Эдвард Радзинский

Приятная женщина с цветком и окнами на север

Часть первая

Она в комнате — безумно хохочет, в дверь бешено колотят.

Мужской голос (из-за двери). Открой дверь! Дверь открой!

Она (заливаясь нарочитым смехом). Ха-ха-ха! Ну подохнуть! Ей — двадцать два, а рядом — ты! Апокин, я умираю! (Хохочет)

Голос. Царапай меня! Царапай!

Она. Ты — с плешивой рожей, и рядом двадцатидвухлетняя куропатка! Смертельный номер! Люди на улицах будут валяться от смеха… Ой, держите меня, надорву животик.

Голос. Царапай, царапай! (Стучит в дверь) Открой дверь!

Она. Прямо разбежалась! Меня не каждый день бросают. Перед таким объяснением надо щечки подкрасить, глазки подвести. Мне ведь не двадцать два года, как твоей вертлявой сучке. Мне приукраситься надо! Я вон вельветовые брюки новые надеть хотела. (Покатываясь со смеха) А влезть не могу! Они мне только-только. Надо завтра на работе меня на стол положить и нажать.

Голос. Дверь! Дверь открой!

Она. Зачем?

Голос. То есть, как — зачем? Я принес личные вещи! Цветок твой любимый герань! И еще там кое-что…

Она (вновь припадок смеха). Ха-ха-ха! Апокин, у тебя ведь печень! Тебе диетический обед готовить надо! Ой, держите меня! Хорошо, что брюки не надела — в них смеяться нельзя!.. Хо-хо-хо! Апокин, я когда к тебе иду на свидание, за мной бегут собаки со всего района. Потому что я иду к любимому — с судками с диетическим обедом. Твоя тетерка в двадцать два года тоже к тебе с судками потопает?

Голос. Царапай, царапай меня.

Она. Хи-хи-хи! Хо-хо-хо.

Голос. Аэлита, ты пьяная, я чувствую!

Она (сухо). Есть из-за чего. Да мне плевать на тебя. Живи хоть с сенокосилкой. Мне просто обидно. Я пять лет валандалась с тобой. Кто ты мне был? Муж? Ты со мной не расписался. Любовник? Ага, раз в год по обещанию, после дождичка в четверг. У тебя ведь все время — печень. Родственник — вот ты кто! Мой родственник Апокин. (Крушит мебель .)

Голос. Аэлита! Истеричка, открой дверь! Мне передать надо!

Она. У двери положь.

Чашка летит в стену.

И мотай отсюда, родственник! Вали к своей цесарке!

Голос. Не могу! Я семьсот пятьдесят рублей принес, которые ты на телевизор «Рубин» собрала. Не могу я их оставить у двери.

Она (выкрикивая). Он не может! Родственник! Дядя! Он — честный дядя. «Мой дядя самых честных правил» — Пушкин так написал. И у Лермонтова между прочим тоже есть про дядю: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…» Слушай, Апокин, почему у них сплошные дяди? Знаешь, Апокин, я сейчас поняла, что мне обидно. Я пять лет жила с человеком, который, в общем-то, не в моем вкусе… И он же меня бросил. (Молча открывает задвижку на двери)

Апокин врывается — и с размаху падает на пол. Потом поднимается, в изумлении смотрит на нее.

Что уставился?

Апокин. Какая у тебя прическа?

Она. Да, вот такая у меня прическа.

Апокин. Значит, и прическу себе соорудила… как у этой актрисы.

Она. Как у нее соорудила. Еще что спросишь, родственник, Пушкин-дядя?

Апокин. Лыжи твои у меня на балконе стоят. Когда захочешь — возьмешь. Семьсот пятьдесят рублей вот — кладу, (Пересчитывает .) и цветок я принес твой — герань. (Ставит горшок с цветком)

Она. Руки прочь от цветка. (Хватает цветок, нежно прижимает к груди) Геранька… цветик… цветонька любимая…

Апокин. Ишь, голосом нежным замурлыкала… Ну как эта актриса! Даже в голосе ей подражаешь… Даже брюки вельветовые купила, как у нее в фильме. Тьфу, дурища! Ну помешалась баба! Добро молодая была бы! Пойми, эти брюки на ней — одно, а на твоей заднице…

Она. Ты что же нагличаешь, Апокин? Ты кто такой есть, чтобы меня учить? Что замолчал? Как твоя фамилия? Ты что не отвечаешь? (Истерически) А ну — ты кто такой? Апокин. То есть как?

Она. То есть так! Документ на стол! Живо!

Апокин. Ты пьяная?

Она. Документ предъяви! Рейду нас! Сукиных детей выявляем! Тараканов морим! (Хватает Апокина за волосы) Ты кто? Кто ты?

Апокин. С ума сошла??? Я… Апокин.

Она. Ты — Гитлер, который сделал пластическую операцию. (Тихо-тихо ,) Уходи, ладно?

Апокин уходит, почти убегает. она медленно расставляет стулья, подметает осколки. звонок телефона.

Женский голос. Герасимова, ты?

Она (устало). Я…

Голос. Шевчук Лида с завкома. Как самочувствие?

Она. Нормальное, не жалуюсь.

Голос. А вообще?

Она. Тоже хорошо.

Голос. Что звоню. Новый год — на носу. Мы списки новогодних бригад составляем — подшефных детей поздравлять. Ты — как, не против?

Она. Я, слава богу, пять лет езжу Снегуркой к подшефным — отказов вроде от меня не слыхали.

Голос. В этом году, Герасимова, нюанс: от посылки мужчин дедами морозами решено воздержаться. Не оправдала себя эта практика.

Она. А я всегда говорю: надо от них, врагов, совсем избавляться. В прошлом году, например, в нашей бригаде были: Родионова, секретарша — Зайцем ее послали, я — Снегуркой… И Локотко, грузчик, — Дедом Морозом. Ну все ведут себя как люди. А Локотко в первую квартиру зашел — и сразу шарит глазами: где хозяин? Ну хозяин тут как тут — такой же оказался нахалюга! Удалились они на кухню, пока мы детям подарки вручали. До третьей квартиры Локотко уже глаза налил: бабку-лифтершу за пионера принял и все подарок ей вручить хотел! Стыд-позор!

Голос. Все так, Герасимова! К большому сожалению! И решили мы на завкоме эксперимент: послать в этом году дедами морозами женщин. Поэтому все женщины, которые давно ездят в новогодних бригадах… это ты в первую очередь, потом Родионова, Гуслицер — вас назначаем дедами морозами. А вам уже придадим снегурочек, зайцев, волшебников-космонавтычей. Ты как на это смотришь? Она. Положительно.

Голос. Только басом научись разговаривать. Ну ты в хоре поешь! Ты вон на эту актрису похожая — я думаю, бас освоишь! А теперь скажу тебе новость, для тебя интересную: ты у нас пятый год ездишь в бригадах, слышишь меня?

Она. Не глухая.

Голос. И решили мы как-то тебя отметить: ты телевизор «Рубин» с сенсорным управлением достать хотела? (Зашептала .) Слышь меня? На подшефном есть лимиты, поняла? С ними уже договоренность есть: продадут тебе! «Огонек» новогодний будешь по «Рубину» глядеть. Лады? Учись басом разговаривать. До скорого.

Она (повесила трубку). Басом, ишь ты! (И вдруг запела тоненьким голоском частушку .)

Я девчонка косопуза, у меня косое пузо.

Но хоть пузо на боку, я любого завлеку.

(Пританцовывает .) Эх! Эх! (Остановилась .) Гитлер! Ну точно Адольф Гитлер!

Вагон скорого поезда. Купе на двоих. Она входит в купе, швыряет узел с шубой Деда Мороза на полку. Потом вынимает сумочку, пересчитывает деньги.

Она. Ничего… Вместо тебя, Апоша, я телевизор поставлю — пользы будет больше. Я сто таких родственников, Пушкиных-дядей на один телевизор сменяю! Тыщу! Ух, Апокин! Адольф! (Грозит невидимому Апокину, кричит .) Сукин ты сын! Гитлер!

Дверь открывается, входит мужчина — пожилой, элегантный, с легкой сединой.

(Захлопывая поспешно сумочку) Ой, простите ради бога. Это я не вам!

Он. Ничего-ничего. (Глядит на сверток с шубой на своей полке, хочет переложить на верхнюю полку)

Она (торопливо ). Я сейчас сама уберу.

Он. Что вы! Женщина ничего не должна делать сама в присутствии мужчины. (Поднимает сверток .) Не бьется?

Она. Да чего уж — все разбили. (Засмеялась .) Нет, это мой театральный костюм.

Он элегантно забрасывает сверток на полку, а она в это время быстро прячет сумочку с деньгами под подушку.

Он. Позволите сесть?

Она. А чего вы спрашиваете? Это ведь ваша полка.

Он. Просто положено спрашивать, когда мужчина хочет сесть в присутствии женщины… Я позволю задать нескромный вопрос: кого вы собираетесь представлять в этом костюме?

Она. Деда Мороза.

Он. Вы не сочтете меня чересчур навязчивым, коли я еще задам вопрос: где вы снимаетесь? Я простой смертный, и мне, естественно, очень интересно.

Она (счастливо ). Я вас не понимаю.

Он. И я тоже не понимаю: неужели вам не могли дать отдельное купе? Такая актриса известная…

Она (даже задохнулась от восторга). Так вы подумали?.. Нет, вы это серьезно?!

Он (улыбаясь ). Что вы! Вы всего лишь на нее похожи — ведь так?

Она. Да, я на нее немного похожа — так говорят.

Он. И голос похож, и лицо, и прическа, да? (Мягко) Я вас понимаю, как вы устали от всех этих автографов, все время на вас глазеют, будто в зоопарке… как вам хочется оградить свое право на обычную жизнь.

Она. Значит, вы серьезно?! (Даже задохнулась совсем счастливо .) Послушайте, вы не сумасшедший?

Он. Учтите: все сумасшедшие — всегда сумасшедшие в свою пользу. У нас на Украине так говорят: «Нема сумасшедших, которые свои стекла бьют, — все чужие».

Она (потерявшись от счастья). Очки наденьте!.. Я — не она, правда!

Он. А что такое правда? Строка Горация: «Быстро стареют в страданьях для смерти рожденные люди». Впрочем, мы с вами сейчас выясним эту самую правду — хотите?

Она. Я не поняла.

Он. Это простого проще: сейчас я задам вам несколько вопросов. И вы на них ответите — за нее в воображении… Ведь вы не она?

Она. Не она я, не она!

Он. И за себя в реальности. Идет?

Она. Послушайте, какой же вы веселый человек! Просто прелесть. Я сейчас была в таком подавленном настроении, жить не хотелось. А вы меня так развеселили.

Он. Вопрос первый. Как по-вашему: вы… то есть она — счастливы?

Она. Знаете, я хожу в кино на все ее фильмы, и мне что нравится? Она играет веселые фильмы, а сразу видно, что человек она — грустный.

Он. Значит, она — нет. Про вас я не спрашиваю. Итак, вы обе — нет.

Она. А почему вы про меня не спрашиваете? Это так заметно?

Он. Вы хотите возразить или перейдем к следующему вопросу?

Она (вздохнув). Перейдем.

Он. Вопрос второй. Вы замужем?

Она. Ну как бы это сказать: меня, одним словом, бросили… (Спохватившись .) Нет, это я его бросила… (Вздохнув .) Нет, пожалуй, он — меня… (Темпераментно .) Просто мне обидно, что меня бросил человек, который вообще-то был не в моем вкусе. (Вздохнув) Нет, он был в моем вкусе… (Нежно) Такой плохонький-плохонький.

Он. Значит, вы — не замужем? А она?

Она (таинственно). Я слыхала, сейчас… тоже — нет!

Он. Что ни ответ — совпадение. Что нам делать с этой правдой?

Она. Ну я не знаю! Ну я не она!.. (Счастливо) Ну честное слово…

Он. Ну конечно, конечно… Мы просто с вами дурачимся… Говорят, вы… то есть, простите, она… едет на кинофестиваль в Канны?

Она. Вот!.. Это — она! А я еду к подшефным — Дедом Морозом!

Он. Ну мы с вами играем, не так ли… Так что давайте вообразим, что вы, то есть она, приехали вместо подшефных на этот самый Каннский фестиваль. Вообразили?

Она. Вообразила.

Он. И в вас там безумно влюбился какой-нибудь знаменитый Сорди, допустим… Нет, Сорди — это комик. Бельмондо — вот кто в вас влюбился.

Она. Может, Сорди лучше? Бельмондо в меня не влюбится… А Сорди — он такой смешной, симпатичный, как малыш Карлсон.

Он. Бельмондо! И никаких гвоздей.

Она. Какой же вы весельчак — ну просто прелесть.

Он. И Бельмондо говорит: «Прошу вашу руку и сердце…» И что же вы… то есть, конечно, она… ему ответите?

Она. Я отвечу так: «Знаете, Бельмондо, это как-то даже неудобно, мы совсем не знаем друг дружку. А во-вторых, и это главное, вы, простите, мне не нравитесь… Вы, конечно, как говорится, «мужчина знойный», но немного, простите, нахальный… А я скромных люблю…»

Он. Как?! Бельмондо вам не нравится?!

Она вздыхает.

А кто же тогда вам нравится?

Она (снова вздохнув). Апокин.

Он. Кто?!

Она. Нутам был один тип, вы не знаете.

Он. Но Бельмондо не уступает! «Послушайте, говорит, я вас люблю безумно! Я не привык к отказам. Я возьму вас приступом, как мушкетер! У меня шикарный дом в этих самых Каннах! С бассейном! Как говорится в сказках Андерсена: «Мы будем жить в нем долго-долго и умрем в один день».

