Эдвард Радзинский

Чуть-чуть о женщине

Часть первая

Голоса в затемнении.

Женский. Мама… мама…

Мужской. Катастрофа… катастрофа…

Женский. Мама… мама… катастрофа… Катастрофа…

Мужской. Прекрасно… прекрасно… мама… мама…

Третий голос. Это дикторы радио разминают голоса перед выходом в эфир.

Команда. Выход в эфир.

Мужской …передаем последние известия… Женский…вести с полей.

Мужской …тысяч тракторов выехали сегодня на поля.

Звук радио выключается. Освещается купе поезда. Это спальный вагон на двоих. В купе входит Женщина и выключает радио. Она стоит посреди купе и молча смотрит перед собой.

Она (в зал). И долго вы будете меня разглядывать?.. Ну, женщина, руки, ноги. (Со сдержанной яростью.) Вот вы такая милая, молодая. Вам бы в парке с любимым юношей целоваться… А вы, почтенный отец семейства, весь в помыслах о завтрашнем футболе. Вам бы храповецкого сейчас, а вы здесь подыхаете с тоски по повелению супруги. (Усмехнулась.) А совсем неплохо было так начать… а уж потом им прочесть лекцию о морском дне… Я привыкаю разговаривать вслух. (Включила радио) Мужской …Два — один. С таким счетом динамовцы Москвы на своем поле нанесли сегодня поражение столичному «Торпедо».

Женщина садится и молча слушает радио.

Женский. По родной стране. Сегодня в посольстве Швеции состоялось вручение премии Нордстона за исследования в области…

Радиодиктор поезда (прерывая передачу ). Граждане пассажиры, до отправления нашего поезда остается три минуты. Просьба к провожающим выйти из вагона, а отъезжающим занять свои места.

Женщина. Они заняли.

Радиодиктор. Граждане провожающие, не забудьте передать билеты отъезжающим.

Женщина. Они не забыли.

Женский голос по радио (продолжает читать последние известия). В заключение был устроен обед в честь нового лауреата.

Мужской. Погода. Женский. Тепло и сухо было сегодня на Черноморском побережье Кавказа, в Крыму…

Женщина выключила радио. Дверь купе открывается, и входит Пассажир Это человек лет тридцати.

Пассажир Можно? Женщина. Что поделаешь…

Молчание.

Пассажир. Чуть не опоздал. Не беспокойтесь, я уже попросил проводницу, меня переведут в мужское купе. Она. Спасибо.

Молчание.

Пассажир Курите?

Она. Сейчас не хочу.

Пассажир. А я, пожалуй, пойду подымить… Или нет, потом пойду. (Засмеялся.) Нерешителен в мелочах.

Она (насмешливо ). Вероятно, в крупном…

Пассажир. В крупном тоже нерешителен. (Включил радио)

Радиодиктор поезда. Граждане пассажиры, в нашем поезде имеется вагон-ресторан. Он расположен в шестом вагоне…

Женщина сделала рукой движение, обозначающее просьбу выключить радио. Пассажир понял, кивнул, выключил.

Пассажир Вы жили в этом городе?

Она. Почему?

Пассажир. Когда приезжаешь в город, где жил прежде, всегда много надежд. Поиски пошлого. Надеешься встретить кого-то… Надеешься… Но все оказывается не так, и оттого уезжаешь вот в таком дурном настроении.

Она. У меня просьба. Устройтесь побыстрее. Я устала. Я хочу спать.

Пассажир. Вы счастливая. Я плохо сплю в поездах.

Она. Я тоже. Но я надеюсь…

Пассажир. А я жил в этом городе. Мы с вами даже учились в одном университете и даже жили в одном общежитии…

Она. Я вас не помню.

Пассажир. Я так и думал. Я всегда был незаметным… Хотел быть заметным, но не сложилось. Однажды я стоял в коридоре и дымил, а вы проходили мимо. Вы спросили у меня пробочник открыть шампанское. Вы были вся в белом. В тот день вы выходили замуж…

Она. Я вас не помню.

Пассажир. Я никогда не ездил в таких вагонах. Дороговато. Но других билетов не было. (Берет со стола листок, который положила Женщина. Прочел.) «Праздничная анкета». Позволите посмотреть?

Она. Вы уже смотрите.

Пассажир. Страна увлекается анкетами. Есть все виды анкет, даже, оказывается, праздничные есть. (Читает) «Имя-отчество».

Она. Вы собираетесь отвечать?

Пассажир. Да. В ожидании проводницы. Отвечая на анкету, всегда хочется быть остроумным. А это исключает правду. Поэтому за себя я никогда не решился бы отвечать, а вот за вас…

Она. Вы много говорите.

Пассажир. Это у меня с детства. Итак, анкета: семейное положение… конечно, разведены.

Она. А это почему?

Пассажир. А это — у вас в глазах. Но даже не глядя в глаза, я бы все равно так подумал. Потому что вы вышли замуж за сверстника, даже хуже — за однокурсника. Эти браки непродолжительны… Но, вероятно, вы хотели встретить его в этом городе…

Она. Отчего же мне хотеть его встретить, если я с ним развелась, как вы говорите?

Пассажир. А это оттого, что без него вам не живется лучше… Но вы его не встретили и печальны.

Она. Вы ничего не знаете! Вы ничего… (Успокоилась. Насмешливо.) Я не могла хотеть его встретить хотя бы оттого, что он не знал, что я сюда приезжала.

Пассажир. Мало что он не знал… Он должен был почувствовать. Это потрясающая женская логика.

Она. Вы упоенно болтаете. И при этом с таким восхищением слушаете самого себя… Он не мог почувствовать это, потому что он живет на маленькой станции Клин. И я хочу спать.

Пассажир. Я будто слышу ваши семейные сцены. Это не предусмотрено в анкете, но я вам о них тоже расскажу.

Она (яростно). Вы не боитесь, что я вас возненавижу чуть раньше, чем вы уйдете в новое купе?

Пассажир. Что поделаешь?.. Я по натуре — просветитель. Мне полагается терпеть. Дикие племена, например, обожали кушать своих просветителей. Интеллигентные люди поступают, конечно, иначе. Но тоже, знаете, не сахар… Позвольте мне рассказать про вас. Вы знаете, я не буду ждать проводницу, я сам удалюсь в поисках купе, как только ошибусь. В любом пункте. Вы позволите мне рассказать про вас? Это для меня важно. Итак…

Она. Хорошо, что вы сами просите и сами себе разрешаете.

Пассажир. Итак, брак однокурсников. Нет отношений мужчины и женщины, потому что нет тайны. Есть два приятеля: какой-нибудь Петя и какая-нибудь Валя. Они все знают друг о друге. Более того, они все время соревнуются. Они все время считаются, как положено сверстникам. И никто не хочет уступать. Это больше похоже на совместный турпоход, чем на брак. Кроме того, они молоды, и им кажется, что все это — временно, что самое прекрасное и самое главное у них еще впереди. И они полны ощущения несерьезности этого брака, и они не боятся его разрушать. Они — смелы.

Она. Вам придется уйти. Все это не так! Главное — это когда после его восторгов, после его жажды встреч она вдруг понимает, что он уже не рад ей. Она сидит, беременная, с глупым животом, и видит, что ему с ней скучно. Ему, который летел, который бросал все, чтобы быть с ней. И вот он с нею и не рад. И притом она все время чувствует, что он врет. И поэтому говорит с ней каким-то новым, льстивым, омерзительно ласковым голосом…

Пассажир. Вы даже сейчас считаетесь. А как же ему не врать. Его зовут приятели, или, наконец, ему просто нужно побыть одному. Это иногда необходимо — побыть одному. А нельзя, потому что он все время натыкается на ее обиженный взгляд: «А может быть, ты хочешь уйти? Ну конечно, уходи. Ведь ты свободен». И дальше идут скандалы, и, чтобы уйти без скандалов, он врет ей, что уходит на работу. На работе он врет на случай, если она туда позвонит. Далее он врет… Он весь опутан этим враньем. И он все время попадается. И умирает от унизительности этой лжи, а она сходит с ума от подозрений. А дальше — быт. Быт, где все преувеличено. Где все пахнет шекспировской драмой. Кухонной шекспировской драмой. Он всегда покупает не ту колбасу и забывает принести сыр. И когда она узнает об этом преступлении, она кричит в восторге обиды: «Единственно, что мне осталось в жизни, — это сыр. И ты, конечно, забыл его купить. Потому что ты помнишь только о себе…»

Она. Вы давно развелись?

Пассажир. Как и вы… тогда же.

Она. Зачем вы жили с ней, если все так плохо вспоминать?

Пассажир. Вспоминать об этом мне прекрасно. Как и вам. Есть прекрасная грусть в близко придвинутом прошлом.

Она. Я не так спросила. Зачем же вы жили с ней, если вам было так плохо?

Пассажир. Как и вы. Я ее любил.

Она. А что вы называете любить?

Пассажир. Это когда все время хочется плакать. Это очень страшно. Вот в мире существуют беды, огорчения, обиды и т. д. И вот все эти «неприятности» можно представить в виде одной равнодействующей — в виде одного длинного лезвия, направленного острием против нас. Люди нормальные обычно к нему боком стоят, чтобы обойти свои беды, не напороться. А вот она… та, которую любишь, к этому лезвию всем телом стоит. Глупая и нелепая. Во всяком случае, так тебе всегда кажется. Потому что когда человека любишь, кажется, что он не такой, как все, что он совсем беспомощный, что ему все время грозит опасность, и оттого вечером, после работы, всегда бежишь домой, и все время страх, что с ним что-то, что у тебя его отнимут… И однажды этот страх проходит. Это значит, что все кончилось. (Шепотом) Я, наверно, скоро буду бояться за вас.

Она. Вы идите.

Пассажир. Я очень скоро буду бояться за вас.

Она. Ну идите, идите.

Пассажир. Я уйду, а потом буду бежать по вагонам обратно. Я потеряю вас сегодня, я обязательно вас потеряю.

Скрип тормозов. Остановка поезда.

Она. Почему остановились?

Пассажир. Это маленькая станция Клин.

Она. Я не знала, что тут останавливается…

Пассажир. Знали. Вы так ждали эту маленькую станцию… Поднимите занавеску. Он там стоит. Он пришел. Он вас ждет. Он там! Он там! Клянусь! Он там!

Она вскакивает, поднимает занавеску и молча стоит у окна. Ее плечи вздрагивают.

Она …Не надо было так…

Пассажир положил руки ей на плечи.

(Жутко монотонно) Не трогайте меня. Я вас прошу… не надо… Я вас прошу. (Зло, почти кричит) Прошу!

Он убрал руки. Молчание. Поезд тронулся.

(Повернулась и засмеялась. Спокойно) Все, что вы рассказали, — это слишком просто. На самом деле все иначе.

Пассажир. А как?

Она. А вот этого я вам не скажу. Вы не поймете. А сейчас идите.

Пассажир. Куда?

Она. Я не знаю. Вы потом вернетесь. А пока идите. Пассажир. Мне с вами проститься?

Она молчит. Он уходит. Входит Проводница.

Проводница. Чай пить будем?

Она. Нет. Здесь едет товарищ, который просил его перевести в другое купе.

Проводница. Меня никто не просил.

Она. Значит, хотел попросить.

Проводница (вдруг заулыбалась). А я вас узнала. Я для вас кого хочешь переведу. А вы сейчас в каком кино снимаетесь?

Она. Название не придумали.

Проводница. А конец хороший? Я не люблю с плохим концом.

Она. Я тоже. Конец хороший. Спокойной ночи!

Проводница забирает вещи пассажир а, уходит.

Так… Теперь я все равно не засну. Раз, два, три, четыре… Сто белых слонов… Надо что-то придумать. (Берет анкету. Читает) «Самый страшный случай, произошедший с вами в детстве, в молодости, в зрелые годы»… Как стыдливо… «в зрелые годы». Самый страшный… Это когда меня привели в детский сад, и я увидела, что там все одинаково — тумбочки, кровати и дети. И тогда я впервые поняла, что такое «не дома». Я стала бунтовать.

Стук в дверь. Она молча сидит и смотрит перед собой. Снова сильный стук. Голос проводницы: «Чего расстучались? Люди отдыхать легли…» Голос пассажира: «Но я здесь нахожусь». Голос проводницы: «На четырнадцатом месте теперь находитесь… Люди нагулялись, уже спать легли, а вы все…» Голоса удаляются.

Он говорил неправду. Я забыла все плохое. Я помню только, что был рай. Это были ссоры — в раю. Мой первый, мой милый, мой мужчина, мой муж. Как все просто — во всем мире был человек, который был мой. А сейчас нет, вот и все… (С усмешкой). Не трогайте первых браков. Это браки детей. Их легко уничтожить. Дети все преувеличивают. Взрослые умеют прощать. Они знают, что все в мире объяснимо. И измены тоже. А для детей — это конец. Как правило — конец. Будьте милосердны! Не трогайте первых браков! Когда ты ушел… У них у всех был чужой голос. Они были чужие. И я никак не могла понять, как можешь ты, если у нее чужой голос. Теперь я научилась. Я тоже теперь могу. Я стала взрослой. Я не заметила этих лет, потому что я все время ждала. Ждала, когда ты вернешься, когда все закончится. И я ложилась спать и верила, что проснусь — и все будет как прежде.

