Обстановка была штатной. Пеня припарковал машину на соседней улице, инструменты сунул под куртку, как делают небрежные электрики. Стараясь не особо оглядываться по сторонам, чтобы не привлекать внимания, мы, на бесшумных подошвах, сунув руки в карманы, изображали неторопливую прогулку. Два неприметных неприкаянных типа. Свернули на узкую асфальтированную дорожку, машинально втянув головы в плечи. Мы подкрались к казино с тыла, через служебную парковку, отделенную от спящих соседей живой изгородью.

Прошли через служебный вход. Дверь была отперта, все развивалось по плану. Этот вход использовался для вбрасывания и выбрасывания клиентов, в зависимости от комбинаций на наэлектризованном зеленом сукне и в разгоряченных головах игроков. Комбинации бывают разные, и игроки бывают разные — одни постоянные, другие непостоянные. Вторым приходилось время от времени затыкать рот, чтобы они не гундели вокруг да около насчет «запрограммированной рулетки» и «крапленых карт». Короче, таким игрокам среди публики было не место, и если они сами не понимали и не знали, как устраниться, им нужно было помочь преодолеть кризис. Ёб твою мать, ну куда ни глянь, повсюду натыкаешься на какое-нибудь чистилище. Бог, судя по всему, любит педантичное соблюдение чистоты, но эта всеобщая увлеченность чистотой однажды вынудит спустить за собой воду и того, кто наделал больше всего говна. Тогда-то и исполнится пророчество о Последнем Великом Сранье.

Внимательно вслушиваясь, я по кругу обвел взглядом все, что было видно над плечом Пени, и отметил коридор с зеркалами. Я шел за Пеней. Он знал дорогу к распределительному шкафу. Мы прошли мимо выключенных слот-автоматов, потом через проветренный центральный зал с круглыми, почищенными столами на смазанных ножках, расставленными на деликатном удалении друг от друга. Здесь золото превращалось в латунь, а крупные купюры в бумажные кружки, на которые ставят стаканы. Мы проскочили простреливаемое пространство для официантов и сочувствующих лиц, обошли массивную крепостную стену барной стойки и спустились по крутой лестнице в «нижние комнаты», напичканные мебелью, с белым мрамором, деревянными панелями на стенах и жалюзи. И тут я заметил нечто реально репрезентативное — в одной из этих кабин окна были тонированными, черного цвета. В этом помещении не было ничего гламурного, ни суперсовременной мебели, ни ламп с экзотическими абажурами, ни хрустальных пепельниц, ни «стильных» столиков, ни позолоченных рам. Ага, значит, именно здесь разыгрывалось самое важное: выход из игры, подведение черты через адамово яблоко. Впрочем, может, во мне просто бурлил адреналин. Я хочу сказать, может, эта комната просто использовалась персоналом, например, для переодевания. Ладно, короче, я оставил Пеню заниматься электрикой, а сам вернулся еще раз проверить наличие «сквозняка» на служебном входе, после чего прокрался к главному входу и спрятался за плюшевой занавеской. Отсюда мне был прекрасно виден подход к зданию. Мокрые тротуары блестели под лунным светом как стеклянные. На одной стороне улицы фонарные столбы были бетонными, на другой деревянными. Казино находилось в старой части Нишвила, неподалеку от продовольственного оптового рынка и автовокзала. Здесь было много неоштукатуренных зданий с надстроенными мансардами и магазинчиками на первых этажах, на балконах стояли буфеты, велосипеды, а кое-где были спутниковые антенны, дворы были перепаханы под сады-огороды и обнесены металлическими оградами, украшенными металлическими же символами солнечных лучей. Я прислушивался и наблюдал, это было моей частью ночной развлекательной программы. Мне казалось, что я простоял уже целую вечность, но тут раздался голос Пени: «Пошли. Мангал задымил». Мы помчались тем же путем, что пришли, нам нужно было обогнать огонь, который пока еще не был виден.

Выскочив на улицу, мы тут же напоролись на церберов Джембы. Что ж, мангал без мяса не бывает, правильно? А мясо, правда, оснащенное, стояло перед нами. Гора мяса. Как будто целое стадо диких зверей спустилось с гор, но вовсе не заблудившись. Они охотились. У них были вожаки.

Окружили нас тихо и быстро. Пока мы окапывались, Пеня обернулся ко мне и сказал: «Диджей, ты помнишь финал игры в Мюнхене, в семьдесят четвертом?».

«Еще бы», ответил я с готовностью.

«Голландцы пошли от центра, и не подпустили немцев к мячу. Им только удалось свалить Кройфа на штрафном, и тогда Царь Йохан забил гол с пенальти». Пеня весь погрузился в описание славного прошлого. Зепп Майер стал первым немцем, который прикоснулся к мячу в этой игре, да и то только тогда, когда доставал его из сетки».

«Ага», подтвердил я, «это было на второй минуте».

Примерно столько же времени оставалось и у нас. Я увидел людей с бугристыми лицами, которые приближались к нам скользящим шагом. Выразительно нахмуренные, они были похожи на многократно использованные авиационные пакеты для блевания. Неестественно раздувшиеся вширь. Должно быть, желудки у них были набиты собственной блевотой. Про себя я молился, чтобы обошлось без мясорубки, и тут Пеня крикнул: «Что, гниды, сползаетесь спариваться?». Бритая голова задрожала от неестественного хохота. Он хотел достать пистолет, но не успел и жопу почесать. Его схватили раньше, чем ему удалось вытащить свою длинную «девятку». Двое держали Пеню на прицеле, остальные бросились на него. Они знали, с кем сцепились: у этого крови хватит на все их удары и ругательства. Они размахивали цепями и монтировками, манипулировали пистолетами, с подлой надеждой убить его так, чтобы самим не получить и царапины. Они дышали так тяжело, словно гоняют набитый песком мяч. Им потребовалось немало времени, чтобы повалить Пеню, но и тогда его ухмылка по-прежнему была обращена к тому, кто стоял в стороне и курил сигарету, прислонившись к стене своего хромированного храма. Джемба был очень выразителен и убедителен со своим прямоугольным, как у льва, носом. Он демонстративно и злорадно улыбался тонкими розовыми губами. Неразмороженная упаковка масла из морозилки. Он как бы не обращал внимания на побрякивающую железяками кучу тел. Свою ярость он проявит в каком-нибудь более подходящем месте. И ему не хотелось забивать бритоголового психа просто так, не прочитав ему морали и не насладившись тем, о чем он однажды сможет рассказать своим внукам.

Мне уже стало как-то скучновато, и я бросил тем двоим, которые стояли с пистолетами: «Парни, мне не нужны телохранители». И тут же почувствовал удар тяжелым ботинком, сначала в живот, потом в нос. Теперь мне было не так стыдно. Я пошатнулся, собираясь с силами, чтобы постараться упасть как можно дальше от них и на правый бок. По очень простой причине: я был правша, и я был вооружен. Я замахал руками, как бы пытаясь при падении схватиться за собственную голову, а на самом деле ища удобный момент закрыться плечом и выхватить ТТ. Сделать это незаметно у меня не получилось. Гориллы навалились на меня по-зверски. Новые удары лишили меня последних сил. Один тип вытащил у меня из-за пояса пистолет и треснул им мне по затылку. Я лежал на спине и выдыхал зернистую пыль, липкую от крови. Перед моими глазами появилась шипящая картинка с экрана испорченного черно-белого телевизора. Сквозь подрагивающую темноту просвечивал силуэт Джембы. Кто бы мог подумать, что у него такая выразительная, по сравнению с его гориллами, внешность. Наверное, он специально подбирал таких, чтобы окружающим было легко различать, где он, а где они.

«Хватит», проговорил он лишь тогда, когда удостоверился, что я слышу, что он говорит. «Барон сказал этого оставить». Я слышал его очень, очень ясно. «И его, и его пистолет», добавил он. Он достал магазин, опустошил его и вернул на свое место. Затем грубо запихнул незаряженный пистолет мне под пупок, ТТ как сверло прошел вниз до лобка, вырвав несколько волосков, а потом и до яиц, и, это не пустые слова, я чувствовал, что его плоский ствол буквально придавил мне яйца. Такое я почувствовал бы, даже умирая от побоев, о чем сейчас речь не шла, потому что при сведении своих счетов акулы меня в расчет не брали. И хотя я оказался вне игры, терпеть мне было все труднее. Я сжал зубы, но из горла все равно вырвался мудацкий стон. Треск в голове доносился издалека, одновременно сверху и снизу. Открылась бледно-фиолетовая бездна, которая стала меня засасывать…

Проснулся я от запаха свежего хлеба. Я вдыхал этот запах, пытаясь узнать место, где стоит «вектра», в которую меня упаковали и оставили. Я весь был никакой. Тлеющая боль то ослабевала, то накатывала сильнее, волнами, я не мог нормально двигать ни руками, ни ногами. Это избитое состояние почти не отличалось от карамболь-похмелья, когда отматываешь назад блэкаут. Ввиду того, что я перенес на ногах довольно много таких встрясок, почему бы не перенести и эту? Не делая резких движений, я ощупал все тело. Потом рассмотрел себя в зеркале заднего вида. Отлично, я себя узнал. Очень скоро я узнал и все остальное.

Ну, я немного подремал на парковке перед старым кирпичным заводом, и не более того. Приходил в себя я осторожно, туман в голове рассеивался, как бывает утром в горах. Я прислушивался к своему дыханию, короткому и неглубокому, рывками. Легкие двигались в ритме ударов сердца, по венам распространялось ленивое пульсирование. Ну и досталось же мне, внутренне простонал я, потерплю еще чуток, а потом надо валить отсюда. Так я и сделал под свист резины и стук мотора, работающего не на той передаче. Мне казалось, что педаль газа находится где-то очень глубоко, и я напрягал все силы, чтобы нажать на нее. Убедившись, что наконец-то до нее добрался, я надавил и уже не отпускал до тех пор, пока не разбудил Кинки поцелуем в лоб. Такая братская нежность всегда заставляла ее промолчать. Время было как раз для кофе, сигареты и других способов релаксации за опущенными жалюзи и белыми роскошно-кружевными шторами. Разумеется, Кинки поняла, что сам я ни с чем не справлюсь, обычно после того как тебя избили, становишься вялым. Она встала, и, не ворча и не потягиваясь, потащилась на кухню. Принесла кофе, водку, перекись водорода, миску со льдом и вернулась в кровать, отказавшись принять мои измученные благодарности. Я оставил ее обниматься с подушкой, и она уткнулась в нее, сделав вид, что вовсе и не просыпалась.

* * *

Существовала одна история про Барона, про то, как он убрал бриллианты со своего «ролекса», потому что они слишком бросались в глаза и казались ему вызывающими, ему нравилось носить часы для летчиков, но не нравилось, что они выглядели такими навороченными. Ну, вопрос принципов это вопрос стиля, то есть вопрос звучит так: что он сделал с этими бриллиантами? Может быть, он спрятал их в сундук, чтобы было чем развлечься в исключительно редкие моменты одиночества? Нет. История говорит, что эти драгоценные камни он сбывал по одному, причем тому же самому типу, который продал ему «ролекс» и, разумеется, по гораздо более высокой цене. Так как Барон был добрым, он предоставил типу бонус: подарил последний камень, но на условии, что тот должен проглотить его на глазах у Барона, чтобы показать, как высоко он ценит этот великодушный жест. И что из этого вышло? В знак благодарности продавец гламурных фетишей подавился подаренным бриллиантом и задохнулся. Судьба других камней осталась неизвестной. Никому особенно не хотелось разгадывать эту тайну, слухи ходили подчеркнуто скудные, всегда шепотом, как будто их распространял сам злосчастный покойник, откуда-то из такой глубины, которая глубже всех подземелий. Наверняка известно только то, что Барон взял на себя все расходы на похороны и что в надгробную плиту, точнее, в центр укрепленного на ней латунного креста, был вмонтирован бриллиант. Так что сохранилась история, вероятно, сохранились и бриллианты, исчез только «ролекс». Во всяком случае, я его на руке Барона не видел никогда, и ни от кого не слышал, что эти пресловутые и неописуемые часы видел кто-нибудь еще.

Да, немало было таких историй, выдуманных, увиденных во сне, забытых, неправильно пересказанных, с которыми непонятно что было делать. Историй, из которых никак не удается вырасти, таких как, например, история о десятилетнем мальчике, которого отец и мать спросили, кем он хочет стать, когда будет взрослым, а он им ответил: «Никем». В процессе моего бессмысленного взросления моя мать много раз обращала мое внимание на то, что тем десятилетним мальчиком был я и что тогда мой ответ показался им с отцом просто глуповатым. Позже то, что казалось глупостью, стало вызывать недоумение. Если бы я рассказал это Пене, он бы, вероятно, отмочил какую-нибудь грубую двусмысленность, например, типа, кто к детям цепляется, того и самого потом может зацепить. А я бы ответил: «Тебе виднее», потому что вообще-то эта история была не про меня.

