Маша Царева

Русская феминистка

Я была некрасивым ребенком – щуплая, бледненькая, остроносая. Глубоко посаженые глаза смотрели на окружающий мир недобро и серьезно – причем мизантропическое выражение лица не имело ничего общего с моим характером.

Под маской шизоидной буки прятался обычный советский ребенок, который по утрам капризно выплевывал комковатую манку, рано научился читать, обманывать и шутить, был в меру смешлив, любил с визгом скатиться с ледяной горки на листке картона и сбивать старенькие деревянные кегли резиновым мячом.

Как правило, окружающим было лень докапываться до моей сути – судили по выражению лица, и судили строго. На детсадовских утренниках мне неизменно доставалась роль Бабы Яги, в то время как я, не смея посягать на святая святых – Снегурочку, всего лишь хотела в кордебалет, в снежинки: чтобы расшитая бисером марлевая юбочка, чтобы серебряные звезды на чешках. Чтобы кружиться, благостно улыбаясь, среди разбросанных по актовому залу комьев ваты, изображающих снег.

Но нет, моим уделом был картонный горб, спрятанный под плащом из мешковины, и шишкастый посох, который мастерил из старой швабры трудовик. Когда я в таком виде впервые появилась на репетиции в актовом зале, один мальчик из младшей группы от неожиданности и ужаса описался. Попало за это почему-то мне, а испуганному дитя все дружно сочувствовали.

Я была одиночкой, но не изгоем. Взрослые меня опасались, им казалось, что ребенок с таким злым взглядом рано или поздно непременно что-нибудь «выкинет». Сверстники же относились ко мне с настороженным любопытством. Никогда не отказывались поиграть, если я сама предлагала. Так что детство в целом запомнилось мне счастливым.

Однажды – мне было лет шесть – я услышала, как мама говорит кому-то по телефону: «Уж не знаю, в кого она такая уродилась. Крошка Цахес какой-то, а не девочка».

Она-то имела в виду мою внешность, но самым забавным было то, что она и правда не знала, в кого именно я уродилась. В нашем славном семейном уравнении было одно неизвестное – мой биологический отец.

Мама похожа на эльфа, даже сейчас, когда она стара. А когда мне было шесть, каждый встретившийся на пути мужик шею сворачивал, глядя ей вслед. Нежное личико сердечком, розовые губы, огромные глаза цвета рассветного моря, пшеничные волосы до ягодиц. Ни грамма краски, все натуральное, все свое.

Мама, конечно, знала, насколько хороша, и вовсю этим пользовалась, что в ее понимании означало плевать на чувства любящих ее мужчин и менять их ежесезонно. В маму влюблялись крепко, на всю жизнь. Один отравился даже, но его откачали и потом долго лечили в психиатрическом отделении Склифа. Ведомая чувством вины, мама однажды понесла ему «Киевский» торт.

Не дойдя до нужного отделения всего один лестничный пролет, она познакомилась с молоденьким ординатором, который вышел покурить, а тут такое чудо. Пять минут непринужденно-кокетливой болтовни – и маме уже было доказано, что девяносто девять процентов якобы случайно спасшихся самоубийц – на самом деле шантажисты истерического типа. Они все нарочно хотят, чтобы их откачали и потом посадили на алтарь, на котором остаток жизни они провели бы этакими великомучениками-самозванцами.

Эти псевдосамоубийцы лучше фармацевтов могут рассчитать нужную дозу снотворного и лучше Гарри Гудинни умеют вязать безопасные петли для демонстрационного шулерского самоудушения. На самом же деле убить себя – проще простого. Если уж действительно решился на такое, осечек не будет.

Поскольку чувство вины маму тяготило и обгладывало изнутри, ей пришлась по вкусу версия ординатора. Прямо там, на лестнице, они напополам разъели киевский торт, после чего ординатор переехал к нам и остался месяца на четыре, пока мама не встретила кого-то там еще.

Вообще-то мама моя странная. Лет в десять у меня впервые появилось чувство, что это я за нее ответственна, а не наоборот. Когда я спозаранку уходила в школу, мама-полуночница еще спала, и я точно знала, что, если не оставлю на видном месте бутерброды и чайный пакетик в стакане, она будет голодной до моего возвращения. Эльфы не думают о земном.

Родилась мама у черта на кулишках. Хорошо, что у нее хватило ума и азарта в шестнадцать лет сбежать с каким-то рокером местечкового розлива в Москву. Бабку и деда я никогда не видела, но знала, что мама в конце каждого декабря пишет им длинные грустные письма, на которые никогда не получает ответ. Может быть, они уже давно померли и существуют только в ее воображении, подогреваемом кагором и изредка марихуаной.

До сих пор, а ведь мне уже за тридцать, я не знаю, как назвали родители мою мать. Наверное, это было простое русское имя, Наташа, Оля или даже Танечка. Но мама всегда воспринимала его темным артефактом, который был дан ей, чтобы притянуть в ее жизнь все то, что она ненавидела. Обыденную простоту, тихое семейное счастье с кем-нибудь посредственным и уютным, как финский спальный мешок, отпуска в Геленджике и прочую скучноватую устаканенность. Мама всегда хотела для себя иной жизни, кочевнической, цыганской, пиратской. Ей хотелось бегать босиком под дождиком, встречать рассветы на крышах, пить дешевую шипучку из горлышка бутылки, запрокинув голову, хохоча, и чтобы пена лилась за воротник. Ей хотелось нестись на мотоцикле в дальние дали, и чтобы ветер в лицо. Спать с зевсами и аполлонами, реже – с дионисами. Плевать на вытоптанную предками тропинку, на которой ее ждали сдающиеся без штурма волшебные города. Первая любовь, неуютная, похожая на ранний март, золотой ободок на безымянном пальце, рыночный творог все девять месяцев, что она будет носить под сердцем кого-нибудь вроде меня, откладывать копеечку – то на отпуск, то на новый плазменный телевизор, а в пятьдесят вплыть благообразной матроной при норковой шубе и тихом благодарном муже. Не такая уж плохая дорога, если разобраться и все взвесить. Пойдешь налево – коня потеряешь.

Но маме было плевать на потенциально потерянных коней. Ей хотелось никогда не знать, что принесет завтрашний день. Так что, выиграв кровавый бой с паспортным столом, в свои восемнадцать мама выцарапала себе новое, достойное ее эльфийской природы имя – Лу. Просто Лу. По-моему, красиво, если, конечно, не брать во внимание тот факт, что по отчеству она осталась Ивановной, а по фамилии – Кукушкиной.

Сейчас, к старости, она, конечно, спятила – так происходит почти со всеми, кто всю дорогу провел вне системы координат. Однажды я прочла в каком-то научно-популярном журнале, что наличие некой горизонтали и вертикали – это даже не навязанная норма, а биологическая потребность. В маминой жизни не просто не было хоть какой-то, пусть даже своеобразной, организации – она своими руками крушила замки, ею же и возведенные (преимущественно и без того воздушные). Отталкивалась от любого намека на твердь, как пловец отталкивается от бортика в бассейне, чтобы поставить рекорд. Только мама всегда плыла не к противоположному бортику, а в открытый штормовой океан.

И вот теперь она по-прежнему эльф, и в ее огромных синих глазах – все тот же космический свет, смех ее остался молодым, она стройна и со спины может сойти за студентку, и на ее улыбку хочется ответить. Но она сумасшедшая, просто сумасшедшая старуха. Она носит десятки деревянных бус, иногда ходит босой по своим Новым Черемушкам, посещает странные эзотерические клубы, где ее учат сто восемьдесят пять раз пропеть «аум» перед каждым приемом пищи. На ее подоконнике – клетка с перепелками, к завтраку всегда есть крошечные свежие яички, зато квартира пропахла птичьим дерьмом. Она купила на e-bay двадцатимиллиметровый пузырек цибетина – секреции анальной железы африканской виверры и добавляет крошечную капельку этого ада во все свои духи, утверждая, что это делает ее более сексуально привлекательной. Притом любовников у нее нет уже как лет пятнадцать – это не скорбная реалия, навязанная всеобщей помешанностью на молодых телах, а ее личный выбор.

Мама иногда пьет пиво с дворовыми подростками и пару раз в год уезжает на общественные работы в какой-то монастырь. Она курит по две пачки в день, довольно много пьет и фанатично смотрит «Доктора Хауса».

Но знаете, если бы при тех же вводных данных она чувствовала себя счастливой, я бы назвала ее не сумасшедшей, а «женщиной со странностями». К сожалению, мама из тех странников, которые уже перестали видеть смысл в вечной дороге, но так и не смогли найти себе приют.

Я иногда ночую у Лу, и у нас даже бывают прекрасные вечера – уютный ужин старой матери и повзрослевшей дочери. Мы пьем дешевое розовое вино, иногда заказываем суши и смотрим что-нибудь вроде «Давай поженимся» или даже «Пусть говорят». Но по ночам – я слышу – Лу плачет. Никогда мне не приходило в голову ее успокоить – я знаю, что она сочла бы это оскорбительным. Ей было бы неприятно и стыдно как подростку, которого родители застали за онанизмом.

И морщинки у нее такие, какие бывают у несчастных людей. И взгляд. Так что все ее причуды, которые некогда очаровывали всех, кто попадал в ее орбиту, все эти бархатные шляпки, все эти декламации Гумилева и Самойлова, все эти полуночные прогулки в никуда стали выцветшей декорацией из папье-маше, которые завхоз бедного провинциального театра и рад бы списать, да на балансе нет денег на новые. Да и какой смысл: вместо публики все равно всегда три калеки, и те в зюзю пьяны.

Я совсем не похожа на мать. С внешностью мы уже разобрались – с детства я была, скорее, из орков, а не эльфов, но дело даже и не в этом. Хотя я не раз задумывалась о безусловной красоте как первопричине череды неверных выборов. Красавицам, если разобраться, сложнее жить – их все хотят, их с детства все подряд начинают подстраивать под собственные представления об идеальном мире, поэтому часто они вырастают неопределившимися, этакие люди-флюгеры.

Если уж дурнушку полюбили – значит, зацепило что-то в ней, появилась волшебная алхимическая совместимость… А красавиц обычно всегда с кем-то путают. Подозреваю, что с принцессами, которых сами же и рисовали в детстве, а потом криво и с ошибками подписывали «моя будущая жЫна».

Я не похожа на Лу, потому что я земная. Нет во мне этой чертовщинки, ну или червоточинки, которая заставляет искать что-то несуществующее. Я всегда ходила по асфальту, а не парила над ним. Мне всегда хотелось быть градостроителем, а не пиратом. Не хватать охапками, а возводить – трудолюбиво и расчетливо, по кирпичику.

Тем не менее я тоже не могу назвать себя счастливой. К порогу возраста Христа я подошла в состоянии абсолютного разочарования – впрочем, в отличие от маминой смутной байронической грусти, моя собственная апатия была легко объяснима логически.

Я точно знаю, почему мое счастье маловероятно в той стране, в которой родилась, и точно знаю, что едва ли смогу все начать с нуля где-то еще. И сил не хватит. Да и как я могу бросить тут мать, одну, с ее перепелками, зловонными парфюмами и время от времени всплывающей на поверхность сознания навязчивой идеей выброситься в окно.

Впрочем, я благодарна Лу за то, что она воспитала меня такой. Научила жить с открытыми глазами. Пусть я не слишком счастлива, зато хотя бы сама с собой честна, а это уже немало.

Забавно, я даже могу вспомнить, как все началось.

Мне было лет пять, и кто-то из маминых гостей принес для меня книгу. Обычная советская малышковая книжка – стихи с иллюстрациями. А Лу вдруг помрачнела, а когда гости ушли, отобрала у меня книгу и выбросила с балкона. Она всегда была экспрессивной – хотя надо признать, страсть была ей к лицу. Я, конечно, разрыдалась.

Денег у нас было не то что бы много, новыми вещами меня не баловали. Я рыдала, размазывая сопли по красному лицу, а мама смотрела на меня растерянно. Она сама была ребенком в душе и никогда не понимала, как реагировать на мои «детские» проявления. В конце концов, ей пришлось в домашних тапочках идти на улицу и искать книгу в сугробе. Вы думаете, что размокший трофей был передан мне?.. Нет, Лу напоила меня травяным чаем, капнула на язык валерьянки, а потом усадила в плюшевое кресло рядом с собою, открыла книгу и начала проповедовать.

Начала она пафосно.

– Это вредоносная книга, она превратит тебя в животное, – мрачно сказала Лу.

Я немного напряглась – дети ведь склонны к образным ассоциациям. Мне тут же представилась вытоптанная копытцем сказочная ямочка, из которой нельзя пить, потому что козленочком станешь.

– Я хочу, чтобы ты была свободной. Чтобы сама выбрала себе жизнь, – Лу никогда не делала скидки на мой возраст. Никогда со мной не сюсюкала. – Вот, смотри на картинки.

Я проследила за ее указующим перстом. Картинка как картинка. Счастливая семья на даче. Красивая мама в рыжих кудряшках, белом кружевном фартучке и с блюдом дымящихся пирожков в руках. Благостно улыбающаяся бабуля (очки, седой пучок, лучики морщинок) моет посуду. Дочка с косичками что-то вяжет – кажется, кукольный носок. Мальчишка, ее брат, гоняет мяч с отцом. Дедушка куда-то уходит с удочкой на плече. Я смотрела и не понимала. При чем тут свобода? При чем тут «превратит тебя в животное»?

– Приглядись, дочь, – пожалуй, с некоторым трагизмом, сказала Лу. – Что делают мама, бабушка и девочка?

– Ну… Занимаются домашними делами, – растерянно ответила я.

Мама обрадовалась так, словно я выиграла шахматный турнир.

– Вот! – тонкий указательный палец, увенчанный отполированным перламутровым ногтем, торжествующе взметнулся вверх. – Ты все понимаешь правильно. А что делают папа, дед и сынок?

– Отдыхают…

Лу вдруг отшвырнула книгу, подняла меня на руки и закружила по комнате. Потом отпустила, чмокнув в макушку.

– Моя дочь – умный человек с большим будущим. А теперь ответь мне на третий вопрос, самый сложный, – она выдержала торжественную паузу, после чего возопила: – А какого хрена они не помогают?! Какого хрена дед поперся рыбачить, вместо того чтобы помочь своей жене мыть посуду? Он что, считает, это так просто – помыть тарелки в дачных условиях? Там же вода холодная, надо греть! Почему она не реагирует? Почему не скажет, что он просто старый козел?!

Лу всегда была артистична. Я знала, что в юности она дважды пыталась поступать в Щепкинское. Ее не приняли, и это было предсказуемо – мама всегда заполняла собою пространство целиком, не оставляя места ничему другому. Она смогла бы играть разве что клоунаду, что в амбициозные планы Лу не входило – она-то претендовала на инженю. Волнуясь, мама смешно таращила глаза, размахивала руками и была похожа на пластилинового мультипликационного человечка с гипертрофированной мимикой.

И теперь она ходила по комнате, и голос ее становился все громче. Я слушала ее, вжавшись в спинку кресла, не выпуская книгу из рук.

– Потому что он и есть старый козел. Как и отец семейства. Почему он играет в футбол, пока его жена печет пирожки? Почему его сынок гоняет мяч, а дочь учится домашнему хозяйству? Почему из дочки они растят хозяюшку, а из сына – раздолбая?! Ты еще сто, нет – тысячу раз столкнешься с этим, дочь. К сожалению. Мужчина и женщина работают наравне, но от женщины при этом еще и требуется быть хозяйкой и мамой. А «божок» имеет право тратить свободное время на рыбалку и футбол! Так что выброси эту книгу, лучше почитаем Питера Пэна.

Похожие эмоции вызывал у мамы фильм «Золушка».

– Если она такая трудолюбивая, могла бы всего добиться и без принца, – фыркала Лу, крася ногти на ногах перед экраном, на котором красивая кудрявая Янина Жеймо кружилась в бальном платье. – Так нет, все туда же. Как будто принц – единственный выход.

Конечно, тогда, в пять лет, я вряд ли могла понять истинную причину маминого возмущения – мне просто нравилось за ней наблюдать, такой порывистой и страстной, и, если честно, подобный спектакль даже стоил потери книги с «вредоносными» иллюстрациями.

Лу была моим строгим цензором – она могла забыть покормить меня обедом, но ей было не все равно, какие книги я читаю и какие фильмы смотрю. Она все время говорила: мол, дочь, ты имеешь полное право на любую жизнь, такую, которую ты выберешь себе сама. Хоть просто выйти замуж и родить пятерых, хоть стать крутой карьеристкой и владельцем заводов-газет-пароходов. Я должна ориентироваться только на внутреннее Чувство Пути, но никак не на собственный пол.

Пожалуй, это одно из самых моих счастливых детских воспоминаний. Крошечная кухонька, оплавленные свечи на столе, по пузатым кружкам разлито пряное какао. И она, Лу. Ее точеный профиль, ее белая рука, ее вдохновенные речи. Я же тихо сидела, взобравшись с ногами на табурет и обхватив руками колени, смотрела то на маму, то на кусочек беззвездного бархатного неба в окне, и длинные монологи о Чувстве Пути были моей любимой музыкой.

Сейчас мне уже тридцать два, и я из тех, о ком все говорят – мол, крепко стоит на ногах. У меня есть однокомнатная квартирка в Сокольниках, на которую я заработала сама, есть малолитражный корейский автомобиль, я исколесила Америку, Европу и Юго-Восточную Азию, я ношу дорогие вещи и могу себе позволить слетать на выходные на премьеру в Венский оперный театр.

Уют моей крепости поддерживает домработница, мои вещи приводятся в порядок в химчистке, моими волосами занимается дорогой стилист, гей греческого происхождения. Каждый вечер я выпиваю бокал французского брюта, каждую среду ужинаю с друзьями в одном из гурманских ресторанов Москвы. Я из тех, о ком любой глянцевый журнал написал бы – self-made woman. Этот город принадлежит таким, как я. Тем, кто имеет наглость верить в себя и посягать на его олимпы.

Любовники, конечно, тоже есть. Уже в двадцать лет я вполне усвоила, что не только у женщин, но и у мужчин оргазм бывает не между ног, а преимущественно между ушей. Мою некрасивость вполне компенсировало умение быть свободной – я никогда не пыталась кокетничать, с мужчинами держалась подчеркнуто дружески. При этом грудь полного третьего размера и передавшаяся по наследству любовь к фасонам из пятидесятых годов исключали утверждение в роли «своего парня».

Мужчинам я нравилась всегда. Но ни с одним из них у меня не получилось построить отношений, хотя бы отдаленно напоминающих семейные. Даже если иметь в виду формат современной московской семьи – из тех, которые в качестве первого кирпичика имеют аргумент «потому что так весело», на худой конец – «потому что так надо», создаются спонтанно и разваливаются через хрестоматийные три года.

Мне тридцать два года, и я жду ребенка. Это будет девочка – что и радует, и пугает. Пугает, потому что я знаю, как трудно женщине выживать в мире, который все еще принадлежит мужчинам, что бы там ни писали в прессе о свободе и толерантности. Радует, потому что я сама прошла такой путь, а значит, смогу помочь и ей.

Я знаю, что отец моего ребенка брюнет, рост – 185, глаза светлые, образование – мировая экономика, аллергия на цветение акации, хобби – большой теннис и шахматы. Его сперму я купила в специальном немецком банке.

В России тоже существуют банки спермы, но почему-то мне видится за ними шулерский трюк – так и представляю хитроглазых молдавских гастарбайтеров, которые сначала пишут в анкете, что учились в Гарварде и имеют черный пояс каратэ, а потом, полистывая свежий номер «Плейбоя», удаляются в специальную комнату, чтобы излить семя в пластиковый стаканчик.

Сперма была доставлена в специальном контейнере из Германии. Целый месяц меня обкалывали гормонами, чтобы организм выработал как можно больше яйцеклеток. Это было трудно – обычно уравновешенная, я вдруг стала плаксивой неженкой.

Мне хотелось объедаться шоколадной пастой и дремать под байковым пледом, а надо было ходить на работу, брать у кого-то бессмысленные интервью, прослушивать километры пленки в поисках нужных слов. И писать. Производить оригинальные мысли, складывать их в слова и предложения, перчить гурманской дозой острого юморка. Я журналистка, веду три еженедельные колонки в сетевых изданиях и снимаю специальные репортажи для одной социальной телепрограммы с «желтым» душком.

Дважды в день ко мне приходила медсестра, чтобы сделать укол – гормоны. К концу месяца мой живот раздулся так, словно я проглотила футбольный мяч – как будто бы я уже была беременна, а не только ступила на отчасти авантюристский путь искусственного оплодотворения. На мне не застегивались ни одни джинсы, и на работу я ходила в непальских лоскутных штанах, которые делали меня похожей на одного из тех раздолбаев-дауншифтеров, чья жизнь состоит сплошь из молочных гоанских рассветов.

Мое тело оказалось волшебной печью из сказки – к концу гормонального курса выяснилось, что яйцеклеток получилось двенадцать. Целый год «женской» жизни, прожитый за один-единственный месяц. И вот настал день, когда мне сделали усыпляющий укол, после чего врач специальной иглой извлекла яйцеклетки и отправила мое «инь» в эмбриологическую лабораторию.

Эмбриолога звали Ашот Арамович, и он мне понравился, несмотря на то, что, едва меня увидев, прицокнул языком и с хрестоматийным «вах-вах» заметил, что у меня роскошные щиколотки. Обычно меня тошнит от подобных сексистских шуточек, но манеры Ашота Арамовича были лишены той липкой сальности, которая всегда заставляла меня брезгливо передернуть плечами.

В нем вообще было что-то отеческое. Есть мужчины, которые смотрят так, словно по голове гладят, и мужчины, которые умеют одним взглядом раздеть и изнасиловать. Эмбриолог был из первых. Я даже приняла его приглашение съесть по тирамису в итальянской забегаловке напротив клиники.

Там, над пряным капучино, Ашот Арамович сперва рассказал о том, что он уже два года как вдовец, и это невыносимо. У него две дочери, по шажочку пробирающиеся в глухие чащи трудного возраста. Одиннадцать и двенадцать лет. Почти маленькие женщины, и это иногда восхищает, но чаще тяготит. Потому что у старшей уже вовсю растут волосы под мышками, а младшую на прошлой неделе выгнали с урока информатики за то, что она поцеловала в ухо соседа по парте. И что с этим всем делать, Ашот Арамович не знает, даром что на его прикроватной тумбочке лежит атлас анатомии человека. Но одно дело – абстрактный «человек», а другое – плоть от плоти своей, которым не сегодня-завтра предстоит покупать первые тампоны. Кто-то посоветовал ему обратиться к какой-нибудь из подруг покойной жены, так он и сделал. Пожалел, едва она переступила порог квартиры, потому что даже в душноватом запахе ее ванильной туалетной воды ощущалась некая смутная надежда, а что уж там говорить о густо подведенных глазах и кокетливом хохотке, который вырвался из ее малиновых губ, когда Ашот Арамович из вежливости сказал, что она похорошела. Приперлась она ближе к полуночи (хотя речь шла о «заеду вечерком»), когда обе дочки уже спали, принесла с собой портвейн и домашние пирожки с яйцом. В итоге почти до рассвета ему пришлось слушать о том, что все мужики – козлы, а она – баба-ягодка опять. А пирожки все равно были невкусные. Еле выпроводил ведьму и потом еще два дня проветривал квартиру от ее ментоловых сигарет.

Слушать его было отчасти грустно, отчасти забавно. Медленно помешивая сахар мельхиоровой ложечкой, я наблюдала за взволнованным лицом эмбриолога. Выговорившись, он вдруг смутился собственной откровенности и резко перешел на другую тему – мои яйцеклетки VS качественная немецкая сперма. Рассказал, что, перед тем как внедрить сперматозоид в клетку, у него отрезают хвостик – я не запомнила, зачем именно, но самая идея показалась мне романтичной.

– Как это концептуально, – рассмеялась я. – С самого начала подрезать крылышки маскулинности. А то от нее и так не продохнуть.

– А вы, Алла Николаевна, стало быть, одни? – спросил он. – И решились на такой шаг в ваши…

– Тридцать два, – подсказала я.

Его глаза округлились, и он заахал, что больше двадцати восьми мне не дашь. На самом деле это все ерунда, и выгляжу я на свои, тем более уж после адовой гормональной атаки.

– И вы решили не дожидаться…

– Прекрасного принца? – прыснула я. – Это никогда не входило в мои цели. Знаете, это дезинформация, что принцев якобы не хватает. На самом деле, куда ни плюнь, попадешь как раз в него. Но мне-то всегда требовался не принц, а партнер. А с этим в России напряженка.

Мгновенно поскучнев (впрочем, к своим тридцати двум я привыкла к подобной мужской реакции), эмбриолог перевел разговор на что-то безопасное и почти светское. Рассказал о том, как в прошлом году они с дочками ели авокадо, и старшей вздумалось посадить косточку, и вот теперь у них на подоконнике есть небольшое деревце, и это чудо.

Мне показалось трогательным, что человек, который отрезает хвостики у сперматозоидов, считает чудом какое-то дерево. Хорошим мужиком был этот Ашот Арамович. Правда, сразу видно, что из однолюбов, – когда он упоминал покойную жену, его лицо светлело.

Вряд ли он сможет когда-нибудь полюбить еще раз, зато сразу видно, что, если и войдет в его сердце и дом новая женщина, он будет ей остаток жизни служить преданно и с наслаждением. Наверное, это должна быть тихая простая баба, моложавая, из тех, что каждое субботнее утро посещают косметолога, но к обеду всегда пекут свежие булочки. Так что это чье-то счастье сидело напротив меня, грустно посматривало в окно, за которым вальсировала метель, и, вероятно, немного сожалело о том, что женщина с красивыми щиколотками оказалась зараженной вирусом самостоятельности.

Через три дня после этого своеобразного свидания Ашот Арамович пустил меня в лабораторию и разрешил в микроскоп рассмотреть клетки, которые начали делиться. Следующим вечером их должны были пересадить в мою матку. Начало новой жизни. Мое светлое будущее, которое все эти семьдесят два часа росло в пробирке. Первые семьдесят два часа беременности я могла курить сигареты, пить коньяк, не высыпаться и есть жирную пищу в любых желанных количествах.

Побывать в лаборатории было интересно, хотя ничего похожего на пробудившийся материнский инстинкт я не испытала – разделившиеся клетки напоминали жабью икру. Молоденькую медсестричку, похоже, разочаровало мое спокойствие, она все прыгала вокруг и пыталась повысить эмоциональный градус.

– Какие хорошие клеточки, ровные, делятся отлично! У вас вообще эталонный случай, целых восемь хороших эмбриончиков получилось! Можно заморозить часть, вы же наверняка захотите еще деток!

И такая румяная она была, такая ясноглазая, такая блондиночка, со стрелочками на старомодных чулках, в светло-розовых туфельках и отутюженном медицинском халате. И в ее интеллигентно подведенных глазах было такое ожидание счастья – простого, бабьего, «был бы милый рядом», что я не удержалась и улыбнулась в ответ.

Улыбка моя была скорее сочувственной, но я давно заметила, что люди, которые построили вокруг себя бесхитростный, опирающийся на патриархальные ценности мирок, в котором все просто и понятно, и роли распределены заранее, клюют на фальшивые реверансы, как караси на хлебный мякишек.

Спустя сутки после того, как я увидела в микроскоп «жабью икру», в мою матку подсадили четыре готовых эмбриончика. Распятая в гинекологическом кресле, я смотрела на монитор и видела их – четыре крошечные точки, похожие на микроскопические, едва различимые взглядом звездочки. Улыбчивая врач предупредила, что, если приживутся все четыре эмбриончика, придется делать резекцию – удалить два или даже три.

Женщина, забеременевшая таким образом, не сможет выносить четыре плода. Такого почти никогда и не случается, но надо настроиться на то, что беременность будет сложной. Мне придется принимать гормоны, много, почти до двадцатой недели. Каждую среду приходить на осмотр. Относиться к своему организму как к хрустальной вазе и, чуть что не так, ложиться в больницу, на сохранение. Но все это, конечно, только в том случае, если хотя бы один эмбриончик приживется. С первой попытки мало у кого получается, тем более в моем «почтенном» возрасте.

Об этом я, конечно, знала и без врача. Начиталась в сети страшилок о том, как женщины проходили по двадцать курсов суровой гормональной терапии, их вес увеличивался втрое, а характер портился до неузнаваемости, и ничего – полная пустота.

Но я всегда старалась жить, не сравнивая себя с другими, – так мне казалось удобнее. У меня было блаженное самоощущение ребенка – я не считала себя ни красавицей, ни дурнушкой, ни неудачницей, ни везунчиком, просто жила, стараясь взять по максимуму от любых сложившихся обстоятельств.

В тот день я вышла из клиники, прижав ладонь к животу; я вернулась домой и улеглась на диван, выпив стакан теплого молока, а когда позвонила моя подруга Лека с предложением выбраться в ближайший бар на стаканчик безалкогольного мохито, отказалась, сославшись на усталость.

Я приготовилась беречь себя, как исполненный космосом сосуд. Однако старалась не делать из своей пока еще не подтвержденной беременности сверхценности. Я была заранее готова к тому, что выбранный мною путь может быть долгим.

Может быть, поэтому мне и повезло. Я попала в те тридцать процентов женщин, у которых с первого раза получается забеременеть методом экстракорпорального оплодотворения. Через две недели тест на беременность уверенно выдавал две яркие синие полоски, и я услышала заветное «поздравляю» из уст врача.

Я купила витамины для беременных, крем от растяжек и несколько свободных рубашек, позвонила любовнику и сказала, что нам нужно взять паузу, бросила курить и записалась в йога-клуб.

Я осознанно готовилась стать матерью-одиночкой, и это в городе, где штамп в паспорте по-прежнему приравнивался к некому положению на социальной лестнице, где бывшие однокурсницы, которые не видели друг друга тысячу лет, при случайной встрече спрашивали: «Ну что, замуж вышла?», а если вдруг получали отрицательный ответ, сочувственно качали головой и говорили: мол, ну ничего, все образуется, какие твои годы.

Я чувствовала себя немного первопроходцем и пиратом.

И это мне нравилось.

Я часто вспоминаю один случай из детства.

Случилось это в мой двенадцатый июнь. В то лето за моей Лу ухлестывал университетский профессор – благообразный, седобородый, в твидовом пиджаке. Сейчас я понимаю, что ему было от силы пятьдесят, но тогда он казался мне глухим стариком, ибо сочетал в себе все атрибуты, которые дети обычно ассоциируют с побережьем Стикса.

У него была буковая трость с бронзовым набалдашником. Лу это веселило – она говорила, профессор просто позерствует, а тот в ответ обиженно бормотал об удаленных менисках. И он слушал Чайковского и Брамса, и это было невыносимо для ребенка моего темперамента. И он ел овсянку по утрам, и к завтраку покупал свежие газеты, его пальцы вечно были перепачканы типографской краской.

А еще он спал в пижаме, что провоцировало ежевечерний демонический хохот Лу. Мы-то с ней всегда, даже зимой, спали голышом, как первобытные люди в пещере. Я и до сих пор не понимаю сути всех этих ночных рубашек – по-моему, это какой-то викторианский атавизм.

Так вот, тот профессор однажды подарил мне шахматы, причем у него хватило терпения обучить меня не только основам, но и нескольким игровым комбинациям.

Сначала мне эта затея не нравилась, но из вежливости я терпела. А потом как-то незаметно втянулась. Лето было жарким и сухим, целыми днями я паслась во дворе с шахматной коробочкой под мышкой. Дети склонны к подражанию, так что к концу августа мое хобби как-то незаметно стало общим дворовым, и мы даже устраивали турниры, и взрослые, умилившись нашей тяге к знаниям, даже покупали победителям призы.

Я была в лидерах. И вот на одном из таких турниров (до сих пор помню, что главным призом был огромный тульский пряник в форме сердца, медовый, свежий, с белой глазурью) в финале остались я и мальчик из соседнего двора по имени Володя.

Володя, мало того что был почти на два года старше, так еще и учился в физико-математической школе, в отличие от меня, посещавшей школу с углубленным изучением английского языка.

Мое намерение заполучить пряник было крепко, да и тренировалась я все лето. Почти каждый вечер мы с профессором разыгрывали партийку сначала по готовым комбинациям, потом – в импровизационном формате. Он учил меня думать, просчитывать на десять ходов вперед.

Володя играл белыми. Партия затянулась, а ведь ни у моего соперника, ни у меня самой не было той особенной усидчивости, которая позволяет часами не терять внимания. Мы оба были обычными детьми, которые играли в городки, прятки и войнушку и перебивались с четверки на тройку – причиной была лень, а не скудоумие. Но вот в какой-то момент Володя зазевался, и мне удалось поставить капкан – поглотив его ферзя, я с удовлетворением ждала того неминуемого момента, когда сопернику настанет пиздец. И вдруг кто-то дернул меня за рукав – обернувшись, я увидела маму Володи с преувеличенно доброжелательной улыбкой на пористом, как свежий дрожжевой хлеб, лице.

– Дети, перерывчик на две минуты, у меня к Аллочке есть разговорчик, – сказала (вернее, елейно пропела) она. Нежно уведя меня в сторонку, она зашептала: – Алла, ты такая умная девочка, но ты же понимаешь, для него это стресс. Я вижу, что ты затеяла, но мне кажется, ты должна срочно как-то переиграть.

– Зачем? – Я даже не сразу поняла, что она от меня хочет.

Пахло от нее удушающе сладким парфюмом и почему-то нафталином – таким запахом обычно пропитаны старухи с дурнинкой, претендующие на некоторую долю богемности и носящие изъеденную молью лисью шкурку вместо шарфа. Я невольно пятилась, а тетка надвигалась. Лицо ее было круглым как полная луна.

– Володя – будущий мужчина, – сдвинув подкрашенные черным карандашиком брови, серьезно изрекла она. – Ты пока еще маленькая, не понимаешь. Но мужчина – воин, добытчик, глава семьи. Проигрывать для него – травма. А тут еще… – она скривилась, – проиграть девчонке на два года младше его… Его же ребята засмеют.

– Но послушайте… Он мог и не участвовать в турнире, раз так не любит проигрывать, – вежливо возразила я.

– Скажи, что сдаешься, – почти потребовала Володина мать. – Ты девочка. Ни к чему тебе победы.

Кивнув, я вернулась к столу и, конечно, выиграла.

Володина мать больше со мной никогда не здоровалась, даже когда прошло уже много лет, я стала относительно взрослой девушкой, и все эти дворовые игры и турниры остались далеко позади.

В тот вечер мы с Лу пили чай с домашним земляничным вареньем, и я рассказала ей о случившемся. Мы всегда обсуждали события дня вдвоем, мамины мужчины участия в диалоге не принимали; это было нашей ежевечерней традицией. Выслушав меня, Лу рассмеялась и полезла в буфет за конфетами с ликером.

– Молодец, дочь, – сказала она. – Так им всем.

А потом еще долго приговаривала: «Ну надо же, какова! Что придумать – надо сдаться, чтобы у мальчика не было травмы поверженного. Потому что, видите ли, он мужчина. Да с такой-то мамашей говном он вырастет, а не мужчиной. Ему с самого детства внушают комплексы, которые через несколько лет станут ему стальной клеткой. И фигушки он выберется, этот нюник Володя!»

Лу устроила меня в лучшую школу района, языковую. К семи годам я, росшая среди взрослых, свободно читала, причем не адаптированную для малышей литературу, а Афанасьева и Твена; любила важно и многословно рассуждать, немного понимала английскую речь и даже замахивалась на псевдофилософские разговоры.

Школьные экзамены я выдержала с блеском, присутствовавшая на моем собеседовании дама из РОНО даже сказала, что я далеко пойду. Однако моей фамилии не оказалось в списке зачисленных в первый класс.

В школе той учились дети министерских чиновников и прочих важных шишек, иногда просачивалась богема – например, моей одноклассницей была дочка всеми любимой и обласканной властями народной артистки, а в параллельном классе учился сын рокера, который был знаменит в том числе и тем, что устраивал красивейшие попойки, живописные оргии, а когда нам было по пятнадцать, и вовсе повесился от скуки. И тут Лу, у которой в наличии были агатовые мундштуки, вуали, опасная истома в синих глазах, зато напрочь отсутствовал социальный статус.

В общем, меня не приняли. Но мама моя, когда речь заходит о чем-то действительно важном, может на короткое время перевоплотиться в ту самую воспетую русскую бабу, которая и коня на скаку, и в избу горящую, и все такое. Потрясая звонкими индийскими браслетами, она заявилась в министерство образования.

Разумеется, ей не удалось миновать проходную. Зато она познакомилась с одной из местных мелких сошек, чуть ли не уборщиком, который, очарованный страстным напором, принял из ее прекрасных нервных рук заявление о том, что меня непременно должны зачислить в ту самую школу, подсунул его на подпись министру, замешав в пачку заявлений о покупке новых швабр и моющих средств. Чудо – шулерский трюк удался.

На следующее утро торжествующая Лу явилась в кабинет школьной директрисы с подписанным министром заявлением. Так я оказалась среди учеников одной из самых престижных школ Москвы.

Учиться было довольно скучно. С самого детства мне внушали, что осмысливание – неотъемлемая часть познания, однако в школе ухитрялись концентрироваться на втором, начисто игнорируя первое. Знания нам давали в изобилии – в последних классах обучение велось на университетском уровне. Однако любые попытки возразить, вытащить из-за пазухи хоть какой-то контраргумент карались.

Я считалась «сложной», хотя, по сути, была ангелом во плоти.

«Этой Кукушкиной всегда больше всех надо», – говорили обо мне учителя. Страницы моего дневника пестрели замечаниями, вроде «перебивала учителя», «хамила на уроке английского» и даже «демонстрировала асоциальное поведение». Лу все это зачитывала вслух телефонным подругам, смеясь и прихлебывая разбавленный вишневым соком коньячок.

Впервые асоциальное поведение было продемонстрировано мною еще самым первым школьным сентябрем. Лу пришлось купить мне школьную форму – обычную советскую школьную форму: коричневое платье и два фартучка, повседневный черный и нарядный белый, с пошленькими кружевными тесемочками.

Платье было еще куда ни шло, но фартук меня оскорбил. В первый же день я скомкала его и убрала в портфель. А поскольку школа была строгих правил, уже через несколько минут после этого диссидентского акта я была задержана дежурной по коридору – остроносой старшеклассницей с красной повязкой на рукаве.

– Девочка, где твой фартук? – тоном энкавэдэшника, допрашивающего троцкиста, спросила она.

В свои семь с небольшим я еще не овладела искусством плетения лжи, так что среди моих пороков была патологическая честность дурака.

– В портфеле, – бесхитростно призналась я. – Я это носить не буду.

– Ты думаешь, что здесь дом моделей?! – возмутилась дежурная.

– Нет. Но я думаю, что я советская школьница. А вовсе не горничная и не хозяюшка на кухне.

В планы (или навыки?) старшеклассницы не входило ведение спора с мелкой соплей вроде меня, поэтому я была схвачена за локоток и сопровождена в директорский кабинет, где мне прочитали лаконичную лекцию о том, что желание выделиться по своей сути буржуазно, а значит, не украшает советского человека. Меня заставили надеть измятый фартук, самолюбие мое было больно задето, и я нашла укромный уголок, чтобы поплакать в одиночестве, – физкультурную раздевалку.

Там я и познакомилась с той, кто на все десять школьных лет стал моей школьной подругой. Лекой.

Лека тоже пришла в раздевалку плакать, но причина ее скорби была иной.

Некий Паша Скворцов из первого «А» назвал ее «жирной свиньей», громко, с обидным смешком. Весь класс это слышал, и все сочли шутку удачной, тем более что у Леки и правда был лишний вес. Рыжая, рослая, с круглым, как оладушек, красным от смущения лицом, она сидела на скамеечке и утирала сопли кружевными манжетами. Увидев меня, она закрыла лицо рукавом. Бедный загнанный зверек, ей показалось, что я пришла насладиться ее позором.

Я села рядом и погладила ее по нечесаным волосам. Лека была неряхой – ладони перепачканы чернилами, толстая коса в вечных колтунах, дешевые колготки собраны «гармошкой».

– Эй, ну ты чего. Они же просто уроды. Разве ты сама не видишь?

– Вижу, – буркнула Лека. – А ты чего пришла?

– Плакать, – вздохнула я. – Меня унизили.

Лека мгновенно забыла о собственном горе. Я рассказала ей о фартуке.

– Ну ты и дуууура, – почти восхищенно протянула она.

Подружились мы быстро, как бывает только в детстве. В тот же день в школьном дворе я нашла Витю Скворцова и пребольно треснула его портфелем по голове. Вряд ли я была сильнее его физически, но один из любовников Лу, который когда-то мотал срок за какие-то махинации, однажды сказал то, что я на всю жизнь запомнила.

В поединке всегда побеждает тот, кто сильнее духом. Если ты отчаянный, храбрый и уверен в себе, тебя будут бояться и те, кто теоретически мог бы перешибить тебя одним мизинцем. Конечно, он имел в виду себя. Рассказывал все это, чтобы порисоваться перед моей Лу. Как он попал в камеру к каким-то отморозкам и те пугали его хрестоматийным «твое место у параши», да не на того напали, он принял честный бой, в котором его уделали до кровавых соплей, зато, выйдя из лазарета, он стал уважаемым человеком. Почему-то мне это ярко запомнилось. С каким вдохновенным лицом он все это рассказывал и какие у него в тот момент были глаза.

Теорию о силе духа мне доводилось испробовать на практике и до случая с Витей Скворцовым. Однажды дворовые мальчишки привязали консервную банку к хвосту какого-то несчастного кота, это меня возмутило, и я предложила честный бой. Получила по ушам, разумеется, зато, пока меня били, коту удалось сбежать. А потом весь двор говорил – мол, с этой Кукушкиной лучше вообще не связываться, она полностью соответствует своей фамилии, то есть на всю голову ку-ку.

Так что я смело атаковала Лекиного обидчика портфелем, в моем дневнике появилась очередная гневная запись дежурных, а дружба с Лекой была закреплена сотрясением мозга Вити Скворцова.

С тех пор мы были друзья не разлей вода.

Однако фартук все же не давал мне покоя. Мне казалось, что у меня так буднично и обидно отобрали частичку той свободы, важность которой с младенчества доказывала мне Лу и которая, кстати, тоже подливала масла в огонь.

– Фартук, – разглагольствовала она, закинув одну ногу в сетчатом чулке на другую и закуривая очередную сигаретку, – во все века был атрибутом обслуживающего персонала. Фартуки носят, чтобы не испачкать одежду во время ремесленного труда. Домохозяйки и мясники. Вас же в школе не заставляют резать свиней?

– Нет, – мотала головой я.

– Вот именно! А в качестве форменной одежды его носят, пожалуй, только горничные. Этакий отличительный знак сословия. Вот я и не понимаю, почему из советских школьниц растят… Парашек каких-то. И если в этом есть какой-то смысл, почему те же фартуки не носят и мальчишки. Бред! Бред!

Школьная форма для мальчиков, признаться, не давала покоя и мне самой. Я была подвижной, спортивной, неусидчивой. Вечная дворовая заводила, я словно попала в клетку.

После сорока минут урока мне хотелось выпрыгнуть из собственной кожи, с визгом пронестись по школьным коридорам, сделать колесо, попрыгать на одной ножке. Все это было крайне неудобно делать в платье.

Однажды меня остановила статная седовласая учительница. Я бежала по холлу, а она словно из-под земли выросла передо мной и, протянув руку, точным движением поймала за плечо. Хватка у нее была железная, как у робота.

– Что ты творишь? – спросила она таким тоном, что я мгновенно почувствовала себя провинившейся.

– Ну… бегаю, – честно ответила я.

– Посмотри на себя. Ты высоко поднимаешь колени. Юбка задирается. Это отвратительно. Ты же девочка.

– Но я люблю бегать… – Я сама понимала, что звучу беспомощно, и это было ужасное ощущение.

А учительница та интересной была. Тогда мы еще не были знакомы, она преподавала русский язык и литературу у старшеклассников, но потом я узнала, что она местная звезда. Даже звали ее необычно – Стелла Сергеевна.

Когда-то она была балериной, правда, не солировала, танцевала в кордебалете. А потом – трагедия, упала с лестницы в гололед, сложный перелом ноги, полгода в гипсе. Она нашла в себе силы не подружиться с бутылкой, не растолстеть и не обозлиться на жизнь. Покорно приняла новые декорации и постепенно училась в них выживать. Поступила на заочный в педагогический. Но на всю жизнь вокруг нее остался этот особенный театральный флер. Ее осанка, ее прямая, как струна, спина, ее королевский поворот головы, ее гладкая прическа и прямой жестковатый взгляд.

Она не пользовалась косметикой и не красила волосы, обильно припорошенные ранней сединой. Тогда, в семь лет, я конечно, не доросла до того, чтобы ею восхищаться, и она показалась мне обычной грымзой, старой и скучной. И конечно, я не могла знать, что через много лет мы подружимся, и дружба эта перерастет школьный двор, выпускной, университетские годы и продлится до самой ее смерти, к сожалению, несвоевременной и трагической. Но об этом потом.

– Ты должна учиться быть женщиной, а не бегать как пацан, – поставленным низким голосом изрекла она. – У тебя хорошие данные. Ты даже не сутулишься, что редкость для современного ребенка. Но ты должна запомнить – нельзя высоко вскидывать колени, если ты в юбке. Это вульгарно и пошло.

Она наконец отпустила мое плечо, на котором вечером обнаружился сероватый синяк. В дальнейшем я старалась просто не попадаться Стелле Сергеевне на глаза. Всегда искала ее взглядом. Ее трудно было не заметить – чеканная походка заставляла всех расступаться. Заприметив ее в конце коридора, я вжималась в стену и опускала глаза. Иногда, проходя мимо, она улыбалась мне и удовлетворенно кивала.

– Лу, – взмолилась я после первой учебной недели, – а что, если мне носить мальчишескую форму? В виде исключения?

– Не дадут, – вздохнула она. – Терпи. Меня и так дважды вызывали к директору, а ты еще и не закончила первый класс. Вот дождешься, переведут тебя в школу для сложных. А там не сахар.

Спорить с Лу в подобных ситуациях было бессмысленно – раз даже она сложила лапки, значит, не было и призрачного шанса на успех. Она (как, впрочем, и я) была из тех, кто до последнего барахтается и сопротивляется, кто вылезает из шторма, ухватившись за хрестоматийную соломинку, и про кого потом все говорят – вот везунчик! – хотя дело не в фортуне, а в комбинации «вера в себя» плюс «стойкость».

В целом учеба давалась мне легко. Терпение не числилось среди моих достоинств, зато у меня был живой ум и огромный опыт посиделок во взрослых компаниях. Лу с самого детства таскала меня по гостям, а приятели ее были преимущественно из богемных болтунов – писатели, художники, театральные декораторы, – беспечный нарядный сброд, взрослые дети, которые воспринимали Москву не как поле боя, а как вечный карнавал.

Моя лексика, моя манера речи формировались при их непосредственном участии. Они научили меня думать и рассуждать, так что программа начальной школы казалась мне более чем легкой.

Правда, были проблемы с прописями – у меня всегда был отвратительный почерк. Я не могла справиться с простейшим заданием – нарисовать ровный частокол простых палочек. Но на помощь мне приходила Лека, моя новая лучшая подружка. Старательно сопя и высунув кончик розового языка, она заполняла сначала свои прописи, а следом и мои. А я за это решала для нее математические примеры и помогала писать сочинения.

Лека была плавной, медленной и уютной, как поднимающееся теплое тесто. Она все делала неторопливо – ходила, говорила, соображала. Много лет спустя я думала, что же заставило меня тогда удержаться возле Леки, так впустить ее в себя, взрастить такую нежную и многолетнюю дружбу. Мы ведь такими разными были – ну просто два полюса. Но мне с ней было хорошо. Что-то было такое в Леке моей, что-то настоящее.

Лека тоже росла без отца, а мать ее была кондитером. После уроков мы часто заваливались к ней. В ее квартире всегда был чудовищный бардак, зато пахло свежими плюшками и корицей. И еще у нее был кот, такой же унылый и толстый, как сама Лека.

Сначала мы делали уроки, потом Лекина мать, мрачноватая, дебелая, с узкими жесткими губами, словно нехотя приглашала нас на кухню и разворачивала «скатерть-самобранку». Как же в этом доме любили поесть! Мы-то с Лу питались просто, почти по-солдатски. Лу никак нельзя было назвать гедонистом: к еде она относилась, скорее, как к неприятной необходимости, и мне не привила привычки наслаждаться пищей. Творог, гречка, макароны и вареная курица – вот такой бесхитростный набор можно было видеть на нашем столе. Иногда любовники Лу приносили конфеты, это был праздник. А летом мы всегда сами варили варенье в огромном алюминиевом тазу – земляничное, сливовое, яблочное.

