Попова Надежда Александровна

Ловец человеков

Ловец человеков

… et dixit eis Iesus venite post me et faciam vos fieri piscatores hominum (Mark, 1; 17).[1]

Пролог

«… Согласно данным „Compendium Maleficarum“[2] Франческо-Марии Гвацци,[3] „прозваний для поименования ведьмы („классов“)“ количество фактически бесконечное. Как некоторые примеры:

bacularia — от „езды на палке“

fascinatrix — от „дурного глаза“

herbaria — от „трав“

maliarda — от „зла, порчи“, которые она приносит

и так далее.

Гвацци, к сожалению, склонен к излишней детализации там, где в этом нет нужды, перечисляя на последующих полутора страницах скорее выдержки из народного фольклора, чем действительно некие „классы“ или „виды“, или хотя бы их подобие. Заканчивается сей перечень не только традиционным

maleficius — „злодей, приносящий вред людям, животным, птице либо собственности“ (определение Гвацци) и

incantator — заклинатель,

но и

strix — ночная птица,

либо же попросту

femina sagа — то есть, мудрая женщина.

Все это имело бы смысл, если б целью было составить некий обзор синонимов, существующих в общественном мнении. В разделе „Народные верования, суеверия и проч.“ именно это и будет сделано детальнее.

Действительно же имеющее смысл и точность перечисление, так сказать, классов наличествует в „Cautio criminalis“[4], составленном весьма доходчиво и подробно Фридрихом фон Шпее. Данный труд, который, конечно же, должен быть изучен сам по себе в подлиннике, мы вкратце рассмотрим в данном разделе, со всеми комментариями и толкованиями»…

Ни комментариев и толкований, ни фон Шпее в подлиннике, ни чего бы то ни было еще из уже пройденного курса перечитать не было ни желания, ни, что главное, возможности. Закрыв книгу, Курт поднялся с постели, где возлежал в последние полтора часа самым непотребным образом, взвалив ноги прямо в сапогах на спинку кровати, и отнес учебник на полку в библиотечной комнате. Если что и раздражало его более, нежели невежество, так это то, как некоторые, прекратив чтение, шлепают книгу на стол (отчего треплются со временем корешки и протираются страницы там, где их касается сшивающая листы нить) или подоконник (где солнечный свет портит обложку, иссушая ее и ускоряя трещины в коже).

У полки он задержался, окидывая собрание книг тоскливым взглядом. Чтения было много — и именно книг, листок к листку, прошитых и переплетенных, и довольно дешевых книжек, собранных как попало, но с весьма любопытным содержанием, и брошюрок-памфлетов, но читать было уже давно нечего. Во-первых, как у любого выпускника нынешнего, 1389-го, года (а уж тем паче выпускника сum eximia laude[5]), все пройденное с первого по последний курс еще было свежо в памяти и как следует закреплено экзаменами, которые по жесткости требований мало отличались от допроса с пристрастием. Во-вторых, несмотря на это, за месяц, проведенный в этом небольшом (да прямо скажем — мизерном) городке, фактически каждая книга, книжка и книжечка местной храмовой библиотеки уже были перечитаны не раз. На свою беду, читал Курт быстро. Библиотека даже местного аббатства отличалась столь крайней бедностью, что куда пространнее и занимательнее были церковные записи о рождениях, смертях и женитьбах-крестинах местного населения. Каковые были прочитаны для порядка, дабы ознакомиться с положением дел не с чьих-то слов, уже в первую неделю.

Из, если так можно выразиться, рукописных трудов, еще не прочитанных и требующих обязательного прочтения, оставалась стопка листков на столе в занимаемой им комнате, но вот к ним-то прикасаться не хотелось никак. О том, что так и будет, Курта предупреждали перед распределением; это происходит каждый раз, когда провинциальный отдел начинает работу. Терпение у выпускника было ангельское (хотя, говоря это, наставники лукаво улыбались, так что данный комплимент вызывал крайнее сомнение), посему пережить этот период он, по их мнению, должен был без особых нервных потерь. Старшим, конечно, виднее, но единственное, чего сейчас хотелось Курту, это бросить всю стопку в очаг и вздохнуть с облегчением. Об этом никто никогда не узнал бы, а жить на белом свете стало бы намного проще. Правда, об этом он думал отстраненно, неосновательно, как о варианте, имеющем вероятность существования в принципе, не допуская как действительную возможность. Во-первых, это было бы нарушением долга, а стало быть — недопустимо. Во-вторых, из этого не слишком увлекательного чтения можно было составить образ жителей городка, не всегда верный при личном знакомстве. Это было возможным даже несмотря на то, что ни одной подписи, ни полностью, ни в сокращении, в наличии не было. Собственно, от полной скуки можно было развлечься тем, чтобы по стилю, словесным оборотам и почерку определить автора каждой анонимки, но полная и беспросветная скука еще все-таки не пришла. В-третьих, из всего этого мракобесия следовал один утешительный вывод: грамотность в городке прямо-таки повальная…

«Довожу до сведения майстера инквизитора»… Все opera anonyma[6] начинались одинаково, исключая те, которые, напоминая выражения ябедничающих детей, сообщали: а такая-то — ведьма, у нее козел с черным волосом (кот, пес, муж). Кляузу на местную держательницу постоялого двора явно накатал хозяин трактира подле лавки пекаря — тот после смерти жены, как уже успели рассказать Курту, впал в искушение доступности выпивки, всегда наличествующей в его распоряжении, отчего дела пошли из рук вон, а как следствие — дикая ненависть к преуспевающей конкурентке, всегда славившейся дотошностью, аккуратностью и уравновешенностью. Побеседовать с ним, что ли, чтоб чего не натворил…

«Отказано в расследовании». «Отказано в расследовании». Почерк у Курта и так был отличный, но, кажется, именно эти слова теперь будут шедевром каллиграфии — кроме них, за последние дни он не писал ничего. Хотя кое-где хотелось поставить резолюцию «Вздор!» или «Полный бред». Временами тянуло написать «Ересь», только не в академичном смысле, а в разговорно-народном…

Кажется, наставники не зря призывали помнить, что выдержка — высшая добродетель следователя, ибо поведение местных жителей подпадало под емкое определение «дорвались». Вообще, и до него здесь было кому пожаловаться. Аббатство, пусть и небольшое, но все же есть, настоятель не имеет права на собственное расследование, но имеет возможность сообщить, как это принято говорить, «кому следует». Магистрат обладает теми же правами и возможностями. Тут даже палач есть. Вот только для того, чтобы «просигнализировать» кому-то из них, надо иметь информацию действительно ценную, правдивую или хотя бы похожую на правду. Репутация же Конгрегации (увы, нельзя сказать, что совсем уж незаслуженная — еще не так давно и впрямь были и перегибы на местах, и злоупотребления, и недобросовестное исполнение обязанностей) подразумевала, что за счет Курта местные попытаются начать сведение счетов. И это, кажется, надолго…

«Отказано в расследовании». Все.

— Слава Тебе, Господи!

И никакого поминания всуе. Курт уже начал думать, что приговорен к судьбе Сизифа, и каждый раз, когда он откладывает вправо прочитанный лист, в левой стопке сам собой зарождается еще один. Или два. Благодарность за то, что помятые бумажки и рваные куски зачищенного пергамента кончились, была искренней и полной.

Однако работа еще не была закончена. Сегодня (собственно, времени осталось перевести дух и настроиться) его ждали в аббатстве — настоятель утром прислал служку с сообщением, что из далекой деревеньки, отстоящей в двух днях пути, приехал тамошний священник и желает познакомиться и поговорить с майстером инквизитором. Все это несколько настораживало и портило настроение. «Познакомиться» — это понятно. В той деревне, как уже рассказали, одна покосившаяся церквушка, один священник без причта, из блюстителей закона — местный престарелый феодал и пара солдат. Стало быть, Курт не только единственный представитель Конгрегации в этом городе, но и единственный на множество прилегающих к нему областей — как подчиняющихся этому городку, так и самостоятельных или имеющих своего владетеля. Собственно, Курт — единственное, что у них будет общего в законодательно-правовом, так сказать, смысле. Так что желание познакомиться с ним лично вполне понятно. А вот добавка «поговорить» предвещала еще одну стопку рукописной чуши, привезенную вышеупомянутым святым отцом из отдаленной деревни, что, кстати, подразумевает чушь еще большую, ибо уровень умственного развития жителей таких мест оставляет желать лучшего. Однако нельзя же было сказать просто «отдайте мне бумажки, и на том покончим». Придется натягивать торжественную физиономию и идти в аббатство «на обед». Проблема заключалась еще и в том, что аббат никак не мог решить, относиться ли ему к Курту как к «собрату во Христе», то есть как к лицу духовному, которое надо пригласить на совместное моление и символическое поедание сушеного гороха с водой, либо как к лицу государственному, а стало быть, обязывающему принимать его со всем доступным аббатству шиком — тушеными овощами и постной курицей. Посему аббат по временам сбивался то на «брат Игнациус», то на «майстер Гессе», а при встрече и расставании бормотал нечто невразумительное, причем правая рука (привыкшая в эти моменты давать благословение уже словно сама по себе, как у любого мирянина — шлепнуть по шее, почувствовав щекотку мушиных лапок) начинала подергиваться, будто у пораженного трясучим параличом. Как-то нечаянно в эти минуты в мыслях проносилось «и если правая рука искушает тебя»…

Курт никаких шагов навстречу не предпринимал — с интересом дожидался, чем увенчается эта борьба раздумий. Собственно, основная причина была в том, что он еще не вывел для себя полностью характера настоятеля. Любая попытка обсудить тему иерархии и, на основе этого, этикета будет уже сама по себе носить характер снисходительный и чуть высокомерный, коль скоро у самого святого отца не хватило смелости или ума просто осведомиться, как ему следует обращаться к своему коллеге. Заведи Курт об этом разговор первым, и кто знает, как к этому отнесется аббат — облегченно вздохнет или мимовольно сочтет Курта человеком, от которого вдруг стала зависима его самооценка. Посему пока он молчал и реагировал одинаково вежливо и на мирское, и на церковное обращение.

Глава 1

Деревенский священник оказался вовсе не степенным стариком, отчего-то заранее нарисовавшимся в воображении Курта — был он лет, наверное, сорока или тридцати семи-восьми, вряд ли больше, и непомерно стеснительным. Усаженный за стол подле аббатского места, он нервно ковырялся в снеди, больше перекладывая с одного края тарелки на другой, чем принимая ее внутрь, и все никак не мог избавиться от сложной смеси благочестия и почтительной полуулыбки на лице. Аббата же сегодня, как выражался наставник Курта по литературным наукам, «несло». Возможно, гость оказался тем самым козлом, которого некогда евреи гнали в пустыню в отпущение их грехов перед Создателем — в данный момент Создателем (dimitte, Domine)[7] был майстер инквизитор, он же брат Игнациус, а грехами настоятеля обители — его смущение перед грозной инстанцией, незнание правил поведения с оной и раздражение на свое невежество.

Аббат щеголял застольными манерами (к слову, сегодня были не только традиционные овощные и крупяные блюда, которые, надо отдать должное местным поварам, были весьма неплохи, не только рыба в зелени, но и птица, причем не только домашняя, очень нежная и одним своим запахом пробуждающая все чревоугоднические прегрешения, на какие только способна человеческая натура). Явно не избалованный знаниями этикетов священник старался вести себя незаметно, говорил тихо, а на Курта поначалу и вовсе избегал смотреть. Заметив смущение провинциального святого отца, тот пару раз пренебрег приборами, обращение с которыми приветствовалось, но не являлось необходимым условием порядочности, и отпустил несколько замечаний по поводу блюд, напитков и погоды, вследствие чего священник немного расслабился и даже начал почти по-человечески насыщаться. То ли не заметив неодобрительного отношения Курта к своим демонстрациям, то ли решив вдруг сыгнорировать его, аббат перешел во вторичное наступление и начал приправлять еду беседой, а беседу латынью, щедро сдабривая ею едва не каждую фразу. На лицо священника вновь вернулось несчастное выражение — его познания в божественном языке явно были весьма и весьма ограничены, за довольно свободным говором аббата он не поспевал, даже если что-то из сказанного при должном внимании он и смог бы перевести, то скорость, с которой настоятель перемежал родную речь латинизмами, просто оставляла его за бортом и беседы, и всей их маленькой компании. Поначалу Курт, проникшийся вдруг к святому отцу неподдельной жалостью, отвечая на заданные на латыни вопросы, повторял их, говоря что-то вроде «спрашиваете о том-то и этом? так я вам скажу, что» или «если говорить о вот этом, то»; однако вскоре ему это надоело, неприкрытое хвастовство аббата начало откровенно раздражать, и в ответ на очередную реплику (на сей раз о пламени божественной любви) он разразился длинной тирадой о благе скромности, тут же перейдя к преимуществам сосновых дров и разновидностям смол. Священник не понял, кажется, ни слова, ибо если латынь аббата была хорошей, то майстеру инквизитору языки по неясной причине всегда давались просто, следствием чего явилась способность изъясняться бегло, легко и не запинаясь. Наблюдение же за тем, как за его перлами поспевает разум аббата, доставило нехорошее удовольствие — тот подавился перепелом, глаза его остановились и помутнели, став похожими на глаза покойного, и Курт на долю мгновения даже укорил себя за использование столь жестокой шутки, к подобным которой он давал себе слово не прибегать и которую настоятель явно не был в состоянии оценить, за что, впрочем, укорять его было неосновательно. Зато потребность в божественном языке за обеденным столом как-то вдруг сошла на нет.

Тем не менее, некая польза из произошедшего была извлечена — вкупе с уже полученными сведениями начал вырисовываться характер настоятеля. При первом знакомстве Курт побывал в его келье, и что его поначалу удивило, так это то, что располагалась она в отдалении от прочих, но не в самой большой комнате, а в маленькой каморе у лестницы, имея размеры самые скромные, как он предположил (и не ошибся) среди всей братии. Смущаясь, аббат пробормотал нечто о скромности и непозволительности роскошествовать, упомянув тут же об уюте и спокойствии, о памяти смертной и многом другом; Курт же, приметив, что постель его находится под самым сводом, образованным подъемом лестницы снаружи, а стол со светильником и Писанием в глухом углу, сделал вывод: отец настоятель не любит открытого пространства, предпочитает замкнутый мирок и, наверное, спал бы вовсе в гробу, дай ему на то волю и дозволение.

Ergo, аббат — человек, тяготеющий к огражденному, тихому существованию, не обремененный тягой к властвованию за пределами этой ограды, любящий тишину, но не терпящий, когда внутрь его обнесенного стеной мира проникают личности, нарушающие покой и ставящие под сомнение его главенство в этом мире. И, что немаловажно, он — человек, который не вступает в конфронтацию с сильным, предпочитая отыгрываться на слабом. Одним словом, для себя Курт поставил на аббате пометку «неудовлетворительно».

Священник до подобных умствований не поднимался и, когда для разбора дел все трое уединились в настоятельской келье, совершенно искренне рассыпался в похвалах относительно ее устроения. Настоятель с польщенной скромностью потупился, еще более заострив при том горделивую осанку, и волну самодовольства, хлынувшую от него, не ощутить было нельзя даже Курту, в отличие от некоторых следователей не обладавшему восприимчивостью к тонким материям. По крайней мере, похвала священника растопила корку оледенелого неприятия, которой оградился аббат, посему дальнейший разговор протекал в духе почти братского сообщничества и покоя. Курт терпеливо принял участие в обсуждении погоды, возраста различных построек монастыря, вежливо похвалил кухню (снова), еще более вежливо — недавно достроенную часовню (снова); священник же, кажется, тяготился разговором еще больше, но с каким-то нездоровым самоистязанием продолжал его, невзирая на явное желание поскорее завершить. Наконец, поняв, что это может продолжаться бесконечно, Курт намекнул на нехватку времени, и тот спохватился, понимающе кивая и улыбаясь не к месту.

— Такое вот у нас создалось обстоятельство… — бормотал святой отец; пальцы его тем временем теребили стопку, как две капли воды похожую на ту, что сегодня утром с величайшим терпением разбирал и перечитывал Курт, вот разве что листки были грязнее и еще более рваные. — Тут нам стало известно от поставщика вин в наш постоялый двор… точнее сказать, как — постоялый двор… трактирчик, у нас он один и маленький… деревенька у нас тоже маленькая… не то, чтоб совсем дыра, я ничего такого не говорю, я ведь там и родился, и вырос, и вообще у нас там посторонние редко бывают — так, проездом …

— Кхм… — не выдержал Курт, прервав биографо-исторические экскурсы священника, и тот спохватился.

— Да-да… Так стало нам известно от поставщика вина… то есть, это громко сказано — поставщика, а просто он проездом бывает в наших краях, и по дружбе… у него тут сестра жила, потом сестра умерла, а вот муж ее тут… там остался, ну, и они сообщаются, а тот и вино поставляет в наш постоялый двор… то есть, трактирчик, он…

— Маленький, я помню, — самым благожелательным тоном сообщил Курт, про себя подумав — интересно, допросы в будущих расследованиях будут похожи на это словоизлияние? Если да — то воистину терпение есть самая великая добродетель следователя. Надо эту надпись во избежание срывов писать на стене — перед взором инквизитора, за спиной подозреваемого… — Стало известно, что — …?

— Да-да, — отводя взгляд в сторону, еще больше смутился святой отец. — Так вот стало нам известно от него, что вы тут… то есть, слух пошел… что с ними поделаешь, сплетничают промеж собой… не скажу, что моя паства все сплошь сплетники, а только такая у нас стала жизнь… хоть не так давно все и было хорошо, и хорошо весьма… — священник сначала хмыкнул, перехватив взгляд Курта, словно призывая его оценить свое остроумие, а когда тот остался невозмутим, испуганно запнулся, сообразив, что упомянул слово Божие всуе.

— Понимаю, — подбодрил Курт, левым ухом чувствуя, что аббат рядом почти презрительно ухмыляется, то ли забыв о своем собственном проколе только что в трапезной, то ли, напротив, помня и мстительно радуясь. — И?

— И… — неловко протянув руку, священник почти впихнул Курту стопку с исписанными клочками. — Вот. Я ведь понимаю, брат Игнациус, что такое вот вам уже опостылело… то есть, — снова едва не поперхнувшись, поправился тот, почти покрываясь испариной, — я не хочу сказать, что служба ваша вам опостылела, а я имею в виду вот такое вот… всякие вот такие…

«Кляузы» — подмывало подсказать; Курт молча кивнул — то ли «да, точно надоело», то ли «спасибо, принял к сведению».

— Тут кое-что так написано, — священник заторопился, кажется, испугавшись, что он сейчас развернется и уйдет, а некий важный вопрос останется без прояснений, — тут я писал… понимаете, ведь грамотных-то у нас не так уж много… я б сказал крайне мало… на что им… так они ко мне на исповедь и просят, чтоб я записал… Я записывал… Правильно? — с надеждой уточнил тот, посмотрев на Курта почти страдающе.

— Правильно.

По сути это было правильно. Наставники особенно упирали на то, чтобы будущим следователям не вздумалось отправлять в печку все, что им может показаться незначительным, глупым или вовсе абсурдом — в любом, даже самом бессмысленном сообщении, повторяли они, может вдруг оказаться часть правды либо след к событию, которое сообщавший увидел не полностью, недооценил или неверно понял, но которое имеет значение. Правда, в том, что в стопке, которую он держал в руках, отыщется что-либо подобное, Курт сильно сомневался.

Все оказалось так, как он и предполагал — узнав, что неподалеку появился представитель Конгрегации, население деревеньки (маленькой, скучной и замкнутой) ухватилось за возможность поквитаться с врагами и заодно развлечься. Усевшись снова за стол, у которого провел все сегодняшнее утро, Курт для начала пробежал глазами все тексты по диагонали, вылавливая фразы о старухах и женщинах, определенных словом «ведьма» (в одном из писем упоминалось мужское имя, рядом с которым стояло «молефег»), и отложил их в сторону. Во вторую стопку (намного тоньше) легли донесения о кошках, собаках, птицах, мышах и прочей живности, ужасно подозрительно выглядящих и невыносимо портящих жизнь. В третьей стопке, самой тонкой (две записки) были сообщения абстрактного характера, с которых Курт и начал; в первом намекалось, что стоит присмотреться к высохшему клочку леса позади деревни («ни листка, сколько себя помню, и по ночам там жутко ухает»), а второе призывало разобраться, не является ли неурожай трехлетней давности дьявольскими кознями.

Над оставшимися двумя стопками он некоторое время сидел в задумчивости — обе раздражали одинаково, и обе не было никакого желания читать; наконец, опустив веки, Курт поводил пальцем в воздухе и указал вслепую на стол. Открыв глаза, он обнаружил, что указующий перст завис над первой стопкой, и, вздохнув, принялся за чтение.

Настроение испортилось вдруг как-то враз — с того момента, как он остановил взгляд на первом слове первого листа, захотелось его порвать. И следующий. И каждый. Курт отвернулся к окну, глядя на кусок крыши противоположного дома, и медленно перевел дыхание. Если служба так убивает с первых же недель, если бумажная работа с первого дня так выводит из себя, то, быть может, это не для него? Или еще вживется? Или просто в аббатстве съел что-нибудь не то…

Невыносимо заболела голова — где-то над переносицей, словно взяли как следует за шиворот и от души приложили о край стола. А может, просто нездоров, решил Курт и снова взялся за чтение. Читал он вдумчиво и внимательно, как и утром, хотя голова болела все сильнее, и внимание никак не хотело сосредотачиваться на том, на чем было нужно. Взявшись за седьмой, последний, донос, Курт почувствовал, что его уже начинает тошнить — не фигурально, от долгого чтения всех этих опусов, а физически, от головной боли. Вторую стопку он посему отодвинул в сторону, первую и третью сложил вместе и сдвинул на дальний край стола, а сам, сбив подушку в жесткий валик и подложив ее под затылок, улегся на постель — как и прежде, вытянув ноги и взгромоздив их на спинку кровати. Минуту он лежал неподвижно, глядя в потолок, потом закрыл глаза; подушка давила, ногам не было так удобно, как утром, тошнота стала легче, но постоянной и какой-то неизбывной, как ноющий зуб, да и головная боль утвердилась, кажется, всерьез и надолго. Курт переменил местами ноги, подложил руки под затылок, разворошив подушку, чтобы сделать мягче, но поза все равно казалась неудобной, как стояние на одной ноге с поднятыми руками (пришло как-то в голову провести эксперимент — а сколько же реально можно выдержать в таком положении); боль над переносицей даже отступила на задний план, настолько важным стало найти подходящее положение тела в пространстве — все стало лишним, руки и ноги мешали улечься как надо, матрас вдруг стал давить на позвоночник, а при попытке лечь на бок — на ребра. В конце концов, поняв, что лучше ему не станет, Курт сел на постели, упершись локтями в колени и опустив голову на руки, потирая лоб средними пальцами и пытаясь глубокими вдохами вернуть себе спокойствие. Если б он чуть меньше был уверен в своих способностях читать лица определенных людей, честное слово, решил бы, что аббат его траванул…

Следовало бы лечь и уснуть: когда от переутомления — нервного ли, физического ли — начинала болеть голова, это всегда помогало; наставники называли это болезнью книгоедов, поглощающих книгу за книгой, пока за окном не начнет брезжить рассвет, когда пора уже не ложиться, а просыпаться. Если б спать не хотелось, следовало бы принять настой (запас был — мало ли) и все равно заснуть.

Спать не хотелось. Не хотелось и глотать какую бы то ни было гадость. Лежать и смотреть в потолок было скучно, читать нечего…

Курт почти с ненавистью перевел взгляд на свое единственное чтение, морщась от свербящей боли и злясь на то, что даже сесть удобно не получается и все время кажется, что каждая неровность, каждая складка покрывала впивается, как брошенная на скамью связка железных прутьев, на которую ненароком бухнулся. Все нарастающее раздражение стало вычленять из окружающего мелкие неприятные детали — чей-то громкий голос с улицы, хлопанье двери дома напротив или внизу, сквозняк, шевелящий листы на столе; Курт почувствовал, что начинает беситься. В голове словно засел покрытый шипами червь, все сильнее вгрызающийся в кость, не давая ни отрешиться от всего и просто перевести дух, ни думать о чем бы то ни было. Словно туман, какой бывает осенью у реки поутру — обволакивающий, липкий и мешающий двигаться. Словно ширма, отгородившая часть комнаты. Занавес, не дающий видеть, что делается в соседнем помещении. Бледный гобелен, прикрывший окно.

Боль над переносицей вспыхнула еще резче, запульсировала, как бывало с похмелья; Курт упал на подушку, закрыв глаза. В голове не осталось ничего, кроме последней мысли. Гобелен. Гобелен…

Гобелен. Что-то в этом слове было, промелькнуло в нем что-то и… Почему гобелен? Почему на этом слове мысль остановилась? Изображение. Нет. Нити. Не то. Рисунок. Узор. Не то. Полотно. Нет. Что такое гобелен? Полотно. Нити. Описание. Рассказ. Мешающий воспринимать все остальное. Рассказ, который заслонил собой остальные мысли…

Курт открыл глаза, переведя взгляд на стопку мятых листов. Головная боль исчезла, словно ее и не было. Мысли снова потекли ровно. Рассказ, засевший в памяти, но не воспринятый ею как должно, вот что мучило его все это время. Это не прочитанное. Там он не нашел ни единого слова, которое могло бы вызвать хотя бы простое обывательское любопытство, не говоря о чем-то дельном. Значит, то, что просматривал во время сортировки. Просто когда взгляд скользил по строчкам, что-то завладело мыслями, но не вниманием. Интересно. Выходит, так его мозг реагирует на нерешенное задание? Раньше он такого не замечал. Почему? Да потому, ответил он сам себе, что раньше, во время обучения, возникающее в груди беспокойство расценивалось верно — «ищи ответ» — поскольку раньше он всегда знал, что его вызывает. Наставник давал задание, ему оставался поиск решения. Такого, чтобы надо было увидеть само это задание, еще не бывало.

Курт поспешно поднялся, пересев к столу, и рывком пододвинул последнюю стопку, торопливо ища нужное. Вот они — два листка, содержание которых так выбило его из колеи. Вялость и апатия ушли бесследно, уступив место чему-то, что было в работе запретным — азарту. «Вот история азарта», — говорили наставники, стуча пальцем по собранию изданий протоколов совсем, казалось бы, недавнего времени, когда нерадивые следователи и судьи так опорочили саму идею Конгрегации. Когда обнаружил след, ищешь не ответ на вопросы, а доказательство следу; найдя, уже не в силах принять что-либо, прекословящее ему. «Это просто подозрение, — с расстановкой подумал Курт, берясь за первый лист, и добавил — так же четко думая каждое слово: — ничем не подтвержденное. Скорее всего — глупое».

Первая записка гласила:

«У нас нашли двое трупов. В горлах у них были дырки как кошка кусок откусила а крови нету видать кошка всю ее выпила. Таких кошек не бывает!».

Отложив ее в сторону, отдельно, Курт взялся за вторую. Эта была написана чуть менее корявым почерком, и, по крайней мере, без ошибок.

«Свое имя называть не буду. Боюсь. Сообщу только, что в наших краях совершилось убийство, а убийца — не человек. Животное ли это, не знаю. Только так животные людей не едят — тела не порваны, плоть откусана просто от горла и выпили всю кровь. Я стригов не видал, не знаю, однако же, что другое так может убить?».

Чем тщательнее Курт призывал себя не горячиться и не спешить с выводами, тем больше удивлялся, как сразу не обратил внимания на эти записки. Во-первых, их две, что самое главное. Два донесения на одну тему. О чем-то это говорит, несомненно; остается только правильно понять, о чем именно. Либо это правда (найдены тела со следами насильственной смерти, не подпадающими под обыденное объяснение), либо правда частично (есть тела, есть факт смерти, однако насильственность оной и необъяснимость или лишь одно из этого является плодом воображения, некомпетентности либо просто лжи по причинам, которые еще надо определить). Если же обе новости являются ложью целиком, то весьма интересна причина, по которой это было сделано. Правда, неизвестно, входит ли это в компетенцию Конгрегации, или же местные власти просто должны найти и осудить нарушителей спокойствия за введение в заблуждение следствия.

Во-вторых, при взгляде на второй донос Курт снова начинал ощущать неприятное давление в мозгу — что-то было в этих строчках, что заставляло призадуматься и выдать довольно расплывчатое определение «что-то тут не так». «Интуицию к делу не подошьешь», говаривал наставник, посвящающий будущих инквизиторов в техники ведения следствия, посему следовало для начала разобраться, что именно, почему не так, и как это что-то должно быть.

В-третьих, все это вместе говорило в пользу того, что расследование начать стоит, даже чтобы в конце его рекомендовать местному служителю порядка всыпать палок шутнику, из-за которого майстер инквизитор должен собрать пожитки и отправиться Бог знает куда.

Курт взялся за перо, положил первое донесение перед собой и тщательно, всеми силами запрещая себе испытывать удовольствие, вывел: «Утверждено к расследованию».

***

В деревеньку под названием Таннендорф (что в переводе с благородного немецкого на простонародный значило тупо «Пихтовка») Курт выехал вместе со священником. Тот был бледен, немногословен, стеснителен и обществом своего спутника явно тяготился. Святой отец ехал верхом на довольно плешивом ослике, уставившись в точку меж его ушей и уводя взгляд от майстера инквизитора, который восседал на пегом жеребце, экспроприированном у настоятеля. Назвать Курта рослым было нельзя даже при очень большой фантазии, однако в седле понурого осла священник смотрелся рядом с ним, как кустик можжевельника рядом с сосной. Пихтой, криво улыбнувшись, вяло уточнил Курт. Судя по тому, как многословно оправдывал отец Андреас свою паству и как запинался, господина следователя ожидало распустившееся от излишней вольности крестьянство, от наглости которого его защищает только его status.

Кое-как, с трудом, как на допросе, удалось вытянуть из священника, что было так не всегда — всего лет десять назад местный владетель следил за своей собственностью, и поля его не стояли заросшими, и леса вырубались не как Бог на душу положит, а как было положено по закону, исполнение которого блюли баронские люди, которых, кстати, довольно сильно поуменьшилось — большинство из них попросту сбежали, не дожидаясь выплаты очередного жалованья, которое, к слову сказать, и без того получали нечасто. Остались, похоже, самые преданные — их было всего семеро, но зато не сменялись они все те же лет десять. Заминаясь, отец Андреас пояснил, что тогда барон потерял единственного ребенка — мальчик родился болезненным; если он не простужался на малейшем ветерке, то обязательно обгорал на солнце, даже сидя в тени, и при любом варианте валился в постель на неделю; поваров, готовящих специально для него, было когда-то аж двое, однако по временам то одно, то другое его организм отказывался переваривать, следствием чего был все тот же постельный режим и полная неподвижность. В конце концов, неведомый недуг добил-таки маленького наследника, а глубокое уныние — его уже немолодого вдовствующего отца. Насколько Курт смог понять из довольно путаных пояснений священника, перемежавшего свою речь постоянными извинениями, от горя местный барон несколько помутился в рассудке, забыв не только про управление своей вотчиной, но и про элементарное поддержание в порядке собственного жилища — вокруг замка воцарилось редкостное запустение, сады заросли, став местом дикого пастбища для скотины, свиньи отощали, молочный скот частью то ли вымер, то ли разбрелся, частью иссох, охота же вообще стала достоянием преданий и браконьерства. Временами на местной свалке (которой, кстати, тоже раньше не было) обнаруживались запыленные портьеры, испещренные возникшими от старости и отсутствия ухода прорехами, изгрызенные мышами книги и утварь. Кажется, барон решил дожить свой век как придется, не заботясь ни о настоящем, ни о будущем себя и своих владений. У него не было даже управляющего — пусть хотя бы разжиревшего на хозяйской безалаберности и ворующего направо и налево то, что осталось; с грехом пополам, в меру своих сил и знаний, эту обязанность пытался исполнять капитан стражи…

— Вы читали те записки, что привезли мне? — вдруг спросил Курт, перебив священника на полуслове; тот вскинул к нему обалдевший взгляд, проглотив последний звук, и задрожал губами.

— Я… — родил он, наконец, — я ведь говорил, что-то из того я записывал…

— Нет, я понимаю. Но я имею в виду те, что ваши прихожане писали собственной рукой. Это вы читали?

— Господи, конечно же нет!

Курт кивнул. Собственно, это он понял по первой реакции священника на его вопрос. Кроме того, что Конгрегации в целом и майстера инквизитора в частности он побаивался, отец Андреас вообще производил впечатление правильного — может быть, даже слишком. Курт был уверен, что, выслушай тот исповедь какого-нибудь убийцы, признавшегося в удушении жены, детей, соседа и господина князь-епископа, он ни за что не раскроет рта перед следствием, свято блюдя правило о тайне и тихо сгорая в душевных муках. Все, накарябанное его прихожанами, не имело отношения ни к нему, ни к его делу, а следовательно, он не имел и права прочесть хоть слово. Это — по правилам. И правильный отец Андреас им следовал.

Чересчур правильным Курт никогда не доверял — подобные личности как правило были не только ограничены кое-какими предписаниями в поведении, но и (обычно немногочисленными, но железными) рамками в мышлении. Он пока еще не понял, относится ли к таким людям деревенский священник, или же он просто пытается быть (редкость в наше время, констатировал Курт) так называемым честным человеком. Не прикидывается — это точно…

— Когда в последний раз ваш барон собирал налог полностью? — продолжил он теперь уже совершенно будничным тоном.

От того, как оторопело захлопал глазами отец Андреас, Курт в очередной раз проникся к нему невыразимой жалостью; однако началась работа, так что всяческие симпатии отступили на задний план. Священник же, как он заметил, быстрее, проще и короче всего выдавал информацию, лишь пребывая в растерянности и будучи слегка припугнутым — но именно слегка, в противном же случае сведения он вываливал сумбурно, многословно и бессистемно.

— Да… — отец Андреас явно не поспевал за сменой тем, — нет… нет, платили… сами понимаете, брат Игнациус, при таких условиях…

— Послушайте, вы ведь понимаете, что я — не имперский ревизор? Я не могу заставить кого-то даже колодец выкопать, потому что это вне моей компетенции. Все, что в моей власти, это казнить кого-нибудь на месте без одобрения сверху, если того будут требовать чрезвычайные обстоятельства. Неуплата налогов к ним не относится, посему — поймите, я спрашиваю только для того, чтобы знать ситуацию. Из интереса, если угодно.

— Понимаю… — согласился священник, тем не менее, не глядя на собеседника. — Видите ли, брат Игнациус… все так сложно… вы вот сказали о ревизоре — был такой лет пять назад, пытался вразумить господина барона; до меня дошло, что грозился отобрать майорат в имперскую казну, если он… А вскоре к нам нагрянул сосед — тоже барон не слишком высокого полета… то есть…

— Ясно, — подбодрил его Курт. — И что же?

Священник понуро пожал плечами, вздохнув.

— Если оставить в стороне все то, что он наговорил, и сказать кратко, то — заявил, что теперь он будет нашим бароном. И налог надо отдавать ему. А что мы сделаем? С семью-то стражниками… Уже больше четырех лет платим и своему, и чужому.

Понятно, подытожил Курт уже про себя. Если местному владетелю с уже упомянутыми семью людьми особенно не на что рассчитывать, то уж сосед-то, надо полагать, берет по полной…

— Почему вы не рассказали мне о найденных недавно телах? Полагаете, это не важное событие? — перебил он снова. — У вас часто случаются преступления?

Справившись с очередным приступом паники, отец Андреас пробормотал:

— Преступления — бывают, ведь за порядком следить некому… бывает, кого изобьют, а грабить — нет, не грабят, кражи чаще… смертоубийства — нет, что вы, это не часто, то есть, вообще редкость, это, разве, если какая драка, если ненароком… А два тела — так то звери, разве ж это вас касается… то есть, — испуганно спохватился тот, — разве ж это дело для вас, это егерь должен заниматься… То есть, должен был бы, если б он у нас был…

— Звери? — с сомнением повторил Курт. — А мне сообщили, что ни порванного мяса, ни крови рядом, ничего такого.

— Как — ни порванного?.. Горло разодрали, как есть в клочья, это рыси. Кому ж еще.

— Царапины?

— Что?

— Царапины, — повторил он. — Есть глубокие царапины? На руках и ребрах.

Отец Андреас понурил голову.

— Не знаю. Я не видел.

— То есть как это — не видели? А кто же занимался расследованием? Кто отпевал усопших?

— Да какое расследование, если звери? Пришел капитан, осмотрел место, тела, сказал «звери»; а мне отпевать довелось уже приготовленных к погребению, омытых, одетых…

— Но руки? Сложенные на груди руки вы ведь видели? Лица?

— Видел. Царапин не было.

Значит, не рыси, подытожил Курт. Рысь — не волк, одним движением шею перекусить она не может. Когда рысь нападает на человека, происходит борьба, пусть безнадежная и короткая, пусть обреченная, но происходит. Человек закрывается руками, падает на землю, катается, пытаясь сбросить с себя напавшего, а уж как рысь удерживает добычу, известно — когтями за любую подвернувшуюся часть тела. Это знает даже ребенок, который хоть раз играл с домашним котенком или видел, как кошка хватает мышь, пытающуюся ускользнуть в щель под порогом. И руки, и лица тех, на кого нападает рысь, если уж не ребра, должны были бы быть изодраны или хоть исцарапаны ветками и корнями.

Святой отец, видимо, все еще ждал, что ему пояснят смысл задаваемых вопросов, а потому смотрел на своего спутника с нетерпением.

— Вы сказали, что тела вам доставили для отпевания уже приготовленными. Кто этим занимался? Остались в живых родственники?

— Нет, никого; убиенные — одинокие.

— Так кто этим занимался?

Отец Андреас чуть покривился — это был первый раз, когда Курт заметил на его лице столь неблагостное выражение.

— Бродяга. Прижился к нашей деревне с полгода назад; нанимается ко всем понемногу — вскопать, принести, починить…

— Вашим безденежным прихожанам есть чем ему платить? — усмехнулся Курт; святой отец же, кажется, иронии не заметил.

— Только пищей. Да еще одеждой. Но он не уходит. — Несколько секунд подумав, отец Андреас добавил: — Он вообще странный.

— Чем?

Тот снова смутился и запнулся, опять опустив взгляд на проплешину меж ушей своего ослика.

— Ну… не знаю… Разве не странно, что человек продолжает пребывать в таком… таком месте? Денег он у нас не заработает — это ему сказали сразу; не в ходу, все натурой… Вот разве…

— Да? — поторопил Курт.

— Вот разве домишко ему досталось. Помер старик, которому он взялся подлатать ограду. Наследников у него не было, так он перед смертью через меня завещал, чтоб в его доме жил этот бродяга. Только даже домом это жилище не назовешь. Стены есть, кровля есть, только с дырами, двери не запираются, а окна голые — рамы одни, да и те гнилые. И размерами — пять шагов на три. Вокруг ограда — в тех же пяти шагах от стен.

Курт вздохнул.

— Знаете, святой отец, для многих то, что вы описали, было бы райской кущей. Вам не приходилось ночевать под открытым небом годы подряд?.. Так что это еще не странность.

Но обратить внимание на этого бродягу стоит, договорил он уже про себя. Вряд ли, конечно, такой человек мог совершить убийство — он на виду, все к нему приглядываются, он носит малопочетное звание чужака (что по факту является отягчающим обстоятельством при любом бедствии — будь то кража треснувшего горшка с частокола какой-нибудь тетушки Марты или внезапно начавшийся град), и, что называется, гадить там, где живешь… Вряд ли. Но мало ли что. Бывает всякое — уж это-то Курт знал на собственном горьком опыте.

— Как его имя?

— Бродяги? Бруно. По крайней мере, так он сказал.

Курт усмехнулся.

— Не очень-то вы ему симпатизируете, да, святой отец?

Тот потупился еще больше, нервно дернув плечом, и кивнул.

— Грешен. Хотя, если он решил у нас остаться, теперь и он будет членом моей паствы; собственно говоря, воскресенья он не пропускает, и на исповеди бывает постоянно… Не нарушая ее тайны, могу сказать, что в его признаниях я не видел ничего особенно крамольного, хотя в общении он довольно неприятен…

— Так в чем дело? Давайте, признавайтесь. Я ж все равно узнаю.

Отец Андреас снова побледнел, вжав голову в плечи.

— Просто… Просто однажды я намекнул ему, что неплохо бы доброму христианину с такими руками помочь матери-Церкви, в том смысле, чтобы он поставил новую стену в церкви — старая разваливается, а у нас не осталось никого, кто бы хоть что-то смыслил в каменщицком ремесле. По крайней мере, так, чтобы все это не обвалилось при первом же дуновении ветра…

— А он, надо полагать, в процессе неприятного общения весьма неприятно высказался о дармовом труде?

Отец Андреас понуро кивнул.

— Я обещал, что в моей трапезной он может беспрепятственно получать все, что я сам ем, в течение всего времени, пока будет идти работа. А этот циничный… сын Церкви возразил, что теперь требует уплату деньгами.

— И в приличной сумме?

— Ну… говоря по чести, столько бы я заплатил нанятому каменщику со стороны… Только ведь моя церквушка — она не богаче меня, и мне не жалко денег, их попросту у меня нет. Но что делать — собираю. Объявил в приходе, что нужны средства на ремонт церкви…

Священник сокрушенно умолк, и Курт покосился на его лицо с интересом. Занятно. Ведь и в самом деле его волнует благоустройство той дыры, что странная прихоть судьбы назвала его домом. Вряд ли заношенная и латаная ряса, уже почти бежевая вместо темного коричневого цвета, была надета демонстративно. Еще на обеде в монастыре Курт заметил, что одеяние, которое сам святой отец явно почитал выходным, выглядит довольно скромно, чтобы не сказать — убого. В обносках же, которые красовались на нем сейчас, он вообще напоминал странствующего монаха, отягощенного обетом бедности и пребывающего в этом путешествии всю свою жизнь. Он был похож на мужа немолодой и больной женщины на смертном одре, на восстановление и выздоровление которой он отчаянно и почти безысходно надеется; любящего мужа, не только стойко переносящего с ней все тяготы, но и видящего в этом некоторое нездоровое удовольствие.

А ведь при всех его запинках и явном смущении в ответ на мало-мальски неглупый вопрос, при фактически полном незнании латыни — при всем этом не создавалось впечатления, что отец Андреас неумен. Странно все это, если учесть тот факт, что (это Курт знал, поинтересовался уже) семинарию священник посещал не самую плохую. Скажем так, очень даже приличную…

— Отец Андреас, хочу задать вопрос, — начал Курт и увидел, как тот подобрался; может, подумал он вдруг, все дело просто в том, что в глубинку рассказы о работе Конгрегации доходят в сильном искажении… Сложно даже представить себе, какие легенды рассказывают по ночам непослушным детишкам… — Вы производите впечатление умного человека.

— Спасибо, — настороженно буркнул тот.

— Однако я не мог не заметить, как тяжело вам было поддерживать некоторую часть разговора с отцом настоятелем. Я почти уверен, что еще многое из семинарских курсов прошло мимо вас. На прогульщика вы не похожи…

Священник заметно расслабился и даже чуть ухмыльнулся — уныло и, кажется, немного обиженно прямотой собеседника.

— Да, брат Игнациус, этого нельзя не заметить, верно? — отец Андреас нервно хихикнул и погрустнел. — Я честно хотел выучиться — я полагал, что малость нашего селения не причина к тому, чтоб иметь плохого священника. Вот только оказалось, что учиться надо слишком долго, а селение осталось без священнослужителя вовсе. То есть, когда я уезжал, священник там был, но оказалось, что не только простого люда коснулось искушение безвластием наших мест… то есть…

— Выгреб церковную кладовку и сбежал? — допустил Курт, опять прервав собеседника на полуслове; отец Андреас осунулся совершенно, только молча кивнул. Он усмехнулся. — Я смотрю, милые люди у вас живут, святой отец.

— Что вы, все не так! — горячо возразил тот. — Он был хорошим священником, правда. Просто… у всех бывает помутнение… Вы ведь понимаете, человек может пойти на грех, когда бедность, когда… Ну, ведь понимаете! — завершил он почти требовательно.

Курт вздохнул. Еще бы.

— Понимаю, — коротко кивнул он.

Дальше он священника почти не слушал, отмечая мимоходом, что его путаные объяснения подтверждают то, о чем Курт догадался уже и сам.

Местная церквушка финансировалась большей частью за счет перераспределения налогов, которым должен заниматься хозяин надела — на одни только сборы от прихожан можно было только продержаться, но никак не быть. Однако когда, лишившись людей, барон перестал получать должное, церковь осталась вовсе без дохода; предыдущий же священник, похоже, не страдал от излишка благочестия и предпочел поискать счастья в иных местах, взяв то, до чего дотянулся.

— Вот я и решил, что — куда уж хорошего священника, какого-нибудь бы… И подал прошение, чтобы позволили определить меня на «ускоренный курс» — знаете, основы, требник, «рax vobiscum»[8] и так далее. Нас, если вам доводилось слышать, зовут «фрюхами»… знаете — «скороспелыми»… Надо было возвращаться — нехорошо это, когда люди столько времени без духовного попечения, а приезжать к нам, пусть и на время, никто не хотел. Мне даже кажется, про нас вообще забыли…

— А ваш… «новый» барон?

Отец Андреас покривился.

— Я уже пытался и к нему обратиться, вот до чего дошло. Знаете, что он сказал, брат Игнациус? «Вот как стану вашим бароном, так подумаю». Я уж до греха дошел — припугивать его начал, что расскажу, как он тут разбой творит. Так он меня вообще в шею. Иди, говорит. Жалуйся. И вправду — ну, я рассказал бы о нем, так ведь императорская власть, прости Господи, далеко, а его люди — вот они, к востоку день пути — и все…

Священник умолк, но Курт чувствовал недоговоренность, повисшую в воздухе — вот бы если б майстер инквизитор поспособствовал… Однако, вне зависимости от личного отношения Курта к барону, крестьянам и местному священству, здесь его власть действительно кончалась. Разве что сосед как-нибудь прилюдно ляпнет неприличный анекдот про Приснодеву, прости Господи…

На вопрос о местных жителях отец Андреас снова замялся, пряча глаза и опять начав с оправданий людских слабостей греховной природой человека; чтобы добиться внятного ответа, пришлось снова поднажать на пугливого святого отца. Хотя и здесь, как выяснилось, Курт не услышал ничего, о чем не догадался бы сам.

Когда крестьяне поняли, что их владетель утратил, собственно говоря, интерес как к своему имуществу, так и к ним самим, первым пробным камнем была попытка отказать в выплате налогов, за которыми в урочное время явился капитан в сопровождении всего одного старого солдата. В разговоре с деревенским старостой был упомянут и этот факт — в первую очередь. Наглости у старосты, правда, не хватило на то, чтобы откровенно отказаться; просто сказано было что-то в духе «капуста нынче не уродилась»…

Чтобы не ударить в грязь лицом, капитан настаивать не стал, и пару лет никто деревню не беспокоил. Крестьяне же, не обремененные работами на хозяйской земле, занялись собой — сумели и наладить продажу излишков в обход хозяйской руки: подрядив тех, чьи дети служили в замковой страже, под охраной оных детей отсылали обозы до ближайшей ярмарки, выручая не столько, чтобы жировать, но столько, чтобы не горевать от того, что потеряли покупателя в лице своего барона. Постепенно налоги таки стали выплачиваться, хотя и не слишком исправно, но по большей части крестьянство работало на себя. Придираться было некому — из всех людей барона только капитан да уже упоминавшийся старый вояка не имели семей либо хотя бы просто приятелей среди деревенских; Курт назвал бы это ученым словом «коррупция», вот только ему пока еще не доводилось слышать о «коррумпированности снизу»…

Правда, деревенской церкви все эти благости не коснулись ни в коей мере: крестьяне вспоминали о существовании своего священника, только когда надо было совершить крестины либо венчальный обряд, да еще после воскресной особенно удачной проповеди о бедной вдовице и лицемерном богаче, бывало, обнаруживалась в храмовом ящике для подаяния мелочь…

— Id est,[9] — подвел итог Курт, — ваш барон, значит, совсем никак не принимает участия даже в таком деле?

— Ах, Господи, если б он допустил, чтобы в нем самом приняли участие — ведь он-то как раз ни единожды к исповеди не подошел — больше десяти лет не был у исповеди, подумайте только! И в замке у него, я знаю, и все знают, никого из духовных лиц ни разу за эти годы не появлялось… Ведь ему немало лет, и Бог знает, может, не сегодня-завтра он преставится, так что ж это будет, если человек такого положения уйдет к Господу без отпущения, нераскаявшимся? А ведь уныние — это такой грех, это смертный грех! А он…

Отец Андреас вдруг запнулся, кажется, испугавшись столь резко прорвавшейся своей откровенности, довольно смелой в некоторых отношениях, однако продолжил — хотя, как заметил Курт, через силу:

— Я понимаю, что ваше дело тут другое, что бы вы там ни увидели в этих смертях… это не моего ума дело… Но как единственный священник в наших краях — прошу вас, вашей властью вы можете войти в дом этого затворника; поговорите с ним, наставьте его, образумьте! Вас он не посмеет не впустить, вас он не сможет не выслушать — хоть бы просто выслушал! Ведь меня он… не гонит, нет, просто не обращает на меня внимания; каждый раз он или спит, или болен, или еще чем занят — просто вежливо намекает мне через господина капитана, что видеть не хочет никого, в том числе… а может, и особенно — священника…

Курт молчал. Во-первых, размышлял над тем, как это молодому, в общем, человеку пришло в голову принять сан, живя во всем том, что описывал ему сегодня отец Андреас — при жизни в таких условиях первое, что придет в голову, это собрать вещички и рвануть куда глаза глядят, а не заниматься сбором средств на ремонт церковной стены, не пытаться удержать от разгула целую деревню, не страдать о погибающей душе местного сумасшедшего барона…

А во-вторых, он пытался подобрать верные слова, чтобы отказаться от столь почетной миссии. Нельзя же было просто сказать, что это его первое расследование, что о богословии он говорил до сих пор только с товарищами по обучению и наставниками, а уж проповеди читать — это вообще не его дело… Сейчас он олицетворяет для деревенского священника нечто вроде Великого Порядка, который есть надежда на свет, благополучие и покой — если не в сфере житейской, то уж конечно в духовной. Разбивать такие надежды он не хотел. И уж конечно не хотел терять статус таинственного и почти всесильного представителя великого ведомства.

— Все, что в силах и праве, я исполню, — сделав торжественное лицо, заверил Курт, наконец, подумав, что старика и впрямь было бы неплохо допросить; в конце концов, это его капитан проводил осмотр тел и места, стало быть, барон косвенный свидетель…

Глава 2

Второй день пути должен был стать последним — собственно, Курт уже понял, что сам он на настоятельском жеребце, один, не подлаживая скорость под семенящую поступь ослика, мог бы преодолеть это расстояние за день. Даже если учесть то, что по его просьбе дали хороший крюк в сторону — увидеть замок местного правителя, от которого до деревни было уже рукой подать.

Обиталище барона Эрнста Лотара фон Курценхальма представляло собой, как и многие родовые гнезда не слишком обеспеченных фамилий, довольно грубую помесь старинной постройки с улучшениями более поздних поколений. Простая тумба домины, сложенная здесь, судя по всему, еще Бог знает когда, опоясывалась стеной, достроенной уже впоследствии, еще позже очередной фон Курценхальм пристроил четыре башни и, похоже, совсем недавно (может даже, нынешний барон) — надвратную башню; каждое из нововведений отличалось и обработкой камня, и кладкой, и, по чести говоря, качеством. Теперь так уже не строят, подумал Курт, придерживая шаг коня и приглядываясь; несмотря на очевидное губительное действие времени, заметное даже с такого приличного расстояния, именно центральная махина замка казалась монолитной и незыблемой. Стена отличалась мало, а вот башни… Создавалось чувство, что их строил человек, ожидающий нападения со дня на день — не заботясь о наружности, да и, собственно, о качестве; «укрепления первой волны», которые должны сдержать натиск и дать обороняющимся время и возможность подтянуть силы. Нападение так и не состоялось, а башен перестраивать не стали по той же причине, что и коробку основного дома — по недостатку средств.

Наступление свершилось много позже, чем его ожидали, и противник был не тот — замок атаковала природа, не встречая на своем пути сколь-нибудь заметного сопротивления. Плети хмеля разлеглись на внешней стене, а основная домина, как осадными лестницами и веревками, покрылась плотными, густыми лозами одичалого винограда и повители. Холм, держащий на себе громаду замка, не облагораживался лет уж, кажется, восемь-девять — пробившиеся некогда тут и там деревья были уже толщиной с мужскую руку, окружили себя свитой из плотного кустарника и высокой травы и медленно, но неотвратимо шли в наступление.

Был некогда и ров, однако его наличие лишь угадывалось по изгибу холма и покосившимся деревьям; Курт был уверен, что вода в нем уже давно зацвела либо вовсе пересохла. Вообще замок производил впечатление давно брошенного, несмотря на вывешенный над одной из башен штандарт, похожий, правда, скорее на какую-то большую бледно-желтую тряпку, нежели на знамя баронского рода.

— Хотите ближе? — тихо спросил отец Андреас, когда Курт приостановился.

— Нет, — отозвался он не сразу, пытаясь понять, опущен ли подъемный мост, или же просто когда-то упал с цепей, и теперь лежит поперек ненужного рва сам по себе. — Я увидел достаточно.

Когда замок остался за спиной, он все еще ехал молча, подавляя противоестественное желание обернуться и пытаясь представить себе, как в этом каменном доме, который теперь, наверное, больше стал похож на склеп, вот уже полтора десятка лет ходит по коридорам одинокий полусумасшедший старик. Слышал ли он обращенные к нему слова местного священника? Насколько вообще он воспринимает то, что окружает его? И сколько еще он продержится в таком добровольном изгнании от мира…

— Уже недолго, — услышал он отца Андреаса и даже не сразу понял, идет ли речь об оставшемся до деревни пути, или это продолжение его мыслей.

Замок скрылся за листвой и стволами окруживших дорогу деревьев, и Курту показалось, что только сейчас он смог слышать птиц вокруг и дробный перестук копыт по пыльной, сбитой в камень земле. Невзирая на массу прочитанных в основном на ночь весьма специфичных книг (как по необходимости, выучивая заданное, так и из собственного любопытства), на бесчисленное количество рассказанных все так же ночью сокурсниками историй о стригах, вервольфах и, что чаще, привидениях, он не начал коситься в темные углы или заглядывать под кровать перед тем, как лечь. Правды ради надо сказать, что, конечно, после особенно страшной истории первые пару часов он все-таки предпочитал не поворачиваться спиной к темным аркам и шугался взлетающих со двора голубей, но все-таки традиционный поход на кладбище на спор в начале пятого курса он осилил без особенных нервных затрат… Однако сюда, к замку, ночью он уж точно предпочел бы не ходить. Отринув эмоции, Курт понимал, что все дело в банальной запущенности, в видимой опустелости этого места, да еще тишина — пугающая, одинокая тишина, словно и впрямь все вымерло, однако неприятный холодок меж лопаток остался, будто в спину неотрывно смотрели чьи-то внимательные глаза.

До самой деревни попутчики хранили молчание; Курт пытался вообразить, как будет он, зеленый юнец, не имеющий ни опыта, ни действительной силы, пусть и при всех его полномочиях, добиваться встречи с владетелем этого сокрушенного родового гнезда. Он покосился на отца Андреаса, вспомнив, как тот сетовал на далекую, для этих мест фактически несуществующую королевскую власть. А ведь здесь, в этой глуши, даже всемогущая Конгрегация, даже ему, ее представителю, кажется чем-то столь же далеким, почти сказочным и мнимым; Курт ощутил вдруг себя таким одиноким, словно неведомая сила однажды взяла его с земли и перенесла на отдаленный остров. И если вдруг сейчас святой отец сбросит свою смиренную личину, обнажит невесть откуда взявшееся оружие и проткнет насквозь своего спутника — когда спохватятся, когда вспомнят о том, что выпускник академии святого Макария номер тысяча двадцать один давно не давал о себе знать? Через две недели? Месяц? Даже шанс найти тело — ничтожный… И когда другой выпускник, под номером, скажем, тысяча сто, прибудет сюда, ответом на его вопросы будут удивленно-невинные взгляды и непритворное недовольство — дело-то давнишнее, кто ж теперь упомнит, какие люди здесь были и что делали…

Курт встряхнул головой, выпрямившись в седле и устремив взор вперед, на первый домик Таннендорфа, появившийся из-за поворота. Все это игра воображения, четко думая каждое слово, мысленно возразил он сам себе. Во-первых, никто не посмеет поднять на него руку; и репутация, на которую временами он так пенял, играет в этом роль не последнюю. Во-вторых, ни одно нападение на следователя, даже не закончившееся смертью оного, за последние тридцать лет не осталось ни нераскрытым, ни безнаказанным — и карали за это безжалостно в самом страшном смысле этого слова. Этого не скрывали, об этом не умалчивали — об этом рассказывали знакомым и друзьям, между делом соседу по столу в трактире, не препятствуя слухам расходиться в народе. Об этом должен знать каждый: покушение на члена Конгрегации или хотя бы посягательство на его здоровье — crimen excepta, преступление среди преступлений, преступление чрезвычайное.

Оставалось надеяться, что местные хотя бы слышали об этом, кисло подумал он, припомнив любимую фразу наставника в боевом искусстве: «Оружие — твой друг. Правда, оно об этом не знает». Сейчас друг на левом боку и в самом деле подбадривал слабо; невзирая на все доводы в пользу своей безопасности, он вынужден был признать — единственное, в чем можно не сомневаться, так это в том, что его убийц, в конце концов, развеют в чистом поле…

— Ну, вот я и дома, — прервал его раздумья вздох священника, и Курт так и не понял, чего было больше в этом вздохе — облегчения или тоскливости.

Он бросил взгляд вперед, куда уходили два ряда невысоких каменных домиков, вправо, где у самой окраины сонно копались две неприлично упитанных свиньи, налево, где вилась в траве тропинка, судя по всему, к реке, и невпопад вспомнил о том, что свиньи съедают брошенный в загон труп дня за четыре начисто, даже с костями, а реки предгорий с их течением могут унести тело так далеко, что, когда его выловят, опознание станет возможным только по особым приметам…

— Добрый день, отец Андреас! — выдернул его из сумрачного оцепенения чей-то крик; Курт обернулся на голос. У второго домика с краю, опираясь о мотыгу одной рукой и об ограду другой, стоял дюжий молодой мужик, косясь в его сторону настороженно и неприветливо. Курт выпрямился еще больше и медленно, словно в рассеянности, отвел взгляд в сторону. — С возвращением!

Священник ответил что-то, что-то спросил; Курт его не слушал, осматриваясь.

Улица, по которой они ехали, через несколько домов пересекалась с другой такой же, образуя перекрестье с традиционным колодцем в центре — уже отсюда было видно огромное темное пятно мокрой земли вокруг него. Двое мальчишек, повиснув на краю каменного мешка, увлеченно орали вниз, прислушиваясь к эху, тут же беседовали четыре женщины, поставив на землю наполненные ведра; время от времени одна из них хватала мальчишек за шивороты, стаскивая с низкой кладки колодца, и снова возвращалась к разговору.

— Это Каспар, у него замечательное пиво, — услышал Курт и обернулся к священнику, непонимающе подняв брови. Тот пояснил: — Человек, который сейчас поздоровался с нами…

— С вами, — поправил он; отец Андреас смущенно передернул плечами:

— Вас ведь тут пока не знают, брат Игнациус.

Все верно, подумал он, но когда узнают — как будут себя вести? Не переходить ли на другую сторону дороги?.. Хотя, при ширине здешних улиц, это не спасение…

— Собственно, — продолжал между тем священник, — пиво здесь варят все, и все — неплохое, но Каспар в этом большой знаток. Ну, знаете, семейные секреты…

О которых лучше иногда не спрашивать, договорил Курт про себя. А то ведь могут и рассказать. После чего надолго отпадет желание пить особенные сорта по семейному рецепту; жучки, которые должны обязательно падать в котел с дерева октябрьской ночью, были не самой неаппетитной подробностью, которую ему однажды удалось выведать у одного такого хранителя семейных тайн пивоварения…

— Доброго дня… — донеслось нестройным хором от колодца, и Курт снова ощутил на себе взгляды — заинтересованные, но настороженные. Мальчишки перестали оглушать колодец и уставились на него в упор.

Отец Андреас приостановился, поздоровавшись с каждой из женщин; кажется, он говорил правду, сетуя на то, что односельчане откровенно игнорируют своего священника — по пути до колодца его видели еще человек десять, и проходящих мимо, и занятых чем-то у своих домов — но поздоровались только пивовар и эти женщины. Святой отец же, кажется, с радостью хватался за каждого, кто хоть чуть обращал на него внимание, и в ответ на пожелания доброго дня заводил разговор, выспрашивая о жизни, здоровье, детях и хозяйстве.

Мальчишкам, похоже, надоело рассматривать гостя и слушать о здоровье соседской овцы; отвернувшись от взрослых, они снова повисли на краю колодца и гикнули вниз хором. Настоятельский жеребец, дернув ушами, испуганно фыркнул и отпрянул, припав на задние ноги; едва не вылетев из седла самым позорным образом, Курт схватился за поводья так, что свело пальцы, задрав морду коня к небу и чувствуя, что заваливается набок. С величайшим трудом удержав поднявшегося на дыбы жеребца, он тяжело выдохнул, благодаря всех святых за то, что начало первого дела не ознаменовалось валянием майстера инквизитора в грязи на глазах у крестьян, и, не сдержавшись, буркнул нечто из такого простонародного диалекта, что одна из женщин порозовела, а мальчишки уставились на него снова — с изумлением и едва ли не почтением. Отец Андреас вспыхнул, заозиравшись вокруг, и абсолютно не к месту пояснил присутствующим:

— Жеребчик-то отца настоятеля… пуглив безмерно…

Обустройство на новом месте явно начиналось неладно; чувствуя себя, как голый посреди городской площади, Курт решительно развернулся и двинулся от колодца прочь; он понятия не имел, куда ведет улица справа, но был уверен, что священник сию же секунду догонит его и доложит об этом. Он не ошибся: позади прозвучало торопливое прощание, семенящее чмоканье ослиных копыт в мокрой земле, и голос отца Андреаса за плечом сообщил:

— Если по этой улочке до конца, брат Игнациус, там и наша церквушка как раз, а подле нее и мой дом, в котором, пусть и без особых роскошеств, что поделаешь, но от всей души счастлив буду вас устроить…

Что такое гостеприимство священства на вверенном ему участке работы, Курт уже познал на практике; представив себе утро за утром, начинающиеся с наблюдения услужливо-понурой физиономии несчастного священника, он передернул плечами. Увольте…

К тому же, для ведения расследования главное — возможность уединиться, не призывая назойливого хозяина, каковым отец Андреас обязательно и окажется, не беспокоить гостя до обеда либо ужина; к прочему, само понятие «гость» подразумевает некоторую несвободу в словах и действиях, диктуемую если не писаными правилами, то различными негласными нормами общения.

— Ведь в Таннендорфе, вы говорили, трактир, отец Андреас? — возразил он. — Не хочу вас стеснять. К тому же, — чуть повысил голос Курт, предваряя бурные возражения священника, чье лицо уже приобрело выражение обиженно-противоречащее, — так мне будет проще общаться с вашими прихожанами.

— Если это важно для дела, то что ж, — сочувствующе закивал святой отец, — я это понимаю… Но нашу церковь вы, я надеюсь, посетите, брат Игнациус?

— Конечно, какие сомнения!.. — искренне удивился он. — Так как мне попасть к вашему трактиру?

Пояснения священника были просты и кратки, как улицы Таннендорфа, и у двухэтажного строения, явно знававшего и лучшие времена, Курт оказался уже минуты через три. Трактирчик был возведен из того же серого камня, что и прочие дома деревеньки, и, похоже, в одно время с ними — в ремесле каменщика Курт не смыслил совершенно, но даже его познаний хватило на то, чтобы увидеть в кладке одну и ту же руку. От домов жителей он отличался лишь высотой да крышей — из хорошей, когда-то ровной черепицы. Судя по наглухо затворенным ставням второго этажа, постояльцев здесь не было и даже не предвиделось, стало быть, мысленно усмехнулся он, услышать «мест нет» ему не грозит.

Приподнявшись в стременах, Курт попытался заглянуть за ограду на двор, уже предчувствуя, что увидит там, где помещаются конюшни: запертые ворота и тяжелый висячий замок. Убедившись в своих предположениях, он со вздохом потрепал по шее настоятельского жеребца и спрыгнул на землю, с облегчением разминая ноги.

— Придется тебе подождать, пока твои покои приведут в должный вид, — сообщил он коню и пожал плечами в ответ на его косой взгляд: — Я-то тут при чем? Мы с тобой, похоже, в одинаковом положении…

Жеребец фыркнул и отвернулся.

На мгновение Курт замешкался — обычным обслуживанием тут и не пахло, коня передать было некому, и, подумав, он просто обвязал поводья вокруг столба ограды. На этой улочке было тихо, безлюдно, но будь здесь и толпа — Курт сомневался, что у кого-то хватит наглости стянуть лошадь у приезжего, не узнав толком, что это за птица, а посему, оставив недовольное животное в одиночестве, он решительно открыл дверь и шагнул внутрь.

В небольшом зальчике, освещаемом только послеполуденным солнцем сквозь распахнутые окна, было тихо, и Курт не мог понять, вызвана ли эта тишина появлением незнакомца в обществе местных или просто у пятерых мужчин, расположившихся за редкими столиками, давно иссякли темы для обсуждения ввиду замкнутости и скучности их маленького мира.

Нельзя сказать, что курсантов академии святого Макария держали в монашеском заточении, но все же посещение трактиров не входило в число постоянных развлечений свежеиспеченного следователя — Курт не относился к тем, кто мог бы изречь «если ты видел один трактир, ты видел их все». Сейчас, конечно, можно было бы выудить из-за ворота куртки медальон с изображением, легко узнаваемым всеми, от нищего до монарха, и, сурово сдвинув брови, потребовать надлежащего обслуживания здесь же и тотчас, однако вряд ли это можно было бы считать удачным début’ом на новом месте.

— Мать твою, посетитель! — донесся вдруг от окна голос; голос был молодой, жизнерадостный и глумливый. — В твою развалюху, наконец, кто-то забрел, Карл. По ошибке, наверное.

Карлом, судя по всему, был похожий на поросячий окорочок пухлый мужичонка с крохотной лысой головой, в засаленной, стираной в последний раз, наверное, не меньше полугода назад рубашке цвета засохшей гречневой каши. Увидев Курта, он застыл, глядя так удивленно, словно был не держателем трактира, а обитателем уединенной пустыньки, в которую вдруг с шумом и гвалтом ввалилась толпа уличных девок.

— Замолкни, Бруно, — с растерянной злобой отозвался трактирщик, уставясь на гостя в ожидании.

Услышав имя, Курт остановился, обратив взгляд к сидящему у окна, подумав о том, должен ли возбудить у него подозрение тот факт, что нужный человек попался ему на глаза в первые же минуты еще толком и не начавшегося расследования.

Прибившийся к деревеньке бродяга был совершенно не таким, каким он себе нарисовал его в мыслях. Курт был убежден, что тот окажется угрюмым мужчиной в зрелых летах с лицом, истрепанным ветром и солнцем, обязательно тощим, как гончий пес, с таким же взглядом; однако Бруно оказался молодым парнем, быть может, его сверстником, не выделяющимся из компании окружавших его крестьян ничем, кроме, разве что, более приятной наружности, характеризующейся словами «настоящий немец». И еще, заметил Курт, только он взирал на вновь прибывшего без настороженности, с откровенным интересом, но, что немаловажно, с таким же неприкрытым вызовом.

— Тебе, парень, надо чего-то, или ты посмотреть зашел? — подал голос недовольный затянувшимся молчанием Карл.

Отвернувшись от бродяги у окна, Курт, чувствуя его взгляд на затылке, приблизился к трактирщику и, опершись о стойку, приветливо улыбнулся.

— Хочу кое-что спросить, — негромко произнес он, глядя на хозяина в упор. — Когда в небольшой деревне, в трактире, появляется незнакомый человек с дорожной сумкой за плечом — как ты полагаешь, любезнейший, что это может значить?

— Умный, да? — осведомился тот; и прежде, чем Курт успел ответить, от окна донесся издевательский смешок:

— Я бы на твоем месте не дерзил их высокоинквизиторству, Карл.

Эффект от произнесенных бродягой слов был поразительным: хозяин трактира отлип от стойки, на которой почти лежал, распрямился, ставши как будто выше ростом и вместе с тем втиснувшись сам в себя, и лицо его начало медленно бледнеть от щек к шее. И без того полная тишина в зальчике стала совершенно могильным безмолвием; Курт медленно обернулся, не глядя на лица крестьян за столами, но видя каждое из них — напряженное, заострившееся… Да что с вами такое, вдруг захотелось крикнуть в полный голос; ведь вы же сами измышляли небывальщину о своих соседях, друзьях или тех, кого зовете таковыми в глаза, за их спиной желая им смерти, вы сами навьючили вашего священника мешком доносов, надеясь на мое появление — так в чем теперь дело? А ну, всем радоваться, сукины дети!..

— Комнату, обед, и забери коня с улицы, — бросил он через плечо, с трудом сдержав внезапную злость; Карл за его спиной шевельнулся и замер, по всей вероятности, решая, в какой последовательности надлежит исполнять распоряжения, чтобы постоялец остался удовлетворен.

— Боюсь, вас он вашим же конем и попотчует, — хмыкнул Бруно, следя за тем, как Курт усаживается напротив него. — Не знаю, известно ли вашему инквизиторству о том, как тут обстоят дела, но трактиром это можно назвать с трудом.

— Бруно? — уточнил он. — Знаменитый умелец на все руки, не любящий работать задарма?

Тот отодвинулся в наигранном ужасе, упершись в столешницу обеими ладонями, и воззрился на собеседника, как на вдруг возникшего невесть откуда невиданного зверя.

— Господи, неужто их превысокоинквизиторство сюда по мою душу? — голос был все такой же беспечный, хотя какую-то дрожь все же можно было уловить; похоже, бродяга попросту храбрился, пытаясь хоть в чем-нибудь заткнуть за пояс местных, столь свысока на него смотрящих. — Из-за церковной стены?!

Курт неспешно перевел дыхание, стараясь не отклонить взгляда от глаз напротив себя, и, тщательно следя за голосом, произнес:

— Ко мне следует обращаться «майстер инквизитор»; или «майстер Гессе», если у кого-то имеются трудности с правильным именованием моей должности. Это — понятно? — Бруно молчал, и он решил не заострять внимания на назревающем конфликте; если бродяга станет косить под дурака и дальше, случится то, чего тот и добивается — майстер инквизитор выйдет из себя, что с первых же минут пребывания в Таннендорфе создаст ему репутацию человека неуравновешенного и неумного. А это не способствует уважительному отношению; бояться будут, конечно, но не более… — Теперь первый вопрос: откуда тебе было известно, кто я, и что за проблемы с трактиром?

— Так ведь по майстеру Гессе с первого взгляда видно, что он майстер инквизитор, — только чуть сбавил тон Бруно. — Наш весьма святой отец, опять же, вернулся, а тут каждый знает, с чем он уезжал. И вот вместе с ним приезжаете вы — представительный такой, важный. Стало быть, какая-то из писулек этих болванов оказалась интересной.

«Умный, да?» — едва не повторил он вопрос трактирщика и взглянул на собеседника с улыбкой.

— Наблюдательный, — почти искренне похвалил Курт, наконец; тот отвел взгляд — похоже, такое, неприкрытое, одобрение из уст представителя Конгрегации было ему не слишком приятно. Что ж, запомним это, отметил он про себя… — А теперь — что за проблемы с трактиром?

— А почему я? — возмутился бродяга — теперь непритворно, тем тоном, каким, бывало, сам Курт обращался к наставникам, задающим ему пятый вопрос за урок подряд; похоже, он не ожидал, что его выпады в сторону гостя возбудят столь длительное внимание к его персоне.

Курт пожал плечами, улыбнувшись бродяге приветливо, как тот самый наставник на экзамене римского права.

— А почему бы нет? — задал он вопрос из права естественного и согнал с лица улыбку. — К тому же, Бруно, я и без того намеревался задать тебе пару вопросов; очень кстати, что ты оказался здесь, не правда ли?

Тот не ответил, бросив взгляд на совершенно затихших крестьян вокруг, и Курт по его глазам увидел — ну, благодарствую, и без того меня здесь не сильно жалуют, а теперь и вовсе станут прятаться, как от чумного…

— О чем?

За спиной тихо скрипнула дверь, и Курт, скосив взгляд, увидел, что посетителей стало на двоих меньше. Может, и к лучшему. Он еще не принял решения, стоит ли допросить Бруно безотлагательно и здесь же; если беседа будет складываться благоприятно для этого, пусть лучше вокруг будет поменьше ушей…

— Для начала — я задал вопрос: в чем проблема с трактиром.

— А почему бы… майстеру Гессе не спросить об этом у Карла?

— Потому что я спрашиваю у тебя, — пояснил Курт, решив снова пропустить мимо ушей очевидно издевательский тон бродяги.

— Ну, как знаете, — беспечно передернул плечами тот. — А с трактиром проблема в том, что здесь давно не трактир. Мы все тут почему собираемся? Да потому что сплетничать на улице скучно, а в этом месте есть где примостить задницу; жратвы тут давно не подают, питье — вино, которое раз в сто лет привозит деверь Карла, да его тошнотворное пойло, которое он зовет пивом, потому что придумать другое слово мозгов не хватает, а назвать эту жижу тем, что она есть, язык не поворачивается. Так что, к слову, пить это дерьмо не советую.

— А что советуешь?

— Да я б у него и воды не пил.

— Тогда что ты тут делаешь? На сплетника ты не слишком похож.

Бруно посмотрел на него в упор, снова откровенно ухмыльнувшись.

— Хотелось глянуть вблизи на живого инквизитора. Я тут видал, как ваше инквизиторство изволили гарцевать… прошу прощения — майстер Гессе… А когда вы не поехали к отцу Андреасу, я подумал, что кроме трактира, вам деваться некуда.

Курт посмотрел в сторону, сделав вид, что интересуется, чем занят трактирщик, всеми силами стараясь не покраснеть, вспоминая свой едва не приключившийся позор у деревенского колодца. Не приведи Господь тогда шлепнуться — эта язва Бруно от него мокрого места бы не оставил…

— Прошу вас, — прошелестел над правым ухом голос трактирщика, и перед Куртом образовалась кружка пива с белой, как снег, крепкой шапкой пены в пол-ладони, свешивающейся с краев ободка, как шляпка гриба. Рядом примостилась тарелка с четырьмя толстенными, лоснящимися хрусткой коричневой шкуркой колбасками.