Тихий стук в дверь. Снова стук.

Не надо стучать… Не надо стучать…

Голос проводницы : «Вам просили передать снотворное. Сказали, что без этого вы не заснете».

Затемнение.

Ее квартира. Она в халате. На полулежат чемоданы — она только что приехала. Звонок телефона. Во время разговоров по телефону ее собеседники могут быть видны, а могут быть просто слышны их голоса.

Она (взяла трубку ). Да!

Мужской голос. С приездом! Я хотел подъехать на вокзал. Встретить. Но…

Она. Ага…

Мужчина. Как ты доехала? Что ты молчишь?

Она. Я не молчу.

Мужчина. Ты будешь сегодня на работе?

Она. Да, зайду на полчасика.

Мужчина. Значит, я тебя жду. До свиданья!

Она повесила трубку, подошла к зеркалу. Молча смотрит в зеркало. Снова звонок телефона.

Она. Это наверняка на целый час. (Взяла трубку.) Алло!

Голос подруги. Приехала?

Она. Да. (Усаживается поудобней .)

Подруга. Как ты жила?

Она. Жила.

Подруга. А вообще?

Она. Жила. Опять меня приняли за эту актрису. Подруга. Ты стала похожа на нее до неприличия. Она. Это разнообразит мою жизнь. Все-таки актриса, в кино снималась, а не какой-то там ученый. Ну, а как ты?

Подруга. Я бы сказала хорошо, но сегодня не первое апреля. Медаль-то носить можно?

Она. Она несколько похожа на консервную банку.

Подруга. А чего — на большой цепи.

Она. Как собачка с выставки.

Подруга. А я вчера вещала о тебе в «Последних известиях». Надо же, так странно… Шмотки-то какие-нибудь привезла?

Она. Да, зонт я тебе купила.

Подруга. Я не поэтому… Видала?

Она. Кого?

Подруга. Ну, хорошо, хорошо…

Она. Нет, не видала.

Подруга. А зонт кружевной?

Она. Да.

Подруга. Что ты молчишь?

Она. Обдумываю. Хорошо бы сейчас выспаться, но нет смысла — через два часа на работу. Хорошо бы сходить в магазин, но опять же нет смысла. Потому что как только я зайду в магазин, в нем, согласно моему везенью, окажется очередь в полтора километра. И я пойду в другой магазин. Но там очередь будет в два и семь десятых километра. Тогда я вернусь в первый магазин. Но там уже ничего не будет. Тогда я разозлюсь на себя…

Подруга. Поскули, поскули, старая калоша! Портнихе звонила?

Она. Никто не подходит. Это значит — портниха отбыла на дачу, и я сижу без платья до сентября.

Подруга. За что я тебя люблю? За оптимизм… Серьезно, мне не нравится твое настроение. Я к тебе заскочу. Может быть, даже сегодня вечером. Ты куда-нибудь вечером…

Она. Никуда.

Подруга. А то мой чудесный, мой распрекрасный, кажется, выматывается в очередную командировку. И я от него отдохну неделю. В общем, при всех обстоятельствах — у меня в воскресенье выходной. Устроим девичник, без треклятых мужчин. Посплетничаем. Покурим. А ну их всех…

Она. Я люблю, когда ты ругаешься. (Вдруг) Пожалей меня.

Подруга. Пожалела.

Она (засмеялась ). Ну вот и получше стало. А то я все сама себя жалею. Можешь еще пожалеть?

Подруга. Еще пожалела.

Она. Ну вот и совсем хорошо. Подожди… (Закурила)

Подруга. Закурила! Сволочь! Закурила! Мало хрипишь, старая рваная калоша!.. Ну, рассказывай, рассказывай, чем ты занималась в столице?

Она. Ну, сначала я читала лекцию в Политехническом. Слушали о морском дне, прямо скажем, невнимательно. Дремали. Потом был прием в посольстве. Ну, это отдельный рассказ. Навесили на меня эту медаль. Потом подошел ко мне милый человечек. Он оказался из Дома ученых, проводил Праздничную анкету

Подруга. Красивый?

Она. Кто? А, нет, приятный…

Подруга. Симпатичный.

Она. Вот-вот. А анкета глупая до трогательности… Ну, например, ваш любимый герой. Оказывается, у меня сейчас такового нет. Вот кто твой любимый герой?

Подруга. Василий Теркин. И еще Садко — богатый гость.

Она. «Какие качества вы больше всего цените в людях?» Опять не могу ответить. Это кошмар какой-то. И так ни на один вопрос. Потом я ехала в поезде и все думала: «Ну это же черт знает что такое!» Ведь раньше у меня были любимые герои: Айвенго, например, Пиквик. Раньше я задумывалась… А сейчас, весь этот последний год… Он как-то совершенно меня выбил. Ты пожалела меня?

Подруга. Пожалела, пожалела.

Она. Ты только успевай жалеть.

Подруга. Хорошо, хорошо. Я за этим слежу.

Она. Понимаешь, я поглупела с возрастом. Годы идут, и абсолютно нет никакого ощущения повзросления. Внутри мне по-прежнему десять лет. Но если бы это все на морде было видно. Был бы в этом какой-то толк. А то выглядишь на все свои, а внутри — дитя. Это ужас какой-то!

Подруга. И что же было в поезде дальше?

Она (засмеялась ). Встретила очень забавного человека. Чудный, великолепный человек.

Подруга. Я так и знала. Голос у тебя нехорошо вибрирует. Ну и что же?! Что?!

Она. А вот этого я тебе не скажу. (Засмеялась.) Ничего!..

Подруга. Мне бы твой темперамент. Я бы горя не знала. Калоша, ты — романтик! Но влюбляться тебе не надо. Ты — не модная женщина. В этом году в моде женщина-подросток, с узкими бедрами, хилой спиной и маленькой грудью… Я тебя за это тоже пожалела. (Вдруг закричала.) Старая, рваная, глупая калоша! Я на днях читала на радио статью «Женщина на работе и дома». Это двое мужчин, которым нечего делать, провели исследование: один — в Ленинграде, другой — в Польше. И там разные любопытные цифирки…

Она. Это ты к моему приезду готовила?

Подруга. Отстань. Главный вопрос к бедным женщинам: «С чем вы связываете свое участие в общественном труде?» Тринадцать процентов ответили просто: «Хотим быть в коллективе». Это значит — просто хотят болтать на работе. Это — я. Семнадцать процентов хотят иметь материальную независимость от мужа. Это тоже я. Потом еще какие-то там разные проценты. А вот любят работу как таковую — менее одного процента. И вот ты, которая любишь работу как таковую. Ты, счастливая калоша, гневишь Бога плохим настроением. Да плюнь ты на все: «Медаль, квартира, морда в порядке». Если бы у меня была своя квартира, я никогда бы не вышла замуж, жила бы одна. Посуду мыть не надо…

Она. Одной жить трудно. Когда живешь с матерью или с мужем, есть кого обвинять в своих неудачах. Это большое преимущество, поверь. Ну, ладно, я уже радостная. Пока!..

Подруга. Да! Что я тебе звоню? Совсем забыла. Продаются чудесные австрийские сапожки: две пары. Ты богатая, лауреат. Купи себе, если захочешь.

Она. Я не захочу. Мне в деревню надо деньги посылать. Я письмо получила: венцы хотят к осени сменить, племянник в первый класс идет. Затем Евдокия замуж собралась — зубы починить надо. Они мне такое прекрасное письмо написали: «Слыхали, что вы уезжаете по заграницу». Это как по воду.

Подруга. Жаль. Таких сапог больше не будет.

Она. Сколько тебе нужно денег, я могу заложить песца.

Подруга. При чем тут я? Я объеду всех знакомых — соберу как-нибудь. Я хотела для тебя к осени.

Она. А! Ну ладно, я опаздываю на работу.

Подруга. Значит, договариваемся на девичник в воскресенье… Позови Галку, Жанку… Часиков на шесть?

Она. Только не надо никаких часиков. Я хочу хотя бы в воскресенье никуда не спешить. (Вешает трубку) Начнем становиться красивой. (Усаживается у зеркала)

Звонок.

Да.

Мужской голос. Слушай, мы как-то плохо поговорили.

Она. Почему?

Мужчина. Не знаю. Ну ладно. Ты когда придешь на работу?

Она. К двенадцати.

Мужчина. Только не опаздывай. А то ты все время опаздываешь. (Шутливо) Почему ты так опаздываешь?

Она. Это, наверно, потому, что мне не так хочется тебя видеть.

Мужчина. Ну хорошо, хорошо… Поговорим.

Гудки в трубке.

Она. Он предпочел это не услышать. Поразительно. Я не хочу с ним видеться, потому что чувствую, что он со мной не так уж хочет видеться. Но он звонит, а я иду… Или вот сейчас, мне не хотелось с ней разговаривать. Мне отвратительно, когда она называет меня «старой калошей». Мне не хочется устраивать девичник. Но я это сделаю. Это все оттого, что я не так живу. Раньше я была свободной и дерзкой, я начинала. От меня никто не ждал свершений, радость дебютантки. Теперь от меня ждут. Страх ответственности. Я уже не думаю о работе. Я думаю только о том, что обо мне скажут в связи с этой работой. Я не свободна… Я все переменю. Я клянусь! Все переменю. Боже, до чего потолстела! Все худею, худею и опять потолстела. Так… Попрыгаем… Попрыгаем… (Начинает делать гимнастику?) Попрыгаем… попрыгаем… (Бьют часы. Она останавливается. После паузы) Чудовищно. Прошел целый час в этой глупой трескотне по телефону. В этих идиотских мыслях — прошел целый час. И вот все эти пустяки, болтовня и есть течение моей жизни. Единственной и невозвратной жизни, которой больше не будет. (Вдруг протяжно) Так не-ль-зя!..

Затемнение. Ее работа. Кабинет. В кабинете Мужчина, с которым она говорила по телефону. Это ее начальник, у него в кабинете сидит его Друг.

Входит Она.

Мужчина. А, садитесь, Ирина Николаевна. Присаживайтесь. (Другу) Знакомься. Это — наша гордость, наш лауреат. Шведская академия. Премия Нордстона. Без поллитры не выговоришь. А это мой дружок с Крайнего Севера. Учились вместе. Зовут Димитрий. Именно Димитрий, потому что мягок и женолюбив… (Другу) Прости, прости! Итак, Димитрий и просто Ирина. Мы еще можем себе это позволить.

Она смеется.

Да, Димитрий, вот такие дела!.. Премии за исследование морского дна получаем, а морепродуктами, или, по-народному, рыбой… страну обеспечить все не можем. Наука… сложная жидкость.

Она опять смеется. Наступает молчание. Молчание становится неловким.

Друг Димитрий. Да… А я хотел тебя спросить, где же сейчас Копылов?

Мужчина. Копылов у Сергеева.

Друг Димитрий. Главным?

Мужчина. Главным.

Снова молчание. Пауза.

Друг Димитрий. А Фролкин?

Мужчина. Фролкин у Сапожникова.

Друг Димитрий. Замом?

Мужчина. Замом.

Друг Димитрий. Ну так. Я, пожалуй, пойду.

Мужчина. Что ты, еще посиди. (Быстро, не дожидаясь ответа.) Значит, до завтра! Все, как договорились, в семь на площади Пушкина, у остановки.

Друг Димитрий. Железно!

Мужчина. Может, все-таки еще посидишь? (Нажал кнопку.) Ты в какие края?

Вошла Секретарша.

Пусть отвезут товарища. Ну бывай!

Друг уходит. Секретарша — за ним. Пауза. Секретарша возвращается.

(Секретарше, стараясь весело.) Мы здесь с Ириной Николаевной разговоры будем разговаривать. Они у нас не такие уж важные. Так что, если кто ко мне по делу, милости прошу.

Секретарша уходит. Молчание.

Мы как-то нехорошо говорили по телефону. Я так рад тебя видеть. Ты чудно выглядишь.

Она. Ты говоришь об этом так удивленно, будто мне семьдесят лет.

Секретарша (входит, с удовольствием). К вам насчет майского КВН Троянкин пришел.

Мужчина. Конечно, конечно…

Троянкин (входя). Здрасьте, Кирилл Палыч! Значит, такая задумка. Я подойду к Гаврилину и молча отрежу у него волосы. После этого задам вопрос команде Люберец: «Названию какой оперы соответствует данная сцена?»

Мужчина. Ну?

Троянкин. «Самсон и Далила».

Мужчина. А Гаврилин даст тебе волосы отрезать?

Троянкин. А ему все равно на лето стричься. И еще другая задумка. В каком произведении в наличии одно убийство и три покушения? В детской сказке «Колобок». Там Колобка хотят съесть…

Мужчина. Не сразу, Троянкин. Я над волосами Гаврилина сначала подумаю. Мы с вами завтра подробнее встретимся.

Троянкин уходит.

Должны выиграть у Люберец. Это важно морально.

Она хохочет.

Не говори, неделю в этом кабинете сижу, такой жлобяра стал. Ору, грублю, кричу — производственник!

Она покатывается от смеха.

Перестань! Я теперь тихой наукой, наверно, заниматься больше не смогу. Привык к деятельности. Телефон даже дома не затихает. Привыкаешь к ощущению постоянной нужности. Азарт!

Она. Как тебе нравится играть в эту игру. Как все нерешительные люди, ты обожаешь ощущение власти.