То, что буднично подавала к чаю мать Леки, казалось невиданными деликатесами. Пышные ватрушки, увенчанные куполом вишневого джема; домашнее пирожное «картошка», миниатюрное, кругленькое, тающее во рту; грибочки из песочного теста, начиненные вареной сгущенкой; безе; эклерчики с заварным кремом. Мы устраивали раблезианские пиры. Эта чудесная пища, как будто теплое ватное одеяло, обнимала меня изнутри. У меня даже щеки округлились, и на них поселился яркий румянец, всегда сопутствующий сытости.

Я пыталась ввести Леку в круг своих дворовых друзей, но популярностью она не пользовалась. Неповоротливая и неловкая, она не могла играть ни в вышибалы, ни в войнушку, ее никто не хотел видеть в своей команде. Но как-то так получилось, что в невидимой схватке Лека VS двор с разгромным счетом выиграла первая. К началу второго класса почти все время мы проводили вместе.

– Ты даже как-то будто более женственной стала с толстушкой этой, – заметила однажды Лу.

Причем по ее интонации было неясно, радует это ее или огорчает.

Мне тридцать два года, и вот уже двенадцать недель я ношу под сердцем крошечного человечка, который, судя по результатам ультразвукового исследования, пока больше напоминает головастика или космического пришельца. «Ношу под сердцем» – это, конечно, образный пафос «материнских» интернет-форумов. Потому что на самом деле вот уже несколько дней я никого никуда не ношу – ну то есть максимум до туалета и обратно. Потому что я лежу на сохранении в клинике, и мне прописан строгий постельный режим.

Несколько дней назад мне приснилось горячее южное море – кажется, это был остров Пхукет, который несколькими годами ранее мы однажды посетили с Лекой. Во сне я стояла в море по пояс, а оно почему-то кипело, как бульон, и становилось все более горячим. «Это ад для особенных грешников, которым сочувствует Бог, – подумала я во сне (хотя наяву была почти атеисткой). – Меня сварят не в котле, а в синем-синем бескрайнем океане, в котором перламутровые рыбы и белые корабли». Я подумала об этом, проснулась и обнаружила, что лежу в луже крови, темной и горячей. Вызвала «скорую», а пока они ехали (сорок пять минут), пила какао у окна и пыталась побороть неожиданно подступившие слезы. Никогда в жизни я не числилась в сентименталах, но тут такая горечь подступила к горлу, хоть вой на луну. Может быть, чертовы гормоны.

Все эти десять недель я старалась меньше думать о предстоящем материнстве – эта пустота была чем-то вроде защитной реакции, врач ведь предупреждала, что ЭКО-беременность – дело ненадежное, она может окончиться выкидышем в любой момент, и нельзя расслабляться раньше того, как минует половина срока.

И вот, и вот. «Ничего страшного, – уговаривал мой внутренний рассудительный взрослый моего внутреннего испуганного ребенка. – Мы попробуем еще раз. У всех получается, получится и у меня. Тридцать два года – это, конечно, не юность, но и не трагедия. Я в самом соку, и если захочу, обязательно стану матерью… Зато теперь снова можно курить и пить драмбуи».

Однако в больнице, куда меня привезли, выяснилось: паниковала я зря, беременность можно было сохранить, просто произошла отслойка плаценты, подразумевающая спокойный режим и новые гормональные пилюли в моем и без того исполненном таблеток ежедневном рационе.

Так я оказалась в больнице и вынуждена была делить палату с непостижимыми для меня женщинами, словно прилетевшими в мой мир с другой планеты.

Одну из них звали Фаина, она была высокой, за метр восемьдесят, и плотной, как добротный книжный шкаф. У нее были буйные еврейские кудри, тяжелый задок, голос густой, как деревенская сметана, и грустные зеленые глаза, под одним из которых желтел заживающий фингал.

Фаину бил муж – без угрозы для здоровья, но с оскорбительной регулярностью. Доставалось ей за мелкие бытовые провинности. Как будто он воспитывал описавшегося на ковер щенка. Не вымыла посуду сразу после ужина. Подала остывший суп. Не разложила носки парами. Не заметила, что с рукава парадной рубашки отлетела пуговица. Простудила дочку. За все это Фаине доставались пинки и зуботычины и уже почти десять лет. Странно, но она не стеснялась об этом рассказывать, хотя лично мне ее монологи казались словно написанными редакторами программы «Россия криминальная».

– Слушай, а напиши на него заявление, – однажды не выдержала я. – Хоть раз. Заявление в милицию. Может быть, это отучит его руки распускать.

– Да ты что, – жизнерадостно рассмеялась Фаина. – Он же у меня в целом мужик хороший. И не пьет, и зарабатывает. Шубку вот мне купил. А пока я тут кукую, обои переклеит. Очень уж малыша хочет, так ждет… А то, что поколачивает, так несильно же…

– А если однажды ударит сильнее?

– Да глупости какие. Он же меня любит.

– А когда он тебя в первый раз ударил, влюбленный этот? – однажды спросила я.

– Да стоило только нам познакомиться, – невозмутимо ответила Фаина, причем на ее щеках расцвел румянец, видимо, сопутствовавший приятному сентиментальному воспоминанию. – Мы тогда в кино пошли, и за нами сосед мой увязался… Витек, мы с детства дружили. Он был мямля и воспринимал меня чуть ли не как мамочку, хотя был на годок старше. Все ему пыталась девочку найти, так никто с ним встречаться не хотел. Вот он и ходил за мной хвостиком, убогенький. У меня и в мыслях не было, что к этому хлюпику вообще можно приревновать. Но Руслан увидел его и разозлился. Отозвал меня в сторонку и говорит – чего это, мол, на свидание другого мужика привела. А я удивилась – разве ж то мужик? Ну он меня и треснул по уху. Я еще подумала: «Ну надо же какой темпераментный…»

– Фая, но разве это не ужасно, – я пыталась нащупать в ее поросшей кудрями голове хотя бы зачаточный здравый смысл. – Получается, что он не доверял тебе с самого начала. Не видел в тебе друга.

Этот аргумент ее почему-то развеселил. Смеялась Фаина красиво и заразительно, как ребенок.

– Скажешь тоже глупости, Алка! Где же это видано, чтобы мужики с бабами дружили! Вроде и не дитя ты, а таких простых вещей не понимаешь. Мужику от бабы не дружба нужна, а забота… Ну и… это самое… – Она слегка покраснела.

– Потому и одна, что не понимает, – вмешалась в разговор моя вторая соседка, которая называла себя Элеонорой, хотя по паспорту числилась бесхитростно Леночкой.

Элеонора была полной противоположностью Фаи, однако они быстро нашли общий язык в негласном союзничестве против меня. Обеим казалось, что я смешна своими убеждениями, обе с энтузиазмом надо мной подтрунивали, впрочем, не пытаясь вступить в спор, который, разумеется, был бы ими проигран за неимением аргументов, кроме «так принято».

Элеонора была красивой пустоголовой девахой, которая, прожив на свете четверть века, пришла к выводу, что мир по умолчанию принадлежит мужчинам, а значит, ее задача – стать первосортной гетерой, пресловутой «ночной кукушкой», которая любовным искусством да взлелеянной красотой отвоюет себе вкусный кусочек места под солнцем. Межполовые отношения она воспринимала как поле боя, а саму себя считала генералом, не имеющим право расслабиться ни на минуту.

У Элеоноры были медно-рыжие волосы, огромные синие глаза, обрамленные трогательно белесыми ресницами, которые она, впрочем, предсказуемо закрашивала удлиняющей тушью. Я давно заметила, что девицы такого типажа не способны оценить простую неброскую красоту, вместо этого они стремятся, чтобы их наружность производила эффект нокаута. Холеная кожа Элеоноры имела оттенок золотистой ириски, ее ногти были перламутровыми и длинными, и к каждому приклеен поблескивающий искусственный брильянтик.

Она носила плюшевые спортивные костюмы и домашние тапочки на десятиметровых каблуках, что вводило в ступор больничных нянечек, однако спорить с красавицей они не решались, ибо Эля умела так красноречиво сдвинуть татуированные бежевые брови, что всем присутствующим хотелось слиться со стенами, как хамелеонам.

Каждое утро Элеоноры начиналось с того, что она вытряхивала на кровать гору баночек и тюбиков. Под глаза – один крем, на шею – другой, даже для локтей у нее было какое-то особенное масло. Потом – легкий макияж, несколько капелек жасминовой туалетной воды, последний победоносный взгляд в карманное зеркальце, и можно отдать себя больничным будням, которые заключались в концентрированной скуке, вялых разговорах с нами и перечитывании душещипательных интервью из «Каравана историй».

А еще у Элеоноры была силиконовая грудь, причем она совершенно не стеснялась этого обстоятельства – во всяком случае, идеально вылепленные хирургом формы были продемонстрированы мне на пятнадцатой минуте знакомства.

– Любовник бывший оплатил в качестве прощального подарка, – похвасталась она. – В Бразилии делали, подруга хорошего хирурга посоветовала. Вообще не отличишь от настоящей, да?

Я согласилась, при этом даже не соврав, ибо грудь ее и правда выглядела красивой и естественной, и совсем не походила на те инородные твердые шары, которые иногда бывают приклеены к торсам моделей, позирующих для обложки какого-нибудь «Плейбоя».

– А ведь у меня вообще там ничего не было, доска два соска, – рассмеялась Элеонора. – Восемь тысяч евро все удовольствие. И клиника хорошая, на завтрак устриц подавали, да еще и ботокс бесплатно сделали в качестве комплимента.

– Хорошенький комплимент, душевный, – прыснула я, но Эля не оценила шутку. – А как же ты будешь кормить ребенка такой грудью? Это возможно?

Она нахмурила высокий гладкий лоб.

– В принципе да, только вот что же мне, идиотке, лететь за океан, чтобы сделать грудь, отдать такие деньги, а потом испортить ее кормлением? Сейчас прекрасные искусственные смеси.

Вообще, будущее материнство Элеоноры было заранее распланировано во всех подробностях – ее беременности исполнилось всего десять недель, когда она наняла британца-декоратора для оформления детской комнаты.

Условное деление на голубой и розовый казалось ей пошлым мещанством, она выбрала европейский подход – белые стены, занавесочки из грубого льна и плетеная индонезийская колыбель с густым марлевым пологом. Специальное агентство подобрало ей двух нянь. Дневную – строгую учительницу французского языка (зачем, зачем, зачем младенцу профессиональная гувернантка?!) и ночную – безропотную филиппинку. Она заранее записалась в пафосную швейцарскую клинику на программу «Восстановление после родов», приобрела два ящика утягивающих колгот и каждые полчаса втирала в еще абсолютно плоский живот крем из галапагосских водорослей.

Всю эту роскошь оплачивал биологический отец ее ребенка, произнося имя которого – Иван Иванович, она почтительно понижала голос. Он никогда не навещал ее сам – боялся огласки, потому что был давно и прочно женат. Но каждый день присылал водителя – широкоплечего простодушного блондина, который приносил то свежий гранатовый сок, то пресную индюшачью грудку и обезжиренный бельгийский творог (больничная еда казалась нашей диве чересчур калорийной), то кипу глянцевых журналов, которые Эля читала как Библию, то какие-то проростки.

А однажды и бархатную коробочку, в которой оказалось колье из белого золота с россыпью разноцветных сапфиров. Обнаружив подарок, Элеонора завизжала так, что примчались медсестры с успокоительным уколом.

Ее жизнь казалась мне трагедией, однако она сама считала, что вытянула счастливый билет. Ведь она чуть ли не с детства мечтала найти мужскую спину, за которой можно было бы спрятаться от жизненных невзгод. Она всегда была смазливой и бойкой, ее амбиции не простирались дальше взращивания в себе идеальной гейши.

Она получила какое-то простенькое псевдообразование – платный вуз из расплодившихся новомодных, два года бессмысленных лекций, зато в ее дипломе значилось «искусствовед», и она могла хоть и поверхностно, зато долго ворковать о Рембрандте и Дали.

Мужчинам это нравилось. Подозреваю, что они не вслушивались, просто наблюдали за тем, как красиво шевелится ее идеально прорисованный рот. У нее были приятные манеры и завораживающий голос, отбеленные зубы и шелковые волосы, на уход за которыми она тратила двести долларов в неделю. Она занималась йогой и ходила в балетный класс, бегло говорила по-французски, разбиралась в модных тенденциях и умела держать спину прямо много часов подряд.

А несколько лет назад – Элеонора призналась со сдавленным смешком – она два месяца посещала специальные курсы тренировки интимных мышц в Бангкоке.

– Знаешь, как раньше отбирали красавиц в гарем? – Эля сидела на подоконнике, красиво скрестив идеальные длинные ноги, а мы с Фаиной внимали. – Им во влагалище помещали нефритовое яичко с ниточкой. А потом за нитку тянули, и задачей девушки было не отпустить яйцо. У кого не получалось – шансов попасть в гарем не было никаких, даже если речь шла о прославленной красавице.

– И так умеешь? – ахнула простодушная Фаина, которая до знакомства с соседкой-гейшей не то чтобы о нефритовых яичках, но даже и об интимной эпиляции никогда не задумывалась.

Эля красноречиво подняла бровь – мол, я умею еще и не так.

– Существовал и еще один популярный гаремный тест. Девушку сажали на экзаменатора в позицию наездницы. И она должна была, не совершая никаких движений телом, сделать так, чтобы он получил наивысшее наслаждение.

– Как это? – У Фаины даже лоб вспотел.

– Двигать можно только этим местом, – самодовольно улыбнулась Элеонора. – Ну знаешь, пускать волну. Чтобы мужчине казалось, что ты страстно на нем скачешь… А на самом деле ты просто сидишь и все.

Бедная пунцовая Фаина, тридцать пять лет назад родившаяся в Рязанской области, духовно подпитывающаяся посредством просмотра ток-шоу вроде «Давай поженимся», потянулась за бутербродом с колбасой. Она, до того самого момента спокойно жившая с самоощущением «бабы-с-огоньком», вдруг почувствовала себя кем-то вроде викторианской девственницы.

– Да что там волна! – Наличие настолько благодарной и эмоциональной слушательницы еще больше раззадорило нашу самоназванную Шехерезаду. – Они там такое вытворяют, в Бангкоке этом. Любая проститутка из посредственного стрип-бара умеет этим местом хоть курить, хоть свистеть в свисток.

– А зачем? – прошептала Фаина. – В свисток-то зачем, девочки? Это что, тоже возбуждает мужчин?

И такой беспомощной она выглядела в тот момент, что я не удержалась от демонического хохота. Мне и самой приходилось бывать в Бангкоке – несколько лет назад мы с Лекой затеяли путешествие по Юго-Восточной Азии. В местном квартале красных фонарей, Патпонге, и правда были популярны своеобразные шоу – жрицы ночи прямо на сцене демонстрировали экзотические таланты, стараясь перещеголять друг друга.

Одна невозмутимо запихнула в себя ожерелье из битого стекла, она работала мышцами как кобра, умела вовремя расслабиться, и конечно, даже не поранилась. Другая, миниатюрная как подросток, вынесла на сцену корзину с шариками для пинг-понга.

Не успели зрители удивиться, как все шарики оказались в ней, а потом она встала на мостик, раздвинула ноги, будто на приеме у гинеколога, поднатужилась и – о ужас! – шары полетели в толпу. Один из них попал Леке между глаз, и моя подруга, всегда отличавшаяся почти патологической брезгливостью, с визгом выбежала из бара. Для успокоения души ей требовалась немедленная дезинфекция. Мы едва нашли круглосуточную аптеку, но тайский фармацевт никак не хотел понимать слово «мирамистин» и все пытался впарить нам презервативы.

В итоге Лека купила в ближайшем баре тройную порцию текилы и на глазах у всех умыла ею лицо. А потом мы долго сидели под каким-то цветущим кустом и наизусть читали друг другу Марину Цветаеву – обеим вдруг захотелось бесхитростной чистоты.

– Ага, и сигарета возбуждает тоже, – со смехом добавила я. – Вот представь, Фая, заходишь ты к своему начальнику и говоришь ему – мол, дай закурить. Он протягивает пачку, ты берешь одну, снимаешь трусы и начинаешь сосредоточенно курить… ну…

– Пиздой, – подсказала Элеонора, детский тембр голоса которой придавал матерной лексике особенный оттенок. – Да еще и дым выпускаешь колечками в лицо ему прямо.

– Хватит, девочки, я сейчас рожу, – окончательно смутилась Фаина.

Вообще, из Элеоноры получилась бы превосходная салонная жена – безупречное украшение гостиной. Из тех, что демонстрируют интерьеры со страниц журнала «Идеальный дом», каждую субботу запекают утку с яблоками, греют для мужа тапочки и дважды в год отовариваются в Милане, чтобы произвести должное впечатление на всех этих бессмысленных светских раутах, куда их выводят в качестве дорогого аксессуара. Это была ее жизнь, идеальная кукольная жизнь.

Но с замужеством у Эли не сложилось.

Был один хороший претендент, металлургический босс, но ей тогда было всего шестнадцать, а у него изо рта так пахло луком, и так блестела лысина, и так опасно потемнел взгляд, когда однажды в кино она без задней мысли обмолвилась, что Киану Ривз симпатичный.

Элеонора решила сделать ставку на то, что жизнь длинна, и у нее, такой безупречной и смелой, вполне есть шанс совместить романтику с очагом, который не стыдно продемонстрировать на развороте «Идеального дома». Потом сотню раз жалела. Металлургический жених расстраивался недолго, подобный материал вообще не залеживается в исполненной хищниц всех мастей Москве. Он был подобран и обласкан какой-то джазовой певичкой, которая быстро родила ему двойню, поселилась на его вилле на Капри, иногда выезжала на Венский бал или какую-нибудь кремлевскую премьеру, чтобы взахлеб рассказать менее удачливым подружкам о том, что счастье существует.

А у Эли началась темная полоса. Мужчинам она нравилась, но никто из них не хотел на ней жениться. И вот ей уже двадцать пять. И вот уже косметолог, которого она посещала еженедельно, нахмурившись, сказала, что у нее начали провисать уголки губ. Это так впечатлило Элю, склонную к депрессиям на пустом месте, что она с тех пор смотрела в зеркало и видела не привычную красавицу, а разрушающийся мир, канун Апокалипсиса.

И тут подвернулся депутат один, тот самый Иван Иванович. Хороший мужик, спортивный, добрый, не очень требовательный, слегка за пятьдесят. Познакомились они на горнолыжном курорте – Элеоноре повезло упасть к нему под ноги в тот момент, когда его жены и взрослых детей не было на склоне. И звезды совпали так, что Иван Иванович разглядел что-то особенное в ее синих глазах и дал ей свою визитную карточку. Она, конечно, сразу поняла, что ей едва ли светит постоянное место на левой половине его кровати, но что-то заставило ее, вернувшись в Москву, набрать номер Ивана Ивановича.

Они встретились в модном ресторане, а оттуда сразу поехали в отель. Он ей понравился искренне. Вел он себя как отец, опекал ее, в первый же день заметил, что она носит однослойные кожаные перчатки, велел водителю затормозить у бутика и приобрел меховые – жутко пошлые, с бабочками из стразов, но Эля, которой мужчины преимущественно пользовались, была тронута до слез.

Он подкладывал в ее тарелку лучшие куски, заменил заказанный ею коньяк на горячий шоколад, а когда они остались наедине в гостиничном номере, вместо того, чтобы в порыве страсти сорвать с нее специально подобранное для свидания алое платье, укутал ее ноги пледом и рассказал о себе. Иван Иванович боялся ее ранить, ему хотелось быть честным. Не хотелось, чтобы похожая на принцессу из детской сказки Эленька питала ненужных иллюзий, которые в будущем могли бы принести ей страдания.

Он сразу же рассказал, что женат уже двадцать два года, брак у него вполне счастливый, хотя со временем жена стала просто лучшим другом, без какого-либо гендерного подтекста. Но спят они по-прежнему в одной комнате, на ночь читают друг другу вслух интернет-газеты, у них два лабрадора и ухоженный коттедж в Барвихе, она разводит цветы и умеет печь такие пирожки, что это даже лучше, чем секс, от которого оба некогда отказались по взаимному согласию. Конечно, жена догадывается, что у Ивана Ивановича случаются связи, однажды она даже завела об этом разговор, попросив его обставлять все так, чтобы она не чувствовала себя униженной. И он дал обещание, которое намерен держать. Так что он может предложить Элеоноре весь мир, но это будет тайный мир, только для них двоих.

А потом он целовал ее руки так нежно и аккуратно, каждый пальчик, что у Эли закружилась голова, и она сама сняла свое красное платье, сняла и аккуратно повесила на спинку кресла. Иван Иванович был неизбалованным и нежным, и через несколько часов она не то чтобы вдруг почувствовала себя влюбленной, но во всяком случае поймала себя на внезапном желании гладить пальцами его лицо, что в ее системе координат практически означало команду Alarm!

Они встречались сначала дважды в неделю, а потом и через день, всегда в отелях. Он снял для нее уютную трехкомнатную квартирку на проспекте Мира и открыл счет в банке. И пусть ограничений в их отношениях было куда больше, чем дозволенностей (Иван Иванович не познакомил ее ни с кем из своего окружения, кроме водителя, да и сам не стал знакомиться с ее подругами, и никогда не появлялся с ней на публике), зато рядом с ним Элеонора впервые познала смысл расхожего выражения «как за каменной стеной». Было в нем что-то такое, настоящее, надежное, мужское. Однажды она пожаловалась на хроническую анемию (спутницу всех практикующих строгие диеты), так он сразу же приобрел для нее медицинскую страховку. Ему нравилось баловать ее, нравилось видеть искреннюю и благодарную улыбку на ее лице. Подарками Элю осыпал – и шубку купил из баргузинского соболя, и двухместную «тойоту», и платьев штук как минимум пятьдесят. Однажды вывез на выходные в Варшаву – там практически не было шансов встретить знакомых. Целыми днями они бродили по улицам, взявшись за руки, иногда заходили погреться в кафе, и он поил ее горячим шоколадом с ложечки, и они целовались под зонтом на каком-то мосту, и кажется, впервые в жизни циничной Элеоноре стало грустно при прощании. Она-то привыкла воспринимать любое прощание как новую открытую дверь, новую дорогу. Буддийский такой подход, очень удобный для тех, кто боится близости. А тут так тошно стало в такси, которое везло ее из аэропорта по тягучим, как желе, московским пробкам, так тошно, хоть волком вой. Чтобы не заплакать, она врубила в плеере Бритни Спирс, дурацкую в своем неестественном позитиве.

Должно быть, там, в Варшаве, это и произошло. Вроде бы и презервативов было в изобилии, и дни «безопасные», но звезды совпали так, что недели через две после возвращения Элеоноре стало нехорошо с утра. Едва встав с кровати, она почувствовала такое головокружение, как будто запила полпачки снотворного бутылкой виски. Ей пришлось встать на четвереньки – так она и доползла до уборной, натыкаясь на углы. О возможной беременности она и не думала, даже когда ее выворачивало наизнанку. Списала все на несвежие устрицы.

Но приехавший вечером Иван Иванович почему-то сразу все понял – по глазам ее, по лицу. Отправил водителя в аптеку за тестами, а потом усадил ее в кресло и долго целовал ее лицо. Элеонора, затаив дыхание, ждала предсказуемой водевильной развязки – что он, потупив взгляд, даст телефон хорошего абортария и пачку денег на компенсацию морального ущерба. Но Иван Иванович, заварив обоим ромашкового чаю, сказал, что он, конечно, никогда не запишет этого ребенка на свое имя, никогда не поступит так по отношению к своей жене, но если Эля хочет оставить малыша, она получит все-все, всю возможную поддержку, кроме имени в графе «отец». Она будет рожать в лучшей клинике, у ребенка будут лучшие няни, на ее имя сразу откроют счет, где будет лежать крупная сумма на случай «а мало ли что», ей купят еще одну квартиру. И все это за то, чтобы Иван Иванович в свои пятьдесят с небольшим мог иметь возможность прижать к груди крошечного малыша, вдыхать его молочный запах, ловить его мутноватый космический взгляд. Возможно, в будущем что-то изменится – он как-то подготовит жену, но в ближайшие десять лет думать об этом бессмысленно. И если Элеонора сначала примет условия, а потом взбрыкнет, решится на шантаж, например, ей быстро подрежут крылья, такие возможности у Ивана Ивановича есть.

Эля думала недолго. Предложение показалось ей выигрышным лотерейным билетом.

– Десять лет, десять лет, – бормотала иногда она, поглаживая себя по животу. – Если у меня там пацан, он размякнет куда раньше. У него же одни девчонки, причем довольно непутевые. Одна якобы учится в Лондоне, якобы на какого-то дизайнера. Он показывал фотографии. Девица красивая, но лицо заядлой кокаинистки. Вторая тоже – оторви и выбрось. Еще и разведется он, и женится на мне. Потому что я ему даю такое, чего ни одна жена не даст.

– Нефритовые шарики? – оживилась Фаина.

– Да иди ты, – Эля мрачно отвернулась к стене.

С ней иногда такое случалось – внезапный приступ апатии. Ее лицо мрачнело, она даже как будто выглядела старше. Она поджимала колени к груди и рассматривала стену, а потом все само собою сходило на нет.

В тот вечер я долго об этом думала – о красивой Элеоноре и ее странном счастье. Мне даже она приснилась предсказуемо в образе гаремной красавицы со связкой нефритовых яиц.

Интересно, где проходит грань между полным отдаванием себя в постели и сексуальным обслуживанием? Почему современные женщины готовы ездить в Бангкок и платить тысячи долларов за какие-то странные курсы, а для мужчины считается достаточным просто иметь член? Почему в той же Москве существуют десятки «школ гейш», но нет ни одной, к примеру, «школы эротических массажистов»? Почему женщина должна стараться угодить, а мужчине достаточно просто расслабиться и получить удовольствие? Как далеко готовы мы пойти, чтобы считаться – ох, слово-то какое противное! – конкурентоспособными? Вкалывать в лицо блокирующий морщинки яд, отказывать себе в сложных углеводах, уметь замолчать, когда того требуют обстоятельства, вовремя родить кому-нибудь сына и еще при всем том обладать навыком удержания влагалищем нефритового яйца. Как так вообще получилось, что европейская столица в двадцать первом веке превратилась в город с гаремными правилами, и почти никому не кажется это диким?

– Алла… Ты спишь? – это прошептала мне со своей койки Фаина.

– Нет. Что случилось?

– Да вот я все думаю… У меня в серванте есть пасхальное яйцо, каменное… А что, если привязать к нему шнурочек и попробовать?

– Пасхальным? – прыснула я. – Ну ты даешь. Еще купи в секс-шопе костюм развратной монашки, и твое полное грехопадение будем считать осуществившимся.

– Ну да, пасхальное, наверное, нехорошо, – на полном серьезе вздохнула эта дуреха. – Но где же нефритовое-то взять?

– Фая, да расслабься ты. Вот тебе сколько лет, тридцать пять?

– Ну да…

– Ты тридцать пять лет жила на свете и чувствовала себя вполне полноценной, и вот теперь тебе понадобилось яйцо какое-то, которым ты даже пользоваться не умеешь. Это не твоя жизнь, чужая. И ничего хорошего в ней нет. Уверена, тебе бы все это не понравилось. В смысле быть на месте Эли.

– С одной стороны, да… Что же хорошего, она даже почти ничего не ест… Но с другой… Ты знаешь, у меня чуть ли не впервые сегодня возникло ощущение, что жизнь проходит мимо… Вот я сейчас рожу третьего, наберу еще пяток кэгэ, начнется быт, рутина. Пару лет в декрете посижу, потом выйду сводить балансы в какую-нибудь очередную контору… А потом мне будет уже сорок… У меня и так половина головы седая. А что-то проходит мимо. Что-то важное.

– Так и есть. Что-то постоянно проходит мимо нас. Мы живем в гипернасыщенном информационном пространстве. За всем не уследишь. Люди пишут книги, картины и оперы, а у нас нет времени все это потребить и переварить. А тут еще и гейши со своими нефритовыми яйцами… Фая, забей. Купи лучше абонемент в лекторий Третьяковки, там тоже жизнь кипит. Не менее интересная, чем в любом гареме, я тебя уверяю.

– Ладно, давай спать, – вздохнула она. – И все равно, Аллочка, тоска какая-то…

В третьем классе начались уроки труда, и это было ужасно.

Как было принято в советских школах, мальчики и девочки приобщались к облагораживающему труду в разных кабинетах. Я не знаю, как в светлую голову нашей директрисы пришло в голову допустить столь чудовищную несправедливость. Но факт – задача мальчиков состояла в том, чтобы перочинными ножиками обтачивать какие-то пластмассовые детальки, причем за каждую они получали по десять копеек.

К концу урока у каждого работника был шанс получить как минимум полтора рубля, особенно ловкие рекордсмены зарабатывали и три. Три рубля – огромная для ученика начальной школы сумма. Это тебе и мороженое на всю компанию, и билетик беспроигрышной лотереи, и несколько пачек кофейной жевательной резинки, и в конце концов, возможность накопить на нечто более существенное.

С нами, девочками, обошлись куда более строго. Было решено, что мы, будущие хозяюшки, на уроке труда должны учиться готовить. Каждый урок был посвящен какому-то несложному блюду – то мы лепили сырники, то делали шарлотку, то жарили картошку с котлетками, однажды даже варили французский луковый суп (трудовичка оказалась с замашками эстета, даром что выглядела как запойный алкоголик). После урока на длинной перемене в «женский» трудовой класс вваливались гордые первым заработком мальчишки, и по идиллическому плану мы должны были встречать их чаепитием. На нас были нарядные красные фартучки с дурацкими кружевами. Мы накрывали на стол и сначала подавали мальчикам чай и еду, а потом уже позволяли себе попробовать результат собственных кулинарных экспериментов.

Но самым удивительным было то, что такой расклад никого не возмущал.

Кроме меня, разумеется.

Это казалось непостижимым. Моя попытка собрать оппозиционную коалицию среди одноклассниц с треском провалилась. Я собрала всех девчонок класса в туалете на втором этаже и прочла хоть и лаконичную, зато страстную лекцию об угнетаемом женском сословии в нашем лице. Слушали меня вяло.

– Девчонки, ну неужели вам самим деньги не нужны? Почему они зарабатывают, а мы должны печь дурацкие сырники?

– Ну и что, – наконец сказала некрасивая девочка с восхитительным именем Беата. – Моя мамка тоже готовит, а папка деньги в дом тащит. Это нормально.

Я едва не задохнулась от возмущения, но изо всех сил старалась сохранить хладнокровие. Лу всегда говорила, что люди истероидного типажа проигрывают в споре, даже если объективно их аргументы весомее.

– Это нормально, потому что твоей мамке нравится готовить. Но это же не значит, что все женщины так хотят. Моя вот мама, например, готовить ненавидит.

От меня не укрылось, что одноклассницы переглянулись, и на их лицах расцвели красноречивые кривоватые ухмылочки. Лу здесь считали чудачкой. Когда она появлялась в здании школы, за ней подглядывали из-за угла. А потом еще несколько дней обсуждали ее наряды, ее французские чулки со «стрелочкой», ее самодельные шляпки с войлочными цветками, ее духи, ее свободную манеру держаться, ее смех и то, как она не тушевалась перед нашими учителями, привыкшими общаться с родителями как с крепостными, пришедшими с повинной.

Поняв, что искать других бунтарок среди себе подобных смысла нет, я решила обратиться к логике взрослых. Сначала осталась после урока у трудовички и спокойно объяснила ей свою позицию. Мне казалось, что я держусь вежливо, а звучу вполне авторитетно, однако ее тонко выщипанные по моде семидесятых брови недоуменно поползли вверх. Она смотрела на меня так, словно я была противным жирным тараканом, которого она застала на кухне, выйдя ночью за стаканом теплого молока. С брезгливым недоумением и непониманием, что с этим теперь делать – раздавить тапкой или дать ему уползти в укромную щель и притвориться, что его вовсе не существует.

Я говорила, что не очень люблю готовить, и из мамы моей тоже кашевар так себе, зато она умеет крутиться и что-то зарабатывать, так что мы, маленькая гордая женская семья, ни в чем не нуждаемся. И мне тоже хотелось бы в будущем крепко стоять на своих ногах и не зависеть от мужчин, а для этого умение заработать первые деньги кажется мне более важным, чем навык размешать тесто для шарлотки так, чтобы в нем не попадалось комочков сахара. То терпение, с которым она меня выслушала, даже давало некоторую надежду, однако несколькими минутами позже я поняла, что причиной тому было недоумение, а не интерес к аргументам.

Она обошлась со мной как с напроказившим пудельком. Даже спорить не сочла нужным. Просто подняла суховатый желтый палец, указала им на дверь и тихо сказала:

– Вон.

– Что? – растерялась я.

– Вон! – на несколько тонов громче повторила трудовичка. – Ты просто испорченная маленькая девчонка. Но чтобы ты не выросла такой же непутевой, как твоя мать, мы из тебя выбьем эту дурь.

Я поняла, что спорить с ней бессмысленно. Особенно если моя Лу казалась ей непутевой, потому что по логике, такая женщина, как трудовичка, должна была молиться на мою Лу и вдохновляться ею. Трудовичке было слегка за сорок, она была из хронически неустроенных – то есть марш Мендельсона ни разу не звучал в ее честь, хотя были времена, когда она об этом страстно мечтала. Сплетничали, что она много лет была безнадежно влюблена в женатого физкультурника. Даже красила глаза ради него, а на переменах – вот унижение! – носила ему остатки наших кулинарных экспериментов. Физрук был не дурак: угощением не пренебрегал и, прекрасно отдавая себе отчет в причинах такой щедрости, иногда снисходил до кокетливых авансов – то за тощий бочок ее ущипнет (трудовичка краснела, что в ее возрасте выглядело комично), то скажет, что у нее красивые волосы. Время шло, трудовичка интересно причесывалась, на краешке ее стола лежал потрепанный томик Ахматовой, она была давно готова к грехопадению в любой из возможных форм – хоть в кладовке с швабрами и моющими средствами. Но физкультурник просто принимал из ее трясущихся от волнения рук пироги, его щеки наливались румянцем, и он даже поправился на два килограмма. И ничего, ничего, ничего. На радость всей школе, эта обещавшая быть скучной история закончилась водевилем – однажды к трудовичке явилась физкультурникова жена, крепкая громкоголосая баба с перманентом и плечами профессионального гребца. «Ты от мужика-то моего отстань, селедка! – не стесняясь собравшейся толпы, насмешливо говорила она, и глаза ее метали молнии. – А то в бараний рог скручу и глаз на жопу натяну!» Куда уж трудовичке с ее тонкой желтой шейкой, ее Ахматовой и ванильной сахарной пудрой было выдержать такой напор. Оскорбленная, она убежала плакать в учительскую, и все ее утешали, и заваривали для нее травяной чай, хотя за спиной и крутили пальцем у виска. И вот такой человек считал мою Лу не богиней, а неудачницей.

Два провала меня не остановили, и я отправилась к директору. Мне едва исполнилось десять лет, но я так много раз видела, как в подобных ситуациях моя мать добивается своего – как несгибаема она, серьезна, исполнена чувства собственного достоинства, и как мелкие неудачи не гасят ее азарт. В мои десять лет я еще не научилась смотреть на собственную мать со стороны и пытаться трезво ее оценивать, я ее просто обожала и даже обожествляла, мне хотелось быть такой, как она.

Не знаю, чем бы закончился мой поход в директорский кабинет – возможно, и отчислением, – если бы мне не помешало одно обстоятельство. Директриса меня сразу невзлюбила, я была неудобной и сложной, портила статистику, выбивалась из строя. Про меня говорили: нахальная, наглая, а однажды даже «принесет в подоле» (это было сказано вполголоса старенькой уборщицей, я не знала, что означают странные слова, и вечером обратилась за разъяснениями к Лу, которая пришла в ужас, и я едва уговорила ее не идти в школу с атомной бомбой наперевес). Обстоятельством, которое помешало моему походу к директору, стала уже ранее упоминавшаяся мною учительница русского и литературы, бывшая балерина Стелла Сергеевна.

Она сама остановила меня в коридоре, хотя едва ли что-то в моем поведении могло расстроить или возмутить внутреннюю леди, крепко обосновавшуюся в ее существе, – шла я медленно, руками не размахивала. Но, видимо, что-то такое было в моем лице – некая решимость самоубийцы, что заставило ее остановить на мне заинтересованный взгляд.

– Девочка… – позвала она. – Я тебя помню, но забыла твое имя…

– Алла, – подсказала я.

– Да-да, – нахмуренно кивнула Стелла Сергеевна. – Что-то случилось?

Оглядевшись по сторонам и несколько мгновений подумав, достойна ли она быть хранителем скорбного секрета, который с минуты на минуту должен был обратиться громким школьным скандалом, я все же решилась и выложила ей все. Про оскорбительное распределение ролей, про то, как не люблю я готовить и как раздражает меня дурацкий фартучек, который мы вынуждены носить, про то, что мне тоже хотелось бы зарабатывать деньги и к лету накопить, например, на самокат или на новые духи для Лу. Она слушала молча и внимательно, что было необычно, – я давно привыкла к тому, что большинство взрослых раздражают попытки моего бунта, особенно те, которым они не могут противостоять с помощью логики.

– Знаешь что, – наконец сказала она, – а пойдем-ка в мой кабинет. У меня сейчас пустой урок, я заварю для тебя чай.

Прозвучало это скорее как приказ, а не приглашение. И пусть меня с раннего детства раздражали манипуляторы, которые пытались вмешаться в мою жизнь, проигнорировав вопросительную интонацию, я послушно последовала за ней. Потом, годы спустя, я не раз ловила себя на мысли, что в обществе этой женщины мне уютнее быть ведомой. Есть в ней что-то такое – наверное, это и принято называть «внутренним стержнем». При всей своей видимой жесткости она воспринималась не агрессором, а будто бы спокойной полноводной рекой, по течению которой хотелось просто плыть, широко раскинув руки и ноги.

Мы пришли в кабинет, и она закрыла дверь на ключ. На подоконнике был чайник, а в ящике ее стола нашлась пачка печенья, которое Стелла Сергеевна разложила по красивым фарфоровым блюдечкам. Вела она себя так, как будто организовывала званый ужин, а не спонтанное чаепитие с полузнакомой девчонкой. Чай был мятным, а печенье – ванильным, украшенным миндальной стружкой.

– Понимаешь, моя хорошая, – начала Стелла Сергеевна, – с одной стороны, ты абсолютно права.

Я удивленно распахнула глаза – и не то чтобы я заранее ожидала суровой отповеди, сам факт чаепития намекал на то, что ко мне готовятся отнестись как минимум с благодушным снисхождением, но такое полное принятие было чудом.

– Признаться, я тоже не люблю готовить. Дважды в неделю ко мне приходит подработать соседка, – немного смущенно улыбнулась учительница. – Она протирает пол, оставляет кастрюлю овощного супчика и домашнее печенье. Я малоежка, еще с балетных времен. Все считают это барством, но я не вижу смысл тратить жизнь на то, что не приносит удовольствия.

– Значит, вы тоже считаете, что я должна добиться перевода в группу мальчиков? – обрадовалась я.

Стелла Сергеевна покачала головой.

– Не уверена, что это будет умный ход. Я попробую попросить за тебя… Но я хотела еще и вот что сказать… Вообще, я люблю наблюдать за людьми. И знаешь, я тебя уже давно заметила.

Это признание меня удивило. Стелла Сергеевна всегда казалась немного отстраненной и смотрела словно сквозь. Она казалась погруженной в свой особенный мир, как будто бы вокруг нее был кокон, а все, что происходило в реальности – эта школа, этот серый город, – не имело к ней никакого отношения и не могло волновать ее даже в качестве декорации.

– В тебе есть что-то особенное, – глядя в темнеющее окно, сказала она. – В твои годы сложно такое понять, но лично я называю это Внутренней Богиней. Такая концентрированная, животная женственность, которая далеко выходит за рамки социальных ролей. Ты можешь делать что угодно, можешь прыгать через заборы и лузгать семечки с дворовыми мальчишками… Хотя все это, разумеется, отвратительно и совсем тебе не к лицу… Но Богиня все равно останется в тебе, если ты, конечно, сама ее не растратишь и не растеряешь по глупости…

Ее слова завораживали, хотя тогда я мало что в них поняла. Но Стелла Сергеевна умела говорить так, что форма завораживала не менее содержания. Должно быть, именно тогда я впервые ею залюбовалась, разглядела, как она была прекрасна.

Объективно у нее было остренькое, немного птичье лицо, длинноватый нос, сухая кожа с ранними морщинками. На момент нашего чаепития ей едва ли было слегка за сорок, однако из-за ранней седины, которую она не считала нужным закрашивать, из-за нарочитой простоты казалась намного старше. Несколькими годами позже, когда мы сблизились и подружились, я узнала, что избранное странное амплуа суровой вдовствующей королевы никак не влияло на ее отношение с мужчинами. Вернее, на отношение мужчин к ней. Она предпочитала жить одна, никогда не любила делить с кем-либо пространство, слишком хрупким и изысканным был мир, которым она себя окружала, в нем не было места семейной будничности.

Но любовники и поклонники у Стеллы Сергеевны были всегда. Все они умели разглядеть в ней то, что видела и я, – глаза ее лучились светом, как будто бы внутри ее черепной коробки мерцала волшебная свеча. А руки ее были и вовсе произведением искусства – тонкие, бледные, с длинными музыкальными пальцами, и складывала она их так, словно была профессиональной натурщицей, ежесекундно позирующей невидимому художнику, ходящему за ней по пятам. Видимо, в ней жила та самая Внутренняя Богиня, о которой она пыталась рассказать мне.

– И меня немного пугает твой азарт, – нахмурилась Стелла Сергеевна. – Вижу, на тебя очень сильно влияет мать… Я помню ту историю с мужской школьной формой и с фартуком, который ты отказывалась носить… Все это понятно, только вот как бы эта дорожка не завела тебя не туда. Понимаешь, бывает так, что все начинается вроде бы с трезвой идеи, но потом идея эта становится самоцелью. Сверхценностью. И получается, что не идея обслуживает тебя, а наоборот. Ты начинаешь подчинять ей свою жизнь. И ведешь себя уже не так, как хочешь сама, хотя, казалось бы, за это и боролась изначально. А так, как требует идея… Ох, что же я такое говорю, – вдруг спохватилась она, и ее бледное лицо озарила улыбка. – Ты же совсем дитя. Тебе десять, так?

Я кивнула. Чай закончился, но уходить мне не хотелось.

– Тебе об этом думать рано. Но я запомню наш разговор и вернусь к нему потом, когда твоя голова будет более к этому готова. Я запомню, – она посмотрела на часы. – А теперь тебе, кажется, пора на математику.

Огорченная и разочарованная, я встала и одернула ненавистный фартук.

– Я поговорю насчет тебя с директором, – пообещала Стелла Сергеевна. – Чтобы тебе разрешили обтачивать детальки вместо уроков кулинарии.

Обещание она выполнила – уж не знаю, как ей такое удалось. Но на следующей же неделе в наш кулинарный класс заглянул мрачный и вечно похмельный трудовик и вызвал меня. Мне выдали другой фартук – не легкомысленный кухонный, а серый, грубый, рабочий. Одноклассники были, конечно, шокированы, но к третьему классу я научилась ловить их волну и обращать возможную агрессию в шутку. Я была неплохим манипулятором. К концу четверти все привыкли, что я хожу на «мужские» уроки труда, и эта тема навсегда выпала из скудного списка рефренных школьных сплетен.

Получалось у меня неплохо, трудовик даже ставил меня в пример – я никогда не зарабатывала меньше двух рублей. К концу года мне удалось собрать неплохую сумму.

В нашем классе училась девочка Вероника, дочка известной актрисы. Иногда я бывала у нее в гостях. Жили они в роскошной трехкомнатной квартире в одной из сталинских высоток, и это, пожалуй, было единственное помещение, перед которым я робела и даже будто бы становилась ниже ростом. Даже в Музее изобразительных искусств, куда нас организованно водили каждую среду на факультативный урок истории искусства, я держалась более расслабленно.

Дома у Вероники были высоченные потолки и широкие подоконники, на которые можно было забираться с ногами. На полу в гостиной лежал пушистый туркменский ковер, в большой кадке росло лимонное дерево, по стенам были развешаны картины (на одной из которых была изображена ее полуобнаженная мать – рыжая томная красавица, нагота которой была едва прикрыта каким-то блестящим мехом) и жуткие африканские маски.

Мебель была преимущественно антикварной, и каждый комодик походил на волшебную лавочку в миниатюре – чего там только не было: и драгоценные фарфоровые статуэтки, и китайские сервизы тончайшей работы, и павлиньи перья в костяной вазе, и какие-то мрачные броши с потускневшими старыми камнями. Веронике нравилось наше почтительное внимание, она гордилась и своим роскошным домом, и своей знаменитой матерью, и держалась с нами как начинающая светская львица со случайно заскочившими на кофе мещанками – впрочем, мы были еще слишком малы, чтобы почувствовать себя задетыми ее снобизмом и пафосом.

Вероника угощала нас зеленым чаем и австрийскими шоколадными конфетами, и это было так вкусно, что хотелось остановить время. Иногда к нам выходила ее мать, и тогда все разговоры замолкали, потому что от ее красоты дух перехватывало. А держалась она вальяжно, как кошка. Однажды выплыла нам навстречу в черном шелковом халате, с какой-то небрежной «дулей» на голове, с осыпавшейся тушью и замятинами на щеке – было видно, только что из постели, однако на пальце ее сиял массивный перстень с брильянтом. И все ее существо излучало такую спокойную уверенность, как будто она была хозяйкой светского раута, невозмутимой в своем безусловном великолепии.

Она пала в бархатное кресло, закинула ноги на стол и низким голосом скомандовала: «Дочь, кофе!», а мы, затаив дыхание, наблюдали за этой сценой, как будто смотрели кино. Вероника засуетилась, заученным движением плеснула в крошечную кофейную чашечку глоток какого-то ликера, подала матери, присев на подлокотник ее кресла, та, протянув руку, ласково потрепала ее по волосам. Она была солнцем, вокруг которого вертелась вселенная, и, наверное, по сути, Вероника была несчастным человеком – непросто расти, когда рядом так сияют.

Должно быть, повзрослев, она тратила кучу денег на модных психотерапевтов, рассказывая им о том, как эгоистично и своенравно вела себя ее мать. Но тогда она просто сидела на подлокотнике и смотрела на маму с обожанием. А та питалась чужим восхищением, словно вампир парной темной кровью. Она рассказывала нам какие-то закулисные байки о том, кто спился, а кто с кем заперся в гримерной, а потом вышел в кофточке наизнанку и со странным блеском в глазах. Рассказывала о том, как сумасшедший поклонник подарил ей золотой слиток, настоящий, дело было на гастролях в Австрии, и было жутко обидно от понимания, что она держит в руках целое состояние, которым никогда не сможет воспользоваться.

Еще рассказывала об известной индийской актрисе немого кино, которая приехала на фестиваль в шикарных серьгах с розовыми сапфирами, и – словно черт повел! – угораздило ее схлестнуться на улице с какой-то цыганкой, которая заболтала и уговорила ее поменять драгоценность на перстенек, якобы принадлежавший семье Романовых (а на самом деле предсказуемую стекляшку).

Но самым главным было то, что в доме актрисы я потратила свои первые заработанные на уроках труда деньги и приобрела первую по-настоящему красивую вещь. Не для себя, для Лу.

Вот как получилось.

Однажды Вероникина мать пожаловалась (впрочем, по неопытности нам сначала показалось, что она хвастается, так как была из тех, что с любой эмоцией умела сочетать крепко вросшее в ее существо самолюбование; забегая немного вперед, могу сказать, что это качество осталось с ней на десятилетия, не разбилось о возраст), что намедни в театр принесли на продажу польскую косметику. Был как раз гонорарный день, а за коробочки просили копейки, вот она и взяла, скорее, от скуки и в сорочьей жажде ухватить блестяшку, а уже дома разложила на столе все эти тени и помады и поняла, что ей такая отрава ни к чему. Ее кожи достойны лишь «Ланком» и «Диор», достать которые для актрисы ее уровня не представляло проблемы.