Она (проникновенно ). Я на это отвечу: «Бельмондо, поймите. Я вон Апокину это же говорила: если мне человек не нравится — ничего у меня не получится. Я или зачахну, или, хуже, напьюсь с горя и утону в вашем бассейне».

Он. «Ну что ж, не судьба», — отвечает Бельмондо. Тогда разрешите попросить автограф… на память о нашей встрече. (Протягиваетлистоки авторучку) Я буду показывать его на работе.

Она величественно подписывает.

Ах, какая царственность, какая женская томность.

Она. Да ну вас! Надоело! Глупость какая — то! (Раздраженно) Не она — я! (Почти кричит) Понятно?

Он. Ну, конечно, вы — не она. Что я — идиот, что ли? Вам просто нравится походить на нее! Вы чуть с ума не сошли от счастья, да?

Долгое молчание.

Она. Зачем вы это сделали?

Он. Чтобы вы поняли, как это просто — стать повелительницей, то есть женщиной. Я вошел в купе — вы сидели несчастная, жалкая… Все ваши движения были поспешны, суетливы… Если бы вы видели, как испуганно спрятали вы сумочку… Будь я вором, я сразу бы сообразил — там у вас деньги, и немалые. (Лукаво засмеялся .)

Она неловко, принужденно подхватила его смех.

Но вот я начал игру — и как скоро вы преобразились. Вы стали королевой! О, если бы вы видели царственную величавость, с которой вы подписали смятую бумажку… И это чудо сотворил не я. Нет! Мое восхищение вами. (Проникновенно .) Запомните: женщина всегда держит перед собой зеркало — это глаза мужчины. Если в этих глазах: как ты красива, как ты умна — она тотчас становится красивой и умной… А теперь рассказывайте мне все-все. (Добро, отечески .) Все-все-все.

Она. Какой вы положительный человек. Мне действительно хочется вам все рассказать. Глаза у вас — отзывчивые. Сегодня ровно пять лет, как я познакомилась с этим типом… ну, с Апокиным. Я тогда тоже в новогодней бригаде участвовала — только Снегурочкой. А Дедом Морозом у нас был Локотко, грузчик. А Апокин был Дедом Морозом в первой бригаде, а Снегурочкой у него Гуслицер была, из кадров. Ну, наш Дед Мороз — Локотко сразу глаза налил, и Апокин пришел к нему помогать бороду снимать. Так он мне сразу понравился. Скромный. И спрашивает меня застенчиво: «Как тебя зовут?» А я отвечаю: «Как мама назвала». А сама умираю хочу познакомиться, но женская гордость, сами понимаете… А его Снегурочка — Гуслицер, вижу, суетится: волосы ему поправляет, то да сё. А когда мне человек нравится, я ревнивая по-страшному, — ну просто войной иду! И говорю я Апокину сама: «Я сейчас шубу Снегуркину пойду сдавать в костюмерную, подождите меня — и вместе обратно поедем…» Ну Гуслицер просто померла от моей наглости. Но я свое везение знаю; если мне хочется, чтобы человек меня дождался, наверняка что-то произойдет — и не дождется… Теперь отгадайте, что я сделала, чтобы он дождался! Ну? Слабо?!

Он. Слабо!

Она (хитро). Я ему сумочку свою с документами подержать дала, представляете? Ну не уйдет же он с моей сумочкой? Гуслицер просто в отпаде! А я переодеваюсь и говорю себе: «Все! Аэлита, ты потеряла лицо…» Знаете, я когда влюбляюсь — будто в облаке хожу. И все вижу, как из этого облака… Мне даже один человек, он хорошо ко мне относился… всегда говорил: «Аэлита, не приставай к мужчинам!» (Страстно) Потому что, когда мне человек нравится — такая темпераментная становлюсь. Ужас! (Остановилась .) Кстати, Аэлитой меня мать назвала… Она, когда я появиться должна была, кино одно старо-старое посмотрела… И там героиню звали Аэлита. Она — марсианка была… Красивое имя?

Он (проникновенно). Очень! Очень!

Она. Ну вот! Короче, Апокин с моей сумочкой дождался меня тогда… на мое несчастье… Что-то я все болтаю, болтаю, жалуюсь, жалуюсь. Просто глаза у вас положительные.

Он. Вы позволите мне… только не сочтите, ради бога, за навязчивость — попросить вас принять мое почтительное приглашение отужинать со мной в вагоне-ресторане.

Она. Ой, как мне нравится, когда вы так говорите! Ну, вежливо — просто кино про прежнюю жизнь. Только я, к сожалению, — пас. Нельзя мне на ночь. Итак в вельветовые брюки не влезаю. Загадка: ем мало, нервничаю много — и все равно толстею. Кость, видать, широкая.

Он. И опять же: не сочтите за назойливость или настырность, но я вынужден повторить свое приглашение.

(Лукаво) Вы мне пожаловались, ведь так? А теперь мне хочется посидеть с вами за бокалом доброго вина — немного тоже… пожаловаться. (Чуть резко, по-мужски .) Ну, пойдете со мной в ресторан?

Она. Ну конечно, пойду, вы сами знаете.

Он. Тогда я попрошу вас удалиться на время, я облачусь во фрак по сему торжественному случаю.

Она (хохочет). «Во фрак», ну вы скажете! Какой веселый. Просто… (Только махнула рукой и встала.)

Он (лукаво). Сумочку из-под подушки не забудьте, а то пропадет… (Засмеялся)

Она тоже засмеялась его шутке, погрозила ему и вышла из купе. Он быстро, бесшумно вынимает из-под подушки ее сумочку, раскрывает, ловко ощупывает содержимое, усмехнувшись, защелкивает и кладет обратно под подушку. Потом раскрывает свой чемодан и вынимает оттуда форму генерала, переодевается. Кричит: «Аэлита! Заходите!». Она входит. И, ахнув, в восторге глядит на него.

Она. Ну надо же! Я сразу поняла, что вы человек особенный. А погоны у вас какие… интересные…

Он (с достоинством). Это — техническая служба. Генерал — это ведь звание… А по профессии я — ученый…

Она. Как? Вы еще и ученый! Ну дела! А меня только что за вас, товарищ генерал-ученый, проводница обхамила! Я стою в коридоре, а она подходит и говорит: «Гражданочка, у вас в купе — мужчина, я вас могу перевесть в купе к женщине…» «А зачем, отвечаю, я не просила, я могу и в своем ехать». А она будто про себя и говорит мне: «Я, например, с незнакомым мужчиной одна на ночь ни за что не осталась бы». Представляете? «Вот вы, говорю, и не оставайтесь. А я в себе уверена, мне бояться за себя нечего!»

Он. По-моему, здорово ответили.

Она. Да, я, когда надо, такая хабалка, так пущу «вдоль по Питерской…» Вообще я в этом купе очутилась, потому что других билетов не было. Оно такое дорогое. Наших всех на автобусе повезли до места, а я по дороге мать в деревне навестить хочу. Купила я этот билет и, конечно, мучаюсь. Ну, думаю, — ехать ночью, а с моим везением наверняка какой-нибудь подонок, простите за выражение, попадется. Ко мне обычно такая шваль пристает! И вот надо же — генерал! Нет, сегодняшний день у меня со знаком «плюс».

Он. Ну, двинулись?

Она. Пожалуй, шапку сниму… Нет, пожалуй, не буду. А то у меня волосы сегодня — полуфабрикат… Нет, пожалуй, сниму… Нет, не буду. Женщине, говорят, ведь можно в шапке?

Он. Женщине все можно — запомните!

Она. Сейчас мы мимо проводницы пойдем — она просто скончается от зависти… Кстати, товарищ генерал-ученый, я ведь до сих пор не знаю, как вас зовут. Хотя, конечно, можно остаться на местоимениях: он и она. (Округлив глаза) Таинственно…

Он. Ради бога, простите. Это моя вина. Старею. (Представляясь .) Андрей Андреевич.

Она. Очень приятно… А я, значит, Аэлита… Аэлита Ивановна.

В вагоне-ресторане. Генерал и Аэлита. Официант, высокий, белокурый, молча накрывает на стол.

Значит, вы генерал. А я самый что ни на есть обычный товарищ. Работаю на химкомбинате. Разочарованы?

Он. Почему, это очень нужное дело.

Она. Дело-то, конечно, нужное. Только у меня работа там скромная. Я накладные оформляю… Мы спирт отпускаем предприятиям.

Он. Спирт оформляете? (Усмехнулся, задумался .)

Она. Ну вот! Вы наверняка в душе улыбаетесь! Не работа — сплошной анекдот. Кому расскажешь — сразу шутки… А наши грузчики… (Хохочет, вдруг вспомнила .) Скажите, очень смешно, что я стараюсь быть похожей на эту актрису… Мне Апокин… ну этот тип…

Он. Которого вы бросили.

Она. Который меня бросил… «Ты, говорит, обезьяна, над тобой все смеются». А если она мне нравится, я ее люблю. Разве можно над любовью смеяться?

Он (негодующе ). Никогда!

Она. Вы только не подумайте… Знаете, все девочки хотят стать актрисами — я не хотела. Я хотела стать дворником. Да, так мне нравилось наш сад подметать: листья шуршат шур-шур! А потом я как-то кино с ней посмотрела!.. Даже в самодеятельность из-за нее определилась, а потом в хор. А когда я еще была помоложе — я ей на все премьеры цветы таскала. И вот, представляете, однажды денег у меня нет, а у нее — премьера. И все равно — цветы достала. Страшно сказать, где взяла. Вовек не отгадаете! На спор.

Он. Тоже мне бином Ньютона. Пошли на кладбище и забрали цветы с могилы.

Она. Потряска! Нет, как вы все понимаете! Но я их потом в получку положила обратно! Но что ж это я все болтаю. Я иногда такая активная становлюсь! Давайте лучше вы о себе расскажите.

Он (скромно). Ну, я доктор технических наук.

Она (восторженно). Технических!

Он (столь же скромно). Профессор.

Она. Профессор!!!

Он. И еще…

Она. Как — еще?!

Он (совсем скромно). Почетный доктор Кембриджского университета. Это в Англии — прелестный городок, не бывали?

Она. Не приходилось.

Он. Если, конечно, вам интересно, я расскажу про церемонию посвящения в доктора в Кембридже.

Она. Ну конечно, интересно. Ну какже это может быть неинтересно — про церемонию…

Он. Туда съезжаются все знаменитости. Со всей Англии. Даже королева приезжает.

Она. Вот на кого я хотела бы посмотреть — на королеву.

Он. Ничего особенного, женщина какженщина. Только на голове — корона.

Она. Замужем?

Он. Кто?

Она. Королева.

Он. Да… За королем. (Поспешно) И вот вручает она мне почетный диплом с серебряным тиснением, орлами. И мантию.

Она. «Мантия». Слово какое… благородное. А она из чего пошита? Ничего, что я любопытничаю?

Он. Ради бога. Из шелка, а воротник — норка.

Она. Со вкусом. Интересная у вас жизнь.

Он. Только кажется. (Устало) Ну стал я доктором в Кембридже. Стану академиком. А дальше?

Она сочувственно кивает.

Самое страшное в жизни — это когда ты достиг, когда нечего искать, а это смерть.

Она горестно вздыхает.

В войну напряжение было какое, а инфаркты были редкость. Почему? Потому что инфаркты не от стресса, как считают, а от скуки!.. Поэтому я решил: начать все сначала… Она (захлопала в ладоши). Потряска!

Он. Да. Что я выносил с наших бесконечных заседаний, научных президиумов? Полный мочевой пузырь, простите за выражение! И я бросил свой академический НИИ, вот поступил в оборонную промышленность. Там и говорильни любимой нашей поменьше.

Она. Да-да… Ведь как? Собрание идет, а мы, спим, спим…

Официант (подходит). Ресторан закрывается, товарищи. (Кладет счет) Позвольте расплату.

Они вернулись в купе.

Он. Вы — прекрасная женщина. Как много занятий у прекрасной женщины! (Как стихи) Она должна: родить ребенка, растить ребенка, встречать знакомых, болтать с ними, готовить еду, доставать еду, любить мужа, не любить мужа, плакать в свой день рождения, надеяться в пятницу, что в понедельник у нее начнется новая жизнь, и главное — слушать капли дождя и ждать, ждать чего-то и надеяться, привыкая ждать и надеяться каждый день, как привыкают чистить зубы по утрам… Она. Как вы хорошо говорите, просто до слез. Жаль, знаете, что у меня нет ребенка… Теперь бездетные собак заводят… Я тоже хотела собаку… даже кошку хотела… потом на хомячка была согласна. Но условия не позволили: соседи возражают. Я ведь подселенец. Кроме меня в квартире — еще одна семья, молодожены. Отгадайте, что я сделала? Никогда вам не догадаться, на спор? (Проникновенно) Цвет себе завела…

Он изумленно глядит на нее.

Ну, цветок, герань… И повезло: совершенно живой оказался цветок!.. И умный такой… Только вот у меня комната на северную сторону. Выгуливать его приходится.

Он. Чего?

Она. Ну на улицу цвет выношу — на лавочку. Чтобы он солнце видел… Выгуливаю. Ох, опять заболталась…

Ну ладно, я пойду, а вы тут укладывайтесь, час поздний. (Вышла из купе)

Он быстро вынимает из ее сумки газетный сверток с деньгами, ловко разворачивает и вместо денег засовывает в газету бумагу; этот новый сверток прячет обратно в ее сумочку, а деньги в свой чемодан. Потом неторопливо раздевается, ложится и гасит свет; горит только ночник.

Он (кричит). Входите!

Она (входит). Ночник оставить?

Он. Лучше выключить. А то не засну… для меня сон — это проблема. Вам не понять, у нас разные возрастные категории.