Последние двое посетителей, подвигаясь вдоль стенки, просочились к двери и улизнули, пока их инквизиторство пребывали к ней затылком.

— Ну, вот, — не слишком печально подытожил Бруно, — теперь побегут всем рассказывать, что меня загребли за отказ построить стену нашему святому…

— Нет, не за это, — не удержался Курт, отметив, как веселый огонек во взгляде бродяги сменяется настороженностью.

— За что ж тогда?

Майстер инквизитор неопределенно пожал плечами, с видимым равнодушием отхлебнув из кружки, жалея о своей краткой слабости; запугивать таких, как этот Бруно — занятие неблагодарное, это Курт понимал, на подобных личностей он насмотрелся в былое время и знал, что это ни к чему не приведет. Не направляй оружие на противника, если не готов применить его, как верно заметил все тот же наставник по науке боя. По крайней мере, если твой противник не верит в это, добавлял обыкновенно другой наставник, обучающий искусству точного применения кинжала, мессир Сфорца.

А Бруно, судя по всему, отлично знал, что обвинить его не в чем, что его поведение может вызвать разве что гневную отповедь от майстера Гессе, и оружие, коим являются полномочия следователя, может быть направлено на него лишь в том случае, когда вышеупомянутый майстер Гессе признает свое бессилие в этом словесном единоборстве.

Однако, в отличие от прочих обитателей Таннендорфа, Бруно в курсе перемен, свершившихся в Конгрегации, и не кажется особенно устрашенным. Для бродяги из глуши — просто поразительно просвещенный молодой человек…

— За лжесвидетельство, скажем, — отозвался Курт, наконец, установив кружку снова на стол. — Весьма недурственное пиво.

Удовлетворенную улыбку Карла он просто ощутил затылком; собственно, Курт не погрешил против истины — доводилось отведывать напитки и лучше, конечно, но то, что ему подали сейчас, было не столь уж страшной отравой, как то расписал Бруно. Припомнив, как кривился правильный священник отец Андреас, он подумал о том, что нет ничего удивительного в неприязненном отношении жителей Таннендорфа к этому бродяге, если он ведет себя подобным образом со всеми. В чем он исповедуется местному священнику? «Простите, я согрешил, святой отец; я послал по матери Карла восемь раз, Каспара — четырнадцать, и теперь он не делится со мной своим замечательным пивом»?

Старичок, оставивший ему в наследство свою развалюху, наверное, был либо святым, либо таким же мизантропом, одарившим родственную душу напоследок…

— Жеребец устроен, майстер Гессе, — известил нежданно проявившийся голос за спиной; от этих голосов, возникающих то за левым, то за правым его плечом, Курт начинал постепенно ощущать себя искушаемым отшельником в пустыне, выслушивающим попеременно нашептывания то ангела, то беса. В данный момент бесом у левого уха оказался мальчишка лет двенадцати, как две капли воды похожий на трактирщика — этакий маленький окорочок, разве что, в отличие от Карла, окорочок с шевелюрой, стоящей торчком во все стороны.

Курт кивнул ему, тем же движением указав в сторону — пшел вон; в мыслях так и остался образ волосатого окорока, чумазого и жирного, который смотрит на него со стены в кладовке мелкими сальными глазками, отчего аппетит едва не испортился.

— А это Карл-младший, — сообщил Бруно, кажется, заметивший его реакцию, и ухмыльнулся. — Милый паренек, верно?

Он не удостоил бродяги ответом, принявшись за поедание колбасок в молчании, размышляя над тем, что уж ему-то попросту возбранено предвзятое отношение к окружающим — как приязненное, так и дурное, какое бы впечатление человек ни произвел на первых порах общения. С другой стороны, не ему ли и надо уметь понимать, что за люди рядом с ним, именно с первой минуты?..

— Их инквизиторство позволит мне теперь уйти? — подал голос Бруно, разразившись недовольным вздохом. — Дела насущные дожидаются.

— Подождут, — коротко бросил Курт, злясь на себя за то, что все-таки позволил этому человеку одержать первую победу над собой — если сейчас повторить свое требование обращаться к нему как положено и прекратить паясничать, вполне может прозвучать вопрос в стиле «а то что?»… На который у него ответа, кроме как прямого в челюсть, не будет.

Работа на новом месте явно складывалась все более неправильно.

— Это что — новая пытка такая, принуждать бедного голодного человека смотреть, как перед ним колбаски трескают? — не унимался Бруно; Курт скрипнул зубами. Прямой в челюсть постепенно начинал казаться не такой уж и плохой мыслью…

— Почему «новая», — возразил он, принимаясь за вторую. — А бедный человек, если уж так голоден, мог бы и заняться церковной стеной.

— Так я не понял, — уже с раздражением откликнулся тот, насупившись, — меня что — всерьез за стену? Это типа еретическое признание власти денег?

Курт поднял голову, оглядевшись, и положил вилку обратно. Трактирщик исчез — то ли решил убраться подальше от следователя, задающего вопросы, то ли отчищал от многолетней пыли одну из комнат; Карл-младший тоже не показывался.

— Кто и чем уплатил тебе за приготовление тел к погребению? — спросил он, снова поворотившись к Бруно.

Тот застыл, хлопая глазами, и растерян, кажется, был неподдельно.

— Каких тел? — оторопело пробормотал бродяга.

Курт нарочито тяжело вздохнул, упершись в стол локтями, и чуть подался вперед, глядя на собеседника с сочувствием, будто на душевнобольного.

— Послушай, неужто ты каждую неделю обряжаешь по мертвецу? — не сумев уберечься от злорадного удовлетворения при виде его почти испуга, поинтересовался Курт, усмехнувшись. — Тогда нам действительно есть что обсудить; это уже болезнь.

— Вот черт возьми; это вы о тех двоих, что рысь загрызла? — с невероятным облегчением выдохнул тот. — Так бы и сказали. Вы уж больше не стращайте так честного человека…

— Если честный человек пообещает следить за выражениями в моем присутствии.

— Сегодня же пойду к нашему святому исповедаться в богопротивной брани, — сокрушенно покачал головой Бруно.

Один удар — всего один удар, и эта ухмыляющаяся физиономия будет лежать на столе с разбитым носом…

Курт встряхнул головой, осторожно переводя дыхание, и постарался отогнать от себя гневные мысли, которым было сейчас не время и не место. Как бы сегодня святому отцу не пришлось выслушивать исповедь самого господина следователя; это кроме того, что злость мешает работе, о чем наставниками было велено помнить не раз и не десять…

— К делу, Бруно, — приказал он тихо.

Бродяга пожал плечами, перестав улыбаться, и уселся поудобнее.

— За это платил капитан тутошнего барона самолично. Неплохо заплатил, между прочим, на полстены бы потянуло.

— Кто обнаружил погибших?

— Капитан и обнаружил, — он махнул рукой в сторону, где остался вдалеке древний замок. — Их же рукой подать от замка нашли. Когда-то, местные говорят, охота там была приличная, а теперь барону не до того; горюет. Сын…

— Я знаю, — перебил Курт. — Дальше.

— Ну, чего дальше-то? Баронские люди перестали зверье прореживать, оно и расплодилось. Бегают где хотят. Страх потеряли. Иду как-то по подлеску, а там тетерев — здоровущий, как хряк; пялится на меня, гад, и не улетает…

— Капитан, — напомнил Курт, пытаясь не позволить себе взбеситься. — Он нашел тела и?..

— Так что б с ним не поговорить? Он-то про себя, небось, лучше расскажет; а то потом выйдет, что я не то брякнул по глупости, и хана капитану…

— Это не твоя забота. Почему он обратился именно к тебе?

Бруно зло улыбнулся, кивнув через плечо на дверь трактира.

— А вы, майстер Гессе, прогуляйтесь по Таннендорфу, поспрошайте, не жаждет ли кто мертвяков поворочать. Посмотрим, много ли желающих вы отыщете.

— А ты, стало быть, жаждал?

— Да что я, в самом деле больной, что ли? Мне денег дали. Можно и поворочать.

— И много дали?

— Пять талеров.

За обмывание двух тел, облачение в саваны… Если Курт верно помнил общепринятые расценки, то два; в крайнем случае — два с мелочью, но уж никак не пять. Не полстены, это, конечно, бродяга приврал, но все равно немало. Подозрительно немало; а для провинции особенно.

Кстати, невольно подумалось ему, если Бруно уже не просадил все пять талеров на колбаски, он достаточно платежеспособен для того, чтобы оштрафовать его за неуважение к следователю…

К делу, строго одернул Курт сам себя, возвращая мысли к нужному предмету.

— Тела с места смерти забирал ты сам, или все тот же капитан?

— Как же, так он и станет с крестьянскими трупами возиться, — фыркнул Бруно, почти с ненавистью глядя на то, как Курт разделывается с последней колбаской. — Наш святой для этого дела пожертвовал своего ишака, тележку взяли у одного из съеденных, а грузил, перевозил и все остальное — я сам. Ну, за такие деньги — в самый раз.

Плюс перевозка, уточнил Курт, дожевывая последний кусок; тогда, в общем, получается, что заплачено было не так уж много. Что это, в конце концов, пришло ему в голову — в первый же день раскрыть убийство двоих крестьян кровожадным капитаном-стригом, главой замковой стражи? Даже если подвергать рассмотрению эту версию всерьез, пришлось бы для начала задаться вопросом, чем он питался до сих пор — капитан-то уж не мальчик. Пил кровь из старого барона, разве что…

Или недавно покусан. Это, кстати, может быть…

Курт мысленно вздохнул. Если и имел выпускник номер тысяча двадцать один какой-то бесспорный donum naturae,[10] так это то явное несовершенство, по вине которого разум его легко уходил вслед за мимолетной думой, развивая постороннюю мысль до предела, что когда-то было причиной недовольства наставников во время лекций. Курта, смотрящего в окно и, по их авторитетному мнению, «считающего ворон», карали за рассеянность, наверное, чаще, чем прочих. Избавиться от этого он так и не смог; единственное, чего удалось добиться, так это не терять, что называется, связи с действительностью, научившись не выпускать из внимания происходящее вокруг, и даже реагируя на него. Впрочем, после лекции по арифметике, усвоенной, не выходя из состояния сна, это уже, наверное, мелочи…

— Но на месте гибели ты был, — смог поэтому уточнить он еще на середине бессмысленных дум о кровопийце-капитане; Бруно кивнул. — Что-нибудь необычное ты заметил?

— Что, например?

«Откуда я знаю», — чуть не бросил Курт зло, подумав, как все было легко в академии, когда казалось, что усвоенные правила проведения дознания — доходчивы и просты. Первое. Выяснить, кто обнаружил тело. Второе. Имена свидетелей. Третье… Признать свою полную беспомощность.

— Что угодно, — ответил Курт, постаравшись придать лицу как можно более невозмутимое выражение. Припомнив текст прочтенных им доносов, спросил: — Много крови было вокруг тел?

Бруно задумался, глядя в его опустевшую тарелку, помолчал; наконец, передернул плечами.

— Я б не сказал. Да почти что нет, не было. Я б сказал — вообще не было.

Курт медленно кивнул, не удержав тяжкого вздоха. Конечно, лучше всего было бы обследовать место самому — это in optimo.[11] И погибших осмотреть тоже лично. Сейчас, спустя две недели после происшествия, все следы, если таковые и имелись, утеряны. В настоящее время остается только надеяться на слова капитана, который, если верить отцу Андреасу, осматривал и тела, и место вокруг. Да еще полагаться на то, что можно верить самому капитану.

— Я знаю, — продолжал он, радуясь хотя бы уже тому, что Бруно, наконец-то, прекратил его доводить, — что ни лица, ни руки не были повреждены. Ни укусов, ни глубоких царапин. Это так?

— Угу, — продолжая изучать пустую тарелку перед собой, подтвердил бродяга. — Руки как руки, лица как лица. Не уродливее, чем при жизни.

— А прочие части тел? Плечи, спина, грудь? Ноги? С ними что?

— Да то же самое, — отозвался тот, оторвав, наконец, взгляд от тарелки и вперив его в Курта. — А что?

— Ссадины? — продолжал он, оставив вопрос без ответа. — Гематомы?

Бруно поморщился, посмотрев на него, как на истязателя:

— Чего?

— Кровоподтеки, синяки?

— Ничего там не было, — явно начав раздражаться, ответил бродяга, — ни синяков, ни переломов, ни царапин, ни укусов.

Теперь поморщился Курт.

— То есть как «ни укусов»? А отчего же они, в таком случае, скончались?

— А-а, — протянул Бруно, — так то, от чего они скончались, ваше инквизиторство, это не «укусы», это «из шеи шматок мяса выдрали». А кроме этого — ничего.

Он снова тоскливо вздохнул, потупив взгляд все в ту же тарелку, где до этого пребывал взор Бруно. Разговор с бродягой ничего не прояснил, как, собственно, Курт и ожидал; эта беседа, которую и допросом-то назвать можно с большим допущением, была схожа с чтением анонимных посланий, покоящихся в настоящее время в архиве — исполнение установленной директивами, однако не нужной, лишенной смысла по факту, работы. Сегодня, уединившись в комнате, которую ему выделит в своем трактире толстый Карл, он запишет все услышанное и свои выводы. Но какие?..

— Так что, ваше инквизиторство, мне можно уже уйти? — подал голос Бруно, уловив паузу в разговоре. — Или вас еще какие части тела интересуют?

Курт скривился, вдруг снова ощутив приступ головной боли — но не той, что одолевала его три дня назад, а самой обычной, вызванной утомлением, раздражением на собеседника и на себя; едва удержавшись от того, чтобы в присутствии Бруно сжать голову ладонями, он лишь чуть шевельнул рукой в сторону двери.

Тот поднялся, изобразив глубокий издевательский поклон, попятился к выходу.

— Премного благодарствую, ваше инквизиторство… — протянул бродяга голосом забиваемого камнями; Курт приподнял голову, чувствуя, что еще секунда — и он сорвется.

— Еще кое-что, — проталкивая слова через силу, сказал он, и Бруно замер, взявшись уже за дверь. — Пределов Таннендорфа не покидать. Попытка оставить владения фон Курценхальма будет расценена как попытка побега. Это — понятно?

— А за каким чертом мне…

— Я спросил — понятно? — повторил он тихо; Бруно пожал плечами.

— Яснее некуда. Теперь мне можно, наконец, уйти?

Курт отвернулся, понимая, что сейчас мечтает только об одном — доползти до постели и рухнуть на подушку, и сквозь зубы процедил:

— Свободен.

Когда дверь затворилась, он опустил голову в ладони, прикрыв глаза; изнеможение накатило как-то сразу — от трех дней в седле, от неизменного напряженного надзора за самим собой, от этого разговора; от того, в конце концов, что просвета он не видел, версий, пусть и для опровержения, у него не было, и если он не поставит на место этого бродягу, то прочие крестьяне, воодушевленные примером его безнаказанности, начнут вести себя так же. Какое уж тут расследование, если все силы придется отдавать на то, чтобы не дать себя сожрать — пусть и всего лишь в моральном смысле…

Верно было сказано Курту, когда он покидал стены alma mater — подлинно последним экзаменом будет первое раскрытое дело.

Глава 3

Курт проснулся от писка комара у самого уха. Чем всегда раздражали эти твари, так это тем, что не питались молча; он не имел бы ничего против того, чтобы быть укушенным, не большая потеря насытить собой создание, обладающее желудком размером с просяное зернышко, но тот факт, что они неизменно возвещают о начале своей трапезы, не давая спать, выводил из себя.

Отмахнувшись, он открыл глаза, уставясь в темноту перед собой и пытаясь сообразить, сколько он проспал и который же теперь час ночи. Оттого, что свалился вчера ни рано ни поздно, перед самым повечерием[12] (на каковом, между прочим, поначалу собирался быть и даже обещал отцу Андреасу…), пробудился тоже как-то неурочно. Спать больше не хотелось; обыкновенно Курт посвящал сну самую незначительную часть суток, и вчерашнее внеплановое отдохновение было явлением исключительным.

Вздохнув и еще раз махнув рукой на надоедливого комара, он сел, потирая глаза и глядя в небольшое окошко над столом у стены напротив. В окошко заглядывала луна, схожая с полуобрезанной головой сыра; через пару недель, подумалось вдруг, это будет та луна, которую принято называть луной мертвецов и волков, явственно обрисованная со всей кромки, яркая и насыщенная медом. Интересно, если майстер инквизитор не справится, не отыщет виновного к тому времени, не свершится ли тогда еще одно убийство?..

Курт снова тяжко вздохнул и, поднявшись, начал одеваться. Чушь какая. Если судить по протоколам, записанным за последние тридцать лет, и отчетам expertus’ов (по крайней мере, тем, которые были доступны для изучения курсантам академии), то ни луна, ни какие бы то ни было другие небесные светила на способность неупокоенного подняться из могилы не влияют. Хотя звериную натуру, таящуюся в человеческом теле, в подобную ночь больше обычного потянет отдаться зову второго естества, принять другой облик и оставить хоть на время тех, в чьем кругу в такие минуты ее обладатель чувствует себя чужим…

А между прочим, застегивая пряжку ремня, подумал Курт, почему именно рысь? Может, и волк. Или крупная собака. Это больше похоже именно на пса или волка — вот так отхватить одним махом часть плоти, не оставив больше никаких ранений и отметин на теле… Он остановился, замерев пальцами на пряжке. Превосходно, кисло поздравил Курт сам себя, севши обратно на постель и глядя в потертые доски пола; вот воистину следователь — дотошный и въедливый, ничего не упускающий из виду и принимающий во внимание каждую мелочь. Ведь даже не поинтересовался у Бруно величиной ран. И мысль о том, что это первое дело выпускника, который всего только неполных три месяца назад получил Печать, утешала слабо. Ведь это — едва ли не самое главное, этот-то вопрос он должен был задать одним из первых! Быть может, версия о рыси закрепилась именно потому, что рана была слишком малой для волка? Или просто капитан сказал первое, что пришло в голову, чтобы поскорее разобраться с делом? Или замечали не в меру агрессивных рысей в тех местах?..

А все этот бродяга, снова начиная чувствовать неуместную злобу, подумал Курт, поднимаясь и сдергивая со спинки кровати рубашку. Не стремясь переложить вину за свой прокол на другого, можно, тем не менее, признать, что именно из-за его вызывающего поведения майстер инквизитор не сумел выказать себя подобающим образом.

С этим Бруно надо что-то делать. И ведь, в самом деле, прав отец Андреас — он подозрителен. Парень не туполоб (хотя — заигрывания с инквизитором, а тем более, молодым, который может пустить его ко дну из одного только оскорбленного самолюбия, есть очевидная глупость) и еще излишне молод, чтобы удовольствоваться существованием в таком месте, как Таннендорф. Конечно, здесь ему досталось даровое жилище, но все же… все же… Все же он производит впечатление человека, неискусно и не слишком разумно скрывающегося по какой-то причине в захолустье.

Решившись, Курт прошагал к столу и зажег свечу; свеча была новенькая, целая — трактирщик, судя по удивительно чистому постельному белью и отскобленному полу, постарался устроить своего единственного и к тому же важного гостя со всем доступным ему шиком. Выложив на стол лист бумаги и письменный набор, Курт извлек из сумки Новый Завет в кожаной обложке. И обложка, и страницы, и каждая буква в этом томике были такими же в точности, как и у любого члена Конгрегации — от Великого Инквизитора до начинающего следователя, едва покинувшего стены академии, каковым являлся он сам; переписчиками этих экземпляров были тысячу раз проверенные на аккуратность, внимательность и твердую руку, и каждая строчка повторяла такую же, каждая страница имела ровно столько же строк, сколько в любой другой такой книге по всей Германии. Не раз уже Курту приходила в голову мысль, насколько непочтительным к Писанию является таковое использование его текста. Когда этот вопрос он, запинаясь и тщательно подбирая слова, задал главе академии святого Макария при получении своего экземпляра, он улыбнулся, глядя на воспитанника с умилением, и вкрадчиво спросил: «В ереси обвиняешь наставника?». Курт тогда попросту оцепенел и ответить не успел — тот хлопнул его по плечу и, склонившись к самому уху, усмехнулся: «Все верно. Плох тот инквизитор, который не мечтает сжечь Папу», чем вверг выпускника в совершенную оторопь и почти трепет. Шуточка эта ходила среди курсантов шепотом, и тех, от кого невзначай успевали это услышать, пороли нещадно.

Курт вздохнул, невольно улыбаясь, придвинул к столу ближе табурет, сел, взявшись за перо. С другой стороны, когда-то внушительные и солидные наставники академии ведь тоже были молодыми начинающими дознавателями; пусть самой академии тогда не имелось еще и в помине, но — едва ли ее питомцы измыслили этот анекдот первыми…

Евангелие он раскрыл аккуратно, бережно и неспешно, наслаждаясь скрипом новенькой обложки и гладких, еще не изношенных страниц — с момента обретения Курт использовал книгу лишь по прямому ее назначению, а именно для получения святого слова, что происходило за эти неполных три месяца, надо признать, нечасто. Он внезапно подумал, что не знает, надо ли сейчас, перед началом работы, прочесть какой-нибудь прилагающийся к случаю стих; в академии были преподаны только навыки шифрования сами по себе, но этого — никто не объяснял. Ничего, кроме пригодного на все случаи «Benedices, Domine»,[13] ему в голову не пришло, и Курт взялся за перо.

На работу с текстом запроса он истратил, вероятно, не один час; не сказать, чтоб забылось то, чему учили, но все же эта часть математических наук давалась ему с некоторым усилием. «В этом главное практика, — утешал обычно наставник, возвращая исчерканный исправлениями лист с зачетной работой. — Но ничего: зато, даже если не поймут свои, враг уж точно ничего не разберет». Сейчас Курт надеялся, что все сделал правильно; и если с текстом он справился, согнав семь потов, то с зашифровкой карты с пометкой места встречи — наверное, все семьдесят. Когда, пересмотрев и перепроверив все еще и еще раз, он, наконец, решил, что работа завершена, за окном вместо черного неба с пятном луны была уже серая полумгла надвигающегося утра, а свеча прогорела почти до самой плошки. Уже тонущего в лужице горячего воска фитилька хватило как раз на то, чтобы расплавить сургуч и запечатать аккуратно сложенное письмо.

Курт, поднявшись, потянулся, расправляя затекшую поясницу, шею, сжал и разжал кулаки, разминая пальцы; затушив свечу, убрал принадлежности обратно в сумку, сунул за отворот куртки письмо и вышел в тихий, безлюдный коридорчик. За дверью комнаты трактирщика, тоже находящейся на втором этаже, слышались полусонные шаркающие шаги и неистовые, с подвыванием, зевки — толстый Карл, судя по всему, уже пробуждался, готовясь к долгому дню, полному забот.

У самого Курта забот сегодня было не меньше, и одна из них, едва ли не самая главная — выйти на дорогу, пролегающую мимо Таннендорфа. От отца Андреаса он уже знал, что именно по ней несколько деревень и поместий, отстоящих дальше на юго-запад, везут на большой рынок свои товары; хорошо, подумал он, сходя с лестницы на первый этаж, что сейчас начало августа — кое у кого уже вполне есть с чем ехать на торжище, и навряд ли ему придется ждать долго. В другое время мог просидеть у этой самой дороги не один день…

Входная дверь изнутри заперта не была. Любопытно, что это — невнимательность хозяина, или здесь и в самом деле обыкновенно не случается преступлений, кроме уличных драк? Или просто местные берегут единственное место сборищ в своей деревне, и именно потому хозяин убежден в своей безопасности? Или рассчитывает, что присутствие Курта будет его ограждать на манер оберега?..

Между прочим, не исключено, что так, с долей самодовольства подумал он, выходя наружу и поеживаясь от утреннего знобкого воздуха.

Деревня, вопреки его ожиданиям, в этот час пустынной не выглядела; Курт уже и забыл, насколько рано пробуждается крестьянин. Даже Карл-младший уже не спал, возил огромной грязной лопатой перед единственным открытым загоном конюшни, судя по всему, выгребая оттуда уплату настоятельского жеребца за учиненное ему обслуживание. Курта мальчишка не увидел; и хорошо, подумал он, ускоряя шаг. Уже и без того трактирщик будет гадать, чем это был занят целую ночь майстер инквизитор, что спалил целиком свечку. Да еще и чернила на пальцах — не отмоешь дня два; хорошие чернила, даже на подмокшей бумаге расползаются не вовсе, а еще вполне даже можно бывает разобрать написанное почти без усилий. И рванули их инквизиторство (черт бы побрал этого Бруно, прости Господи) ни свет ни заря неведомо куда; как ни пытайся срезать путь, как ни петляй у задних дворов, а все-таки попадаешься на глаза местным… не спится им в четыре утра… вон той сопливой девчонке с ведром, например (любопытно, ведро пустое?), или вон тому мужику с косой и мешком, вышедшему собрать травы — сочной, с росой…

Наконец, оставив дома Таннендорфа далеко позади, Курт завернул к реке, выйдя на тропинку, ведущую к дороге. Уже поднималось солнце, еще не пригревая, но уже окрашивая росу в розовые отсветы, понуждая словно заниматься мелким пламенным язычком каждый извив каждой травинки или листа, где собралась за ночь водяная бусина; уже через десять шагов стало казаться, что ноги ступают по огненному полю, и вдруг пришло в голову, что в этом есть что-то, какой-то символ или, быть может, предостережение…

Курт остановился, переведя взгляд с травы на намокшие по самый верх сапоги, усмехнулся. Несомненно, служба накладывает некоторый отпечаток на взгляд в мир вокруг; нередко вечерами, сидя перед книгой на столе, он начинал неспешно водить ладонью вокруг пламени свечи, глядя, как остаются на коже серые полоски копоти, и ощущая, как мало-помалу становится все жарче пальцам. На любой фразе, услышанной или прочтенной, где хоть одним словом упоминался огонь — будь то новость о пожаре по соседству или цитата из Священного Писания о пламени любви — мысль останавливалась; вот и теперь там, где любой другой лишь отметил бы красоту рассвета, а то и вовсе ни на миг не задумался бы, он стал раздумывать о своем. От этого надо избавляться, подумал Курт уже со всей серьезностью, снова ускоряя шаг. Иначе это грозит закончиться чем-то нездоровым, вроде случившегося с одним сошедшим постепенно с ума следователем с тридцатидвухлетним стажем; его помешательство не имело касательства к мукам совести (хотя, по слухам, ошибочных вердиктов на его счету было более двух десятков), просто, присутствуя на свершении каждого из вынесенных им приговоров, он постепенно разучился видеть в окружающих лишь людей, всякого рассматривая как набор мяса, костей и, в конце концов, прах. Сейчас он должен пребывать на покое в каком-то отдаленном монастыре… если еще жив.

При мысли о так называемых «судебных ошибках» Курту, как всегда, стало не по себе — по всем понятиям, и законным, и человеческим, это можно считать равносильным сообщничеству в убийстве. И от того, что такое соучастие покроют, забудут, замнут, легче не делалось; даже наоборот. О том, произойдет ли подобное когда-либо с ним, он не мог не думать; даже, наверное, раздумья были о том, что будет, когда это случится. По нехитрому закону вероятий, пускай даже на него приведется по всего одному делу в год, рано или поздно недостанет или собственного здравого разума, чтобы сделать верный вывод, или необходимой информации, и он осудит безвинного. Хотелось бы надеяться, что это будет лишь что-нибудь вроде наказания какой-нибудь малолетки поркой за гадание на Евангелии…

Солнце поднялось выше, став уже не ярко-красным, а золотисто-рыжим, и огонь в траве рассеялся, унося с собой мрачные думы, для которых было не место и не время. Сегодня голова должна быть ясной, а мысли — спокойными.

***

За время, пока он дошагал до тракта, солнце вскарабкалось уже так высоко и грело так жарко, что пришлось расстегнуть куртку, а после и скинуть, неся ее в руке. Однако вознаграждение за долгий и утомительный путь ждало Курта почти незамедлительно — поднявшись на вершину очередного холма, через который бежала лента тропинки, он увидел в отдалении длинную гусеницу обоза.

Везение было просто-напросто небывалым.

— Спасибо, — произнес он, подняв взор к безоблачному небосводу, и, переведя дыхание, ускорил шаг.

Удача с обозом привела Курта в приподнятое состояние духа; не придется сидеть невесть сколько на этом солнцепеке, вглядываясь попеременно в разные стороны дороги, поджидая проезжих и час от часу, а в конце концов, и от минуты к минуте раздражаясь и злясь все сильнее. И не будет потерян день, что существенно.

Чем ближе к обозу, тем больше деталей Курт различал — пять телег, прикрытых толстой дерюгой от солнца и пыли, приземистые лошадки, еще пока бодро переступающие увесистыми копытами, а по обеим сторонам — пятеро же вооруженных верховых. Стало быть, не крестьяне — товары кого-то из сопредельных землевладельцев. Хорошо.

Курта тоже заприметили — один из всадников, судя по движению головы, окликнул остальных, и обоз притормозил, не останавливаясь вовсе; придерживая лошадей, сопровождающие заозирались, приподнимаясь в стременах — похоже, пытались определить, нет ли окрест кого еще, кроме одинокого путника, подступающего к ним. Путник же шагов за сотню до обоза постарался напустить на лицо подходящее к случаю выражение — требовательности, невозмутимости и хладнокровия; сердце же колотилось, словно перед прыжком с обрыва в незнакомую горную речку — стремительно и громко. Пользоваться своими весьма пространными полномочиями Курту, что понятно, еще не приводилось ни разу, если не считать изъятия жеребца из настоятельских конюшен, и еще не было случая испытать, как на деле относятся простые смертные к праву представителя Конгрегации распоряжаться их временем и имуществом. Как знать, может, в ответ на его требования остановленный им просто пошлет его куда подальше с пожеланиями доброго пути на чистом народном наречии; и то, что Курт сумеет ответить ему теми же выражениями, было хилым утешением…

До обоза оставалось шагов пятьдесят, и Курт, проговаривая в мыслях то, что должен сказать одному из сопровождающих солдат, присмотрелся, выбирая этого одного. Почти все они были примерно одного возраста — недалеко за тридцать; с такими можно договориться. Тот, что увидел его первым, был уже немолодым, кряжистым и помятым, держащимся в седле так, словно взобрался на него, едва вылезши из материнской утробы, да так и не слезал с него больше, удерживая в левой руке поводья, а правой придерживая внушительный ручной арбалет у пояса. Курт все так же мысленно зачеркнул жирной линией эту кандидатуру. Этот не будет рвать жилы, пусть даже от его расторопности будет зависеть жизнь самого Императора и судьба всей Германии, если не втолковать ему во всех тонкостях, почему и как это совершится, а вот этого-то Курт сделать и не мог. Оставался пятый — тоже удача; немногим младше него, прямой, как трость, ноги согнуты излишне высоко — к верховой езде не притерпелся, за оружие держится демонстративно, но не привычно. С этим можно чего-то добиться…

Шагов за десять до обоза Курт потянул Знак за цепочку, извлекая его из-за ворота, ускорил шаг, а когда все, включая крестьян-возниц, оборотились в его сторону, выдохнул решительно и громко произнес:

— Святая Инквизиция. Остановитесь.

На последнем слоге голос сорвался, но больше пока, слава Богу, говорить было не надо — необходимого он добился: рука старого вояки сползла с арбалета, крестьяне побелели, и обоз, едва не наталкиваясь телегами друг на друга, встал. Теперь главным было не утратить эффекта, а посему, не сбавляя шага, Курт приблизился, но не вплотную, чтобы не смотреть на собеседников снизу вверх, и опустил руку, оставив медальон висеть поверх рубашки, на виду.

— Мне нужен один из вас, — стараясь, чтобы тон был непререкаемым и твердым, продолжал он, обводя взглядом сопровождающих, словно выбирая; потом указал на парня: — Ты.

— Что?.. — растерянно проронил тот и беспомощно огляделся; старый солдат насупился.

— Для начала — добрый день, кем бы вы ни были, — вот его голос был спокоен без всякой наигранности, и Курт едва не заскулил от зависти. — Вы позволите взглянуть на Знак ближе?

— Разумеется.

Под взглядами остальных путников Курт подступил еще, но остановился шагах в трех от лошади солдата, приподняв медальон на ладони; если ему так хочется разглядеть заверяющий должность следователя Знак во всех детальностях, ему придется спешиться, не вынуждая упомянутого следователя стоять у его ноги и тянуться к нему, словно нищему за подаянием. Помедлив два мгновения, тот бросил поводья на спину лошади, опершись о луку седла ладонью, и спрыгнул на землю; на медальон он смотрел долго и внимательно, и в один момент даже показалось, что солдат вот-вот или понюхает его, или поцарапает ногтем, обломанным и похожим на копыто его коня. Наконец, снова подняв взгляд, тот чуть склонил голову.

— Прошу прощения, майстер инквизитор… — начал он; Курт перебил, уже несколько справившись с голосом:

— У меня мало времени. Ты старший?

Если сейчас солдат проглотит это «ты», с трепетом ожидая реакции, подумал он, то первый шаг будет одолен…

Тот кивнул — медленно, словно раздумывая, как лучше следует ответить.

— Хорошо, — продолжал Курт, стараясь не дать ему опомниться. — Мне нужен один из твоих верховых. Сейчас. Вон тот.

Солдат обернулся на парня, попятившегося под двумя направленными на него взглядами, и снова посмотрел на Курта.

— Зачем?

Долю секунды он решал, как лучше поступить — смягчить сейчас тон разговора, постаравшись проникнуть этого вояку важностью любого дела Конгрегации и почетом, каковым следует считать помощь ей, или заговорить доверительно, показав, что и человек со Знаком может быть просто человеком, которому бывает нужна помощь, или же продолжать в прежнем духе. В первом случае есть риск нарваться на долгое обсуждение важности невнятных дел Церкви по сравнению с доставкой хозяйской брюквы в целости на отдаленный рынок, и не факт, что из этого разговора, если он затянется дольше, чем на минуту, Курт сумеет выйти с честью, ибо для этого человека уцелевшая брюква несомненно важнее высоких материй. Во втором случае есть риск оставить о представителях Конгрегации неверное впечатление — как о людях, не умеющих идти до конца и не знающих себе цену. Остается продолжать сжимать кулак, готовясь в случае необходимости стукнуть им по воображаемому столу…

— Это тебя интересовать не должно, — заставив себя посмотреть в глаза собеседнику, ответил Курт тихо, и — о чудо! — получилось; солдат смешался, отведя взгляд, замолчал на мгновение, а потом махнул рукой, подзывая парня к себе.

Тот тронул коня излишне резко, подъехав впритирку, потом, спохватившись, сдал назад, слез с седла и приблизился, переводя взгляд со своего главы на майстера инквизитора, который отметил про себя, что не ошибся в выборе — этот полетит стрелой, без остановок и передышек, лишь бы не встретиться с ним снова…

— Дальше вы поедете без него, — сообщил Курт, меряя парня взглядом. — Этот человек остается со мной. Свободен.

— Я не хотел бы показаться непочтительным, — уже не столь уверенно начал солдат; помолчал, глядя на подчиненного странным взглядом, и снова повернулся к Курту. — Только один вопрос: он что-то натворил?

Сын, вдруг осенило его. Ну, конечно. Внешнее сходство минимально, но есть — с возрастом будет больше; упряжь обеих лошадей, как стало видно вблизи, почти одинаковая, даже одежда в чем-то, несмотря на отсутствие общей формы у сопровождающих обоз солдат, у этих двоих была схожа. Вот в чем дело. Обкатка начинающего бойца на сопровождении — относительно безопасная тренировка на выносливость и умение держаться в седле подолгу. А тут такое…

Лицо удалось сохранить даже не каменным — железным.

— Нет.

Теперь можно было проявить немного мягкости, не боясь уронить достоинства, и Курт улыбнулся — постаравшись, чтобы это было сделано едва-едва и не слишком дружелюбно.

— Ничего с твоим сыном не случится. Езжай. Расходуется мое время.

В глазах солдата любой, даже не слишком внимательный собеседник, сейчас не мог не увидеть облегчения и пораженного, почти испуганного удивления осведомленностью, казалось бы, случайно встреченного на дороге инквизитора; и ладно, подумал Курт, глядя, как тот взбирается в седло, прощаясь с парнем взглядом, и медленно направляет коня в сторону замершего в молчании обоза. Пусть поломает голову.

На парня он пока не смотрел, следя за тем, как медлительно мало-помалу удаляются телеги и всадники; старый солдат шагов через двадцать кинул взор на сына и, повстречавшись взглядом с Куртом, поспешно отвернулся. Парень же переминался с ноги на ногу, тиская в руках повод, и, кажется, опасался даже дышать, не говоря уж о том, чтобы поторопить господина следователя с разъяснениями. Наконец, когда люди и повозки в отдалении стали казаться игрушечными фигурками, Курт обратился к нему, теперь менее жестко, но по-прежнему стараясь смотреть прямо в глаза.

— Как твое имя? — спросил он, придавая голосу ту интонацию, с которой общались со своими подопечными наставники академии святого Макария; парень шумно сглотнул, еще более выпрямившись, взгляд забегал, пытаясь не отвращаться от его глаз и одновременно не встречаться с ними.

— Пауль.

Голос у него был ломким от испуга: заверения в том, что за ним нет никакой вины, то ли не подействовали на него, то ли уже были позабыты; Курт подбодрил бледного, как полумертвый, парня уже чуть мягче:

— Пауль… дальше?

— Пауль Кюрнер, майстер инквизитор, — отрапортовал тот. — Солдат барона Бланкенштайна.

— Хорошо, Пауль, — кивнул он. — Моего имени тебе знать не надо.

И слава Богу, прочел он в светло-серых глазах напротив.

— Мне необходима твоя помощь, — продолжал Курт, наблюдая за тем, как его лицо расслабляется, обретая выражение изумленное и даже польщенное, и еще раз похвалил себя за правильный выбор. — О том, что я скажу сейчас, и о том, что ты потом сделаешь, не должен знать никто. Ни одна живая душа. Даже отец.

— Даже духовник?.. — растерянно проронил тот.

Вот как, приятно удивился Курт. Добрый католик. Можно было похвалить себя в третий раз, последний, для ровного счета; похоже, уроки по постижению законов человеческого поведения даром не прошли, и кое-что в людских лицах он все-таки разбирает, если до сих пор не обманывался…

— Даже духовник, — торжественно подтвердил он. — Это дело Конгрегации.

На бледных щеках Пауля проступили два ярко-розовых пятна, и Курт решил, что пафосную часть пора окончить — парень и без того начал буквально светиться от гордости.

— Сейчас ты свернешь с этой дороги, — перешел к указаниям он, — и отправишься в Штутгарт. Нигде не останавливаясь, ни с кем не говоря. Не ввязываясь в неприятности; даже если ты увидишь, как какой-нибудь разбойник режет на части прекрасную девицу, которая жалобно призывает помощь — ты должен проехать мимо. Вот это, — он показал запечатанное письмо, и взгляд Пауля прикипел к внушительной сургучной печати, — ты передашь в собственные руки представителю Конгрегации в Штутгарте. Лично. Не секретарю, не охране, никому другому. Это — понятно?

— Да, майстер инквизитор. Я все понял.

— Даже если там окажется сам Папа и скажет, что возьмет у тебя письмо, что ты должен сделать?

— Сказать «нет», — не задумавшись ни на миг, отчеканил тот; Курт кивнул:

— Молодец. Держи. С печатью обращайся бережно, — предупредил он, глядя, как парень прячет письмо. — Не сломай ненароком.

Тот оцепенел на миг, снова побелев — очевидно, вообразив во всех деталях, что будет, если курьер доставит секретное послание со сломанной печатью; доказать, что оный курьер не делал поползновений это послание прочесть или не дал его изучить либо же списать, не приведи Господь, кому другому, будет не просто сложно — невозможно.

— Да, майстер инквизитор, — заметно севшим голосом подтвердил Пауль.

— Теперь повтори, что ты должен сделать.

Тот кивнул, глядя на Курта верным взглядом новобранца в городской страже, и выговорил, четко чеканя слова:

— Ехать в Штутгарт — немедля и без остановок. Ни с кем не общаться. Не отвлекаться. Вручить письмо лично обер-инквизитору Штутгарта.

— Все верно. Последнее: остановиться ты можешь, чтобы перевести дух; мне не надо, чтобы ты переломал ноги коню или себе. Когда выполнишь поручение, ты волен отправляться по своим делам, но — что?

— Молчать.

— Молодец, — повторил Курт, одарив парня улыбкой и хлопком по плечу; тот снова вспыхнул пятнами и вздернул голову. — Свободен.

Пауль развернулся к коню, вскарабкался в седло, от волнения не сразу попав в стремя, и устремился с места в галоп, позабыв проститься с майстером инквизитором.

Курт улыбнулся, глядя, с какой стремительностью уносится прочь облако пыли, и тут же вздохнул. Не свернул бы себе шею, в самом деле…

Но — нет; через четверть часа, может, половину раж пройдет. Рвение и осознание значимости доверенной ему миссии останется, но горячность выветрится; вскоре конь заартачится идти галопом, и придется перевестись на рысь, а часа через четыре, много — пять, парень поймет, что и ему необходимо передохнуть. Если остановка будет всего одна, не более часу, то он вполне поспеет в Штутгарт к вечеру, причем не самому позднему. Далее все зависит от степени доступности запрошенной Куртом информации; он уповал на то, что до времени встречи, назначенной через два дня, не считая этого, ее получить все же успеют.

***

Когда Курт добрался до Таннендорфа, было уже за полдень, однако он потратил время на то, чтобы отыскать спуск к реке — после его восьмичасового путешествия по полям под все сильнее припекающим солнцем сапоги были целиком в травяной крошке и пыли, а он сам, казалось, пропитался и этой пылью, и солнцем насквозь. За час высох и он сам, и одежда; к реке, слава Богу, никто за это время не пришел — уже одеваясь, Курт вдруг подумал, в каком во всех значениях неловком положении застукали бы тогда майстера инквизитора…

К трактиру он шагал уже напрямую, самым кратким путем, теперь не таясь за задними дворами; во-первых, те, кому он попался на глаза утром, и без того раззвонили по всем своим знакомым, что видели его уходящим спозаранок неведомо куда, а во-вторых — слишком умаялся и проголодался, и хотелось добраться до места поскорее. Деревня уже вступила в разгар дня, и нельзя было десяти шагов пройти без того, чтобы не попасть в чье-то внимание на улице либо же в их дворах, огражденных заборами, сквозь которые каждый желающий мог видеть все, происходящее вовне; теперь с Куртом здоровались, причем здоровался каждый. Поначалу он отвечал — односложно и без эмоций, но после это стало раздражать, и он лишь нервно дергал углом рта в ответ на очередное «доброго дня, майстер Гессе». На другую сторону улицы никто не переходил, скрывая взгляд; однако под конец своего пути до трактира Курт почти уже начал желать этого, лишь бы не видеть услужливо-напряженных физиономий, кривящихся в улыбке фальшивого радушия.

В самом трактире было не более людно, чем вчера, что немало Курта порадовало; он увидел все тех же четверых, которых, кроме Бруно, наблюдал здесь в день своего прибытия — все четверо, увидев его, привстали, нестройным хором желая доброго дня и здоровья. Толстяк Карл явился тут же, вероятно, услышав их. Курту вдруг пришло на ум, что, может, именно он и велел крестьянам здороваться погромче, дабы подать ему сигнал о возвращении высокого гостя.

— Вы так рано исчезли, майстер Гессе, — запричитал трактирщик, напомнив собой не то оставленную поутру девицу, вдруг проснувшуюся в одиночестве, когда засыпала в компании, не то плакальщицу на похоронах. — Я так и не успел спросить вас, что вы предпочитали бы к столу; ведь в чем-то прав этот подлец Бруно — здесь редко готовят, некому готовить…

А я не хотел оставаться у отца Андреаса, с тоской подумалось Курту.

— Мне все равно, — отозвался он, оборвав поток речей трактирщика.

— То есть как же… — оторопело и как-то даже обиженно пробормотал тот. — То есть, разве может быть… Ведь из готового сию минуту только колбасы и копчености, а…

— Я сказал — мне все равно, — повысил голос Курт, усаживаясь туда же, где сидел вчера. — Я не привередлив. Главное — быстрее. И подготовь моего жеребца.

Карл исчез, продолжая на ходу бормотать укоризны; Курт уставился в стол перед собой, опустив на ладони голову и глядя в стол. Оттого, что проснулся сегодня так рано, от долгой ходьбы устал, и уже клонило в сон; сегодня были планы допросить капитана баронской стражи, но вопросы, которые надо будет задать ему, в мозгу не складывались никак. Когда, продумывая то, что следует спросить, Курт добирался в своих мыслях до четвертого вопроса, он забывал первый. Может быть, лучше их записать…

— Вот, что уж есть, — возник рядом Карл, устанавливая перед постояльцем цыпленка с гречневой кашей и морковью. — Уж не недовольствуйте, если что не так, я ведь…

— Свободен, — оборвал его Курт, берясь за вилку, и Карл благоразумно умолк, снова испарившись.

Цыпленка с рассыпчатой, чуть сладковатой от морковки кашей непривередливый майстер Гессе уговорил целиком — четверти часу не прошло; блюдо это, похоже, трактирщиком было приготовлено для себя с сыном, но угрызений совести Курт по этому поводу не испытывал.

Во времена обучения ему в руки попалась брошюрка — сборник страшных историй, составленный неким охотником на ведьм минувшей половины столетия; именовалась она «Правдивые истории, содеявшиеся истинно в мире». Истинного в этих историях не было ничего, но две-три из оных заслуживали интереса в смысле развлекательном. Одна из таких баек повествовала о доме, попадая в который, всякий, даже самый добродетельный, человек делался подлецом и изувером, убивая всех кряду и дьявольски при этом хохоча, но стоило покинуть стены дома, и человек становился прежним. Дом, разумеется, в конце концов сожгли. Сейчас у Курта складывалось ощущение, что сходным местом является вся эта деревня — вновь, как вчера, он начал раздражаться, вновь стала побаливать голова, и теперь он начал понимать Бруно и совершенно перестал понимать отца Андреаса. Спалить всю деревню, конечно, чересчур, но…

С одной стороны, надлежало бы напомнить господину следователю, где и кем был бы сейчас он сам, если бы не академия… Но с другой — никак не возможно было заставить себя относиться хотя бы со снисходительностью к окружающим его здесь людям; будь он кем другим, и эти благочестные, учтивые лица обернулись бы в зверские рыла, глядящие в его сторону в наилучшем случае с презрением. Вчера, принимая уплату за комнату и стол, трактирщик раскланивался так низко, что его перекорежило; Бруно, бесспорно, доводил Курта до бешенства, но хотя бы не угодничал. Между почтением к должности, которую исповедует отец Андреас, и неприкрытым пресмыкательством, свойственным жителям Таннендорфа, была, все-таки, существенная разница…

Пиво, такое же, как вчера, поданное с некоторым запозданием, он хватил одним духом и вышел. Карл-младший все еще валандался с конем; Курт потянул его за плечо, подтолкнув в сторону.

— Уйди. Я сам.

Все, разумеется, пришлось переделывать, но злиться на парня было грешно — где ему было научиться оседлывать верховую лошадь как должно, если еще до того, как он толком научился говорить, эти лошади здесь перестали даже показываться. Разве что раз в полгода — какой-нибудь мул деверя Карла-старшего…

Сквозь Таннендорф Курт пронесся галопом, чтобы не видеть никого, хотя бы не замечать; у последнего дома круто свернул в сторону, чтобы не сбить некстати переходившую дорогу упитанную свинью и самому не сковырнуться с седла, и рванул еще быстрее. Это место очевидно не благоволило к его верховым поездкам…

До замка он долетел за считанные минуты, убавив темп, лишь когда стал видеть единственного дозорного на надвратной башне. Дозорный был без шлема, в одной куртке, без лат, что на такой жаре было вполне понятно, к тому же, учитывая столь, мягко говоря, редкую посещаемость этого обиталища. Завидев Курта тот, кажется, даже не сразу осознал, что он не проезжает мимо, а устремляется прямиком к воротам, а когда увидел, что всадник остановился у самых стен, вскочил, ухватив что-то с пола у ног, и майстер инквизитор голову дал бы на отсечение, что это был отстегнутый меч; правда, что солдат собирался с ним делать на стене сейчас, было непонятно.

— Чего надо? — крикнул тот, наконец, свесившись вниз; Курт отметил, что в этом голосе было более удивления, нежели действительно заинтересованности или угрозы, или, на худой конец, равнодушия.

Снова приподняв на цепочке Знак — исключительно формально, все равно со стены не увидеть — Курт второй раз за нынешний день объявил, уже более уверенно:

— Святая Инквизиция. Мне нужен капитан.

Солдат на башне мгновение пребывал в недвижности, а потом безмолвно исчез за каменной каймой, не обнаружив на этот раз никакого изумления. Все верно. У этого человека в Таннендорфе родня или приятели, как почитай у всех в замковой страже, и в жилище фон Курценхальма наверняка уже знали, что в их места прибыл следователь Конгрегации…

Пока дозорный бегал в поисках капитана, Курт осматривался. Ров и впрямь оказался пересохшим, местами даже зарос жесткой и темной осокой и речным чесноком, а вся вода, которая в нем была, судя по всему, осталась после того ливня, что прошел неделю назад. Подъемный мост выглядел покоящимся поперек этого рва не один год — дерево, местами подгнившее, глубоко ушло в почву, а скрепы и клепки покрылись плотным покровом ржавчины, и Курт засомневался даже, что под нею еще можно обнаружить металл. Решетка, закрывающая доступ через башенный проход, пребывала в лучшем состоянии — вероятно, лишь потому, что была скрыта от дождей каменными сводами арки; она была опущена, и сквозь нее виднелся угол какого-то подсобного строения — с крошащимися каменными углами и проваленной крышей.

Когда загрохотала шестеренками поднимающаяся решетка, Курт вздрогнул, отметив, что хотя бы поворотный механизм все-таки смазан.

Навстречу ему никто не показался, и он опасливо тронул коня вперед, проезжая под застывшими над ним острыми металлическими кольями, невольно представляя себе, как вся эта чугунная громада вдруг срывается с подвесов и падает сверху, пронзая его вместе с конем насквозь. Любопытно, вдруг подумал Курт с нервозным смешком, если это произойдет случайно, капитана или солдата на воротах будут судить за его убийство?..

Капитан только лишь появился, когда Курт въехал во двор — он вышел из-за поворота к главному входу замка, идя не торопливо, но и не медля, и смотрел на гостя с нерадушной приветливостью — исполняя долг, но не имея по этому поводу никакой радости. И то хорошо, усмехнулся Курт про себя, спрыгивая наземь. По крайней мере, не собирается дерзить или заискивать…

— Приветствую майстера инквизитора в стенах замка фон Курценхальма, — проговорил капитан, приближаясь. — Клаус Мейфарт, капитан замковой стражи. Позвольте взглянуть на…

— Прошу, — не дожидаясь продолжения, откликнулся Курт, снова приподняв медальон и позволив подошедшему капитану рассмотреть его ближе.

Тот, однако, лишь бросил мимолетный взгляд и кивнул; вот как, значит, подумал Курт, пряча медальон снова за отворот куртки. Значит, сделано это было не для того, чтобы увериться в его полномочиях — и без того ясно, кто он. Это лишь стремление обозначить свой status. Просто показать, что в этих стенах не он главный…

Решетка за спиной с грохотом опустилась, и он дернулся, с величайшим усилием заставив себя не обернуться, а по спине пробежал холодок, снова вызывая мысли о том, как легко, в сущности, при желании избавиться от докучливого следователя. Неизвестно, заметил ли капитан его замешательство, но на немолодом морщинистом лице не дрогнуло ничто.

— Мне было сказано, что вы желаете говорить со мной, — продолжал тот. — Чем я могу вам помочь, майстер…

— Гессе. Мы можем поговорить где-нибудь в более приличествующем месте?

— Прошу прощения, — сухо улыбнулся капитан, указывая направление скупым коротким жестом, — мы здесь отвыкли принимать гостей. Прошу вас.

Тот же солдат, которого Курт видел на башне, подступив, принял поводья, и он двинулся следом за капитаном Мейфартом, стараясь не пялиться вокруг слишком откровенно. Путь до главного входа в основную часть замка был недолгим, но даже за эти полминуты Курт успел увидеть, что во внутреннем дворе господствует разруха, с величайшим трудом удерживаемая от совершенного апокалипсиса местного размаха. Вокруг висело безмолвие — абсолютное, недвижимое; до сего времени Курту не приводилось быть вхожим в какие-либо замки, но он с уверенностью мог сказать, что такой тишины в них быть не должно: хотя бы стук молотка — в таком имении постоянно есть над чем трудиться; хотя бы чей-нибудь окрик, хотя бы голос домашней птицы с задних дворов…

Раскрыв массивную входную дверь, капитан замялся на долю мгновения — судя по всему, раздумывая, следует ли ему и теперь пройти раньше, указывая путь, либо же пропустить майстера инквизитора вперед; наконец, вероятно, решив, что в данной ситуации это несколько двусмысленно, все же вошел первым, но продолжал придерживать тяжелую створку, давая войти гостю. Курт прошагал неспешно, продолжая осматриваться; помимо желания составить себе мнение о хозяине замка и властвующих здесь порядках, он не мог преодолеть и чистейшего человечьего любопытства, впервой видя изнутри то, на что не раз любовался извне. Однако, к его разочарованию, многого увидеть не довелось: основное помещение главной башни таилось за очередной тяжелой дверью, наглухо закрытой и, быть может, даже запертой. Капитан провел его по внешнему коридору мимо лестницы, уходящей на второй этаж, мимо нескольких дверей, одна из которых была другой дверью в хозяйственный двор, и, наконец, остановился у потемневшей от времени створы с медной ручкой, отполированной ладонями и как-то даже неприлично блестящей на фоне всеобщей неприглядности.

— Прошу вас, майстер Гессе, — произнес он, на сей раз пропуская его вперед. — Это мое жилище, здесь можно говорить.

А в других комнатах, получается, нельзя, подумал Курт, входя. Интересно…

Гостя Мейфарт посадил на единственный в комнате табурет, весящий, наверное, больше самого Курта, а сам присел на край узкой лежанки у противоположной стены; свет из единственного маленького окошка падал на стол между ними, оставляя лицо капитана в полутени, что мешало видеть его и раздражало до чрезвычайности.

Усаживаясь, Курт рассматривал обстановку маленькой комнатки; собственно, рассматривать было нечего — голые стены, в которых зимой наверняка холодно, как в сугробе, уже упомянутые табурет и стол, накрытая тощей постелью лежанка у стены и одежный сундук, на крышку которого была установлена какая-то плошка, расточающая слабый запах вареной пищи — кажется, майстер инквизитор оторвал капитана от обеда.

— Я весь к вашим услугам, — сказал Мейфарт, глядя на пришельца с равнодушным выжиданием. — Чем я могу помочь?

Курт кашлянул, усевшись поудобнее и пожалев, что в самом деле не записал нужных вопросов; может, это выглядело бы не слишком представительно, но зато было бы надежнее.

— Судя по поведению привратника, — начал он, стараясь говорить ровно, — можно понять, что все здесь уже знают, зачем я прибыл сюда. Это так, капитан?

Тот кивнул, не скрывая недовольства; одно утешало — все эмоции Мейфарта были у него на лице, что во многом упрощало дело.

— Да, не скрою, майстер Гессе, ваш приезд живейшим образом обсуждается среди моих людей со вчерашнего вечера. Как мне сказали, вы допрашивали Бруно по поводу найденных мной погибших; вот уж не мыслил, что Инквизицию могла заинтересовать смерть двух крестьян от лап зверя.

— Зубов, — поправил Курт, отметив про себя, что капитан действительно сильно отстал от жизни — в последние пару десятилетий упомянутое им ведомство все больше называли именно Конгрегацией; сознательный ход ее представителей, призванный выветрить из памяти людей неприятные сопоставления, связанные с привычным всем наименованием.

— Пусть зубов, — пожал плечами Мейфарт. — А все ж я не вижу в этом ничего неестественного.

«Вам и не положено» — чуть не сказал Курт, однако предпочел промолчать; с этим человеком надо говорить не так.

— Вы обнаружили тела? — спросил он только.

— Да; думаю, Бруно вам уже рассказал все, навряд ли я смогу прибавить что-то значимое.

— Позвольте об этом судить мне, — мягко попросил Курт, решив, что все же слишком большой воли в этой беседе капитану давать не следует. — Как это произошло?

Мейфарт кивнул, отмечая, что вопрос понял и приступает к ответу, и заговорил как человек, давно этот ответ продумавший на случай необходимости и даже выучивший — так говорил сам Курт, отвечая урок по литературе.

— Время от времени я появляюсь в Таннендорфе — видите ли, замок в некотором запустении, как вы могли заметить; вам наверняка уже рассказали, что за несчастье постигло этот дом… Заниматься хозяйством некому, и единственная провизия — та, что поступает от крестьян. Я занимаюсь здесь многим, включая некоторые обязанности управляющего в меру сил, и в тот день я собирался говорить со старостой. Поскольку была жара, я свернул с дороги в подлесок, в тень, а после решил вовсе срезать путь по прямой, сквозь часть леса к востоку от замка. Там я их и увидел.

Мейфарт умолк, и Курт, не дождавшись продолжения, поторопил:

— Дальше.

— Дальше? — с некоторым удивлением откликнулся тот. — Что же дальше? Тела забрали… остальное меня не касалось, и я об этом вам ничего сказать не могу.

— Понимаю. Я говорю о другом. После, как вы увидели их там, в лесу, что вы сделали?

— Ах, вот вы о чем. Провел осмотр места, самих трупов…

— И вывели, что это рысь. Так?

Мейфарт кивнул, глядя немного в сторону, насколько можно было увидеть сквозь тень, падающую на его лицо.

— Ну конечно, а кому же еще быть. У нас их здесь много в последнее время.

— А волки?

— Что? — кажется, капитан был некоторым образом растерян, и Курт повторил:

— Волки. Здесь есть волки?

— Конечно… В прошлое время их было всего ничего, а сейчас отстреливать некому, посему…

— Тогда из чего вы сделали вывод, что — рысь?

Теперь Мейфарт ответил незамедлительно — не задумываясь, снова все с той же интонацией приготовившего урок ученика:

— Слишком небольшая рана. Не волчьи челюсти. Опасаетесь вервольфа?

— Нет, — не удержав улыбки, качнул головой Курт. — После тех чаще и осматривать-то бывает, что нечего — так, в мешок собрать только… Кстати сказать, капитан, меня смущают две вещи: во-первых, Бруно говорил мне, что на телах не было повреждений. Никаких, кроме только тех самых ран на шее. Вы ведь не хуже меня знаете, как кошка управляется с добычей; вам не кажется странным, что рысь, загрызши двоих, ни на одном из них не оставила ни царапины?

Мейфарт передернул плечами, скосив взгляд в угол за левым плечом Курта, помолчал; кажется, этого вопроса он не ждал.

— Не знаю, майстер Гессе, — ответил он, наконец. — Может… Знаете, эти двое все-таки были довольно здоровыми мужиками, вполне хватило бы на то, чтобы не дать ей размахивать лапами.

Курт ничего не сказал в ответ, глядя в лицо капитану и никак не успевая перехватить его взгляд; сейчас тот уже не был так спокойно уверен, как всего только минуту назад. Не надо было владеть сверх меры великим умом, чтобы понять, что он измышляет объяснения на ходу, при том объяснения не слишком убедительные.

Хотя, это могло и не говорить ни о чем крамольном. Могло быть так: капитан замковой стражи, обремененный обязанностями управляющего, призревающий за полусумасшедшим хозяином, решил не вешать на свою шею еще и подробное расследование смерти каких-то крестьян. Выдав первое заключение, пришедшее ему в голову, скинул прочие заботы на священника и нанятого им бродягу и зажил прежней невеселой жизнью. А сейчас, когда содеявшимся заинтересовалась Конгрегация, он испугался, но не потому, что виноват либо же умышленно скрывает что-то, а просто вообразил себе, как зададут ему вопрос: если вам самому, капитан, представились странными обстоятельства этого случая, то почему же вы не обратились к нам сами?..

Что он может ответить…

Задать ли ему этот вопрос? Что тогда будет? Он испугается еще больше, и это полбеды, если Мейфарт и в самом деле ни в чем не повинен; но если он утаивает что-то, если умалчивает — тогда Курт не добьется ничего, кроме бездны запутанной, лживой и никчемной информации, после чего придется быть последовательным и капитана арестовывать. Тогда дело запутается еще больше. Наверное, лучше всего будет изобразить пока дознавателя не слишком умного или не слишком рьяного — пусть это решает сам капитан.

— Все может быть, — кивнул Курт, наконец.

— Вы говорили, вам еще что-то показалось подозрительным? — довольно поспешно сменил тему Мейфарт.

— Да, капитан. Еще одно. Не от одного только Бруно я знаю, что крови вокруг тел не было. Это правда?

Тот поморщился — так, словно по комнате вдруг разлился мерзкий и резкий запах.

— Да, это правда.

— Понятно, — сказал Курт только, явственно отмечая напряжение в лице человека напротив.

Капитан ждал, что его спросят, как он подобное может объяснить — это было видно отчетливо, безошибочно; он ждал и опасался этого вопроса, а потому Курт промолчал. Переходить в наступление пока было не время — у него не было еще ничего, в чем можно было бы обвинить хоть кого-то, даже против столь явно лгущего капитана имелось только обвинение в халатности, с чем разбираться — не его право и обязанность, а, по иронии судьбы и закона, барона фон Курценхальма…

— Хорошо, продолжим. В каком положении были тела?

Курту почудилось, что тот облегченно вздохнул; но это могло и именно почудиться…

— Тела… Лежа, в каком же еще?

— Это я понимаю, капитан, но меня интересуют подробности. Согнувшись, вытянувшись, положение конечностей…

— Понял, — кивнул тот и завел глаза к потолку, вспоминая. Сейчас он вспоминал, не придумывал — на это в мимике человека в академии обращали особое внимание; вспоминая, человек приподнимает глаза кверху, вправо, сочиняя же что-либо — влево книзу. Сейчас лицо Мейфарта было спокойно, неподвижно, и он смотрел под потолок над головой гостя. — Одно тело — лицом вниз, правая рука вытянута вдоль тела ладонью вверх, левая — подвернута под живот, ноги вытянуты. Второе тело — на полубоку, лицом в траву, правая рука завернута назад, голова склонена к груди, левая рука вытянута вдоль тела в полусогнутом состоянии, ноги немного пригнуты. Все, что я помню, майстер Гессе.

— На каком расстоянии тела были друг от друга?

— Да рядышком, шагах в трех, может.

Вот и все, подытожил Курт, пока еще не сумев определить, что же он чувствует. Версия о звере — неважно, рыси, волке, да хоть бешеной белке — рассыпалась. На какое расстояние сможет убежать человек за те несколько мгновений, которые нужны животному, чтобы выхватить часть плоти из шеи другой жертвы? Да шагов на пятнадцать, это самое малое. Ну, пусть десять — по лесу, по корням, через или вокруг кустарника. Но не на три шага. Животное было не одно? И каждое бросилось на свою добычу? Ни один хищник так не охотится. Это primo. Отсутствие крови вокруг. Если от горла отхватить кусок, кровь из артерий выплеснется тут же, с невиданной силой, и немало. Вообразить себе животное, которое будет продолжать держать жертву за горло и пить льющуюся оттуда кровь — вздор. Прав был неведомый составитель доноса — таких кошек не бывает. Да даже если б такое животное и было, то, опять же, вторая жертва за это время оказалась бы шагах в пятидесяти, а то и больше. Что же — после этого зверь сволок тела вместе? Для чего? Это secundo. И все то же отсутствие других ран на теле. Tertio.

Вывод? Это — убийство. И убийца не зверь. Человек ли, стриг ли, в самом деле, как предположил автор второго анонимного письма — предстоит выяснить.

— Вы заплатили Бруно за работу, капитан, — продолжал Курт между тем, уже привычно деля себя между своими раздумьями и беседой. — Довольно много, вам не кажется?

Мейфарт сокрушенно вздохнул, разведя руками.

— Что поделаешь, майстер Гессе, ведь никто не хотел возиться с телами. У меня самого, согласитесь, чрезмерно много дел и без этого, да и не моя это обязанность — таскаться с мертвыми крестьянами. А подданные господина барона особым благочестием и состраданием к ближнему не отличаются; чернь, чего вы от них хотите. Святой отец и рад бы был, может, однако — вы ж его видали, он поросенка не подымет. Денег, которые я дал этому бродяге, ему хватило под маковку, а для наших крестьян это… прилично, но не за канитель с трупами.

Разумно, отметил Курт про себя, а вслух спросил:

— Вы платили из своего кармана или из казны баронства?

— В каком это смысле? — насторожился тот.

— Должна же быть статья расходов, связанная с такого рода благотворительностью — погребение неимущих, — пояснил он. — Вы поставили в известность господина барона и взяли деньги из казны, или дали свои средства?

— Свои, и расплатился тут же. Для меня это не слишком большая затрата.

— Да? — усомнился Курт. — А до меня дошли сведения, что жалованья замковая стража не получает уже более десяти лет. Или это неправда?

Мейфарт поджал губы, и в лице его промелькнуло неприкрытое раздражение на столь бесцеремонное вторжение в дела этого замкнутого маленького государства, состоящего из одного властителя и семи подданных.

— Нет, майстер инквизитор, это правда, — ответил капитан, в конце концов, сквозь зубы. — Но и не тратили столько же. Здесь, видите ли, негде.

— Стало быть, господин барон не знает, что произошло?

— Теперь — знает, — довольно неприветливо огрызнулся Мейфарт. — Когда этим интересуется такое ведомство…

— А до этого вы ничего ему не рассказывали? — прервал Курт.

— До этого?.. — взгляд капитана забегал, и в голосе наметилась заминка — тот снова судорожно придумывал ответ. — До этого я просто дал отчет, как и обязан. О любом происшествии, которое…

— Ясно.

Ясного здесь было мало, но одно становилось все более очевидным — капитан Клаус Мейфарт не напуган наказанием за некомпетентность, за халатность в отношении столь странного дела; нет. Он явно что-то скрывает.

Итак, подвел очередной итог Курт, что мы имеем? Убийство при странных обстоятельствах. И свидетеля, лгущего следствию напропалую. Conclusio?[14] Надо подумать.

Он вздохнул, отчасти показательно, отчасти искренне, устало, и, упершись ладонями в колени, тяжело поднялся.

— Спасибо, капитан, вы мне очень помогли, — сделав упор на «очень», сказал Курт, глядя тоже поднявшемуся Мейфарту в глаза. — Полагаю, мне не надо просить вас не выезжать за пределы владений господина барона.

— Конечно, — усмехнулся тот.

— Я навещу вас еще, когда сопоставлю некоторые факты, — продолжал Курт, вместе с ним выходя в коридор. — Надеюсь, вы не откажетесь побеседовать со мной снова?

— А у меня есть выбор?

— Нет, капитан, выбора у вас нет, — ответил Курт серьезно. — И, думаю, мне придется побеспокоить господина барона; не сегодня, но…

— Это невозможно!

Он остановился, глядя на Мейфарта пристально и теперь уже жестко.

— Простите, не расслышал, — произнес Курт так требовательно, как только мог, и капитан запнулся.

— Прошу прощения, майстер Гессе. Просто… вы не узнаете от него ничего нового, а лишь выведете господина барона из равновесия, пусть и шаткого, в котором он пребывает последние годы. Он не общается ни с кем много лет, и…

— Придется пообщаться, — оборвал его Курт и, не дожидаясь, двинулся вперед.

До самых ворот они шли молча, и он ощущал на себе косые недобрые взгляды капитана стражи, пока за его спиной снова не опустилась тяжелая решетка.

Глава 4

Остаток дня Курт провел в своей излюбленной позе — водрузив скрещенные ноги на спинку кровати, заложив руки за голову и глядя в потолок. Мысли роились в голове, точно пчелы — разлетаясь в противные стороны, изредка жаля разум, но никак не желая собираться в улей, а уж о сборе меда, id est,[15] получении стройного вывода, и речи не шло.

После беседы с капитаном он не сразу вернулся в трактир — еще долго кружил близ Таннендорфа, отпустив поводья, давая коню бродить, где вздумается, и размышлял, а спустя около часу и вовсе спешился у одиноко стоящего кривого вяза, растущего рядом с тропинкой к реке, отпустил жеребца на траву, а сам уселся на прогретую землю в тени ветвей, прислонившись к стволу дерева. Тогда в голове было пусто.

Вернувшись в трактир, он молча бросил поводья Карлу-младшему и поднялся в свою комнату, где и пробыл до вечера, прервав свои унылые раздумья, только чтобы спуститься к ужину. Что съел — не заметил; на душе было невесело. Вопреки ожиданиям, Курт, невзирая на крайнюю усталость, уснул поздно и не сразу, и снилось ему, что два совершеннейшим образом одинаковых треугольника не складываются один к одному, как ни старайся, а наставник в математических науках, стоя подле него, укоризненно смотрит и молчит, отчего становится совестно и зло.

Завтрака, проснувшись, дожидаться не стал — вышел из трактира, составляя план действий на наступивший день, и, хотя планы были весьма приблизительные, постарался приободриться. «Главное — не бояться выводов, — говорил всегда наставник, обучающий будущих дознавателей методам следствия, и всегда прибавлял: — Но помните, что от ваших выводов зависит человеческая жизнь». Эти два несколько противоречащих друг другу совета Курт запомнил сразу и помнил всегда; и в этом деле все было именно так — от того, какими будут его заключения, зависело, кто, в конце концов, будет убит — уже по закону, ибо то, что было сделано неизвестным, забравшим две жизни, подпадало под смертную казнь. С этим у него всегда были некоторые сложности: даже просто на экзамене, разбирая гипотетическое «дело», Курт заминался, представляя себе, что выносит настоящий вердикт, и начинал путаться в сомнениях. Наставники, конечно, хвалили будущего инквизитора за осторожность, но не забывали заметить, что все же одно дело — осмотрительность, а совсем другое — неуверенность…

Сейчас уверенности не было. В былые времена, подумал Курт сумрачно, следователь в его положении подвесил бы подозреваемого к потолку и в течение пары часов вытряс из него все, вплоть до подробнейших рассказов о грешках детства. Теперь подобные методы применимы только в крайних случаях, а стало быть, как говорил все тот же наставник, «главное оружие настоящего следователя — голова». «Все верно», — соглашался преподаватель рукопашного боя, объясняя, как бить таким образом, чтобы сломать противнику нос собственным лбом… Сейчас Курт готов был биться лбом о старые камни замка, ибо мысль его зашла в тупик. Единственной подозрительной личностью был Клаус Мейфарт, но вместе с тем предъявить ему было нечего…

Курт остановился внезапно, только сейчас осознав, куда его помимо воли вынесли ноги. В десяти шагах от него смотрела на улицу вытянутыми окнами церковь Таннендорфа — приземистая, древняя, с одной, наверняка той самой злополучной, покрошившейся стеной.

— Наверное, самое подходящее место для раздумий, — пробормотал он шепотом, медленно приближаясь к темным от времени дверям.

К его удивлению, в церкви оказалось довольно многолюдно; стараясь не попадаться на глаза прихожанам, Курт потихоньку просочился вдоль задней стены к последнему ряду скамей и присел в самом углу, слушая торжественный, но некрепкий и утомленный голос отца Андреаса.

— «Rogo autem vos fratres, — читал голос послание Павла к Римлянам, — ut observetis eos qui dissensiones et offendicula praeter doctrinam quam vos didicistis faciunt et declinate ab illis»…[16] Курт вздохнул, опустив голову на руки, сложенные на спинке скамьи напротив. Извини, Господи, но — не то. Укрепления в вере и необходимости своего служения сейчас не требуется. Сейчас бы какую дельную мысль…

Если ступать путем теорем, продолжал размышлять он, и начать с положения «допустим, что капитан убил двоих подданных барона», тогда… За что в наше время убивают? За деньги. За женщину. За оскорбление. Ради сокрытия информации. Ради забавы.

Деньги… Капитан не кажется человеком, озабоченным собиранием богатств, а крестьяне не кажутся людьми, оными богатствами владеющими. Разве что клад нашли. Или стащили у барона последнюю золотую тарелку, и капитан, ревнуя о благе господина… что? Загрыз обоих?..

Дальше. Женщина… Курт скривился. Очень смешно.

Оскорбление?.. Когда простолюдин оскорбляет капитана баронской стражи, ему не рвут глотку, его вешают или, бывает, просто разбивают морду. И уж не в глухом лесу.

Для сохранения какой-то тайны… Это — вполне возможно. В этом месте уж тем паче.

Для развлечения… Капитан-живодер? Не похож, конечно, но все они не похожи, так что всякое может быть.

И, если не что-то из этого, остается последнее — настоящий стриг, тем более, что сверх меры много необычностей для простого убийства, по какой угодно причине; странный способ, странные обстоятельства… Но даже в этом случае капитан подозрителен. Правда, он вполне спокойно разгуливал по двору при дневном свете, что как-то не вяжется с подобным предположением. А на так называемого «высшего» Мейфарт не тянет…

Разве что он боится не за себя, и не он виновен, а просто покрывает… кого? Чье благополучие может волновать Мейфарта настолько, чтобы рисковать навлечь на себя самого подозрения? Барона?..

Курт закрыл глаза, втиснувшись лбом в пальцы и ощущая, как неприятно сводит под ребрами. Барон… Его не видели на людях уже давным-давно — ни ночью, ни, что значимо, днем. Из-за смерти наследника его отшельничество было воспринято так, как казалось всем естественным — барон в тоске, потерял интерес к миру; но если бы такое поведение было отмечено у кого угодно иного, в иной ситуации — и народная молва предположила бы первым делом именно нечто подобное. И, возможно, не зря.

Но — стоп, велел он самому себе, подняв голову и глядя в стену рядом. Добровольное заточение фон Курценхальма тянется уже более десяти лет, и если не в шутку взять за основу эту версию, то остается вопрос, чем он питался все эти годы. Даже если допустить, что охрана замка, которую все обвинили в побеге от бедности, на самом деле пошла ему на обед, даже если барон выпивал по солдату в две недели (если не врут, этого довольно, чтобы поддержать существование), даже если растягивать каждого из них на несколько раз — все равно не хватило бы. Загадочных смертей в Таннендорфе более не наблюдалось, странных болезней не было, до соседних селений далеко.

Однако, если, опять же, знатоки подобных явлений не заблуждаются, то стриги при долгом отсутствии пищи умеют впадать в нечто вроде медвежьей спячки…

— О, Господи… — тоскливо прошептал Курт, снова опустив голову на руки.

Надлежало для начала успокоиться. Ему не нравилась мысль в первом же расследовании повстречаться с необходимостью предъявлять какие-либо обвинения такому лицу, как барон, пусть и столь незначительный, столь невлиятельный; льстила, но не нравилась.