Правда, англичане говорят, что «кто не любит животных или детей, еще не так уж плох». Ладно, но эти набившие оскомину мудрости не говорят, насколько плохим можно быть, рассуждал я, с отвращением победителя щупая рассеченную бровь. Пройдет немало времени, прежде чем образуется корка, я обожал отдирать корки. Это одно из немногих преимуществ детства, потом остается только глупая взрослая гордость шрамами, которые заживают и, сливаясь друг с другом, образуют грубую, волосатую кожу. Я, было, задумался над этим фактом, но было все еще слишком больно, поэтому моя задумчивость длилась ровно столько, сколько на светофоре горел желтый. Где-то впереди, подскакивая вверх-вниз, по-прежнему был виден некто, кто давил и давил на газ.

Ближе к вечеру я поехал в «Лимбо». Нужно было вернуть машину, сдать ее. Раньше это делал Пеня. В клубе торчала обычная сонно-оживленная команда. Приветствовали меня мимоходом, я их проигнорировал. Как будто встретились на перекрестке, да, в сущности, «Лимбо» и был перекрестком, в какое бы время ты там ни оказался. Я бросил ключи на стойку и сказал дежурному парню передать Барону, что машина запаркована на своем обычном месте, целая и невредимая. Он пробормотал что-то непонятное, означавшее, что он все понял, что все в порядке и что в его жизни не произошло ничего такого, что бы его хоть как-то коснулось.

О Пене никто не упомянул, никто не прокомментировал перемен на моем лице, с этим было покончено. Я взял свою выпивку и удалился. Забился в один из «стильных» сепаре, в уголок для флиртующих парочек. Положил ногу на ногу, всем своим весом навалился на приятно твердую спинку кресла, закурил сигарету и огляделся вокруг равнодушным, наплевательским взглядом. Стоявшие у стойки сбились поплотнее, правда, следя за тем, чтобы я не подумал, что они специально показывают мне спины. Мертвящая пустота звенела в разреженном воздухе. Каждый вдыхал собственный дым и скромно выдыхал его себе под нос. Они были декорацией вакуума и переносили это стоически. Их рты были плотно закрыты и искривлены. Они казались полностью парализованными и только облизывали свои бескровные губы.

Чем больше они усердствовали, тем больше я расслаблялся. В какой-то момент послышалось что-то похожее на вымученный стон. Ну, люди постоянно стонут, и когда спят, и когда едят, и когда говорят, и когда смеются, и когда слушают, как стонут другие. Стонут не только те, кого бьют. Вот, например, скорее всего и молодой Бекхэм застонал, когда вмазал по мячу и забил «Уимблдону» гол с центра поля. Я этого чуда не видел, но оно и лучше. Зато я могу наслаждаться, воображая себе, как это выглядело из всех возможных точек и перспектив. Ладно, «Манчестер» стартовал в новом сезоне очень по-манчестерски. Иначе и быть не могло, после того как Кантона стал капитаном команды. Да, похоже, и у этого шотландца, Фергюсона, кроме жевательной резинки, в голове есть еще кое-что, раз он решился без лишних сантиментов избавиться от Инса, Хьюза и Канчельскиса и доверить фронт выходцам из «молодежной школы». Я любил называть их «детьми из рабочих семей», этих потомков настоящих, северных работяг, рабов фабрик и пабов.

Я все более комфортабельно чувствовал себя в сепаре, развалившееся в кресле тело ощущало теплое, приятное покалывание. Это было почти так же волшебно, как в тот декабрьский день в Стамбуле, когда я сидел в тени ливанского кедра и магнолии на берегу Мраморного моря, похожего на канал, без единой волны, и, попивая несшербет, смотрел на Азию, вокруг прохаживались упитанные кошки с беличьими хвостами, а над проходящими судами и мечетями с криками носились чайки.

Я отсидел свое, но мой фантом в тот вечер за мной не пришел. Не появился и никто из курьеров. Может, вообще никого не осталось? Я решил, что и у меня есть дела поважнее. Встал и ушел, строгим тоном бросив на ходу приветствие персоналу, который находился в состоянии нирваны. Только для того, чтобы напомнить им, что более важные дела заставляют выбирать и более короткие пути. Мои бесчисленные детские болезни кое-чему меня научили, в частности, тому, что неожиданно появляющаяся сыпь так же неожиданно и исчезает.

* * *

Я подождал, чтобы все немного улеглось, и на другой день направился в офис Барона. Он ждал меня, его улыбка была менее загадочной, чем всегда. Его гладкое, с безукоризненно выбритой кожей лицо скроило выражение сдержанной сердечности. Он даже протянул мне руку. «Хорошо сделанная работа», сказал он, «вижу, о вас даже в газетах написали». Я вздрогнул, неужели он имеет в виду некролог Пени, и посмотрел ему прямо в глаза. В непрозрачные дыры, заполненные смолой, которые заслоняли собой целое небо. Если для них вообще существовало небо.

«Спасибо, что ты сказал им насчет пистолета», я продолжал смотреть ему прямо в глаза. Он беспечно махнул рукой, даже как будто мягко упрекая меня, что я упоминаю о столь неважных вещах. Да, у меня вырвалось. Должно быть, я забыл, что нужно все забыть. Подвижная фигура в рубашке с короткими рукавами золотисто-защитного цвета направилась к своему музейному креслу. Сесть мне он опять не предложил, но это уже было чем-то само собой разумеющимся.

«Не благодари», он в очередной раз подивился тому, сколь удобно его уникальное кресло-трон, «ну, что это за услуга».

«А что с Пеней?». Что-то в тот день я не особо заботился о соблюдении негласных договоров.

Его пустой взгляд прострелил меня: «Я ведь говорил тебе — никто не любит вольных стрелков». Он хотел сказать, что я не вольный стрелок, а просто соучастник. «Но теперь это урегулировано», он испустил вздох сострадания, давая мне понять, что проронил две-три капли пота в своих дезодорированных подмышках, и это все, что он смог сделать для «Пенечки». И потом добавил, стараясь, чтобы его голос не звучал слишком серьезно: «Не переживай, он вернется».

Ага, разделанным на куски, дополнил я про себя безоблачный прогноз Барона.

Разговоры — это, преимущественно, тягомотина. Особенно разговоры с покашливанием и паузами, во время которых собеседник читает по губам закрытого рта. На моих губах было написано: «Что дальше?». Слава богу, Барон вопрос понял и довел до логического завершения наш беззвучный диалог. «Завтра в восемь будь в «Ямбо Даке», проговорил он официальным тоном.

Я кивнул головой в знак прощания и уже двинулся в сторону двери, но меня остановил загадочный оскал. Похоже, без него никогда ничего не обходится. «Я слышал, ты переселился к этой телке со СПИДом?».

«Ничего страшного», ответил я беззаботно. «Разве кто-нибудь запрещал мне пожить некоторое время в квартире старой знакомой?».

«Надеюсь, ты пользуешься кондомами», сказал он голосом, в котором вовсе не звучала надежда.

«Я сказал тебе, она моя старая знакомая». Просто удивительно, насколько общеупотребительным стало слово «кондом». Мало кто все еще говорит «гондон», а если и использует это редкое старинное слово, то обычно имея в виду, прежде всего, нечто другое, характеристику: «не человек, а гондон». Моя беззаботность приобрела слегка агрессивный оттенок. К радости Барона.

«Что скажет твоя мать?», спросил он, изображая изумление, но я не обратил внимания на издевку.

«Не переживай, она женщина неразговорчивая», сказал я успокаивающим тоном.

«Ты свою мать знаешь лучше. Тем не менее, на твоем месте я бы подумал. Ведь она будет очень волноваться, если вдруг узнает про такое дело. А волнение может убить». Он цедил слова с нескрываемым наслаждением, щелкая меня ими по лбу, как Сатана своего сына-недоросля. Ему не понравилось, как я вел себя сегодня, был одновременно и слишком любопытным, и слишком равнодушным. И он должен был отплатить мне за вопросы насчет Пени и напомнить урок про «глотание огня».

«Тебе виднее», сказал я сухо, ведь я был уже прооперирован в смысле желчи, потому легко оставил без внимания все скопом: и медицинские опасения Барона, и волнение матери, и сыновнюю печаль.

Пеня, ясное дело, не появился. Более того, не было обнаружено никаких его следов: ни завитого волоска с самой нижней части живота, ни обуглившейся челюсти с гнилыми зубами, ни отчекрыженного члена, ни пепла от переломанных костей, ни кусочка кожи, живьем содранной с бритой башки, ни хлястика от пилотской куртки, ни скомканной пачки от «парламента», испачканной выцветшими, давно засохшими пятнами, которые когда-то были кровью. Бывший Капо ди тутти капо без выписного эпикриза превратился в духа.

Остаток дня я провел в обществе Кинки, продираясь сквозь дебри ее списка покупок. По сути дела, это был план передвижения по торговому центру «Малча». От первого до самого верхнего этажа, от прилавка до прилавка, от губной помады бронзового цвета до чеснока в капсулах. Она обновляла стратегические запасы своей биокладовки. Я кое-что узнал о женских прокладках и о продуктах из сои. Кроме того, увидел, что ей очень идет, когда она собирает свои прямые длинные волосы на темени и завязывает конским хвостом. Ее выступающие твердые скулы выглядели чертовски по-детски.

Вечером мы смотрели по видаку фильм, в котором избитый до полусмерти главный герой говорит, что не надо никому оказывать услуг и не надо просить других оказать услугу тебе. Да, это история актуальна для каждого. Я насмотрелся на таких типов, просто некому было их так измолотить как этого, из фильма. Кино для того и существует, чтобы не испытывая на собственной шкуре, смотреть как кого-то топчут, делают из него отбивную, мстят. А когда фильм кончается, продолжаешь терпеть свою жизнь, моля Бога, чтобы и жизнь так-сяк потерпела тебя. Но сколько фильмов ни посмотри, ни один из них нельзя прожить — этого просто не бывает, ни в кино, ни в жизни.

Об этих своих умствованиях я Кинки ничего не сказал. Я смотрел, как сигарета догорает у нее между пальцами, спрашивая себя, заметит ли она, что я молчу и что горящий кончик сигареты уже почти коснулся ее кожи.

«Ты что глаза опустил?», спросила она меня, гася сигарету, лампу и выключая телевизор. Именно в такой последовательности. Пока она это делала, я заснул, без каких-либо намерений.

* * *

Я сидел в одном из углов в «Ямбо Даке», где всегда было включено приглушенное освещение, когда вошли Барон и Титус, в колонне, по одному. Титус держался на соответствующем расстоянии, их разделял и соединял невидимый поводок.

«Смотри, кто к нам вернулся», Барон похлопал Титуса по плечу той рукой, в которой держал свободный конец поводка.

«Как там школа, Титус?» Я намеревался допить свой стакан в приятном настроении. Титус все схватывал на лету. Свиные, прозрачно-серые глазки сузились и осветились ликованием. Сплющенный нос был задран вверх как при военном приветствии. Эта кривоногая блядь все-таки выкрутилась, и была ого-го как горда своим блядством. Но с блядством вовсе не было покончено, оно как раз сейчас двигалось к своим новым победам.

«Тебе что, выходной дали?». Я изучал мужские симптомы предменструального синдрома. Такой, каким его Бог сотворил, он, должно быть, уже перешел со школьников на их учителей: они и более платежеспособны, и их легче увлечь. Интеллигенция курит траву для заварки чаев, это делает ее здоровыми и благодарными клиентами.

«Хобо, кончай пиздеж», Барон торопился.

Какой пиздеж, я просто выпивал, это разные вещи. Пиздеж был впереди. Совсем в другом месте. Да, выходит и моя выпивка, и я уже были на работе.

Мы поехали на Бароновом белом «Мерседесе» крейсерского типа, бесшумно покатили по Палилуле и остановились в верхней части квартала «Четыре генерала», возле тренажерного зала «Арнольд». Удобно и быстро. Барон сказал, что ему «надо кое-что проверить». Оказалось, что этим кое-что был какой-то Никша. Судя по тому, как упомянул его Барон, я предположил, что речь не идет ни о новом спонсоре, ни о новом покупателе. Может, это новая ловушка? Для кого? Я не знал людей из «качалок», сам в них не бывал. То место, куда мы вошли, походило на освещенное прожектором помещение, возникшее в результате перепланировки, когда гостиную объединили с кухней и получили неказистую сауну. Несколько несчастных на вид, подчеркнуто обыкновенных типов фанатично поднимали снаряды различной формы и разного веса в надежде, что их тела станут похожи на большую печку на колесиках. Пахло мокрыми шортами, впитывающей хлопковой тканью для спортивно-рекреационной одежды, дырчатыми футболками и тренировочными штанами.