В нас, десятилетних девчонках, тоже жили сороки, мы заинтересовались и попросили показать покупки. Актриса ленивым томным движением вытряхнула на диван какой-то пакет. Среди прочего там нашелся косметический набор в сиреневом пластмассовом чехле. Чего в нем только не было – и перламутровые пастельные тени, и блестящие щипчики для бровей, и румяна модного в те годы терракотового оттенка, и тюбик с разноцветными блестками неизвестного предназначения, и крошечный пузырек туши. И я вдруг как наяву увидела Лу, которая остро заточенной спичкой достает остатки помады из некрасивого пластмассового тюбика, а потом плюет в баночку советской туши и быстро-быстро водит по лужице жесткой кистью. Все эти попытки соблюсти ритуальные условности не были, разумеется, чем-то из ряда вон выходящим – половина матерей моих подруг по утрам проделывали те же манипуляции. Да и сама Лу относилась к этому с равнодушием человека, настолько привыкшего к неким обстоятельствам, что другие декорации воспринимались жизнью с чужого плеча. У Лу были хотя бы духи, несколько флаконов, и модные «Клима» и «Мажи Нуар», и «Опиум», и «Дольче Вита» – к эфемерному миру ароматов она всегда относилась с почтением эстета.

Но когда я увидела тот набор, сердце мое забилось сильнее. Я подняла на актрису повлажневший взгляд и прошептала: «А сколько это стоит?.. Давайте я куплю, раз вам все равно не нужно…»

Та если и удивилась, то виду не подала – пожав плечами, ответила, что девять с половиной рублей. Я помчалась домой за деньгами.

Тот вечер запомнился в числе самых счастливых. Лу сразу обратила внимание на загадочное выражение моего лица, но я хранила тайну до тех пор, пока мы не уселись за традиционное вечернее чаепитие – она отвернулась за заварочным чайником и попросила положить в ее розетку клубничного варенья, я же водрузила на стол коробочку. Лу повернулась, удивленно прищурилась.

Щелкнула тонкая крышечка, мамины ресницы дрогнули, розовые губы непроизвольно открылись в удивленном «ах!». А потом она стала смешливой и «детской» – тут же намазала веки блестками, а меня заставила накрасить ярко губы, мы нарядились в поеденные молью жилеты из овечьей шерсти, а на голову намотали тюрбаны из стареньких тюлевых занавесок. Лу принесла огромную резную шкатулку с разномастными пластмассовыми бусами, и мы до полуночи распевали цыганские романсы, выглядя при этом безусловными пациентами Кащенко.

Меня распирала та особенная гордость победы, впервые в жизни я ощущала радостное возбуждение добытчика. И в тот момент мне казалось, что так теперь будет всегда, что внутри меня словно открылся невидимый шлюз, выпустивший на волю неведомую силу, которая теперь мощным своим течением понесет меня к новым Эверестам.

Однако следующие деньги мне удалось заработать лишь пять лет спустя. Закончился учебный год, страну трясло и колотило во всепожирающей лихорадке. Августовский путч девяносто первого мы с Лу пропустили – в то лето мы отдыхали в пансионате на Валдае с одним из ее любовников, йогином, который категорически воспротивился поступлению в его очищенный медитациями мозг лишней информации извне, поэтому у нас не было даже транзистора.

Мы жили как дикие люди – просыпались не по будильнику, а когда солнце начинало щекотать нос, купались в спокойном, как сказочное зеркало, озере, ходили за черникой, валялись в гамаке. Лу научилась стоять на голове и чистить нос особенным «йогическим» способом – втягивать подсоленную воду одной ноздрей и выпускать из другой. Ее любовник говорил, что это обеспечит вечную молодость. Неплохим мужиком он был, только странным – питался преимущественно корешками, брезгливо кривил нос, когда мы жарили свежепойманную рыбу на костре, сотни раз подряд пел мантру «аум», гулко, как церковный колокол, рассуждал о том, что в прошлой жизни он был индийским принцем, жил в белокаменном дворце, во дворе которого росли финиковые пальмы и гуляли ручные слоны.

В то время тема возможности переселения душ считалась модной. Были переведены на русский работы Моуди – воспоминания тех, кто пережил клиническую смерть и авторитетно утверждал, что с остановкой сердца вас ждет новая жизнь, красочная как диснеевский мультфильм. Лично мне казалось, что от этого веет жалким задором стариков (вернее, тех, кто в мои почти одиннадцать казался мне стариками), сколько я видела таких неестественно оптимистичных дамочек, мол, «в пятьдесят пять жизнь только начинается», а у самой варикоз и муж ушел к лупоглазой продавщице из галантерейного отдела.

Лу тоже над любовником безобидно подтрунивала. «И почему все те, кто рассуждает о прошлых инкарнациях, – говорила она, – всегда помнят себя принцами, загадочными жрецами, трагически погибшими жителями города Помпеи? Почему никто не вспомнит, что некогда он просто бессмысленно прожег отведенный отрезок времени? Ну или спокойно и честно трудился, был скромным вьетнамским рыбаком или умственно отсталой крестьянкой из Псковской губернии?»

Йогина нашего такие рассуждения явно оскорбляли, но виду он не подавал, поскольку гордился выдержкой, свойственной истинным мудрецам. Он уходил в дальний угол сада, заворачивал одну ногу за другую (он называл эту позицию «падмасана» – слово казалось нам смешным, но пройдет несколько десятков лет, и его будет знать каждая пятнадцатилетняя читательница глянца) и работал над ровностью дыхания.

Хорошее у нас было лето в девяносто первом году.

Спустя почти шесть месяцев йогин (к тому времени они с Лу уже находились в статусе изредка болтающих по телефону приятелей) умер во сне – оторвавшийся тромб. Кроме нас, на его похоронах были только две какие-то угрюмые старухи, которые говорили преимущественно не о покойном, а о каких-то Юле и Оле, которым теперь придется квартиру делить. Зато Лу, поцеловав его в восковой лоб, сказала речь, которую никто, кроме меня, не понял, о том, что теперь он, видимо, вернулся к намечтанным истокам и лениво срывает сладкие финики, не слезая с белого слона, а у нас тут голодная зима девяносто второго и сплошное выживание…

Я тоже поцеловала йогина в лоб, и мне на секунду показалось, что от него густо пахнет земляникой, но потом я поняла, что это просто наше общее лето на секунду вернулось из небытия и накрыло меня с головой.

Но все это случилось зимой, а несколькими месяцами раньше мы вернулись с Валдая в обновленную страну. Начался очередной учебный год, и больше не надо было носить пионерские галстуки и ненавистную школьную форму. Теперь наш выбор между юбкой и джинсами зависел исключительно от текущего настроения, а вовсе не от первичных половых признаков, и это было здорово.

Больничная жизнь размеренна и скучна, а уж отделение, в котором женщинам сохраняют беременность, и вовсе напоминает сонное царство. Почти всем нам был прописан постельный режим, и целыми днями каждая из нас убивала время привычным для себя способом. Мне повезло – моя работа подразумевала и дистанционный режим. Валяясь в подушках с ноутбуком на коленях, я писала свои колонки и блог.

Элеонора занималась красотой – то брови выщипывала, то делала самомассаж по сомнительной тибетской системе, то наносила на лицо жирную маску. Однажды к ней даже приехала педикюрша – коренастая молчаливая женщина. Из специального чемоданчика были извлечены железки, напоминающие инструменты инквизиторской пытки, но при более подробном рассмотрении оказавшиеся супермодной корейской машинкой для удаления натоптышей. У нашей Эли были пятки ангела и ухоженные пальчики ребенка, которого всю жизнь носили на руках, какие там натоптыши. Но педикюрша работала полтора часа, после чего в карман ее белого халата перекочевала стодолларовая купюра, а на ногтях Элеоноры появился ультрамариновый лак.

– А что ты так стараешься, твой же к тебе не приходит? – поддразнила Фаина, которая, с одной стороны, немного завидовала вольготной сытости, окружавшей соседку, но с другой – ни на минуту не забывала, что против этого великолепия у нее есть бесхитростный, но безусловный козырь – законный муж.

– Женщина всегда должна выглядеть так, как будто ее сейчас придут снимать для обложки журнала, – тоном преподавательницы школы благородных девиц объяснила Элеонора. – Это, во-первых. А во-вторых, мы же говорим в скайпе каждый день.

– И что, ты лапы напедикюренные в скайп тычешь? – прищурилась Фая.

– И не только лапы, – добила ее Эля.

– Она туда курит, – брякнула я. – Прямо в камеру выдыхает дым… Ну ты понимаешь, что я имею в виду.

Первые дни я испытывала к обеим соседкам что-то вроде холодного любопытства биолога, прильнувшего к микроскопу, чтобы изучить колонию диковинных бактерий. Я вслушивалась в щебет Эли и пыталась найти логику в поросших влажным мхом ископаемых аргументах Фаины, которая целыми днями вязала кривоватый свитер для мужа, сопровождая процесс рассуждениями из серии: «бьет – значит любит», «если не ревнует, ты ему на фиг не нужна», «ребенок без отца вырастет моральным уродом», «если жена зарабатывает больше мужа, ему на нервной почве грозит ранняя импотенция». Все эти лозунги были впечатаны в ее сознание, как ископаемые жуки в янтарь. На любые контраргументы она реагировала так: повышала голос на два-три тона и начинала повторять все то же самое. В конце концов, я предпочла дисквалифицироваться в пассивные слушатели – все-таки мы лежали на сохранении, нам был показан в том числе и эмоциональный покой, и мне вовсе не хотелось, чтобы мой ненарочный удар в чью-то «точку сборки» привел к фатальному для жизни плода гипертонусу матки.

К концу первой недели любопытство сменилось отвращением. Это было неминуемо – три взрослые, совершенно разные бабы, круглосуточно запертые на одной небольшой территории. Хуже, чем тюремная камера. Мы начали тихо ненавидеть друг друга и, сохраняя внешнюю доброжелательность (впрочем, я-то предпочитала и вовсе отмалчиваться и сидеть с ноутбуком, отвернувшись к стене, а вот мои соседки иногда даже пытались сквозь зубы миролюбиво щебетать), жалили словом, точно ядовитые змеи. Каждой из нас казалось, что жизнь двух других – это ад как он есть.

– Вот ты родишь, а кто же будет тебя содержать? – нападала на меня Элеонора.

– Девочки, это было запланировано. Во-первых, я отложила деньги. Во-вторых, я неплохо зарабатываю и прекрасно планирую бюджет.

– А какой пример будет видеть перед глазами твой ребенок? – зло щурилась Фаина. – Без отца-то?

– Он будет видеть адекватного, крепко стоящего на ногах взрослого человека. В котором он сможет найти при одном желании – мягкость, а при другом – плечо. Это ничем не хуже тех семей, где отцы напиваются, или матери-вертихвостки бездумно просаживают деньги, или родители все время ссорятся, а малыш забивается под кухонный стол, чтобы взращивать там цветастый комплекс вины.

– Это тебе кажется, что у тебя отложено много денег, – не сдавалась Эля. – Ты просто пока не представляешь, что такое ребенок. А самой в форму после родов прийти? Это же и тренер личный потребуется, и косметолог ежедневно, массажи, обертывания, няни, гувернантки! Каждые три месяца ребенку полностью меняют гардероб. А сейчас детские вещи не дешевле взрослых.

– Я пять лет занималась тайцзы-цуань и уверена, что приду в форму без всяких массажисток. И поверь, если я говорю, что мой бюджет распланирован, это значит не то, что я что-то там условно прикинула, а то, что в моем ноуте есть экселевский файл со всеми учтенными мелочами.

– Но зачем тебе вообще это надо? – таращила глаза Фаина. – Ты же еще молодая, тридцать два года! Зачем рожать без отца? Неужели не могла пару лет подождать, пока появится мужик нормальный? И вроде не урод ты. Странная, конечно, но и не на таких охотники находятся.

– Ты еще не переселилась в новый век, Фая, – со вздохом отвечала я. – Охотники больше не нужны. Мамонты давно вымерли, а разделение труда имеет место быть разве что в деревнях, где хлеб добывают руками. И вот по городу бродят сотни фантомных охотников. А мне нужен партнер и друг. Кстати, моя беременность – это вовсе не точка в личной жизни. Не вижу, как малыш может помешать мне встретить этого самого друга-партнера в будущем.

– Эх, тридцать лет, ума нет, – махнула короткопалой рукой Фаина. – Да кому ж ты с приплодом будешь нужна-то такая?

Разумеется, соседки травили не только меня одну, но и друг друга. Вообще, из нас троих я была самая спокойная – если и вступала в безнадежный, тягучий, как расплавленная ириска, спор, то разве что от скуки. Не было во мне ни страсти правдоруба, ни миссионерского желания обратить всех в свою веру, ни болезненного азарта игрока.

Элеонора же и Фаина в иные моменты, казалось, готовы расцарапать друг другу лица, как дикие кошки. Эля (как обладательница нежной психики хронического инфантила) после таких разговоров даже пару раз выходила плакать в коридор, а потом возвращалась с очаровательно покрасневшим носиком, припухшими глазами и подрагивающей верхней губой. В такие моменты она была прекрасна как мультипликационная капризная принцесса. Разумеется, она была из тех, чья проявленная слабость требовала немедленного чужого плеча. Демонстративно отвернувшись к стене, она набирала номер своего Ивана Ивановича и шепотом начинала жаловаться на жизнь. Тот слушал молча – видимо, привык. Эля утверждала, что ему это даже нравится. «Он ко мне как к куколке относится, как к доченьке своей старшей. Его умиляет, что я такая ранимая!» Отчасти мне было даже жаль очевидности несовпадения наших с Элеонорой путей, было бы любопытно увидеть, что будет с ней в тридцать, сорок, когда амплуа симпатичного обиженного ребенка будет по объективным обстоятельствам трещать по швам…

Хотя, возможно, она поступит не как реформатор, а как приспособленец – модель отношений останется та же, просто ее «папочки» будут становиться все старше и старше. И в свои сорок она будет трагически морщить все еще хорошенький носик на усыпанном рыжими пигментными пятнами плече какого-нибудь восьмидесятилетнего коллекционера искусства, который будет относиться к ней как к нечаянному счастью и при наилучших обстоятельствах отпишет в ее пользу домик, например в Антибе, но может, просто банально сопьется – такое часто происходит с бывшими красавицами, которые стареют, так и не научившись взрослеть.

По вечерам в такие дни водитель Ивана Ивановича приезжал с нарядным пакетом, в котором довольная Элеонора находила то браслетик с брильянтовой подвеской, то огромный шелковый платок, то жилет из молочно-белой норки. А однажды (и этот инцидент заставил меня то ли усомниться в адекватности щедрого дарителя, то ли признать его чувство юмора недооцененным) – блюдо из лиможского фарфора с портретом Уильяма Блейка. Эля вытаращилась на него как корова на ассенизатора с недоверчивым недоумением.

– Что это еще за хрень? Тарелка… – повертела его в руках. – Дорогая, наверное. Ладно, будем фрукты пока сюда класть.

– А ты что, любишь Уильяма Блейка? – удивилась я, но выражение ее лица и воспоследовавший уточняющий вопрос «кого-кого?» заставили меня умолкнуть.

Было видно невооруженным глазом, что Фаине поперек горла стоит невыносимая легкость бытия нашей самозваной принцессы. Сама она была представительницей middle class и до встречи с Элей считала свою финансовую жизнь сложившейся вполне удачно. Муж – тот самый, который ее поколачивал, был прорабом в небольшой фирмочке, занимающейся ремонтом квартир.

По словам Фаи, руки у него были золотые, его телефон передавался из уст в уста, и заказы сыпались один за другим. У них была собственная квартира – пусть в Дегунине, зато трешка. Фая с придыханием рассказывала о том, как они объединили кухню и столовую, и как очередные богатые клиенты подарили мужу обрезки дизайнерских шелковых обоев, и как он своими руками смастерил барную стойку, а в прошлый Новый год они собрались с силами и поставили душевую кабинку, похожую на космический корабль. Было видно, что эта страстная речь о dolce vita в Восточном Дегунине многократно отрепетирована, с тем же просветленным выражением лица она повторяла ее подругам, бывшим одноклассницам, соседкам по двору.

И все восхищенно внимали, и всем казалось, что живая, покрытая глянцевыми ультрамариновыми перьями ручная птица счастья сидит на Фаином полном веснушчатом плече. Еще Фая относилась к женщинам (я раньше думала, что это поколенческое, но потом все-таки решила, что, скорее, социальное), которые верят в три кита жизненной стабильности – квартиру, машину и шубу. Сама она идеально вписывалась в эту нехитрую формулу – их семья владела подержанным «опелем», а шуб у нее было даже две – из норковых кусочков и попроще, мутоновая. Стоит еще отметить, что наша Фаина была простой люберецкой девчонкой, окончившей девять классов, а потом отучившейся в ПТУ на швею и до замужества прозябавшей в каком-то подвальном ателье. Подружки ее были родом из юности, всем повезло куда меньше – самая удачливая работала частной швеей и могла позволить себе ужин в кофейне или каникулы в Черногории, зато ей с мужиками хронически не везло, поэтому и тут лидировала Фая.

И вдруг весь этот годами копившийся пафос хозяйки жизни вдребезги разбился о баночку крема какой-то пигалицы, младше ее на десять лет. Да, пожалуй, началось все с крема. В какой-то вечер Эля извлекла из косметички крошечную серебристую баночку, аккуратно достала лопаточкой крем и осторожными движениями вбила его в розовое после душа лицо, и вдруг Фаина, громко зевнув, попросила:

– Слушай, а дай твой кремчик попробовать! Пахнет так вкусно.

Личико Элеоноры перекосила гримаса, но, взяв себя в руки, она улыбнулась и ответила, что крем этот стоит две тысячи долларов, его делает вручную известный пластический хирург, и раз в месяц из Цюриха вип-почтой приходит очередная баночка, которую хватает ровно от и до.

Фаина сперва решила, что это злая шутка – у нее в голове не укладывалось, что на какой-то крем можно потратить сумму, которую они год копят на летний отпуск. Но поняв, что это вовсе даже и суровая правда, из которой следует простой логический вывод – ее собственная жизнь не настолько шоколадна, как ей думалось, она пришла в короткое состояние задумчивости, за которым последовало уныние. Фаина стала обращать внимание на другие детали.

Эля живет одна почти в стометровой квартире, и отдыхала она в бунгало на Мальдивах, и шуб у нее восемь, причем все норковые, и водитель приносит ей миниатюрные пирожные, вместо каждого из них запросто можно было бы купить целый торт «Птичье молоко». И о деньгах она рассуждает с какой-то раздражающей ленцой, и намедни рассказала, что на чай парикмахерше стыдно давать меньше пятидесяти долларов. Сама же Фая за такие деньги и стрижку с вечерней укладкой не стала бы делать. Притом ладно бы все это досталось ей изнуряющим честным трудом – вот иногда публикуют в журналах фотографии бизнес-леди, у которых глаза пустые, как у мертвых карпов, и за эту пустоту можно простить им соболя-жемчуга, и даже по-бабьи посочувствовать невыносимому ритму их сытой жизни. Или если бы все это было заработано священным материнством и поддержанием очага. Будь эта девчонка преданной тихой хозяюшкой, вытянувшей счастливый билет трудяжкой, Фаина бы поняла и пирожные, и крем. Но девчонка не проработала ни дня, да и еще неродившегося ребенка собирается спихнуть на гувернанток, чтобы самой вновь предаться сладчайшему гедонизму, желейной медузой плавать в этом незаслуженном счастье.

Фаина была не из тех, кто сдается просто так. Несколько дней после инцидента с кремом она ходила притихшая и озадаченная, но потом собралась с силами и пошла в атаку. Она была не намерена запросто отдавать на растерзание врагу уют своего мирка. Ей необходимо было убедиться, что на самом деле богатая беспечная Элеонора мечтает о том, что есть у нее, Фаи, – о стабильности, колечке на пальце, официальном отце детей, крепкой патриархальной семье.

– А как ты сынку объяснишь, что папка дома не ночует? – прямо спросила она. – Ты ему честно скажешь, что у папки есть семья, а вы – так? Или что-нибудь придумаешь?

Элеонора немного растерялась, хамство было неожиданным и больно ударило в цель.

– А с чего ты взяла, что мы – «так»? – зазвеневшим голосом спросила она.

Фаина и мечтать не могла о сопернике, который так доверчиво подставляет мягкое брюшко. Сама она имела огромный опыт коммунальных распрей и бабьих разборок, так что смутить и дезориентировать Элю ей было также просто, как Каспарову выиграть турнир у первоклассника.

– Ну как же, – с наигранным добродушием сказала она. – Жену он уважает. Не хочет тревожить. Да и любовь, видимо, осталась. Потому что ты молодая еще, не знаешь психологию мужчин. Если мужик действительно влюбляется в женщину, ничто не удержит его возле другой. Ни дети, ни имущество. Так уж они устроены, мужики.

– А благородство? – захлопала ресницами Эля.

Фаина демонически расхохоталась, при этом все три ее подбородка затряслись, как ванильная паннакотта.

Беременная Фая пухла, как тесто, забытое в кастрюльке на батарее. За больничный месяц она поправилась почти на десять килограммов, и на каждом врачебном обходе ее строго отчитывали за раблезианские аппетиты, она же, честно глядя в глаза лечащему врачу, лепетала о нарушенном с детства метаболизме, а когда все выходили из палаты, заедала стресс очередным глазированным сырком.

Элеонора впадала в иную крайность – вышедшее из-под контроля беременное тело было для нее чем-то вроде гоэтического духа, который был явлен из ада, чтобы медленно ее пожрать. Она была мужественным воином-аскетом, и по ночам ее пустой желудок выдавал такие трели, как будто в нашей комнате находился искусственный водопад. Иногда у нее не было сил даже встать с кровати, под ее глазами темнели фиолетовые тени, которые она каждое утро замазывала корректором.

В начале второй больничной недели она вырезала из какого-то арт-альбома, который среди прочих даров доставил ей охранник (подобно ребенку на определенной стадии развития, Эля воспринимала только снабженный картинками текст; я ни разу не видела, чтобы она читала просто книгу, даже треш), фотографии прозрачных, как кинематографические эльфы, балерин и скотчем приклеила их к стене над своей кроватью. Ее вдохновляла инопланетная тонкость их стана, их ручки-веточки и тот особенный блеск в глазах, который появляется лишь у не понаслышке знакомых с аскезой людей.

В итоге Элеоноре делали капельницы с поддерживающими жизнь веществами, Фаине же кололи лекарство, разжижающее кровь, – уровень ее холестерина зашкаливал.

Они были такими разными, и наблюдать за их вербальной войной было сплошным удовольствием. Гораздо лучше, чем дурацкие телевизионные ток-шоу с постановочными драками.

Обе они казались мне равно несчастливыми. Обе воплощали два популярнейших патриархальных стереотипа – одна была убежденным защитником концепции грубой силы как управляющего механизма семьи, другая чувствовала себя дорогим товаром на полке супермаркета. Обе были зависимы на все сто и обе чувствовали себя слабыми и уязвимыми вне отношений с мужчиной. Обеим я предсказывала (разумеется, не вслух) полный крах. Возможно, дела Элеоноры могли бы сложиться более-менее удачно – ведь на ее имя была записана квартира, у нее были счета в каких-то банках. Но не было никаких сомнений в том, что она, инфантильная, расточительная, подсевшая на роскошь как на героин, все разбазарит за полгода – куда же ей без мехов, духов и утреннего бокала «Вдовы Клико».

Супруг же Фаины, непритязательный и простой, как деревянный сруб, русский медведь, с возрастом станет еще более мрачным и скупым на проявления нежности в любых ее бытовых разновидностях. Его единственным аргументом станет удар крепкого кулака по обеденному столу, его кустистые брови еще ниже нависнут над расщелинами злых серых глаз, он начнет поколачивать и детей, потом пристрастится к бутылке, и однажды Фаина будет вынуждена сбежать от него на мороз босиком, прижимая испуганных детей к груди.

Муж приходил к Фаине через день, всегда при нем была скатерть-самобранка с незамысловатыми харчами – бидоном жирного борща, вареной курятиной, тонко порезанным салом, аккуратно уложенным на свежий бородинский хлеб, подтаявшими шоколадными конфетами. Они почти не разговаривали – их отношения когда-то строились на его мечтах о доме полной чаше, а вовсе не на дружбе, не на интересе к человеку, с которым ты делишь постель. Его внимание было поверхностным и грубым – иногда он просовывал руку под застиранную ночнушку жены и прихватывал ее за складку на боку, после чего оба заговорщицки ухмылялись. Пока Фаина ела, муж читал газету «Советский спорт», иногда лаконично комментируя вслух: «Мудаки!» или «Молодцы!» в зависимости от контекста.

Конечно, мне бы мечталось, чтобы у моих соседок все было по-другому, иногда хотелось придумать для них другое будущее, в котором они стали бы самостоятельными и защищенными. Но я понимала, что любой оптимистичный исход будет либо чудом, либо тем самым исключением, на котором живет большинство социальных правил. Потому что я не фаталист. Я верю, что мы сами лепим свою судьбу, и путь «слабого звена» кажется простым лишь на первый взгляд, потому что он как гладкая ледяная горка, по которой так приятно скользить до поры до времени, ведь впереди ждет очевидный тупик, выбраться из которого куда сложнее, чем в нем очутиться.

Зима девяносто второго запомнилась мне так: во-первых, я постоянно испытывала голод, во-вторых, у меня начались месячные.

До перестройки мы с Лу жили более-менее неплохо. Во-первых, она периодически подрабатывала на Мосфильме, где у нее была уйма знакомых – то костюмером, то гримером, а иногда даже снималась в эпизодах, чем при всем своем кажущемся тщеславии, совершенно не гордилась. К тому же у нее были любовники, которым казалось, что баловать женщину – норма вежливости. Лу была независима как кошка и никогда не согласилась бы прогнуться даже за все брильянты мира, однако ни к чему не обязывающие подарки принимала с удовольствием. Как правило, ей приносили деликатесы – были времена, когда в кошельке Лу не нашлось бы мелочи, чтобы купить синеватую куриную тушку, зато в ее холодильнике стояла литровая банка осетровой икры, которую мы легкомысленно поедали ложками.

В девяносто втором все изменилось.

Быть на плаву получалось только у тех, кто умеет держать нос по ветру. По всему городу выросли коммерческие палатки, открывались какие-то кооперативы. Мать одной моей одноклассницы, бывшая прачка, приспособилась покупать дешевые польские джинсы, вываривать их в хлорке до появления художественных разводов, приклеивать самопальные этикетки и продавать втридорога.

Торговля шла полным ходом, и в портфеле той самой одноклассницы всегда можно было найти бутерброды с сервелатом и шоколадные конфеты. Отец другого фасовал белковую икру, которая выглядела точь-в-точь как лососевая, только была резиновой на вкус. Шулерство сходило ему с рук удивительно долго, учитывая время, – пристрелили его только в начале девяносто третьего.

Мать моей лучшей подруги Леки стала «бандитским поваром» – готовила для больших вечеринок, которые устраивали бритоголовые суровые парни в кожаных куртках и вошедших в моду, а чуть позднее ставших анекдотическим символом целой социальной прослойки малиновых пиджаках.

Мамина профессия возвела Леку в ранг школьной Шехерезады. Бандитская тема пользовалась популярностью и почему-то имела некий почти пиратский романтический привкус. Это казалось непостижимым и возмутительным моей Лу. «Большинство из них не умнее кухонного стола! – говорила она и словно в качестве дополнительного аргумента энергично стучала по пластиковой изрезанной столешнице крохотным кулачком. – Если бы не их пистолеты, если бы не те, кто стоит за их накачанными спинами, они бы и гроша ломаного не стоили. Ведь они преимущественно трусы. Как шакалы. Вроде бы хищники, но никогда не вступят в честный бой. А при появлении достойного соперника отползут в кусты, прижав уши. А о них так рассказывают, что мальчишки будто бы даже и мечтают стать такими же!»

Оценить интеллектуальный уровень среднестатистического бандита начала девяностых я по ряду очевидных причин не могла, однако в отношении одного Лу была права совершенно точно: наши мальчишки слушали Лекины байки с горящими глазами. За несколько месяцев из толстушки, над которой все смеялись, она стала представителем привилегированного школьного сословия – с ней хотели дружить и отличницы, и хулиганы, ведь в ее распоряжении была замочная скважина, через которую все они могли подглядывать за чужим, но таким привлекательным миром. Почти каждый день Лека получала записочки из серии: «А садись со мной на русском!» или «А давай я тебя провожу после школы!», но внезапную популярность она воспринимала с хладнокровным спокойствием мудреца. Лека хранила верность мне, мы по-прежнему были не разлей вода.

Честно говоря, мне тоже нравилось слушать ее истории. Они были похожи на приключенческий фильм. Подозреваю, что Лека здорово приукрашивала, но так было даже интереснее.

Округлив глаза и понизив голос, она рассказывала о бандите, который любит только рыжих женщин, причем солнце в их волосах должно иметь природное происхождение. На вечеринках, которые он устраивает, собираются все рыжие красавицы Москвы. В одну из них он даже влюбился, осыпал ее подарками, свозил в Париж, называл своей королевой и даже однажды спьяну сочетался законным браком, заплатив сотруднице ЗАГСа тысячу долларов за срочность.

А через несколько недель после свадьбы случилась трагедия – молодая жена расслабилась и забыла побрить подмышки, и во время любовных утех бандит разглядел, что пеньки волос – черные, а не рыжие. Он пришел в бешенство, послал своих «братков» в Саратов, откуда была родом красавица, те раздобыли ее детские фото, и выяснилось, что натуральный цвет волос его жены – бархатная чернота крымской ночи. Казалось бы, он мог только порадоваться за ловкость рук ее парикмахера и за находчивость, которая позволила любимой женщине добиться его царственного расположения. Но в его системе координат подобная уловка котировалась как предательство. В наказание красавицу обрили наголо и утопили в Москве-реке.

Она рассказывала о том, как другой «авторитет», прочитав книгу Брэма Стокера о Дракуле, был поражен и очарован, и решил устроить бал в вампирском стиле. Был арендован не больше не меньше Екатерининский дворец, сшиты бальные платья и бархатные камзолы, девушки были загадочны и бледны, а сам хозяин мероприятия специально слетал в Германию, чтобы продвинутый стоматолог нарастил ему острые клыки. Лекина мать готовила блюда по заранее выданным ей средневековым рецептам. И все было просто прекрасно до тех пор, пока утром в одной из стилизованных гостевых спален не был найден труп молоденькой манекенщицы из Дома моделей на Кузнецком. На ее шее были обнаружены две крошечные ранки с будто бы обсосанными беловатыми краями, а почти всю ее кровь кто-то выпил. Дело предсказуемо замяли.

Она рассказывала о том, как в подвале одного из частных домов регулярно устраиваются женские бои в черной икре – в специальный зал сгружается чуть ли не грузовик икры, в которой дерутся прекрасные обнаженные девушки, зрители же имеют право вызвать с ринга любую и слизать с ее тела драгоценные икринки.

У каждого из ее восхищенных слушателей были свои мотивы, но подозреваю, что чистое любопытство было движущей силой только моего интереса, остальными же руководили вдохновение и надежда. Наши неоперившиеся мальчики, которые еще вчера гонялись друг за другом с пластмассовыми пистолетами из «Детского мира», а сегодня воровали у отцов папиросы, мечтали о том, как однажды и они станут «сильными мира сего». Хозяевами, которые будут устраивать «сходки» и перестрелки, незамысловатые попойки и роскошные балы, которые поставят на колени самых прекрасных женщин и будут проживать каждый день как последний. Наши девочки мечтали распуститься в красавиц, к ногам которых будут сложены жемчуга и города.

Нам, девочкам девяностых, не повезло – наш нежный возраст пришелся на время ломаных векторов. Бандитская романтика запустила механизм, который набрал бешеные обороты уже в нулевые. Со всех сторон нам внушали, что быть дорогой игрушкой – лучшая женская карьера. Нет, конечно, и раньше мы могли учуять гнилостно-сладкий запашок мира, где женщина воспринималась товаром в блестящей упаковке. Например, как раз в начале девяностых стали издаваться первые переводные любовные романы о красивой жизни заморских миллионеров. Все они эксплуатировали один и тот же сюжет – очередная провинциальная золушка, с пылом десантника-спецназовца пройдя некую полосу препятствий, обретала своего прекрасного принца, который сначала дарил ей брильянты, а потом и свой нефритовый стержень… ну и так далее. А еще у одной из моих одноклассниц была Барби – идеальная длинноволосая блондинка, к которой прилагался целый красочный мир, лишенный темной стороны (от старости и смерти до экзистенциальной осенней хандры).

У нее были шелковые платья, блестящие туфли, боа из крошечных перышек (интересно, чтобы сшить партию кукольных боа, им пришлось ощипать стаю колибри?), розовый автомобиль, и ее безупречное личико светилось простым незамысловатым счастьем. Ни у кого из нас таких кукол не было – советские куклы были призваны мотивировать преимущественно материнский инстинкт. Было так сладостно отождествлять себя с длинноногой и беспечной женщиной, холодноватая красота которой принесла ей все то, что и примерить к себе, живя в малогабаритной хрущевке, невозможно. Нет-нет, я не пытаюсь идеализировать «советскую» систему гендерного распределения ролей. Пожалуй, быть товаром в какой-то степени честнее и – не побоюсь этого слова – благороднее, чем жить в вечных жертвах, даже не отдавая самой себе отчет в том, что происходит.

Большинство мам моих подруг работали наравне с мужьями, а потом плелись домой и готовили ужин, да еще и находили время следить за волосами, ногтями и в особенности за улыбкой, и если супруг, выпив лишнего с друзьями, томно посматривал налево, скорбно несли груз «бабьей доли». Все это было нормальным в их системе координат.

Они были тягловыми лошадьми на работе, нередко добивались большего, чем мужья, и тянули семью финансово, но, возвращаясь домой, послушно отступали на вторые роли. Они были убеждены, что все, чего они добивались ежедневным трудом, все их амбиции, планы и достижения не значили ровным счетом ничего без пресловутого «женского счастья». До тех пор, пока я в восемнадцать лет не разъехалась с Лу, мне ни разу не удалось досмотреть фильм «Москва слезам не верит» до конца – всегда она раздраженно выключала телевизор на сценке, где успешная и такая властная на работе Катерина ночью плачет в подушку из-за одиночества. Лу казалось, что этот фильм – отрава.

– Лучше бы они легализовали марихуану, но запретили такое кино, – любила повторять она. – Ну что за бред – одиночество. Как будто нельзя иметь любовников, нет, счастье – это когда есть кому подать тарелку бульона. Ненавижу!

В девяностые с сознанием русских женщин произошла забавная метаморфоза. Все вокруг начали мечтать о том, чтобы не просто подать тарелку бульона кому-нибудь условному, родному, вальяжно выплывшему в уютную кухоньку в домашних трениках, но чтобы у поглотителя этого самого бульона был как минимум счет в швейцарском банке.

Девочки девяностых ощущали себя классическими золушками. Знакомый с детства сюжет был константой, менялись только декорации – вместо крошечной ножки, пригодной для изящной хрустальной туфельки, требовалась роскошная силиконовая грудь, грива белых волос или что-нибудь еще, в некотором роде обезличивающее.

Мне так повезло наблюдать все это изнутри.

Многие девочки девяностых почему-то взрослели рано. Наверное, нестабильность способствует зрелости. Первой моей приятельнице, применившей золушкин сценарий на практике, было всего тринадцать лет. Конечно, выглядела она отнюдь не Лолитой, хотя, по иронии судьбы, звали ее именно так. Лола всегда была с полнинкой, и в тринадцать у нее уже были крутые бедра и грудь, и даже намечающиеся усики над полной и темной верхней губой. Она была вульгарна как сорока-воровка. Впрочем, все мы мало что понимали в моде, да и не было у большинства из нас денег на осуществление фантазий такого рода. В большинстве случаев наш гардероб являл собою чудовищную эклектику из атрибутов торжества советской и польской текстильной промышленности, перешитых маминых платьев да чудом просочившейся синтетики в «огурцах», которые, как мы узнали позже из глянца, на самом деле назывались «пейсли».

Лола же расшифровала бальзаковскую формулу «блеск и нищета куртизанок» с трогательной прямолинейностью – ей отчего-то казалось, что первое отвлекает внимание от второго. Каждый день она выглядела так, словно собиралась на гей-парад – выбеливала лицо какой-то странной пудрой, больше похожей на сахарную (не исключено, что соскабливала побелку с потолка, я где-то читала, что к таким хитростям прибегают иногда женщины-заключенные), носила свитера с люрексом и красила веки то зеленым, то фиолетовым. Эта пошлость в ее исполнении, как ни странно, выглядела не жалко, а, скорее, концептуально – карнавал такой, почти кустурицевщина.

Лолита была дерзкой, смешливой, голос у нее был низкий, глаза блестели каким-то космическим голодом. И она всем рассказывала байки, что у нее имеется свой, личный, так сказать, «бандит», и ему уже двадцать два года, и он косая сажень в плечах, и носит кожанку и темные очки, и стрижен «ежиком», и ездит на «харлее». Мы слушали заинтересованно, но, разумеется, не верили ей. Некоторые из нас еще играли в куклы, а возраст двадцать два воспринимался нами пригородом старости. Однако на школьной диспансеризации пунцовая гинекологиня выскочила из кабинета как ошпаренная, оставив пыхтящую Лолу пристегивать украденные у матери чулки к колючим синтетическим подвязкам.

Выяснилось, что мадемуазель беременна, срок критический – десять недель. Новость быстро разнеслась по школе – и в учительской, и в «курилке», и в физкультурной раздевалке горячо обсуждали как акселерацию в целом, так и Лолкину распущенность в частности. Самой же ей было даже не то чтобы все равно – этой нахалке, похоже, нравилось быть в центре внимания и плевать на повод. Я не знаю, почему она приняла решение оставить ребенка – то ли на нее давили родители, то ли она была не в состоянии сопоставить грядущую ответственность с новой эпатажной ролью, которая ей пришлась по вкусу.

Живот ее рос, а она по-прежнему ярко красилась, носила люрекс и казалась беззаботной. Если честно, я не знаю, что случилось с Лолитой потом. Она перешла на систему экстернат, и мы потеряли ее из виду, только однажды классная руководительница сухо сообщила, что у Лолки родилась дочь. Но почему-то я очень сомневаюсь, что ее двадцатидвухлетний принц на «харлее» подобрал хрустальную туфельку.

Лолита была не единственным школьным ЧП девяносто второго.

Вот что случилось в самом начале второй четверти: один из моих одноклассников, некий Миша Парамонов, серенький троечник и тихоня, самой приметной чертой которого были яркие, точно китайские праздничные фонарики, прыщи на высоком лбу, пришел в школу в таких джинсах, что все мы замерли эдаким лотовым гаремом. На всякий случай повторю еще раз, что из «простых» в нашей школе учились я да Лека, всех остальных трудно было удивить любым атрибутом мира материального, будь то одежда или еда.

Мои двенадцатилетние одноклассницы приходили на школьные вечеринки в одолженных у матерей платьях от Кардена, у всех были и духи как минимум «Мажи Нуар», и зачитанные номера французского Vogue, мальчишки же обладали собственными сокровищами – американскими сигаретами и польскими порножурналами. Но у Парамонова получилось поднять девятибалльную волну в нашем сытом болотце.

Джинсы были сшиты из крошечных кусочков, обтрепанных по краям, и сидели на его тощей заднице как влитые. Колени украшали коричневые замшевые заплаты. Был в этих джинсах некий особенный, небрежный, богемный шик, их вполне можно было представить на склонной к эпатажу звезде любого масштаба – хоть на Элвисе Пресли, хоть на Мике Джаггере. Но владел ими Парамонов Михаил, семьдесят девятого года рождения, обладатель тихого, еще не оформившегося в мужской басок голоса и нескольких произраставших из вяловатого бабьего подбородка курчавых длинных волосин, которые он упорно не сбривал, ибо они были чем-то вроде талисмана, указывавшего на его принадлежность к гендеру рыцарей и пиратов.

Естественно, все смущенного Мишу обступили. И девочки, и мальчики.

– Вот же, блин! Как это круто! – бесхитростно восхитился Петя, сын дипломата, один из самых богатых мальчиков в нашей школе. – Откуда у тебя такое чудо?

Миша Парамонов польщенно зарделся. Изгоем он никогда не был, но и вниманием его никто не жаловал. Его воспринимали чем-то вроде мебели – есть Парамонов, и хорошо, не было бы его – тоже ничего не изменилось бы.

– Дай поносить! – взмолился Сева Рябцев, который в свои двенадцать с небольшим выглядел на все пятнадцать, потому что был рослым и посещал с отцом подвальную «качалку». Разумеется, большинство наших девиц были в него влюблены, чем он охотно пользовался, позволяя им делать его «домашку» по алгебре и английскому. – У меня свидание в пятницу. Что, тебе жалко, что ли? Я не испорчу.

– А хочешь, я у тебя их куплю? – надменно вздернув подбородок, предложила школьная красавица Ниночка Такелава. – Только цену назови. Отец мне дает столько денег, сколько я попрошу.

Мишин триумф длился минут пять с половиной, после чего он имел глупость честно рассказать о происхождении чуда.

– А это я сам сшил, – признался он. – Все каникулы над ними сидел.

Недоверчивое молчание было ему ответом. Парамонов и не подозревал, куда иногда заводит бесхитростность и почему в обществе молодых волчат опасно намекать на инакомыслие, поэтому он продолжил копать себе невидимую могилу:

– Братишка из джинсов своих вырос, я попросил мать не продавать… Отцовские дачные были штаны… Еще одни я купил у мальчика во дворе – недорого получилось, потому что старенькие совсем. А заплатки – это бывший дедушкин пиджак. Ему сто лет в обед… В смысле пиджаку, а не деду. Хотя деду, если честно, тоже. – Парамонов визгливо хохотнул.

Он не привык выступать перед внимающей широкой аудиторией. У него была речь человека, который боится, что каждую минуту его могут перебить, оборвать, потерять к нему интерес. Пройдет еще несколько недель, и Миша будет мечтать, чтобы интерес к нему был утерян, высшим благом будет ему казаться снова обрести привычный статус мебели.

– Это не так сложно. Хотя я ж давно шью. Сначала по выкройкам из «Бурды» маминой. Потом сам придумывать модели начал. Маме на день рождения платье вечернее сшил. Я вообще этим заниматься хочу. После девятого в училище пойду, а потом – в текстильный институт.

– Чем заниматься – платья бабам шить? – не выдержал еще пять минут назад излучавший дружелюбие Сева Рябцев. – Надеюсь, ты шутишь?

В тот момент мне захотелось подкрасться к Парамонову и подать ему какой-нибудь знак, спасти его. Дернуть за рукав, на ногу наступить – только, чтобы он замолчал. Но, во-первых, это едва ли получилось бы сделать незаметно, а во-вторых, Миша, к несчастью, был тугодумом и едва ли понял бы подобного рода намек. Поэтому я просто стояла рядом и молча смотрела, как он летит в пропасть, не осознавая состояния падения и даже будто бы чувствуя ногами несуществующую твердь.

– Почему шучу? – Он захлопал бесцветными ресницами. – Руки у меня хорошие… Только бы подучиться. Кооператив открою.

Наверное, если бы наша школа располагалась где-нибудь в Чертанове и посещал бы ее бесхитростный рабочий люд, то это был бы последний день жизни Миши Парамонова – его попросту отловили бы после уроков, опрокинули лицом в снег и забили ботинками.

Мне и до сих пор неясна природа гомофобии.

Но по моим личным наблюдениям, чем человек более бесхитростный, тем выше степень его агрессии к отличиям такого рода. Во всяком случае, я ни разу не встречала сложносочиненного гуманитария, который испытал бы сильные негативные эмоции при осознании того, что за дверью чьей-то спальни происходит вот такое. Еще неоднократно замечала, что лютые гомофобы не уважают женщин. Потому что для них на вершине этическо-интеллектуальной пирамиды находится МУЖЫГ (как говорится, в суконно-посконном значении слова; мужыг сказал – мужыг сделал; мужыг – голова, баба – шея; мальчики не плачут, и прочий не нуждающийся в дополнительной расшифровке маразм).

Нашим мальчикам был не чужд флер брутальности, многие из них внешностью и манерами подражали «бандитам», которых видели только в кино, однако в реальности едва ли кто-то из них был способен избить ближнего. В случае с Мишей Парамоновым ограничились бойкотом, который был объявлен ему немедленно после опрометчивого признания.

Я никогда не ходила на встречи одноклассников – нет, не из соображений надуманного снобизма; просто само чувство ностальгии мне было несвойственно. Может быть, это из-за того, что я не боюсь будущего. Оно мне кажется прекрасным. Я никогда не тосковала при мысли о собственной неминуемой старости.

Хотя в наш век расцвета социальных сетей трудно упустить кого-нибудь из виду, есть существенный риск, что даже второстепенные персонажи, некогда прошедшие на горизонте твоего бытия, однажды поставят тебе пятерку на «одноклассниках» или «подмигнут» на фейсбуке. В современном мире больше нет пафоса прощаний, а слово «навсегда» ассоциируется исключительно со смертью физической.

Но так получилось, что Миша Парамонов остался в поле моего зрения.

Миша давно не тот – куда только делась сутулая спина человека, принявшего неприятности как должное и заслуженное, куда делся взгляд дворового щенка, который овладел искусством выпрашивать сладости, да так и не научился смыкать зубы на горле врага. Куда делась торопливая речь человека, привыкшего, что его все время перебивают. И робкая вопросительная улыбка, которая еле теплится на бледном лице, готовая в любой момент угаснуть.

Сейчас Миша вальяжен, как залюбленный кот, курит дорогие сигары, не пропускает ни одной миланской и нью-йоркской недели моды, дружит со всеми, чьи лица украшают обложку Hello, и имеет все возможности не звонить первым всем этим «статусным» красоткам, добивающимся его расположения.

Если бы я своими глазами не видела постепенных метаморфоз, я бы никогда в жизни не узнала его, встретив случайно на улице. И дело не только во внешности. Хотя за линии его тела теперь несет ответственность специально нанятый тренер, который приходит в его дом к восьми утра и заставляет то подтягивать штангу к груди, то коброй закручиваться в замысловатые асаны. У него блестящие волосы, дорогая стрижка и эстетский парфюм. Но все это так, мишура, а главное – его взгляд стал похож не на молочное желе, а на стальное лезвие ножа.

С собственным домом моделей у Миши пока не сложилось, но он владелец небольшого производства – «малыми тиражами» шьют пальто – и известного в узких кругах ателье. Парамонов специализируется на идеально сидящих женских деловых костюмах, и чтобы стать его клиентом, необходимо как минимум полгода провисеть в листе ожидания. А в качестве баловства он лично, без помощи ассистентов, шьет копии винтажных платьев, которые уходят за бешеные деньги в ту самую минуту, когда он делает последний стежок.

Копия простого зеленого платья из крепа, которое Люсьен Лелонг создал в тридцать пятом году, ушла в коллекцию знаменитой голливудской актрисы, и на Мишином рабочем столе стоит ее фотография – красная дорожка, ослепительная фарфоровая улыбка и зеленый крепдешин. Парамонов очарован пятидесятыми, когда мода перебралась из Парижа в Нью-Йорк, утянутые нейлоновыми корсетами талии были узкими, как у мультипликационных принцесс, а вечернее платье считалось несостоявшимся без длинных перчаток.

Миша копировал платья принцессы Маргарет и костюмы, которые ныне незаслуженно забытая американка Эдит Хед шила для Глории Свенсон. Когда он говорил обо всем этом – как в пятидесятые сформировался отдельный модный рынок для тинэйджеров, до того просто копировавших «взрослую» одежду, как за десять лет между шестидесятым и семидесятыми годами мини-юбка эволюционировала от «пятнадцати сантиметров выше колена» до микропояса, и как светской даме десятых годов считалось неприличным не обладать хоть одним кимоно, – его глаза горели. Он был маньяком, фанатиком.

И если честно, выглядело это очень сексуально. Мужчина, страстно увлеченный делом своей жизни.

Но я знаю точно, что и до сих пор за спиной Парамонова часто можно услышать злобный шепоток: «Да он, наверное, гей! Все они там такие! Разве это работа для нормального мужика – платья бабские шить?!»

Да, иногда мачистское сознание ограничивает не только женщин, но и мужчин. Настоящий мужчина – «нормальный пацан», мачо – должен быть грубым, сильным и лишенным сантиментов. Если же ты являешь собою нечто чуть более сложносочиненное, всегда есть риск быть отвергнутым собственной стаей.