Она (вздохнув). Тоже плохо сплю. (Выключает ночник)

Он. Сядьте около меня.

Она (охрипнув). Не надо… Мне тогда утром будет совсем плохо. Я устала — мордой об стол.

Он (благодарно ). Есть мужчины, которые знакомятся с несчастными женщинами и умудряются сделать их еще несчастнее. Я к ним не принадлежу. Спокойной ночи.

Она. Вы действительно все-все понимаете. Спасибо вам. Когда ваша станция?

Он. В пять тринадцать. Спать почти ничего не осталось.

Она. Вас будут встречать?

Он. Вы хотите спросить, женат ли я? Да. Счастлив? Нет. Хотя здесь нет выхода. Был такой философ Сократ. Его спросили: «Что лучше: быть женатым или холостым?» Он ответил: «Что бы вы ни избрали — вам все равно придется раскаиваться».

Она (помолчав). У меня так никогда не было… В жизни… Знаете, если я вам адрес свой запишу… Вдруг у вас случится свободное время и вы мне черкнете: «Так и так — все в ажуре», как говорят у нас на химкомбинате, выписывая спирт… Знаете, я вам скажу сейчас одну вещь — только не обижайтесь. (С чувством .) Вы тоже не очень счастливый? Правда?

Он. Ну а дальше?

Она. Нет, вы ответьте.

Он. Допустим.

Она (восторженно ). Если только можно, я так хотела бы вам помочь. Вы не представляете, что вы для меня сегодня сделали. Я и не думала, что такое в жизни бывает. Ну скажите. Ну я все равно не отстану. Ну что у вас случилось?

Он. Мои трудности, Аэлита, чисто генеральские…

Она. Скажите! Скажите!

Он. Аэлита, не приставай к мужчинам…

Она. Не отстану, не отстану…

Он. Ну однажды я был излишне доверчив. И один гражданин, попросту говоря, меня надул. Вышла некрасивая история. И сейчас я должен очень большую сумму. (Горько .) Но потерять деньги куда легче, чем их найти… (Замолчал)

Она. Как?! Вам?! Такому заслуженному человеку не одолжили ваши друзья?

Он (совсем горько). Вероятно, это слишком большая сумма, даже для друзей. Генеральско-кембриджская сумма. А все вместе это се ля ви, как говорят трудящиеся. Давайте спать. Спокойной ночи.

Она. Ну сколько? Сколько вы должны?

Он (сухо, показывая, что разговор исчерпан). Вы очень милая. Возможно даже, что вы — «моя милая», которую я несколько поздно встретил. Спокойной ночи.

Она (после паузы). Вы не спите?

Он. Сплю.

Она. Я больше не буду надоедать. Только дайте честное слово — разбудить меня утром. Хочу попрощаться с вами.

Рассвет. Он лихорадочно, бесшумно собирается, укладывает в чемодан форму, надевает гражданский костюм.

Она (вскакивает на постели). Боже мой! Чуть не проспала! Сколько сейчас?!

Он. Через десять минут станция.

Она. Какой вы странный… Я вас теперь без формы не представляю. (Лукаво) А вы хотели уйти не попрощавшись — не вышло, товарищ генерал-ученый. (Торжественно. ) Значит, так: я не спала полночи и решила вас попросить об одной вещи. Только не бойтесь, эта просьба вас не затруднит.

Он. Я не боюсь.

Она. Понимаете, у меня с собой есть деньги на телевизор — семьсот семьдесят рублей. Я все равно не куплю этот телевизор. Потому что с моим везением или телевизора не будет, или бракованный попадется. Я понимаю, что для вас мои деньги — капля в море, но…

Он. Да вы что?!

Она. Но все-таки лучше, чем ничего. И вообще — я не смогу смотреть в этот телевизор! Я все время буду думать про вас! У вас был такой голос! С таким голосом жить нельзя! (И она решительно раскрывает сумку; вынимает газетный сверток)

Он. Вы… вы сошли с ума.

Она. А почему? Я даю вам взаймы, на неопределенное время. Вы оставите мне свой адрес… (Протягивает ему сверток .) Сосчитайте!

Он. Нет, нет… я не могу. (В замешательстве хватает сверток и пытается засунуть обратно в ее сумку)

Они борются.

Она. Я вас прошу!

Он. Нет, ни за что!

Она. Я на вас обижусь!.. Сосчитайте.

Он. Нет!

Она. Ну почему вы не хотите?

Он. Не хочу — и все тут… Это мое право… (Пытается засунуть сверток обратно в ее сумку)

Она. Тогда я сейчас вышвырну их в окно. (Начинает разворачивать сверток)

Он (торопливо вырывает сверток). Ну хорошо! (Поспешно) Я возьму.

Она. Сосчитайте!

Он (благородно). Как вам не стыдно, вы меня… обижаете! (Засовывает сверток в чемодан, отдышавшись и немного успокоившись) Но это… это… дико…

Она. Почему? Люди должны помогать друг другу. (Пишет) Вот вам мой адрес. (Лукаво) Теперь вы мне просто обязаны написать… А может, даже приедете! Хитрая?

Он. Можно вас поцеловать?

Она сама его целует. Они бесконечно целуются…

Она (глухо). Хорошо, что вы… сходите…

Он. Милая вы моя… Только можно вас попросить?

Она. Я знаю… Я не выйду из вагона. Но, когда проходить мимо окна будете — махните… Я буду знать, что вы обо мне подумали.

Стук колес затихает — поезд остановился.

Он. До свидания. Она. До свидания… До свидания… Может, и сбудется… свиданье.

В тишине стук в дверь.

Он (тревожно). Кто? Голос. Откройте, пожалуйста… Это из ресторана…

Она открывает. На пороге — официант.

Комната в вокзале. Она и Инспектор угрозыска (это — официант из поезда).

Инспектор (Аэлите). Фамилия, имя, отчество.

Она. Герасимова Аэлита Ивановна.

Инспектор. Где работаете?

Она. На химкомбинате, диспетчером.

Инспектор. Вам знаком этот гражданин?

Она. Сами знаете, вместе ехали.

Инспектор. Как он с вами познакомился, как представился?

Она. Обычно… Сказал, что зовут Андрей Андреевич.

Инспектор. Я думаю, это он потом сказал. А вначале представился не совсем обычно: генерал-майор, доктор технических наук, профессор, почетный доктор, иногда Кембриджского… иногда Оксфордского университета… Кем он был в этот раз?

Она (тихо). Кембриджского, кажется.

Инспектор. Ну а теперь давайте я его вам представлю: этот гражданин, без определенных занятий, трижды судимый за мошенничество, обычно заводит знакомства с женщинами в самолетах, поездах, на курортах, в гостиницах — так сказать, на суше, на море и в воздухе — и вступает с ними в связи…

Он (дотоле молчавший). Простите, гражданин инспектор, вынужден вас прервать, ибо хочу решительно вам возразить. (Интимным, но громким шепотом .) Ни в какие связи с женщинами в общеупотребительном понимании этого слова я не вступал и вступать не могу. По причине телесной травмы, которую перенес в детстве, о чем имею соответствующий медицинский документ. (Мощно, громко .) А вступал я с ними только в духовные связи. В то время как обычные мужчины предлагают женщине лишь поспешную и грубую физическую близость — я могу предложить своим знакомым… только… только мудрость, накопленную годами, только нежность, основанную на преклонении перед слабым полом, — то есть? То есть, повторяю, — связь духовную.

Инспектор. Закончил?

Он. Именно. Простите.

Инспектор. Итак, этот гражданин, именуемый в просторечии брачный аферист…

Он. В конце концов, и Дон Жуан — всего лишь брачный аферист, вновь простите.

Инспектор. А зовут этого нагловатого Дон Жуана — Скамейкин Василий Иванович, который при знакомстве себя именует — Андрей Андреевич.

Он. Согласитесь, не может же Дон Жуан называться Васей! Андрей Андреевич — это, если хотите, мой псевдоним. Я имею право на псевдоним как все художники. А я к таковым себя причисляю, ибо имею дело с самым тонким, нежным на свете — с женской душой…

Инспектор. Результатом «художеств» этого гражданина являются внушительные суммы денег и драгоценностей, которые он вымогает у своих легкомысленных жертв, не брезгуя при этом самым обычным воровством… Вот глядите, гражданка Герасимова, какая толстая пачка заявлений… А это только часть потерпевших, только те, кто не постыдился к нам обратиться… Ищем мы этого «художника» давно… Сначала он ходил с бакенбардами, в форме полковника.

Он. Видите ли, недавно я отпраздновал свое пятидесятилетие. Вот и решил побаловать себя следующим чином и заодно сбрил баки… Я не терплю однообразия.

Инспектор. Ну-ну-ну, пятидесятилетие вы отпраздновали шесть лет назад.

Он. Это — по паспорту. Но я не всегда придерживаюсь общепринятых норм. И пятидесятилетие я отметил только тогда, когда почувствовал себя в этом полном надежд возрасте. Это случилось лишь в этом году — в привокзальном ресторане города Кимры.

Инспектор. Какой вы у нас балагур… А вот эту гражданку (кладет фотографию перед Скамейкиным), случайно не узнаете, гражданин веселый?

Он. Ну как же… Римма… Риммуля. Ямочка на подбородке, глаза шалуньи.

Инспектор. В результате этих достоинств вы развеселили ее на кольцо с рубином и четыреста двадцать пять рублей облигациями трехпроцентного займа.

Он. Ну это еще придется доказать. Но пусть даже так. Неужели жалкие четыреста двадцать пять рублей и кольцо могут возместить поруганную веру в женское постоянство, которую растоптала эта женщина? Ну сами представьте! (Негодующе .) При живом-то молодом муже, который тогда лежал в больнице… она собралась замуж — за меня! Ну зачем ей молодой муж, инженер, сто сорок рублей зарплаты, когда рядом здоровый, пусть немолодой, но генерал!!!

Инспектор. Нет, вы не Дон Жуан, вы просто Робин Руд! Эх, Скамейкин, Скамейкин, вам пятьдесят шесть, а все никак не упрыгаетесь! Так всю жизнь и проживете, точнее, пробегаете да просидите. И что они в вас находят? Старый человек, мешки под глазами, повторяете все одно и то же: одну строчку из Сократа, другую из Горация.

Он. А что тут плохого? Почему нельзя бесконечно повторять два умных афоризма? Ведь столько глупостей изо дня в день…

Инспектор. Ну ладно, я думаю, гражданка Герасимова, вы уже составили себя представление об облике этого гражданина. Теперь вопрос к вам: на сколько он вас наказал?

Он. Эту гражданку я не наказывал, ибо она вызвала у меня только восхищение.

Инспектор. При задержании у гражданина Скамейкина обнаружены семьсот семьдесят рублей. Он утверждает, что это ваши деньги.

Она. Да, мои.

Инспектор. Он утверждает, что взял их у вас в поезде в долг на неопределенный срок.

Он. Да! Да!

Инспектор. Я не вас спрашиваю, гражданин Скамейкин. (Аэлите) Правда ли, что гражданин Скамейкин попросил у вас взаймы семьсот рублей и вы их ему дали на неопределенный срок в первый же день знакомства?

Она. Нет. Это не так, это неправда.

Он (заорал). Как то есть «не так»?! Так! Так! (Потерявшись от испуга) Вы же (бессвязно) еще говорили… Вы же… адрес еще свой дали…

Инспектор. Помолчите, пожалуйста! (Аэлите) Значит, это неправда? А какже было по правде?

Она. Он не просил их взаймы. Я сама их ему дала. Он не хотел брать, а я настояла.

Инспектор. Я хочу, чтобы вы поняли, если он украл у вас деньги — вы их получите обратно немедленно. Но если вы утверждаете, что сами…

Он (орет). Сама! Сама!

Инспектор (резко). Послушайте!

Скамейкин тотчас испуганно замолчал.

Так как же, Аэлита Ивановна? Она. К тому, что я сказала, мне добавить нечего. Я пойду, а то я устала очень.

Прошло три года.

Комната Аэлиты. Она одна. Звонок телефона.

Голос. Привет.

Она. Здравствуй, Апокин.

Голос. Поздравляю с наступающим. Так сказать, с Новым тебя годом.

Она (хохочет). С новым меня счастьем.

Голос. А ты — веселая.

Она. Еще бы. Сегодня — наша годовщина. Три года, как ты меня бросил. Восемь лет, как мы познакомились.

Голос. Неужели три года прошло?

Она. Ах, Апокин, как я тебя тогда ненавидела. Я желала тебе смерти. Кстати, как твоя печень?

Голос. Ты знаешь, в последнее время что-то…

Она. Побаливает, да? Ты всегда умел болеть. Я тебя за это даже любила. Только мужчины умеют так здорово, самозабвенно болеть.

Голос. Царапай меня, царапай! Я тебе что звоню: лыжи твои тебе не нужны? Они у меня на балконе…

Она. Ну что, Апоша, бросила тебя твоя двадцатидву… то есть, прости… уже двадцатипятилетняя?

Голос. Почему ты так решила?

Она. А как только твоя тетерка тебя бросает, ты сразу о моих лыжах на балконе вспоминаешь… Конечно, они мне нужны. Я каждую зиму хочу начать ходить на лыжах, а летом бегать «ради жизни». Я тут прочла, одна женщина вступила в клуб любителей бега. Теперь у нее все время хорошее настроение. Поет все время. На бегу! Все думают, что она — того! А она — спортивная. А я пою, Апоша, только по пятницам — в хоре… Прости, у меня на кухне горит… (Убегает, возвращается .)

Голос. Ты где встречаешь Новый год?

Она. Понятно, дома. Когда женщина одинокая, ее в компанию не зовут. Замужние боятся… А кавалера свободного где найти — мужиков вон на дедов морозов не хватает.