Секретарша (входя). Извините, пожалуйста. (Кладет бумаги)

Мужчина. Ничего, ничего. У нас никакого особенного разговора нету. (Подписывает)

Секретарша уходит.

Здесь мы все равно не поговорим. Я позвоню тебе сегодня ровно в семь. И мы встретимся…

Она. Скажи, тебе хоть самому все это смешно?

Мужчина. Ты о чем?

Она. Ну, ну, ну…

Мужчина (достал бумагу). Я сейчас тебе прочту Это из Дагестана. «Начальнику управления от фельдшера Турсункулова анонимка». Смешно, да? Фельдшер Турсункулов решил, что анонимка — это разновидность документа, вроде заявления. Простодушные люди в Дагестане. А у нас здесь куда менее. Но порой той же разновидностью балуются, только без подписи… Так вот, пока я не очутился в этом кабинете, всем было до лампочки, что со мной происходит. А теперь сто глаз со всех сторон на меня смотрят. Пить нельзя. С тобой встречаться не следует. Это не нужно. То не рекомендуется. Я весь запрещен. Прометей передо мной — мальчик. Его клевал один орел. А меня тут с десяток. Притом разве это орлы, это — вороны! Сегодня на летучке мне вдруг ни с того ни с сего рассказали про какого-то икрянщика Бравикова. Старику за восемьдесят, и он не хотел передать свой опыт, как получает икру. Испугались, что так и умрет без передачи опыта, и приставили к нему девушку-помощницу подсматривать. Через месяц он бросил свою старуху и женился на девке. И вышло у меня моральное разложение. Вот этот анекдотец мне со значением рассказали. Дескать, не угодно ль этот финик вам принять. Что ты молчишь? Вчера секретарша вошла ко мне с книгой. Спрашиваю, что читаете. «Анну Каренину», говорит, и добавляет: «А в том обществе свое рацзерно было, которое и нам перенять следует: я имею в виду единодушное осуждение порока». И все тоже со значением.

Она хохочет.

Перестань так смеяться! Я рассказываю это тебе!

Она (сухо и спокойно). Не надо мне это рассказывать. Я уезжаю завтра.

Мужчина. Куда?

Она. На Каспий. Мне следует переменить обстановку. Ты оформишь командировку. Там есть наше судно…

Мужчина. А чем ты будешь там заниматься?

Она. Все тем же — морским дном.

Мужчина. Послушай, я все оформлю и помогу добраться. Но… (Вдруг) А может, в этом есть сермяжная правда. Я как раз освоюсь с новым местом. Ты за это время…

Она. Молодец! Я знала, что ты это скажешь. (Засмеялась.) Ты будешь то-ско-вать… Ах, как ты будешь… тосковать!

Мужчина. Я…

Она. Мы не будем сначала.

Мужчина. Да… (Стараясь задумчиво.) Как же тебе добраться туда?..

Она. Как ты торопишься.

Мужчина. Но ты ведь сама просила.

Она. Да. Это я сама.

Вошла Секретарша.

Мужчина. Соедините по срочному с Махачкалой. Узнайте, где летчик Тарелкин. (Подписывает бумагу.) Горный орел Тарелкин. Садится в горах на любую площадку в четыреста метров. Доставит куда угодно. Завидую вам — Каспийские острова. Я родился в Москве. Большие города не могут быть родиной. На Каспийских островах я прожил год после распределения. Там — моя настоящая родина. (Подписывает бумаги.) Старухи по вечерам на крышах стоят. Высматривают лодочки своих стариков. Табун одичалых лошадей в камышах. Ночью — их брачные пляски. Идиллия! Не так живем. Придется в старости, как англичанки, от всей этой суеты сесть в лодку и уехать, через океан. И наконец спокойно подумать, впервые за всю жизнь.

Она хохочет, жутко хохочет. Секретарша выходит.

Перестань так смеяться. Я уже просил. Я говорю ужасные слова. Я знаю. Просто я не могу здесь с тобой разговаривать.

Пауза.

Секретарша (входит) Была утром радиограмма. Тарелкин должен доставить на остров Чечень директора рыбзавода. Но там плохая видимость, и он третьи сутки не может сесть. Все летает над островом вместе с директором. (Уходит)

Она. Странно. С моим везением я должна быть там, в кабине с Тарелкиным и с директором.

Мужчина. Мы отложим все дела. Значит, сегодня в семь.

Она. Ну-ну-ну. Ты отлично знаешь — ни сегодня в семь, и никогда больше…

Мужчина. Ты…

Входит Секретарша.

(Секретарше, грубо) В чем дело?

Секретарша (насмешливо ). Простите, но вы сказали…

Мужчина. Да, да, конечно.

Секретарша. Там товарищи приехали с рыбзавода Турали.

Она. До свидания!

Секретарша (словоохотливо ). В командировку собрались, на Каспий? Это хорошо. А я в этом году без отпуска. Завидую вам, море. Вы уж покупайтесь хорошенько. (Вслед, зло) Только смотрите не утоните.

Она (обернулась в дверях ). Там нельзя утонуть. Там море мелкое. В том-то вся и беда, что даже утонуть нельзя, такое оно мелкое.

Затемнение.

В затемнении голоса:

Мужской. Резиновая… Зина… Разиня…

Женский. Лодка… весло… любовь…

Мужской. Разиня… разиня…

Женский. Любовь… любовь…

Мужской. Разиня… Зина…

Женский. Любовь… любовь…

Третий голос. Выход в эфир.

Свет на сцене. Снова ее квартира. В квартире Она одна. Говорит радио.

Женский голос по радио. Факты…факты…факты… Мужской. Три миллиарда девяносто четыре миллиона двести восемьдесят тысяч семьдесят девять. Таковы были цифры на табло, находившемся в Монреале на «ЭКСПО-67». Это было число жителей земли. Хвост этого числа непрерывно растет. Ведь каждую секунду население планеты увеличивается на два человека, и пока мы передаем это сообщение, земля отяжелела еще на сто человек. Женский голос (игриво). Рекордная глубина. Мужской. Операция «Ихтиандр»…

Звонок в квартире. Она выходит и возвращается с Подругой.

Женский голос. На Каспийском море находится судно-разведка экспедиции ВНИРО. Идут последние работы по организации погружения «Ихтиандра». На рекордную глубину будет опущен подводный дом.

Хрип радио, неясные слова. Потом снова отчетливо.

Как сообщили нашему корреспонденту, ожидается, что в рекордном спуске примет участие лауреат премии Нордстона…

Она выключила радио.

Подруга (усмехнулась). Почему ты выключила? Она. Так.

Подруга. Это Калинина.

Она. Кто?

Подруга. Диктор Калинина. Потрясающая артикуляция. Мой уехал… (Швыряет сумку на кровать)

Она. Все уезжают. Я тоже уезжаю послезавтра. Подруга. Сейчас все расскажешь. Понимаешь, у меня внизу такси. Слушай, я ужасная женщина. Я взяла такси — поехала по знакомым одалживать деньги. Объехала двадцать четыре километра знакомых, и все попусту. А на счетчике…

Она молча дает деньги Подруге.

Я чувствую себя последней… (Уходит)

Звонок телефона.

Она. Да.

Голос мужчины. Почему ты не подходишь к телефону?

Она. Не хочу.

Голос мужчины. Я жду тебя ровно в семь.

Гудки в трубке. Возвращается Подруга.

Подруга. Значит, уезжаешь. Жаль, девичник сгорел…

Молчание.

Я — кошмарное существо. Нету денег, а я на такси езжу. Но я думаю так: не езжу я на такси — у меня нет денег, езжу — тоже нету. Так лучше уж ездить. (Взяла зонт, стоящий в углу. Раскрыла) Чудный! Спасибо! (Целует Ирину в щеку) Ты не представляешь: кто кооператив строит, кто с юга приехал. Не могу же я у них брать деньги себе на сапоги.

Она. Ты ведь мне их хотела купить.

Подруга. Да. Тебе и себе. Там ведь две пары. А у меня как раз такой тулупчик есть. Специально к этому делу. Когда ты у меня будешь богатая?

Молчание.

Что-нибудь произошло?

Она. Ничего.

Подруга. А я чувствую, что ты куда-то торопишься.

Она. Да. Меня, кажется, должны сегодня бросить в семь часов.

Подруга. Ну куда же с такой головой «бросаться»? Для такого дела надо быть в порядке.

Она. Это не тот случай. И вообще я не хочу. Я решила не идти. Все.

Звонок.

Меня нету.

Подруга (взяла трубку). Алло!

Другой мужской голос. Это фабрика-кухня? Подруга. Не туда. (Повесила) Если ты все-таки перерешишь, я позвоню Бетти. Только решай быстрее. Она до шести.

Она. Пожалуйста, позвони… на всякий случай. Подруга (засмеялась). В этом — все. Противно. Звони сама. 299-3141, Бетти Ивановну.

Ирина набирает номер.

Она. Бетти Ивановну.

Подруга (подсказывает ). Из дамского.

Она. Из дамского.

Подруга, усмехаясь, глядит на Ирину, той неловко.

У пожилых парикмахерш невозможные имена. У меня была парикмахерша Клеопатра Сергеевна. Все ее звали Клепа.

Голос Бетти. Алло!

Она. Здравствуйте. Это… это… (Остановилась.) Голос Бетти (сразу недовольный). Кто «это»?

Ирина умоляюще глядит на Подругу, та молча усмехается.

Она. Это… Ирина Николаевна. Голос Бетти (сурово). Вы что-то перепутали, дама. Я не знаю никакой Ирины Николаевны.

Гудки в трубке.

Подруга. Ты даже по телефону разговаривать не умеешь. Как ты живешь? Как тебя до сих пор волки не съели на улице? (Набрала номер)

Голос Бетти (не без яросты). Да!

Подруга. Бетти, родненькая, солнышко мое. Это Мариша звонит с радио. Здесь к тебе зайдет одна моя знакомая…

Голос Бетти. Не надо слов, я до шести!

Подруга положила трубку. Тут же звонок.

Мужской голос. Эторыбкомбинат?

Подруга. Какой рыбкомбинат?! (Вешает трубку.) Нуты идешь к Бетти или ты не идешь?

Она (насмешливо). Знаешь, почему я такая безвольная? Я из крестьянской семьи. Что ты от меня хочешь?

Всего сто лет назад мои предки жили при крепостном праве.

Снова звонок.

Подруга. Да!

Мужской голос. Это завод «Гигант»?

Подруга. Вам делать нечего! (Швыряет трубку.) «Я себя советским чувствую заводом»…

Она. Странно. Это впервые.

Подруга. Может быть, это тот, который хочет тебя бросить?

Она. Не-ет!

Подруга. Но кто же это, старая романтическая калоша! И почему у тебя так вибрирует голос?

Она (смеется). Клянусь, не знаю. (Помолчав) А знаешь, я никуда не пойду. Пора перестать быть тряпкой, ты права. Бетти — к черту. Объяснение — к дьяволу. Сейчас мы с тобой поставим кофе… и — выпьем.

Подруга. Вот это разговор.

Они засуетились. Ирина вынимает бутылки.

Она. Что же у нас есть?

Подруга. Как всегда, у нас много красивых бутылочек, и в каждой — по одной капле вина.

Она. Мне просто жаль их выбрасывать. Они красивые, особенно когда стоят вместе. Так, мы сейчас выпьем, и все будет кончено. Я ведь не пойду к нему пьяная.

Подруга. Ты? Не пойдешь.

Она (налила). Ну, за что выпьем?

Подруга. За… Выпьем, кто за что хочет.

Она. Даже пить не за что.

Подруга. Я, когда вышла замуж, ужасно любила ходить к матери. Будто снова детство. Никаких обязанностей. Утром проснешься, и все готово. И можно улечься на кровати как хочешь. Простор! У тебя я всегда вспоминаю о маме.

Она. А где Артемка?

Подруга. Артемка — организованный, в пионерлагере.

Она. Еще налить?

Подруга. Еще. Мы с тобой знакомы с детства. Это не забывается.

Ирина наливает.

Вот сейчас ты намешаешь, и будем мы хороши.

Она. Напьемся. Хочу напиться.

Подруга. Да, зачем я к тебе приехала? Совсем забыла. Я ведь собаку тебе устроила.

Она. Что ты говоришь?

Подруга. Поехала в общество охотников. Спрашиваю болонку.

Она. Чтобы не росла.

Подруга. Для малогабаритной квартиры. Именно. Говорят, у них там очередь за болонками. Но я на этого начальника — взгляд. И — порядок. Болонка у тебя через неделю. Готовь ошейник.

Она. Собака, собака, приходи к нам быстрее. Подруга. И такая невинная собака, ей всего месяц. Невинная до безумия.

Пьют.

Она (восторженно ). Один месяц.

Подруга. Всего месяц, месяц на свете.

Она. Такая невинная? Ничего не успела? Никаких ошибок? Никаких переживаний?

Подруга. Невинная.

Она. Выпьем за собаку! Я уже пьяная! Я тебе сейчас расскажу. Это было в поезде сегодня. Я проснулась утром.

Было рано-рано. За окном был лес. И в солнце березы были белые-белые. Ты меня понимаешь? Всюду было что-то тайное… Какое-то возникновение. И мне надо было рассказать кому-то обо всем этом… утреннем мире, чудном мире… И тут я поняла, что мне некому будет рассказать. Ни сейчас, ни потом, потому что я — одна. Ты понимаешь? Я впервые страшно поняла, что «одна» — это мое название. (Кричит) Собака, собака, приходи к нам быстрей!