Зимой девяносто второго в нашу школу приехали американские баптисты-проповедники. В те годы это было модно – на религиозную составляющую никто не обращал внимания, считалось, что они помогают нам подтянуть английский. Все они были молоды, но поняла я это только спустя годы – серьезность их лиц и старомодность одежд делали их взрослее, особенно девушек. Помню, мы сплетничали в коридорах – они же американки, у них есть возможность купить любые джинсы любого размера без переплаты и предварительных оперативно-розыскных работ, так почему же они предпочитают эти ужасные, похожие на безе, старушечьи платья из тафты?

Самой хорошенькой была Сара. Видимо, ей казалось особенным шиком, чтобы, оценивая ее, окружающие вовсе не брали в расчет идеальность ее черт, поэтому она сделала все, чтобы безусловную свою красоту замаскировать.

Косметикой она не пользовалась, да и не было в этом нужды – ее кожа была такой прозрачной, а румянец – таким нежным, словно она была эльфом или феей, а не двадцатитрехлетней девицей из штата Техас, которая однажды смутила всю нашу школу, включая учителей, весело закричав из туалета: «Я не вижу автомат с тампаксами! Мне срочно нужен тампакс!!» Тяжелые золотистые волосы она зачем-то стригла коротко, да еще и завивала в тугие кудельки. У нее были хрупкие цыплячьи ключицы и тяжелый рыхловатый зад, который она гордо подчеркивала пышной парчовой юбкой с бантом на поясе.

Сара мечтала выйти замуж и могла поддерживать разговор только об этом. Впрочем, нам было все равно – до приезда баптистов чужой язык, который вдалбливали в наши головы со второго класса, был всего лишь унылыми текстами о Биг-Бене и Тауэрском мосте, и вдруг мы осознали, что он живой, он точно прирученная бестия сидит на нашем плече и послушно обеспечивает чудо.

Все остальные толковали Библию, которую никто из нас не читал, Сара же рассказывала, что встречается с плотником из Коннектикута, с которым познакомилась по переписке, найдя его адрес в газете «Вестник христианской молодежи». Его зовут Свен, и у него глаза серые как сталь, и он дважды приезжал в гости к Саре, и на прощание поцеловал ее в висок (в этом месте она краснела пятнами, как и все белокожие), и пахло от него почему-то сеном.

Моя подруга Лека в эту Сару влюбилась по уши, таскалась за ней целыми днями, заглядывала в лицо и вскоре тоже начинала преданно хихикать, когда в очередной раз слышала про поцелуй в висок. Сама Лека была тоже влюблена – как все застенчивые тихони, она выбрала наиболее недосягаемый объект – дворового хулигана с голубоватым якорем на руке, который отсидел в колонии малолетних за то, что стоял «на стреме», пока его старшие товарищи грабили коммерческий ларек с аудиокассетами, и этот факт биографии заставлял его ощущать себя царем горы.

Он нигде не учился и целыми днями сидел с гитарой и пачкой «Беломора» за гаражами, а Лека шла мимо, стеснялась сказать «привет» и была уверена, что он смотрит на нее каким-то особенным взглядом, хотя я могла поклясться, что он вообще не подозревал о ее существовании. Она поделилась секретом с Сарой, которая приняла эту надуманную проблему гораздо более близко к сердцу, чем требовали обстоятельства. И начала потчевать доверчивую Леку дурацкими советами из серии: «А попробуй пригласить его в музей» или «Подари ему Библию, у вас появится общее хобби» или даже «Ты выглядишь не очень женственно, мальчики любят, когда девочки носят юбки и бусы».

Лека преданно внимала и каждый день приносила в клюве новые подробности для своей наставницы – вот она шла мимо гаражей и кашлянула, чтобы привлечь к себе внимания, а он на секунду отвлекся от гитары, поднял на нее взгляд, и она потом спиной чувствовала, что он смотрит вслед. Как она решилась подать голос и спросила, сколько времени, а он грубовато ответил, что не является службой «один-ноль-ноль», но за этим нарочитым хамством чувствовалось, какой он романтичный и ранимый. Я сразу поняла, что если Лека не остановится, быть беде, потому что избранный ею объект был тем, кем и казался – хулиганом, по которому тюрьма плачет.

А из Сары была плохая наставница в любовных утехах, потому что единственным сексуальным опытом, который она получила к своим двадцати трем, было прикосновение губ коннектикутского плотника к волосам на ее виске; а в целом она была обычной простушкой, не отличавшейся ни воображением, ни умом.

Так что закончилась эта история предсказуемо плачевно. Под руководством Сары Лека подколола булавками бархатное платье своей мамаши, которая была шире ее на добрый десяток размеров. Сара одолжила моей непутевой подруге свой любимый бант и бусы из фальшивого жемчуга. Я чуть ли не на коленях умоляла Леку остановиться – я же знала, как она ранима и зависима от чужого мнения, и словно наяву видела, как хулиган смеется над нелепой нарумяненной толстушкой в пыльном бархате. Но остановить ее было не проще, чем взглядом удержать снежную лавину, ведь в мечтах Лека уже гуляла по району под ручку с хулиганом, и он слагал в ее честь дурацкие песенки, в которых рифмовал «любовь» с «кровью», а «весну» – с «сосной».

И вот, подстрекаемая дурочкой Сарой, она с колотящимся сердцем отправилась в атаку. Конечно, я не отказала себе в удовольствии спрятаться за одним из гаражей и понаблюдать за ее фиаско. Одного ей удалось добиться со стопроцентным успехом – хулиган был поражен и обескуражен. Полная, выглядящая гораздо взрослее своих двенадцати с половиной, потная от волнения и забавно пыхтящая Лека в жемчугах и бархате явилась пред его очами точно призрак оперы. Он даже отшатнулся в первый момент, но потом взял себя в руки и скривил обветренные губы в хамоватой вопросительной усмешке. Лека же протянула ему Библию, которую подарила ей Сара. «Давай почитаем вместе… гм… как-нибудь!.. Ну, или пойдем в Третьяковку… там… Шишкин». На слове «Шишкин» она залилась таким свекольным румянцем, что мне пришлось зажать обеими ладонями рот, чтобы не рассмеяться в голос.

Мне было жаль ее, такую нелепую и доверчивую, но я точно знала, что однажды настанет день, когда мы будем вспоминать эту историю хохоча. Так и получилось – иногда в полутьме какого-нибудь винного бара, после третьей кружки глинтвейна, я толкаю ее локтем в бок и начинаю: «А помнишь…», и она с криком «неееееет!» зажимает руками уши.

Конечно, он послал бедняжку далеко и витиевато. Красная Лека, подобрав слишком длинную юбку, из-под которой торчали изъеденные солью сапоги, прыгала через лужи. Наверное, в тот момент ей хотелось испариться, исчезнуть с лица земли. Да еще и вечером ей попало от матери, которая заметила брызги грязи на своем единственном вечернем платье. Женщины девяностых дорожили нарядами точно священными артефактами – покушение на целостность платья несчастной измотанной тетки, которая все еще хочет ощущать в себе внутреннюю принцессу, было подобно богохульству.

– Мамка за мной с ремнем бегала, – поведала Лека на следующий день. – Вокруг кухонного стола.

– А Сара что? – усмехнулась я.

– Ну а что Сара, – вздохнула моя подруга. – Говорит, что у девочек застенчивость выражается в молчании, а у мальчиков – в грубости. Что это нормальная реакция.

– Ага, ты слушай ее больше. Видела, с каким она сегодня адским бантом?

– Да ну тебя, – насупилась Лека. – Ты ее просто недолюбливаешь.

В тот день они о чем-то долго шушукались с Сарой, и на последнем уроке Лека поразила меня в очередной раз. Потом я привыкну к тому, что в душе у этой тихони омуты, заставляющие ее делать самые неожиданные выводы в самые неподходящие моменты. Она была древний гримуар, к которому влечет необъяснимо, хоть ты и не знаешь наверняка, что обнаружится на его страницах, когда ты нетерпеливо сдуешь с них пыль.

Во-первых, Лека сказала мне, что Сара все-таки дурочка. А во-вторых, она решила принять крещение в православной церкви.

Признаться, я даже не нашлась, что ответить. Отношение к религии в моей семьи было весьма специфическим.

Моя мать Лу никогда не была атеисткой, но и к существующим конфессиям относилась с изрядной долей иронии. Не имея ничего против идеи веры как спасения и богоподобия как смысла жизни, она любила рассуждать, что церковь отупляет личность. Я была слишком маленькой, чтобы понимать ее монологи, но манера речи Лу была такой, что я слушала с удовольствием, и некоторые слова намертво впечатывались в память. У меня были годы для того, чтобы их осмыслить. Уже сейчас, когда я стала взрослой, а свобода самой Лу обернулась почти сумасшествием, я часто ловлю себя на том, что я словно спорю с ней. Та Лу, из прошлого, красивая, молодая, страстная, стала моим воображаемым другом. Ее слова звучат у меня в ушах так явственно, на грани слуховой галлюцинации.

Лу говорила, что религия пытается объективизировать мораль, в то время как она не может быть объективной.

Она считала единственной возможной заповедью – не мешать другим, если речь не идет о самообороне или защите слабого. И осуждала христианство за идею принятия и терпения.

– Ты знаешь, что, если долго сдерживать боль, будет рак? – спрашивала она меня, десятилетнюю, испуганно внимавшую. – Ни в коем случае нельзя спускать подлецам их проделки! Если, конечно, не хочешь откинуть тапки раньше времени. Не позволяй никому стоять у тебя на пути и мешать тому, на что ты имеешь право.

Для Лу существовал единственный бог – гармония. Она считала, что только те люди, которые сумели поймать состояние спокойного равновесия, нашли бога, а все остальные жестоко заблуждаются. Она с презрением относилась как к вялотекущим депрессиям, так и к пафосу радостного экстаза, считала и то и другое равно вредоносным для той части мозга, которую люди привыкли называть «душой».

К сожалению, Лу умела только строить теории и воздушные замки. Потому что сама она этого благодатного сформулированного ею же бога так и не нашла – провела первую половину жизни в экстазе и непрекращающемся стрекозином вальсе, а вторую – под пуховым черным крылом депрессии, которая сначала поселилась в ее сердце едва заметным проклюнувшимся зернышком, но довольно быстро окрепла и выросла в безразличный к атмосферным переменам баобаб, поглотивший все ее существо. Выражение ее лица к старости стало плаксивым, глаза были вечно влажными, как будто она либо только что плакала, либо готова это сделать. А ее некогда звонкий и высокий, как серебряный колокольчик, голос стал скрипучим и резким – такое случается со злостными курильщиками и с теми, кто почти никогда не говорит о радости и любви.

Однако я росла в атмосфере уверенности, что бог существует где-то вокруг, и что его возможно нащупать внутри себя, и для этого совершенно необязательно приходить в храм.

Храм – это не настоящий бог, а что-то вроде таблетки плацебо. Пустая оболочка, притворяющаяся дорогим лекарством, которая вполне может спасти доверившегося, но оттого не становится открытием, перевернувшим мир.

Поэтому я очень удивилась, когда Лека заявила о своем намерении, удивилась, но на всякий случай промолчала.

И вот несколько суббот спустя мы с Лу были приглашены на крестины. Мать Леки, хоть всю жизнь молилась единственному божеству – деньгам, которые позволяли чувствовать себя не ущербной в обществе, придумавшем для одиноких женщин обидное слово «брошенки», приняла с энтузиазмом идею дочери соприкоснуться с чем-то бо́льшим, чем была она сама.

Она сшила для Леки платье из купленной в хозяйственном тюлевой шторы. Должно быть, ей казалось, что ее взволнованное румяное дитя выглядит как невинный ангел, на самом же деле Лека, у которой к тому времени уже округлились грудь и попка, смотрелась как изображающая невесту порноактриса.

Платье просвечивало, и молоденький священник, путаясь в словах, отводил взгляд от треугольника темных волос на ее лобке. Сама Лека этого не замечала – она долго оставалась инфантильной и воспринимала себя ребенком, даже когда мужчины вовсю причмокивали ей вслед, причем их трудно было обвинить в преступных наклонностях, потому что выглядела она взросло, а одевалась довольно вульгарно.

И вот там, в духоте и ладанном мороке храма, я вдруг с ужасом почувствовала, как что-то горячее течет по моим бедрам. В панике я схватила за руку Лу, которая стояла рядом. Та сразу поняла, что что-то не так, и быстро вывела меня на улицу под неодобрительным взглядом других гостей. Помню, кто-то даже сказал ей вслед: «Ууу, ведьма пошла, плохо ей в святом месте стало». Хотя Лу вежливо соблюла православный дресс-код – и платок наличествовал, и юбка длинная. И она была вовсе не виновата, что в черном выглядит демонически.

На улице я рассказала ей, что случилось, и она, рассмеявшись, потрепала меня по волосам.

– Ты у меня совсем уже взрослая. Помнишь, я тебе давала читать книгу о пестиках и тычинках?

Я потрясенно кивнула. Конечно, как ребенок, который много времени проводил во дворе и прекрасно там ориентировался, я без пестиков и тычинок знала и о том, что такое менструация, и откуда берутся дети. Только вот почему-то не соотносила эту информацию с собою. Мне казалось, что все это случится в отдаленном и даже каком-то абстрактном будущем. Мы вот любили собраться на крыше одного из гаражей и поговорить о том, что в 2000 году случится конец света, и это будет захватывающе и жутко, и как же хорошо, что мы уже успеем достаточно пожить на этом свете, ведь нам будет целых двадцать лет.

В тот день мне было грустно – я словно впервые попробовала на вкус само время, и оно оказалась вяжущим, с длинным горьковатым послевкусием.

Но я и не подозревала, что гораздо более объективный повод для грусти в связи с новым этапом моей жизни ждет меня впереди. Уже несколько часов спустя, когда мы с Лу добрались до дома, я приняла душ, отстирала трусы и колготки от бурой крови, выяснилось, что в Москве девяносто второго года невозможно купить средства гигиены, благодаря которым женщина не чувствовала бы себя до унизительного неудобно. Лу выдала мне несколько комьев ваты, нарезанную на широкие полосы марлю и трусы из грубой толстой резины, которые спустя несколько часов обернулись пыточным инструментом. Их края больно впивались в кожу, оставляя малиновые следы, но и без них обойтись было невозможно.

Вату я выбрасывала, а марлю приходилось стирать каждый день. Приходя в гости к одноклассницам, я иногда видела развешенную на веревке для сушки белья марлю в желтоватых пятнах и понимала, что они, как и я сама, прошли свою первую женскую инициацию.

Вечером Лу разрешила мне выпить красного вина, в котором она растворила несколько ложек тягучего каштанового меда.

– Мало того, что ты стала девушкой, – со смехом сказала она, – так это еще и случилось в церкви. Женщинам в такие дни вообще нельзя туда заходить. А твоей внутренней женщине вздумалось проснуться именно там. Ты всегда была бунтаркой, и сегодня сама природа доказала это в очередной раз. Уверена, что моя дочь еще им всем задаст!

Под словом «им» Лу традиционно понимала мужчин.

Выйдя из больницы на волю, я решила нанять ассистента.

Мысль эта неожиданно посетила меня в день выписки. Так получилось, что нас с Фаиной и Элеонорой выписали одновременно. И вот я смотрела, как шкафоподобный водитель Ивана Ивановича, профессионально молчаливый, бережно упаковывает многочисленные Элины пожитки. А она, эльф с фарфоровой кожей и плоским, несмотря на почти двадцать недель беременности, животиком, сидит на краешке кровати, втирает в руки лавандовый крем и время от времени изрекает уточняющие указания. Мол, пакет с батистовыми ночными сорочками стоит класть на самый верх, а бутылку минералки с растворенными в ней по аюрведическому рецепту специями лучше вообще убрать в отдельную сумку – а то вдруг в пути захочется пить, не покупать же воду в палатке.

Возле соседней кровати деловито суетилась Фаина – за ней тоже приехал муж. Они являли собою несколько иной сорт идиллии – муж скорее по привычке, нежели влекомый некими мотивами, покрикивал на нее, она же беззлобно огрызалась. Он говорил: «Ты не доела сало, только деньги на тебя переводить. Чай, не миллионер я. Сказала бы в среду, я бы детям унес. Только и знаю, что работать на вас, дармоедов». Такая постановка вопроса Фаю не возмущала, ее ловкие полные руки аккуратно укладывали вещи в потрепанную спортивную сумку.

Потом они ушли, не попрощавшись, как два медведя-шатуна. Впереди, выпятив такой огромный живот, словно в нем спал в ожидании встречи с солнцем великан из скандинавского эпоса, шла Фаина, сзади, придерживая на плече огромную сумку, ее супруг.

За мной же обещал приехать один из моих товарищей по работе, фотограф, однако в самый последний момент он позвонил и сказал, что свалился с гриппом, и может быть, так оно и было, а может быть, просто подвернулся заказ, и он решил, что волка ноги кормят, а беременность – не болезнь. В общем, смотрела я на ненавистных моих соседок, окруженных мужским вниманием такого разного формата и качества, и думала – о нет, не о собственном добровольном одиночестве, а о том, что у замужних женщин есть кое-что, не предусмотренное мною – гарантия на помощь.

Правда, в следующую очередь я подумала о том, что гарантия эта весьма призрачна. Вот, например, редактора Альбину, с которой я одно время сотрудничала, муж бросил в тот момент, когда она слегла с онкологией. Испугался. Слабость проявил. Потом еще имел наглость оправдываться в компаниях друзей – мол, меня можно понять, жизнь и так коротка, она выкарабкается, а я не хочу жить как в лазарете. Надо сказать, выкарабкалась она даже быстрее, чем он мог предположить, опухоль оказалась пустяковая и рано обнаруженная, ей даже не прописали курс химии, и уже спустя полгода ничто в ее облике даже не намекало о пережитой нервотрепке.

Птицей Феникс она восстала из пепла, удалила лазером шрамы и даже вроде бы стала еще более прекрасна, чем была. Я давно заметила, что стойкость украшает лица в прямом, физическом, смысле. Лица храбрецов, как правило, прекрасны, в них появляется что-то неуловимое, какая-то ясность, как будто бы взятые крепости оставляют навсегда в крови некие антитела.

Альбинин бывший, который успел оформить развод, пока она мыкалась по клиникам, присылал ей с курьером огромные корзины роз и пытался назначить свидание, но, разумеется, был послан по известному каждому русскому человеку адресу. В итоге он женился на какой-то студентке, которая была слишком юной и восторженной, чтобы брать в расчет подобный этический анамнез, да и у Альбины все наладилось.

Но факт тот, что это мы, коллеги и подруги, носили ей на Каширку фрукты и книги о силе позитивного мышления, это мы гладили ее, испуганную, по волосам и говорили банальные, но целительные слова.

Я вообще заметила, что мужчины (вопреки тому, что пол их имеет репутацию «сильного») плохо переживают как собственные физические недомогания, так и недуги, свалившиеся на голову близких. В лучшем случае они начинают паниковать. Никогда не забуду, как отец моей школьной подруги начинал писать длинные и бездарные элегии на тему смерти каждый раз, когда подхватывал насморк.

Помню, когда Альбину оперировали на Каширке, я заметила странную и страшную тенденцию – мужские палаты были похожи на ульи, в которых суетятся пчелки, в женских же стояла тягостная тишина. В очереди за пропусками, которые выдавали посетителям, топтались преимущественно бабы с сумками наперевес. Они приносили мужьям домашнюю еду, свежие журналы и прочие возвращающие к будничной жизни мелкие радости. Женщин же навещали в лучшем случае пару раз в неделю.

Если жена приходила к мужу с обернутой полотенцем кастрюлей борща, считалось, что так и надо. А вот когда мужчина заглядывал к супруге, это расценивалось чуть ли не как героический акт.

Одна из Альбининых соседок по палате, перенесшая мастэктомию, попросила мужа, с которым провела последние пятнадцать лет жизни, которому родила двоих сыновей, принести ей фруктовый лед. Она была на длинном курсе химиотерапии, ее тошнило от еды, хотелось чего-то невесомого и кислого. А тот перепутал и пришел с пломбиром – жирным, сливочным, в глазури из двойного шоколада. А у женщины той нервы и так были ни к черту – видимо, мороженое, которое она целый день ждала в предвкушении, стало последней каплей.

Она расплакалась, уронив повязанную платком голову на руки, и пробормотала, что это его обычный стиль поведения – лишь бы откупиться от ее просьбы. Мужик разозлился и покинул палату, напоследок хлопнув дверью так, что штукатурка с потолка полетела. Мы с Альбиной кинулись утешать плачущую женщину, я вызвалась самой сбегать за этим чертовым фруктовым льдом.

– Мужчины такие эгоисты. – Я гладила ее по костлявому, как у подростка, плечу.

– Да чему ты ее учишь! – вдруг встрепенулась другая соседка по палате. – Сама дура. Разве ж можно так с мужиком? Да еще с золотым таким… Приходит каждый день, не ноет, не жалуется.

У меня даже рот открылся от удивления.

– Да разве же это не норма – навещать серьезно заболевшую жену? И разве это мужик, а не она, должен ныть и жаловаться?

– Молодая ты еще, не понимаешь, – отмахнулась от меня баба. – Мужики – они не то что мы.

Мне оставалось изумиться, как в этих женщинах уживаются две противоположные идеи: с одной стороны, они считали своих мужей недостаточно созревшими эмоционально и нуждающимися в особом подходе, с другой – были согласны принимать их верховными божествами домашнего пантеона.

В общем, я решила, что лучшим вариантом для оказания помощи беременной феминистке будет специально нанятый ассистент. Я решила обратиться в известное агентство по найму персонала.

После недолгого телефонного собеседования меня пригласили в офис.

И вот улыбчивая пожилая секретарь, угостив меня бергамотовым чаем, начала допрос:

– Значит, вам нужен личный секретарь?

– Нет, я же объяснила по телефону. Как видите, я беременна. Я одна и подозреваю, что на каком-то этапе будет трудно. Мне нужен мужчина, который будет приезжать каждый день и помогать мне. Как муж, только без секса.

Секретарь нахмурилась.

– Можно искать среди сиделок и санитаров, – предложила я. – Я готова оплачивать время, а не работу. Уверена, что это будет нетрудно.

– Ну а что конкретно должен делать такой человек?

– Возить меня на машине, носить тяжелые вещи в химчистку, иногда помогать с уборкой. Потом мне предстоит закупка мебели для детской, надо, чтобы кто-то помогал собирать. Если меня положат в больницу на сохранение, надо приносить мне то, что я попрошу. Работы будет не так много, но она будет… В общем, решать вместе со мной какие-то спонтанные трудности.

– Очень интересный запрос, – помолчав, сказала она. – Я даже не уверена, что нам есть что предложить.

– В смысле? Я думала, вы самое раскрученное агентство.

– Так и есть, но… мужчина, который привык быть водителем, не станет мыть вашу кухню, – нахмурилась она. – А тот, кто умеет собирать мебель, не понесет вещи в химчистку.

– Почему? – удивилась я. – Я же готова платить.

– Ну… Я же знакома с нашим контингентом, – мягко улыбнулась она.

– Очень странно это слышать. Знаете, а у одной моей знакомой была ассистентка, которая и водила, и готовила, и детей из садика забирала.

– Так это женщина, – добродушно улыбнулась секретарша. – Женщины-универсалы у нас тоже есть. С мужчинами сложнее. Мужчину, который не посчитает унизительным мыть чужую посуду, не так просто найти.

Вот что я заметила: в Москве нового века никого (кроме, пожалуй, романтичных девиц слегка за двадцать) силой не затащишь замуж. Никто не хочет участвовать в спектакле с обязательными декорациями в виде красной ковровой дорожки, похожего на безе платья, поблескивающей в бабушкиных глазах слезинки умиления и улетающей в небо пары белых голубей.

Да и шут с ним, с этим странным ритуалом, инфантильным, исполненным стереотипов и требующим серьезных финансовых вливаний, в конце концов, он является лишь первым кирпичиком социальной структуры. Интересно то, что и сама эта структура потихонечку становится атавизмом. Штамп в паспорте, который еще каких-то жалких десять лет назад был чуть ли не поводом для гордости легиона дам, сейчас мало кому кажется соблазнительным.

Большие города культивируют даже не то чтобы одиночество, скорее – самость. Теория «половинок» претерпела крах. Никто не хочет быть «половинкой», потому что это даже звучит ущербно. Подобное самоощущение чревато депрессиями и кризисами. Тебе изменили, от тебя ушли с формулировкой: «Я просто хочу пару недель подумать о наших отношениях» – и все, мир рушится, ты постоянно чувствуешь рядом сосущую черную дыру, ампутированную часть собственной личности, кровоточащую рану, потому что от тебя по-живому отодрали то, что ты привык считать половиной себя. Куда приятнее быть не половинкой, а целым. Что вовсе не исключает ни длительных романтических отношений, ни ответственности, которую ты взялся нести перед кем-то, ни детей.

Чем дольше я живу на свете, тем меньше вижу причин регистрировать отношения.

Помню, когда-то Лу не всерьез, но все-таки боялась, что меня будут дискриминировать в школе. Потому что у меня нет отца. Скорее всего, она дула на воду, но даже если предположить, что в девяностые такое могло случиться теоретически, то сейчас, в новом веке – никогда. Вольница большого города наплодила столько разнообразных социальных форм, что даже однополыми родителями уже почти никого не удивишь, не то что отсутствием штампа в паспорте. Так что этот аргумент не работает.

Наследственные дела легко решаются в кабинете нотариуса.

В реанимацию пускают и не близких родственников. А близких могут не пустить. В России огромную роль играет и человеческий фактор, и аргумент в виде случайно нашедшейся в кармане стодолларовой купюры.

Семейное положение более не рассматривается как статус. Никто не дискриминирует одиночек. Никому из современных образованных и думающих людей не придет в голову сказать сорокалетней одинокой женщине о тикающих часиках. И дело не в чувстве такта, а в том, что свобода как выбор уже давно отвоевала себе место под солнцем. Равно как и любовь двух свободных независимых людей.

Да, я не вижу, пожалуй, ни одного аргумента регистрировать семью.

Притом продолжаю считать себя скорее романтиком, чем циником.

Мне нравится, как писал о браке суфийский поэт Джебран Халиль Джебран: «…пусть будут свободные пространства в вашем единении. И пусть ветры небес танцуют между вами… Любите друг друга, но не делайте оков из любви. Пусть это будет скорее неспокойное море, колышущееся между берегами ваших душ. Наполняйте чашу друг друга, но не пейте из одной чаши. Давайте друг другу свой хлеб, но не откусывайте от одного куска. Пойте и танцуйте вместе и будьте радостны, но позволяйте друг другу бывать наедине с собой. Ведь и каждая из струн лютни сама по себе, хотя они вместе звучат в одной мелодии. Отдайте свои сердца, но не на храненье друг другу. Потому что только рука Жизни может держать ваши сердца. И будьте вместе, но не слишком вместе: потому что и колонны храма стоят отдельно, И дуб и кипарис не растут в тени друг друга…»

Вот как это бывает.

– Дорогая, а ты никогда не думала бросить работу? – говорит Он, змеем-искусителем глядя на молодую жену. – Я же все равно получаю больше; твои деньги не играют роли в семейном бюджете.

– Ну не знаю, – она сомневается.

Зарплата ее и правда не так велика, да она не то чтобы карьеристка – получила малоприменимое к жизни гуманитарное образование, устроилась туроператором в хорошую компанию, целыми днями вдохновенно рекламирует перуанские леса и пустыни Туниса. Играет одновременно Шехерезаду и Остапа Бендера, когда по просьбе начальства продает двухзвездочный отель в пяти километрах от моря как уникальное талисманное место, где исполняются все желания. Нет, она никогда об этом не мечтала.

С другой стороны, одна из коллег однажды туманно намекнула, что если бы они вместе отправились на курсы при институте гостиничного бизнеса, составили бы план, взяли кредит, можно было бы открыть свое турагентство. Это вполне реально, если все просчитать. Кто, как не они. И вот эта перспектива уже казалась ей заманчивой. Сначала одно агентство, потом, возможно, сеть. Можно было бы освоить новую нишу. Паломнические туры. Путешествия в «места силы». Безопасный секс-туризм, чем черт не шутит. Она могла бы создать что-то свое, построить с нуля.

– Помнишь, ты говорила, что давно мечтала научиться танцевать фламенко? – Змей заходит с другой стороны. – А все времени не было. Я тут прогуглил танцевальные школы, в нашем районе есть парочка неплохих. Ты могла бы записаться.

– Помнишь, я тебе рассказывала о нашей идее с турфирмой? – робко возражает Она.

– Да ну брось, какая из тебя бизнес-леди, – досадливо морщится Он, но, поймав ее вопросительный взгляд, тут же добавляет в примирительной интонации: – Нет, у тебя все бы получилось, ты умная и смелая… Только вот видел я этих дамочек… В кошельке миллионы, а в глазах пустота, и с мужиками у всех без исключения проблема. А ты у меня – особенная. – Он гладит ее по волосам.

– Мне как-то страшно бросать работу.

– Да что ты боишься, дурочка? У меня в компании все стабильно, кризис нипочем… И потом… Разве мы не планировали ребенка? Ты хочешь сразу сдать его нянечкам?

Нет, Он не упрекает, ни в коем случае не давит, он оставляет Ей право выбора, просто нежно просит подумать. Он же не тиран какой-то, не деспот патриархальный, он просто любит ее и заботится, хочет быть ее крепостью, и чтобы она сидела в недосягаемой башне как принцесса. Чтобы не ограничить ее социальную активность. А потому что она этого достойна.

В ту ночь Она долго не может уснуть, вертится, смотрит то на Него, мирно сопящего рядом, то на танцующие на потолке тени. Он такой красивый, ее муж, и она так счастлива. Когда он спит, лицо его становится детским, а в ней просыпается девятибалльная волна нежности. Она видит его точно Бога в трех ипостасях.

Спящий, с отпечатком мятой простыни на розовой щеке, он для нее бог-сын, милый мальчик, которого хочется растормошить и обогреть. А иногда, когда он ведет машину по заснеженному городу и сосредоточенно смотрит вперед, она любуется его профилем и красивыми крупными руками, уверенно сжимающими обод руля, – и тогда он для нее бог-отец, он ее везет, а она доверчиво сидит рядом.

По вечерам она, бывает, валяется в кресле с книгой, и он подходит сзади – сначала она ощущает запах его одеколона, а уже потом – его горячее дыхание на своей шее и прикосновение его губ. Она всегда знает, что последует за поцелуем, – его руки расслабят поясок махрового халата, накроют ее грудь. Она отбросит книгу, поднимется с кресла, найдет губами особенное место у его левой ключицы – стоит слегка прикусить там кожу, и в Нем просыпается древняя огненная сила. Они упадут на диван и будут торопиться как подростки, у которых есть ровно сорок пять минут до возвращения родителей с работы. И в тот момент, когда ее утробное «аххх» вознесется к плохо побеленному потолку их малогабаритки, Он станет богом святым духом.

Конечно, она хочет носить его ребенка. Увидеть Его продолжение в другом, милом, маленьком и смешном, лице. Да и все родные спрашивают – когда, мол, – ведь они женаты уже почти два года.

На одной чаше весов – сомнительная перспектива собственного бизнеса (есть амбиции, но нет стартового капитала, а кредит брать страшно), работа, будильник в половину восьмого утра, сероватая от хронического недосыпания кожа, коллеги, которые каждый час собираются в курилке, чтобы трещать об одном и том же, раздражающе будничном. А на другой – еще неродившийся, но уже желанный бог, маленький будда, мирно спящий в шелковой колыбели, кровь от крови. Тот, который сделает их союз настоящей семьей.

К утру она принимает решение.

– Я подумала над твоим предложением… Пожалуй, мне и правда надоело работать в офисе.

– Вот и умница, – он целует ее в макушку.

И сначала ей кажется – вот он, счастливый билет. Она просыпается в десять и еще как минимум полчаса читает в постели, потом идет в спортзал на йогу, а на обратном пути заруливает на рынок за свежим мясом и овощами.

К ужину готовит сложносочиненные блюда из модных кулинарных книг – то тартар, то мусаку, то эльзасский пирог. Иногда успевает перед самым его возвращением спуститься в салон красоты на первом этаже дома, в котором они снимают квартиру, и ей делают укладку. Он нарадоваться не может – словно попал в населенный гуриями рай; его жена такая красивая и заботливая.

Она действительно записывается на курсы фламенко, покупает специальные туфли и юбку, похожую на хвост райской птицы.

Спустя полгода ее утренний омлет внезапно просится обратно на волю, и она понимает, что все получилось – маленький Будда, пока еще похожий на кедровый орешек, поселился в ее матке. Они оба так счастливы. Он покупает Ей в подарок кольцо с сапфиром, они планируют поменять машину на «семейный» вариант с хорошими краш-тестами и решают отказаться от отпуска в Гоа в пользу подмосковной дачи.

Все сорок недель они живут в предвкушении чуда, а потом маленький Будда обращает к больничному потолку первый в своей едва начавшейся жизни хриплый крик. И тут выясняется, что предвкушение чуда имеет природу куда более воздушную, чем собственно само чудо, уже свершившееся. Маленький ребенок – это не только счастье, это еще и трудности.

Она старается, она – идеальная женщина, жена и мать, по совместительству – стойкий оловянный солдатик.

И вот проходит, может быть, год, а может быть, полтора, и Она понимает, что ее жизнь стала похожа отчасти на болото. Нет-нет, она по-прежнему любит мужа, и пару раз в неделю ее «аххх» улетает к заново побеленному потолку, и ее маленький Будда – это концентрированное счастье как оно есть (но только не в те минуты, когда он заплевывает стены кухни манной кашей). Но не хватает чего-то такого… Драйва какого-то.

Она задумчиво находит в шкафу пакет с юбкой для фламенко. И вечером говорит мужу:

– Знаешь, я решила нанять няню.

Его брови удивленно взлетают вверх.

– Всего на два-три дня в неделю, неполных, – она начинает оправдываться и мельтишить. – Мне хотелось бы опять заниматься фламенко. Помнишь, это была вообще твоя идея.

– Да, но тогда ты еще не была матерью, – укоризненно качает головой он.

– Но разве я перестану быть матерью, если буду ходить в танцевальный класс по вторникам и четвергам?

– Если честно, мне не очень нравится эта идея. Мне казалось, ты довольна жизнью.

– Я и довольна. Но мне иногда бывает скучно… Общения не хватает.

– В общем, так. Никакой няни у нас не будет, и думать об этом перестань.

– А почему это ты разговариваешь со мной так, как будто я тебе дочь, а не партнер? – Она наконец выходит из себя.

– Потому что я зарабатываю деньги, – как ни в чем не бывало отвечает он, – я один полностью несу ответственность за материальный достаток нашей семьи. Поэтому мне и решать, как и куда эти деньги будут потрачены.

Ей остается только хлопать глазами, вспоминать тот день, когда она приняла решение бросить работу, завидовать коллеге, которая все-таки открыла свое турагентство, и удивляться – как же ловко и мягко ее сделали бесправной.

Мой первый поцелуйный опыт состоялся летом девяносто третьего. Партнером же и тренажером стал крупный розовый томат. Почему-то среди моих ровесников (вернее, ровесниц, потому что это был суровый стратегический секрет из тех, что не обсуждают с мальчишками) это был весьма модный способ грехопадения. Позже я видела подобное в месхиевской «Американке», где речь идет о семидесятых годах, значит, тенденция появилась еще раньше.

В девяносто третьем мы с Лу снимали дачу под Чеховом – ветхий дощатый домишко и огородик, вверенный в наши руки вместе со всем потенциальным урожаем. Мама моя никогда не отличалась ни особенной хозяйственностью, ни языческой тягой к земле, ни алхимическим искусством сеятеля – у нас дома однажды даже кактус медленно сдох. Но то ли местная почва давала плоды даже лентяям, то ли просто лето было хорошее – короче говоря, все дачные месяцы на нашем столе были и «свои» огурчики-помидорчики, и крупная медовая клубника, и сочная зелень.

Подмосковные томаты, недозревшие и тугие, стали нашими райскими яблочками. А мы, Евы (еще менее созревшие, чем эти помидоры), соревновались друг с другом в мастерстве. Считалось, что та, которая, надкусив томат, сможет вынуть языком всю мякоть, станет богиней поцелуев. Выигрывала всегда девочка по имени Соня, которая, выпучив глаза, с громким «чпок!» в одну секунду всасывала в себя весь помидор, а потом еще и жаловалась: «Черт, опять соль забыли!»

Мне исполнилось тринадцать, впервые в жизни я влюбилась, и это было поразительно. Вообще, я была из тех выросших во взрослых компаниях и питавшихся обрывками взрослых разговоров девочек, которые искренне считают себя «повидавшими виды» уже к тому возрасту, когда еще не начинают лифчик носить.

Наши вечерние чайные посиделки с Лу имели одно вполне предсказуемое последствие – я постепенно становилась снобом. Мои сверстники не могли поддержать ни одну из тем, которые мы так ярко и интересно обдумывали вслух с мамой. Моя подруга Лека хотя бы была благодарным слушателем, все же остальные, включая учителей, котировали меня как «странненькую», я же со всей страстью подросткового максимализма их презирала. И та мышиная возня, которую они – и дети, и взрослые – называли «любовью», казалась мне смешной.

Любовь – это когда Эмма Бовари плюет на все, чтобы отдаться тому, чего сама не понимает. Пусть несостоявшаяся, но любовь. Любовь как она есть – это Надя Андре Бретона. Каренина. Скарлетт. Но уж никак не жирная отроковица, которая размазывает слезы по прыщавому лицу, потому что некто из десятого «Б» пошел провожать до дома другую. И не учительница географии с фиолетовыми стрелками на веках, которая сопровождает леденящим кровь лошадиным ржанием появление физрука.

Вокруг меня все вечно были влюблены, и я к этому давно привыкла. Как и к тому, что сама я не имею к этим глупостям никакого отношения.

Влюблена была Лу. Но она хотя бы умела оставаться честной. Любовь ее была всепоглощающей, но недолговечной, как тропический ливень. Она сама это прекрасно понимала и никогда не разыгрывала пантомим под условным названием «горение вечной страсти». Она не бросалась в омут с головой и легко могла вообще отказаться от не вовремя настигшего чувства, если оно казалось ей потенциально разрушительным. Ведь она точно знала – пройдет время, и «переболит». А еще она умела посмеяться над собой, влюбленной.

Ее любовь была котлом ведьмы, в котором, весело булькая, кипело ароматное зелье. Туманным русалочьим болотом. Чем-то, с одной стороны, темным и опасным, но с другой – эфемерным, сказочным.

– Любой мо́рок легко развеять, если ты знаешь его природу, – любила говорить она.

У Лу всегда было много мужчин. При этом в каждого она была влюблена, и каждому, пусть и ненадолго, отдавала себя всю, без остатка. А вот они часто принимали блеск в ее глазах за обещание вечности. Начинали придумывать общее будущее и верить в него, как в святыню. Больно им было падать с этой высоты. Поэтому они – все, кому Лу в один прекрасный день сказала что-то банальное по форме и смерти подобное по сути, «дело не в тебе, а во мне», – начинали страстно ее ненавидеть.

Если не знать мою Лу, а просто послушать сплетни, ей посвященные, сам Сатана показался бы вам ребенком. И содержанка она, мол, и ведьма, и истеричка, и дома у нее бардак, и в сексе никакая. Брошенные ею мужчины несли эти лозунги, обросшие подробностями, в свет, точно боевые знамена. Как будто бы убеждая других в ее неполноценности, чтобы было проще поверить в это самим.

Считается, что склонность к сплетням – чисто женское качество. Мой опыт доказывает обратное. Окружавшие меня женщины всегда были не из любителей позлословить за спиной. И дело не в темпераменте, не в любви к жанру кухонной болтовни. Просто у нас всегда находились другие темы.

Нам интереснее было поговорить, например, о страхе старости или о том, что заставляет некоторых бросить все и уехать курить гашиш в Гоа, чем о частностях личной жизни какого-нибудь Васи. Мужчины же, стоит им выпить по пятьдесят граммов виски, становятся страшными болтунами. В своей страсти почесать языком они порой готовы перейти границы совести.

Мой хороший приятель, фотограф, однажды рассказал мне о том, что у его новой девушки несимметричные груди, и это сводит его с ума, и хоть в остальном она – ангел, он все же думает намекнуть ей на существование профессии «пластический хирург» и, возможно, даже предложить оплату операции. Все это было поведано мне в формате ни к чему не обязывающего трепа за чашкой кофе с коньяком. Если честно, я даже не сразу сообразила, что ответить, хотя обычно за словом в карман не лезу. Почувствовала себя словно облитой помоями. Как будто бы мне показали пятна мочи на чужом нижнем белье – и не просто показали, а предложили обсудить.

Итак, Лу всегда была влюблена, сколько я ее помнила. Всегда существовал кто-то, кто заставлял ее смеяться особенным, низким, русалочьим смехом. И слушать Олега Медведева по ночам.

Забегая вперед, скажу, что закончилось все это так резко, как будто бы провод перерезали. Ей было за сорок, она все еще была хороша собой и вполне могла себе позволить не менять темп личной жизни, но как будто что-то оборвалось у нее внутри, и она полностью потеряла интерес к мужчинам. Они исчезли из ее жизни раз и навсегда. Появились заменители – карты Таро, странные полусумасшедшие подруги, дорогой коньяк, холсты и масляные краски (страсть к самовыражению оказалась сильнее отсутствия таланта художника).

Забавно – Лу всегда доказывала второсортность мужчин, но на практике начала сходить с ума, именно когда удалила их из своей жизни. Впрочем, может быть, это просто совпадение.

Вечно влюбленной была и Лека.

Толстая милая тихая Лека.

Если любовь Лу была завораживающей песнью сирены, то любовь Леки являла собою камеру-одиночку с твердой шконкой, пустой алюминиевой миской на столе и унитазом типа «очко». То есть все было уныло и примитивно. И схематично. Любовь Леки была разрушителем иллюзий и обеспечителем депрессии, и все же, не будучи влюбленной, она чувствовала себя пустой. Мазохизм как он есть – Леке было необходимо, чтобы ее мучили и заставляли чувствовать себя ничтожеством.

Сначала она выбирала объект – разумеется, недосягаемый. Я не раз предлагала ей послать к черту реальную жизнь и посвятить в рыцари сердца кого-нибудь не вполне настоящего, какую-нибудь знаменитость (лучше всего давно умершую, например, Рудольфо Валентино) или вовсе героя кино. Проку было бы больше – они обеспечивали бы желанную меланхолию, не выкидывая коленца. Как прекрасен был бы в этой роли Атос. Или Мерлин. Или Мцыри – в нашей хрестоматии по литературе была такая волнующая иллюстрация, на которой он, мускулистый, темнокудрый и полуобнаженный, сражается с барсом. Ну чем он хуже тех идиотов, по которым страдала Лека, чем?

– Твоя Лека – энергетический вампир, – сказала однажды Лу.

– Это еще почему? – Я удивилась, потому что безобидная тихая подруга менее всего ассоциировалась с расчетливым и хитрым кровососом.

– Потому что любовь означает отдавание. Если ты не готов отдать себя, значит, не любишь, а пользуешься.

– Мне кажется, Лека почку готова отдать, если кто-то пригласит ее на «медляк», – хмыкнула я.

– Почку каждый дурак отдать может, – поразила меня Лу, ход мыслей которой всегда меня завораживал. – Отдать почку – это одноразовое геройское решение, которое не требует долгой духовной работы. Принял решение – и все, дальше ты пассивный элемент. А чтобы научиться отдавать себя целиком, надо работать постоянно. Ведь от природы мы такие эгоисты.

– И в чем же заключается эгоизм конкретно Леки? – все еще не понимала я.

– Да твоей Леке от этой так называемой любви нужно одно – получить пощечину, гордо удалиться и жевать сопли в самом любимом ее состоянии – тоске. Это ее наполняет и питает. Она бывает счастливой, только когда чувствует себя ненужной. Ей вовсе не требуется обратная реакция. Ни возвышенное восхищение, ни потные обжималочки в подъезде.

– Не знаю… – засомневалась я. – Но она такие стихи пишет… То есть убогие, конечно… Но о том, как она хочет, чтобы ОН ее обнял, прижал к могучей груди… Хотя у Витьки, по которому она сейчас страдает, грудь как раз впалая.

– Это часть программы, – улыбнулась Лу, закуривая. – Писать стихи о том, что ты чего-то желаешь, вовсе не значит желать этого по-настоящему. Более того, я уверена, что, если ОН таки прижмет ее к могучей груди, Лека сбежит в панике, роняя тапочки, а потом ее будет долго тошнить от отвращения… Поэтому из чувства самосохранения она выбирает тех, кто уж точно никогда так не поступит.

– А в чем вампиризм? Ты сказала, что она как энергетический вампир. Кому она делает плохо? Страдает себе тихонько в уголке. Разве что меня иногда достает, но я привыкла и не жалуюсь.

– Слушай, дочь, а ты думаешь, что это приятно, когда тебя преследуют? Ходят за тобой, смотрят коровьим взглядом, краснеют, если ты пытаешься заговорить, пишут тебе дурацкие анонимные записки? Лека же в угол их загоняет, «рыцарей сердца», как ты выражаешься. Она заставляет бедных мальчиков реагировать. Проявлять агрессию. Может быть, для них это сложно. Но она не оставляет выбора. Манипулятор и вампир.

Я была вынуждена с ней согласиться.

Навязчивость Леки никогда не выражалась в агрессии. Она бы никогда не осмелилась на действие, хотя я сотни раз предлагала ей взорвать привычную меланхолию безответной любви хоть подобием фейерверка – написать любовное послание, пригласить ЕГО на белый танец школьной дискотеки – все, что угодно. Но Лека предпочитала молча таращиться на того, чей образ не давал ей засыпать, не намочив слезами наволочку. Ей нравилось постоянно держать объект в поле зрения. Словно детектив из дурного кино, она плелась за избранником по школьным коридорам, подсматривала за ним из-за угла, в столовой садилась так, чтобы стол возлюбленного находился перед ее глазами.

– Смотри, как красиво он ест, – толкала она меня локтем в бок, принуждая любоваться Петей Аннушкиным из десятого «А», поглощающим глазированные сырки.

– По-моему, он сейчас подавится, – усмехнулась я. – Прекрати его мучить.

В итоге все без исключения «рыцари сердца» начинали Леку в лучшем случае избегать. В худшем – прямым текстом просили оставить их в покое. Так поступил и вышеупомянутый Аннушкин Петр – однажды подошел к ней на большой перемене и, смущенно кашлянув, объявил, что если она будет продолжать в том же духе, окажется на учете в детской комнате милиции. Потому что у нее водянистые глаза и взгляд тяжелый. И он опасается, что однажды она перочинным ножиком перережет тормозной шланг на его велосипеде и возьмет его в плен, как писателя из книги Стивена Кинга «Мизери». Этот сюжет даже снится ему в ночных кошмарах в контексте Леки и ее тяжелого взгляда.

Аннушкин был похож на Стивена Сигала, и подобная истерическая выходка выглядела презабавно в его исполнении. Жаль, что Лека была слишком оскорблена, чтобы оценить юмор.

Она рыдала четыре дня, написала восемь предсмертных записок и выкурила двенадцать сигарет, даром что даже не умела затягиваться. А потом стащила у матери алую помаду (которая в ее случае выглядела аналогом белого флага), накрутила жидковатые волосы на бигуди, пафосно объявила, что амазонки, например, и вовсе мужиков в грош не ставили, использовали пленников для оплодотворения, а потом с холодным цинизмом убивали. И ничего. Поэтому она приняла решение переключиться на девочек. Начинается новый этап в ее жизни – и в нем не будет место страданиям. Только чистая страсть как она есть.

Некоторые наши одноклассницы были впечатлены и даже посмотрели на Леку как-то по-новому, как будто бы открыли в ней порочную внутреннюю сущность. Я же знала ее как облупленную и сразу поняла, что это позерство, за которым ничего не стоит. Стараясь сохранить серьезность на лице, я предложила Леке попробовать вместе. Начать с французского поцелуя, а там уже как пойдет. Естественно, она в панике ретировалась, да еще и обозвала меня сумасшедшей извращенкой.

Стоит ли говорить, что прошла еще неделя, и глаза моей подруги снова влажно затуманились – в параллельный класс пришел новенький. Его перевели из какой-то престижной спортшколы – травма позвоночника захлопнула перед его точеным носом двери в большой спорт (уже даже не помню, какой именно, но кажется, прыжки в воду). Он был идеальным «рыцарем сердца» – красив как греческий бог, да еще и пережил «такое». Флер страданий делал его романтическим героем в наших глазах. Все наши девчонки (кроме меня) немедленно влюбились, не осталась за бортом и Лека.