Перед нами стоял высокий чернявый парень с зализанными гелем волосами и кошачьими глазами горчичного цвета. Он был в широкой фиолетовой футболке и в джинсах с подвернутыми штанинами. Совсем не накачанный, хотя и хозяин «качалки».

«Так это ты — тот самый Никша?», Барон изучающе посмотрел на него, подчеркнув слова «тот самый». Это было знаком того, что парень помечен.

«Да, это я», подтвердил он любезно, переводя взгляд с Титуса на меня и обратно. У него тоже было сопровождение, и это тоже кое-что значило: может быть, и он был из тех, которые помечают, а может быть, мы прервали его приготовления к выходу в новую многообещающую ночь.

«Позволь представиться», Барон отвечал любезностью на любезность. «Меня зову Аца Барон», и он протянул руку. Прилизанный принял такой стиль безо всяких ужимок. Ответил он таким же официальным тоном: «Я знаю, кто ты. Очень приятно».

«Мне тоже приятно, что ты знаешь, кто я». Барон пустил в ход свой оскал. Барон начал свое дело. «Похоже, ты знаком со многими людьми в городе».

Никша смущенно улыбнулся. «Я бы не сказал», он пожал плечами. «Впрочем, возможно, из-за моей работы».

«Разве ты профессиональный ебарь?», брови Барона соединились.

Новый знакомец уставился в толстую, темную, правильную линию, он не понимал, где она начинается, где заканчивается: «Извини, я не понимаю, что ты хочешь сказать».

«Я хочу сказать, что ты ебешь мою подружку». Изучение было закончено. Разговор соскользнул в жанр допроса.

Лицо прилизанного побледнело. Он развел руки, надеясь выплыть из ямы с известкой, в которую его неожиданно бросили. «Барон, это какая-то ошибка», его голос стал подозрительно писклявым, что портило образ крутого парня, контролирующего свои эмоции. Оказалось, что их контролирует кто-то другой.

«Конечно, ошибка», подтвердил Барон. «Эту ошибку зовут Даница».

«Какая Даница?» спросило сознание Никши, убегая в подсознание.

«Та, блондинка с короткой стрижкой, с которой ты развлекался на рейвах в мурмурском «Ангаре». Барон крутил на среднем пальце свой громадный перстень.

Никша мотал головой, заламывал руки, не знал, куда деться. То есть, конечно, знал, но в тот момент ситуация не позволяла ему осуществить это.

«Барон», запищал он, «клянусь тебе жизнью, я не знал, что она хоть как-то связана с тобой». Если бы он начал заикаться, было бы еще хуже.

«Кто ты такой, чтобы клясться мне жизнью?», святейшая канцелярия побила все выложенные карты и дала понять, что новой раздачи не будет.

Повисла тишина. В воздухе пахнуло извращенным милосердием. Механизмы для наращивания мышц скрипели, упражнения по подъему и опусканию не прерывались. Ситуация созрела для того, чтобы ставить точку.

«Знаешь, Никша, я немного зол. Даница моя хорошая подруга, а мужчина должен заботиться о своих подругах. Не так ли?». Записной мудак едва собрал силы, чтобы кивнуть. Его плечи опустились, руки повисли вдоль тела. Он ссутулился от кивания, а его голова отяжелела от мрачных мыслей. «Но мужчине следует также заботиться и о том, чтобы утолять свой голод. Запомни, чем ты ненасытнее, тем осторожнее должен быть». Барон говорил так, как будто все это его невероятно развлекает. К своему удивлению, я не чувствовал того зловещего закипания, которое предвещает, что провинившегося сотрут в порошок.

И тут произошло нечто действительно необыкновенное, нечто такое, что не походило ни на приготовление к закланию жертвенной обезьяны, ни на обратный отсчет перед нанесением финального удара. Барон наклонился к прилизанному, похлопал его по поникшему плечу и сказал, несколько в нос и безо всякой злобы в голосе: «Должен тебе признаться, как мужчина мужчине. Несмотря ни на что, мне очень приятно, что мою подружку ебет красивый и симпатичный парень. Пойми это правильно».

Не думаю, что потерявший рассудок Никша попытался въехать в то, что значит правильно. И не он один. Я, совершенно обалдев, уставился на Барона, поглаживая себя по шее, медленно, сверху вниз. Хм, Барон никогда не шутит на свой счет, а уж когда речь идет о «чужом счете» — не прощает. В чем же дело, что за извращение? Вся эта мистерия разыгрывалась у меня на глазах и была похожа на встречу двух дружелюбных ебарей, одному из которых было не до того, чтобы меряться силами, а другой не жаловался, что у того нет чувства юмора.

Распрощались они точно так же любезно, как и познакомились, прозвучало и обещание в стиле мачо, что «этого больше не повторится» — довольно двусмысленное, с точки зрения его понимания сторонами. Мы расстались, все целые, в том же количестве, как и встретились, с новыми воспоминаниями на долгую память.

Только в машине, пока Барон недовольным тоном хвалил Титуса за то, что тот сообщил достоверные сведения, я узнал, какие тылы были у этого неосмотрительного юноши. У него был отец, высоко котирующийся мент, входивший в вертикаль братства Барона. А это означает, что они сотрудничали, то есть Барон работал на него стукачом. Его Титусом. Проследить логическую цепь до конца было нетрудно. Отмывания денег не бывает без отмывания людей. Эта мысль наполнила меня теплом, которое, правда, не грело сердца, но к сердцу все это отношения не имело. Я не верил в то, что правоверные мстительные мученики называют «утешением». Небесная справедливость прекрасно формулирует: следует пожертвовать свое страдание тем, кому оно нужнее.

Итак, Барон струхнул. Струхнул и принялся калькулировать. Сомнений не было, он еще взыщет за это дружеское прощание. И он взыскал, той же ночью, причем не один раз.

«Видели, как становятся мудаками?», загадочный оскал снова вынырнул из океана притворства, на дне которого он на время притаился по тактическим причинам. Представление продолжалось, и тут ничего нельзя было сделать. Мы с Титусом тотально онемели. Нормально, ведь мы были свидетелями такого, о чем не рассказывают.

Когда он сказал: «Парни, сегодня вечером я вас угощаю, хочу увидеть папиных мудаков в деле», я в первый раз ясно распознал под его ледяным спокойствием горечь. На меня накатила какая-то тошнота. Бессмысленное ощущение, знаю, но кишки у меня в животе зашевелились. Я пришибленно сидел на заднем сидении «Мерседеса» и массировал свой живот. Это было больше, чем слабость, вызванная неожиданным поносом. Что-то более слизистое, чем желание проблеваться. Я понадеялся, что Барон вытащит откуда-то бутылку чего-нибудь шотландского с аристократическим гербом или отвезет нас куда-нибудь, где крепким парням наливают крепкие напитки. Ничего подобного. Барон придумал другое. Он уже вынес приговор, но до нас это доперло чуть позже, когда мы ввалились в одну из запасных квартир на Бульваре. Там мы застали элитную компанию, элитные напитки и громкий ослиный хохот. Это были «доверенные люди» Барона, модно одетые типы в маркированных тряпках, типы для связи с внешним миром. Было несомненно, что они нас ждали. Многих из них я видел и раньше, с некоторыми, если это было нужно, в свое время обменялся парой фраз, а иногда, в интересах дела, даже вступал в непринужденный разговор, вместо обычного непринужденного игнорирования.

Создавалось впечатление, что вся большая гостиная находится внутри гигантского косяка с дурью, чтобы вести оттуда наблюдение и одновременно кайфовать. На мясистых рожах засверкали трусливые улыбочки, скрывавшие ожидание. Мрачное молчание Барона заставило их активизировать свои мужские гормоны. Сонные тетери, в хлам пьяные, вдруг просветлели, а некоторые даже обрели рассудок, хотя далось им это нелегко. Властелин кивнул собравшимся и с видом утомленного монстра направился к потрепанному креслу, в котором расположилась Даница, одетая, вполне соответственно случаю, в черные брюки и черную водолазку. Ее отражение казалось уравновешенным, хотя она сама отсутствовала уже давно. Даница дала понять, что заметила наш приход, не отрывая при этом взгляда от пепла на конце своей сигареты. В это мгновение, с погасшей, наполовину невыкуренной сигаретой, она была как засунутая куда-то за ненадобностью икона. Отвергнутая икона, которая перестала верить в чудеса.

«Вижу, ты скучаешь», Барон зуммировал равнодушное оцепенение Даницы.

«Теперь нет», сказала она обкуренным голосом и положила сигарету на блюдо, полное шоколадных конфет.

Прощупывание набирало обороты. Барон развел руками и сказал: «Я познакомился с твоим тайным ебарем. Симпатичный малый, но, правда, он сильно раскаивается».

«По-моему, раскаивается каждый, кто с тобой свяжется, разве нет?»

Барон улыбался очень, очень покровительственно: «Думаю, эти парни не будут раскаиваться, что связались со мной. Сегодня их ночь. И не только ночь, но и ты. Они охотятся для меня, и они заслужили попользоваться чем-нибудь из моего заповедника».

«Неужели тебя так потряс один трах?» Она театрально изобразила удивление, прикрыв ладонью рот. «Точнее, каких-то пять-шесть трахов?».

Они препирались как муж с женой после третьего развода.

«Ну, ты ему вставила», Барон зацокал языком, засовывая руки в карманы. «Можно подумать, что у тебя вместо пизды яйца».

«А у меня и то, и другое», сказала она совершенно спокойно.

«Скоро у тебя будет еще и много членов. Посмотри, сколько их здесь». Барон огляделся по сторонам. Он казался самым одиноким человеком в мире.

«Неужели ты не смог придумать ничего более пидерского?». Ее удивление был безграничным.

«Мог», прошипел он и замахнулся. Послышался звук пощечины. Как оборвавшиеся аплодисменты. Хозяйская, показательная пощечина. Она так и подпрыгнула в кресле, и если бы была выше ростом, он мог бы поймать ее в объятия.

«Видишь, мог», он схватил ее за подбородок, словно собирался пересчитать ей зубы.

Я увидел размазанный макияж, следы крови. Не знаю, что видела она.

«Вытрись», сказал он с отвращением.

Она сосала разбитую губу. Откровенно и грубо. Никому из бригады не было никакого дела до стиля. Они ждали, чтобы хозяин проорался, выпустил пар, разобрался со своей проблемой. Беда только в том, что ему особенно не с чем было и разбираться. Прелюбодеяние, обман, предательство — в мире Барона таким вещам не придавали особого значения, в противном случае можно было показаться слабаком. Человек без лица был в ярости из-за своей собственной ярости. Его маска смялась в нескольких местах сразу, когда он сказал загробным голосом: «Иди в комнату и приготовься принять парней». И показал пальцем на одну из дверей в коридоре. «Связывать тебя я не стану. Я тебе верю». Маска снова замерзла и стала неподвижной. Она посмотрела на него как-то очень перекосившись, широко раскрыв глаза, приоткрыв рот, тонкая вена на ее великолепно вылепленной шее набухла.

«Нечего пялиться», прошипел Барон, и она покорно опустила веки в знак послушания перед своим господином. Кроткая, слабая женщина, волоча ноги, побрела из гостиной. В ее пошатывающейся походке была какая-то вывихнутая грациозность.

Ну, хорошо, хотя бы не будет экзекуции прямо на обеденном столе, подумал я, когда она удалилась. Стол стоял под огромной люстрой, висящей так низко, что у нас поджарились бы задницы.

Мы оторопело переглядывались. Я видел, что всем очень неловко. Барон вел себя все более по-баронски. «Ну-ка, пободрее, будьте мужчинами. Смотрите, не осрамите меня там». Он хотел этим сказать: кто угощает, тот вправе требовать отдачи. Бригада задумалась. Кто-то потихоньку опрокидывал по несколько рюмок подряд, кто-то стыдливо потирал ляжки, а кто-то наспех поправлял прическу. «Вас что, парализовало? Пошли-пошли-пошли, один за другим, быстро, тоже мне, стыдливые целки!», Барон подкалывал их, и они принялись подкалывать друг друга.

Наконец, поразвлечься выдвинулся первый, правда, выглядел он так, будто направляется в шахтерский забой, только без каски и лампы. Пистолет торчал у него из-под рубашки, засунутый за ремень прямо по голой коже. Но никто не произнес ни слова. Оставшиеся растягивали рты в неестественные улыбки, которые означали и одобрение болельщиков, и дружеский подъеб.

«Бум-бум-бум», из-за музыки ничего нельзя было услышать. «Смотрите, не распаляйтесь раньше времени», сказал Барон, скручивая косяк из шита своей коллекции. Поговаривали, что именно из-за Барона цена «афганца» взлетела до небес. Он взвинчивал цены, чтобы отпугнуть покупателей и оставить побольше для себя. С кротким выражением лица он сконцентрировался на своем джойнте[32], потихоньку квася пиво из банки, которую сжимал так сильно, что она деформировалась. Должно быть, и Хайле Селассие[33] там, на небе, сидя в такой же позе, так же наслаждался, слушая Марли и Тоша, которые дуэтом исповедовались, оговаривая друг друга. Вскоре регги зазвучал и у нас, внизу. Что было совсем файн[34], потому что он что-то бормотал вместо нас.