Само собой, как и каждый выпускник академии, он воображал себе, как с первым же делом раскроет нечто незаурядное, как после его будут упоминать, быть может, на лекциях в будущем как пример; не обладая никакими способностями, не получив свыше никакого дара, как некоторые счастливчики, обучающиеся на отдельных курсах, он предчувствовал долгую и унылую работу с поклонниками деревенской магии и чрезвычайно по этому поводу сокрушался. Это не значило, что служба в Конгрегации утрачивала при этом смысл и важность; служить Курт намеревался toto pectore, tota mente atque omnibus artibus,[17] исполняя то, что должно, так, как сможет и сколь способны будут его разум и тело. Но сейчас, когда пусть не государственного, а все же нерядового масштаба дело очутилось в его руках, он… Что? Испугался?..

Если быть честным с собою до конца, то — да, мысль эта откровенно страшила его. Это дело не для дознавателя его чина, его опыта, его степени; даже в самых смелых своих фантазиях он не мог вообразить, как повернется его язык сказать в лицо барону фон Курценхальму, что подозревает его — в убийствах. Тот факт, что убитые — простые крестьяне, да еще и кабальники самого барона, делает подобную ситуацию и вовсе немыслимой…

Возможно, дело просто лишь в том, что почти десять лет в академии так и не вытравили память о том, кто он такой. Как некогда сказал ему один из курсантов с происхождением, «помойному щенку псом Господним не быть». Курсант, правда, обрел в ответ сломанный нос и выбитое колено, Курт — дисциплинарное взыскание и жесточайшую епитимью за драку, но сам родовитый претендент помимо прочего получил еще и уведомление об исключении и переводе в монастырь на неопределенный срок для покаяния. В никуда те, кто попадал в академию святого Макария, не уходили, какие бы пращуры не значились в их генеалогии.

Сейчас за Куртом стояла могущественнейшая организация в мире, он был частью величайшей, сильнейшей на всей земле системы, вручившей ему жизнь, цель и такое образование, о каком кое-кто из высшего сословия мог бы лишь грезить; но смотреть на каждого подле себя хотя бы как на равного он так и не научился. Возможно, это просто дело привычки, быть может, просто слишком немного времени миновало с того дня, как он начал жить в миру, и вскоре проблема будет иной — не дать себе погрязнуть в высокомерии и презрении к простым смертным, но немного дерзости и самоуверенности не помешало бы прямо сейчас…

Скамья, на которой сидел Курт, вдруг дернулась, с громким скрипом проехавшись ножками по плитам пола; он приподнял голову, непонимающе озираясь.

— Простите, майстер Гессе, — пробормотал чей-то голос, и внушительная фигура Каспара, хранителя семейных рецептов, поспешно проскользнула к выходу, держась ладонью за бок, которым, видимо, и впечаталась только что в спинку скамьи.

Судя по тому, что вокруг была тишина, а прихожане, искоса поглядывая в его сторону, тянулись к выходу, обедня только что завершилась. Получается, ощущая, как розовеют щеки, подумал Курт, когда все поднялись под завершающее чтение Символа Веры, он продолжал сидеть; не слишком хороший образец для местных. Вот так и зарождаются слухи о том, что блюстителям веры самим нет до нее дела, и, осуждая ее попирателей, они сами же относятся к ней без должного почтения…

Из церкви вышли не все — какая-то женщина осталась сидеть в первом ряду, а в углу, у самой стены, Курт к своему удивлению увидел Бруно — на коленях и со склоненной головой. На время он даже забыл о постигшем его смущении за собственную оплошность; вот уж кого, а этого человека он менее всего ожидал увидеть в подобном месте и в подобном виде. Если судить о бродяге по его поведению, каковое, судя по всему, смог оценить не один только Курт, такой личности самое место в трактире, где он и был впервые встречен, да в соседском саду с целью кражи подоспевших плодов. Нет, не создавал Бруно впечатления человека, испытывающего потребность в столь глубокой молитве, столь же глубокой, кажется, сколь и только что минувшая задумчивость Курта; что же может так томить душу этого бродяги, что он, молясь, даже не заметил окончания службы? Или это просто игра, быть может? Но к чему…

— Я знал, что уж сегодня-то вы не сможете не придти, брат Игнациус, — услышал он тихий голос рядом и обернулся; отец Андреас смотрел с неподдельным радушием, стоя подле его скамьи. — Доброго вам дня.

— Доброго дня, — машинально откликнулся Курт, снова покосившись в сторону неподвижного Бруно в углу и, только сейчас полностью осмыслив слова священника, вскинул к нему голову, непонимающе нахмурившись: — Почему именно сегодня?

Теперь опешил отец Андреас — даже улыбка соскользнула с его губ, исчезнув.

— Как… ведь сегодня день святого Доминика…

Курт закрыл глаза, ругая себя неприличными для Господнего храма словами. Хорош инквизитор…

— Какой же сегодня день?.. — пробормотал он растерянно.

— Вторник, четвертое августа, я ж говорю…

— Зараза… — шепнул Курт со злостью; в этом месте он совершенно потерял счет и дням, и числам, а злополучное дело и вовсе выбило из колеи.

Священник посмотрел на его лицо с сочувствием, вздохнул.

— Вы неважно выглядите, брат Игнациус. Неужто и впрямь в нашей глуши совершилось что-то нешуточное?

— Совершилось, — подтвердил он, поднимаясь. — Отец Андреас, вы можете уделить мне время для пары вопросов прямо сейчас?

— Конечно, — с готовностью отозвался тот, обернулся, кинув взор на женщину в первом ряду, на Бруно (как заметил Курт, безо всякого удивления) и указал на дверь: — Пойдемте в сад, брат Игнациус.

Сад, разместившийся позади церкви, окружал собою дом отца Андреаса, заступив его плотным кольцом яблонь и вишен; дом был довольно большим, о двух дверях, ведущих каждая в отдельное крыло, но на одной из них висел старый амбарный замок, и висел, судя по всему, давным-давно.

— Я не использую ту часть дома, — перехватив его взгляд, пояснил священник, усаживая его на низенькую скамью под молодой грушей и садясь рядом. — Прежний священник имел некоторый причт, а я одинок, мне такой дом более в тягость, чем в радость.

Курт отметил, что сейчас, в своем саду, святой отец держится более твердо и говорит уже без тех постоянных заминок; кажется, родные стены подействовали на него благотворно, вселив некоторую уверенность.

— Чем могу вам помочь, брат Игнациус?

Курт перевел взгляд с дверей дома на лицо собеседника, кивнув через плечо в сторону церкви, и спросил:

— И часто он так… задерживается?

— Вы о Бруно, — тотчас догадался отец Андреас, глубоко кивнув, словно желая показать, что вопрос этот ему самому понятен. — Да, довольно-таки. Вас это тоже удивило?

— Признаюсь, да. Я говорил с этим человеком лишь единожды, но он не показался мне столь… страстно верующим.

Отец Андреас вздохнул, разглаживая складки священнического одеяния на коленях, и опустил взгляд в землю.

— Я ведь говорил вам, что он странный. Знаете, брат Игнациус, мне иногда приходит на ум, что в нашей деревне он скрывается, быть может, от закона, что когда-то он сотворил нечто неподобающее и теперь раскаивается. Мне не раз уже приходила в голову мысль, что я, наверное, обязан был сообщить о нем… кому-то, кто должен интересоваться подобными случаями, но… Не знаю, может, именно вот это, — такой же кивок в сторону церковных дверей, — меня и удерживает.

— Вы говорили, что и на исповеди он бывает постоянно?

— Да, но… — священник поднял голову, посмотрев на Курта настороженно. — Неужто вы полагаете, что это Бруно убил моих прихожан?

Он вздохнул, неопределенно передернув плечами, потом покачал головой:

— Вряд ли. Но, как вы сами сказали, он — странный, а когда рядом со странными событиями обнаруживается странный человек, я хочу знать больше и о том, и о другом.

— Но ведь вы понимаете, что тайна исповеди… А впрочем, — перебил сам себя отец Андреас, решительно махнув рукой, — одно я могу вам сказать, коль скоро это было в простой беседе. Вот только не знаю, сильно ли вам это поможет что-то понять.

— Я слушаю, — подбодрил его Курт; тот вздохнул.

— Как я уже сказал — таким я его замечаю довольно часто; но однажды, это было месяца через два после его появления у нас, я видел, что он не просто погружен в молитву, что ему скверно, и очень скверно. Я бы сказал, едва не до слез.

— Бруно?! — не скрывая изумления, переспросил он. — До слез — Бруно?!

— А я-то как был удивлен, брат Игнациус… Тогда я остановил его на выходе из церкви и почти принудил поговорить со мной — просто заслонив ему выход; даже такой, как он, не станет же отталкивать священника с дороги, поразмыслил я тогда. Я сказал ему, что исповедь спасительна, когда она полна, что забытый грех — одно, но сознательно утаенный — совершенно другое, это лишний грех само по себе. Я сказал, что, если что-то гложет его душу, он просто обязан (не перед кем-то, перед собою же!) облегчить свою совесть. Ведь правила Церкви, сказал я ему, запрещают мне раскрывать услышанное, даже если это что-то крамольное, если я узнал о нарушении закона человеческого — Божий закон велит мне молчать…

Отец Андреас и впрямь замолчал, тяжко воздыхая; подождав с полминуты, Курт поторопил его, нетерпеливо спросив:

— И что?

— И ничего. Он сначала таким взглядом посмотрел на меня, точно никак не мог понять, о чем это я говорю, а после просто засмеялся — так, знаете ли, безнадежно, как висельник, и ответил, что уж что-что, а совесть его в полном спокойствии. И все-таки оттолкнул меня с дороги, хоть и довольно… мягко.

Курт припомнил выражение лица бродяги при своем с ним разговоре — нагловатое, жизнелюбивое и вызывающее; что-то тут не вяжется…

— Что-то тут не вяжется, — повторил он вслух.

— Вот я и говорю — странный, — подвел итог отец Андреас, пожав плечами. — Ума не приложу, как мне с ним быть.

Курт улыбнулся, задумчиво качнув головой, посмотрел снова в лицо священнику:

— Вы серьезно относитесь к своему служению, как я посмотрю… И, думаю, неплохо знаете каждого здесь?

— Надеюсь, доносчика вы из меня делать не намереваетесь, майстер инквизитор? — насупился тот.

Он вздохнул, отведя взгляд. Вот и началось.

— Отец Андреас, — терпеливо начал Курт, — от вас я такого ожидал всего менее. Ведь вы же сами, вот только сию минуту, говорили о том, что вам в голову приходила мысль сообщить законоблюстителям о том, что один из ваших прихожан, возможно, скрывающийся преступник. Значит, должны понимать, что столь нелюбимое в народе слово «донести», если без эмоций, означает всего только «dicere debentia dici».[18] Мне не менее вашего было противно читать все то, что вы мне тогда вручили — от большинства этих измышлений попросту мутило. Но если я буду спрашивать вас о чем-то или о ком-то сейчас, уж поверьте, это важно, и я не собираюсь, найдя первого удобного подозреваемого, повесить на него два убийства. Если бы я намеревался поступить именно так, то — вон, — опять кивнул Курт в сторону церкви, — удобнее не выдумаешь. А уж признания я б добился; нетрудно. Это — понятно?

Священник смотрел в сторону, слушая его лекцию; наконец, неловко улыбнувшись, вновь поднял голову, но глядел мимо собеседника.

— Не злитесь, брат Игнациус, — попросил он тихо. — Поймите и вы меня.

— Не могу, — отрезал Курт. — Вы сами-то себя понимаете ли? То, что сейчас вы рассказали мне о своем разговоре с Бруно — что это? Уж не доносительство ли, по вашему разумению? Отец Андреас, уж вы-то будьте благоразумны, прошу вас.

— Спрашивайте, — обессилено махнул рукой тот.

— Я вас не убедил… — Курт помолчал, глядя на понурое лицо священника, и вздохнул. — Ну, Бог с ним, оставим это до более удобного случая. Сейчас же, вопреки вашим ожиданиям, я не стану справляться, не замечали ли вы кого из прихожан ночью летящим на своей свинье. Для начала я хочу знать, были ли у убитых враги. Может, ссора с кем-то из соседей накануне их гибели?

— А заметили, брат Игнациус, — грустно улыбнулся священник, — ведь вы ни разу не поинтересовались их именами?

Курт вспыхнул, отвернувшись, и молча уставился в траву у ног. Выпускник с отличием, мрачно подумал он, отчаянно злясь на себя; мало того, что в беседе со свидетелем не задал вопроса о ранениях, вопроса разумеющегося, но даже не узнал имен жертв — это уже ни в какие ворота не влезало…

— Не подумайте, что я вас упрекаю в жестокосердии, — поспешно продолжал отец Андреас, расценив, видимо, его молчание по-своему, — ни в коем случае! Я лишь хочу сказать, что такими они и были — непримечательными, никому не любопытными, и смерть их прошла для всего Таннендорфа незаметно. Вот, собственно, исчерпывающий ответ на ваш вопрос. Они никогда ни с кем не ссорились, потому что ни с кем не имели тесных отношений, у них не было друзей. Даже между собою эти два человека, в целом похожих, приятельских отношений не имели.

— И при этом убиты в один день и найдены вместе… Так как их звали?

— Ханс Бюхер, тридцати восьми лет, и… — заминка была заметной, но недолгой, — Курт Магер, сорока двух. Надеюсь, вы не суеверны?

— По статусу не полагается, — улыбнулся Курт, хотя что-то неприятное в душе шевельнулось. — Магер… это прозвище?[19]

— Да.

— Странно. Капитан Мейфарт назвал убитых «здоровыми мужиками»…

Отец Андреас покосился на него с удивленным уважением и спросил, даже утратив обиженные нотки в голосе:

— Вы побывали в замке господина барона?.. Вы виделись с ним?

— Нет, только с капитаном; к делу, отец Андреас, прошу вас.

— Да, — спохватился тот, — разумеется… Нет, брат Игнациус, я бы не наименовал никого из них подобным эпитетом. Ханс — еще как-то его можно назвать крепким человеком, но уж… второй убитый — нет, ни при какой фантазии.

Удивления Курт не испытал. Разве что по поводу столь неискусной лжи; неужто Мейфарт не подумал о том, что столь явную информацию уточнить не составит труда? может статься, просто решил, что сказанное не покажется следователю значительным… Хотя, если быть правдивым, оно таковым не показалась, и если б не прозвище убиенного, и в голову бы не пришло спросить.

Следовало признать, что пока выпускник номер тысяча двадцать один не слишком блистал здравым смыслом, и дело раскрывалось медлительно, натужно, причем не благодаря способностям вышеупомянутого выпускника, а исключительно удаче, каковая, надеялся Курт, объяснялась некоторым благоволением к нему Самого Высокого Начальства. Однако вечно же так продолжаться не может, и пора было браться за ум.

— Вы сказали — не было друзей, — уточнил он. — Совершенно? И родственников, вы говорили, тоже?

— Одинокие. Оба.

— Чем они занимались?

— Занимались? — непонимающе переспросил священник. — Чем здесь все занимаются? Ничем. Жили — и все.

— Тогда… — Курт замялся, решая, стоит ли выдавать святому отцу свои выводы, и договорил: — Тогда я не могу понять, что они делали невдалеке от замка. Если там не служат их родичи, если не было никого, к кому на встречу они могли придти, если даже между собою они не знались — тогда почему они совместно очутились неподалеку от замка фон Курценхальма?

— Вот уж этого я вам сказать не могу, — с искренним сокрушением ответил отец Андреас, — и рад бы, да в голову ничего не идет.

Курт вздохнул — тяжко и уныло; разумеется, он и ожидал услышать нечто подобное, хотя не спросить было нельзя.

— Послушайте, — уже ни на что не надеясь, попытался он снова, — отец Андреас, не может быть, чтобы в таком небольшом сообществе они не пересекались ни с кем вовсе. Ну, хоть что-нибудь. Клятвенно заверяю, что того, о ком вы скажете, я не потащу на костер сиюминутно.

— Ну, простите, Бога ради, за то, что вырвалось в сердцах! — с прежним замешательством попросил священник. — Я не хотел обидеть вас или обвинить в нерадивости. Но я вправду просто не воображаю, кто… А хотя, — вдруг перебил он самого себя, — нет, постойте. Если вы хотите, можете побеседовать с Карлом, трактирщиком — он единственный, в чьем жилище эти двое собирались вместе, вместе с остальными и вместе с друг другом. Да еще Каспар — помните, вы видели его? Дом, первый от закраины. К нему каждый житель Таннендорфа заходит время от времени, включая меня; причина — его вкуснейшее пиво, о котором я уже упоминал. Быть может с ним, пока ожидали, могли говорить о чем-то, что прольет свет на все ваши вопросы. Большего я придумать не могу.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Курт; тот нахмурился:

— Брат Игнациус, можно и мне задать вам вопрос?.. Итак, — продолжал отец Андреас, получив согласный кивок, — по вашим словам мне кажется, что в произошедшем вы видите не действие потусторонних сил, а руку человека. Так ли?

— Хотите спросить, почему я сую нос в это дело, если должен передать его мирским властям? — уточнил Курт и, не дожидаясь ответа, пояснил: — В истории Конгрегации, отец Андреас, было слишком много ошибок, это ведь ни для кого не тайна. Потому и употребляется теперь, можно сказать, «презумпция естественности» в нашей работе — первым делом я должен отринуть все возможные причины и обстоятельства, подпадающие под природные, человеческие, да какие угодно объяснения, не имеющие касательства к вещам сверхобычным. Когда я исчерпаю все варианты, я начну перебирать и другие возможности.

— Значит, вы полностью не исключаете того, что… что это нечто потустороннее?

— Не исключаю, — подтвердил Курт, поднимаясь; отец Андреас тоже встал. — От этого что-то зависит, или — просто любопытство?

Тот улыбнулся.

— Праздное любопытство — грех, брат Игнациус… — и, посерьезнев, договорил: — Зависит? Не знаю. Я никогда не сталкивался ни с чем, что не укладывалось бы в рамки обыденности, а посему… просто страшно. Все необычное пугает. Признаюсь, если бы вы сказали, что ищете убийцу-человека, мне было бы спокойнее.

А уж мне-то, едва не произнес Курт вслух, но удержался.

— Извините, — развел руками он, — но успокоить вас пока не могу. Правда, и тревожиться тоже рано… Еще раз — благодарю за помощь, отец Андреас.

— Заходите ко мне, — предложил тот, кивая за спину, на свой дом, — просто так заходите. Если Карл доймет вас своими копченостями, с удовольствием разделю свою трапезу с вами. Никаких изысков у меня не бывает, но всегда возможно moderato cibo naturae desideria explere.[20]

— Спасибо. И до свидания, — кивнул Курт, уходя.

Слова священника напомнили желудку, что завтрака еще не было; к тому же, так или иначе предстояло воспользоваться данным ему советом и побеседовать с Карлом, а потому он двинулся прямиком к трактиру. Уже на подходе на глаза попался Бруно — в другой оконечности улицы; он шел, заложив руки за спину и глядя под ноги, в землю, и Курт многое бы отдал в эту минуту, чтобы узнать, о чем он думает…

В трактире, когда он вернулся, не было ни души — не было даже самого Карла. Прождав у стойки с минуту, Курт решительно прошагал к двери в кладовую, без стука распахнув ее, и окликнул трактирщика. В ответ прозвучала тишина, и мельком он подумал о том, что сейчас мог бы при желании обмотаться его пресловутыми колбасками с ног до головы, а потом втихомолку умять их наверху, в комнате.

Вернувшись в зал, он постоял в ожидании еще немного, а потом просто крикнул, как мог громко:

— Карл, чтоб тебя!

Трактирщик примчался через несколько мгновений сверху, топоча по лестнице тяжелыми башмаками, на ходу извиняясь и изловчаясь отвешивать поклоны; при мысли о предстоящей беседе с ним Курту стало тоскливо.

— Дверь не заперта, — перебил он Карла, — никого нет; да у тебя при большой охоте можно вынести полкладовки.

— Устал, прилег, да и уснул, — отозвался тот таким голосом, словно сознавался в немыслимом прегрешении, — а дверь — как же я закрою, ежели вы можете в любую минуту вернуться, майстер Гессе… Желаете завтрак?

— Неплохо бы.

Завтрак был принесен почти тут же — видно, толстяк Карл уже все приготовил и ожидал возвращения постояльца; что же, свои преимущества в создавшейся помимо его воли репутации все ж таки имелись.

Завтрак состоял из двух блюд, и оба были овощными на постном масле — вероятно, Карл решил, что майстеру инквизитору приличествует блюсти в пище монашеское правило; Курт ничего против не имел, ибо было и вкусно, и вполне достаточно, чтобы не ощущать себя голодным, а подобная забота в некотором роде даже трогала. Когда, установив перед гостем порядком тому поднадоевшее пиво, трактирщик собрался уходить, Курт окликнул его.

— Присядь-ка, — пояснил он, когда Карл, обернувшись, замер с услужливой улыбкой; улыбка растворилась в один миг, тот вздрогнул, не предчувствуя, видимо, ничего доброго, но все же сел, сложив руки под столом на коленях. — Хочу задать тебе пару вопросов, и постарайся перед ответами все припоминать точно. Мне нужны не домыслы, а факты.

— Да, майстер инквизитор, — закивал Карл, — только я не знаю, чего я такого могу знать…

— Ты ведь держатель трактира, не так ли? Пусть изредка, пусть немногие, но у тебя собираются, посему — кто же еще в этом месте может знать более, чем ты?

— Отец Андреас, — не задумавшись ни на миг, ответил тот торопливо. — К нему-то почаще моего приходят.

— И все же, у меня вопросы как раз к тебе. И первый из них: ты знал убитых?

Уже спросив, Курт пожалел, что употребил это слово — выстроенная именно таким образом фраза прозвучала так, словно оное знакомство отдавало причастностью к произошедшему, а посему, когда трактирщик, замерев, стал подбирать верные слова для ответа, бледнея с каждой секундой все более, он поспешно вскинул руку:

— Карл, я тебя ни в чем не обвиняю. Мне просто надо знать кое-что об этих людях, а потому я ищу всякого, кто общался с ними хоть когда-то. Это — понятно?

— Да, майстер инк…

— Гессе, — перебил он; по тому, как трактирщик вдруг начал именовать его по должности, Курт видел, что тот напуган, и подобным к нему обращением продолжает запугивать сам себя еще больше.

— Майстер Гессе, — послушно поправился Карл.

— Итак. Ты знал их?

— Не так, чтоб очень, майстер Гессе, — все столь же торопливо и словно семеняще заговорил тот. — Их тут никто не знал — не то, что вы имеете в виду, понимаете? Они, как бы сказать, одинокие… были, ни семьи, ни приятелей не было; нелюдимы…

— Это я знаю.

— Так вот я и говорю — не знал я их, и никто с ними не знался. Вы понимаете, майстер Гессе, я ведь что хочу сказать — ко мне сюда если и приходил кто, то зачем приходил? Поговорить, посплетничать, косточки друг другу перетереть, а им не с кем было…

— Почему? — прервал его Курт, стараясь говорить мягче, между делом поглощая завтрак. — Что в них было такого, что никто с ними не хотел общаться? Что не так?

— Да что вы, ничего такого, люди как люди, не горбатые, не кривые, в своем уме, а просто… неприятные они были, понимаете? — Карл засуетился, тщась подобрать правильные слова, потом почти обрадовано воскликнул: — Вот Бруно — Бруно помните? Вот как с ним говорить, с гаденышем? Ведь слова просто так не скажет, чтоб не задеть; только этот хоть шуточку какую отпустит иной раз, да и когда дело доходит до крайностей, когда видит, что перегнул палку, то утихает, обыкновенно говорит, хоть и недолго. А те — те вообще… Просто надутые, как сычи, бурчат чего-то, обзываются, слова доброго не услышишь.

Вот как, отметил Курт, проглатывая зажаренное до хруста луковое колечко. Убиты два мизантропа, ни один из которых не оставил о себе приятных воспоминаний среди соплеменников; случайно ли? Не погиб ребенок, не погибла какая-нибудь симпатичная девица, на худой конец — соседская старушка, тихая и всеми любимая… Конечно, бывает, случайности в жизни приключаются подчас такие, что никакие умыслы с ними не могут сравниться, но…

— Тебе не доводилось слышать, — снова прервал он трактирщика, — чтобы кого-то они задели… скажем так, чересчур?

— Так, чтоб убить за это? — испуганно переспросил тот. — Нет, Господь с вами, майстер Гессе, этого — нет. Неприятные они были, это верно, только не до того, чтобы оскорблять напрямую. Да и привыкли уже все, прямо так и говорили — «чего, мол, от него хочешь, это ж он»; и дальше себе шли. Понимаете, их ведь уж даже замечать перестали, как вот комаров по вечерам — зудят, и Бог с ними. Не поймите превратно, а только — что были они, что не стало их, все едино, никто и не заметил.

— Понятно. А между собой? Как они общались друг с другом?

— Ох, майстер Гессе, это слышать надо было, как они «общались»! — даже чуть улыбнулся Карл. — Это ж можно было нарочно являться к их забору, чтобы послушать — вот если б один из них другого уделал, я б не удивился.

— К их забору?..

— Так соседи ж они — ограда к ограде, — с готовностью пояснил Карл. — Вот и перегавкивались время от времени.

А свидетель-то из отца Андреаса никудышный, вдруг подумал Курт, отодвигая одну тарелку и приступая ко второму блюду. Из его слов о погибших можно было вывести, что жили себе два тишайшие мужичка, славные люди, вот разве что — затворники. Со слов же трактирщика получалось, что хам Бруно по сравнению с ними — едва ли не ангел небесный.

— Но тут они все же появлялись? — снова вернулся он к прежней теме; Карл вздохнул.

— Бывало, майстер Гессе. Но так — посидят, да еще и со своим питьем, с принесенным, помолчат, послушают, а потом скажут что-нибудь обидное и — домой. Словно бы для того и приходили.

— И никогда ни с кем не говорили?

— Ну, если их нападки разговорами не почитать, то — нет, ни с кем.

Курт взглянул на лицо трактирщика, уже не такое напряженное; похоже, осознав, что лично ему никто не намеревается ничего предъявить, тот совершенно расслабился.

— Что же ты их терпел тогда? — спросил он, пожимая плечами. — Такие неприятные люди, пива не покупают, посетителей оскорбляют… Я б таких взашей.

— Ну, нет, — снова заторопился Карл, — не так, чтобы всегда они так; бывало, что у меня чего брали, хоть и редко. Тут у нас, как вы могли заметить, майстер Гессе, деньги не шибко в ходу, все большей частью натурой, так они мне то птицу битую, то каких овощей; я им пиво. И копчености — это добро у меня лучшее, — не без гордости добавил Карл.

— То же самое говорят о пиве Каспара, — вставил Курт, отмечая, как мрачнеет лицо трактирщика.

— Все правда, майстер Гессе, — вздохнул Карл, — я ж не такой, чтоб из одного только упрямства говорить, что это враки. Да, что-то он такое колдует над своим пивом… — вдруг поперхнувшись, трактирщик воззрился на собеседника округлившимися глазами, побелев, и заторопился: — То есть, я ж не в том смысле, я ничего подобного не хочу сказать, это я в смысле разговорном, это…

— Я понял, Карл, — успокаивающе улыбнулся он. — Еще вопрос: если те двое были одинокими, то кому досталось имущество? Та самая птица, к примеру.

— Разбежалась, — ответил трактирщик так проворно и потупился так резко, что Курт лишь вздохнул, сразу уяснив, как было дело.

Поскольку все имущество умершего одинокого крестьянина, от старых плошек до новорожденного поросенка, принадлежит хозяину, то в обстоятельствах отсутствия управляющего как такового за упомянутым добром должен был явиться капитан Мейфарт. Первым делом он, конечно, озаботился нанять Бруно, дабы тот занялся телами, после же, надо думать, отправился доложить о произошедшем барону — хоть капитан и утверждал, что доклад был сделан между прочим, Курт не сомневался, что с этими новостями тот поспешил в замок тут же. За это время, конечно, от пожитков обоих убитых мало что осталось — птица «разбежалась» по дворам соседей, да и кое-что из утвари наверняка вдруг обрело ноги и ушло туда же. А когда явился Мейфарт, местные просто развели руками. Куры улетели, гуси уплыли, зерновые запасы сопрели и истлели, а прах рассеял ветер…

— Разбежались, говоришь, — повторил Курт с усмешкой, но тему продолжать не стал, спросив только: — Стало быть, от их смерти, если сказать коротко, в Таннендорфе никому не стало ни лучше, ни хуже, кроме тех, к кому… убежало их имущество?

— Майстер Гессе, — так испуганно забормотал трактирщик, что Курт попытался прикинуть, что же и сколько досталось при дележе добра покойных толстяку Карлу, — неужто вы полагаете, что так вот можно… за пару уток…

— А что Каспар? — оставив вопрос без ответа, продолжал он. — К нему эти двое заходили?

— Конечно, заходили, — обрадовался смене темы Карл, — как и все тут; знаете, даже я, бывало, у него выменивал его пойло, что уж говорить об остальных. Заходили.

— Часто?

— Не знаю, как сказать, майстер Гессе… Случалось.

Курт кивнул, поковыривая остатки своего завтрака и задумчиво глядя мимо. Разговор с Карлом ничего не прояснил; не даст ничего существенного, подумал он уныло, и точно такая же беседа с чудо-пивоваром, которую все равно надо провести… Единственной полезностью от этого довольно вялого допроса было подтверждение уже сделанного вывода: два человека, не сносящих никого и так же с трудом терпящих друг друга, домоседы, погибли единовременно, причем там, где им было безусловно нечего делать.

— Спасибо, Карл, — вздохнул он, поднимаясь и изо всех сил скрывая недовольство и усталость; тот подхватился, страшась остаться сидеть дольше него, раскланялся ниже обыкновенного.

— Рад был оказаться вам угодным, майстер Гессе, и если смогу быть полезен еще чем-либо, всегда готов оказать…

— Свободен, — кивнул Курт, разворачиваясь к двери, и трактирщик умолк.

Выйдя, он остановился, переведя дыхание, чувствуя, что начинает сползать в вязкое болото беспросветности. Такое с ним иногда приключалось — видя какой-либо предмет в определенном месте, говоря что-то, попадая в некую обстановку, вдруг замечал, что подобное либо же в точности такое он уже словно видел, говорил, бывал; наставник по безоружному бою называл это на родном языке, не мудрствуя лукаво, déja-vu.[21] Сейчас начинало казаться, что весь сегодняшний день состоит из такого уже виденного. Курт даже приостановился, размышляя, стоит ли вообще идти сейчас к Каспару и повторять все спрошенное, чтобы услышать уже услышанное, или лучше… Он вздохнул и зашагал быстрее.

Лучшего не было. Кроме всего прочего, это попросту положено было сделать по всем предписаниям ведения следствия, а поскольку ни каких-то соображений, ни идей, ни хоть предчувствий у Курта сейчас не было, ничего иного, кроме как действовать строго по правилам, ему и не оставалось.

После Каспара, наверное, на очереди родственники замковой стражи и сами солдаты; кажется, сегодняшний день будет состоять из сплошной ходьбы по домам…

Пивовар, когда Курт открыл калитку и вошел, обнаружился у поворота на задний двор — мерно покряхтывая, он рубил в ведре зелень, которая, судя по нетерпеливой свинячьей физиономии, высовывающейся из загона, должна была вскоре стать смачной ботвиньей. Завидев гостя, он замер, глядя на вошедшего со скверно скрытым опасением и ожиданием, и в его «доброго дня, майстер Гессе» послышалось недоговоренное «какого вам тут надо?».

— Продолжай, — милостиво махнул рукой Курт, останавливаясь рядом, привалившись плечом к каменной стене. — Не будем морить бедную скотину голодом… Я просто задам тебе пару вопросов — это недолго.

— Благодарствую, майстер Гессе, — глубоко поклонился тот и застучал о дно ведра с утроенной силой.

— Мне, — начал Курт, — много здесь доводилось слышать о твоем замечательном пиве…

Каспар остановился, поворотившись к нему, и в глазах заблестел огонек.

— Желаете отведать? Я сию секунду…

— Нет-нет, — поспешно возразил он, — я просто хотел…

Из-за угла дома донесся стук топора, звонко громыхнуло разрубленное полено, упавшее с плашки, и Курт нахмурился.

— Там — кто? — спросил он, кивая в сторону заднего двора; Каспар отмахнулся:

— Бруно, за завтрак усердствует, не обращайте внимания, оттуда не слышно. Так вы точно не желаете попробовать моего пива? Я бы немедля…

— Нет, не хочу.

— Ну, ваша воля, майстер Гессе. А только зря — не пожалели б; у меня особый семейный рецепт…

— Каспар! — повысил голос Курт. — Просто ответь на мои вопросы. Это — понятно?

Тот вздохнул — как показалось ему, несколько обиженно, и вернулся к своему занятию.

— Спрашивайте, что ж.

— Я хочу знать, насколько хорошо ты был знаком с Магером и Бюхером, погибшими, — продолжил он, расстегивая куртку и морщась от мерзкого ощущения прилипшего к шее воротника; солнце сегодня было попросту беспощадным. — Кроме тебя и Карла, трактирщика, в Таннендорфе нет людей, к которым они хоть раз являлись в дом — это так?

— Навроде того, — пожал плечами пивовар. — Они, видите ли, были людьми не шибко желанными в компании, если вы меня понимаете. Скверные были люди, если уж так говорить.

— Да, я слышал.

— Вот я и говорю. Ни к кому они не ходили, да.

— А к тебе? — терпеливо повторил Курт, облизнув сухие губы и подумав, что глотнуть сейчас пивка — не такая уж и плохая мысль.

Каспар отставил ведро в сторонку и отер лоб рукавом темно-серой рубахи.

— Приходили, само собой разумеется. Ко мне все приходят, когда Карлово пойло осточер… надоедает. Я ведь по семейному рецепту варю, и водой, меж прочим, не разбавляю. Вы проверьте, майстер Гессе, у него рядом с бочкой наверняка еще одна стоит, с водой, иначе быть не может…

— Каспар!

— Да, — спохватился тот, — виноват, майстер Гессе… Ну, да, приходили они ко мне, не раз. А что?

— Насколько мне удалось узнать, оба были не слишком дружелюбно настроены друг к другу, однако хочу спросить: тебе не доводилось ли видеть их вместе? Не в те минуты, когда они переругивались через ограду, а на улице, скажем, или еще где? — совершенно для проформы спросил Курт, прислушиваясь к постуку топора на заднем дворе; он не ожидал ничего нового и не удивился, услышав:

— Нет, майстер Гессе, вот разве что у Карла, да у меня столкнулись раза два. А так, чтобы просто вместе шли по улице да беседовали — этого нет, не бывало.

Курт вздохнул, глядя, как пивовар вываливает в порубленную зелень содержимое помойного ведра, и перекривился от пакостного запаха, облаком повисшего вокруг него в горячем, душном безветренном воздухе. Сделав два шага вспять и в сторону, он осторожно вдохнул сквозь зубы, дабы не глотнуть кислого зловония, и продолжил:

— А из замковой стражи у них были знакомые? пускай не приятели, но хоть те, с кем они знались чуть короче, нежели с прочими?

— Да что вы, майстер Гессе, — даже засмеялся Каспар, исступленно перемешивая в ведре мерзостно чавкающую разящую массу. — Те, кто служат у господина барона — они и так мало с кем знакомство водят; они вообще задаваки, иной раз встретишь — и не поздороваются.

— Странно, — пожал плечами Курт, глядя на свиное рыло, вылезшее теперь уже по самые уши и нетерпеливо подрагивающее пятачком; бедолага, неужто она это будет есть?.. — Весьма странно. С чего бы такая заносчивость? Барон при последнем издыхании, замок того гляди развалится, жалованья не платят — из-за чего нос задирать?

Каспар улыбнулся, скосившись в его сторону, и снова отвел взгляд, уставясь в свое кошмарное ведро.

— Это вам чудно, майстер Гессе, а у нас тут эти пятеро — единственные люди «с положением», по сравнению с нами-то. Вам, прошу простить уж, может статься, и невдомек, а только когда кто-то обретает право нацепить на себя оружие, это много чего значит. К примеру, то, что на всех, включая собственных сродников, он начинает посматривать свысока. А уж о прочих — что говорить…

Курт только молча повел головой — не то качнул, не то изобразил кивок, припомнив, как курсантов академии впервые выпустили за ее стены при всего-то кинжалах; сколько было гордости, какие надменные взгляды бросали будущие следователи на прохожих… Теперь при воспоминании об этом становилось смешно и немного совестно.

— Вы уж на свой счет не принимайте, майстер Гессе, — завершил Каспар почти просительно; он отмахнулся, только сейчас заметив, что левая ладонь лежит на гарде, и опустил руку.

— Я понимаю, — Курт обернулся на калитку за своей спиной, в последний раз припоминая, все ли он спросил, что мог; пивовар осторожно тронул его за рукав:

— Точно не хотите попробовать, майстер Гессе?

— Что? — он снова обратил к Каспару взгляд, и тот словно весь как-то расползся в заискивающей улыбке.

— Моего пива. Не пожалеете.

— Неси, — сдался он, подумав, что сейчас кружечка холодненького и впрямь не помешает — предстояло еще наведаться в пять домов, а солнце, казалось, прожигало макушку насквозь, грозясь обратить и без того скверно соображающий мозг в тушеную массу, да и в горле пересохло…

Когда пивовар скрылся в доме, Курт снова привалился к стене, стараясь укрыться в недолгой тени полностью и размышляя, не стоит ли сделать перерыв и завернуть к речке; сейчас он от всего сердца пожалел Бруно, стучащего топором позади жилища Каспара. Погода была, мягко сказать, не для физических нагрузок.

Отлипнув от нагревшегося камня стены, он, на ходу снимая куртку, прошагал за угол дома, остановившись в пяти шагах от бродяги, окруженного расколотыми вдоль полешками; бросив свое орудие на траву, тот укладывал их в поленицу. Курт пригляделся оценивающе. В последний год или около того Бруно явно нечасто бывал на солнце — загар, бесспорно, имелся, однако почти сошел. Но и тот, давнишний, был загаром крестьянина — плечи и спина до пояса, почти не касаясь груди и лица, и сейчас Курт мог бы спорить на все наличествующие у него средства, что не один год Бруно провел вот так, без рубашки, на солнце, склонившись над землей…

Неужели беглый? Кажется, сходится: обосновался в тихой, глухой деревне, где никто ни за чем и ни за кем не следит, откуда пришел и куда шел — неизвестно…

Бруно, словно ощутив его взгляд в спину, распрямился, обернувшись, и мгновение смотрел безвыразительно, точно на столб, а потом улыбнулся — все той же язвительной, почти издевательской ухмылкой.

— Ваше инквизиторство… Добрый день. Ищете успокоения?

На секунду Курт опешил, непроизвольно переспросив:

— Что?

— Смотрите на работу другого, — пояснил тот, помахав в воздухе полешком. — Говорят, успокаивает. Можно еще на огонь; это вам, наверно, ближе будет.

Курт промолчал, чувствуя, что вот уж спокойствия в нем сейчас менее всего — захотелось отобрать у бродяги это полено и…

А ведь, между прочим, отметила какая-то иная, более уравновешенная часть его рассудка, для крестьянина все же довольно странные познания; это цитата университетская, а никак не всеобще известная. Да и не разговаривают так крестьяне с представителями Конгрегации — это как раз та часть общества, которая до сих пор практически полностью сохранила и свое к ней отношение, и прежние страхи…

— И много ты за это получишь? — спросил он, кивая на изрядную груду поленьев рядом с плашкой; Бруно на миг утратил свою усмешку, отвернувшись, и осведомился почти со злостью:

— Я обязан отвечать?

— Зачем, — пожал плечами Курт, чувствуя, что недавно еще такое неподдельное сочувствие к бродяге улетучилось. — И так знаю. Нормально заработать хочешь?

Тот остановился, глядя на него с подозрением, и опасливо поинтересовался:

— Как?

— Знаешь, чьи родичи служат в страже? — спросил Курт и, дождавшись осторожного кивка, продолжил: — Пройди по их домам. Я хочу, чтобы каждый, кто сейчас не в замке, явился в трактир для разговора со мной; мне надоело бегать по Таннендорфу. Получишь… выбирай — талер или пару приличных обедов у Карла.

Все-таки, это не для него, подумал Курт, наблюдая, как тот почти зеленеет от скрываемой злости; эта жизнь ему не по душе — все это, и дрова эти, и церковные стены, и завтраки с обедами, за которые надо пахать по-лошадиному. Тем более любопытен тот факт, что он до сих пор здесь и сносит все это. И сейчас, Курт был убежден, согласится на его предложение…

— Когда это надо? — через силу уточнил Бруно, смотря в сторону; он пожал плечами:

— Сегодня. В течение часа. Итак?

— Да, я сделаю, — бросил тот коротко и снова взялся за топор.

— Майстер Гессе, — Каспар возник рядом с тяжелой кружкой в руках, по сравнению с которой пивные вместилища трактирщика показались карликами, протянул с легким полупоклоном. — Вот вы где… Прошу вас.

Курт принял увесистый сосуд обеими руками, смочил губы. Пиво и впрямь оказалось просто неземным, и даже пришло в голову, что при таком вкусе пусть в нем будут хоть жучки, хоть мухи, хоть дохлые мыши — все равно.

— Я же говорил — я не хвастаюсь, — увидев выражение его лица, заулыбался Каспар. — Я же говорил — не пожалеете.

Курт отпил половину, ощущая приятную свежесть в горле, скосился на бродягу у поленицы и вернул кружку пивовару.

— Отдай ему, — сказал он тихо; Каспар взглянул удивленно, но не произнес ни слова, молча подойдя к Бруно и передав ему оставшуюся половину.

Тот посмотрел на янтарный, почти светящийся напиток угрюмо и поднял взгляд к Курту.

— А это за что? — осведомился бродяга сквозь зубы; он пожал плечами.

— Ни за что.

Бруно постоял еще мгновение, не двигаясь, а потом широкой дугой выплеснул пиво в траву и втолкнул опустевшую кружку в руки хозяина дома.

— В объедках и милостынях не нуждаюсь, — пояснил он коротко и со стуком водрузил на плашку следующее полено.

— Вандал… — потерянно пробормотал Каспар, глядя туда, где на траве поблескивали золотые капли. — Не хотел бы — не пил бы, зачем добро переводить!

— Отвали, — еще лаконичнее откликнулся тот, и Курт мысленно очертил около имени «Бруно» еще один крупный знак вопроса, жирной линией зачеркнув все свои предположения.

Крестьянин бы принял эти злосчастные полкружки с признательностью, выпил бы, как живую воду, и благодарил бы от всей души, искренне и долго; и предложение поработать мальчиком на посылках воспринял бы безболезненно, как нечто естественное. Своим жестом Курт добился того, чего хотел — ответной реакции, но вот какие из нее можно сделать заключения, так и не понял.

— Вот вам, майстер Гессе, пожалуйста, — насупясь, сообщил Каспар, идя следом за ним к калитке. — Вот и те двое были такие же; ты им слово — они тебе гадость. Ты к ним с добром — они не ценят…

— Спасибо за помощь, — прервал его Курт, — это все. А пивовар ты действительно хороший, не врут.

— А Магер, этот сумасшедший ублюдок, еще смел мое пиво бранить…

Курт остановился.

— Почему «сумасшедший»? Мне говорили, что оба они были нормальными людьми, если не считать скверного характера.

Каспар отмахнулся и неловко распялил губы в улыбке, словно извиняясь за никчемные слова.

— Да чушь, майстер Гессе. Я вам, помните, говорил, что эта парочка у меня, бывало, сталкивалась? В последний раз они опять ссору затеяли, прямо у меня в доме, пока я им пиво нацеживал. Магер, по-моему, был то ли уже… того… принямши… то ли не в себе… Я не слышал, с чего у них разговор затеялся, а только он клятвенно уверял, что окрест замка бродит душа неупокоившаяся фон Курценхальма-младшего, и он ее будто бы видел. Когда Бюхер усомнился, тот начал почти что кричать, что он это докажет ему, если тот не трус; так он разорался, что я и велел ему заткнуться, и в моем доме распри не заводить. Тогда он сказал, что и я сам урод, и пиво у меня кислое; а где же кислое, если я его только…

— Постой ты со своим пивом! — нетерпеливо оборвал его Курт, хватая пивовара за рукав. — Что он говорил? Как докажет? Он имел в виду, что покажет? Около замка?

— Да не знаю я, майстер Гессе, что слышал — то сказал. Я ж это к тому, что кроме этого помешанного, никто никогда не жаловался, потому как…

— Каспар! — почти прикрикнул он, и тот умолк. — Что он говорил еще, вспомни.

— Да ничего, майстер Гессе, — прижав к груди кружку, с чувством заверил Каспар. — Не при мне, это точно. Вот все, что знаю, что ему по ночам всякая нечисть мерещится, а больше ничего не скажу — не знаю, чем хотите клянусь!

Курт выпустил его локоть, отвернувшись, дабы пивовар не видел смятения, отобразившегося на его лице. Все-таки, подумал он с волнением, есть что-то в следовании правилам; не пошел бы сейчас на беседу с Каспаром, решил бы, что — зря, и что? Потерял бы информацию. Информацию бесспорно значимую, каковая, похоже, говорит о том, что все пути ведут к замку, а та самая презумпция естественности, о которой он говорил отцу Андреасу, себя исчерпала. Неужели и в самом деле настоящий стриг?..

Их Курт, что понятно, никогда не видел, и сейчас вдруг подумал о том, что желал бы не видеть и впредь, и теперь он предпочел бы выдвинуть обвинение барону, нежели сойтись с подобным созданием лицом к лицу.

Глава 5

После недолгого, но с удовольствием, купания в реке, Курт ощутил, что стало словно бы легче думать; хотя, может статься, что просто ушло чувство неопределенности, преследовавшее его до разговора с Каспаром, и его рассказ, которому сам пивовар не придал значения и мог бы вовсе не упомянуть, всколыхнул стоячую воду мыслей, словно брошенный камень. Кругами, накладываясь одна на другую, стали тесниться версии, сметая друг друга и временами путаясь, однако теперь хотя бы было, из чего избирать.

Первое, что после услышанного приходило в голову — сын барона не умер в полном смысле этого понятия, а стал тем, кого, строго говоря, нельзя было почитать ни живым, ни мертвым, и его отец не просто знает об этом, но и скрывает, что, впрочем, понятно. Тогда становится ясным и поведение капитана, который всеми силами тщится защитить своего господина от гнева людей и Конгрегации, которая при всех своих переменах во многом все ж таки не потерпит существования подобной твари.

Но могло быть и так, что неупокоенный дух мальчика — просто точно так же первым делом родившаяся в голове крестьянина мысль, и даже если стриг действительно существует, на что указывает весьма многое, и имеет отношение к замку, о чем тоже говорит не один факт, то это может быть кто угодно другой, хоть, в самом деле, тот же барон.

Когда Курт вернулся в трактир, его уже дожидались Бруно и двое стражей замка, довольно молодой солдат немногим старше него и боец в уже солидном возрасте, оба настороженные, опасливые. Бродяга оплатой за свои услуги выбрал обед и, договорившись с Карлом о времени, ушел, не соизволив попрощаться ни с ним, ни с господином следователем. Оставив до поры свои размышления над этой загадочной личностью, Курт подсел к солдатам.

Спрашивать о разгуливающих по ночам призраках он, разумеется, напрямую не стал и долгое время потратил на то, чтобы просто разговорить этих двоих, отвечающих попервоначалу односложно и неохотно; наконец, после долгого блуждания вокруг да около, удалось вытянуть, что барона при дневном свете все же видели, но по ночам в основной башне замка начинаются странности. Тех, кто не уходил ночевать домой, в Таннендорф, ограничивали в перемещении внешним коридором и караульным помещением; капитан пояснял, что фон Курценхальм страдает бессонницей и любит побродить в одиночестве по комнатам и коридорам, а любой встречный привнесет в его и без того не лучшее состояние лишнюю раздражительность и беспокойство. К слову сказать, сам Мейфарт имел вход в жилую башню в любое время дня и ночи, и его присутствие, похоже, никаких досадных чувств в бароне не вызывало…

К концу разговора солдаты разоткровенничались; Курт не раз замечал, что тяга человека поделиться страшной историей порой сильнее, чем желание рассказать новую шутку, услышанную недавно. Вот и теперь, перебивая друг друга, оба собеседника шепотом поведали о том, что иногда, по слухам, ночами в окнах башни виден свет, который, конечно, может быть и свечою в руке бессонного барона фон Курценхальма, однако же кое-кто готов поклясться, что свет этот озарял фигуру тонкую, быструю и малорослую, хотя и капитан, имеющий возможность быть в башне ночью, и барон, и старый вояка, которому единственному дозволено заглядывать туда после наступления темноты — все они люди сложения крепкого, а росту высокого. А случалось, что и света никакого не было, горели только факелы в стенах, а то и того не бывало, но все же замечали, как проходит по коридорам быстрая тень…

Верить ли последнему сообщению, Курт еще не решил, однако отложил ее в памяти до времени. Судя по всему, солдаты давно ожидали возможности поделиться с кем-либо всем, что увидели и услышали, а также надумали; между собою все было обсуждено, похоже, не единожды, и теперь, поняв, что их готовы выслушивать, они говорили все более охотно. Когда Курт собирался уже отпустить этих двоих, явился еще один; Бруно, как оказалось, за свою плату не просто исполнил поручение, но даже и сверх того — родственникам тех из стражей, кого не застал дома, он велел передать, что их ожидает майстер инквизитор для беседы. Возможно, опасался, что, не сумев поговорить со всеми, Курт снова пошлет его бегать по домам, а может, надеялся, что кто-нибудь из солдат вернется домой после полуночи и, согласно переданному ему повелению, немедленно отправится на допрос, подняв господина следователя с постели…

Новопришедший подтвердил все сказанное с подробностями, более из области эмоций, нежели содержательности, и когда тема уже исчерпалась, Курт поинтересовался (довольно мягко), почему никто в деревне не знает о происходящем в замке фон Курценхальма, и не просочилось даже слухов. О том, по какой причине никто из солдат не явился к представителю Конгрегации, чтобы довести все сказанное до его сведения, он не спросил — это подразумевалось. Все так же перебивая друг друга, стражи зашептали, что капитан, когда кто-то из них попытался узнать у него, что происходит, пообещал поворотить голову затылком вперед каждому, кто будет совать нос не в свое дело, а также всякому, кто начнет распространяться о тайнах барона.

В том, что майстер инквизитор вызовет их для беседы, никто не сомневался, а посему сами на эту беседу солдаты не напрашивались, дабы не вызвать на себя подозрений и гнева Мейфарта; теперь же, когда всем известно, что на допрос они явились не по своей воле, их обвинить не в чем, если только майстер Гессе не расскажет капитану об их откровенности…

Заверив каждого, что ни словом не обмолвится, пока для того не будет крайней необходимости, и взяв со стражей ответное слово, что никто из них не станет передавать Мейфарту содержания их беседы, Курт отпустил солдат восвояси.

За составление отчета он уселся тут же, едва только выпроводив свидетелей за дверь; когда он закончил, солнце низошло к горизонту, став похожим на огромное ярко-красное яблоко. Спустившись вниз, не то к раннему ужину, не то к позднему обеду, Курт уселся за стол, ничего уже не говоря — трактирщик сам бросился сооружать трапезу для гостя. Подперев голову руками, он смотрел в стол, размышляя над всем услышанным сегодня и понимая, что в голове сам собою вызревает план на нынешнюю ночь, и в этом плане, к сожалению, пункта «выспаться» не значилось…

Молча проглотив то, что перед ним поставили и снова не заметив, что, Курт подозвал Карла, велев, если явятся оставшиеся двое из замковой стражи, передать, чтобы пришли завтра, и поднялся к себе. Случиться могло все, что угодно, а посему, взяв снова Евангелие и лист бумаги, он потратил еще около часу, чтобы оставить сведения о том, где и почему будет пребывать этой ночью — на случай, если в трактир он больше не вернется. Испытывая некоторую совестливость за свои опасения, Курт рассудил, что все же дело это может повернуться неожиданно, а посему тому, кто придет, не приведи Господь, при необходимости на его смену, надо знать истину. Составив самому себе слабо понятные пояснения, Курт сложил лист, убрал Новый Завет в сумку и, заперев дверь, подполз под стол, всунув письмо неведомому последователю под поперечину, скрепляющую доски столешницы.

Когда он готов был выйти, солнце уже цеплялось краем за горизонт, стекая за ломаную линию края земли. Снаружи уже спала жара, однако остатки духоты еще обволакивали безветрием, и шагал Курт неспешно — отчасти, чтобы не париться, а отчасти потому, что времени впереди было еще предостаточно…

Возвращался он утром, с первой росой, чувствуя себя разбитым, злым и вдобавок полным болваном.

Вчерашним вечером, дойдя до окрестностей замка, Курт обследовал местность вокруг, выбирая наиболее благоприятную точку, и убил на это часа полтора. Наконец, избрав для наблюдения взгорок, поросший кустарником, и убедившись, что ветви будут скрывать наблюдателя, оставляя его невидимым для дозора на башне, Курт уселся у полувысохшей бузины, прислонившись спиною к стволу, обхватил колени руками, уткнувшись в них лбом, и закрыл глаза. Оставалось еще часа два или три до полной темноты, и их вполне можно было употребить с пользой, а именно — для сна. Надо было лишь расслабиться, умерив дыхание, постаравшись, чтобы не он втягивал воздух, а тот словно бы сам собою проникал в легкие, и начать считать — медленно, ритмически, не думая ни о том, что предстоит, ни о впивающихся в шею комарах, ни о том, собственно, что надо уснуть. После «двухсот сорока» счет не то чтоб сбился, а только числа стали повторяться, уплывать вдаль, тускнеть, а когда Курт открыл глаза, было уже темно.

Судя по положению звезд в безоблачном небе, проспал он столько, сколько и намеревался, может, с небольшой погрешностью в четверть часа. Дело близилось к полуночи, и он устроился поудобнее, глядя на редкие, невнятные огни факелов в окнах основной башни.

Около часу Курт добросовестно всматривался, видя неподвижность и слыша безмолвие; от скуки начал припоминать все, что преподавали и что вычитал сам о стригах, гулях и подобных им созданиях. Прочнее всего в памяти сидело «statura fuit eminenti, pallido colore, corpore normali»,[22] вычитанное неизвестно где и когда…

От академических данных мысли сами собою перетекли к историйкам, которые вечерами пересказывали друг другу курсанты, и еще через час он предпочел передвинуть свой узкий меч так, чтобы тот лежал на коленях, а рукоять была как можно ближе; спиной майстер инквизитор втиснулся в ствол бузины, слушая шорохи ночи вокруг, которые вдруг стали казаться либо шагами, либо вздохами, а то и вовсе голосами, шепотом окликающими его. Огни факелов в темной туше замка стали перемещаться, и, понимая, что это уже фокусы утомленного зрения, Курт прикрывал глаза, чтобы дать им отдых, но тут же открывал снова, воображая, как к нему, пока он сидит вот так, зажмурившись, подбирается тонкая бледная тень с торчащими вперед клыками, жаждущими крови.

Когда снедавшие его страхи почти переросли в оцепеняющую панику, Курт попробовал молиться, одновременно ощущая невыносимое смущение перед самим собой за свое малодушие; однако слова о долине смертной тени отнюдь не подбодрили, и он начал припоминать все похабные песенки, которые сохранила память. Ненадолго стало легче, однако когда над его головой мелькнула тень летучей мыши или, может, совы, сердце бухнуло где-то в животе и едва не остановилось вовсе, ладони покрылись противной липкой испариной, и Курт замер, ругая себя последними словами.

Охвативший его почти ужас прошел лишь через минуту и прошел не полностью, оставив неприятный осадок; теперь он боялся не только того, что может возникнуть из темноты вокруг, но и того, что появиться может нечто, чего бояться не следует, и опасался еще и своего страха. Уже под утро в одном из окон прошел силуэт, но, судя по медлительности движений и форме оного, это был капитан либо барон, а может, тот старый солдат, который из всей стражи единственный посвящен в происходящее.

Когда тьма расступилась, освобождая место предрассветным сумеркам, страхи минувшей ночи стали казаться глупыми и неоправданными, а когда начало светать, Курт почувствовал такой сжигающий стыд за все, о чем думал, сидя под этим кустом, что даже мелькнула мысль — наверное, не стоит рассказывать об этом и на исповеди…

Спускаясь со взгорка, он матерился и на затекшую поясницу, и на ночной холод, и на росу, собравшуюся на нем, и на самого себя. Майстер инквизитор, с неподдающимся объяснению самоистязанием думал он, взбешенно лупя сапогами по влажной траве. Представитель великой и устрашающей Конгрегации. Трясся, как заяц, под кустом, боясь пошевелиться…

На подходе к трактиру злость на бессмысленно потраченное время, на свою слабость, на весь мир стала бескрайней и глубокой, и дверью он хлопнул, войдя, так, что проснулся Карл. На беднягу трактирщика, и без того напуганного гневным выражением его лица, он прикрикнул, затребовав завтрак здесь же и теперь, отчитал за задержку и, поев, ушел наверх. Вопреки ожиданиям, уснул он сразу же и — без снов.

Выйдя из сонного оцепенения, которому предался совершенно и глубоко, Курт еще некоторое время лежал неподвижно, смотря в потолок и пытаясь по тени от окна разобраться, который теперь час дня. Предположив по вытянутому ромбу, застрявшему над дверным косяком, что сейчас, должно быть, часов около четырех пополудни, он сел на постели, потирая глаза и отгоняя вновь вернувшиеся мысли о своем никому не известном позоре, пережитом прошедшей ночью у замка фон Курценхальма. Вдоволь избичевав себя всеми пришедшими на ум эпитетами, Курт вдруг вспомнил о том, что еще было сделано вчера и, перебирая все уже сказанное в новых сочетаниях, кинулся на пол, под стол, выдернув из-под поперечины сложенный лист бумаги. Торопливо придвинув к себе свечу, он зажег ее и поднес к язычку пламени бумагу с текстом, который сейчас недоставало сил не то что перечитать, но и просто осмотреть беглым взглядом. Бросив прогоревший лист на пол, Курт с неприлично мстительным удовлетворением наступил на хрустнувший пепел сапогом и перевел дыхание.

Все, скомандовал он сам себе. Довольно. Пора об этом забыть; у всех бывают и неудачи, и такие моменты, за которые потом бывает совестно. Можно было поручиться, что многим из наставников академии, привычно считающимся неколебимыми и решительными, тоже было бы кое-что порассказать…

Вниз он сошел уже в более спокойном расположении духа; Карл, попавшийся ему на пути, видно, памятуя утренний нагоняй, учиненный майстером инквизитором, сжался, бормоча пожелания доброго дня, и притиснулся к стене, давая ему пройти. От того, чтобы извиниться, Курт удержал себя с величайшим усилием; просто улыбнулся, демонстрируя расположение, и попросил обеда. Карл испарился молча и моментально.

В зале его дожидались двое солдат, не пришедших на беседу вчера. Проведя довольно беглый опрос и не услышав, как и ожидал, ничего нового, Курт отпустил обоих весьма скоро, перейдя к насыщению; выяснять, что из его трапез считается обедом, а что завтраком или чем иным, Курт давно закаялся. Режим дня складывался в буквальном смысле как Бог на душу положит, и с этим, похоже, предстояло смириться. За неполных три месяца, которые прошли со дня выпуска, распорядок сна и бодрствования не менялся, соответствуя тому, каким он был в академии, и сейчас их довольно бессистемное чередование несколько напрягало.

Сейчас Курт решал, стоит ли отправиться в замок для беседы с фон Курценхальмом, или лучше отложить это до завтра; сегодня предстояла встреча с тем, кто доставит, если повезет, ответ на его запрос, и уж на нее-то опаздывать не следовало. Втыка за опоздание ему, конечно, не сделают, однако, если вдруг что-то выйдет не так, и он задержится слишком надолго или, как знать, не сможет придти вовсе, корить его будут уже не за необязательность и не за то, что курьер прождет зря, а за то, что вызвал своим отсутствием излишнее беспокойство.

Решив, в конце концов, что с бароном успеется поговорить и завтра поутру, Курт окликнул трактирщика, велев к вечеру приготовить настоятельского жеребца. Во-первых, несчастное животное наверняка застоялось в тесном своем обиталище, и не помешало бы устроить ему прогулку. А во-вторых, сейчас к Курту привыкли уже настолько, чтобы жителей Таннендорфа не пугали его поездки неведомо куда; в том, что слова «ведение расследования» не привнесли в их жизнь сколь-нибудь существенных изменений, крестьяне убедились, и если оное расследование, не дай Бог, затянется на неделю-другую, следователя и вовсе перестанут замечать.

Время, оставшееся до поездки к месту встречи, Курт потратил на то, чтобы еще раз перечитать свои записи, которые потом должны быть предоставлены для отчета вышестоящим, и переписал одну страницу заново, обнаружив нестыковки в логике и стиле. И еще долго изучал те два письма, что привели его сюда — рассматривал, поворачивая так и эдак, разбирая каждую букву, стараясь понять, почему при взгляде на них опять начинает болеть голова, как в тот день, когда он впервые обратил на них внимание. Что-то было в этих нескольких строчках, что-то помимо информации, содержащихся в них, но что это такое, он никак не мог увидеть.

Перестав ломать голову в буквальном смысле, Курт бросил взгляд на солнце, боясь упустить назначенный час, и, спрятав бумаги, вышел, рассудив, что лучше уж явиться раньше, чем заставлять ждать курьера от обер-инквизитора Штутгарта…

Жеребец оказался еще не готов, поскольку его снаряжанием опять занимался Карл-младший, который, судя по всему, помня, сколь недовольным остался майстер инквизитор в прошлый раз, теперь все делал неторопливо, вдумчиво, но от этого не более хорошо. Вновь отпихнув мальчишку в сторону, Курт заседлал нервно топчущегося коня сам.

К месту встречи он поехал далеко в обход, давая коню порезвиться, а себе — размяться; с трудом удерживаясь в седле при особенно сильных рывках, он припомнил, что с тех пор, как оставил академию, никаким упражнениям не посвятил ни минуты, и подумал, что стоило бы вырвать час-другой, чтобы не забыть то, чему обучался. Конечно, как и предупреждали, основное время следователя проходит в размышлениях и разговорах, но — как знать, что может произойти? А вдруг, в самом деле, придется вот так, лицом к лицу, со стригом? Или с Мейфартом, который решит пойти до конца, чтобы прикрыть хозяйские тайны?..

При мысли об этом стало не по себе; он припомнил капитана, в глаза которому смотрел, подняв голову, вспомнил, как внатяг сидела на его плечах куртка и какой меч оттягивал ремень — таких теперь не куют, вчерашний день; однако этот пережиток Курту возможно было бы удержать разве что двумя руками, а капитан, естественно, управляется одной. Если и впрямь тот решит устранить надоедливого следователя, преклонный возраст, подумал он кисло, значения явно иметь не будет. Ну, разве что, удрать от него — уж бега-то капитан вряд ли выдержит…

Да и, если даже Мейфарт помутится рассудком настолько, чтобы решиться на убийство инквизитора, вряд ли он станет нападать вот так, в открытую; конечно, ясно, как день, что он и сильнее, и опытнее, но — как знать, чему теперь учат в академии будущих следователей… И предпочтет что-нибудь вроде яда или ножа в спину. Яда у него, само собой, нет — откуда? — а вот в спину…

Вообще-то, защищаться именно от подобных внезапностей и обучали тщательнее всего; «такая служба, — пояснял мессир Сфорца. — Меньше всего вам пригодится умение отмахиваться от оравы солдат в чистом поле и больше всего — не дать себя зарезать в переулке». Однако отличник боевой и идеологической подготовки Курт Гессе что-то сомневался, что поножовщину с капитаном он вынесет больше минуты.

Надо брать этого старого вояку за горло, решил он, сворачивая к реке, где ожидала встреча. Завтра поговорить с бароном и постараться найти, к чему в его ответах можно прицепиться, а потом — арестовать Мейфарта или хоть вынудить его к настоящим, чистосердечным показаниям. В конце концов, воспользоваться показаниями солдат; при соответствующей обработке хоть один из них да должен согласиться выступить свидетелем. Иначе тот и впрямь от долгого нервничанья сделает что-нибудь, о чем потом пожалеют оба: капитан — когда будет висеть над углями, прикрученный к лестнице, а Курт — когда будет читать отходную, истекая кровью…

О капитане он перестал думать внезапно — там, где он собирался ожидать появления гонца из Штутгарта, уже стоял конь с пустым седлом, а рядом, неподвижно, глядя на воду, человек в дорожном плаще и глубоко надвинутом капюшоне. На перестук копыт настоятельского жеребца тот не обернулся, даже взгляда не повернул; спешившись, Курт приблизился, кашлянул, привлекая внимание.

Человек повернулся медленно, и в сгустившихся сумерках, в тени капюшона, не было видно, смотрит ли он на заставившего его ждать следователя с укором или же нет. Однако, напомнил себе Курт, стараясь держаться независимо, это просто курьер. А он — дознаватель, у которого непредсказуемое расписание.

— Хорошая лошадь, — сказал он тихо; фигура напротив пожала под плащом плечами.

— Обычная. К тому же конь.

— Хорошо идет?

— Смотря каков груз.

— И как сегодня?

— Доставлен, — отозвался курьер и снял капюшон. Лицо под ним оказалось усталым, с заметными даже в этом полумраке кругами у нижних век; интересно, вдруг подумал Курт, а каково расписание у самих курьеров? Возможно, сейчас, вернувшись из Таннендорфа, этот человек отправится куда-нибудь на другой конец страны…

— Плохо выглядите, — не сдержался он, демонстрируя медальон, взглянул на Знак курьера и кивнул; тот усмехнулся:

— А кому сейчас легко… Прошу вас, ответ на ваш запрос. Мне ждать?

Курт мгновение размышлял, вертя в руках переданное ему послание, тоже запечатанное под сургуч; потом кивнул, разламывая печать, и остановился, замявшись.

— Вам посветить? — понимающе предложил курьер, и он благодарственно улыбнулся.

— Да, пожалуйста.

«Огниво должно быть всегда при себе, — поучали в академии, как видно, впустую. — Инквизитор без огня — это абсурд». Что-то господин следователь в последние несколько дней откровенно тупит…

Нетерпеливо пробежав взглядом по строчкам, Курт насупился. Сведения о бродяге по имени Бруно оказались исчерпывающими, интересными, но к делу отношения не имеющими; никаких уточнений больше не требовалось, и он тяжело вздохнул, поднося к зажженному курьером огарку свечи краешек письма. Стоило ради этого беспокоить вышестоящих…

— Спасибо, — кивнул он, бросая догорающую бумагу на траву. — Больше ничего, вы свободны.

— Еще одно, — задувая свечу, возразил курьер. — Я уполномочен спросить, не хотите ли вы передать что-либо на словах, и не нужна ли помощь.

Помощь… В том, что она не требуется вовсе, то есть, не понадобится позже, Курт сомневался, однако же ответил, что — нет, не нужна; при первом же деле, первой же трудности кричать «помогите» не самое лучшее начало карьеры.

Распрощавшись с курьером, он галопом домчал до трактира, успев поймать еще не спящего Карла и передать ему жеребца, и, поднявшись к себе, снова взялся за Евангелие; теперь просто ради того, чтобы скоротать время до утра, ибо спать еще не хотелось, а больше заняться было попросту нечем.

***

На беседу с фон Курценхальмом он отправился, когда солнце поднялось полностью; на этот раз Курт пошел пешком, во-первых, потому что было лень возиться с седлом, а во-вторых, чтобы по пути, не торопясь, еще раз взвесить все, что надо будет спросить и сказать. Было еще и в-третьих, о чем господин следователь старался не думать: он оттягивал тот момент, когда надо будет заговорить с бароном…

Ночью прошел дождь, и теперь дорога была укрыта слоем липкой грязи, пристающей к подошвам и отягощающей ноги, словно колодками. Ближе к полудню все просохнет, но сейчас идти было неловко, словно ступая по маслу, а посему Курт поворотил с дороги в подлесок, где трава была хоть и сырой, но зато чистой.

Уже завидя кровлю замка сквозь деревья, он вдруг услышал, как резко распрямилась ветка шагах в десяти в сторону, потом что-то зашуршало, хлюпнуло и, наконец, стихло. Застыв на месте, Курт вцепился в рукоять так, что побелели пальцы, а костяшки заныли от напряжения; в голове разом промчались несколько мыслей — первая о том, что снова кто-то обретается невдалеке от замка, и надо проверить, кто это. Вторая — что сейчас день, и навряд ли там, за кустами, есть то, чего он так боялся ночью. Третья мысль была ругательная, и именно стыд перед самим собою за вновь воскреснувшие свои страхи понудил Курта сдвинуться с места и медленно направиться в сторону смолкнувших звуков.

Когда он, уже напряженный, как струна, почти не дыша, раздвинул ветви и шагнул вперед, наполовину выдернув из ножен оружие, то едва не выругался — вслух и неприлично. На полянке был Бруно: присев на корточки, он распутывал сложное пересечение прутьев и веревок, а подле него лежала тушка зайца, только что извлеченная из силка. Обернувшись на шипение стали за своей спиной, тот на мгновение опешил, а потом, бросив наземь свое противозаконное орудие ловли, широко улыбнулся, глядя на вооруженную руку Курта с насмешкой.

— Ваше инквизиторство… — поклон был само издевательство. — Да вы ранняя пташка, оказывается.

— Чем это ты здесь занимаешься? — загнав меч обратно, хмуро поинтересовался он; бродяга пожал плечами.

— Браконьерствую.

— Однако, откровенно, — хмыкнул Курт.

Бруно расплылся в карикатурно-благодарственной улыбке еще больше и смиренно возвел глаза к небу.

— А как же, — вздохнул он тяжко, — разве можно с вашим высокоинквизиторством — и не откровенно? Откровенные показания, как известно, уменьшают вину, хотя и увеличивают время жарки.

Курт постарался успокоиться, однако — всему же есть предел, подумал он зло, а уж его терпению и подавно…

— Хватит паясничать, — процедил он сквозь зубы, всеми силами сдерживаясь, чтобы не повысить голос.

— Простите недостойного раба Божьего, майстер Гессе, — покривился бродяга. — Теперь вы меня вразумили, и я…

— У тебя проблемы, Бруно? — не выдержал он. — Так может, разрешим их просто?

Тот округлил глаза, глядя на Курта с непритворным изумлением, и неприязненно хмыкнул, окинув его долгим взглядом с головы до ног.

— Это как же, ваше инквизиторство? — уточнил он почти презрительно. — Вам-то свободно решать что свои проблемы, что чужие, с оружием и этой вот висюлькой…

— Полегче, Бруно, — предупредил Курт, нахмурившись. — Это уже переходит границы позволительного… Но раз так — хорошо.

Отстегнув меч, под настороженным взором Бруно он снял с шеи медальон — впервые за последние более чем два месяца; неспешно прошагав к кусту ежевики, навесил его на ветку и кинул меч на траву.

— Оружия у меня нет, — произнес он, снова развернувшись к бродяге. — А вот тут висит Знак инквизитора; почем знать, чей он. На мне его нет. Ergo, я не при исполнении, а стало быть, обыкновенный человек. Что теперь?

— Нарываетесь на драку, ваше инквизиторство?.. Нет уж, увольте.

— Струсил? — улыбнулся Курт; тот сжал зубы.

— Мама твоя пусть тебя боится, — резко отозвался Бруно. — Хочешь, чтобы я тебе рожу расквасил, а меня за это потом над углями, как колбасу? Хренушки.

— Струсил, значит, — подытожил он, сделав пару шагов вперед; бродяга был одного с ним роста, и так, в одном коротком шаге от него, Курт смотрел прямо в глаза — злые и нетерпеливые. — Значит, не в Знаке дело и не в оружии. Просто кое-кто — Hasenfuss.[23]

— Не доводи меня, — предупредил Бруно угрожающе; он приподнял бровь:

— А то что? Ты расплачешься, и я всю жизнь буду терзаться угрызениями совести?

К тому, что первый удар он пропустит, Курт был готов; однако, к своему удивлению, он успел перехватить взметнувшуюся к его лицу руку — попросту, ладонью за кулак — и одернуть вниз, вынуждая Бруно почти упасть вперед, на подставленное колено. Колено вмялось туда, где сходились ребра, и по тому, как заныл сустав, было понятно, что чуть бы сильнее — и ребра бы треснули; не давая ему распрямиться, Курт добавил все тем же коленом в лицо и завершил свой урок вежливости тем, чему в академии не учили — ладонью в нос, снизу вверх, ломая его и опрокидывая противника на спину.

— Чтоб тебя!.. — хрипло прогнусавил Бруно, скорчившись на мокрой траве. — Сволочь, ты мне нос сломал!

— Да неужели, — хмыкнул Курт, ощущая неприличное для служителя Христова удовлетворение. Оправив чуть сбившуюся куртку, он присел рядом с Бруно на корточки, упершись коленом в землю, и пояснил самым сочувственным тоном: — Ничего, хрящи срастаются быстро. А кровь сейчас остановится, главное — не вставай.

Тот пробормотал непонятное, прижимая к носу ладони, и глянул снизу вверх с бессильной ненавистью.

— Лежи, лежи, — благожелательно улыбнулся Курт. — Ты полежи, а я тебе поведаю пока одну историю, дабы скоротать время. Послушаешь?

Бруно не ответил, и он, кивнув, продолжил:

— Стало быть, вот такая история. Жил в одном городе мальчик, и был он пятым ребенком в семье. Довольно рано он уразумел, что, если он не стремится всю свою жизнь донашивать обноски и доедать объедки, надо попытаться что-то в своей жизни переменить, а как он был мальчик умный, то поступил в университет.

Бруно притих, перестав бормотать сквернословия, и взглянул на него настороженно.

— В университете он проучился полтора года, когда однажды на городском рынке повстречал девицу, приехавшую с родителями на торг. Как принято говорить в таких случаях, страсть вспыхнула внезапно… Оная страсть полыхала четыре дня, после чего девица уехала домой, а студент остался учиться. И, может, забыл бы он о ней, если бы через пару месяцев она не возникла вновь — в слезах и ужасе. Как легко догадаться, в любопытном положении. Наш мальчик был человеком честным, и как человек честный женился, невзирая на свои семнадцать лет и тот факт, что девица была подневольной, каковым и он стал, сочетавшись с нею браком. Для того, кто появился на свет и вырос в городе, для свободного по праву рождения — весьма самоотверженный поступок… Родители у девицы оказались не мед, бытие в деревне оказалось сложным и удручающим, однако ведь любовь… любовь…

— Что б ты в этом понимал, монашья твоя душа! — зло процедил Бруно.