В общем, это была песня о белом бычке. Колесо сансары, которое она послушно крутила, не замечая повторяющегося сюжета. Надо сказать, даже сейчас, когда Лека взрослая и успешная, с мужчинами у нее полный швах.

Конечно, схема усовершенствовалась – теперь она не только таращится на «рыцарей сердца» из-за угла, иногда те снисходят до секса. Но в целом все осталось по-прежнему – выбирает она недосягаемых и женатых, начинает их молча преследовать (вплоть до оплаты услуг частного детектива, который каждый вечер присылает ей отчет о том, в каких ресторанах и с какими девушками побывал ее возлюбленный), страдать, потом предсказуемо получает по носу и переключается на кого-нибудь еще.

Да, она больна. Крейзи.

Но вся эта история делает ее счастливой, а странное счастье ничем не хуже «простого женского».

Да, вокруг меня все были с головой погружены в свои мелкие страстишки.

Наша директриса была влюблена в отца одного из первоклассников. Бедный мальчик, он даже заикаться начал, потому что почти каждый день слышал от нее: «И без отца в школу не приходи!» Он был умницей и тихоней, а с ним обращались как с отпетым хулиганом просто потому, что у его папы были широкие плечи и умные карие глаза.

Соседка по лестничной клетке, которая всем представлялась как Танечка, даром что, во-первых, была доктором филологических наук, а во-вторых, разменяла шестой десяток лет, была влюблена в хамоватого сантехника из ЖЭКа. Впрочем, даже я в мои неполные четырнадцать понимала, чем обусловлено влечение к подобному мезальянсу.

Видимо, у создателя есть чувство юмора, раз он наделил бесхитростного сантехника, использующего связку «блянах», чтобы скрепить в единый смысл извергаемые им отрывистые словесные конструкции, такой безусловной, демонической, роковой красотой. Он являл собою искушение в наивысшей концентрации. Оливковая кожа, серые холодные глаза, смоляные кудри, четко очерченный темный рот. На него оборачивались даже не с восхищением и сожалением о невоплощенном, а с удивлением. Такие, как он, не топчут московский асфальт. Им подходят другие декорации и другая, особенная, судьба.

Наша филологическая Танечка увидела его и пропала.

Превратилась в девочку в свои пятьдесят с небольшим. Протыкала маникюрными ножничками силиконовые трубы под ванной и звонила в ЖЭК. Он приходил, и она встречала его в атласном халатике. Лицом она была дурна, зато до преклонных лет сохранила ножки точеными. Я не знаю, удалось ли ей раствориться в объятиях темнокудрого демона или он так навсегда и остался ее фантазией, но стены в нашем панельном доме были тонкими, и моя комната соседствовала с Танечкиной спальней.

Иногда по ночам из-за стены доносились тонкие всхлипы, переходящие в вибрирующий стон. Что-то животное было в этих звуках, что-то из области опасной ночи, языческих танцев с бубнами и древних темных богинь. Потом, коротко всхлипнув, Танечка затихала. Я почти уверена, что в обеих ролях – томящейся девы и сладострастного любовника – была она сама, однако мне нравилось воображать ее ночное короткое счастье более материальным и осуществленным. Я представляла, как смуглый сантехник мнет ее накрахмаленные простыни, кусает ее кожу, рвет кружева ее ночной сорочки, а потом залпом выпивает предложенный стакан воды, и его, как всех темных богов, без остатка растворяет ночь.

Примерно в это время я и сама открыла для себя радость регулярной мастурбации. Мое сердце пленил образ, не существующий в реальности. Однажды я увидела картину Врубеля «Демон» и пропала. Я и до сих пор смотрю на нее с нежностью, и в моей кухне висит репродукция, каждый случайно брошенный взгляд на которую я воспринимаю как свидание в миниатюре.

Демон поразил мое воображение – он был одновременно печальным и спокойным, хрупким и вечным, нежным и опасным. Я представляла его рядом. Как он сидит, обняв колени мускулистыми руками, на краешке моей кровати. И смотрит на меня. А потом склоняется и целует мои открывшиеся ему навстречу губы. Но можно и без поцелуя. Мне достаточно было вообразить просто его присутствие, запустив при этом руку в трусы, и тело становилось осенним океаном, по которому волнами гуляют мурашки, горячие и колючие.

Это был мой первый возлюбленный. Мой секрет, о котором я так никому и не рассказала – ни Лу, ни Леке. Не из опасения быть высмеянной (я точно знаю, что Лу оценила и даже одобрила бы такую привязанность к фантому), но из нежелания осквернять волшебство сплетнями о нем.

И вот лето девяносто третьего, ветхий дачный домик под Чеховом, кисловатые томаты в качестве поцелуйных тренажеров, циничная соседка по имени Соня, которой еще двенадцать, но уже видно, что она всем фору даст. И мальчик Вениамин пятнадцати лет от роду, которого я увидела мельком сквозь заросли смородины и вдруг поняла, что характеристика «дурочка» вовсе не имеет отношения непосредственно к интеллектуальному уровню человека. Я вдруг стала этой самой дурочкой, и превращение было стремительным и необратимым.

В тот момент рядом со мной находилась как раз Соня, которая по выражению моего лица все поняла. Хотя у меня не было ни намерения, ни привычки делиться сокровенным. Но то ли она была проницательна, то ли я читалась как открытая книга.

– Ха, «попала» наша красавица, – рассмеялась она, отправляя в рот пригоршню смородины.

Лу отправила нас собрать ягоды для компота. Я собирала медленно и в миску, Соня – молниеносно, но в рот. Она была как саранча. Но, надо сказать, жадность ей шла. Тогда, в тринадцать лет, это казалось мне удивительным, но пройдут годы, и на моем пути не раз встретятся женщины, которым к лицу и жадность, и вульгарность, и даже плаксивость.

– Почему это «попала»?

– Так Венька не первый год приезжает. Всем нравится. Но ты особо клюв не разевай, ему скоро шестнадцать, и такие, как мы, для него – просто пыль под ногами.

«Такие, как ты», – мысленно поправила я. А вслух спросила:

– И что ты о нем знаешь?

– Да ничего особенного, – пожала круглыми плечами Соня. – Зовут Веней. Учится в физико-математической школе. Мечтает быть астрономом. У него есть настоящий телескоп, и предки разрешают ему по ночам не спать… А что?

– Да ничего, – махнула рукой я, потому что в Сонином «ничего особенного» же содержался волшебный ключ.

Вениамин чем-то был похож на того самого Демона. Разве что торс его не был столь мощным и прорисованным – ну оно и понятно, мы познакомились в его нежные «почтишестнадцать» лет. Но у него были густые, плохо прочесанные волосы ниже плеч и грустные глаза, и вообще, в его облике было это магическое равновесие – даже не поймешь, злой он или добрый, печальный или веселый, светлый или темный. Он как будто бы был всем миром сразу, включал в себя все существующие настроения, их отражения и оттенки. А может быть, я все это придумала сама. Все-таки я была интровертом. А нас хлебом не корми – только дай придумать что-нибудь, облагораживающее действительность и вносящее в нее дополнительный волшебный смысл.

В ту ночь я сказала Лу, что мне необходимо уйти из дома. Она и бровью не повела. У нас вообще не было практики, что я прошу на что-то разрешения у матери – скорее, я ставила в известность, а Лу иногда высказывала мнение, почему мой выбор кажется ей неправильным. У нас всегда были отношения не матери и дочери, а гуру и ученика. Подозреваю, что Лу было просто интересно наблюдать в том числе за моими падениями. Если спросить у нее: «А в чем смысл жизни?», она ответила бы: «Получить опыт, разный, много».

Она была проницательна как ведьма, моя Лу.

– Ты влюбилась, да? В того соседского мальчишку?

– Откуда ты…

– Я его вчера видела. Мне не спалось, и я вышла покурить на крыльцо. Он был на крыше.

Я вдруг ощутила собственное сердце.

В то лето я впервые в жизни поняла, что ничего особенного во мне нет. Я обыкновенная. Такая же, как все. И мои чувства могут быть столь же глупыми.

Накинув ветровку прямо на пижаму, я вышла на улицу и сразу увидела его. Он и правда был на крыше, такой серьезный и задумчивый, и, словно нарочно, выбрал позу врубелевского демона, как будто бы кому-то невидимому позировал.

– Эй, можно к тебе?! – крикнула я снизу.

Он помог мне подняться.

Мы подружились так быстро, как возможно, наверное, только в нежном возрасте. Почти каждую ночь Вениамин бросал камушек в мое окно, и это был сигнал – пора выходить. Лу давала мне с собой клубнику и термос с травяным чаем. Мы часами болтали на крыше, а однажды я даже уснула на его плече.

Мне-то было всего тринадцать, а вот в теле Вени уже вовсю бушевали тестостероновые бури. Однажды он наклонился и поцеловал меня, прервав на полуслове. А потом заметил удивленно:

– Ого, а ты хорошо целуешься! Ничего себе, какие пошли нимфетки.

Я промолчала – мне нравилось казаться опытной. Это закон природы: чем ты моложе, тем более прожженной хочется казаться. В четырнадцать ты придумываешь воображаемых партнеров, а в двадцать пять врешь мужчине, что он у тебя третий (честное слово, я знаю живых настоящих женщин, которые так и делают). К шестидесяти же в тебе и вовсе просыпается викторианская леди, которой претят даже чужие короткие юбки, и ты уже скорее по привычке, чем ведомая темной страстью, шипишь им вслед, почему-то напрочь забыв о том, что в юности и сама гуляла по крышам.

Да, впервые в жизни я была влюблена.

Мы проводили вместе почти все время – на стареньких велосипедах уезжали в сторону Оки, пытались искать грибы в местных хилых рощах, собирали полевую мяту и зверобой для моей Лу, строили шалаш, пекли картошку и вслух читали друг другу гоголевского «Вия» и толстовского «Упыря».

Это была идеальная детская любовь.

Но даже тогда, в жалкие тринадцать лет, я не мечтала о том, что у нас может получиться «вечная чистая любовь». Наверное, Лу была отчасти виновата в том, что я стала такой циничной.

Меня охотно принимали в доме Вениамина, его родители находили забавной некрасивую, но остроумную девочку, которая любила рассуждать о жизни и умела так амбициозно мечтать.

А я смотрела на его родителей – молчаливого папу и моложавую красивую мать – и понимала, что они построили вокруг себя именно такой мир, от которого Лу всю жизнь пыталась меня уберечь. Отец зарабатывал деньги, мать занималась домом. Хотя оба учились в медицинском, и говорят, ее считали более перспективной. Но она сочла нужным принести эту «женскую» жертву. Она была идеальной хозяйкой – пекла прекрасные пироги, делала французский омлет в духовке и даже на даче придумывала гурманские изыски вроде лукового супа. Сама же ела как птичка. «У меня есть мечта – всю жизнь прожить в одном размере!» – говорила она. Однажды я не выдержала и ответила: «У меня тоже есть мечта – изобрести лекарство от ревматоидного артрита!» Мне кажется, ей стало неловко. Но мне было всего тринадцать, и я еще не умела делать скидку на чувства других людей. Лепила все как есть.

Отец Вени однажды рассказал, что в детстве ему тоже нравилось забираться на крышу. Телескопа у него не было, но он смотрел на звезды просто так. И мечтал о том, чтобы каждая мерцающая точка была населена живыми существами – на какой-то звезде живут огромные говорящие коты, а на другой – злые карлики.

Иногда я смотрела на Веню и думала – как, когда, в какой момент это случится? Как это вообще с ними происходит? Совершенно точно это социальная программа, а не генетическая. Как милые романтичные мальчики, мечтатели и пираты, превращаются в домашних тиранов? Почему в детстве они влюбляются в девчонок, которые способны бок о бок съехать с ними на велике с пригорка, разбить коленки, а потом все лето гордиться боевыми ранами? А когда такие пираты взрослеют, они почему-то выбирают принцесс, нежных и ранимых инопланетянок, которые будут смеяться даже их глупым шуткам и печь для них булочки к завтраку?

У каждого мужчины есть волшебная палочка, которая помогает ему чувствовать если не власть в полном смысле этого слова, то хотя бы принадлежность к особенной, привилегированной касте. Это талисман силы – каждый, кто прячет волшебную палочку в штанах, считает себя вправе шутить о блондинках за рулем, женской логике и бабьей доле.

Однажды на моих глазах развернулась такая сценка. Дело было на чьем-то дне рождения, собралась разномастная компания, все пили «Блади Мери» и говорили обо всем подряд. И вот одна женщина обмолвилась, что любит прозу Айрис Мердок, на что кто-то из мужиков, глотнувший лишнего, немедленно отреагировал отповедью: мол, женская проза – это сопли в сахаре, обсуждать ее всерьез не имеет смысла.

Женский мозг легче мужского, это доказано наукой. Женщина по определению не может создать гениальное произведение искусства, о чем свидетельствует вся история человечества. Она всегда обречена быть ремесленником от творчества. Бабы – дуры потому что.

Любительница Айрис Мердок была кандидатом филологических наук и владелицей собственного бизнеса, небольшого, но вполне успешного. К маргинальным спорам о вечном она не привыкла, потому что большинство ее друзей были либо интеллектуалами, либо приятными в общении остроумными пофигистами. Она смущенно пролепетала что-то очевидное – мол, для статистики по этому вопросу годится лишь небольшая часть истории человечества, меньше века. Когда женщина добилась равных прав, смогла выйти из кухни или – в зависимости от социального положения – из будуара, получить образование, претендовать на что-то большее, создавать что-то, помимо детей и пирога с капустой.

Даже сейчас мы имеем дело с иллюзией равенства – женщине приходится гораздо сложнее. Что уж говорить о тех временах, когда у нее не было никаких шансов устроиться, например, учеником-подмастерьем к именитому живописцу или поступить в университет.

Ее оппонент продолжал куражиться на тему «мужики умнее баб, и точка». Может быть, в иной ситуации она и промолчала бы, но три «Кровавых Мери», находившихся в ее желудке, решили ее защитить:

– Может быть, мужчины и умнее женщин, – сказала она. – Но я как частность умнее и успешнее, чем лично вы. И диссертацию защитила, и бизнес создала с нуля… Кстати, а вы чем занимаетесь? Кажется, водитель? – И она ушла, взмахнув полой шубки из скандинавской норки, а он остался дурак дураком.

Я слышала версию, что суфражистки начала века ввели в моду курение не потому, что хотели присвоить себе классическую мужскую привычку, а потому, что сигарета – фаллический символ. Подобие волшебной палочки, которое было необходимо, чтобы поверить в собственную самость.

Я люблю Фрейда за его концепцию бессознательного, но ненавижу за отвратительные шовинистские пассажи.

Он писал: «Маленькая девочка – это на самом деле маленький мужчина… Случайно обнаружив у брата или сверстника пенис, она узнает в нем более совершенный аналог собственного невзрачного органа, и с этого момента ею овладевает зависть к пенису. Эта зависть затвердевает в ней как рубец и превращается в ненависть к себе. Вскоре девочка начинает разделять презрение мужчины к ее полу, лишенному столь важной части организма».

Может быть, современницы Фрейда и испытывали зависть к противоположному полу, но мы, женщины нулевых, прекрасно чувствуем себя и в собственной шкуре. Мы знаем, что можем добиться всего, чего захотим, не подражая мужчинам, а оставаясь сами собою. И никакая «волшебная палочка» нам не нужна, мы и без нее замечательно колдуем.

Сильный пол?

Ага, скажите это моей приятельнице, чемпионке по метанию ядра, сто килограммов литых мышц и стать амазонки.

Мужчины скачут вокруг своей волшебной палочки, точно дикари из племени мумбу-юмбу вокруг ритуального костра. Если природа наделила тебя качественной палочкой – ты царь зверей, если же палочка подкачала – чувствуешь себя малышом, который развернул золотую упаковку рождественского подарка и обнаружил, что там ничего нет. Но разумеется, соврал друзьям в школе, что там была двухметровая ракета «Лего», а то вдруг решат, что ты ущербен, раз тебе даже под елку подарка не кладут.

Я очень люблю уличные кафешки в Камергерском переулке – сидишь с чашкой латте, солнце щекочет нос, а мимо ходят нарядные дамочки, вальяжные мужчины и колоритные фрики. И вот однажды сидела я в кафешке с моей коллегой Анитой, и пили мы имбирный лимонад со льдом, и обсуждали прохожих. Вон у той девушки каблуки похожи на цирковые ходули. И как ей удается спуститься с них без парашюта? Неужели желание быть похожей на Барби сильнее опасности сломать лодыжку.

А вот та дамочка накрасилась, словно собирается петь в Большом и хочет, чтобы даже зрители бельэтажа разглядели ее черты. Мне всегда казалось – чем старше женщина, тем меньше косметики. Клоунская раскраска выглядит трогательно лишь на юных лицах – в этом есть оттенок шалости. Как будто едва выпорхнув из детства и еще не выбросив кукол и мишек, она стащила мамину косметичку и жадными мазками раскрасила свое лицо; она собирается жить на полную катушку, хватать охапками, бросаться грудью на ветер и так далее. Когда же взрослая женщина делает макияж в стиле актера-травести, это выглядит жалко. Как неудачная попытка ухватить за хвост то время, когда каждый встречный норовил, в меру своей интеллигентности, либо ущипнуть за попу, либо сказать, мол, ваши глаза бездонны как июньское небо (разумеется, тоже с целью ущипнуть за попу, но уже в режиме свидания).

И вот Анита вдруг говорит:

– Смотри, вот тот мужик так держится, как будто у него огромный… Плечи расправил, лениво по сторонам посматривает… А вон тому явно не повезло – сутулый, мельтешит. Наверное, маменькин сынок, – Анита рассмеялась. – Знаешь, есть такие мамы, которые называют член своих сыновей «пиписечка».

– Фуу, перестань… – Я даже имбирным лимонадом подавилась.

– Нет, ну правда. Он уже лоб здоровенный, ему почти четырнадцать, у него на подбородке выросла целая волосина, и он пытается ее сбривать… А она каждый вечер спрашивает: «Сынок, ты не забыл пиписечку вымыть?»

Последнюю фразу Анита произнесла громко, тонким голосочком. Пожилая пара за соседним столиком неодобрительно на нас покосилась и попросила счет.

– Вот он и рос с сознанием, что все люди как люди, а у него – пиписечка.

Я и без Аниты знала, что мужчины во все времена были озабочены размером собственного пениса. Вспомнить только моду на утолщенные гульфики. Однажды меня угораздило зарегистрироваться на сайте знакомств, и вот там в анкете для женщин был пункт «ваш размер груди», а для мужчин – «длина члена в сантиметрах». Ладно еще грудь – мы точно знаем, какой размер лифчика нам необходим. Но пенис-то – неужели кто-то, кроме героев комедии «Американский пирог», и в самом деле измеряет его линейкой?

Женщины любят собраться компанией, выпить вина и поговорить о сексе в целом и своих любовниках в частности. Мне приходилось принимать участие в подобных посиделках, но ни разу, ни одного раза, я не слышала, чтобы кто-то похвастался размером члена своего мужчины. Я даже не представляю себе, как в теории мог бы выглядеть такой диалог. «О, у меня новый парень, и у него восемнадцать сантиметров!» «Черт, а у моего только шестнадцать с половиной, везет же тебе!»

Кажется, подобное я слышала в какой-то из серий «Секса в большом городе», но готова поспорить, что сценаристом этого эпизода был мужчина.

Одного моего друга бросила девушка – обидно, внезапно, под Новый год. Он приехал ко мне с бутылкой виски и гамбургерами и начал жаловаться на жизнь.

– Она просто сказала, что я зануда, представляешь? Ну да, я перечитывал «Критику чистого разума» и пытался вовлечь и ее, это же так интересно. Теория отсутствия объективной морали и все такое. Но блин, как же мне было обидно, когда спустя всего неделю я узнал, что она уже встречается с другим! Он баскетболист и мулат, представляешь? А я уже купил в «Тиффани» кольцо.

– Кольцо никуда не денется. – Я утешала как могла. – Хорошо, что ты не успел подарить его до появления мулата.

– Я был на его страничке в «одноклассниках», – признался он, обиженно пыхтя. – Ты бы видела, какой это самодовольный тип. Ну конечно, у него наверняка большой член. Всем бабам нужно одно. Они готовы идти на зов большого члена, как на трели волшебной дудочки!

– А вдруг дудочка ни при чем? Может быть, ты и правда переборщил с «Критикой чистого разума»?

– Да прекрати. Как будто я не понимаю, в чем дело. Не первый день на свете живу.

Некоторые историки считают, что римский Форум Августа был нарочно сооружен похожим на фаллос – это должно было символизировать силу и мощь империи. Это было в сорок втором году до нашей эры, но и спустя тысячелетия мужчины все еще отождествляют себя с «волшебной палочкой».

Как говорят мудрецы, каждая вещь содержит в себе собственную противоположность. Соответственно где сила, там и слабость.

Моя знакомая, танцовщица фламенко по имени Юнна, всегда любила мужчин и не собиралась отказывать себе в плотских утехах. Она была прекрасна сочной, манящей красотой и умела так красноречиво взглянуть из-под пушистых черных ресниц, что к ее ногам немедленно складывали брильянты и города. Она легко могла выйти замуж хоть за аристократа с замками и кабриолетами, хоть за кинозвезду с бицепсами и квадрицепсами, однако предпочитала вольную жизнь, ибо была ненасытна, как Калигула. С мужчинами она расправлялась как гурман с омарами – потрошила их, выматывала в постели и всегда оставляла ни с чем. Это была тоже разновидность феминизма. Плевать она хотела на гендерные роли, а то, что завистницы за спиной называли ее «давалка», Юнну только веселило.

– Мне кажется, слово «давалка» придумал либо мужик с викторианским воспитанием, либо женщина, которая никогда не видела ничего сексуальнее огурца, – говорила она.

– Согласна. Меня вообще всегда возмущал глагол «давать» в этом контексте.

– Еще бы! Это низводит секс из удовольствия в разменную монету. Если женщина не «давалка», значит, она меняет секс на что-то – в идеале на брак. Им и в голову не приходит, что это та же самая проституция, только эмоциональная.

С Юнной хорошо выпить. Она веселая и нервная, и темперамент ее имеет природу электрическую. Она как будто заряжает все вокруг. И слова ее тоже электрические – она ими жалит, как скат хвостом. После каждой встречи с ней я еще половину дня хожу с ощущением, что все получится. И я прекрасно понимаю, почему она пользуется таким бешеным успехом у мужчин, – дело даже не в ее гладкой смуглой коже, не в ее глазах, из которых как будто смотрит на вас сама квинтэссенция ночи, не в плавных линиях ее роскошного тела. Она умеет создать вокруг себя такое особенное настроение – как будто бы все-все получится, как будто победа не за горами.

– И знаешь, Алка, мне кажется, что эмоциональная проституция в сто раз хуже обычной, – горячилась Юнна. – Проститутки берут деньги за секс, и они честны. А «порядочные женщины», которые никогда никому не дают, живут по законам двойных стандартов. Такая гнилая сказочка. А потом удивляются, обнаружив в финале разбитое корыто… А я вообще никогда не даю, я только беру. Мне нравится сам секс. Мне одна знакомая заявила – да ты, Юнна, как мужик. Я ей ответила – ты имеешь в виду, что я тоже люблю кончать? А она обиделась, вот дура.

И вот эта Юнна однажды за бокалом замечательного аргентинского вина рассказала, как ее расположения долго добивался некий художник, на всю Москву прославившийся сексуальными похождениями. Он наслаждался образом мачо, созданным им же самим, и не пропускал ни одной красотки. Я знаю как минимум трех женщин – взрослых и вроде бы вполне неглупых, которые пытались отравиться снотворным, когда он их бросил.

Весь Юннин опыт говорил о том, что, чем сильнее у мужчины репутация кобеля, тем скромнее его реальные успехи в постели. К художнику она не относилась всерьез. К тому же ей всегда казались пошлыми классические мужские «ухаживания». Он же словно пересмотрел американских романтических комедий: то присылал с курьером десять корзин свежесрезанных роз, то нанимал команду музыкантов-марьячи, чтобы те спели Besame mucho под ее окнами.

Но вот одним февральским вечером Юнна валялась в постели с легким похмельем и скорбно думала о том, что на улице ветер и минус пятнадцать, в холодильнике – только банка маринованных корнишонов, а желудок поет громче Монтсеррат Кабалье. И тут позвонил художник, словно мысли ее прочитал:

– Мой близкий сегодня прилетел с Сахалина и привез трехлитровую банку икры. В Москве такую не купишь. Можно я привезу немного прекрасной Юнне?

– Приезжай немедленно, – к его удивлению, обрадовалась та. – Только захвати еще масла и свежего хлеба из французской пекарни… Да, и еще овощи для салатика.

Он примчался через полчаса, нагруженный пакетами. Юнне показалось невежливым выставлять его на мороз, она предложила чаю, они замечательно поужинали под фильм «Жизнь как чудо», а потом то ли она перебрала с принесенным им коньяком, то ли просто так звезды совпали… В общем, когда художник опустил руку на ее плечо, Юнну «повело».

– От него так пахло… – рассказывала потом она. – Сандал, амбра и еще что-то такое животное, опасное… Как в ночном лесу… Ну и я голову потеряла, сама на него прыгнула, он, кажется, не ожидал даже. Я так быстро разделась, что даже лямку у сарафана оторвала. А он схватил меня на руки, отволок в спальню, бросил на кровать и…

– И была глава из тысячи и одной ночи?

– Если бы. И у него не встал, – Юнна расхохоталась как ведьма. – Видимо, я ему, правда, нравилась, и он слишком сильно нервничал. Ну я сначала внимания не обратила… собиралась ему помочь… ну ты понимаешь, – она подмигнула, как будто мы были двумя старыми кокотками, вспоминающими былые дни. – Ну подумаешь. У меня много мужиков было, больше сотни, всякое случалось… Но тут началось такое… Алла, ты не представляешь, в него как будто вселилось чудище, как в ужастике. Он начал обвинять меня, что мое нахальство отнимает его мужские силы. Что когда бабы так себя ведут, ни у одного нормального мужика не встанет. Он выкрикивал мне это в лицо, визжал прямо.

– Да все понятно. Он хотел доказать тебе, что это не у него проблемы с эрекцией, а ты ущербна. Что он-то – самый самцовый из всех самцов, а ты…

– Уж не знаю, что он хотел доказать, но рожа у него была перекошенная. В какой-то момент я даже испугалась и заперлась от него в душе… Самое смешное, что он до сих пор бегает по Москве и всем рассказывает, что я в постели как бревно.

– Детский сад… Надеюсь, это тебя не расстраивает?

– Обижаешь… Но признаюсь, меня удивляет, что для мужчин это так важно. У них вся самооценка завязана на пенисе. Вот ты представь – будет ли женщина так себя изводить, мучиться и комплексовать, если любовник, сунув руку ей в трусы, обнаружит, что она еще не влажная?

– Во всяком случае, мне такое не встречалось.

– Ну вот именно. Сейчас не влажная, через пять минут уже влажная, какие проблемы… Знаешь, иногда мне кажется, что ахиллесова пята на самом деле находится у них в трусах.

А еще у меня был приятель, который отказался кастрировать своего кота, хотя тот уделал ему всю квартиру. Невозможно было оставить ботинки на полу – кот мгновенно пристраивался справить малую нужду; невозможно было сесть на диван и спустить ноги на пол – ступни начинал атаковать кот, его когти оставляли на коже кровавые следы. Ветеринар посоветовал простое решение. Услышав это, приятель ушел в запой на три дня, сходил к психоаналитику и, наконец, вынес вердикт:

– Не могу. Не могу я так с ним поступить.

– Петь, ну не будь ребенком, – уговаривала я. – Это же не кот, а сволочь какая-то.

– Согласен, – вздохнул Петр. – Но вот представляю, как моему коту отрезают яйца, и чувствую себя фашистом. Не могу.

– Но ты же знаешь, что коты не придают такого значения яйцам!

– Знаю, – насупился он. – Ветеринар дал мне брошюру. Но вот не могу и все.

Другая моя подруга, историк, рассказала о своем сценарии расставания с непорядочными мужчинами.

– Если мужик поступил со мной непорядочно, и я решаю с ним порвать, то наношу ответный удар. Никаких банальных «дело не в тебе, дело во мне». Я пишу ему открытку. Специально заказала в студии компьютерной графики. На ней кто-то из греков, обнаженный, во мраморе. А на обратной стороне – цитаты из «Трактата относительно генеративных органов мужчин», который в 1668 году написал анатом Ренье де Грааф.

– Ну ты даешь. А что там?

– Я тебе зачитаю… Всегда в сумке ношу несколько открыток. – Подруга плотоядно улыбнулась и, порывшись в необъятном бауле, с торжествующим «вот!» извлекла глянцевую карточку. – «Во-первых, надо аккуратно выжать кровь, которая всегда имеется внутри, затем вставить трубку в губчатую субстанцию. Полость пениса следует наполовину наполнить водой с помощью спринцовки и слегка его встряхнуть. Когда вода с кровью вытечет, надо снова наполнить его пресной водой и повторять эту операцию, пока из него не станет вытекать абсолютно пресная вода. Напоследок пенис следует надуть до натурального размера, а после завязать. Надутый пенис можно исследовать по мере надобности; все будет ясно и отчетливо видно в том естественном виде, который он приобретает в ходе полового акта»… Кукушкина, ну скажи, что это я круто придумала, ну скажи!

Говорят, мужской кризис среднего возраста расцветает к сорокапятилетию. До того момента наши мальчики еще держатся бодрячком – ну, то есть существуют в наработанном годами ритме. А потом начинается. Кто-то покупает хрестоматийный символ сабжевого кризиса – красный гоночный автомобиль. И намытые его бока, и рев его мотора, и мо́рок тонированного стекла – все это варварское великолепие намекает на то, каким потерянным во времени вдруг почувствовал себя его гордый владелец. Кто-то действует согласно прописанному в бородатом анекдоте сценарию – меняет одну сорокалетнюю женщину на двух двадцатилетних (впрочем, арифметика может быть произвольной). Кто-то вдруг открывает для себя Гурджиева или Рерихов, скупает тома, читает с карандашиком, а потом ходит по городу с исполненными тоски глазами и на формальное «Как дела?» реагирует монологом о закате цивилизации. Все как у Дмитрия Быкова:

Вольному воля. Один предается восторгам

Эроса. Кто-то политикой, кто-то Востоком

Тщится заполнить пустоты. Никто не осудит.

Мы-то с тобой уже знаем, что счастья не будет.

Есть у меня один знакомый – стоило ему справить сорокапятилетие, как он, довольно успешный менеджер, сотрудник иностранной компании, послал все к черту (начиная с начальника и заканчивая женой, с которой прожил больше десяти лет), купил в магазине для туристов ветровку, горные ботинки и огромный рюкзак и отправился в паломнический тур вокруг священной горы Кайлаш. Вернулся обритым наголо и с особенным светом в глазах.

Другой знакомый отметил 43-летие в стрип-баре – захотелось позволить себе невинную, как всем казалось, шалость. Жена отпустила без лишних вопросов – как говорится, чем бы дитя не тешилось.

Все закончилось страстным соитием с некой Наташей из Ростова, девятнадцати лет от роду, обладательницы круглой попки и длинной косы. И все бы ничего, но в следующий уик-энд наш герой снова отправился в тот бар. Его не смущало даже то, что все эти Наташи, Танечки (и даже одна Анфиса), заглядывая снизу вверх в его обрамленные морщинками глаза, мысленно подсчитывали баланс на его кредитной карточке. Ему было не жаль денег на тех, кто дарил ему столько доселе неизведанной радости – одной стриптизерке купил «пежо», другую одел с ног до головы.

Еще один товарищ-в-кризисе продал московскую квартиру – решил променять серость опостылевшего города на яркий мираж пляжей далекого острова Ко-Самуи. И сначала, кажется, все шло очень даже ничего – за имеющиеся деньги он мог позволить себе приобрести в Таиланде двухэтажный дом с садиком и балконом, с которого открывался великолепный вид на море, а также небольшой ресторанчик на пляже, что, как он сам надеялся, в будущем позволит ему сводить концы с концами. Единственное «но» – по местным законам иностранцы не имеют право владеть жильем и бизнесом на территории страны.

Но где наша не пропадала – мужчина нашел себе юную гибкую тайку, которая смотрела на него как на языческое божество, носила кофе в постель, никогда не отказывала в плотских удовольствиях и, вообще, была и Евой, и раем, и змеем в одном лице. Была красивая свадьба на берегу океана; на его страничке в фейсбуке появились фотографии, на которых он выглядел немного моложе и намного счастливее, чем прежде. Кажется, его семейной жизни не исполнилось и полугода, когда юная тайка заскучала и выгнала его вон, отобрав и дом с балконом на закат, и ресторанчик, и автомобиль.

Историй таких миллион.

И мне очень любопытно, почему так получается? Почему кризис большинства женщин остается слезами на подушке, следами помады на бокале из-под виски, спутанными строчками в личном дневнике, мужчины же предпочитают активное самовыражение? Дело ли в неумении отделять главное от сиюминутного настроения? Противостоять непривычному типу стресса? Или в слабости пола, который мы все привыкли называть сильным?

Большинство современных москвичей позиционируют себя толерантными. «Я такая толерантная, что нетолерантных готова расстрелять», – любит шутить моя подруга.

Моих знакомых не удивишь альтернативным выбором. Может быть, они и будут косо смотреть на благостных босоногих кришнаитов на Арбате, но, например, когда мой приятель на каком-то кофе-брейке объявил, что заинтересовался культом вуду и что-то там практикует, никто и бровью не повел, как будто бы речь шла о том, что он на завтрак предпочел глазунью омлету.

Москва привыкла к странностям, поразить нас с каждым годом все труднее. Татуированные учителя начальной школы, полигамные союзы, семинары по холотропному дыханию, магазины для сыроедов, балет толстяков – все это давно стало частью повседневности.

Понятно, что матерью-одиночкой и подавно никого не удивишь. Пока я не была беременна и воспринимала материнство абстракцией, мне вообще казалось, что схема одинокого воспитания стала более популярной, чем полная семья. В моем окружении люди почему-то разводятся на втором-третьем году жизни ребенка. Во всяком случае, я могу по пальцам одной руки пересчитать знакомых, которые вместе отправили общего ребенка в первый класс. И это не пресловутое «любовь живет три года». И даже не испытание бытом – у многих ведь есть возможность нанять ночную няню и штат домработниц. Нет, просто с рождением малыша что-то в отношениях меняется.

Один мой друг говорит, что, родив своего ребенка, женщина перестает видеть в партнере его «внутреннего мальчика». Начинает общаться только с его взрослой, «ответственной» частью и забывает, что мальчик тоже существует. Они больше не поддразнивают друг друга в постели, не дурачатся, их близость становится нежной, в ней появляется глубина, но навсегда уходит элемент шалости.

И сначала мужчине кажется, что это нормально, так все и должно быть, естественный ток жизни, проторенная предками дорожка. Но потом он видит пресловутый камень с надписью «налево пойдешь – коня потеряешь». Какую-нибудь Леночку из бухгалтерии с наглыми глазами и подвижным задком, которая сначала в курилке рассказывает, забавно морща при этом веснушчатый нос, как на выходные она прыгнула с парашютом и повисла на елке. Потом приглашает выпить кофе после работы, и он с радостью соглашается, потому что, во-первых, в этом нет ничего «такого», а во-вторых, дома круглосуточно плачет малыш, у которого диатез и газики. В тот момент, когда они заказывают один тортик на двоих и капучино, мужчина еще искренне верит, что нашел просто хорошего друга. Милую забавную девушку, с которой можно вот так невинно после работы поболтать. А потом девушка касается под столом носком туфли его щиколотки. И он вдруг замечает, что от нее пахнет амброй и морем, и что она не носит лифчик, а ее волосы такие мягкие, что хочется намотать их на кулак, и…

…И в какой-то момент он не выдерживает.

Хватает эту Леночку, как инквизитор ведьму, только косточки трещат. Впивается губами в ее рот и мнет юбку, а потом они едут в отель, а вскоре он уже врет жене о трехдневной командировке в Петропавловск-Камчатский.

Дальше существует несколько возможных сценариев.

Но, как правило, рано или поздно жена все понимает – натуры утонченные ориентируются на особенный блеск в глазах; те, кто попроще, однажды ночью лезут в мобильник мужа, чтобы прочитать смс. И находят искомое: «Ночью было божественно. Скучаю по тебе. Твоя Леночка».

И может быть, с ревностью она бы и смирилась. В конце концов, ревность – это так инфантильно (незаконченное предложение). Но вот обиду пережить сложнее. Ведь маленький ребенок с диатезом и газиками – это трудность, и с самого начала они договаривались делить трудности на двоих. А получается, что он смылся в открытый океан в тайком построенной спасательной шлюпке и оставил ее совсем одну.

А тут еще и растяжки на груди, о которых ежеутренне сообщает зеркало. И голову некогда покрасить. И Леночке этой всего двадцать три.

В общем, ужас и кошмар.

Поэтому, как считает этот мой друг, ни в коем случае нельзя забывать о том, что в каждом мужчине живет маленький мальчик. Не забывать заигрывать с мальчиком. Даже если очень трудно.

Такая точка зрения меня, разумеется, возмущает – ведь она превращает женщину даже не в обслуживающий персонал, а в смелого и стойкого воина-одиночку.

Вот она пережила ужасы постсоветского роддома, где на ее робкое «больно!» акушерка гренадерской комплекции басовито ответила: «А трахаться не больно было?». Всю ночь перед родами соседка по палате рассказывала, как она «порвалась до задницы», и как потом болели швы, и как муж теперь говорит, что во время секса чувствует себя как карандаш в стакане. Слушать это было страшно и стыдно.

Потом как минимум пять часов подряд длится пытка, и она пытается правильно дышать и тужиться по команде акушерки, и в конце концов из ее плоти выдавливают синего, покрытого слизью человечка, нежность к которому проснется позже, а пока она просто смотрит на него как на инопланетянина. Ей дают отдохнуть, но совсем недолго, а потом начинается круговерть – малыша надо кормить, и взвешивать, и менять подгузники, и хрен еще знает что.

Вдобавок в ней просыпается умная Эльза, которая начинает предсказывать страшное. А вдруг менингококковая инфекция? А вдруг ночью он просто перестанет дышать, говорят, что такое бывает? А вдруг молоком захлебнется? А вдруг, а вдруг, а вдруг?! А еще в какое-то утро она встанет перед зеркалом, посмотрит на раздавшиеся бедра, найдет, что ее тело очертаниями напоминает палеолитическую Венеру, и на физическом уровне почувствует, что в жизни начался новый этап. Ей теперь покровительствуют другие богини. Она больше не Дева, она – Мать.

Вокруг нее рушится одна вселенная и строится другая. Она едва успевает следить за этими изменениями, не то что соответствовать. И оказывается, рядом существует еще один капризный божок, в котором, видите ли, живет маленький мальчик! Нельзя мальчика обидеть, мальчика надо ублажить.

Обидно же.

Но как бы там ни было, тенденция налицо – в Москве десятки тысяч разведенных пар с детьми. Социальный аспект данного вопроса меня вовсе не волновал – я была уверена, что моего подросшего ребенка не будут дразнить отсутствием отца.

Однако, уже будучи беременной, я поняла, что дискриминация есть, просто она не такая явная, как это было в советские годы.

Я начала обращать внимание на детские книги, мультики и песенки. Прислушиваться к разговорам. К тому же я посещала школу для будущих родителей и уже на первом занятии поняла, что это заведение не для слабонервных. Нам выдали методички с темами лекций, например, «Роль отца в воспитании ребенка» или «Как папа может помочь вам в родах». Если бы я была единственной одинокой женщиной, посещающей курсы, я бы, честное слово, промолчала. Но нас было четверо. Четверо из пятнадцати были одиноки уже на самом старте, а сколько еще окажется в этом статусе к году жизни ребенка?

Я решила выступить. Подняла руку, вежливо дождалась, пока преподавательница кивнет в мою сторону, поднялась. Занятия была неформальными, мы все сидели на полу, на мягких подушках, пили травяной чай. Организаторам казалось, что так мы будем чувствовать себя более расслабленно.

– Скажите, пожалуйста, вот у вас же можно оплатить только целый курс лекций? Насколько я поняла…

– Совершенно верно, – преподаватель говорила нарочито медленно, на лице ее цвела снисходительная улыбка; видимо, она решила, что имеет дело с дауном, не способным усвоить простой рекламный текст.

Она вообще была странная – называла себя Йецира, носила сари и десяток пластмассовых бус, рассуждала о йогических ретритах в Гоа и курсах холотропного дыхания на Бали, о пользе макробиотического питания и холистической медицины. При этом однажды я пришла на лекцию на полчаса раньше и слышала, как она орет на кого-то в телефонную трубку: «Все нервы мне вымотал!.. Сволочь поганая!» К тому же иногда у нее начинал дергаться уголок губы, и ее морщинки были морщинками человека недоброго и нервного.

Вообще, Москва полнится разного рода невротиками. Меня всегда умилял весьма распространенный сорт – психопаты, притворяющиеся буддами. Честное слово, не понимаю, зачем они это делают. Может быть, боятся, что окружающие не поймут, когда узнают, что на их прикроватной тумбочке всегда можно найти упаковку антидепрессантов и успокоительного. Они вечно разговаривают о каких-то медитативных практиках, а у самих при малейшем стрессе начинают руки трястись.

Один из моих любовников был таким. Мы познакомились на концерте барабанной музыки в ЦДХ, куда меня затащил кто-то из коллег. Едва войдя в зал, я сразу обратила внимание на красивого брюнета с холеной бородкой – он сидел на последнем ряду совсем один, и в руках его была медная поющая чаша. Он водил деревянным стеком по ее стенкам, и зал наполнялся гулом, похожим на колокольный звон. У него было лицо странствующего монаха – отрешенное и просветленное.

Я легко схожусь с людьми, так было с самого детства. Подошла, села рядом. Брюнет даже голову не повернул, хотя на мне было красное платье с декольте – для большинства мужчин это фетиш (как свидетельствует мой личный опыт). Я любовалась его профилем и недоумевала: откуда такое чудо вообще взялось в нашем сумасшедшем городе, где все считают нормой жить на бегу? Может быть, он и правда заезжий странник. Паломник, переезжающий из тура вокруг горы Кайлаш к перуанским нагвалям, из-за нестыковки рейсов вынужденный провести сутки в аду мегаполиса.

Но нет, выяснилось, что никакой он не просветленный странник, а менеджер среднего звена по имени Иван, и вовсе не чужд он земных удовольствий и мирских страстей, хотя и к теме просветления неравнодушен. Концерт оказался скучным. Вообще, африканские барабаны я люблю, но чтобы все эти ритмы, переливания, дроби нашли точку опоры в самом сердце, совершенно необходимо, чтобы музыканты были даже не гениями, а трансляторами космоса. Как бы пафосно это ни прозвучало.

В итоге мы с Иваном проболтали весь концерт. А потом пошли в ближайший бар, где за бесконечной чередой глинтвейнов он рассказал, что является каким-то там посвященным буддистом, знаком чуть ли не с Далай-ламой, всю жизнь мечтал стать тибетологом, но поступил на экономический, потому что гендер обязал его быть защитником, а не философом.

Не вдаваясь в подробности этого короткого романа (это было бы скучно), скажу только, что расставание с Иваном имело привкус пантомимы. Однажды мы вдвоем шли на день рождения к кому-то из его друзей, и вдруг у самого искомого подъезда обнаружили, что подарок забыт дома. Иван думал, что сверток положу в рюкзак я, я же была уверена, что раз речь идет о его приятеле, которого я ни разу в жизни не видела, то и о подарке печься должен он. Мы немного повздорили, и это была бы банальная бытовая ссора, которых не удается избежать ни одной паре, если бы не странный жест Ивана. В какой-то момент губы его побелели, он вдруг вскинул руку к лицу, сорвал с себя очки, бросил их на землю и в ярости растоптал, а потом, развернувшись на каблуках, куда-то убежал. Я стояла перед чужим подъездом и чувствовала себя дура дурой. Дала ему четверть часа на осознание и возращение, но ничего подобного не произошло, поэтому я поймала машину, вернулась домой и стерла его номер из телефонной книжки мобильного.

Интуиция моя подсказывала – Йецира с ее бусами, сари и злым взглядом из-под хайратника принадлежит к той же породе.

– А вы знаете, что некоторые ваши слушательницы одиноки? – спросила я. – Не кажется ли вам, что такой формат лекций дискриминирует неполные семьи?

На ее щеках проступили свекольные пятна.

– Что значит дискриминирует? – она по-птичьи вскинула лохматую голову. – А вы полагаете, что неполная семья – это нормально?

– Я полагаю, что не совсем нормально само понятие нормы, – твердо ответила я. – Но это слишком сложный вопрос, не имеющий отношения к будущему материнству. Просто хотела донести до вашего сведения, что этот курс посещают пять одиноких матерей.

– Семья должна быть полной, – словно запрограммированный робот повторила она. – Я не желаю иметь ничего общего с пропагандой болезни.

– А слово «толерантность» вы когда-нибудь слышали?

– Я слышала слово «счастье», – на ее лице снова расцвела совершенно неуместная улыбка Будды. – И это слово не имеет никакого отношения к вашим, девушка, странным претензиям.

– В таком случае я не желаю иметь отношения к вашей, девушка, шарашкиной конторе, – почти весело заключила я, убирая приготовленную тетрадку в пестрый тряпичный рюкзак, а уже обернувшись от двери, добавила: – И другим не советую.

Моя лучшая подруга Лека всегда, с самого детства, была пышкой. В нежном возрасте она напоминала боттичеллевского ангелочка – влажные рыжие кудряшки, круглые щеки и коленки, округлости и ямочки, густой румянец. Она была из тех малышей, которые вызывают умиление у всех встречных. Взрослые любили ее тормошить и фотографировать, и она росла с ощущением солнышка. Лека привыкла, что люди улыбаются, когда смотрят в ее милое круглое лицо.

Дети никогда не задумываются о том, красивы ли они. Никогда не сравнивают себя с другими. Примеряя перед зеркалом пластмассовые побрякушки, девочка не думает, что на ее подружке корона Снегурочки смотрится лучше. Потому что в каждой маленькой девочке живет богиня, которая впоследствии либо распускается и всю жизнь работает обеспечителем внутреннего света, либо чахнет и усыхает до такого состояния, что ее без лупы не разглядишь.

Женщин, в которых живет богиня, всегда можно отличить от других. Это никак не связано с внешними данными, но все равно понятно с первых же минут общения, по особенному блеску в глазах, по спокойной уверенности, которую они излучают. Причем их уверенность основана не на жажде конкуренции, а на любви к себе. Они вовсе не хищницы, мечтающие пожирать потенциальных соперниц на завтрак, обед и ужин. Они не самоуверенные, не выскочки, они просто не понимают, как может быть иначе.

В моей Леке внутренняя богиня окончательно скукожилась и усохла уже годам к двенадцати. До того еще как-то сопротивлялась, а потом поняла – бесполезно и сложила прозрачные крылышки.

Дети жестоки.

Как только не дразнили круглощекую Леку – и Плюшкой, и Жиртрестом, и Мясокомбинатом, и Воздушным Шариком. Лека делала вид, что ей все равно. То ли врожденная гордость мешала ей обнаружить слабость перед теми, кто смеялся ей в лицо, то ли чувство самосохранения – ведь слабых дразнят в сто раз больше. Но я-то знала, что иногда она пробирается в пустую физкультурную раздевалку и там плачет, сидя на полу и закрыв руками лицо.

Когда нам было по двенадцать лет, все друг в друга перевлюблялись. По школе гуляли любовные записочки, мальчики провожали девчонок до дома, кто-то познал радости первых поцелуев и потом звенящим шепотком рассказывал об этом одноклассникам. Я всегда была аутсайдером – просто не представляла себе, как можно воспылать нежными чувствами хоть к кому-нибудь из одноклассников; все они казались мне одинаково придурковатыми. Но даже мне иногда перепадало непрошеное внимание – однажды кто-то набил мой портфель шоколадками, и на обертке каждой было написано: «Ты самая красивая». И еще кто-то написал: «Алла, я тебя люблю» мелом под моими окнами.

Одна только Лека не нравилась никому.

– Это потому, что я жирная, – вздыхала она.

– Это потому, что ты выглядишь так, как будто ждешь атаки, – однажды сказала ей моя Лу.