Я лил в себя все, что попадалось под руку. Я умышленно мешал все подряд, но мне никак не удавалось вырубиться. Мозг продолжал работать, кишки переваривать, ноги ступать, все во мне было на своем месте. Я чувствовал шепот крови, которая мне говорила: тебе отсюда не выбраться, тебе от них не избавиться. Ёб твою мать, отборная дружина проявила себя как отборная химия: вся моя бетонная оболочка оказалась разъедена, а я полностью выпал в осадок.

Под бесконечный барабанный ритм регги тот, первый, вышел из комнаты. Его рубашка была заправлена в брюки и застегнута до самого воротника. Он тщательно привел себя в порядок, прежде чем вернуться. Никто не сказал ни слова, ни музыка, ни летние мясные мухи. Все краем глаза поглядывали на Барона — властелин щурился и кайфовал, или делал вид, что кайфует. Никаких комментариев или команд не последовало.

С некоторой неуверенностью, что-то бормоча себе под нос, в комнату направился следующий, он поводил плечами, видимо считая, что так делают настоящие самцы. Вообще, мне казалось, что все старались выглядеть как можно менее распаленными. А выглядели, в некотором смысле, даже жалко. Выполняли задание, отрабатывали смену с хозяйской сучкой, чтобы удовлетворить хозяина.

Я два раза сходил поссать, я слонялся по квартире, но тянуть до бесконечности было невозможно…

Она лежала на животе на кровати без постельного белья, голая и мелкая. Я сел на край кровати, зажав руки между коленей и глядя в сторону. Мне стало чуть легче, когда я увидел переброшенное через спинку стула одеяло. От прикосновения одеяла она шевельнулась. Приподнялась на локтях, лениво закинув назад голову. Она смотрела на меня так, как будто я появился из ниоткуда, как будто я кто-то то ли знакомый, то ли незнакомый, как будто я невидимый и лишний. И это было единственной правдой в той напряженной ночи.

Ее глаза лани глубоко ввалились, но одна слеза все-таки появилась и покатилась по щеке.

«Паломник», прошептала она и перевернулась на бок. «Извини, меня что-то трясет».

«Без проблем, трясет так трясет», брякнул я только затем, чтобы превозмочь жалость и дотронулся до ее поджатого, обессилевшего бедра. Ее голова сползла с подушки. Что-то давило на нее сверху. Что-то более печальное, чем сама печаль. Язык у меня во рту отяжелел, но это не помогло мне удержаться от идиотского вопроса: «Как ты?», который звучал как стон, наш с ней общий стон.

«Порядком надоели, но не так уж страшно». Видимо, это должно было прозвучать лихо и прикольно, но не прозвучало.

Я молчал, опустив голову. Я был совершенно беспомощен и не мог с этим справиться.

«Постарайся, чтобы тебе не было неприятно», она вцепилась пальцами в мою руку. «Я стараюсь не заснуть. Помоги мне». Ее надтреснутый голос подкрадывался ко мне. Я остался сидеть, ошеломленный и растерянный. «Ты выглядишь так, как будто тебе нужен друг», тот же самый голос теперь полз по мне.

«Тебе виднее». Собственный пот казался мне какой-то слизью непонятного происхождения. Я ежился от каждого вздоха.

А потом она сказала: «Подложи мне подушку под попу. Я так люблю».

Да, я хотел воспользоваться этой подушкой. Я хотел положить подушку ей на лицо и задушить ее. Вместо этого я спросил пристыжено: «Хочешь сигарету?».

«Это ты решил за мной поухаживать?». Она захихикала, звук был каркающий и такой громкий, что мне пришлось прикрыть ее рот ладонью. Ухмылка осталась у нее на губах, еще более болезненная и издевательская, чем была у Пени. Неожиданно у меня перед глазами возникла его бритая голова, крепко вросшая в надежные широкие плечи. Она была его отражением в кривом зеркале. Я ждал, что в любой момент Капо ди тутти капо воскреснет и с крайним сожалением сообщит мне, что, вот, подошла и моя очередь. Я попытался выпрямиться, но было поздно. Даница поцеловала меня холодными, вялыми губами. Я почувствовал затхлый вкус, который напомнил мне чай из березовых листьев, который пила моя мать, у нее были больные почки, а я как-то раз по ошибке его попробовал. Ух, я думаю более затхлый вкус даже представить себе невозможно. Он производил впечатление чего-то гниющего, но недосгнившего. Мать потом призналась, что когда пьет его, всегда затыкает нос.

Даница заметила отвращение на моем лице. Она отодвинулась, смерила меня взглядом, увидела, что желудок у меня подступает к горлу. На этот раз я посмотрел ей прямо в глаза. Они блестели — мутно-зеленые, подернутые коричневатой пленкой.

«Ну, что, рок-н-ролл жив?», прорычала она, протестуя против того, чтобы быть оскорбленной еще и таким образом.

«Поздно для рок-н-ролла», простодушно вздохнул я, проглатывая ее презрение без малейшего желания отвергнуть его. Все прошло, и теперь мне было безразлично.

«Тем хуже для тебя», фыркнула она, перевалившись на спину, не замечая, что выставляет напоказ свою грудь с острыми сосками.

Я пожал плечами, сдается мне, что и рок-н-роллу было не особенно хорошо.

«Какая жалость», поделилась она с подушкой.

Я встал, простоял внушительный кусок вечности и направился к двери. Мы не расстались. Мы просто вернулись на свои места, те, которые нам отведены.

* * *

С утра я был гораздо более собранным, чем обычно. Приведенным в порядок должным образом. Засаленные волосы, красные белки глаз, пожелтевшее щетинистое лицо — зеркало в ванной прояснилось от моего вида. Я дохнул в него, проверить запах изо рта. Он был здесь, мой преданный и сильный товарищ, изо рта несло переваренным говном. Ух. Еще одно утро без пробуждения, когда стоя под душем, спишь и видишь сны о тайнах метаболизма и татуировке на левой стороне груди. Было бы приятно мылить герб «Манчестера» и наблюдать, как твоя грязь исчезает в сливном отверстии, черном от кучерявых, в последний раз намыленных волосков, и постоянно чувствовать, что стальная эрекция отделяет и защищает тебя от всего остального мира. Тщательно вычистив следы грязи из-под ногтей, я посчитал себя готовым. К завтраку. После таких, продолжавшихся всю ночь мучений у меня даже аппетит пробудился.

Жратва меня чрезвычайно утомила. Слишком много ненасыщающего шума: бряканье, отрыжка, посасывание и другая оральная гимнастика. Вместо меня, жевала огромная, сладкая усталость. Она жевала меня — развернутый и снова завернутый пустой сэндвич. Я постепенно упаковывал себя в собственную атрофировавшуюся кожу. Все-таки наполнение желудка и вялые движения головы это не бог весть какая деятельность. Поэтому я воспользовался тем небольшим количеством электричества, которое еще тлело в моих ногах и руках, и кое-как вырвался из сонного прозябания.

Я решил, что лучше будет пройтись. На улице народу было до хренища, но немного воздуха еще оставалось, можно было дышать и даже продуть забитые вентили, я скоординировал движения и зашагал в ногу со своими нервами. Я вбросил себя в определенное состояние, и теперь назад хода нет: я весь разбит и разбросан, я распадаюсь в пространстве, я превращаюсь в гудение, а потом собираюсь в одно целое, и этого хватает, чтобы свернуть на следующую улицу.

Раскалившееся солнце сидело на корточках на самом верху небесного свода. Его смолистый свет падал медленно, затвердевал и заполнял трещины и выбоины в асфальте. Вокруг меня сменялись грязные городские пейзажи цвета счищенной ржавчины. Никто ничего не соображает. Люди берут пример с космоса, они даже не пытаются походить на прохожих. Растерянно смотрят вокруг, как будто только что сошли с поезда, таща свои бледнолицые телеса и багаж, набитый хорошими манерами. Это был один из тех жарких сентябрьских дней, когда каждый чувствует себя жалким. В довершение ко всему, весь город пропах печеным перцем.

Слившись с собственной тенью, я все больше чувствовал себя бедуином с непокрытой головой, и вскоре был вынужден укрыться в подходящем прибежище. На террасе «Ямбо Дака» я застал атмосферу мексиканского стонда. Хоть полуживой официант и не был в сомбреро. Я слушал, как постукивают в моем стакане кубики льда. Они таяли так быстро, что я даже не успел распробовать вкус черногорской лозы. Только я охладил свой рот как к моему столу подошел один похожий на жердь хомбре[35]. У него на голове была синяя бейсболка, которая не могла скрыть гнойного прыща на носу. Я узнал в нем одного из обитавших в «Лимбе» клещей. Он даже не заметил, что я не предлагал ему сесть.

«Слыхал последние новости?», с ходу начал он, шипя пеной в уголках рта. Похоже, жара и гнойник на носу усугубляли состояние этого психа. Какие еще новости, скользнул я по нему взглядом и махнул официанту, чтобы принес еще порцию льда с лозой. Хомбре ни в коем случае не производил на меня впечатления футбольного фаната. А другие новости меня не интересовали. Развалившись, я сцепил руки за головой. Пот с затылка и пот с ладоней смешались, заливая мою черепушку. Я надеялся, что он правильно истолкует то, что я пялюсь на пламенеющий над головой зонт, и отвяжется сам, отвалится как корка с зажившей раны. Но хомбре не отказывался от своих намерений. Он наклонился ко мне, положил руки на стол и с драматическим выражением лица уставился на свои растопыренные пальцы. Хриплым шепотом он сообщил: «Баронова герла подожгла себя».

«В каком смысле подожгла?», спросил я очень внятно, подчеркивая каждое слово и каждую паузу в этой фразе. Я не понимал причины своего недоумения, и это меня беспокоило.

«В прямом», сказал хомбре, «облилась одеколоном и подожгла себя. Под утро, в норе у Таски. Ей совсем крышу снесло. Говорят, еще немного, и был бы настоящий пожар, во всем доме. Повезло, что она там была не одна. На самом деле, там была очень крутая туса. Группак, ну и все такое. Под конец все реально вырубились, только Деан и Таски оставались в сознании. Они и услышали, как она начала верезжать: «Эвтаназия, эвтаназия!». Рванули к ней, там — факел, но они кое-как погасили». Он говорил как разбуженный лунатик, выглядел примерно так же.

«И?» Пот стал холодным и прямо капал с меня. Я заметил влажные пятна на своих брюках.

«И ничего. Успели вовремя погасить», доверительно сообщил хомбре, находящийся в состоянии короткого замыкания.

«В каком смысле, успели вовремя?». Капли пота затвердевали и становились колючими, как металлические опилки.

«В том смысле, что не разгорелся настоящий пожар», жердь склонялся ко мне все с большим доверием. «Ты не знаешь что ли, что и Барон там был, когда полыхнуло? Говорят, он был в полной отключке и наверняка бы сгорел, если бы они не заметили, что эта ненормальная учудила».

«А она?». Я стиснул зубы. «Выжила?». Горло у меня пересохло, кровь вся бросилась в ноги. Но виду я не подал.

«Не было никаких шансов. У нее голова обуглилась еще до того, как они привели в порядок квартиру и вызвали скорую». Он вздохнул с притворной жалостью. «Погано, да?»

«Не знаю», процедил я, «я пока еще не пробовал себя сжигать».

Он отшатнулся и посмотрел на меня так, как будто понял, что бывают такие вещи, которых ему никогда не дано понять.

Я сконцентрировал все свое внимание на его чирье. Выдавливать смысла не было. Прыщ без гноя и корня. Хомбре их выращивал. Без чирьев его лицо было бы пустым, а душа у него и так черна от угрей. У меня на глазах его воспаленная кожа побледнела, и он испарился, будто его сдуло с лица земли Божьей волей и вихрем сложных, смертоносных сплетен.

Наконец-то я смог допить свой стакан. И еще несколько. Я наблюдал за серой полинявшей кошкой, которая обтиралась о стулья и была в гораздо лучшей форме, чем любое домашнее животное, которому выпало несчастье оказаться выброшенным на нишвилские улицы. Ни она, ни я пропасть не могли.

Два самоубийства в одной жизни. Перебор. Я расплатился за выпивку и потащился в «Лимбо». Отлично, зеленая «вектра» блестела на парковке. Машина была мне нужна.