— Верно, — легко согласился он, кивнув. — Ничего. Пока Бог миловал. Только одна поправка — я не монах, и монашеских обетов я не давал. Но это к делу не имеет касательства. Итак, мальчик наш прожил в деревне довольно долго, а поскольку был не дурак, и руки росли не из седалища, то научился многому, вплоть до каменщицкого ремесла. Нельзя сказать, чтобы девицына семья стала кататься сыром в масле с его приходом, однако ребенок не голодал, а жена не ходила в тряпье. Если б ее родители не оттягивали на себя значительные расходы и не безобразили жизнь ежедневными придирками, можно было б сказать, что он был счастлив. Только однажды поздней осенью ребенок упал в реку — а река уже начинала подергиваться льдом, было морозно; рядом находилась только жена нашего мальчика, которая, естественно, кинулась ребенка вытаскивать. Провозилась она довольно долго: плавать не умела, берег высокий, ребенок брыкается — мальчику двух с половиной лет ведь не объяснишь, что он этим мешает спасению… Оба в итоге простудились и скончались — истаяли за неделю. Что теперь держало нашего студента в деревне? — Курт посмотрел в потемневшие глаза перед собой и кивнул. — Правильно; ничего. Однако, когда парень собрал вещички, появились солдаты графа, владеющего этой деревней. Дело все было в том, что он по молодости и горячности забыл поинтересоваться законами, существующими во владениях оного графа. А закон был таков: раз женившись на крепостной, становишься крепостным навеки. К этому закону давно не прибегали, ибо давно не находилось такого… гм… беззаветного человека, который бы связал свою судьбу с кабальной девицей. Об этом законе, вообще говоря, забыли. А вот граф вспомнил — весьма кстати. Парень уж и просил, и выкупиться предлагал — но нет. Не освободили. Граф, правда, оказался с юмором; он предложил уговор: парень как все-таки хоть чему-то научившийся в университете будет натаскивать грамоте хозяйских детей, и по прошествии пяти лет обретает свободу. Детишки у графа были еще хуже родителей жены, но — свобода! Nomen dulce libertatis…[24]

— Где тебе знать… — начал Бруно; он перебил довольно резко:

— А вот тут ты ошибаешься. Но и это к делу тоже не относится… Итак, припомнив все то, что почти уже запамятовал за ненадобностью, студент взялся за новую работу. Однако же выяснилось, что не все так легко, ибо на него положила глаз хозяйская дочка. Что поделаешь, пришлось уступить; ведь не тайна, что случается, когда отказываешь подобным девицам — они рассказывают своим отцам такие побасенки, что после начинаешь сокрушаться, что и вправду всего этого с ней не сотворил. И все бы ничего, но во-первых, слишком мало времени миновало со смерти жены, и любые связи с женщинами воспринимались как… предательство, что ли. Во-вторых, графская дочка оказалась со странными привычками; любила поиграть в инквизицию. И добро бы себя видела в роли жертвы — так нет, она предпочитала роль истязателя. Ну, а в-третьих, парень благоразумно рассудил, что уж за пять-то лет этакого бесчинства вполне есть шанс обрюхатить и ее. Что тогда с ним сотворит ее отец, лучше было и не воображать. Собственно говоря, можно будет считать, что ночные забавы с дочкой — это такая разминка перед общением с графом. Ergo, все взвесив, парень плюнул на все и, собравшись, весной по первопутку ушел. Можно было бы рвануть в какой-нибудь город, и, прожив там год и день, обрести свободу — закон! — но парень был не дурак. Понимал, что после его побега дочка наверняка пожаловалась папе (вскроется же ее недевичность когда-нибудь), да еще и присочинив что-нибудь насчет изнасилования. А с преступником город связываться может и не захотеть, и если в будущем парня найдут и потребуют к выдаче — как знать, могут ведь и выдать… Но Германия большая, приткнуться всегда найдется, где; а поскольку жизнь в деревне научила многому, голодным не оставался. А однажды — вот удача! — натолкнулся в своих блужданиях на деревеньку — такую тихую, никому не надобную, где никто никем не интересуется, даже ее собственный владетель. К тому же, один умирающий старик через священника завещал парню свою конуру… Наверняка ты рассказал ему свою историю; я прав? Да уверен, — не дожидаясь ответа, сам себя подтвердил Курт. — Так, может, и осталось бы все никому больше не ведомым, но вот только все пережитое довольно ощутимо изранило душу. Так, Бруно Хоффмайер? Появилась злость — на весь мир и на всех вокруг. И бесшабашность, которой раньше не было. Поскольку ты ведь умный парень и понимаешь, что всю жизнь ты здесь не высидишь, кто-нибудь рано или поздно донесет. И бегать вечно тоже нельзя. Так что, по большому счету, терять нечего. Правда, затеять ссору с приезжим инквизитором — все равно не самая здравая затея; инквизитор ведь любопытный, Бруно. Инквизитор ведь отправит своим запрос и узнает, кто ты такой. Интересно, почему я узнал это так быстро? Ты в розыске не только за изнасилование, но еще и за околдование, ибо насилие имело место неоднократно, а это возможно лишь в случае малефиции; наши-то понимают, откуда ветер дует, однако дела это не меняет — тебя ищут и, в конце концов, найдут… Или ты хотел, чтобы тебя взяли?

— Думаешь, ты самый умный? — произнес тот устало, и Курт пожал плечами:

— Не самый, разумеется. Но не глупец. И ты, невзирая на твои весьма скудоумные поступки, тоже не болван, как я уже сказал. И жизнь эта тебе не нравится. Ведь так?

— Это ты к чему? — все еще не обнаруживая стремлений подняться, но уже убрав ладони от лица, спросил Бруно с подозрением.

— Знаешь, мне не помешал бы расторопный помощник — на кое-что я просто не могу расходовать время.

— «Помощник» — это мальчик на побегушках? Или штаны за тобой стирать?

— Не исключено, — самым дружелюбным образом улыбнулся Курт. — Ты мне подходишь.

Бруно засмеялся, но тут же умолк, шипя от боли в переносице.

— А меня это не е…т, ясно? — сообщил он непререкаемо. — Выносить не могу вашу братию, и иметь к вам отношения не желаю.

— Предпочитаешь копаться в выгребных ямах за плошку каши? Горбатиться на тех, кто тебе в подметки не годится? У тебя полтора курса университетского образования; не Бог весть что, но перед ними, перед всеми, ты отец мудрости. Не зазорно?

— Что тебе от меня надо! — почти с отчаянием выговорил Бруно.

— А может, мне просто жаль умного парня, который загоняет себя в угол.

— Вот уж в твоей жалости я точно не нуждаюсь. А если ты уж так обеспокоен моей участью, оставь меня — мне. На Инквизицию я работать не буду.

— Хочешь обратно, к хозяину? — спросил Курт с нелицемерным интересом. — Воображаю, с какой радостью он тебя примет. А уж дочка-то…

— Я исчезну раньше, чем попаду туда. Уж поверь. Чем еще запугивать будешь?

— Ты ведь знаешь, что бывает за покушение на инквизитора? — голос Курта просто сочился медом; Бруно вздрогнул. — Не просто «как колбасу» над углями, как это ты верно подметил. Тебе наденут повязку, закрывающую нижнюю часть лица, затем чтобы ты не задохнулся, и дабы раньше времени не обгорели легкие. И будут смачивать ее в течение казни. Знаешь, так можно продержаться часа два-три; но ты парень выносливый, посему, думаю, ты — все пять…

— Ты… ты сказал, что не при исполнении!

— Следователей Конгрегации не при исполнении не бывает, — возразил он, расстегивая куртку; сдвинув воротник далеко книзу, открыл плечо и полуобернулся к лежащему Бруно спиною, позволяя рассмотреть Печать во всех детальностях — выжженную в день выпуска эмблему Конгрегации, аббревиатуру академии и личный номер выпускника. — Это как раз на случай, когда Знак потеряется, будет похищен, да и мало ли что может приключиться с вещью, — пояснил Курт, застегиваясь. — Это не потеряешь. Посему ты, друг мой, поднял руку на инквизитора, ведущего дознание. Так что? Будешь работать, или к побегу от хозяина присовокупим обвинение в покушении?

— Вероломный сукин сын! — с бессильной яростью прошипел тот; Курт улыбнулся.

— «Вероломный»? Слова я ведь тебе не давал, посему — ничего и не преступал. Я жду ответа, Бруно.

Тот прикрыл глаза, медленно заливаясь не бледностью даже — бесцветностью, и дышал опасливо, точно боялся, что с неловким выдохом сорвутся с языка слова, о которых потом пожалеет; может статься, так оно и было. Наконец, снова взглянув в лицо человека, сидящего над собою, бродяга натужно кивнул, смотря ему в глаза с нестерпимым ожесточением.

— Согласен, — выцедил Бруно так тихо и напряженно, что на мгновение и впрямь стало жаль его.

— Превосходно, — кивнул Курт. — Теперь вот что. Сколько тебе? Двадцать один?.. Мы ровесники; в наших общих интересах предлагаю упростить общение и перейти на «ты». Меня зовут Курт, — он протянул руку вперед. — Вставай.

За поданную ладонь Бруно не взялся — поднялся сам, осторожно потягивая носом; отступивши на два шага назад, посмотрел Курту в глаза, прищурясь, и осведомился:

— А с чего ты взял, твое инквизиторство, что я просто не исчезну из Таннендорфа?

— Хочешь, расскажу, что у нас бывает за побег? — ответил вопросом же он; Бруно выдержал взгляд еще секунду и отвернулся.

— Нет. Не хочу.

— Правильно, зачем тебе кошмары по ночам…

— И что я теперь должен делать? — перебил тот. — Бегать впереди и кричать «расступись, едет Гнев Божий»?

— Для начала начни избирать выражения в моем присутствии, — серьезно произнес Курт, снова надевая Знак и пристегивая оружие. — Больше замечаний делать не буду. Это — понятно?

— Еще бы…

— Пока — свободен, — кивнул он, указав на сиротливую заячью тушку в траве. — Забирай свою… добычу и ступай домой. Когда потребуешься, я тебя найду.

— А платить мне за работу будут? — поинтересовался Бруно с кривой усмешкой, совершенно очевидно предвидя ответ; Курт пожал плечами, взглянувши на него с почти искренним благоволением, и улыбнулся:

— Даже не знаю; дай подумать. Кроме того, что я фактически дарю тебе жизнь?.. не наглей, Бруно.

От того, как посмотрел на него бывший студент, Курту стало совестно; ведь и без того уже унизил парня дальше некуда, напомнил он самому себе. Кроме простого человеческого сострадания к тому, кому и так несладко, надо бы припомнить, что, хоть монашеских обетов и впрямь дадено не было, однако же, следовало блюсти душевную чистоту. А именно — не ломать надломленную былину…

— Да брось, — чуть смягчился он. — Теперь ни граф, ни еще кто на тебя своих прав не предъявит. Тебе предложено покровительство Конгрегации; поверь, ничего ужасающего в этом нет.

Бруно не ответил; одарив его еще одним ожесточенным взглядом, молча развернулся и зашагал прочь.

***

К замку Курт брел медленно, глядя в траву под ногами и пытаясь понять, погрешил ли он против верности принципам Церкви, проявив сегодня такую несдержанность. С одной стороны, в споре с Бруно проснулся старый, почти забытый Курт, который отвечал на шутку оскорблением, а на оскорбление ударом. Это, несомненно, было не слишком хорошо. С другой — статус Конгрегации требовал приструнить зарвавшегося насмешника; ведь с тех пор, как перестали брать под стражу за каждое опрометчивое слово, за умение заварить нужную травку от суставной боли, когда основанием перестало быть «sententia publica»[25] — многие восприняли пришедшее на смену жестокости милосердие как слабость. Странное дело, с безрадостной усмешкой подумал Курт, пиная попавшуюся под ногу сухую ветку, уйдя с улицы, он обнаружил, что в среде законопослушных подданных бытуют уличные законы и уличные понятия. Тот, кто подставил другую щеку, кто простил врага и благословил проклинающего, почитался не благочестивым, а слабым; и он был уверен, что, начни он говорить с крестьянами Таннендорфа на языке учтивости и незлобия, его заклевали бы не хуже, чем новичка в какой-нибудь уличной шайке.

Любой подданный может обратиться в суд, если его оскорбил сосед. А что будет, если суда за оскорбление затребует следователь Конгрегации после разговора с таким вот Бруно? Да засмеют — в лучшем случае…

А ведь в ближайшем времени, привыкнув, что от стука в дверь не надо вздрагивать, а от приезжего следователя — прятаться в подвал, люди расхрабрятся окончательно, и таких, как Бруно, станет больше. Любая попытка защититься, не дать себя сожрать совершенно, будет восприниматься как «возврат к старым порядкам»; и сколько будет крику… А что будет лет через пятьдесят? Через сто? Не станут ли захлопывать дверь перед носом со словами «а … я вашу Конгрегацию»?..

Уже подойдя к самым стенам замка, Курт подумал о том, не поступит ли сейчас так же барон фон Курценхальм. Оставалось надеяться на то, что, живя отшельником многие годы, тот не осознал еще до конца всех перемен, совершившихся в Инквизиции, и сохранил к ней прежнее, опасливо-почтительное отношение.

Сейчас, только завидев человека у ворот, дозорный исчез с башни без слов, а через несколько мгновений загрохотала открываемая решетка; входя во двор замка, Курт еще не успел подумать о том, насколько обнадеживающим либо же настораживающим является подобная поспешность — навстречу ему вышел Мейфарт, и по его лицу было ясно видно, что в голове старого вояки вызрел какой-то план.

— Я рад, что вы явились, майстер Гессе, — поприветствовал Курта капитан, однако в голосе его особенного веселья не было заметно. — Сегодня я сам полагал найти вас.

— Вот как? — осторожно произнес он, не зная, как к этому отнестись и что думать, и воззрился на Мейфарта вопрошающе; тот отвел взгляд.

— Я так понимаю, вы здесь, чтобы говорить с господином бароном, вы ведь собирались… Но я прошу вас сначала уделить время мне, поверьте, это важно.

— Хорошо, — согласился Курт все еще настороженно, стараясь понять, надо ли ожидать и впрямь удара в спину, и повел рукой, приглашая капитана идти впереди.

До самой комнаты тот шагал молча, выпрямившись, словно на эшафот, и сапоги впечатывались в плиты пола решительно. На что-то тот отважился, вывел Курт, однако не похоже было, чтобы — на убийство…

— Прошу вас, — торжественно произнес Мейфарт, когда дверь за их спинами затворилась, и указал на все тот же увесистый табурет; сам он остался стоять, глядя мимо Курта и вцепившись пальцами в ремень; только теперь он вдруг заметил, что капитан замковой стражи сегодня не вооружен.

— Я слушаю вас, — подбодрил он, упершись в столешницу локтями.

— Я… — Мейфарт помялся, кашлянул, поднял взгляд к нему и снова отвел глаза. — Я хочу сделать признание.

Этого он ожидал менее всего; надеялся, да, но не вот так, а после долгого, утомительного убеждения, со всеми возможными доводами и, быть может, даже запугиванием…

— В чем?

— В убийстве, — тихо ответил капитан и посмотрел ему в глаза — теперь решительно и твердо.

На мгновение Курт оторопел — не того он ждал; капитан самоочевидно лгал ему, и помимо собственных заключений этому свидетельством было выражение его лица, его взгляд, движение век — человек напротив говорил неправду, и это еще выражаясь мягко. Ergo, Мейфарт не подумал об устранении следователя — вместо этого он решил просто выгораживать барона, пусть даже ценой жизни…

— В убийстве… — повторил Курт, тягостно вздохнув, и опустил подбородок в ладони. — Двоих крестьян?

— А в каком же еще; да.

— Ясно. И за что же вы с ними так?

Капитан отвел взгляд снова и опустился на свою лежанку, нервно потирая колени ладонями и глядя в пол у своих ног.

— Разве это важно?

— Еще бы, — совершенно серьезно кивнул Курт. — Конечно.

— Хорошо, раз так, — равнодушно откликнулся Мейфарт, не меняя положения и все так же не поднимая взгляда. — Эти двое давно меня раздражали. Они всех раздражали. Я всем оказал услугу, избавившись от них. Этого вам довольно?

— Допустим ненадолго, — отмахнулся он. — Но вы что же — загрызли их? Может быть, они и не вызывали теплых чувств, но как же надо взбесить человека, чтобы…

— Нет, что вы, майстер Гессе. Придать ране рваный вид, словно от зубов — это не так сложно; все равно никто не рассматривал.

— И как же вам удалось убить обоих — так, что никто даже отбежать не успел? Почему рядом с телами не было крови?

— Я ведь признался, — раздраженно вскинул голову Мейфарт, — чего же вам еще!

Курт вздохнул — устало и невесело.

— Капитан, возможно, вы не знаете, но одного только признания уже давно недостаточно. Нужны доказательства.

— Какие? Свидетели? Их не было. Что вам еще нужно? Убежать… Убежать они не успели, потому что не ожидали… того, что произошло.

— А кровь?

— Послушайте, майстер инквизитор, это ведь не ваша епархия, ведь так? — вдруг сорвался Мейфарт. — Я совершил убийство по обычной, естественной причине, и я требую, чтобы меня передали светскому суду. Безотлагательно.

— Все, капитан, — резко оборвал его Курт, поднявшись. — Молчите. То, что вы сейчас говорили, было, что называется, без протокола, и слушал я вас единственно из любопытства. Лгать вы умеете скверно и не продумываете очевидных мелочей.

— Я…

— Молчите, — повторил он, повысив голос. — Послушайте теперь меня. Если вы будете настаивать на признании, вас впрямь придется посадить под арест. И представить светским властям; в этом вы правы. Но если вас повесят за лжесвидетельство, капитан, этим вы господину барону не поможете, а напротив, лишите его столь преданного помощника в делах и в жизни. А оставшись в одиночестве, он и вправду сойдет с ума. Вы что же — этого хотите?

— Не понимаю, о чем вы толкуете, — побелев, как снег, отозвался Мейфарт, тоже вставая; Курт покривился:

— Да бросьте. Все вы прекраснейшим образом понимаете, а главное, капитан, что все понимаю я. Посему давайте оставим это; я требую встречи с бароном, немедля, и если вы сей же миг не проводите меня к нему, я возвращусь с соответственными предписаниями и не один. Это — понятно?

— Господин барон сейчас не может ни с кем видеться, — тихо, но решительно возразил тот; Курт нахмурился.

— Почему? Он болен и без сознания? Уехал? Умер? Если нет — он может говорить.

— Господин барон сейчас не в лучшем расположении духа, и…

— А мне на это наплевать, — резко оборвал он. — Я начинаю терять терпение, капитан; если вам так пожелалось умереть перед толпой — ради Бога, только меня в это не вовлекайте. Отправляйтесь к ближайшему судье и сдавайтесь ему, а мне предоставьте заниматься расследованием. А оно предполагает встречу с бароном. Сейчас же.

Мейфарт остался стоять — неподвижный и молчаливый, не сделав ни шагу, не возразив, не согласившись, и Курт, пожав плечами, развернулся к двери.

— Значит, мне придется искать его по всему замку.

— Постойте! — метнувшись ему наперерез, почти крикнул тот; встал на пути. — Постойте, я прошу вас, майстер Гессе… Послушайте, ведь вам нужен обвиняемый; я признался. Сам, по доброй воле. Если я не могу объяснить каких-то мелочей — я просто забыл, но я вспомню. Майстер Гессе…

— Мне не нужен обвиняемый, — возразил он, — мне нужен виновный.

— Послушайте…

— Капитан, — не на шутку испугавшись, что тот сейчас сделает глупость, произнес Курт как можно решительнее, — если немедленно вы не отойдете от двери, я буду расценивать это как посягательство на мою жизнь. А когда вас арестуют, я все равно поговорю с вашим хозяином. Отойдите.

Капитан остался стоять, не делая, однако, больше попыток перекрыть ему путь, и Курт решительно рванул на себя дверь, выйдя в коридор. Мейфарт стоял неподвижно еще мгновение, а потом бросился ему вслед; понизив голос, попросил:

— Майстер Гессе… пожалуйста…

— Где покои барона? — сухо поинтересовался он; капитан не ответил, и Курт зашагал к двери в основную башню, думая о том, что может встретить его там.

— Я прошу вас… — уже обессилено прошептал Мейфарт, догоняя его и идя рядом.

Он не ответил, не обернулся, ускорив шаг; переступил порог двери и остановился, глядя вправо и влево, в бесконечность коридора. Рядом был проход к лестнице на второй этаж, чуть дальше — еще один, и Курт замялся, выбирая, куда войти. Капитан маячил за спиной, что несколько выбивало из колеи и мешало думать связно.

— Где покои барона? — повторил он, развернувшись к Мейфарту. — Я не буду ждать до второго пришествия.

— Майстер Гессе…

Итак, капитан даже не допускал мысли о том, чтобы причинить вред следователю; это подбодрило, придав уверенности, и он решительно взял Мейфарта за локоть, глядя тому в глаза.

— Где покои барона? — снова спросил он, уже жестко и строго. — Проводите меня немедленно.

Тот смотрел мимо — за спину, таким взглядом, словно увидел призрак; Курт обернулся.

У проема, ведущего к лестнице, стоял старик в старомодном длинном камзоле, явно знававшем и лучшие времена. Старик смотрел на Курта тяжелым взглядом запавших глаз, темных, как ночь, и на мгновение от этого взгляда стало не по себе, будто и впрямь ниоткуда явился призрак, чтобы попенять гостю за столь вольное поведение в его вотчине.

— Барон Эрнст Лотар фон Курценхальм? — смог выдавить из себя Курт, следя за тем, чтобы голос не сорвался; тот медленно кивнул, и ему показалось вдруг, что сейчас старик заплачет, так исказились черты его лица.

— Вы инквизитор? — коротко спросил он.

Голос у барона оказался едва слышимый и точно бы какой-то надтреснутый; Курт невольно склонил голову.

— Да… Теперь это называется следователь Конгрегации…

— Какая разница, — печально отозвался тот, разворачиваясь и кивая на дверь. — Прошу вас… Нам надо поговорить.

Идя вслед за старым владетелем замка, Курт все больше чувствовал себя холопом, которого вызвали к хозяину, дабы устроить нагоняй; его ли пресловутая память о собственном прошлом была тому причиной, или же все дело было в том спокойствии, с которым воспринял его появление фон Курценхальм, но все никак не выходило сбросить с плеч ощущение, что ничего бы он не добился, не пожелай барон побеседовать с ним, пусть даже господин следователь был бы увешан инквизиторскими Знаками с ног до головы…

Коридор, по которому его вел фон Курценхальм, был освещен едва горящими факелами, зажженными через один, так, чтобы можно было различить путь, но не освещать его целиком; вероятно, дело было в экономии смолы. Капитан шагал следом, тяжко воздыхая, и Курт еле удерживался от того, чтобы нервно оборачиваться на каждом шаге…

— Прошу вас, майстер инквизитор, — все так же тихо проронил барон, распахнув третью дверь от лестницы, и вошел первым; Курт осторожно прошагал в комнату, озираясь. — Присаживайтесь.

Он посмотрел в сторону табурета, такого же, как в комнате капитана, безыскусного и тяжелого; медленно прошел к нему, сел, следя за тем, как барон опускается на потемневшую от времени скамью у противоположной стены. Мейфарт, войдя, застыл у двери, глядя на Курта просительно и настороженно.

— Вы хотели говорить со мной, — даже не спросил — известил барон, смотря в сторону и не особенно следя за реакцией гостя. — Я вас слушаю.

Курт выпрямился, силясь захватить взгляд фон Курценхальма; не преуспев, решительно выдохнул и спросил довольно резко:

— Первым делом, господин барон, я хочу узнать вот о чем: вы повелели вашему капитану взять вину на себя, или же это его собственная инициатива?

От того, как тот вздрогнул, он испытал гордость и похвалил себя за правильно избранную линию поведения, дозволившую обратить разговор так, как надо. Мейфарт у двери шагнул вперед и тут же окаменел, кусая губы.

— Взять вину… — фон Курценхальм перевел взор на своего подданного, глядя с такой безграничной растерянностью, что стало ясно — нет, капитан придумал это сам. — Клаус?..

— Значит, не вы, — вслух вывел Курт, стараясь не дать хозяину замка времени опомниться и не упустить свою маленькую победу. — В таком случае, могу сказать следующее. Ваш капитан подложил вам, прошу прощения, большую свинью, ибо, даже если у меня и могли возникнуть какие-то сомнения в вашей причастности, то теперь их уж точно нет; он так старался отвести мое внимание от вас, что лишь больше привлек его. Посему мой второй вопрос: вы ничего не хотите мне сказать? Сейчас, сами, добровольно?

Фон Курценхальм не ответил, снова уставившись в сторону и не глядя на него; Курт вдруг подумал о том, что на самом-то деле он ничего точно не знает, что сейчас, если уж начал с такого наскока, продолжать придется в том же духе, а стало быть — озвучить свою версию происходящего. Которая, если окажется ошибочной, сведет все, чего он добился, на нет; в лучшем случае барон поднимет его на смех, а в худшем — капитан выставит его вон, и самое обидное заключалось в том, что воспротивиться он вряд ли сможет. Конечно, потом предписания и поддержка, это он говорил верно, однако же за это время можно уничтожить все следы преступлений, а также додумать все то, что капитан не смог придумать с ходу. Доказывай потом, что не превысил полномочий и не оскорбил владетельного господина и его подданного безосновательными подозрениями…

— Господин барон, ведь вы понимаете, что не сможете более утаивать того, что происходит, — продолжал Курт, все еще не решившись ни на что, и, почти ощутив, как фон Курценхальм сжал зубы, подавляя тягостный вздох, осторожно спросил: — Вам известно, какие слухи уже ходят в Таннендорфе?..

По тому, как подобрался Мейфарт, и по взметнувшемуся к нему взгляду старого барона Курт понял, что на верном пути; осмелев, он продолжил:

— Не усугубляйте ситуацию, прошу вас. Поговорите со мной, пока еще вы можете говорить со мной.

— Вы что же — запугиваете?.. — начал капитан; фон Курценхальм резко поднялся, отмахнувшись так, что тот прикусил язык.

— Помолчи, Клаус. Все верно. Когда-нибудь этому должен был настать конец, юноша прав…

В голосе этом было столько тоски, так тяжело падали слова, что Курт даже не стал возмущаться в ответ на столь непредставительный эпитет, употребленный в его отношении. Вместо этого он тоже встал, сделав шаг навстречу барону, и посмотрел выжидающе, призывая завершить свою мысль.

— Пойдемте, майстер инквизитор, — вздохнул старик, прошагав к двери, отстранил капитана решительным движением и вышел в коридор.

Курт двинулся следом, снова слыша за спиной шаги Мейфарта; теперь шаги были понурые и унылые, а сам старый вояка время от времени разражался тяжким воздыханием. К тому времени, как, пройдя сквозь еще один коридор, барон открыл следующую дверь тяжелым, как копье, ключом, стало казаться, что замок фон Курценхальма подвержен заклятью, раздвигающему внутреннее пространство, оставляя снаружи видимость маленькой постройки. Никогда бы не подумал, глядя извне на эту каменную коробку, что в ней может быть столько переходов, такими бесконечными туннелями тянущихся в темноту…

Отпертая дверь вела на лестницу — такую же темную, без единого факела или хоть светильника; Курт приостановился, и капитан налетел на него, едва ли не втолкнув на первую ступеньку вслед за бароном.

— Прошу прощения, — не оборачиваясь, все тем же почти шепотом сказал барон, шагая вперед уверенно и быстро. — Мы здесь уже привыкли без света… Лестница короткая, не беспокойтесь.

Ступеньки оказались разной ширины и находились на разной высоте; спотыкаясь, Курт воображал себе, как открывается потайная дверь, ведущая в проход на очередном витке, его сопровождающие делают шаг, и он остается на лестнице в одиночестве, а напротив, бездыханный, холодный, быстрый, как сама смерть…

Лестница кончилась внезапно, выведя в очередной коридор, на этот раз освещенный, хотя и скудно, тремя факелами; два из них горели по обе стороны двери, у которой сидел, привалившись к стене, солдат немногим моложе капитана Мейфарта; увидя вошедших, он поднялся, вытянувшись, и воззрился на Курта с настороженным ожиданием.

— Впусти нас, Вольф, — велел барон обреченно; солдат не пошевелился, продолжая смотреть на гостя, и спросил еле слышно:

— Господин барон, неужели?.. Ведь он…

— Инквизитор, я знаю. Отопри дверь, немедленно.

Тот еще мгновение стоял недвижно, то ли порываясь сказать еще что-то, возразить, заспорить, то ли просто оттягивая тот момент, когда придется сделать то, чего делать не хотелось, и, наконец, сняв с пояса такой же огромный, древний ключ, каким барон отпирал дверь на лестницу, решительно повернул его в скважине.

— Вот то, что вы хотели видеть, — сказал фон Курценхальм чуть слышно и указал в раскрывшийся проход, озаренный изнутри неверным светом — не то светильника, не то свечи. — Проходите. Не беспокойтесь, сейчас он смирный.

Курт медленно приблизился к двери, стараясь увидеть то, что скрывалось за тяжелой створкой; все трое смотрели на него с ожиданием, и чтобы после своей заминки на лестнице не выглядеть полнейшим трусом, он, мимовольно задержав дыхание, переступил порог одним широким шагом.

Он не увидел гроба, окруженного свечами, открытого ли, накрытого ли крышкой; не было тяжкого холодного воздуха, пропитанного пылью, и тот, кого он ждал увидеть впавшим в дневную спячку, сидел на убранной постели, подогнув под себя ноги, и читал книгу в кожаном переплете, положив ее себе на колени и близко склонившись к свече.

Барон и Мейфарт вошли следом, закрыв дверь за собою и оставив старого Вольфа в коридоре; мельком бросив взгляд на то, как фон Курценхальм поворачивает в замке ключ, Курт снова посмотрел на того, кто все так же сидел с книгой, даже не повернув в их сторону головы.

Возраст он определить затруднился — с одинаковой вероятностью возможно было дать ему и шестнадцать, и двадцать; лицо было тонким, белым, почти прозрачным, и свет огня, казалось, отражался от него. Однако того, о чем доводилось слышать прежде, не было — не было выражения бесстрастности на этом лице, о котором упоминалось обыкновенно, на этом лице была заинтересованность прочитанным, настолько почти детское переживание эмоции, что от этого стало не по себе.

— Альберт, — тихо позвал барон, подойдя к его постели, осторожно тронул за плечо. — Альберт, посмотри на меня.

Тот оторвался от книги не сразу, медленно приподняв голову и посмотрев на фон Курценхальма отсутствующе; тот наклонился ближе, указав на Курта одним взглядом.

— Этот человек хочет поговорить с тобой. Хорошо?

— Хорошо, папа.

Этот голос он едва расслышал; барон выпрямился, встретившись глазами с Куртом, и кивнул:

— Вы можете говорить с ним. Сейчас он спокоен и сделает все, что вы скажете.

Он заставил себя сдвинуться с места, хотя подходить к Альберту фон Курценхальму не было ни малейшего желания; однако мысль, постепенно доходящая до его сознания, требовала подтверждения. Остановившись рядом с ним, снова погрузившимся в чтение, Курт протянул руку, невольно задержав ее, все не решаясь прикоснуться; наконец, собрав все силы, тронул кончиками пальцев тонкое запястье, так и не сумев принудить себя коснуться шеи, поблизости от его зубов.

Запястье было теплым. И биение пульса ощутилось совершенно четко.

— Альберт? — не сумев удержать облегченного вздоха, позвал он; тот остался сидеть неподвижно, по-прежнему уставившись в книгу, и Курт наклонился, заглянув ему в глаза. Зрачки были темными, а радужка — светло-серой, узкой от темноты.

Нервно сглотнув, все еще не уверившись сполна, Курт проверил последнее, что еще оставалось; медленно, видя, как позорно подрагивает рука, приблизил ладонь к бледным губам, замерев так на несколько мгновений, достаточных, чтобы уловить размеренное, спокойное дыхание.

Итак, что бы здесь ни происходило, Альберт фон Курценхальм был жив, хоть, скорее всего, и не совсем здоров.

— Мне так и не смогли сказать, что с ним, — тоскливо прошептал барон за его спиной.

— Альберт, — снова позвал Курт, присев перед ним на корточки и заглянув в лицо. — Посмотри на меня. Что ты читаешь?

— «Правдивая история о лондонском стриге в Париже», — неохотно отрываясь от страниц, откликнулся тот и вздохнул. — Крайне печальная история.

— Почему?

— Откуда такой вопрос? В итоге данной истории стриг был схвачен, — словно бы удивленный недогадливостью собеседника, пояснил тот. — Однако же я утверждаю, что укус подобного существа не приводит к образованию его подобия.

Курт поморщился; фразы Альберт фон Курценхальм строил, соединяя прочитанные слова в нужном порядке, а кое-какие из них даже цитируя неизменными.

— Ты много читаешь? — продолжил он, бросая взгляд на внушительный стол у стены напротив, заваленный многочисленными томами; тот кивнул с гордостью.

— Весьма много крайне полезных и удивительных книг, сочиненных знающими людьми. Частью они весьма неправильны, но встречаются и таковые, коим можно доверять с полной серьезностью.

— А что, кроме этого, ты читаешь еще?

— Я прочел «De Nugis Curialium»[26] несколько раз; склонен возразить автору, что демоны не водворяются в человеческое тело, а лишь сами люди живут подобным образом.

— Я тоже читал, — возразил Курт осторожно, — однако же тебе не кажется, что для дамы, а уж тем паче с положением, несколько странно перегрызать горло детям по ночам?

Альберт тяжело вздохнул, снисходительно улыбнувшись; надо заметить, зубы у него были вполне нормальные, хотя некоторая лекарская помощь им не помешала бы.

— Так то женщина, слабое создание без большого ума, который помутился и того более от совершившегося с нею. Ведь я не трогаю ни отца, ни моих подданных.

Сейчас было самое время задать вопрос о двоих убитых, однако Курт все никак не решался, боясь вывести парня из того равновесия, в котором он пребывал, и как знать, что тогда может быть…

— Ни разу? — спросил он осторожно; тот умолк, воззрившись на собеседника в упор, и во взгляде медленно начал разгораться злой огонек.

— Сей вопрос мне крайне оскорбителен, или вы меня во лжи обвиняете? — осведомился он, наконец; голос сорвался в шипение, и тонкие пальцы на переплете книги сжались. — Или сравнить меня желаете с бездумными бродягами, живущими во рвах и склепах?

— Нет, — как можно спокойнее возразил Курт, едва сдерживаясь, чтобы не отодвинуться от него. — Просто всякое бывает в жизни. Случается, что приходится применить силу — ради того, чтобы защитить себя, скажем. Неужто ни разу не приходилось?

— Не хочу говорить о подобном! — шепотом крикнул тот, выпрямившись, как мачта. — Не твоего ума это недостойного дело, и не желаю более выслушивать подобное! Прочь уйди, чужак, или не стану более сдерживать себя!

— Альберт, нельзя! — словно щенку, скомандовал барон, и тот замолчал, глядя на Курта с той же злобой. — Мы ведь договаривались, что никого, кто со мною, трогать нельзя, ты помнишь?

— Я помню, папа, — с бессильным высокомерием отозвался тот. — Однако же пускай он прекратит говорить непотребства о твоем наследнике. Если я о чем говорю, оно таковое и есть!

— Хорошо, — согласился Курт, поднимаясь. — В самом деле, я болтаю не то. Читай дальше, больше не стану тебя отвлекать. Ты не против, если я посмотрю на твои книги ближе?

— Конечно, однако же, ничего из комнаты не выносить; это принадлежит мне всецело.

Он молча подошел к столу, перебирая переплеты и дешевые, уже местами износившиеся обложки; «De Lamiis»[27] Вейера, «Praeceptorum divinae legis»[28] Нидера, «De Natura Demonum»[29] Лоренцо, немецкого переиздания…

— Господи, что за вздор… — прошептал он непроизвольно себе под нос одними губами, перебирая книгу за книгой; Альберт фон Курценхальм, не отрываясь от чтения, покривил лицо.

— Я слышал это. Ежели вам не по нраву мое собрание, прошу вас удалиться из моего обиталища сей же миг.

— В самом деле, прошу вас, — тихо попросил барон, глядя на Курта почти умоляюще. — Сейчас вы все равно ничего не добьетесь. Полагаю, теперь вам лучше говорить со мной… и не здесь.

Он положил обратно брошюрку, на мгновение задержав взгляд на фон Курценхальме-младшем, снова вперившемся в страницу, и зашагал к двери. Когда барон запер ее снаружи, Курт вздохнул, словно вынырнув из воды; все-таки, парень производил впечатление гнетущее, и ему никогда не удавалось понять тех, кто от чистого сердца, зачастую и без всякой мзды, берет на себя труд присматривать за душевнобольными…

— Что за дикое собрание библиотеки? — не выдержал он; барон схватил его за локоть, понизив голос:

— Прошу вас, не здесь. Здесь он нас слышит.

Курт остановился, глядя на хозяина замка настороженно, силясь увидеть тень либо издевки, либо же все того же помешательства в его глазах; тот потянул его к лестнице, окончательно утратив свою выдержанность.

— Я не шучу; прошу вас, пойдемте вниз.

И фон Курценхальм, и капитан молчали весь обратный путь до покоев барона, где Курт снова утвердился все на том же табурете, капитан опять замер у входа, а барон обессиленно опустился на скамью, по-прежнему не глядя в глаза своему незваному гостю.

— Итак? — поторопил его Курт. — Я не совсем понял то, что вы сказали. Повторите еще раз. Он слышал нас — из-за двери в том коридоре?

— И услышал бы со двора замка, ежели бы вы говорили чуть громче обыкновенного, майстер инквизитор, поверьте мне, — кивнул фон Курценхальм. — Мой сын… не в себе; да, но тому виною его болезнь. С самого детства он не переносит громких звуков, резких запахов, вкусов, которые не пресны… Он не выносит яркого света, а от света солнечного покрывается ожогами, словно смерд, оставленный у столба в солнцепек! — старик уронил лицо в ладони, сдавив пальцами виски. — Я устал. Это гнусно, так говорить о собственном ребенке, но я устал. Я сам едва ли не схожу с ума от всего этого, от темноты, от тишины, от безлюдья, от него самого!

— А книжки поумнее вы не могли ему достать? — не сдержался Курт.

— Да, — сокрушенно кивнул барон, — это было моей ошибкой… Но поймите, я лишь научил сына читать — разве в этом я мог увидеть что-то дурное? Для ребенка, вечно запертого в каменном мешке, надо же было иметь что-либо, дабы скоротать время! Он ведь был спокойным, тихим мальчиком, он все понимал, а потом, когда он попал в библиотеку… Ему подвернулась книга о стриге, и он словно лишился рассудка. Он решил, что это — о нем; ведь все так точно сходилось…

— Почему вы сказали всем, что сын ваш умер?

— Он стал… нервным…

— Опасным?

— Господи, я не хотел это проверять! — барон поднял голову, глядя на него с тоской и бессилием. — Понимаете ли… Ведь и вы тоже поначалу не могли убедить себя в том, что он живой человек; ведь так? Вы, образованный и знающий… А чего же я мог ожидать от своих крестьян? Вообразите себе это — «наследник нашего барона кровопийца»; вот что стали бы кричать! И вы, ваши братья, первыми поддержали бы их!

— Неправда, — возразил Курт оскорбленно. — А если вы и в самом деле полагаете, что Конгрегация принесет вашему сыну лишь зло, зачем теперь решились рассказать?

— Затем, что вы были правы: вечно это длиться не может. Я устал. Я не знаю, что делать. Я… я скоро могу умереть, годы берут свое; и тогда мой сын останется в одиночестве… — фон Курценхальм поднялся, подойдя к Курту вплотную, и ему показалось, что старик вот-вот заплачет. — Послушайте… Мне говорили, что теперь все изменилось, что теперь Инквизиция стала рассудительнее и не всех подряд… простите, если я говорю не то, но вы должны меня понять…

— Успокойтесь, — тоже вставая, тихо попросил Курт. — Успокойтесь, господин барон, и сядьте обратно. Сядьте, я прошу вас.

— Я не знаю, как мне быть…

— Я знаю, — решительно оборвал он, насильно потянув фон Курценхальма к скамье, усадил. — Теперь послушайте меня. Сейчас вы мне ответите на один вопрос, и мы поговорим о судьбе вашего сына. Хорошо?

— Как скажете, — обессиленно отмахнулся тот; Курт кивнул.

— Итак. Двоих крестьян убил он?

— Наверное. Больше — кто же еще… — снова почти шепотом отозвался старик. — Бывало, я давал ему гулять по двору, когда вся стража расходилась по домам; нельзя же держать его вечно взаперти… Бывало, он пропадал… Вы заметили, что сложения Альберт хрупкого, и решетка ворот для него оказалась достаточной, чтобы протиснуться; это случилось раз, другой, третий, и всегда он возвращался, никому не причинив вреда. Я старался, я очень старался уследить за ним, но не на цепи же выгуливать собственного сына? Вот когда были найдены тела, я… я лишил его прогулки, и он третью неделю сидит вот так, в книгах.

— Для начала, эти книги у него следовало бы отнять.

— Попытались бы вы… Он становится бешеным, и опасен бывает не только для окружающих, но и для себя; когда я лишь намекнул ему, что их не надо более читать, Альберт едва не разбил себе голову, в кровь искусал собственные руки… Что же — связывать его?

— Да, — безапелляционно отрезал Курт. — И давно надо было. Начнем с того, что ту, самую первую, книжонку надо было отобрать и швырнуть в очаг тотчас же. Эти книги, которые стали его единственным общением, сломали ему не только язык; он живет в мире этих книг. Ваш сын уверен, что он — страшное потустороннее существо, он наслаждается этим, а вы, вместо того, чтобы разубедить его, лишь поддерживаете это заблуждение!

— Но что я могу сделать!

— Надо было сразу обратиться к нам. Те самые изменения в Конгрегации, о которых вы говорили, не вчера начались, и никто не причинил бы вашему мальчику вреда.

— Вам меня не понять; у вас нет детей… Я так боялся… — старик посмотрел на него, уже едва не плача. — Но сейчас — вы ведь поможете сейчас?

— Боюсь, не оказалось бы поздно… — вздохнул Курт с искренним сочувствием, снова садясь. — Конечно, смерть от руки Конгрегации ему не грозит, успокойтесь. Он невменяем, и даже если убийство совершил он, что, похоже, доказано, он не может нести наказания за то, чего, скорее всего, даже не помнит.

— Что с ним будет? — хмуро спросил капитан от двери; Курт повернулся к нему.

— Скорее всего, ему придется теперь жить в доме призрения; в отдельных покоях, под присмотром особых лекарей, священника и… Поверьте, у нас есть люди, которые знают, что делать, лучше меня. Сейчас я могу только отправить отчет с описанием ситуации и ждать здесь.

— Вы говорили, — продолжил Мейфарт, — что среди крестьян ползут слухи. Если слухи станут… Если дойдет до крайностей — вы защитите его?

— Разумеется.

— А что будет с господином бароном? — не унимался тот; Курт вздохнул.

— Господин барон будет оплачивать содержание своего сына. Для чего (вы меня слышите?) придется вернуть ваши владения в должный вид и снова начать получать доход. Может, хоть это вынудит вас припомнить, что у вас обязанности не только по отношению к ребенку, но и к своим подданным. Так лучше будет всем.

— А Альберт? — слабо подал голос старик. — Ему будет лучше?

— Я не знаю, — честно ответил Курт, стараясь не отводить взгляда. — Но вот это все — вы сами сказали, вечно так нельзя. Стало быть, принимайте мое решение как данность, это единственный выход и для него, и для вас.

— Спасибо, — проронил барон чуть слышно.

Полагалось ответить «это моя работа», однако Курт только снова вздохнул, молча поднявшись и направившись к двери. Так же безмолвно Мейфарт распахнул ее и повел его по коридору к лестнице.

Глава 6

От предложенного ему в трактире завтрака (обеда?..) Курт отказался — аппетит отсутствовал как таковой. Когда толстяк Карл пытался заботливо настаивать, он отмахнулся и осведомился, не осталось ли хоть сколько-нибудь того вина, что доставляет его родственник.

— Так ведь одно прозвание, что вино, — возразил тот, — а на вкус…

— Плевать, — откликнулся Курт таким тоном, что трактирщик, посмотрев сочувствующе, лишь кивнул и удалился в кладовую.

С толстобрюхим кувшинчиком он уединился в комнате, вновь увязнув в составлении текста с помощью Евангелия, по временам замирая с зависшим в воздухе пером и глядя невидящими глазами в стол; на душе было невнятно.

Все говорило о том, что дело раскрыто, дознание окончено, и господин следователь мог быть удовольствован плодом своих стараний. Причина смерти убитых была определена, выявлен убийца, обнаружен мотив и было получено подробное признание соучастников; признания самого убийцы не было, но его, судя по всему, никогда и не будет, что с ним ни делай. Если припомнить, каким взглядом одарил докучливого вопрошателя Альберт фон Курценхальм, как он вздрогнул, как возмутился, можно предположить, что он не скрывает своего поступка, а, вероятно, его не помнит; весьма возможно, что подспудно и не допускает себе вспомнить, ибо, как уже было сказано бароном, мальчиком всегда был мирным и тихим, а стало быть, лишение человека жизни мог воспринять болезненно. В особенности, если учитывать то, с какой гордостью он заявлял о том, что не причиняет вреда ни отцу, ни своим подданным…

Словом, все нити сошлись, но вместо гладкого клубка создался неровный моток, в котором под слоем одна к одной уложенных нитей выпирал какой-то узел. И как Курт ни старался, как ни пытался его обнаружить, увидеть, нащупать — все никак не выходило хотя бы уяснить с достоверностью, есть ли он вообще; и похоже, это возможно было сделать, лишь размотав клубок назад. Курт был бы готов и на это, если бы был убежден со всей точностью, что в принципе есть что искать, что все его недовольство не проистекает единственно из разочарования столь просто увенчавшимся делом, столь незамысловатой и прозаичною развязкой всех тех вопросов и тайн, над коими он ломал голову…

Голову, к слову сказать, снова ломило; над переносицей стойко основалась давящая боль, та самая, которая намекала майстеру инквизитору, что все же он упустил какую-то мелочь, чего-то не учел, о чем-то позабыл или не увидел чего-то. Снова какой-то гобелен укрыл от него происходящее.

Перед тем, как составлять шифрованный текст, Курт вкратце изложил события и свои выводы попросту; отчасти как заготовку, с коей после стал писать потайной отчет, а отчасти для самого себя, затем чтобы разложить по полкам свои раздумья и убедиться в том, что построены они справедливо. Вся пакость ситуации заключалась в том, что таковыми они и казались; составляя свое донесение, Курт осознавал, что придраться в его логике будет не к чему, но наряду с этим ощущал себя лжецом, утаивающим от вышестоящих существенную информацию. Однако же, что он мог написать еще? Что у него болит голова, а посему дело дрянь?..

К концу работы беззастенчиво ополовинив кувшинчик, Курт перечитал и перепроверил текст двукратно и все никак не мог принудить себя опечатать послание; в голове снова ворочалась фраза о том, что предчувствия не подшиваются к делам, но не упомянуть о своих сомнениях также казалось недопустимым. В конце концов, отважившись, он ткнул в чернильницу перо и, не давая себе передумать, дописал, шифруя на ходу: «Не могу не добавить к описанному выше, что, хотя данные выводы представляю итогом своих изысканий, дело не считаю столь простым. Не могу сказать, в чем причина, и, пусть это может оказаться сомнениями неопытного новичка, хочу прибавить следующее: что-то мне здесь не нравится». Получилось коряво и выбивалось из общего строгого, документального слога всего доклада, однако ничего переменять Курт не стал, перечитывать — тоже; одним движением сложил письмо и быстро запечатал.

От того, что солнце снова жарило немыслимо, голову и вовсе будто бы сдавило шипастым обручем; сегодня Курт пожалел о своей нелюбви к головным уборам. По пути к домику отца Андреаса он завернул к колодцу и на глазах изумленных крестьян, склонившись, опрокинул ведро ледяной воды на голову. Легче стало ненадолго, и когда Курт добрался до домика святого отца, он был в шаге от того, чтобы начать ненавидеть весь мир; снова каждый звук врезался в уши, отдаваясь под макушкой, даже шелест яблоневых ветвей в священническом саду, хотя почти не было ветра, стекающая с волос вода прилепила одежду к шее и лопаткам и, казалось, ничего мерзостнее этого ощущения во всей прошедшей жизни не было…

Отец Андреас встретил его радушно, однако смотрел настороженно; ответив на приветствие, покачал головой.

— Вы очень нехорошо выглядите, брат Игнациус.

— А кому сейчас легко, — отозвался Курт хмуро и на миг застыл, вспомнив изнуренного курьера на берегу реки; вздохнув, поморщился, потирая лоб пальцами. — Мне надо поговорить с вами. Без свидетелей.

— Да у меня и так никого нет, — улыбнулся тот и направился в комнату за своей спиной. — Проходите, прошу вас.

Обстановку жилища святого отца Курт рассматривал недолго — не дольше, чем комнату капитана Мейфарта, ибо и самой мебели в нем было немногим больше; и даже расселись собеседники так же, с той только разницей, что гостю был предложен все же не табурет, а стул — вероятно, остатки былой роскоши.

— Еще вопросы? — поинтересовался отец Андреас, усевшись; Курт покачал головой, с трудом заставляя себя сидеть неподвижно — снова положение тела стало казаться вынужденным и неудобным, а стул с каждым мгновением все более вызывал мысли о ныне запрещенном при допросах стуле с гвоздями.

— Нет, — даже собственный голос казался раздражающим криком. — Не вопросы, скорее просьба, отец Андреас. Хочу предупредить вас заранее, что вы можете отказаться, и я это пойму, ибо просьба несколько… опасная, так скажем.

— О, Господи… — пробормотал отец Андреас, выпрямившись. — Чего же вы хотите?

— Видите ли, мне необходимо передать некий документ инквизитору Штутгарта; я мог бы выйти к дороге и остановить первого попавшегося или отправить кого-либо из ваших прихожан, но все эти варианты кажутся мне… ненадежными. Я должен быть уверен в том, что мое послание будет получено, а и в том, и в другом случае это все равно, что доверить его ветру.

— Вы хотите, чтобы я уехал в Штутгарт?

Курт не смог сразу понять, что за чувство проскользнуло в голосе священника — боязнь ли, любопытство или что иное; кивнув, он продолжил:

— В этом месте вы единственный, кому я доверяю, отец Андреас, и вы первый пришли мне в голову, когда я задумался над отправкой письма.

— Я не отказываюсь, — осторожно прервал его священник, — однако же из меня плохой гонец, брат Игнациус. На лошади я держаться не умею, лошадей я, вообще говоря, побаиваюсь, а на моем ишаке я доберусь до Штутгарта дня за два, самое меньшее, даже если есть буду на ходу, а спать помалу…

— Я понимаю, — тоскливо отозвался Курт, прикрыл глаза, переведя дыхание. — В моем случае главное не столько скорость, сколько надежность, посему…

— Брат Игнациус, — снова перебил тот, — ведь вы могли бы мне просто велеть; к чему все это?

— Мог бы, но не хочу. Не вам. Вас я просто прошу. И, как я уже говорил, я пойму, если вы откажетесь. Вы недавно лишь возвратились из путешествия, ехать в одиночку — не слишком безопасное дело, и я не хочу вас принуждать.

— Я поеду, — вздохнул священник, принимая у Курта запечатанное письмо. — Однако сперва, если позволите, один вопрос. Можно?

— Задавайте.

Отец Андреас помялся, неловко кашлянув, собираясь то ли с нужными словами, то ли с решительностью, и, наконец, спросил:

— Вы поговорили с господином бароном, брат Игнациус, верно? Я по лицу вашему вижу, что это так, и я вижу, что он вам рассказал нечто, что вас поразило; так я хочу знать, подтвердил ли его рассказ те слухи, что ходят в Таннендорфе?

Курт замер, глядя на собеседника обескураженно; слухи? «Слухи» были выдуманы, чтобы испугать фон Курценхальма, и только лишь; ни от кого, по словам Каспара, кроме покойного мизантропа, никакой особенной молвы о бароне никто не слышал. Что происходит?..

— Слухи? — переспросил он уже вслух. — Постойте-ка, отец Андреас, какие еще слухи?

— Прошу простить, если я скажу вздор, но… знаете — rumor surrexit…[30] я попросту весьма напуган вашими предположениями о стриге, и я лишь передаю сплетню, которая до меня дошла, хотя понимаю, что не дело священнику перебирать сплетни…

— Итак? — не слишком любезно подстегнул Курт; тот закивал.

— Да-да, простите… Говорят, что сын нашего барона не умер, — осторожно начал святой отец, следя за реакцией Курта. — И что он стал… что в наших краях в самом деле завелся стриг, и что это наследник фон Курценхальма, и… что моих прихожан убил он. Это правда?

И без того почти раскалывающаяся голова заныла с пущей силой; Курт опустился лбом на кулаки, упершись в колени локтями и закрыв глаза. Что за бред…

— Вам плохо? — участливо спросил отец Андреас; он поморщился.

— Нет.

— Я что-то не то сказал?

— От кого вы это слышали? — с невольной резкостью поинтересовался Курт. — Кто сказал вам такое?

— Никто конкретно, просто сплетни…

— Отец Андреас, — оборвал он, — вам не кажется странным, что еще пару дней назад таких сплетен не было? И вдруг, по вашим словам, все начали говорить о бродячем стриге; с чего бы это? Вам кто об этом сказал?

— Господи, да не помню; просто дошел слух… — пробормотал священник, отводя взгляд, и Курт резко поднялся.

— Вот только лгать мне не надо, святой отец, — велел он почти раздраженно. — Слухи не кошки, и сами по себе они не бродят, а стало быть, эту… новость до вас донес человек; так вот спрашиваю снова: какой?

Тот молча смотрел в пол, то бледнея, то покрываясь рдяными пятнами, и уже совершенно явственно жалел о своем любопытстве; Курт вздохнул, стискивая виски ладонями и думая, что еще минута — и голова взорвется…

— Отец Андреас, — постарался смягчить голос он, вновь садясь, дабы не принуждать священника глядеть снизу вверх, — в чем опять дело? снова это предубеждение насчет «доносительства»? Или вы и в самом деле полагаете, что я жду не дождусь, как бы кого-нибудь спалить?.. Ergo — от кого вы это слышали?

— Карл-младший, — тихо ответил тот, наконец, — у колодца рассказывал мальчишкам, что он слышал, как об этом говорил его отцу кто-то из крестьян. Кто — я не знаю, клянусь, чем хотите.

Курт обессиленно выдохнул, закрыв глаза; итак, еще ранее, чем он вышел из замка фон Курценхальма, по всей деревне уже разошлись сведения о том, о чем сам-то он тогда лишь раздумывал, только лишь предполагал…

Каспар. Он мог запомнить, как взволновался майстер инквизитор, когда услышал рассказ о видениях покойного Магера. Или Карл? Слышал, как солдаты рассказывали о бродящих по замку тенях? Или и то, и другое вместе… Но как быстро… Кто-то весьма споро распустил слухи о баронском наследнике, явно стремясь вызвать тот самый отклик среди местных, которого так страшился фон Курценхальм. Кто-то норовит раскачать посреди моря лодку, которой является сейчас владение барона, и вода уже несколько раз плеснула через борт. Что это может быть, кто это? Зачем?..

Соседский барон? Надеется поторопить события, чтобы прибрать к рукам земли соседа? Вызвать его арест, а если не удастся — спровоцировать крестьян на мятеж? Конечно, по сравнению с владетелем, покрывающим кровопийцу, даже сосед с его откровенно грабительскими набегами должен казаться ангелом… Но законодательно его притязания мало обоснованы; шанс получить землю есть, однако с немалыми затратами и тяжбами, с обиванием порогов верховной власти, может, взятками — стоит ли оно того?.. Что теперь сделать? Выяснить, кто из тех двоих мог проболтаться? Как? Спросить? Каждый из них станет отрекаться, каждый будет, говоря это, прятать глаза и запинаться, так что даже по их поведению нельзя будет понять, говорят ли они правду.

— Зараза… — пробормотал он, болезненно морщась; отец Андреас поднял взгляд к его лицу, вглядываясь, и тяжко вздохнул.

— Значит, это правда…

— Нет, — отозвался Курт уже без сил, — это неправда. Раз уж и без того все об этом говорят, что ж теперь скрывать… Сын вашего барона жив, только болен; и у него явная беда с головой. Он считает себя стригом. Вот вам ответ.

— Господи…

— Предвидя ваш следующий вопрос, скажу сразу: нет, его не будут судить — не по тем мерилам, по крайней мере, по коим судили бы любого другого убийцу. Furiosus furore solo punitur,[31] знаете ли… Однако наследника для своих владений господину барону придется подыскивать другого.

— Или назначить опекуна из членов Конгрегации? — несколько насмешливо предположил священник; на мгновение Курт даже развеселился.

— А вы осмелели, отец Андреас, — хмыкнул он и добавил, видя, как тот снова белеет щеками: — наконец-то. Конфискация имущества, на которую вы столь непрозрачно намекнули, если вы еще не знаете, исключена из перечня наказаний, если только оное имущество не было нажито путем преступления, в коем обвиняется арестованный. Не думаю, что барон фон Курценхальм собрал свои сомнительные богатства, прикармливая сына крестьянами; а уж кто станет наследником после его смерти — это личное дело господина барона и нас уже не касается. На этот вопрос я ответил?

— Простите…

— Ничего, забудьте.

— Значит, я повезу ваш отчет, брат Игнациус? — уточнил священник. — Дело закончено?

— А вот об этом я говорить уже не могу, прошу прощения… Так вы согласны?

— Конечно. Когда это нужно?

— Вчера, — отозвался Курт, не задумавшись; тот понуро кивнул.

— Понимаю. Мне нужен час, чтобы собраться, — отец Андреас поднялся, нервно расправляя складки потертого одеяния, и уточнил: — У меня есть час?

— Разумеется, — несколько даже обиженно протянул Курт, извлекая кошелек на свет Божий, и вяло улыбнулся. — Зная вас, уверен — вы ни за что не попросите, хотя даже страшному и злобному инквизитору понятно, что в такую дорогу неимущим ехать нельзя.

— Господи, — покраснел святой отец, замерев, потом побледнел, вероятно, внутренне не решив еще, оскорбиться ли ему или же смутиться, — да вы что…

— Эта часть не обсуждается, — отрезал он, хотя мысленно стонал над каждой монеткой, которую отсчитал; вопреки сложившемуся в народе суждению, представители Конгрегации в золоте не купались, а уж жалованье начинающего следователя, которое полагалось выпускнику номер тысяча двадцать один, и вовсе было смехотворным. Однако же отправить несчастного священника в дорогу ни с чем не позволяли ни совесть, ни, по правде говоря, предписания на подобный случай.

Священник потупился, принимая деньги, снова порозовел и невнятно пробубнил:

— Спасибо.

— Бросьте, то, что я прошу вас сделать, нужно мне, а стало быть, и благодарить меня не за что.

— Знаете, — еще тише пробормотал тот, — наверное, я вам должен кое в чем… вроде как исповедаться.

— Простите? — оборонил Курт растерянно.

— Когда я по настоянию своих прихожан записывал их… рассказы, — снова начав запинаться, пояснил отец Андреас, не поднимая глаз, — многие из них оставляли мне некоторые… средства… причем так, что не было возможности отказаться; иногда они их действительно оставляли… Вероятно, по их мнению, я должен был вручить их вам… Полагаю, вы не будете обвинять меня в том, что мне в голову не пришло этого сделать?.. Эти деньги я потратил на некоторые нужды моей церквушки; не знаю, насколько это вяжется с достоинством моего сана… Так что выходит, я на вас уже заработал…

Курт не ответил: он сидел недвижимо, все еще машинально потирая костяшками лоб, и ощущая, как головная боль медленно уходит.

Вот в чем дело, осознал он внезапно так явственно, что удивился и разгневался сам на себя за свою глупость; как можно было не понять сразу… Вот что привлекло его внимание в одном из тех двух доносов, по причине коих он оказался здесь: отсутствие ошибок во втором письме. Он столь привык к нормальности, обыденности верного владения речью — и устной, и письменной — что собственно неверности, неточности стали восприниматься как нечто неправильное; однако же здесь-то, сейчас, все должно быть наоборот! Это — крестьяне; они умеют писать и читать ровно в такой степени, дабы в случае нужды суметь составить расписку о долге или хоть прочесть ее, да и того не всегда бывает — как только что снова упомянул отец Андреас, ведь являлись же к нему с просьбой записать их бредни те, кто и этого не может! А те несколько строчек были составлены слегка просторечно, но грамотно, без единой ошибки…

— О, Господи… — простонал Курт, ударив себя кулаком по лбу, — болван… бездарщина…

— Что? — испуганно переспросил отец Андреас, отступив назад; он встряхнул головой, рывком поднявшись, и шагнул к священнику.

— Я сказал, что скорость — не главное, — произнес он, оставив возглас святого отца без ответа, — но теперь хочу просить, чтобы вы торопились. И когда прибудете на место, передайте кое-что на словах. Скажите, что я прошу не мешкать. Ситуация… острая.

— Боитесь — будет самосуд? — неуверенно уточнил тот; Курт взглянул на собеседника пристально, помедлил и, наконец, кивнул:

— Если и вы это поняли, то… Да, мне не нравится, как внезапно и быстро появилось то, что вы назвали просто сплетней. Мне еще кое-что не нравится, это разговор долгий и не имеющий сейчас смысла… Напоследок — вопрос, — перебил он сам себя. — Скажите, где обучались грамоте те из жителей Таннендорфа, что умеют писать?

— Здесь, — несколько растерянно ответил отец Андреас. — Прежний священник давал занятия, и любой желающий мог… Я ведь тоже не против, только никому это сейчас не нужно.

— Все? Каждый?

— Да, все; ну, исключая тех, кто был обучен родственниками и родителями.

— По именам вы их знаете?

В лице святого отца на миг промелькнула снова та неприязнь, что отобразилась на нем в недавнем разговоре в саду; сделав над собою заметное усилие, тот ответил спокойно, покачав головой.

— Нет, не знаю. Поверьте, это правда.

— Вижу, — коротко отозвался Курт; сейчас не было никакого желания и времени снова заводить со святым отцом воспитательную беседу. — Припомните, прошу вас: никто не уходил из Таннендорфа? Учиться? Работать? Жить к родичам? Хоть куда-нибудь?

— Нет, никто. Кому тут это нужно — учиться? А работать — им и здесь неплохо.

— А родственников ни у кого за пределами деревни нет?

— Все родственники, у кого есть — здесь; кроме Карла, но это вам уж известно. А в чем дело?

— Не буду вас задерживать, — снова не ответив, вздохнул Курт и зашагал к двери. — Вы поняли меня, отец Андреас? Пусть поторопятся.

Не слушая уже ответа священника (хоть, быть может, его и не прозвучало), он вышел и решительным шагом устремился в юго-западную оконечность Таннендорфа, продолжая рассуждать на ходу; рассуждения были не слишком приятные и отдавали авантюрой.

Если принять за основание (на время, как гипотезу), что сосед желает заполучить земли фон Курценхальма, и что это его… наименуем его агент… баламутит крестьян, дабы совратить их на бунт, то не следует ли допустить и то, что смутившее господина следователя письмо было написано им же? может статься, продиктовано соседским бароном? Оттого и столь непростецкий слог?..

Или — это сочинение единственного, кроме священника, более-менее образованного человека в этой глуши, подумал он хмуро, подходя к халупе, занимаемой теперь Бруно Хоффмайером. Еще один дурацкий поступок, быть может. Или же он и есть рука соседского барона во владениях барона местного…

Бывшего студента дома не было; недавно сколоченная дверь была незаперта, да и замка как такового в ней не существовало, хотя имелся внутренний засов. Воспользовавшись случаем, Курт прошелся по домику, и впрямь имевшему величины весьма скромные, рассматривая обиталище беглеца. Учитывая, насколько недавно им был обретен во владение этот домик и сколько ему доставалось трудиться на других, можно было сказать, что руки у него в самом деле росли откуда положено, и присловье о топоре[32] он воплотил в деле: по свежим, сияющим желтизной, деревянным деталям — рамам, двери, мебели, пусть и малочисленной — было видно, что Бруно переделал здесь многое. И наверняка, с вновь пробудившимся сочувствием подумал он, намеревался основаться здесь надолго…

Очаг был тоже выложен заново — довольно умело; прежним остался лишь земляной пол, однако при этом способе отопления деревянный настил был бы опасным излишеством. Бруно ограничился тем, что уложил ряд досок под столом и у постели. Ergo, подвел итог Курт, характер у него въедливый, и когда он не валяет дурака, то — вполне серьезный; не авантюрист. Это не слишком хорошо. Но без предубеждений; это неплохо.

Курт прошагал к дальней стене, где пристроились на двух полках всевозможные горшочки, миски, кувшинчики и прочие вместилища; взяв самый дальний, самый маленький горшочек с глиняной крышкой, он заглянул внутрь и, улыбнувшись, поставил на место. Ничто в мире не изменилось: по-прежнему малоимущие продолжают держать деньги вот так, то ли думая, что никто об этом не знает, то ли просто по привычке. В деревне Бруно действительно нахватался многого, и выбивать это из него придется долго…

Шаги хозяина домика он услышал издалека — медленные, тихие; кажется, Бруно пребывал в задумчивости. Отойдя к самой двери, Курт встал у косяка, в углу, где, войдя, тот не увидел незваного гостя; он продолжал стоять безмолвно, наблюдая, как Бруно остановился посреди единственной комнаты, смотря в пол, что-то бурча себе под нос и опасливо потрагивая оный нос пальцем — вероятно, проверял цельность.

— Для беглого ты довольно беспечен, — сказал Курт, наконец, отойдя от стены; тот вздрогнул, обернувшись резким рывком, и испуганно отступил на шаг назад, проронив:

— Черт!

— Нет, наоборот, — усмехнулся он. — Дверь не запирается, не смотришь, кто входит, деньги держишь на виду…

— Ты здесь стоял, когда я вошел?

Курт пожал плечами:

— Учись, студент, пока я жив.

— Чему? — не слишком любезно буркнул Бруно. — В чужие дома вламываться?

— Бывает. Временами чего только не приходится делать, — сокрушенно вздохнул он и наставительно поднял палец: — Но! «Вламываться» — это со вскрытием замка, а твоя дверь была незаперта, посему я действовал secundum normam legis.[33]

— Jus summum saepe summa malitia est, [34] — уверенно возразил Бруно; Курт качнул головой:

— Надо же, не все выветрилось.

— На самом деле — все; просто это осталось в памяти в связи с кой-какими событиями жизни.

— И еще кое-что? Достаточно, например, чтобы написать анонимку без ошибок?

Бруно усмехнулся.

— Хорошая попытка, приятель, но я ничего не писал. Конечно, с моей стороны было неумно ввязываться в свару с тобой тогда, в трактире, однако же, я не настолько глуп, чтобы по собственной воле звать инквизитора туда, где я прячусь.

— Тем не менее, ты даже не спросил, что я имею в виду, — заметил Курт; тот согласно кивнул, усаживаясь на скамью у стола, и снова легонько тронул кончик носа пальцем.

— Конечно, не спросил, потому что и так ясно: тебе вдруг стало интересно, кто сочинил ту писульку, из-за которой ты сюда явился. А судя по тому, что ты заподозрил меня, сочинена она была не так, как прочие. Ты стал испытывать мое знание латыни; значит, пытался поймать меня на слишком большом умничаньи, упомянул про отсутствие ошибок — выходит, написана она была чересчур толково для местного. Так?

— Неужто не видишь, что ты сам чересчур толков для местного?

Бруно покривился, отмахнувшись от него, словно от настырной мухи, и помрачнел.

— Не пытайся меня захвалить и соблазнить прелестями вашей Великой и Страшной, — резко отозвался он, глядя Курту в глаза. — Да, ты был прав, обратно к графу не хочется, а посему ты мой самый лучший выход. Но учти: предстанет возможность отвязаться от вашей… опеки — и я ею воспользуюсь.

— Чем тебе так не угодила Конгрегация? — поинтересовался Курт, оставив вопросы о письме; Бруно не имел к нему касательства — это было видно, лгут не так. — Тебе-то мы что сделали?

— Мне лично — ничего. А уж справляться у кого-то, отчего ему не по сердцу Инквизиция — это вообще глупо. Читал я много, знаешь ли; вы в свое время весьма любили выпускать отчеты о своей работе — хорошими тиражами. Даже задарма, помнится, раздавали. И я там вычитал, что вы мне не нравитесь.

— Ну, да, — усмехнулся Курт снисходительно. — Один мальчик тоже очень любил читать брошюрки о нашей работе — столетней давности; теперь он думает, что он — стриг. Так что твой случай еще не самый тяжелый.

— Это ты о баронском сынке? — впервые в голосе бывшего студента обнаружился интерес — откровенный, не язвительный, непритворный; он даже чуть подался вперед, точно боясь что-то упустить. — Да? Черт, я знал, что не все сплетни о стриге — брехня!

— И ты тоже слышал, — уныло констатировал Курт, неспешно прошагал к той же скамье и опустился на нее, тягостно вздохнув. — Fama, malum qua non aliud velocius ullum…[35]

Бруно ухмыльнулся — вновь язвительно, желчно.

— Что, майстер инквизитор Гессе, утечка сведений?

— Пошел ты на хер, Бруно, — не вытерпел он; тот изумленно округлил глаза, почти отшатнувшись:

— Ого, какие уличные обороты из уст господина дознавателя!

— При случае расскажу тебе, как я стал инквизитором; ты весьма удивишься… А ты, надо полагать, тоже не помнишь, от кого услышал историю о фон Курценхальме-стриге?

— Почему — не помню; помню. От Каспара; от кого слышал он — не скажу, не знаю. Так что там на самом деле? Его сынок, — он кивнул через плечо далеко в сторону, где должен был возвышаться замок, — вправду думает, что он кровосос?

— Хуже то, что так думает не только он… — пробормотал Курт, с ужасом воображая, что он будет делать, если вся деревня, снарядившись вилами и факелами, затребует безотлагательной казни «кровопивца», а походя и нерадивого инквизитора, который не пожелает ее осуществить… Может, надо было плюнуть на все и послать с отчетом кого-то побыстрее, чем ишак со святым отцом? А кого? Кого-то из крестьян? Ненадежно. И не быстрее. Бруно?.. Смешно. Этот возьмет ноги в руки, как только очутится отпущенным с привязи; а главное, нет гарантий, что он не сделает этого до того, как доставит послание…

Какая жалость, что Курту не полагается еще по статусу голубиная почта — удовольствие не из дешевых, сложное в обращении; как сейчас все упростилось бы, имей он возможность передать все, что нужно, пусть не мгновенно, но хоть в течение нескольких часов!

Чувство, что он затерян на отдаленном острове, возвратилось вновь, ставши еще тягостнее, еще непроницаемей…

Он вздохнул, потирая ладонями лицо, и услышал, как Бруно рядом хмыкнул:

— А я гляжу, ты особо-то усидчивым учеником не был, а?

— Что? — переспросил он непонимающе; бродяга кивнул на его руки.

Курт улыбнулся, проведя пальцем по едва различимым поперечным полоскам на тыльной стороне ладоней, вздохнул.

— Вот ты о чем… Да, розог в свое время я обрел изрядно.

— И не только? Я кое-что заметил, когда ты сегодня красовался своим тавром…

— Печатью.

— Похрену, — отмахнулся бывший студент. — Так вот: мне почудилось, или нечто схожее у тебя и на спине?

— Не почудилось.

Бруно удивленно качнул головой, хмыкнув.

— Любопытно б узнать, где ж это такое место, в котором господ плетьми охаживают. Одним бы глазком взглянуть.

— А кто тебе сказал, что я — из господ?

— Ну, да, — криво ухмыльнулся бродяга, — с улицы тебя в инквизиторы взяли.

— Именно что с улицы… Моя мать, да будет тебе известно, была прачкой, а отец занимался тем, что за жалкие медяки натачивал ножи, ножницы и прочую дребедень.

— Врешь, — убежденно сказал тот; Курт улыбнулся.

— Похоже, теперь время рассказать и мою историю. Интересно?

— Да не то слово; занятно будет послушать, как это сыновья прачек делаются господами следователями.

— Ты слышал об академии святого Макария?

Бруно передернул плечами, неопределенно промычав нечто, что сложно было расценить как утверждение либо отрицание, и неуверенно кивнул.

— Что-то такое… Ну, там инквизиторов делают, насколько я знаю. «SM» на твоем клейме — это оно?

Внимательный, отметил Курт, но в ответ просто сказал:

— Печать, Бруно. Это называется Печать.

— За что ж с вами так? точно баранов.

— «За что»… — не то повторил, не то переспросил Курт, глядя мимо него, и вздохнул. — Хоть и было за что, а это — не наказание и не принижение. Как я уже говорил, это — просто notamen,[36] по которому можно понять, кто я.

Конечно, не просто знак, возразил он сам себе мысленно, но этот бывший студент вряд ли поймет его сейчас. Этого Курт ему рассказывать не будет — что это значило для выпускников, с каким нетерпением они ждали этого дня, ждали — и боялись. В зал, полутемный, тихий, где свершалось то, что курсанты почтительно звали Церемонией, вызывали по одному, а оставшиеся за дверью делали ставки — закричит ли; у двери царило нервное веселье, серьезными, притихшими были лишь те, кто, пошатываясь, выходил обратно…

— Ладно, как угодно, — согласился Бруно и поторопил: — Так я слушаю, трави свою историю. Твоя мама хорошо отстирала шмотки палача, и тебя взяли по знакомству?

— Моя мать, Бруно, умерла от чумы, когда мне было восемь.

Тот осекся, уронивши взгляд в пол, и на щеках его выступили розовые пятна.

— Извини, — пробормотал Бруно тихо, — я не думал… Сочувствую.

— Верю. Так вот, в восемь лет я лишился обоих родителей, ибо отец спился и умер за каких-то полгода после ее смерти, и тогда меня к себе взяла тетка со стороны матери. Ей всегда было на меня наплевать; о самом ее существовании я узнал лишь тогда, невзирая на то, что мы жили в одном городе. Ей когда-то повезло выйти замуж за местного булочника, бедная, да к тому же темная родня ей была ни к чему.

— Но тебя-то она приютила.