Голос (помолчав). А может… вдвоем? Встретим, а?

Она. Видать, плохи дела с твоей куропаткой… Нет, Апокин, отвстречали мы с тобой новые года. Я другого человека сегодня жду.

Голос. Интересно, кого же?

Она. Никак, ревнуешь? А я тебя всегда ревную. Вот люди: сто лет назад разведутся, уже семьи другие — а все ревнуют. Потому что все люди — собственники… Апокин, я жду настоящего мужчину.

Голос. Интересно взглянуть. Всю жизнь хочу увидеть «настоящего мужчину».

Она. Покажу со временем… А сейчас… хочешь, Апокин-родственник, я тебе его письмо почитаю? Чтобы ты понял, как пишут настоящие мужчины. Прости, только герань с окна сниму, а то она у форточки стоит — простудится, боюсь. (Переставляет щеток) Слушаешь?

Голос. Слушаю.

Она. Это его первое письмо. (Читает) «Дорогая Аэлита Ивановна! Пишет вам из мест заключения недолгий ваш знакомый Скамейкин Василий Иванович. Представляю, как сейчас вы поморщились, прочитав мое имя. Но не написать вам не могу, совесть не позволяет, потому, Аэлита Ивановна, уважаемая, не идет из головы у меня наша встреча».

Голос. Да это же аферист твой! С ума сошла, да?

Она хохочет.

Совсем спятила, да? Она. Тсс, Апоша-родственник. Не болтай о том, чего не понимаешь. Продолжаю. (Читает) «Век буду жить — не забуду вашей доброты. Век вас за нее благодарить буду. Если вас интересует, как я живу, — отвечу стихами:

А мы живем с подъема до отбоя,

Смеемся, плачем и грустим.

Пусть нас за то не любят люди,

Мы это им простим.

Говорит народ:

«Не страшна тюрьма — страшны в ней люди».

Так было, есть и будет.

Но есть, конечно,

Исключенье из этой мудрости людской.

Ведь в нашей келье маленькой и тесной

Живем мы дружной крепкой семьей.

Голос. Ты дура, да? Ты… ты… идиотка, да?

Она. Не мешай читать! (Читает) «Дорогая Аэлита! Я мечтаю вступить с вами во взаимно-дружескую переписку. После всего это может показаться наглостью с моей стороны, но я думаю, ваша добрая душа все поймет и простит. Если решитесь мне написать — вышлите, пожалуйста, ваше фото. Пусть оно помогает и ободряет меня в нелегком моем пути к честной и новой жизни…

Опять хочу сказать стихами:

Живем и верим в будущее наше,

И дружим мы на зависть людям,

Которые забыли нас давно.

Что же касается ваших денег, не тревожьтесь, выйду — верну. Нет, деньги отдать, Аэлита, уважаемая, просто, а вот как отдать высокие душевные качества — чуткость и благородство?»

Голос. И ты ответила, дура помешанная?

Она. Ты что обзываешься, что я, собственная, что ли? Народ что говорит: оступился человек — протяни ему руку… Вот так! Три года переписывались, сто четыре письма получила и одну телеграмму сегодня.

Голос. Да он же старик. Ему пятьдесят лет, наверное!

Она. Пятьдесят девять, Апокин. Но мне это нравится. Да, я хочу почувствовать себя… молоденькой женщиной… Да! Чтобы у него, наконец, не было мамы, которая будет мне объяснять с утра до вечера, как должна заботиться о его печени и почему недостойна ее любимого сына.

Голос. Он же аферист! Он тебя обманул!

Она. Неужели? А ты разве меня не обманул?.. Знаешь, меня сколько обманывали? Так что лучше не будем… И главное, я ему нужна… Недаром между нами сразу возникла «несказанность»… Но это слово ты не поймешь… Короче, поздравляй меня..

Голос. Да ты что?

Она. Ты уже все понял. Он приезжает! Под Новый год — принц желанный! Представляешь, дал телеграмму: «Не встречай. Буду в одиннадцать вечера». Эх, Апоша, если бы ты приезжал «оттуда» — тебя, наверное, встречали бы: мама с теплым пальто, я с лекарствами от печени. Мы встречали бы тебя, как самолет, который идет на аварийную посадку. Голос. Царапай, царапай!

Она. Да, пусть ему пятьдесят девять, он — Жан Габен! Ясно? Настоящий мужчина может начинать жизнь в любом возрасте, и его можно полюбить в любом возрасте.

Звонок.

Она. Слышишь? Слышишь?

Голос. Слышу, слышу.

Она. Ну прощай! Прости, что называла тебя Адольфом Гитлером. Я желаю тебе счастья в семейной жизни и вновь обрести твою двадцати — сколько-то — летнюю курицу.

Звонки.

Слышишь, как настойчиво звонит? По-мужски! Жан Габен звонит, сразу ясно! А что ты мне пожелаешь?

Голос. Ума обрести, хоть немного.

Она (вздохнув). У кого бы занять — все было бы жить полегче… Ну прощай. (Вешает трубку, еще раз глядит на себя в зеркало. Открывает дверь)

На пороге — плюгавый смешной человек.

Он. Здравствуйте.

Она. Здравствуйте.

Он. А вы, стало быть, Аэлита.

Она. А в чем дело?

Он. А я, стало быть, Федя… Зовут меня так… Тапочки дадите? А то наслежу, боюсь.

Она оторопело глядит.

(Снимает туфли и в носках проходит в комнату .) А это, значит, цветок ваш, герань, про который вы писали… С удобрением растите или без?

Она. Я что-то не понимаю. Кто вы такой?

Он. Не признали… А я вас сразу признал. Очень вы на фоту свою похожи. Это редко кто свою фоту посылает. Я с одной переписывался — так она вместо себя Галину Польских мне выслала. А вы хоть на актрису эту… похожая… Запросто и не глядя… могли ее фоту послать… Ан нет, послали — свою… Недаром Василий, уважаемый, всегда говорит: честная!

Она. А где же сам… Василий Иванович?

Он. Да «там» пока. Но скоро выйти должен. Под амнистию он попал.

Она. Но он же писал…

Он. Неужели еще не поняли? Ничего он вам не писал. Ни строчки…

Молчание.

Она (тихо). А кто же мне писал?

Он. Я… А Василий, уважаемый, только адресок мне ваш передал.

Она. Как, то есть, передал?

Он. Точнее, продал. Вместе с фотой вашей… Так что это я все три года слал вам письма.

Часть вторая

В антракте. Гримерная актрисы. Актриса и Гримерша.

Гримерша. Так все вас хвалят. Буквально все говорят: «Наконец-то вы играете свою роль».

Актриса. То есть, что ничего, кроме этой идиотки, я играть не должна?

Гримерша. Правда, там был один критик — фамилия у него такая нерусская… Говорят, он швед. (Замолчала .)

Актриса (не без ярости). Ну и что же швед?

Гримерша. Он говорит, что вам эту роль вообще играть нельзя. Что все равно никто не поверит, что вас все бросают… и что надо было взять какую-нибудь некрасивую, несчастную актрису. А вы, дескать, только притворяетесь.

Актриса. Неужели эти шведы не могут понять, что ее надо играть красивой? Потому что когда бросают уродину — это, пардон, ежу понятно! Но когда никому не нужна добрая женщина… ну, скажем… с приятным лицом… когда рядом не находится ни одного стоящего мужчины, который оценил бы все это… то появляется страстное желание сделать то, что давно пора: взять всех этих мужиков и передушить их к чертовой бабушке!

Гримерша. И правильно!..

Актриса (не слушая). Нет, надо стать феминисткой. Все стоящие западные бабы давно феминистки. Они чудно живут общественной жизнью! И находят в этом кайф! Но русской женщине — ей же любовь подавай. Хоть в каком виде. «Любила одного — жила с другим», по анекдоту. Мы без роковухи никак не можем! И вообще: скажи этому шведу, что они давно проиграли Полтавскую битву — и пусть заткнется!

Осторожный стук в дверь.

Гримерша. Автор. Актриса (громко). Не надо открывать автору. Он так влюблен в свое дефективное творение, что это… просто неприлично в его возрасте.

Стук громче.

И ему мало, что я играю эту дурищу: «Аэлита, уважаемая»… «Геранька»… Я еще обязана в антракте выслушивать, как я несовершенно это делаю.

Стук еще громче.

А может, автор придумал, наконец, другой финал пьесы? Может, ему что-то пришло в голову вместо этого сентиментального монолога?

Стук тотчас затихает.

А может, в конце мне попросту взять гитару и спеть вместо всех этих дурацких слов?

Тотчас возобновляется стук.

Застучал! (Орет) Дятел!

Гримерша. Мне как-то неудобно говорить, выходит, что я сплетница… но автор очень хвалил нашего режиссера за то, что не дал вам петь в спектакле. Он сказал: «Сил нет: все актеры поют без голосов».

Актриса. Ничего: они пишут без таланта, а мы поем без голоса. И вообще, что тут плохого, если актриса любит петь. Я не люблю воровать, я не люблю унижаться: перед главрежем (громко), как некоторые! Я не хочу урвать квартиру или звание вне очереди — я хочу петь. Что тут плохого?

Осторожный стук в дверь.

Гримерша. Он еще сказал — автор… что вы… простите, Нина Антоновна, это его слова… играете чуточку жалостливо. Актриса (грозно и громко). Недаром они у нас дружат с режиссером. Они — просто близнецы. Однояйцевые близнецы. (Громко) Постарайтесь понять: людям приятно видеть на сцене грустное — про других. Тогда им кажется, что у них у самих не все так плохо. (Почти кричит .) И вообще мне надоело играть эти современные пьесы!

Стук тотчас замолкает.

Боже, как я хотела сыграть леди Макбет. Все знали. И, конечно, не дали… Знаешь, я видела в Софии спектакль. Там актриса сидит в гримерной и учит роль леди Макбет… И чтобы точнее представить себе состояние убийцы — она воображает перед собой… (громко) автора и режиссера… И только тогда она берет со стола нож… (Сладострастно) Идет к ним, воображаемым… Смотри, стук затих… И без жалости, с наслаждением бьет! (Показывает) Вот так! Вот так!.. Вот так! А потом берет гитару — и поет, поет, поет всласть. (Берет гитару и поет)

Стук в дверь и голос: «Третий звонок!» Актриса встает и идет к выходу

Гримерша (вслед). Ни пуха. Актриса. К черту! К черту! (Выходит на сцену)

На сцене Федя и Она. Продолжают разговор.

Она. То есть, как — продал? Что вы молчите?.. (Яростно .) Кто продал?! Что вы стоите как истукан?

Он (с готовностью). А я сяду.

Она. Нет уж, не надо вам садиться.

Он только вздыхает, неотрывно глядя на еду.

Зачем вы это сделали?

Он. Значится так, Аэлита Ивановна, уважаемая. Я, как бы сказать, — мечтатель.

Она. Аферист ты проклятый, а не мечтатель!

Он. Только вы не плачьте, уважаемая. Я, может, неказистый, я отдаю себе отчет, я всегда говорю: «Ну и рожа у тебя, Сидоров, — Сидоров это моя фамилия, — кирпича просит». Но зато у меня есть другие качества.

Она (всхлипывая). Да провалитесь вы со своими качествами. Сначала один аферист, потом — другой. Ну что за дела!

Он (не выдержал). А если я, Аэлита, уважаемая, кусочек сырку ухвачу?

Она. Не сметь ничего хватать. На место положите немедленно!

Он. Как вам совесть подскажет… Я ведь — невезучий. (Пожирая глазами еду) Я все свои деньги… что там заработал… Василию уважаемому за адресок ваш и фоту отдал… Да… Так что очутился я тут без копейки. А аппетит разгулялся… Думаю, дам с голодухи «упаковочку», умру в смысле. Глядь — на столбе объявление висит: «Пропал пудель» — и описание пуделька… «Кто найдет — получает четвертачок». Думаю — «годидзе». И давай за всеми собаками гоняться… Хоть какую принесу — ведь рубль за труды дадут? И что вы думаете: ни одной собаки не поймал. А три часа бегал! Только тяпнули меня шесть разов… Невезучий! Василий уважаемый, кстати, говорил, что вы тоже — невезучая.

Она. Да, невезучая… И вы — невезучий… Так какого же черта…

Он. А я объясню все чин чином… А если я кусочек колбаски…

Аэлита начинает хохотать. Задыхается от смеха, это почти истерика.

Она. Садитесь, жрите.

Федя волком набрасывается на еду.

Сел — аферист!.. Ни стыда ни совести.

Он (давясь, ожесточенно жует). Значится так: влюблялся я часто, но безответно. Я даже там…

Она. Где это «там», разрешите спросить?

Он. Ну — там.

Она. В санатории для аферистов, да?

Он (уклончиво). В учительшу влюбился… она у нас там в школе преподавала. А у меня образование небольшое.

Она. Шесть классов с братом на двоих.

Он. И пошел, значит, я там в школу. И сразу влюбился в эту учительшу. И чтобы ее чаше видеть, в одном классе все три года просидел, представляете? И вот это подметил Василий уважаемый. И говорит: «Сидоров, а ты у нас — мечтатель». И чтобы с мечтаний меня сбить, начал он рассказывать мне истории разные из своей прежней жизни. Скажу — циничные истории. Слушал я, слушал — чувствую: протестует все во мне! Говорю ему: «Василий, уважаемый, неужели за цельную жизнь ни одной женщины ты не встретил?» «Как же, как же, говорит, была такая встреча». И рассказывает мне про вас, как вы семьсот семьдесят дали — все подробнейшим образом. И так меня это проняло! А Василий подметил: «Чую, говорит, хочешь вступить с нею во взаимно-дружескую переписку…» И адресок ваш мне передает…

Она. Продает.