В клубе я застал тех, кого обречен был застать. Напряженных и несколько пришибленных свежей смертью. Они скупо пересказывали друг другу, что слышали, некоторые — и что видели. Вентиляторы почти расплавились от знойного, как в пустыне, дня. В такую жару все валится из рук. Я даже перестал чувствовать свой ТТ. Полезный в любой ситуации, он расплавился, чтобы защищать теперь мою правую почку. Я вместе со всей командой успешно уничтожал выпивку, время от времени участвуя в болтовне и делясь шокирующими подробностями. Кто-то сказал, что «телка сорвалась» после того, как Барон сообщил ей, что договорился, чтобы ее взяли работать стриптизершей в «Саламбо». Это выглядело реалистично и, похоже, вполне могло пробудить в них сожаление и печаль. Да, похоже, Даница лишила их очень, очень волнующего развлечения. «Какая неблагодарная курва. Ай!ай!ай!». «А разве бывают не неблагодарные курвы?», резюмировал один из обделенных. Я кивал головой задумчиво и загадочно, так что казался им тоже потрясенным несостоявшимся разнузданным развлечением.

Потихоньку я добрался до Томи, главного бармена и по совместительству разводящего часовых. У него были ключи от машины. Я сервировал ему историю про аптекаря Джоцко, он знал его, потому что «служащие клуба» через его окошко имели свободный доступ к трамалу, метадону и аналогичным препаратам из «гуманитарной помощи», которые Барон поставлял ему по отпускной цене вместе с покупателями без рецептов. Итак, наш дилер-фармацевт тянул с оплатой рекламы на «Радио Барон», и мне нужно его обработать, а это значит, что, возможно, покидать его аптеку мне придется очень быстро. Так что машина мне просто необходима. Ведь когда схема уже разработана, оборот денег и должников не должен прерываться. Впрочем, Томи хорошо знал правила службы, и мне только нужно было следить за тем, чтобы мое блаблабла не начало звучать как просьба. Когда дело зовет, особо убеждать некогда.

«Разберись со стариком, как бы он там не подсел на нашу наркоту», пошутил Томи, сунув мне связку ключей. За это мы с ним и чокнулись, и опрокинули залпом. Меня передернуло, я впился зубами в ломтик лимона, высосал сок, выплюнул в пепельницу корку, вышел в душный день и сел в еще более душную «вектру».

Я поехал к Соборной церкви. Прошел через открытые ворота из заостренных наверху металлических прутьев, украшенных крестами. Бетонная дорожка была усыпана расколовшимися зелеными грецкими орехами. Справа стояла вкопанная[36] церковь Святого Архангела, там моя мать ставила свечи во время поста. Над всей территорией царило древнее дерево грецкого ореха, крона которого достигала колокольни. Я редко бывал здесь, и сейчас чувствовал дискомфорт. Прошел мимо главного входа и зашел внутрь через боковой, осторожно оглядываясь по сторонам без какой-либо ясной причины.

Запах печеного перца сменился запахом воска. Я стоял внутри, окунувшийся в застоявшуюся здесь прохладу. В ближайшем от меня углу увидел старуху с маленьким морщинистым лицом, черты которого было трудно разглядеть среди календарей, брошюр, иконок, мешочков с ладаном, кадильниц и свечей разной длины и толщины. Я купил одну, потоньше, и отошел, не дожидаясь сдачи. Я считал, что в таких местах не следует швыряться деньгами, но в то же время не знал, как надо себя вести. Нагнулся, осмотрел короткий фитиль, поцеловал свечу, очень, очень быстро перекрестился, воспользовался чужим пламенем, чтобы зажечь ее и потом сильным движением вставил в песок, там, где полагается ставить за мертвых. Я смотрел на беспокойный пляшущий огонек, капельки расплавившегося воска стекали как слезы — я не пытался вызвать в памяти лицо Даницы. Я знал, что это невозможно и что она от меня ничего подобного не ждала. В этой истории разочарованных нет.

«Не бойся, сынок, встань на колени», хриплым голосом сказала старуха. Я не слышал, когда она подобралась ко мне со спины. Сейчас она стояла передо мной. Я попался, я оказался в ловушке. Не отрывая взгляда от язычка пламени, встал на колени. Соприкосновение с холодным камнем оказалось приятным. Благодаря ему, я пришел в себя настолько, что снова ощутил пистолет за поясом. Не бойся, Хобо, говорил я себе, стоя на коленях, от этого тело с душой не разлучается. Старуха удалилась быстрыми мелкими шагами. Свеча горела только для меня. Я почувствовал, как по моему лицу скользнула тень. Я узнал ее.

Я перекрестился, довольно неловким движением, и встал, беззвучно стеная. Предметы культа, кружившиеся у меня в глазах, оставались на своих местах. Пока я направлялся к главному входу, сжимая правой рукой сустав левой, старуха стояла, опустив глаза. Этим она хотела подбодрить меня, но каждый должен делать то, что ему делать должно. И мы с ней были двумя людьми, каждый из которых делал свое дело. Действительно, в те мгновения я верил, что это так, и был ей благодарен.

Когда я вышел из церкви и заспешил к равнодушной «вектре», мне стало жалко, что я не поцеловал икону святой Параскевы, защитницы женщин, что я не оставил там несколько монеток. Но теперь уже поздно. Звук работающего мотора перенес меня в другой мир. Избегая оживленных улиц, я покинул центр города.

Я прогрохотал через ухабистый Мурмур, весь в узких, мощеных булыжником улицах, по которым под горячим солнцем гоняли наперегонки с беспородными собачонками бедно одетые веселые и крикливые дети. Разбросанные там и сям жилые кварталы, строившиеся, главным образом, собственными силами и по ночам, подбирались к самому лесу и уже захватывали просеку. В пригородный пейзаж вносили разнообразие импровизированные футбольные площадки с выжженной зноем травой и воротами из покосившихся кусков арматуры, выкрашенных белой краской. По периметру, вокруг полегших кукурузных полей, еще как-то сопротивлялись высоковольтной жаре грязные рвы; солнечные лучи отражались от их покрытой ряской поверхности и возвращались в посеревшую синь неба.

Скоро исчезли и последние признаки города.

Пару минут спустя я вырвался на раскаленную целину. Новое кладбище. Перевернутый поднос, обсаженный березами, елками и еще какими-то вечнозелеными деревьями, листья с которых не опадают. В нишвилском бедекере[37] эту местность можно было бы представить как место для загородных прогулок с возможностью полюбоваться панорамой города в долине и познакомиться с образцами местной флоры и фауны на мягких склонах холмов.

Гулять по кладбищу это то же самое, что гулять по пляжу, заполненному разлегшимися покрасневшими телесами, бесстыже вываливающимися через резинки купальных трусов. Как бы то ни было, на Новом кладбище общественная жизнь не замирала никогда. Куски арбуза и огурцы, замасленные куски бумаги, лежащие как коврики для сидения на траве, мясные объедки в алюминиевой фольге, пустые пластиковые бутылки под розовым кустом, скошенная трава, сваленная кучками под невысокими бетонными оградами вокруг мраморных глыб с потемневшими надписями и похожих на бункеры семейных гробниц. На обратной стороне вертикальных надгробных плит высечены надписи, преобладают стихи с грамматическими ошибками. Выглядят искренне и аутентично. Живые не хотели исправлять речь своих покойников. На одной из могил — шахматная доска, увеличенная в размере, отлитая из бронзы, с расставленными фигурами и лежащим королем, крутой и рискованный ферзевый гамбит. Мое внимание привлек памятник мальчику в костюме футболиста с мячом под мышкой. Талантливый ребенок талантливых родителей… Ёб твою мать, здесь позволителен любой цинизм и оскорбительна любая серьезность. Кладбище легко стирает различие между его жителями и посетителями. Кругом мраморные столики и деревянные скамейки, поменьше тех, что стоят в парках, но так же, как и они, заполненные напутствиями и ожиданием, и болью с причитаниями, которые со временем уступят место героической памяти о выживших. Кто его знает, каково тем, внизу, когда они время от времени поднимаются на поверхность и видят все это.

Когда я, наконец, добрался до участка Бокана, пот заливал мне глаза. Ветер не прекращался, словно задувал из какой-то трещины, разъединявшей небо и землю, он мешал дышать и ускорял пульс до ритма пьяного марша. Не думаю, что моему музыкальному брату нравились здешние звуки. Меня они сразу достали — зловещий свист ветра и монотонное, однообразное бряканье инструментов для выкапывания и закапывания.

Я закурил сигарету и положил ее на край надгробья. Потом закурил еще одну, ну, типа, чтобы покурить вместе. Конечно, это гротеск в чистом виде, но, оказывается, пришел день и мне отдать дань кладбищенским обычаям, которые я всегда считал бессмыслицей, выдуманной идиотами. У меня не было с собой фляжки, чтобы плеснуть немного брату, да и мне самому бы не помешало. Я стоял размякший и понурый, втянув голову в плечи, как будто меня обосрала целая стая голубей. Мне приходилось время от времени переносить тяжесть тела с одной ноги на другую, но это не помогало, обе ноги затекли еще до того как догорела сигарета Бокана.

Я пристально разглядывал фотографию Бокана в позолоченной рамке, чтобы обнаружить какой-нибудь признак насмешки. Тщетно, на поверхности ничего не было. И все-таки лицо на отполированной керамике не могло меня обмануть. Это было красивое лицо, с правильными чертами, с приятной улыбкой, мечтательным взглядом. Лицо, которое смотрело на меня с ядовитой издевкой.

Его сигарета погасла. В моей оставалось еще на пару затяжек.

«Ну, братишка», сказал я вслух, «значит, пришло тебе время отдохнуть». Тут я сообразил, что до сих пор никогда к нему так не обращался. Но теперь это было уже не важно. Я свое отстоял. Оранжевая звезда опускалась все ниже к горизонту, напоминая о том, что много дел еще не сделано.

Напротив входа в гробницу стояли усатые дядьки в оливково-синих рабочих комбинезонах и потягивали из горлá пиво. Обожженные солнцем статуи. Они хорошо вписывались в окружающую обстановку. Я не стал давать им на выпивку, хотя их ждало еще много работы.

Я сел за руль и покатил в сторону города. «Вектра» скользила бесшумно. Спуск к аптеке Джоцко в начале улицы Первого восстания, напротив городского вокзала, подействовал успокаивающе. В аптеке «Сан» было полно тех, кто заходит туда, когда их никто не видит. Они пугливо озирались, пристально рассматривая кончики своих пальцев, толстые края витринного стекла, петли на шкафчиках с полками и выдвижными ящиками. Они делали вид, что не замечают, что я их замечаю. На самом-то деле я заметил веснушчатого беспокойного паренька, который не находил себе места, пока его девчонка обстоятельно расспрашивала насчет вагинальных свеч отечественного и импортного производства. Вляпались они оба, но она относилась к этому как будущая мать. Грибок полезен для поддержания стабильной связи, теперь они будут постоянно передавать его друг другу. Пораженные грибком любовники остаются верными друг другу до гроба.

Я подождал, когда Джоцко разберется со всеми ними, чтобы разобраться с ним. Его терапевтическая улыбка исчезла, как только я положил на прилавок «рецепт» на очень, очень дорогие лекарства. Профессиональная этика требовала от него опустошить все свои тайные запасы, потому что он знал, для кого эти лекарства. Он позеленел, должно быть, от большого количества купюр, с помощью которых ему приходилось регулировать обязательства по страхованию жизни. «Сегодня никто ни в чем не уверен», доверительно посетовал он. «Это не то, что раньше, когда я работал в государственной аптеке. Знаешь, больше всего мне не хватает бесплатных социалистических обедов. Жратвы за профсоюзный счет». Должно быть, он перепил соды. Аптекарям тоже случается оторваться по полной программе.

Я продолжал обнюхивать летние сумерки. Без бензина нет адреналина. Колеса скребли асфальт, трение усиливалось. Я заглядывал в затененные проходы торговых центров: профессиональные обманщики стараются что-то втюхать профессиональным любителям. Даунтаун примирительно опускался в даун. Картина как на открытке из провинции. Главная артерия Нишвила определенно передозирована убогим грувом. Этот город просто какое-то стихийное бедствие. Все меньше и меньше клубов с флипперами и джукбоксами. Все меньше кондитерских, где подают бозу и кадаиф[38]. Все меньше книжных магазинов, в которых продаются книги. Все меньше хороших комиксов и порнографических журналов на барахолке. Все меньше кинотеатров, которые не стоят пустыми и в которых экран не похож на обвисшую тряпку или ширму из сельской амбулатории. Не осталось в Нишвиле патины, разве что кроме контрабандной — для быстрой продажи и быстрого потребления.

Эх, еб твою мать, иногда мне так не хватает моего города.

Все больше неона в неправильных местах, и все больше неправильных мест, и все больше людей, которые просто умирают от желания забавляться и потом рассказывать кому-нибудь, как им было забавно. «Да, развлекаемся на полную катушку», сказала Кинки, когда купила новое устройство, которое недостаточно было просто воткнуть в сеть, чтобы оно заработало. Нужно было соединять отдельные элементы, разбираясь в нарисованной инструкции, чтобы, в конце концов, появилось изображение и полноценный звук, гораздо более ясные и чистые, чем были раньше. Но это было раньше. Гораздо раньше, чем я припарковался перед тренажерным залом «Арнольд».