— Да, она тоже неизменно напоминала мне об этом — о том, что она дала мне пристанище, что не позволила мне остаться на улице и умереть с голоду… Только не останавливала своего внимания на том, что это пристанище было для меня работным домом, а с голоду я не умирал лишь потому, что воровал с кухни. За что, разумеется, был многократно бит. В основном скалкой — доброй, крепкой скалкой для раскатывания теста. Около года я смирялся. А раз связался с компанией уличных детей; кварталы победнее тогда проредило довольно сильно — кроме чумы, еще и год выдался голодным, и те дети, коих не успели выловить, просто остались обитать в домах и подвалах на опустевших улицах. Поначалу я просто общался с ними — до тех пор было не с кем; после несколько раз «сходил на дело» — забрался вместе с ними в чей-то дом. Собственно от них я неожиданно с удивлением узнал, что сносить побои не обязательно, что от них можно ведь и уворачиваться. Потом мне пришло в голову, что не обязательно всякую ночь возвращаться в этот дом. А в одно прекрасное время поразмыслил — а что вообще мне в том доме надо? Что я там получаю? Тумаки? Этого добра можно было в достатке найти на улице; да и избежать их на улице было гораздо проще. Пропитание? Нет. Понимание? Нет. Хоть что-нибудь? Нет. Так чего ради, подумалось мне однажды, я вообще должен там быть? Да низачем.

— И остался жить на улице? В подвалах?

— Зато утром я пробуждался от того, что более не желал спать, а не от пинка в ребра. Недоедал не более прежнего. Конечно, порой приходилось доказывать свое право на существование, но и с этим скоро свыкаешься. Со временем приобвыкаешь и к опасности, и к тому, каким способом добываешь себе пропитание; детские банды, Бруно, это самое жуткое, что есть в преступном обществе, поверь мне. Дети быстро выучиваются ничего не страшиться, быстро перестают ценить жизнь — и собственную, и чужую. И как всякая слабая тварь, защищаясь или нападая, ребенок бьется безжалостно, как животное… А со временем притупляется и чувство опасности. Так как-то и я с тройкой приятелей внахалку залез в лавку, не дождавшись, пока хозяин заснет наверняка. Когда нас застукали, я очутился у двери последним. Хозяин той лавки просто запустил мне вдогонку весьма ощутимый глиняный горшок с горохом; до сих пор удивляюсь, как эта штука не разнесла мне голову… А очнулся я уже в нежных руках магистратских солдат, которые препроводили меня в тюрьму.

— Ты что же — из тюрьмы в свою академию угодил? — усмехнулся Бруно; он кивнул:

— Да. Мне повезло… или кое-кто там, наверху, решил, что я заслужил чего-то большего; как угодно. Именно в те дни в нашем городе проездом оказался человек, который предложил мне выбор между обучением и виселицей. Понятно, что я выбирал недолго.

— Виселицей? — уточнил Бруно. — За ограбление лавки в малолетстве?

— За ограбление лавки, — кивнул Курт. — За кражи. За грабительство на улицах. За четыре убийства.

Тот чуть отодвинулся, разглядывая его недоверчиво и с каким-то новым интересом.

— Четыре убийства? — переспросил Бруно с колебанием. — Сколько тебе было лет?

— Когда засыпался — одиннадцать… Я ведь говорил: страшнее детей лишь животные. Ну, и взбешенные женщины, быть может.

— Но четыре убийства?

— Двое прохожих, которые не желали разлучаться со своим добром, один из моих сообщников, который не желал расставаться со своей долей… Он был младше меня на год и слабее. И один из тех, кому не пришлось по душе, что я есть на свете; по крайней мере, это произошло в честной драке. Он успел перед смертью выбить мне два зуба, — Курт невесело усмехнулся, — к счастью, молочных. И если о смерти каких-то мальчишек могли и запамятовать, то двое горожан…

— Так вот откуда уличные ухватки, — пробормотал Бруно, снова тронув кончик носа; он не ответил. — Тебе действительно крупно повезло.

— Да, академия в дословном смысле даровала мне жизнь. Поначалу я решил, что легко отделался, однако когда началась учеба, я даже начал подумывать — а может статься, казнь-то была бы легче?

Бруно понимающе улыбнулся.

— Н-да…

— Плетей мне, конечно, всыпали — чтоб жизнь медом не казалась и не думал, что мне просто вот так все простилось, посему первые два дня в академии я провел в лазарете — пластом.

Бродяга покосился на его ностальгическую улыбку, покривившись:

— Ты так легко об этом поминаешь?

— Ну, — пожал плечами Курт, — согласись, что получил я все же по заслугам. Тогда я, безусловно, так не полагал, тогда я бесновался от унижения и злости на них, это уже после, спустя годы, уже post factum эта мысль обнаружилась как-то сама собою. Самое диковинное для меня было в том, что, раз покарав, нам никогда более не поминали ни словом, ни намеком того, что привело всех нас в стены академии. Разумеется, нас в первые годы не столько учили, сколько ломали — ломали, надо признать, жестоко; однако другого языка я тогда попросту не понимал. Правым я мог считать только того, у кого есть сила. У тех, кто выворачивал меня наизнанку в академии — сила была.

— Так вы все там такие, что ль, были? Беспризорники?

— Большинство. Было несколько и из семейств… как бы сказать… состоятельных. Те, кто тоже в своей жизни хватил через край. Перед их родителями также поставили выбор — передать детей на перевоспитание в академию или для возмездия властям. Но в академии не имело значения, кто ты и откуда; я имею в виду — для наставников. Различия меж нами они стерли: никто не имел ни поблажек, ни снисхождения или строгости более других, всякие передачи денег ли, пищи ли, одежды извне были запрещены. Единственное, что отличало тех, кто еще имел родню, которой была интересна их судьба, это свидания — два раза в полгода.

— И что же — все теперь как ты, инквизиторы?

— Нет, не совсем. Кто-то — как я, кто-то был назначен на более высокие должности, кто-то на более низкие. Кто-то не обнаружил особенного таланта к дознавательской службе; ну, так ведь Конгрегации нужны всякие люди… Кое-кто академии не закончил вовсе.

Бруно покосился в его сторону с настороженным интересом и нерешительно уточнил:

— В каком смысле — не закончил?

— По-всякому. Кое-кого вновь передавали светскому суду — как, например, одного из моих сокурсников: однажды ночью он перерезал горло парню, с которым поссорился днем. Наш духовник проговорил с ним часа, наверное, два, после чего было принято решение о том, что академия снимает с него свою опеку. Или же те, кто по какой-либо причине был отчислен, переводился в монастырь, с которым академия состоит в давних отношениях.

— И надолго?

— Кто как.

— А девчонки у вас были?

Курт улыбнулся, тихо засмеявшись.

— А-а… Да, мы тоже спустя некоторое время об этом задумались. В нашей академии обучались только мальчики, но однажды этот вопрос возник — а есть ли женщины в Конгрегации; следователи, агенты, да кто угодно. Набравшись смелости, мы все же поинтересовались этим у наставников.

— И что?

— А ничего. Я этого до сих пор не знаю. Полагаю, что есть; но это у нас осталось на степени легенд. Я, по крайней мере, ни одной не видел.

Бруно покосился в его сторону с явной недобростью во взгляде, и по взгляду этому было видно, что он всеми силами борется с тем, что вот-вот готово сорваться с языка.

— Что? — подбодрил его Курт; тот кашлянул, отведя глаза от его лица, и тихо сказал:

— Хуже только обозные шлюхи…

Он выпрямился, одарив бывшего студента гневным взглядом, хотя искренне разозлиться не смог: тщательно лелеемая Бруно неприязнь к Конгрегации отдавало чем-то настолько детским, настолько наивным, что не могло вызвать у него ничего большего, нежели снисходительное прощение.

— И что ты на меня уставился? — с вызовом спросил тот. — Любить вас я не обязан. А женщина, которая служит вам, для меня вообще где-то между уличной девкой и помойной крысой.

— Это почему же?

— Потому что это — не женская работа.

— В самом деле? И это нас обвиняют в предвзятости к женскому полу!

— Я — о другом, — хмуро возразил Бруно. — Женщина должна оберегать дом…

— … хранить очаг, — скучающим тоном договорил он, — набивать колбаски и печь пирожки…

— Но уж не отправлять на смерть людей!

— Даже тех, кто этого заслуживает? Жизнь в деревне, Бруно, тебя испортила.

— Это тебя испортила твоя Конгрегация, — оборвал тот уверенно. — Ты сказал, что не давал монашеских обетов; хорошо, но ты когда-нибудь думал о том, чтобы рано или поздно…

— Завести семью? Думал. Но лучше поздно, чем рано.

— Вот, о чем я и говорю. Сейчас ты думаешь о том, что любая женщина в твоей жизни помешает службе; так? Но это тебе можно ждать хоть до пятидесяти лет, а женщина, посвятившая себя вам и думающая, как ты, когда-нибудь лет в сорок вдруг поймет, что осталась одна, что для вашей Конгрегации уже слишком стара… думаешь, я не понял, что значит «агент»?.. И что ей останется? Читать похабные книжки и коситься на молодых монашков. Собственно, твое инквизиторство, и тебя подобная судьба может не обойти. После лет этак двадцати ревностной службы ты, хромой, косой, нервный, на весь мир смотрящий с подозрением, обнаружишь с удивлением, что нет на свете такой дуры, которая вышла бы замуж за престарелого инквизитора. Или хоть просто… гм… одарила бы вниманием. Что тогда будешь делать? Будешь ты тогда разглядывать запрещенные картинки, самому себе писать левой рукой любовные записки и все той же левой рукой под эти картинки развлекаться…

Курт вдруг вскочил, глядя на него ошалело, отступил назад, схватившись за голову ладонями.

— Левой рукой… — пробормотал он пораженно. — Левой рукой! Господи, левой рукой!

Бруно настороженно выпрямился, глядя на него почти с испугом, вжавшись в стену лопатками.

— Ты чего так расстроился? — пробормотал он. — Ну, хочешь — дрочи правой, если для тебя это имеет значение…

— Левой рукой, — повторил Курт тихо, — вот в чем дело… Значит, это один и тот же человек, ты понимаешь?!

— Нет, — честно ответил Бруно; он засмеялся вдруг, вцепившись в волосы пальцами, забегав по крохотной комнатушке.

— Боже ты мой, левая рука, вот почему… Я же знал, я видел, что что-то здесь не так!

— Да, — согласился бродяга опасливо, — я тоже вижу. Что-то не так.

— Спасибо, — с чувством произнес Курт и, обхватив его за голову, долго, смачно чмокнул в макушку; тот оттолкнул его обеими руками, вскочив.

— Отвали, извращенец! Вы там все такие?!

— Спасибо! — повторил он, выбегая из домика.

«Левой рукой, левой рукой…», — повторял Курт, бегом припустив прочь.

У домика отца Андреаса он был уже через пару минут; не стучась, ворвался и на пороге столкнулся со священником, едва не сбив его с ног.

— Собрались? — задыхаясь, спросил Курт, оглядывая его, и, не дождавшись ответа, продолжил: — Мне надо знать, каким путем вы поедете.

— Что? — переспросил тот растерянно; он повторил, невольно повысив голос:

— Я спросил, где вы поедете!

— Вдоль реки, там самый короткий путь к дороге… А в чем дело?

— Ни в чем, — бросил Курт, разворачиваясь, и с той же скоростью рванул к трактиру.

Наверх взбежал, спотыкаясь на лестнице; запер изнутри дверь, выдернул из сумки томик Нового Завета, неблагочестиво шлепнув его на стол, попирая тем самым собственные принципы в обращении с книгами. Приготовил все необходимое для письма и, усевшись, разложил перед собою рядышком те самые два доноса, которые уже разглядывал сегодня.

Так он и знал.

Ни одного одинакового слова, кроме слова «кровь», в них не было; Курт склонился над самой бумагой, вглядываясь в буквы. Да, все верно; как ни старался автор обоих писем, а все же одинаковое, похожее на крест, написание «t» в слове «Blut»[37] было заметно, и соединение букв было весьма отличительным; это было так явно, что Курт снова обругал себя последними словами за свою слепоту.

Макнув в чернильницу перо, он написал свое имя сначала правой рукой, потом, рядом, левой.

Да. Был тот же наклон — немного влево, свойственный всем левшам, каковым был и сам курсант Гессе, пока его не переучили наставники, только некоторые мелочи почерка и отличались. Однако, без сомнений, писал человек, как и он, одинаково свободно владеющий обеими руками…

— Господи… — пробормотал Курт, глядя на написанное им. — Вот зараза…

Левая рука.

Вот кто написал второе послание майстеру инквизитору — левая рука того же человека, что сочинил то, первое, которое Бруно назвал чересчур толковым…

Итак, его предположение было верным. Все, абсолютно все, было продумано заранее — от его приезда сюда до начинающегося бунта местных жителей — все это продумал и спланировал чей-то разум; и уж конечно не разум крестьянина Таннендорфа. Кто-то написал два послания, чтобы привлечь внимание следователя наверняка, чтобы он не смог не приехать…

— Господи, вот зараза… — повторил Курт шепотом, будучи готовым порвать оба клочка в клочки еще более мелкие; сжав ладонями голову, упал лицом в руки, с трудом восстановив дыхание. — Зараза, зараза…

Не может быть, чтобы все это было придумано соседом барона; слишком изобретательно для провинциального правителя. Слишком… или нет? Ведь в свое время как сказал один из наставников о самом Курте — «неприлично любопытен и смышлен не в меру»… А кто сказал, что потомственный барон глупее беспризорника с улицы?..

— Так… — стараясь собраться, вслух произнес он, — так…

Ergo, conclusio.[38]

Кто-то ждал приезда инквизитора в эту деревню. Кто-то очень ждал. Кто-то настолько желал этого приезда, что написал два письма, сочиненных якобы двумя разными людьми, чтобы придать достоверности и без того достоверным сведениям. Кто-то очень неглупый, но скрывающий свою образованность…

И кто-то умудрился за неполный день распустить в народе слух о стриге в хозяйском замке — слух, который вот-вот готов будет вылиться в почти бунт…

— Я в заднице, — сообщил Курт самому себе, яростно потирая глаза. — Я в полной заднице…

Если тот, кто все задумал, добьется своего…

А не входило ли в его планы избавиться от господина следователя? Если этот некто желает скомпрометировать барона, то убийство инквизитора — куда как хороший выход…

Снова обмакнув перо в чернила, Курт, почти не глядя в текст Евангелия, уже привычно зашифровывая на ходу, составил короткую и, наверное, не совсем внятную приписку к основному докладу, потратив на этот раз не более минут сорока. Пусть лучше вышестоящие, приехав, обнаружат, что новичок поддался панике, чем не придать значение мелочи, которая после может вылиться в не слишком приятные последствия…

Дописав, он запечатал письмо, небрежно побросал в сумку письменные принадлежности, оставив Новый Завет лежать на столе, сбежал вниз, оттолкнув с дороги некстати подвернувшегося толстяка Карла, и бросился к конюшне. Жеребца Курт оседлал за минуту, взлетел в седло тут же, поддав в бока каблуками и, пригнувшись, чтобы не удариться о низкую притолоку, рванул в галоп с места.

По Таннендорфу он пролетел, как ветер, едва не сшибая прохожих, и так же, не сбавляя темпа, понесся по тропинке вдоль реки, нещадно долбя сапогами коня и жалея, что нет хлыста.

Отца Андреаса он догнал минут через десять; догнал, заехал вперед, преградив дорогу и затормозив так резко, что жеребец вскинулся на дыбы, а святой отец испуганно вскрикнул.

— Простите, — задыхаясь, выговорил Курт, доставая только что составленное письмо, — но это важно. Вот. Возьмите.

— Что-то случилось? — растерянно спросил отец Андреас; он пожал плечами и тут же замотал головой:

— Нет… Неважно, просто передайте это. И, еще раз, скажите, что — срочно. Хорошо?

— Да, но…

— Спасибо, — бросил он, разворачивая коня, и с той же скоростью ринулся обратно.

Курт остановился минуты через две, задыхающийся, взмокший; мысли прыгали в голове, как сумасшедшие, натыкаясь одна на другую. И самой неприятной среди них была одна: господин следователь боялся. Если все, что сегодня пришло ему в голову, правда, если это не ошибка, не бред, то в опасности не только сын местного барона, как того опасался Мейфарт, в опасности и сам майстер инквизитор. И, судя по оперативности действий неведомого противника, вызванная им помощь может успеть только к его похоронам…

Глава 7

Все следующее утро Курт провел в праздности, рассматривая потолок в комнате, изредка спускаясь вниз, чтобы выпить воды — аппетит вновь пропал; от унылых мыслей в голове было темно, словно в сундуке с ветошью. Ближе к полудню он вышел из трактира, никуда в особенности не направляясь, попросту влачась по улице и глядя в землю. Вскидывая глаза на случайных прохожих, он уже не слышал пожеланий здоровья и доброго дня — люди глядели настороженно и недобро, лишь немногие что-то бурчали невнятно и убыстряли шаг; кто-то, Курт чувствовал это, останавливался и долго смотрел ему в спину…

С прежней улыбкой поприветствовал лишь Каспар, торопящийся к дому с ведром воды, однако завел столь докучливый разговор о своем пресловутом пиве, что Курт, поморщившись, перервал его довольно неучтиво и заспешил прочь. Кажется, пивовар надеялся уже не за просто так впарить господину следователю бочонок-другой; а может статься, рассчитывал на право приписывать на оных бочонках «поставщик Конгрегации с 1389-го года»…

После долгого блуждания по улицам Таннендорфа, все столь же нежданно, как и в минувший вторник, он вдруг обнаружил себя стоящим у местной церквушки. Двери по случаю отсутствия священнослужителя были замкнуты, и Курт, подумав, поворотил к священническому саду, под прохладную тень деревьев, в тишину.

А что, в самом деле, он предпримет, если местные вознамерятся на бунт? Как уже говорено было святому отцу, майстер инквизитор имел право на кое-какие действия, вплоть до предания смерти по собственному разумению, однако же, право правом, а возможности… Возможности его были весьма ограничены. Что он сумеет один против всей деревни? Что такое крестьянское недовольство, он знал — в последнее время эта часть немецкого общества расхрабрилась и обнаглела, доносились сведения даже о созидаемых ими тайных единениях, по своему влиянию немногим отличающихся от некоторых орденов. Даже, наверное, превосходящих их в этом, ибо таились крестьяне намного лучше, благоразумно страшась власть имущих, а в своих действиях были столь же беспощадны, как описанные Куртом детские банды. Наверное, оттого, что терять многим из них было нечего. Это ведь лишь только в этом месте все сложилось так, что (до сего дня, по крайней мере…) им ничто не мешало жить, а во многих майоратах, где прежние крепостные отношения все еще сохранились, подданным живется навряд ли лучше, нежели заключенным в казематах…

С ветки оборвалось яблоко, едва не угодив господину следователю по макушке; Курт, склонившись, поднял его, отер о рукав и, надкусив, сплюнул — червивое. Подняв голову, он окинул взором гнущиеся под бременем плодов ветви, подпрыгнул, уцепившись за нижний сук, и вскарабкался. Сорвав приличное с виду яблоко, он уселся на ветке поудобнее, привалившись к стволу спиной.

Быть может, повинен и не соседский барон? Может ли все происходящее быть плодом измышления агента крестьянской тайной общины? А ведь о чем-то подобном рассказывали в академии, но Курт, подобно многим выпускникам, особенное внимание уделял другим дисциплинам, как ему казалось, более близко связанным с будущей работой… Что же это было… «Союз плуга», как будто, создан в 1370-ом; мятежи вспыхнули в семьдесят пятом, четырнадцать лет назад, в нескольких владениях разом, задержано более полутора сотен человек, казнено около пятидесяти, главари не были пойманы. Дознанием занимались светские власти, хотя существовал слух о колдовских способностях верхушки этого союза…

— Ага, — донесся вдруг снизу без труда узнаваемый издевательский голос, — стало быть, господа из Конгрегации еще и по чужим садам воруют? Что, твое инквизиторство, старые замашки проснулись?

Он взглянул на Бруно сверху вниз, выбросив огрызок в траву, и спрыгнул.

— Сам-то ты что позабыл в чужом саду в отсутствие владельца? — справился Курт неприветливо; тот пожал плечами:

— Как собственность великой и ужасной Конгрегации хочу довести до сведения майстера владельца некоторые неприятные новости.

— Прекрати, — поморщился Курт. — В чем дело?

— Тут, знаешь ли, до меня докатились хреновые слухи. Местные уверились в том, что барон пригрел у себя в замке кровососа, а инквизитор то ли по молодости не знает, то ли… есть и такие догадки… то ли — будучи подкуплен фон Курценхальмом… не желает ничего делать. И священника из деревни спровадил, дабы некому было противостоять гнусной твари, если вдруг что. Такие вот дела, твое инквизиторство.

Началось? Уже? Так скоро…

Курт вздохнул.

— Что-то ты чрезмерно обеспокоен моим благополучием для человека, который стремится… как ты там сказал… «отделаться от нашей опеки»?

Бруно косо улыбнулся, разведя руками, и уже нешуточно отозвался:

— Что-то мне подсказывает, что мое благополучие покамест сильно зависит от твоего, так что я беспокоюсь о себе. Как это ни противно, а твоя Конгрегация — единственное на сегодняшний день, что может меня избавить от вечной беготни и, в случае чего, от нехороших желаний моего графа; стало быть, мне не остается пока ничего иного, кроме как радеть о том, чтоб тебя не кончили заодно с отпрыском местного владетеля.

— Ну, премного благодарен, — вяло пробормотал Курт, задумчиво глядя под ноги; тот отступил вспять, выставив ладони:

— Только без лобзаний сегодня, ладно?

Курт отмахнулся; сейчас ему было не до шуток. Поправив чуть сбившуюся от его упражнений куртку, он кивнул:

— Пойдем.

— Куда это? — настороженно уточнил Бруно.

— Лично я сегодня еще не завтракал. Убежден — ты тоже. За столь сердечную заботу о безопасности моей персоны угощу тебя… — он кинул взгляд на солнце и пожал плечами, — уже обедом. Не откажешься?

— От халявы? Да ни в жизнь, — с готовностью согласился бывший студент, разворачиваясь.

По дороге обратно к трактиру они не повстречали никого — весь Таннендорф словно бы вымер, даже, кажется, собаки во дворах попрятались в своих конурах; преувеличенно опасливо оглядевшись, Бруно хмыкнул, пихнув его в бок локтем:

— Как-то нынче тут живенько, а?

— Absis, [39] — буркнул Курт, непроизвольно ускоряя шаг.

Уже подступая к трактиру, он услышал голоса — возбужденные, недовольные, громкие; перед дверью толклись десятка два местных мужиков — слава Богу, подумалось ему в первое мгновение, без вил и факелов…

Завидев приближающегося господина следователя, все разом обернулись в его сторону, и над небольшой толпой таннендорфцев повисла ропотная тишина. Курт вдруг почувствовал, что ноги останавливаются сами собою, сдерживая шаг, а в голове постыднейшим образом трепыхается паническая мысль — «бегом отсюда»… Неимоверным усилием воли принудив себя идти дальше, он распрямился, стараясь смотреть на толпу перед собой невозмутимо и не отводя взгляда.

— А вот и он, — сообщил кто-то из задних рядов; Курт остановился, вопрошающе обозревая собравшихся.

Никто не произносил ни слова; все как всегда, подумал он почти с тоской. Покуда он не появился, надо думать, гам стоял еще тот, и каждый кричал о своей готовности выложить этому парню в лицо все, что о нем здесь думают, потребовать, призвать, велеть… Но вот он здесь, и никто из них не может набраться смелости, чтобы вымолвить хоть звук…

Не дождавшись продолжения, Курт решительно шагнул вперед, в толпу, отодвинув плечом того, что преграждал дорогу к трактиру, ожидая всего, чего угодно — как того, что люди расступятся, пропуская, так и крика вслед, быть может, и удара в спину. Позади, однако, осталось безмолвие, и, войдя, он услышал, как Бруно торопливо просочился следом, почти захлопнув за собою дверь.

— Вот о чем я и говорил, — пробормотал он тихо. — Как бы мне тут заодно с тобой кровь не пустили…

— Кишка тонка, — откликнулся Курт уверенно, садясь за стол; огляделся и, не обнаружив трактирщика, крикнул в потолок: — Карл!

Тот явился моментально, поздоровался едва слышно, пряча глаза, и, выслушав заказ, почти убежал.

Курт смотрел в столешницу сумрачно, кожей ощущая нависшее вокруг напряжение. Внутренне он не был так уверен, как стремился показать — кара за посягательство на члена Конгрегации, конечно, перспектива жуткая, но дальняя, и для этих людей сейчас гораздо более действительною была их собственная власть, власть связанного общей целью и силой большинства, нежели какой-то далекой Инквизиции. Она сейчас имела для них вполне конкретный облик; надо сказать, весьма непредставительный и отнюдь не устрашающий, облик юнца двадцати одного года от роду, каковой не сможет противопоставить их силе ничего…

Карл подал обед, все так же не проронив слова, спешно удалился, и тут же растворилась входная дверь, пропуская вовнутрь гурьбу крестьян.

Курт медленно поднял взгляд, чуть отклонившись назад и левой рукой сдвигая оружие так, чтобы рукоять лежала на коленях, пытаясь оценить свои силы и последовательность действий в случае осложнений. Зальчик тесный, не развернешься; стол тяжелый, одним движением не оттолкнешь; рядом Бруно, от которого еще пока неведомо, чего ожидать, а тех, напротив, человек двадцать пять — безоружных, но крепких мужиков…

— Да? — осведомился Курт, порадовавшись, что голос прозвучал ровно; задние ряды подались вперед, передние, напротив, отодвинулись, и кто-то, наконец, проговорил:

— Мы тут… у нас к тебе, парень, разговор нешуточный…

— Что-то не припомню, чтобы еще с кем-то здесь я переходил на «ты», — оборвал он, чувствуя, как напряглась каждая мышца, будто от холода, так, что заломило ребра. — И если кто запамятовал, ко мне принято обращаться «майстер инквизитор», — присовокупил Курт, выделив последнее слово, и в толпе обозначилось замешательство.

— Прощенья просим, майстер инквизитор… — смятенно поправился крестьянин. — Это мы от тревоги…

— И о чем тревога?

Ответ он знал и видел, что стоящие напротив люди тоже это знают; из-за спин сгрудившихся крестьян кто-то почти крикнул:

— Так, поди, знаете ж сами!

— Про стрига знать хотим! — осмелев, добавил другой, и в толпе заволновались, перебивая друг друга, переходя на повышенные тона, едва не на крик.

Курт молчал, глядя в сторону; прервать их сейчас можно было только криком же, а этого он был намерен избежать, если удастся, до конца — крик был бы показателем невыдержанности и даже слабости, и вот уж этого допустить нельзя. Он видел краем глаза, что Бруно смотрит на него с настороженным ожиданием, толкая под столом коленом, дабы призвать к действию, но что сделать, что сейчас сказать, он попросту не знал.

— Может, барон наш тебе денег сунул? — прорвался, наконец, чей-то возглас; Курт перевел взгляд на толпу, враз стихшую, и ровно произнес:

— Не понял.

Неизвестный смельчак молчал, и он повысил голос:

— Повтори, храбрец. В лицо мне скажи это еще раз.

Единство толпы расстроилось, в ее недрах засуетились, переругиваясь, и несколько рук вытолкнуло вперед человека в затасканной шапке. И это не переменилось со временем, подумал Курт мимолетно; при малейшей опасности они, как всегда, готовы сдать своего…

— Шапку в доме снимают, — глядя в серые, даже какие-то блеклые глаза перед собой, все так же негромко сказал Курт, и крестьянин поспешно сдернул мятый колпак, отведя взгляд и втискиваясь спиной в своих недавних единомышленников, словно бы тщась раствориться в них. — Так что ты сказал?

— Это… — едва слышно пробормотал тот, — это, простите, не я… это слух такой прошел, я ведь ничего такого…

— Ты обвинил меня в получении взятки.

— Да Господь с вами!

— Господь, несомненно, со мной, — подтвердил Курт. — А вот с вами что такое?

— Так ведь слухи… — неуверенно заговорил кто-то, снова из задних рядов, хоронясь за спинами. — Говорят, наследник нашего барона — того… стриг…

— Кто говорит?

— Да все говорят…

— Мы ведь это… спросить только…

— Мы ж знать хотим…

— Имеем право ж…

Крестьяне снова заговорили разом; неосторожный смельчак, воспользовавшись тем, что на него перестали обращать внимание, попятился, втеревшись в толпу вновь. На этот раз Курт долго ожидать не стал и, как только реплики опять стали острыми и громкими, повысил голос сам.

— Тихо! — скомандовал он, и в зальчике повисло молчание, нарушаемое лишь чьим-то недовольным шепотом. — Тихо, — повторил Курт, переводя взгляд на стоящих впереди. — А теперь я отвечу. Нет, слухи врут.

— Так говорили ж, что помер у господина барона сынишка, — оспорил кто-то, — а теперь, выходит, живой? Как так?

— И покойные-то, говорят, перед смертью видали, как тот бродит округ замка, вылитый, говорят, стриг…

— И горла-то, горла как покусаны!

— И кровь!..

— А семья у нас тут сгинула несколько лет тому — целиком семья, вечером была, а утром не стало! Небось, тоже кровосос треклятый оприходовал! Теперь-то уж знаем!

— Неладное что-то вы говорите!

— То есть, лгу? — уточнил Курт, переводя взгляд с одного на другого. — Это вы хотите сказать?

— Да что вы, — тут же торопливо возразил чей-то испуганный голос.

— Но обманулись, может…

— Ежели наш барон столько лет укрывал…

— Мог и надуть…

— Я сказал — тихо, — повторил Курт, и голоса вновь смолкли. — Нет, я не ошибся. Да, сын вашего барона не умер. Он болен. Просто болен.

— Да быть не может!

— Врет он вам, или сам из ума выжил! Столько лет взаперти сидя — умом тронулся!

— Не больно-то почтительно, — заметил Курт, однако внимания заострять на этом не стал, продолжил, пользуясь очередным затишьем: — Альберт фон Курценхальм болен, у него редчайший и серьезный недуг… фотофобия, — выдал он с ходу первое приспевшее на ум сочетание и услышал, как Бруно рядом издал невнятный звук, схожий с усмешкой и иканием разом. — Это значит, что он не может пребывать на солнечном свету. Такое случается, и это не означает, что страдающий этой хворью — стриг. Я видел его, говорил с ним, обследовал его. Он вполне жив, хотя и нездоров как телесно, так и душевно.

— И что ж вы делать-то будете теперь?

— Нельзя ж так вот сидеть!

— Я не лекарь. Далее — не моего ума дело; я известил о произошедшем вышестоящих, и скоро здесь будут те, кто знает, что делать.

— А вы, стало быть, не знаете?

— Славно мы влипли — инквизитор не знает, как быть!

— Да это дьявол в нашего наследника вселился! Его изгонять надо!

— Ага, без священника?

— Зачем вы нашего святого отца выпроводили?

— Что теперь делать?

— Изгнание над одержимым учинить! — повторил кто-то у самой двери. — Сами управимся, безо всяких там!

Курт поднял голову, стараясь увидеть его, не рассмотрел и поманил рукой вслепую:

— Ну-ка, поди сюда, знаток.

Мгновение толпа пребывала в недвижности; наконец, видимо, решив, что обнаружен, из заднего ряда протеснился вперед здоровенный мужик в расстегнутой почти до пупа потной рубахе, и уставился на майстера инквизитора с боязливым вызовом.

— Значит, сами управитесь… — повторил Курт. — И как же ты вознамерился его изгонять?

— Человек под Господним светом ходит бестрепетно, — с уверенностью пояснил тот, озираясь на крестьян вокруг в ожидании поддержки. — Если он вправду больной, то этакую болезнь только дьявол мог принести, вот что я вам скажу. Стало быть, выволочь его на солнышко и ждать, пока дьявол вылезет. А если господин барон будет препятствовать — запереть его где-нибудь, потом спасибо скажет!

— Точно-точно! — поддержал кто-то.

Не дожидаясь, пока эта мысль останется в их умах как вполне допустимый вариант действий, Курт поднялся, расстегивая ворот куртки; крестьяне притихли, даже чуть подавшись назад и наблюдая за ним с опаской. Сняв с шеи Знак, он протянул руку, покачав им в воздухе, и посмотрел на советчика в упор.

— Ну, держи, знаток.

— Это… — пробормотал тот, разом утратив уверенность, и попытался отступить, однако было некуда — толпа и без того уперлась спинами в стену трактира. — Это к чему это…

— Ну, ведь ты так все славно расписал, значит, лучше меня знаешь, что в таких случаях надо делать. Держи. Будешь инквизитором вместо меня. Будешь дьяволов изгонять, как считаешь нужным. И моему начальству будешь отчитываться вместо меня, когда оно сюда прибудет.

— Да к чему же вы… — уже едва не шепотом выговорил мужик, глядя на его руку со страхом и собственные спрятав за спину. — Помилуйте, я ж знаю, что за такое бывает, за что ж вы…

— Все верно, — кивнул Курт, продолжая держать медальон на весу. — Тому, кто владеет Знаком, не имея на это права, его подобие выжгут на лбу и отсекут взявшую его руку. Это ты, я вижу, знаешь. А знаешь, что будет тому, кто станет исполнять работу инквизитора, не имея права это делать?

— Не знаю…

— Поверь, лучше никогда и не узнать, — задушевно сообщил Курт, переместив взгляд на стоящих позади крестьянина, вокруг него, повел перед ними рукой. — Ну, есть желающие? Я смотрю, желающих нет… Стало быть, так, — подытожил он, надевая Знак и неторопливо застегиваясь, — теперь послушайте меня. Никто никаких дьяволов ни из кого изгонять не будет. Сей же миг разойтись по домам. А мою работу предоставьте делать мне. Это — понятно?

Толпа не шелохнулась, никто не промолвил ни слова, и Курт вдруг подумал о том, что, если сейчас кто-то из них попросту пошлет его по матери, он окажется в положении глупом, опасном и граничащем с краем могилы. Сейчас, в это мгновение, его судьба зависела от того, насколько далеко зашло их желание избавиться от неведомого и опасного создания по соседству с их жилищами и — как сильно завладело ими чувство собственной безнаказанности…

Курт прикрыл глаза, всеми силами стараясь перебороть готовую вот-вот прорваться дрожь в голосе, и тихо, коротко бросил:

— Вон.

Крестьяне вздрогнули — все, как один; зашептались, толкая друг друга локтями в спины, и в считанные мгновения очутились снаружи, закрыв за собою дверь. Еще с полминуты Курт стоял неподвижно, глядя на деревянную створку, ожидая неизвестно чего, а потом, упершись в стол ладонями, опустил голову и тяжело выдохнул, вдруг сейчас лишь поняв, что в течение всего разговора дышал сквозь зубы, словно перед свечой, которую боялся погасить неверным дуновением.

— Черт… — пробормотал Бруно рядом, — я уж думал, тебе тут кишки по столам размотают… и мне заодно…

— Духу не хватило бы, — отозвался он глухо, обессиленно опускаясь на скамью. Провел рукой по виску, ощутив крупные капли испарины под пальцами, и тихо договорил: — Пока.

— Может, ноги сделать? — предположил бывший студент с надеждой, без особенного энтузиазма ковыряясь в тарелке с едой; Курт покачал головой.

— Не имею права.

— А на что ты имеешь право? Вместе с баронским сынком сдохнуть на их вилах?

— Если до этого дойдет — да.

— Замечательно, — скривился Бруно, отложив ложку. — Но хоть отбиваться-то ты право имеешь?

— Право — да… — невесело вздохнул он, глядя мимо тарелки; потер глаза ладонями и вскинул голову. — Постой-ка… Что это один из них говорил о пропавшей семье? Ты что-нибудь об этом слышал?

Тот повел рукой, изображая нечто неопределенное, и, наконец, просто отмахнулся.

— Так, кое-что. Не особенно много.

— Что именно?

— Ну, было это лет девять назад — жила тут семья: мать, отец, дочь. Дочь работала в замке, а кем — не говорила. Однажды вечером их видели в последний раз. Все.

— Зараза… — пробормотал Курт зло, отодвинув от себя блюдо; есть расхотелось. — И что же — думают, это фон Курценхальм-младший? Ведь ему тогда было лет… сколько… десять? даже если он и убежал из замка, как мог десятилетний ребенок изничтожить целую семью за одну ночь?

Бруно пожал плечами, неуверенно предположив:

— Разве что папаша ему всю семейку подал на блюдечке.

— Хочешь сказать, барон все-таки виновен? Не покрывает случайные выходки сына, а — полный соучастник?

— Я — ничего не хочу сказать, — отгородился тот обеими ладонями. — Ты здесь следователь, вот и расследуй, а я не собираюсь исполнять работу, на которую не имею права. Что там у вас за это полагается?

— Да ничего у нас не полагается, — скривился Курт, задумчиво глядя в окно. — Подобными нарушениями занимаются светские власти, не мы… А почему никто не предположил, что эта семья могла просто уехать?

— Кроме того, что ни один человек в своем уме не пойдет никуда ночью?..

— Всякое бывает.

— Ну-ну, — то ли согласился, то ли недоверчиво возразил Бруно. — Их вещи остались в доме, а сам дом стоял незапертым. То бишь, если допустить, что они вдруг вот так сорвались и куда-то ушли, то все вещи, от утвари до носильных, они просто взяли и бросили.

— Все?

— Так говорят, — пожал плечами тот. — Я об этом немного знаю, никогда особенно не спрашивал… Доедать будешь?

Курт забористо выругался, рывком поднявшись с места, и кинул деньги на стол, отметив походя, что на звон монет Карл все же из кладовки выглянул.

— Тебе бы поговорить с тем, кто знает больше, — заметил Бруно, пододвинув его тарелку с нетронутым обедом к себе. — Хотя, чего-то я сомневаюсь, что теперь кто-нибудь здесь станет с тобой откровенничать

— А я вот такого человека знаю, — пробормотал Курт, направляясь к двери.

***

По тому, что настоятельский жеребец был ухожен, накормлен и даже выкупан, было ясно, что толстяк всеобщей вольностью заразиться еще не успел, осуществляя свои обязанности как должно, хотя, если принять во внимание его нынешнее поведение, был до чрезвычайности напуган перспективой выбора между миром с соотечественниками и сохранением приличествующих отношений с майстером инквизитором. Однако сейчас беспокоить ни его, ни Карла-младшего Курт не стал — вновь снарядил коня самостоятельно, вывел его из стойла и так же, как вчера, сорвался с места тотчас в галоп; сегодня, правда, причина была несколько иной — не недостача времени, а стремление поскорее миновать улицы Таннендорфа, походившие теперь на улицы захваченного поселения своим почти совершенным безлюдьем, безмолвием и неприятными взглядами в спину из-за приземистых оград и плотных ставен.

Столь стремительного развития событий он, по чести сказать, не ожидал, и, высчитывая, сколько потребуется времени святому отцу, дабы доставить его послание, а тем, для кого оно предназначено — прибыть сюда при всем необходимом, включая специалистов, которых он запросил, Курт с обреченностью вынужден был признать, что разбираться со всем, что назревает вокруг, придется самому, как сумеет. Сейчас он пожалел о своей самонадеянности, о невовремя проснувшемся тщеславии, когда не передал просьбу о помощи через курьера Конгрегации…

Дозорного на башне замка сегодня не было, и Курт, мгновение помедлив, просто как следует двинул сапогом в преграждавшую въезд решетку и со всей силы легких крикнул внутрь:

— Эй!

Дозорный обнаружился сразу за воротами вместе с Мейфартом; увидя майстера инквизитора, оба разразились облегченными вздохами, и вскоре Курт уже был во дворе, наблюдая за тем, как солдат торопливо опускает за его спиной решетку ворот.

— Слава Богу, вы здесь, — заговорил капитан, без зазрения придерживая жеребца, пока он спешивался. — Сейчас мне рассказали, что творится в деревне… Неужто они правда решились пойти на самоуправство?

— Пока не решились, но до этого рукой подать, — ответил Курт, бросая поводья, и удержал старого вояку за локоть. — Нам надо поговорить, капитан, причем безотложно и теперь начистоту, или я ни за что не отвечаю. Это — понятно?

Тот посмотрел растерянно, не пытаясь высвободиться, и пробормотал тихо и как-то почти жалко:

— Господи, майстер Гессе, ведь мы с господином бароном и так уже… все, что могли, все честно… не понимаю…

— Будем говорить прямо здесь?

— Как вам будет угодно — тайн ведь давно уж никаких не осталась, вся стража замка теперь знает, что творится…

Курт кивнул, зашагав к приземистому сарайчику чуть в стороне, у входа на хозяйственный двор, опрокинул стоящее рядом ведро дном кверху и уселся, следя, как Мейфарт суетливо примащивается на бревнышко напротив него.

— Я готов отвечать, — доложил тот, утвердившись. — Если что-то не было сказано в минувшую нашу беседу…

— Не было, — подтвердил Курт. — В прошлый раз вы не рассказали о пропавшей семье. Мне это неприятно, капитан; это означает, что вы были намерены утаить от меня важные сведения, либо же — хотите уверить меня, что вы и господин барон здесь ни при чем?.. Давайте теперь все, как есть; мне очень не хочется причинять лишнее беспокойство господину барону, и будет достаточно, если вы сумеете разъяснить все внятно.

Мейфарт выслушал его, сникнув, глядя в землю у своих ног, и его руки лихорадочно теребили одна другую.

— Капитан, — не дождавшись ответа, поторопил его Курт, — поймите, что я не ищу возможности отыграться на вашем хозяине. И надежнее меня у вас здесь и сейчас союзника просто нет. Вы понимаете это?

— Да, — тяжело согласился тот, не поднимая головы. — Я это осознаю и, поверьте, признателен за вашу добросовестность и терпение…

— Короче, капитан. К делу.

— Да… — повторил Мейфарт, вздохнув, и взглянул на собеседника уныло. — Семья Шульц; вот вы о чем… Это была досадная история, и я не думал, что она еще припомнится кем-то…

— Так что произошло? — уже нетерпеливо поторопил его Курт.

— Их дочь, Анна, служила у господина барона десять лет назад. Точнее, она была взята няней к господину фон Курценхальму-младшему, уже после того, как было объявлено о его… смерти. Анна была девушкой добросердечной, внимательной, заботливой, и она все понимала, работала за вполне небольшое жалованье и при этом ни разу не потребовала платы за молчание. И мальчику была по душе. Только… Понимаете, майстер Гессе, как раз тогда он и добрался до той злосчастной книги в библиотеке господина барона; ему было десять, и детская фантазия…

— Он что же — угрыз няню? — недоверчиво уточнил Курт, невольно усмехнувшись. — Помилуйте, капитан, болезненный слабый ребенок, и чтобы осилил взрослую деревенскую девку?

— А он и не осилил, вы правы. Хотя успел покусать ее довольно ощутительно — Анна просто не ожидала от него ничего подобного, в первые мгновения попросту оторопела, а после… связала его простыней и позвала господина барона. Обошлось без лекарей, она была вне опасности, больше получилось испуга, однако же служить в замке далее она отказалась. — Мейфарт вздохнул, неловко разведя руками, и, коротко взглянув на Курта, понизил голос: — Каюсь, я предлагал господину барону… просто избавиться от такого свидетеля… Ну, поймите же, вкупе с болезнью мальчика, что бы подумали эти крестьяне, если б узнали еще и о таком? — голос капитана окреп, и смотрел он уже почти открыто. — Взгляните, что творится в Таннендорфе уже сейчас! А тогда — тогда все было бы хуже, много хуже!

— Итак, барон не согласился, — перебил Курт, и тот снова поник головой.

— Нет, он… Господин фон Курценхальм просто договорился с ее семьей о том, что они уедут из его владений — подальше, никому ничего не говоря, а он оплатит все расходы, снабдит средствами, чтобы семья смогла устроиться на новом месте…

— Словом, заплатит за молчание при условии, что больше их здесь не увидят — для верности, — подвел итог Курт. — Ясно. Только вот что странно, капитан: почему они ушли прямо ночью, ничего не взяв, не прихватив даже одежды?

Мейфарт вяло пожал плечами, по-прежнему глядя в сторону от него, и предположил тихо:

— Вероятно, господин барон сгоряча заплатил излишне много, и Шульцы решили, что легче приобрести необходимое на новом месте. Или девушка была перепугана и пожелала уйти незамедлительно. А может… Понимаете, она слышала, как я предложил господину барону… ну, понимаете…

— Она слышала, как вы предлагали убить ее?

— Да, я, к своему стыду, был чрезмерно возбужден и не увидел ее в дверях…

Курт вдруг подумал, что неизвестно, отчего осекается и конфузится капитан — при воспоминании о том, как намеревался лишить жизни «девушку добросердечную, внимательную, заботливую», либо же припоминая, как он, глава стражи замка, позорно не уследил за опасной очевидицей…

— То есть, как я понимаю, капитан, вы полагаете, что она рассказала об этом родителям?

— Уверен, — глубоко кивнул тот. — Тогда они могли вот так сорваться, опасаясь, что я сумею переубедить господина барона, и он передумает…

— А вы пытались?

— Да, я пытался! — снова повысил голос Мейфарт. — И упрекните меня за это!

Курт вздохнул, откинувшись назад, спиной к стене сарая, и посмотрел на морщинистое осунувшееся лицо с сочувствием.

— Не могу, — отозвался он. — И не буду. Если все, что вы сейчас рассказали, правда, и все три тела не зарыты под свинарником господина барона или не были сброшены в местную речку. Вы готовы повторить свои слова и поклясться в том, что каждое слово — истина?

— Готов на Распятии! — с чувством подтвердил Мейфарт; Курт потянул Знак из-за ворота, положил на приподнятую ладонь.

— Это равноценно, — сказал он, демонстрируя ту сторону, где был отчеканен крест, и пояснил: — Signum инквизитора освящается, как наперсный крест священнослужителя, что вкупе со многим другим возводит меня к диаконскому чину; итак, в моем присутствии, на Знаке, как на Распятии — капитан Мейфарт, клянетесь, что сказали правду?

— Клянусь! — ни на миг не задумавшись, кивнул тот; Курт вздохнул, пряча медальон снова.

— С одной стороны, я вам верю. Но вы должны понимать, что, не будь в человеческом языке слова «клятвопреступник», не было бы и моей должности как таковой. Стало быть — каким более осязаемым способом мне удостовериться, что вы не солгали?

— Понимаю, — снова закивал Мейфарт, — я все понимаю; слова — это лишь слова… Я проследил за ними тогда. На всякий случай. Ведь мало ли…

— И не попытались осуществить то, что считали нужным? — спросил Курт вкрадчиво; тот выпрямился, глядя на него почти с ожесточением, словно только что был обвинен в осквернении могил и идолопоклонстве разом.

— Что бы вы обо мне ни полагали, майстер инквизитор, а одного я никогда не делал — не нарушал приказа господина барона!

— Простите, капитан, — искренне попросил Курт, и тот запнулся, косясь на него удивленно и недоверчиво. — Я не хотел вас обидеть. И уж в чем я убежден, так это в вашей верности господину барону; но в этом заключается моя работа — задавать неприятные вопросы… Продолжайте. Вы хотите сказать, что знаете, где обосновалась семья Шульц?

— Да, — все еще несколько с досадой ответил тот Мейфарт. — Графство, деревня, дом — все в подробностях.

— Это было весьма разумно с вашей стороны. Как вы понимаете, я должен проверить это, посему — рассказывайте детально, как мне их найти.

Мейфарт описал путь и расположение дома Шульцев кратко, но подробно, как на докладе; Курт повторил вслух, чтобы убедиться, что все запомнил верно, и вздохнул:

— Будем надеяться, что они не съехали и оттуда тоже. Хотя, в нашей ситуации достаточно будет просто знать, что они там были…

— «В нашей» ситуации? — переспросил Мейфарт, и Курт безрадостно улыбнулся.

— В нашей, капитан, в нашей. Поверьте, я стремлюсь разобраться в происходящем не исключительно потому лишь, что меня, если дойдет до крайностей, похоронят здесь вместе с вами. Мне от всего сердца жаль беднягу Альберта, и я от всей души сочувствую господину барону, а кроме того, искренне уважаю вас, капитан, и мне бы не хотелось, чтобы вы лишились их обоих, а они — вас. Посему — в нашей ситуации я должен ехать, хорошо бы — нынче же, хотя мне до чрезвычайности не хочется бросать вас здесь без вот этого, — он чуть приподнял с шеи цепочку медальона. — Например, сегодня толпу угомонило только это.

— Уже и толпа… — тягостно вздохнул Мейфарт, упираясь локтями в колени и опуская голову на руки; Курт скосил взгляд на дозорного, смотрящего на них с башни, и спросил, неизвестно почему понизив голос:

— У вас много людей? Скольким можно верить?

— Сейчас в замке, кроме нас с Вольфом, еще трое. Верю… опять же, кроме себя самого и Вольфа — никому. — Мейфарт зло и тоскливо рассмеялся, глянув на него исподлобья. — Хороша компания — три старика и малолетний сумасшедший, верно?

— Я постараюсь вернуться скоро, — пообещал Курт, поднимаясь. — Не знаю, станет ли малолетний инквизитор веским дополнением к этой компании, тем не менее, надеюсь если не на их благоразумие, то на страх. Однако же, имейте в виду, капитан: все, что происходит, не стихийный мятеж. Я опасаюсь использовать громкое слово «заговор», но кто-то умело направляет эту толпу, при этом исхитряясь сам оставаться в тени. Деревня бредит его идеями, но никто не может сказать, от кого они впервые услышали то или иное, кто подал мысль, которой теперь все они охвачены… Посему — на то, что все уладится само собою, я бы не рассчитывал; и все, что остается, это дожить до того дня, когда сюда прибудет поддержка от Конгрегации. Проблема в том, что я не знаю, когда это произойдет.

— Господи, заговор?.. — повторил Мейфарт, тоже поднимаясь, и оглянулся через плечо на ворота, словно боясь увидеть там беснующуюся толпу; как знать, подумал Курт мрачно, быть может, вскоре и увидит… — Это что же — крестьяне? Заговор?

— Я еще не знаю, кто за всем этим стоит, но здесь, на месте, ситуацией управляет кто-то из жителей Таннендорфа. Просто имейте это в виду и не идите с ними ни на какие переговоры, если в мое отсутствие события станут разворачиваться слишком… напряженно. Скорее всего, настоящая причина волнений даже не в Альберте, хотя ваши крестьяне искренне полагают, что это так.

— Но кому это нужно и… за что же тогда? Если дело не…

— Я не знаю, — не дослушав, ответил Курт. — Пока не знаю. Просто будьте осмотрительнее и никому не верьте. Понимаю, что это прозвучит мерзостно, но — никому, кроме меня.

— Послушайте, майстер Гессе… — капитан загородил дорогу, когда он шагнул к воротам, взял за локоть мягко, но настойчиво. — Послушайте, а нельзя вам не покидать Таннендорфа именно сейчас? Я знаю, вы наняли Бруно на постоянную службу — все знают; отправьте его, пусть узнает все и привезет доказательства, какие скажете. Выписку из приходской книги, подтверждение тамошнего владетеля… Ведь вы имеете возможность наделить его полномочиями, пусть просто курьерскими? Я ведь знаю, вы можете. Не оставляйте нас одних.

— Не могу, — осторожно высвобождая руку, возразил Курт. — Простите, но я должен сам. Поймите, что никто, кроме меня, не справится с этим, потому что не задаст нужного вопроса, не ухватится за услышанную вскользь мысль, он просто исполнит поручение — и все. Я не хочу сказать, что еду сам, потому что не верю вам, капитан, однако же, поймите, и надо мной есть люди, которые после спросят с меня, если я что-то исполню недобросовестно.

Мейфарт вздохнул, понуро уронив руки, и посмотрел ему в лицо пристально, внимательно.

— Скажите, — спросил он, наконец, тихо, — майстер Гессе, это — ваше первое дело, не так ли?

— Неужели так заметно? — кисло улыбнулся Курт. — Да, капитан, к сожалению, ваша безопасность в руках неопытного новичка. Понимаю, что это веселых мыслей не вызывает, но лучше меня у вас пока нет ничего.

— Не обижайтесь, — поспешно сказал Мейфарт, идя к воротам рядом с ним; он только отмахнулся. — И я беспокоюсь не о своей безопасности, вы же понимаете.

— Я постараюсь вернуться так быстро, как только смогу, — повторил он, садясь в седло.

Тот лишь вздохнул ему вслед, и Курт, уже отъезжая, вдруг подумал, а не заподозрил ли его Мейфарт в примитивной попытке бежать отсюда? На месте капитана ему такое пришло бы в голову первым делом…

Странно, мысленно усмехнулся он, направляя жеребца к деревне, почему сам он не подумал об этом, хоть мимолетно, хотя бы споря с самим собой, увещевая самого себя, что обязан остаться? Конечно, когда-то, очень давно, самому себе и Конгрегации при получении вожделенной Печати было дано слово исполнять службу честно и добросовестно; но одно дело — необходимость, а совсем иное — то, что в мыслях…

Так почему? Что удерживает его здесь — всей душой, а не лишь обязательствами? Вопреки страху, сказать по чести — немалому страху за собственную жизнь — что? Если заглянуть в себя поглубже и ответить правдиво… Азарт? Любопытство… Желание действия… И все?..

Наверное, не слишком правильная мотивация для настоящего дознавателя. Но, следовало это признать — зато надежная…

Сквозь улицы Таннендорфа Курт проехал медленно, подавляя желание снова сорваться вскачь, сберегая силы коня, которые потребуются, чтобы добраться до места и возвратиться по возможности без передышек. Оставив его, оседланного, в конюшне, быстро прошел в трактир и остановился, глядя растерянно на все так же сидящего за столом бывшего студента.

— Бруно? — проронил Курт удивленно, оглядывая его хмурое лицо. — Почему здесь?

Тот поднялся, подступив ближе, и недовольно отозвался:

— Я тебе сейчас скажу, почему я здесь. Тебя я жду здесь. Когда ты ушел, я ушел тоже — домой; и меня, между прочим, по пути туда чуть не разделали на фарш.

— За что?

— Да за тебя! — зло повысил голос Бруно. — Мне теперь проходу не дают. «Ты у нас, Бруно, в инквизиторы заделался?» — вот что мне говорят. И от меня — от меня! — спрашивают ответа за то, что делаешь ты! вернее — за то, чего ты не делаешь! Это и есть покровительство твоей великой Конгрегации? В гробу я видал такое покровительство!

— У тебя был выбор, — не сдержавшись, Курт тоже заговорил громче, — и сейчас, если желаешь, вали на все четыре стороны! Беги! Беги дальше и бегай всю оставшуюся жизнь, в конце тебя будет дожидаться хорошая, крепкая и гладкая веревка; если это тебе больше по нраву — валяй.

— Выбор у меня был? — переспросил тот сумрачно. — Между работой на Инквизицию и обвинением в покушении на инквизитора? Это — выбор?

— Да больно ты мне нужен, тебя обвинять, — устало отмахнулся Курт, разворачиваясь к лестнице. — Я предложил тебе возможность возвратиться в жизнь, но если это тебе не по душе — твое дело. Иди, куда душа пожелает. Может, тебя никогда и не изловят — тоже славно. Будешь жить спокойно. Останешься студентом-недоучкой, будешь ковыряться в грязи и дерьме; лет через десять станешь настоящим деревенским мужиком, сыщешь себе еще одну крепкую бабенку и начнешь плодить чумазеньких поросят, которые продолжат твое дерьмовое завтра…

Когда Бруно схватил его за плечо, развернув лицом к себе, он сориентировался не сразу, лишь в последнее мгновение успев отвернуть лицо в сторону, и кулак бывшего студента врезался не в переносицу, а в челюсть. Второй удар Курт сдержал движением, в буквальном смысле вбитым долгими тренировками — левым предплечьем, выкручивая руку противника в сторону и назад и, не красуясь больше академическими приемами, попросту ударил коленом, толчком ладони в темя опрокинув согнувшегося пополам Бруно на пол.

— Паскуда… — прохрипел тот, скорчившись на пыльных досках. — Крысеныш уличный… Это бесчестно!

— Зато эффективно, — возразил он, переводя дыхание, облизнулся, ощущая соленый привкус. Проведя тыльной стороной ладони по верхней губе, Курт посмотрел на руку, испачканную в рубиновое, и усмехнулся: — У тебя входит в нехорошую привычку кидаться с кулаками на следователей Конгрегации при исполнении.

— А что остается делать, если вашего брата не при исполнении не бывает… — злобно процедил тот, садясь на полу все еще в полусогнутой позе, и глубоко вдохнул сквозь зубы.

— Что, Бруно? Правду слушать не любишь? — улыбнулся Курт дружелюбно и посерьезнел. — Словом, вот что. У меня нет времени читать тебе сейчас наставления, да и не моя это работа. Просто скажу еще раз: там, за дверью, эта толпа — твое будущее, если ты не примешься за ум. Хочешь этого — я тебя не держу.

— А чем ты мне предлагаешь отбиваться от моего будущего? — Бруно поднялся, упираясь в перила лестницы ладонью, снова вдохнул, морщась. — Может, я и не возражал бы, я уже говорил, что лучше вы, чем бегать, но теперь я не могу спокойно пройти по улице. Мне едва не в лицо плюют, понимаешь это? Честно скажу: я боюсь возвращаться в свой дом, потому что всего одно бревнышко под дверь, одна искра — и нет меня. Мне, между прочим, этим уже пригрозили.

— Кто?

— Да какая разница? — отмахнулся Бруно. — Ты ведь сам понимаешь — они это сделают.

Курт помолчал, глядя в сторону; в чем-то он был прав. Пообещав парню светлое будущее, он невольно подставил его, рискуя оставить без будущего вовсе…

— Сейчас мне надо уехать, — сказал он, на мгновение бросив взгляд за окно, на солнце. — Единственное, что я могу для тебя сделать, это упросить капитана Мейфарта укрыть тебя в замке. Думаю, он мне не откажет.

— Что?! В замке?! Да к черту замок! Меня ж там порешат вместе с бароном и твоим капитаном за милую душу! И никакие стены их не остановят!

— А вот теперь выбора у тебя нет.

— Есть. Куда ты — туда и я. Все-таки, больше шансов спрятаться за твоей висюлькой, чем за каменными стенами. Пока тебя еще тут боятся, мне безопаснее с тобой.

— Господи… — тоскливо вздохнул Курт, с усилием потирая висок, ощущая, что голова начинает пухнуть от множества мыслей и забот. — Пойми, мне надо быстро уехать и быстро вернуться, а жеребец у меня один. Если мы начнем изображать собою герб тамплиеров, я вернусь ко второму пришествию…

— У твоего капитана есть конь, я знаю. Тебе — он даст… — Бруно распрямился полностью, глядя на него требовательно. — Все, твое инквизиторство, обещал покровительство — давай, покровительствуй, или я тебя перед смертью прокляну, и по ночам тебе будет являться моя неупокоенная душа. А тебе по статусу не положено иметь нечистую совесть.

— Тебе даже не интересно, куда я направляюсь?

— Плевать, куда. Хоть к черту на рога; один я тут не останусь. Что нужно, чтобы получить защиту Конгрегации? Кабальную грамоту подписать? На Святом Писании присягнуть? Кровью расписаться?

— Подождать меня одну минуту, — сдался Курт, поднимаясь по лестнице. — Мне надо забрать вещи; неизвестно, сможем ли мы еще сюда вернуться спокойно. Имей это в виду.

— А мне собирать нечего, — откликнулся Бруно с нервным смешком. — Всех моих богатств — мое дерьмовое завтра и собственная шкура. Так что, учти, кормить меня в пути придется тоже тебе.

— Ну, так и ты учти — есть в этом пути, как и спать, возможно, не придется вовсе, если это будет нас задерживать.

Что Бруно пробормотал ему вслед, он не услышал, но вполне мог предположить.

Глава 8

По расчетам Курта, если гнать коней неизменным галопом, до места они вполне могли поспеть добраться часов за шесть, к ночи; возвращаться с той же скоростью будет уже нельзя, в темени и на утомленных лошадях, но при любом раскладе к следующему полудню они должны быть снова в Таннендорфе.

Провизия была приобретена у Карла — все то, что не нуждалось в мисках и блюдах и могло быть съедено прямо в седлах; пока шли сборы, Бруно ворчал, расписывая народную любовь к Конгрегации в общем и теперь уже к нему самому в частности, и умолк, лишь когда они тронулись, наконец, в путь, ибо бешеный галоп, ветер в ушах и приличное расстояние между их лошадьми никоим образом разговорам не способствовал. Да и в седле, как выяснил с недовольством Курт, бывший студент держался неважно, посему пришлось вскоре придержать бег, давая перевести дух не столько коню, сколько самому Бруно.

Спустя часов около трех очередной задержкой Курт воспользовался, дабы немного перекусить, вспомнив вдруг по неприятной рези в желудке, что так сегодня и не поел; Бруно, кое-как успокоенный приличным расстоянием между ним и Таннендорфом, прекратил брюзжать, вместо этого начав интересоваться целью их путешествия. Курт описал дело вкратце, и тот пораженно качнул головой.

— Нет, что-то в вашей Конгрегации переменилось, это точно. Не могу себе вообразить, чтоб лет тридцать назад инквизитор сорвался самолично в соседнее графство, чтобы проверить показания обвиняемого.

— Капитан Мейфарт — не обвиняемый, — поправил он; Бруно ухмыльнулся:

— Так ведь суть в том, что лет тридцать назад он им был бы. Разве нет?

— В общем, да. Скорее всего.

— Наверное, ты знаешь, — продолжал бывший студент, выправившись в седле и снова начав сползать на сторону, — вам ведь должны были рассказывать такие вещи — для назидания… Так вот, прочел я в одной старой брошюрке, как одну женщину, няню при младенце, взяли по обвинению; инквизитор оказался такой усердный, что получил от нее признание в убийстве этого младенца. А после выяснилось, что ребеночек-то жив-здоров, просто его мать куда-то там уехала, а грудного, естественно, взяла с собой. И знаешь, в чем сомнительный юмор этой ситуации? В том, что няньку все одно повесили — за лжесвидетельство.[40] Слышал?

— Да. Слышал.

— Значит, это не байка?

— К сожалению, — все так же коротко откликнулся Курт, косясь на скользящее к горизонту солнце; Бруно хмыкнул.

— Н-да. Веселенькие у вас, я смотрю, ребята служат. С огоньком…

Он скривился. Этой шутке было больше лет, чем ему самому, и она успела уже опостылеть, вызывая теперь не улыбку, а раздражение.

— Мне не дает покоя один вопрос, — продолжал Бруно, стараясь не отставать от его жеребца. — Ваш знаменитый «Молот» — он все еще в ходу?

Курт вздохнул. В том, что уж этим-то бывший студент поинтересуется, он и не сомневался…

— Сложно ответить однозначно, — начал он; тот усмехнулся с наигранным восхищением:

— Казуист. Высший градус по риторике, я угадал?

— Я закончил академию с высшим градусом по каждой дисциплине, — немного раздраженно ответил Курт. — Но это не имеет касательства к делу. А что до «Malleus…»,[41] то в свете и без того немалых перемен в Конгрегации, согласись, просто взять и прилюдно объявить эту книгу вредоносной и ложной было бы крупной ошибкой.

— Но в ней же вздор! — кажется, бывший студент был искренне возмущен. — Я читал — и латинское издание, и немецкое, и каждое слово в этой с позволения сказать…

— А ты знаешь, что это воспрещено?

— Знаю, — с вызовом бросил тот, распрямившись. — Ну, арестуй меня за это!

— Te ut ulla res frangat?[42] — вздохнул Курт, вяло отмахнувшись от него движением головы. — Если же тебе предъявить все, что на тебя есть, Бруно, на тебе места живого не останется…

— Вот, заметь; так возникает corruptio. Все начинается с личного отношения к делу — одним прощается все, а другие получают сполна, потому что какому-то инквизитору не понадобился помощник в глухой деревне.

— «Corruptio»… — перекривился Курт, мимовольно еще ускоряя шаг коня. — Словечки умные начал поминать; заметь, общение со мной идет тебе на пользу.

— Значит, вы все еще пользуетесь своей Великой Библией Инквизитора?

— Не кощунствуй, varietatis causa,[43] — без особой надежды велел Курт и снова вздохнул. — Нет, если для тебя это так принципиально знать. Имена авторов не упоминаются, книга переписана, а прежний вариант убран под замок подальше от греха. Название — да, сохранилось, чтобы страх не теряли.

— А без страха вы работать не умеете?

— Без страха, — сказал Курт уже резко и почти ожесточенно, — происходит вот такое, — он кивнул вспять, где остались домики Таннендорфа. — И без страха меня вместе с фон Курценхальмом давным-давно бы уже подняли на колья. Ты сам сказал, что мы в безопасности, пока еще меня там боятся. Их удерживает боязнь — и не более. Боязнь смерти, пытки, изгнания, чего угодно! И пока не выдумали ничего иного — да, будет страх, будет ужас и паника, если потребуется! Когда из общества исчезает страх, рождается хаос!

— В самом деле, псина ты Господня? — почти прошипел тот. — Стало быть, по-твоему, люди без ваших костров прямо-таки жить не могут?

— Без наших костров. Без господских плетей. Без тюрьмы, виселицы, плахи и иной кары, от большой до малой, вплоть до общественных работ; да! Страх правит миром, пока люди способны подчиняться только такому правителю! Страх сберегает вора — от хищения, убийцу — от убийства, насильника — от насилия! Крестьян — от бунта! Timor est emendator asperrimus;[44] слышал такое?

— А господам страх не полагается?

— У всех свой страх, — чуть унявшись, сказал Курт с расстановкой. — И у них — тоже.

— А у тебя?

— И у меня, — кивнул он без колебаний. — Я боюсь не исполнить то, что должен. Боюсь оказаться неспособным оправдать доверие. Боюсь подвести тех, кто мне верит; вот мой страх.

— Не больно-то это справедливо, господин следователь: тебе наказанием будет душевное терзание, а прочим — телесное; как-то это неправильно.

— Если бы их, этих «прочих», тревожила опасность подвергнуться терзаниям душевным, я бы с тобой согласился. Но им плевать на это, а посему — пусть получают то, что заслужили. Это, Бруно, я знаю по себе, я говорю не то, что прочел на лекции наставник, не то, что услышал от кого-то; когда-то мне самому было все равно, кого ограбить, изувечить или убить. Думаешь, я хоть вздох проронил над телом мальчишки, которому всадил в печенку нож за его долю от грабежа? Да я даже не оглянулся в его сторону, когда уходил! И я просто зевнул бы в лицо тому, кто начал бы проповедовать мне какие-то далекие идеи о внутренних терзаниях.

— Ты что же, хочешь сказать, что тебя… перевоспитал тоже страх наказания?

Курт качнул головой.

— Нет. Страх удержал меня на месте. Тебе доводилось видеть, как лечат больного коня, который сходит с ума от боли и никого не подпускает к себе? Ему набрасывают на шею аркан, а потом связывают, чтобы он не повредил ни себе, ни лекарю. Вот так когда-то страх связывал меня, чтобы дать возможность узнать его другую сторону.

— Что — «страх Божий»? — пренебрежительно скривился Бруно; он отмахнулся:

— Да при чем здесь Бог!

— Ого! Неслабо для инквизитора.

— Этот страх — тоже страх перед карой. Какая разница, настанет ли она вскоре, по приговору, или позже, после смерти; все это одно и то же. Главный страх — страх перед собой, твой главный палач — ты сам; когда ты это постигаешь, то уже не сделаешь того, за что сам себя потом будешь казнить — и не час или пять, а, быть может, годы, десятилетия, всю оставшуюся жизнь.

— Этому вас в академии научили?

— Нихрена-то ты не понял, — резко ответил он; посмотрел на Бруно вопросительно: — Передохнул? Вперед, — и взял в галоп с места, не оборачиваясь.

Жеребец капитана, к его удивлению, оказался гораздо менее выносливым, нежели настоятельский — вероятно, по причине продолжительного отсутствия, что называется, практики, и еще часа через полтора пришлось остановиться совершенно, спешившись. Пока Курт вываживал коня, вяло переступавшего заплетающимися копытами, Бруно сидел на траве, вытянув ноги, и, сморщиваясь, массировал колени.

— Ты весьма благополучно ушел от продолжения разговора, — снова подал голос бывший студент спустя минуту. — Все-таки, я хочу знать, что будет после? Нынче ты мне с рук спустил то, что я высказываю все, о чем думаю, тебе в лицо. Завтра еще кто-то осознает, что за это не убивают на месте, как во времена оны. Что вы будете делать, когда это осмыслят все? Когда вас перестанут бояться до одури — что тогда? Вернете из кладовки прежний вариант «Молота»? Снова раздадите наместным дознавателям старые указания?

— Я не знаю, — просто отозвался он и, перехватив удивленный взгляд Бруно, пожал плечами. — Я лишь следователь. Я не Великий Инквизитор, не Папа и даже не епископ; я выпускник, разбирающийся со своим первым делом… что ты смотришь? Да, с первым. И сейчас у меня забота о том, что будет завтра. Для меня сейчас самое значимое — не дать толпе крестьян разодрать в клочья слабоумного мальчишку. Свои раздумья о том, как все должно быть в изображенном тобой будущем, у меня есть, но это мои мысли, и я не буду их тебе выкладывать, чтобы ты не решил, что это идеи Конгрегации; это может оказаться так, а может — нет.

— А мне все же любопытно, — не унимался тот; встал, пригнулся, разминая спину, распрямился. — Ладно, теперь ты меня предупредил, и я знаю, что все, сказанное тобой, сказано единственно тобой. Валяй, твое инквизиторство.

— Хорошо, — согласился Курт, отпуская остывшего жеребца на траву, уселся, следя за тем, как Бруно садится напротив. — Вот мое суждение. Primo, страх перед возмездием должен быть не оттого лишь, что возмездие страшно, но оттого, что — неотвратимо. Secundo — справедливо. А следственно, и это tertio, мы обязаны работать как следует.

— Хочешь сказать, что сейчас вы работаете скверно?

— Нет, — поморщился Курт. — Я хочу сказать, что сейчас мы работаем недостаточно. Нас попросту мало.

— Мало?! — выдавил Бруно. — Под каким ты номером? Тысяча с чем-то там, насколько я успел увидеть? Больше тысячи свежих инквизиторов на одну бедную Германию — мало?!

— Нумерация Знаков исчисляется по количеству служителей вообще, не только выпускников святого Макария и не только дознавателей. И я уже говорил, что не всякий выпускник становится следователем; а нужны именно следователи. Хорошие. И не по одному на несколько городов, а in optimo — хотя бы по двое на город. И помощники — только не со стороны, взятые на службу от нужды, а свои, от Конгрегации. Дабы не было такого, как, например, то, что происходит со мной, когда я рвусь между обереганием свидетеля и сбором сведений.

— Значит, — недоверчиво подытожил Бруно, — по-твоему выходит, что вы обойдетесь без «возвращения к старым порядкам»?

— Omnia mutantur,[45] — пожал плечами он. — Времена меняются, и надо либо изменяться вместе с ними, либо быть готовым к тому, что новое время сожрет тебя.

— А вот теперь я желал бы знать, насколько твои столь… человеколюбивые идеи сходны с идеями твоего начальства.

Курт вздохнул.

— Вот видишь. Я предупреждал — так полагаю я; может статься, до тех же мыслей дошли и наверху, а возможно, там думают иначе.

— Но кое-что у вас все же осталось, признай, — потребовал Бруно настоятельно и, перехватив его вопрошающий взгляд, пояснил: — То, как вы домогаетесь признаний, осталось неизменным. Как при этом можно быть убежденным, что возмездие справедливо?

— Да будет тебе, — поморщился Курт. — Ты ведь сам знаешь, что пресловутое это признание уже давным-давно не считается достаточным и вместе с тем не является необходимым. Так называемого признания добиваются тогда, когда от него зависит выявление преступления до конца — розыск пособников, к примеру, или пресечение другого преступления. А как его добиваться, когда дознавателям попросту смеются в лицо со словами «а ты докажи»?

— А если ошибка? Почему вы не думаете об этом? — вновь завелся тот, и в голосе опять зазвучала злость. — Почему не меняете методов допроса? Почему это вы сохранили таким, как было? Да самый крепкий и самый невиновный на свете сознается в чем угодно!

— Бруно, этот аргумент устарел, — раздраженно поморщился Курт.

— Нет, он по-прежнему в силе!

— К допросу этой степени, да будет тебе известно, сейчас прибегают в двух случаях из десяти!

— Но если следствие проведено неверно, и на допросе оказался невиновный?! Тогда — что?!

— Да что ты знаешь об этом? — всеми силами стараясь не сорваться, прервал Курт; бродяга не дал ему договорить:

— Знаю! Шпее… — Бруно издевательски поклонился, — тоже к прочтению запрещенного… так вот, я — читал, и не раз. Пресловутый «вопрос 51» — особенно интересная главка. Знаешь, кто такой Шпее?

— Безусловно. Он был священником, который принимал предсмертную исповедь осужденных; «вопрос 51» — детальный анализ правдоподобия показаний под пытками. Знаю, Бруно. Все знаю. Шпее, к твоему сведению, изучался в академии не в последнюю очередь — именно для того, чтобы помнили, как нельзя вести следствие. Удивлен?

— Честно говоря — да… — немного растерянно сбавил тон Бруно. — Но тогда почему…

— Дай-ка я тебе разъясню, как обстоит все на самом деле, — вновь перебил он. — Когда дело вместе с арестованным передается суду, присутствуют трое: следователь, обвинитель и защитник. И не смей ухмыляться, он обязан вести защиту, отыскивая пробелы в выводах следствия, в вопросах обвинения и находить в ответах обвиняемого то, что говорит в его пользу. И если это найдено, дело не может быть закрыто, пока вина не будет доказана всецело. Или пока не будет оправдания. Хотя, все это должен делать в процессе дознания и сам следователь также. И, переходя к самому болезненному в буквальном смысле вопросу — жесткий допрос можно применить только лишь в двух случаях: когда обвиняемый вместо ответа откровенно заявляет «не скажу». Это primo. А secundo — когда доказательств вины довольно.

— А если доказательств и так достаточно, тогда зачем…

— Давай на примере, если тебе так не понять… Положим, человек А навел болезнь на человека В. Вина доказана следствием, и признания как такового не нужно. Доказательства говорят сами за себя — полный дом колдовских штучек, в погребе сундук, набитый кучей гримуаров и всякой гадости вроде скляночек с кровью и мешочков с отравами и дурманами… А он упорствует. Сундук? Инквизитор в кармане принес и подбросил. И погреб не он копал. И взяли его не во время варки какой-то дряни, от которой у следователя, приблизившегося к котлу, потом два дня темнело в глазах. Что тогда? Казнить его, конечно, можно, но человек В все еще жив, хотя ему с каждым днем все хуже; в идеале надо бы ему помочь, так? Я спрашиваю — так?

— Ну, так, — признал Бруно нехотя; Курт удовлетворенно кивнул:

— Так. А для этого нужно знать, каким именно образом человек А добился его болезни — методом насылания порчи, заклятьем, а может, попросту ядом — в кружку за дружеским обедом подсыпав или подлив. Что подсыпал, что подлил, что сказал, как — от этого зависит лечение; да хотя бы знать, возможно ли это лечение вообще, имеет ли оно смысл, или лучше посоветовать человеку В, как это ни грубо, разобраться с делами и написать завещание поскорее… Ergo, в любом случае нужно полное признание обвиняемого. А этот мерзавец отпирается. И что прикажешь с ним делать? Молчишь?