Он. А иначе нельзя было. Вы про калым слыхали, конечно. Вот Василий мне и поясняет: чабан за черкешенку платит отцу до пяти тысяч!.. Неужели ты, русский человек, за свои мечтания… за свою любовь… Но тут я разволновался! Я, Аэлита, уважаемая, шик люблю. Федя — шикарный парень, он умеет сорить деньгами! И все мои деньги, трудом заработанные, за адресок ваш отдал… А долг за телевизор — семьсот семьдесят рублей на себя принял. Вы не бойтесь, за Федей Сидоровым не пропадет! Как на работу устроюсь — в год отдам! Ну а писать к вам от его имени — это Василий уважаемый сам придумал. Пиши ей, говорит, а потом лично приедешь, сердце у нее доброе.

Она (яростно). Мало того, что к тебе является аферист и урод…

Он. Аэлита Ивановна…

Она. Мало того, что он облапошивал тебя три года…

Он. Уважаемая!

Она. Мало того, что он сожрал все, что было у тебя к Новому году… Оказывается, он же за тебя пострадал! Ты ему еще и должна!

Он. Я не говорил!

Она. И при этом он верит, что эта дура не выгонит его к чертям! Убирайся вон!

Он. Ухожу! Я предупреждал! Невезучий я!

Она. Аферист! Турок! Чтоб ноги твоей…

Он. Как совесть подскажет!

Она замолчала.

Только просьбица у меня к вам… Сейчас без пятнадцати… Новый год — через пятнадцать минут…

Она (с новыми силами ). Ничего не знаю! Уходи! Уходи… пока цел! А то… а то… а то… (Бессильно .) А то…

Он. Милицию позовете? Да ради бога! Все как совесть подсказывает!

Она бессильно плачет.

Значится, так: я только Новый год с вами встречу — и все. Есть примета такая: чтобы по-людски жить дальше… чтобы жизнь наладить… надо Новый год с добрым человеком в тепле встретить. Можно? А как часы пробьют двенадцать — все! Исчезаю!

Она молчит.

Так я разливаю (И он поспешно разливает шампанское .) Нолито. Она (бессильно ). И не прогнала… Ну что за дела!

Бьют часы.

Он (торжественно ). С Новым годом, Аэлита Ивановна, уважаемая, с новым счастьицем… Как говорится, «отвяжись худая жизнь — привяжись хорошая». (Пьет)

И она тоже, вздохнув, пьет. Звонок телефона.

Голос. Хочу поздравить тебя с наступившим.

Она. И тебя тоже… Апокин.

Голос. Ну как твой Жан Габен?

Она. Спасибо, пьем и веселимся.

Голос. Я рад.

Она. Я рада, что ты рад.

Голос. Я рад, что ты рада, что я рад.

Гудки в трубке. Она смотрит на Федю, тот посапывает у стола.

Она. Жулик треклятый, заснул?!

Он (с трудом открывая глаза). Разморило, уважаемая. Столько на холоду к вам ехал.

Она. Не говори таким жалостливым голосом… Все равно сейчас уберешься отсюда! Ну… я не знаю… Ну почему ты к своим родителям не поехал?

Он. Нету у меня родителей…

Она. Опять на жалость? Опять?

Он. Ни отца нет, ни матери…

Она. Не смей!

Он (выкрикивая). Сирота я! Детдомовский!

Она. А мне все равно: мне хоть от пыли дворовой родись — все равно уберешься!

Он (степенно). Я не от пыли родился, уважаемая, а от благородного отца и честной матери. И оскорблять меня не надо… Просто бросили они меня. Невезучий я… А в детдоме хорошо было… В сольный ходил, в хоре пел.

Она. Это ты-то в хоре?

Он. Голос у меня был тенор… Но — невезучий… И с годами поломался голос.

Она. Только про хор не заливай… Я сама в хоре пою.

Он. А я сразу понял, что вы в хоре. Вон у вас фото стоит — все со ртами разинутыми. Это — ваш хор. И у меня такая же фота была… (вздохнул) когда-то. Мы все стоим со ртами разинутыми. Это — наш хор… Знаете, Аэлита, уважаемая, я хочу поднять тост за то, чтобы мы пели в одном хоре…

Она. Таких аферистов в хор не принимают.

Он. Был я в хоре! Был! На спор!.. Ну давайте: вы пойте, а я что угодно подхвачу… Идет?

Она (становится в позу, поет). «Однозвучно гремит колокольчик…»

Он (изображая колокольчик). Дон!

Она. «И дорога пылится слегка…»

Он (с чувством). Донн!

Она. «И уныло по ровному полю…»

Он. Донн!

Она (остановилась, смущенно). Действительно, пел в хоре, видно.

Он. Было в моей жизни не только дурное, Аэлита, уважаемая… Ау вас альт, скажу, редкой красоты. Такой — тембристый! (Замолчал)

Ей стало его жалко.

Она. Ну что там… молчите?

Он. Не знаю, о чем и говорить…

Она. Я тоже не знаю, о чем беседуют с ворами да бандитами. Опыта мало. Всего во второй раз довелось… Ну хорошо, ну расскажи, как «там» очутился. Только нормальным голосом, не жалостливо, как голубь!

Он. Значится, я из города-курорта Сочи. Воспитывался в детдоме. А вокруг — шик-блеск, гульба всякая. Официантам в ресторанах за воротник четвертные суют… А я — дитя малое…

Она. Опять, да?

Он. «Короче — мы из Сочи»… Сбился с пути: стал я шулером. Находил на пляжу партнеров и обыгрывал их на деньги. Я, Аэлита, уважаемая, в карты любого в любую игру обыграть могу.

Она. Ну уж — в любую?

Он. Ну!

Она. И в дурака?

Он. Ну!

Она. Меня, между прочим, в дурака в жизни никто не обыгрывал!

Он. Значится, сейчас сделаем.

Она приносит колоду карт, молча сдает карты. В тишине становится отчетливо слышен «Новогодний огонек», который передают за стеной по телевизору

(Очень оживился .) Слышите, слышите…

Она. «Огонек» новогодний у соседей за стеной. Большое спасибо вашему другу аферисту… Только так теперь телевизор смотрю — через стенку… Спасибо, у нас в доме слышимость…

Он (уклончиво). Хазанов… Ой, так я люблю, когда он студента кулинарного техникума показывает… (Хохочет) Помните: «Бабки синенькие»… Тот думал, что это бабки… ну — бабки… А это были бабки — ну, деньги… И вот он говорит: дай мне бабки… (Хохочет)

Она (тоже хохочет). Только вы — дурак, по-моему…

Он. Да? Отвык немного… Ничего, мы сейчас по новой. (Сдает) Слышите, слышите — Райкин… Вот кого уважаю: остро выступает. (Изображает) «Кактвое фамилие». (Хохочет) У него там, значит, зверей в зоопарке кормят… И вот один тип… — жмот, ну он им корма жалеет — «хыщники» их называет… Говорит, «хыщники»…

Она. Только карту сбрасывать не надо.

Он. Простите… (Извиняясь) Ну, три года без практики…

Она. А вы, кажется…

Он. Да?

Она. Да! Дурак!

Он. Ну что ж… (Сурово) Будем по-серьезному.

Она (сдает вновь карты :). «Козыри крести — дураки на месте».

Он. Слышите, слышите. Пугачева запела… Так я ее люблю…

Она (подпевает Пугачевой). «Все могут короли…»

Он (подпевает). «Все могут короли…». (Хохочет) Она (играя). Воту кого голос по правде тембристый… Так она поет — просто загораюсь вся… Такая темпераментная. (Сурово) Карту положите на место — вы уже две лишних забрали.

Он. Черт! (Печально) А раньше мог…

Она. Просто глаза надо иметь зоркие, когда с аферистом садишься…

Играют.

Слушайте, неудобно… вы в третий раз…

Он. Да?

Она. Да! Дурак.

Он (молча встал, походил по комнате, совсем сурово). Ну все! Давайте по-настоящему. (Сдает карты)

Она. Это вы хотите сказать, что до этого не по-настоящему?

Он. Я ничего не хочу сказать. (Играет)

Она. Если ничего сказать не хотите — не говорите. А за словами следить надо — не маленький… (Подпевает песне за стеной) «На тебе сошелся клином белый свет…».

Он. Песня хорошая, старинная. (Подпевает) «Но пропал за поворотом санный след…».

Оба поют хором.

Она. Послушай…но, по-моему…

Он. Да?

Она. Да! Ду-рак. (Бросая карты) «Я, говорит, шулер, профессионал». Но хоть один раз выиграть можешь?

Он. Если хотите знать — я бы выиграл у вас сто раз! Тыщу!

Она. Да?

Он. Да!

Она. Ну что же не выиграешь?

Он. Не могу!

Она. Это почему же?

Он. А потому что… Потому что… Потому что я поддаюсь вам!

Она. Ох, умру! Держите меня! Поддаетесь! Это почему же?

Он. А потому что, когда мне человек нравится… Когда я влюбился…

Она. Словами-то не бросайтесь!

Он. А я не бросаюсь! (Орет) Когда я влюбился — я не могу выигрывать! Я с ходу голову теряю! (Орет) Я мечтатель! Я вам, что ли, зря про учительшу рассказывал? Я, может, из-за своей любви десятилетку не кончил! Люблю вас, Аэлита Ивановна, уважаемая, с первого про вас рассказа! Вот так!

Она. Вы… вы… дурак в пятый раз! Все! (Бросая карты) И играть не умеешь… И «Огонек» кончился…

Он. Ну что ж… как обещался… (Встает) Ухожу. (Не двигаясь с места) Из тепла да в холод.

Она молчит.

Свернусь на лавке вокзальной. (Не двигается) Дыханием согреюсь… перетерплю до утра…

Она (пытаясь распалиться). Аферист!.. Бандюга!..

Он. Трое суток к вам ехал…

Она. Опять! Опять! (Чуть не плача) Уходи… Я тебе деньги дам…

Он. А я не возьму.

Она. Ну что ты от меня хочешь?.. Вконец измучил…

Он (скромно). Ничего я не хочу… Поступайте, Аэлита, уважаемая, как совесть подскажет.

Прошел месяц.

Комната Аэлиты. Аэлита и Федя с цветами.

Позвольте, Аэлита, уважаемая, букетец вручить.

Она. Вы не обидитесь, если я ваши гвоздики на кухню выставлю… А то геранька ревнует к другим цветам и вянет… В меня, видать, я тоже ревнивая.

Он. Позвольте, я попою гераньку вашу. (Поливает)

Она. Вон, как лепестки к вам тянет… Ну до чего кокетливая — ужас!

Он. Очень я благодарный за то, что вы не выгнали меня тогда — в Новый год.

Она. Не надо об этом…

Он. А говорят, не верь приметам! А вот как же не верить?.. Жизнь будто по волшебству поменялась. Смотрите: я работаю в отличном месте — механик на станции техобслуживания «Жигули». Директор «Гастронома», инспектор ГАИ, и генерал, и ученый — будь они хоть трижды разученные — на чем ездят? На «Жигулях»! Значится, к кому на поклон пойдут? К Феде. Их, как говориться, много. А Федя — один… Нет, Аэлита, уважаемая, я за ту ночь всю жизнь вас вспоминать буду.

Она. Я прошу вас, не надо больше об этом, Федя…

Он. Как же не надо? Я утром от вас шел — будто летел… С тех пор и везуха пошла. Сердце, уважаемая, оказалось у вас такое большое… как… как…

Она. Как у коровы… Только у нее, говорят, сердце больше, чем бабье сердце. (Разливает чай)

Он (строго). Не надо корить себя!.. Не надо!.. Кстати, я премию получил первую и хочу пригласить вас, Аэлита, уважаемая, в ресторан. (Пьет чай)

Она. С удовольствием… Я очень давно не была в ресторанах, у Апокина моего была больная печень, и он всегда говорил, что в ресторанах есть вредно.

Он. Видать, просто жадный был.

Она. Не надо так, Федя… Все мужчины бережливые. У нас на работе Роза всегда говорит: «Если хочешь, чтобы мужчина тебя бросил, попроси у него взаймы»… А за что ж вы премию получили, Федя?

Он. Рацпредложение сделал… Я к технике очень способный. Меня даже один человек… Наливайкин фамилия… феноменом называл, честное слово…

Она. Федя, я люблю людей скромных.

Он. Да какое тут хвастовство, если я за эту свою техническую смекалку, можно сказать, «там» очутился.

Взрывы смеха за стеной.

Слышите, слышите, это «Вокруг смеха», точно, да?

Она. Иванов ведет… Так он мне нравится… Длинненький такой, симпатичненький. У нас на работе все так его любят. Даже наша сотрудница Розочка… Она тоже со мной спирт оформляет… так про него сказала: «Вот кому сколько хочешь есть можно. И сладкое… и пирожное — хоть три корзиночки!» Я прервала вас, Федя?

Он. Просто я хочу, чтобы мы все друг о дружке знали. Вы — обо мне сначала… А я о вас… Значится, дело было так. Был я, как вы знаете, шулером… И вот решил сам с этим делом завязать. Раз и навсегда. И начал я тогда новую жизнь. Пошел работать в ЦПКиО на аттракционы. И вот там-то, Аэлита, уважаемая, талант и подвел меня. Аттракционы эти самые сделаны были в ФРГ. Классные машины. Один назывался «Летающие над горами»… Вагончики несутся в воздухе над горами и переворачиваются… А я слежу, значится, за их технической исправностью и заодно клиентов в кабинки подсаживаю и высаживаю — посадчик, называется… Вот тут-то… (Замолчал)

Хохот, аплодисменты за стеной.