У Лу было странное отношение к Леке: с одной стороны, мама ее жалела, с другой – презирала. Лека казалась ей жалкой. Иногда Лу пыталась ей помочь, но душеспасительные беседы, которые я с раннего детства воспринимала волшебной пилюлей, на Леку никак не действовали. Она была непробиваема в ненависти к себе самой.

– Ты бы попробовала, просто в качестве эксперимента, хоть однажды пройтись по школе с выпрямленной спиной. И идти по центру коридора, не жаться к стеночке. Прямо смотреть в глаза тем, кто тебе встретится. И улыбаться.

– Ага, да они меня засмеют, – куксилась Лека.

– Это будет их проблема, а не твоя. В первый раз засмеют, конечно. Но не потому, что тебе плохо удаются прямой взгляд и улыбка, а по инерции. А потом, постепенно, все привыкнут, что ты теперь другая. И относиться будут совсем по-другому, вот увидишь.

Когда Лека понуро уходила, Лу начинала пить коньяк и рассуждать о человеческой непробиваемости.

– Удивительно тупоголовая девица. Ей дают ключ, показывают на дверь, а она топчется и ноет, вместо того, чтобы просто взять, открыть замок и пойти дальше.

– Ну ее действительно дразнят. Это трудно.

– Алла, помнишь, как кто-то во дворе сказал, что ты на крыску похожа? Что ты сделала?

– По лбу ему дала, – вздохнула я.

– Но у тебя же даже мысли не мелькнуло, что ты и в самом деле похожа на крысу. Это и есть здоровая реакция. Подозревать хама в обидчике, а не изъян в себе.

– Мне просто плевать, на кого я похожа. А Леке – нет.

– Она будет очень несчастной, Лека твоя, вот увидишь. Хотя надеюсь, что вы поступите в разные институты и потеряете друг друга из виду. Никогда не понимала, зачем держать в ближнем круге убогих.

Лу оказалась права только в одном – Лека и правда была обречена чувствовать себя хронически несчастливой. Но я не думаю, что когда-нибудь наступит день, в который мы перестанем быть подругами. Поссоримся или переведем отношения в формальный режим – поздравлять друг друга с праздниками и пару раз в год болтать за вином и пиццей. Хотя мы действительно поступили в разные институты – я на журфак, Лека – в первый мед. Сейчас она вполне преуспевающий педиатр, работает в системе неотложной помощи известной частной клиники. Но в любви ей как не везло, так и не везет; впрочем, как и в дружбе. Окружающих отпугивает ее мрачноватый вид – знали бы они, что демонстративная эта суровость растет из неуверенности в себе.

Конечно, Лека уже не была той зашуганной девочкой, пожевывающей теплую ватрушку в уголке и мечтающей хоть на минутку поменяться местами с кем-нибудь из школьных королев. С годами она усвоила – те, кто постоянно жалуется на жизнь, никому не интересны. Она изо всех сил пыталась скрывать самый заветный свой секрет – ненависть к себе. Пачками скупала глянцевые журналы с дурацкими лозунгами на обложках («Поверь в себя!», «У тебя все получится!», «Ты можешь соблазнить любого парня, если только пожелаешь!»), трактаты о позитивной психологии (та же чушь, но растянутая на сотни страниц), даже проходила курс психотерапии.

Она овладела священным искусством держаться при посторонних бодрячком. Лека даже вполне удовлетворительно имитировала самоиронию – Станиславский, конечно, закидал бы ее гнилыми помидорами, но на ее коллег-докторш эта напускная уверенность в себе производила впечатление. Лека рассказывала анекдоты о толстяках и сама же над ними ухохатывалась, похлопывая себя по тугим бокам. Все это шло на пользу ее репутации, но только не ей самой, потому что ее бравада была просто золотым фантиком, за которым прятались пустота и страх.

Лека боялась быть отвергнутой. И не считала себя достойной всего того, о чем ее угораздило мечтать. Хотя не могу сказать, что она посягала на многое.

Лека ненавидела свою мать за то, что та не привила ей привычку к здоровому питанию; ненавидела массовую культуру (но не потому, что была эстетом, а потому что та пропагандировала пластмассовую недостижимую красоту), ненавидела даже глянцевые журналы, которые сама же коллекционировала. А когда у нее обострялась депрессия, она начинала ненавидеть и меня за то, что я журналист, а значит, имею отношение к заговору против толстых. Клянусь, она так и говорила – заговор против толстых.

Всю жизнь Лека боролась с лишним весом; собственное тело она воспринимала как коварного врага, и то отвечало ей взаимностью. Сила воли не была среди ее достоинств, к тому же она жила с матерью-кондитером, которая каждый день что-то варила и пекла. В доме, где всегда пахло ванилью и хлебом, жила девушка, которая мечтала стать невесомой.

При этом полнота ее была не желейно-рыхлой, а вполне аппетитной. Ее тело было плотно сбитым, как свежая булочка. Иногда я ловила себя на том, что любуюсь Лекой. Я искренне не понимала, как человек, которому досталась такая необычная оболочка, может себя так истово ненавидеть.

А еще Лека ненавидела всех, кому повезло оставаться стройными, не прилагая к этому усилий. Тех, кто питается капустными листьями и пашет в спортзале по пять часов в день, она еще могла с натяжкой простить, но девиц, спокойно уплетающих торты, но при этом помещающихся в платье сорок второго размера, она была бы готова сжечь на жертвенном костре, если бы какой-нибудь инквизитор предоставил ей такую возможность.

Сама она боролась отчаянно, но ее военная кампания против жира была спланирована по-идиотски. Она то два дня вообще ничего не ела, а потом шла в «Данкин донатс» и заказывала весь ассортимент, то покупала тайские таблетки в надежде, что в ее печени заведется трехметровый глист, который будет усваивать дарованные пончиками и ватрушками жизненные силы вместо нее. Она купила абонемент в дорогущий спортзал, и в первый день провела там девять часов подряд – дежурный тренер пытался воззвать к ее разуму, на что Лека, потная, злая и уставшая, грозила ему судом. Она заплатила деньги за безлимитный абонемент и имеет право находиться в зале столько, сколько сочтет нужным. В итоге она вывихнула плечо и повредила колено, упав с беговой дорожки. И больше в зале не появлялась никогда.

Однажды Лека сказала мне:

– Я решила сделать себе подарок к дню рождения. Нанять дорогущего диетолога. Он из Бразилии, и у него консультируются голливудские звезды.

– Ты полетишь в Бразилию? Как это здорово, давай подгадаем под мой отпуск, и я поеду с тобой!

– Нет, он будет консультировать меня по скайпу. На очную встречу я бы не потянула, и так придется здорово ужиматься.

– И сколько же это стоит?

Лека назвала сумму, достаточную для покупки недорогого немецкого автомобильчика. Я была возмущена, потому что с самого детства привыкла принимать ее проблемы близко к сердцу. К сожалению, в такие минуты мне всегда трудно сдерживать гнев – взрывной характер был единственным генетическим подарком Лу.

– А может быть, тебе лучше потратиться на дорогого мозгоправа?! – вспылила я. – Лека, милая, неужели ты не понимаешь, что это очередная пустая трата? Есть простая формула для тех, кто хочет похудеть! Двигайся больше, чем жри. Все. В этом вся магия!

– Отвяжись. Тебе меня не понять… Мой последний любовник попытался поднять меня на руки, а потом на две недели слег с радикулитом.

– И что? Мой последний любовник съел приготовленный мною суп, а потом всю ночь просидел в сортире. Ты просто слишком серьезно к себе относишься.

– Да ты как с другой планеты. Попробовала бы ты посмотреть на мир моими глазами. Ты пишешь свои колоночки о дискриминации, так задумайся о том, что современный мир дискриминирует толстяков! Причем именно женщин. Позавчера в магазине один мужик сказал мне: «Подвинься, толстуха». А у самого было такое пузо, словно с минуты на минуту воды отойдут.

Я слушала ее и понимала, что она отчасти права. Да, будь у Леки другой характер, ей легко удалось бы все изменить, заставить всех посмотреть на нее по-новому. Отвоевать свое.

Современный мир предъявляет к женщине невероятные требования. Иногда мне кажется, что коварный план маркетологов таков: вовсе уничтожить женский род. Женское тело подлежит уничтожению – из «женственного» считается красивым только большая грудь. Как будто бы они не понимают, что в комплекте с большой грудью, как правило, идет не менее большая попа и гормональный целлюлитец – в этом нет ничего уродливого, это и есть «естественная» женская красота. Так нет, нам внушают, что большая грудь должна произрастать на впалой грудной клетке манекенщицы, ноги ее должны быть длинными и тощими, как у богомола, а попка – крошечной и упругой, как у мальчика-подростка. В итоге получается – чтобы соответствовать этому нелепому идеалу, среднестатистическая женщина должна сначала диетами и изнурительными тренировками в зале довести себя до дистрофичного состояния, а потом пойти к доброму доктору Айболиту, чтобы тот пришил ей новую грудь. И вот тогда да будет ей счастие великое.

Все должно быть уничтожено, все.

Волосы на теле – уничтожаем, неприлично быть волосатой. Жирок – уничтожаем, неприлично быть жирной. Плохое настроение – уничтожаем, неприлично быть понурой. Зубы – уничтожаем, неприлично, когда у женщины желтоватый природный оттенок зубов. Аппетит – уничтожаем, неприлично, когда девушка много ест. Амбиции – уничтожаем, неприлично, если дома мужик не накормлен.

Жизнь – уничтожаем, твоя доля – обслуживать чужую жизнь.

А то на тебя ни один НОРМАЛЬНЫЙ (как выражаются сторонники теории) мужик не посмотрит.

Потому что вокруг сотни тех, кто принял правила игры. Послушно улыбаются во все свои тридцать две белоснежные коронки, обтягивают тощенькую попку джинсами, носят чулки даже в десятиградусный мороз, посещают курсы «Освоим минет: «глубокая глотка» всего за десять дней и триста долларов, матерям-одиночкам скидки!!!»

Уже годам к двадцати я поняла, что едва ли в этой стране мне удастся встретить мужчину, с которым я захотела бы создать семью. И дело было не в максимализме юности, а в моей наблюдательности.

Мои свидания были больше похожи на миниатюры в стиле стенд-ап камеди.

Расскажу лишь о некоторых из них.

Первое свидание. Мужчина – похожий на Киану Ривза именитый переводчик. Мы сидим в хорошем ресторане, обсуждаем, какой перевод Катулла более корректно и красиво звучит. «Вот я трахну вас спереди и сзади, Фурий-супарень и блядун Аврелий!» или «Ох и вставлю я вам и в рот и в анус, два развратника, Фурий и Аврелий!». Да-да, вот так филологи обычно подбираются к обсуждению секса (конечно, если оба трезвы).

Перепелки в кляре божественно нежны, а после по его совету я заказала соленое мороженое. Это был восхитительный вечер. И мужчина тоже казался мне восхитительным.

Но потом появился официант и все испортил. У меня принцип – всегда оплачивать счета самостоятельно. Когда официант протянул папочку со счетом моему спутнику, я перехватила ее над столом и, заглянув внутрь, полезла в сумку за кошельком. Для меня это была не поза, а машинальный, будничный жест. С мужчиной я познакомилась по Интернету, видела его впервые в жизни, зарабатывали мы примерно одинаково, ресторан был довольно дорогим, и я не смогла бы найти ни одного аргумента, почему он должен был совершить акт благотворительности в мою пользу.

Я даже сразу не заметила, как скривилось его лицо. Отсчитала половину суммы и с улыбкой передала папку ему.

– Слушай, может, хватит меня позорить? – вдруг сказал тот, который еще несколько десятков минут назад весело и непринужденно шутил про Фурия и Аврелия.

Я непонимающе на него уставилась.

– Я хожу в этот ресторан много лет, меня тут все знают. Не хватало еще, чтобы женщины за меня платили!

– Постой-постой, ты не так понял. Я положила только половину суммы, за тебя платить и не собиралась!

– Если я пригласил тебя на свидание, значит, могу себе это позволить, – оскорбленно вздернул подбородок он. – И значит, это моя трата. И разделив ее со мной, ты меня унижаешь.

Стоит ли говорить, что больше мы никогда не встречались?

Или вот другой случай.

Первый секс. Мужчина – мой бывший университетский преподаватель. Он мне всегда нравился, а через несколько лет я случайно встретила его в Пушкинском музее, и завертелось. И вот, такая страсть, смятые простыни, потные тела, пересохшее горло, и все это до самого рассвета. Мы оба были истощены и измучены, но это было приятно. И вот, приняв душ и намазав лицо ванильным кремом, я приготовилась сладко уснуть на его плече, как вдруг услышала его слабый голос:

– А почеши мне пятки… Пока я не усну…

– Что-что?

– Пятки, – терпеливо повторил он. – Моя жена всегда чесала мне пятки на ночь, я привык… Не волнуйся, это недолго, всего полчасика…

Я вызвала ему такси.

Еще одна история.

Я начала встречаться с мужчиной, и все было хорошо. В какой-то момент мне даже показалось: вот оно, повезло. Я нашла друга, который способен принять меня такой, какая я есть. А не такой, какой он хотел бы видеть идеальную женщину.

И вот однажды мы вместе собирались на чей-то день рождения, и я не могла выбрать платье. Показываю ему: это, красное? Или вот это?

А он и говорит:

– Знаешь, Алла, я давно хотел с тобой об этом поговорить… Мне вообще не нравится, как ты одеваешься.

– Опаньки, – развеселилась я. – Это почему же?

– Да у тебя все платья… Бесформенные какие-то. Несексуальные. И каблуки ты почти не носишь.

– Ношу. Просто удобные и устойчивые. Я, знаешь ли, люблю выглядеть красиво. Но, по-моему, то, в чем неудобно, красивым быть не может. По моим меркам.

– Но ты должна одеваться так, чтобы это возбуждало меня! Разве нет?

– Я была уверена, что тебя возбуждаю я, а не платья. И не собираюсь одеваться как девушка из квартала красных фонарей, чтобы быть для тебя более удобным аксессуаром.

Еще случай.

Прихожу с любовником в ресторан. Мне было лет двадцать пять, и я вегетарианствовала. Он надо мною безобидно подтрунивал – ну я к такому привыкла и не обращала внимания. Заказываю лобио, салат, жареный сыр. Ухожу в уборную, а вернувшись, обнаруживаю на своей тарелке сочный стейк.

– Это еще что? – недоумеваю.

– Знаешь, я решил, что пора тебе завязывать с этими глупостями, – сказал мужчина. – Не могу смотреть, как ты лишаешь себя необходимых аминокислот. Ты должна съесть этот стейк, и точка.

– Но я хотела лобио и сыр…

– Я их отменил. Алла, тебе нужно мясо.

Подошедшая официантка подлила масла в огонь:

– Девушка, ну что вы капризничаете… Мужчина же о вас заботится.

– Пожалуй, мне опять нужно в уборную, – сквозь зубы сказала я.

И, разумеется, покинула ресторан через кухню.

Вот что я заметила – если мужчина едет по городу на дорогом автомобиле, все почтительно (ну в крайнем случае, с опаской) расступаются. Понятно же – либо крутой бизнесмен, либо бандит. Если же за рулем дорогого кабриолета или джипа оказывается женщина, а уж тем более если она молода и хороша собой, все брезгливо и завистливо шипят ей вслед: «Ууу, насосала, проститутка!»

Однажды я брала интервью у женщины, которая сама, с нуля, взяв кредит в банке, создала процветающую сеть кондитерских и теперь имеет возможность жить на широкую ногу, ни в чем себе не отказывая.

– Меня никто не принимает всерьез, – с беззаботным смехом призналась она, хотя по выражению лица было видно, что шутками она маскирует обиду. – Ну да, я люблю выглядеть броско. Ну да, у меня цыганский вкус. Мне нравится, чтобы было много золота и шуба как у Филиппа Киркорова. И что? Я сама заработала все свои деньги, каждую копейку, и имею право тратить их, как мне заблагорассудится.

Она была милой и приятной, эта женщина, и у нее была железная хватка прирожденного дельца, но она жила в мире, который вынуждал ее оправдываться. Она сидела передо мной, тоже женщиной, тоже самостоятельно зарабатывающей, и оправдывалась – потому что просто привыкла к такой форме.

Если успеха достиг мужчина – это естественное развитие событий, он же старался, учился, добивался.

Если на олимпе оказалась женщина – окружающие начинают подозревать подвох. С какой это стати она не босая-беременная, а на коне и с шашкой наголо? Наверное, у нее родители богатые. Или любовник-спонсор.

Причем, что самое удивительное, зависть такого рода исходит не только от мужчин, которые в жизни не добились ничего, кроме полезного социального навыка в любом невинном споре немедленно переходить на личности (тут все ясно, попранная самцовая гордость; та, кого с детства рекомендовали как «слабый пол» выиграла гонку), но и почти от всех остальных.

Все.

Успешные мужчины почему-то в массе своей считают, что если женщина выросла в достойного им конкурента, значит, у нее на личном фронте в лучшем случае католический монастырь. Невинность и скука.

Женщины осуждают ее за то, что посмела вырваться, начинают примерять ее роскошно скроенную жизнь на собственные сутулые плечи и в итоге делают вывод: «Наверняка она сначала овладела искусством по-быстрому делать шефу минет в обеденный перерыв, а уже потом ее повысили». Или начинают упрекать за то, что бизнес-леди недостаточно много внимания уделяет дому.

Стоит такой замотанный жизнью, раздавшийся на котлетах и пирогах бабец и упрекает работающую соседку за то, что та наняла няню и помощницу по хозяйству. Как будто бы право на очаг есть только у тех, кто не планирует для себя иной деятельности, кроме как греться в лучах оного. А если ты хочешь развиваться не только в области кулинарии и скоростного пришивания пуговиц к мужниной рубашке и при этом не ловить на себе злобные взгляды тех, у кого на это оказалась кишка тонка, ты должна пожертвовать личным счастьем. Возвращаться из своего офиса в одинокую квартиру с пылью и засохшим от недолюбленности кактусом и ночами рыдать в подушку, пить коньяк и регистрироваться на сайте знакомств преимущественно из мазохистских соображений, чтобы убедиться, что «нормальные мужики» в твою сторону и не посмотрят. И вот тогда «домашние» женщины все тебе простят, а самые великодушные из них даже посочувствуют. Угостят бульончиком, продиктуют какой-нибудь садистский рецепт – дрожжевое тесто или рождественский кекс, а потом в триумфаторском настроении вернутся к своему дремлющему перед телеком Васе, и с мыслью: «Зато по ночам у меня под боком храпит и попукивает живой, настоящий мужчина» пойдут крахмалить его рубашки.

А однажды мне повезло случайно оказаться зрительницей драматического представления, которое специально для меня устроил знакомый, владелец pr-агентства. Театр одного актера. Маленькая трагедия большого человека.

Знакомый мой участвовал в конкурсе на контракт, который обеспечил бы годовую занятость всего его коллектива, он едва из штанов не выпрыгивал, чтобы показать, на что он способен, писал проекты ночами, привлек лучших сотрудников, фонтанировал креативом. И что в итоге – тендер выиграло другое агентство. Небольшая фирмочка, недавно появившаяся на рынке, и владели ею две сестры.

О, как он возмущался, как негодовал – в какой-то момент я даже испугалась за целостность его паркетной доски, – мне показалось, что его ядовитая слюна может прожечь в ней огромные дыры.

Я все ждала, получится ли у него оставить экспрессию в рамках «не доработал» или хотя бы «не повезло». Но внутренний интеллигент моего знакомого в итоге все-таки спасовал перед его внутренним приматом.

– Да что там эти бабы вообще могут накреативить?! – выкрикнул он мне (женщине с творческой специальностью) в лицо. – Ненавижу таких, как они.

– Каких? – прохладно уточнила я.

– Баб с яйцами, вот каких! Да, они отняли у меня работу. Вырвали кость из горла. Но это же долгосрочный проект. На год, а то и на два. Разве можно договариваться с женщинами о долгосрочной работе?

– А почему нет? – Мои внутренние чертики уже рубили дрова для костра, но внешне я оставалась флегматичной.

– Во-первых, женщины гормонозависимы, – с авторитетной интонацией доктора биологических наук начал этот придурок. – Во-вторых, откуда мы можем знать, что им в голову взбредет через полгода. Женщины нестабильны. Вот встретит она мужика, влюбится, и что? Захочет родить, конечно же. И на фиг проект. А в-третьих…

– Боже, есть еще и «в-третьих», какая трагедия…

– А в-третьих, эти сестры-пиарщицы вообще дочери известного банкира! – он выкрикнул это с таким видом, как будто этот аргумент казался ему розочкой на торте.

– И что из этого следует? – На какое-то мгновение моя злость сменилась недоумением.

– А то, что я свое потом и кровью заработал, – прошипел он мне в лицо. – Приехал из своей Рязани молодым мальчишкой, голодал, со второй попытки поступил в МГУ. Все по-честному. Все сам.

– Послушай, но ведь этот конкурс они тоже выиграли по-честному? Ты, конечно, молодец, но кого в данной ситуации волнует, что у них стартовая площадка лучше.

В общем, больше я с этим знакомым не общалась, хотя и предпочла не ссориться открыто (не из малодушия – просто сочла, что объяснить что-то настолько закостеневшему в своих глупых предрассудках шовинисту невозможно). Просто перестала брать трубку, если видела его определившийся номер. В итоге он и звонить перестал.

Но было очень забавно узнать, что спустя пару лет после этого разговора он намертво влюбился в собственную секретаршу, которая, оказавшись девушкой хваткой и талантливой, заставила его переписать на ее имя половину бизнеса. Что он и сделал: бросил все наработанное честным трудом к ее ногам, точно первобытный охотник шкуру мамонта. А она полгода поиграла с ним в шекспировские трагедии, а потом заметила на горизонте более перспективного мамонтодобытчика и ничтоже сумняшеся перешла под его крыло.

Женщины гормонозависимы, ха.

Нам с Лекой было по двадцать семь лет, и мы решили устроить совместный отпуск – отправиться на какой-нибудь тропический спа-курорт, где нас будут ждать свежие ананасы, массаж в четыре руки и полная информационная пустота. Лека не произносила этого вслух, но я знала, что в глубине души она рассчитывает и на вдохновляющий курортный роман. Беззаботное приключение, привкус которого будет ощущаться спустя недели после возвращения и поможет пережить серую московскую зиму.

Однажды, еще в студенческие годы, мы отправились в Турцию, в какой-то самый дешевый студенческий отель с картонными стенами и тараканами, и там Лека влюбилась в некоего Хасана, обладателя мощного загорелого торса, неприятного раздевающего взгляда и сгнивших передних зубов. Он работал на пляже спасателем и сразу обратил внимание на Леку, был пленен ее формами и сливочной белизной северной кожи. Я знала, что ничем хорошим это не закончится, но также знала я и то, что Лека изголодалась по такому вот красноречивому мужскому взгляду, по рукам, которые жадно шарили бы по ее телу, по страсти, в которой нет расчета и логики.

Мужчинам Лека преподносила себя как обузу. Компромисс, пока на горизонте нет кого-то более достойного. Нет, разумеется, она не была такой идиоткой, чтобы произносить это вслух, но подтекст был таков, а мужики прекрасно считывают подтексты. Лека была милая, ухоженная, от нее пахло дорогим шампунем и духами от Сержа Лютена, она неплохо зарабатывала, не нуждалась в поддержке и плече, готова была прощать все, что потребуется. А еще однажды она заплатила дорогой проститутке, чтобы та научила ее трюку «глубокая глотка», и несколько часов ночная жрица тренировала нелепую Леку подавлять естественный рвотный рефлекс. Кроме того, у Леки было прекрасное чувство юмора. И большая круглая грудь. Мужчины находили ее милой, но femme fatale она точно не была, ни для кого из них. С ней всегда встречались по какой-то логично обоснованной причине, а не потому, что от страсти крыша поехала.

А тут загорелый иноземный спасатель смотрит на нее как диабетик на шоколадное эскимо и будто бы даже застенчиво краснеет, когда она, проходя мимо, говорит «хэллоу». Ну и Лека влюбилась – и это было электрическое гормональное чувство, которое все нормальные люди переживают лет в четырнадцать. Они ведь даже поговорить толком не могли – английский Хасана был отвратительным, а по-русски он знал только две фразы, «Как дела?» и «Наташа такая красивая».

Тот отпуск я провела в одиночестве, с книжкой. Лека в первый же вечер пошла с Хасаном есть креветки в какой-то деревенский трактир, где он накачал ее молодым вином, наговорил комплиментов, закружил в импровизированном вальсе под нежные напевы Энрике Иглесиаса и довел до такого состояния, что Лека была готова хоть принять мусульманство, хоть немедленно снять трусы. Естественно, Хасан выбрал второе; их первый секс (Лека назвала это «божественным слиянием») состоялся на заднем сиденье его раздолбанного автомобиля, который он припарковал в каком-то тупике.

– Это было прекрасно, прекрасно! – В ту ночь Лека не спала ни минуты, но за завтраком она была куда более бодрой, чем я; и за обе щеки наворачивала омлет с сыром. – Он такой страстный! С нашими вялыми мужиками вообще не сравнишь. И он все время повторял: «Наташа, ты такая красивая!»

– Бля, а ничего, что ты не Наташа? – не выдержала я.

Настроение было ни к черту, потому что всю ночь я провела в волнении, что эту идиотку увезут в горы, изнасилуют, а потом продадут на органы.

– Ты не понимаешь! У них по-турецки «ашка» означает «любовь». Поэтому они все так любят имя «Наташка».

Я пыталась отрезвить ее, но ничего не помогало. Когда однажды она задумчиво заявила, что может быть, мол, продать московскую квартиру, купить небольшой белокаменный домик у пляжа, я поняла, что, если срочно что-то не предприму, моя лучшая подруга бездарно сгубит свою жизнь на моих глазах. А я буду сидеть в первом ряду специально приглашенным гостем, и когда занавес упадет, до конца дней не прощу себе, что не посмела вырваться на сцену.

Мы вернулись в Москву, сияющая влюбленная Лека и мрачная я. Моя подруга вела себя как невеста. Она даже похудела, причем без всяких диет, и глаза у нее горели как фонари; она продала норковую шубу, на которую копила два года, и накупила чемодан цветастых сарафанов, утягивающих купальников и модных босоножек. «Кому нужна эта шуба, если я буду жить в раю, в городе у моря, – мечтательно говорила она. – У меня будет чудесный влюбленный муж и веселые дети. Хорошо, что моя профессия не связана с культурной средой. Я смогу работать педиатром и в Турции!» «Ага, если тебе разрешат выглянуть из-под хиджаба», – мрачно спорила я.

Каждые полчаса Лекин мобильный пиликал – Хасан бомбардировал ее эсэмэсками. «Какой же он заботливый, – восхищалась она. – Он не может уснуть без того, чтобы пожелать мне спокойной ночи!» Счастье длилось две недели, после чего SMS внезапно перестали приходить. Лека выла как вдова на похоронах, она перестала есть, спать и целыми днями сидела с телефоном в обнимку. Этакая мрачная московская версия Ассоли – виски, слякоть, телевизор фоном и горькая, горькая тоска. Спустя три дня пытки молчанием Хасан объявился.

– Ты представляешь, оказывается, переписка со мной его разорила, – рассказывала вновь обретшая счастье дурочка. – Ему пришлось взять дополнительные рабочие часы, чтобы снова иметь возможность мне писать…

– Уверена, это какой-то хитрый ход… – начала было я, но Лека меня перебила:

– Конечно, я не могу так этого оставить. Получается, что я тут жирую, обедаю в ресторанах, ни в чем себе не отказываю, а мой любимый человек пашет как лошадь, чтобы просто выжить. Это некрасиво и нечестно.

Все было даже хуже, чем я могла предположить.

– Только. Не. Говори. Что. Ты. Хочешь. Давать. Ему. Деньги.

– Алла, ну ты совсем, что ли? – надулась Лека. – А разве может быть иначе? Конечно, я вчера перевела ему триста долларов. Больше у меня просто не было. Но с зарплаты переведу еще… И не надо так на меня смотреть. Он не нахлебник. Он работает. Не виноват же он, что там зарплаты такие.

– Лека, да он альфонс! Я уверена, что у него десятки подобных тебе «наташ», которых он разводит на бабки, да еще и смеется над ними!

– Если ты немедленно не замолчишь, мы поссоримся. Ты сейчас оскорбляешь человека, которого я люблю.

Мне пришлось призвать на помощь всю силу воли, чтобы замолчать. Но оскорбленная Лека не унималась.

– Если бы ты только слышала, как он отказывался… Как ему было неловко брать эти деньги… Он ведь мужчина, у него другое воспитание… И тут – брать деньги от женщины.

– Вот именно, другое воспитание, – не выдержала я. – Для него все европейские женщины – проститутки. У него в голове не укладывается, как порядочная женщина может согласиться на секс в авто после первого же свидания. А с проституткой можно и не церемониться. Пользоваться ею. Вот увидишь, женится он все равно на своей, на турчанке.

Лека не разговаривала со мной две недели. Не отвечала на мои звонки. Через общих знакомых я узнала, что она купила билет в Турцию и наняла риелтора – чтобы помог ей выгоднее продать квартиру. Надо было срочно что-то делать. Спасать ее.

Это было инфантильно и ненадежно, но ничего другого мне просто в голову не пришло. Я обратилась в детективное агентство. Жутко стеснялась и чувствовала себя героем дурацкой комедии положений. Но что самое забавное, в агентстве совсем не удивились. Оказалось, что это чуть ли не самый популярный запрос после слежки за неверными супругами. Сбор информации о турецких и египетских Хасанах и Ахмедах. Случай Леки был вполне типичным. В России проживали сотни недолюбленных дурех, готовых поставить на кон все что угодно, лишь бы кто-то посмотрел на них темными, как южная ночь, глазами и сказал: «Наташа, ты такая красивая». Этот мо́рок был крепок, как древнее любовное заклинание. Вот встревоженные родственники и нанимали детективов.

– Не переживайте, у нас есть свой человек в Кушадасы, – заверила меня улыбчивая секретарша. – Думаю, уже на этой неделе мы сможем предоставить вам необходимые фотографии… Знаете, с курортными арабами это обычно не занимает много времени. В горячий сезон у них каждый новый заезд появляется «любовь всей жизни».

Девушка не обманула.

Спустя всего пять дней передо мной лежали фотографии и координаты Юли из Воронежа, Саши из Новосибирска и Светы из Москвы – все трое находились в предсвадебной лихорадке, собираясь продать недвижимость и переехать к Хасану. Лететь в Воронеж и Новосибирск у меня элементарно не было времени, но со Светой из Москвы я встретилась, хотя она отреагировала на мой телефонный звонок с агрессией зомбированного психопата. Я всего лишь предложила выпить кофе и поговорить о ее женихе Хасане, а она начала вопить, что я лезу не в свое дело и что Господь покарает меня за злой язык. Но встречу все-таки назначила в малолюдной подвальной кофейне.

Света оказалась некрасивой нервной женщиной слегка за сорок. Она была худая, как лыжная палка, и в юности, наверное, это смотрелось если не очаровательно, то хотя бы стильно, но с годами ее очертания начали восприниматься чахоточными, а не оленьими. Это была дряблая неспортивная худоба невротика-курильщика. Ее глаза были густо подведены фиолетовым карандашиком, а под столом она подергивала обутой в остроносый лакированный сапожок ногой.

Стараясь держаться доброжелательно и сочувственно, я рассказала ей о Леке, о том, что та собирается продавать квартиру. Светлана сначала раскричалась, что моя Лека – проститутка и тварь, а уже потом задумалась о ситуации, в которую ей, взрослой женщине, бухгалтеру, удалось вляпаться.

Кстати, это была еще одна непостижимая для меня особенность женщин, живущих в патриархальной системе координат. Если они узнают об измене мужа, то предательницей, разлучницей и стервой обычно оказывается любовница, мужик же выставляется жертвой.

Магическая формула «сука не захочет – кобель не вскочит» казалась мне самым отвратительным явлением русского коллективного сознания. Недавно в Интернете я видела интервью известного православного священника, иерея, который на полном серьезе рассуждал о том, что женщины, которые позволяют себе прилюдно носить короткие юбки и декольте, косвенно виноваты, если кто-то из мужчин не удержится и займется с ними принудительным сексом. Все это звучало как абсурд абсурдов. Получалось, что в православной системе координат мужчина – это? с одной стороны, бог, творец, вершитель судеб в семейном масштабе, тот, кого полагается почитать и слушаться. Но с другой – это слабохарактерное существо, влекомое древним зовом разбушевавшихся гормонов, это примат, которому нельзя показать лишние десять сантиметров женских ножек без того, чтобы в нем не проснулся насильник.

– Он подарил мне кольцо, – вздохнула Света, по выражению лица которой было вполне очевидно, что этим вечером она будет пить что-нибудь крепкое и рыдать под сериал ВВС «Гордость и предубеждение». – Правда, оно оказалось маловато и не в моем вкусе…

Позже мы узнаем, что обручальное кольцо Светы было получено Хасаном на память от Юли из Воронежа – это колечко подарила ей мама на выпускной вечер, и когда страстный турецкий любовник попросил оставить что-нибудь на память, девушка, нисколько не сомневаясь, протянула его. Он ведь самый близкий человек, они скоро поженятся, они будут вместе всю жизнь.

С Юлей этой мы связались по скайпу, она оказалась прехорошенькой блондиночкой, которой не исполнилось еще и двадцати. Хасан был ее первой в жизни несбывшейся сказкой. Я смотрела, как она горько плачет, как трогательно покраснели при этом ее щеки и нос, как судорожно вздрагивают худенькие плечики, и даже отчасти завидовала этому чистому горю, какое бывает только у невинных людей.

Собрав достаточно материала, я без приглашения приехала к Леке домой и застала ту над разверстым чемоданом. В настроении самом что ни на есть приподнятом наша невеста собиралась к чужим берегам, где ее ждала реальность, совсем не похожая на привычные будни. Я сначала выставила на стол бутылку текилы и только потом подала ей конверт с фотографиями. Почему-то Лека сразу поняла, что внутри.

– Это наверняка фотошоп, – прошептала она, а потом осела на пол и разрыдалась, закрыв лицо ладонями.

Мы выпили всю текилу и проговорили целую вечность – только когда часы показали половину шестого утра, Лека наконец признала, что была дурочкой, а я ее спасла.

Прошли годы, и ей удалось собрать себя по кусочкам, забыть Хасана и даже научиться шутить по этому поводу, но я точно знала, что в глубине души она надеется когда-нибудь повторить чудо. Чтобы было бархатное небо со звездами, вино, шелестящее море, белый сарафан. Но только чтобы принц оказался настоящим.

И вот мы прибыли в Бангкок, откуда на маленьком самолетике местной авиакомпании перелетели на остров Пхукет.

Это был материализованный рай – мелкий белый песок, море такое синее, словно в нем растворили несколько ведер чернил, лимонные деревья, нежный ветер ласкает лицо и пахнет креветками, томленными в кокосовом молоке. Мы арендовали бунгало на самом берегу – простой домик с соломенной крышей и огромным вентилятором на потолке, и мы обе были счастливы тем особенным «детским» счастьем, когда каждый вдох и каждый шаг вызывают желание хохотать. Потому что жизнь – прекрасна.

Однако еще в самый первый вечер нам обеим стало понятно: курортный роман здесь невозможен. Потому что одинокие мужчины приезжают в Таиланд за другим. У них тут свой рай – рай патриархальных самцов.

В первые же минуты пребывания на пляже мы с Лекой обратили внимание на колоритную парочку – беловолосый сутулый старик, которого под локоть поддерживала хрупкая хорошенькая тайка лет восемнадцати максимум. Они шли вдоль кромки моря – медленно, потому что старик подволакивал ногу. Девчонка все время заглядывала ему в лицо.

– Смотри, как трогательно, – толкнула меня локтем в бок наивная Лека. – Наверное, внучка деда выгуливает… Эх, всегда я завидовала таким крепким семьям. Когда людям в кайф заботиться друг о друге.

Я взглянула на нее недоверчиво. Я еще сама ничего не знала о тайской курортной модели половых взаимоотношений, но для меня было очевидно, что старик и девчонка в родственных отношениях не состоят.

– Лек, а ничего, что она – азиатка, а он – европеец?

– Ну ты как маленькая. Может, у его сына жена азиатка. При чем тут внешность?

В этот момент старик наклонился к тайке и запечатлел на ее губах такой поцелуй, какой ни один дедушка не рискнет подарить любимой внучке. Та ответила ему с наигранной страстью неудавшейся порноактрисы – откинула голову назад, провела шоколадной ножкой по его дряблому бедру, закрыла глаза. Ее длинные шелковые волосы струились по узкой спине, старик запустил в них покрытую рыжими пигментными пятнами руку.

– Фуууу, она же совсем ребенок, – опешила Лека. – А дед-то каков. И ведь не стесняется при всех!

В тот вечер мы на тук-туке (такси-автобусе) отправились в район Патпонг, местный квартал красных фонарей. Не то чтобы мы нарочно искали «клубничку», хотя и были наслышаны о местных стрип-барах, скорее, похожих на цирк с эротическим уклоном. Просто на Патпонге были расположены все шумные бары, а мы были молоды, и нас притягивало то, что включает в себя модное слово «драйв», – разноцветные коктейли, стробоскопы, веселые люди со сгоревшими носами, врывающиеся в уши децибелы, танцы на пляже, пьяные поцелуи, ощущение, что время замерло, а впереди – вечность, что дает право стать беззаботными и немного безумными.

– Познакомимся с какими-нибудь блондинами из Сиднея, – оптимистично мечтала Лека. – Тут полно австралийцев. Завтра вместе пойдем на пляж, и они будут учить нас кататься на серфе.

Я с некоторым сомнением посмотрела на ее пышные формы, обтянутые белым сарафаном. Представить себе Леку на серфовой доске было трудно.

В квартале Патпонг пахло морем и пивом; мы вышли из тук-тука и оказались в самом сердце жизнерадостной круговерти. Десятки уличных баров гремели музыкой, на деревянных стояках танцевали хорошенькие тайки в кружевном нижнем белье, до черноты загоревшие торговцы катили перед собою тележки с креветочными чипсами и фруктами в кляре; похожие на топ-моделей трансвеститы держались группами, и опознать в них мужчин можно было только по росту и размеру ноги.

Улыбчивые проститутки что-то выкрикивали проходящим мимо мужчинам на своем мяукающем языке. Они казались довольными и миром в целом, и своей долей в частности. Миниатюрные смуглые райские птички, они вовсе не были похожи на московских ночных жриц – либо выхоленных, пустоглазых и холодноватых, либо угрюмых и серолицых. Они искренне веселились, их смех был звонким, и улыбались у них не только губы, но и глаза.

Мы зашли в первый попавшийся бар и заказали по текиле.

Нам не сразу бросилось это в глаза, но потом мы, разумеется, заметили: почти все «белые» мужчины либо имели в компаньонках тайку, либо сидели группками и обсуждали танцовщиц, как будто фрукты на базаре выбирали. На нас никто даже внимания не обратил. Мне-то это было на руку – я терпеть не могу формат свиданий, ненавижу, когда меня кто-то «клеит», от принужденных комплиментов меня тошнит, а формат курортного романа – просто не возбуждает. Но Лека заметно поникла.

Мы переходили из бара в бар, пили текилу за текилой и везде видели одну и ту же картину: европейские мужчины в объятиях смуглых таек. В итоге у меня разболелась голова, и я предложила поехать спать, потому что утро вечера мудренее. Лека неохотно согласилась.

На следующее утро, за завтраком, мы познакомились с неким Олегом из Перми, он сам подошел к нам и заговорщицки прошептал: «Девчонки, не берите свежий апельсиновый сок, он подкисший, возьмите лучше ананасовый!»

Мы обе находились в состоянии благодатной скуки и пригласили его за наш стол. Олег этот имел шоколадный оттенок загара, а значит, находился на Пхукете уже как минимум неделю. Мы решили, что его можно расспросить о змеиной ферме и растаманском баре, о котором я вычитала в каком-то британском путеводителе.

Но в итоге разговор сам собою съехал на тайских женщин.

Вернее, Олегу было интересно говорить только об этом. Накануне он познакомился с какой-то Пфу, которую привел к себе в номер, и до пяти часов утра она демонстрировала ему чудеса постельной акробатики.

– Вы просто не представляете, на что способны эти тайки, – глаза Олега горели демоническим огнем. – Смотрели когда-нибудь выступления китайского цирка?

– Она у тебя первая? – спросила я. – Эта Пфу? Где ты ее нашел?

– Ха, как будто тут трудно женщину найти! Девяносто пять процентов таек, которые работают в курортных городах, почтут за счастье завести роман с иностранцем… – Подумав, он со смехом добавил: – Даже если этот роман будет длиться всего час с небольшим. А Пфу – танцевала go-go в баре на пляже. Там вообще просто – есть старшая, подходишь к ней и договариваешься. Надо заплатить bar fee – процент бару за девочку. И сказать, берешь ли ты short time, то есть часик в комнате наверху, или забираешь девчонку на всю ночь. И речь идет о сущих копейках. Утром я дал Пфу чаевые – двадцать долларов, так она мне ноги на прощание целовала. Клянусь!

Я нахмурилась.

– А тебе самому не противно, что человек живет в такой нищете, что готов за копейки быть с тобой? Наверняка твоя Пфу приехала откуда-то из глубины материка, из деревни, и вынуждена продавать тело, чтобы кормить семью. Сначала она тебе ноги целует, а потом отплевывается и намывается хлоркой.

– Эх, девчонки, – миролюбиво заметил Олег, – сразу видно, что вы тут новички. Да у азиаток менталитет другой. Вы думаете, почему здесь все эти мужчины?

– Эээээ… Потому что за двадцать баксов они получают китайский цирк до пяти утра? – предположила Лека.

– Не только. Проститутка из Европы дает тебе секс. Нехотя или страстно, с полной отдачей или посматривая на часы. Но всегда только секс.

– Хочешь сказать, что тайки предлагают любовь? – засомневалась я.

– Именно! – Олег залпом допил свежий ананасовый сок, который на Пхукете стоит дешевле, чем порошковый пакетированный. – Тайские девочки продают себя целиком, без остатка, вместе с сердцем и душой. То есть большинство из них, конечно, те еще актрисы. Но дело свое они знают на пять с плюсом! Я здесь, девочки, уже в шестой раз. И, наверное, уже не смогу поехать куда-нибудь еще, зная о существовании Таиланда.

– Слушай, Олег, а женат ты был когда-нибудь?

– Два раза, – вздохнул он. – И сын подрастает. Но что такое любовь, я впервые понял именно здесь, в Таиланде.

– А вот уже совсем интересно! – обрадовалась я. – Что же такое любовь, Олег?

– Может быть, это вас обидит, – немного потупился он. – Но наши бабы совсем в последнее время с ума сошли. Оборзели.

Мы с Лекой переглянулись.

– Моя жена с какого-то перепугу вышла на работу. У нас родился сын, ему мать дома была нужна. А она говорит – мне скучно, уже тошнит от памперсов этих. Как вы думаете, это нормально, когда мать говорит такое о памперсах единственного сына? – Он искал в нас сочувствие.

– Ну а ты смог бы двадцать четыре часа в сутки заниматься с малышом? Это же и правда очень утомительно!

– Нет, но я же и не женщина, – продемонстрировал железобетонность логики Олег. – Мне хотелось чувствовать себя мужиком. А в итоге я получил задерганную жену, которая уставала на работе, потом уставала дома и в итоге срывалась на меня.

– Что же это значит – «чувствовать себя мужиком»? – рассмеялась я.

– Знать, что у тебя есть очаг, где тебя ждут… Чувствовать на себе тепло… Заботу… Вот тайки умеют дать это по полной программе. Для них мужчина – король и бог.

– В каком-нибудь Судане мужчина тоже король и бог. Они даже делают всем девочкам обрезание. Клитор вырезают, даже в наше время. Чтобы девочка, не дай бог, не испытала сексуальное удовольствие. Чтобы была полностью подчинена мужу.

– Нет, ну это другое, – скривился Олег. – Экстрим мне совсем не нужен… Но даже взять эту вчерашнюю Пфу. Она смешила меня, потом сделала массаж ног, потом спросила, что я люблю в сексе, а чего – нет, потом смешала для меня «Текилу санрайз». С ней было… легко.

– Значит, тебе не нравятся русские женщины, потому что с нами сложно? – в лоб спросила Лека.

– Не знаю… – нахмурился Олег. – Ну что вы пристаете, в самом деле… Может быть, и так.

Этот Олег из Перми был человек веселый и в хорошем смысле легкомысленный. Мы с ним подружились и часто загорали вместе на пляже, а однажды даже взяли напрокат по мотобайку и отправились в тот самый растаманский бар. Ему было уже под сорок, но он вел себя… даже не как мальчишка, а как девочка (конечно, в унизительном шовинистском значении этого слова) – хихикал, многословно сплетничал, рассказывал свои интимные секреты, умудряясь звучать скорее комично, чем пошло. К концу отдыха мы его почти полюбили и до сих пор обе следим за его жизнью на фейсбуке.

Но его слова за нашим первым общим завтраком на всю жизнь запали мне в душу. Потому что он словно не свое частное мнение выражал, а говорил от лица целой социальной группы – обнаглевших русских мужчин. Каждое восьмое марта они с преувеличенно счастливыми улыбками дарили нам розы и гвоздички, они мыли за нас посуду, а самые продвинутые даже неумело кулинарничали. И женщины принимали это будто бы даже с благодарностью, не осознавая всей унизительности праздника – на один день ее освобождают от роли обслуживающего персонала.

Да, нас, русских женщин, и до сих пор воспитывают как обслуживающий персонал для мужчин. С самого детства внушают, что мы воздушны и слабы, что мы не можем постоять за себя в драке, что мы должны носить розовую юбочку и белые носочки и не ходить по лужам, чтобы не испачкаться. А если надо получить свое – можно всплакнуть, это допустимо. Ведь на мужчин так действуют женские слезки. Нас учат противно жеманничать и хихикать, говорить интонациями маленькой девочки, выпрашивающей конфетку у строгого, но добродушного отца.

Нас учат, что мы не имеем ни права, ни интеллектуальных ресурсов получить нужное просто так, напрямую. Непременно должен быть посредник, мужчина. Который даст все, что нужно, и даже больше, если у тебя хватит ума быть с ним достаточно милой. Нас учат, что женщина должна быть мягкой и слабой, никогда не показывать, что у нее плохое настроение. Она должна улыбаться и в совершенстве овладеть сложнейшим искусством прощения. А в постели быть гейшей. Вспомнить только унизительную формулу – хозяйка на кухне, леди в гостиной, проститутка в постели.

Что ж, тайские женщины хотя бы осознали, что у этой модели есть огромный коммерческий потенциал.

Через два года после нашего путешествия на Пхукет я с помощью фейсбука узнала, что Олег-таки влюбился в какую-то очередную Пфу. И надумал построить себе настоящую, уже бесплатную, идиллию. Продал одну из своих пермских квартир и купил на Пхукете небольшой барчик. Законы Таиланда таковы, что иностранец не может оформить недвижимость на себя – ему необходим партнер-таец. Ну у Олега с поиском партнера проблем не было – имелась же возлюбленная, красивая, смуглая, крошечная, влюбленно смотрящая снизу вверх. Будущая мать его детей. Олег ее любил и безмерно доверял ей, и небольшой домик, и бизнес были оформлены на нее.

В итоге и месяца не прошло, как однажды вечером в гости к счастливой чете заявились братья невесты с вооруженными полицейскими за спиной. Олега депортировали, а его Пфу только посмеивалась. Потом он узнал, что его «возлюбленная» проделывает такое не впервые. Влюбляет в себя западных мужчин, заставляет их оформить на нее недвижимость, а потом выгоняет, и доказать ничего невозможно, потому что закон на ее стороне.

Может быть, я подлая, и «женская солидарность» для меня важнее теплых приятельских чувств.

Но если честно, я за Пфу порадовалась.

Было мне под тридцать, и один глянцевый журнал заказал мне серию статей о женском самосознании. Я увлекалась мифологией и много писала об этом в блоге, и вот кто-то из редакторов обратил на мои посты внимание и предложил стать их автором. Это было интересно: я брала образ какой-нибудь богини и рассматривала его с точки зрения современной женщины.

Например, Персефона, которую римляне называли Прозерпиной. Повелительница подземного царства, причем эта почетная социальная роль была обретена ею отнюдь не в феминистском стиле – однажды ее, собиравшую на лугу цветы, поймал и изнасиловал король подземелий Аид. Поскольку девица была не абы кто, а дочь самого Зевса, насильнику пришлось жениться. Юнгианские психологи рассматривают Персефону как вечную девочку – ту, кто стареет, не взрослея.