— Это подлинная история? — вместо ответа поинтересовался Бруно хмуро; Курт кивнул:

— Да. Мало того — схожих историй множество, и почти всегда они молчат. Знаешь, почему? Из принципа. Вроде воина, попавшего в толпу врагов, который, умирая, старается прихватить с собой еще хоть кого-то; они поступают так же. Маленькая гадость напоследок.

— Однако же, если меня взяли с ножом в сапоге, это не значит, что соседа, найденного мертвым, убил я. Может такое быть?

— Может. Бруно, сейчас следствие не ведется, не покидая допросной. Вот такие, как я, высунув язык, носятся по домам, трактирам, соседям, пытаясь хоть что-то узнать от тех, кто не хочет с нами говорить! носом землю роют иногда в прямом смысле — именно для того, чтобы быть уверенным!

Тот ничего не сказал в ответ, сидя молча и глядя в сторону, на нетерпеливо переступающего настоятельского жеребца.

— Все ли настолько добросовестны? — возразил бывший студент, наконец, переведя взгляд на него спустя минуту; Курт вздохнул:

— В это не верят, вот в чем дело. Просто не желают верить. Я это даже понимаю — прошло слишком мало времени с тех пор, как все изменилось. Сейчас Конгрегации в каком-то смысле приходится завоевывать доверие заново, почти с нуля.

— Это будет сложно.

Курт усмехнулся невесело, краем глаза оценивая состояние капитанского коня.

— И это я понимаю. Понимаю и то, что сперва нам придется пройти через острое желание всех и каждого отомстить нам за все прошлое. Желающих попинать львенка за грехи старого льва найдется немало.

— А правда, — нерешительно спросил Бруно, теребя травинки у ног, — что тот, кто все это начал… один из ваших… что он сам был малефиком, но служил Инквизиции?

Курт улыбнулся.

— Профессор Майнц… Он — можно сказать, легенда Конгрегации… Все было так и не совсем так.

— А как?

— Ну, если тебе интересно… Вот тебе еще одна история. В 1349-ом году во Фрайбурге у одной женщины был похищен ребенок — младенец, трех дней от роду. Профессор Альберт Майнц был арестован; в чем состоит ирония судьбы — тогда его взяли по обвинению, которое сейчас не считается достаточным, «на основании общественного мнения». Просто все полагали, что с ним что-то нечисто — странные книги просматривал в университетской библиотеке, странные речи временами от него слышали, часто куда-то пропадал; вечно задумчивый, и просто — «persona suspecta».[46] После ареста провели обыск в доме. Было найдено много интересного, в том числе неаккуратно спрятанные выписки из какого-то гримуара, где описывался некий ритуал с жертвоприношением. Жертвой, как легко догадаться, должен был стать младенец, мужского пола, некрещеный. Действенно это или нет, что за ритуал — сейчас неважно. Важно, что все улики говорили о том, что он виновен.

— И он молчал…

— Естественно. Точнее, не совсем молчал — он говорил, что ни в чем не виноват; причем так убедительно, что один из инквизиторов отказался вести дознание дальше, когда его заключение о невиновности профессора проигнорировали. А продолжившийся обыск тем временем показал, что у него есть сообщник. Разумеется, он не сказал, кто это, и продолжал убеждать судей, что невиновен, а сообщник, оказавшийся его студентом, тем временем сбежал. Когда об этом сказали профессору, он даже глазом не повел и продолжал стоять на своем. Он продержался четыре дня — без сна, без воды, выдержав колодки на солнце, бич, дыбу, иглы под ногтями, неподвижное стояние в несколько часов, вывернутые руки, шила в нервных узлах — докрасна раскаленные… я всего даже не вспомню.

— Что-то слишком много восхищения я слышу в голосе инквизитора, который мне это рассказывает, — заметил Бруно; он развел руками:

— Сильный человек заслуживает уважения. В любом случае.

— Но этот сильный человек сдался в конце концов?

— Ничьи силы не беспредельны; frangit fortia corda dolor…[47] Да, почти уже в бреду, уже почти на краю смерти, профессор Майнц сознался. Только для похищенного младенца было уже поздно — он умер в тайном убежище профессора, от голода, от жажды, от… Ему было всего три дня, много ли надо такому крохе.

— И? Его приговорили?

— Не совсем. Один уже довольно немолодой инквизитор, любитель экспериментов, испросил разрешения заменить смертную казнь пожизненным заключением в особой тюрьме под его надзором и, собственно говоря, это означало, что профессор исчезает из мира и остается в полной власти этого святого отца.

— И?

— Дело было в том, что когда-то тот священник слышал его лекции, читал его «Трактат о стихе»; он был одним из тех, кто вел допрос, и решил, что человек такого ума и силы не должен просто так умереть. Он задался целью привести профессора к покаянию.

— К покаянию? — переспросил Бруно с усмешкой. — Того, кто собирался заколоть младенца?

— Именно. Его идея показалась любопытной начальнику тюрьмы, и они взялись за профессора вдвоем. Инквизитор долго говорил с ним, привел врача, который занимался лечением; лечить, кстати, пришлось долго, однако он так и остался на всю жизнь прихрамывающим — после «сапога» трещина в кости левой ноги срослась неровно, перед дождями ныли суставы в плечах и локтях, он стал заикаться после всего произошедшего…

— А в чем заключалась роль начальника тюрьмы, который «заинтересовался»?

— У него недавно родилась внучка, и он привел дочь вместе с ребенком в здание тюрьмы; переделал одну из ближайших к профессору камер в пристойную комнату и оставил их там. По ночам ребенок плакал. Детский плач, который будит тебя ночью — это само по себе пытка еще та, уж ты-то должен знать… Дочери было велено не подходить к нему сразу, а дать покричать, чтобы было слышно в соседней камере.

Бруно зло фыркнул.

— Да вы еще большие изуверы, чем я думал; собственную плоть и кровь подвергать…

— Брось ты, — отмахнулся Курт. — Оттого, что ребенок покричит минуту-другую, с ним не случится ровным счетом ничего.

— Не хочу спорить на эту тему… И чего они добились?

— Того, что профессор Майнц перестал спать по ночам. На это понадобился не один месяц, но мало-помалу ему перестало казаться, что идея резать младенцев так уж хороша. К тому же, тот старый инквизитор умел хорошо говорить, и говорил с ним — ежедневно. Когда внучка начальника тюрьмы подросла, где-то через полгода, от ее услуг отказались — в плаче стали прорываться слова, это уже было ни к чему. Но профессор все равно продолжал ночами просыпаться от детского плача. Словом, еще через полгода он запросил исповеди. А когда инквизитор убедился в его искренности, он добился перевода его из тюрьмы в отдаленный монастырь; поначалу за профессором следили, за каждым шагом, но вскоре убедились, что бежать он не намерен.

— Интересно, что он сказал бы, если б узнал, что на самом деле донимало его ночами?

— Он сказал, что ему жаль девочку и ее мать, которым пришлось страдать из-за его грехов.

— Так он узнал об этом?..

— Да, спустя время… Итак, в этом монастыре он со временем принял постриг. Устав монастыря не был особенно строгим, но сам для себя профессор потребовал от духовника епитимьи; и все не мог успокоиться, требуя все более строгой, почти жестокой, так что уже начали опасаться за его здоровье. А однажды, это было спустя еще года четыре, произошла одна история… В монастырь прибыли братья из соседней обители — неважно, с какой целью; и когда утром в церкви профессор Майнц столкнулся с одним из них, его духовник заметил, как тот отшатнулся от этого монаха, не ответив на братское приветствие, и из церкви почти выбежал. Он долго не хотел говорить, в чем дело, но когда на него насел духовник, сказал следующее: «Я вижу кровь на этом человеке». И сознался в том, что чувствует тех, кто, подобно ему, обладает некой особенной силой, способностью творить то, что обычному человеку неподвластно. И в особенности видит тех, в чьих мыслях эта сила связана с чем-то недобрым. Само собой, об этом было сообщено руководству монастыря; аббат был в шоке. Ведь это обвинение, причем серьезное, и при этом подозрительное — бывший малефик обвинил монаха. Расследование было доскональным, пристальным, придирчивым; монаха пока никто не арестовал, просто изобрели предлог, чтобы задержать его в монастыре, пока шло дознание. И дознание показало, что профессор не ошибся. О том монахе выяснили такое, что у аббата волосы на голове зашевелились…

— Монаха спалили?

— Само собой. Профессор был в ужасе, когда узнал, что отправил человека на смерть своими словами. Когда его духовник увидел, как тот терзается, его осенило. Если ты хочешь более сильной епитимьи, сказал он профессору, будешь инквизитором.

— И он согласился? — пренебрежительно покривился Бруно; Курт невесело улыбнулся:

— Не сразу. Он долго упирался, умолял, но чем больше просил, тем непреклоннее был духовник. В конце концов, он сдался. Вот тогда и начались эти самые изменения, которым надо быть благодарными сегодня — именно он сочинил то наставление по ведению следствия, которое легло в основу современного, именно он отбросил многое, что теперь вычеркнуто из столь нелюбимого не только тобой «Молота». И именно он добился того, что в вину вменялись уже не способности, а действия. Именно благодаря профессору признали, наконец, что особой силой человека может наделить и Бог тоже.

— «Наставление по ведению следствия»… — повторил Бруно и уточнил: — И наставления по ведению допросов, надо думать? При его-то опыте, кто лучше мог знать, как и на что надо давить…

— Верно. После профессора остался объемистый труд, при прочтении которого некоторых новичков мутит…

— И именно он вам подсказал набирать на службу малефиков?

— С чего ты взял такое? — уточнил Курт, нахмурясь, и тот покривился с раздражением.

— Да брось ты, все об этом знают — вся Германия. Чего отпираться-то?

— Я — не отпирался, лишь спросил, откуда ты такое услышал, — уклончиво возразил он; Бруно отмахнулся.

— Ну, пусть так. Никаких малефиков на службе Инквизиции, о которых ведомо всем, не существует; ясно… Но Майнц-то признается вами открыто. И он, думаю, оставил не только опус о том, куда правильно иголки с шилами пихать? Вынюхивал и сам — как с тем монахом?

— Он сам — да, срывался по первому зову в любую самую отдаленную часть страны, чтобы присутствовать на допросе, если у следователей возникали какие-то сомнения; иногда ведь хватало того, что он просто входил в комнату, и становилось ясно, что обвиняемый — лишь человек, который не способен на то, что ему предъявлено. Или наоборот. В особых случаях проводил допрос сам.

Бруно посмотрел на его лицо с пристальностью, качнул головой.

— Это твой герой, да?

— Профессор Майнц — великий человек; и попробуй мне сказать, что это не так.

— В известной степени… — неохотно признал тот. — Что с ним стало потом?

— Он умер на одном из допросов. Сердце не выдержало…

— Как трогательно.

Курт повернул к нему голову, не меняя позы, и сквозь зубы выцедил:

— Профессор Майнц за время своей службы оправдал больше двух сотен человек. Добился смены казни на заключение для почти сотни осужденных! К покаянию привел — десятки! После каждого допроса его отпаивали лекари! Если обвиняемый лишался сна, он сам не смыкал глаз! Не пил ни капли, если лишал воды того, кого допрашивал — три дня, четыре! Мог после двухдневного бодрствования отправиться в другой конец страны по первой просьбе! И если ты, сукин сын, позволишь себе еще одно презрительное замечание по этому поводу, я переломаю тебе ноги и оставлю валяться здесь, среди полей. Это — понятно?

— Да, майстер инквизитор, — криво улыбнулся Бруно, отвернувшись. — Еще как понятно.

— Все, поднимайся. Конь отдохнул, ты тоже. Пора ехать.

— Я не отдохнул.

— Меня это не волнует, — отрезал Курт, поднимаясь. — Ты сам напросился со мной, и я предупреждал, что времени нет.

Бруно молча поднялся, не глядя в его сторону, и зло затопал к коню.

До самого конца пути, когда уже в темноте они въехали в деревушку едва ли больше Таннендорфа, никто из них не произнес ни слова. Уже когда Курт, вспоминая данные капитаном ориентиры, придержал жеребца, отыскивая дом, Бруно поравнялся с ним, кашлянул, привлекая внимание, и негромко произнес:

— Мне жаль, что я задел твои чувства.

— Мои чувства меня не заботят, — отозвался Курт, озираясь и привставая в стременах. — Но этого человека оскорблять не стоит. Он этого не заслужил. Вот и все.

— Согласен. И среди вас попадаются неплохие ребята, — уклончиво ответил бродяга; Курт кивнул, не ответив, и указал на дверь в пяти шагах от них, спешиваясь:

— Это здесь. Займись лошадьми.

— Н-да, — в голос бывшего студента вновь вернулось прежнее издевательское недовольство. — Жаль только, что эти хорошие ребята мне не встречаются.

— Кони в мыле, — пояснил он, передавая поводья. — Если их сейчас не выводить, они просто сдохнут. Я-то себе коня на обратный путь найду. А ты пойдешь на своих двоих или останешься тут.

Покинув ворчащего Бруно перед воротами, он приблизился к дому, оценивая невысокое, но качественное строение, пространный двор; судя по всему, барон не поскупился, чтобы сберечь свою тайну. Такое стоит немалых для крестьян денег…

Когда Курт был уже в трех шагах от двери, под ноги ему метнулась собачонка чуть крупнее кошки, заливчато лая, но не делая попыток вцепиться хотя бы в ногу; это, скорее, нечто вроде дверного колокольчика, подумал он, притопнув на надоедливую шавку, только этот колокольчик надо еще кормить.

Дверь, разумеется, об эту пору была уже заперта, и, подождав, не выглянет ли кто из владельцев на лай собаки, Курт стукнул в толстые доски кулаком.

— Эй, хозяева! — прикрикнул Курт, ударив еще пару раз. — Открывай!

Пока к двери шуршали торопливые шаги, он вдруг подумал о том, что ситуация настолько отдает затасканной байкой про Инквизицию, что даже противно: тот самый пугающий всех стук в дверь темной ночью, а на пороге — инквизитор…

— Кого черт принес на ночь глядя? — поинтересовался хриплый со сна голос сквозь дверь, и Курт, сдерживаясь, чтобы не засмеяться от столь типичного продолжения упомянутой байки, ответил:

— Святая Инквизиция. Открывай.

Знак, пока отпиралась дверь, он выдернул из-за воротника, уже не расстегиваясь, ткнул почти в самое лицо, бледное и перепуганное, тощему заспанному мужику на пороге и так же, не расстегиваясь, ухитрился убрать знак обратно. Тот отшатнулся, пропуская ночного гостя внутрь, и Курт увидел напряженное женское лицо, выглядывающее из дальней комнаты.

— Семья Шульц? — уточнил он, снова развернувшись к хозяину дома; тот безвольно опустился на скамью у большого отскобленного стола, а женское лицо издало задушенное «За что?».

— Да… — проронил, наконец, мужик; Курт кивнул:

— Хорошо. Вы ушли из Таннендорфа девять лет назад; так?

— Да… Господи, в чем нас обвиняют?

— Ни в чем, успокойтесь, — Курт изобразил улыбку, которая, однако, помогла слабо, да и вышла скверно. — Ваша дочь живет с вами?

— Да… — почти шепотом ответила женщина, выходя к ним и кутаясь в воротник наскоро наброшенного домашнего платья, посмотрела на Курта умоляюще. — Скажите, что происходит, ради Бога!

— Успокойтесь, — повторил Курт настойчиво, — вам ничто не грозит, никто и ни в чем не обвиняет ни вас, ни вашу дочь. Я хочу поговорить о бароне фон Курценхальме. Вы меня понимаете? — завершил он уже почти участливо.

— Боже мой… — облегченный вздох хозяина дома едва не задул одинокую свечу на столе. — Вот оно что…

— Разбудите дочь, — велел Курт, садясь напротив него, — я подожду. Мне жаль, что пришлось поднять вас с постели ночью, но дело срочное, и времени у меня мало.

Когда женщина, послушно кивнув, почти бегом скрылась за одной из дверей, Курт развернулся к хозяину дома, все еще слегка напряженно взглядывающему в его сторону.

— Пока у меня будет несколько вопросов к тебе… Феликс, верно?

— Да, Феликс Шульц, майстер инквизитор. Что я могу для вас сделать? — с готовностью откликнулся тот.

— Я понимаю, что дело давнишнее, однако думаю, что такое не забудешь. Твоя дочь рассказывала тебе о том, что услышала в разговоре капитана Мейфарта с бароном фон Курценхальмом, свидетелем которого невольно оказалась? Я имею в виду разговор, который произошел между этими двумя сразу после нападения на нее Альберта фон Курценхальма.

— Да-да, я понимаю, о чем вы, и вы правы, майстер инквизитор, такое не забывается… Капитан предложил господину барону… понимаете, убить Анну, чтобы сохранить в тайне все, что там случилось… но господин барон благородный человек, он всегда был добр к Анне, и он… понимаете, я не знаю, что вы ему… в чем он обвинен еще, кроме…

— Словом, барон отказался.

— Да-да-да! Он сказал, что не возьмет такого греха на душу, и он велел господину капитану больше никогда при нем не заводить таких разговоров… Он очень рассердился.

— На капитана?

— Да, майстер инквизитор. Господин барон заплатил нам, чтобы мы уехали… вы понимаете, чтобы не будоражить народ…

— Ясно, — перебил его Курт, и тот умолк, глядя с выжиданием. — Вы потому ушли среди ночи, ничего не взяв из дома? Вы боялись, что барон передумает?

Шульц потупился, побледнев, потом покраснел, словно вареный рак, и неопределенно передернул плечами.

— Понимаете, майстер инквизитор, не то чтоб мы не верили господину барону или думали, что он может… Точнее — думали, но…

— Да или нет?

— Да, — выдохнул Шульц. — Мы взяли только то, что было самым что ни на есть необходимым, а денег было в достатке, чтобы не жалеть о том, что бросили… господин барон был очень щедр…

— Videlicet…[48] — пробормотал Курт, обернувшись к двери, из которой выглядывало теперь другое женское лицо — пухлое, розовое, обрамленное довольно жидкими светлыми волосами.

— Доброго вечера, майстер инквизитор… — с боязливой приветливостью произнесла женщина, осторожно, будто в воду, вступая в комнату; Курт указал ей на табурет напротив себя, попытавшись придать лицу как можно более незлобивое выражение.

— Анна? Садись. Я задам тебе несколько вопросов, и можешь идти, досыпать дальше.

Она просеменила к столу, неся упитанное тело, словно утка по береговому склону, уселась, по-девчоночьи держась за сиденье под собой ладонями, и воззрилась в столешницу.

— Я готова отвечать, майстер инквизитор, — сообщила Анна Шульц, наконец.

— Итак, тебе уже, наверное, сказали, о чем я хочу поговорить, верно? — невольно понизив голос, спросил Курт. — У меня вопросы о семье фон Курценхальмов и капитане Мейфарте. Понимаю, что тебе об этом, должно быть, неприятно вспоминать, но это очень важно. Во-первых, расскажи, что произошло, почему вы ушли из Таннендорфа.

— Это… Это из-за Альберта, — пояснила та, запинаясь и по-прежнему не глядя на него. — Господин барон, когда узнал, что мальчик странно так болен, он решил всем сказать, что он умер. Понимаете, наши соседи — они… Нет, они не плохие люди, просто суеверные, и они могли причинить Альберту вред. А он был хорошим мальчиком, правда. Он… — Анна зевнула, поспешно прикрыв ладонью рот, покраснела, опустив голову еще ниже. — Простите… Я очень поздно легла…

— Ничего. Продолжай.

— Я служила в замке, была няней при мальчике. Понимаете, за ним постоянно надо было следить — чтобы не выходил на солнце, ставни закрывать в комнатах, куда он ходил, следить, чтобы он не съел чего-нибудь, что ему вредно — он ведь ничего не мог есть, понимаете, кроме самого простого. И нельзя было пускать его в ту часть замка, где была еще стража. Хотя капитан со временем всех выпроводил…

— Стой-ка, — заинтересовался Курт, — капитан? Погоди, мне казалось, стража замка разбежалась, потому что не получала жалованья. Разве нет?

Анна вздрогнула, поняв, что сказала нечто, неизвестное майстеру инквизитору, и захлопнула рот, теперь уже побелев.

— Не бойся, — мягко попросил Курт. — В этом нет ничего страшного, это не повредит еще больше господину барону, просто небольшая деталь, которой я не знал.

— Я не хочу навредить господину капитану… — тихо пробормотала Анна; он удивленно вскинул брови.

— После того, что он хотел с тобой сделать? Ведь это правда?

— Правда, — кивнула та. — Но я на него зла не держу. Он беспокоился о безопасности мальчика, он боялся, что я могу ему навредить. Если бы он поговорил со мной, я бы ему сразу сказала, что никому ни словом бы не обмолвилась — ни за что.

Курт, подперев подбородок ладонями, посмотрел на Анну Шульц молча, начиная понимать, почему она так просто сблизилась с Альбертом фон Курценхальмом. Что в этих двоих было общим, так это припозднившееся взросление, которое не спешило приходить ни к одному из них. Сколько ей сейчас? Лет тридцать уже? Тридцать два, может быть. И до сих пор не замужем, живет с родителями; и неудивительно — увидеть в Анне Шульц женщину было попросту невозможно даже при самом большом желании…

— Но ты отказалась работать дальше?

— Я очень была привязана к Альберту, мне было его очень жалко, но я испугалась. Я просто знала, что не смогу теперь к нему подойти, понимаете? Но я не хотела ему зла.

— Верю. А теперь — расскажи, как капитан Мейфарт избавился от стражей. Обещаю, этим ты ему не навредишь.

— Клянетесь? — робко уточнила она; Шульц толкнул ее в бок, нахмурившись, и шепнул укоризненно:

— Анна! Отвечай майстеру инквизитору!

— Ничего, — поднял руку Курт, прервав его. — Пусть… Клянусь. Рассказывай.

— Ну… — неуверенно ответила та, — понимаете… Когда господин барон перестал заниматься делами, среди стражников стало недовольство… Жалованье-то и впрямь не платили… А я слышала, как господин капитан говорил с Вольфом… Вы знаете Вольфа?

— Да, я знаю. Продолжай.

— Так вот, я слышала, как господин капитан говорил Вольфу, что то жалованье, что господин барон выдает, господин капитан прячет. Нарочно, чтобы никто не хотел больше служить в замке. Господин капитан сказал, что чем меньше народу, тем проще будет.

— Проще — сохранить в тайне Альберта?

— Да, майстер инквизитор. Вольф был недоволен, потому что мои соседи… они стали…

— Это я знаю; увиливать от налогов. Этим был недоволен Вольф? Что стало некому следить за крестьянами?

— Да. Но господин капитан сказал, что «пусть они все провалятся», а его тревожит, чтобы мальчик был в безопасности. И вот когда стали появляться разговоры среди стражников, что надо бросить службу и уйти куда-нибудь, найти другую, хорошую, господин капитан вмешивался в разговоры и говорил, что это правильно. Что они люди еще молодые, что с семьями, и семью надо кормить, а здесь такого нету. И все они ушли понемногу… Но ведь в этом нет ничего страшного, — поспешно добавила она, продолжая, тем не менее, смотреть мимо. — Ведь это он не на бунт их подбивал. Он ничего противозаконного не сделал, и он…

— Капитан Мейфарт действовал для блага господина барона, — успокоил ее Курт. — И ему ничего не грозит. Просто мне надо знать в подробностях, что тогда происходило.

— Зачем? Альберта будут судить? Вы будете его судить? За что?

— Анна! — шикнул на нее Шульц; Курт снова поднял руку, призывая к молчанию.

— Нет, Альберта не будут судить. Альберту постараются помочь. Но чтобы ему помочь, мне надо знать, что творилось вокруг него в те годы, когда он был маленьким. Кто старался поддержать его, а кто — нет. Как складывалась его жизнь… Вот и все.

— Альберта не надо судить.

— И не будут, — заверил Курт; Анна вздернула руку, поправляя сбившийся воротник, и взгляд его упал на ее предплечье.

— Можно посмотреть? — попросил Курт, придвинувшись ближе, и та, покраснев, вытянула руку вперед.

Предплечье от запястья почти до самого сгиба локтя было испещрено небольшими, но неровными и широкими шрамами в полпальца длиной; когда маленький Альберт совершил свою выходку, подумал Курт, все это должно было неслабо кровоточить.

— И еще на шее, — тихо подсказал Шульц рядом; он встал, подойдя к Анне, и та, уже совершенно пунцовая, склонила голову набок, выставив на обозрение похожий набор шрамов напротив артерии.

— Было больно? — спросил Курт, усевшись обратно; Анна замотала головой, тут же кивнув, потом замерла, по-прежнему не поднимая взгляда.

— Не очень… То есть, было, но я больше испугалась, а потом, когда господин капитан перевязал, уже больно не было совсем, только крови было много.

— И ты изловчилась при этом скрутить Альберта? Простыней, насколько я слышал…

— Он ведь слабый. Он больной и слабенький. Просто я не думала, что он такое может, потому и не смогла отбиться сразу.

— Люди здесь не спрашивали, откуда это у тебя?

— Спрашивали, конечно, любопытно же. Я им всем говорю, что там, дома, меня покусал щенок, с которым я играла. Это папа придумал, так говорить.

Заметив, как побледнел Шульц, Курт с мысленной усмешкой подумал о том, что в этой легенде отец Анны наверняка решил исподволь отыграться на баронском сыне; «этот неблагодарный щенок», мог совершенно открыто сказать он вслух.

— И ты никогда никому не рассказывала о том, что было в замке?

Анна вздрогнула, выпрямившись, но взгляд так и остался прикованным к столу перед нею, и Курт подумал вдруг, что, быть может, так она говорит всегда и со всеми, не поднимая глаз и смотря мимо собеседника…

— Что вы… никому, никогда…

Шульц позади издал звук, похожий на шипение, и сдвинулся еще дальше за спину; выждав секунду, Курт резко обернулся, успев увидеть гримасу на лице хозяина дома, которой он явно пытался привлечь внимание дочери.

— В чем дело? — вкрадчиво спросил Курт, глядя ему в глаза; тот засуетился, снова начав белеть щеками, и отступил назад.

— Ни в чем, майстер ин…

— Ложь на следствии — преступление, ты знаешь об этом? — повысил голос он, поднимаясь из-за стола. — Ты это понимаешь, я спрашиваю?

— Господи, да ведь я же ничего такого…

— Лицо человека, Феликс, — сделав шаг вперед, сообщил Курт, — как книга. И есть те, кто умеют читать эту книгу. Хочешь знать, что написано сейчас на твоем лице? На нем написано: «Не вздумай проболтаться ему об этом!». Вот что я на нем вижу.

— Да что вы такое говорите, майстер инквизитор… — почти шепотом пробормотал тот, втиснувшись спиной в стену; Курт подошел еще на шаг.

— Может, поговорим в другом месте? — поинтересовался он, и Шульц замотал головой:

— Я все сейчас скажу, как на духу! Не надо в другом…

— Итак? Что произошло, о чем ты не хотел говорить? Выкладывай, — потребовал он, не отступая назад, так и оставшись стоять в трех шагах от хозяина дома; тот отер испарину с узкого лба, заискивающе улыбаясь.

— Вы просто спросили, не рассказывали ли мы кому… Мы ведь никому не говорили — обещали ж господину барону… Но тут… бес попутал…

— Я слушаю.

— Тут, у нас, трактиров нету в деревне… Понимаете, а если кто проездом, ему быть негде, вот к нам и постучался однажды какой-то… Он денег заплатил — мы его покормили, коня пристроили, тоже накормили, постелили; все, как в хорошем трактире, он и заплатил. А дело было еще раннее, спать ложиться рано было, ну, и засиделись за столом. А у него с собой пива было несколько бочонков, и он в благодарность, что пустили, проставился. Понимаете, пускать никто не хотел, несмотря что за деньги, а мы пустили, так он из благодарности…

— Дальше, — потребовал Курт; тот закивал:

— Да-да, конечно… И как-то так оно незаметно ушло, пиво это… И я, Господи, с перепою-то ему и… Я ж не хотел, а как-то оно само собой выскочило… На трезвую голову потом, утром, жалел, но он так как-то равнодушно все слушал, я и подумал — не запомнил он. Или враками почел. Ну, и я забыл постепенно — дело-то давно было, года четыре тому. Я ж не со зла, не потому, что хотел мальчонке навредить… простите, господину Альберту… господину фон Курценхальму… Пиво все это проклятущее, такое, гадина, вкусное было, а тот все приговаривал, злодей, что, мол, пиво мое, говорит, самое во всей стране лучшее, семейный рецепт, я, говорит, еще найду, где пивоварню открыть, так меня это пиво богачом сделает, и все подливает, подливает…

— Стоп, — скомандовал Курт так резко и почти грубо, что Шульц испуганно умолк, зажмурившись. В голове стрельнула знакомая боль — и пропала; ладони вспотели, словно начиналась простудная лихорадка, а под макушкой вдруг тонко зазвенело. — Погоди-ка, — повторил он уже спокойнее и, осторожно взяв хозяина дома за рукав, потянул к скамье. — Сядь.

Тот на скамью почти упал, потирая ладони одна о другую, и на майстера инквизитора смотрел преданно, с готовностью. Курт, забыв приличия, встал ногой на скамью, опершись локтем о колено, и, наклонившись к Шульцу, медленно произнес:

— Дай-ка я спрошу, верно ли я понял. Здесь, в твоем доме, был человек, который в деревне вашей был проездом. Так?

— Да, он…

— Молчать, — прервал он тихо. — Просто «да» или «нет». Этот человек вез с собой бочонки с пивом, которое было необычайно вкусным, и которое, по его словам, изготовляется по семейному рецепту. Так?

— Да, майстер инквизитор.

— Дальше. Он собирался обосноваться где-то, неизвестно где, чтобы открыть пивоварню. Так?

— Да, майс…

— Как его звали? — не надеясь ни на что, спросил Курт, замерев, и вздрогнул, услышав:

— Каспар, он сказал. Может, врал, уж не знаю…

— Каспар… — повторил он тоскливо, закрыв глаза и опустив голову, потирая ладонью моментально взмокший лоб. — Каспар… Господи… Каспар…

Курт глубоко вдохнул, чувствуя, что горло сжимает спазм смеха, неуместного, глупого, нервного, и, не сдержавшись, засмеялся, ударив лбом в колено.

— Каспар… — повторил он снова, стараясь успокоиться и чувствуя на себе настороженные взгляды. — Каспар, зараза…

— Вам нехорошо? — участливо спросила Анна Шульц; Курт с трудом взял себя в руки, снова подняв голову и глядя на ее отца.

— Все в порядке, — ответил он сдавленно. — Феликс, как он выглядел? Ты помнишь, как он выглядел?

— Так… — растерянно и испуганно выронил тот. — Плохо уже… давно было…

— Вспомни. Это важно. Как он выглядел? Большой, маленький, толстый, тощий… Вспоминай!

— Ну, не маленький… Здоровый такой мужик, молодой довольно — лет, может, тридцати, чуть, может, больше… крепкий, широкий, я б сказал…

— Волосы, глаза — темные, светлые?

— Светлые, то и другое… И нос, нос у него такой — крючком; не так, чтоб здоровый, а крючком, как у совы. А главное — лапищи, как у медведя, широкие, лопатами…

Курт рывком выпрямился, ощущая, как спина леденеет, будто кто-то взял ведро со снегом и попросту вывалил за шиворот его целиком; мысли в голове смерзлись, не желая шевелиться, не желая жить, как мыслям положено. Он прошелся перед столом взад-вперед, отсутствующе глядя в пол, остановился.

— Этому человеку ты рассказал о бароне фон Курценхальме, — уточнил Курт чуть слышно; тот молча кивнул. — О том, что случилось с твоей дочерью, о сыне барона? Да? — Шульц молчал, вжав голову в плечи, и он повысил голос: — Я спросил — да?

— Да, майстер инквизитор… Господи, если б я знал, что…

— Не знал… — подтвердил он и посмотрел хозяину дома в глаза, в упор. — И сейчас не знаешь. Ничего не знаешь, не слышал и не видел. Если еще кто-то услышит от тебя эту историю, ты проклянешь день, когда родился. Если ты расскажешь хоть одной живой душе, что здесь был я, что говорил с тобой об этом, ты больше никогда не увидишь своей семьи и вообще белого света. Это — понятно?

— Господи… — едва не теряя сознания, шепнул Шульц. — Господи, да ни за что…

— Помни об этом. Единственные люди по эту сторону жизни, с кем ты имеешь право обсуждать всю эту историю — это люди из Конгрегации. Никто больше. Ни пьяным, ни трезвым, ни в бреду.

— Да я клянусь…

— Хорошо.

Хорошо?.. Курт мысленно выругался — так, как никогда не стал бы вслух. Хорошего было мало; и без того уже сведения разошлись, дойдя до слуха тех, кому это было нужно, и теперь в свете событий в Таннендорфе постепенно расползались, словно пятно жидкой грязи по льняному платку…

— Это все, — сказал Курт уже обессиленно, развертываясь к двери; на пороге остановился, не оборачиваясь, вспоминая, все ли он спросил, что мог, но больше в голове ничего не было, кроме имени, бьющегося, словно большой колокол, и бессмысленно-угодливого лица, с улыбкой протягивающего огромную наполненную кружку.

Молча рванув на себя дверь, он вышагал на прохладный ночной воздух, не замечая вьющейся под ногами собачонки, и, выйдя за калитку, остановился. Бруно, держащий под уздцы обоих жеребцов, развернулся в его сторону, подойдя, и тоже встал.

— Что случилось? — спросил бродяга опасливо, понизив голос. — Ты сам сейчас на стрига похож… На тебе лица нет; в чем дело?

Курт медленно перевел взгляд на него, пытаясь собраться и не чувствуя ничего, кроме беспредельной усталости; сейчас захотелось просто прилечь — где угодно, хоть в траву прямо здесь, у ограды этого дома — и уснуть, а проснувшись, обнаружить себя в келье академии и сказать облегченно: «Ну, и приснится ж иногда»…

— Эй! — Бруно встряхнул его за плечо, заглянул в лицо. — Ты слышишь меня? В чем дело, я спрашиваю?

— Каспар приехал в Таннендорф четыре года назад? — спросил Курт без предисловий; тот растерянно махнул рукой:

— Да откуда я знаю, сколько, четыре, не четыре…

— Но он не из Таннендорфа.

— Нет, он не из… Да в чем дело, твою мать!

— Надо ехать, — тихо ответил он, забирая поводья настоятельского жеребца, и бывший студент застонал:

— Ты с ума сошел? В ночь? На этих полутрупах?

— Надо ехать, — повторил Курт, тяжело забрасывая себя в седло, подождал, пока Бруно, ворча, вскарабкается на капитанского коня, и встряхнул головой, пытаясь избавиться от внезапно навалившейся слабости.

Надо ехать, сказал он снова сам себе. Если эти два Каспара, любящих угощать пивом по семейному рецепту, один и тот же человек, то сейчас в Таннендорфе творится Бог знает что. И пока его там нет…

Пока его там нет, случиться может все, что угодно. И, Бруно прав, каменные стены не остановят толпу разъяренных крестьян. И если хоть одна из версий господина следователя верна, жизнь всех обитателей замка в опасности.

— Надо ехать быстро, — словно очнувшись, добавил Курт, ощущая, что жеребец — жаркий, как кипяток, и стараясь не думать о том, что вскоре оба коня и впрямь могут просто упасть и больше не подняться. — Не отставай.

Он снова не обернулся посмотреть, справляется ли с лошадью бывший студент, поспевает ли за ним; просто вмял каблуки во взмокшие горячие бока и взял в галоп, молясь, чтобы успеть добраться до замка раньше, чем измученный скакун захлебнется в кровавой пене.

Глава 9

Способность мыслить возвратилась к Курту понемногу, спустя четверть часа бешеного галопа, когда ночной воздух, ударяющий в лицо, казалось, сбил облекшую его пелену подавленности. И первая мысль, которая втиснулась в голову, была мыслью о злополучном пивоваре. И первое чувство, проросшее в душе после долгой пустоты, было злостью. Ожесточенной, неистовой, исступленной злостью; злостью на себя за свою слепоту, на Каспара, кем бы он ни был, за то, что так свободно, так просто провел его; душу жгли ненависть и бешенство, яростные, непозволительные для следователя. Это не давало думать, и Курт уже не мог сказать с уверенностью, отчего он задыхается — от ветра, о который бьется несущийся сквозь ночь жеребец, или от бессильного стыда и гнева…

Когда позади раздался крик Бруно, он не сразу услышал это, а когда услышал, не смог вынудить замедлиться не столько коня, сколько себя самого. Бывший студент догнал его, дыша тяжело, как и его скакун, косящий налитыми кровью глазами в землю.

— Ты что — спятил?! — крикнул тот, вцепившись в поводья, словно утопающий — в попавшуюся под руку ветку. — Наши кони — не курьерские, ни твой, ни мой! Мой сейчас завалится!

Только теперь Курт услышал, что и настоятельский жеребец тоже дышит с прихлипом, словно раненый, увидел, что капитанский уже еле переступает копытами…

— Не позволяй ему останавливаться, — порекомендовал он, с удивлением слыша, что его голос почти спокоен, — или он и вправду завалится. Давай шагом.

Шагом, шагом, шагом…

Мысли — шагом… шагом…

Мысли — спокойно…

— Изверг, — продолжал ворчать Бруно рядом, — куда бы ты ни спешил, ты лошадей угробишь! И если они сейчас подохнут, ты уже никуда не успеешь!

Вдруг словно очнувшись, Курт зажмурился, отгоняя все — гнев, ненависть, чувство оскорбленного самолюбия — чтобы подумать. Подумать о том, что случится, если он успеет прибыть в замок.

Его присутствие не спасет барона. Каспар продумал все до мелочей; чего бы он ни добивался, какую бы цель ни имел, он просчитал все. Были ли он агентом соседского барона, желающего скомпрометировать фон Курценхальма и заполучить его владения, или же это в самом деле был отголосок тех крестьянских тайных обществ, о которых в последний раз слышали более десяти лет назад и которые в свое время наделали столько шуму — Каспар действовал так изощренно, что Курту оставалось лишь завидовать. Ведь все время, пока он был в Таннендорфе, пока вел свое расследование, тот вовремя и запросто, исподволь, правил крестьянами этой деревни, добиваясь от них исполнения его воли.

И теперь — что теперь? Теперь разгневанная толпа разнесет замок по камешку; как это случается, Курт знал, в академии зачитывались отчеты следователей и местных светских властей о том, самом последнем восстании крестьян, чьи зверства при захвате господского замка приводили на память описания древних историков, пишущих о приходе в Рим варварских племен…

— Скажешь ты мне, наконец, что происходит! — прорвался сквозь его мысли возмущенный голос Бруно. — Имею я право знать, во что ты меня втянул!

— Мы должны… — начал Курт, помедлил и поправился: — Я должен… Я должен успеть вернуться в замок.

— Успеть — до чего?

— До того, как его возьмут. Я был прав. Это заговор; я не знаю его цели, но это заговор.

— Ты спросил о Каспаре; почему? Этот заносчивый сукин сын что-то натворил?

— Это он. Он все затеял.

— Что затеял?

— Все, что происходит. Он сделал так, чтобы я явился в Таннендорф — написал два доноса от имени двух разных людей, чтобы привлечь внимание наверняка, он подтолкнул меня заняться фон Курценхальмом, он настроил крестьян деревни против барона…

— И против тебя?

— Меня не это сейчас волнует, — отмахнулся Курт; тот нахмурился:

— То есть как? Тебя не волнует, что толпа бешеных мужиков хочет порвать тебя на части?

— Это моя работа. Если… — он помедлил, подбирая слова, и с усилием договорил: — Если так случится — так случится. Меня должна заботить не моя безопасность.

Бруно покосился на него с подозрительностью, нахмурившись, и фыркнул:

— Ненормальные вы все там какие-то. На твоем месте я бы в Таннендорф ни ногой; ждал бы своей поддержки где-нибудь в сторонке.

— Не имею права, понимаешь? Я обязан защитить барона и его сына, это… Господи, ну, долг мой, в конце концов!

— Как?

Курт отвернулся, понимая, что ответить ему нечего.

— Не знаю, — произнес он тихо и почти беспомощно, чувствуя, как жеребец под ним хрипло вдыхает холодный ночной воздух, тяжело ступая заплетающимися копытами. — Но я должен попытаться… Придумаю на месте. В любом случае, я должен быть там. Тебя не принуждаю, ты можешь не возвращаться. Не желаю, случись что, вешать на свою совесть еще и твою смерть.

— Как мило, — покривился тот. — Но я еду. Очень хочется посмотреть, чем все это кончится.

— Шутки в сторону, Бруно. Вполне может статься, что я туда еду умирать; тебе это нужно?

— А тебе?

— Я повторял уже не раз: я просто не имею права их бросить! — снова сказал Курт, не зная, какие еще подобрать слова. — Это… это моя обязанность, меня для этого учили… ну, в том числе…

— Неужто твое начальство накостыляет тебе за то, что ты не ввязался в безнадежное дело?

— Нет. Меня поймут, никто не станет осуждать меня, когда узнают, что тут происходило… Но я — не могу не вернуться. Я должен, понимаешь?

— Что — тот самый страх перед собой?

— Да, — обессиленно кивнул Курт. — И это тоже… Я, в конце концов, слово капитану дал, что вернусь, уж это-то ты способен понять! И вернусь — хотя бы поэтому. Если ты едешь со мной…

— Еду, — отмахнулся Бруно; он кивнул:

— Хорошо. Тогда давай быстрее, кони передохнули.

В галоп Курт переходить не рискнул — пустил коней крупной рысью, поглядывая на медленно светлеющее небо; в таком темпе до Таннендорфа было еще часа четыре, и он молился о том, чтобы лошади дотянули хотя бы до предместья. Бруно молчал, уже ни о чем не спрашивая, косясь в его сторону с непонятной тенью во взгляде, но сейчас ни времени, ни сил не было разбираться с его отношением к происходящему, Конгрегации и Курту лично.

Когда солнце уже припекало, они, наконец, въехали в лес, окружавший замок фон Курценхальма, и он подстегнул жеребца, теперь уже заставляя его нестись во всю силу; бешеный галоп кони выдержали менее получаса — всхрапнув, жеребец капитана поднялся на дыбы, роняя пену с морды, и рухнул на траву, едва не придавив собой Бруно. Развернувшись, Курт увидел, как тот медленно встает, прихрамывая и матерясь, и крикнул:

— Цел?

— Частично, — отозвался бывший студент, снова падая рядом с конем и потирая колено. — Вот черт…

Курт подлетел к нему, протянул руку, стараясь не давать жеребцу останавливаться, кивнул на седло позади себя:

— Садись.

Бруно посмотрел на протянутую ладонь скептически и усмехнулся, качнув головой:

— Плохая идея, сам ведь понимаешь. Если на твоего задохлика взгрузить еще и меня, он точно рухнет, не пройдет и минуты. Езжай один. Я разберусь.

— Я не могу тебя бросить, — возразил Курт, понимая, однако, что он прав; тот отмахнулся:

— Забудь, я не пропаду. Езжай защищать своего барона, я уж как-нибудь перекантуюсь, пока приедут твои приятели. Не боись, не сбегу. Давай, не тяни время.

— Уверен?

— Уверен, — кивнул тот, улыбнувшись. — В конце концов, скажу, что ты меня бросил на дороге, меня ж еще и пожалеют…

— Говори, что хочешь, — благословил Курт, — главное не дай себя растерзать… Удачи.

Он развернулся, стараясь не позволить чувству бессильного отчаяния, вдруг проснувшегося снова, захватить себя полностью, и рванул вперед, к уже виднеющейся за деревьями каменной тумбе замка.

У ворот Курт увидел то, чего опасался — крестьян Таннендорфа; он был убежден, что Каспара среди них нет. Такие, как он, не ввязываются в прямое противостояние, они стоят в стороне и смотрят, чем все закончится, подумал он со злостью, невольно придерживая шаг коня. Из толпы донесся возглас, которого он не разобрал, но, судя по тому, с какими лицами обернулись к нему люди, ничего хорошего сказано не было. На мгновение захотелось просто развернуться и уехать; Курт сжал поводья так, что заболели пальцы, и двинулся вперед, сквозь толпу, к воротам.

— Приехал! — теперь слышно было каждое слово, и при желании можно было бы ответить… только — что?..

— Не пускать живодера!

— Держи мальчишку!

Толпа сжала коня со всех сторон, не пропуская к решетке ворот; задушено всхрипнув, жеребец ударил копытами в утоптанную землю, теряя последние силы, и медленно завалился набок. Курт едва успел вскочить, чудом не попав под ноги крестьян, сдернул с седла свою сумку и отступил назад, стараясь не смотреть никому из них в глаза.

— Ирод! — выкрикнул из задних рядов женский голос, и сплошная масса толпы надвинулась, угрожающе сжимаясь.

Еще шаг, подумал Курт обреченно, и придется применить оружие; это поможет слабо, все равно затопчут, но просто стоять и ждать, пока это случится, он не будет…

— Сюда!

Голос капитана за спиной прозвучал неожиданно, подстегнув; полуобернувшись к воротам, Курт увидел, как решетка начинает уходить вверх, медленно, тяжело, и в толпе раздалось:

— Задержать гада!

Оттолкнув стоящих между ним и воротами крестьян, Курт бросился бегом, в два прыжка преодолев расстояние до спасительного входа, швырнул свою сумку под решетку и, рухнув на землю, прокатился под чугунными кольями во двор замка. Вскочив, он попятился от ворот, схватив сумку, глядя на яростные лица по ту сторону решетки, и, наткнувшись на кого-то спиной, резко обернулся.

— Все в порядке, это я, — тихо сказал капитан, взяв его за плечо. — Вы в безопасности.

— Надолго ли… — пробормотал Курт, обессиленно вздохнув; тот кивнул:

— Это верно, ненадолго… Остается надеяться, что ваши люди успеют явиться сюда прежде, чем они разнесут замок. Если б вы знали, что тут творится!

— Знаю, капитан. Один из крестьян Таннендорфа не тот, за кого себя выдавал, и все, что сейчас происходит, происходит по его воле.

— Неужто тот бродяга?!

Курт устало улыбнулся, покосившись сквозь решетку на толпу, покачал головой.

— Нет, это не Бруно. Каспар.

— Пивовар?! Не может быть.

— И тем не менее, — невольно продолжая отступать от ворот, подтвердил он. — Я поговорил с семьей Шульц, и от них я узнал много интересного. В том числе и то, что Каспар затеял здесь нечто неприятное; у меня есть версия, что он хочет подставить барона под убийство.

— Убийство? — переспросил Мейфарт растерянно. — Чье?

— Мое. Согласитесь, покушение на следователя Конгрегации — достаточно тяжелое преступление.

— Достаточно — для чего?

— Этого я пока не знаю, — оказавшись шагах в двадцати от ворот, Курт, наконец, остановился, переводя дыхание. — У меня есть только версии, но все это надо еще проверить… Нам с вами сейчас главное знать не это. Главное — знать, сколько эти стены смогут удерживать толпу.

— Тогда понятно… — начал Мейфарт и умолк, глядя задумчиво в землю; Курт нахмурился:

— Простите?

— Понятно, что происходит, — пояснил капитан. — Вы еще не знаете, но настроения толпы переменились. Сейчас они не требуют смерти господина фон Курценхальма-младшего, и никто не считает его больше стригом. Сейчас они говорят о том, что его надо запереть, вызвать сюда светские власти, потому что он не колдун и не стриг, и судить его должны как простого убийцу. А вы… простите, майстер Гессе, я лишь передаю то, что слышал, это не мои слова… А вы слишком молоды, чтобы правильно разобраться в деле, тем более, что оно у вас первое… и на самом деле вы не желаете разбираться в нем вообще, и отец Андреас повез отчет, в котором говорится, что господин фон Курценхальм опасен, и… и…

— Продолжайте, капитан.

— И вы задумали убить молодого барона, чтобы решить все просто. Простите еще раз, я лишь передаю их слова, так думают они.

— Они? — переспросил Курт, посмотрев капитану в глаза и стараясь увидеть в них его мысли; рука невольно замерла на рукояти, и он едва удержался от того, чтобы отступить назад. — А вы?

— Бросьте, майстер Гессе. Если б я поверил в эти бредни, я, разве, впустил бы вас? Я просто оставил бы вас за воротами и позволил бы им расправиться с вами.

— Простите, — согласно склонил голову Курт; капитан невесело улыбнулся:

— Думаю, взаимных извинений произнесено достаточно; просто знайте, что я для вас — единственный человек, которому вы можете верить, так же, как и вы для меня. Пойдемте внутрь, вам надо отдохнуть, у вас в лице ни кровинки.

Только теперь Курт понял вдруг, как устал; он бодрствовал уже больше суток, половину из которых провел в седле, ноги ломило, спина болела неистово, хотелось есть и спать, и снова накатывало ощущение бессилия, беспомощности, почти отчаянья…

— Я загнал вашего коня, капитан, — тихо сказал Курт, покосившись за ворота. — И бросил там человека, которому обещал защиту.

— Вы о Бруно? Не переживайте, этот о себе позаботится. А мне позвольте позаботиться о вас, идемте.

Пока Мейфарт сопровождал его в основную башню, Курт выслушал краткий и безрадостный доклад о расстановке сил: кроме старика Вольфа и самого капитана, из боевых единиц в замке был дозорный, которого Курт и видел раньше на надвратной башне, и еще два солдата на стене. Однако рассчитывать на их помощь особенно не стоило — уже не раз снизу доносились укоряющие возгласы их родичей, призывающих открыть ворота и впустить людей, собравшихся снаружи. Пока стража держалась, но уже замечал капитан на себе задумчивые взгляды и был уверен, что рано или поздно кто-то из них сдастся…

— Quis custodiet ipsos custodes?[49] — прошептал Курт себе под нос. — Может, проще выдворить их из замка? — предложил он, принимаясь за поданную ему нехитрую снедь в огромной пустой кухне; капитан вздохнул.

— Я понимаю, толку от них все одно мало, и никто из них не станет резать своих же сородичей, если они войдут внутрь…

— Так в чем же дело?

— А вы вообразите себе, майстер Гессе, что будет, если я прямо заявлю им, чтобы они уходили?

Курт понуро кивнул. Все верно. Парадокс заключался в следующем: стража почувствует себя оскорбленной, будучи заподозренной в том, что не сможет исполнять своих обязанностей как должно, хотя у каждого из них в голове будет биться мысль именно об этом — открыть ворота. Кроме того, любая попытка избавиться от них будет лишь подкреплять подозрения в том, что что-то в замке нечисто, и надо брать ситуацию в свои руки, избавившись от капитана и назойливого следователя…

— Получается так, — обреченно подвел итог Мейфарт, — что осаждающие уже внутри, и остается лишь ждать, когда они решатся на что-то. Я сам не сплю со вчерашнего дня — слежу за этими юнцами, боюсь отвернуться…

— Но — барон? А с ним что?

Мейфарт нервно дернул плечом, подавляя выражение снисходительного раздражения, и пояснил:

— Господин барон в отчаянии. Сын слышит крики снаружи — не всё, но он уже понял, что происходит. Первым делом сделал выговор отцу за то, что привел в дом инквизитора; это помимо естественного опасения вызвало в нем… ну, понимаете…

— Понимаю, — кивнул Курт.

Помимо боязни перед дознавателями, естественной для того, кем считает себя этот малолетний безумец, внимание Конгрегации ему должно было польстить, пробуждая немыслимую смесь чувств — от ненависти и почти ужаса перед, как ему кажется, неминуемой гибелью до высокомерной гордости за проявленное внимание к его уникальности…

— Он не разговаривает с господином бароном, впал в какое-то оцепенение, даже прекратил читать. Временами ходит по своей комнате взад-вперед, останавливается у ставен, прислушивается, после опять замирает… — Мейфарт тяжело перевел дыхание, потирая глаза, и, не удержавшись, зевнул. — Прошу прощения… А господин барон теперь сам не лучше — точно так же мечется по своим покоям, а порою просто сидит на постели и смотрит перед собой пустыми глазами. И, что меня всерьез настораживает, не раз говорил уже о том, что сына и замка крестьянам на растерзание не отдаст…

— Это он о чем? — напряженно уточнил Курт; капитан посмотрел на него страдальчески:

— Вот уже полдня он затачивает кинжал. Как вы думаете, о чем?

— О, Господи, — тоскливо пробормотал он, с ненавистью покосившись в окно, откуда неслись неутихающие вопли. — Еще этого не хватало…

— Велел по всему замку расставить бочонки с маслом, — все более хмуро продолжал Мейфарт. — Я пытался спорить, но что он тогда учинил… А молодые и рады стараться. Еще неделю назад я бы каждому из них пояснил, что к чему, однако сейчас я боюсь даже сделать им замечание по поводу криво застегнутого ремня. Сейчас, если вы войдете в жилую башню дальше, вы увидите этот ужас — по всем коридорам бочонки, в комнатах, в опасной близости у факелов… Всё, что я смог, это затушить половину из них в коридорах, почти все — в комнатах; и воды долить до самых краев в бочки под ними. А только все равно — если снять факел со стены да разбить один бочонок или просто швырнуть этот факел в одну из комнат…

Мейфарт обреченно махнул рукой, и Курт с тяжким вздохом молча кивнул.

— Не знаю, входит ли это в ваши обязанности, — продолжил капитан, глядя в узкое окно напротив, — но надеюсь, что теперь вы мне поможете — я уже выдохся разрываться между надвратной башней, замком и господином бароном…

— В мои обязанности входит все, что в моих силах, капитан… — уже привычно отозвался он, закрывая глаза.

От несытного, безвкусного, но все же обеда, от покоя, пусть относительного, наступившего после долгой беготни и скачки, Курт осоловел, начиная ощущать всю ту усталость, что накопилась в теле за эти вот уже вторые сутки; уже почти начав засыпать прямо за столом, сидя, он почувствовал руку на плече и воззрился на Мейфарта, с усилием разлепив глаза.

— Сперва отдохните, — предложил тот сочувствующе. — Я вижу, вам совсем нехорошо, и думаю, что пара часов сна…

— Нет, — возразил он, поднимаясь рывком, чтобы снова не дать себе разнежиться. — Не буду. Не так уж сильно я устал, просто привычки нет. Втянусь, ничего.

— Уверены?

— Да. Старый добрый способ — ведро холодной воды… — Курт криво усмехнулся, пожав плечами. — Руководство по ведению допроса утверждает, что это способно сбивать сон в течение трех дней. Вот и проверим.

***

Трех дней господин следователь не продержится — это он понял уже к вечеру, когда, стоило лишь приостановиться в неподвижности, и сон накатывал вмиг, проносясь многочисленными событиями в одну краткую секунду. Таких коротких снов Курт увидел уже несметное множество и боялся присесть, чтобы не утратить над собой контроля.

Сейчас он и Мейфарт курсировали по одному и тому же маршруту: верхняя комната замка (вопрос Вольфу — все ли в порядке, тяжкий вздох и кивок), после — коридоры (встреча с кем-либо из стражи, лицо кирпичом, холодок промеж лопатками, проверка цельности бочек с маслом и смолами), затем комната барона (осторожно, в скважину — убедиться, что жив и в себе, либо же попросту постучать и поинтересоваться, не обращая внимания на недовольное бухтение старика), затем двор, затем стены и, наконец, надвратная башня. К концу дня Курт изучил замок, наверное, не хуже капитана, проведшего здесь почитай всю свою жизнь, и успел возненавидеть каждый закоулок каменной громады.

В голове, когда до слуха долетал очередной возглас из-за стены, вспыхивала фраза из труда какого-то не то философа, не то историка — «umpsisse probra, deinde saxa, postremo ferrum»;[50] самым раздражающим было то, что Курт никак не мог вспомнить, где и когда это было прочтено, и временами начинало казаться, что всего его прежнего бытия не было вовсе, что все это было лишь сном, и каждый день своей недолгой жизни он провел вот так, меряя шагами двор и коридоры замка…

Когда солнце опускалось к горизонту, крестьянские крики из-за стен стали казаться уже чем-то привычным, как карканье ворон на кладбищах, уже не пугали и вызывали только тихое раздражение. Лишь изредка, задержавшись на башне (все же за дозорным нужен был пригляд — снизу все продолжали поступать крамольные понукания сородичей), когда Курт ловил взгляд одного из них, становилось не по себе, стоило лишь вообразить тех же людей, не отделенных от него стенами и высотой. Тогда он начинал мысленно молиться — искренне, с душой — о том, чтобы отец Андреас поспешил, а те, чье появление здесь должно остановить это безумие, не мешкали, поняв по его путаным и не во всем верным объяснениям, что их присутствие в Таннендорфе необходимо и неотложно…

Ближе к ночи толпа у стен поредела; вероятно, в планах пивовара наступила пора раздумий, а без очередного подстегивания крестьяне не могли долго заниматься столь малосмысленным делом, как топтание у неподвижной решетки замка. Сам Каспар не появился ни разу, сколько Курт ни высматривал его среди людских лиц. Постараться объяснить им, что происходит, во что они втянуты — эта мысль родилась и умерла, не прожив и двух мгновений; кроме очередного унижения и еще большего раззадоривания толпы, ничего эта попытка не дала бы. Курт ограничился тем, что потихоньку, к слову, ненавязчиво, постарался объяснить это дозорному, который пока, надо отдать ему должное, держался стойко, игнорируя просьбы впавшей в исступление старушки-матери у ворот. Когда вопли бабки с растрепавшимися одеждами стали вызывать глухое бешенство даже у майстера инквизитора, и он предложил солдату покинуть пост — отдохнуть, тот покосился с настороженностью и демонстративно отошел от края башни к противоположному ряду зубцов, где голоса искусителей были менее слышны.

В очередной раз наворачивая круг по поместью и чувствуя себя усталым сторожевым псом, Курт подумал о том, как было бы удобно иметь пусть не голубиную, а хоть собачью, кошачью, да пускай и мышиную почту, чтобы не шататься от стены к покоям барона и обратно, а послать капитану записку с кратким текстом «как обстановка?» и получить ответ «все в порядке» или что там ответит капитан, по ситуации…

С наступлением ночи бороться со сном стало труднее; Мейфарт, когда Курт пересекался с ним в коридорах или во дворе, выглядел чуть, но все же лучше — то ли привычка сказывалась, то ли тот факт, что ему не приходилось в дополнение ко всему гонять в соседнее графство и обратно. Когда стало уже невмочь, когда глаза начинали закрываться уже на ходу, Курт остановился у колодца в хозяйственном дворе, разоблачился до пояса и окатился водой. Легче стало не сильно и ненадолго, и он подумал невольно о том, как можно выносить такое, когда просто стоишь среди полутемного подвала, ни на что не имея возможности отвлечься, созерцая каменную стену перед собой — и больше ничего…

Сильно поредевшая толпа за стенами теперь состояла человек из двадцати самых упорных; в эту игру в осажденный замок они вовлеклись совершенно, разложив несколько костров и, кажется, устроив поздний ужин округ них. В оружейной барона, бесспорно, все еще можно было найти пару арбалетов, дабы проредить бунтовщиков еще более, однако Курт понимал, что любые силовые действия со стороны осажденных послужат сигналом к началу самого подлинного штурма, и дозорный на башне вряд ли станет и далее противиться увещеваниям родичей. Даже если устранить его, то на территории замка оставались еще двое, имеющие возможность нанести удар исподтишка — где сейчас хоть один из них, не мог сказать с уверенностью ни Курт, ни, наверняка, Мейфарт. И даже с их исчезновением легче не становилось: если вдруг крестьянам с той стороны придет в голову начать долбить стену, обитателей замка попросту не хватит на весь периметр. Это — кроме того, что пивовар вряд ли изберет столь нелегкий и слишком уж примитивный способ проникновения; уж он-то измыслит что-либо более изощренное. Возможно, даже смекнет, чем взорвать кладку, если выяснится, что попытки уговорить дозорного тщетны…

В очередной раз поднявшись на башню, Курт обнаружил его спящим — тот сидел на полу, привалившись к камню и свесив набок голову, и сладко посапывал. Будить солдата он не стал, просто остановился у зубца, опершись о него локтями, и постарался перенести вес на руки, чтобы дать ноющим ногам передохнуть. Интересно, где сейчас горе-студент, подумал он, разглядывая дрожащие в темноте огоньки костров. Скорее всего, волноваться не о чем, и с ним все в порядке. Было бы это не так — его бы уже давно притащили под стены, для демонстрации и устрашения, дабы показать пример того, что будет с каждым, противящимся народной воле…

Дозорный дрыхнул так вкусно, а огни под стеной горели так ровно, успокаивающе, что Курт, вздрогнув, очнулся лишь тогда, когда подогнулись колени, и он приложился челюстью о камень зубца. Отирая ссадину ладонью, он встряхнул головой, прогоняя дремоту, и, приблизившись к солдату, носком сапога потыкал его ниже спины.

— Не спи, замерзнешь, — пояснил Курт недовольно, когда тот, дернувшись, распахнул обалделые глаза. — Или, может, прислать тебе смену?

— Нет… — хрипло со сна возразил солдат, поднимаясь, и зевнул — так сладко, что захотелось убить его на месте. — Смену не надо. Я им…

Дозорный запнулся, отвернувшись к огням костров, и Курт осторожно договорил:

— Не веришь?

— Не верю, — глухо отозвался солдат.

— А мне, значит, веришь.

— И вам не верю, майстер инквизитор, — ответил тот, не задумавшись ни на миг; помолчав, вздохнул и добавил едва слышно: — Я и себе не верю.

Уже уходящий Курт остановился, глядя в спину, напрягшуюся в ожидании возможного удара, но что на это ответить, так и не нашелся. Простояв в неподвижности и тишине несколько долгих мгновений, он просто вздохнул и развернулся к лестнице.

— Зря, — все так же тихо сказал дозорный, не оборачиваясь. — После можете пожалеть.

— Может, и так, — признал он, задержав ногу, уже стоящую на первой ступеньке. — Может, и зря, но — я тебе верю.

Спускаясь, Курт приложил немало усилий, чтобы не ускорить шаг, сам теперь чувствуя спиной вооруженного человека позади. Разумеется, дозорному он не верил ни на йоту, так же, как и любому здесь, кроме, быть может, капитана Мейфарта, но, судя по этим словам, вырвавшимся в минуту внезапной откровенности, тот искренне пытается сохранить верность хозяину, и этой его внутренней борьбой просто грех было не воспользоваться. Навряд ли, конечно, попытка господина следователя воззвать к его совести увенчается успехом, но попытка, как говорили в академии, не пытка…

Невольно покосившись в сторону полутемных окон замка, за которыми осталась пара стражей, Курт подумал о том, размышляют ли сейчас и те двое над тем же самым? Уговаривают ли себя не слушать того, что говорят их родные? Делают ли выбор между ними и чужаком, которого едва знают? Остаются ли по эту сторону потому, что этот самый чужак, все-таки, не кто попало, и это удерживает их? Или все уже для себя решили, и теперь лишь ждут благоприятного момента?..

Разговор с солдатом дал небольшую встряску, взбудоражив засыпающий мозг, однако и этого хватило ненадолго. Побоявшись с полчаса, Курт снова стал клевать носом, и при очередной встрече с Мейфартом в основной башне был вынужден выслушать еще одно предложение отправиться спать. Вопреки ожиданиям, один из стражей внутри замка бодрствовал (похоже, солдаты так же не доверяли капитану и инквизитору, шатающимся по поместью, так же ожидали от них удара в спину и так же следили за ними), а потому от отдыха Курт наотрез отказался. В сложившейся ситуации был реальный риск проснуться, стоя перед вратами Рая… куда еще и не пустят, подумал он мрачно, снова сворачивая на полутемную лестницу вниз, ибо на земле останется незаконченная работа и неисполненные обеты.

Вспомнился анекдот, разгуливающий среди курсантов — о том, как явившемуся перед райскими вратами инквизитору навстречу вышел радушный апостол Петр, говоря, как рады ему и какое хорошее местечко придержали за его заслуги. На что инквизитор сурово насупился и заявил, что он, вообще-то, здесь для инспекции, посему у служащих есть двадцать минут на то, чтобы подготовить необходимую документацию…

Какой увлекательной, интересной и простой казалась тогда предстоящая работа; как теперь все это далеко — и академия, и курсантские шуточки, и мечтания о громком деле, которое прославит и вознесет… Курт вздохнул, выходя на светлеющий двор, уже озаряемый восходящим солнцем. С другой стороны, все так, как и мечталось. Кто скажет, что последние два… уже скоро — три дня не увлекательны? скучны? И все просто — все предельно просто: или обитатели замка вместе с ним доживут до прихода поддержки, или нет. Возвышения по служебной лестнице, конечно, не будет, но слава — слава ему обеспечена. По Конгрегации пойдут рассказы о молодом неудачнике, который, раскрывая первое дело, за восемь дней ухитрился устроить крестьянскую войну местного значения, причем не просто погиб под вилами взбешенных крестьян, но еще и прихватил с собой на тот свет всех свидетелей. И кто-нибудь с полным основанием сможет сказать, что, если уж так работают выпускники с отличием, то все малефики могут спать спокойно…

Приближаясь к надвратной башне, Курт услышал нарастающий шум за стеной и ускорил шаг. Взбежав по лестнице, он встал рядом с дозорным, хмуро осматривающим пространство у ворот, и посмотрел вниз.

Они собирались снова. Те, что несли дежурство у костров, затаптывали огонь, громко здороваясь с вновь прибывшими, которые сегодня уже были вооружены — всем подряд, от топоров до набивших оскомину в устном фольклоре вил, при взгляде на которые становилось дурно от мысли о том, что эти заточенные чудища могут сделать с внутренностями при удачном ударе…

— Сегодня они говорить не собираются, — тихо проронил дозорный и, отвернувшись, тяжело привалился к стене. Курт не ответил, и тот добавил еще тише: — Там… у меня друзья и мать. Похоже, этой ночью рука у вас дрогнула зря.

У тебя, я полагаю, не дрогнет, подумал Курт, снова переводя взгляд на собирающуюся толпу. Они сходились медленно, по одному, по трое, уже не скапливаясь у ворот, а расходясь в обход всей стены; и уже сейчас их было более полусотни. Он поднял глаза, глядя на все более вздымающееся солнце с тоской; часам к семи утра при таких темпах они будут готовы начать…

Не ответив солдату, Курт развернулся и направился к замку. Сонливость слетела, уже не закрывались глаза, хотя тяжесть в голове и вялость остались и по-прежнему хотелось остановиться и забыться сном — пусть сидя, пусть хоть стоя, прислонившись к стене…

Капитан столкнулся с ним в дверях жилой башни — тоже заметно воспрянувший, мрачно оживленный.

— Я видел в окно, как вы просто-таки взлетели на башню. Новости?

— Они собираются. Настроены серьезно, — сообщил Курт тихо, высматривая стражей за спиной капитана и косясь по сторонам. — Вооружены. Расходятся по периметру стены.

— Не ищите их, — перехватив его взгляд, сказал капитан. — Я оставил обоих на первом этаже, в главном коридоре — чтоб, если что, были поблизости.

— И они вас послушали?

— Пока — да.

— Ваш дозорный, — помедлив, произнес он невесело, — вчера ночью предлагал всадить в него нож. Пока не стало поздно, и он не надумал открыть ворота.

Мейфарт бросил хмурый взор через его плечо в сторону двери, словно надеясь пронзить ее взглядом и увидеть глаза солдата, оставшегося на башне, и сквозь зубы вздохнул:

— Может, зря не всадили…

— Да, — кивнул Курт, — сегодня он мне так и сказал. Хуже, что я сам начинаю так думать.

— Еще не поздно.

Он умолк, глядя на Мейфарта настороженно, и нерешительно проронил:

— Вы ведь не серьезно…

— Почему? — пожал плечами тот и, встретившись глазами с ним, болезненно улыбнулся. — Поймите, вряд ли сегодня вам удастся сохранить… гм… девственными свои понятия о безгрешности. Забудьте их, церковный мальчик, или ваши шансы выжить сильно поуменьшатся.

— Я вам не мальчик, — механически отозвался Курт, и прозвучало это так детски и почти жалко, что щеки загорелись; Мейфарт вздохнул.

— Ну, простите, я не хотел вас задеть…

— Убивать, капитан, мне приходилось, если вы об этом, — перебил он тихо и уже почти спокойно. — И не раз. Но мне не хочется делать это снова. Я не говорю, что не смогу, если придется, но не хочу ошибиться и лишить жизни, быть может, невинного. И без того…

— Что?..

— Ничего, — отмахнулся он, — и не бойтесь — я не зажмусь в угол, если здесь начнется что-то нешуточное.

— Простите, — повторил Мейфарт с чувством. — Бессонные ночи нам обоим не на пользу… Давайте просто оба будем внимательнее… — он вдруг зло усмехнулся, довольно фамильярно хлопнув Курта по плечу. — В любом случае — скоро отоспимся, майстер инквизитор.

Нервничает, подумал он, не ответив, провожая взглядом прямую, как бревно, фигуру капитана, скрывшуюся за дверью. Потому и не следит за словами, потому и эта вдруг прорвавшаяся наставническая снисходительность, эта покровительственность в разговоре — он просто уверен, что Курт ничего еще в жизни не видел и ни на что не годится…

Или он прав?..

Курт посмотрел на свою руку, сжал и разжал пальцы. Рука подрагивала. А чего он стоит, в самом деле? За эту неделю он понял, что «высший градус по всем дисциплинам» — ничто в реальной жизни. Сумеет ли он защитить хотя бы себя, не говоря уже о бароне и запертом наверху Альберте фон Курценхальме? Воистину — последним экзаменом является первое дело, в этом наставники были правы, и сейчас Курт, стоя перед кафедрой, смотрел в пол, мялся и вполне рисковал завалиться по самые уши…

По коридорам он прошел быстро, попытавшись расслышать, что прошептали солдаты за спиной, и не сумев; к Альберту на этаж заглянул мимоходом, убедившись, что старик Вольф держится молодцом и засыпать не думает, и спустился вниз, к барону. Тот стоял у окна, опустив голову, и бормотал что-то себе под нос, лихорадочно барабаня пальцами по камню стены.

— Это вы… — сказал барон уверенно и, обернувшись, пояснил в ответ на удивленный взгляд: — Жизнь в этом замке кое-чему научила. Ваши шаги нельзя не узнать… Что там происходит? — спросил он, вновь обратившись к проему окна, за которым почти уже поднялось солнце — такое же ярко-красное, как почти каждое утро этой испепеляющее-жаркой недели. — Они снова здесь?

— Да, — Курт подошел и встал рядом, оглядывая видимую отсюда надвратную башню с замершим на ней дозорным, часть двора перед воротами и фрагмент стены, озаренный розовым. — И, кажется, сегодня будет тяжелый день.

— Скажите честно, майстер инквизитор, вы верите в то, что все мы выживем? — вдруг спросил фон Курценхальм совершенно спокойно, будто не он двое суток метался в четырех стенах, говоря обрывками бессмысленных фраз и на собеседников глядя полубезумными глазами. — Вы верите, что нам повезет?

— Молюсь об этом, — честно ответил Курт, смотря, как Мейфарт, поднявшийся на башню, говорит с солдатом, по временам бросая взгляды вниз, за стену.

Барон шелестяще усмехнулся.

— Вы не ответили.

— И не отвечу.

— Стало быть, не верите…

Курт вздохнул, следя за фигурами двух людей на башне, и пожал плечами.

— Так устроен человек, господин барон — надеется на лучшее, готовясь к худшему. Я… верю ли?.. Я надеюсь, что все будет хорошо. И вам советую не отчаиваться. Однако…

— Да? — поторопил тот, обернувшись к нему; Курт нерешительно кивнул за окно.

— Следите за происходящим, и если… Если увидите, что дело принимает серьезный оборот, уходите к сыну, наверх, только, я вас прошу, не делайте глупостей. Просто заприте все, что можно запереть, на пути к последнему этажу.

— Как скажете, — равнодушно отозвался барон, вновь отвернувшись.

Бросив последний взгляд на башню, где дозорный все еще говорил с Мейфартом, Курт вышел и двинулся вниз. Солдаты по-прежнему были там, косясь в его сторону недобро и почти с вызовом, и на мгновение показалось даже, что один из них пристроил ладонь на рукоять, сжав пальцы. Ускорив шаг, Курт вышел во двор, щурясь на солнце — усталые глаза защипало от яркого алого света, все более бледневшего, золотящегося; в голову упорно лезла услышанная где-то, он уже не помнил, где, безрадостная sententia «хороший день, чтобы умереть»…

— Пока парень держится, — услышал он голос Мейфарта столь близко и неожиданно, что вздрогнул, отступив; тот кивнул на башню, словно поясняя, о ком именно говорит, и прибавил: — Буду заворачивать к нему почаще — мало ли. Если он просто не будет ничего делать, если просто не станет открывать ворот, мы можем заседать здесь очень долго.

— Не уверен, капитан. Каспар не захочет тянуть — как и все, он знает, что отец Андреас отправился за… О, Господи… — вдруг сраженный внезапной мыслью, Курт пошатнулся, закрыв ладонью лицо, и Мейфарт подхватил его за локоть, почти насильно прислонив к стене.

— Я же говорил, надо было отдохнуть, — сказал капитан укоризненно; он застонал, сползши спиной по шершавому камню, и уронил голову, ткнувшись в колени лбом.

— Отец Андреас, — договорил Курт глухо, — отправился за помощью. Об этом знали все. И этот растреклятый пивовар тоже, чтоб его… — он вскинул голову, глядя на Мейфарта обреченно, и повторил: — Он же знал, что я послал за поддержкой, вы понимаете? И теперь…

— Вот дьявол… — проронил тот, оглянувшись на ворота с тоской, зло ударил ногой в землю. — Дьявол! Все, можно не сомневаться, что наш святой отец лежит в канаве, письмо ваше сожжено…

— А мы все заперты в этом каменном мешке… Если б я подумал об этом раньше…

— Что бы это изменило? Не терзайте себя зря.

— Не зря. — Курт с усилием потер глаза ладонями, начиная ненавидеть это солнце, от которого с раннего утра уже хотелось бежать в тень. — Может, тогда мы строили бы планы иначе. Может, ночью попытались бы выбраться из замка…

— Куда? К прочему, вы не знаете господина барона, майстер Гессе. Он ни за что не покинул бы свой дом на расправу крестьянам.

— Мы бы убедили его. Я бы убедил. Я бы… Да что теперь говорить… Я все испортил …

— А ну, прекратите, — сурово велел Мейфарт, поднимая его на ноги. — Еще ничего не кончено. Не посмеют же они, в самом деле…

— Посмеют, — отмахнулся Курт, стараясь не смотреть капитану в глаза; мгновение слабости миновало, и сейчас было невыносимо стыдно за него. — Вы сами видели вчера, у ворот — еще бы чуть, и меня бы попросту растоптали. И… уверен, вы не могли об этом не думать — при вашей преданности барону…

— Думал, — согласился Мейфарт просто, даже не дослушав его. — Но выбросить вас им на откуп — не выход. Третьего дня они желали смерти господина фон Курценхальма, вчера — вашей, и как изменится их воля сегодня — одному Богу известно.