Звонок по телефону.

Алло!

Мужской голос. Это булочная?

Подруга (вырвав трубку ). Хулиган! Ненормальный! (Бросила трубку .)

Она. Я — одна… Мне просто жалко Кирилла. Вот он живет с этой женой… Ну, не надо. Он — мягкий и ничтожный. У меня нет детей. Я, наверно, отношусь к нему, как к ребенку. Мне жалко его все время.

Подруга. Да, тебе всегда их сначала жалко. Заметь. Сначала они в тебя влюбляются «безумно», и тебе тотчас делается их жалко. И тогда они садятся тебе на шею.

Она. Хватит!

Подруга. Ну зачем же? Тебе их жалко, и ты начинаешь тратить на них все деньги под девизом: «Чтобы не быть обязанной». И каждая твоя новая любовь заключается в том, что шуба из песца отправляется в ломбард!

Она. Оставь в покое моего песца.

Подруга. А они не понимают этого. Если женщина о них заботится, значит, с ней все в порядке. А раз в порядке, можно на нее плевать. Им становится скучно, и наступает пора, когда тебе следует их удерживать. Но ты ведь гордая, ты не хочешь — удерживать. Ты даже мужа, которого любила, не удерживала.

Она (кричит). Хватит обо мне! Мы говорили о моей собаке, о моей будущей собаке…

Подруга (не слушая). Ты не знаешь, что такое удерживать. Вот я люблю Борьку, я люблю его и, главное, ревную все время. Знаешь, я прихожу к нему в редакцию. Они там все сидят и спорят о гражданском пафосе. У них там все делятся, которые обладают и которые не обладают этим самым пафосом. И вот те, которые обладают и которые не обладают, сразу забывают о пафосе, как только я вхожу. Они мне на ноги смотрят, презрев пафос. И я возвращаюсь домой и думаю: «А если вхожу не я?» Значит, они также смотрят? И он смотрит. И я умираю от ревности. И, главное, он может уехать куда хочет. По профессии может. У него дивная улыбка и чудный загар. Обаяшка! И я его ревную безумно, потому что я его люблю. И уже давно не живу с ним, а удерживаю. Ты можешь быть гордой и не удерживать, потому что у тебя в жизни есть работа. А у меня без него — ничего нет. Я просто женщина. «Отдых воина»! И все… Перестань плакать. Я ненавижу, когда ты молча плачешь.

Она. А хочешь? Хочешь… Мы сейчас их всех разгоним к дьяволу. (Лихорадочно) Давай! Давай!

Подруга. Я сейчас ему позвоню. Правда, я обещала, что не буду звонить. Но ничего. Я позвоню и пошлю его… (Взяла трубку. Набрала) Стол заказов Риги.

Она. Собака! Собака!

Подруга. Девочки! Девочки! Нелля Китаева сегодня работает? Это ее подруга говорит, Мариша. Приветик! Мне по-быстрому гостиницу «Ригу», двадцатый номер. Китаева? (Ирине) Сейчас выругаюсь и освобожусь.

Она. Ты права. Мне тоже надо освободиться. Сейчас я пойду к нему, вот в этом виде, и все ему скажу.

Подруга. Правильно! Освободимся!

Она. А потом возьмем невинную собаку. Собака!.. Собака! Приходи к нам быстрее!

Звонок междугородной.

Подруга. Алло!

Она (хохочет). Освободилась! Эта не хотела звонить мужу и звонит. А эта, клуша, поклялась не идти и идет. Освободились! (Хохочет)

Подруга. Тише! (В трубку) Алло! Ты в номере? Странно… Один? Что же ты делаешь сейчас в номере один? Читаешь? Прекрасно. А почему у тебя голос такой? Ненормальный? Я звоню, чтобы тебе сказать, что я… что… мне без тебя хо-ро-шо… прекрасно! Я пью без тебя! Пьяная я! (Вешает трубку. Помолчав) Теперь быстро приедет. (Ирине) Поплелась?

Она. Я иду рас-ста-ваться, расставаться, и все! Подруга. В чем дело? Вот я в порядке. Можно сказать, я красивая! Нужно сказать. Но в тебя — влюбляются (поправившиеъ), вначале влюбляются, а в меня — никогда не влюблялись… по-настоящему, чтобы «безумно». А? Ну почему? Что замолчала, калоша?

Она. Бывают желанные и нежеланные. Ты красивая, но ты — нежеланная.

Пауза.

Подруга. Посмотрим, какая ты вернешься, желанная!

Она. Прости. Я…

Подруга. Ничего. Злы мы с тобой, мать.

Молчание.

Что ты уселась?

Она. Перед дорогой. Ты не сердись. Вырвалось. Чепуха все это! (Пошла к двери)

Подруга. Стой! Скажи что-нибудь, не уходи так!

Она. В детстве я думала, что у меня на небе есть ангел. Большой такой ангел, с прекрасными крыльями. И еще есть у меня бесенок. Маленький и злой. И пока мой прекрасный ангел поворачивается со своими большими крыльями, бесенок этот раз-раз — и успевает мне натворить много гадостей. И вот я всегда просила моего ангела: «Ну, поворачивайся, только поворачивайся быстрее! Ты такой прекрасный, такой белый!» И сейчас я его тоже прошу.

Звонок по телефону. Подруга взяла трубку.

Мужской голос. Это зоопарк?

Подруга. Да. (Швыряет трубку.) Ну что за болван!

Она. А может быть, это мой ангел поворачивается?

Подруга. Глупая калоша, готовь песца…

Она. Ты сиди тихо. А я на дорожку стихи почитаю. Какие-нибудь хорошие стихи. А ты тихонечко их повторяй за мной, про себя. (Нежно) …И мы очистимся. Мы от всего очистимся!

Она читает стихи. Подруга молча слушает.

Затемнение.

Встреча Ирины и Кирилла на улице.

Он. Мы можем погулять.

Она. Мы все можем.

Он. Даже лучше сесть в такси и поехать до Химок. И обратно.

Она. Ты забыл прибавить — до наших Химок. Так ты их раньше называл. Правда, обратно мы не ездили… Хочешь поймать такси?

Он. Да.

Она. Лови.

Он (бросаясь). Такси! Такси!

Она. Как ты заторопился.

Он. Но ведь ты сама сказала.

Она. Да, да, конечно. Это я. Это я сама. Я просто забыла. В последнее время ты заботишься о моем транспорте.

Он (кричит). Такси! Такси!

Она. До чего смешон! Бедняжка, ты решил объясниться в такси. Так быстрее? Да? Иначе боишься потерять решительность? Ты не потеряешь.

Он. Ты пьяная.

Она. А хочешь, я сейчас крикну милиционера, скажу, что ты ко мне пристаешь. (Кричит) Товарищ милиционер!

Он. Я прошу тебя…

Она. Испугался. (Хохочет) Не бойся, не крикну. Прости, что я пьяная. У меня торжество. Мне приносят щенка. Маленький щен. Ему — месяц один. И такой невинный! Я поменяю тебя на собачку. Около меня будет снова человеческая, то есть нет, уже собачья… жизнь… Собачка, собачка!

Он. Ты совсем пьяна!

Она. Какой ужас в глазах! Да! Пьяная! А ты ведь благовоспитанный в душе. Хотя, говорят, теперь уж начал ругаться матом на работе. Но это ты для восполнения мужественности. А на самом деле ты тихий человечек. И оттого сейчас у тебя в душе все ужасается. Да? Как она пала! На панель пойдет скоро! Дурак! Я — пьяная, но все равно все видят, что я порядочная женщина. Вот не веришь? Вот хочешь, я спрошу у того толстячка. Товарищ толстячок! (Кричит) Товарищ толстячок! Я порядочная или я…

Он. Я прошу тебя…

Она. Опять боишься! И тебе не надоело всех бояться: жены, милиционера, секретарши, толстячка, меня, себя?

Он. Тебе очень хочется меня оскорблять?

Она. Невероятно. Я только слов не могу найти. Понимаешь, мне обидно. Я давно хотела сделать одну вещь и не решалась. И вот пока я не решалась, ты сам ее делаешь.

Он. Какую вещь?

Она. Ну-ну! Вся моя беда в том, что я все понимаю. Не хочу понимать, но понимаю. Да… о чем мы? О Химках. Так мы не поедем туда, потому что там мы сядем на пароходик, и пароходик будет тоскливо гудеть, а в репродукторе, как всегда, будут петь песенку «Женщины, моряки, неприятности», и твоя решительность угаснет, и ты возьмешь ключ от каюты. И все у нас опять потянется зачем-то. Мы не поедем в Химки. Мы лучше споем с тобой хором сами про женщин, про моряков и про неприятности. Или погудим дружно, как пароход.

Он. Перестань!

Она. Перестань! — это я буду говорить своей собаке. Песику, которому месяц и который еще не ездил воровски в каютах и который…

Он. Что с тобой происходит?

Она. А вот этого ты не поймешь.

Он (вдруг бешено). Куда уж мне! Мне надоело! Я всю жизнь слышу, что я не пойму чего-то! Невероятно тонкого, важного, таинственно женского! И всегда вот это произносилось также, потрясающе загадочно! Я слышал это от всех, начиная с жены.

Она. Кончая женой. Так будет лучше! Какие одинаковые женщины тебе попадались. И как ты заводишь себя, чтобы быть решительнее. Ну хорошо, я тебе скажу. Женщина должна любить или быть любимой, хотя бы одно из двух. Иначе она чувствует себя старухой. Но я всегда где-то внутри знала, что этого ты боишься… Ты боялся, что я (засмеялась ) тебя полюблю… и что все станет серьезно и тяжело. Но что же делать — я не умею шастать по каютам легко и весело. Мне худо, когда легко и весело. Видно, возраст не тот: и все у нас — кончилось. Только я не решалась сказать тебе это. Но ты решился раньше. Я благодарна тебе. Молодец! Мы — расстаемся!

Он. Ты что?

Она. Но что ж ты не радуешься? Ты ведь решил это сделать перед моим приездом. Тебе ведь объяснили, что в твоем новом положении ты не имеешь права даже так, даже легко и весело. Ты ведь рас-ста-ва-ть-ся сюда пришел. Дурак! До чего банально. Нельзя было так банально! Ну — «повернулась и пошла».

Он. Подожди.

Она. Убери руки!

Он. Ты никуда не пойдешь!

Она. Убери свои мерзкие руки!

Он. Ты никуда не пойдешь!

Она. Ай-яй-яй. Конечно, предавать меня было легче, когда ты меня не видел. А сейчас ты не так уж меня боишься? Да? А завтра ты совсем не будешь меня бояться? Ты будешь бояться остаться без меня. Да? А послезавтра ты будешь тосковать. Сильно тосковать. Ничего, это пройдет. Это — привычка! Все-таки больше года вместе. Но запомни: я тебе клянусь, никогда, ничего больше не будет. Я уезжаю. Все!

Он. Как хочешь.

Она. Ну вот и хорошо! Прощай!

Он. Я устал от всего этого! Я не жил все это время. Это было как сумасшедший дом!

Она. Видишь, как все было плохо. Теперь отдохнешь. (Дотронулась до его лица почти нежно) И я отдохну. Был тяжелый год! Я завишу от солнца. Есть люди, которые зависят от луны — лунатики. А я — от солнца. Я — солнечник. В этом году большая солнечная активность. Наверно, поэтому все так. (Засмеялась.) Ну, иди, иди!

Он взглянул на нее, помолчал, а потом решительно пошел прочь.

Пошел… (Смеется) Молодец! (Вдруг нежно) Кирилл… Кириллушка!

Он тотчас оборачивается и с ожиданием глядит на нее.

(Вдруг улыбнулась, протяжно). Да пропади ты пропадом, Кириллушка! (Убегает)

Затемнение.

В квартире Ирины. Подруга одна. Потом входит Ирина.

Подруга (Ирине). Как там было?

Она. Было.

Подруга. Отрезвела? Можно еще.

Она. Нет, после этого мне плохо. Я не умею пить. (Увидела карты в руках подруги.) Гадала?

Подруга. Гадала.

Ирина молча ставит пластинку. Музыка.

Ты чего?

Она. Потанцуем.

Подруга. С кем?

Она . А с кем хочешь. Вообрази и танцуй.

Они танцуют поодиночке.

С кем ты сейчас танцуешь?

Подруга. Не скажу. А ты?

Она. Не знаю. По-моему, сама с собой.

Подруга. А что он сказал?

Она. Что он сказал, что она сказала… Сказала-мазала. Хватит!

Подруга. Ну, дай Бог!

Она. Шумно летом. Зимой здесь тихо, и слышно, как падает снег с веток, если открыть окно. (Помолчала) И решила, и ладно!

Продолжают танцевать. Звонок телефона.

Алло!

Мужской голос. Это водокачка?

Она. Да.

Мужской голос. А может, это корабельная верфь?

Она. И это вероятно.

Мужской голос. Я звоню вам целый день, почему вы меня не узнали?

Она. Не хотела.

Мужской голос. Почему вы меня узнали сейчас?

Она. Воскресенье кончилось, а завтра я уезжаю. Теперь можно, пассажир!