Она. Сын Райкина танцует… Так он мне нравится. В отца талант. Вам, наверное, неприятно это рассказывать, Федя? Так? Я ведь неплохой психолог, я чувствую.

Он. А что ж тут может быть приятного? (Горько .) И вот объявился у нас на аттракционах директор новый — Наливайкин, злой до денег мужик. Вроде вертятся кабины в воздухе, и все дела? Так он додумался грести деньги прямо из воздуха… Билеты у нас были длинные, как этот ведущий «Вокруг смеха». И Наливайкин догадался: билеты разрывал на три части и продавал трем посетителям. Выручка у нас в три раза больше, государство получает ему положенное, а мы две трети кладем в карман.

Она. Ну артист! Ужас-то какой! Какие хитрющие люди есть на белом свете!

Он. Но ведь чтобы так было — аттракционы должны пропускать в три раза больше посетителей, то есть вертеться в три раза быстрее. Понятно, да? И тогда Наливайкин ко мне обратился и меня вовлек. А мне, Аэлита, уважаемая, просто эта задача показалась технически интересной. Думаю: держись, немчура, — и задачу решил! Вот так! И завертелись у нас аттракционы! Такие скорости я выдал — просто хоккей! Мы, посадчики, в поте лица трудимся, только клиент заходит — за шиворот его и в кабину. И понеслось! Потом обратно вынимаешь — клиент в полуобмороке, «ни петь, ни рисовать». Еще бы — такие скорости: тройка, птица-тройка! А кто придумал? Федя… умелец! Но, как говорит Высоцкий: «Сколько веревочке ни виться, а совьешься ты в петлю». Ах, Аэлита, уважаемая, представляю, как противно слушать вам паскудный мой рассказ. Вы — человек высокой честности.

Она. Федя!

Он. Не могу молчать! И теплоту и сердечность вашу в ту ночь…

Она. Сейчас же замолчите!

Он (перекрикивая ). Я всю жизнь мечтал человека встретить! Чтобы судьбу соединить! Да, неказист я, уважаемая. Но мечтатель. И с первого взгляда, точнее — с первого рассказа… полюбил я вас! А в ту ночь новогоднюю…

Она. Значит, все-таки бывает: любовь с первого взгляда, да?

Он. Да! Да! И с первого рассказа — тоже бывает!

Она очень долго молчит.

Она (после паузь!). А что, если, Федя, я попрошу вас сделать для меня одну вещь… Он (пылко). Говорите, уважаемая, я хоть звезду с неба для вас достану.

Она. А может, действительно вы и есть принц… (Засмеялась) Это не очень трудная вещь. Просто мне будет приятно, если вы… ее сделаете. (Уходит в другую комнату, возвращается с деньгами .) Мне надоело, Федя, слушать телевизор сквозь стенку. А я очень люблю телевизор… Я все эти три года на него копила. Но зарплата у меня, сами понимаете… И скопила всего четыреста семьдесят рублей. Я и подумала: на цветной собирать еще долго, куплю пока черно-белый.

Он. Но я ведь…

Она. Я знаю, я верю: вы отдадите. Вот тогда я цветной и куплю: «Рубин» с сенсорным управлением… А этот продам… Логично? Я права?

Он (неуверенно). Логично.

Она. Вы — товарищ с техническими способностями… И вам легко будет выбрать мне хороший телевизор… Ходить недалеко. Они у нас прямо в доме внизу продаются — там магазин «Культтовары»… (Отдает ему деньги .)

Он (неуверенно). Так, может, мы вдвоем…

Она. Нет, Федя, телевизор в дом должен покупать мужчина. Вы согласны?!

Он (держа деньги). Согласный, конечно… Но… но… Аэлита, уважаемая, вы меня еще не так хорошо знаете…

Она. Ну почему же? Я все о вас знаю: вы были аферистом. Вы хотите исправиться. Вы мечтатель. Вы новогоднюю ночь провели со мной в моем доме. И вы влюблены в меня с первого рассказа… В общем, я жду вас с нетерпением, Федя…

Он уходит. Она одна. Молча расхаживает по комнате. Бьют часы: двенадцать.

(Напевает)

Я девчонка косопуза…

Эх, у меня косое пузо…

(Пританцовывая)

Но хоть пузо на боку —

я любого завлеку.

Эх! Эх!

(Танцует)

Часы бьют два. Она молча сидит. Часы бьют три. Она молча сидит. Часы бьют четыре. И тогда Она начинает рыдать. Потом вдруг подходит к цветку и, зажмурившись, швыряет его в окно. И тотчас — крик за окном. Она в ужасе подбегает к окну и выбегает из комнаты. Входит Федя — он весь обсыпан землей, в руках у него кусок земли с трочащей геранью, за ним — Она с черепками от цветочного горшка.

Он. Я предупреждал, я невезучий. Если что-нибудь из окна бросить — точно в меня попадешь. Спасибо — по плечу садануло. Всего сантиметр от головы.

Она (хватая герань) Милая… Милая… Как я могла! Родная, жива?

Он. Жива… Только горшок новый прикупить надо…

Она (прижимает цветок к сердцу). Дорогая моя… Прости меня… Прости, если сможешь. (Феде) А вы… как?

Он. Тоже живой… Хотя не худо прикупить новое плечо. Но как сказал вчера один клиент: «Бог создал нас, но не создал к нам запасных частей». Говорят, новозеландцы… нация есть такая… поговорку придумали.

Она. Где ж вас носило — пять часов подряд?

Он. В милиции, Аэлита, уважаемая… Я предупреждал: невезучий! Вы что думали, я шучу? Пришел я в «Культтовары». Спрашиваю телевизор. Они говорят: у нас сроду телевизоры не продавались. Но вы же сказали! И я давай права качать! А я хоть неказистый, но грозный! Тут они позвали милиционера. (Тихо) Аэлита Ивановна, зачем вы это все сделали?

Она (нежно). Что, Феденька?

Он. Вы же знали, что там нет телевизоров?

Она. Знала, Федя…

Он. Вы думали, что я убегу с вашими деньгами, да?

Она. Просто, Федя, меня много обманывали. И я подумала: если вы пришли меня… ну как бы сказать…

Он. Обчистить.

Она. Так лучше я вам сама все отдам… Потому что если меня еще раз обмануть — я просто не выдержу… Ну давайте я вам пиджак почищу. (Глядит на него, нежно) Плохонький-то какой…

Ресторан. Играет музыка, за столиком — Аэлита и Федя.

…А герань теперь, с тех пор какупала, — все болеет. И какя могла… Просто, знаете, когда я подумала, что вы… ну…

Он. Убег с деньгами.

Она. Вся комната вдруг почернела. Она одна, пятном красным… И тут… Лучше не вспоминать… Как хорошо певица поет… Пожилая женщина, а песни современные… Я эту песню очень люблю — у меня в тетрадке все слова записаны. (Подпевает .) А может, надо было ее в ресторан взять…

Он. Кого?

Она. Герань. Может, отвлеклась бы от болезни. Я даже думаю в кино с ней сходить… Смотрите, все места заняты и на улице еще очередь. Это где ж люди берут столько денег?

Он. Просто есть разные люди. Одни — с достатком, другие — нет. Вот мой сменщик, красильщик — его, кстати, тоже Федя зовут… Да, я ж вам не сказал: я теперь на покрасе машин работаю…

Она. Что вы говорите.

Он. Это самое выгодное дело… «Жигули», сами понимаете, кто покупает: ученые разные, официанты, артисты, директора магазинов — одним словом, интеллигенция. А руки у них, извиняюсь, как крюки. И бьют они свои тачки нещадно! Как бабочки на свет летят — раз в год непременно стукнется. А где удар — там покрас. И вот мой сменщик — тоже Федя — рассказывает такую историю. Было их два брата — один университет закончил, кандидат наук… А Федя…

Она. Сменщик ваш…

Он. Да, непутевый, неказистый — как я. Пил да гулял, пока за ум не взялся. Куда идтить? Делать он нечего не умел — пошел на станцию в красильщики, учеником… И вот теперь у него (загибает палец) жена-красавица, из ВГИКа, говорят, взял — раз. Где какой театр или концерт — Федя, сменщик, на первом ряду — артисты ведь тоже бьются — два. Где в магазине какой дефицит — все у Феди. Директора магазинов сами знаете, как бьются — в голове-то ревизия… О медицинском обслуживании и говорить нечего — едет хирург, взволнованный после операции, чего ему не удариться — это уже четыре. (Загибает пальцы) Короче, все давай покрас, Федя, — пальцев на руке не хватит! На майские Федя в Сочах, а брат его удачливый, ученый-разученый только глазами хлопает, завидует да дубленку достать просит, да начальству своему покрас вне очереди организовать. Мысль ясна, Аэлита, уважаемая?

Она. Федя, вы целый месяц говорите, что полюбили меня. Я правильно вас поняла?

Он. Обижаете!

Она. Значит, вы сможете ради меня… (Остановилась .)

Он (неуверенно ). Ну!

Она. Легкие деньги, Федя, легко тратятся и людей развращают. Вы должны с покраса обратно в техники уйти. Это моя просьба. Ведь вы — феномен были. А иначе… иначе…

Он. Договаривайте, Аэлита, уважаемая.

Она. Видеть мне вас неприятно будет.

Он. А так — приятно?

Она молчит.

Это что ж за счастье мне, дураку!

Она. Больше не надо об этом, Федя. Потанцуем.

Он. Ну конечно, Аэлита, уважаемая, потанцуем… Я когда «там» был, все представлял: музыка, я с вами танцую.

Танцуют.

Все хочу спросить: какие новости у вас на работе?

Она. Да никаких. Премию профсоюзную в четверг получили — и на нее тортик купили, потом пили чай — всем коллективом.

Он. Вот и про коллектив расскажите. Мне все, все про вас интересно…

Она. Ну на выдаче продукции у нас сидят три девочки…

Он. А какие девочки? Мне все, все интересно!

Танцуют.

Она. Валя — ей двадцать два, Роза — ей сорок, и я. И так вышло, что все мы очень похожие. Блондинки… Только у Вали, я извиняюсь (показывает на грудь), тут побольше… А у Розы, я извиняюсь, ноги длиннее.

Он. Ну а какие они?

Она. То есть как? Обыкновенные… Валя всегда всех зовет «Ландыш мой». Ее за это на работе Ландышем зовут… На язык она острая. Я ее спрашиваю: «Ты чего нашего начальника тараканом зовешь?» А на отвечает: «Что заслужил, так и зову».

Он. А вторая девочка, которой сорок?

Она. Эту девочку зовут Роза. Она у нас ленивая. У нее даже поговорка есть: «Что-то я сегодня странная пришла — не покурила и сразу за работу». И еще у нее есть присказка: «Не спится юному ковбою»… Юный ковбой — это она… Она у нас в три часа всегда спит… Прямо сидит на работе и спит. Муж ее бросил. Но она к нему добро относится… Мы недавно сочиняли письмо ему на работу, что, дескать, хоть он развелся, — активно участвует в семейной жизни: помогает материально и детей воспитывает по телефону — задачки им решает. Такое письмо хорошее вышло, его у них даже на собрании зачитывали, и оклад ему повысили.

Он. А мужчины у вас на работе есть?

Она. Это наши грузчики. Веселые! В кино ходить не надо! Правда, шутки у них одни и те же, ну все про нашу продукцию — про спирт. Один стрижется часто. Я его спрашиваю: зачем? А он говорит: «Жену радую: прихожу домой пьяный, но подстриженный». А другой руки вытянет — они у него трясутся… Он их «Святослав Рихтер» называет. Ну это пианист такой, вы, конечно, знаете.

Он. Знаю, а как же… Рихтера Святослава все знают.

Она (вздохнула ). Со спиртом трудно работать. Текучесть большая… Но зато они ребята дружные. Помогают во всем. Вот у нас пятнадцатого субботник готовится…

Он. Субботник? И что ж вы там делать будете, уважаемая?

Она. Ну что все на субботнике делают: бумажки лишние выбрасывать, помещение мыть да убирать…

Он. Аэлита, уважаемая, как я хотел бы вам помочь вместо ваших пьяниц-грузчиков. Как я хотел бы с девочками вашими хорошими познакомиться.

Она (смеется). Ну кто ж вас на территорию пустит?

Он. Ничего. Чтоб вам помочь — человеком-невидимкой стану. Вот увидите.

Она. А что? Я хотела бы вас Ландышу показать и Розе. Особенно Ландышу, такая она молодая и такая грустная. Я ей говорю: «Ты что? Ты — молодая, у тебя все должно быть хорошо. Вот стукнет тебе сколько мне — тогда и будет: то нехорошо и это нехорошо».

Они танцуют.

Он (указывает на невидимых нам танцующих). Вы заметили, уважаемая, как нахально глазеет на вас вот тот парень?

Она. Да пусть глазеет, не убудет.

Он. То есть, как это — пусть? Я ревнивый, уважаемая, как ваша герань.

Она. Да что вы, Федя!

Он (распаляясь). Я, когда ревнивый, — значится, очень грозный. (Кричит) А ну-ка, паренек, топай сюда.

Подходит Парень, огромный, рыжий, он очень похож на Официанта-Инспектора из поезда, только с усами. Парень молча глядит на Федю. И тогда Федя ему чуть подмигивает. В ответ Парень тоже подмигивает. (Хватает егоза рукав) Ты почему на мою даму уставился, змей вонючий?

Она. Федя, не надо!

Федя опять чуть заметно подмигнул Парню, и Парень в ответ тоже чуть подмигнул.

Он (повысил голос). Извиняться будешь? Учти, я ведь бью только один раз — второй раз бью по трупу.

Парень молчит.