Смеркалось, причем во всех смыслах. Самые заядлые посетители выходили накачанные и опустошенные. Я выкурил четыре сигареты и сменил две радиостанции, пока ждал Никшу. К этому моменту я уже сумел стабилизировать дыхание. Часы работы закончились, начался отсчет других часов. Я наблюдал за тем, как он громко и развязно, размахивая руками, прощается со своей сектой. Он важничал, даже не понимая, насколько он сейчас важен. Чертовски комичная ситуация, при этом и чертовски реальная. Парень был просто слизняк. Из тех, про которых говорят, что нет такого креста, на котором их можно прибить и распять. Тем не менее, мне следовало попытаться. Это было сильнее меня. Это был я.

Он вальяжно двинулся вниз по улице, так что мне даже не пришлось за ним красться. Меня он заметил, когда открывал машину. «Эй, Никша», бросил я на ходу, «как твоя физкультура?». Он поднял брови и бросил на меня самоуверенный черно-белый взгляд.

«Тебе что?», спросил он раздраженно.

«Сам знаешь», вяло сказал я.

«Я тебя откуда-то знаю?», его глаза испытующе обшаривали меня, словно перед ним стоял новый кабриолет, насчет которого он не вполне уверен, стоит ли его опробовать, а уж тем более купить.

«Мы как-то раз вместе принимали душ после тренировки». Я подошел к нему достаточно близко для того, чтобы позволить себе немного попаясничать.

«Сомневаюсь, приятель», он выпятил подбородок, чтобы выглядеть еще более высокомерно. «Похоже, тебе надо обратиться к окулисту». И он вызывающе почесал яйца. Было сразу видно, что это движение у него тщательно отработано.

«Исключено», я покрутил головой. «Память у тебя хуевая».

«Правда?» Он подозрительно шмыгнул носом, но не смог сдержаться. Под его расширившимися ноздрями, покрытыми сеточкой порвавшихся капилляров, проглянула улыбка. «Насчет хуя — не надо. С ним у меня все в полном порядке. А теперь, пучеглазый, выкладывай, с чем пришел».

«С приветом от Даницы. Тебе». Я молниеносно нанес удар по его надутой роже, и этот удар уложил его на тротуар. Он хватал ртом воздух, проглотив залпом горький коктейль из страха и ярости. «Ёб твою…», закончить ему не удалось. Следующий удар бросил его на капот. Он прикусил язык, и струйка крови потекла по подбородку. Я опять дал ему приподняться.

«Соображай, что делаешь!», протявкал он в пустоту. «Я не балуюсь дурью уже два года. Не зли меня». Он не въезжал, что происходит. И пока еще хорохорился, хотя уже начал что-то подозревать.

Бывает дичь, которую отлавливают, а бывает, которую отстреливают. Этот уже был подвешенным окороком. В его жалком попискивании слышались нотки подлых маленьких побед, поданных на тарелочке. Не такой я представлял себе тайную ебо-любовь Даницы. Вероятно, он думал обо мне то же самое. Но пистолет был в моих руках, и мне не хотелось углубляться в Никшину скрытую от посторонних глаз и хорошо продезинфицированную душу. Я не верю в раскаяние. Раскаяние хуже любой вины. Если уж ты засунул свою совесть куда подальше, то нечего о ней вспоминать. Что посеешь, то и пожнешь. Это не правосудие. Это моя жизнь.

Невероятно, как изменяет человека направленный на него пистолет. Никша впал в тотальный пиздострадательный транс. Он заклинал меня, стоя на коленях, дрожал и нес полный бред. Он так лил слезы, что я не уверен, видел ли он меня сквозь них. Я почувствовал невероятное утомление, как будто он сидел у меня на груди. «Ну, что, жив рок-н-ролл?!», пронеслось у меня в голове. Я не очень хорошо понимал, к кому обращен этот затрепанный вопрос, и мне стало еще грустнее. Крикливый болван. Пришлось сунуть ТТ ему в глотку. Чтобы не волновать граждан лишним шумом. Я не собирался любоваться его унижением, не собирался над ним глумиться. Я спустил курок. Послышался искаженный звук выстрела. Типа, как если уронить на пол электрогитару во время фидбэка[39]. Прилизанный теперь уже не выглядел несчастным. Мне он показался очень, очень озадаченным. По-хорошему озадаченным, именно так, как должен выглядеть только что умерший человек. Я вытер ствол пистолета об его футболку кремового цвета и рванул к «вектре». Равнодушная и всегда готовая немецкая машина. Я медленно доехал до первого поворота, а потом ударил по газам. Мы с ней полетели вперед, безо всякой паники, и вскоре мягко приземлились на парковке возле клуба.

Я вернул Томи ключи, обменявшись с ним несколькими фразами, чтобы соблюсти ритуал, обусловленный природой его работы. Я рассказал, как изворотливость Джоцко заставила меня ввалиться прямо к нему домой, так как у меня началась аллергия от долгого ожидания в его аптеке, и как мне пришлось пить чай из душицы и зверобоя с его женой — продувной старой бестией, которая бы скорее мне дала, чем рассказала, где найти ее мужа. Да, она была еще изворотливее, чем сам Джоцко.

«Ну, ты ей хоть вставил?», спросил меня Томи. Он был в меру поддатый, и его глаза поблескивали, фиксируя каждое движение привидений, мотавшихся вокруг стойки.

«Да у кого на такую встанет?», спросил я у разгоревшейся фантазии Томи. Он поперхнулся от смеха, глотая выпивку, вытер рот и произнес тоном мудреца: «Вот я и говорю, что может быть хуже старого чистоплюя».

«Не только старого, но и богатого», поправил я его, поднимая стакан. Он сочувственно чокнулся со мной, и мы сделали по глотку. «Ладно, пусть этот осел поиграет в кошки-мышки», выпивка привела меня в хорошее настроение. «Процент все равно растет».

«Деваться ему некуда», подытожил Томи, «разве что под землю».

Логика была на нашей стороне, и мы имели полное право хлопнуть еще по одной. Потом распрощались как почтенные граждане. Мое расписание оставалось в силе.

Старая добрая ходьба пешком, снова. Единственный способ остаться наедине с собой, услышать движение своей крови от пяток до темени, очистить голову и живот от всяких примесей, чтобы подумать о том, что было и что будет. В как попало освещенном уличном мраке я был единственным, кто просто шел. Остальные прохожие рыскали в поисках тех, кто оставил их в покое. Как до такого доходят?

Когда я дотопал до логова Кинки, было половина одиннадцатого. Довольно рано и для нее, и для меня, но мы, каждый сам для себя, опередили ночь. Я со своими важными делами разделался, так что для меня они больше не были важными, а Кинки как раз сейчас накачивалась дымом и пивом. Работала над собой.

Я выбрал пиво. Видак был включен, и я тоже включился. Мы смотрели фильм, в котором главный герой-мужчина, говорил: «Как бы низко ты ни пал, у тебя все равно есть выбор — поступить правильно или поступить плохо». Главный герой-женщина, со своей стороны, говорила, что «средний вес пениса в обычном состоянии — семьдесят грамм, а при эрекции — сто тридцать», на что главный герой-мужчина, старательно играя фатализм, спрашивал: «Ты готова?». При этом оба из кожи вон лезли, чтобы зрители воспринимали их как героев, которые не тратят свои жизни на любовь. Они уверены, что это именно то, что делает их героями.

«Фильмы становятся все более буквальными», Кинки поддерживала киногероя-женщину. Я был озабочен тем, как бы мое пиво не стало теплым, и поэтому не сказал ничего. Мне не хотелось, чтобы пиво, которое я пью, потеряло нужную температуру и приятный вкус. Кинки продолжала перечислять свои умозаключения: «Все было хорошо, когда мир разделялся на поп и рок. Была линия разграничения, и ты мог перейти на другую сторону, ничего не напутав. Потом поп заглотнул рок, и началась полная шизофрения. Мир превратился в безликую путаницу. Не знаю точно, когда это произошло, но это произошло». Я думаю, это она комментировала Трики, музыка которого проникала в наши стены, не обращая внимания на нас двоих. Где-то я прочитал, что Трики — негр-гермафродит, который все свои миксы посвящал матери и утверждал, что Бог придумал новые наркотики для новых людей.

«Важно, чтобы что-то происходило», сказал я и рыгнул, совершенно твердо уверенный, что ничего не произошло.

«Как они не понимают, что промывание человеческих мозгов это давно приевшаяся фишка?», Кинки удивлялась собственным диагнозам.

«Человеческий мозг слишком грязен, чтобы можно было его отмыть». Я помогал ей запутываться в парадоксах, чтобы она как можно скорее утомилась и перешла на внутренние темы. Причин для беспокойства не было. Ее сумасхождение меня с ума не сводило. Она умела играть спектакли и без публики. И не требовала ничьей помощи для того, чтобы заползти на вершину своего тобоггана, даже если его повороты очень опасны.

Да. У Кинки был солидный «пробег». Это был по-честному пройденный путь. Я часто думал, что ее жизнь была ни чем иным как прокорчевкой дороги в джунглях. Себя я к числу жителей ее джунглей не относил. Я хочу сказать, что жил я не с ней, я жил у нее. Постоянный компаньон и временный жилец. Поэтому мы переносили друг друга без труда. Большую часть времени я, как и ТТ моего отца, стоял на предохранителе. Кинки не настаивала, чтобы я участвовал в ее домашних развлечениях, но я добровольно «сотрудничал», как выразился детектив в фильме, который мы посмотрели в тот вечер.

Вот так, под сказанные и несказанные слова элегантно скользили пиво и ганджа, не соприкасаясь друг с другом. Черные чернила писали свой ночной дневник, не боясь, что какая-то из тайн когда-нибудь просочится, ведь никаких тайн и не было. Кроме телефонных звонков, которые пробивались сквозь сон, нафаршированный медленноиграющей музыкой. Мы прислушивались к этому звуку, очень, очень неподвижные, но разбуженные. Звонки повторялись и повторялись, еще более упорные, чем самая примитивная ритм-машина. И они не прекращались, пока мы не осознали, что это не может быть музыкальным эффектом или ошибкой в миксе.

«У тебя что-то назначено?», Кинки потянулась всем своим лежащим плашмя телом, ощупывая воздух вокруг себя. Она был похожа на полуживую икебану. Я прочистил горло, но мне некуда было сплюнуть мокроту, и я ее проглотил. Назначено ли у меня? Уверен ли я, что назначено? Такое у меня однажды уже кто-то спрашивал.

«Может, мне снять?», спросила она скрипучим со сна голосом. Потом открыла глаза и посмотрела прямо на меня, взгляд был спокойным и ясным, вопреки всему. А может быть, именно из-за всего.

«Только не забудь спросить, кто это». Я выключил си-ди-плеер, чтобы она лучше меня слышала. «Стоп» и «рипит» были моими любимыми командами. «Я бы не должен был быть здесь», зевнул я с незажженной сигаретой во рту. Она услышала. Мне было ясно, что она меня услышала. Я видел ее неисправимый дух. И мне это было ужас как приятно.

Кинки сняла трубку. Наступила полная тишина. Потом я услышал ее подчеркнуто ровный голос: «Нет, Йоби, его здесь нет». После этого она некоторое время слушала, затем сказала: «А что такого произошло, что он должен быть здесь?». На ее щеках появились красные пятна, она закусила нижнюю губу. Стало ясно, что настал момент переключить связь на меня.

«Говори», резко выдохнул я в трубку. Йоби испуганно зачастил с другого конца провода. «Зокс», трещал он, «сегодня ночью была операция в «Лимбе». Полиция там все разнесла. Барона арестовали. Типа из-за наркоты, которую они там нашли. Но я слышал, что на самом деле из-за убийства, вчера вечером. Убили сына какого-то важного отца. Похоже, они подозревают Барона. Не знаю, то ли они пытаются это на него повесить, то ли…» Йоби проглотил все свои богохульные опасения и сделал дипломатическую паузу. Я затянулся в ожидании момента, когда язык Йоби отклеится от неба. Значит, началось. Ментовня покатила вперед как набитый школьниками автобус. То есть, фактически, они провели в «Лимбе» зачистку с классическим подбрасыванием компромата, чтобы все выглядело как можно солиднее. Думаю, никому не известно, у кого в распоряжении больше наркоты — у ментов или у дилеров и клиентов клуба. Ну и ржачка, могу себе представить эту криминальную комедию: менты мотаются на глазах обосравшихся от страха граждан, ища, куда бы рассовать свои пакетики, потому что все дыры и потайные места в «Лимбе» под завязку забиты порошком, таблетками и канабисом. Естественно, что-то из улик останется в их карманах. Что делать, высшая сила на стороне закона. В конце концов, даже если от этой ночной акции и не будет много толку, в будущем главным развлечением в «Лимбе» станут дартс и спортивные телетрансляции.