Персефона – идеал патриархального самца.

Это она, Персефона, ищет в нем заступника, начальника и бога. Рядом с ней, инфантильной, неспособной на ответственность, так просто казаться сильным. Она – теплая глина, из которой можно слепить, в меру своего таланта и художественного вкуса, хоть косорылый горшок, хоть бюст Карла Маркса.

По легенде, мать Персефоны, Деметра, хотела вернуть свою единственную любимую доченьку из подземного царства. Но поскольку та успела вкусить со стола своего грозного супруга Аида (всего несколько гранатовых зернышек, и такие фатальные последствия), то была вынуждена хотя бы треть года проводить с ним.

Да-да, за Персефон все важные решения принимают другие. Как правило, это девочки из семей со строгими правилами – из-под надзора авторитарного отца они попадают в дом мужа, который всегда видит в них немного дочку. Балует и воспитывает, определяет ее судьбу – и эта вечная девочка чувствует себя защищенной. Может быть, поэтому Персефоны часто выбирают в мужья (то есть никого они, конечно, не выбирают, потому что всегда сами оказываются избранными) мужчин намного старше себя.

Кстати, мне никогда не была понятна женская озабоченность этой «защищенностью». Это касается не только бесхарактерных Персефон, я встречала такие запросы и у Гестий, и у Афродит и даже, что удивительно, у чистокровных Артемид.

Спрашиваешь у них: «Что для тебя самое главное в браке?» и они отвечают – не дружба, не интерес к каждой черточке партнера (включая его будущую старость), даже не желание родить именно от этого мужчины. Она говорит, смущенно улыбнувшись: «Чувство защищенности».

Она что, собирается переехать в Сомали? Или устроиться ночной консьержкой в чертановскую новостройку? Публично послать на хрен какого-нибудь криминального авторитета? От чего она хочет быть защищенной? Почему она не может защитить себя сама, в крайнем случае – нанять хорошего адвоката?

Но вернемся к Персефонам.

Персефоны редко бывают счастливыми – они всегда словно находятся в некой прострации. Их иногда считают странниками, но это не совсем так. Просто Персефоны любят примерять на себя разные маски. Бывает так, что поступает такая на мехмат, а потом вдруг решает стать стоматологом, а потом снова бросает все, чтобы купить деревенский домик с пасекой и выйти замуж за местного лесника. Если Персефона никому не принадлежит (такое бывает редко, обычно эту женскую касту прибирают к рукам быстро и с удовольствием), ее мотает по миру как воздушный шарик на ветру.

Такие женщины не понимают, кто они и что хотят. Единственное, что они умеют делать, – соответствовать чужим представлениям о себе. Поэтому критика для них смерти подобна. Персефона нуждается в хозяине как в воздухе – ведь только в этом случае она чувствует под ногами земную твердь.

Лично я всегда Персефон недолюбливала.

Впрочем, моя любовь их не интересовала вовсе. Самое главное, что Персефон любят мужчины.

Их внутренняя вечная девочка привлекает мужиков, манит как волшебная песнь морских сирен. Когда Персефона попадает в руки мужчины, она немедленно обращается в Галатею. Ее начинают лепить по образу и подобию своих сексуальных и социальных предпочтений, и Персефона принимает это если без восторга, то как минимум с пониманием. Она просто не знакома с другими схемами, ей хорошо удается единственный опыт – быть ведомой. Чеховская Душечка была именно Персефоной.

У Персефоны есть еще один редкий дар – производить впечатление невинной девы, даже проведя ночь с полком солдат.

В мужских глазах это плюс.

Почему для многих мужчин, современных, европейцев в большинстве своем агностиков или на худой конец «либеральных христиан» (тех, кто носит крестик, за обе щеки уминает пасхальные куличи, ставит свечку в церкви на счастье или если кто-то умер, устраивает венчание, даже если не собирается прожить с избранницей до старости, но при этом совершенно не знаком с философской и эзотерической частью религии), так важна невинность партнерши? Не абсолютная, конечно, к счастью, среди моих многочисленных знакомых нет ни одного, кто бы считал девственность обязательным условием для статуса невесты.

– Каждому из своих любовников я говорю, что он у меня третий, – однажды со смехом рассказала мне некая Наташа, в прошлом балерина, а ныне хореограф в каком-то шоу.

По одному ее внешнему виду (до белизны вытравленные волосы, смелое декольте, вечно вымазанные густым слоем блеска губы), по ее взгляду (в котором приглашение и голод), по ее пластике (ей не была дарована врожденная кошачья грациозность, но, будучи неплохой танцовщицей, Наташа научилась вполне аутентично ее имитировать) было очевидно, что ей доводилось делить постель если не с сотнями, то, по крайней мере, с десятками мужчин.

Наташа и не притворялась Белоснежкой – пусть она никогда не была в моем ближнем круге, но я периодически встречала ее то тут, то там с разными кавалерами. У нас было очень много общих знакомых, о Наташе часто сплетничали. Есть женщины, которые то ли не умеют держать на людях некоторую «дистанцию вежливости» со своими любовниками, то ли им просто нравится дать понять всем окружающим: этот мужик – мой. Они ведут себя так, словно им не терпится оказаться вдвоем в постели. Они все время пожимают друг другу руки, и он оглаживает ее бедра под столом, и смотрит на нее как шопоголик на универмаг «Хэрродс», и почему-то они обставляют все это так, что окружающие начинают чувствовать себя лишними. Эта Наташа была именно из таких.

Поэтому, когда она произнесла эту фразу, я сначала рассмеялась и, только встретив ее вопросительный взгляд, поняла, что этот пассаж вовсе не был попыткой развеселить меня. И все же мне было сложно представить себе мужчину, который поверил бы в Наташину невинность.

Я не нашла реплики более уместной, чем:

– Хм, третий. А почему тогда не второй? Как в попсовой песенке – каждый, кто не первый, тот у нас второй.

– Про третьего правдоподобнее звучит, – захлопала наращенными ресницами Наташа.

– Неужели хоть один повелся? – недоумевала я.

– Почему один? – округлила глаза она. – Все верят. А знаешь, почему?

– Потому что ты выбираешь недалеких? – Не уверена, что этим качеством характера стоит хвастаться, но я всю жизнь не церемонилась с теми, кто ни при каких обстоятельствах не попадет в мой ближний круг; считала это ненужным.

– Нет, потому что они ХОТЯТ верить, – ничуть не обиделась Наташа. – А я просто прихожу и даю им то, чего они хотят… Хотя был у меня один мужик, с которым не прошел бы номер «ты у меня третий». Жутко богатый, араб, еще и титулованный какой-то. То ли князь, то ли принц, хер их там разберешь… Он хотел только девственницу.

– И ты порезала бритвой бедро?

– Совсем за дуру меня держишь? – на полном серьезе спросила эта дура. – Конечно нет! Я сделала гименопластику.

– Гимено… что, прости?

– Операцию по восстановлению девственной плевы, – с некоторым даже снобизмом ответила Наташа. – Между прочим, очень популярная процедура. Всего пятьсот долларов – и ты как новенькая… Правда, эффект держится всего неделю.

– В смысле? – Я уже не могла сдерживать смех. – А что происходит потом? Девственность рассасывается? Сама собой? Как наряды в доме моды Воланда?

Подумав несколько секунд, Наташа не разочаровала меня и поинтересовалась, кто такой этот Воланд и есть ли у него бутик в Москве. И только потом сообщила, что да: операцию стоит сделать за несколько дней до предполагаемого секса, а то потом никаких гарантий, что будет кровь. Правда, лишиться искусственной девственности в сто раз больнее, чем настоящей. Зато араб был в восторге.

– Почему же ты до сих пор не сидишь в золотой клетке на брильянтовой жердочке? И не носишь последнюю коллекцию Гуччи под глухой паранджой?

– Да сама виновата, поторопилась, – вздохнула Наташа. – Он же еще и очень симпатичный был, я даже влюбилась. Ну и… Не надо было вообще разрешать ничего такого до свадьбы. А он в итоге увез с собой какую-то малолетнюю студенточку из Харькова.

– Слушай, мне все равно это не очень понятно. Если он искал европейскую жену, должен был понимать, что у нас другой менталитет. Зачем ему потребовалась непременно девственница?

Наташа пустилась в занудные и беспомощные объяснения о том, что восточные мужчины считают грязной женщину, к плоти которой прикасались чужие руки.

– Наши, конечно, не такие категоричные, но тоже ой-ой-ой. Чем меньше у тебя партнеров – тем больше шансов выйти замуж… Ничего не поделаешь, мужчины собственники.

– Женщины тоже собственницы, – возразила я. – Просто мы не так боимся конкуренции.

Мне было двадцать восемь лет, и впервые в жизни я влюбилась серьезно.

Впервые у меня были настоящие отношения. А не череда свиданий плюс месяц-другой страсти, после чего я обычно делала вывод, что опять ошиблась. Я была похожа на королеву туманов – когда мне кто-то нравился, я начинала окружать его образ густой дымкой, придумывать ему черты, не замечать недостатки. А потом (к счастью, слишком быстро, чтобы я успела наделать глупостей) туман рассеивался, и я видела все как есть. Обычного мужчину, который мечтал бросить к моим ногам мир, но не мог предложить элементарного – дружбу и свободу. То есть сначала все они притворялись понимающими.

Это известнейший психологический трюк и одна из самых болезненных иллюзий, которую хотя бы однажды потреблял и производил каждый из нас. Когда мы влюбляемся, мы стараемся казаться лучше – подстраиваемся под требования избранника. Тот делает то же самое. В итоге в отношения вступают не два живых человека, а образы, которые они создали, чтобы повысить собственные шансы. Один мой знакомый тантрический гуру называл такие отношения некрофилией.

Так жила и я.

И вдруг – оно. Пресловутые бабочки в животе, плюс полное взаимопонимание, плюс доверие. Впервые в жизни я рассказала мужчине о своем видении мира, и тот не сбежал, роняя тапочки.

А однажды, мы к тому времени были вместе уже полгода, я и вовсе поймала себя на том, что задумчиво разглядываю похожее на безе свадебное платье в какой-то витрине. Да, я встретила человека, общая старость с которым представлялась не абстракцией, а почти мечтой.

Его звали Юрием, и все говорили, что пройдет лет пять и он будет суперзвездой. Забегая вперед, могу сказать, что его недооценивали – его имя прогремело уже через два года, когда он снялся в главной роли у известнейшего режиссера, ездил представлять фильм в Канны, и его лицо было на обложках всех существующих глянцевых журналов. Но к тому времени мы уже не были вместе.

Познакомились мы в одном из крошечных полусамодеятельных экспериментальных театров. Я писала обзор малопопулярных, но интересных развлекательных мест для одного портала. Театр находился на чердаке старинного особняка, атмосфера была неформальная, зрители сидели на подушках.

Ставили «Гамлета» в современной интерпретации, без костюмов и декораций, и Юра играл главную роль. После спектакля я подошла за интервью, и он, мгновенно преобразившись из хмурого депрессивного Гамлета в обаятельного и смешливого парня с ямочками на щеках, предложил перейти в какой-нибудь бар и съесть по огромному стейку, заодно и поговорить. В итоге мы проговорили всю ночь – начали в каком-то затрапезном ресторанчике, потом перешли в «Пропаганду», потом поехали на Воробьевы горы встречать рассвет. И больше уже не расставались.

Юра был младше меня на четыре года, он учился на последнем курсе РАТИ и планы имел самые амбициозные. У него уже были приглашения от заметных режиссеров, и он даже позволял себе капризничать. Не видел смысла хвататься за любую роль, как это делают многие молодые актеры, в паническом страхе перед конкуренцией, путая птицу счастья с синицей в руках. Он не считал возможным сниматься в «мыле», ситкомах, отказался вести ток-шоу и корпоративные вечеринки. Он еще был никем, но уже вел себя как звезда.

Он был дико, сумасшедше, невероятно талантлив.

Между нами было все, все четыре стихии.

Был огонь – такая страсть, что, выкрикивая в потолок его имя, я забывала имя свое. Каждую свободную минуту мы использовали для того, чтобы слиться в единый организм, превратиться в священного многорукого Шиву.

Был воздух – подобно тысячам других влюбленных, мы витали в облаках. Мы мечтали о том, как поедем к монгольским шаманам и на карнавал в Рио.

Была вода – мы оба привыкли к свободе, мы оба умели ускользать сквозь пальцы, мы постоянно испытывали голод друг по другу.

Была земля – мы часто говорили о том, каким могло бы быть наше будущее. Хотим ли мы детей сразу или через несколько лет, будем ли мы снимать квартиру или посягнем на ипотеку.

В итоге Юра переехал ко мне.

Впервые в жизни я делила с мужчиной не только постель, но и кров, двадцать четыре часа в сутки. К моему удивлению, это было легко. Юра был не из тех, кто считает, что домашнее хозяйство – женская территория. Мы сразу поделили обязанности – если он идет в магазин, я готовлю ужин, если готовит он – посуду мою я.

– Да, я женщина, но ни одна черта моего тела не намекает на то, что природа создавала меня хозяюшкой, – говорила я. – Меня всегда коробило, когда компания выезжает куда-нибудь на шашлыки, и парни садятся поболтать у камина, а девушки режут салатики и накрывают на стол. Я однажды даже так уехала из гостей.

Юра смеялся.

Я была влюблена в то, как искренне проживает он каждую роль, актерская игра была для него почти медитативной практикой. А ему нравилось, как я пишу. Он настаивал на том, что я должна собрать свои колонки в книгу.

– Тебя ждет успех… Только надо смягчить какие-то моменты, а то это не купят в провинции!

– Да кому это нужно? – польщенно улыбалась я. – Сейчас писателей как комаров у болота.

– И тут на арену выходишь ты. И всех бьешь по яйцам!

Нам обоим ничего не хотелось друг в друге изменить. И это было счастье.

Юра понравился даже Лу. Хотя к моим двадцати восьми она уже почти потеряла интерес к тому, что большинство людей называют «жизнью». У нее была какая-то своя, параллельная, жизнь – с гадальными картами, марихуаной, коньяком и странными друзьями-фриками. Но даже Лу, всего единожды увидев его, отозвала меня в сторонку и прошептала:

– Дочь, ты должна за него держаться. Я не верила, что такая, как ты, сможешь встретить мужика в этой стране. Но кажется, тебе удалось то, чего не получилось у меня самой.

Нет, Юра не делал мне предложение. Такая выходка, признаюсь, расстроила бы меня. Меня всегда подташнивало от кульминационных сцен в романтических мелодрамах – когда герой встает на одно колено, извлекает из внутреннего кармана пиджака бархатную коробочку, а героиня, недоверчиво расширив увлажнившиеся глаза, визжит от счастья и бросается ему на шею. Мне казалось, что решение о свадьбе должны совместно принять два взрослых человека. А не так, что один из них вроде как дарит другому подарочек. Заветный статус. Да еще и подбирает момент, чтобы застать врасплох, – говорят, что это делает счастье еще более полным.

Просто в какой-то вечер, за креветками и просеко, мы поговорили о том, что раз нам так хорошо друг с другом, возможно, настал момент сблизиться еще больше.

Мы не ревновали друг друга вообще. И сразу договорились, что, если когда-нибудь кто-то из нас почувствует влечение к кому-нибудь еще, он честно расскажет об этом партнеру. И это не будет означать конец нашей любви. Потому что, если ты любишь человека, любишь по-настоящему, ты должен любить каждую его часть, в том числе и его темные фантазии.

Это была идиллия, счастье.

Разрушилось все внезапно. Враг подоспел с неожиданного фронта.

Юра получил хорошую роль.

Случилось это перед самым новым годом – такой щедрый подарок судьбы, которого никто не мог ожидать. Еще в конце лета он участвовал в кастинге на главную роль в совместном российско-итальянском фильме. Мы оба посчитали, что пригласить никому не известного молодого мальчишку было формальностью, потому что, во-первых, по сценарию герою было тридцать пять, а во-вторых, помимо Юры, на роль пробовались несколько прославленных мэтров.

И вдруг такое.

Помню, мы отмечали неделю – каждый вечер у нас были какие-то гости, все Юру поздравляли, все прочили большое будущее. Было понятно, что этот фильм все изменит – потом появятся и деньги, и предложения.

Повезло и мне – я заключила контракт с одним телеканалом на серию авторских документальных фильмов. Городские истории, судьбы сильных женщин, всего десять фильмов по пятнадцать минут. Хорошие деньги и возможность самостоятельно набрать команду ассистентов, операторов и стрингеров.

И вот у нас обоих начались горячие деньки.

Телевидение – та еще мясорубка. Особенно когда ты ответственна за весь проект целиком. Целыми днями я носилась по городу, дрессировала моих стрингеров, брала интервью, присутствовала на каждой съемке. Потом до поздней ночи сидела в монтажке. За первый месяц я похудела на пять килограммов – элементарно не было времени на еду.

Юре тоже приходилось несладко. Иногда его съемочный день начинался в шесть часов утра, а заканчивался за полночь.

Мы оба еле доползали до дома и падали в постель, у нас не было сил даже делиться впечатлениями. Еще и моя приходящая домработница куда-то пропала. Наша квартирка медленно зарастала грязью. Холодильник был пуст, как голова буддийского монаха.

И вот однажды воскресным утром Юра все-таки не выдержал:

– Послушай, у меня даже футболки ни одной чистой не осталось! – с каким-то неприятным выражением лица сказал он.

– Возле Мосфильма вроде есть неплохая круглосуточная химчистка. Хочешь, посмотрю в сети ее телефон? – без задней мысли предложила я.

И началось.

– Ты понимаешь, что я работаю по двенадцать часов в день? Ради нашего общего будущего, заметь! Почему я должен еще и майки в химчистку носить?! Почему ты просто не можешь закинуть их в стиральную машинку, а потом достать и погладить? Это что, так сложно? Много времени занимает?

Я оторопела.

– Юр, если ты не заметил, я тоже работаю не меньше тебя. И меня тоже достал этот график. Хорошо, что через несколько месяцев и у тебя, и у меня закончится горячая пора. И все будет как прежде.

– Да я просто не выдержу эти несколько месяцев! – Кажется, я впервые слышала, как мой мужчина кричит. – Каждое утро я заглядываю в наш холодильник в тщетной надежде, что ты, может быть, хоть йогурт купила! Фиг! Я ухожу на работу голодный и скоро заработаю язву желудка!

– Не драматизируй. – Я пыталась быть спокойной, хотя внутри все кипело. – Я была у вас в павильоне, там есть кафе.

– Алла, может быть, хватит?

– Хватит, что?

– Сколько ты получаешь за каждый фильм?

– Ты прекрасно знаешь, что две тысячи долларов.

– Вот именно! А мне заплатят сотню! А за следующий фильм – еще больше.

– Я рада за тебя. Значит, у нас будет возможность нанять новую домработницу. И чтобы она занималась одеждой и продуктами. Ты прости, но я с самого начала ничего о себе не скрывала.

– Алла, но зачем работать за две тысячи долларов, если можно сидеть дома за сотню? Тебе вообще не нужно работать, мы можем себе это позволить.

Юра говорил, а мне казалось, что вместо его голоса я слышу звон похоронных колоколов.

– Уже понятно, что это будет успех. Я буду знаменитым. Появится новая работа, новые роли. И мне нужен тыл. Я люблю тебя, очень!.. Ну не дуйся, пожалуйста.

– Не дуйся?! – У меня от возмущения даже дыхание перехватило. – Кто написал тебе этот дрянной текст?! Почему ты считаешь возможным говорить со мной так, как будто я идиотка? Я не дуюсь, Юра, я в холодном бешенстве!

Но он продолжал медленно меня убивать:

– Не понимаю, что тебя так расстроило. Да большинство женщин до потолка прыгали бы от радости.

– А ты так и не понял, что я – не «большинство женщин»? Заруби себе на носу, даже если я буду встречаться с миллиардером, свою работу не брошу никогда!

Иногда мне кажется, Юра так и не понял, почему я попросила его собрать вещи и уйти. Он был оскорблен – не привык, чтобы им пренебрегали.

Спустя полгода я узнала, что у него появилась невеста – милая красивая девушка, чем-то похожая на голливудскую актрису Еву Лонгорию. Когда он стал звездой, они часто позировали вместе. Она смотрела на него влюбленно и преданно и рассказывала журналистам, что научилась печь шарлотку по рецепту его матери и оставила карьеру стоматолога, чтобы всегда-всегда быть рядом с любимым.

Журналисты поощрительно улыбались.

Это была идеальная пара, настоящая семья. Как из рекламного, мать его, ролика.

Моя подруга Карина перестала брить ноги и подмышки. Поскольку она наполовину армянка, выглядело все это, скорее, не как гигиеническая странность, но как концептуальный перфоманс.

Причиной всему был мужчина, один из ее любовников.

– Мы разделись, и вдруг он отстранил меня и говорит – мол, у тебя ТАМ шерстка пробивается. Ты бы сделала чего-нибудь, а то в голове вертится бородатый пошлый анекдот о том, как поручик Ржевский чувствовал, словно кормит с руки лошадь.

– Какой хам! – возмутилась я. – А вы долго до этого встречались?

– Два месяца, и все было прекрасно. Самое обидное, что я была влюблена. И старалась для него, понимаешь. Я редко стараюсь для мужчин. Меня воспитывали эгоисткой. И я ходила на эпиляцию каждые две недели. Я что, виновата, что у меня волосы быстро растут?

– А сам он, наверное, Ален Делон?

– Если бы, – фыркнула Карина. – Чтобы найти его член, мне приходилось пробираться через джунгли. Как Яцеку Палкевичу в поисках Эльдорадо.

– Надеюсь, ты его выгнала?

– Разумеется! Сказала ему, что когда нормальное женское тело вызывает такие мысли, это называется «латентная педофилия». Он жутко обиделся, запутался в штанах, а уже уходя, буркнул, что ему никогда не нравилось, как я готовлю, и что он-то легко найдет себе новую девушку, а вот мне с такими запросами придется постараться. Видите ли, комплекс принцессы у меня, хочу слишком многого.

– Просто поразительно. И ведь он на полном серьезе считает себя обиженным незаслуженно.

– Ага… Вот я и решила – ну какого хрена. Эти мужики считают, что им все позволено – колоть наши щеки трехдневной щетиной, отращивать в каждой подмышке по шиньону, похожему на парик моей бабушки. А мы должны выглядеть как будто вечером придет фотограф из «Плейбоя» снимать разворот. В общем, ты как хочешь, а я в это больше не играю!

Выбросив эпилятор и бритвенный станок, Карина продолжала одеваться так, как считала удобным, – летом носила сарафаны и короткие шорты. Конечно, каждое ее появление на публике было представлением – гордым йети несла она свою самость по городу, игнорируя любопытные взгляды, реплики уличных хамов и смешки за спиной. Мне даже показалось, что она ловит своеобразный кайф от этой странной выходки. Что ей нравится быть в центре внимания.

Честно говоря, все это казалось мне похожим на болезнь.

В сети такое называют «подражательным» феминизмом – когда, вместо того чтобы отстаивать собственную личность, женщина начинает просто копировать мужика.

Такая женщина скажет: не нужны мне платья с оборочками, румяна и жасминовые духи. Главным врагом она воспринимает почему-то не посягательства на ее свободу, а какие-то детали, которые привычно ассоциируются с женщинами.

Суфражистки начала века начали использовать табачные и кожаные ароматы, это считалось вызовом обществу. Знали бы они, к чему это приведет всего через какую-то сотню жалких лет.

Я сама считаю себя либеральной феминисткой, но при этом с удовольствием ношу платья в стиле пятидесятых, делаю прически, как у первых голливудских див, выискиваю на европейских блошиных рынках старинные зонтики и шляпки. Но при этом я твердо стою на ногах, не нуждаюсь в мужской опеке и мужских деньгах, мне претит, когда кто-нибудь пытается ломать мои привычки только на том основании, что мы делим постель. Я хочу в любых ситуациях оставаться самой собою. Я вовсе не считаю, что нужно отказаться от своего пола, чтобы получить какие-то права.

И вообще, одежда – это такая ерунда. Вплоть до девятнадцатого века мужчины и женщины уделяли равное внимание внешнему виду. Мужчины пудрили и румянили лицо, заказывали сюртуки у портных, носили парики, их духи пахли розами и ванилью. А потом все постепенно изменилось – ровно на сто лет. Сейчас, как мне кажется, мы имеем дело с постепенно набирающей обороты противоположной тенденцией.

У каждой крупной косметической фирмы есть линия кремов для мужчин, особо продвинутые производят и декоративную косметику. Невыспавшемуся мужчине тоже хочется замазать синие круги под глазами корректором. И сделать ногти идеально гладкими с помощью бесцветного матового лака. В нишевой и селективной парфюмерии полно мужских ароматов, в которых не только классические ветивер, дубовый мох или какие-то деревяшки, но и цветы, сладкие смолы. Уверенный в себе мужчина нулевых не боится пахнуть клумбой и не считает, что это повредит его репутации.

И я совсем не удивлюсь, если еще через какое-то время высокие напудренные парики вернутся в качестве символа нового дендизма. Конечно, я тогда буду уже сморщенной старушонкой, если доживу вообще. Буду близоруко щуриться в спину прошедшей мимо особе в парике и шамкать на ухо спутнице, такой же старенькой: «Не разберешь эту молодежь, как они сами отличают – кто парень, а кто девушка?»

Беременность почему-то сделала меня совой. Неожиданно для себя самой я познала волшебную силу ночи, и открытие это оказалось удивительным. Я стала больше зарабатывать и взялась вести две дополнительные колонки на одном популярном сетевом ресурсе. Коллеги шутили, что я, наверное, ведьма, раз у меня все это получается – и готовиться к одинокому материнству, и взвалить на плечи столько работы.

Каждую ночь я перебиралась с ноутбуком на кухонный подоконник. У меня горели свечи и ароматические палочки, тихо пели Леонард Коэн или Том Уэйтс. Телефон молчал, окна дома напротив были темны, и я чувствовала себя единственной выжившей после Апокалипсиса. Это было мое время.

Правда, с утра начинался ад – все же привыкли, что я жаворонок, и часов с девяти начинали требовать моего как минимум участия (а в идеале – и присутствия). Это сводило меня с ума, с каждым днем все сложнее было оставаться корректной. С тех пор как я уехала от Лу, у нас была негласная договоренность: мобильники никогда не отключаем. И вот теперь договор обернулся раскаленной сковородой, на которую подливали масло веселые черти.

Однажды случилось нечто вообще из ряда вон.

Телефонный звонок раздался в половине восьмого утра!

В половине! Восьмого! Требовательный такой звонок.

Каково же было мое удивление, когда, пробравшись к телефону (по дороге наступив на незакрытый тюбик крема для ног, мощной ментоловой струей эякулировавшего на пастельные обои) и впустив в мир хриплое «Аллё», я обнаружила на том конце всего лишь мою ближайшую подругу Леку. Которая не могла выждать еще несколько часов, чтобы сообщить мне удивительную новость: оказывается, вагинального оргазма не существует.

Я ушам своим не могла поверить.

Одна тридцатидвухлетняя женщина, педиатр, на рассвете звонит другой тридцатидвухлетней женщине (успешной журналистке), чтобы сказать, что вагинальный оргазм – это миф, который придумали мужчины.

Пощипав себя за мочки ушей и убедившись, что это все-таки реальность, а не дурной странный сон, я сперва хорошенько и со вкусом на Леку наорала (заодно разработала голосовые связки так, что они начали производить не только утробный хрип), а потом все же решила уточнить:

– Лек, а какого, прости, хрена ты думаешь, что эта информация окажется для меня полезной в такой час? Ты что, пьяна?!

– Разве что чуть-чуть, – вздохнула она. – У меня было неудачное свидание, и я не могла уснуть.

– Что, не смогла испытать оргазм и решила, что это миф? Подожди, я сварю кофе и перезвоню, расскажешь.

В конце концов, не так уж часто на Лекину долю выпадают свидания, чтобы игнорировать ее впечатления, даже поступившие в семь тридцать утра.

– А можно… Можно мне приехать? – немного смутившись, спросила она. – Вместе позавтракали бы. Ты поспи еще полчасика, а я все привезу.

Спустя ровно тридцать минут на моем пороге и правда появилась Лека, свежая, румяная, раздражающе бодрая, с пакетами наперевес. К тому же в коктейльном платье и в босоножках, даром что на улице была минусовая температура. Лека где-то вычитала, что сочетать шубу с босоножками – роскошь, и теперь все, кого угораздило пригласить ее на торжественное мероприятие в зимнее время года, имели счастье созерцать посиневшие от холода пальцы ее ног.

– Домой я даже не заходила! – объявила она и начала метать продукты на стол.

Похоже, предполагался раблезианский пир. Чего на ее «скатерти-самобранке» только не было: и еще теплый багет, и паштет из гусиной печени, и сыр бри, и консервированные крабы, и мандарины, и свежемолотый кофе.

– Я так голодна, что готова съесть целого слона! – объявила она, поймав мой исполненный недоумения взгляд. – И так зла, что готова предварительно голыми руками оторвать ему хобот!

– Хм, чей же хобот привел тебя в такое состояние?

Но допрашиваемый заговорил только после того, как ему была дана возможность сварить кофе и мрачно съесть четыре огромных бутерброда.

Оказывается, накануне вечером Лека блаженно сидела в собственном кресле, в уютном махровом халате и с жирной маской на лице. Она собиралась предаться эгоистичному гедонизму, и на столе перед ней стояла уже открытая бутылочка бейлиза, а в DVD-проигрыватель уже был загружен диск с «Кейт и Лео».

– И черт меня дернул почту на ноутбуке проверить перед тем, как его выключить… А там было сообщение с сайта знакомств.

– Только не говори, что поперлась на ночь глядя к мужику с сайта знакомств в вечернем платье и с приклеенными ресницами! – простонала я.

– Это мои натуральные ресницы, – оскорбилась подруга.

– В таком случае тебе стоит обратиться к трихологу, потому что один слой натуральных ресниц отклеился с твоего правого глаза, – невозмутимо парировала я. – Ладно, хрен с ней, с твоей естественной красотой. Расскажи, что это было за сообщение.

– Ну ты же знаешь, у меня там уже несколько лет висит анкета. Ничего особенного, иногда пишет кто-то. Иногда я пишу. Иногда с кем-то встречаюсь. Обычные серые люди ищут знакомств с обычными серыми людьми. А тут вдруг… Алла, это было как будто чудо. Внешность Хью Джекмана, всего тридцать пять лет, сфотографирован в Кордильерах – то есть, с одной стороны, есть деньги на дорогое путешествие, с другой – он выбирает не гламурную Европу, а что-то поинтереснее. И ни одной грамматической ошибки… Конечно, я решила, что это кто-то издевается.

– Почему? Не веришь в то, что мужчина, у которого есть деньги на Кордильеры, хорошо знает орфографию и пунктуацию?

– Алла, ну ты и сама понимаешь… Не верю, что такой красивый и неглупый мужик может заинтересоваться мною, – потупилась Лека.

– Прекрати! Ненавижу, когда ты так говоришь.

– Будем реалистками. Ну хорошо-хорошо, может быть, в реальной жизни чертовское обаяние или какие-нибудь сексуальные флюиды играют роль. Но речь-то идет о сайте знакомств. И там висит просто фотография. Моя. А я мало того что не Моника Беллуччи, так еще и нарочно выбрала фотку, где я реально выгляжу как в жизни. Обычная фотка, я сижу в ординаторской. В тот день волосы удачно легли, вот и все. Никакого фотошопа.

– И что же написал тебе этот Хью Джекман?

– Сначала просто написал, что никогда не видел у русского доктора таких веселых глаз. Вроде банальный комплимент, но хотя бы не пошлый. Я в ответ что-то тоже написала. Потом я добавила его в скайп, и понеслось… Алла, мы проговорили два с половиной часа! Он оказался невероятно интересный. Вообще, он тибетолог, но у него есть еще небольшой интернет-магазин, редкие книги. И он так держался, как будто бы я ему нравлюсь! И он включил в скайпе видеорежим и оказался еще даже лучше, чем его фотография. А я… Знаешь, когда он предложил включить видеорежим, я сначала занервничала. Я сидела перед ноутбуком в халате, с сигаретиной, с маской на лице. Вся какая-то томная и прилизанная. А потом решила – ну и что. Поздний вечер, я у себя дома. Если бы я предстала в вечернем платье, это выглядело бы как-то неестественно.

– Ты молодец, – совершенно искренне похвалила я Леку. Поступок был не в ее стиле, но сама я сделала бы именно так.

– Я нажала на кнопку «видео» как на детонатор. Думала, что его немедленно стошнит прямо на экран. Но он и ухом не повел. И вообще, держался так, как будто я хороша собой.

– Ты и есть хороша собой, если что.

– Да ну тебя. И вот мы говорили, говорили… Смеялись. В какой-то момент я поймала себя на том, что рассказываю ему о том, как меня не приняли в пионеры и как я рыдала. Ты можешь себе это представить?

– Вполне могу, ты же всегда и всем это рассказываешь, когда выпьешь.

– И вдруг он предлагает: а может, мол, встретимся? Прямо сейчас? И я сначала хотела отказаться, а потом подумала – черт возьми, мне же хочется пойти. Хочется убедиться, что он живой и настоящий. Да и он был готов встретиться в баре недалеко от моего дома.

– А если бы он оказался маньяком?

– На это я втайне и рассчитывала, – подмигнула Лека. – Он сказал, что заедет через час. Я успела смыть маску, напудриться и пройтись эпилятором по всем стратегическим местам. И он оказался такой… такой… – Она мечтательно зажмурилась. – Красивый, галантный… Не припарковался на улице, чтобы вызвонить меня по мобильнику, а пришел за мной к подъезду.

– Ха, значит, он теперь знает, где ты живешь. Ловко. – У меня наконец проснулся аппетит, и я густо намазала круассан мягким козьим сыром.

– Это неважно, – вздохнула Лека. – Ведь он и видеть меня не хочет после того, что произошло потом.

– Что же ты натворила?.. Лек, извини, но у тебя такой карикатурно понурый вид, что я едва сдерживаюсь от смеха.

Взглянув на меня как на врага народа, она все же продолжила рассказ:

– Сначала мы поехали в бар… Заказали вина и шоколадный фонтанчик. И все было так непринужденно, так здорово. Как будто мы знакомы тысячу лет. Ну и…

– Вы перебрались к нему? Посмотреть его коллекцию дисков? Или как это сейчас происходит?

– Нет, вообще-то мы были в баре на крыше отеля, – смущенно призналась Лека. – И он предложил спуститься и номер снять… В номере мы еще немного выпили, а потом включили порноканал, и… Знаешь, он так старался. Но то ли перепила, то ли перенервничала… У меня никак не получалось… – Она сконфуженно замолчала.

– Кончить? – подсказала я.

– Ну да… А он так старался… А я никогда не имитирую оргазм, мне это кажется… унизительным.

– Потому что так и есть! – кивнула я. – С какой стати мы должны притворяться, чтобы дать им возможность почувствовать себя самцами?

– Ну и вот. Он старался, старался… А потом как оттолкнет меня и как закричит! Мол, могла бы уж и проявить инициативу. Как будто бы я единственная тетка, которая не в состоянии испытать оргазм. Но все же как-то выкручиваются. А не дают мужчине понять, что он полное дерьмо.

– Он так и сказал? – рассмеялась я.

– Ага, тебе смешно.

– Слушай, эта версия была популярна во времена Фрейда. Типа женщина создана для того, чтобы обеспечить наслаждение мужчине. Сама она может испытать удовольствие только от его наслаждения. Они даже рекомендовали делать операцию по пересадке клитора. И даже находились какие-то дуры, согласившиеся на операцию… Забудь о нем и все. Обыкновенный мужлан. Просто похож на Хью Джекмана.

Была у меня на журфаке подружка Ира, девица из простой семьи, но с серьезной претензией на богемность. Однажды, в середине девяностых, Ире удалось побывать в сквоте Петлюры, и с тех пор она была очарована свободной жизнью и странноватыми манерами творческих распиздяев, которые могли позволить создавать вокруг себя собственные декорации и вариться в них как в разноцветном овощном бульоне.

Ира голову брила налысо, а на затылке кистью рисовала иероглифы. В каждом ухе у нее было по девять дырочек. Она любила старинные шляпки с вуалями, причем сочетала их с безразмерными военными штанами и неизменным виниловым рюкзаком. Ира играла не то на шаманском бубне, не то на варгане, пела на бэк-вокале у какой-то малоизвестной группы рокеров-альтернативщиков, мечтала создать собственный журнал «Без попсы», и даже сверстала пилотный номер. Мы были уверены, что рано или поздно она станет знаменитой. Вокруг нее была такая аура – Иру хотелось рассматривать, хотелось слушать.

Спустя пару лет после выпуска я случайно встретила ее в парке Сокольники. Она меня радостно окликнула, и я сразу узнала ее густой и тягучий, как карамель, голос. Каково же было мое удивление, когда, обернувшись, я встретилась взглядом с чистенькой румяной блондиночкой, которая толкала впереди себя нарядную коляску.

– Ира?! Тебя не узнать вообще. Ого, у тебя малыш!

– Да, доченька, – кокетливо рассмеялась она. – Зато ты все та же.

– Расскажи же мне скорее о своей жизни! Тебе удалось запустить журнал?

– Да, конечно! Правда, тираж совсем небольшой, но мы надеемся раскрутиться. Он называется «Бойцовский пес – ваш лучший друг».

Я с готовностью рассмеялась и только потом поняла, что это не шутка.

– Эээээ… Помнится, ты увлекалась андеграундом…

– Ой, ну ты вспомнила. Мало ли чем я увлекалась в детстве. Да андеграунд он на то и андеграунд, чтобы на нем не зарабатывать.

– А как тебе пришла в голову идея с собаками?

– Вообще, это увлечение моего мужа. – И снова этот кокетливый смешок. – У него свой питомник элитных бойцовских пород. Алка, ты не представляешь, как это увлекательно, целый мир.

Я поспешила распрощаться. Не потому что имела аргументы против бойцовских собак (хотя те, кто держит их в городских квартирах, кажутся мне немного с прибабахом), просто меня всегда огорчала печальная тенденция – женщины, как правило, меняют свою жизнь в угоду бойфрендам и мужьям. Отказываются от собственных хобби, чтобы проводить время так, как приятно их мужчине.

Да что там хобби, иногда на кону даже друзья.

Женщина встречает любимого-единственного, ныряет в роман с головой, как фри-дайвер в синие океанские глубины. И вот близкая подружка звонит ей и приглашает, ну, допустим, в кино, на что новоявленная Джульетта бодро отвечает: «Нет, не могу, мы идем в спорт-бар смотреть биатлон», хотя до того она спортом не интересовалась, а в подобные бары если и заходила, то с низменной целью подцепить мужика. Она изо всех сил старается понравиться друзьям мужа и вскоре уже гордится, что они стали и ее друзьями. Мужчина продолжает жить в привычных декорациях, у девушки же все меняется – интересы, круг общения. А она сама даже не замечает, что жизнь потихонечку становится чужой. Когда же они расстаются, особенно если со скандалом, она ненадолго, но все же оказывается в некотором вакууме – вдруг выясняется, что друзья мужа были с ней просто вежливы, она же приняла обходительность за настоящее тепло. И они, разумеется, на его стороне, и теперь всей компанией считают ее сукой. Самое смешное, что, впрягаясь в новые отношения, она допустит ту же самую ошибку.

– Ты феминистка? – с удивленным прищуром спрашивают меня некоторые из знакомых, бегло прочитав мои колонки.

А потом, порывшись в архиве собственной памяти, не без труда находят нужный файл:

– Значит, ты ненавидишь мужчин?

Откуда взялся этот стереотип? Очень похоже на христианский снобизм: все, что не относится к нашей духовной традиции, есть сатанизм.

– «Феминистка» – не значит «мужененавистница», – терпеливо объясняю я. – Я ведь даже не радикал. Просто всегда считала, что каждый человек имеет право на все, чего желает. И помешать ему может отсутствие способностей или знаний, но уж никак не пол.

Как правило, эти скупые объяснения отскакивают от их сознания, как теннисный мячик от стены.

Однажды на корпоративной вечеринке в честь десятилетия телеканала, для которого я снимала документальный фильм, ко мне подошла режиссер по имени Зинаида, высоченная женщина, похожая на индианку. У нее была буйная красота, которая с годами становилась только более пряной и выдержанной, как дорогой коньяк. Длинные волосы цвета галочьего крыла, несколько драматических седых прядей – широких и ровных, как у Дракулы, – выглядело это так, словно природа решила поиграть с Зиной в авангардного стилиста. При росте метр восемьдесят с чем-то она носила каблуки и утверждала, что настолько привыкла передвигаться на цыпочках, что в шлепанцах ее суставы ноют и гудят. Огромные карие глаза она густо подводила сурьмой, которую покупала на измайловском рынке, на ее плече был вытатуирован лотос, она носила яркие шелковые платья и тяжелые бусы из полудрагоценных камней, и в серой Москве смотрелась случайно залетевшей райской птицей. Зине было сорок пять, и она была лесбиянка – об этом знали все, потому что ей казалось унизительным притворяться кем-то другим.

И вот она подплыла ко мне, как прекрасная шхуна, и в руках ее было два бокала с каким-то оранжевым коктейлем, один из которых она передала мне. Я не люблю, когда мне навязывают выпивку, и сладкие коктейли тоже не люблю, но в этой Зинаиде было что-то такое – некая неумолимость, она была как императрица, которой сложно было отказать. Мне кажется, во времена «Молота Ведьм» ее сожгли бы за союз с Сатаной. Хотя, скорее всего, такая влюбила бы в себя инквизитора, и они вместе бежали бы с пепелища.

И вот я пригубила коктейль (что-то приторно персиковое), а Зинаида зачем-то начала рассказывать, что ее партнерша в прошлом месяце решила поменять ориентацию, оплатила курс у самого дорогого психотерапевта Москвы, купила всего изданного на русском языке Фрейда, а заодно и Юнга с Райхом, и даже связалась с каким-то типом, на вид более унылым, чем остывшая манная каша. Они с Зинаидой прожили вместе шесть лет, там была и нежность, и дружба, и огнедышащая страсть, они вместе поднимались на Килиманджаро, однажды за ночь пересмотрели всего Вуди Аллена, сами варили ликер «Адвокат», всегда читали одну книгу на двоих… И вот теперь эта предательница пытается забеременеть (и у нее еще хватает наглости по телефону жаловаться Зине, что когда она только видит голое мужское тело, сразу тоскливо думает: «Мама, роди меня обратно», а потом, сцепив зубы и раздвинув ноги, пытается получить подобие удовольствия), а у самой Зинаиды – депрессия и тоска.

Маленькими глоточками я пила приторный абрикосовый коктейль и понять не могла, зачем она со мною откровенничает. Мы ведь едва знакомы и до этого момента перекинулись лишь парой ни к чему не обязывающих светских фраз.

В то же время ее присутствие скорее вдохновляло, чем раздражало. Мне всегда нравилось наблюдать за теми, кто живет по своим законам и строит свою систему координат.

Зинаида была не то чтобы пьяна, но ее слегка покачивало; впрочем, может быть, дело было в ее шпильках. Она говорила о парадоксе ее возраста. С одной стороны, к сорока пяти становишься гуру манипуляций и социальных игр, и соблазнить кого-то гораздо проще, чем в двадцать, пусть у тебя и морщинки, и сухая кожа на локтях. А с другой – ты уже настолько все видишь и все понимаешь, что заранее можешь сказать, чем закончатся те и эти отношения, ты с первых же минут знакомства просекаешь те самые «звоночки», за которые оправдывала людей в юности, а потом получала от них по полной. Получается, что с одной стороны, ты в самом соку, ты – Богиня как она есть, а с другой – вокруг словно пустыня. И вот ты слоняешься по Москве этаким просветленным долбаным волхвом и не понимаешь, а что делать дальше. Надеяться на то, что климакс явится волшебным принцем и спасет тебя от ненужных желаний и страстей? Но от самой этой мысли так тоскливо, что хочется спустить себя в унитаз. Пытаться найти такого же воина-одиночку? Нереальный квест, в Москве – миллионы невротиков, а вот воинов в ожидании чуда – наперечет.

В какой-то момент Зинаида качнулась в мою сторону, и я ощутила на своем лице ее сладковатое дыхание. Мне стало неуютно.

– Да, все так и есть, – развела руками я. – И дело тут не в возрасте, а в личности. Кому-то просто найти партнера, кому-то – почти невозможно… Дело и в притязаниях, и в том, насколько кто готов прогнуться.

– Алла, а у тебя самой как на личном фронте? Ты ведь, насколько знаю, не замужем? – Ее глаза блестели.

– Вот чего я не люблю, так это обсуждать свою личную жизнь. – Я улыбнулась как можно более мягко и дружелюбно. – Ладно, Зин, я что-то устала… Пойду вызову такси.

– Постой! – горячая влажная ладонь прикоснулась к моему запястью. – Алла, а поехали ко мне? У меня есть новый Гарри Поттер, ты уже смотрела? Устроим девичник, я сделаю мусаку.

– Зина, но я…

– Да прекрати, – рассмеялась она, крепко схватив меня за локоть. – Не надо стесняться своих наклонностей. Хотя в твоем возрасте я была такая же. Сейчас себя за это ругаю.

– Постой… Что ты имеешь в виду? Каких наклонностей?

– Когда мне было тридцать, я даже выскочила замуж. Разумеется, это был фиктивный брак. В постели с мужчиной я никогда не была.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – Довольно грубо дернув локтем, я вырвалась из ее цепких влажных пальцев.

Зинаида больше не казалась мне очаровательной. Она вела себя еще более пошло и агрессивно, чем самый сальный и беспардонный мужик.

– Послушай, не хочешь, так и не надо! – повысила голос она. – Зачем устраивать сцены-то?

– Это ты, по-моему, устраиваешь сцены. Что тебя вообще заставило подойти ко мне?

– Ну как что… Про тебя все говорят, что ты такая же, как я. Мне посоветовали пригласить тебя. Сказали, что ты одинока и мучаешься. И что ты лесбиянка.

– Кто? Кто мог такое сказать?

– Да ваша секретарша, Аринка. Я была уверена, что раз вы работаете бок о бок, то она знает, о чем говорит.

На следующий день я отловила Арину в офисном туалете. Эта дурочка сначала все отрицала. Но потом все же начала каяться и оправдываться:

– Ну я же читала твои колонки… Ты так унижаешь мужчин. Для меня все было очевидно.

– И где я унижаю мужчин? – злилась я. – Покажи пальцем строчки, в которых я унижаю мужчин!

– Ну, ты пишешь, например, что не готова варить обеды для любимого…

– Это такое унижение?

– Мой парень сказал бы, что да, – беспомощно улыбнулась Арина.

– Ну и дура, что позволяешь ему так говорить. Ты получаешь высшее образование, работаешь на телевидении. С какой стати он обращается с тобой как с кухаркой? И запомни, любить себя – не значит ненавидеть мужчин. Вы все сочли меня лесбиянкой только на том основании, что я отстаиваю свои права и не боюсь говорить об этом вслух.

– Ну прости, – скуксилась Арина. – Я, правда, думала так… Ты еще такая нервная в последнее время ходила, и я решила, что…

– Что у меня недотрах? – рассмеялась я. – Значит, ты думаешь, что женщина может нервничать только из-за мужиков?.. Да у меня съемки срывались, кошелек с кредиткой украли, один мудак месяц динамил с интервью, и мама влезла в долги!

Арина выглядела испуганной, она принялась многословно извиняться, и в конце концов, мне даже жалко ее стало, ведь ей было всего двадцать лет, и она жила в мире, где с самого детства ей внушали, что женщина – это второй сорт, дополнительный человек, для которого и рай, и крест – обслуживать и ублажать хозяина.

Когда моя Лу стала несчастной, как это произошло? Я не заметила. Мне было девятнадцать лет, когда я впервые получила работу, позволявшую мне снимать отдельное жилье. Мы сняли небольшую квартирку на Белорусской напополам с однокурсницей.

Это был мой первый дом, мое личное пространство. Наверное, переехав, я стала уделять Лу меньше времени. Она ведь привыкла, что я всегда рядом. Я была константой ее пространства на протяжении стольких лет. Пусть все ее считали легкомысленной вертихвосткой, но ни одного дня жизни я не провела с няней или бабушкой (бабушку я вообще ни разу в жизни не видела), Лу никогда не хотелось отделаться от меня, я не мешала ей. Да, воспитывала она меня своеобразно. Иногда бывало так, что ее навещал любовник, а я в соседней комнате смотрела мультфильмы и точно знала, что ни в коем случае нельзя выходить за дверь. Я не была для матери обузой, она искренне и полнокровно наслаждалась моим обществом.