Пассажир. Ну что ж, до свиданья?

Она. До свиданья!

Пассажир. А если я еще разок позвоню, это можно?

Она. Это можно.

Пассажир. Только я немного подумаю, о чем звонить. Это можно?

Она. Это можно. (Повесила трубку. Подруге.) Мне должны звонить. Пойди в другую комнату.

Подруга. Как это звонить? Час ночи. Ты очумела?

Она. Я запрещаю тебе вмешиваться в мою жизнь.

Подруга. Я не буду вмешиваться в твою жизнь. Только потом ты снова будешь рыдать. Все твои дела кончаются одинаково. Готовься закладывать песца.

Она. Иди в ту комнату!

Подруга. Неужели ты не видишь, что это какой-то авантюрист. Разве порядочный человек будет звонить в час ночи и спрашивать про завод «Гигант»? Подойдешь к телефону, — я уйду!

Она. Я подойду к телефону.

Подруга. Ну и черт с тобой! Только не проси потом жалеть тебя! Калоша! (Уходит)

Снова звонок.

Она. Да.

Молчание.

Пассажир У вас есть луна?

Она. Да.

Пассажир. У меня тоже. Ау вас где она?

Она. Слева.

Пассажир. Очень жалко, а у меня справа. Я расскажу вам сказку. Раньше люди ходили на четырех ногах, у них было четыре руки. Потом Господь разрезал их на две части. С тех пор каждый ищет свою половинку. Это у Платона. Это я рассказываю, когда хочу понравиться. Мне показалось, что я вам недостаточно понравился в поезде.

Она. А где вы сейчас?

Пассажир. На улице. Меня сейчас выставили из гостиницы. Моим соседям по номеру почему-то захотелось спать в первом часу. Странно!

Она. А почему бы вам…

Пассажир. Мне нельзя последовать их примеру. Один из них трубач. Вы представляете, как храпит трубач… А какой ваш адрес?

Она. Вы знаете.

Пассажир. А почему вы так решили?

Она. Но если вы узнали телефон, наверно, узнали и адрес. Вы оказались прытким.

Пассажир. Спокойной ночи, это было вступление!

Она. Спокойной ночи! (Положила трубку, взяла карты)

Тут же звонок.

Пассажир. Я звоню вам из следующего автомата. Я миновал две улицы.

Она. Не быстро ли?

Пассажир. Я проехал немного на троллейбусе. Последний троллейбус, случайный… Я движусь неотвратимо, как явление природы. Вам сказать, куда я движусь?

Она. Послушайте!

Пассажир. Не надо обсуждать. Явление природы не обсуждают. Гёте говорил, глядя на горы: «Это так!» В связи с этим я решил познакомить вас со своей биографией. Итак, этот телефон-автомат мы посвятим моему детству. Можно?

Она. Можно.

Пассажир. Кстати, в детстве вы не любили играть в казаки-разбойники или, на худой конец, в колдунчики?

Она. Нет.

Пассажир. Жаль. Это были мои любимые игры. Я, знаете ли, в детстве быстро бегал. Быстрее всех. Но однажды мы — всем нашим дружным четвертым «А» классом — решили избить ученика восьмого «Б» Носова Виталия. Мы должны были отомстить Носову Виталию за что-то. Я заметил его первым, и с криком: «Нос во дворе!» — мы все побежали. Я бежал быстро и вдруг почувствовал, что бегу уже один. И тут я увидел, что упомянутый «Нос» стоял вместе со своими друзьями. Я приближался к ним тихими стопами. А он ждал. Потом он ударил меня. Потом я сидел на земле, приложив пятак к глазу, а мои коллеги по классу, окружив меня, говорили укоризненно: «Что жты так быстро бегаешь?» С тех пор я стал бегать медленнее. Все стало на свои места. Я это рассказываю, чтобы вы не удивлялись некоторым странностям, — что делать, у меня необычное прошлое.

Она. Вы очень славный. Я даже с вами сейчас потанцую, а то я никак не могла придумать, с кем бы мне потанцевать.

Пассажир. Спасибо. Но, может быть, для этого вы хотя бы меня подождете? Я скоро приду.

Она. Вы не придете, я вам не открою.

Пассажир. Хорошо, что я к вам приду, правда?

Она. Чудесно, что я вам не открою.

Пассажир. Великолепно, что я к вам приду. До свиданья!

Она положила трубку, танцует одна. Звонок.

Она. Я уже потанцевала с вами. Это было чудесно. Спасибо!

Пассажир. Я проехал метро «Новослободская». На чем мы остановились?

Она. Вы перестали быстро бегать.

Пассажир. И поступил в университет. Я обрадовал своих родителей. Дело в том, что я всегда был маменькиным сынком и заботился, чтобы их радовать. И вообще, я очень похож на свою мать и на своего отца. Я унаследовал все их привычки. Мне это очень нравится. Мой отец, например, ужасно любил все повторять. Он все повторял до тех пор, пока собеседник не забывал, о чем он просил. Я тоже полюбил повторять. Поэтому я вам повторю: «Хорошо, что я к вам приду, правда?»

Она. Хорошо, что я вам не открою. Да?..

Пассажир. Я ужасно боюсь к вам идти. Я к вам привяжусь. Я буду прибегать к вам днем и вечером, потому что мне будет все время казаться, что с вами что-то случилось. Я буду врываться к вам в дом с безумными глазами и очень вам надоем.

Она. Это вы уже говорили в поезде.

Пассажир. Я похож на отца. Очень хорошо, что вы меня все время осуждаете. Мне, знаете, всю жизнь твердили, что я несовершенен. И когда я долго не слышу об этом, я начинаю тосковать. В юности, например, мне объясняли, что Лермонтов и Эварист Галуа в мои годы сделали то-то и то-то. Теперь я стал старше Лермонтова, и, очевидно, скоро мне начнут объяснять, что Рамзее Первый в возрасте ста десяти лет стал великим полководцем. Жаль, что вы не смеетесь… Она. Я больше, наверно, не буду подходить к телефону… Пассажир. Будете. Очень хорошо, что вы будете подходить к телефону…

Молчание.

Она. Что вы там… молчите?.. Меня бросили сегодня. С меня уже достаточно.

Пассажир. Это вы нарочно, чтобы мне было неприятно. Послушайте, я стою у самого вашего дома. Но почему-то не вижу никакой луны. (Повторил) Я стою у вашего дома.

Она. Вы врете? (Потушила свет)

Пассажир. Вы потушили свет… Я поднимаюсь.

Она. Прощайте!

Пассажир. До свиданья… Я поднимаюсь.

Она положила трубку, снова взяла карты. Звонок в дверь. Она не двигается. Снова звонок. Она вынимает из колоды карты одну за другой. Звонок… Еще звонок… Снова звонок. Бесконечный звонок… Звонок затихает. Она продолжает вынимать карты. Звонок телефона.

Она (сняла трубку). Ну и как?

Пассажир. Почему вы не открыли?

Она. Наверно, у меня просто не хватило женственности, чтобы открыть. Вот так, сломя голову…

Пассажир (тихо). Что вы наделали?!

Она. Я тоже жалею. Но ничего не поделаешь. Работаешь, как мужчина. Сама себя кормишь, как мужчина. Постепенно превращаешься в мужчину, и тут от тебя требуют женственности.

Пассажир. Вы откроете?

Она. Можете считать, что все уже было…

Пассажир …Что было?

Она. Можете считать, что я уже открыла. Вообразите, что это произошло летом. Жаркий день. Город. В душном городе мы с вами встретились. Городской роман. А вот у нас и крестовая семерка.

Пассажир. Какая семерка?

Она. Это так… Это я гадаю… Это значит, что наш роман протекает среди наших с вами рабочих будней… А вот уже я открыла вам дверь, и идут встречи, чудные червовые встречи, легкие и необязательные. Потом вы уезжаете. Перрон. Я провожаю вас среди пьяных командировочных. И чувствую, что всеми мыслями вы уже в своем городе. Но вы держитесь молодцом. Заботливо. Но от этой заботливости мне почему-то хочется удавиться. А дальше пики-пики-пики… Вы понимаете?

Пассажир. Нет!

Она. Ясно. Можно другой вариант. Попробуем. (Вытаскивает другую карту) Дальняя дорога… Это значит — вариант романтический. Мы оба отправляемся с вами на Каспий. Нас везеттуда горный орел Тарелкин. Потом чудесная неделя на острове среди диких лошадей, песка… Идиллия… (Замолчала ,)

Пассажир. Вы плачете?

Она. Еще рано… еще идут сплошные черви. А потом вы уезжаете, но только не на поезде, а на фелюге. Это рыбачье судно с мотором в сто двадцать лошадиных сил… Но почему-то один и тот же конец! Один и тот же! Один и тот же! Бросили!

Пассажир. Я все равно буду стоять у вашего дома…

Она (не слушая). Впрочем, понятно. Это просто статистика. Наибольшее количество одиноких женщин приходится на возраст двадцать семь лет, с высшим образованием. Слишком много лет и слишком много запросов… Прощайте!..

Пассажир. Я буду стоять здесь до утра.

Она. Будьте умницей. С луной сегодня очень плохо. Вы правы — не видно луны. Идите!

Пассажир. Я буду ждать вас. Все равно. Завтра на вокзале.

Она. Вот видите, а то говорили, будете стоять до утра. Да-да, конечно, на вокзале, так, конечно, цивилизованнее.

Пассажир. Я буду ждать вас на вокзале. Я не уеду без вас.

Она. Уедете! Уже светает. Спокойной ночи! Пассажир. Я буду ждать вас на вокзале! Спокойной ночи!

Ирина повесила трубку. Вошла Подруга. Ирина бросила карты.

Она (бешено). Я никуда не пойду, не бойся!

Подруга (удивленно ). Что ты кричишь? Куда ты должна идти? Что с тобой?

Она (усмехнулась). Он сказал, что все равно будет меня ждать.

Подруга. Кто он?

Она. Тот, кто звонил. Ты что, спала?

Подруга. Нет, я читала…

Она. Ты ничего не слышала?

Подруга. А что? (Помолчала.) Я, наверно, заснула… Она (после паузы). Да… Уже утро. Давай спать! (Гасит свет)

В темноте.

Подруга. Спокойной ночи!

Молчание.

Я сплю на новом месте. На новом месте всегда можно загадать желание. Что мне пожелать?

Она. Спи…

Подруга. Тогда я сама себе пожелаю. «Пусть на новом месте приснится жених невесте»…

Затемнение.

Часть вторая

Из затемнения — голоса:

Мужской. Надя… Надежда… Ночь.

Женский. Больно… Балет… Бал.

Мужской. Надежда… Ночь…

Женский. Больно… Больно…

Мужской. Надежда… Надежда…

Женский. Больно… Надежда…

Третий голос. Выход в эфир.

Мужской голос. Слушайте программу наших сегодняшних передач.

Женский. По первой программе. «Жемчужина русских народных песен» — в девять тридцать. «Растет страна — растешь и ты» — радиокомпозиция, в десять часов. В одиннадцать тридцать — «Программа радиостанции «Юность». «Быль земли Воронежской» — в тринадцать тридцать. В пятнадцать часов — «Международные обозреватели за круглым столом». В шестнадцать часов — «Концерт воспитанников детского сада № 67 Бауманского района».

В квартире Ирины. Ирина и Подруга спят. Тихо звучит радио, которое забыли выключить. Резкий звонок телефона.

Подруга (вскакивая ). Кто это?

Звонок.

Какой гад в такую рань!

Звонок.

Я не подойду — я сплю. (Накрылась с головой .)

Ирина подошла к телефону, по дороге выключила радио. Она (взяла трубку). Да!

Женский голос. С приездом, милочка! Рада слышать твой голосочек. Я тебя не разбудила?

Она. Разбудила…

Женский голос. Ну вот, так и знала… Мир, котик, принадлежит тому, кто встает — когда? — рано! Знаешь, в чем твоя беда?

Она. Я знаю.

Женский. Десять минут на сборы. Я жду тебя внизу.

Она. Ты сошла с ума?

Женский. Ладноть, пятнадцать минут на сборы. У меня к тебе срочное дело. Я — на машине. Проедемся, по дороге поговорим. А чаво? — ничаво предложение? (Хохочет)

Она. Какая ты веселая… Сейчас оденусь. (Положила трубку .)

Подруга. Кто это сошел с ума в такую рань?

Она. Это очень разумная женщина. Она не сможет сойти с ума, даже если захочет…

Подруга. А что ей надо?

Она (одеваясь). Не знаю.

Подруга. Понятно. Значит, у нее к тебе дело, а не наоборот. Почему же ты должна вставать?

Она (одеваясь). Я тоже об этом думаю, но, как видишь, — встаю.

Подруга. Я ее знаю?

Она. Это моя коллега по работе. Такая жизнерадостная — хохочет все время.

Подруга. Это которая слова по-идиотски коверкает?

Она. Она не коверкает, она просто для юмора. У нее такой юмор… Пока я вернусь, сходишь и заложишь песца?

Подруга. Думаешь, пора?

Она. Я через пару часов вернусь, и мы поедем куда-нибудь. Пообедаем как следует. Потом поужинаем. Черт с ним, с похуданием… Что же мне надеть? Сегодня, кажется, будет жарко…

Подруга. Надень зеленую юбку.

Гудок машины.