— А если мои предположения насчет заговора верны, истинная цель всего этого вообще может быть не той, что говорят они, и известной одному только Каспару. А уж им он, прошу прощения, впаривает то, что позволяет ими управлять.

— Что-то слишком он умен для крестьянина, если все то, что вы расписываете, правда, — нахмурился Мейфарт; Курт обессиленно привалился снова к стене и кивнул.

— Так оно и есть. Во многом, не только в этом. Если он и крестьянин, то где-то учился, либо же крестьянином был не всегда… либо же никогда им не был, и все это просто маскарад… Или просто сейчас они стали расчетливее, и своих вожаков начали обучать у тех, против кого собираются бороться…

— Все это сейчас не слишком важно, — оборвал его Мейфарт, — не забивайте голову, после разберетесь, если выкарабкаемся из этого… Лучше смотрите внимательнее за спину.

— Где дозорный? — вдруг спросил Курт, оборвав разговор, не увидев над каменной кромкой неподвижной фигуры; Мейфарт рывком обернулся, всматриваясь, и сделал медленный шаг к башне.

— Может, опять на пол уселся, чтоб своим глаза не мозолить… — предположил он не слишком уверенно и, отстранив Курта, тоже шагнувшего было к нему, потребовал: — Стойте-ка здесь, и если вдруг что — быстро внутрь.

На этот раз майстер инквизитор не стал возмущаться покровительственным и откровенно командирским тоном, а лишь отступил назад, не отрывая взгляда от башни и слыша, как сердце начинает набирать скорость. Мейфарт был уже шагах в пяти от ворот, когда решетка дрогнула и медленно поехала вверх. Рявкнув плохо различимое ругательство, тот рванул быстрее, скрывшись за выступом башни, где был механизм подъема; Курт сделал шаг вперед и остановился, не зная, как лучше поступить.

Толпа прильнула к чугунным кольям, но их крики заглушала стучащая в висках кровь; решетка вдруг, взвизгнув, ринулась вверх, с грохотом ударившись в арку, и на землю посыпались мелкие осколки каменной кладки — похоже, дозорный попросту перерубил противовес. Курт отступил назад, нащупывая медную ручку двери спиной, но войти внутрь медлил, ища взглядом Мейфарта, осознавая вместе с тем, что того уже, скорее всего, нет в живых, однако просто уйти и запереть за собой дверь он все никак не мог себя заставить.

То ли от неожиданности, то ли из опасения, толпа в нерешительности замерла на несколько мгновений, даже притихнув, остановившись у самой арки и глядя на замок перед собою, и когда Курт, почти решившись, потянул ручку на себя, на нешироком пространстве между людьми и жилой башней появился Мейфарт — с обнаженным оружием, спотыкающийся и в крови, прижимая правую руку к животу и держа меч в левой.

— Держи изуверова пособника! — послышалось в толпе, и плотная масса людей двинулась вперед одним пестрым потоком.

— Капитан! — сорванно крикнул Курт, сжимая ладонь на ручке тяжелой двери до боли в костяшках и готовясь одним рывком распахнуть ее для двоих; тот не обернулся.

Мейфарт не побежит, понял он вдруг с обреченностью. Он успел бы — до дверей башни было немногим больше, чем до безумствующих людей у ворот, разница была всего в несколько шагов, и он успел бы. Но бежать, повернувшись спиной к противнику, хромая и выжимая последние силы, как заяц, чтобы спастись — этого капитан себе не позволит…

И все же Курт так и остался стоять снаружи, вцепившись в медное кольцо, до того последнего мгновения, когда стало ясно, что все кончено; лишь увидев, как Мейфарт, пошатываясь, сделал шаг вперед, к толпе, до которой один лишь этот шаг и остался, он отвернулся, рванув дверь на себя, ввалился внутрь и с усилием, едва сладив с дрожащими руками, вдвинул засов. Позади, за дверью, толпа взорвалась криками, и Курт невольно зажмурился, даже не пытаясь вообразить себе причину такой исступленной радости…

— Глупо, Господи, как глупо… — пробормотал он, прижимаясь спиной к старым окованным доскам, ударил в дверь затылком. — Глупо! Позерство, бессмыслица, бред! Зачем!

Зря рука дрогнула, припомнил он слова дозорного и бессильно долбанул ногой в дверь, ощущая беспредельную злобу на самого себя за свои пафосные разглагольствования этим утром.

— Слюнтяй… — прошипел Курт ожесточенно, с трудом отлипая от двери и заставляя себя двигаться вперед, остатками здравомыслия понимая, что надолго засов не сдержит тех, кто снаружи, и уже слыша приближение голосов и топот подошв по окаменевшей земле. — Надо было прирезать ублюдка… на месте…

В дверь позади него ударило — еще пока несильно, скорее для пробы, или же это просто толпа, не сумев остановиться сразу, разбилась о нее подобно волне; Курт ускорил шаг и за поворотом коридора на летел на двоих стражей — те отскочили от него, схватившись за оружие, и он тоже выхватил меч, отступив. Несколько мгновений все трое стояли неподвижно, глядя друг на друга, и лишь когда дверь сотряс грохот ударов, похожих на перестук копыт по деревянному настилу, оцепенение сорвалось.

— Где капитан? — спросил один из солдат резко; отметив отсутствие «господина» в поименовании главы стражи, Курт выпрямился, пытаясь смотреть на обоих сразу, и ответить постарался ровно:

— Убит. Дозорный поднял решетку.

— А ты где был? — уже не скрывая неприязни, повысил голос солдат, медленно вынимая клинок из ножен; он нахмурился, уже не обращая внимания на неуважительное обращение, приподнял меч.

— Ты меня в чем-то обвиняешь?

— Тебя тут в последнее время во многом обвиняют, — пожал плечами второй, обнажая оружие одним резким движением. — Может, и не зря?

— Не надо, — покачал головой Курт, вытягивая левой рукой кинжал. — Я никого не хочу убивать. Если вы просто отойдете с дороги, будем считать, что ничего не было.

Никто из них не ответил, устремившись к нему разом; Курт отступил — ширина коридора дозволяла напасть вдвоем, но не оставляла ему пространства для того, чтобы проскочить мимо них, и он с признательностью помянул ненавистный «мостик», которым истязали курсантов на занятиях оружного боя, когда, «собрав» на гарду оба клинка, он первым же выпадом изловчился достать одного из стражей кинжалом в плечо. Стараясь не дать им опомниться от неожиданной прыти, по их мнению, неумелого юнца, Курт провернул пальцами корд в обратный хват, жалея о слишком большой для этого гарде, и, пригнувшись под очередным ударом, в лицо, метнулся в сторону, коротким движением пройдясь кромкой лезвия по горлу солдата.

Еще пять минут назад он был убежден, что не обрадуется, вновь услышав этот звук — со свистом рвущейся на волю крови из перерезанных артерий, но сейчас, помня свою ошибку с дозорным, помня тот торжествующий, по-звериному неистовый вопль толпы, донесшийся из-за двери, где остался Мейфарт, ничего, кроме мрачного удовлетворения, он не испытал…

От падающего тела Курт увернулся, едва не напоровшись на меч в руке второго стража, к его удивлению, ничуть не растерявшегося от столь скорой гибели товарища — кажется, он быстро воспринял как факт то, что с оружием противник обращаться умеет, и теперь действовал в соответствии с этим. Следующий удар — косой, от плеча к бедру — отбить было достаточно легко, выпад был довольно традиционным, к тому же медлительным; не принимая клинка, Курт изогнулся, уклоняясь, и когда оказался позади солдата, спиной к его спине, ударил, не поворачиваясь, кинжалом под ребра. Знакомый хруст прошиваемых лезвием сухожилий и скрип полотна по кости, казалось, прозвучал громче, чем все нарастающий грохот в доски двери, чем доносящиеся со двора крики; на мгновение Курт перестал слышать все, кроме треска двух факелов на стене и этого полузабытого звука, да еще, у самого уха — хриплый вдох. Не видя, он знал, что сейчас глаза солдата широко распахнуты, и он пытается вдохнуть, хватая воздух ртом, но вместо него в легкие льется кровь; надавив на рукоять, он вогнал корд глубже и вверх, проворачивая, чувствуя, как пальцы заливает горячее, липкое, словно неостывший костяной клей. Рядом прозвучал еще один вдох — уже едва слышный, сиплый, и тело стало оседать вниз, пропарывая мясо и ребра сталью, засевшей в нем, все дальше. Выдернув кинжал, он отступил, развернувшись к стражу лицом и сделав шаг назад, от медленно расползающейся лужицы густой, темной крови, ощущая, что этой кровью напиталась кожа куртки на спине, где ее касалась спина умирающего в момент удара и падения.

Он ожидал если не приступа раскаянья, то хоть крохотного укола сожаления — о том, что пришлось вновь забрать чью-то жизнь, однако при взгляде на тело, бьющееся во все затихающих конвульсиях, ничего, кроме прежнего удовлетворения и холодной злости, в душе не пробилось.

Курт отступил еще на шаг, тяжело дыша и понимая, что не запыхался в этой короткой стычке, а просто сквозь все чувства пробивается еще одно, такое же забытое — ощущение подлинности, близости жизни и смерти, которые осязаемо, явственно видятся в момент, когда жизнь эта ставится на кон в драке, и своя, и чужая, и тогда краски окружающего мира становятся ярче, воздух — вкуснее, а дыхание кажется глотками амброзии древних богов…

Неужели снова? Неужели тот, прежний Курт не умер, а лишь уснул в нем, и теперь, спустя десять лет, проснулся? И так ли уж это плохо…

Дверь содрогнулась от мощного удара, и он почти отскочил назад, отгоняя несвоевременные размышления над собственной праведностью; после можно будет каяться, сколько душе угодно, мысленно подстегнул он сам себя, наскоро смывая кровь с руки и клинка в бочке под факелом, а чтобы это возможно было сделать, надо для начала попытаться выжить. И уберечь прочих обитателей замка, дабы оснований для покаяния было как можно меньше.

По лестнице, ведущей к покоям барона, он бежал, на краткие мгновения задерживаясь у узких бойниц, чтобы оценить обстановку во дворе замка; в одну из таких заминок на глаза попалась лежащая посреди двора бесформенная груда, некогда бывшая капитаном Мейфартом, а теперь казавшаяся большим комом мяса и ветоши в центре огромного багрово-черного пятна, и Курт отвернулся, убыстрив шаг.

Вдруг вспомнились слова убитого им стража — «а ты где был?»… Где он был? Стоял в сторонке, готовый в любой момент дать деру, как когда-то давно поступили его приятели, бросив его валяться на полу лавки с разбитой головой. Куда ушло все то, что он с таким жаром втолковывал Бруно — и долг, и слово, и обязательства? Все это — выпало из памяти. Курт был уверен, что на его месте капитан поступил бы иначе — так, как у господина следователя поступить не хватило духу… или выучки?.. Оттащить раненого в полтора раза себя крупнее, одновременно отбиваясь… Такое ему было не под силу. Но тогда — об этом ли подумал?

Нет, тогда он не думал ни о чем. Лишь о том, как успеть захлопнуть дверь за собой. Все это верно, спасти капитана он не смог бы, и даже пытаться было глупо, кроме того, не он был основным объектом защиты, даже не барон, а Альберт фон Курценхальм… Но тогда, в те несколько мгновений у двери в основную башню, майстер инквизитор, выпускник с отличием, не сдвинулся с места, не бросился на помощь не под влиянием всех этих доводов, а потому лишь, что попросту оторопел. Струсил ли, этого он не понял еще сам, сколь глубоко в себя ни заглядывал, сколь ни пытался ответить честно, ничего от самого себя не утаивая, но оцепенел, растерялся — это вправду…

Без стука отворяя дверь в комнату фон Курценхальма, Курт вдруг вспомнил о том, как в церквушке Таннендорфа пять дней (Господи, неужто всего только пять дней?) назад он покрывался холодной испариной при одной лишь мысли о том, что придется требовать встречи с бароном, придется — какой ужас! — выдвигать ему обвинение, как подавлял смущение, входя в замок…

— Что происходит? — устремился ему навстречу тот, глядя с ожиданием Курту за спину и, никого больше не увидев в коридоре, отступил. — Что с ним?..

— Они прорвались. Капитан убит, — коротко ответил он, беря старика за локоть. — Слушайте меня. В вашем замке никого на вашей стороне, кроме меня и Вольфа, не осталось. Дозорный предал вас. Те двое, что были здесь, тоже.

— Вы… — барон опустил взгляд на его руку, не отмывшуюся полностью, и снова посмотрел в глаза. — Вы в порядке? На вас кровь.

Я вижу кровь на этом человеке…

— Я знаю, — невпопад усмехнулся Курт, таща его в коридор. — Я цел, спасибо. Эти двое покушались на мою жизнь, и… забудьте о них. Идите к сыну. Запритесь. Никому не верьте. Никого не впускайте.

— А вы? Вы останетесь здесь? Но зачем?

Курт не слишком учтиво отмахнулся одной головой, невольно скосив взгляд в окно, и тихо ответил:

— Постараюсь найти зачинщика всего этого беспредела. Если voluntate Dei[51] мне суждено здесь погибнуть, не желаю принять смерть загнанным в угол.

— А меня вынуждаете к этому.

— Вы должны защитить сына, барон. А я… я тоже попытаюсь, как умею. Не знаю, что из этого выйдет, но я должен хотя бы попробовать; если я сумею обезвредить заводилу, как знать — может, все это просто прекратится…

— Вы в этом уверены?

— Нет, — вздохнул Курт, довольно бесцеремонно подталкивая барона прочь, и повторил: — Но должен попытаться. Идите уже, Бога ради, они в любой момент могут войти в жилую башню.

Тот хотел сказать что-то, но лишь понуро кивнул и развернулся, уходя.

Курт возвратился в его покой, глядя на двор — двор был пустой, почти тихий, и лишь откуда-то далеко слева, снизу, доносились мерные удары: крестьяне сочинили из чего-то таран, и теперь выдалбливали все еще крепкую дверь. Хотелось бы знать, сколько она выдержит… Взгляд его, рассеянный и отсутствующий, скользнул по комнате, задержавшись на столе. Так вот оно что… Вот почему барон был таким тихим все утро; неудивительно, после этакого кувшина вина. Не натворил бы чего сгоряча, когда отпустит…

Курт прошагал к столу, поднял кувшин за горлышко, понюхал и опустил руку. Пусто. Однако — в любом случае это плохая идея: в его состоянии бодрость после нескольких глотков продлится недолго, вслед за чем станет и вовсе невмоготу.

Он опустился на скамью у окна, поставив на нее кувшин, закрыв уставшие глаза и потирая лицо ладонями; снова вернулась слабость, измученное тело желало покоя, хотя бы просто покоя, если не сна, голова мягко кружилась от вынужденной голодовки в последние трое суток и усталости. Надо было подумать, измыслить хоть какой-то план действий, придумать, как подманить пивовара к себе, как заставить его проявиться, но мозг, перегруженный многочисленными событиями последних дней, слившихся в один долгий и муторный, соображать отказывался. Забравшееся ввысь солнце нагло лезло в окно, прогревая комнату, припекая даже здесь, в каменных стенах, и Курт поднялся — тяжело, с усилием, а в голове мелькнула мысль, что, быть может, умереть сейчас — не столь уж плохой выход. «В любом случае — сегодня отоспимся», — припомнился смешок капитана, и он встряхнул головой, пытаясь придти в себя, отогнать вновь навалившееся уныние.

— Здорово, твое инквизиторство, — голос позади прозвучал пронзительно, чересчур беззаботно для этих стен и этого дня. — Соскучился? Насилу тебя нашел.

Курт обернулся, не поверив в первую секунду глазам, а когда осознал, кто на пороге, нахмурился и отступил.

— Бруно? Как ты оказался здесь?

Тот пожал плечами, войдя, то ли не замечая его настороженности, то ли игнорируя, и позвенел в воздухе связкой ключей.

— Пока эти идиоты долбятся там, у двери, я вошел через вход для прислуги — тихо и спокойно… Лови.

Курт поймал брошенную ему связку, посмотрел на нее и снова перевел взгляд на бывшего студента.

— Откуда это у тебя? — спросил он требовательно; тот помрачнел.

— Когда… Когда они все рванули к двери, я попытался пробраться сюда; знаешь, как-то не по себе было там, к тому же — я тогда подумал, что пропустить такое…

— Еще бы, — желчно сказал Курт, пристегивая кольцо с ключами к ремню. — Тут весело. Видел уже капитана во дворе?

— Видел, — резко откликнулся Бруно. — С него ключи и снял… И не надо на меня так смотреть! Меня с этими зверьми не было, ясно?!

Курт снова потер глаза, подавив зевок, и не ответил. Еще вчера он поверил бы ему; да что там — еще только сегодня утром, но сейчас…

— Все равно не понимаю, — вздохнул он, прислушиваясь к тому, что творится во дворе; звуки тарана стихли, и Курт подумал, что надо бы найти бойницу в замке, откуда виден главный вход, чтобы знать, что происходит. — Зачем ты полез сюда, в замок, который вот-вот будет взят? Уходил бы. Даже если я отсюда и выберусь, Конгрегации еще долго будет не до тебя, успел бы уйти. Не понимаю, что ты тут забыл.

— Потом поймешь, — отмахнулся бывший студент и прислушался тоже, подойдя к окну и выглянув. — Что-то они там притихли, а?

Ответить или хоть подумать о чем-то Курт не успел — успел лишь даже не увидеть, а почувствовать, как Бруно у окна за его спиной сделал шаг и поднял руку. Как знать, не будь он таким усталым, измотанным, может быть, успел бы отойти в сторону или отбить удар, но сейчас утомленный мозг смог только вяло констатировать происходящее, не успев дать телу команды действовать. И когда с опустившейся рукой голову расколола тупая боль, Курт, падая на пол среди глухо загремевших черепков и ощущая противно сползающую в волосах струйку крови, лишь отстраненно подумал о том, что судьба его обладает непонятной склонностью устраивать регулярные встречи его головы с глиняной посудой.

Глава 10

Сознания он не потерял — просто все вокруг стало похожим на сон, плывущим и нечетким, и ясно виделось лишь то, на чем останавливался взгляд — сначала высокий темный потолок, потом ножка стола у самого лица, а после сознанием целиком завладел глиняный полукруглый осколок, качающийся, подобно лодке, напротив его глаз. Это длилось секунду, а потом, отдаваясь в щеке, прижимающейся к полу, прозвучали шаги, замерли у двери, и теперь взгляд вычленил из окружающего тяжелые пыльные башмаки, один из которых весело притопывал по камню. Курт попытался приподнять голову, чтобы увидеть, кто это, но не смог.

— Неплохо, Бруно, — прозвучавший над ним голос пивовара он узнал сразу, хотя тот тянулся, сползая в неестественный бас, словно Каспар, спрятавшись в каменном идоле, пытался изобразить провозвестнический глас оракула. — Старательно, я б сказал…

Ноги в башмаках приблизились, остановившись рядом, и все тот же расплывающийся голос хмыкнул:

— Ты гляди — в сознании! Схалтурил, студиозус.

— Я бил как надо, — возразил тот откуда-то из-за спины. — Он, похоже, с детства на глиняных горшках тренируется.

— Занятно. — Курт почувствовал, как шершавая подошва, провонявшая свиным навозом, царапая щеку, повернула его голову в одну сторону, в другую; комната поплыла перед глазами, и он не удержал болезненного стона от вдруг подступившей к горлу тошноты. — Для такого сложения слишком уж крепкий… Давай-ка, Бруно, помоги мне. Оружие с него долой, забери ключи обратно и — связать.

— Ты сказал, что не тронешь его.

— Господи, да брось ты, — уверенные руки отстегнули ремень с мечом и кинжалом, и в голову ударил стук брошенных на пол клинков. — Видите, майстер инквизитор, как он за вас заступается? — голос у самого уха был издевательски сочувствующим. — Слышать бы, чем это ты его за одну ночь успел нашпиговать, что он о тебе так печется.

Курт всеми силами пытался заставить сознание работать как положено и начать снова управлять телом, однако при малейшем усилии в месте удара вспыхивала та же тупая боль, и в глазах начинало темнеть. По крайней мере, голоса уже не вытягивались, звуча так, как им положено, но мозг очнуться не желал — напротив, все более сползал в вязкую полудрему, и остатков самообладания едва хватало на то, чтобы не позволить себе потерять сознания, ибо тогда организм, дорвавшись до вожделенного покоя, просто погрузится в сон, долгий и беспробудный…

— А чем? — слегка растерянный голос Бруно по-прежнему звучал за пределами видимости, и пивовар тоже стоял теперь чуть дальше, у ног.

— Покрывало возьми с баронской постели, только быстро. Уж больно осмысленный у него становится взгляд, мне это не нравится. Давай, студиозус, не тяни волынку.

Курт услышал треск рвущейся ткани, и широкие ладони Каспара, ухватив его за локоть, одним движением перевернули лицом вниз, заведя руки за спину. От рывка снова закружилась голова, от нового удара — скулой о камень пола — в виске словно распрямилась заточенная стальная дуга, парадоксальным образом вернув сознание к реальности. Окружающий мир, хотя и продолжал вертеться, как мельничные лопасти, уже не казался призрачным и снящимся и виделся теперь, как и полагается, во всей целости, а не урывками.

Руки Каспар скрутил ему грамотно — запястье к локтю, не поленившись затянуть полотно от души, так что кожа защемилась между складками ткани, а ладони тут же начали неметь. Ноги связывал Бруно — попросту, вместе.

— Крепче затяни, — посоветовал ему пивовар, поднимаясь. — Девицу для ночных утех ты, что ли, вяжешь?

— Нормально, — огрызнулся Бруно, — да и если вдруг что — ногами он, что ли, руки распутывать будет?

— Знаешь, мой наивный друг, неизвестно, чему их теперь учат…

— Готово.

Всеми силами собравшись, Курт перевернулся на спину, подавив очередной приступ тошноты (стало быть — сотрясение, отметил он походя), и взглянул на пленителей. Каспар выглядел довольным, и в этом лице не было ни тени того простецкого безучастия, что прежде. Бывший студент смотрел в сторону и казался сконфуженным.

— Значит, «ты не с этими зверьми», Бруно? — спросил он с усилием. — Или это месть мне лично?

— Ничего личного, — по-прежнему глядя мимо, отозвался тот. — Против тебя я ничего не имею. А что касается капитана — я здесь ни при чем.

— Ну, конечно… — покривился Курт, прикрывая глаза, чтобы остановить вращение стен вокруг; тот повысил голос:

— Это правда!

Он поднял веки, снова переведя взгляд на Бруно, и попытался пожать плечами.

— А что, собственно, ты оправдываешься? Тебе не все равно, что я думаю? Как теперь называется та шайка, что ты собрал, Каспар? «Союз меча и орала»?

Пивовар улыбнулся, глядя на него сверху вниз почти с участием, и качнул головой:

— Да, паренек ты въедливый. Не шибко умный, но цепкий и въедливый. Может быть, лет через десять поднабрался бы опыта и стал бы неплохим следователем… Увы, не суждено.

— Ты обещал, — снова сказал Бруно, и тот успокаивающе похлопал его по плечу:

— Не бойся, студиозус, не трону я твоего инквизитора. Иначе кого тогда будут арестовывать за все это бесчинство?.. Нет, он нам нужен живым, и мое слово остается неизменным. Пойдем. Времени мало.

— Дурак ты, Бруно, — обессиленно произнес Курт, отвернувшись и, к своему удивлению, ощущая вот в таком положении, связанным, у ног предателя и противника, не злость, а усталое отвращение. — Когда-нибудь вот так же он поступит и с тобой.

— В твоих советах я не нуждаюсь, не усердствуй.

— И не собираюсь. Но мои слова ты перед смертью еще вспомнишь. Если успеешь.

— Помолчи лучше, — отмахнулся от него пивовар, усмехнувшись, — ведь все равно не выйдет перевербовать обратно; уж не унижайся, ладно?.. Останься в нашей долгой памяти рьяным и самоотверженным служителем Конгрегации… Кстати, Бруно, — вдруг остановился тот. — У тебя есть шанс рассчитаться за все. Больше не представится.

Бывший студент встретился с Куртом глазами; он посмотрел с вызовом и через силу усмехнулся.

— Давай. Пни разок — это как раз в духе твоих новых приятелей.

— Нет, — хмуро буркнул тот, разворачиваясь к двери, и добавил едва слышно: — Он меня сделал по-честному, в честной драке, сводить счеты не за что. Хватит того, что я ударил его в спину.

Пивовар проводил Бруно насмешливым взглядом, и, упершись в колени ладонями, наклонился к Курту, понизив голос:

— Что ты мне с парнем сделал? Испортил мне парня. Тебе не в инквизиторы, тебе в проповедники надо было.

— А ты меня развяжи, — предложил Курт. — Верни оружие. Я и тебе тоже проповедь прочту. Может, минут через пять и ты у меня раскаешься.

Каспар засмеялся, распрямившись, и кивнул:

— Молодец. Нет, серьезно. Хорошо держишься. Ну, покаяние свое я пока несколько перенесу во времени лет этак на сто, а вот тебе это вскоре предстоит. Я так полагаю, свидетельство целой деревни о том, что ты намеревался убить наследника замка, достаточное основание для открытия нового дела — с обвиняемым Гессе, бывшим инквизитором.

— Зачем тебе все это?

— Нет, — с улыбкой покачал головой тот, подбирая с пола его оружие и разворачиваясь к двери, — так совсем не интересно. Надо же дать тебе пищу для размышлений, чтобы было чем скоротать время до твоего повешения… Всего доброго, майстер инквизитор. Не скучайте. А мне пока надо выйти к народу и сообщить о том, что вы обезврежены, и молодой барон спасен из ваших ужасных лап. А очень скоро здесь будет вызванная вами помощь, и вы окажетесь в нежных объятиях ваших сослуживцев. При таком количестве свидетелей и признании… Думаю, ты понимаешь, уж что-что, а признание твои друзья из Конгрегации получить сумеют. Ведь это, насколько я понимаю, разрешено — получать его, когда дело и так ясно? А яснее и быть не может.

— Ничего у тебя не выйдет, — похолодев, возразил Курт; тот снова рассмеялся, переглянувшись с Бруно, замершим на пороге.

— Слышишь? У нас ничего не выйдет… Нет, дружок, все будет именно так. Никто не станет носиться с доказательством невиновности какого-то новичка больше положеного. Свидетелей обвинения — больше сотни, народ-спаситель, буквально схвативший тебя за руку. Свидетелей с твоей стороны нет. Святого отца ты сам отсюда сплавил. Барон? На грани помешательства. А бедолага Альберт при виде тебя (он ведь теперь знает, кто ты) вообще будет забиваться в угол и поскуливать. Капитан мог бы быть… Но, к сожалению, его больше нет с нами. Весьма жаль.

— Ты слышал его, Бруно? — повысил голос Курт, перехватив взгляд бывшего студента. — И ты все так же будешь утверждать, что непричастен к его смерти? Он-то что тебе сделал?

— Э, нет, — покачал головой пивовар, — на нас это не сваливай. Кто убил капитана, выяснять будет следствие, а ни я, ни твой несостоявшийся подопечный к нему пальцем не притронулись.

— Конечно, ты лишь натравил на него толпу. У тебя еврейских корней нет, Каспар? — усмехнулся Курт невесело.

Тот непонимающе поднял брови.

— Неужто Инквизиция до сих пор занимается этим? Кажется, уж Конгрегация-то давно перестала добывать средства подобным образом…

— Нет, я не о том. Просто что-то я услышал в этом знакомое — «убил не я, убил камень, который я бросил»… Ты виноват в смерти Мейфарта так же, как наниматель виноват не меньше наемного убийцы. А ты, Бруно, particeps criminis.[52] Пока — невольный. Но это пока. И пока еще не поздно…

Каспар засмеялся, прервав его, и снова переглянулся с бывшим студентом, привалившимся плечом к косяку и смотрящим на Курта сквозь прищур.

— Ты слышишь это? Воистину инквизитор! Он связан, ожидает ареста за покушение на убийство, ему петля грозит в лучшем случае — а он призывает к покаянию! Покуда я не расплакался от умиления и угрызений совести, пойдем-ка отсюда, студиозус.

Тот простоял еще мгновение неподвижно, когда Каспар уже вышел в коридор, а потом тяжело оттолкнулся от косяка и шагнул следом, прикрыв за собой дверь.

Курт закрыл глаза, переводя дыхание, и тяжело перевалился со спины на бок — руки немилосердно давили на ребра, к тому же, вес тела почти останавливал и без того пережатое кровообращение в кистях.

Итак, вот все и разъяснилось. Барона подставлять никто и не думал — это была ловушка для него, и он добровольно, с рвением, в нее влез. Каспар не стал препятствовать отцу Андреасу доставлять его послание в Штутгарт, вместо этого он устроил так, чтобы прибывшим было чем заняться — например, не оправдавшим доверия следователем. И он прав — при таком количестве свидетелей, при его незавидном прошлом, при полном отсутствии иной репутации (в его активе разве что laudatio[53] из академии) доказать, что ничего крамольного в его действиях не было, будет сложно, чтоб не сказать — практически невозможно…

— Зараза… — пробормотал Курт, ткнувшись лбом в холодный каменный пол, снова ощущая головокружение и тошноту. — Вот зараза…

Зачем ему это? Чего он добивается? Дурной славы для Конгрегации? Чтобы разошлась молва о том, какие неумехи служат в ее рядах? Весьма вероятно. Инквизиция — один из надежных союзников против крестьянских бунтов и вольномыслия, была и остается. Если заговорят о том, что теперь следователями становятся бывшие воры, убийцы и грабители, которые под прикрытием Печати продолжают творить все то же, к чему привыкли, во имя своих целей, убивая теперь и членов благородных семей…

Курт застонал от дурноты, сдавившей горло, от бессилия и вновь поднявшейся злости. И он, он сам исполнил половину работы, четко следуя всем тем маркам, которые оставлял для него Каспар в этом дремучем лесу!

Стоп. Но не может же быть, чтобы люди, которые благословили создание такого заведения, как академия святого Макария, вложили в нее столько сил, души, средств, в конце концов, просто так поверили толпе крестьян, учинивших бунт на хозяйских землях, а не выпускнику этой самой академии! Хотя бы настолько, чтобы продолжить расследование сколь можно дольше! Хотя бы настолько, чтобы привлечь к этому лучших следователей! Следователей со способностями, наконец!..

Конечно, не может.

Не может, открыв глаза, снова подумал Курт, ощущая, как засосало под ложечкой. Потому что следователь жив, и о своей невиновности он будет кричать так, что ему поверят — хотя бы духовник; а в его случае этого уже достаточно, чтобы задержать вынесение приговора. И дело будет продолжено. И будет раскрыто, ибо, как ни крути, покушение на жизнь инквизитора тоже имело место, а значит, нераскрытым оставаться не может — это дело принципа. А когда дело раскроют, объявление о том, что Конгрегацию подставили, по громкости будет сравнимо с самыми известными процессами века. А значит, надо сделать так, чтобы обвиняемый в непрофессионализме следователь ни при каких обстоятельствах не стал сперва свидетелем, а затем — пострадавшим. Надо, чтобы он так и остался обвиняемым. А в покушении на него самого можно было бы обвинить кого угодно, причем так, чтобы обвиняемый-следователь не смог ни подтвердить, ни опровергнуть кандидатуру злоумышленника. А это возможно, только если следователь будет мертвым…

Курт рванулся, вздернув себя с пола, и сел на коленях, склонившись, пережидая приступ тошноты. Все верно, продолжала бежать мысль. Бруно был нужен пивовару, чтобы следить за ним, чтобы знать, на какой ступени своих догадок он находится, и сколь бы ни привлекали городского студента по молодости и горячности свободолюбивые идеи крестьянских тайных братств, а все же его принципы были далеки от крайностей. Потому при нем Каспар и не высказал своего истинного плана — не в покушении на убийство, а в убийстве Альберта фон Курценхальма обвинить приезжего инквизитора, а чтобы лишить его возможности защищаться, отправить на тот свет и самого дознавателя тоже. А главное, чего Бруно знать не положено, состоит в том, что отвечать за смерть следователя придется ему. И, скорее всего, не перед Конгрегацией. Чего проще — крикнуть в толпу: «Этот человек убил инквизитора, навлек на нас гнев Конгрегации», и его порвут на части в буквальном смысле, как и капитана. При умении Каспара управлять этой толпой, никто даже не вспомнит о том, что сами намеревались сделать то же самое еще сегодня…

Когда здесь появится подмога, все будет закончено. Разумеется, гнев Конгрегации будет, и еще какой. И крестьян перепорют и перевешают не один десяток — уже светские власти. И дознавателям не придется долго думать над составлением отчета — крестьяне, конечно, погорячились, однако из лучших побуждений, убийцы и барона, и инквизитора наказаны, один — бывший преступник с четырьмя уже доказанными убийствами на шее, другой — бродяга, беглый крестьянин, все виновные налицо; quod erat demonstrandum. Actum est, ilicet…[54]

Сейчас пивовар избавится от Бруно, быть может, тем же способом, что и от Курта, поднимется наверх и убьет всех троих — у него есть ключи капитана, а два старика для него не помеха. Был бы Альберт истинным стригом, Курт бы за него не тревожился, но ведь мальчишка кинется прямиком на меч… Его, между прочим, меч. Или кинжал. Которым уже убиты двое из стражи замка…

А после Каспар вернется сюда, чтобы прикончить его.

Conclusio?..[55]

Надо выбираться.

Курт пошевелил руками, уже почти ничего не чувствующими, и снова выругался. Как выбираться из таких пут, он понятия не имел — такие не ослабишь напряжением, руки не перекинешь вперед, разорвать или разрезать не обо что в этой комнате, глиняным черепком толстую ткань покрывала не перепилишь, да и не удержишь его для этого в таком положении. Пережечь, разве что…

Он остановил взгляд на факеле, который с этой ночи так никто и не затушил — всем было не до того. Факел… Невозможно. Петля, в которой он закреплен, на уровне его лица, и в любом случае мешает приблизиться бочка с водой, установленная под ним, сдвинуть которую ему не под силу.

— Думай, — зло прошептал он сам себе, все так же рывком поднимаясь на ноги, — думай…

Факел… Бочка… Если бы сбросить его со стены на пол; пол каменный, без ковров, ничего не случится. Вот тогда можно было бы, полулежа, пристроить над ним руки. Сбросить мешает бочка — факел упадет в воду. Если поднатужиться, бочку можно опрокинуть, но тогда пол будет залит водой; комната небольшая, и воды будет достаточно, чтобы затушить огонь. Не пойдет.

Кроме того, чем сбросить? Зубами, что ли? Будь Альберт фон Курценхальм хоть трижды стригом, и то посыпались бы. Руками не достать, даже если умудриться взобраться на обод треклятой бочки и удержаться на нем; акробатом Курт не был и в возможности одного этого сильно сомневался. Чем еще? Ногами?..

Стоп. Руками, все верно. Кисти рук не прихвачены, и пальцы вполне шевелятся — пока. Залезть на бочку, конечно, абсурд, однако если на стол… Если исхитриться придвинуть стол вплотную к ней, чтобы можно было взобраться на него…

Курт, прыгая, как заяц, изображаемый уличным лицедеем, добрался до тяжелого стола, критически осмотрев потемневшее от времени двулапое чудище. В том, что стол его выдержит, он не сомневался; он не был уверен в том, что сумеет его сдвинуть.

Прижавшись к столешнице поясницей, он уперся в пол ногами, выдохнул, набрал в грудь воздуха и попытался подналечь. Противно скрипнув стойками по камню, стол медленно, будто бы с неохотой, сдвинулся на три пальца; со свистом выпустив воздух из легких, Курт едва не сполз на пол — от усилия закружилась голова, заболело место удара и, судя по ощущению щекотки на затылке, из рассаженной кожи снова потекла кровь. Боль в голове пульсировала, и он все никак не мог заставить себя собраться для повторного рывка, боясь еще одного приступа.

— Слабак, — зашипел Курт разозлено, закрыв глаза, вновь уперся спиной в жесткое дерево. — Жить хочешь? Пошел!

Вторая попытка была удачнее — он даже сделал два шага вслед за упрямым предметом мебели; третья закончилась тем, что дальняя стойка ткнулась в бочку и застопорилась. Минуту Курт переводил дух, сидя на полу и закрыв глаза; в голове, казалось, поселился осиный рой, жалящий мозг немилосердно, в висках стучало, и тошнило так, будто вчера была памятная выпускная попойка…

Наконец, придя в себя, пусть и не окончательно, Курт поднялся и, немыслимо извиваясь, как непристойная девка в трактире, взгрузил себя на стол; осторожно, упираясь спиной в стену, поднялся на ноги. В таком положении голова закружилась еще сильнее, так что господин следователь едва не изволили сковырнуться на пол; снова прикрыв глаза, он сделал два глубоких вдоха и попытался подступить к краю столешницы. Прыгать он, разумеется, не решился и стал продвигаться снова извивами корпуса и ног, теперь окончательно напомнив себе все ту же девку, на все той же выпускной пирушке, под конец оной не слишком ловко танцующую среди мисок и кувшинов.

До факела он дотянулся — самыми кончиками пальцев левой руки; задержав дыхание, продвинулся еще немного и смог, наконец, ухватить его чуть крепче.

Курт был вполне обычного роста и непримечательной конституции; конечно, до совсем уж по-девчоночьи сложенного фон Курценхальма-младшего ему было далеко, однако особыми параметрами тела он никогда не выделялся, и сейчас он удерживался на столе лишь благодаря этому — стоя на самом краешке, почти свешиваясь с него пятками, он не опрокидывался лишь потому, что противоположный край стола был сам по себе тяжелее него.

Ухватиться за древко факела ему удалось с третьего раза; из петли тот выходил неохотно, был тяжелым и горячим, таким, что стало больно пальцам. Чувствуя, что почти падает, Курт подтолкнул его снизу вверх, выбрасывая; уже когда тот выскочил с глухим скрипом, он понял, что усилие было слишком слабым, и факел упадет в воду. В этот миг почудилось, что время вдруг встало — падая, казалось, медленно, точно снежинка зимней ночью, тот провернулся в воздухе и, ударившись пяткой древка о край бочки, загремел по каменному полу, роняя горящие капли смолы.

— Господи, спасибо… — пробормотал Курт, облегченно вздохнув, и осторожно сполз со стола, торопясь успеть раньше, чем почти прогоревший за ночь факел потухнет.

Присев сначала на пол, он улегся, опираясь на плечо, и медленно приблизился к огню. На пальцы плюнуло искрами.

— Зараза! — Курт отшатнулся, шипя от боли; это оказалось гораздо сложнее в исполнении, чем описывалось в эпосах и легендах. Это помимо того, что герои легенд жгли, все-таки, веревки и о свечу, а ему придется спалить на своих руках моток ткани…

Снова скомандовать себе «пошел», аргументируя это тягой к жизни, он все никак не мог. Лишь вообразив Каспара, с ножом в руке идущего по коридору к этой комнате, он заставил себя снова придвинуться к смоляной шишке факела, закусив губы и зажмурившись. Запахло паленым сукном, кожу обожгло, и Курт снова отпрянул, перекатившись на спину, чтобы затушить огонь о пол. Сейчас он как никогда был рад тому, что первое жалованье спустил на покупку хорошей кожаной куртки, вместо того, чтобы облачиться по последней моде (она же предпоследняя) в укороченный камзольчик. Сейчас только это и позволяло не тревожиться хотя бы о том, что на нем может загореться одежда. Кожа, конечно, высохнет и потрескается, но это уже мелочи. Хотя бы по сравнению с тем, что и собственная, на кистях рук и запястьях, будет выглядеть не лучше, судя по тому, как дико они болят…

Курт напрягся, надеясь на то, что полотно прогорело достаточно, чтобы треснуть. Ткань врезалась в опаленную кожу, вырвав из груди не то стон, не то рычание, но поддаваться не пожелала.

— Господи, только б не отрубиться… — прошептал он умоляюще. — Только б не отрубиться…

Я не смогу, подумал он обреченно. Еще раз — не смогу…

Первое, что пришло в голову, чтобы вернуть решимость, это молитва; но ни одной он не смог вспомнить, мысли прыгали и горели, отказываясь останавливаться. Курт уперся в холодный камень пола лбом, пытаясь успокоиться, и вдруг, совершенно четко, в голове всплыл отрывок из Посланий, запомнившийся мимовольно, когда он шифровал свой отчет о столь бездарно проваленном деле. Отрывок был как нельзя кстати, и это придало сил.

— Carissimi… — пробормотал он вслух, стараясь вернуть себе спокойствие ровным произношением привычных слов, забить ими мозг, чтобы не осталось места для мыслей о раздирающем пламени, — nolite peregrinari in fervore qui ad temptationem vobis fit quasi novi aliquid vobis contingat… — он снова приблизился к факелу, замер, нервно облизнув губы, — sed communicantes Christi passionibus gaudete ut et in revelatione gloriae eius… — помедлив, выдохнул: — gaudeatis exultantes.[56]

Во второй раз Курт ткнулся в пламя резко, вцепившись зубами в губу и чувствуя, как по лицу ползут не то капли пота, не то слезы, а во рту становится солоно и мерзко; руки пронзила боль — почему-то холодная, и суставы пальцев будто вдавили один в другой, стараясь расплющить друг о друга. Обоняния коснулся до мерзости вкусный запах — такой исходил от поданной ему Карлом печеной курицы и — тот же запах витал в полутемном зале, где курсанты получали Печать; запах спекающейся плоти…

Вскрикнув, он снова рухнул на спину, сбивая огонь, и закричал опять — теперь от боли в обожженных руках; рванувшись, сбросил с предплечий остатки полусгоревшего полотна и, подскочив к бочке, сунул руки в воду по самые плечи. От соприкосновения ран с водой тоже было больно, пусть и не столь страшно; хуже стало, когда, с трудом отлепившись от бочки, Курт опустил руки — кожаные рукава, к тому же иссохшие в огне и ставшие похожими на наждак, скребли по покрывшейся волдырями коже запястий.

— Гадство! — уже почти плача, простонал он, зажмурившись, и вздернул руки вверх, словно лекарь, приготовившийся к сложной операции. — Зараза, дерьмо…

Перевязать, скачущими мыслями соображал он, надо перевязать, чтобы не было инфекции и чтобы не терлись о кожу рукава; но чем? И надо снять путы с ног; но прикоснуться к чему-то этими руками? Да ни за что на свете…

Выдержка об огненном искушении засела теперь в голове намертво, и вспомнилось то утреннее поле, полное росы и огня, по которому он шел — еще такой беспечный, и теперь уже кажется, что — беззаботный…

Решившись, Курт уселся на пол, повторяя вслух изречение апостола, сбиваясь и перескакивая теперь с начала в середину, и непослушными пальцами развязал еще больше затянувшийся от его упражнений узел. Когда ноги освободились, он упал лицом в пол, чувствуя, что лицо мокрое от слез и крупного липкого пота, рубашка под курткой прилепилась к спине, а тело бьет дрожь, тяжелая, как в лихорадке.

— Встать… — прошептал он с напряжением. — Встать, встать…

Надо встать. Надо идти. Перехватить Каспара…

Курт с усилием отлепил себя от пола, посмотрел на руки и засмеялся сквозь слезы. Перехватить… Сейчас он вряд ли сможет прикоснуться даже к самой пушистой в мире кошке, не взвыв при этом от боли…

Надо наложить повязки, снова подумал он, поднимаясь тяжело, как раскормленный бык; дверь в коридор распахнул ногой и вышел, пошатываясь, видя путь неверно, сквозь пелену перед глазами. Двери в комнаты он открывал, изловчаясь подцеплять медные ручки локтем, и в одной из них, наконец, обнаружил сравнительно чистые куски полотна.

Руки после перевязки горели невыносимо, болью дергало до самых плеч, хотя, как выяснилось, почти все предплечья и последние фаланги пальцев оказались сравнительно целы — ожоги были похожи на те, что остаются от неосторожного касания горячей печи или уголька, сильно обгорели только ладони и запястья, где лишь чудом уцелели вены. Забинтовав их, Курт пошевелил пальцами, сжал и разжал кулаки, понимая, что, будь сейчас серьезная стычка, и он не сможет взяться за рукоять, ударить рукой — он не сможет ровным счетом ничего. Все, что сейчас в его силах, это осенить убивающего его Каспара крестным знамением — на это подвижности пальцев хватало…

Курт остановился вдруг посреди пустой комнаты, все так же глядя на руки, и подумал о том, какие ощущения должен вызывать огонь, облекающий тело со всех сторон; от живо вообразившейся картины виденного им всего однажды исполнения приговора стало не по себе. И если рассказы о молча умирающих сжигаемых — правда…

Он встряхнул головой, прогоняя неприятные мысли и ощущения, и зашагал по коридору обратно.

Перевязка отняла, казалось, последние силы; он шел, покачиваясь, словно пьяный, и коридор перед глазами плыл. Вся тяжесть уже третьих бессонных суток навалилась каменной плитой, боль в руках медленно расползлась до самой макушки и стала ноющей, ломящей, постоянной; ноги передвигались механически, будто помимо его воли, а голова была пустой, как и этот замок. С кривой усмешкой Курт подумал о том, что это тем более удачное сравнение, что каждая мысль из тех немногих, что остались в опустелом мозгу, связана с чем-либо, что есть в этом замке, и только. Два трупа на первом этаже. Потухший факел на полу в комнате барона. Каспар. Барон — вероятно, уже мертвый. Куда-то вдруг сгинувшая толпа. Тишина. Капитан. Альберт фон Курценхальм. Снова тишина. Он сам. И тишина…

До последнего этажа он добирался, кажется, вечность; Курт знал, что найдет там, но все равно был обязан подняться и увидеть собственными глазами.

Вольф лежал там, где был всегда — в коридоре у двери в комнату Альберта фон Курценхальма. Подойдя ближе, Курт увидел во лбу старого солдата круглое отверстие; вокруг на коже остались мелкие брызги крови и мозга. Все ясно. Это когда выдергивали стрелу. Арбалет. Судя по величине раны — не слишком большой, можно даже сказать — маленький, с такими стрелками, которые и болтом-то не назовешь, ими не пришпилишь к стене, но вблизи механизм хорошей убойной силы, так что этого и не нужно.

Осторожно поддев плечом приоткрытую дверь в комнату, Курт заглянул внутрь и остановился на пороге, оглядывая побоище. Барон — в том же виде, что и Вольф, с дырой во лбу — лежал у противоположной стены, только в отличие от стража до последнего, смертельного выстрела он был ранен еще дважды, в живот и грудь. Альберт обнаружился на полу, зажавшийся между постелью и глухим углом. Ставни в комнате были настежь распахнуты, и Курт во всех подробностях мог увидеть его лицо с застывшей на нем маской ужаса и боли, вцепившиеся в камень пола пальцы с обломанными в кровь ногтями, две неровные раны в животе и кинжал в груди, довершивший избиение — его, Курта, корд.

Присев перед несостоявшимся наследником фон Курценхальма на корточки, он осторожно, одними пальцами, выдернул клинок и, все так же кончиками пальцев закрыв широко распахнутые глаза цвета песчаника, перекрестил неподвижное тело. Злость на Каспара окончательно переросла в ненависть — тихую, непроницаемую, как январская ночь; даже в среде тех, с кем рос когда-то он сам, убийство безумного было чем-то непозволительным и недопустимым…

Он поднялся, отер кинжал о постель и пристроил за сапог. Больше в этой комнате ему было делать нечего.

Выйдя, Курт медленно побрел по коридорам, осознавая вместе с тем, что в одиночку прочесывать замок — занятие Сизифа, слабо представляя к тому же, что будет делать, если все-таки наткнется в своих блужданиях на пивовара. Кинжал против арбалета — это смешно…

На втором этаже он вдруг встал на месте, настороженно вслушиваясь в окружающее; потянув носом, Курт нервно переступил с ноги на ногу, как почуявший волка конь, и нерешительно сделал еще шаг вперед. В стоячем воздухе замка явственно пахло гарью и маслом. Если в замке пожар, отсюда надо уходить — Каспара здесь нет; не станет же он бродить по горящему имению, подумал он, чувствуя, как в груди медленно холодеет, а руки начинают ныть. Надо уходить; если он останется под горящими обломками, это делу не поможет, и тогда уж точно некому будет рассказать истинную историю произошедшего в Таннендорфе и поместье барона…

Развернувшись, Курт почти бегом, спотыкаясь и держась за стену, спустился по лестнице; второй этаж затягивался дымом — тот стелился по потолку пока лишь тонкой, едва заметной мутью, становясь все гуще там, где была главная лестница. Похоже, лестницу и ход для прислуги Каспар, если это его работа, решил оставить для отступления. Значит ли это, что его все еще можно встретить по пути наружу?..

Уже поставив ногу на первую ступеньку, Курт вдруг услышал за спиной смех — знакомый, благодушный и снисходительный — и рывком развернулся. Пивовар стоял в противоположной оконечности коридора, и собирающийся дым стелился над его головой, делая его похожим на демона, явившегося из преисподней. С лестницы за его спиной прорывались отсветы разгорающегося внизу пожара, что еще более усиливало сходство…

— Не просто въедливый и цепкий, но еще и смекалистый, — крикнул тот, неспешно двигаясь навстречу, заложив руки за спину. — Освободился, кто бы мог подумать… Нет, действительно, хороший получился бы следователь.

— Ты поджег замок? — отозвался Курт, так же медленно сделав несколько шагов к нему, и, не дожидаясь ответа, спросил: — Зачем?

Каспар вздохнул, пожав плечами, продолжая все так же неторопливо приближаться; когда между собеседниками осталось шагов пятнадцать, оба остановились.

— Грязная получилась работа, — пояснил пивовар. — Не по плану. А огонь, майстер инквизитор, скрывает все недочеты, все пороки и изъяны. Огонь очистит все.

— Где Бруно?

Тот засмеялся, качнув головой, как показалось Курту, удивленно.

— Нет, в самом деле, ты меня поражаешь, парень. Он ударил тебя в спину в буквальном смысле, он предал твое доверие, передал в руки противника… Тебе ли беспокоиться о нем? Но если интересно — скажу. Ты сегодня заслуживаешь узнать ответы на все вопросы… Удрал твой приятель. То ли ты его разжалобил, то ли совесть невовремя проснулась, а может, и заподозрил что…

— Например, то, что ты хочешь его подставить под мое убийство?

— Сообразил, а? — так польщенно, словно речь шла о нем самом, воскликнул пивовар. — Быстро. Тебя надо просто вовремя стимулировать, и ты начинаешь выдавать неплохие результаты…

— Что это значит, — оборвал его Курт, — что я имею право на ответы?

— Сегодня ты умрешь, — все с той же улыбкой снова передернул плечами Каспар. — Неужто не понятно?

— В самом деле? — усмехнулся он, не отрывая взгляда от заложенных за спину рук пивовара, и постарался придать голосу твердости. — Ты арестован.

Тот засмеялся — откровенно и громко, и смех разнесся под дымными сводами, похожий на крик.

— Смешно, — кивнул Каспар. — Нет, правда, я оценил юмор. Я арестован… Кем, дружок? Уж не тобой ли?

— Время шуток прошло. Да, мной.

— Ну, что ж, — посерьезнел тот, и взгляд его стал пристальным, жестким. — Тогда подойди и возьми.

Подойти… Оба они знали, что господин следователь беспомощен и обречен. Однако Курт понимал, что продолжать стоять, как стоял, глупо, особенно после столь категоричного требования; сделав над собой усилие, он шагнул вперед и вдруг услышал:

— Стоять.

Он застыл на месте, удивляясь своей покорности; попытался сделать еще шаг — и не смог. Каспар стоял напротив, глядя все так же пристально, чуть исподлобья, и Курт почувствовал, как идущая кругом голова словно бы начинает жить сама по себе, своей, отдельной от тела жизнью, со своими мыслями и желаниями. В голове билась мысль о том, что надо идти вперед, хотя бы попытаться сделать хоть что-то, добраться до человека напротив, а потом — до кинжала в сапоге; а тело — тело послушно продолжало стоять на месте, не шевелясь и почти ничего не чувствуя, даже боль в обожженных руках куда-то ушла и словно бы забылась…

— Надо же, получается, — голос Каспара звучал довольно, почти радостно. — Подними руку.

Рука поднялась сама — по крайней мере, он не желал исполнять столь никчемное и пустое распоряжение; пивовар одобрительно кивнул самому себе и пояснил, как доброму знакомому:

— Я-то уж думал, ты вовсе непробиваем; а получается!.. — его лицо вновь стало серьезным, и он тяжело выдохнул, убрав одну руку из-за спины и отерев лоб ладонью. Курт ощутил, как оцепенение уходит, постепенно возвращая его к реальности; он пошатнулся, чувствуя себя опустошенным, разоренным, как взятый город… — Однако, — как сквозь воду донесся до него голос Каспара, — это сильно утомляет. Так оно будет надежнее.

И снова Курт успел лишь увидеть вторую руку, выброшенную из-за спины, снова не успел сделать ничего — то ли усталость достигла своего последнего рубежа, то ли еще не ушло то ощущение раздвоенности, бесконтрольности над собственным телом; с четырехзарядного арбалета, и впрямь игрушечно крохотного, сорвалась серебристо сверкнувшая стрелка чуть длиннее ладони, и в бедре вспыхнула боль, отозвавшись во всем теле до самой макушки.

Курт, вскрикнув, упал на колени, схватившись ладонями за рану; в голове в один миг прояснело, однако теперь это утешало мало. Боль все разгоралась, и он никак не мог заставить себя подняться, а при попытке выдернуть стрелку разжимались испачканные в крови и без того непослушные пальцы, соскальзывая с гладкой стальной поверхности. Каспар медленно приблизился и сочувственно произнес:

— Не вырвешь, не старайся. Это ведь нервный узел — потому ты и не можешь встать, а как следует рвануть слишком больно. Кишка тонка…

Тот остановился почти вплотную, но на лицо пивовара Курт не смотрел, чтобы не глядеть на него вот так, с колен, снизу вверх; перед самым лицом была опущенная рука с арбалетом, отчего-то видимым сейчас явственно, словно только он и существовал в окружающем пространстве. Только голос над головой и это чудо механики, и будь ситуация другой, можно было бы восхититься тому, что смастерил неведомый гений — стальные стрелки удобно устроились одна над другой, изогнутая рукоять сидела в ладони, как влитая, и загрубелый, покрытый старыми ссадинами палец пивовара лежал на спуске, чуть подрагивая, однако не спеша нажать.

Но отчего-то сознание отметило невероятную механику смертельной игрушки мельком, и им всецело завладел узор на прикладе, исполненный замысловатыми извивами…

— Урок анатомии специально для тебя, — добавил Каспар. — Еще один нервный узел вот тут.

Щелкнула струна, и вторая стрелка ударила под ключицу, опрокинув его на пол; левая рука онемела, и Курт несколько мгновений тупо смотрел в потолок, хватая воздух пересохшим ртом, пережидая очередную волну боли. Вслепую подняв правую руку, закусив уже прокушенную губу, чтобы на этот раз не вскрикнуть, он попытался вытащить стальной штырь, раз за разом срываясь с него уже негнущимися пальцами.

— Та же история, — вместо него констатировал Каспар, остановившись прямо над ним и глядя оценивающе, — силенок не хватит.

Он повел арбалетом сверху вниз, словно выбирая, куда выстрелить, а потом опустил руку и просто, как издыхающего пса, ударил ногой — в ребра; по тому, как потемнело в глазах и стало больно дышать, Курт понял, что ребро сломалось и, быть может, не одно.

— Тебя найдут, — тихо, через силу, хрипло произнес он, глядя перед собой и видя вместо лица расплывающееся пятно. — Рано или поздно…

Пятно опустилось ниже — Каспар присел подле него на корточки; донесся негромкий смех.

— Приятно видеть столь глубокую веру — пусть и в силу такой поганой системы, как ваша Конгрегация… Может, и найдут, дружок, только скорее поздно, чем рано. Скажи мне честно, сейчас, перед смертью — неужели тебя это утешает?

Курт не ответил — осторожно проталкивая воздух в легкие, он пытался дышать; темнота перед глазами рассеялась, и он тут же пожалел об этом, ибо стал видеть все более плотные и низкие дымные облака под потолком, и все гуще становилось зарево у противоположного конца коридора…

— Только на твоем месте я бы сильно не надеялся, — продолжал Каспар, — ведь замок сгорит дотла, тела — может, найдут, может, нет… Хотя, зная нынешнюю Инквизицию, я готов поверить в то, что они разберут руины по камешку и найдут всех. Но в твоей смерти все равно обвинят пропавшего в безвестность бродягу, с которым у вас были прилюдные ссоры, но уж никак не меня. Из меня, кстати, получится неплохой свидетель. А вся деревня подтвердит то, что я скажу.

— Как… — голос сорвался, и Курт ощутил кровь в горле. — Как ты это делаешь…

— А, — обрадовался тот, — интересно?.. А мое пиво — мое знаменитое пиво. Знаешь, сколько всяких полезных трав топчут ногами невежды? О, в каждой травинке — своя сила, надо только суметь воспользоваться ею. А кроме того, как сейчас ты испытал на себе, я могу заставить себя слушать… Вот только с тобой были проблемы, — недовольно добавил Каспар. — Сегодня я встретил тебя в лоб, а вот моя обычная практика с пивом и разговором намеками на тебе не прошла, хотя обычно это работает. Что-то тебя защитило. Может, слишком большое чувство собственной неполноценности? Оно, похоже, может помешать, равно как и самоуверенность объекта… Надо об этом подумать. — Каспар встряхнул головой, словно отгоняя от себя мысли, которые сейчас, по его мнению, не имели важности. — Пришлось пойти напролом и просто выдумать эту историю с ссорой в моем доме и слухами о бароне; а тебе даже в голову не пришло, насколько мой рассказ натянут и странен. Как я и говорил — въедливый, но не умный.

— Письма… письма — твоих рук дело?

— Моих, разумеется. Хочешь узнать еще что-то? Спрашивай, пока я добрый и в настроении.

Курт закрыл глаза, ощущая дикую слабость во всем теле и отчаяние от того, что все эти откровения ему суждено унести с собой в могилу, однако не спросить не смог:

— Бруно… давно с тобой?..

— Нет, до твоего над ним столь внимательного опекунства у меня не было необходимости в столь… неглупых членах моего Союза. От таких всегда проблемы. Но вот когда ты взял его под крылышко, он мне понадобился… — Каспар улыбнулся снисходительно, склонив набок голову. — Что, майстер Гессе, проекция вовне? Себя в нем увидели?.. Бывает. Только вот парень этого не оценил. Никто не любит вашу компанию.

Курт снова закрыл глаза, сглотнув собравшийся в горле кровавый комок. Вот в чем причина того, что бывший студент уже сам, по доброй воле, искал встреч с ним, напрашивался в попутчики — просто Каспар велел ему не отходить ни на шаг от недогадливого следователя. Какая это была для него удача — инквизитор сам настойчиво приближал к себе соглядатая… Вот почему Бруно завел с ним разговор о новой Конгрегации — пытался доказать самому себе, что избрал верный путь и борется против тех, кто это заслужил… Вот почему он так уговаривал оставить его снаружи, когда завалился конь… быть может, и не случайно… Узнав, что Каспар раскрыт, Бруно решил изыскать способ попасть на доклад к нему. Надо было догадаться обо всем этом, когда выяснилось, что слухи ползут по деревне ноздря в ноздрю с его расследованием…

— Как ты узнал, что… — голос сел, и Курт собрал немалые силы, чтобы договорить: — что Альберт напал на крестьян…

Каспар посмотрел на него с безграничным удивлением, приподняв брови, и вдруг рассмеялся.

— Господи, неужто ты и впрямь до сих пор уверен, что это он?.. Ты же его видел, как тебе могло в голову придти, что этот мальчишка способен завалить двух взрослых мужиков? Стыдно, майстер инквизитор. Кажется, я тебя перехвалил…

— Так это ты…

Каспар склонил голову в издевательском поклоне, бросив взгляд за спину, где все больше разгоралось зарево пожара.

— Само собой. Признайся, ведь ты некоторое время действительно был уверен, что имеешь дело со стригом, а? — пивовар легонько ткнул его кулаком в сломанное ребро, и он задохнулся, невольно схватившись за бок ладонями. — Был?

Курт не ответил, дыша тяжело и с хрипом, глядя на все более темнеющий от дыма потолок и уже ощущая запах горящего дерева и раскаленного камня, доносящийся снизу.

— Был, — сам себе отозвался тот, с интересом наблюдая за его лицом. — Рассказать, как я это сделал?

— Нет… — вяло прошептал он.

Теперь Курт понял это и сам: поскольку никаких следов ремней или чего-то подобного на телах не было, объяснение только одно — все то же знаменитое пиво. Может, Каспар даже не стал тратить своих сил на то, чтобы подчинить себе жертву, а попросту отравил обоих. Спустил кровь на какой-нибудь полянке в лесу и перенес тела ближе к замку…

— Ты… — говорить было все труднее; голова кружилась, и собственный голос отдавался в ней, как в пустом кувшине — гулко, громко. — Ты задумал это… услышав рассказ Шульца?..

— Да… — Каспар склонил набок голову, глядя на него с каким-то новым интересом, и усмехнулся. — Знаешь, я тоже хочу кое-что спросить; когда еще представится такой случай. Меня вот что забавляет: неужели сейчас, когда вот-вот умрешь, тебя действительно интересуют все эти подробности? Зная, что никому никогда не сможешь этого рассказать, что все мои тайны умрут вместе с тобой, ты правда хочешь знать их? Почему? Любопытство? Просто любопытство?.. — он подождал ответа, но Курт молчал, глядя мимо него, в затягивающийся дымом потолок; пожав плечами, Каспар отмахнулся. — Ну да неважно… Что ж, майстер инквизитор, думаю, мне пора. Позвольте забрать мою собственность…

Стрелки он вырвал из ран резко, одним движением, и в уже онемевшем было теле вновь взорвалась пронзительная боль; хрипло вскрикнув, Курт закашлялся, поперхнувшись кровью в горле. Пивовар поднялся, убирая оружие, и огляделся вокруг.

— Как по-твоему, — спросил он скептически, — успеет все прогореть до приезда твоих приятелей? Что-то маловато огня, мне кажется.

Он быстрым шагом двинулся прочь; Курт увидел, как, подойдя к освещенной пламенем лестнице, Каспар легко, будто пустую, опрокинул вниз стоящую у прохода бочку. Та загремела по ступенькам, раскалываясь и разлетаясь крупными щепками, в воздухе запахло смолой, и с лестницы полыхнуло. Отскочив, Каспар тем же быстрым шагом вернулся к Курту, оглянулся.

— Вот теперь похоже на дело, — сообщил он доверительно. — Но не помешало бы еще кое-что.

Он снял со стены факел, помешкал, глядя в пламя, и, распахнув дверь в двух шагах от них, швырнул его внутрь комнаты. Несколько секунд он стоял неподвижно и молча, упираясь ладонями в косяк, а потом вдруг медленно произнес:

— Ты знаешь, сколько народов и племен приносят жертвы огню? Вода — она способна противостоять пламени и почти равна ему по силе, но никто… или почти никто… не приносит жертв, топя их. Наши предки, отправляя своих умерших воинов на плоту по реке, посылали вслед горящие стрелы. И твои братья — уж они-то знают, что делают, когда обращают в пепел мне подобных… — он обернулся, и на его лице заплясали отблески разгорающегося в комнате пожара. — Огонь, майстер инквизитор, это самая мощная сила на земле. В нем есть что-то от бога; может, он и сам бог, снизошедший к нам? Ты никогда не думал об этом?

Курт молчал, глядя на горящую лестницу, на проем двери, откуда уже доносилось потрескивание занимающегося дерева и потянуло дымом; Каспар прошагал к другому факелу и, взяв его в руку, остановился.

— Любой обряд жертвоприношения кажется мне чем-то фальшивым в сравнении с преданием огню, — продолжил он тихо, — все это лживо. Это невидимо, говорят нам, но на самом деле просто ничего нет. А огонь забирает жертву зримо, забирает сам, все до последней косточки, если поддержать его пищей. Он живой, как и положено богу. И он никому не служит, с одинаковой беспощадностью, а может, и милосердием, принимая всех — праведных, грешников, врагов и друзей, человека и бессловесную тварь… Есть ли в этом мире хоть что-то, способное вселить такой ужас, такой трепет и такую любовь, как огонь, майстер инквизитор?

Пинком растворив еще одну дверь, Каспар широким движением бросил факел в комнату и, замерев на пороге, запрокинул голову, прикрыв глаза и глубоко, с наслаждением, вобрав в себя воздух, словно вдохнул какой-то одному ему слышимый аромат.

— «Odor mortis»…[57] Это запах смерти, малыш, — произнес он едва слышно; обернулся, озаряемый пламенем с обеих сторон, и широко раскинул руки, будто желая обнять подрагивающую дымку вокруг себя. — Это запах смерти! — повысил голос Каспар. — Чувствуешь? Смерть не пахнет трупами, брошенными на поле боя, или могилой, не пахнет склепом — вот как пахнет смерть; так же, как жизнь, огнем! В огне был создан мир, в огне погибнет; и разве это не прекрасно? Разве он не прекрасен?..

Курт уперся в пол, попытавшись подняться; ослабевшие руки, склизкие от крови, соскользнули, ободрав кожу с ладоней, и он упал, задыхаясь от боли в сломанном ребре и ранах. Каспар посмотрел на него сверху вниз с улыбкой, медленно приблизился, пронаблюдав за вторым тщетным усилием, и снова присел на корточки рядом.

— Какая ирония судьбы, верно? — спросил он уже другим тоном, все так же улыбаясь. — Твоим первым сожженным будешь ты сам. Зачитать тебе приговор, чтобы все было по правилам?

Курт сморгнул с ресниц слезы, выступившие от напряжения, боли и все ближе подступающего жара; до кинжала в сапоге было раздражающе близко, и он, понимая всю бесполезность того, что делает, извернулся, вцепившись негнущимися пальцами в рукоять. Каспар легко, словно у ребенка, отнял клинок, глядя на Курта с умилением.

— Упрямый звереныш, — одобрил он, вертя корд в пальцах. — Даже жалко. Только надолго ли тебя хватит? Тебе приходилось бывать на исполнении приговора — хоть раз?.. Это зрелище не забудешь, никогда. Привязанные к столбу, скрученные по рукам и ногам — все равно они пытаются отодвинуться, когда огонь подступает. Наверное, это что-то сидящее глубоко в теле, не в разуме, это неподвластно разуму, говорящему, что выхода уже нет. Иногда, если приговоренного держит не цепь, а веревка, она перегорает, и у человека остаются еще силы выбраться из огня; ведь это тоже бессмысленно, их хватают и бросают обратно, полуобгорелых и ослепших…

Курт попытался встать снова, готовый выть от бессилия, приподнялся, упираясь в пол локтем; Каспар мягко толкнул его ладонью в грудь, опрокинув на пол, и улыбнулся опять.

— Вот и ты так же стараешься избежать своей участи, хотя понимаешь, что это бессмысленно, что у тебя ни шанса; понимаешь, а все же делаешь попытку за попыткой, потому что уже чувствуешь его дыхание. И когда я уйду, ты будешь стараться уползти, из последних сил будешь рваться прочь… Ты ведь сегодня уже прикоснулся к пламени, ты знаешь его силу…

Дышать становилось все тяжелее, в голове пульсировало, словно кто-то сжимал мозг в кулаке, время от времени расслабляя пальцы и снова стискивая, а вместо мыслей бился огонь, сжигая остатки самообладания, лишая сил…

— Вообще, — сказал Каспар, оглядываясь на лестницу, с которой в коридор, как едва сдерживаемые привязью псы, рвались темно-алые клубы, обрамленные смоляным чадом, — ты умираешь от потери крови. И если б не то, что тебя ждет, ты умер бы легко. Смерть эта приятна, спокойна и почти незаметна, словно сон. Но дело в том, что огонь доберется до тебя раньше. Ведь ты понимаешь это, мальчик, верно? Понимаешь. Потому и бледнеешь, не только от ран. Потому в твоих глазах я и вижу сейчас столько ужаса — он так явен, что ты не можешь его скрыть. Но… — Каспар помолчал, глядя задумчиво на его кинжал в своих руках, и посмотрел Курту в глаза. — Но я мог бы избавить тебя от таких страданий. Ты мне нравишься, хотя и служишь Конгрегации, и я могу подарить тебе один-единственный удар, который остановит все это раз и навсегда. Тебе надо лишь попросить.

Пульсация в голове смолкла вмиг, зато громко и глухо бухнуло сердце, и Курт замер, вцепившись взглядом в глаза над собой; мгновение длились неподвижность и тишина, а потом он медленно посмотрел на клинок в руках пивовара, и тот приподнял его, рассматривая острие.

— Один удар, — повторил Каспар тихо, — и все. Несколько мгновений боли — и пустота. Или — медленная, мучительная, страшная смерть. Выбирай.

Он молчал, неотрывно глядя на лезвие с отражающимися в нем огненными бликами, и Каспар вздохнул.

— Гордость… Понимаю. Это заслуживает уважения. Поэтому дам тебе еще шанс. Заметь, я более милосерден, чем вы, я даю тебе выбор… — он обернулся на распахнутые двери, озаряющие коридор багровым светом, перевел взгляд вверх и снова посмотрел на Курта. — Когда я уйду, ты будешь уже слишком слаб, чтобы пытаться уползти отсюда. И вскоре огонь из комнат перекинется на балки над тобой, а пламя с лестницы достигнет второй бочки, с маслом, которая стоит вон там. Бочка взорвется, и до тебя долетят горящие капли; они останутся на одежде, вопьются в лицо, глаза… руки… Когда на тебя рухнут горящие балки, ты уже будешь наполовину обгорелым, почти без кожи, ослепший, воющий от боли кусок мяса, но ты все еще будешь жить; удивительно, до чего живуч человек. А ты, как я заметил, вообще крепкий мальчик. Ты будешь жить еще долго… или, точнее, умирать. Неужели гордость стоит всего этого?

Курт закрыл глаза, прерывисто дыша, стиснув зубы, и тихо, чуть слышно самому себе, выдавил:

— Стоит…

Каспар усмехнулся, качнув головой, и вкрадчиво произнес:

— Да неужели?.. Брось; никто ведь не узнает. Здесь никого нет, никто не услышит. Корчась в огне, заходиться криком и кататься по полу, пытаясь сбить пламя, которое сбить нельзя — в конце концов, чем это более достойно, чем просто попросить смерти? Умереть тихо… быстро и почти безболезненно… Просто попроси…

— Нет, — вытолкнул он тихо и увидел, как Каспар пожал плечами, поднимаясь.

— Как знаешь, — произнес тот, оглядываясь на горящую лестницу. — Больше у меня нет времени тебя уговаривать, скоро здесь станет жарко. Здесь… — он демонстративно отер лоб, — уже жарковато, не находишь? Оставляю вас наедине с вашей гордостью, майстер инквизитор. Facite vostro animo volup.[58]

Сердце ударило в грудь, как молот, четко, тяжело, оглушительно; Курт взглянул с ненавистью в удаляющуюся спину и вдруг, для самого себя внезапно, проронил:

— Постой.

Каспар остановился тотчас, но обернулся медленно, неторопливо приблизился, вставши над ним и глядя вопросительно.

— Да? — уточнил он ровно; Курт отвел взгляд, чувствуя, как к щекам приливает кровь. — Я слушаю.

Язык ворочался с трудом — и слабость здесь была ни при чем; он вспомнил, как кусал губы, прижимая связанные руки к пламени факела, как горела кожа, как, казалось, плющились суставы и кости, посмотрел на рвущиеся в коридор с трех сторон насыщенные, яркие клочья огня…

— Добей, — попросил он чуть слышно, не глядя на стоящего над собой человека.

Каспар покачал головой.

— Это приказ, а не просьба.

Курт запнулся, чувствуя себя полным ничтожеством, но снова сказать «нет» сил уже не было; облизнув искусанные сухие губы, он сглотнул снова собравшуюся в горле кровь и уже на пределе слышимости, презирая себя за каждое слово, прошептал:

— Добей. Пожалуйста.

Каспар вздохнул, и он замер, глядя перед собой, в затянутый черным дымом потолок.

— Вот видишь, как просто, — сказал тот тихо и вдруг усмехнулся со злым удовлетворением. — Как просто непреклонный инквизитор становится обычным малодушным, трусливым мальчишкой, молящим своего врага о смерти…

Курт закрыл глаза, ощущая, как по щекам бегут слезы стыда, и желая, чтобы каменный пол провалился под ним; он почувствовал, как носок башмака пошевелил его руку, словно дохлую змею, и насмешливый голос над ним произнес:

— Знаешь, некоторые осужденные умудряются в ночь перед казнью перегрызть себе вены, чтобы избежать сожжения. Еще остается достаточно времени, чтобы узнать, хватит ли у тебя духу хотя бы на это… Прощайте, господин следователь. В некотором смысле, с вами приятно было работать.

Он не слышал удаляющихся шагов — их заглушал грохот собственного сердца, сорвавшегося в бешеный бег, шум крови в ушах, рев пламени, вдруг ставший слышимым отчетливо и близко; Курт застонал, сжав кулаки, зажмурившись, жалея, что нельзя отвернуться от самого себя, убежать от себя прочь. Усмешка Каспара так и осталась в воздухе, горячем и пропахшем смолой и горелым деревом…

Он посмотрел вперед, на все ближе подбирающиеся к бочке с маслом клубы пламени, на распахнутые двери, откуда огненные языки в половину его роста уже выглядывали, как стеснительные девицы, осторожно, по стенке, оценивая, можно ли уже выйти. Первый этаж уже должен был полыхать вовсю; если повезет, перекрытия рухнут прежде, чем до него доберется огонь, и его в самом деле погребет под камнями провалившийся пол…

Курт представил себе, как пивовар выходит во двор замка — насвистывая, помахивая в такт его кинжалом, останавливается, обернувшись на окна, быть может, представляя себе его, лежащего на полу… оплеванного и опозоренного самим же собой…

Он снова попытался подняться, упираясь в пол ладонями, и закричал, уже не сдерживаясь, от боли в обожженной и содранной коже; привстал на локтях, чувствуя, что нет сил ни подняться, ни даже хоть отползти отсюда, и упал лицом вниз, бессильно кусая пыльный рукав. Было уже по-настоящему жарко, уже нагрелся и становился все горячее пол под ним, а воздух, стремящийся в легкие, был почти раскаленным.