Тем временем Йоби снова обрел способность говорить. Он отдышался, голос его стал ровным, теперь он звучал даже по-деловому: «А ты что, не в курсе?»

«При чем здесь я? Я ментовскими делами не занимаюсь», сказал я решительно.

На мой отрицательный ответ он никак не среагировал.

«И чем все закончилось?», спросил я, чтобы прервать его размышления.

«Я думаю, еще не закончилось», тут в его голосе мне послышалась паника, хотя он и не дрожал. Мы продолжали задыхаться, скупо цедя слова в противоположных направлениях.

«А Барона выпустили?»

«Да».

«Значит, все в порядке?», сказал я вяло.

«Зокс», он замолк, словно поперхнувшись моим прежним именем. «Он тебя ищет», в конце концов вывалил он то, из-за чего позвонил, то есть мою порцию говна.

«Так это нормально», прозвучало это примерно так, как если бы я сказал аминь.

«Сколько ты еще собираешься твердить мне, что все нормально?», взорвался он, но в тот же момент осекся. Он будто одумался, или его сканирование показало, что телефонная линия была не вполне чистой. Не важно почему, но многоречивый Йоби вдруг заглох. Я чувствовал, что он мучается, типа, как священник, который не знает, чем закончить проповедь. На этот раз проповедь напоминала отпевание.

Мне пришлось выражаться более конкретно: «Слушай меня внимательно. Позвони Барону и скажи, что я жду его в десять в «Клубнике». Там безопаснее. И не говори, что нашел меня у Кинки. Скажи, что я был в одной компании, и что ты меня застал, когда я трахал телку. Пусть это будет какая-нибудь уличная шлюха. Только ни слова про Кинки, и все будет в порядке».

«Ты уверен, что так оно и будет?» Чем ниже спускался Йоби, тем было страшнее, он спускался туда, откуда не выберешься. Туда, где находился я.

«Йоби», я многозначительно вдохнул, а потом еще более многозначительно выдохнул, и сказал хриплым голосом, застегивая его рот на молнию: «Тебе виднее». Это было больше, чем дружба, больше, чем клятва. Это было чертовым проклятием. Констатацией факта, что тот, кто не прощает, не может и предать. Я верил в его страх. Страх заставит его понять, что по-другому было никак и что всегда все было ненормально. Вот так — дружба не знает снисхождения.

Когда он сказал мне: «Будь осторожен», я понял, что он переживет еще немало минут снисхождения.

«Не забудь, в десять, в «Клубнике», этими словами я полностью исчерпал содержимое своего ежедневника.

Мне стало тесно среди пустых деформированных банок из-под пива и пластмассовых коробок с недоеденной едой. Я разгреб остатки гулянки и, спотыкаясь, побрел к открытому окну.

Уже светало. Свет проглядывал из-за свинцовых краев уходящей ночи. Скоро в мои глаза ударит новый день. К этому моменту нужно подготовиться.

Кинки задумчиво курила сигарету, рассматривая отпечатки пальцев на разбросанных дисках. «Кофе хочешь?», это было все, что она сказала. Я кивнул головой и пошел в ванную, привести себя в порядок. Душ я принял по-солдатски, то есть тщательно и долго тер себя почти без воды и мыла.

Пока мы маленькими глотками пили кофе из хрупких чашечек, это был русский кобальт с цветочным узором, Кинки сказала: «Как это так, что ты никогда не спрашивал меня, правда ли, что я на самом деле положительная?». На ее лице по-прежнему оставалось задумчивое выражение. Оно хорошо сочеталось с нынешним сонным утром. Тем не менее, ее вопрос меня смутил. Это было на нее не похоже. Я хочу сказать, что настоящая женщина должна задавать два вопроса. Первый: «Выпьешь виски?». А второй: «Какого виски тебе налить?». Не знаю, была ли Кинки настоящей женщиной, но у меня нет никаких сомнений в том, что она была настоящей. Просто она умела быть выше повседневных словесных поносов, даже когда получалось так, что она сама что-то сговняла. Откуда тогда это? Я был слишком сосредоточен и напряжен, чтобы пускаться в расспросы. Ёб твою мать, все так обнажено, а жизнь продолжает оставаться запутанной. Жизнь или смерть, хрен его знает, из-за чего происходит эта очевидная неразбериха.

«Как это так, что ты постоянно заботишься обо мне?», я беспомощно пожал плечами. Она заставила себя засмеяться, нервным смехом. Я не был способен даже на это. Несмотря на то, что мы с ней вместе многое пережили, я не был ее вирусом, я не вошел в ее жизнь.

Я вытащил из кармана бабки, которыми откупился Джоцко, и положил их на небольшой круглый столик. «Возьми эти деньги. Они совершенно чистые и совершенно годные к употреблению», сказал я мягко, голосом, который не потерпит отказа.

«Почему ты даешь их мне?», вздрогнула она, как будто только что очнувшись от приятных мечтаний.

«Потому что не знаю никого, кто сумеет спустить их разумнее, чем ты», сказал я.

«Неужели уже до такого дошло?», она слегка нахмурилась, глядя на аккуратную пачку банкнот. Дело становилось все более реальным. Слишком реальным, с точки зрения ее вкуса. А она своему вкусу придавала очень большое значение.

«И вот наступил последний момент», проговорил я с дружеским, идиотским смехом. А я придавал очень большое значение своему идиотскому смеху.

Когда с кем-то прощаешься, нужно делать это максимально по-детски.

Я встал, сунул в карман пачку с сигаретами и зажигалку и сказал: «Ну, я пошел».

Она не спросила, вернусь ли я, или когда мы увидимся. Кинки была хорошо воспитанной девчонкой.

В то утро я, уже в который раз, почувствовал ту самую пустоту. Не существовало никого, никого, кто был бы достоин исчезновения. Нужно мне смириться с тем, что Бог никогда не рискует…

* * *

И вот я сижу, жду, утопая в сцементировавшейся пыли летней террасы кофейни. Жестяная пепельница наполняется пеплом и окурками. Отмечаю, что вокруг обычное оживление. Солнце взбирается все выше, скоро оно высокомерно зальет своим золотом земные тени и остальные недостойные вещи. А пока мелкие служащие пользуются обеденным перерывом. Запахи свежей сдобы и вареных сосисок пробуждают в них гастрономические фантазии. От них в конечном счете останутся только нечищеные ботинки с растрескавшимися подошвами, такие же поношенные, как их помятые человеческие лица. Слушаю, как злобно стучат каблуки. На мою лежащую на столе руку слетаются мушки, но надолго там не задерживаются. Или я им не нравлюсь, или просто тренируются летать. Миниатюрные, бестолковые ангелы. Я становлюсь патетичным. В какую сторону я ни посмотрю, за соседним столиком вижу себя. Плазма Предатора. Чего-то этой картинке не хватает. Какого-то ужаса, более сильного, чем это клонирование. Опускаю взгляд в никуда. Вижу, как по асфальту передвигаются комочки земли. Муравьи. Снуют по горизонтали и вертикали, не оставляя за собой никаких следов. Если я запасусь терпением, то увижу, как они исчезают под моими штанинами. Достаточно, уже слишком много, бормочет мой сдвинутый мозг. Я приподнял голову. Оставаясь на изогнутом пластмассовом стуле, выпрямил спину. Титус появляется из-за угла, подпархивает ко мне в два-три взмаха крыльями. Он в льняном костюме с подкладными плечами, в мокасинах янтарного цвета. Сжатые челюсти, румяные щеки, его распирает от скрытого злорадства. Его мелкая кудреватая головка, похожая на капусту, знает, что в Системе Нишвила не существует залога, существуют только заложники. Поэтому он так блядски выламывается, довольный тем, что этой ночью Барон использует как заложника не его. Я его прекрасно понимаю. Он тоже, прежде чем умереть, должен заработать свою пенсию.

Вместо того чтобы поздороваться, мы молча пялимся друг на друга.

«Пошли, нас ждут», говорит он решительно, но не повышая голоса. «И смотри, без глупостей», предупреждает меня, вытягивая свою индюшачью шею. Это, в общем-то, все, что он может сделать. Пока. Он бы и не решился, но ему было бы приятно знать, что может.

«Ты тоже». Мы поняли друг друга без лишних слов. Это облегчало его задание. Существу его калибра трудно одновременно играть роль и шпаны, и господина. Для обучения хорошим манерам уже поздно, но хоть чуток приличия все-таки не помешает. Теперь он стоит и ждет от меня разумного телодвижения. Я всей тяжестью своего тела опираюсь на ладони и медленно поднимаюсь из-за стола. Он может приступать к конвоированию. Спокойно, плечом к плечу подходим к автомобилю. Глажу «вектру» по капоту. Только она одна готова действительно на все, потому что ей ни до чего нет дела. Мало кто может сравниться с этой машиной.

Напряженное тело Титуса дергается на сидении, когда он поддает газу. Руль в его руках, и ему следует держать дистанцию во всех направлениях. Мы молча переглядываемся и следим за осевой, она то сплошная, то прерывистая. Радио я предоставляю ему. Его дело выбрать музыку, мое — держать ритм. Без щелканья пальцами. Все это мы уже проходили. Дорога нам известна, процесс тоже. Как добраться туда, тоже знаем.

Под Бурланским мостом Нишава хлюпает, давясь собственным илом. Ветки и, иногда, здоровенный камень торчат над символической водой. Река опозорена, когда наружу выходит ее дно. Картина навевала тоску, казалось, в вымощенные камнем берега выплеснулась канализация.

Еще два светофора, один поворот и поездка закончена. Из осторожности Титус паркуется прямо у входа в «Фан Хаус». Барабанит пальцами по приборной доске, напряжен как ковбой с револьвером. «Может, уже зайдем?», спрашиваю я. Титус выключает радио, стараясь не встретиться со мной взглядом. Ответ ясен, я выхожу из машины. Конвой больше не нужен. Не останавливаясь, направляюсь к выступающим дверям «Фан Хауса», усиленным толстой фанерной облицовкой. Ныряю в совершенно иначе освещенное пространство. Оставляю за спиной открытую дверь. Пусть Титус о ней позаботится. Шагаю широкими шагами. Замечаю, что стены находятся под каким-то странным углом. Снаружи ангар выглядит, как кубик, бетонная коробка с металлической крышкой, вросшая в шлак. Попав внутрь, думаешь, что оказался в каком-то недоделанном, наспех проложенном тоннеле. Через несколько шагов тоннель кончается, и видно, что на самом деле это единственный оставшийся щупалец громадного осьминога, превращенный в глухую пещеру. Да, именно так, я застрял как сперматозоид в матке осьминога.

И тут осьминог оживает. Слышу голос из его нутра, оттуда, где позвоночник соединяется с мозгом из желатина. «Приехал повидаться», доносится сквозь звон стекла и бульканье выпивки. «Ценю», голос приближается. Человек без лица выныривает из вневременной серости. Радар с крысиной мордочкой уловил мое появление и зарегистрировал мои вибрации.

«Как скажешь», говорю я, вынужденный смотреть в угольно-черные глаза Барона, всегда настороженные и непрозрачные. Они впитывают меня, отражая каждый луч света. За этой непрозрачностью нет скрытых фантазий. Перед ней я в освещенной темноте. Человек без снов протягивает руку ладонью кверху и говорит: «Пистолет». Загадочный оскал всасывает дрожь колебания. Почему нет? Пришло время вернуть его подарок. Делаю то, что он сказал. Я вышел из игры и чувствую облегчение.

Понюхав ствол пистолета, Барон слегка покачивает головой. «Тренировался?», запах пороха вызывает у него угрожающую усмешку.

«Я не тренировался». Слова, которые я произношу, плавают совершенно отдельно от меня.

«Ты прав. Это была не тренировка». Он привычным движением сует ТТ себе за пояс, не отводя от меня рентгеновского взгляда. Последовательность движений предсказуема и неизменна. Сверкают тусклые молнии. Тестирование моей реакции становится все менее замаскированным, все менее ироничным. Как утверждает реклама, которую я случайно запомнил, вещи на самом деле совсем не такие, какими они выглядят. Я не диктор на радио, поэтому ничего не говорю.

«Я купил твою схему», на губах Барона играет улыбка летучей мыши.

«У меня нет никакой схемы, кроме того, я ничего не продавал», пожимаю я плечами, освобожденный от несуществующего груза.

«Как же, как же. Ты продавал свое драгоценное и несравненное эго». Его губы были изогнуты книзу, его слюна брызгала мне в лицо. «Как только я узнал, что того красавчика шлепнули, я сразу понял, что это сделал ты». Я слушал его, одеревенев.