Естественно, ни о каком подростковом кризисе отношений не могло быть и речи. Лу была слишком свободной, чтобы с ней можно было конфликтовать всерьез. Она готова была принять любое мое решение, для нее было важно, чтобы в итоге я стала счастливой, а не вписалась в угодную ей систему координат. Да и слишком умна она была, чтобы вообще иметь такую систему. Я много раз видела, как это бывает у других, родители возмущаются, если дети выбирают какой-нибудь альтернативный путь. Тот, который они, родители, не предусматривали.

Например, родители одного из моих одноклассников, потомственные хирурги, прекратили с ним общение, когда он поступил в архитектурный институт. Он не сделал ничего плохого, не привел домой беременную накокаиненную панкушку, не продавал наркотики, не ушел в секту – он всего лишь решил стать архитектором, а не врачом. И в итоге получил такую порцию презрения, что даже начал чувствовать себя немного виноватым.

А одна моя коллега однажды обмолвилась, что не общается с матерью с тех пор, как в пятнадцать лет объявила о своих лесбийских наклонностях. Мать застала ее целующейся с одноклассницей. И вроде бы поначалу казалась дружелюбной и сочувствующей – вечером пришла к ней в комнату с теплым какао, села на краешек ее постели, начала расспрашивать с доверительной интонацией.

Ну девушка и выложила все. Она доверяла маме и считала ту близким человеком. Про свои фантазии рассказала, про то, что всегда влюблялась только в девчонок и фантазировала о принцессах, а не о принцах. А на следующее утро мать объявила, что записала ее на прием к психиатру, а когда девушка отказалась идти, устроила скандал, в финале которого отправила дочь жить к бабушке. И с тех пор они не общаются, хотя прошло уже восемнадцать лет, и коллега сто раз пыталась помириться с мамой.

И опять же речь идет о взрослом и вполне счастливом человеке. У которого и стабильная работа, и вот уже четвертый год постоянная партнерша, с которой они живут вместе и планируют усыновление ребенка.

Все это казалось мне дичью. Лу была не такой, она приняла бы любой мой выбор, даже самый экстремальный, если на выходе он обещал мне счастье.

Я выросла, но каждый вечер мы с Лу по-прежнему пили чай и болтали о всякой ерунде.

И вот я переехала, и у меня началась какая-то своя жизнь – студенчество, работа на телеканале, новые друзья, веселая московская круговерть. А мама осталась в нашей «двушке», и все у нее было по-прежнему, за исключением одного – теперь вечерами она чаевничала в одиночестве. Знала ли я, что все это приведет к тому, что веселая, воздушная и свободная Лу превратится в городскую сумасшедшую? Конечно нет. Если бы у меня было хоть малюсенькое подозрение, я бы осталась. Но я привыкла, что у Лу всегда есть то друзья-подруги, то поклонники, то любовники. Ее одиночество мне казалось невозможным.

Лу всегда была Воином, мудрым и сильным. Воином-победителем.

Однако один бой ей выиграть не удалось, противник был слишком расчетлив и нетороплив, он пробирался в ее тыл незаметно, бесшумными семенящими шажочками, он обживался на ее территории, утверждал свои права. Этим тихим врагом была Старость.

Считается, что бабий век короче мужского. Да что уж там, в реалиях современного мира так оно и есть. Женщина должна выкладываться на все сто, пахать в спортзалах, платить косметологам и пластическим хирургам, чтобы в сорок пять лет ее находили полноценным фигурантом межполового игрового поля.

Мужчина же, ее ровесник, может обладать нависающим над джинсами бледным брюшком, его лицо может быть исполосовано морщинами, от него может пахнуть никотином и нафталином, однако все равно найдется та, которая сочтет такого суперпризом и будет рада принять его приглашение – хоть замуж, хоть переспать после ужина в ресторане. Потому что Москва – город одиноких изголодавшихся баб. То ли в культе красоты дело, то ли в том, что тысячи красавиц приезжают в наш город в поисках счастья, приезжают и задают тон. Москвичка редко бывает расслабленной, мы обычно подтянуты, отутюжены, с профессионально уложенными чистыми волосами, и даже самых небрежных из нас можно фотографировать для сайта с обзорами стрит-фэшн.

Если мужчина встречается с девушкой на двадцать лет моложе себя – никто и ухом не поведет, это вариант нормы.

Если такое выкинет женщина, ей все время придется ловить на себе осуждающие взгляды. Нет бы порадоваться за ту, которая оказалась достаточно зажигательной, чтобы покорить сердце юнца. Вместо этого обыватели придумывают за ее спиной версии одна унизительнее другой – почему юный Аполлон увлекся опытной Герой. Наверное, она купила ему новую машину. Или приворожила, ууу, Баба Яга.

У моей подруги Клавдии появился молодой любовник.

Клаве сорок два, и выглядит она ровно на свои. Она не моложава, да и никогда не была хороша собой. Обычное круглое русское лицо – встретишь такую на улице и мимо пройдешь, не обернувшись. Ей плевать на модные тренды, морщинки вокруг глаз, зеркальный блеск волос, дизайнерские наряды и упругость попы.

Она смешлива, легкомысленна и влюбчива, даром что работает на крупном государственном предприятии главбухом. «Я глуповата и поверхностна, – любит кокетливо замечать она. – К тому же злостный потребитель. Я потребляю впечатления и людей. Когда-то в юности я была очарована Бельмондо, и все мои мужики могли бы играть в театре его двойников. Причем каждый раз я уверена в том, что влюбилась в его богатый внутренний мир. А потом смотрю на очередные свадебные фотографии, и понимаю – ни фига подобного! Просто нашла себе очередного Бельмондо на усладу. Наверное, я не способна любить по-настоящему!»

От каждого из четырех своих официальных мужей Клавдия уходила к его омоложенной и усовершенствованной копии. Через хрестоматийные три года. Она вела себя как мужик, меняющий одну сорокалетнюю жену на двух двадцатилетних, только спрашивали с нее по всей строгости, ведь она была женщиной, немолодой и некрасивой.

И вот в ее жизни появился этот мальчик. Студент. Двадцать один год, из профессорской семьи, спортсмен и умница, третьекурсник юрфака МГУ. Я точно не знаю, где и при каких обстоятельствах они познакомились; впервые я их встретила уже влюбленными друг в друга.

– Я не знаю, что он во мне нашел, – вполголоса призналась Клавдия. – Но он бегает за мной как щенок, смотрит снизу вверх, подрабатывает курьером, чтобы иметь возможность сводить меня в кафе.

Родители юноши развернули целую военную кампанию против похитительницы их сына. Они записались на прием к директору предприятия, на котором работала Клавдия, чтобы пожаловаться на ее распущенность и беспринципность. Они писали ей грозные е-мэйлы и подкладывали в ее почтовый ящик вырванные странички из трактата «Молот ведьм».

«…Итак, женщина скверна по своей природе, так как она скорее сомневается и отрицает веру, а это образует основу для занятий чародейством… Среди скверных женщин господствуют три главных порока: неверие, честолюбие и алчность к плотским наслаждениям. Эти-то женщины и предаются чародеяниям… Мы знаем одну старуху, которая наводила последовательно любовное исступление на трех аббатов одного монастыря… Она не только навела на них эти чары, она еще и убила их. Четвертого она свела с ума, в чем и призналась, причем объявила: “Я это действительно совершила и буду совершать и впредь. Они будут продолжать любить меня, ибо они много съели моих испражнений”. И, протянув руку, показала при этом количество. Я признаюсь, что у нас не хватило власти наказать ее. Поэтому она все еще жива…»

– Их я еще могу понять, – печально вздыхала Клавдия. – Единственный сынок, они мечтали, чтобы он нашел хорошую девушку, которая нарожала бы им внучков. Но если бы меня осуждали только они… Алла, ты не поверишь, все, все вокруг говорят, чтобы я одумалась. Как будто я купила его или приворожила, в самом деле… Ну да, я понимаю, что это не роман на всю жизнь. Но знаешь, у современных горожан вообще плохо с искусством теплообмена. Как только проходит страсть, все, как правило, и расстаются… Ну и что. У нас нет будущего, но есть настоящее. Мы влюблены, и нам интересно друг с другом. Что всем этим людям от нас надо?

– Может быть, ты преувеличиваешь?

– Ах, если бы! Тут на днях я зашла в один салон красоты брови выщипать. И Ромочка меня проводил. И косметолог, моя ровесница, так благостно спрашивает: что, сыночек? В институте уже, наверное? Ну я ей и говорю: это не сын, а бойфренд. У нее варежка распахнулась, морда покраснела…

– Завидует?

– Не думаю. До того она говорила, что два года назад вышла замуж и не представляла, как можно быть такой счастливой… А тут надулась как мышь на крупу.

Когда я училась на журфаке, моя одногруппница, умница и красотка, влюбилась в мужчину, которому было уже под семьдесят. И он был не из тех оммфатальных старцев, вроде покойного Дэвида Кэрродайна, которые, видимо, когда-то имели в любовницах пожирательницу времени богиню Кали, и она наградила их даром необладания возрастом.

Нет-нет, он был старик как старик – морщинистое лицо, шаркающая походка, пигментные пятна на руках, поникшая шея, нафталиновый запах. То ли его личность имела космический масштаб, то ли в его компании она реализовывала какие-то комплексы – я точно не знаю. Но факт, что она была влюблена как кошка, она ревновала его даже к медсестре из районной поликлиники, которая приходила к нему каждую неделю делать какие-то уколы.

В лучах этой страсти старичок приосанился, расцвел и начал вести себя как полнокровный молодой мудак. Трепал ей нервы. Обещал позвонить, а потом на сутки отключал мобильный. Все время вспоминал какую-то похожую на Мирей Матье актрису, с которой у него был роман в конце шестидесятых. А когда моя однокурсница в жалкой попытке ему угодить постриглась под Матье, любовник два дня с ней не разговаривал – оказывается, ему нравилась ее толстая длинная коса.

Мы все с любопытством следили за перипетиями этих странных отношений, но никому, ни одной живой душе, не пришло в голову осудить девушку. Наоборот, всем казалось, что раз она влюблена не в красавчика-спортсмена, значит ее чувство – настоящее и глубокое. Значит, она разглядела что-то в его душе. Как в сказке «Красавица и Чудовище».

Почему вариант «красавица и чудовище» кажется нам чудом и священным союзом, а перемена ролей – «красавец и чудовище» – низводит любовь в фарс? Неужели женщина должна быть молодой и красивой, чтобы общество считало ее достойной любви? А в противном случае в ней будут подозревать интриганку, ведьму и еще черт знает кого? Почему большинство из нас принимают такое положение вещей как должное? Почему нам не унизительно жить в мире, где все прочие качества женщины являются лишь приятным бонусом к ее внешней оболочке?

Когда моя Лу постарела – как по мановению волшебной палочки, мгновенно, моему пониманию открылся еще один аспект московского шовинизма.

Мы готовы прощать странности хорошеньким кокетливым женщинам, но нам отвратительны чудаковатые привычки тех, кто не вписывается в наши эстетические критерии (то есть всех, кто, допустим, старше сорока или весит больше семидесяти килограммов).

Молодая Лу любила ходить по городу босиком. Встречные мужчины оборачивались ей вслед, иногда кричали что-то вроде: «Девушка, а вы не купринская Олеся, случайно?»

Постаревшая Лу не изменила своим привычкам. Потому что они для нее были не эпатажной позой, а действительно тем, что она любила. Ну вот нравилось ощущать ей голыми ступнями шершавый и прохладный московский асфальт. И встречные прохожие по-прежнему оборачивались ей вслед и тоже иногда кричали: «Совсем спятила, старуха, ты так грибок подхватишь или что похуже!»

Молодая Лу носила длинные льняные платья и ленту в волосах. Все говорили – у нее такой стиль, и ей очень идет, пусть это и смотрится немного чудаковато.

Постаревшая Лу тоже носила платья. И нельзя сказать, что они были ей не по возрасту – они не открывали ничего лишнего, не были расшиты вульгарными блестящими бусинами или что-то в этом роде. Простые льняные платья, длинные, она покупала их на вернисаже в Доме художника. И все шипели вслед: вот вырядилась, городская сумасшедшая.

Получается, что право на эпатаж имеет только молодая и привлекательная женщина. Остальные же должны быть «как все», чтобы не навлечь на свою бедную голову гнев общества.

Исключение делается только для звезд мировой величины.

Для Вивьен Вествуд. Или Патрисии Филдс.

И Лу, моя умная, свободная, независимая Лу, поскучнела и сдалась. Всю жизнь ею восхищались, всю жизнь она считала, что обладает львиной силой, и что эта волшебная мощь дается всем, кто посмел на нее посягнуть. Но Москва столкнула ее с печальной реальностью: мощь твоя – в свежести да в эльфийском личике, а все остальные странности тебе простят только до тех пор, пока ты не растеряешь главные артефакты.

На тридцать первой неделе беременности я решила, что пора купить дочери приданое. В дурацкие приметы я никогда не верила, а всем знакомым, которые ускоряют шаг при появлении черного кота; плюют через плечо, если вдруг случайно делятся амбициозными планами; смотрят в зеркало, когда возвращаются домой за забытым мобильником, я предлагаю купить шапочки из фольги. Чтобы инопланетяне не внушали им мысли. Потому что сходить с ума лучше по полной программе, это гораздо эффектнее.

Так вот, я выделила целый субботний день для «детских» покупок. Настроение было приподнятым, я была уверена, что уже к обеду обзаведусь всем необходимым для малыша. Кроватку, коляску, автокресло, бутылочки и памперсы я и правда купила быстро, но вот что касается одежды – то, что предлагали московские магазины, от дорогих до простеньких, вызвало у меня недоумение. С другой стороны, я поняла, почему наши женщины вырастают либо принцессами на горошине, либо жертвенными овечками, которые из всего многообразия дорог видят лишь две тропинки – «женское счастье» и «бабья доля». С самого детства их воспитывают не как Человека, а как Женщину. Малыш еще не научился улыбаться и фокусировать взгляд, а вокруг него уже стоят домик Барби, где все РОЗОВОЕ.

Все.

Розовое.

Все.

Розовые чепчики с дурацкими оборками, розовые распашонки, розовые платьица и розовые пинетки. Одеяла. Постельное белье. Все, все, все.

Не то чтобы я ненавидела розовый цвет, но и подобного фетиша у меня никогда не было, и я искренне не понимаю, почему моя новорожденная дочь должна быть похожа не на маленького человечка, а на безе из итальянской кондитерской.

В итоге к вечеру мне с большим трудом удалось обзавестись белым одеялом и несколькими простыми бежевыми распашонками – все остальное я решила заказать по каталогу из Европы.

Новорожденный не нуждается в изобилии игрушек, но из исследовательского интереса я решила заглянуть и в этот отдел. И разумеется, не обнаружила ничего нового и удивительного. Для совсем мальчиков и девочек до года игрушки были одинаковыми, а потом начиналась феерия. В отделе «мальчики» я нашла прекрасные игрушки – конструкторы, головоломки, модели археологических раскопок, микроскопы, воздушные змеи, машинки для мыльных пузырей. В отделе «девочки» был представлен весь ассортимент для воспитания будущей домохозяйки. Пластмассовый утюг. Игрушечная стиральная машинка. Кухонный комбайн с разными насадками.

Ко мне подскочила улыбчивая продавщица:

– На детскую бытовую технику у нас сегодня скидки! Возьмите, девочкам это очень нравится.

– Такие странные игрушки, – улыбнулась ей я. – Не понимаю, зачем маленькому ребенку играть в глажку и стирку. Что в этом интересного?

– Ну как же, – со снисходительной интонацией воспитателя младшей группы, которой попался малыш-тугодум, ответила она. – Девочкам нравится копировать мам. Это естественно. Девочка копирует мать, мальчик – отца.

– В таком случае у большинства мальчиков отцы военные с табельным оружием, космонавты или микробиологи? – усмехнулась я. – Подозреваю, что если бы намерения были честными, производителям стоило бы выпустить на рынок детский диван и детский телевизор. Так копировать папу проще, чем размахивая мечом джедая.

– Ну все равно… Девочки – будущие хозяйки, – не унималась она. – Если вам не нравятся игрушечные утюги, возьмите вот пупса в коляске. Маленькие девочки любят катать коляски.

– Спасибо, когда моя дочь подрастет, я лучше куплю микроскоп, – вздохнула я.

Однажды моя коллега Альбина всем сказала, что уезжает отдыхать в Индию, а через три недели появилась на работе без загара, зато с декольте как у номинантки порнооскара и огромным пластырем на носу.

Сначала мы решили, что Аля пытается отвлечь смелым вырезом внимание от пластыря, но, посовещавшись в курилке, (да, мы не без греха и любим иногда друг о друге вяло посплетничать), вспомнили, что раньше ее грудь имела размеры куда более скромные. За три недели яблочки превратились в дыньки, а с носа исчезла горбинка, всегда делавшая Альбину похожей на грузинскую княжну.

Альбина терпела почти до окончания рабочего дня, а потом не выдержала, вызвала нас в останкинский бар, купила всем по пинаколаде и призналась: да, она была в Германии; да, в ее грудь вставили силиконовые подушечки, а нос немного уменьшили. Четыре часа операции, трое мучительных суток в клинике, турунды в носу, компрессионное белье, ноющие швы – и вот зато наконец она явилась из-под бинтов точно Афродита из пены морской. И к покорению жестокого мира готова. Как раз в тот момент, когда она произносила эти слова, к нашему столу, как нарочно, принесли бутылку шампанского («От мужчин вот за тем столиком!» – официантка кокетливо подмигнула Альбине, и та гордо выпятила вперед новообретенную грудь).

Новая внешность сделала Альбину счастливой. Она как будто бы получила магический талисман (вернее, два талисмана пятого размера), который все изменил. Она расцвела, посвежела и повеселела, у нее появился сначала один влиятельный любовник, потом другой. Потом она вроде бы даже вышла замуж, и это был брак, о котором окружающие говорили «удачный».

Ее супругом стал генерал, который поселил ее в пятикомнатной квартире на Фрунзенской набережной, передал ей фамильные драгоценности своей бабки, прикрепил ее кредитку к своему счету и два раза в год возил то в роскошное бунгало на Маврикии, то в Париж. При этом все друзья ему завидовали – такую, мол, роскошную бабу отхватил.

Альбина считала себя чуть ли не амазонкой, носительницей темной женской энергии, богиней, овладевшей древним искусством манипулировать мужчинами.

В больших городах много таких женщин. С самого детства им внушали, что женский успех – влюбить в себя того, кто способен бросить к твоим ногам весь мир. Внушали, что женское счастье – это получить весь мир именно через вторые руки. Не самостоятельно завоевать, а чтобы именно прекрасный принц принес его на блюдечке с золотой каемочкой. Почему нельзя самой получить и мир, а заодно и полюбить принца, который станет твоим другом, а не просто спасителем, история умалчивает.

У меня была одна знакомая, всю жизнь мечтавшая бракосочетаться с каким-нибудь перспективным кошельком. У нее была аллергия на труд, но кошелек все никак не встречался на ее пути, и ей приходилось как-то зарабатывать на уцененные платья из искусственного шелка. В свои слегка за тридцать она была всего лишь репортером журнала, посвященного скандально известному реалити-шоу. И вот она однажды обмолвилась, что первыми феминистками были как раз куртизанки. Потому что они, мол, посмели наплевать на моральные устои общества и получить свое, пусть даже вот таким способом.

Эта популярная точка зрения среди не умеющих думать нимфеток и нимф большого города.

И всем ее носителям я всегда рекомендую прочесть книгу «Второй пол» знаменитой феминистки Симоны де Бовуар. Она пишет, в частности, об актрисах старого Голливуда, новых гетерах-звездах, полусвете, который силами средств массовой информации стал настоящим светом. Эти звезды – Рита Хейворд, Ава Гарднер – преподносятся как идолы, но на самом деле их сила базируется на полной зависимости. Зависимости от мужчин.

Москва – голод голодных женщин. Мы все тут немножечко ведьмы. В том смысле, что большинство из нас ни на минуту не могут забыть о собственной женской сущности.

Мы не можем просто жить, расслабленно, спокойно, удобно – каждую минуту нам нужно позиционировать себя в пространстве. Следить за осанкой, и чтобы нос не заблестел, а помада не оказалась на зубах. Мы сами себе и строгие дрессировщики, и укрощенные тигры. В массе своей мы жуткие перфекционистки. Задумчиво перелистывая глянцевые журналы, мы сравниваем себя со знаменитостями. А потом идем на все, чтобы не проиграть им – хотя это смешно, они вкладывают в наружность миллионы, а мы экономим на бензине, чтобы сделать мелирование в «Жак Дессанж», а не в парикмахерской напротив работы. Мы все такие прилизанные, ухоженные, обработанные.

Однажды я ужинала после работы с компанией коллег, и так получилось, что за столом находились одни женщины. И вот после третьего бокала шардоне секретарь редакции Ариночка вдруг сказала, скривив прехорошенький миниатюрный носик:

– Мне придется сменить спортзал. Очень жалко – тот, в который я хожу, совсем близко к дому. Но это невыносимо, и я так больше не могу.

– К тебе пристает мускулистый тренер? – оживилась я. Люблю слушать байки о межполовых отношениях в мегаполисе, большинство из них словно написаны Вуди Алленом.

– Если бы, – Ариночка плаксиво скривилась. – Раздевалка. Девочки, вы бы видели, какие орки ходят по нашей раздевалке. Мое чувство прекрасного страдает.

Я даже не сразу поняла, о чем это она.

– К нам ходит женщина вся волосатая, как снежный человек, – понизив голос, продолжила Ариночка.

Благодарные слушательницы сблизили головы над столом.

– У нее усы, волосы на подбородке и даже на бедрах джунгли. Я не понимаю, как она может не замечать этого. Она же ходит на аэробику – значит, пытается следить за собой!

Наши редакционные курицы заохали в унисон:

– Фууу…

– Какой ужас!

– Вот поэтому я и не люблю бюджетные спортклубы!

– Ты ранила меня в самое сердце…

– А я бы не выдержала, подошла и сказала прямо. Или пожаловалась бы менеджеру.

Меня слегка затошнило. Я молча пила вино и чувствовала себя чужаком на Марсе. Ариночкин же бенефис продолжался:

– И если вы думаете, что она одна такая… Некоторые бабы считают, что если у них нет любовника, то можно вообще собою не заниматься. – Она как будто бы даже с независимым видом вздернула остренький подбородок. – У половины ноги волосатые! Особенно зимой.

– Арин, а тебе-то какое дело? Эти волосы как-то нарушают твое частное пространство? Эти женщины прижимаются к тебе и колют своими волосами? От них пахнет? Или что?

– Да как ты не понимаешь? – опешила Арина. – А мое чувство прекрасного?

– Послушай, положа руку на сердце, мое чувство прекрасного нарушают стразы на твоих ногтях. Но я же до сих пор молчала.

Большинство москвичек помешаны на собственной внешности. И весьма строги к внешности других. От московской девушки запросто можно услышать:

– И почему N не сделает ботокс, у нее же столько морщин под глазами! Как ты думаешь, сказать ей или обидится?

Ей и в голову не приходит, что улыбчивая счастливая N и внимание на свои «гусиные лапки» не обращает, у нее все хорошо, и сила ее не в том, чтобы в сорок лет тужиться выглядеть на двадцать пять.

Парадокс состоит еще и в том, что в России пока еще не прижилась культура педантично следить за своим здоровьем. Русская девушка может потратить зарплату на увеличивающий губы укол, но при этом ни разу в жизни не сдать анализ, чтобы узнать, сколько в ее крови холестерина. Она будет мазать губы дорогим блеском, но не пойдет лечить сгнивающий зуб до тех пор, пока не почувствует острую боль. Ее европейская сверстница предпочтет потратить деньги на личного тренера в спортзале, россиянка же вместо этого купит дизайнерские брюки, в которых не видно жирок.

В Москве есть два женских лагеря – одни помешаны на здоровом образе жизни, их аддиктивность производит впечатление болезни. Проснувшись, они выпивают большой стакан воды с медом и лимоном, на завтрак едят пророщенную сою и горсть французских витаминов, два раза в год делают гидроколонотерапию, дома у них стоит массажная кушетка – чтобы периодически можно было вызвать какого-нибудь хиропрактика.

Они не едят на ночь, не забывают о профессиональной чистке зубов раз в сезон, на полочке в их ванной можно найти отдельный крем для каждой части тела (честное слово – однажды у подруги видела тюбик с надписью «масло для локтей»). В их смартфоне есть программа подсчета калорий, и на гамбургер они смотрят как на Гитлера.

Даже в отпуске они продолжают соблюдать диету и каждый день ходить в спортзал. Однажды я своими глазами видела, как у одной девушки случилась в гостях истерика – ей на тарелку положили пару ложек салата оливье. Она заперлась в туалете и сквозь рыдания жаловалась, что хозяйка нарочно хочет отравить ее жирами и быстрыми углеводами, потому что завидует джинсам двадцать шестого размера. Такие женщины находятся в постоянном стрессе – им кажется, что мир ополчился против их красоты, и стоит хоть на минутку ослабить оборону, как все разрушится.

Другие – пофигистки, вроде моей лучшей подруги Леки. Живут они как подростки, родители которых только что свалили на неделю в командировку. Питаются когда и чем попало. В их кошельке можно найти скидочные карты во все лучшие пиццерии. Они могут забыть смыть тушь на ночь. Они не просто сознательно игнорируют крем для лица, они еще и гордятся этим: «Я мажу физию подсолнечным маслом, кожа потом как попка младенца!» – говорят они, и ты кусаешь кончик языка, чтобы не уточнить: «В смысле как взопревшая попка младенца?»

Они едят первое, второе, третье и компот, потом покупают утягивающие колготки и тут же прячут их в шкаф («давит же»). Они не умеют говорить себе «нет», а их единственный спорт – игра angry birds, которую они однажды от скуки загрузили в телефон. Они любят есть перед телевизором – за часовую программу могут уничтожить коробку конфет. Целиком. В одиночестве. А если сказать им, что у них нет силы воли, они обидятся и, скорее всего, ответят, что просто им плевать на такие низменные субстанции, как тело. Представительниц первой группы они презирают и считают недалекими мелкими личностями, помешанными исключительно на внешней оболочке. Несвободными.

И с одной стороны, в этом даже есть какая-то логика.

С другой – мне всегда казалось, что свобода – это толерантность, умение отделить собственное желание от общественного стереотипа, бескрайняя дорога, по которой ты храбро идешь вперед. А не возможность сожрать кило соевых батончиков в один присест, не испытывая угрызений совести.

В Москве представительниц первого лагеря существенно больше. Это пагубным образом отразилось на характере наших мужчин.

Московские мужчины избалованы как падишахи, в распоряжении которых гарем с несколькими сотнями прекрасных наложниц, для каждой из которых высшее счастье – украдкой взглянуть на господина из-под пушистых ресниц.

Один полуолигарх, в фирме которого я в начале нулевых недолго работала переводчиком, однажды на корпоративной вечеринке, выпив лишнего, рассказал присутствующим, что у него дома – сотни простыней тончайшего шелка, и это тест для каждой новой его любовницы. Никто даже сначала не понял, о чем он. Что значит тест? Он проверяет, за сколько минут дама погладит простынку и не прожжет ли утюгом дорогущий шелк? Зачем – у него же штат домработниц. Но выяснилось, что все сложнее.

– На этом шелке легко оставляются зацепки. Каждое утро я внимательно разглядываю нижнюю часть простыни. Если зацепки есть – значит, у девушки плохо отшлифованы пятки и непрофессионально подпилены ногти на ногах. Таких я сразу посылаю в задницу, даже если они финалистки конкурса «Мисс Вселенная».

Все обомлели, беспомощно переглянулись и предпочли промолчать.

Однажды я читала в каком-то журнале колонку скандально известного писателя о том, как после свидания он напросился в гости к девушке, начал ее раздевать, обнаружил идеально проэпилированный лобок и, уже собравшись предаться страсти, вдруг заметил, что возле ануса есть невыдернутые волоски. Кружок волосиков. Девушка сделала эпиляцию бикини, а про попу забыла.

Писателю стало сначала смешно, потом грустно, а потом он и вовсе ушел, сославшись не то на головную боль, не то вообще сказав все как есть. Все это было подано в юмористическом стиле. Писатель был уверен в своей правоте и колонкой желал предостеречь других девушек – будьте, мол, бдительны, если не хотите вот так бездарно и глупо потерять хорошего самца. Притом что сам он Марлоном Брандо не выглядел – я его видела на какой-то вечеринке, мужик как мужик.

Московские мужчины уверены, что имеют право предъявлять своим партнершам завышенные требования. В ход идут любые средства: от байронической печали («Я всю жизнь мечтал, чтобы женщина с фигурой Николь Кидман испекла для меня пирог с капустой и яйцом!») до эмоционального шантажа («А вот моя бывшая после работы успевала качать попу в спортзале, да еще и дома был идеальный порядок!»).

Для большинства женщин такая требовательность является не красным покрывалом торреодора, а нормой. В городе, который внешне выглядит вполне по-европейски, женский успех до сих пор измеряют в мужиках. Не дай бог женщине в сердцах на кого-нибудь сорваться, повысить голос – все скажут, что у нее «хронический недотрах».

Моя подруга, известная азербайджанская писательница по имени Рена, рассказывала, что в Баку косо смотрят на тех, при ком нет «официальных штанов». Неважно, кто эти штаны собою наполняет – важен сам факт их наличия.

В Москве никто не скажет об этом прямо, но конкуренция за «штаны» у нас тоже существует.

Я никогда не верила в материнский инстинкт. Возможно, я эмоциональный инвалид, но все эти женские пассажи о том, что «часики тикают», «видела в парке чьего-то симпатичного малыша, и у меня сердце разрывалось от одиночества», «моя тетка завела кота, потому что у нее нет детей» казались мне оскорбительными и отвратительными. Я не понимала, почему люди, живущие в век космических путешествий, роботов с искусственным интеллектом и прочего, что еще несколько десятилетий назад казалось невозможной фантастикой, продолжают мыслить категориями первобытного общества.

Я была убеждена, что современный цивилизованный человек – в некотором смысле существо бесполое.

Что значит «часики тикают»? Впервые я услышала этот пассаж от однокурсницы, которой едва исполнилось двадцать три – она воспитывалась в патриархальной строгости и считала, что каждая уважающая себя женщина должна родить как минимум троих, причем первого – до двадцати пяти лет. А у нее даже бойфренда не было, потому что наш журфак традиционно считался женским факультетом, в смысле женихов, ловить там было нечего.

И вот она всерьез переживала, жаловалась, что на семейных посиделках на нее косо смотрит какая-то там двоюродная тетушка и что собственные мать с отцом считают ее ущербной. В итоге к двадцати пяти она-таки выскочила замуж за какого-то гопника, с которым познакомилась в районном баре.

Я едва взглянула на его костюм с синтетическим блеском и на синие татуировки на руках и поняла, что причиной этого союза стала даже не глупая всепожирающая страсть, а отчаяние как оно есть. Панический страх, что жизнь сложится не настолько хреново, как у двоюродной тетушки. И двоюродная тетушка этого не простит, и до конца дней будет косо на нее посматривать. А так – и мужик вроде есть, и тетушка довольна, раскраснелась от дешевого шампанского и за обе щеки уминает свадебные пироги.

Стоит ли упоминать, что брак этот оказался несчастливым? Она была нежной гуманитарной девушкой, привыкла проводить воскресенья с томиком Набокова или Льосы, гопник же считал, что «нормальная баба должна…» – и далее следовал список из двадцати пунктов, начинающийся ежедневным борщом и заканчивающийся ручной стиркой носков. Она честно пыталась соответствовать, убрала библиотеку на антресоли, оставив только томик Молоховец, делала домашние майонезы, научилась вышивать, родила двоих сыновей. Но в итоге гопник все равно повел себя так, как и принято у патриархальных самцов, – завел тайный роман с соседкой с пятого этажа, которая («Сучка! Сучка драная!» – орала в телефонную трубку однокурсница, когда я невинно поинтересовалась: «Ну и как она?») начала с невинных вторжений («А можно одолжить немного муки?»), а закончила освоением левой половины их супружеского ложа. Моя однокурсница не выдержала и переехала вместе с сыновьями в съемную квартиру, а гопник так и не понял, что он сделал не так.

Что значит «умилилась чужому малышу»? Мало ли чему умиляются люди, тем более жители мегаполиса, у которых нервы ни к черту. Если меня умиляют карликовые поросята, песенка из фильма «Реальная любовь» или высокие блондины с ямочками на щеках, никто не сочтет это поводом делать обо мне какие-то выводы. Но стоит сделать «козу» маленькому ребенку, как окружающие начинают ставить тебе диагнозы – материнский инстинкт, мол, проснулся, а мужика подходящего нет, и прочее мещанское бла-бла-бла.

Что значит «завела кота потому, что у нее нет детей»? А им не приходило в голову, что эта порицаемая женщина, возможно, просто любит кошек? Не потому, что сублимирует нереализованный инстинкт, а просто так, за их смешные меховые морды, умиротворяющее урчание и особенную атмосферу, которую они приносят в дом?

Вот если женщина увлечется конкуром и купит арабского коня, они же не будут судачить, что ей, бедненькой, просто не хватило самца среди хомо сапиенсов, вот она и изгаляется.

Одна знакомая, искусствовед, на сорокалетие подарила себе домашний террариум с питоном. Змеи ее всегда завораживали, и как только она в ипотеку купила большую квартиру, сразу же осуществила давнюю мечту. Будь у нее семья и дети, ей бы слова никто не сказал; максимум, сплетничали бы, что она со странностями.

Но поскольку она была одинока (о нет, речь тут не шла о пресловутой бабьей доле, у этой Зои было столько любовников, сколько у иных семейных женщин не бывает соитий за двадцать лет брака), окружающие завели скорбную песнь – мол, лучше бы ты родила.

– Они все так говорят, все, – злилась Зоя, поглаживая питона, дремлющего на ее плечах. – Лучше бы тебе завести малыша… Но, Алла, как ты думаешь, какого хрена мне заводить малыша, если я всю жизнь мечтала завести именно змею?

С юности все вокруг меня твердили, что главное предназначение женщины – родить. Женщину нельзя назвать состоявшейся, если она не познала радость материнства, если у нее не было опыта заботы о ком-то слабом и зависимом. Когда мне уже исполнилось двадцать пять, случайно встреченные старые знакомые вместо «Как поживаешь?» начинали спрашивать: «Ну а замуж ты не вышла? Рожать пока не думаешь?» Пропаганда была авторитарной, и деться от нее было некуда.

Меня совсем не удивляло, что многие мои подруги стали чайлд-фри. В такой ситуации думающий человек как в воздухе нуждался в хоть каком-нибудь подобии оппозиции. Этим девушкам было легче громко и заранее объявить о принципиальном нежелании иметь детей, чем отражать атаку в каждом частном случае.

Одна моя знакомая даже решилась на операцию по перевязке труб – причем ей с трудом удалось найти гинеколога, который согласился провести такую манипуляцию, даром что ей было уже слегка за тридцать, и ее решение было взвешенным. «Моя бельгийская подруга говорила, что в Европе подобную операцию можно сделать по медицинской страховке, а у нас даже, когда ты платишь бешеные деньги, на тебя смотрят как на Гитлера… – жаловалась она. – И знаешь, что самое удивительное? Когда я в юности делала аборт, никто из врачей и ухом не повел. Аборт – это будничная такая часть реальности. А трубы перевязать – все, этическое преступление!»

Сама я никогда не считала себя чайлд-фри. Спасибо Лу, которая с самого детства внушала мне, что любая ограниченность есть форма интеллектуального уродства. Одно я знала точно: если мне так никогда и не захочется иметь детей, если годы будут идти, а я так и не найду весомой на то причины, никакая сила в мире не заставит меня сделать это в угоду общественному мнению. Я буду стойким воином, который выдержит все – и бестактные вопросы приятелей, и снобизм «состоявшихся» женщин по отношению к бездетным. Но я не сдамся, не предам саму себя.

И я всегда знала, что если мое материнство и состоится, то оно будет совершенно другим – не таким, как принято в «классических» русских патриархальных семьях.

Если честно, меня всегда возмущала русская система детовоспитания. Когда ребенок изначально воспринимается обузой, причиной лишений светских радостей и центром новой Вселенной. Когда после родов весь смысл жизни матери сводился к воспитанию и обслуживанию малыша.

Бабушка одной из моих журфаковских подруг любила приговаривать:

– Что, девочки, в Крым собираетесь летом? Конечно, поезжайте. Вот родятся у вас детки, хрен вы куда-то поедете!

Или:

– Какая у тебя прическа красивая. Умница, деточка, наслаждайся красотой своей, вот родится малыш, и у тебя не будет времени даже голову помыть!

Мне всегда казалось непонятным, почему молодая мать советского образца – это замотанная бытом тетка с непрокрашенными корнями волос и колором детской какушки в качестве любимой темы для светского разговора, а европейская мама – это довольная жизнью ухоженная женщина с ребенком в слинге или «кенгурушке», которой и в голову не придет ограничивать свой мир детской площадкой.

Почему в Европе после рождения ребенка принято оставаться самой собою, а в России мать играет роль жреца при жертвенном алтаре? Почему мы воспринимаем материнство отчасти тюрьмой? Неужели дело в православном менталитете – мы привыкли считать, что страдания, даже бессмысленные, очищают и облагораживают?

Я помню, как одну мою родившую близнецов знакомую все хором осуждали за то, что она отправилась в Таиланд, когда малышам едва исполнилось два месяца. «Куда ты прешь?! – выл стройный греческий хор. – Нельзя же быть такой эгоисткой. Подумай, как малыши выдержат перелет! А смену климата? Там же другая вода, там инфекции?» Я бы, наверное, вышла из себя, но у знакомой была выдержка буддийского монаха – она только улыбалась, отмалчивалась и даже не считала нужным возмущаться диагнозу «мать-ехидна». Она просто собрала вещи и уехала, а через полгода вернулась с румяными, окрепшими и абсолютно счастливыми сыновьями, которые купались в море, спали голышом в тени пальм и занимались беби-йогой со специально нанятым тренером.

Советская воспитательная система как будто бы отказывает матери в праве на счастье. То есть счастье есть, но оно какое-то абстрактное и отформатированное – мол, «дети – это счастье», а если, помимо этого, тебе требуется поход по горам Крыма, театральная премьера или страстный секс, значит, ты недостаточно развита духовно. Не созрела для полноценного материнства. Смешно, что при этом пропагандируется – женщина должна родить до двадцати пяти, а двадцатишестилетнюю гинекологини называют «старородящей». То есть ты всегда либо «не созрела», либо «старородящая».

Лет в двадцать восемь я сформулировала для себя самой, чего я жду от возможного материнства. Я поняла, что быть матерью – это в самую первую очередь получить опыт бескорыстной и всепоглощающей любви; любви, которая не зависит от обстоятельств и настроения. Когда и ты, и твой ребенок являются и богом и паствой одновременно. Вы смотрите друг на друга как на божество. А все остальное – детали и декорации.

Еще через два года я поняла, что готова и хочу это испытать.

Вокруг меня было много мужчин. Я им нравилась. Красавицей я никогда не была, но к тридцати как-то распустилась, расцвела. У меня были любовники, иногда кто-то из них становился бойфрендом на месяцы, с некоторыми я даже пробовала жить вместе. В период с двадцати семи и до тридцати одного года я четырежды получила предложение выйти замуж. Найти желающего на роль отца не было проблемой. Но я точно знала, что это не мой путь. Деньги у меня были, информацию об экстракорпоральном оплодотворении и банках донорской спермы я нашла в сети. Остальное вам известно.

Моя беременность подходила к концу.

Детская комнатка была готова – в итоге я сама оклеила ее обоями (это оказался несложный умиротворяющий труд). Я оформила на работе декретный отпуск (хотя это и было формальностью; к счастью, моя работа вполне совместима с материнством), заключила контракт с хорошей клиникой.

Впереди у меня была новая жизнь.

И я вовсе не была уверена, что когда-нибудь обрету то, что большинство моих знакомых понимают под словом «счастье».

Но я точно знаю, что я никогда не соглашусь на меньшее. Да, мне хотелось бы иметь семью. Чтобы общая страсть с годами трансформировалась в братскую близость, чтобы быть самыми лучшими друзьями, без кирпичей за пазухой и скелетов в шкафу.

Я точно знаю, что я всю жизнь буду свободной. И буду растить свободной мою дочь.

И мое счастье никогда не будет скроенным из двойных стандартов счастьем «мудрой женщины».

Меня всегда интересовало вот что: почему со словосочетанием «мудрый мужчина» у большинства ассоциируется какой-нибудь белобородый и сухопарый старец-даос, под «мудрой женщиной» же подразумевается рохля, готовая терпеть и прощать?

Да что уж там, определение «мудрая» чаще всего оказывается в связке с «женщиной» в контексте мужских измен.

Муж гуляет направо и налево, время от времени вместо конфет и роз дарит тебе хламидиоз и молочницу, а ты продолжаешь играть степфордскую жену, гладишь его по голове и делаешь вид, что сочувствуешь его полигамной природе? Молодец, мудрая женщина!

Во втором часу ночи муж пишет кому-то эсэмэску, а на его губах цветет загадочная улыбка, ты же, вместо того чтобы треснуть его томом большой советской энциклопедии промеж глаз, отворачиваешься и делаешь вид, что увлечена чтением книги? Молодец, мудрая женщина.

Все общие знакомые смотрят на тебя сочувственно, кто-то из особо интеллектуально одаренных коллег пытается «открыть глаза» – мол, твой-то намедни водил в суши-бар такую-то сякую-то, а потом еще и имел наглость со смешком рассказывать, что у нее классная попа. А ты улыбаешься как далай-лама, хотя сердце колотится и в горле пересохло. Молодец, мудрая женщина. Наплевать, что твой любимый – кобель, да еще, похоже, с серьезными комплексами (раз не умеет держать язык за зубами и нарочно делает похождения заметными). Живет-то он с тобой. В гипермаркет по субботам с тобой ездит. И по вечерам ты мажешь ему спину кремом от ревматизма – ты, а не такая-то сякая-то, перед которой он ходит гоголем и боится продемонстрировать слабость. Демонстрация слабости – это ведь тоже близость, гораздо более существенная, чем поход в суши-бар. Так рассуждают обычно мудрые женщины. И Новый год он будет встречать с тобой, и вы даже вместе ездили за елкой, а потом он помогал тебе прикреплять к ее верхушке серебряную звезду, которая с тобой с самого детства, еще с того времени, когда ты имела наивность верить в благородство принцев и защищенность принцесс. А такая-то сякая-то проплачет под своей елкой одна, потому что не фиг с женатыми мужиками якшаться. Напьется дешевого шампанского и будет нараспев читать Ахматову с Цветаевой, а ближайшую зарплату отнесет психоаналитику. Во всяком случае, тебе очень хочется в это верить. Пусть это жутко инфантильно, а ты – мудрая, блин, женщина.

Нет-нет, я сама отнюдь не собственник. Я не вижу особого смысла ни в верности, ни в изменах. Если меня попросят придумать емкую ассоциацию к слову «секс», я без промедления отвечу – «океан». Секс – это океан, бескрайний, скованный льдами у одних берегов и ласкающий теплыми волнами пески других.

Если меня спросят, а что же в таком случае есть идеальный секс, я отвечу – стать океаном. Раствориться в нем, желательно до потери самоидентификации, оказаться в его сердце и провести там уместившийся в земные секунды миллион миллионов лет.

К сожалению, ритм города не располагает к копанию вглубь. Мало кто из горожан относится к акту физической любви как к чему-то священному, к соединению с собственным бессознательным, способу нащупать свою божественную природу. Грубо говоря, никому не нужно сердце океана, всем нравится вбегать в бодрящую воду, и чтобы дух захватывало от ее обманчивой прохлады, и чтобы визг, и брызги, и купальник в цветочек. В моде изящный серфинг по водной глади, воспетая сотнями талантливых и хреновых поэтов fast love.

Теоретически попасть в океан можно с любого берега. Берега океаном не управляют, они – всего лишь двери на пути к нему. Зайдешь ли с северной стороны, сурово сжав зубы и помогая себе ледоколом, прыгнешь ли со скалы вниз головою, будешь ли брезгливо раздвигать руками попавшихся на пути медуз, степенно ли войдешь по ухоженному окультуренному пляжу – океан все равно будет готов принять тебя в свое сердце. Именно потому, что океан является целью, а берег – средством, верность не несет в себе никакого сакрального смысла. Океан не изменится от того, заведете ли вы себе собственный участок пляжа с выбранными под ваш личный вкус шезлонгами или будете воровато окучивать чужие берега.

С другой стороны, священный акт теряет смысл, если делать акцент не на нем самом, а на двери. Для любителей разнообразия, как правило, бо́льшую ценность представляет не то самое сердце океана, а ритуальная последовательность действий, которые кажутся разнообразием, в то время как в реальности являются бегом по кругу, просто в разных декорациях. Каждую новую территорию любопытно обойти, ракушки пособирать, посмотреть, что за цветочки высажены на клумбах и что за коктейли наливают в местном барчике, и не колет ли пятки галька, и нет ли акул, и высоки ли тут волны. Океан же… Да бросьте, море – оно и в Африке море. Забежал, окунулся, освежился и побежал дальше – говорят, в трех километрах к северу пляжные вечеринки с ди-джеем.

Одна моя знакомая, каждую субботу покидающая очередной ночной бар под руку с очередным охочим до одноразовых свиданий мачо, говорит так: «Я просто слишком люблю секс!» Однажды я ей все-таки возразила: «Ты любишь не секс, а мужчин, а это разные вещи».

Причем я вовсе не отрицаю (и тем более не осуждаю!) такой образ жизни.

И все же, если вспомнить о том, что у океана есть сердце и что стать океаном – реально, то все эти чужие пляжи с их коктейлями и диджеями тотчас же теряют ценность и смысл. Свой же участок берега начинает восприниматься священным местом, храмом, в котором – разумеется, в случае подготовленности жреца – может проснуться нечто бесконечно большее, чем мы сами.

Но знаете ли, одно дело – самостоятельно дойти до такого восприятия любви, чтобы не считать партнера собственностью. И совсем другое – годами подавлять чувства, на людях держаться бодрячком, а потом пить снотворное и плакать в подушку. Бояться, что однажды он все-таки уйдет к такой-то сякой-то, потому что у нее, например, попа красивее, а ты останешься дура дурой со своей елкой и серебряной звездой. Когда пальцы чешутся от желания залезть в его мобильник и посмотреть, кому это он пишет SMS по ночам, но ты сдерживаешься, потому что читать чужие письма – это самый моветонистый из всех возможных моветонов.

Сколько раз я такое слышала от самых разных людей. Моя коллега все время нахваливала какую-то Сюзанну, приходившуюся ей двоюродной теткой.

– Ее мужик, конечно, гуляет направо и налево, и Сюзанка обо всем догадывается. Но она ни разу не дала понять, что в курсе. Мудрая женщина.

– А в чем мудрость-то? – однажды все-таки не выдержала я.

– Ну как в чем, – коллега посмотрела на меня так, словно я спросила, сколько будет дважды два. – В том, что он гуляет-гуляет, но всегда возвращается к ней. И никуда не денется. Зачем ему такую золотую жену-то терять? Менять на юную и прыткую, которая будет выискивать следы помады на его воротничке и взламывать его скайп.

– А что, он какой-то весь из себя суперприз? В чем его такая уж особенная ценность, чтобы так унижаться?

– Ну она же его когда-то полюбила…

– Она его за блядки полюбила, а он ее – за состраданье к ним, – рассмеялась я.

– Ты еще молодая и глупая, – коллега начала сердиться, как делают в подобных ситуациях все люди, которые не находятся в родственных или хотя бы приятельских отношениях с логикой. – А Сюзанне под пятьдесят. Что же, ей брошенкой оставаться теперь? Она все правильно делает, мудро. Всем стоит брать пример. Зато у нее семья, и так будет всегда.

Я слушала ее и думала: это какой-то другой мир, честное слово. Другая планета с динозаврами и синим солнцем. И собственной религией, которая проповедует, что ты должен стать половой тряпкой ради мифического «так будет всегда».

И вот еще что, я в эти пафосные «всегда» вообще не верю. Гарантированное «всегда» наступает только вместе с последним выдохом, а до тех пор – все проходит, все меняется.

И это хорошо.

Content

Маша Царева
Русская феминистка