— Не хочу… — прошептал он отчаянно, рванулся, но встать снова не смог. — Не хочу… не хочу, не так…

Еще рывок — безуспешно; собрав все силы, Курт уперся локтями в пол, сдвинувшись всего на какую-то ладонь к лестнице, по которой ушел Каспар, и упал, тяжело дыша, понимая, что ему не выбраться. Болели руки, с которых наполовину сползла перевязка, обнажив свезенную о рукава и пол кожу, простреленные бедро и ключица, сломанное ребро, голова, в которой, казалось, крутилась горящая мельница, с каждым оборотом ударяя в виски лопастями; все тело словно стало одной большой раной; уже он не мог понять, где кончается одна боль и начинается другая…

Не хочу, снова подумал он, все еще пытаясь встать, но не сумев приподнять даже головы. Может, и к лучшему, проползла в раскаленном сознании вялая мысль. Может, это уже конец? Может, повезет умереть от потери крови раньше…

— Вот ты где, — вдруг пробился сквозь гудение пламени знакомый голос, и за плечо, переворачивая лицом вверх, взялись ладони. — Черт! — голос осел, а ладони отпрянули.

Он с трудом собрал взгляд на склонившейся над ним фигуре Бруно — с испачканным сажей лицом, с заметным кровоподтеком на щеке и в дымящейся, кое-где еще мокрой, одежде; перед тем, как идти сюда, он явно окатил себя из бочки… Стало быть, здесь не случайно — рассчитывал лезть в огонь, намеренно…

— Что ты… — Курт сам не услышал собственного голоса, повторил: — Что ты тут делаешь…

— Вот и я себя об этом спрашиваю, — отозвался тот, осторожно беря его за локоть выше ожога, и, приподняв, перекинул его руку себе на шею. — Поднимайся.

— Не могу… — прошептал он обессиленно, полулежа на плече бывшего студента; тот рывком поднял его на ноги, почти держа целиком на весу.

— Значит, мы оба здесь сгорим. Двигайся.

Сейчас не хватило сил даже на то, чтобы возразить; Курт честно пытался переставлять ноги, но уже не чувствовал, получается ли это. Судя по тому, что время от времени Бруно подстегивал его не останавливаться, он все же как-то шел.

На первом этаже замка уже царил ад. Бруно тащил его меж горящих стен, и это было все, что он видел — огонь, огонь и только огонь. Курт чувствовал, что рука его сползла под тяжестью тела, и ладонь бывшего студента теперь держит его прямо за рану, поверх сожженной кожи, но он уже выдохся, уже не мог ни о чем думать, и даже боль стала чем-то второстепенным и неважным.

Важное было вокруг — красный хищник терзал стены, вгрызаясь в камни, провожая двух людей тысячей взглядов тысяч своих глав; случалось, одна из них, рявкнув, выбрасывалась вперед, иногда не доставая, иногда прикасаясь и успевая лизнуть горячим языком. Огонь забирает жертву зримо, — отчетливо и ясно звучало в мыслях, ровно, как молитва. Огонь забирает сам. Он живой, как и положено богу. Он никому не служит, с одинаковой беспощадностью и милосердием принимая всех — праведных, грешников, врагов и друзей, человека и бессловесную тварь…

Есть ли в этом мире хоть что-то, способное вселить такой ужас, такой трепет и такую любовь, как огонь?..

Бог, снизошедший на землю…

Породивший ее, он же ее и поглотит, когда придет время…

Можно ли противиться богу…

Мысли остановились, тут же обратившись в пепел; мыслей больше не стало. Чувствуя, как ладонь Бруно скользит по ране, сдирая остатки обгорелой кожи, Курт понял, что ноги перестали держать его, и он падает.

— Не смей! — голос у своего уха он едва расслышал за воем огненного бога-хищника. — Не смей отрубаться! Я тебя не подниму!

Ни одной мысли не появилось в ответ на это, а через мгновение исчез в небытии и он сам.

Глава 11

Смерть пахнет огнем — как и жизнь…

Огнем и пеплом…

Бог, сошедший на землю…

Бессмертный и вездесущий…

Существующий всюду; и в небытии — тоже его владения, где он волен творить, что ему пожелается…

И вырваться из когтей этого хищника уже невозможно…

Он всюду…

Всюду…

Смерть пахнет огнем…

Омерзительный, тошнотворный запах ударил в нос внезапно, словно расколов надвое голову, и пепел мыслей, подхваченный ветром, унесся прочь, освобождая место для мыслей новых. Новой мыслью было — «больно».

— Больно…

Из небытия прорвался собственный голос — тоже будто обгорелый, высохший, сломанный…

— Это хорошо; больно — значит, живой. Не спать, курсант.

Голос был повелительным, и первой привычной реакцией на такую команду было — подчинение.

В глаза ударил свет — яркий, палящий солнечный свет.

Застонав от боли под веками, Курт закрыл глаза, перебирая в постепенно заполняющейся голове то, что успел увидеть: зеленый склон, полный людей, рядом человек с пузырьком темного стекла в руке…

Когда небытие попыталось вернуться, вновь мозг встряхнул непередаваемо мерзостный запах, и тот же голос повторил, громче и настойчивее:

— Не спать, не спать!

На этот раз Курт приподнимал веки медленно, постепенно, оглядываясь сначала сквозь ресницы, и только потом, привыкнув, открыл глаза полностью.

Вокруг было солнце, то самое солнце, которое жгло его всю эту неделю и стремилось теперь закончить начатое. Чуть в отдалении огромным каменным колодцем, полным огня, стоял замок; крыша обвалилась, половина одной стены рухнула, но основная часть все еще была в целости, стойко противясь хищному богу.

Курт полулежал, прислоненный к дереву, у подножия холма на расстеленном влажном полотне, его куртка, рубашка и кусок штанины, порезанные на клочки, валялись чуть в стороне; руки и плечо были перевязаны, голова тоже, ребра охватывала тугая повязка, и сейчас молчаливый человек с запачканными по локоть кровью руками бинтовал бедро. Второй, держа наготове пузырек с той самой мерзостью, что не давала Курту уйти в никуда, смотрел на него с ожиданием.

Потом пришли звуки. Ржание лошадей, крики — кто-то кричал друг на друга, спорил, и если прислушаться, можно было бы разобрать слова, но сейчас это значения не имело. Сейчас самым главным было то, что Курт увидел справа — люди, в седлах и пешие, одинаковые и не похожие друг на друга и ничем не примечательные внешне, при виде которых он впервые понял, наконец, окончательно, что он — жив.

— Вы здесь… — шепотом произнес он, облегченно откинувшись назад. — Вы здесь…

— Да, хотя, кажется, поздновато, — хмыкнул второй, убирая пузырек и кивая на замок. — Тут и без нас аутодафе вышло на славу. Только самому-то зачем туда? Бревнышко не так лежало, поправить решил?

Курт нервно дернул углом рта, отвернувшись, и встретился взглядом с Бруно — тот, хмурый, весь черный от копоти, мокрый, с обгоревшими до короткого ежика волосами, сидел на склоне шагах в двадцати, обхватив руками колени, а позади него ненавязчиво маячили двое.

— Пейте, — перевязывавший его человек, отерев руки, отмерил какую-то мутную жижу из фляги в крохотный серебряный стаканчик, поднес к его губам; Курт послушно выпил, подавляя желание немедленно избавиться от того, что образовалось в желудке. Тот кивнул. — Прекрасно. Не вздумайте засыпать.

— Не обещаю, — едва ворочая языком, возразил он. — Сегодня третьи сутки, как я не сплю…

Лекарь Конгрегации посмотрел на него серьезно, заглянул в глаза, нахмурившись.

— Рискуете не проснуться. Уж постарайтесь.

— Не обещаю, — повторил Курт, чувствуя, как солнце жжет кожу, покрасневшую, будто у вареного рака, и даже сквозь повязки было горячо рукам; голова снова стала тяжелеть, требуя вернуться в небытие. — Послушайте, я… должен сказать вам… вон тот человек…

Поняв, что речь о нем, бывший студент подобрался, глядя в его сторону настороженно и мрачно, привстал, и двое позади него синхронно положили руки ему на плечи, усадив на место.

— Его зовут Бруно Хоффмайер, — чувствуя, что беспамятство возвращается, Курт старался говорить быстро, но губы слушались плохо. — Ему я обязан жизнью…

— Мы это учтем, — кивнул второй; лекарь поднял руку, призывая к тишине:

— Не разговаривайте и не тратьте сил.

— Не перебивайте, — закрывая глаза, оборвал он. — У меня нет к нему претензий. Слышите? Запомните это: у меня нет к нему претензий.

— А должны быть?

— И еще… Кто бы ни пришел за ним, не отдавайте…

— «Не отдавайте» — это в каком смысле? — уточнил второй. — Ты его стянул у кого-то, что ли?

— Вроде того, — вяло улыбнулся Курт, всеми силами отгоняя сон; сейчас, когда стало ясно, что все миновало, когда понял, что — в безопасности, сознание настойчиво требовало разрешения погаснуть. — И я должен сказать ему пару слов…

— Вы должны…

— Я должен сказать ему пару слов, — повторил он настойчиво. — Прямо сейчас… прошу вас…

По резкому шуршанию рукава Курт понял, что второй махнул двоим охраняющим рукой; с усилием разлепив веки, он посмотрел на то, как Бруно остановился напротив, глядя на него с прежней враждебностью, и коротко попросил:

— Не делай глупостей. Ради твоего же блага.

Тот нахмурился, глядя молча и вопросительно, и Курт пояснил, уже почти не владея голосом:

— Не молчи. И не ври.

— Ах, вот как… Спасибо, — зло отозвался Бруно; он перебил, уже сползая в темноту, уже почти неслышно:

— Дурак…

— Уведите, — тихо бросил голос рядом, и он заставил себя собраться, чтобы сказать главное, понимая вместе с тем, что в этом нет никакого смысла:

— Последнее… Местный пивовар, Каспар…

— Подозреваемый — он?

— Да, — выдохнул Курт последним усилием и позволил темноте увлечь себя.

Темнота подступила с готовностью, приняв в плотные, крепкие объятья; сколько довелось пребывать в них, Курт не знал — время остановилось, вместе с тем растянувшись в вечность, и в этой вечности и темной пустоте медленно, искра за искрой, вновь стало разгораться пламя, подступая к нему со всех сторон и, кажется, изнутри него самого. Он рвался, пытаясь встать, уйти, выбраться из сжигающего его жара, но не было сил; а когда, наконец, он сумел приподнять голову, увидел каменные стены и услышал свой крик боли и отчаяния — ничего не было, понял Курт отчетливо, не было Бруно, вдруг явившегося для его спасения, не было зеленого холма, братьев Конгрегации, пришедших за ним, все это было просто бредом, последним усилием умирающего сознания отгородиться от реальности. А реальность была проста и ужасна: он — среди огня, на раскаленном полу замка, один, беспомощный, умирающий…

— Не хочу… — собственный шепот казался криком, горло сжималось, опаленное и высохшее, будто пустынный колодец; он снова рвался подняться, но словно чьи-то невидимые руки удерживали, не позволяя встать.

Хуже всего было то, что временами казалось, будто тело освежает вода, и даже кто-то подносит к губам наполненную водой чашу — огромную, сверкающую, похожую на Грааль из старой книги в библиотеке академии; и он пил — понимая, что это лишь видение, что ничего нет, пил, жадно припадая к ободу чаши, такому же раскаленному, как и все вокруг, глотая кипящую воду. «Ослепший, воющий от боли кусок мяса» — звучал в голове голос Каспара, когда, озираясь, Курт не видел уже ни камня стен, ни языков пламени, ни себя — ничего, лишь тьму, сжигающую каждую частицу тела.

Потом были голоса — не то ангелов, не то демонов, пришедших по его душу. «Как он?», — справлялся один. «Умирает», — отвечал другой. «Когда же, когда, наконец?», — спрашивал он сам, почти не слыша себя и вместе с тем оглушая себя собственным криком; когда же…

Голоса уходили и возвращались, и раз за разом невидимый кто-то говорил, что он умирает, а смерть все не шла. Огонь терзал, красный бог-хищник терзал тело на клочья, а оно все жило и не хотело расставаться с этой жизнью; и голос Каспара, насмешливый, снова звучал рядом — «удивительно, до чего живуч человек»…

И снова — «как он?» — «умирает»…

Огонь.

Боль.

Сверкающая чаша, наполненная обжигающе горячей водой.

«Опалены десница и шуйца, — диктовал чей-то размеренный голос, — сокрушены ребра числом два, кожа главы рассечена, двоякое уязвление в мякоть бедра и кость подраменную, по видимости, железными стрелами»…

«В общем, дрючком пропертый», — смеялся кто-то в ответ, и первый голос гремел возмущением:

«Пиши, как принято, брат, и постыдись потешаться над умирающим!»; второй голос смущался, затихал, удаляясь, и он ждал, когда те двое закончат составлять отчет о его теле, чтобы, наконец, оставить его на земле и извлечь из него измученную душу. Но голоса смолкали, уходили, а он оставался здесь — среди огня, боли и безысходности.

И еще раз — «как он?» — «умирает»…

Огонь.

Боль.

Сверкающая чаша…

«Как он?»…

Голос — тихий, обреченный:

«Я сделал, что мог. Все теперь зависит от него, а он не хочет, не стремится жить. Он сдался»…

Он сдался…

Как просто инквизитор становится малодушным трусом, молящим о смерти…

Он сдался…

Огненного искушения, для испытания вам посылаемого, не чуждайтесь…

Поле, полное росы и огня, под восходящим солнцем…

«Как он?»…

Он сдался…

Снова…

Он снова сдался, и мерзкая усмешка врага почти осязаема, как плевок в лицо; «трус, молящий о смерти»…

Он не имеет права сдаваться. Однажды запятнав малодушием себя самого и все то, чему клялся служить беспреклонно, сделать это еще раз — просто не имеет права. Чьи бы это ни были голоса, ангельские или дьявольские, они не должны оказаться правыми. Пусть смысла в этом и нет, а из этого огня он должен попытаться вырваться.

Вокруг по-прежнему тьма — все та же, горячая, жгучая, пьющая последние силы; и пусть лишь кажется, что он пытается подняться снова, пусть это лишь бред, пусть видение, пусть на самом деле он все так же прижат к раскаленному камню огнем и смертью — но смерть эту следователь Конгрегации не может, не должен встретить с покорностью и мольбой. С боем — и только так. С дракой, безнадежной, но яростной…

«Как он?»; и тишина в ответ…

Licet omnes in me terrores impendeant, succurram atque subibo…[59]

Огонь.

Боль.

«Боль? — хорошо, боль — значит, живешь»…

«Удивительно, до чего живуч человек»…

Встретить смерть с боем…

«Упрямый звереныш»…

Пес Господень…

«Как он?»; и в ответ молчание…

Огонь.

Боль.

Сверкающая чаша…

«Пей»…

Не вода — горечь…

Transeat a me calix iste…[60]

«Пей, пей»…

Sunt molles in calamitate mortalium animi…[61]

Transeat a me…

Нет. Больше никакой мольбы. Чаша горечи… Пусть так.

Calicem salutis accipiam et nomen Domini invocabo…[62]

Bibite ex hoc omnes, hic est enim sanguis meus…[63]

«Пей»…

Последний глоток.

«Ну, вот. Теперь спи. Можно».

Тьма.

Пустота.

Ничто.

***

Тишина.

Тишина была такой совершенной, что ненадолго даже стало больно ушам. А затем в тишине пророс звук, которого сразу было и не узнать, лишь спустя долгое, немыслимо долгое время Курт понял, что слышит пение птиц.

Пели птицы…

А потом возвратилась боль. Но теперь это было не жгущее уничтожающее пламя, а простая, обыкновенная, привычная боль в мышцах, в коже; сейчас ощущалось, что руки ноют, в ключице и ребре ломит, а в простреленном бедре саднит…

Курт открыл глаза и увидел над собой каменный потолок. Снова.

Он рванулся встать, снова не сумел и застонал от боли, упавши затылком — но не на камень пола, а на что-то мягкое.

Сердце остановилось на миг и понеслось снова, неистово разгоняя кровь.

Справа и слева от себя он более не видел стен коридора. Он лежал в знакомой до щемящей тоски келье лазарета академии святого Макария.

Этого не могло быть… или могло?

Стало быть, не померещилось все это — солнце, зеленый склон, знакомый сумрачный юмор следователя Конгрегации, прибывшего по его просьбе, наставления лекаря — «не спать»… Значит, привиделось, напротив, все остальное — пламя, полыхающее в нем, чаша, голоса… Значит…

Все верно, удивляясь ясности мыслей, понял Курт с облегчением. Голос лекаря у своей постели он и слышал; лекаря и еще кого-то, кто справлялся о его самочувствии. Лекарь поил его водой, которая в бреду и горячке казалась ему кипящей. И, похоже, дал снотворного, когда выяснилось, что ему стало лучше — та самая чаша горечи, которая ему пригрезилась. Все просто.

Кто-то притронулся к плечу; Курт вздрогнул, обернувшись, и некоторое время безмолвно глядел на парня лет шестнадцати в такой же знакомой, как и эти стены, простой рубашке — в такой он сам проходил много лет. За его спиной была измятая постель соседней кровати; стало быть, оставили здесь курсанта — нести дежурство у ложа больного. Значит, его жизнь вне опасности — иначе подле него безотлучно был бы сам лекарь…

— Как вы себя чувствуете?

В голосе курсанта был трепет, во взгляде — восхищение. Он видел следователя, пострадавшего в праведной борьбе с врагами Церкви; он и сам в его годы так же смотрел бы, пытаясь вообразить, через что прошел этот человек, на котором бинтов больше, чем собственной кожи…

Через что прошел…

Через ад; по крайней мере — через чистилище…

— Дай воды.

Голос был хриплым, и в горле отдавался болью. Курсант метнулся к столу, вернулся с наполненным стаканом; опираясь спиной о его плечо, Курт выпил все до капли, едва не захлебываясь, думая о том, что ничего вкуснее никогда в жизни не пил — по сравнению с этой водой знаменитое пиво Каспара было болотной тиной…

При воспоминании о пивоваре и своем позоре стало дурно; откинувшись снова на подушку, он прикрыл глаза, переводя дыхание, чтобы успокоиться, и почувствовал, как ладонь курсанта снова коснулась плеча — осторожно, ненавязчиво.

— Вы в порядке? Я должен отойти, позвать лекаря, мне сказали, если очнетесь…

— Я знаю, — не открывая глаз, отозвался он. — Иди. Я в норме.

Поспешные шаги, стараясь слышаться негромко, прозвучали к двери, а уже по коридору курсант, судя по топоту, побежал. Курт улыбнулся, снова открыв глаза и глядя в стену напротив, где замер светлый косой прямоугольник солнца, втиснутого в раму распахнутого окна; улыбка, однако, тут же пропала. Недолго осталось, прежде чем этот мальчишка поймет, что такое работа следователя на самом деле. Хотя, может, и нет. Может, это будущий лекарь, потому и здесь. С другой стороны, именно в этом случае он и составит о работе инквизитора самое верное представление; когда он перевяжет с десяток таких Куртов, да потеряет столько же, а то и больше, вместо восхищения в его глазах поселится усталая жалость…

Уже неторопливо, осторожно Курт приподнял голову, осматривая себя. Руки были забинтованы от локтей до пальцев, ребра все еще перетянуты, однако повязку с головы уже сняли, и тошноты он больше не ощущал. Значит… сколько он был без сознания? Не меньше двух суток, раньше разбитая голова не заживет, уж это он знал по опыту. Простреленные бедро и ключица тоже были перевязаны, но уже не стягивающей повязкой, а в пару оборотов, чтобы просто прикрыть раны. Стало быть, в горячке он провалялся дня три, а то и четыре…

Шаги по коридору — гулкие, явственные — дали понять, что лекарь идет не один, и когда вместе с ним вошел седой священник, он приподнялся с усилием, улыбнувшись.

— Лежи, лежи! — строго прикрикнул тот, и Курт улегся, с готовностью откликнувшись:

— Слушаюсь, отец Бенедикт.

Курсант остался за порогом — Курт видел в закрывающуюся дверь его любопытствующую физиономию; ректор академии, он же духовник выпускника номер тысяча двадцать один, присел рядом с больным, лекарь деловито занялся осмотром. Эскулап был прежний, все тот же, что, бывало, врачевал спину курсанта Гессе после воспитательных бесед во дворе академии, вправлял вывихи и заживлял ссадины после дружеского общения с сокурсниками…

— Как будто ничего и не было, — невольно произнес он, и наставник тяжко вздохнул.

— Каким ты был, мальчик мой, таким и остался… Без неприятностей — никуда.

— Я ни в чем… — привычно начал Курт и осекся, помрачнев; духовник посмотрел на него пристально, помедлил, ожидая продолжения, не дождался и вздохнул.

— Жара нет, — сообщил лекарь и, заглянув Курту в лицо, поинтересовался: — Ну, Гессе, как себя чувствуешь?

— Мерзко, — ответил он почти шепотом; тот похлопал его по локтю:

— О твоем душевном благополучии будет заботиться отец Бенедикт. А я хочу знать, в каком ты состоянии телесно.

— Слабость, — нехотя отрапортовал он; былая радость от пребывания в родных стенах улетучилась, и взгляд духовника теперь казался изничтожающим. — Головокружения нет. Раны на голове не ощущаю. Бедро, ключица и руки болят… — Курт подумал и добавил: — Хочу есть.

— Это хорошо, — кивнул тот, но лицо было недовольным; встретившись с наставником глазами, лекарь вздохнул. — Тогда я пойду. Скажу, что очнулся и в себе.

Проводив эскулапа взглядом до двери, Курт настороженно посмотрел на невеселого духовника и опасливо спросил:

— В чем дело? Я что-то не то сказал?

— Нет, — улыбнулся отец Бенедикт и тут же посерьезнел. — Ты ведь понимаешь, что такие гости, как ты в своем состоянии — нетрадиционны, так скажем, для стен святого Макария?

— Почему я тут? Кто так решил?

— Братья из Штутгарта. Был бы у тебя иной дом, ты очнулся бы там, а так… Что — недоволен?

— Что вы, отец Бенедикт, — невольно он улыбнулся снова. — Это лучшее лекарство. Но что происходит, почему…

Он запнулся, закрыв глаза, и сжал зубы. Господи, ну конечно! После того, что он сотворил в Таннендорфе, около его одра должна увиваться стая голодных до информации светских и церковных служителей. Им-то и намеревался лекарь сообщить о состоянии больного. И вполне понятно, что служителям академии неприятен тот факт, что их курсанта, пусть и бывшего, собираются…

Ему стало холодно.

— Я… — Курт посмотрел на наставника, помедлил и договорил с усилием: — Я под следствием?

— Пока нет. — Духовник помолчал, давая ему переварить это «пока», и продолжил: — Здесь постоянно дежурит солдат герцогского человека. Как только ты очнешься… а именно — сейчас… он поедет в…

— Таннендорф, — подсказал он обреченно, незряче глядя в стену.

— В Таннендорф. Сейчас там ведут дознание комиссар от обер-инквизитора Штутгарта и герцогский человек; оба ждут, когда с тобой можно будет поговорить. Я не имею права в их отсутствие ни о чем тебя спрашивать…

— И мне отказано в исповеди, — уже шепотом договорил Курт и посмотрел наставнику в лицо. — Верно?

— К сожалению. А она необходима тебе именно сейчас?

Курт ответил не сразу. Он спрашивал не поэтому. Просто теперь стало ясно — он еще не арестован, ему пока ничего не предъявлено, однако сейчас он, что называется, «под подозрением». Следователь, наделавший столько шуму, не может говорить ни с кем о том, что произошло, пока его не допросят, и не имеет права исповедаться, чтобы тайной исповеди не стала важная информация.

Нужна ли ему исповедь…

Курт вспомнил свое почти молящее «добей», чувствуя, как щеки заливает краска, и краснея еще больше оттого, что это видит наставник, все так же шепотом ответил:

— Боюсь, да…

Тот вздохнул, смягчив взгляд, и осторожно накрыл его руку сухой морщинистой ладонью.

— Я только об одном могу и… хочу спросить, это не нарушит правил, — сказал он мягко, — и ты просто ответишь, да или нет. Я знаю, что ты не солжешь мне. Ты совершил что-то, чем мог бы… заняться человек герцога или Конгрегации?

— Нет! — невольно привстав, тут же отозвался Курт. — Ничего! Я…

— Тогда, — перебил наставник, — не унывай. Все будет хорошо.

— Я ничего не сделал…

— Верю. Успокойся. Выздоравливай, и чем скорее ты придешь в себя, чтобы ответить на все их вопросы, тем скорее все это закончится; посему не волнуйся, ешь, спи и набирайся сил. Два-три дня у тебя на это есть. Можешь скоротать время за молитвой, — улыбнулся духовник. — Поблагодари нашего лекаря, Бога и свой крепкий организм за то, что остался в живых. Мы уже начали готовиться к погребению, ожидая твоей смерти со дня на день; пока еще ты кричал и бредил, мы надеялись, но когда ты перестал даже принимать воду… Лекарь сказал…

Курт вздохнул.

— Что я сдался. Знаю. Я слышал.

— Правда? — задумчиво переспросил наставник. — Вот как… Стало быть, он был прав, отгоняя меня с подобными разговорами от твоей постели…

— Постойте-ка, отец, — вдруг полностью осознав его слова, спохватился Курт, — вы сказали «со дня на день»? Сколько же я был… вот так?

Тот пожал плечами.

— Ну… если б ты пробыл в беспамятстве до завтрашнего утра, была бы ровно неделя. Ты был очень плох; считай, что родился второй раз.

— Третий, — возразил он и улыбнулся. — Второй раз это было десять лет назад, здесь же.

Наставник молча улыбнулся в ответ, ничего не сказав. Слова о собственном обращении напомнили ему вдруг о Бруно; чуть приподнявшись, Курт поймал взгляд духовника.

— Скажите, а человек, который был со мной у замка…

— Он здесь, — кивнул тот назад и вниз. — В карцере. Следователь из Штутгарта передал нам твою просьбу — взять его под защиту. Поскольку это было фактически просьбой умирающего… Как ты понимаешь, я не могу рассказывать тебе деталей…

— Понимаю. Как он?

— Спрашивает о тебе — по пять раз на дню. У меня чувство, что его совести есть о чем беспокоиться в этом отношении. Просил увидеться, но…

Курт понимающе кивнул, вздохнув. Разумеется, до того, как их обоих допросят, им не дадут перемолвиться ни словом. Да и после этого… если его, Курта, обвинят…

Он закрыл глаза, проведя перевязанной ладонью по лицу, и почувствовал, как рука наставника чуть сжалась на его локте.

— Тебе плохо? Я тебя утомил…

— Нет, — ответил Курт глухо, не открывая глаз. — Я просто хотел сказать — что бы кто ни говорил, чем бы все ни кончилось… Верьте вы мне: я ничего не сделал.

— Я ведь сказал, что верю. — Наставник поднялся, и он открыл глаза, глядя в усталое лицо. — Сейчас тебе принесут поесть, а потом — спи. Не тревожься. Я тебя в обиду не дам.

— Спасибо, — уже в спину прошептал Курт тихо, снова опуская веки.

Почти сразу же после ухода духовника пришел лекарь, собственноручно напоил бульоном, после которого Курт уснул — без снов и до вечера. Лекарь осмотрел его вторично и пораженно покачал головой — когда прошла горячка, организм взялся за восстановление на удивление споро, и на следующий день Курт уже смог есть сидя, даже делая попытки подняться с постели. Невзирая на уговоры эскулапа, он все же встал на второй день и дошел до окна, глядя на знакомый двор с тоской и думая о том, что произойдет, когда сюда приедут те, кто будет решать его судьбу. Не случилось бы так, что его выхаживали для того, чего удалось избежать десятилетие назад…

Он не продумывал свои ответы на будущие вопросы; уж кто-кто, а эти люди знают, как звучат заготовленные фразы, и это не будет способствовать доверию. Курт спал, ел, снова спал — вовсе без снов; но однажды вновь привиделись полыхающие стены, и на его крик примчался курсант, который и в самом деле оказался учеником лекаря. Выпив какую-то дрянь, присоветанную полусонным эскулапом, он снова провалился в блаженную пустоту без видений.

Горящий коридор замка снился потом еще не раз, и в конце концов медик академии заявил, что снотворного больше давать не станет, чтобы мозг научился бороться с кошмарами сам. Обучение мозга этой премудрости проходило довольно безуспешно; видения повторялись с незавидной регулярностью, а когда, проснувшись, Курт обнаружил на столе у стены горящую свечу, ощутил, как к кровати его прижимает невидимая сила, не давая ни пошевелиться, ни вдохнуть как следует воздуха. С невероятным усилием он заставил себя подняться и приблизиться к крохотному трепещущему язычку пламени. Затушить свечу, как когда-то, просто сжав фитилек пальцами, он не смог — все казалось, что, стоит ему протянуть руку, и она вспыхнет; наклониться и задуть ее Курт тоже не сумел — в воображении рисовалось, как в один миг вспыхивают волосы, и огонь охватывает его… Оттого, что он сам понимал всю глупость своих страхов, было лишь хуже; он все понимал, но ничего с собой поделать не мог, а заснуть снова при горящей свече казалось чем-то невероятным. В конце концов, взяв оставленный для него кувшин с водой, Курт просто вылил половину на освещающую комнату огненную бабочку и лишь после этого снова лег.

Утром лекарь посмотрел на дело его рук, покосился в его сторону, но спрашивать ничего не стал, и Курт был ему за это благодарен.

Наконец, однажды утром, когда чередование еды, сна и смотрения в окно стало уже донимать, во двор с грохотом копыт по каменным плитам ворвались всадники; они въехали единой толпой, при этом парадоксальным образом умудряясь держаться порознь — люди в одинаковых солдатских куртках во главе с надменным кряжистым воином и — легко узнаваемые братья Конгрегации. Глядя на них, Курт в очередной раз подумал о том, что почему-то все, чья служба исчисляется стажем больше полугода, постепенно начинают склоняться к черному цвету в одежде; курсанты шутили, что это траур по сожженным еретикам…

Отвернувшись от окна, он уселся на постели, глядя на то, как подрагивают сложенные на коленях руки. Хуже всего было то, что Курт наизусть помнил наставление по ведению допроса, и в нем нашлось по крайней мере четыре пункта, в соответствии с которыми его можно было бы… спрашивать несколько настойчивее. Он почти не сомневался в том, что оба прибывших на дознание поверят в его честность; однако же оставалась угроза обвинения в нерадивости, в некомпетентности, в недобросовестном отношении к делу и преступной небрежности, что тоже может иметь серьезные последствия…

Когда лекарь, явившийся сделать перевязку, хмуро сообщил, что его желают навестить для беседы, как только он будет в силах выдержать долгий разговор, Курт решительно поднялся.

— Я вполне могу отчитаться как положено, — сказал он тихо, чувствуя, что голос начинает подрагивать. — Если мне принесут одежду, я в состоянии явиться для допроса сам. Сегодня же.

— Это не допрос, — начал лекарь, и он перебил:

— Да бросьте. Я все понимаю.

Тот лишь покачал головой и вышел. Он вернулся спустя полчаса; если Курт готов, сказал он со вздохом, то его ожидают через час в ректорской зале. Он поморщился. Полутемный зал, с двумя вытянутыми крохотными окошками под потолком, сам огромный, с высокими сводами, в дни особых церемоний освещаемый сотнями свечей; для того, чтобы допрашиваемый почувствовал себя маленьким камешком, случайно попавшим под ногу, лучшего помещения в академии не найти. Разве, кроме подвала… Но Курт от души надеялся, что до этого не дойдет.

За ним явились двое — солдат и служитель Конгрегации; оба косились друг на друга с неприкрытой неприязнью, оба обращались с Куртом подчеркнуто равнодушно, не выказывая ни расположения, ни пренебрежения, однако, когда солдат позволил себе подтолкнуть его к двери, брат подследственного во Христе аккуратно взял стража двумя пальцами за ворот, приблизив его к себе глаза в глаза, и посоветовал не распускать немытые лапы во избежание их экстренной ампутации. Солдат попытался возмутиться, но встретился с собеседником взглядом и умолк.

Курсантов из коридоров разогнали, и никто не видел, как он в эскорте своих сопровождающих прошел к закрытым дверям залы — той самой, где когда-то была церемония присяги и получения Печати. В отдалении, прислонившись к стене и сложив на груди руки, рассматривал носки своих сапог тот самый следователь, который приводил его в сознание у догорающего замка; в отличие от конвоира, тот поприветствовал Курта кивком, отчего на душе стало чуть легче. Когда он так же привалился к стене, ожидая, дверь приоткрылась, донесся шепот, и следователь скрылся в зале.

Ждать пришлось долго — не меньше получаса, и Курт призадумался над тем, был ли в этом некий расчет — заставить его ждать, чтобы известись морально, а может, и физически, либо же просто допрос кого-то другого затянулся непредвиденно долго. Продолжительное стояние вскоре сказалось: стала подступать слабость, в ребре начало мелко зудеть, а простреленное бедро задергало. Курт перенес вес на здоровую ногу, стараясь не показать усталости, однако чувствовал, что приставленный от Конгрегации начинает коситься на его медленно бледнеющие щеки. Когда тот сделал шаг к нему, уже открыв рот для вопроса, дверь распахнулась, и в коридор, вскинув голову и демонстративно держа руки за спиной, вышагал Бруно; на лице застыли нескрываемое раздражение и злость. Увидев Курта, он остановился, глядя на конвоиров по обе стороны от него, и вышедший сразу за ним следователь легким толчком в плечо направил его дальше по коридору.

В залу его пригласили спустя минуту. Идя к двери, Курт уже начал жалеть, что не воспользовался советом лекаря и не потребовал проведения беседы в келье лазарета; сейчас, после почти трех четвертей часа у этой стены, хотелось лечь и уснуть, но никак не стоять перед кем-то еще неизвестно сколько, отчитываясь в своих ошибках. В ребре стойко обосновалась ломота, а при слишком глубоком вдохе пережимало легкое, и в залу, как ни старался держаться ровно, он вошел, прихрамывая.

После освещенного коридора к полумраку залы глаза привыкли не сразу; прикрыв за собой дверь, Курт замедлил шаг, пытаясь не припадать на все сильнее ноющую ногу и идя медленно, чтобы не споткнуться. У самой дальней стены установили стол, за которым восседала тройка; от полного соответствия всему тому, что преподавалось еще так недавно, стало не по себе…

В центре сидел наставник; свет, согласно всем правилам допроса, был подобран таким образом, что Курт не видел лиц — только фигуры, но духовника он узнал. Фигура справа — коренастая, прямая — принадлежала герцогскому человеку, которого сегодня он видел во дворе, слева, опираясь о сложенные на столе руки, сидел откомандированный от Конгрегации. Подойдя, Курт остановился в пяти шагах от стола, заложив за спину руки, чтобы никто не видел, как они дрожат.

— Нам известно, — без предисловий заговорил уполномоченный от обер-инквизитора, — что вы еще не полностью оправились от ран. Если вам тяжело стоять…

— Нет, — отозвался Курт, не дослушав. — Я в состоянии соблюсти протокол и готов отвечать.

— И все же, — вмешался наставник, — если почувствуешь себя плохо, ты вправе потребовать прекращения… этой беседы. Запомни это.

— Не подсказывайте вашему подопечному, как уйти от ответа, — хмуро заметил герцогский посланец; он выпрямился.

— Я не собираюсь уходить от ответа, лгать или утаивать что-либо. У меня нет на это причин… — Курт замялся, не зная, как обратиться к нему, и наставник подсказал:

— Старший надзиратель стражи безопасности земель его сиятельства герцога Вильгельма фон Ауэ цу Вюртемберга, Густав Шахт. И комиссар от обер-инквизитора Штутгарта Йозеф Хофен.

Курт осторожно, пытаясь сделать это незаметно, перенес вес на левую ногу и медленно склонил голову в сторону каждого из названных, постаравшись, чтобы это движение не выглядело излишне смиренным, но и не походило на простой кивок.

— Хорошо, что вы так настроены, — усмехнулся надзиратель безопасности. — Тогда извольте отвечать, майстер Гессе. Начнем.

Допрос велся с двух сторон, чередуя вопросы мирского порядка с потусторонними; Курт отвечал подробно, и на те, и на другие, рассказывая все до мелочей. Сколько это продолжалось, он сказать не мог, только чувствовал, что слабость возвращается, что снова начинает кружиться голова, а на раненую ногу почти невозможно опереться; кто задает тот или иной вопрос, он вскоре перестал различать — под макушкой тонко звенело, полумрак залы начал сгущаться, становясь пеленой в глазах, а голоса были похожи один на другой…

— Вы скверно выглядите, — сказал вдруг комиссар Штутгарта, когда Курту начало казаться, что это будет продолжаться бесконечно. — Может, мы прервемся?

— Не выгораживайте своего щенка, — возмутился герцогский посланник, и отец Бенедикт ощутимо ткнул его кулаком в бок:

— Выбирайте выражения, сын мой, это вам не один из ваших солдафонов.

— Прошу прощения, — иронически поклонился тот. — Но мне бы хотелось закончить все сразу.

— Мне тоже, — чувствуя, что говорить становится все труднее, вмешался Курт. — Перерыва не надо.

— Хорошо, — кивнул комиссар. — Еще вопрос: два письма, написанные подозреваемым, и составляемые вами отчеты в процессе ведения дела — где это все?

— Осталось в замке, — тихо ответил он, глядя в пол.

— То есть, сгорело, — уточнил Шахт с издевкой; комиссар покосился на него, но ничего не сказал.

— Да. Все было в моей дорожной сумке, и когда все началось, я… — Курт запнулся, понимая, как это звучит. — Я просто… было не до того…

— Хорошенькое у вас в Конгрегации отношение к делу — ему было не до вещественных доказательств!

— Помолчите-ка, смотритель беззаботности, — отмахнулся от него комиссар. — Вы уверены, что все это именно сгорело, а не попало в руки подозреваемого?

Курт ответил не сразу; ничего не стоило сказать «да», но язык не повернулся…

— Нет, — наконец, ответил он чуть слышно; главный надзиратель снова усмехнулся:

— И сейчас он занят увлекательным чтением…

— Да замолчите вы, если нечего сказать по делу, — оборвал его наставник.

— И еще… — чувствуя, что бледнеет, подал голос Курт, по-прежнему глядя в пол; помолчал, собираясь с духом, и договорил: — Там было Евангелие…

Комиссар тяжко вздохнул, и он опустил голову еще ниже. Судя по всему, на благополучное разрешение дела надеяться не приходилось.

— Ergo, — подытожил тот, — результат таков: пропали записи дела, вещественные доказательства с возможными образцами почерка подозреваемого и… книга. Так?

— Да.

Камни пола чуть съехали перед глазами в сторону, и Курт пошатнулся, с трудом восстановив равновесие; наставник приподнялся.

— Тебе нехорошо, и…

— Я в порядке, — возразил он негромко, чувствуя, что в теле снова разгорается жар; но прерывать происходящее Курт не желал — он сомневался, что на следующий допрос явится с той же решимостью. Это надо было закончить раз и навсегда — услышать свой приговор, каким бы он ни был, он хотел как можно скорее, чтобы не мучиться безвестностью.

— Тогда продолжим, — полувопросительно произнес комиссар, и Курт кивнул.

— У меня следующий вопрос, — заговорил Шахт несколько задумчиво, — вы говорили, помнится, что один из крестьян так вам и сказал: Каспар колдует. Может, я чего-то не понимаю, но для инквизитора, кажется, довольно странно после таких слов пойти к нему в гости, чтобы просто выпить пивка.

— Он не имел в виду реальное колдовство, — Курт смотрел туда, где должны были быть глаза сидящего перед ним; лица расплывались и виделись просто как светлые пятна. Еще немного — и я упаду, подумал он обреченно. — Это просто было сказано… Он сказал «колдует со своим пивом». Это просто выражение…

— Лет тридцать назад, помнится, за такие выражения брали за шкирку — и в подвал, — оборвал его надзиратель безопасности. — Причем обоих.

Ответить Курт не успел — заговорил комиссар.

— Вот поэтому я — уполномоченный от обер-инквизитора, а вы, извиняюсь, ловите своих крестьян, которые у вас, я слышал, разбежались, и не лезьте туда, где ничего не смыслите, — сообщил он холодно. — У вас все?

— Вы зато, я посмотрю, хорошо смыслите в своих делах — у вас малефики баронов жгут, а вы ушами хлопаете. И это, кстати, еще не доказано, кто запалил замок, может, ваш этот юный гений о светильник споткнулся.

— Вы хотите предъявить обвинение, сын мой? — вмешался наставник. — У вас есть причины для этого? Доказательства? Если нет — не смейте оскорблять действующего следователя Конгрегации.

— Подайте на меня в суд, — фыркнул тот; отец Бенедикт улыбнулся.

— Думаете, не найду, за что? Если вы так соскучились по старым временам, я могу устроить вам в оные времена персональное путешествие. У вас еще есть вопросы?

— Нет, — буркнул смотритель безопасности земель и замолчал.

— Последнее, — спустя минуту тягостной тишины, сказал комиссар. — Вопрос мой таков. Как вы сами оцениваете все, что произошло?

Итак, обвиняемому дали последнее слово. Значит, все совсем плохо. Что тут можно было сказать? Что он просто нарвался на слишком сложное для него дело? Что противник оказался сильнее во всех смыслах? Опытнее? Что такое могло приключиться даже с видавшим виды следователем?..

Оправдываться? Просить снисхождения?.. Снова?..

— Я завалил дело, — не глядя ни на кого, тихо ответил Курт, опустив голову и стараясь не упасть. — Я потерял свидетелей. Упустил подозреваемого. Возможно, передал в руки преступников материалы дознания и…

— Нанес материальный ущерб, — подсказал Шахт; он кивнул:

— Возможно, я это спровоцировал. В моих действиях не было умысла. И я старался исполнить работу как должно. Больше мне сказать нечего.

Ответа на свои слова, если он и был, Курт не услышал: силуэты трех людей перед ним резко поплыли в сторону, и вновь к нему вернулся мрак.

На этот раз мрак был без снов, кошмаров, видений, без огня, без страха, и только невыносимо болели ладони и раненая нога; от этой боли он и очнулся — снова в келье лазарета. Лекарь был рядом — мыл руки; судя по валяющимся на полу бинтам, перевязку он только что закончил.

— Опамятовался? — недовольно проворчал он. — Гессе, ты когда-нибудь повзрослеешь? Что это за выходки? Сколько раз я тебя зашивать должен?

Курт не ответил, лежа с закрытыми глазами и прислушиваясь к себе. То ли он устал бояться, то ли просто устал, но при мысли о тех людях, что сейчас, сидя в полутемной зале, решают, что с ним делать, он никаких чувств не испытал. Невзирая на недавнее беспамятство, он вскоре уснул, а проснулся уже поздним утром.

Лекарь, сделав перевязку, осмотрел его — тщательно и придирчиво — и решительно сказал:

— Словом, так, Гессе. С постели сегодня не вставать. Попытаешься делать глупости — ты меня знаешь, привяжу к кровати.

Он улыбнулся — благодарно и невесело, вздохнул.

— Боюсь, меня с этой постели сегодня поднимут.

— Зачем бы это? — пожал плечами лекарь, косясь на него с усмешкой. — Следователю Конгрегации нужен покой, посему эти горе-вояки после окончания составления протокола отсюда уезжают, дабы не нарушать мирного течения дней в нашей академии.

Курт на мгновение затаил дыхание, глядя на эскулапа с надеждой и опасением, и тихо уточнил:

— Так я… оправдан?..

— Целиком и полностью, — кивнул тот. — Отец Бенедикт сейчас вместе с прочими членами сессии составляет протокол; когда освободится, он зайдет к тебе. А ты, повторяю, должен лежать.

Он закрыл глаза, переводя дыхание, веря и не веря. После того, как закончился вчерашний допрос, он был уверен, что Печать срежут, и лишь в лучшем случае это будет единственным наказанием…

— Твой подопечный рвется увидеться, — сообщил ему лекарь после завтрака. — Примешь?

— Конечно, — кивнул Курт с готовностью. — Нам есть что обсудить.

— Вот и он то же сказал… — эскулап помолчал, глядя на лежащего Курта сверху вниз, и спросил: — У меня такое чувство, что это ему я должен быть благодарен за внеурочную работу. Нет?

Курт промолчал, и лекарь, не дождавшись ответа, вышел.

Бруно явился вскоре — приоткрыв дверь, сначала заглянул, потом медленно вошел и остановился, осматривая его издалека.

— Так вот где вас делают… — сказал он неуверенно, ступив еще на шаг вперед, и остановился снова. — Как дела?

— После того, что ты сделал, лучше быть не может.

Бывший студент потемнел лицом, отвернувшись, и вздохнул.

— Ну, что ж. Все верно. Заслужил.

— Вообще-то, я имел в виду свое спасение, — через силу улыбнулся Курт, садясь. — Проходи, не стой у дверей. Ты все еще арестован?

Бруно криво ухмыльнулся, усаживаясь рядом, и пожал плечами:

— Вроде да, а вроде и нет. Кормят прилично, читать дают… Я тут обнаглел и попросил Аристотеля; что ты думаешь — принесли. Подумывал девку стребовать… но не стал.

— Весьма правильно. Где ты сейчас?

— Сижу в вашем карцере; там, знаешь, весьма уютненько…

— Уж знаю, — улыбнулся Курт. — Даже не поверишь, насколько хорошо.

— Тут ко мне заходил ваш ректор… Забавный старикан. Знаешь, что он мне сказал?.. Что покушение на следователя с моей стороны имело место, посему наказание, соответственное данному преступлению, я заслужил. Но поскольку оный следователь снял свои претензии, и к тому же я не имел цели совершить убийство, я «достаточно прожарился», по его выражению, пока бегал по замку в поисках тебя.

— Да, — Курт вздохнул, откинувшись снова на подушку. — Спасибо.

— Брось, — снова помрачнел тот. — По всему выходит, в том, что с тобой случилось, виноват я.

Курт не ответил; это было правдой. Чувства по отношению к бывшему студенту у него были смешанные — от искренней благодарности до такой же откровенной почти ненависти. Не будь того удара в комнате барона, как знать, что случилось бы, как бы все повернулось тогда…

— Почему ты вернулся? — спросил он, стараясь, чтобы голос прозвучал спокойно. — Вот уж на что не рассчитывал.

— Совесть взыграла, — буркнул бывший студент, отвернувшись. — А если честно… если честно, сначала я подумал — вытащу его, и в случае ареста это зачтется. А потом вошел на первый этаж — а там печка. Постоял и ушел…

— Но вернулся.

— Вернулся, — кивнул Бруно. — И честно тебе скажу — до сих пор не понимаю сам, почему. Знаешь, давай уж все выясним до конца. Я не питаю нежных чувств к Конгрегации. И… Ты парень ничего, но как ты был инквизитором, так и остался, хотя — придется поблагодарить тебя за то, что прикрыл меня от моего графа. Он являлся, знаешь? Требовал «вернуть его собственность».

— И?

— И, — зло отозвался тот, — теперь я собственность Инквизиции. Меня тупо купили твои приятели. Вот так. Причем, как это вы умеете, гнусно ухмыляясь, предложили выбор — или назад, или меня выкупают. Посему расклад такой: я тебе благодарен, что не отдал графу, но — какие чувства может вызывать владелец у собственности? Это первое. Второе — я перед тобой виноват, и уверен, что ты об этом будешь помнить всю жизнь. Я тоже. Да, я без ложного смирения считаю, что, вытащив тебя из замка, я кое в чем свою вину… искупил. Но лишь кое в чем, и мы оба знаем, что, беря стакан, чтобы выпить воды, перо, чтобы написать что-то, книгу прочесть — глядя на свои руки, ты будешь вспоминать меня, и вряд ли добрыми словами.

— И что это значит?

Бруно мрачно кивнул через плечо на дверь:

— Твои дружки из Конгрегации умеют довести человека… Они приписали меня к тебе. То есть, когда ты оправишься и вернешься к работе, я буду при тебе в качестве… не знаю, кого. Это значит, что я буду каждый день думать о том, какую совершил ошибку, впутавшись в то, что затеял этот… любитель пива. Может, твой ректор решил, что это мое наказание.

И мое, наверное, подумал Курт невесело. Бруно был прав: этот удар в спину и все, что было после, он будет помнить вечно. По статусу полагалось простить… но это было выше его сил.

— Так что — не надо изображать из себя моего приятеля, не делай вид, что все забыл — такое не забывают. Не пытайся вести себя так, будто ты не думаешь об этом каждую секунду.

Он не ответил; Курт пытался понять, зачем наставник (а это была его идея, в этом можно было не сомневаться) поступил так, ведь он не мог не понимать, на какую ежедневную муку обрекает своего духовного сына…

Он так и не успел найти подходящего ответа — дверь распахнулась, на этот раз резко, без стука, свободно, и в келью лазарета широкими, уверенными шагами вошел человек из свиты комиссара. Отыскав Курта взглядом, он широко улыбнулся, направившись к нему, остановился рядом, глядя сверху вниз, и покачал головой:

— Ну, ты красавец…

— Франк… — забыв о Бруно, Курт приподнялся, усевшись, с чувством пожал руку бывшему сокурснику кончиками пальцев. — Какими судьбами? Неужто?..

— Ага, — усаживаясь на кровати напротив, кивнул тот. — На следователя у меня, как ты знаешь, мозгов не хватило, но зато я не в какой-то дыре оказался, как некоторые, а в Штутгарте при обер-инквизиторе.

— Кем служишь?

Франк отмахнулся.

— Так, на подхвате…

Взглянув на бывшего студента, угрюмо наблюдавшего за ними, бывший сокурсник вопросительно покосился на Курта, и он махнул рукой:

— Говори при нем, этот у меня на подхвате.

— Да? А чей конвоир там у двери стоит? Он же, вроде, под следствием.

— Уже нет. Его отдали мне.

— Тю! — с преувеличенным почтением воскликнул Франк. — Да ты у нас в больших людях ходишь!.. Ну, Курт, ну, сукин сын, ну, ты шороху навел! Это ж надо — приехал в тихую мирную деревеньку и за неделю поставил на уши всех, кого только можно! Баронский замок спалил!

— Замок спалил не я.

— De jure, — хмыкнул тот; Курт скривился:

— И de facto тоже. Лучше расскажи, что сейчас происходит в этой тихой мирной деревеньке.

Франк с готовностью кивнул, усаживаясь поудобнее.

— Для того и зашел. Ну, и на тебя, само собой, посмотреть — уж больно много слухов разбрелось.

— Каких?

— Да таких. Выбрался, говорят, из замка, весь прожаренный, как шницель, смотреть страшно, неделю в отрубе провалялся…

— Все верно. Неделю… Только не я выбрался, а вот он меня вытащил; и давай сейчас обо мне не будем, надоело.

— Как знаешь, скромник ты наш, — с готовностью согласился тот. — С чего начать?

— С начала. Почему вы приехали так скоро? Я вас ждал сутками позже, это самое малое.

— Так это все твой святой отец. Когда он расписал, с какими бешеными глазами ты бегал по деревне, да как его в дорогу выгнал, да когда твой запрос прочли… — он махнул рукой. — Гнали галопом. И все равно опоздали. И что забавно: мы прибыли одновременно с герцогскими людьми и соседским бароном.

Курт вздохнул.

— А ведь я его все это время подозревал…

— Слушай, ты его не видел; у него мозгов на такое не хватило бы. Зато упрямства и наглости в достатке… Что там было, жаль, ты не видел и не слышал — наш Хофен, этот хранитель безопасности и сосед твоего барона схлестнулись, что называется, не на жизнь, а на смерть: наш старик пытался доказать, что земля отходит Конгрегации как конфискат, барон гнул линию, что у него прав больше, грозил судами, потом договорился до того, что возьмет ее и никого спрашивать не будет. Наш старик тогда поинтересовался, не есть ли это угроза расправой служителю Конгрегации, и тот увял.

— И?

Франк вздохнул.

— Землю мы все-таки профукали. Теперь майорат под личным управлением герцога, чтоб ему…

— Я слышал, крестьяне разбежались?

Тот пожал плечами:

— Ну, разбежались — это громко сказано. Похоже, наш старикан прав, и они были под влиянием этого пивовара, а когда пришли в себя, когда поняли, что им теперь хвост накрутят… Четыре человека попытались из Таннендорфа зарыться.

— Догнали?

— А то! — усмехнулся Франк. — Ты бы видел, как они теперь каются… «Бес попутал», говорят. Сперва думали запираться… Ну, наш старик Хофен на них насел как следует, упомянул, что и с ним, и с герцогским мордоворотом приехало по палачу, и каждый рвется поработать; все рассказали, что знали, вот только знали они немного. Кажется, этот…

— Каспар.

— Каспар, да… Этот Каспар и в самом деле обладает какими-то способностями, потому как никто не помнит, откуда явилась эта мысль — что замок надо брать, что следователь (ты, то бишь) не работает как положено. И, если припомнить, как наш старик спрашивать умеет — не врут, гады.

— Это верно, — подтвердил Курт тихо. — Его способности я на себе испытал. Сильно…

— Мне тут удалось прочесть протокол твоего допроса… — Франк понизил голос, покосившись на молчаливого Бруно. — Только об этом, сам понимаешь, никому — права я на это не имел… Так вот; занимательно. Можно брошюрку было б составить, чтобы непослушным детям на ночь читать. Жаль, все засекречено. Но это пока — пока начальство не разберется, что к чему.

Курт припомнил темную залу, фигуры трех людей за столом и передернулся.

— Я был уверен, что мне крышка, — сказал он тихо; Франк округлил глаза:

— Да ты что! Наш старик от тебя в таком восторге, что аж завидно. Я тут слышал, как он отцу Бенедикту тебя нахваливал…

— Нахваливал? — с неподдельным удивлением переспросил он. — Господи, за что?! Я ведь впрямь завалил дело, и…

— Вот-вот. И за скромность тоже. Ему весьма понравилось, как ты каялся на допросе, чуть слеза не прошибла… — он хихикнул, подмигнув; Курт покривился.

— А вот мне было не до смеха…

— Еще бы; понимаю. Этот герцогский прихлебатель все норовил тебя в петлю засунуть, но не с теми связался. Конгрегация, знаете ли, своих всяким солдафонам не сдает! — торжественно поднял палец Франк. — Его наш ректор, дай ему Бог здоровья, такими эпитетами обложил — слушать любо-дорого было. Ну, с нами столько лет пообщаться — и не таких словечек нахватаешься… И Хофен не отставал; так что убрался он отсюда, козла отпущения не найдя. Теперь для герцога, глядишь, сам этим козлом и станет, козел…

— А Каспар — он в розыск объявлен?

— А то! Разослали описание, все честь честью. Ничего, не уйдет. Рано или поздно возьмем; вышлем тебе тогда персональное приглашение на суд, порадуешься.

Он не ответил; он сомневался, что испытает радость при встрече с Каспаром — даже если на следующее свидание пивовар явится в цепях с ног до головы. Глядя на него, Курт будет вспоминать себя на полу замка, и он — он тоже никогда этого не забудет, и в ответ на его презрительную ухмылку сказать будет нечего…

— К слову, — продолжил бывший сокурсник нарочито беззаботно, — твое описание арбалета, которым он красовался, передали мастерам. Как я понял, то ли парням известна такая штукенция, то ли чертеж где-то видели… — Франк кивнул, изобразив всем лицом многозначительность. — Ну, а рисунок, который ты описал, весьма и весьма напоминает итальянские украшательства. То есть, вопрос: откуда у крестьянского бунтовщика этакая диковина? Не впрямь ли от итальянских оружейников, да еще и непростых? А если так… Выходит, и он не так прост.

— Это я уже понял, — через силу усмехнулся Курт и, не дав Франку продолжить, спросил: — Дозорного из замка фон Курценхальма арестовали?

Бывший сокурсник примолк на мгновение, однако резкой смене темы противиться не стал, кивнув в ответ:

— Вздернули ублюдка. И еще пятерых — тех, что твоего капитана после него доконали. Они ведь еще отпираться, сволочи, думали; ну, наш Хофен — он ведь долго не стал ждать, пока у них совесть проснется. Исполнитель-то в самом деле рвался делом заняться; полдня усилий — и все сознались, с подробностями. Словом, все, как всегда — наши сделали всю работу, раскрыли дело, нашли виновных, а светским осталось только веревку накинуть. Перепороли еще человек пятьдесят — так, за общее участие.

— Хорошо, — с непристойным удовлетворением шепнул Курт, помрачнев. — Никогда себе не прощу…

Бывший сокурсник посерьезнел, пожав плечами и вздохнув.

— Ну, с другой стороны, если б ты мерзавца тогда прирезал, теперь бы каялся, что отправил на тот свет ни в чем не повинного, как ты думал бы, человека; что хуже — не знать, убил ли ты кого-то заслуженно, или что не поднял на него руку, и этим спровоцировал смерть другого?

— Второе хуже. Теперь я такой ошибки не повторю; уж лучше я потом со своей грешной душой как-нибудь разберусь… — Курт отмахнулся, попытавшись вернуть себе спокойствие. — Как отец Андреас? С ним все в порядке?

Франк снова расплылся в улыбке:

— А чего ему сделается? Жив-здоров; как опомнился от всех этих волнений, занялся делом. Бегал за всеми нами всю неделю — выпрашивал денег на церковь. В конце концов, он так достал герцогского присланного, что тот пообещал дать — поклялся от имени герцога. Вот он обрадуется…

— Все правильно. Пусть поскорее начнет понимать, что за землю себе отвоевал.

— Тяжело ему будет, — злорадно усмехнулся приятель. — Крестьяне за эти годы избаловались, подчиняться отвыкли, а с другой стороны, после общения по душам с нашим стариком они теперь затурканы… Запуганные крестьяне, привыкшие к безвластью — что может быть хуже?

— Можно мне уйти? — подал вдруг голос Бруно, почти зло переведя взгляд с Франка на Курта; бывший сокурсник поднял брови:

— Что это с ним?

— Мы не любим Конгрегацию, — пояснил Курт с нарочито дружелюбной улыбкой. — Она изволила нас выкупить у нашего графа, и теперь в ее распоряжении бывший студент, он же крестьянин, привыкший к безвластью.

— И что? — пожал плечами Франк. — Дурак, быть выкупленным Конгрегацией — лучшее, что с тобой могло произойти после того, что ты наворотил. На месте этого парня я бы тебя прощать не стал…

— Он и не простил. Так я могу уйти?

— Свободен, — махнул рукой Курт; уже когда тот закрывал за собой дверь, Франк бросил вслед:

— Не заблудишься. Конвоир проводит. — Он помолчал, слушая удаляющиеся по коридору шаги, и уже серьезно сказал: — Я б на твоем месте засудил гада по полной.

— За что ты оказался в академии? — перебил его Курт и, перехватив удивленный взгляд, повторил: — С десяток лет назад — за что тебя взяли?

— За грабежи, — пожал плечами тот; Курт кивнул:

— А меня — за несколько убийств. Не мне говорить о праведности. Если бы когда-то «малолетнего гада засудили по полной», я бы сейчас рассуждал о добродетелях с каким-нибудь демоненком, сидя в кипящем котле.

Франк вздохнул, качнув головой с растерянной улыбкой:

— Вот потому, похоже, ты получил Знак следователя, а я — всего лишь «состою при». Я такой богатой совестью не обладаю…

В келье лазарета повисла неловкая тишина; Франк то ли ждал ответа, то ли намеревался сказать еще что-то и подбирал слова, а Курт молча и хмуро смотрел на забинтованные руки. Когда снимут повязки, и в самом деле каждый взгляд будет напоминать о многом…

Безмолвие прервала вновь открывшаяся дверь; Франк вскочил, привычно вытянувшись, и вошедший остановился на пороге.

— Я помешал? — спросил он с улыбкой; бывший сокурсник поспешно сделал шаг к двери:

— Да ну, вы что, отец Бенедикт, я уже уходить собрался… — он бросил взгляд на Курта и ободряюще кивнул: — Ерунда все это, в конце концов. Оправишься, встанешь, раны затянутся, шкура нарастет; ноги-руки-голова на месте, а остальное — мелочи. Бывай.

— Мне б твою жизнерадостность… — ответил Курт уже закрытой двери.

Наставник вздохнул, усаживаясь рядом, и покачал головой:

— Это не жизнерадостность, мальчик мой, это вольнодумство. Вольнодумство и легкомыслие.

— Да. И он сказал примерно то же; потому, по его мнению, он и не стал следователем…

— В самом деле? — покосившись на закрытую дверь, задумчиво переспросил наставник. — Стало быть, не зря воспитывали… Итак, я понимаю — тебе уже рассказали, что все подозрения с тебя сняты?

— Да. Спасибо вам, отец.

— Мне не за что. Ты невиновен, и имени следователя Конгрегации не опорочил; потому и оправдан.

Курт молча отвел взгляд, снова чувствуя, что краснеет, и тихо шепнул, ощущая на себе пристальный взгляд духовника:

— Не совсем так…

— О, Господи… — вздохнул тот, и по его улыбке Курт заподозрил, что наставник понял его неверно. — Рассказывай; я смотрю, тебя что-то гложет настолько, что не дает спокойно жить. Что ж такого ты еще сумел натворить за эту неделю?

Курт заговорил немедленно — рассказывал быстро, жадно; он и не думал, что так велико может оказаться желание поведать хоть бы и духовнику о том, о чем перед самим собой вспоминать было неловко и тягостно. Он говорил подробно, детально, не глядя на наставника, уставившись в складку одеяла на коленях, все тише и тише, и последние свои слова едва расслышал сам:

— Посему — вы не совсем правы, отец. Я не просто обесчестил себя самого, а… всех нас, теперь они будут думать, что следователя Конгрегации испугать можно. В эту минуту, возможно, он со смешками и глумлением рассказывает кому-нибудь за кружечкой своего пива о том, как… — Курт запнулся, подняв, наконец, глаза к наставнику и вздохнув. — Я, наверное, рассказал бы об этом и раньше, если б в том зале не сидел еще и этот… надзиратель безопасности…

— И верно сделал, что не рассказал, — хмуро откликнулся наставник. — Не хватало еще всяким солдафонам принимать участие в наших тайнах… — он умолк, вздохнув, и посмотрел на Курта так пристально, что он снова опустил взгляд, позабыв даже дышать. — Вижу, ты ждешь от меня приговора… Что я тебе могу на это сказать? И Петр отрекся от Христа — трижды; как я могу порицать тебя за минуту слабости? Или не тех слов ты от меня ждал? Вижу, нет. Чего ты хочешь, в таком случае? Отповеди? Наказания? Здесь я тебе не помощник; ведь ты сам понимаешь — пока ты сам себе этого не простишь, душа не успокоится. Я прав?

— Наверное…

— Наверное… — повторил наставник со вздохом. — Мой вердикт таков: отпускаю тебе этот грех. Никакой епитимьи за это я на тебя накладывать не намерен; как я уже сказал, я понимаю твои чувства, я понимаю, почему тебе так больно, стыдно и смятенно, но осудить тебя не могу. Может, когда ты повзрослеешь, мальчик мой, и выйдешь из возраста бескомпромиссных решений, ты меня поймешь. И себя поймешь, что главное; вот тогда, если еще жив буду, и поговорим снова. Нет, я понимаю, ты никогда этого не забудешь, и это хорошо; помни, обязательно помни о собственной слабости, чтобы — не потакать, нет, а — понимать слабость других. Лучшего совета следователю дать, по-моему, было бы нельзя…

Курт безмолвствовал, чувствуя недосказанность, но и наставник тоже хранил молчание; он поднял голову, глядя в печальные глаза, и нерешительно спросил:

— Вы… полагаете, отец, что следователем мне теперь не быть?..

— Я думал поговорить с тобой об этом, — кивнул духовник, и было видно, что слова он подбирает с осторожностью; Курт затаил дыхание. — Лекарь рассказал мне о том, что твои кошмары все еще возвращаются; мало того, однажды ночью… Ты понимаешь, о чем я? Что происходит? Я вижу, огонь ранил не только твое тело?

— Да… — чуть слышно подтвердил он. — Я думал — все пройдет; но это никак не проходит. Я… Это, наверное, было бы смешно, если б не было так нелепо; инквизитор, который боится огня настолько, что не может просто затушить свечу, потому что обливается холодным потом при одной лишь мысли о том, чтобы приблизиться к ней…

— Все это… На тебя просто слишком многое свалилось за эти дни. Я не буду говорить (не знаю), надломило ли, но… Послушай, — словно решившись, заговорил наставник уже увереннее. — Ведь, кроме следователей, Конгрегации нужны разные люди. В главном архиве есть места; это хорошая, спокойная служба, которая не связана с риском потерять жизнь и здоровье, это не менее необходимо, чем быть следователем…

— Вы хотите засадить меня за бумажки? — неожиданно резко для самого себя перебил Курт; смутился, понизив голос, но взгляда не отвел. — Это значит, вы отстраняете меня от следовательской службы? Полагаете — я снова струшу в опасной ситуации?

— Господь с тобой, это не наказание — ни в коем случае. И я не приказываю тебе все оставить и сесть, как ты выразился, за бумажки; я не хочу сказать, что теперь не доверяю тебе, что со следующим делом ты не справишься. Я всего лишь хотел, чтобы ты подумал, не хочешь ли ты сам оставить столь… беспокойную службу. Только лишь.

— Если решение за мной, то — нет, — ответил он, ни на мгновение не задумавшись. — Если у меня есть выбор, то я хочу сказать сразу: не буду даже думать. После… всего, что было, я тем более не желаю уходить в архив ли, или куда бы то ни было еще.

Наставник вздохнул, осторожно положив ладонь на его перевязанную руку, и заглянул в глаза.

— Не из жажды ли отмщения ты так решил? — спросил отец Бенедикт тихо и почти грустно. — Мне было бы неприятно узнать, что твое единственное желание — продолжать службу только ради надежды когда-нибудь расквитаться с тем, кто так исковеркал твою жизнь.

— Нет, — ответил Курт сразу же; помолчав, пожал плечами и поправился, уже тише и спокойнее: — Точнее… Нет, все равно — нет. Это не желание мести. Надеюсь ли я когда-нибудь увидеть этого человека снова? Да. Буду ли я искать его? Да. Стану ли добиваться наказания для него? Да, несомненно. За то, что он сделал со мной, за то, что я позволил сделать с собой? Нет. Просто… Такой человек не должен гулять на свободе. Забудьте обо мне; подумайте, он вовлек целую деревню в бунт и бросил их на растерзание нам и герцогу. Во многом они виноваты сами, но подтолкнул их он. И, повторяю, бросил. Бруно… вне зависимости от моего отношения к нему… был обманут и тоже предан им. И, что касается меня; я не желаю мстить ему за то, что было сделано именно со мной. Он поднял руку на следователя Конгрегации, и сделал это легко, не задумавшись. Хотя знал, не мог не знать, что бывает за это. Может, это говорит о его бесстрашии — ради каких-то идей, которые, по его мнению, стоят и жизней других, и его собственной. Возможно, за ним сила, в чьей защите он уверен настолько, что не боится гнева Инквизиции. А возможно, он уже совершил множество такого, перед чем даже убийство следователя — мелочь, эпизод на фоне всего остального. В любом случае он должен быть остановлен, и я не смогу просто сидеть и перебирать бумаги и свитки, пока он где-то, жив и здрав. А кроме прочего, я просто обязан найти его, потому что, когда бы это ни случилось, пусть видит меня, пусть видит, что… Да, минута слабости, малодушие, как бы это ни назвать — пусть видит, что я через это прошел; не именно я, а один из нас. Если я оставлю службу следователя, это будет значить, что я испугался — не на минуту, а на всю жизнь. Это будет значить, что я убежал — и от него, и от всего, что за ним стоит. Это будет значить, что он — победил, понимаете?

— Понимаю, — после недолгого молчания кивнул наставник. — Все понимаю, и это хорошо, что ты решил так — я могу гордиться своим воспитанником; однако я снова повторю тебе то, что уже говорил: я последний, кто станет тебя осуждать, если ты захочешь изменить свое решение. Помни об этом, когда ты оправишься и придет время вернуться к службе. Тогда мы поговорим об этом опять, и я не хочу, чтобы ты, помня свои слова сегодня, побоялся показаться предателем снова. Впереди еще есть время, и я хочу, чтобы время это ты потратил в том числе и на то, чтобы еще раз подумать.

— Как скажете, отец, — без особенного желания отозвался Курт. — Я подумаю. Но уверен, что останусь при прежнем мнении.

— Не будем спорить, — примирительно возразил наставник, поднимаясь.

Оставшись наедине с собой, Курт еще некоторое время лежал неподвижно; он не думал о только что прошедшем разговоре, он не думал сейчас вообще ни о чем, в голове было пусто, как и на душе — ни мысли, ни звука, ни движения.

Спустя минуту он поднялся, презрев указание лекаря; неспешно оделся, морщась от нытья в ранах, и вышел в полутемный коридор. Вокруг было пусто; в академии был самый разгар учебного дня, и он стоял в полном одиночестве — неподвижно, напряженно глядя в пламя светильника на стене. Ладони сжались в кулаки, а на лбу снова выступила испарина, когда он сделал один-единственный шаг вперед, остановившись напротив чаши на длинной изогнутой ножке.

Для того, чтобы протянуть руку, потребовалось невероятное усилие; на фоне пламени пальцы показались прозрачными, светящимися, горящими изнутри…

Курт отшатнулся, сделав невольно два шага назад, все так же глядя на пламя, а потом развернулся и быстрым, почти бегущим шагом вернулся в келью лазарета.

Эпилог

— Вы провалили дело, друг мой. Все вышло не так, как планировалось.

— Я знаю. Никто не убережен от досадных случайностей.

— Постыдились бы. Вашей досадной случайностью был выпускник, мальчишка! Вы должны были добить его, а не устраивать выступления с огнем! Что вы смеетесь?

— «Добить его»…

— Не вижу ничего смешного.

— Забудьте. Это останется нашим с ним маленьким секретом…

— Можете с ним посекретничать при случае, вам обоим найдется, что вспомнить. Что? Вы этого не ждали?

— Неужто выжил?

— Да, и скоро вернется к работе.

— Надо же. Не просто упрямый звереныш, еще и живучий… Что это?

— Копия протокола его допроса. Которого бы не было, если б вы не валяли дурака. Прочтите, это весьма занимательно.

— Хм… Одно несомненно — в некотором смысле, с вами приятно работать.

— Не могу ответить тем же.

— Вам надо отдохнуть. Вы какой-то нервный… В конце концов, что вам не так? Мы почти добились того, что планировали. С поправками, конечно… Конгрегация, так или иначе, совсем уж сухой из воды не вышла. Слухи идут. Многие считают, что в Таннендорфе инквизиторы перевешали пару десятков крестьян за то, что они пытались спасти своего барона от ложного осуждения. И это еще самое слабое обвинение.

— Это неофициальное обвинение! А нам был нужен процесс!

— Будет вам процесс. Вы ведь намерены продолжить наше сотрудничество? Вы меня вызвали ведь не для того, чтобы снабдить чтением на сон грядущий. Будем считать это такой… разминкой.

— В следующий раз будьте любезны придерживаться плана! А теперь присядьте. Нам надо обсудить детали.

Февраль 2006

Примечания

1

И сказал им Иисус: идите за Мною, и Я сделаю, что вы будете ловцами человеков (Марк, 1; 17) (лат.).

2

«Справочник о ведьмах» (лат).

3

В реальности: «Compendium Maleficarum» — Гвацци; классификация — Бергамо).

4

«Предостережение следователям» (лат).

5

с отличием (лат.).

6

анонимные сочинения (лат.).

7

прости, Господи (лат.).

8

«мир с вами» (лат.).

9

то есть (лат.).

10

природный недостаток (лат.).

11

в идеале (лат.).

12

Около 6 часов вечера.

13

Благослови, Господи (лат.).

14

Вывод (лат.).

15

то есть (лат.).

16

Умоляю вас, братия, остерегайтесь производящих разделения и соблазны, вопреки учению, которому вы научились, и уклоняйтесь от них (лат.).

17

от всего сердца, всей душой и телом (лат.).

18

сказать то, что должно быть сказано (лат.).

19

«Тощий» (нем.).

20

умеренным кушанием утолить голод (лат.).

21

Букв. — «уже видел» (фр.).

22

«Высокого роста, бледен и строен» (лат.).

23

Трусишка, букв. — «заячья лапка» (нем.).

24

Сладкое имя свободы (лат.).

25

«общественное мнение» (лат.).

26

«Занимательные истории, рассказанные особами в сане» (лат.).

27

«О ведьмах» (лат.).

28

«Наставление» (лат.).

29

«Сущность демонов» (лат.).

30

появился слух (лат.).

31

Невменяемый наказан самим своим безумием (лат.).

32

Die Axt im Haus erspart den Zimmermann — букв. «топор в доме избавляет от плотника», т. е., «сделай сам» (нем.).

33

В соответствии с нормами права (лат.).

34

Высшее право часто есть высшее зло (лат.).

35

Молва, бедствие, быстрее которого нет (лат.).

36

отличительный знак (лат).

37

Кровь (нем.).

38

Итак, вывод (лат.).

39

Сгинь, изыди (лат.).

40

История описана в «Ferrerius» Лимбоха.

41

«Malleus Maleficarum» — «Молот ведьм», настоящая дата выхода в свет первого издания — 1486 год. Классический труд, посвященный демонологии, колдовству, а также содержащий указания по ведению следствия и допроса, ставший основой для подавляющего большинства процессов и даже создания стандартных инструкций для инквизиторов.

42

Да разве на тебя что-нибудь подействует? (лат.).

43

для разнообразия (лат.).

44

Страх — суровейший исправитель (лат.).

45

Все меняется (лат.).

46

подозрительная личность (лат.).

47

и крепкие сердца ломает боль (лат.).

48

Еще бы (лат.).

49

Кто будет сторожить самих сторожей? (лат.).

50

пустить в ход сначала ругательства, затем камни и, наконец, оружие (лат.).

51

по Божьей воле, если на то будет Божья воля (лат.).

52

соучастник преступления (лат.).

53

положительная характеристика (лат.).

54

… что и требовалось доказать. Дело закончено, разойтись (лат.).

55

Вывод (лат.).

56

Возлюбленные, // огненного искушения, для испытания вам посылаемого, не чуждайтесь, как для вас странного, // но как вы участвуете в Христовых страданиях, радуйтесь, да и в явление славы Его возрадуетесь // и восторжествуете (лат.).

57

«Запах смерти» (лат.).

58

Желаю вам приятно провести время (лат.).

59

Пусть мне грозят многие страсти, я встречу их лицом к лицу (лат.).

60

Да минует меня чаша сия (лат.).

61

Слаб в напастях дух смертных (лат.).

62

Чашу спасения приму, и имя Господне призову (лат.).

63

Пейте из нее все, ибо это есть кровь Моя (лат.).

Content

Попова Надежда Александровна Ловец человеков

Ловец человеков

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог

Примечания