Вот сволочь, а!

Она. Никак не могу сделать к этой юбке зеленую блузку. Дело к тридцати, а у меня никогда не было в жизни настоящего туалета.

Подруга. Ансамбля.

Она. Никогда не стану модной женщиной. Жаль! Но пусть это будет моим единственным горем! А вообще, одежда должна быть удобной, чтобы во дворец в ней пойти и на паперть… Я пошла. (Пошла к дверям .)

Подруга (вслед). Так я заложу песца, да? А может, заодно мне купить и эти сапоги? Я тебе деньги быстро отдам.

Она. А! Давай! И мне тоже купи. Черт с ними, с деньгами!

Подруга. Да, конечно… Там… две пары. Но за это время могли продать одну. Что тогда?

Она. Тогда купи себе. Тебе нужнее…

Подруга. Благородная ты женщина, калоша! Мне очень стыдно, но я не буду отказываться. У меня есть такой тулупчик. Под него как раз нужны эти сапожки.

Она. Ты уже говорила: у тебя тулупчик, ансамбль. Ну, я побежала. Я не обиделась, честное слово!

Гудок машины.

Затемнение.

В машине Ирина и ее коллега по работе. Даже точнее ее называть — «старшая коллега». Это — женщина, «входящая в возраст», но еще вполне привлекательная.

Старшая коллега (Ирине). Куда поедем?

Она. Не знаю.

Старшая. Сегодня утречком сняла с машины сирену. Знаешь, Ростик поставил на машину сирену, чтобы воры не залезли. А актеры — это такие дети. Представляешь, каждый раз, когда Ростик готовится выйти на сцену, его коллеги нарочно залезают в машину, и сирена гудит. Но Ростик, конечно, борется между любовью к машине и долгом…

Она. Но долг, конечно, побеждает?

Старшая. Да, но в результате у него седые волосы появились. Вот такие у нас семейные делы… Куда мы поедем? Может быть, в какое-нибудь романтическое место, — например на могилу Веневитинова?

Она. Ты знаешь, не надо могил, у меня и так…

Старшая. Ну, хорошо. Поедем в усадьбу Тютчева. Это двадцать пять километров… Как настроение?

Она. Еще утро, так что испортить не успели.

Старшая. Человек — сам творец своего настроения. Я готова повторять это бесконечно. Надо раз и навсегда сказать себе: «Я не позволю себя волновать. Беды проходят, а расстроенные нервы остаются». И чаще улыбайся. Вот и весь секрет. Если ты помнишь, когда объявили, что меня не послали за границу, а послали тебя, все обернулись, чтобы увидеть, как я буду реагировать. Но я взяла себя в руки. Тотчас при всех подошла к телефону и позвонила Ростику. И сказала буквально следующее: «Ростик, милый, такая радость. Я не еду за границу, и мы наконец-то сможем выбраться с тобой в Суздаль». И с этой секунды даже не вспоминала об этом огорчении. Знаешь, в последнее время мы с Ростиком полюбили осматривать древние храмы. Это очень красиво, с одной стороны, а с другой стороны, — все ведь на воздухе… Да, кстати, ты у нас сегодня пообедаешь? Будут разные люди…

Она. Я не хочу разных людей. Кроме того, у меня подруга сейчас…

Старшая. Ничаво. Бери подругу…

Она. У нее юбка на двадцать сантиметров выше колен. Она пересоблазнит всех твоих разных людей, включая Ростика!

Старшая. Какие глупости!

Молчание.

Лады! Как полагается женщинам, мы уже достаточно поговорили о чепухе… Вот!

Она. Что же «вот»?

Старшая. Давай начистоту. Иначе я не умею, ты знаешь. Я не одобряю твою идею насчет отъезда на Каспий. Во-первых, я не понимаю, чем ты будешь там заниматься. Во-вторых, никто не поверит, что ты сама уезжаешь, а решат, что по каким-то причинам тебя отсылают… Но это все сторона вопроса практическая, а мы с тобой — идеалисты, нам на это наплевать, я знаю. (Гудит) Но есть и другая сторона. Бензин кончается… Сегодня утром я созвонилась… с ним…

Молчание.

Он в ужасном состоянии. Ты прости, что я вмешиваюсь, но, по-моему, сейчас не время…

Она …что «не время»?

Старшая. Он еще не настолько окреп на новом месте. И этот удар… А я поняла по разговору, что это для него большой удар! Он не вынесет! Он прекратит заниматься делом. У него попросту опустятся руки. Наконец, он может бросить все и уехать за тобой…

Она. Ты, кажется, пишешь с ним сейчас работу?

Старшая. Ты сказала это… очень нехорошо. Речь не обо мне. То, что он стал сейчас директором института, лучше для всех. Он…

Она. Я знаю, кто он. Дальше…

Старшая. Ты можешь стать его добрым ангелом, или… И наконец, я просто не понимаю…

Она. Милая, то, что ты не понимаешь, это ладно. Вот я не понимаю, по какому праву ты вмешиваешься…

Старшая. Это не твоя жизнь. Это касается института.

Она. Я рада помочь институту. Но я не могу ради института…

Старшая. Да, да. Конечно, ты любишь. Это прелестно в семнадцать лет. Но после двадцати семи — это несерьезно. Любишь, не любишь — это беллетристика, время трудное, время напряженное, и сейчас — совсем другие проблемы. (Мудро) Надо быть умнее! Милая, женщина уже давно равна мужчине. Сейчас большинство разводов исходит от женщин. И поэтому нам надо уметь поступать, как положено сильным, как положено мужчинам. Ты возьмешь себя в руки и поймешь — что сейчас НАДО.

Она. «Надоть»… (Хохочет) Тебе что, делать нечего?

Старшая. Я понимаю, что ты наплюешь на мои слова. Но я не имею права их тебе не сказать.

Ирина хохочет.

Ты всегда была талантлива, но, прости, ты всегда была глупая… Она. Да, я в школе «Москва» писала через «а» до шестого класса. Мне казалось нечестным по отношению к словам писать не те буквы, которые слышатся, а которые почему-то условились писать… И ты хочешь, чтобы я поняла слово «НАДО».

Молчание.

Старшая. Это романтично… Но что касается твоей судьбы, твоей научной судьбы…

Она. Я понимаю, ты о ней волнуешься. Но ты ошибаешься, — все будет в порядке. Я тебе объясню. Для того чтобы мне спокойно работать, мне нужно как минимум себя уважать. А для этого мне нужно забыть хотя бы на время о своей проклятой личной жизни и начать заниматься делом. Здесь у меня это не выйдет. А мне надо заниматься делом. У меня нет мужа — Ростика, который седеет от страха за автомобиль. У меня уже нет даже любовника. У меня хотя бы должна быть работа, в которую я верю. В этом — мое спасение. Там я смогу работать как вол. И, поверь мне, скоро получу результат. И я заключаю с тобой пари — через полгода ты и «разные люди» скажут: «Ну и хитрая эта баба! Опять сообразила, куда дует ветер! Нарочно сделала вид, что уехала… из-за, а сама уехала из-за… И, как всегда, выгадала». И, самое смешное, — среди этих людей будешь ты. А о нем не беспокойся. Он никуда и никогда не уедет. В том-то вся его и беда!

Старшая. Мне очень жаль все это от тебя слышать — я тебя люблю.

Она. Но это ведь ты меня любишь, а не я тебя. (Усмехнулась.) Все мои трудности оттого, что я чувствую правду. Не хочу иногда ее чувствовать… но чувствую. Когда я приехала и он решил со мной расстаться, я уверена, что в числе первых, кто советовал ему сделать это… на правах друга и хорошо относясь ко мне, — была ты, да?

Старшая (мудро). Бог с тобой!

Она. Чудно ответила, не солгала!.. А теперь ты, значит, поняла, что если он без меня — так может быть хуже для тебя. И ты… совершенно искренне решила… Я подчеркиваю — искренне, потому что ты умеешь делать искренне сразу несколько вещей. В этом твоя сила.

Молчание.

Значит, он разговаривал с тобой обо мне. Надо ведь с ума сойти, чтобы говорить с тобой… обо мне! (Засмеялась.) Но все-таки не обижайся.

Длинное молчание.

Старшая. Мы приехали.

Она. Пустовато.

Старшая. Неужели усадьба закрыта?

Она. Мое обычное везенье.

Старшая (погудела, вздохнула). Поехали обратно.

Она. Там кто-то спит, прямо на веранде. Еще посигналь.

Гудок машины.

(Кричит) Эй, товарищ!

Мужской голос. Да!

Старшая. Закрыта усадьба?

Голос (не оборачиваясь). Вы видите.

Она. Я с ним поговорю.

Старшая. Не поможет. Он в «свой выходной» работать не будет.

Она. Отгони машину, пожалуйста.

Затемнение.

Усадьба. На веранде прямо на полу лежит человек. Лежит спиной. Это Пассажир

Она (подходит). Музей открыт?

Пассажир (спиной). Если вам так хочется.

Она. Отчего же замок?

Пассажир. Значит, музей закрыт.

Она. А может быть, можно кого-нибудь попросить…

Пассажир. Директор в Москву уехал, сторож на рынок пошел.

Она. А заместитель директора?..

Пассажир. Это было бы слишком роскошно для одной усадьбы.

Она. Почему вы не хотите обернуться?

Пассажир. Наверно, мне просто неприятно, что вы меня здесь увидели. Вам бы это понять и уйти.

Она. Странно. Мы не встречались целую жизнь и вот встречаемся… Когда вы приехали сюда?

Пассажир. На рассвете… Рассветное солнце.

Она. Значит, вы действительно были. Вы действительно звонили. Что вы здесь делаете?

Пассажир. Здесь работает мой друг, но мы с ним разминулись. Я здесь тоже работал прежде.

Она. А где вы работаете ныне?

Пассажир. Какая жажда точности. То, что мог, я вам сказал вчера.

Она. Вы обиделись, и зря.

Он. Нет. Просто все оказалось…

Она. Я все поняла…

Пассажир. Какие у вас были выразительные глаза, когда вы меня узнали. В них был ужас и жалость. И я еще мог подумать, что вы чего-то ждете! А сейчас в вас появилась эта спокойная уверенность, которая отличает людей, причастных к техническому прогрессу Ну еще бы вам не быть уверенными — ведь вы раскурочиваете этот самый атом. Вы ведь познали, что а+в равно а+в. Как это важно! Как же вам не быть гордой и уверенной. С точки зрения этой уверенности разве можно посреди ночи открыть дверь незнакомому человеку, о котором ничего не знаешь! Ведь для вас, причастных к этому самому прогрессу, не знать ничего — это значит не знать цифр. То ли дело, если бы вы знали мои цифры: сколько мне лет, номер дома, где я проживаю, или, на худой конец, точный адрес моей работы. Но теперь вы успокоились. Вы догадываетесь о моих цифрах. Вы уверены снова. И, конечно, вам с точки зрения этой уверенности следует незамедлительно пожалеть человека, который занимается каким-то никчемным делом — он работает в старинной усадьбе!

Она. Да, вы злой!

Пассажир. Ну что вы еще тут хотите? Может быть, романтики, ее здесь по уши. Мы можем залезть для романтики в дом и улечься в кровать под балдахином… Ладно, перестанем.

Она. Ничего.

Пассажир. Вы пошли?

Она. Да. Вы хотели меня ждать на вокзале?

Пассажир. Зачем? Там будет давка, плацкартный вагон, пассажирский поезд, идущий в Псков. (Повернулся .)

Она. Приятного послеобеденного сна!

Пассажир. Спасибо! Здесь прекрасные места окрест, прогуляйтесь. Тютчев их любил.

Нетерпеливый гудок машины.

(Засмеялся.) Подруга на машине. Она славно выглядит. У нее наверняка есть любимый муж, моложавый, с благородной сединой. Он ходит в импортном, поблескивающем костюме, будто облитом соплями. У вас со временем тоже будет такой же муж! Она. Помолчим секунду.

Молчание. Гудок автомобиля. Она пошла.

Пассажир (вслед). Только вы ошиблись.

Она повернулась.

Я не звонил вам вчера. Я вчера весь вечер был здесь и ночь здесь! Я вам не звонил! Она. Я поняла.

Гудок машины.

Здесь странен гудок машины. Он тут чужой. Пассажир. Да. Здесь иногда вдруг понимаешь, что среди скоростей, среди всех этих бесконечных ритмов и гудков мы можем забыть что-то очень важное, без чего все бессмысленно… и что знали те, кто жил до нас.

Молчание.

Все получилось хорошо. Я вас измучил бы. Прощайте! Она. Да, все получилось хорошо. Вот вы и бросили меня. (Рассмеялась)

Затемнение.

В машине.

Старшая. Кто это был?

Ирина молчит.

Так и будем молчать? Значит, мы тебя ждем на обед… (Без энтузиазма.) Только учти, ровно в шесть. У меня все точно… И знаешь, я ненавижу все эти приготовления, поэтому все будет попросту, но с выдумкой: все приходят со своими кружками и мисками. Сначала мы сотворим картофель в мундире…

Она. Вино с собой приносить, или будет торговать буфет?

Старшая. Если не хочешь, не приходи.

Она. Я не хочу, я не приду. Не бойся, моя подруга не соблазнит твоего Ростика. Я не хочу есть картошку в мундире. Мы сегодня будем ужинать в ресторане «Москва». Скромненько и со вкусом. Все-таки — последний день в столице!