Равнодушие сгустилось в полное бесчувствие. «Хочешь узнать, как мне удалось сложить весь пазл?». Я не стал пользоваться еще одним предложенным мне интермеццо, чтобы пробормотать что угодно, что было бы похоже на защиту. Я предпочел подвергнуться облучению хладнокровными рассуждениями. Это не тот момент, когда говорят «да» и «нет». «Бессмысленно разыгрывать из себя сфинкса, мудило. Тебя выдала Даница. Сказала, что ты с ней не стал. Ее жутко обозлило твое сострадание. А, может быть, твоя возвышенная любовь». Барон, чтобы как-то себя успокоить, изрек тупое нравоучение: «Влюбленный, оргия не место для выражения чувств».

«Я не любитель оргий», сказал я пустым голосом.

«Кто ты такой, чтобы прощать мою телку?», прошипел он, скрипя зубами. У него были отличные фарфоровые зубы, и скрип слышался отчетливо, как скрип тормозов.

«Я твой человек», у меня начался бред.

«Не пизди», выкрикнул он. «В моем приходе праведников нет».

«Я не сказал, что я праведник», исправил я своего приходского священника.

«Барону решать, кто с кем ебется, ясно?». Его выпученные глаза въедаются в меня повсюду, где я чувствую под кожей мясо и кости. Почему-то он до сих пор меня не ударил. Его маска опять стала ровной. Только кадык ходит вверх-вниз, выдавая проглоченную ярость. Замерзший оскал становится еще более загадочным, когда он говорит: «Не только ты страдаешь из-за собственных романтичных бредней. У Титуса та же проблема. Твоя ВИЧ-подружка оскорбила его нежные чувства, и вот, в самые ближайшие часы он подарит ей прекрасную романтичную смерть. Видишь, ты упустил шанс рассчитаться, пока была возможность. Тебе нужно было выстрелить в его разбитое сердце. Может быть, ты спас бы свою драгоценную подружку. Как ты думаешь, почему я именно его послал за тобой? Я дал тебе шанс, а ты его просрал. Просрал и себя, и ее».

«Какой смысл, Барон». Я с трудом дышу, понимая, что это не разговор, но и не воспитательная порка. Пиявка превращается в питона. «Она с этим никак не связана, клянусь. Платить по счету пришел я». Хотя я совершенно разбит и потерян, я понимаю, что не могу вот так просто исчезнуть. Неужели это и есть мое настоящее проклятие?

«Платить по счету тебе придется кое-кому другому. И этот другой имеет право на то, чтобы отомстить». Голос Барона на мгновение теряет металлический оттенок и звучит как сладостное предчувствие.

«Какой такой другой?», я подскочил как ошпаренный.

«Отец того красавчика просто жаждет этого. Я его должник, поэтому передам ему удовольствие разобраться с тобой».

«Я твой человек, ты со мной и разберись. Прошу тебя». Интересно, на что я похож, когда несу этот лихорадочный бред.

«Люди Барона не просят», презрительно передразнивает он мое невнятное бормотание.

«Знаю, но на этот раз я тебя прошу. Покончи со мной. Ты. Так будет правильно». Я трясусь, я тону во всех болотах Нишвила, меня засасывает трясина, и мне нет спасения.

Барон продолжает вертеть свою шарманку: «Сначала мстишь мне без моего разрешения. Потом требуешь, чтобы я тебя убил. Что дальше? Завтра начнешь канючить, чтобы я выебал тебя в жопу. Потому что ты мой человек! А ты готов платить за то, что ты мой человек?».

«С самого рождения готов», говорю я с мучительным трудом. Неужели из моего рта действительно идет густая пена?

«Особо-то ты не важничай, вольный стрелок. Ты не более опасен, чем они», показывает он на присутствующих, которые еще больше, чем я, хотят стать невидимыми. И готовности в них больше. «Ты просто более чокнутый. Еще когда ты пришел ко мне в первый раз, я увидел, в чем твоя проблема. Ты прирожденный убийца, но ты этим даже не наслаждаешься. Поэтому я и приставил к тебе Пеницу. Смотреть, чтобы ты не переборщил. Потому что в нашем деле важна не кровь, а деньги и только деньги».

«Радио Барон» принесло деньги», просопел я.

«Ты ошибаешься, если думаешь, что мы квиты», кисло усмехнулся он, как будто его не очень-то и развлекала моя агония. «Ты толкнул меня в кучу вонючего дерьма. И даже после того, как я тебя сдам, мне все равно придется со всем этим разбираться».

«Не делай этого, прошу тебя». Мой голос едва трепетал, как крылья размазанного шлепком комара.

«Один раз ты меня уже просил, вот так же, помнишь? Пел про свою несчастную мать, а на самом деле речь шла только о том, чтобы спасти твою задницу».

«Что ты хочешь этим сказать?», спрашиваю я, расправляя плечи.

«Не делай вид, что ты более сумасшедший, чем на самом деле. Ты знал про брата, это было не самоубийство. Я спас тебя от тюрьмы, тебе дали бы максимальный срок, маньяк ебаный!».

Я хватаю его за голову, на такой манер, как, предполагаю, делают это гинекологи, когда вытаскивают младенца из материнской утробы. Это так неожиданно, что он не успевает ничего сделать. Я как клещами сжимаю его голову, и он не может шевельнуться, когда я зубами вгрызаюсь в его щеку. В щеку человека без лица. Загадочный оскал Барона превращается в очень, очень человеческую гримасу, которая выражает только одно — страдание. Рыча, я как можно шире раскрываю рот, чтобы укус был сильнее.

Когда страшной силы удар разъединяет меня и хозяина, во рту у меня остается кусок мяса и кожи и странный вкус сгоревшей пластмассы. Крики и ругань свистят вокруг меня сильнее, чем удары. Я падаю всем телом на замасленный бетонный пол, тихо, молча. Извиваюсь. Мне не удается свернуться в положение эмбриона, но я чувствую себя заново родившимся. Да, заново родившимся и растоптанным.

Меня приподнимают, ровно настолько, что я вижу: Барон действительно в крови. На его маске цветком кровоточит красная рана. Я удивлен не меньше, чем он. Барон хватается за пистолет. Отцовский ТТ. Хорошо, значит, он все-таки выполнит мое последнее желание.

«Будь проклята твоя ебаная кровь», взбешенно шипит он. «Выплюнь! Выплюнь, сука!» Он ударяет меня рукояткой пистолета по голове. И хотя я почти теряю сознание, я выполняю приказ своего посрамленного хозяина.

«Щека, это больнее всего, помнишь?», я выплевываю все, что еще могу выплюнуть. Он смотрит на меня вытаращенными полынно-зелеными глазами, наполненными мутными от ярости слезами. Он на самом деле ошеломлен, он сейчас как будто бы узнал на моем лице собственный загадочный оскал. Нечеловеческий вопль заглушает выстрелы. Ослепительный свет пресекает любую мысль, любую картину, любое усилие…

* * *

Самое плохое место для пробуждения — это чья-нибудь кровать, но, похоже, я не в той ситуации, когда можно выбирать… Ладно, мне не впервой просыпаться на полу. Царапаю ногтями, чтобы проверить. Что? Может быть, я уже умер, превратился в дым? Я чувствую себя продырявленным застывшим студнем… Дергаюсь, по привычке. По памяти… Здесь что-то не так. Должно бы болеть сильнее… Хозяин стрелял мне не в голову и не в сердце. Только в живот. Все три выстрела… Для долговечной репутации и долговечного умирания. Ёб твою мать, легенда о том, как ты испустил дух, переживет всех. Молодец, царь-профессионал. Смерть знает свое дело, но и ты оказался не плох… Я сумел достаточно приподняться, чтобы увидеть кровь, даже на моих туфлях «Чезаре Пачотти». Я любил эти туфли. Прочная черная кожа, без прошивок и швов, с массивной блестящей застежкой, которая слепит глаза даже в самый солнечный день. Но у каждого дня есть своя ночь… Никак не могу перестать дышать, хотя стараюсь. Дыхание происходит само собой. Так же, как и кровотечение… Я узнал, что такое дыхание, это — стон. Сейчас, глядя на свою согнувшуюся пополам тень, я ясно слышу его… Тут нет никаких призраков, тут только я… Брошенный со всем моим достоинством и кишками в руках, защищенный от милости толпы… Уважаемый, как бывший игрок, который исчерпал все свои трюки… Боже, твои никогда не ошибаются… Боль не обманет моих надежд, не так ли?… Чувствую, что я действительно близко… Близко к чему? Я почти верю, что не всегда было так… Значит, это то… Но… Еще не кончено… Поверит ли мне брат, что ТО было несчастным случаем?

Примечания

1

Пер. с англ. Ильи Тимофеева.

2

Нишвил — вымышленный город, название которого содержит явную аллюзию на Ниш — родной город писателя, расположенный на юго-востоке Сербии (здесь и далее — прим. ред.).

3

Имеются в виду болельщики белградского футбольного клуба "Црвеная Звезда".

4

Имена форвардов "Црвеной Звезды".

5

Хорс — сленговое название героина.

6

Спидбол — смесь героина и кокаина для внутривенных инъекций.

7

Майлс Дейвис — американский джазовый трубач, оказавший значительное влияние на развитие музыки XX века. Выработал специфическое звучание, которое характеризуют длинные ноты без вибрато, короткие фразы и многозначительные паузы.

8

Гратис [лат. gratis — бесплатно, безвозмездно] — торговый термин для обозначения безвозмездности какой-либо операции или услуги.

9

Bockbier (нем.) — бок-бир, разновидность темного немецкого пива.

10

"Ю мэйк май харт синг. Ю мэйк ми эвритинг. Ю мув ми… Бэйб, ай тинк ай лав ю… Бат ай вона ноу фор шур! О, бэйб, плиз! Сак ит ту ми ван мор тайм" — искаж. англ. «С тобой мое сердце поёт. С тобой всё… Ты заводишь меня… Малышка, похоже, я люблю тебя… Но хочу знать точно! Пожалуйста, малышка! Отсоси у меня еще разок».

11

По всей видимости, прозвище происходит от англ. «kinky» (странная, эксцентричная, соблазнительная).

12

Хай — (англ.) веселая, классная.

13

Сепаре [фр. separe] — обычно в ресторане: отдельное помещение, огороженное место.

14

Стрейт [англ. straight] — в данном случае «неразбавленный», также «прямолинейный», «искренний».

15

Гард [англ. guard] — ограждение.

16

Мистери трейн [англ. mistery train] — таинственный поезд.

17

Шинобус — сербский рельсовый автобус.

18

«Саунд» и «лайт» [англ. sound, light] — звук и свет.

19

Блэкаут [англ. blackout] — провал в памяти.

20

Хот лайн [англ. hot line] — горячая линия.

21

То есть из афонского православного монастыря Хиландар.

22

Стонд [англ. жарг. stond] — наркотическое опьянение.

23

Стафф [англ. жарг. stuff] — наркотики.

24

Капо ди тутти капо [ит. Capo di Tutti Capi] — «босс боссов», верховный гангстер.

25

Малыши Басби — прозвище группы футболистов «Манчестер Юнайтед», которые были воспитаны сначала под руководством тренера молодёжной команды Джимми Мерфи, а впоследствии — главным тренером клуба Мэттом Басби.

26

Виньяк — крепкий алкогольный напиток, вид балканского бренди.

27

Хайер энд хайер [анг. higher and higher] — выше и выше.

28

В социалистические времена Югославия считалась зоной влияния немецкой марки.

29

Zastava CZ 99 — сербский полуавтоматический пистолет, состоит на вооружении армии Сербии.

30

«Маракана» — неофициальное название стадиона «Црвена Звезда» в Белграде.

31

Вильямовка — словенский фруктовый бренди. Производится из груш сорта Вильям.

32

Джойнт (жарг.) — самокрутка с марихуаной, косяк.

33

Хайле Селассие (до коронации — Рас Тафари Маконнен) (1892–1975) — последний эфиопский император, которого сторонники растафарианства считают воплощением Бога на земле.

34

Файн [англ. fine] — прекрасно.

35

Хомбре [исп. hombre] — мужчина.

36

Законы времен турецкого владычества вводили ограничения на строительство новых христианских церквей, в результате на территории Османской империи появлялись «вкопанные» церкви, углубленные в землю на 1,5–2 м.

37

Бедекер [нем. Baedecker] — путеводитель для путешественников, обычно карманного формата.

38

Боза — традиционный балканский напитиок, производится методом брожения из пшеницы или проса, содержит около 1 % алкоголя. Кадаиф — кондитерское изделие турецкого происхождения, представляет собой тончайшую вермишель, залитую сахарным сиропом.

39

Фидбэк [англ. feedback] — звуковой эффкект, основанный на взаимовлиянии усилителя и электрогитары. Характеризуется типичным "воющим" звуком.

Content

Зоран Чирич
Хобо

Примечания