Она. Не надо, Федя! Он (парню). Все! Сейчас я тебя в бассейн опущу с золотыми рыбками! (Шепчет парню) Наклонись, я ж не достану.

И, подпрыгнув, Федя пытается ударить Парня, но тот молча и коротко бьет Федю. Федя падает как подкошенный. А Официант-Инспектор молча уходит.

Она (бросается к Феде). Федя… Федор… Феденька… Живой? Он (скорбно стонет). Да… (Стонет) Уважаемая… Она. Ведь говорила — не хвастай… (Гладит его нежно-нежно) Плохонький-то какой… А как подумаешь… Ну и что? Хоть плохонький — да свой.

Гримерная актрисы.

Пока на сцене разыгрывается следующая картина пьесы между Скамейкиным и Федей, Актриса сидит в своей гримерной и тихонечко поет: она поет начало одной песни, потом бросает и начинает петь другую, потом останавливается… будто поняв прелесть игры — поет странное попурри из разных куплетов самых популярных песен 60-70-х годов… О, ретро! А меж тем по радиотрансляции продолжается разговор между Скамейкиным и Федей. Федя. Ты что со мной сделал?

Скамейкин хохочет.

Ты же сказал, что он поддастся?

Скамейкин покатывается.

Ты же сам придумал: иди с ней в ресторан и швырни кого-нибудь для шика в бассейн — и она тебя полюбит. (Чуть не плача) Ты же сам, падла, взялся мужика нанять на это дело… Ну что ржешь?

Скамейкин. Какой же ты болван, Федор. Ты встречаешься с нею второй месяц и подумал, что она сможет полюбить человека, который бьет людей в ресторанах? Тупица! Ей чтобы полюбить — сначала пожалеть надо! У нее с жалости все и начинается. Она — истинная женщина: она любит не за то счастье, которое испытывает, а за то, которое приносит. Я ведь тебя к ней и подослал, потому что ты — жалкий… И для жалости ее к тебе я придумал, чтобы тебя в ресторане избили.

Федя. Как придумал? Значит… ты никакого мужика не нанимал?

Скамейкин хохочет.

Значит, тот… к которому я придрался…

Скамейкин заливается.

Но подожди ржать. Василий, уважаемый, ты же сам сказал: подойдет высокий, белобрысый — и подошел!

Скамейкин. Я все гениально придумал: белобрысых в ресторане до черта. А высоких… Ты шибздик, для тебя любой — высокий. И вот пристанешь ты к такому — и он тебя так вздует, что не полюбить ей тебя абсолютно невозможно будет! Ну, сработало?

Фед я (в отчаянии). А что же он мне моргал?

Скамейкин. «А кто его знает, чего он моргает». (Горько .) Ну как — после того как тебя избили, был ли ты вознагражден, а? Осчастливлен? Тебя оставили в доме? Допустили на ложе? И сейчас ты без пяти минут муж? Не так ли?

Федя важно кивает.

Скамейкин. И ты смог без подозрений проникнуть на субботник? Так было?

Федя вновь важно кивает.

И сейчас ты принес мне в клюве все, зачем я тебя к ней подослал? (Яростно) Где?!

Федя молча кладет ворох бумаг.

Боже, как я конгениален! Придумать такой точный план! О, как я вас знаю, человеки. (Просматривает бумаги, отданные Федором .)

Федя (поясняя). Здесь, Василий, уважаемый, расписание дежурств…

Скамейкин. И мы теперь точно знаем, когда оформляет спирт сонная Роза или печальный Ландыш. Когда отгулы у нашей возлюбленной Аэлиты… И дежурят только эти цветочные девицы. (Перебирает бумаги .)

Федя. А это образцы накладных…

Скамейкин. Дай-ка. (Шелестит накладными .)

В гримерной. Актриса вдруг резко оборвала песню… Потом встала, потом подошла к стене, несколько раз безжалостно и страшно бьет кого-то воображаемым ножом. А потом садится и плачет. И вдруг обрывает плач. Смеется. Потом смеется и плачет, плачет и смеется, будто нашла новую «игру».

Актриса. Сколько я хотела сыграть… И сколько я сыграла? В конце концов — это формула судьбы: сколько я хотела… И сколько я… (Начинает читать странный монолог — это соединенные куски самых разных монологов из ролей, которые она не сыграла. Вдруг оборвала чтение .) Величие… Чувство… Обреченность величия и чувства? Трагедия ума? Горе уму. Нет, горе от ума… Тогда как? Жить. То есть «подходить»… Подходить, то есть приближаться… Приближаться, то есть становиться… Становиться — это уже на колени… Цепочка далеких символов. И все-таки: «Побеждающий других силен. Побеждающий себя могуществен. Но отстоявший себя — велик…» И все-таки: «Жизнь дана для радости. И если радость кончается — ищи, в чем ты виноват…» Это Толстой: «Если радость кончается — ищи, в чем ты виноват!»

Долгая пауза.

И результат? Результат: все, что я передумала, все, что перестрадала, не доиграла… Для чего? Чтобы играть эту дурищу! Самое смешное — я хочу ее играть. Не потому, что хочу ее играть. А потому, что хочу — играть! Играть! Играть!

Входит Гримерша. Поправляет прическу и грим Актрисы. Возобновляется трансляция сцены Скамейкина и Феди.

Скамейкин. Вот оно — главное богатство! Нет, я — Наполеон накануне Аустерлица, я — шикарный парень! Звездный час. (Торжественно .) И сейчас, наконец-то, я раскрою тебе, Федор, всю грандиозность задуманного дела! Внимай!

Федя. Не раскрывайте! Знать ничего не хочу! Я невезучий. И вообще, Василий, уважаемый, ты сказал: познакомься с нею войди в доверие, достань образцы накладных… Я тебе все сделал… Отчего ж для друга не сделать… И больше знать ничего не хочу. А теперь: покеда!

Скамейкин. Федя, ты вводишь в заблуждение общественность… Создается впечатление, что ты все это сделал из доброты..

Федя. Да, вы платили. Ну и что? Вы же знаете, я пока не устроился… А деньги кому не нужны — в метро, как говорится, босиком не пускают!

Скамейкин (нежно). Федя. (Обнимает)

Федя. Не обнимайтесь! Наливайкин, директор, тоже обнимался и тоже про Наполеона говорил — а чем кончилось? Я пошел! Все!.. Я невезучий!

Скамейкин (не отпуская из объятий). Скажи, Федор, можешь ли ты представить: бутылка спирта — и вся твоя? Не «на троих», а целиком, вся?

Федя. Могу! Все? (Вырывается)

Скамейкин. Ну а две… даже три бутылки… и все твои?

Федя (храбро). Не беспокойтесь, могу!

Скамейкин. Ну а канистра спирта… и твоя?

Федя (шепчет). Могу.

Скамейкин. Ну а цистерна?.. Цистерна спирта — и… и… твоя?!

Федя (ошалело). Боюсь…

Скамейкин. Короче, по твоим накладным изготовят, Федя, фальшивые… Это сделают старые мастера, а не какие-нибудь молодые халтурщики. Накладные будут прелесть! Сезанн! Один к одному!.. Это, считай, будет у нас к понедельнику.

Федя (жалко). Отпустите меня.

Скамейкин. А к четвергу подвезут цистерну… Она вся ржавая, течет… Но я нашел один левый гараж, где орудуют некие Самоделкины… Правда, дерут они по-страшному… Но ты с ними поторгуйся… Ты ведь сам с ними будешь расплачиваться… Впоследствии, конечно, я все верну в десятикратном размере.

Федя. Интересно, а из каких таких денег? Вы же отлично знаете… я еще не устроился.

Скамейкин. Не надо, ты уже догадался… У нее возьмешь деньги… которые на телевизор оставлены… Раскроешь ее шкатулочку… и…

Федя. Это что же вы надумали? Я возьму деньги, которые она трудом-потом копила?

Скамейкин. Возьмешь. Как пить дать!.. Короче, цистерну я поручаю тебе. Проследи за качеством ремонта, Федя, чтобы все было сделано в ажуре…

Федя. Нет! Не хочу! Не хочу! (Замолчал).

Скамейкин. Я знаю, о чем ты молчишь, нешикарный ты парень.

Федя. Да, я тоже человек!.. Я — привязался! Я… я… я, это самое, сами знаете что… И вообще я воровать не согласный!

Скамейкин (помолчав). Видишь ли, Федор, в девятнадцатом веке был такой писатель — Карамзин. И его как-то попросили дать самое краткое определение Российской империи. И он ответил одним словом: «Воруют». Карамзин — так считал! А ты, Федя, — иначе? Может, ты против Карамзина? (Резко бьет его .) За Карамзина!

Федор падает.

За интеллигенцию. (Избивает) Ишь, «привязался»! (Бьет) Это я — дон Жуан — могу привязаться… А ты — быдло! Лепорелло! Слуга!

Федя. Не бейте! (Стонет) Ну что за жизнь: в ресторане — бьют… на дому — бьют.

Скамейкин (отдышавшись ). Теперь уточняю операцию: отремонтируешь цистерну к следующей среде, в среду у твоей Аэлиты — отгул. В среду, в пять утра, за тобой приедет шофер с грузовиком. Возьмете цистерну и к девяти будете на химкомбинате. Там по фальшивым накладным шофер получит спирт, а ты за воротами обождешь… Далее поедешь с ним; на девяностом километре вас будут ждать… С тобой рассчитаются. Получишь бабки: полторы чистыми — и мотай на юг, в родной город-курорт. С концами!

Федя. А потом что? Я убегу. Спирт украдут. И все поймут, что это — я? И цап-царап меня в Сочах!

Скамейкин. Я и это продумал, Федя… (Раздельно) Ты должен исчезнуть — за неделю — до похищения спирта.

Федя. То есть, как — исчезнуть?

Скамейкин. Ну — погибнуть!

Федя. Да вы что?

Скамейкин. Другого варианта нет. Да и зачем тебе жить? Что ты можешь хорошего сделать в жизни?

Федя. Нет, вы серьезно?

Скамейкин молчит.

Я… я… я жить хочу! (Безумно) Я телевизор смотреть хочу! Я семью строить буду!

Скамейкин. Ну, Федя, ну разве это жизнь? Разве умные люди могут все это хотеть?

Федя (орет). Жить хочу! Умирать — не согласный!

Скамейкин. Сократ, значит, хотел умирать, Есенин Сергей тоже хотел, а Федя, видишь ли, не хочет?

Федя. Не надо! Не убивайте!

Скамейкин (обняв дрожащего Федю). Ну что ты! Совсем спятил сегодня, друг мой, шуток не понимаешь?..

Вот что значит всю жизнь водиться с хамьем и не читать художественную литературу

Федя с надеждой глядит на Скамейкина.

Я не спрашиваю: читал ли ты «Живой труп»… Смотрел ли в театре… Но ведь кино даже было такое.

Федя (совсем с надеждой). А чего?

Скамейкин. А того! Жил-был на свете тезка твой, Федя, Протасов — фамилия. Не знаком был, случаем?

Скамейкин и Федя уходят со сцены. Играет музыка. Актриса выходит из гримерной на сцену. На сцене — комната Аэлиты. Она и Апокин.

Апокин. Не смог навестить тебя, Герасимова, в такие дни. Я тебе ножки для телевизора принес в подарок. Дефицит.

Она. Не напоминай про телевизор! Он ведь за телевизором с утра отправился в тот день проклятущий!

Апокин. Только не убивайся! Посерела да похудела!.. И цветок неполитый! (Хочет полить герань).

Она. Не смей! Он всегда сам ее поливал. Вот говорят, цветы не чувствуют! Очень даже чувствуют: за три дня… до его ухода… герань слезы пролила… Представляешь, Федор полить ее хотел — и вдруг кричит: «Смотри, плачет». Представляешь, подхожу: все листы у нее мокрые! Видать, привязалась к нему — и потому и почувствовала…

Апокин. Тебе скажи — ты снежного человека увидишь!

Она. Замолчи, родственник… Федя! Федя! Он был — добрый! Цветы только добрых любят!.. Ну почему добрые на свете не заживаются! А вот злые…

Апокин (уклончиво ). И что ты разоряешься: труп не нашли…

Она. И находить не надо! Когда любишь — все чувствуешь. (Вздохнув) В тот час… Когда с ним случилось, у меня вдруг сердце остановилось. Стоит сердце! А герань — вздрогнула и возбужденная встала. И когда потом пиджак его привезли с запиской. Я не удивилась. Я уже все знала. Какую записку он оставил. (Читает наизусть записку Феди) «Аэлита, уважаемая! Ухожу из этой жизни… В скобках: из-за полной моей никчемности. Деньги за телик выслал тебе почтовым переводом. Купишь сама…» Это я все его пилила дура, чтобы он с покраса ушел!.. А он, видать, сам был к себе требовательный! Ну откуда я знала? Ты скажи, Апокин, почему требовательные не живут долго, а разная шушера… А какой заботливый он был… Представляешь, с собой кончить решил, а о деньгах проклятых…

Апокин. Еще бы, четыреста семьдесят рублей! Хоть при жизни, хоть после смерти — а выбрасывать жалко… Нет, хорошо, что он тебе их почтовым переводом послал… Кстати, ты перевод-то получила?

Она. Замолчи немедленно!.. Ты скажи лучше, почему заботливые на свете не заживаются, а такие вот, как мы…

Апокин. Царапай, царапай!

Она. А чуткий какой был… Сидим мы как-то… Через стенку Маврикиевну слушаем и смеемся, как птицы в раю… А он, кенарь мой распрекрасный, колоколец звонкий, вдруг и говорит ни с того ни с сего: «Нет, не может быть людям так хорошо!» А какой мужественный был, бесстрашный! Помню, в ресторане — как он за меня вступился, как на обидчика бросился. Тигр! Атлет он был!..