Затемнение.

Она и Подруга пришли в ресторан. Два столика в ресторане «Москва». За первым сидят Кирилл и друг Димитрий. Рядом пустой столик с надписью: «Для делегатов!» Появляются Ирина и подруга. Они в нерешительности ОГЛЯДЫВАЮТ пустой столик.

Подруга. Садись! (Усаживаются)

Официантка (появляясь с подносом). Здесь для делегатов, девушки!

Подруга. А Тамара Черная у вас работает?

Официантка. Ее на лето перевели в кафе в ЦПКО.

Подруга. Я ее подруга…

Официантка. Сидите, сидите, конечно… Я обслужу. В парк… ее перевели; на воздух. (К Кириллу и Другу) Несу, мальчики, не волнуйтесь! (Подходит к столику Кирилла, снимает тарелки с подноса)

Друг Димитрий. Хорошо сидим! (Весело) Вот интересно, почему я должен жить на краю света — тундра, олешки бегают. А вот ты здесь. Ну чем я хуже тебя?!

(Заметил Ирину и Подругу) Ты погляди, какие делегаты! (Узнал) Старик, это твоя лауреатка!

Кирилл (будто не слышит, поднял рюмку). Будем здоровы, и пусть все у нас сбудется!

Официантка берет заказ у Ирины. Уходит.

Друг Димитрий. А она — очень-очень. И эта с ней тоже очень-очень. Они обе «очень». (Вскрикнул) Мамочки, как я жизнерадостен!

Подруга (Ирине). Перестань есть хлеб с горчицей. Неужели не можешь подождать?

Друг Димитрий. Народились красивые женщины. А теперь эти мини-мини-юбки. У меня такое ощущение, что у них ноги растут прямо из-под мышек. Кружение головы! Возросли автомобильные катастрофы… Черт подери, поехали, мамочки! (Пьет)

Подруга (перехватила взгляд Димитрия). Как глазеют на женщин в ресторанах. Почему-то у нас абсолютно не принято женщинам заходить в рестораны одним, а вот в Прибалтике…

Она. Интересно, когда две бабы с горя приходят в ресторан, им становится так неловко, что одна из них тотчас произносит эту идиотскую фразу про Прибалтику. Дорогая, все абсолютно верно! Женщинам нельзя ходить в ресторан одним. Это омерзительно. Болтают о чепухе и при этом все время пудрятся и поправляют прическу. Это могут вынести только хладнокровные прибалты.

Кирилл поймал наконец взгляд Ирины и поздоровался. Она ответила.

Друг Димитрий. Мы узнаны, ура! А их, между прочим, двое. И нас с тобой, между прочим, двое. А что, если, между прочим…

Подруга (Ирине). Это еще кто?

Она. Это, по-моему, никто. А о чем мы говорили?

Подруга. Вот что, калоша…

Она. Знаешь, я давно хочу тебя попросить. Я начинаю сейчас свою новую, свою одинокую жизнь, и в этой жизни я решила позволить себе маленькую роскошь: не слышать, как ты остроумно называешь меня «калошей».

Подруга. Что с тобой?

Она. Все хорошо. Просто я думаю о своей будущей жизни. Как положено одинокой бабе, я решила тратить свое свободное время на искусство. Я поступлю в самодеятельность — в ансамбль гусляров. (Засмеялась.) Раньше я не понимала этих глупых, несчастных баб, которые обожают певцов и актеров. А теперь пойму, пожалуй. Это мои коллеги — одинокие женщины, которым нужно куда-то истратить умение любить. (Помолчала) Я давно не видела твоего Артемку. Сколько ему?

Подруга. Восемь лет.

Она. Мужчина.

Подруга. Чудный человечек. Только ничему не удивляется. Я повела его в ресторан. А он уселся нога на ногу, как будто все восемь лет не выходил оттуда. Зимой мы с ним были на елке. Дед Мороз был мой знакомый, и я упросила лично вручить подарок Артемке. Я умерла бы от восторга, а этот — бровью не повел. Весь в отца.

Друг Димитрий. А может быть, мы подсядем к ним, а? Мы уже переговорили все наши маленькие мужские беседы…

Кирилл (яростно). Ты замолчишь?!

Друг Димитрий. В чем дело, старик?! (Растерянно) Ну хорошо, мы подсядем к ним альтруистично. Прекрасные женщины! Чистота! Альтруизм! Подсаживаемся с чистейшими намерениями.

Оглушительно заиграл оркестр.

Кирилл (поднявшись, Димитрию). Сиди. Я скоро. (Пошел к столику Ирины)

Друг Димитрий. Наконец-то! Вот истинный руководитель! Цезарь! Доктор наук! Пошел в разведку! Вызывает огонь на себя!

Кирилл (подходя к столику, Подруге). Простите, пожалуйста. (Ирине) Я хочу вам сказать… Вам не надо завтра получать командировочные…

Она. Я ничего не слышу.

Кирилл (перекрикивая оркестр). Не нужно получать командировочные. Командировку отменили.

Она. Не надо так кричать о командировках.

Кирилл. Может быть, мы потанцуем немного? Ваша подруга меня простит. Мне следует с вами поговорить…

Она (Подруге). О командировке… Кирилл Павлович не устает говорить о командировках. Он прозаик. (Начинают танцевать)

Подруга с усмешкой следит за ними, а Димитрий неотрывно глядит на Подругу, пытаясь, как ему кажется, гипнотизировать ее взглядом.

Ты даже подошел трусливо… Значит, все это правда? Значит, ты действительно советовался с нею обо мне? Я ведь нарочно ей сказала про ресторан «Москва»… Ты ведь не соврешь мне сейчас?

Кирилл. Не совру.

Она. Значит, говорил с нею… Ничего, ничего, она — твой соавтор, интеллигентная женщина, из тех, кто читает журнал «Новый мир» в очереди в парикмахерской, а для здоровья посещает древнерусские храмы. Это все чудесно! Но делиться с нею обо мне… Ну ладно… Зачем ты сюда пришел?

Друг Димитрий (встает и, стараясь быть максимально светским и развязным, подходит к Подруге).

Я осмелюсь… и вы позволите… пригласить вас протанцевать, точнее потанцевать…

Подруга. Я не танцую. У меня подруга танцует за нас двоих.

Она (Кириллу). А твой знакомый посмелее. Он мне начинает нравиться.

Кирилл. Я пришел сказать, что ты никуда не поедешь. Раз! Во-вторых…

Она. Тогда, во-первых, я брошу наше благословенное учреждение…

Кирилл. Что ты хочешь?! Ты хочешь, чтобы я ушел из дома? Я уйду. Еще что ты хочешь?

Она. Я не хочу, чтобы ты уходил из дома. Я не хочу, чтобы ты двигал своим домом, как шахматной фигурой, когда попадаешь в трудное положение, но… я также не хочу, чтобы меня унижали, чтобы обо мне смели рассказывать тупой, озверевшей от хорошего настроения клуше…

Кирилл. Перестань!

Она. Как ты мудро на меня смотришь!

Кирилл. Перестань… Ты плачешь?

Она. Ты увидишь… Ты думаешь… я поговорю… поговорю, и все будет по-старому? «Она ведь не сможет остаться одна?» Смогу! Я клянусь тебе! Мне некем, к сожалению, клясться… Но я клянусь собой… что больше ничего не будет… Ну, еще улыбнись также мудро… Ну вот, отлично, а сейчас ты увидишь. (Подошла к Подруге) Мы пересаживаемся за тот столик.

Подруга. Ты что?! Зачем они тебе нужны?

Она. Мне они нужны. Если хочешь, ты можешь уйти.

Подруга. Я хочу уйти, но я не уйду.

Она (подходя к столику Кирилла вместе с Подругой). Принимайте гостей.

Друг Димитрий (в восторге). Здоровеньки булы! Грандиозно! Обхождение! Столица! Наливаю штрафную девочкам!

Подруга (усмехнулась ). «Девочкам»!

Друг Димитрий. Тост! За что будем пить?! Как я рад! (Он в восторге. Он совершенно не замечает мрачных лиц Кирилла и нарочито скучающей Подруги ) Мой первый тост известен от Магадана до Воркуты. «За любовь, мадам!»

Она (хохочет). До чего веселый!

Друг Димитрий. Я — веселый?! Я такой веселый!

Она. Но тогда вы расскажите что-нибудь. А то Кирилл Павлович все про командировки всегда болтает.

Друг Димитрий. Мы давно знакомы с Кириллом. Мы познакомились с ним еще в те времена, когда образовали совнархозы, а площадь Ногина стала называться площадью Павших Министерств.

Ирина хохочет.

(Продолжает, ободренный ее смехом) А почему ваша подруга, я не знаю, простите, ее имени, такая мрачная?

Она. Мариша ее зовут… Маруся, или Мара… Кто как. Она — марачная, как говорит в таких случаях одна наша общая с Кириллом Павловичем знакомая. И Кирилл Павлович наш тоже не в ударе. Печален. Может быть, мы с вами, Дима, уйдем от их мрачных физиономий и потанцуем слегка?

Кирилл (торопливо ). Нам, к сожалению, пора!

Друг Димитрий. Что ты! Почему? Так весело!

Она. Конечно, «так весело», потанцуем…

Друг Димитрий (в восторге). Потанцуем! Потанцуем! (Танцует с Ириной) Я с вами глуп, как осел. Я вообще — остроумный. У меня просто сегодня перерыв… Здесь хорошо. Знаете, там все время — стройка, стройка, план. А я ж москвич. Так иногда тянет обратно. Вырываешься на какую-то неделю… надеешься…

Она (насмешливо ). Ай-яй-яй. Вы тоже становитесь мрачным. Это, видно, в воздухе здесь… (Помолчав) Мне тут не нравится. (Медленно) А вам?

Друг Димитрий. Мне тоже. (Не отрывая от нее взгляда.) А где вам нравится?

Она. А это уже ваше дело…

Друг Димитрий. Мы уедем с вами отсюда, да?.. Надо только что-то придумать.

Она. А зачем придумывать. Мы с вами — люди смелые. Попрощаемся и уедем. Или даже не так. Я попрощаюсь за вас. А вы идите вниз и ловите такси.

Димитрий в восторге исчезает.

Шустрый ! (Возвращается к столику Кирилла, Подруге) Я ухожу. Ключ. (Отдает Подруге. Кириллу) Мариша за все заплатит. У нее есть деньги. Было очень мило, спасибо за компанию! (Уходит)

Кирилл. Она сошла с ума!..

Подруга. Почему? Почему мужчина может пойти с любой женщиной, которая ему понравилась, а почему женщина не может? Мы работаем на равных. Давайте уж с этого на равных…

Кирилл вскакивает и выбегает.

Затемнение.

В раздевалке пусто. Кирилл догоняет Ирину.

Кирилл. Простите, пожалуйста!

Она. Насчет командировки?

Он. Ты никуда не пойдешь!

Она. Пойду.

Он. Не пойдешь! Он мой товарищ.

Она. Значит, не надо иметь таких товарищей.

Он. Он же ничтожество…

Она. Ну зачем же так о товарище… Все?

Он. Ты… (Бьет ее по лицу)

Она (засмеялась ). Этого можно было ожидать… от такого мерзавца…

Он. Ну еще скажи!

Она. Гад!..

Он бьет ее снова.

(Смеясь, спокойно.) Ничтожество… Подонок… (И вдруг Она начинает плакать. Она почти рыдает .)

Он. Прости… Прости меня… я виноват… Я жутко виноват… Ты права… Я люблю тебя!

Она. Все! Уже все!

Он. Так нельзя! Так не расстаются.

Она. Все…все…

Он. Ну давай, ну в последний раз, поговорим…

Она чуть успокаивается. Он хочет дотронуться до ее руки.

Она (вдруг снова яростно). Не смей!.. Да… Пусть у нас будет сегодня день расставанья… А потом ночь… А потом мы будем еще неделю вместе… А потом — весь этот ад начнется сначала…

Он. Ну в чем дело, ну скажи…

Она (плачет, тихо). Ты все убил… Быть вместе, потому что мы боимся быть одни… Это… это… недостойно; это… Он. Тише…тише…

Она. Возьми у Мариши платок… и пудреницу.

Он уходит, Она секунду раздумывает, потом убегает. Он возвращается с пудреницей.

Он (после паузы ). Ну что ж, теперь действительно все. Ну что ж, даже к лучшему!

Затемнение.

Квартира актрисы. В затемнении звонок телефона. Свет на сцене.

Актриса, очень похожа на Ирину.

Актриса (разговаривает по телефону). Алло!

Голос Ирины. Будьте любезны Нину Антоновну!

Актриса. Да!

Ирина. Это Нина Антоновна?

Актриса. А кто это?

Ирина. Вы, наверно, получили мое письмо?

Актриса. Я получаю много писем.

Ирина. Письмо, где вложена фотография. Я очень похожа там на вас…

Актриса. Да, да. Есть общее. Только я никак не поняла, что вы от меня хотите.

Молчание.

Что вы молчите?

Ирина. Я просто думаю, что я от вас хочу. Пожалуй, ничего. Просто, когда я вас вижу на экране… мне почему-то кажется, что я все о вас знаю, будто я со стороны смотрю на себя. Я почему-то уверена, что вы трудно живете… Нет, не материально. Материально, я знаю, вы живете хорошо. А вообще… Что вы молчите?

Актриса. Нет, ничего. Просто думаю.

Ирина. Я давно хотела вам позвонить, но не решалась. А сегодня мне стало вдруг так плохо…

Актриса. Так что же я все-таки могу для вас сделать?..

Ирина. Я хочу купить собаку. Придумайте ей имя…

Актриса. Лайма… У меня в детстве была собака Лайма. Она была очень добрая. Ее машина задавила в эвакуацию.

Ирина. Я так и назову. Ну… прощайте!

Актриса. А где вы работаете?

Ирина. Я — по морю. По морскому дну. Рыба… и т. д. Актриса. Да… В магазинах почему-то плохо с рыбой. Ирина. Трудный морепродукт. Портится быстро… У нее чересчур нежная кожа. В этом все дело. Счастья вам!

Гудки в трубке.

Актриса. Какие морепродукты?.. Отупела… Надо было что-то сказать… А может, не надо… Может быть, так лучше…

Затемнение.

На улице. Ирина подошла к дому. У парадного — Кирилл.

Он. Ты была — там?

Она молчит.

Ты не была там?

Она молчит.

Я так и знал. Самое страшное, пока я ждал, я понял, что я прощу тебя. Что бы ни случилось. Я прощу тебя. Я не знал, что за это можно прощать! Конечно, я сам виноват во многом… Только по правде, ты ведь не была там?

Молчание.

Знаешь, сколько я стою здесь? С тех пор, как ты ушла. Она. Это подвиг! Ты сам потрясен.

Он. Ты не была там, да?

Молчание.

Я так и понял. Я уйду к тебе. Я решил.

Она. Нет. Меня всегда будет несколько смущать обездоленная… И вообще не будет счастья. А кроме того, через два дня жизни со мной ты удавишься. Со мной трудно. Боже мой, мы с тобой дрались. Это уже совсем что-то нечеловеческое.

Он. Пойдем! Ну пойдем!

Она. Я хочу тишины. Я хочу наконец покоя! Кирилл. Ну пошли… Ну пусть… Ну в последний раз… Она. Зачем ты меня тащишь?

Кирилл. Ну пойдем. Ну поговорим… Ну так нельзя…

Она. Дикость…дикость…

Кирилл. Ну объяснимся… объяснимся…

Затемнение.

Они объяснились.

Из затемнения голос Кирилла: «Люблю тебя… люблю… Да! Да!» Музыка. Потом затихает. Видно, прошло время.

Его голос (но уже с другой интонацией ). Зажечь свет?

Она. Не надо.

Он (совсем рассудительно и спокойно). Я уйду от нее. Только давай обсудим, как это сделать.

Молчание. Смех.

Что ты смеешься? Она. Хочешь, скажу, о чем ты думаешь? Ты думаешь, как все опять осложнилось… И… молчи! Я не осуждаю, если я захочу, ты действительно ко мне уйдешь. Но я не хочу. А своей воли у тебя нет. (Вдруг раздельно.) Послушай меня. Сейчас слова значат. Ты лучше многих. Ты славно выполняешь свою работу. Но мне не на работу с тобой ходить. Мне с тобой жить. С тобою, который и не добрый и не злой, и не смелый и не трус, и не самолюбивый и не самовлюбленный, и не… Я никак не могу вспомнить, какой ты еще не… Ты — никакой! Молчи! Я не ругаюсь и не оскорбляю тебя. Поверь, я хочу объяснить все… и себе тоже. Женщина по-настоящему становится женщиной, наверное, когда она вдруг ощущает жажду покоя. Точнее… жажду нормальной женской жизни, то есть семьи, детей… Конечно, можно и от кого-нибудь. Многие так: спят, рожают детей, имеют семью, лишь бы иметь все это — все равно от кого. Моя беда в том, что я не могу так. Я не могу смириться… Ты помнишь улыбку Мадонны… Это потрясающая улыбка покоя и воли. Ее называют «улыбкой материнства». Но не оттого только, что у нее этот свет в улыбке, а потому свет, что ее материнство от того, кому она поклонялась. Это — символ. В этом гармония. Милый, я не могу иметь детей от ничтожества… а спать с человеком, от которого не хочешь детей, — это уже грех, это против природы. Поэтому мне плохо. И поэтому не надо тебе уходить от нее. И поэтому я ухожу от тебя. Вот теперь все! Милый!

Она одна. Молча сидит. Потом смеется. Потом перестает смеяться и снова сидит и молчит. Долго молчит.

Ее квартира. В квартире Подруга. Говорит радио.

Радио. Сегодня — традиционный день цирка. Красочная кавалькада проследует по улицам города…

Входит Ирина, выключает радио.

Подруга. Приползла?

Она. Ага!.. Чем занималась?

Подруга. Думала. Раздумывала, пока ты…

Она. Замолчи!

Подруга. Потом звонила по телефону. Отменила девичник. Все расстроились, особенно Клара. Ты знаешь Клару? Это манекенщица, моя знакомая, и модельер к тому же. Она прошла все размеры — от 44 до 52-го. Она как бы символ нашего короткого бабьего века. Впрочем, надо было мне их все равно пригласить, пока ты там… Молчу. Да, тебе опять звонили.

Она. Кто?

Подруга. Авантюрист.

Она. Какой авантюрист?

Подруга. А вот этого я уже не знаю, какой он… Наверное, как полагается авантюристам, он или интересный брюнет, или высокий блондин. Он сказал, что будет тебя ждать на вокзале в одиннадцать. Чего улыбаешься?

Она. Какие роскошные женские определения, я уже забыла, что есть блондины и брюнеты. Ну что ж, это хорошо. Пусть меня ждет на вокзале высокий брюнет. (Начинает собирать чемодан .)

Подруга (упрямо). Я сказала — высокими бывают блондины, а брюнеты — они интересные. Прекрати собирать чемодан, ты ведь завтра смываешься. Это блондин уезжает сегодня и все-таки ждет тебя на вокзале…

Она. Перестань пить!

Подруга. Ты ведь пила, когда тебе хотелось. Теперь моя очередь. Как осуждающе ты на меня смотришь. Ну конечно, куда нам, я ведь нежеланная, да еще и глупая; и подруги у меня все глупые, конечно, кроме тебя. Клара какая-то — модельерша. А вот с этим я не согласна. В ее работе есть философия. Что такое современная мода? Это прежде всего сдержанность, недоговоренность, отказ от чрезмерной деталировки. Почему в моде блестящие ткани? Они подчеркивают сложность, неуловимость характера современного человека. Вот если я, например, купила сапоги на твои деньги… это еще не значит, что я дрянь и ты можешь меня презирать. Это значит…

Она. Послушай…

Подруга. Что я женственна и неуловима. И все. Что ты молчишь? Что смотришь?! Вот я не люблю тебя.

Она. Перестань…

Подруга. Даже, точнее, я ненавижу тебя. Кстати, ты наверняка тоже, только ты об этом молчишь, а я нет. И вообще я все говорю тебе, что со мной происходит, а ты — фиг! У тебя ведь с типом, который в ресторане… Фиг ты мне про него когда-нибудь рассказывала. Да, ты желанная! Высокий блондин ждет в одиннадцать. Тип в ресторане — безутешен. Сама пошла… Молчу… А мой подонок даже мне не позвонил. Какая ты умная! Как ты точно сказала про меня — «нежеланная».

Она. Я прошу тебя…

Подруга. Я — дура. Я ведь о тебе все думаю. Мне всегда кажется, что однажды ты мне объяснишь что-то самое важное. Но ты занята только собой, а я как собачка вокруг тебя прыгаю. Попеть хочется. Ну спой! Спой хотя бы! Ты ведь скоро убежишь на вокзал, я по глазам вижу. Ну, бабоньки, родные мои, тише! Желанная петь будет. Пой! Пой! Пой! (Хватает гитару, начинает петь.) «Очи черные… Очи какие-то…» Пой, я сказала.

Ирина берет гитару и поет.

Навзрыд рыдаю. Рыдайте, девочки! Рыдайте на уровне лучших мировых стандартов! (Плачет) Как поет! Ну, шуруй на вокзал, тебя там ждет блондин. Я ненавижу тебя, ты — желанная!

Она. Прости меня. Я не умею с людьми. Я их часто обижаю. А потом я переживаю, но уже поздно. Ты мне очень дорога. В тебе мое детство. В детстве мир един. Он гармоничен, он еще не делится на жизнь и работу… Мы действительно — разные. Я не умею прощать, я не умею не замечать. Я невеселая.

Подруга. Да, ты особенная. А мне всюду удобно, я — калачиком, калачиком свернусь, как кошка…

Она. Не надо. Я отпугиваю людей, я знаю… И у меня, кроме тебя, никогда не будет подруг. Ты моя подруга. И я знаю, что ты прекрасная; что ты любишь меня, и я готова на колени перед тобою встать за все нехорошее, что говорила…

Подруга. Что ты… Что ты…

Она. Я уеду, далеко, и все переменится, надо только собраться с силами и уехать. Только не смей плакать, а то мы все время ревем по очереди, это уже смешно.

Подруга. Ты опоздаешь к блондину…

Она. Тсс. Сиди тихо-тихо. Мы заведем с тобой одну пластинку. (Достает пластинку.) Это когда я вышла замуж и он начал «привыкать», я ужасно хотела, чтобы он снова ревновал меня, чтобы… И купила сама себе эту пластинку, надписала на ней эпиграф из «Гранатового браслета» и послала сама себе по почте… Так хотелось, чтобы он меня ревновал, а чтобы кто-то меня безумно любил. Но он не ревновал, и никто меня не любил… Это Бетховен. Он любил… Только сиди тихо-тихо. (Ставит пластинку .)

Музыка.

«К Элизе»!.. Какая нежность. Это был толстый человек, с толстыми пальцами. А ты слышишь, какая божественная нежность… Это как ласка… Это прикосновение его губ. Он прекрасен… Это израненное человеческое сердце. Оно идет своим тайным путем через горести и слушает свою надежду… А вот его пути… Нарушена гармония: нет дома, нет семьи, только работа, только творчество! А вот взрыв! Буря! Негодование! Протест! А вот успокоение и просветленная мудрость. Слышишь, валторны: «Это моя доля». Надо просто понять свою долю и любить живущих рядом! А вот тихо-тихо — это скрипки. Это уже молитва.

Он шепчет ее своему неповоротливому своему незадачливому ангелу. Слышишь:

О, пусть будет любовь к живущим!

И ненависть к самому себе.

О, пусть будет презрение к работе, легкой и поспешной,

И ярость к своему труду!

О, пусть будет мудрость осени

И долгое солнышко лета!., и любовь…

О, пусть мы наконец станем большие!

Подруга. Иди, иди на вокзал!

Затемнение.

На вокзале. Перрон. На перроне у автомата с газированной водой стоит человек: он в костюме клоуна, лицо его вымазано белилами и рыжий парик. Входит Ирина.

Она. А где здесь поезд в одиннадцать?

Клоун. Поезд в одиннадцать ушел. (Пьет газировку.) Что вы так на меня смотрите? Я отстал от красочной кавалькады. Я устал. Я пью газировку. Если ты клоун, то и газировку выпить нельзя…

Она. Здесь стоял высокий блондин…

Клоун. Да, он стоял. Он был тревожен. Он был печален. Он даже подарил мне три копейки. Но прогудел поезд, и он уехал. Я пью газировку на его три копейки. Можно сказать, что стакан хранит тепло его рук.

Она (засмеялась ). Высокий блондин уехал.

Клоун. Уехал. О, поезда, которые идут в неизвестность! О, корабли, которые плывут в никуда! Вы будете плакать?

Она. Навряд ли.

Клоун. Но вам хочется плакать?

Она. Очень.

Клоун. Я поплачу за вас. Я — клоун, мне все можно. Я могу плакать, могу хохотать. Даже могу быть рыжим, и никто не удивится. Очень удобно. Я все могу! (Плачет) Так достаточно?

Она. Нет.

Клоун (рыдает ). Подходяще?

Она. Маловато.

Клоун. Больше я не умею, я все-таки мужчина.

Она. Откуда я вас знаю?

Клоун. Вы меня не знаете. Это так кажется. Клоуны все похожи друг на друга. И вообще, когда встречают клоуна, вспоминают о детстве.

Она. Да, да, конечно, я вас видела в детстве. Как же я могла вас забыть?! Я все вспомнила. Вы мне приснились однажды. Вы шли впереди и играли на дудочке. А я бежала сзади по теплым лужам. И мне было хорошо…

Клоун. Вам будет хорошо. Я вынимаю дудочку.

Она. У вас она есть?

Клоун. Клоун не может ходить без дудочки. Это неприлично… Я буду играть, а вы идите за мной.

Она. Куда мы идем?

Клоун (не оборачиваясь). И шепчите, как в детстве, перед сном, когда верят, что все исполнится завтра.

Она. Какое высокое небо, и голос дальней птицы… Куда мы идем?

Клоун. Зеленая трава… Все зелено. Исполнится, что шепчется, что шепчется — исполнится… Вы не шепчете… Шепчите, ну, шепчите! (Играет на дудочке, а она идет за ним и шепчет свою молитву)

Занавес.

Content

Эдвард Радзинский
Чуть-чуть о женщине

Часть первая

Часть вторая