Апокин (не выдержал). Дерьмо он был, а не атлет! Шибздик! От горшка два вершка!

Она. Замолчи немедленно! (Вздохнув) Пусть! Пусть не атлет! Пусть плохонький — да свой! А ты… ты…

Звонок телефона.

Голос в трубке. Герасимова, это Шевчук с завкома тебя беспокоит… Как самочувствие?

Она. Ничего, спасибо.

Голос. Отвлекаться нужно, Герасимова. Надеюсь, не забыла: ты, как всегда, у нас в новогодней бригаде участвуешь — Дедом Морозом.

Она. Я все понимаю, Шевчук.

Голос. Значит, Зайцем у тебя Савраскина с заводоуправления, а Снегуркой Колобашкина с кадров. Я их тебе сейчас подошлю… Они шубу Деда Мороза привезут. Тексток новогодний заодно с ними порепетируй… Тексток составили очень выразительный…

Она. Спасибо за заботу, Шевчук. (Вешает трубку)

Апокин (после паузы). Знаешь… Съедемся, Герасимова.

Она. Ты в своем уме?

Апокин. Трудно тебе сейчас, я понимаю. Но пройдет у тебя эта фаза…

Она. Да что ж ты такое, бесстыжий, несешь? Что я тебе, кролик? Я его люблю! Понятно? Федя! Федя! Вот вы все, все, все меня обманули! А он — шулер, аферист — нет. (Взывая) Федя! (Отчаянно) Федя! Федя! Федя!

Стук двери, звук шагов.

Голос Феди. Аэлита, уважаемая! Она (испуганно ). Федя?! (Кричит) Федя!

Вбегает Федя. Он очень пьян.

Федя!

Он. Ну!

Она. Феденька, живой!

Он. Обижаешь. (Апокину) Это кто такой будет?

Она. Это муж мой… то есть, не муж… он мужем и не был… Родственник мой… (Кричит) Федор! Живой!.. Да где ж ты был?.. Я все очи проплакала, глаза проглядела!

Объятия.

Апокин. Ну дают, ну психи!

Он. Я все сейчас объясню, Аэлита, уважаемая… (Апокину) Гражданин, может, оставите нас вдвоем?.. Я ведь всерьез намекаю… Учтите: мы бьем один раз, второй уже бьем — по трупу

Она (испуганно ). Апоша, уходи! Он — атлет! Федя, не трогай его! Он уйдет… И не ревнуй… У него — двадцати… то есть, уже почти тридцатилетняя…

Апокин. Прощай, Герасимова. Счастливо оставаться в твоем сумасшедшем доме. Рад, что у тебя все хорошо.

Она. Прощай, Апокин. (Нежно-проникновенно) Верю, что когда-нибудь и ты поймешь, что такое настоящая любовь.

Апокин уходит. Федя не в силах стоять — садится на пол.

Он. Аэлита, уважаемая… Я ненадолго… Так сказать, проездом. Сейчас за мной товарищ один зайдет…

Она. Ты что? Какой такой товарищ? Ты только что вошел!

Он. Не то чтобы очень хороший товарищ, но неплохой… Ответственный товарищ… За ним сейчас «отец» направился.

Она. Какой отец?.. Федя! Никак, ты выпимши?

Он (уклончиво ). Значится, так: должен повиниться, деньги за твой телевизор мне отправить не удалось… и купить его тебе тоже.

Она. Причем тут деньги? Какие могут быть деньги, когда ты живой! Федя! Федор! (Обнимает)

Он. А, значится, те деньги, которые я за цистерну заплатил… Я их получить, уважаемая, обратно был должен, и тогда тебе их хотел почтой отправить… Не удалось! Невезучий! У, цистерна ненавистная!

Она. Какая цистерна! Да что с тобой, Федя?

Он. На которой мы спирт сегодня утром вывезли… С твоего комбинату…

Она в ужасе глядит на Федю.

Но ты не бойся. Его обратно сейчас туда везут! У, спирт ненавистный!

Она (еле слышно). Что ж ты такое несешь, Федя?

Он. Выпил я, Аэлита, уважаемая! (Кричит) И нам не страшно! Не боись! Как я тебе позвонить сегодня хотел! Качу утречком по шоссе… А шосса широкая — а я все о тебе думаю. Но как позвонишь — я ведь умер… И вдруг встречные машины: гуд-гуд! Думаю, что-то случилось! Вылезаю с грузовика: матушки родимые — течет моя цистерна. И спирт прямо на дорогу струйкой тоненькой. Государственная влага — в пыль дорожную! Ну, думаю: предупреждал тебя, Василий, невезучий я! Но тут как раз мимо кран подъемный ехал… Я — находчивый. Как заору: «Гибнет государственное имущество!» И перевернули мы этим краном цистерну наоборот… Снова еду… И опять…

Она. Про меня думаешь?.. (Усмехнулась .)

Он. Да! Да! Да! И запел я «Однозвучно гремит колокольчик». И — слезы прямо стоят на глазах «Донн!» — говорю, а сам навзрыд… И тут встречные машины опять: гуд-гуд! Вылезает поглядеть мой напарник: уже с другой стороны течет цистерна. Схалтурили, гады Самоделкины! Но тут, на наше счастье, — пионерлагерь! Вертаем туда, я опять ору: «Гибнет государственное имущество!» И все мы и сторож, его тоже зовут Федя, начали разливать спирт. Такие сознательные — в тару пустую стеклянную льем, в сковородки, в горны разные… И так мне тут стало обидно: чувствую, заберут меня — и тебе позвонить не успею… И тогда я огорчился и говорю сторожу, тоже Феде: «Ну, отец, тяпнем по граммульке с горя — с холода». И как тяпнули мы, гуси-лебеди, — уж такая тоска по тебе нашла!.. Тогда еще выпили! И тут стал я как конь — свободный! Скачу куда хочу! Спели мы с отцом Федей: «Однозвучно гремит колокольчик»… И все я ему сказал про любовь нашу! И про все сказал. Ну тут они начали вязать моего напарника… Кстати, тоже Федю… А отец — сторож тоже Федя… пошел на меня заявлять… Тебе, говорит, без милиции сейчас нельзя — ты к добру открытый… А я его уговорил: прощусь, говорю, с любимой, а ты Скамейкина Василия пока бери!

Она. Он! Он! Так и знала!.. Черт! Дьявол!

Он. Все он придумал! Он! Все он, злодей! За то и берут его сейчас на квартире. Руки ему белые вяжут! На «воронок» черный сажают!

Она (тихо). А ты… выходит… с самого начала…

Он. С самого начала!.. (Орет) А потом — нет! Потом — по правде! Браком сочетаться хотел! Семью строить хотел! Все тебе открыл! И все отцу открыл! Милицию давай! Милицию мне! Я теперь — как конь свободный! По холмам! Конь — тоже человек!

Звонок в дверь.

(Торжественно). За мной.

Она идет открывать. Вбегают две девушки. Одна — в костюме зайца, другая одета Снегурочкой.

Девушка-заяц. Здравствуй, Герасимова! Мы тебе шубу Деда Мороза привезли… (На Федю) А это — кто?

Она. А это… (бессвязно). Это — Чебурашка… Чебурашка — он…

Девушка-Снегурочка (оживившись). Значит, мужчины с нами тоже едут?.. А мне говорили: одни женщины… По-моему, так неинтересно, когда одни женщины.

Он. Сейчас к нам еще один мужчина подвалит, ответственный — Дядя Степа-милиционер. Только я не Чебурашка! Я — конь! Конь — тоже человек!

Девушка-заяц. Значит, вы Конек-Горбунок, да? И еще будет с нами Дядя Степа? Хорошая бригада подбирается! Ну, давай, Герасимова, репетировать. Читаю текст, обращаясь в зал к детям:

Оттоптал себе я ножки,

Ну-ка сяду — посижу.

Загадайте мне загадки —

Кто смышленей, погляжу:

Шевелит усами,

Скачет под кустами

Серенький трусишка…

Звать его?.. Как, дети?

Заяц и Снегурочка (хором). Зайчишка! Скок! Скок! Скок! (Скачут)

Девушка-заяц. Скок! Скок! (Феде) Товарищ… как вас там зовут… У Конька-Горбунка есть какой-нибудь текст? Или тоже скакать будете?

Федя. «Однозвучно гремит колокольчик. Донн! И дорога пылится слегка…»

Он глядит на нее. Она молча, медленно надевает шубу Деда Мороза, приклеивает бороду.

Девушка-Снегурочка (в зал).

…Возле елки

В каждом доме

Дети водят хоровод.

Как зовется этот праздник…

Догадайтесь, дети?

Заяц и Снегурочка (хором). Новый год! Девушка-заяц. Теперь твой текст пошел, Герасимова.

Она (в шубе Деда Мороза). Дорогой Федя! Как ты там живешь? У нас уже март. Цветокя поливаю… И вчера начала снова копить деньги на телевизор…

Девушка-Снегурочка. Что ты такое городишь, Герасимова?

В раскрытую дверь молча входит Официант-Инспектор. Он в штатском.

Девушка-заяц. А вот и Дядя Степа-милиционер пожаловал.

Инспектор. Здравствуйте! Ну что вы! Какой я Дядя Степа!..

Девушка-Снегурочка (кокетливо ). А кто вы? Кто вы? Кем вы будете?!

Инспектор. Я? Я просто пришел… Я? Я буду обычный пришелец…

Девушка-заяц. Космический пришелец? (Хлопает в ладоши) Вы — Волшебник-Космонавтыч?..

Инспектор. Нуточно! Ну точно! Я — Волшебник-Космонавтыч! Как же я сразу не понял? Я прилетел с Марса!

Федя глядит на Инспектора, и тот ему чуть подмигивает. И тогда Федя покорно встает и идет к выходу.

Она (засуетилась ). Федя… Федя… Ты куда? Федя! Федя!.. (Бежит за ним в шубе Деда Мороза)

Инспектор (чуть удерживая ее). Все в порядке… Он придет. Он еще придет к вам. (Ласково берет ее под руку) Не так ли? Вы мне верите?

Девушка-Снегурочка. Это у вас уже текст, Космонавтыч?

Инспектор. Это у нас такой текст… (Аэлите) А вы должны отвечать мне, что вы рады… И верите…

Она (глотая слезы). Я рада, пришелец… И я верю…

Инспектор. Как хорошо, что я вас увидел. Ведь я пришел посмотреть на вас, милая женщина…

Она. Не шутите? Какая я милая? Какая я женщина? Я Дед Мороз… Я толстый Дед Мороз с грубым басом.

Инспектор. Это ошибка… Вы — Снегурочка. Вы — Снегурочка, переодевшаяся сегодня Дедом Морозом.

Она. Да? Да? Неужели это вам ясно?

Инспектор. Да-да, это мне ясно.

Она (безумно). И вы меня так… сразу узнали?

Инспектор. И я вас сразу узнал.

Она. И вам никто не продал мой адрес?

Инспектор. И мне не продали ваш адрес… Я пришел с Марса, чтобы пригласить вас танцевать.

Девушка-заяц (в зал). Танцуют все! Скок! Скок! Скок!

Она и Инспектор танцуют. А вокруг скачут Заяц и Снегурочка…

Он. Вы его любите по-прежнему — после всего?..

Она. Я его жалею. Я всегда жал ею… А потом уже люблю… А потом люблю, пока люблю… Это счастье — любить.

Он. Как же я не понял… Вам нужно любить…

Она. Как же вы не поняли. Мне всю жизнь нужно любить… Это даже как-то смешно… Это, если хотите, ненормальность, пришелец… Сначала я хотела взять собаку или кошку, чтобы их полюбить. Мне не дали соседи, я подселенец! Ха-ха-ха… И тогда я взяла цветок. И полюбила… И цветок меня… Тут бы мне заткнуться! Но я жадная… Мне, видите ли, мало цветка!.. Мне подавай еще человека. А это слишком большая роскошь — любить человека, пришелец. И за это меня наказали: я полюбила трех обманщиков… Но вы не подумайте… что я какая-то распущенная… Я просто хочу любить. Хочу любить, и все. У меня пересыхают губы от этой жажды любить, пришелец… (Безумно) А вы вправду пришелец с Марса?

Он. Я вправду пришелец.

Она. Как хорошо… Тогда я полюблю вас… Это не страшно… Ведь вы все равно скоро улетите на Марс. И не успеете меня обмануть!

Он. Ну конечно, конечно… вы полюбите меня…

Она. Да! Да! Я полюблю! Как хорошо любить… Если у вас есть какие-то любимые вещи… или любимые люди… Вы только мне намекните, и я их тотчас — всех — немедленно полюблю. Меня хватит! Во мне горы любви! Я буду любить ваших сестер, братьев, вашу прабабушку, вашу шляпу… Если у вас в доме собака, крокодил, кролик, сенокосилка, хомячок, ручка от двери — я всех их полюблю… Только не бойтесь моей любви, ладно? Ладно?

Он (танцует с ней, напевая старинное танго). Там-Там… Ти-ра-ра-ра… там-там… ти-ра-ра!

Выход на поклоны.

Выходят Актриса, Автор и Режиссер Кланяются, обнимаются, целуются. Снова кланяются.

Актриса (кланяясь, шепчет режиссеру ). Вполне можно было спеть Окуджаву…

Режиссер (шепчет в поклоне ). Это у другого режиссера… В другом спектакле.

Актриса (кланяясь, нежно шепчет). Садист!

Режиссер (кланяясь, страстно шепчет). Каботинка!

Кланяются, обнимаются, целуются.

Занавес.

Content

Эдвард Радзинский
Приятная женщина с цветком и окнами на север

Часть первая

Часть вторая